— Вот это здорово! — Ярослав хлопнул ладонью по развернутой книге.

— Что такое? — машинально спросил Юрий, очнувшись от сладкой дремоты.

Ярослав не ответил и опять уткнулся в книгу. Блаженный покой снова сковал тело Юрия, разогретое горячим черноморским солнцем. Шли последние дни каникул — чудесные, незабываемые дни, до краев полные ощущением молодости и здоровья, словно разлитых в воздухе, сверкающем над раскаленной галькой пляжа. Шестеро друзей лежали на гребне вала из гальки, намытой прибоем у самой кромки моря, подставив плечи и спины сияющему августовскому солнцу. Ярослав, как всегда, располагался с краю — самый подвижной и непоседливый из всей их компании. Справа от Юрия — Андрей. За ним, несколько поодаль, девушки — Майя, Тоня, Виола.

— Да ты только послушай! — снова встрепенулся Ярослав, толкая Юрия и бросая негодующие взгляды на неподвижные тела товарищей. — Будет вам спать, друзья!

— Ну, мы слушаем, — сказала успокоительным тоном Майя, приподнимаясь на локте. — Что случилось?

Ярослав поудобнее сел на теплую гальку, положив книгу на худые загорелые колени. Ему не терпелось поделиться впечатлениями от прочитанного, но в то же время сделать это так, чтобы произвести наибольший эффект.

— Знаете ли вы, мои дорогие друзья... — он выждал многозначительную паузу, — что такое космозоиды?

— Космозоиды? — недоумевающе переспросила Майя, широко открыв светло-голубые глаза. — Ну, по-видимому, обитатели космоса... А какие же в космосе обитатели? Это космонавты, что ли?

— Эх ты, космонавты! — насмешливо передразнил ее Ярослав. — Читать надо, друзья, следить за развитием науки.

Андрей перегнулся через плечо Юрия, приподнял обложку книги, лежащей на коленях Ярослава, прочитал название и снова улегся на свое место.

— Читали, — сказал он равнодушно. — Ну, и что ты всполошился?

— Как что? — возмутился Ярослав. — Неужели на тебя это не произвело никакого впечатления?

— Нет, почему же? Только еще большее впечатление произвела критика на эту книгу.

— Ну ладно, критика, критика, — поморщился Ярослав. — А что такое критика в науке? Чаще всего это вода, с помощью которой старое пытается погасить искру нового.

— Очень образно! — отозвался Андрей. — Скажи лучше — ветер. Слабую искру погасит, а сильную только раздует в пламя.

— Ну, перестаньте, мальчики, — попросила Майя. — Прочти, о чем там, Слава.

Ярослав кашлянул, покосился на лежащего ничком Андрея и прочитал:

— «Пыль жизни — несметные скопления космозоидов, выброшенные великими силами электромагнитных полей с обитаемых планет в мировое пространство, за неисчислимые сроки развития бесконечной вселенной стали неотъемлемым компонентом межзвездной среды, составной частью звездной пыли. И — кто знает? — может быть, это удивительное свойство жизни — существовать в виде комочков витрифицированного белка бесконечно долго в мировом пространстве — является залогом единства жизни во вселенной».

— А дальше? — спросила в недоумении Майя.

— Больше ничего. Так заканчивается книга, — ответил Ярослав, довольный произведенным впечатлением.

— Ничего не понимаю, — растерянно сказала Майя.

— Постой, постой, — вмешался Юрий, вдруг сообразив, о чем идет речь. — Так это же... Аррениус?

— Да, да, именно Аррениус, — насмешливо подтвердил Ярослав. — Тот самый Аррениус, который умер в 1927 году. А теперь вновь воскрес и издает новую книгу на эту тему... На русском языке...

— Так ведь это же его идея — о переносе жизни в виде спор бактерий с планеты на планету...

— Ну, что значит идея? — с досадой отмахнулся Ярослав. — Одно дело идея, да еще антинаучная, реакционная, отвергающая возможность новообразования жизни, утверждающая вечность жизни. А другое дело — экспериментально обоснованный научный факт.

— Кем же это он экспериментально обоснован? — недоверчиво пожал плечами Юрий.

— Головой, какую дай бог всякому, — с уважением сказал Ярослав. — Нашим профессором Павлом Александровичем Панфиловым.

— Панфиловым? — удивился Юрий. — Павлом Александровичем? — Он невольно посмотрел на Виолу — она работала на кафедре Панфилова лаборанткой. Подняв голову, девушка внимательно слушала их разговор.

— Да, да, да. Нашим уважаемым и дорогим Павлом Александровичем. Он целый год читал тебе «Основы морфобиохимии», из которых ты, очевидно, ничего не понял, если тебя удивило то, что ты услышал. Чудак, это же его главная идея. А ты — Аррениус!

— Ну, довольно, довольно язвить, — опять вмешалась Майя. — Ты расскажи, что тебя так поразило в этой книге.

— Он доказал, что на высотах от пятисот до тысячи пятисот километров над Землей имеется белок.

— Ну и что же?

— Да ты понимаешь, о чем спрашиваешь? — возмутился Ярослав. — Белок. Основа жизни. Более того, сложный белок — нуклеопротеид, из которого построено все живое, и этот белок обнаруживается на высоте до тысячи пятисот километров, практически в космическом пространстве.

— А-а, теперь я вспоминаю, — разочарованно протянул Юрий. — Да, да, мы были тогда на втором курсе. Была какая-то дискуссия. И все признали, что Панфилов впал в ошибку. Это ведь методика ловушек?

— Да, ловушек. Здесь у него все подробно описано, — ответил Ярослав, перелистывая книгу. — Он добился, чтобы наши космические корабли снабжались такими ловушками — в виде широких воронок, смазанных изнутри вазелиновым маслом. На заданной высоте автоматическое устройство открывает ловушку, и на ее стенках оседает космическая пыль. Перед снижением корабля ловушка герметически закрывается.

— А потом? — спросила Майя.

— Потом, уже после приземления корабля, содержимое ловушек смывается и подвергается биохимическому анализу.

— И что же?

— Павел Александрович нашел в нем белок.

— А в чем же здесь ошибка?

— Никакой ошибки нет, — уже с некоторым раздражением ответил Ярослав. — Он подробно разбирает все сделанные ему возражения! Одно противоречивее другого! То опыт нечист — следы белка будто бы могли попасть в ловушку еще на Земле, то белок в ловушку попал на малых высотах, где его наличие не подвергается сомнению, то белок этот — продукт разложения, лишенный жизненных свойств. Нашлись и такие, что признали факт захвата белка на больших высотах, но отрицают возможность его заноса из мирового пространства. Как будто одно не вытекает из другого. Если уж белок с Земли выносится в мировое пространство, то что мешает попасть ему на Землю из мирового пространства? Да дело совсем не в этом. После той дискуссии прошло три года, и за это время Павел Александрович собрал новый огромный материал. Его критикуют как раз за идею Аррениуса.

— Вот видишь, — не удержался Юрий, — я же тебе говорил, что это идея Аррениуса.

— Ну и что же? Разве в идее дело? Дело в том, как и с какой целью эту идею использовать, — рассердился Ярослав. — Разве идея Пастера о невозможности самозарождения жизни в гниющих средах неверна? А ведь использовали же ее для защиты учения о сотворении жизни! Словом, друзья, как хотите, — Ярослав встал и сбросил свою широкополую войлочную шляпу, — а Павел Александрович гений!

— И ты тоже так думаешь? — обратился к Виоле Юрий. На ее смуглом лице выступил румянец. Но она сказала твердо, словно утверждая бесспорную истину:

— Да, он большой человек... А гений он или не гений, — она покраснела еще больше, смущаясь от взглядов товарищей, — покажет будущее.

Юрий взял из рук Ярослава книгу, раскрыл, перелистал первые страницы.

— «Часть первая, экспериментальная. Глава первая. Верифицированный белок», — прочитал он вслух. Перелистал еще несколько страниц, заинтересовываясь отдельными фразами. — Глава пятая, шестая, восьмая. Конец экспериментальной части. Заключение. Прочитать? — спросил Юрий.

— Читай, если не очень скучно, — снисходительно разрешил Андрей.

— «Из представленных экспериментальных данных вытекает, — начал Юрий, — что состояние остекловывания, или витрификации, приобретаемое белком под влиянием сверхнизких температур, близких к абсолютному нулю, сообщает белку и любым телам, состоящим из белка, а следовательно, всем живым телам, устойчивость против всех внешних воздействий, если они не нарушают состояния витрификации, в частности, устойчивость против проникающего излучения. Отсюда ясно, что для живых тел, попавших в верифицированном состоянии в мировое пространство, космическое излучение не угрожает последующему оживлению после выхода из этого состояния».

— Любопытно, — лениво протянул Андрей, — так и сказано: «белку и любым телам, состоящим из белка»? Значит, и высшим организмам?

— По-видимому, так... хотя... — Юрий быстро перелистал страницы. — Инфузории... Опыты с планариями... Лягушки... Ящерицы... Крокодил...

— Крокодил? — удивилась Майя. — Неужели и крокодила можно... — она остановилась перед трудным словом, — витрифицировать?

— Значит, можно, — небрежно сказал Юрий. — Крокодил размерами около полутора метров находился в витрифицированном состоянии четыре месяца. После девитрификации жил в лаборатории больше полугода, потом передан в зоопарк, где живет до настоящего времени...

— А теплокровные? — спросил Андрей, приподнимаясь на локте. — Что-то о крокодилах я не припомню... Это, кажется, новые эксперименты.

— Сейчас, сейчас, — ответил Юрий. — Вот, нашел. «Витрификация клеток кролика в культуре вне организма... Витрификация эндокринных желез...» Видишь, щитовидная железа и гипофиз прекрасно переносят длительную витрификацию и возобновляют свои функции при пересадке их животным... Теперь опыты на мышах...

— К сожалению, ничего не вышло, — с сокрушением сказала Виола. — То есть они переносят витрификацию и размораживание легко, — пояснила она, — но быстро гибнут. И функции не полностью восстанавливаются... Но Павел Александрович считает, что это дело техники. У нас еще нет удовлетворительной аппаратуры для быстрого отогревания животных. Сердце и мозг при размораживании получают повреждения.

— Интересно! — лениво протянул Андрей. — И эти работы у вас продолжаются?

— Насколько я знаю, в последнее время Павел Александрович к ним не возвращался, — ответила Виола. — Но, кажется, он готовит новый план исследований в этом направлении.

— Ну, скептик, что ты теперь скажешь? — торжествующе обратился Ярослав к Андрею.

— Да, над этим стоит подумать, — сказал Андрей. — Изложено заманчиво — ничего не скажешь. — Он сбросил шляпу и сел на гальку, щурясь от ослепительного солнечного света. — Неужели действительно это возможно — жизнь в космосе?

— Ну, довольно о науке! Купаться, мальчики! — крикнула Тоня.

Время приближалось к одиннадцати. Море у берега пестрело разноцветными купальными костюмами, как гигантский цветущий и волнующийся под ветром луг. Взявшись за руки, девушки, поднимая фонтаны сверкающих брызг, вбежали в воду.

— Три грации, — усмехнулся Андрей. Юрий проследил за его взглядом.

Темноволосая, похожая на мальчишку Тоня, рослая и статная блондинка Майя и маленькая смуглая Виола казались олицетворением красоты и молодости. Тоня небрежно, на ходу, через плечо оглянулась на Ярослава, он тотчас же бросился за девушками, размахивая руками.

— Пошли, старик! — сказал Андрей, хлопнув Юрия по нагретой солнцем спине.

— Нет, я еще полежу, — неохотно ответил тот, продолжая перелистывать брошенную Ярославом книгу. — «П. А. Панфилов, Происхождение организмов», — прочитал он на обложке. И тотчас живое воображение Юрия нарисовало ему облик этого человека.

Он читал им курс морфобиохимии. Так называлась особая отрасль биологической науки — одна из многих новых научных дисциплин, рождавшихся в результате взаимного влияния бурно развивающихся смежных наук. Свое название эта наука получила от ее создателя — Павла Александровича Панфилова, основавшего кафедру и лабораторию морфобиохимии на биологическом факультете Московского университета. На кафедре космической биологии, где занимались Юрий и его товарищи, Панфилов появлялся редко. Студенты знали, что между кафедрами морфобиохимии и космической биологии существуют научные разногласия. И, что говорить, у Юрия и его друзей — студентов кафедры космической биологии — сложилось отношение к Панфилову как к чудаку, тугодуму, странному и непонятному человеку. Внешность, и манера чтения лекций, и все поведение Панфилова в какой-то мере оправдывали это мнение. Атлетически сложенный, чуть выше среднего роста, с каким-то особым, суровым и в то же время застенчивым выражением лица, он держался так, как будто боялся обидеть или причинить неприятность своей силой, превосходством знаний, авторитетом известного ученого. Ему было за пятьдесят. По мнению Юрия и его двадцати-двадцатипятилетних однокурсников, этот возраст означал уже старость, далекую от правильного восприятия жизни и всех тех понятий и ощущений, которые так волновали их.. И самой трудной для понимания и поэтому заставлявшей поспешно соглашаться с общепринятым мнением казалась та черта Панфилова, которой не было и не могло быть у Юрия и его сверстников, — его глубокая духовная зрелость. Она проявлялась в твердой убежденности Панфилова во всем, что он говорил, было ли это замечание студенту, мысль, развиваемая в лекции, или возражения в споре.

В нем было то, чего еще не было и быть не могло у Юрия и его сверстников: жизненный опыт, одухотворенный, преобразованный, обобщенный острой и бесстрашной мыслью исследователя.

— Юра-а! Юра-а!

Пять голов и пять поднятых рук ровной строчкой выстроились у буйка с флагом, отмечающего дозволенную границу заплывов. Юрий положил книгу на гальку и бросился в воду.

Впереди было еще два дня: сегодняшний и завтрашний, но на послезавтра у них уже были взяты билеты на скорый поезд «Сочи-Москва». Все сидели молча, вдруг с грустью ощутив себя надоевшими гостями, ставшими в тягость хозяевам. Они не могли бы объяснить причины этой внезапной грусти, помнилось только, что вместе с пролетевшими чудесными днями летнего отдыха уходил в невозвратное прошлое кусочек их жизни, молодости, неповторимых чувств дружбы, товарищеской приязни и легкой взаимной влюбленности.

Юрий думал о книге профессора Панфилова. Он твердо решил сегодня же по возвращении домой прочитать ее так, как читают по-настоящему важные книги, вдумываясь в значение каждого слова. Книга поразила его не только интересной идеей, вложенной в ее содержание. В ней открывалась неведомая Юрию перспектива исследований, которая манила своим смелым прорывом к разгадке одной из самых сокровенных тайн природы, подходом к разработке большой научной проблемы, вызывающей желание отдать ей все силы, без остатка. Он уже мечтал о дипломной работе на эту тему и пытался представить себе, как отнесется к такому замыслу заведующий кафедрой, его руководитель профессор Брандт.

— Как-то встретят нас на кафедре, — задумчиво произнесла Майя, машинально перебирая и подбрасывая на ладони круглые, окатанные прибоем камни-голыши.

— А что думать об этом? — с неудовольствием откликнулась Тоня, встряхивая кудрявой головой.

— Всеволод Александрович прочтет нам вступительную лекцию, — сказал с подчеркнутым равнодушием Андрей.

— О задачах биологической науки в эпоху покоренного космического пространства, — с удовольствием подхватил Ярослав.

— Герман соберет нас в дипломной, — продолжал Андрей.

— И спросит, что мы успели сделать за лето, чтобы подготовиться к дипломным работам, — подвел итоги Юрий.

— Что же, друзья, прочитать такую книгу, — Ярослав взял в руки «Происхождение организмов», — это неплохая подготовка к дипломной работе.

— В особенности если принять во внимание, что ты впервые открыл ее за два дня до окончания каникул, — сказал Андрей.

— Чудак, а тридцать часов на верхней полке цельнометаллического вагона в скором поезде «Сочи-Москва»? Я не просто прочитаю, а выучу эту книгу наизусть.

— Воображаю, как обрадует этот подвиг Всеволода Александровича. Да ты что, не знаешь, как он относится к Панфилову?

— Какое значение могут иметь личные отношения, если речь идет об интересах науки? — патетически произнес Ярослав, потрясая книгой.

— Представляю себе этот разговор, — Андрей подмигнул: — «Всеволод Александрович, я хотел бы взять тему о переживании белка в космическом пространстве». — «О каком переживании?» — «Белка в состоянии витрификации». — «Очевидно, мой молодой друг, — Андрей заговорил уверенно-снисходительным тоном, имитируя голос профессора, — я недостаточно ясно излагал вам главную идею космической биологии, которая заключается в том, что жизнь и условия космического пространства несовместимы...»

— Смотрите, смотрите! — Тоня вскочила на ноги.

Все головы повернулись влево, куда она показывала рукой. По голубой глади моря со стороны Мацесты, поднимая два белых разлетающихся в стороны столба брызг, неслась моторная лодка. За ней виднелась крошечная фигурка девушки в белом купальном костюме, летевшая с той же сумасшедшей скоростью на водяных лыжах.

— Хороша! — сказал с восхищением Ярослав.

— Что значит хороша? — возмущенно возразила Тоня. — Любая девушка на таком расстоянии будет хороша.

— Ну, положим, не любая, — протянул Ярослав, — а впрочем, если хотите, я вас с ней сейчас познакомлю.

— Что же, пожалуйста, крикни ей «будем знакомы», когда она с нами поравняется, — насмешливо предложил Андрей.

— А вот сейчас, — Ярослав встал во весь рост. Лодка стремительно приближалась. Уже видны были надпись на белом борту «Сочи» и номер, отчетливо обрисовалась стройная фигура девушки, смуглое, улыбающееся лицо, вспыхнувшие золотом кудрявые волосы. Ярослав сложил руки рупором и крикнул:

— Зо-оя! Зо-оя!

Девушка увидела его и приветственно махнула рукой.

— Скажи пожалуйста! — пробормотал Андрей, — наш пострел везде поспел. Когда он успел с ней познакомиться?

— Не далее как вчера, — ответил с показным самодовольством Ярослав. — И между прочим, сейчас познакомлю с ней всех вас. Она придет сюда.

— Брось шутить, — недоверчиво сказал Андрей. — Зачем такой девушке наша скромная компания?

— Она переведена на биофак с медицинского, — объяснил Ярослав. — И будет заниматься на нашей кафедре. С четвертым курсом.

— Интересно, — удивился Андрей. — Когда же ты ухитрился все это выяснить?

— Вчера вечером. Совершенно случайно. — Ярослав покосился на Тоню, низко наклонившую голову. — Она здесь с группой спортсменов медфака. Остановились в нашем пансионате.

— Воображаю, какое было у тебя лицо, когда ты с ней знакомился.

— Самое обыкновенное. И, если хочешь знать, не я первый с ней познакомился, а она сама.

— Конечно, прекрасная незнакомка заинтересовалась задумчивым молодым человеком с меланхолическим взглядом темных глаз.

— Не угадал, я просто забыл в вестибюле столовой свою книгу — вот эту, «Происхождение организмов», а когда прибежал за ней, она оказалась в руках у этой девушки. Словом, мы проговорили весь вечер. — Ярослав опять покосился в сторону Тони, — Вернее, так минут десять. Ей очень хочется познакомиться со всеми вами. Да вот она уже идет. Я сказал, что мы обычно располагаемся у самого моря, под часами. Найти нетрудно.

Действительно, у причала остановилась лодка. Девушка вышла на берег, оглянулась, помахала рукой сидевшим в лодке и легкой походкой пошла по плотной мокрой гальке.

— «Зоя» по-гречески значит «жизнь», — сказал Ярослав. — Чудесное имя.

— Да, чудесное имя, — как эхо, повторила Майя.

— Ну, кто как, а я еще поплаваю, — сказала, ни на кого не глядя, Тоня. Она поднялась и быстро, не останавливаясь, пошла в воду.

Девушка приближалась, не обращая внимания на то впечатление, которое вызвало ее появление на пляже.

— Привет! — крикнул Ярослав, шагнув ей навстречу.

— Здравствуйте, — Зоя протянула ему тонкую, шоколадную от загара, крепкую руку.

— Вот, друзья, это наша новая студентка Зоя Лапшина, — представил гостью Ярослав, — как говорится, прошу любить и жаловать.

Андрей и Юрий встали. Юрий увидел, как девушка пожимает руку Андрею, услышал, как она сказала что-то, не улавливая смысла ее слов и воспринимая только звук ее голоса — не очень высокий, не звонкий, но очень чистый. Она посмотрела Юрию в глаза и пожала ему руку. Пожатие было сильным и крепким.

— Будем знакомы. Как я рада, что встретила здесь будущие товарищей! — негромко произнесла она.

Юрий собрался сказать ей что-нибудь соответствующее случаю, но она уже повернулась к Майе, потом к Виоле, с той же теплотой и сердечностью протягивая им руку. Потом она села на гальку рядом с Виолой и обвела всех своими ясными глазами, по-прежнему просто, без оттенка смущения ожидая вопросов.

— Вы замечательная спортсменка, — сказала Майя.

— Ну уж и замечательная! — улыбнулась Зоя. — Просто я люблю спорт, и мне все легко дается. А заниматься приходится мало. Свою команду — медицинского факультета — я вечно подвожу.

— Теперь будете в команде биофака, — сказал покровительственно Ярослав. — Какая же ваша спортивная специальность? Водяные лыжи?

— Ну, какая же это специальность! Я занимаюсь гимнастикой. Только думаю, что времени для нее теперь у меня не останется.

— Почему? — спросила Майя.

— Хочу серьезно заниматься наукой.

— И поэтому вы перешли с медфака на биофак? — удивился Андрей.

— Да.

— И выбрали кафедру космической биологии?

— Да.

— И можно узнать почему?

— Я хочу заниматься космической медициной, — сказала девушка. Юрия поразил спокойный, уверенный, твердый тон, каким была произнесена эта фраза. Он спросил:

— Зачем же тогда вы ушли с медицинского факультета?

— Долго рассказывать. Ну, в общем оказалось, что медицина на медицинском факультете — это не та медицина, которая меня интересует.

— Любопытно, — сказал Андрей. — Если уж на медицинском факультете Московского университета медицина не та, то какая же медицина вас привлекла на биофаке?

— Я же сказала — космическая медицина.

— Но все же что именно вы имеете в виду?

— Наука о болезнях, которые вызываются космическими факторами.

— Так. Космическими лучами, магнитными бурями, солнечными пятнами?

— Пока я об этом почти ничего не знаю, — с такой простотой призналась Зоя, что Андрей покраснел и смутился. — Речь пока идет скорее о мечтах, чем о реальных планах. Но действительно мне хочется специализироваться примерно в этом направлении. И я не совсем понимаю, почему вы так отнеслись к моим словам. Ведь вы же сами на вашей кафедре занимаетесь этими вопросами?

— Да, да, — неохотно подтвердил Андрей. — Примерно так.

— Ну конечно, так, — сказала Зоя убежденно. — Я несколько раз разговаривала с профессором Брандтом, прежде чем принять решение. И пришла я к этому решению под влиянием его статей.

— Вот как! — протянул Андрей.

— Да, конечно. Все сейчас увлекаются загадкой непобежденных болезней — рака, сердечно-сосудистых, нервных. Я, естественно, не составляю исключения. Но у меня за все четыре года обучения на медфаке создавалось впечатление, что наша медицина, с теми ее подходами и приемами, какие практикуются в медицинских вузах... — Зоя остановилась, затрудняясь выразить свою мысль. — Словом, в статьях профессора Брандта, как я их понимаю, какой-то путь все-таки намечается. По крайней мере я из них сделала такой вывод: если в числе действующих на Земле сил причины болезней не обнаруживаются, значит, нужно их искать за ее пределами. Вот и все. Разве это дело не стоит того, чтобы для него покинуть медфак и перейти на кафедру, где можно им заниматься?

— Ну конечно, стоит, — помолчав, ответил Андрей. — Если уж вы говорили с Брандтом и он поддержал ваше решение, то что мы вам можем сказать?

— Но ведь вы действительно работаете над этими вопросами? — снова, но уже с некоторой тревогой спросила Зоя.

— В общем мы изучаем, как космические факторы действуют на живой организм, и прежде всего на его наследственность, — неохотно пояснил ей Андрей. — И в том числе, конечно, и наследственные заболевания, вызываемые действием космического излучения.

Зоя испытующе посмотрела на Андрея. «Ты говоришь не все, что думаешь. Но это твое право, и я не хочу ничего выпытывать, если ты не хочешь говорить больше того, что сказал», — прочитал Андрей в ее глазах.

Тоня выбежала из воды и бросилась ничком на горячую гальку.

— Тонечка, это Зоя, — сказала Майя. — Она будет заниматься на нашей кафедре.

Тоня молча протянула Зое влажную руку, окинув девушку быстрым, изучающим взглядом.

— Она перешла к нам с медицинского, — объяснила Майя.

— С медицинского? — удивилась Тоня. — Чем же у нас лучше, чем на медицинском? Предложите мне перейти на медицинский — ушла бы немедленно, не задумываясь. По крайней мере настоящее дело.

— Тоня! — укоризненно перебила ее Майя. — Что ты говоришь?

— А то, о чем вы все думаете! — резко ответила Тоня. — Ничего на нашей кафедре нет хорошего. Одна болтовня. Самая безответственная болтовня, и больше ничего. И вы все это прекрасно понимаете. Даром, что ли, Ярослав вдруг накинулся на книгу Панфилова?

Юрий посмотрел на Зою. Лицо ее стало грустным. Но она ничего не сказала, очевидно раздумывая над услышанным.

— Ну, мне пора, — поднялась она. — Меня ждут. Будем встречаться. Я остановилась в вашем пансионате.

— Приходите к нам вечером, — пригласила Майя, — наша комната на восьмом этаже. Легко запомнить — номер восемьсот восемьдесят. Приходите часов в шесть. Пойдем вместе на танцы.

Зоя кивнула и ушла. Юрий проводил ее взглядом. Тоня стала собирать свои вещи.

— Мне пора домой. Надо хоть немного подготовиться к отъезду, постирать, погладить.

— Я с тобой, — отозвалась Майя. — А вы, мальчики?

— Куда же мы денемся без вас? — сказал Ярослав. — Мы вас проводим.

— Не надо! — остановила его Тоня. — Можете лежать до обеда. Встретимся, как всегда, в три часа в столовой.

Девушки ушли.

— Загадки непобежденных болезней, — пробормотал Андрей, устраиваясь поудобнее на гальке.

— Интересная девушка, — мечтательно произнес Ярослав. — «Как мальчик кудрявый резва, нарядна, как бабочка летом».

«Значенья пустого слова в устах ее полны приветом», — пронеслось в голове Юрия.

Он откинулся на спину, закрыл глаза. Облик девушки, летящей в облаке водяной пыли над морем, сейчас же возник в его воображении.

— Космическая медицина... — как будто издалека донесся до него голос Андрея, но он не старался вникать в смысл этих слов, весь поглощенный ощущением радости, которую вызывало плывущее перед его мысленным взором видение. Какое счастье, что такая девушка существует на свете!

Позднее Юрий часто задумывался над тем, почему Зоя Лапшина при первой встрече произвела на него такое сильное впечатление. Но и в тот памятный день, когда произошла эта встреча, он догадывался, что глубина этого впечатления была связана с его собственным состоянием.

Шли последние дни каникул. Приближались рабочие будни. Юрия и его товарищей томило тягостное чувство предстоящих трудных и ответственных решений. Они вступали в последний университетский год. Их ожидал выбор тем дипломных работ, а с ним и выбор своего дальнейшего пути по окончании университета. И что говорить! Каким ничтожным казался накопленный ими запас знаний, каким незначительным был приобретенный опыт, чтобы сейчас, не откладывая, решать эту задачу.

«Я хочу заниматься космической медициной», — сказала она. «...Если в числе действующих на земле сил причины этих болезней не обнаруживаются, значит, нужно их искать за ее пределами».

Кто знает, может быть, эти слова в других условиях показались бы Юрию смешными и претенциозными. Но произнесенные девушкой, которая перед его глазами с такой легкостью пронеслась в головокружительном полете над морем, они казались простыми и естественными.

Выражение «загадки непобежденных болезней» пустил в ход их руководитель профессор Брандт. Но кто бы мог подумать, что Зоя вложит такой глубокий смысл в эти в общем довольно пустые слова? Профессор Брандт действительно во многих статьях и выступлениях заявлял, что болезни, причины которых не обнаруживаются ни в болезнетворных микробах и вирусах, ни в нарушениях обмена веществ, ни в разрушающих воздействиях среды обитания, — словом, все непобежденные до сих пор болезни, принадлежащие к неразрешенным проблемам медицины, вызываются факторами космического характера.

Но как трактовал профессор Брандт эти факторы!

Вся кафедра космической биологии и лаборатория космической биологии работали над расшифровкой действия этих факторов. Брандт считал, что идущие из мирового пространства разрушительные силы, в первую очередь космические лучи, вызывают наследственные изменения организмов, в том числе наследственные болезни. «Непобежденные болезни» — рак, лейкемию, сердечно-сосудистые и нервные болезни — профессор Брандт считал наследственными. Добрая половина его сотрудников, аспирантов и студентов занималась семейной статистикой этих болезней, пытаясь определить законы их наследования. Самым выдающимся достижением профессора Брандта, доставившим ему мировую известность, было открытие наследственной лейкемии — рака крови — в потомстве мышей, подвергнувшихся космическому лучевому поражению в специальном контейнере космического корабля. Исследованием экспериментальной, «космической» лейкемии мышей занималась другая половина сотрудников, аспирантов и студентов профессора Брандта. Собственно, это и были те пути, которые предстояло выбирать Юрию и его товарищам, взяв темы дипломных работ у профессора Брандта. Значительная часть окончивших его кафедру должна была остаться в его лаборатории — работам профессора Брандта придавали большое значение, говорили, что лаборатория в ближайшем времени будет преобразована в институт. Словом, все устраивалось как нельзя лучше, если не считать того, что какой-то червячок точил Юрия и его товарищей. Какое-то неясное сомнение, какая-то тревожная неуверенность, еще неопределенные, но вытекающие из всего опыта работы на кафедре профессора Брандта мешали им отдаваться избранной специальности со всем жаром неистраченных юношеских сил. Вот почему предстоящий им выбор тем дипломных работ и окончательной специализации угнетал их, мешая наслаждаться последними днями отдыха.

Много позднее Юрий понял, что была и еще одна причина, усилившая впечатление, произведенное на него знакомством с Зоей. Эта причина заключалась в том, что Юрий был еще во власти настроения, вызванного в нем книгой «Происхождение организмов». Стремительному бегу мыслей, вызванному заключительными рассуждениями автора книги, так удивительно соответствовали и чудесное появление девушки в облаке пены на фоне моря, и простота, и убежденность ее слов.

Вся компания разместилась на балконе. Было тесновато. Здесь можно было поставить только три кресла — в них сидели Майя, Тоня и Андрей. Ярослав, Виола и Юрий стояли в дверях. Барашки облаков на вечернем небе над морем светились розовыми отблесками заходящего солнца.

— «Утомленное солнце нежно с морем прощалось», — меланхолически произнес Ярослав.

— Нельзя ли без пошлостей? — скучающе заметил Андрей.

— «Глядя на луч пурпурного заката, сидели мы на берегу Невы», — продолжал тем же тоном Ярослав.

— Дальше, — безнадежно произнес Андрей.

— Ну что вы точно в воду опущенные? — возмутилась Тоня. — Давайте уж используем наше время до конца. Я предлагаю сегодня идти в кино. А потом на танцплощадку.

— Ну что же, — прокомментировал Андрей, — предложение не слишком оригинальное, но, во всяком случае, достойное обсуждения.

— А что, если сегодня посидеть дома? — нерешительно сказал Юрий.

— Что же дома делать? — удивилась Тоня.

— Ну, почитать, пораньше лечь спать... Где у тебя книга Панфилова, Слава?

— Ишь ты какой! — сказал Ярослав. — Эту книгу я изучаю сам.

— Но я впервые увидел ее у тебя в руках только сегодня на пляже.

— Мало ли что! Индивидуальная манера чтения.

— Ну, будет вам, — успокоительно сказала Майя. — А может быть, нам сегодня действительно почитать вместе эту книгу?

— Замечательно! — Тоня даже подскочила в кресле. — Что вы с ума сходите? Успеем начитаться в Москве.

— Дельное суждение, — сказал Андрей. — Что касается меня, то я его полностью разделяю.

— Что же будем делать? — спросила Майя.

— Не нужно торопиться с решением, — лениво ответил Андрей. — Мне, например, очень нравится это кресло. Посмотрим закат, зеленый луч. А потом будет видно.

— Ну, давайте загадаем, — решительно сказала Тоня. — Если будет зеленый луч, идем танцевать, если не будет...

— Если не будет, идем в кино, — закончил Ярослав.

Красный диск солнца уже наполовину скрылся за светло-зеленым краем моря на горизонте. Приближался момент, когда последний луч заходящего солнца должен был, пройдя через толщу морской воды, окраситься в зеленый цвет. Увлекался этими наблюдениями Ярослав. Он прочитал о зеленом луче у Жюля Верна и мечтал хоть раз увидеть его во всей красоте. Однако каждый раз, когда им доводилось смотреть на заходящее солнце, то, что делалось с последним его лучом, вызывало неизменные споры. Красный цвет солнца, исчезая за горизонтом, неизбежно возбуждал в сетчатке глаза ощущение дополнительного, зеленого цвета, который можно было принять за зеленый луч. Вот почему требовалось не глядеть на солнце до самого последнего момента, чтобы не раздражать глаза красным цветом.

— Внимание! — сказал Ярослав.

Солнце погружалось в море с неожиданной быстротой, словно монета, опускаемая в щель автомата. Вот остался только край ободка. Юрий смотрел на него прищурившись. Еще мгновение. Он открыл глаза. Красная искра померкла. И сейчас же светло-зеленый свет, ровный и ясный, как светофор, загорелся в синеве горизонта и погас.

— Явление, как всегда, сомнительное, — сказал Андрей.

— Никаких сомнений, — возразила Тоня. — Самый натуральный зеленый луч. Идем танцевать.

— А у меня еще до сих пор зеленая искра, — сказала, жмурясь, Майя. — Даже при закрытых глазах.

— Ну, на этот раз, пожалуй, в самом деле зрительный эффект, — заметил Ярослав. — Придется идти в кино.

— Или никуда не идти, — сказал Андрей.

— А может быть, действительно посидеть здесь? — нерешительно произнес Юрий.

— Ну, что вы мямлите? — возмутилась Тоня. — Скажите прямо, что вы ждете ее!

— Не совсем понимаю, что имеется в виду, — небрежно отозвался Андрей.

— Так я и поверила. То-то вы все трое как один пожаловали в нашу комнату ровно в шесть часов. И в свежих рубашках!

— Ну и что же в этом плохого? — мягко сказала Майя. — Чудесная девушка. Будет просто досадно, если она придет, а нас не будет.

— Ничего не нахожу в ней чудесного, — сердито возразила Тоня. — И будем только напрасно ждать. Конечно, она не придет.

Но она пришла.

Юрий услышал стук в дверь и понял по тревожно радостному биению своего сердца, что это была она. Стук был отчетливый, неторопливый. Ярослав бросился к дверям.

— Войдите! — крикнула Майя с балкона. Дверь открылась — и белое платье Зои показалось из полумрака коридора.

— Можно? — сказала Зоя, и лицо ее осветилось улыбкой. — Это опять я. Добрый вечер.

Она обвела всех внимательным взглядом.

— Добрый вечер, — ответила Майя. — Проходите, пожалуйста. Садитесь вот сюда. — Она показала на кресло, с которого поднялся Андрей. Зоя прошла на балкон. Облокотилась на перила, любуясь открывающейся с восьмого этажа картиной. Огромная дуга новой сочинской набережной широкой зеленой полосой протянулась вдоль пляжа и моря. Наступало то короткое послезакатное время, когда незримая дымка сумрака преобразует людей и вещи, придавая им значительный и полный каким-то новым содержанием таинственный вид. Снизу чуть-чуть доносились приглушенные расстоянием голоса и смех гуляющих.

В темнеющем небе над синей полосой горизонта, за которой скрылось солнце, нежно сиял таинственный свет, словно гигантский конус, опрокинутый в море.

— Это зодиакальный свет, — объяснил Юрий.

— А что это такое?

— Это поток света, отраженного космической пылью, которая находится между Солнцем и Землей.

— Как интересно!

— Чрезвычайно редкое явление для вечернего времени в эту пору года, — добавил Юрий, счастливый неожиданной удачей — чем-то заинтересовать Зою. Она взглянула на него, и ему почудилось, что ее глаза, совсем потемневшие в вечернем сумраке, сказали: «Мне приятно, что ты доволен тем, что говоришь со мной».

— Межзвездная пыль, — сказал авторитетным тоном Ярослав. — Мельчайшие частицы космической материи. И между прочим, по современным данным, не только неживой, но и живой белковой материи.

— Как живой? — удивилась Зоя.

— Ну, не живой в буквальном смысле слова, но, во всяком случае, жизнеспособной при переносе в благоприятные условия. Словом, как полагают, в виде фаговых или вирусных телец, находящихся в состоянии глубокого охлаждения. Наш профессор Панфилов называет их космозоидами.

— А профессор Брандт, — заговорила она опять после минуты молчания, — тоже так думает?

— Как так? — переспросил Андрей.

— Что в космическом пространстве в какой-то форме имеется живая материя?..

— Ну, нет, — с усмешкой ответил Андрей, — в этом вопросе Всеволод Александрович занимает диаметрально противоположную позицию. Космическое пространство и жизнь, по его мнению, абсолютно несовместимы. Космические лучи разрушают органическую материю целиком. Она возникает и развивается только в условиях защиты газовой оболочкой, задерживающей космические лучи, вроде атмосферы Земли. Отсюда вся его концепция о космических болезнях. Жизнь бессильна перед космическими силами. Только разрушение, болезни, смерть — вот что такое космическое пространство для живой материи, Зоя покачала головой.

— Я в это не верю. Сильнее жизни не может быть никаких сил.

Андрей засмеялся.

— Значит, вам нужно было идти не к нам, а на кафедру морфобиохимии, к профессору Панфилову. Он тоже считает, что жизнь имеет средства, чтобы противостоять космическим силам.

— И вы все согласны с профессором Брандтом? — недоверчиво спросила Зоя.

— Согласны или не согласны, а такова наша наука, — уклончиво ответил Андрей.

— Значит, если там, — Зоя показала рукой на золотистый конус, тлеющий над горизонтом, — есть органическая материя, то только в состоянии распада?

— Очевидно, так...

— А защита против космического поражения и лечение космических болезней, выходит, невозможны?

— Нет, почему же, — уже с явной неохотой ответил Андрей. — Для защиты от космического излучения имеется много средств...

— Свинец, бетон, газовые оболочки планет? — с легкой насмешкой спросила Зоя.

— Почему же свинец? — с неудовольствием, пробормотал Андрей. — Имеется немало защитных веществ, которые можно вводить в организм, чтобы предохранить от космической травмы... Эти вещества в какой-то мере сдерживают разрушающее действие космической радиации...

— А если защитить не удалось?

— Надо стараться, чтобы такая ситуация не возникала, — сказал он сухо.

— И в этом заключается космическая биология? -настойчиво продолжала Зоя.

— Не в этом только... — замялся Андрей. — Но в общем... Главная идея, конечно...

— Брось ты вилять, Андрей, — сердито перебила его Тоня, — главная идея Всеволода Александровича и заключается в том, что от космической травмы лекарства нет и не может быть... Навсегда и на веки вечные... И ты это прекрасно знаешь...

— Это, положим, вопрос спорный, — вмешался Ярослав. — Сейчас нет, а завтра, может быть, появится.

— Откуда? — язвительно спросила Тоня. — И как? Вопреки законам космической биологии? Космическое поражение по Брандту — это разрушение наследственного вещества. И разрушение необратимое. О чем тут говорить?

— Будет вам, — умиротворяюще произнесла Майя. — Этак вы отобьете у Зои всякий интерес к науке, которой она хочет заниматься и...

— Смотрите! — неожиданно перебила ее Зоя.

Юрий взглянул в том направлении, куда она показывала рукой, и увидел внезапно вспыхнувшую в небе ослепительно яркую звезду, окруженную розовым сиянием. Наступила странная тишина, казалось, все замерло, пораженное необыкновенным зрелищем.

— Комета? — спросил Ярослав и сам ответил себе: — Нет, конечно, нет. Ракета?

Точка превратилась в пылающий диск, окутанный облаком яркого света.

Диск стремительно падал вниз, оставляя за собой в небе огненный след.

— Это болид, — уверенно сказал Ярослав. Майя крепко стиснула руку стоящего рядом Юрия. Еще мгновение — и раскаленный шар упал где-то далеко в море. Пламенный след дымной полосой продолжал висеть в воздухе.

— А это не атомная бомба? — Тоня нервно засмеялась.

— Раз, два, три... — начал считать секунды Ярослав.

— Нет, пожалуй, не похоже, — пробормотал Андрей. — А впрочем...

— Одиннадцать, двенадцать... — считал Ярослав.

— Нет, конечно, не атомная бомба, — уверенно сказал Юрий. — Свет от разрыва уже достиг бы нас, даже если она упала в ста километрах.

Дымный светящийся след все еще висел широкой полосой, пересекающей наискось темное, но еще беззвездное небо. Наступила тишина.

— ...Семьдесят четыре... Семьдесят пять... — продолжал считать Ярослав.

— Значит, она упала очень далеко, — стараясь говорить спокойным и твердым голосом, сказал Юрий.

— Кто она? Комета? Или планета? Или бомба? — не удержался Андрей.

— Сто двадцать пять... Сто двадцать шесть... — считал Ярослав.

И кажется, в этот момент послышался гул, сотрясающий воздух, как шум реактивного самолета. Гул усиливался, все нарастая, переходя в страшный грохот, от которого задрожало все здание. Испуганно закричали женщины, и снова наступила тишина.

Майя выпустила руку Юрия, подошла к выключателю. Свет вспыхнул, тени заходили по стенам — лампа еще качалась на длинном шнуре.

— Двести двадцать секунд, — сказал Ярослав. — Упал где-то около Пицунды — километрах в семидесяти от нас.

— Величественное зрелище, — пробормотал Андрей.

— Надо включить радио, — предложил Юрий.

Майя повернула ручку репродуктора. Несколько минут прошло в напряженном молчании. Наконец низкий мужской голос спокойно сказал:

— Внимание, говорит Сочи. Из Пицунды получено сообщение о падении в море крупного небесного тела — метеорита. Просят отдыхающих и жителей побережья немедленно, — громовой голос доносился через окна, по-видимому, включили все уличные репродукторы, — немедленно удалиться от берега. Приближается гигантская волна, вызванная падением метеорита, которая движется со скоростью двадцать метров в секунду. Граждане, немедленно удаляйтесь от берега. Соблюдайте спокойствие и порядок. Прибрежным постройкам, находящимся за линией набережной, волна не угрожает. Непосредственно на набережной находиться опасно. Волна ожидается около девятнадцати часов пятидесяти минут. Граждане! Еще есть время. Спокойно, без паники оставляйте пляжи, набережную и все здания, расположенные между морем и набережной.

Голос умолк.

Сейчас же за окном вспыхнул свет, и цепочка фонарей двойной линией опоясала темную полосу моря.

— Внимание, говорит Сочи, — снова послышался голос. — Из Пицунды получено сообщение...

Они снова с тревогой прослушали все сообщение — с начала до конца. Голос замолчал. Снизу доносились взволнованные торопливые шаги по асфальту. Светлая лента набережной опустела.

— Может быть, нам спуститься вниз? — робко предложила Майя. — Вдруг пансионат не выдержит...

— Внимание, говорит Сочи, — снова раздался голос. — Получено сообщение из Гагры. В девятнадцать часов двадцать пять минут вал, достигающий высоты двадцати метров, обрушился на берег. Благодаря своевременно принятым мерам население и отдыхающие курорта Гагра были за пределами угрожаемой зоны. Управление милиции города Сочи вновь предлагает отдыхающим и жителям покинуть пляжи, набережные и все помещения, расположенные между набережной и пляжем. Волна ожидается около девятнадцати часов пятидесяти минут...

Наступила тишина, прерываемая только доносящимся снизу глухим шумом. Уже совсем стемнело.

Южная ночь сверкала звездами над черной глянцевитой поверхностью моря.

— Двадцать метров, — пробормотал Андрей, — ничего себе волна — с шестиэтажный дом.

— Луна всходит, — сказала Майя.

Небо на востоке посветлело. Из-за гор показался блестящий, как медный поднос, желтый диск луны, Стало совсем тихо.

— Идет! — возбужденно произнес Юрий. Послышался нарастающий гул, потом глухие удары, гул превратился в рев. Огромный водяной вал, освещаемый сбоку призрачным лунным светом, показался на застывшей глади моря. Вал катился на берег, как стена, готовая рухнуть. Юрий почувствовал, как холодные мурашки поползли по его спине. Вал становился все выше и выше. Вот он пробежал по светлой полосе пляжа, поднялся над ярко освещенными пальмами и с грохотом обрушился на набережную. Фонари мгновенно погасли. Здание пансионата вздрогнуло от страшного удара. Сквозь могучий рев падающей воды не было слышно ни одного голоса, точно вокруг было полное безлюдье. Но через мгновение рев стал постепенно затихать, и только глухие удары, словно далекая пушечная пальба, доносились из мрака.

— Ну вот и все, — неожиданно хрипло сказал Ярослав.

Они сбежали вниз, не дожидаясь кабины лифта. Зоя сейчас же простилась и ушла разыскивать своих. Набережная чернела людьми, высыпавшими из всех зданий. Отрывистые восклицания в тишине, наступившей после страшного грохота разбивающейся о берег волны, звучали глухо и тревожно.

— Вот это называется Мамай прошел! — сказал Ярослав, оглядываясь по сторонам.

Действительно, куда ни падал взгляд, из мрака в пепельном свете луны выступали печальные картины: поломанные стволы пальм, валяющиеся на мокром асфальте набережной, разбитые в щепки скамейки, сброшенные со своих постаментов скульптуры, разрушенные павильоны и киоски. Все окна в нижних этажах зданий блестели осколками разбитых стекол.

Вернулись поздно, расстроенные и подавленные увиденным. Невесело простились у двери комнаты девушек.

— В общем ничего особенно страшного! — резюмировал Ярослав. — Зато, вы подумайте, нам довелось увидеть падение болида! Это же все равно что выиграть автомобиль, имея один лотерейный билет. Да нет! Автомашины выигрывают в год десятки людей. А мы присутствовали при явлении, которое совершается, может быть, раз в пятьдесят, а то и в сто лет.

Юрий долго не мог заснуть. Его обуревали впечатления пережитого дня. Перед его закрытыми глазами проносилась тонкая фигурка девушки, рдеющий диск солнца погружался в море. Потом ослепительная звезда словно взрывалась в вечернем небе и катилась в море, оставляя за собой огненно дымный след... Наконец он заснул.

Разбудило его радио. Свет и свежесть раннего утра врывались в открытые окна. Андрей и Ярослав сидели на кроватях и слушали передачу.

Юрий сбросил одеяло и сел.

— Что такое? — спросил он. Товарищи замахали на него руками.

— Слушай! — отрывисто бросил Андрей.

— Мы связались с ученым секретарем Комитета по метеоритам Академии наук СССР профессором Акримовым, который сообщил нам: «Падение Пицундского метеорита представляет огромный интерес для науки в связи с тем, что Пицундский метеорит, очевидно, хорошо сохранился, не сгорел и не разорвался при падении. Удельный вес, ниже единицы, позволивший ему всплыть на поверхность моря, до настоящего времени ни для одного из ныне известных метеоритов не отмечался. Все известные метеориты значительно тяжелее воды. По данным предварительного осмотра можно судить, что плавучесть Пицундского метеорита обусловлена его строением, напоминающим пемзу. Как известно, пемза является продуктом вулканического горообразования, пенистой структуры. Предполагают, что таким строением, например, обладает поверхность Луны. Для обследования Пицундского метеорита назначена комиссия под моим председательством, в составе члена-корреспондента Академии наук СССР Петрова и профессоров Игнатьева, Тенишева и Фирсова».

Наступила пауза. Потом послышался мужской голос:

— Переходим к сообщениям из-за границы...

Ярослав выключил радио.

— Вот так штука! — воскликнул он. — Плавучий метеорит. Кто бы мог подумать, что это возможно!

— Как кто? — отозвался Андрей. — Неужели не помнишь?

Ярослав удивленно посмотрел на него.

— «Пустышки, Барбикен, один пустышки, — раздался веселый голос Мишеля Ардана. Барбикен, Мишель Ардан и Николь играли в домино».

— Постой, постой. Так ведь это... Да, да... «Снаряд весит всего-навсего девятнадцать тысяч тонн, — проревел пылкий секретарь „Пушечного клуба“, — а вытесняет он пятьдесят тысяч фунтов. И значит, должен всплыть на поверхность».

— Но погоди, — вдруг спохватился Ярослав, — ведь у Жюля Верна это снаряд, а не метеорит.

Он посмотрел на товарищей.

— Ребята, — произнес он торжественным тоном. — А вдруг это космический снаряд?

Андрей скептически покачал головой.

— Из пемзы? — возразил он.

— Пошли! — закричал Ярослав, хватая брюки. — Все равно теперь не уснем. Да и пора. Половина седьмого.

Но выбраться из дома удалось нескоро. Был объявлен субботник для уборки пансионата и прилегающей к нему части набережной. Все утро ушло на возню внутри помещений кафе и клуба, разместившихся в нижнем этаже; уборку разбитых стекол, мытье полов, починку уцелевшей мебели. Потом вышли на набережную, где работы оказалось еще больше — нужно было ликвидировать все последствия вчерашнего разрушения. Словом, освободились только к полудню. После работы захотелось купаться. Потом — обедать. И только около двух часов они очутились на набережной сочинского порта. Девушки остались дома — продолжать свои сборы.

Тысячи людей толпились на набережной, особенно там, откуда можно было видеть внутренний рейд. Юрий обладал острым зрением. Как только ему и его товарищам удалось пробраться к мраморному парапету набережной, он сейчас же увидел огромное ржаво-бурое тело, торчащее куполом из воды около мола. Даже рядом с гигантским белым корпусом теплохода «Кавказ» метеорит своими размерами производил внушительное впечатление. Медленно скользящий вокруг метеорита катер с группой пассажиров был меньше его в несколько раз.

— Братцы, — сказал Ярослав, щурясь через очки. — А ведь в лодке, кажется, наши.

Юрий всмотрелся с жадным любопытством.

— Да, верно, — сказал он. — В лодке семь человек. Двое в морской форме. А пятеро — это, наверное, та комиссия, о которой утром мы слышали по радио. Узнаешь вон того, с бородкой? Это наш — заведующий — кафедрой биоэлектроники профессор Тенишев. Рядом с ним, маленький толстый, в белой шляпе, тоже наш — профессор Фирсов с кафедры петрографии геологического факультета. На переднем месте, рядом с водителем, вероятно, председатель комиссии профессор Акримов. А сзади него — должно быть, два остальных члена комиссии.

Катер остановился. Видно было, как крохотные фигурки пассажиров переместились к борту, вплотную разглядывая и ощупывая поверхность метеорита. Глуховатый стук растаял в теплом воздухе — очевидно, метеорит ударили чем-то тяжелым. Толпа на набережной откликнулась на странный звук гулом взволнованных голосов.

— Идемте, братцы, хватит, — сказал, наконец, Андрей. — Больше уж мы ничего не увидим. Будем ждать вечерних сообщений.

Они протиснулись сквозь напирающую толпу, выбрались в сквер и направились на Приморский проспект к остановке автобуса.

— Ребята, это снаряд! — уверенно сказал Ярослав. — В нем, наверное, есть полость. Иначе он бы затонул.

— А ты когда-нибудь видел, как держится на воде кусок пемзы? — возразил Андрей. — Что же, в нем тоже должна быть полость?

— Брось ты свою пемзу, — отмахнулся Ярослав. — А форма?

— Ну, если это форма снаряда, то что же тогда называть просто большим камнем?

Они спорили всю дорогу, привлекая внимание пассажиров автобуса. После вчерашних волнений все были настроены благодушно и с шумным сочувствием обсуждали гипотезу Ярослава. Юрий не участвовал в споре. По когда он представлял себе бурый обгоревший метеорит, плавающий около мола сочинской пристани, весь его здравый смысл начинал колебаться перед мальчишеской фантазией товарища.

Вечером у репродуктора версия Ярослава получила некоторое подтверждение.

— Слушайте специальный выпуск последних известий. Сообщение о Пицундском метеорите, — заговорил диктор. — Сегодня произведено обследование упавшего вчера вечером в море около Пицундского мыса небесного тела, находящегося в настоящее время на внутреннем рейде сочинского морского порта. Небесное тело, получившее название Пицундского метеорита, имеет неправильную сфероидально-удлиненную форму. Поверхность небесного тела сильно оплавлена, местами покрыта твердой коркой. Плавучесть Пицундского метеорита обусловлена строением его поверхностного слоя, напоминающим некоторые земные горные породы вулканического происхождения. Однако по данным предварительного обследования можно предполагать о более твердом ядре с обширной полостью внутри метеорита, также способствующей его плавучести. С метеоритом подобной структуры наука встречается впервые. Исследование этого небесного тела может чрезвычайно обогатить наши сведения о природе метеоритов. По предложению Академии наук, — продолжал голос, — Пицундский метеорит будет доставлен в Москву, где подвергнется специальному обследованию.

В связи с сообщением ТАСС о перевозке Пицундского метеорита в Москву, — заговорил опять диктор, — наш корреспондент в Сочи обратился к ученому секретарю комиссии по метеоритам профессору Акримову с вопросом о способе транспортирования этого гигантского небесного тела. Профессор Акримов ответил нашему корреспонденту, что в связи с крупными размерами метеорита и его весом, превышающим 25 тонн, перевозка железнодорожным путем встречает большие трудности. Очевидно, придется осуществить перевозку на специальной автоплатформе.

Голос замолчал. Дальше пошли обычные сообщения. Андрей выключил радио, насмешливо смотря на Ярослава.

— Ну, что скажешь теперь? — спросил он.

— Разберемся в Москве, — загадочно ответил Ярослав.

Но разбираться пришлось не в Москве, а здесь же, на месте, и не позднее следующего дня.

Рано утром Ярослав ворвался в комнату, распираемый ошеломляющими новостями.

— Андрей, Юрка, вставайте! — закричал он, размахивая полотенцем. — Снаряд, понимаете вы, скептики, не метеорит, а снаряд, космический снаряд, вестник из космоса! — выпалил он, падая на стул и снова вскакивая.

Андрей и Юрий мгновенно вскочили.

— Постой, ты говори толком, в чем дело, — Андрей отнял у Ярослава полотенце. — Какой снаряд, кто тебе сказал?

— Кто, кто! Все уже, кроме вас, знают. Сейчас передавали по радио. И во всех газетах.

— Что же именно?

— Рассказывают примерно следующее. При детальном обследовании метеорита, ну или там не метеорита, а этого небесного тела, выяснилось, что в верхней его части, под слоем нагара, находятся какие-то устройства, явно искусственного происхождения. Что-то вроде локационных приспособлений или каких-то головных частей воспринимающих аппаратов, линзы, или антенны, или что-то в этом роде. Вот и все. Факт не вызывает никаких сомнений. Мнение комиссии, обследовавшей метеорит, что это не метеорит, а искусственное небесное тело, космический снаряд или космический корабль.

— Откуда?

— Ну, пока об этом никаких данных нет. Во всяком случае, с Земли по сообщениям из-за границы за последние дни запуска космических кораблей или спутников не предпринималось. Значит, корабль или снаряд прибыл из мирового пространства.

— Вот так штука! — ошеломленно произнес Юрий.

— Да, ничего не скажешь, — отозвался Андрей. — Но все же как этой комиссии пришло в голову в метеорите искать какие-то устройства?

— Говорят, идея о том, что это не метеорит, а искусственное небесное тело, возникла при расчетах силы удара небесного тела весом в двадцать пять тонн. Такое тело не смогло бы вызвать волну в двадцать метров высотой. Вычислили, что такая волна могла быть вызвана только силой взрыва. Поскольку метеорит не взорвался, значит, взрывалось что-то другое. Предполагают, что падение сопровождалось взрывами горючего, которое замедлило скорость падения и ослабило силу удара метеорита. Откуда-то уже слышали, что расчеты были переданы по телеграфу из Новосибирска академиком Ларионовым.

— Послушай, а ты ничего не перепутал? — недоверчиво спросил Андреи.

— Вот еще! — возмутился Ярослав. — Да спроси у кого хочешь. Все, кроме вас, знают. Вы подумайте только — космический снаряд, вестник из космоса!

Он вырвал у Андрея полотенце и умчался с той же стремительностью, с какой только что ворвался в комнату.

Андрей встал, подошел к умывальнику, разобрал бритвенные принадлежности. Юрий, ошеломленный услышанным, продолжал сидеть на кровати. Он не мог еще заставить себя отнестись к происшедшему как к реальному факту. Ему казалось, что они, как это часто случалось, разыгрывают друг друга. Вот сейчас снова войдет Ярослав, смеясь над их легковерием, и рассказ о приземлившемся космическом снаряде превратится в веселую шутку. Но Ярослав не входил. Сомнений не оставалось.

— Вот это да! — сказал Юрий.

— Именно! — отозвался Андрей. — И нам выпала сумасшедшая удача — увидеть эту штуку, которая, может быть, представляет собой величайшее событие в истории Земли со времени ее возникновения.

Теперь сомнений действительно не оставалось, даже закоренелый скептик Андрей заговорил приподнято-торжественным тоном.

Начиналось обыденное утро, с его мелкими заботами, ничем не связанными с великим событием. Ошеломляющее известие не выходило у Юрия из головы. Его состояние напоминало ему далекие детские переживания, когда он услышал сообщение о запуске первого советского спутника. Тогда также совершались обыденные, будничные дела. Он учил уроки. Отец читал газету. Мать разливала чай. Но мир уже успел измениться. Уроки, газета, чай стали совсем иными, странными и неуместными в этом новом мире, неожиданно возникшем вокруг Юрия. Это был мир, в котором реальностью стало то, что до сих пор составляло предмет фантазии, игру воображения, несбыточную мечту. Мир, в котором ядро, выпущенное из гигантской пушки, облетало вокруг Луны и возвращалось на Землю вместе с его отважными пассажирами: корректным Барбикеном, веселым и взбалмошным Мишелем Арданом, спокойным и невозмутимым Николем. В этом мире ядро, выброшенное из гигантской пушки, превращалось скоростью своего движения в спутник Земли. Этот фантастический, несбыточный мир вдруг воплотился в жизнь, стал действительностью. И маленький школьник стал его обитателем.

Но жизнь оставалась реальной жизнью. Все последующие годы в нее входили новые и новые ошеломляющие события. Десятки спутников носились вокруг Земли. Одни космические снаряды облетали вокруг Луны, другие достигали ее поверхности. Юрий Гагарин совершил свой исторический полет в космическом корабле вокруг Земли. Новые, все более и более совершенные снаряды уносились из поля тяготения Земли в сторону Марса, Венеры, вокруг Солнца. Гигантский космический корабль с тремя космонавтами возвратился из суточного рейса, человек впервые покинул корабль и вышел в космос. И все это было реальной жизнью, делами людей таких же, как все окружающие Юрия люди. Но привыкнуть ко всему этому было невозможно.

С этим ощущением Юрий вышел с товарищами из комнаты, чтобы идти — в последний раз перед отъездом — сначала в столовую, потом на пляж. Казалось странным, что они возвращаются к своим повседневным обычным делам, находясь в новом, совершенно необычном мире. То, что мир стал необычным, было ясно для Юрия, и поэтому он ничуть не удивился, когда первый, кого он увидел в коридоре, был высокий худой человек в сером, с остроконечной седеющей бородкой и усами, как у Дон-Кихота.

— Здравствуйте, Владимир Николаевич! — обрадованно закричал Ярослав.

Человек остановился. Это был профессор Тенишев. Улыбка тронула его губы и глаза.

— Привет, молодые друзья! — сказал он. — Какими судьбами?

— Отдыхаем, Владимир Николаевич, — торопливо объяснил Ярослав и сейчас же приступил к расспросам: — А что метеорит, то есть снаряд?

— Выведен из порта. И отведен в такое место, где он не будет смущать население своим видом.

— Почему смущать? — удивился Андрей.

— А кто знает, что содержится в этом снаряде? — сказал Тенишев. — Мы заседали всю ночь. И ни к какому решению пока не пришли. Кроме того, что предложили эвакуировать снаряд из сочинского порта. Да и что еще можно предложить? Если в снаряде живые существа, что мы знаем об их намерениях? И как мы можем сообщить им о наших намерениях? Может быть, они нуждаются в помощи... А может быть, готовят нападение, как марсиане из «Войны миров» Уэллса. Честное слово, мне все кажется, что я сплю и вижу какой-то фантастический сон. Да еще после такой ночи!

Он помолчал, щурясь от яркого утреннего солнца, врывающегося в окно. На его осунувшемся лице снова появилась улыбка.

— В самом деле, вы только подумайте, что случилось! На Землю падает при невиданных обстоятельствах невиданное небесное тело. Мы догадываемся, что это вестник из космоса. По всем законам фантастических романов из него должны появиться какие-то живые существа и дать нам понять цель своего прибытия. Но вот начались вторые сутки, и живые существа не подают никаких признаков жизни. Вскрывать снаряд? А может быть, в нем заключены совершенна неведомые нам разрушительные средства или возбудители неведомых болезней, да мало ли что может быть...

— Может быть, надо попробовать подать какие-нибудь знаки, — нерешительно сказал Юрий.

— Стучали на все манеры, подавали всевозможные сигналы — всю ночь. Никакой реакции.

— И что же вы решили? — спросил Андрей.

— Пока только предложили эвакуировать снаряд в отдаленное место. И больше решительно ничего не могли придумать. Ждем подкрепления. Из Москвы вылетела новая группа ученых. С вашим шефом во главе.

— Всеволод Александрович прилетит тоже?

— Как же обойтись без руководителя всей космической биологии? Ему и карты в руки. Ну вот и все, — закончил Тенишев. — Возвращаюсь к себе — вздремнуть до прибытия пополнения.

— Итак, друзья, — резюмировал Ярослав, проводив взглядом профессора, — нам повезло. Мы стали очевидцами события космического масштаба.

Юрию не спалось. Он лежал на верхней полке, устремив взгляд на лампочку, горящую над проходом. Монотонно стучали колеса и скрипели перегородки. Вагон мерно покачивало на рессорах. На противоположной полке Ярослав, нахмурив брови, уткнулся в развернутую под лампочкой книгу. Это была книга Панфилова — Юрий отчетливо видел оттиснутое золотом заглавие на переплете. Ярослав читал, как всегда, азартно, с треском перевертывая страницы, хлопая по ним рукой, жестикулируя, словно в разговоре с невидимым собеседником. На нижней полке Юрию были видны темные волосы, разбросанные на подушке, и руки, закинутые за голову; там лежала Виола. Ее глаза были широко открыты.

— Здорово! — не выдержал, наконец, Ярослав. Он облокотился о полку, заложив пальцем прочитанную страницу, и вопросительно посмотрел на Юрия, распираемый желанием немедленно поделиться впечатлением от прочитанного. Юрий повернулся к нему, молчаливо показывая, что готов слушать.

— Вот что он говорит о жизни во вселенной: «Если верна выдвигаемая нами идея о том, что возникающие при благоприятствующих условиях в различных точках вселенной в виде ультрамикроскопических вирусообразных телец зачатки жизни могут существовать в витрифицированном состоянии неограниченно долго в межзвездных пространствах, то это должно означать, что в природе жизни, с самого начала ее возникновения из неживой материи, заложена возможность взаимодействия одних обитаемых миров с другими, возможность, которая в полной мере реализуется на высшей ступени развития живой материи...»

— Черт возьми! — добавил Ярослав.

— Что, что? — вдруг раздался снизу заинтересованный голос Андрея.

— «...которая в полной мере реализуется на высшей ступени развития живой материи...» — повторил Ярослав, хлопнув в восхищении по развернутой странице. — Вот это да...

— Что-то новое, — сказал Андрей. — По-моему, в первом издании в книге этого не было.

— Пятнадцать лет назад? — спросил Ярослав. — Еще бы! Тогда о космических связях мало кто мог думать.

— Любопытно, — заметил Андрей. — Откуда такая страстная убежденность в его высказываниях?

— А ты поработай, как он, тридцать лет и все по одному и тому же вопросу, и сам приобретешь такую убежденность, — заметил философски Ярослав. — Что же, по-твоему, у нашего шефа нет такой убежденности?

— У него-то есть. Да только разве это его убежденность? Фарватер общепринятых мнений — и все. А у этого — ни одного союзника. Один.

— Один тоже может быть в поле воин! — отозвался Ярослав.

Вдруг послышался тихий, немного обиженный голос Виолы:

— Почему же один? А весь коллектив его кафедры? Они все с ним. И поддерживают и развивают вместе с ним все, что он защищает.

— Вот тогда ты нам и скажи: почему он так уверен в том, что он один прав, а его противники не правы? — спросил Ярослав, нагибаясь с полки вниз, чтобы видеть лицо Виолы.

Юрий с интересом ждал, что скажет маленькая девушка, неожиданно заступившаяся за своего учителя.

— Потому, что он видит своими глазами то, о чем только гадают те, кто с ним спорит.

— Так уж и своими глазами! — недоверчиво произнес Ярослав. — Это что же, в электронный микроскоп?

— Ну, хотя бы и в электронный микроскоп...

— Об этом-то он и пишет, — разочарованно протянул Ярослав. — Все его рассуждения основаны на сравнении электронномикроскопических картин вирусов, фаговых телец и клеточных частиц. Только он видит в них одно, а его противники другое. Да и сам он говорит, что по этим картинам можно строить только предположения. Ведь увидеть-то при увеличении в миллион раз можно только мертвые, убитые частицы...

— Тогда он писал так, а сейчас уже так не напишет...

— Что такое? — заинтересовался Андрей. — Разве его воззрения изменились?

— Ничего не изменились... Только он сейчас имеет новые доказательства, — ответила девушка с некоторым смущением.

— Какие же?

— Придет время, он сам скажет, если найдет нужным.

— Скажите пожалуйста, какая уверенность в своем учителе! — воскликнул насмешливо Ярослав. — Все-таки хотелось бы знать, на чем она основана.

Виола опустила голову на подушку и подтянула простыню к подбородку, словно обороняясь от настойчивости Ярослава.

— Он работает с какими-нибудь новыми методами? — спросил Андрей.

— Да, — коротко ответила Виола, явно не желая продолжать разговор.

— С какими же?

— Ну... Мне трудно вам объяснить... Я же все-таки только лаборант. Словом, теперь он видит то, о чем говорит, не на мертвых, а на живых объектах.

— На живых? — опять недоверчиво протянул Ярослав. — И при увеличениях до миллиона раз?

— Да, до миллиона раз, — подтвердила Виола.

— И он видит устройство живой клетки при таких увеличениях?

— Да.

— И в нем частички, вроде вирусных телец?

— Да.

— И из этих частичек действительно строятся все органы клетки?

— Да.

— Чудеса! — сказал Ярослав. — Ну, тогда я еще раз преклоняюсь перед его гением. А как же он это проделывает?

Но Виола решительно отвернулась к стене.

— Новая конструкция... — невнятно пробормотала она.

Ярослав тихо свистнул.

— Двадцатый век — век новой техники! — патетически воскликнул он. — Остается только позавидовать посвященным в этот секрет.

Он снова углубился в чтение. Юрий лежал и думал. Он чувствовал, что о том же думают и Андрей и Ярослав, — у всех троих мысли сейчас работали в одном направлении. Предметом их размышлений была жизнь, приславшая весть о себе из бездн космического пространства, по-видимому более совершенная, чем на Земле, если существа, представляющие жизнь там, откуда пришла эта весть, сумели дать знать о себе на другую обитаемую планету. Более совершенная, но, очевидно, томимая тем же, чем томится мысль многих людей на Земле, — о жизни за пределами родной планеты...

Юрия разбудили звуки. Было светло. Поезд стоял в Ростове. Ярослав уже успел сбегать на вокзал и ворвался в купе со свежими газетами.

— Что делается, братцы! — закричал он, усаживаясь в ногах у Андрея. — Земля в смятении! Всеобщее волнение народов!

Он сунул одну из газет в протянутую руку Юрия, развернул другую и погрузился в чтение, прерывая его, как всегда, восклицаниями.

«Новая страница в истории Земли. Прага. 29 августа. Известие о том, что Пицундский метеорит оказался космическим снарядом, взволновало...»

«Вестник из космоса! Варшава, 29 августа. Все население Варшавы обсуждает...»

«Величайшая сенсация современности. Париж, 29 августа. Сообщение о падении космического снаряда вытеснило с первых полос газет все остальные известия. Газета „Комба“ пишет: „Искусственное небесное тело, достигнувшее нашей планеты, — величайшая сенсация современности...“»

«Начало эры межпланетных связей. Рим, 29 августа. Газета „Унита“ помещает статью собственного корреспондента из Москвы: „Начало эры межпланетных связей“».

— Любопытно! — услышал Юрий реплику Андрея. — Читал, Юрка?

— Прочитал, — ответил тот, пробегая глазами текст сообщения. — В общем все как полагается.

— Да я не о том, — досадливо пояснил Андрей. — На последней странице в верхнем левом углу... Видел?

Юрий перевернул газету. «Опасные планы США», — прочитал он заголовок.

«Нью-Йорк, 29 августа. Сегодня в печати, — говорилось под заголовком, — опубликовано сообщение Комиссии сената США по мирному использованию атомной энергии о завершении работ над планом грандиозного канала, который свяжет Атлантический и Тихий океаны, пройдя через плато Колорадо от реки Колорадо до водохранилища Элефант-Бьютт на реке Рио-Гранде. Новый великий водный путь должен навсегда освободить США от необходимости эксплуатировать проходящий через территорию другой страны Панамский канал. Основу канала составит выемка „Грейт Кэньон“ длиной в 280 километров и глубиной от одного до двух километров, которая пройдет сквозь всю толщу Кордильер, связывая два их водосброса. Выемка будет сделана посредством одномоментного взрыва трехсот атомноядерных устройств на глубине от одного до трех километров. Согласно расчетам специалистов при взрыве исключается рассеивание радиоактивных веществ и обеспечивается полная безопасность всех строительных работ, а также защита окружающего населения от радиации. В сообщении Комиссии сената США говорится: „Никогда за весь период человеческой истории на Земле не производилось строительных работ такого масштаба. Строительством Великого колорадского канала народ Америки открывает эру геологических преобразований нашей планеты ради счастья и процветания человечества. Великий канал будет вечным памятником высочайшей технической мощи Америки XX века“».

— Замахнулись крепко! — сказал Юрий.

— А ты говоришь «взаимосвязь обитаемых миров», — сказал Андрей, хлопая Юрия по плечу. — Раньше, чем мы начнем вступать в эти связи, мы разнесем собственную планету в дым.

Утром 1 сентября Юрий, как всегда, встал раньше других и занялся гимнастикой. Его худощавое, но мускулистое и сильное тело легко и привычно выполняло сложные движения.

Юрий стоял перед раскрытым окном. Свежий утренний воздух врывался в его легкие при каждом взмахе рук. Далеко впереди, окутанная сиреневой дымкой, раскинулась на горизонте панорама любимого города.

Сегодня предстояло тяжелое дело — выбор темы дипломной работы. Собственно, если разобраться, никаких особых трудностей не было. Кафедра космической биологии, как и все остальные кафедры экспериментального отделения биологического факультета, готовила специалистов для лаборатории того же названия в Академии наук. Профессор Брандт, руководитель кафедры, уже не раз говорил Юрию и его товарищам, что они будут направлены в его лабораторию.

Сложность была в том, что Юрий больше не хотел работать у профессора Брандта. Он не мог дать себе ясного отчета, почему и когда это произошло. И сейчас напряженно думал и вспоминал об этом.

Что-то произошло с ним еще на четвертом курсе. Он приступил к курсовой работе в восторженно возбужденном состоянии, словно спортсмен, впервые привлеченный к участию в ответственном соревновании. Профессор Брандт рассказал студентам о вступлении человечества в эру покорения космоса, открывшую новые перспективы развития науки. Потом он перешел к лейкемии — первой экспериментально вызванной космической болезни и показал мышей, подверженных этому заболеванию.

— Предки этих животных, — сказал он, — прибыли из космоса, неся в своих зародышевых клетках наследственность, отягченную тяжелым заболеванием крови — лейкемией. Это модель всех наследственных болезней человека.

Да, модель, так им говорили на протяжении всего года. Они получили темы, связанные с изучением этой модели. Андрей изучал пораженную лейкемией кровь. Ярославу поручили исследовать кроветворные органы при развитии в питательной среде — в тканевых культурах. Майя занималась дыхательными процессами в больной крови — у нее была биохимическая методика. Тоня обследовала действие разных внешних условий — состава пищи, температуры и влажности воздуха — на развитие болезни. Юрию досталась самая ответственная, по мнению Брандта, тема: изучение тонкого строения клеток больных животных, субстрата наследственных изменений, как выражался профессор.

Очевидно, и дипломные темы будут в том же роде, тем более что курсовые работы не позволили сделать никаких определенных выводов. Значит, снова придется заняться изучением хромосом, а одна мысль об этом вызывала у Юрия скуку и отвращение.

Хромосомы — носители наследственности — были в центре внимания на кафедре профессора Брандта. Практикум по космической биологии начинался с изучения хромосом в делящихся клетках самых разнообразных объектов: быстро растущих корешков лука, кроветворной ткани, где беспрерывно совершается пополнение запасов кровяных клеток, покровной ткани роговицы глаза, где происходит быстрая смена отмирающих кроющих клеток молодыми, размножающимися в глубоких слоях искусственных культур разнообразных тканей. Сначала это казалось вершиной знания — изучение таинственных зернышек, палочек и нитей, несущих в себе загадочное вещество, в структуре которого записана, как на ленте магнитофона, программа синтеза белков, составляющих организм.

Юрий и его товарищи засиживались в лаборатории до глубокой ночи, рассматривая под сильными увеличениями микропрепараты делящихся клеток с хромосомами на различных стадиях клеточного деления. Хромосомы появлялись в клетке перед ее делением как самое ценное в наследстве материнской клетки, подлежащее точному распределению между двумя дочерними клетками, в виде характерного для каждого вида набора: по шестнадцати в клетках корешков лука, по тридцать восемь в клетках костного мозга и роговицы мыши, по сорок шесть в человеческих клетках, размножающихся в тканевых культурах. И каждая из шестнадцати, или тридцати восьми, или сорока шести делилась вдоль, расщепляясь подобно гороховому стручку надвое. И каждая из половинок уходила либо в одну, либо в другую клетку, образуя дочерний набор, ровно шестнадцать, или тридцать восемь, или сорок шесть хромосом, из которых возникали ядра дочерних клеток.

Хромосомы заключали в себе наследственность — это было истиной, не подлежащей обсуждению на кафедре космической биологии. Наследственность записана, или, как говорили профессор Брандт и его сотрудники, закодирована в специфическом веществе из класса ядерных — нуклеиновых (от латинского слова «нуклеус» — ядро) кислот. Это вещество называлось дезоксирибонуклеиновая кислота, или, сокращенно, ДНК. Она считалась незыблемой, несокрушимой, неизменной основой жизни, фундаментом, на котором воздвигались непрочные, зыбкие здания — организмы, лишенные каких-либо возможностей воздействовать на свой фундамент и изменять его соответственно своим изменениям.

Наследственное изменение клетки для профессора Брандта означало только одно: разрушение или нарушение строения хромосомного аппарата. Эффект космического поражения в своих лекциях профессор Брандт изображал элегантным символом — стрелкой-молнией, падающей на разрывающуюся надвое хромосому.

Это означало, что в результате космического поражения комочек живого вещества, составляющего строительный материал организма, оказывался наследственно измененным: частичка клетки — хромосома — передавала свое уродство отделяющейся от нее дочерней хромосоме, которая доставалась дочерней клетке. И так, от клетки к клетке, при каждом клеточном делении воссоздавалось и передавалось следующим поколениям клеток вызванное космическим поражением уродство, словно проклятие, тяготеющее над родом.

Юрий быстро овладел техникой исследования хромосом. В этом не было никакой хитрости. Обработка извлеченных из мыши тканей особыми растворами, вызывающими быстрое свертывание живого вещества, подобное свертыванию белка в сваренном яйце, воздействие специальными веществами, разрушающими связи между клетками, раздавливание обработанной ткани на стекле, окраска специальными красителями, заключение в прозрачную смолу под тонкое покровное стекло — и готовый препарат можно микроскопировать. Юрий быстро научился находить и те уродства хромосом, в которых профессор Брандт видел причины наследственных изменений. Эти уродства назывались аберрациями.

Сейчас, стоя под душем, Юрий размышлял, почему тема, порученная ему профессором Брандтом, отбила у него всякий интерес к предмету, который именовался космической биологией, то есть, страшно сказать, к своей будущей специальности. Казалось бы, для этого не было никаких оснований. Многие ученые считали, как и профессор Брандт, что суть действия космических факторов на организм заключается в разрушении хромосом и вызываемых этим разрушением изменениях наследственности. Сотни ученых, в том числе и профессор Брандт, были убеждены, что в хромосомах заключено вещество наследственности, в котором как бы зашифрован способ образования белков, составляющих основу всего живого. Это убеждение опиралось на тысячи экспериментов. Было показано, например, что у некоторых организмов, например у бактерий, дезоксирибонуклеиновая кислота, выделенная из клеток одного вида и введенная в среду, где культивируются клетки другого вида, вызывает наследственные изменения, соответствующие той форме, из которой была выделена нуклеиновая кислота. Но чем дальше погружался Юрий в исследование хромосомных аберраций, тем скучнее ему становилось.

Он смутно чувствовал, что эта скука порождается сознанием своего бессилия перед законом природы, раскрывающимся в наблюдаемых им явлениях. Обреченность, неотвратимость — таким был результат воздействия космической среды на организм. Клетка не оправлялась от поражения, нанесенного ей космическими лучами, — так учили все книги по космической биологии. Уродства, приобретенные хромосомами зародышевых клеток под разящим ударом космического луча, передавались из клетки в клетку при их размножении, вплоть до момента формирования следующей генерации зародышевых клеток, дающих начало новому, обреченному организму, в котором вновь начиналось развитие зародышевых клеток с приобретенным уродством хромосом, — и так далее, без конца. Космическая биология профессора Брандта обрекала клетку на вечные муки — до вымирания организмов, которые строились из таких клеток.

«Разве это наука? — думал Юрий, растирая тело полотенцем. — Неужели этим и заниматься — всю жизнь?» Всю дорогу от Сочи до Москвы он читал книгу Панфилова, стараясь представить себе работу на кафедре морфобиохимии.

Это был совсем другой мир. В нем чувствовалась фантазия, угадывался полет мысли, овладевшей бесчисленными фактами и уловившей их таинственную, скрытую связь, открывавшую дорогу к управлению живой материей. Здесь мысль тоже устремлялась в межзвездные сферы, но в ее свете космические факторы из злобных, беспощадных сил превращались в условия, подобные другим условиям жизни, среди которых оказывалось возможным существование живой материи во всем мировом пространстве. Доказательством этой возможности, по-видимому, и занимались на кафедре морфобиохимии — в книге приводились результаты многочисленных опытов.

О витрификации Юрий слышал и читал еще в школе. Этим состоянием живого вещества занималось много ученых, работы которых вызывали бесконечные споры. Остекловывание, или витрификация, означает замерзание без кристаллизации, разрушающей живое вещество. При обычном замерзании кристаллы льда, возникающие в живом веществе, разрывают и губят клетки. Но если замерзание происходит быстро, при очень низких, сверхнизких температурах, например, в жидком воздухе, кристаллы льда в клетке не образуются. Живое вещество твердеет, сохраняя свое строение. Жизнь покидает замерзший, витрифицированный организм и возвращается при быстром его оттаивании. Эта закономерность и легла в основу экспериментов и рассуждений профессора Панфилова.

Главный эксперимент, которым Панфилов обосновывал свою гипотезу космозоидов, было замораживание низших организмов — фаговых телец — посредством жидкого гелия, то есть при температуре всего на шесть градусов выше абсолютного нуля. После замораживания контейнер с фаговыми тельцами в жидком гелии подвергался в течение длительного срока воздействию мощных излучений типа космических, рентгеновых, ультрафиолетовых и других лучей. Затем фаговые тельца подвергались размораживанию и испытывались на активность по отношению к микробам.

Оказалось, что в огромном большинстве случаев даже после годового пребывания в витрифицированном состоянии фаговые тельца после размораживания вновь обретали присущую им способность к разрушению бактерий.

Идея, которую развивал Панфилов, исходя из этих экспериментов, заключалась в том, что частица живой материи, по своему устройству и химическому составу подобная фаговому или вирусному тельцу, принималась за исходную форму жизни, источник развития всего многообразия живых тел во вселенной. Именно эта идея вызывала самые яростные возражения против теории Панфилова.

Он считал, что клетка возникла на Земле и возникает всюду во вселенной, где создаются условия для ее развития, из частичек вроде вирусных или фаговых телец, переходящих в результате размножения в колониальную форму, которой и является клетка. Морфобиохимия, наука, созданная Панфиловым, заключалась в экспериментальном воспроизведении этого таинственного, скрытого от глаз процесса.

В книге Панфилова рассказывалось о бесчисленных экспериментах в этом направлении. Он и его сотрудники создавали из частиц, извлекаемых из клеток, подобия клеточных органов, в том числе и хромосом. Они доказывали возможность восстановления клеток после глубочайших поражений, после любых разрушений, в том числе и космическими лучами. Это было необыкновенно увлекательно, но шло вразрез со всем, чему учился Юрий на протяжении четырех лет. Объявить профессору Брандту о желании перейти на кафедру морфобиохимии означало полный разрыв с кафедрой, где Юрий получил научное крещение.

Вернувшись из душевой в комнату, Юрий долго сидел у стола, перелистывая книгу Панфилова. Нужно было действовать. Но сделать окончательный выбор он не решался.

С чем он явится к Панфилову? На кафедре Брандта его научили исследовать клетку, но в самых ограниченных масштабах. Он умел выявлять и изучать хромосомы после действия на организм различных видов излучения. Но он не знал методов, которые применялись на кафедре Панфилова. Что было делать? Оставалось положиться на волю случая.

Действительно, обстоятельства сложились так, что мысли об уходе с кафедры космической биохимии перестали волновать Юрия.

В это утро трое друзей вышли из общежития, чтобы побродить перед началом занятий вокруг университета. Встретившиеся им студенты сообщили новую потрясающую весть.

— Какой корабль? — в недоумении переспросил Андрей. — Снаряд, космический снаряд? Еще один?

— Да нет, какой там снаряд! — ответили Андрею. — Советский космический корабль обогнул Луну на высоте пятидесяти километров и вернулся на Землю.

— С людьми?

— Да, с двумя космонавтами. На Луну спущен контейнер с собакой.

— Уже есть в газетах?

— Газет еще нет. Передавали по радио.

На кафедре все уже было известно. Юрий и его товарищи встретили в комнате для дипломников всех студентов пятого курса.

Майя читала вслух:

— «...Осуществлен полет управляемого советского космического корабля вокруг Луны. Основной задачей полета являлось изучение условий движения управляемого космического корабля с пассажирами по трассе Земля — вокруг Луны — Земля, с целью подготовки посадочной и стартовой площадки на Луне. В кабине находились два селенавта — майор Иван Николаевич Радугин и капитан Георгий Матвеевич Зотин, а также две собаки с кличками Крошка и Чернушка, кролики, крысы, мыши, насекомые и микроорганизмы. В кабине поддерживалась постоянная температура — около 20 градусов по Цельсию и давление около 760 миллиметров ртутного столба. Кабина оборудована приборами для регистрации и передачи на Землю всех необходимых данных, включая телевизионную информацию, на всем протяжении полета. Кроме того, в кабине размещены приборы для фотосъемки поверхности Луны...» Как интересно! — сказала Майя, отрываясь от чтения. Она увидела Юрия. Щеки ее вспыхнули.

— Читай, читай дальше! — затеребили ее студенты.

— «В 3 часа 50 минут утра 30 августа корабль прошел около Луны на расстоянии около 100 километров и обогнул ее по кривой, постепенно приближаясь к ее поверхности. Когда корабль находился на расстоянии 50 километров от поверхности Луны, была дана команда на отделение контейнера с оборудованием для регистрации физических и химических факторов, действующих на Луне, а также с собаками Крошкой и Чернушкой. Система управления и тормозная установка сработали с высокой точностью и обеспечили спуск контейнера и мягкую посадку в заданный район Луны. Отклонение точки прилунения от заданной составило не более 10 километров. Контейнер опустился в северо-восточном направлении от Моря Изобилия в кратер Колумб. Вспышка магния, запрограммированная для регистрации прилунения контейнера, отмечена всеми наблюдательными станциями СССР. Полученная информация от автоматических регистрирующих приборов расшифровывается».

— Здорово! — воскликнул Ярослав.

— «Селенавты майор Радугин и капитан Зотин выполнили полностью программу исследований и чувствуют себя отлично. Полет продолжался 38 часов 56 минут.

Таким образом, впервые в истории Земли люди, совершив полет в управляемом корабле вокруг ближайшего небесного тела — Луны, благополучно возвратились на Землю. Открыта перспектива космических полетов человека в районы соседних планет, которые будут осуществлены в недалеком будущем.

Полет управляемого космического корабля вокруг Луны и возвращение его на Землю демонстрируют безграничные возможности советской науки, вдохновляемой высокими целями мирного служения человечеству».

Майя замолчала. Студенты смотрели на нее в ожидании.

— Все, — сказала она.

— Ребята, — закричал Ярослав, — а вдруг эти животные попадут к нам на кафедру!

— Очень может быть, — отозвался Андрей. — Получил же Всеволод Александрович мышей, из которых он вывел свой лейкемический штамм.

— Вот бы получить такую тему! — мечтательно сказал Ярослав.

Доцент кафедры и первый помощник профессора Брандта Герман Романович Штейн вошел в комнату, когда обсуждение услышанных известий находилось в самом разгаре. Студенты поднялись со своих мест. Штейн предложил всем сесть и сел сам, закинув ногу на ногу, так, что из-под светло-серых брюк, над сияющими светло-коричневыми полуботинками показались элегантные, в мелкую бронзово-желтую клетку шелковые носки.

— Поздравляю вас, молодые друзья, — сказал он сочным, грудным баритоном, с удовольствием прислушиваясь к звуку своего голоса. — Сегодня мы с вами вдвойне именинники. Во-первых, как и все советские люди, мы празднуем первый космический полет наших людей вокруг Луны. — Он выдержал многозначительную паузу.

— ...А во-вторых, наша кафедра имеет поручение всесторонне обследовать животных, подвергнувшихся поражению космическими лучами в районе Луны.

— Собак? — радостно спросил кто-то.

— Нет, — улыбаясь, ответил Штейн. — Собаки здравствуют на Луне, и их обследование в компетенции медиков. А вот крысы, мыши, насекомые и простейшие поступают в наше распоряжение. Я получил телеграмму от Всеволода Александровича. Он предлагает привлечь к этой работе наших студентов, и в первую очередь дипломников. Таким образом, дорогие друзья, вам предстоит включиться в серьезную и ответственную исследовательскую работу.

— Вот это здорово! — закричал Ярослав. — И когда?

— Животные уже поступили в наш виварий. Медлить с работой нельзя. Руководить всем комплексом исследований будет, конечно, Всеволод Александрович. А вашими консультантами по конкретным темам будем мы — ассистенты кафедры и ваш покорный слуга.

Студенты оживились.

— Исследование этих животных, — продолжал Штейн, — будет направлено на разрешение основной проблемы, которую разрабатывает наша кафедра. Эта проблема, как вы знаете, — природа поражения живых существ космическими агентами и его последствия. Рабочая гипотеза Всеволода Александровича вам известна. — Лицо Штейна стало серьезным. — Космические лучи, как и другие виды частиц с высоким электрическим зарядом, проникая через ткани животных организмов, частично поглощаются нуклеиновыми кислотами клеточных ядер и разрушают их, вызывая нарушение кода генетической информации. Отсюда, если поражение коснулось телесных клеток, возникает раковый рост, а если оно концентрировалось в половых клетках, изменение наследственности. Наша тематика, таким образом, будет включать обследование различных тканей организма, чтобы выяснить степень поражения, ведущего к злокачественному росту, и изучение наследственных изменений в потомстве животных.

— Что возьмем: рак или наследственные изменения? — шепотом спросил Ярослав Юрия.

— Конечно, рак, — не задумываясь, ответил тот. — И тебе советую.

— А какими методами? — спросила Майя.

— Для исследования тканей пораженных животных мы будем использовать культивирование в искусственных питательных средах, — объяснил Штейн. — Кроме того, будем изучать поведение тканей при повреждениях различных органов, обследовать их регенерационную способность. Наконец, будем воздействовать на животных различными факторами, вызывающими раковое перерождение, чтобы определить, не ускоряется ли этот процесс после космического поражения.

По мере перечисления методов Юрий напряженно думал, какой выбрать. Он будет заниматься раковым перерождением — это казалось ему наиболее интересным и менее связывало с тем, что так тяготило его на кафедре космической биологии. Вопрос заключался в том, удастся ли ему получить такую тему, в которой можно не только обследовать процессы, возникающие под влиянием космического поражения, но и как-то воздействовать на их течение.

— А для исследования наследственных поражений, — продолжал Штейн, — мы будем скрещивать животных и изучать наследственные изменения в их потомстве.

— А если они не будут размножаться? — спросил Ярослав.

— Сомнительно, чтобы поражение было такой силы, — ответил Штейн. — Во всяком случае, если крысы и мыши станут стерильными, то насекомые и простейшие в этом отношении гораздо устойчивее. Будем изучать наследственные изменения у дрозофил и парамеций. Эти организмы вообще более пригодны для таких исследований, так как они размножаются с большой скоростью.

Юрий лихорадочно размышлял. Необходимо было выяснить, не удастся ли ввести в тему, которую придется взять из числа предложенных, что-то свое.

— Разрешите спросить, Герман Романович, — сказал Юрий с напряжением.

— Я слушаю.

— А нельзя ли попробовать на этих организмах... Или на какой-нибудь группе этих организмов... Испытать какие-нибудь методы защиты от последствий космического поражения?

— Какие же здесь могут быть методы защиты? — удивился Штейн. — Если организм поражен — значит, он поражен. В клетках его произошли необратимые изменения. Помешать их реализации можно, только прекратив размножение и развитие клеток. А без этих основных процессов...

Он развел руками и улыбнулся, подчеркивая добродушную иронию своих слов.

— ...Бытие превратится в небытие. Жизнь прекратится.

Юрий встал, смущаясь и проклиная себя за поспешность.

— Допустим, — сказал он с запинкой, — что мы на время выключим жизненный процесс... ну, например, с помощью сверхнизких температур. Потом снова включим жизненный процесс, и, может быть, тогда пораженные клетки изменят свои свойства.

Штейн улыбнулся.

— О, вы, я вижу, читали работы нашего уважаемого Павла Александровича.

Он еще раз улыбнулся — с оттенком той же добродушной иронии.

— Но боюсь, что не совсем точно их поняли. Он подвергает организмы замораживанию при сверхнизких температурах до воздействия проникающим излучением. Считая, что витрификация предохраняет живое вещество от разрушающего действия жестких лучей. Но вы правы в своем... пожелании, или вопросе, в том отношении, что время применения этого приема не имеет никакого значения. Энергия излучения поглощается материей независимо от ее состояния. Реализацию химических процессов, вызываемых поглощенной энергией, можно, конечно, задержать теми или иными средствами, в частности, и действием сверхнизких температур. Но предотвратить этот процесс нельзя. Это противоречило бы второму началу термодинамики.

Штейн замолчал, но сейчас же, давая понять, что считает вопрос исчерпанным, заговорил другим тоном.

— Итак, молодые друзья, вам теперь ясна тематика дипломных работ. Подумайте, посоветуйтесь друг с другом. Когда у каждого определится желание взять ту или иную тему из перечисленных, милости прошу ко мне. Ясно?

— Ясно! — ответил за всех Ярослав.

— А теперь второй вопрос, о котором я хочу вас информировать, — сказал Штейн. — Речь идет о поездке сроком на один год двух студентов с кафедры космической биологии для обучения некоторым новейшим методам в Соединенные Штаты Америки. Всего с экспериментального отделения биофака будет направлено четырнадцать человек. По два с каждой кафедры. И так как времени для оформления этой поездки очень мало, решать вопрос о персональном составе нашей группы надо сегодня же.

Студенты молча, выжидательно смотрели на Штейна.

— Перед выездом в Сочи Всеволод Александрович сообщил мне, что самыми подходящими кандидатами среди пятикурсников он считает Андрея Александровича Цветкова и Юрия Николаевича Чернова. Однако придется остановиться на Цветкове, потому что надо свободно владеть английским языком.

— А второй? — спросил Ярослав.

— Второй должен быть с четвертого курса. Там сильный состав студентов, и выбрать было бы нетрудно, но свободно владеет английским только один новый для нас человек. Правда, он вполне достойный кандидат: его перевели к нам на кафедру с самыми наилучшими отзывами.

— Кто же это такой? — в недоумении спросил Андрей.

— Новая студентка нашей кафедры — Лапшина.

Сердце Юрия дрогнуло. Зоя Лапшина уедет в Америку. И он мог поехать вместе с ней, если бы знал английский!

— Ну, вот и все, — закончил беседу Штейн. — Этот вопрос также должен быть решен сегодня же. Подумайте, Цветков, посоветуйтесь с товарищами, поговорите с родителями.

— Я один, — нехотя сказал Андрей. — Родных у меня нет.

— Тем проще. К концу дня сообщите ваше решение.

И, улыбнувшись на прощание студентам, Штейн вышел из комнаты.

К концу дня все прояснилось.

Пять человек захотели изучать изменения телесных клеток после поражения космическими факторами. Четверым достались темы по извращению наследственности под влиянием космического поражения. Андрей совсем не взял темы: он дал согласие ехать в Америку.

Вечером вся компания собралась у нового здания биофака. Главным предметом разговора была предстоящая поездка Андрея.

— Смотри, Андрей, — взволнованно говорил Ярослав, сверкая глазами сквозь очки, — не посрами биофака! Не только обучайся, но и учи сам.

— Было бы чему учить! — невесело отозвался Андрей. — Признаюсь, что чувствую себя для этого малоподготовленным.

— Что значит мало! — возмутился Ярослав. — Ты едешь в капиталистическую страну, вооруженный нашей социалистической идеологией, — разве тебе этого не достаточно?

— Что говорить, наша идеология — большая сила, — в раздумье ответил Андрей. — Так ведь не основы исторического и диалектического материализма я еду преподавать. Я буду заниматься наукой. И говорить мне с американскими студентами придется о науке. А ты четко представляешь себе нашу, советскую идеологическую линию в науке?

— Ну, в общих чертах, конечно, — замялся Ярослав.

— То-то, в общих чертах. А общие черты, милый мой, никого не интересуют. Всем важно получать конкретные ответы на конкретные вопросы. Вот приеду я в Калифорнийский университет. Будут изучать, допустим, изменения клетки под влиянием нейтронного излучения с помощью новейших методов. Без новейших методов с помощью просто новых методов, которыми мы пользуемся у нас на кафедре, показано, что нейтронное излучение необратимо разрушает в клетке материальную основу наследственности и приводит к появлению наследственных уродств и нарушений развития, включая злокачественное перерождение тканей. Так? То же самое, только с более совершенными приборами, доказывают и в американских лабораториях. Вот я, сколько ни думаю, не могу понять, какой идеологией в науке нас вооружали до сих пор на нашей кафедре. Мне ясно одно — что наши руководители так же убеждены в беспомощности науки против последствий атомного поражения, как и их американские коллеги. А это очень ненадежное идеологическое вооружение.

— Ну, довольно, мальчики, хватит разговаривать о высоких материях, — перебила их Тоня. — Пошли к обрыву.

Обрыв на Ленинских горах — любимое место студентов. Когда-то здесь восторженные юноши Герцен и Огарев поклялись друг другу сохранить на всю жизнь верность своим идеалам. Сто пятьдесят лет спустя на этом месте, на самом высоком, самом крутом обрыве Ленинских гор, воздвигнут памятник Владимиру Ильичу Ленину.

Студенты остановились у гранитной балюстрады, широким полукругом опоясавшей мраморные ступени подножия памятника. Нежаркое сентябрьское солнце озаряло все вокруг своим мягким светом. Красный полированный гранит излучал накопленное за день тепло. Снизу поднимался влажный запах земли, смешанный с горьковатыми ароматами осенних цветов. Все замолчали. Не хотелось говорить ни о лучевом поражении, ни о злокачественном перерождении клеток...

— Привет! — вдруг сказал Ярослав.

Юрий обернулся: у балюстрады стояла Зоя.

— Здравствуйте! — дружелюбно ответила она.

— Новая студентка нашей кафедры и кандидат на поездку в Америку, — торжественно объявил Ярослав.

Все окружили Зою.

— Я еще не знаю, поеду ли я, — сказала она, улыбаясь.

От ее улыбки сердце Юрия забилось сильнее.

— Поедете! — уверенно заявил Ярослав. — А вот и ваш спутник — Андрей Цветков.

— Я вас помню, — ответила Зоя, протягивая Андрею руку.

Студенты долго стояли у гранитной балюстрады. Потом спустились по дорожкам между деревьями в аллеи липовой рощи. Смеркалось. Ярослав с девушками ушел вперед. Зоя оказалась между Андреем и Юрием.

— Какие неожиданности приносит жизнь! — задумчиво сказала она. — Неужели мы поедем в Америку?

— Ну, эта неожиданность ничего особенного собой не представляет, — ответил Андрей. — Из того, что произошло в последние несколько дней, это событие совсем крохотное.

— Кто знает! — возразила Зоя. — Любое, даже незначительное, событие может иметь самые удивительные последствия. Возьмите путешествие Дарвина на корабле «Бигль». Может быть, если бы оно не состоялось, Дарвин не пришел бы к идее о происхождении видов. А путешествовать отправился только потому, что его дядя смог уговорить его отца дать согласие на эту поездку.

— Для того чтобы из такой поездки вынести идею происхождения видов, — возразил Андрей, — требовалось еще одно необходимое условие — быть Дарвином.

Зоя остановилась и в упор посмотрела на него.

— А неужели найдутся юноши или девушки, которые не думают о себе как о будущем Дарвине? Или Жолио-Кюри?

Андрей усмехнулся.

— Если вы хотите увидеть такого человека — так он перед вами.

— Не может быть! — решительно заявила Зоя. — Если у вас нет никакой цели, то зачем вы живете?

— Сам не знаю, — ответил Андрей. — Скорее всего по инерции.

— Ну, что ты несешь, Андрей? — не выдержал Юрий. — Живешь ты, как и все, с интересом работаешь, думаешь о будущем. Чего же тебе еще нужно?

— Так ведь, милый мой, в том, что ты говоришь, и заключается инерция. Общество наше развивается, движется вперед, а вместе с ним и я. А спроси меня, что я сам для себя вижу впереди, я тебе ничего не смогу ответить.

— Не понимаю. Какой-то дешевый пессимизм.

— Называй, как хочешь, я не обижусь. Дешевый он или дорогой, но я так думаю.

— И я тоже никогда не поверю, что ты не видишь перед собой свое будущее. Что же, твою кандидатуру выдвинули на поездку в Америку просто так, за твои красивые глаза? Значит, видят твое будущее, если ты сам его не видишь.

— Весьма польщен, — буркнул Андрей. — А впрочем, друзья, не кажется ли вам, что это не тема для беседы в такой чудный вечер?

— Да, лучше поговорим о чем-нибудь другом, — согласилась Зоя.

Аллея вывела их на крутой, открытый бугор над рекой. Здесь собралась вся их группа, поджидая отставших. Ярослав читал стихи:

— Хорошо! — сказала Зоя. — Откуда это?

— Ранний Сельвинский, — ответил Андрей. — Последнее увлечение Ярослава.

— «Где ввоз — пессимизм, чернила, бутсы, а вывоз — любовь и революция», — повторила Зоя. — Пессимизм есть, если иметь в виду Андрея. Ну, чернилами, если понимать их как символ учения, оснащены мы больше чем достаточно.

— Друзья, а как насчет полтинников? — перебила ее Тоня. — Я смертельно хочу мороженого.

— У меня есть два! — торжественно заявил Ярослав. — Готов израсходовать, имея в виду, что завтра — стипендия.

— А вывоз — любовь и революция, — произнес Андрей. — Да, пожалуй, больше ничего не остается.

Возвращались поздно. Вечер спустился теплый, безветренный, ясный. Стадион в Лужниках сиял множеством огней. Всей компанией проводили Зою до троллейбуса — она возвращалась к себе на Стромынку, в общежитие медиков. Юрию было грустно, но, когда, прощаясь, Зоя пристально посмотрела ему в глаза и еще раз сказала ему «до свиданья», его настроение сразу изменилось.

Он шел с Андреем, отстав от остальных, и все вокруг ему улыбалось. Даже гранитные фигуры Сеченова, Менделеева, Тимирязева, Павлова дружественно и поощрительно смотрели на него со своих постаментов.

— Напрасно я разболтался, — поморщился Андрей.

— Конечно, напрасно. Тем более что это несерьезно.

— Несерьезно? Почему? Нет, это совершенно серьезно.

— Серьезно? — удивился Юрий. — Так говорить о своей жизни?

— И о моей, и о твоей, и о чьей угодно. Незачем наклеивать на мои мысли ярлык — пессимизм, или скептицизм, или нигилизм, или что-нибудь еще в этом роде. Просто я хочу четко знать, для чего живу. И думаю, что имею право на это, если только я человек, а не «тварь дрожащая», как говорил Раскольников у Достоевского.

— Да брось ты эту чепуху, — сказал Юрий. — В наше время терзаться размышлениями о смысле жизни! Смешно!

— Возможно. Но, признаюсь, я не понимаю, почему мы сочувствуем Пьеру Безухову, который ищет смысл и цель жизни на протяжении четырех томов «Войны и мира», а для себя должны считать эту проблему уже решенной.

— Но все-таки некоторая разница между Пьером Безуховым и нами есть. Пьер размышлял о счастье людей, а мы это счастье делаем сами.

— Во-первых, Пьер не только размышлял, но и действовал. А во-вторых, его представление о счастье было гораздо конкретнее, чем наше.

— Ну, что ты только говоришь, — опять возмутился Юрий.

— А ты подумай сам. Он нашел свое счастье в том, чтобы бороться за счастье других. И это было вполне понятно и оправданно, так как большинство людей были несчастны. Той же целью вдохновлялись все лучшие умы девятнадцатого и первой половины двадцатого века, да, собственно, и в наши дни, на мой взгляд, это единственная задача, способная воодушевлять к. делам, достойным человека. По крайней мере до тех пор, — Андрей усмехнулся, — пока на свете еще не все счастливы. А мы с тобой живем в окружении счастливых людей, которые располагают всем необходимым, чтобы строить свое счастье.

— Не понимаю, что же здесь плохого, — пробормотал Юрий.

— Плохого в этом ничего нет и быть не может, — сказал Андрей. — Именно за это боролись и умирали все лучшие люди предшествующих эпох. Но как только из жизни исчезает элемент борьбы за высокие цели, она катастрофически лишается смысла. Ведь недаром же Маркс в ответ на вопрос своих дочерей, в чем; он видит смысл жизни, ответил: в борьбе.

— Погоди, погоди. А разве наша жизнь — это не борьба? Разве победа коммунизма — это не высокая, вдохновляющая цель?

— Кто будет спорить против этого? Конечно, да, Но ты представь себе характер этой борьбы на самых подступах к коммунизму, то есть фактически уже в. наших условиях. Вот мы с тобой этим летом два месяца были на стройке плотины на Оби. Жили, как и все, в благоустроенном городке, работали на машинах, с минимальными мышечными усилиями. Семь часов в день. Потом городки или лапта. Вечером — кино или танцы. Если плохая погода — телевизор.

— Чудесно провели время, — сказал Юрий.

— Милый мой, неужели этим и исчерпывается жизнь? — воскликнул Андрей. — Неужели мы сокращаем рабочий день для того, чтобы так бессмысленно убивать оставшееся время? Спорт, кино, танцы, телевизор? И для чего мы его сокращаем, если труд — главное в нашей жизни, если труд становится высшей потребностью человека коммунистического общества?

— Не понимаю, — рассердился Юрий. — Почему только спорт, кино, танцы и телевизор? Потребности советского человека гораздо шире. Музыка, театр, литература, живопись, каждый может проявлять себя в любой области.

— Да, да, можно еще заниматься художественной самодеятельностью или играть в шахматы, — насмешливо подхватил Андрей. — Ну, конечно, тогда действительно все становится ясным, и вопрос о смысле жизни снимается с повестки дня.

Юрий не ответил. Его тяготил и удивил этот неожиданный и странный разговор. Всю остальную дорогу они шли молча.

Утренние последние известия застали Юрия и его друзей еще в постели. Андрей сидел сгорбившись, глядя в одну точку, крепко сжимая зубами погасшую папиросу. Ярослав изучал на карте Луны район спуска Крошки. Все с нетерпением ждали самых волнующих сообщений о Пицундском космическом корабле и контейнере с Крошкой и Чернушкой на Луне. Правда, пока о Пицундском корабле было сказано до обидного мало — во всяком случае, очевидцам его приземления хотелось слышать в десять раз больше.

— Что значит «изучение продолжается»? — с возмущением бормотал Ярослав. — Ты толком скажи, что выяснено, а что еще не выяснено.

Но в отношении корабля «Мир-1» сведений было передано столько, что друзья слушали, сидя как на иголках, боясь опоздать на занятия. Первые селенавты подробно описывали свой полет вокруг Луны.

— Ослепительно белые скалы, усеченные конусы вулканов, черные как сажа тени, круглые, напоминающие чаши цирки — это невозможно описать, может быть, фотографии дадут некоторое представление об испытанных нами впечатлениях, — мягко прогудел записанный на пленку голос майора Радугина.

Полет над поверхностью Луны продолжался не более пятнадцати минут — корабль мчался со скоростью десяти тысяч метров в секунду. Однако пилотам удалось проследить и заснять на кинопленку всю траекторию полета сброшенного контейнера, взрыв тормозных устройств и вспышку магния, ознаменовавшую прилунение.

Дальше шли совершенно ошеломляющие известия. Прием радиоинформации с контейнера наладился. Передачи всех регистрирующих устройств воспринимаются и записываются с отличной четкостью...

— Да говори ты, наконец, живы они или нет! — вырвалось у Ярослава.

И сейчас же диктор сообщил, что в камере для собак сохраняются оптимальные условия температуры и газового состава, приборы регистрируют нормальную частоту дыхания и сердцебиения, а также нормальные кривые биотоков мозга и сердца. Первые обитатели Луны — собаки Крошка и Чернушка находятся в отличном состоянии.

— Ура-а! — закричал Ярослав, откидываясь на койку и болтая в воздухе голыми ногами.

— Тс-с! — свирепо прошипел Андрей сквозь стиснутые зубы.

Дальше шло совсем невообразимое.

— Показания регистрирующих устройств после тщательной их расшифровки, — продолжал диктор, — свидетельствуют, что вопрос о температурном и газовом режиме на поверхности Луны значительно сложнее, чем казалось ранее на основании исследований лунной атмосферы и поверхности Луны старыми, косвенными методами. Температура пространства вокруг контейнера, расположенного почти вплотную к отвесной стене цирка Колумба, в настоящее время, когда эта часть Луны уже погрузилась в тень, не опускается ниже семидесяти градусов. Отметки истекших суток, когда кратер Колумба находился в условиях полного освещения Солнцем, не превышают плюс семьдесят градусов. Таким образом, разницы температур в районе кратера Колумба почти не выходят за пределы минимальных и максимальных температур, известных на Земле.

Друзья, мешая друг другу, плескались у умывальника, торопливо одевались, но оторваться от последних известий они не могли, хотя стрелки часов приближались к девяти.

— Сегодня в актовом зале университета, — произнес женский голос, — состоится пресс-конференция председателя Комитета по межпланетным связям по вопросу об использовании Луны как стартовой площадки для космических полетов...

Больше задерживаться было невозможно. В девять начиналась лекция профессора Брандта. Но занятия не шли в голову. Юрий, как и все студенты, был поглощен грандиозными событиями последних дней, по сравнению с которыми его дела начинали казаться такими ничтожными, что о них не хотелось думать. Брандт учел настроение своих слушателей и открыл свой курс лекцией об условиях космических полетов, что совершенно не относилось к программе. Он стоял на кафедре, высокий, худой, благообразно седоголовый, обращаясь к студентам хорошо поставленным, звучным, но мягким голосом.

— Мировое пространство... Оазисы жизни... Между ними — только кванты электромагнитных сил, враждебные всему живому. Наша задача — защита жизни от этих сил... В частности, надежная защита пионеров первых межпланетных полетов от смертоносных условий на необитаемых планетах... — слушал Юрий, скучая.

Но, видимо, и сам Брандт понимал, что студенты ждут от него более конкретных сведений, хотя бы в минимальной степени соответствующих только что полученной информации о физических условиях на Луне. Он кончил лекцию раньше времени, сославшись на неожиданный вызов по важному делу. Студенты помчались атаковать профком — за билетами на пресс-конференцию.

Юрий оказался в числе счастливцев. Он получил билет, правда, очень поздно, когда пресс-конференция уже открылась, с огромным трудом пробился сквозь толпу, заполнившую верхнее и нижнее фойе актового зала, и протиснулся внутрь, когда председатель Комитета по межпланетным связям уже заканчивал свою информацию:

— ...А также ко всем капиталистическим странам с призывом объединить усилия по завоеванию космического пространства, и в первую очередь по обследованию ближайших к Земле планет — Луны, Венеры и Марса, — стал, наконец, понимать Юрий смысл слов докладчика. Через пространство огромного зала фигура на трибуне казалась крохотной и не имеющей отношения к громоподобному голосу, звучащему из радиорепродукторов.

— ...Комитет по межпланетным связям предлагает организовать Международный комитет того же назначения, первой задачей которого явилось бы создание на Луне стартовой площадки для запуска космических кораблей на Марс и Венеру.

Аудитория отозвалась аплодисментами. Затем снова зазвучал громоподобный голос:

— Из первого успешного полета советских селенавтов вокруг Луны уже теперь можно сделать далеко идущие выводы о дальнейшем освоении солнечной системы и, может быть, даже о выходе за ее пределы.

Опять грохот аплодисментов.

— Наш космический корабль «Мир-1» после тщательного технического осмотра признан пригодным для дальнейшего использования и, очевидно, сможет совершить ряд полетов вокруг Луны, чтобы продолжить переброску на ее поверхность контейнеров с грузом. Однако, кроме того, мы располагаем большим флотом кораблей этого типа, которым под силу решить задачу переброски на Луну материальных средств, а в дальнейшем и людей для строительства на Луне первого космодрома...

Оратор, провожаемый бурными аплодисментами, направился к столу президиума. Юрий продолжал восторженно аплодировать, осматривая зал, счастливый тем, что все кругом охвачены тем же чувством, которое переполняет его сердце, и неожиданно, ощутив, как волнение перехватило ему дыхание, увидел Зою.

Она сидела в последнем ряду, с краю, у прохода. Золотистые волосы сияли над смуглой открытой шеей, отливающей бронзой в вырезе светлого платья. Ее лицо, видное Юрию в профиль, пылало от волнения. Она энергично хлопала высоко поднятыми руками.

Зазвонил колокольчик председателя, призывающий к тишине, — начались вопросы.

— ...мистер Гочкис из газеты «Нью-Йорк Ивнинг Ньюс»: «Как господин председатель Комитета по межпланетным связям относится к сообщению о температурном режиме на Луне?» Голос председателя прозвучал спокойно и уверенно:

— Очевидно, в свете этих данных придется пересмотреть наши старые представления о перепадах температур на Луне при переходе от дневного к ночному и от ночного к дневному времени. В отдельных участках Луны, в частности в цирках и кратерах, очевидно, эти перепады более благоприятны для будущих колонистов. По счастливой случайности таким районом оказался цирк Колумба, в котором зарегистрированы температуры, близкие к земным. По-видимому, это связано с особенностями теплопоглощения и теплоотдачи горных пород данного района.

Жест руки председателя. Вопрос. Ответ. Аплодисменты. Новый вопрос. Ответ. Снова аплодисменты. Юрий стоял, прижавшись к колонне, которая теперь казалась ему единственной реальностью среди врывающихся в сознание впечатлений. Стоило только вдуматься в смысл того, что он слушал, как воображение отказывалось воспринимать окружающее как действительность. Что это? Сон? Гипноз? Внушение? Игра фантазии? Но колонна была твердой и холодной и надежно поддерживала потолок гигантского зала.

И вот все кончилось. Возбужденные, радостные, раскрасневшиеся люди хлынули из зала. Юрий задержался у колонны, дожидаясь, когда Зоя, пробираясь к выходу, поравняется с ним. Ее золотистая голова и светлое платье мелькнули в толпе и исчезли. Потом появились снова — совсем близко. Юрий начал пробираться к выходу, не сводя глаз с ее разгоряченного лица.

В дверях они встретились.

— Добрый день, — сдавленным голосом сказал Юрий.

Зоя взмахнула темными ресницами.

— А, здравствуй, Юра! — приветливо улыбнулась она.

От этих простых слов и улыбки сердце Юрия замерло. Они продолжали идти рядом в людском потоке, уносившем их из зала. Зоя что-то спрашивала, но Юрий ничего не слышал из-за шума и охватившего его волнения.

— На кафедру? — переспросила она.

— Да, на кафедру.

Он кивнул головой.

— Будешь писать мне в Америку?

Юрий вздрогнул.

— Да, конечно...

Лифт остановился. Зоя вышла.

— Я тебе отвечу, — сказала она.

Был ранний ноябрьский вечер. В лаборатории горели только две лампы: одна на столике с журналами, а другая у рабочего места Ярослава. Юрий молча листал страницы, рассеянно разглядывал иллюстрации. Журналы были знакомые: онкология, гематология, цитология, радиобиология, — все научные дисциплины, в которых скрещивались интересы сотен ученых, занимающихся проблемой опухолевого роста, вызываемого лучевым поражением. К этой области относились и те вопросы, над которыми работали Юрий, Ярослав, Майя, Тоня и еще трое студентов с кафедры космической биохимии: Алла Гречихина, Вадим Балясин, Коля Трапезников.

Журналы все читали по очереди, только Ярослав любил читать подряд десятки статей, сопоставляя, сравнивая, оценивая их, приходя к самым неожиданным выводам, о которых и не помышляли авторы. Масштаб работы студентов оказался до смешного скромным. Собственно говоря, только Ярослав и Вадим Балясин получили достаточное количество подопытных животных, да и то только потому, что это были мыши, которых удалось отправить в космический полет большой партией. Остальные ставили опыты на крысах, причем каждый из студентов получил не больше трех-четырех. Эти крысы относились к уникальной группе живых существ: они перенесли воздействие не существующих на Земле условий. Вот почему с каждым из студентов работал сотрудник кафедры и каждое подопытное животное находилось под наблюдением всего-научного коллектива профессора Брандта.

Ярослав молча, автоматическими движениями поднял объектив микроскопа, снял препарат, положил в лежащую на столе папку, взял следующий, перенес на предметный столик, опустил объектив и снова самозабвенно погрузился в наблюдения.

У него была самая ответственная тема — исследование изменений крови и кроветворных органов у мышей после космического поражения. Над той же темой, пользуясь большим количеством подопытных животных, работало еще несколько человек на кафедре и в лаборатории космической биологии, под непосредственным руководством самого Всеволода Александровича. Ярослав изучал изменения в крови и кроветворных органах с помощью метода тканевых культур — содержания и разведения клеток в искусственной питательной среде.

— Есть, — облегченно вздохнул он, отрываясь от микроскопа. — Ф-фу! — Он шумно выдохнул воздух и надел очки.

— Что есть? — негромко спросил Юрий, не подымая головы.

— Думаю, что в культуре началось опухолевое перерождение. Посмотри.

Он встал со своего места и взволнованно зашагал по комнате. Юрий подсел к микроскопу. Покрутил микрометрическим винтом.

В светлом круге, из тумана, постепенно входя в фокус, выплыли лиловые пятна клеток причудливых форм, тесно примыкающих друг к другу. Ярко светились крупные розовые ядрышки, окруженные синей россыпью хроматиновых зерен и тонким ободком ядерной оболочки

— Азур-эозин? — спросил Юрий.

— Да, покрашено азур-эозином. Ты смотри на митоз в центре.

Делящаяся клетка находилась в центре поля зрения — огромный, по сравнению с другими, распластавшийся на стекле комок живого вещества, убитый и окрашенный специальными красками, выявляющими клеточную структуру. Клетка была застигнута в момент деления. Резко окрашенные хромосомы лепестками какого-то странного цветка распластались в одной плоскости перед тем, как разойтись в дочерние клетки. Юрий осторожно крутил микрометрический винт, рассматривая причудливое переплетение хромосом. От каждого скопления палочек и зернышек отходили светлые, розоватые нити, сходящиеся к четырем ярко-розовым точкам, намечающим неправильный четырехугольник.

— Четырехполюсный?

— Да. И вся механика разлажена. Ты посмотри, что творится с хромосомами.

Действительно, хромосомы были необычны. Вместо ровных, отчетливо очерченных палочек, зернышек и нитей Юрий видел вздутые на концах и разделенные перемычкой или изогнувшиеся петлей причудливой формы тельца. Наличие четырех центров, к которым от хромосом отходили нити, означало, что клетка должна была разделиться не надвое, как подобает нормальной клетке, а начетверо, что в большинстве случаев происходит в ткани, пораженной опухолевым перерождением. Клетка становилась злокачественной.

Юрий неоднократно видел окрашенные микроскопические препараты опухолевых тканей и привык к виду злокачественного перерождения, но каждый раз зрелище одичавшей, взбесившейся клетки с огромным красным ядрышком посреди светлого, раздувшегося ядра, чем-то напоминающее свирепый, налитый кровью глаз, вызывало в нем содрогание.

— Какой срок? — спросил Юрий.

— Пятый пересев. Одиннадцать недель.

— Ткань была трипсинизирована?

— Да, перед посевом в культуру ткань была обработана трипсином.

— Опухолевое перерождение несомненное, — сказал Юрий. — Вопрос заключается только в том, отчего оно произошло. Трипсинизированные культуры перерождаются и без всякого космического поражения.

— В контроле — пока нормальный рост, — возразил Ярослав.

— И второй вопрос: как произошло перерождение? Хромосомные аберрации несомненны — в этом митозе не найдешь ни одной нормальной хромосомы. Но что это такое — причина злокачественного перерождения или его результат, сказать по нашим данным нельзя.

— Ну, ты опять за свое! — перестал ходить по комнате Ярослав и остановился около микроскопа. Он наклонился через плечо Юрия, посмотрел в окуляр, не снимая очков, покрутил микрометрический винт и снова выпрямился. — Факт изменения хромосом ты не отрицаешь?

— Нет.

— Факт перерождения ясен?

— Во всяком случае, очень вероятен.

— И то, что исходная ткань подверглась космическому поражению, не подлежит сомнению. Я прочитал уже больше сотни статей, — Ярослав махнул рукой в сторону разбросанных на столе журналов, — и все они свидетельствуют о том, что как лучевое поражение, так и опухолевый рост связаны с нарушением в строении хромосом. Мы имеем опухолевое перерождение клеток, подвергнувшихся поражению космическими лучами. В клетках находим хромосомные аберрации. Что же можно возразить против того, что космическое поражение вызывает хромосомные аберрации, вследствие чего начинаются нарушения развития, в частности злокачественный рост?

Только одно, но, с моей точки зрения, чрезвычайно существенное: последовательный ход процессов не всегда означает причинной связи. Ведь мы принимаем во внимание только учитываемые нами явления — космическое поражение, хромосомные аберрации и опухолевое перерождение — и ставим их в причинную связь. А она, может быть, заключена в том, чего мы пока что не обнаруживаем.

— Например?

— Ну в первую очередь изменения обмена веществ, подавление синтеза белков, падение активности ферментов...

— Пустые слова, в которых не заключено никакой рабочей гипотезы. Не понимаю я этого дешевого скепсиса, — вдруг рассердился Ярослав. — А ты сам на крысах разве не видишь хромосомных аберраций? Ты же мне показывал — хромосомные аберрации в роговичном эпителии.

— Но они не мешают регенерации роговичного эпителия, даже если ободрать весь глаз, — возразил Юрий.

— Значит, они не участвуют в регенерации.

— Однако скорость регенерации уменьшается, следовательно, с клетками под влиянием космического поражения что-то случилось, независимо от хромосомных аберраций.

— А кто говорит, что космическое поражение ограничено хромосомными аберрациями?

Оба встали.

Они выдвигали все новые и новые доводы в защиту своих точек зрения. Ярослав яростно ерошил волосы, поправлял очки, хватал собеседника за лацканы пиджака.

— Надо, милый мой, исходить не только из результатов конкретного опыта, но из всех данных, относящихся к этой области исследования! — кричал он, наскакивая на Юрия.

— А я считаю, что если один точный факт противоречит всей совокупности данных, относящихся к определенной области явлений, значит нужно пересматривать все эти данные, — упрямо твердил Юрий.

— Интересно, — раздался вдруг знакомый голос. — Какие данные собираются пересматривать молодые исследователи?

С этими словами профессор Брандт вошел в комнату.

Его гладкие седые волосы над удлиненным овалом смуглого бритого лица казались светящимися в полумраке. Он был высок и худ, с длинными жилистыми руками. Когда он сел на стул перед микроскопом, лампа осветила его светлые глаза с морщинками, расходящимися от углов, и глубокие складки у губ.

— Надеюсь, молодые друзья, я не очень помешал вашему спору? — улыбнулся он.

— Показываю Юрию последние препараты, — коротко сказал Ярослав.

— И что же в них вызвало спор?

— Не стоит об этом, — смутился Юрий. — Ярослав получил замечательный результат. В культуре явное опухолевое перерождение.

— Интересно. Покажите. — Лицо Брандта выразило глубокую заинтересованность.

Ярослав, не присаживаясь, посмотрел в окуляр.

— Вот, пожалуйста, — сказал он отрывисто, плохо скрывая свое волнение.

Брандт наклонился над микроскопом, привычно положил на винты длинные крепкие пальцы. Студенты молча смотрели, как он крутит винты, медленно передвигая предметный столик. Его белые мохнатые брови плотно прижимались к окулярам. Наконец он оторвался от микроскопа.

— Вполне возможно, — сказал он. — Похоже на опухолевую ткань. Какой срок?

— Одиннадцать недель. Пятый пассаж.

— Теперь можно попытаться привить эту ткань здоровой мыши и вызвать опухолевый рост.

— Пересадить под кожу?

— Нет, давайте попробуем ввести ее в место естественного кроветворения — в костномозговую полость. — Брандт поднялся с табурета. — О чем же все-таки шел спор? — обратился он к Юрию.

Его приятное, умное лицо выражало такой живой интерес, что Юрию стало неловко за свои, в общем мало вразумительные возражения, которые он только что высказывал Ярославу.

— Мне кажется, — он запинался от смущения, — что не нужно с такой... категоричностью связывать эффект малигнизации только с поражением хромосомного аппарата космическими лучами.

— Вот как! — протянул Брандт с выражением снисходительного удивления. — Но ведь перед нами факт — изменение хромосомного аппарата. Остается только показать, что измененные клетки при пересадке здоровому животному дадут опухолевое разрастание. Если это удастся, какие же останутся сомнения в том, что космическое поражение приводит клетку к опухолевому превращению в результате изменения хромосом, то есть аппарата наследственности клетки?

— Я не знаю... Но можно допустить, что космическое поражение изменяет клетку в целом. А хромосомы изменяются вторично... В результате глубоких нарушений обмена веществ клетки.

Брандт нахмурился.

— Ах, этот обмен веществ! — В тоне его зазвучало раздражение. — Сколько болтовни ведется вокруг этих слов. А ведь их надо наполнять конкретным содержанием. Да, конечно, в клетке под влиянием космического поражения изменяется обмен веществ. Но каков механизм этого процесса?

— Может быть, прежде всего механизм синтеза белков... — смущенно пробормотал Юрий. — Отсюда и появление злокачественных белков... И малигнизация клеток.

Брандт с улыбкой, свидетельствующей о том, что ему все стало ясно, ласково потрепал Юрия по плечу.

— Да, да, меняется механизм синтеза белка, нарушается его регуляция... А что это за механизм, если речь идет об изменении наследственности? Современная наука, — сказал он тоном глубокой убежденности, — знает только один механизм, ответственный за изменения наследственности, — нуклеиновые кислоты, составляющие материальную основу хромосом. И к нашему великому счастью, мой друг, — тон Брандта превратился в ласково-назидательный, — этот механизм несокрушим для действия факторов обмена. Во что бы мы превратились, если бы это было не так?

Он снял руку с плеча Юрия и направился к двери.

После того как ему довелось видеть падение Пицундского метеорита и узнать потом, что это космический снаряд, присланный на Землю с другого обитаемого мира, Юрий не мог отрешиться от ощущения, что падение снаряда изменило и жизнь на Земле. Он, словно в раннем детстве, впервые очутившись за пределами своего двора на шумной улице, вдруг почувствовал необъятность населенного мыслящими существами пространства и свою кровную связь с этими существами. Космическое пространство перестало восприниматься как неприступная бездна. В нем возникла трасса первого межзвездного полета, первая линия космических связей. Космическое пространство стало теперь для Юрия средой, в которой осуществлялась связь обитаемых миров. В ней предстояло в течение многих дней, а может быть, и месяцев и даже лет жить людям, которым человечество будет поручать межзвездные полеты. Вот почему даже поразительное известие о полете космического корабля вокруг Луны Юрий воспринял без особого удивления, как само собой разумеющееся. Да, космическое пространство — это та среда, в которой движется Земля, едва-едва защищенная от него оболочкой атмосферы. Стрелы космических молний — протоны и нейтроны — иногда прорываются сквозь эту оболочку и их действие присоединяется к тому фактору земного существования, который называется фоном ионизирующего излучения. Эти стрелы пронизывают наше тело, проходят через живое вещество, оставляя в нем этот таинственный незримый след, который называют лучевым поражением.

И вот Юрий сидит на своем рабочем месте, разглядывая результат космического поражения — угнетение регенерационной способности организма.

Три крысы смотрят на него сквозь проволочную сетку, повернув к нему острые мордочки с белыми шевелящимися усами. Их розовые глаза светятся, как капли сильно разведенного вишневого сока. Этот свет матовый — на протяжении четырех месяцев глаза подвергаются систематическому испытанию: Юрий соскабливает покровную ткань роговицы. У нормальных крыс нанесенное повреждение быстро излечивается — обнаженная поверхность роговицы затягивается регенерирующей покровной тканью. С краев раны на поврежденную роговицу неудержимо ползут клетки, образуя тонкий защитный слой. Через 3-4 дня роговица выглядит совершенно нормальной.

У этих крыс глаза мутные — регенерационные свойства подавлены. Клетки ползут — они покрывают роговицу тонкой, как паутинка, пленкой. Но на нормальное размножение сил у них не хватает. Они делятся редко, и деление их явно ненормальное. Клетки болеют. Регенерация затягивается на много дней.

Да, конечно, это болезнь синтеза белка. Клетки не успевают накапливать белок в таких количествах, чтобы обеспечивать образование двух клеток из одной путем деления. И так все клетки, но всем организме. Новообразование клеток задерживается. И в некоторых тканях настолько, что ткань перестает обслуживать организм. Такова кроветворная ткань костного мозга. В ней постоянно образуются кровяные клетки — красные и белые кровяные тельца. Крысы подверглись сильному космическому поражению — в пересчете на рентгеновское облучение они получили до шестисот рентген. За четыре месяца из десяти крыс Юрия четыре погибли от лучевой болезни. А оставшиеся несут в своих клетках неизгладимый след космической травмы.

— Неизгладимый след, — бормочет Юрий. Он держит крысу в кулаке, рассматривая ее глаза через сильную лупу. Четыре дня прошло, а поврежденная роговица едва-едва затянулась тусклой сухой тонкой паутинкой покровной ткани.

Клетки больны. И Юрий знает, что их хромосомный аппарат поврежден — этот факт сто раз был констатирован им на микроскопических препаратах.

— Причина или следствие, вот в чем вопрос, — говорит он с никому не нужной выразительностью.

Поздно. Студенты разошлись. Ярослав колдует в соседней комнате со своими культурами. Юрий один в лаборатории.

Брандт и вместе с ним вся наука, которую он называет космической биологией, считают, что поражение начинается с ДНК и хромосом. А дальше, если испорчен аппарат, штампующий молекулы белков, портится и его продукт — белок. Неизбежно и неотвратимо. Потому что починить испорченную ДНК, склеить разорванную хромосому невозможно.

— Неужели это верно? — вслух говорит Юрий, обращаясь к крысе, сидящей теперь перед ним на столе. Крыса напряженно смотрит на него своими тусклыми глазами. Она больна! От лучевой болезни не выздоравливают. Пройдет год, а может быть и меньше, и в ее тканях начнется опухолевое превращение — лейкемия, рак молочной железы или еще что-нибудь в этом роде. А если рака не будет, она все равно проживет не более двух третей положенного ей срока. Лучевая травма укорачивает жизнь по крайней мере на одну треть. Крыса обречена. Если только верить этой науке. А Юрий не хочет ей верить. Он мечтает о другой науке, которая раскрывает не то, что кажется очевидным и потому бесспорным, а то, что скрыто и должно быть во что бы то ни стало выявлено. Если только жизнь есть жизнь, а не простое ожидание смерти.

Юрий снова сажает крысу за проволочную сетку. Открывает ящик стола, где в самый дальний угол засунута книга Панфилова «Происхождение организмов». Он достает ее, невольно оглянувшись, и ловит себя на этом.

На кафедре космической биологии к Панфилову относились как к ученому-самоучке, пытающемуся без учета своих возможностей и данных современной науки пересматривать вопросы, уже достаточно ясные и разработанные на современном уровне исследования. «Предоставим фантазировать нашему уважаемому Павлу Александровичу. Как мы видим из опыта работ профессора Панфилова, научная фантазия имеет большое значение для исследователя». В чем же фантастичность его исследований?

В том, что он имеет иное представление о природе жизни, чем профессор Брандт? В том, что он считает возможным пребывание живой материи в особом состоянии в мировом пространстве? Или, может быть, в том, что он по-иному смотрит на клетку как основу жизни и по-иному расценивает природу космического поражения, чем профессор Брандт, и совершенно недвусмысленно говорит об этом в своей книге?

Да, да, космическое поражение и вообще всякое лучевое поражение, по Панфилову, есть результат перехода живой материи к современному типу обмена веществ, когда атмосфера Земли наполнилась кислородом, который выделяют зеленые растения. А древнейшие живые организмы, населявшие Землю в то время, когда в атмосфере отсутствовал кислород, были нечувствительны к ионизирующей радиации.

Об этой древнейшей, величественной эре развития живой материн Панфилов говорил к своей книге так уверенно, словно он сам присутствовал при ее первых грандиозных исторических превращениях. Юрий опять — в который раз! — перелистал эти страницы.

«...А каким же еще мог быть климат земного шара в те далекие времена, когда живая материя начала завоевывать поверхность Земли, возникая из неживой материи в прибрежных мелководьях горячих первобытных океанов? Под тонкой пленкой едва застывшей земной коры клокотали океаны магмы, разогреваемой батареями атомного распада. Ионизирующая радиация плотным поясом окутывала Землю. Аммиак, окислы азота, углерода и фосфора густыми облаками висели над океаном, насыщая его биогенными соединениями. Живая материя возникла в этих суровых условиях, приспособленная к ним всеми реакциями первобытных живых организмов, и прежде всего устойчивостью против ионизирующей радиации. Жизнь появилась в бескислородной среде. Ее анаэробная энергетика обеспечила и защиту против радиации...» В общем то, что говорил в своей книге Панфилов, в какой-то мере совпадало с широко известными в радиобиологической литературе данными о повышении радиоустойчивости организмов в условиях бескислородной среды. Если поместить животное, мышь или крысу в атмосферу аммиака, окиси углерода, окиси азота, оно вынесет большую дозу радиации, не подвергаясь лучевой болезни. Но Панфилов шел дальше — он утверждал, что живые существа обладают свойством переходить к анаэробному, то есть бескислородному, обмену веществ, даже в нормальной атмосфере с нормальным содержанием кислорода. «Это свойство, — говорил Панфилов, — завоевано живой материей в тяжких муках зарождения в условиях высокорадиационной эры развития Земли. Вот почему простейшие формы жизни — вирусы, фаги, бактерии — обладают самой высокой радиоустойчивостью».

— Жаль, что ты не вирус, — пробормотал Юрий, обращаясь к крысе, не сводящей с него матово-розовых глаз.

Уже темнело. Юрий встал, убрал свое рабочее место, вынес клетку с крысами в комнату, где содержались подопытные животные, и побрел в лабораторию, чтобы взять портфель.

Короткий зимний день подходил к концу, но все двери в коридоре матово светились — во всех помещениях кафедры работали. Юрий машинально заглянул в полуоткрытую дверь кабинета Германа Романовича. Штейн в ослепительно белом, накрахмаленном халате сидел за микроскопом, Юрий поколебался с минуту, но решил войти: Штейн числился руководителем-консультантом его темы.

— А, Юра, входите! — приветливо сказал Штейн, бросив на него быстрый взгляд. — Что скажете, мой друг?

Штейн был в прекрасном настроении. Это чувствовалось в посадке всей его крепкой фигуры, в ловких движениях пальцев, бегающих по винтам микроскопа, и мажорном тоне звучного голоса.

— Мне кажется, Герман Романович, — сказал нерешительно Юрий, — что у моих крыс восстанавливается регенерационная способность...

— Да? — отозвался Штейн, выдергивая препарат из-под объектива и вставляя на предметный столик другой. — Что же, это бывает. Даже при рентгеновском облучении. Значит, каким-то клеткам повезло, и они остались неповрежденными...

Именно такого ответа Юрий и ожидал.

— Неужели никакая репарация поврежденной клетки невозможна? — уныло спросил он.

— Практически никакая! — отрезал Штейн и внимательно посмотрел на Юрия. — И теоретически почти никакая. Как может быть восстановлено здание, если план строения уничтожен?

Он повернулся вместе со своим вращающимся табуретом к Юрию, который стоял, прислонившись к столу.

— Вот под моим микроскопом прекраснейший пример действия радиации на клетку — инфузория туфелька, подвергнувшаяся, как и ваши крысы, действию космической радиации... В чудовищной дозе — пятьсот тысяч рентген.

Штейн подождал реплики. Но Юрий угрюмо молчал.

— Орган наследственности, хранилище наследственной информации — микронуклеус у них, конечно, вдребезги разбит и исчез, — продолжал Штейн. — Они живут только потому, что у них есть второе гигантское ядро — макронуклеус, которое вследствие своей величины устойчиво против радиации.

Герман Романович опять посмотрел на Юрия, ожидая его реакции. Но тот молчал.

— И вот наш опыт, который мы провели с Наташей Гусевой, — продолжал Штейн, не обращая внимания на молчание Юрия. — В космическом путешествии был один вид туфельки — Бурсария. А мы скрестили его с нормальной туфелькой вида Аурелия. Результат — Бурсария получает микронуклеус Аурелии вместе со всей его ДНК, несущей наследственную информацию, и перестраивается по типу Аурелии. Прошу вас, взгляните.

Он откинулся корпусом в сторону, чтобы Юрий мог нагнуться над микроскопом.

— Да... действительно.

— Хорошо? Что можно возразить против этого опыта? — Штейн наклонился к микроскопу. — Один вид превратился в другой в результате переноса ДНК из одного организма в другой.

Его пальцы снова забегали по винтам микроскопа. Юрий пробормотал: «До свидания» — и вышел из кабинета.

— Слышал? — встретил его в лаборатории Ярослав, как всегда, возбужденный подхваченной где-то на лету новостью.

— Что такое?

— Завтра на ученом совете Всеволод Александрович выступает с докладом.

— И ты мобилизуешь аудиторию?

— Чудак, на такой доклад не прорвешься... Называется «Новые данные о синтезе белка в животных и растительных клетках в условиях облучения».

— Какие же у него могут быть особые новые данные? — недоверчиво спросил Юрий. — Наверное, все то же — ДНК, хромосомы...

— А вот то, да не то. Полное решение вопроса... Не оставляющее никаких сомнений.

— В чем?

— В том, что действительно хромосомы управляют синтезом белка.

Юрий покачал головой.

— Да, милый мой, — Ярослав торжествовал, — теперь твоим сомнениям конец, получены бесспорные экспериментальные доказательства. Мне сам Герман сказал.

Юрий пожал плечами. Ему не хотелось спорить.

— Послушаем, — ответил он сдержанно. — А потом будем разговаривать.

Доклад профессора Брандта собрал огромную аудиторию.

Ученый совет был назначен на три часа, но открылся позже, так как собравшиеся забили всю малую аудиторию старого здания и заседание пришлось перенести в большую. Юрий, Ярослав, Майя, Тоня и другие студенты кафедры космической биологии заняли удобные места, откуда был виден весь огромный зал с круто уходящим вверх амфитеатром. Профессора рассаживались в первых рядах. Против президиума в первом ряду возвышалась грузная фигура академика Ершова. Рядом с ним виднелись дон-кихотские усы и бородка Тенишева. Над ними, во втором ряду — Штейн и другие сотрудники кафедры космической биологии. Выше, в третьем ряду у прохода, Юрий увидел профессора Панфилова и его сотрудников.

Панфилов сидел в спокойной позе, положив руки с переплетенными пальцами на узкую доску стола перед собой, устремив внимательный взгляд маленьких светлых глаз на развешанные около кафедры таблицы. К нему наклонился доцент Постников — высокий, смуглый, еще молодой человек. Оба, по-видимому, обсуждали изображенные на таблицах схемы. Рядом с Постниковым сидел широкоплечий человек с бритой головой — инженер, занимавшийся электронными микроскопами и всей сложной аппаратурой на кафедре, Юрий не помнил его фамилии. Дальше — Виола, потом Леонид Михайлович Перфильев, немолодой сутуловатый человек с удивительно приятным лицом, которого Юрий запомнил потому, что он иногда читал лекции вместо Панфилова и студенты путали их фамилии. Дальше располагались незнакомые Юрию люди, которых он иногда встречал на кафедре морфобиохимии.

Аудитория заполнилась до отказа. Студенты свешивались через балюстрады боковых балконов. Было шумно, как перед концертом известного артиста. Брандта любили — студенты увлекались его лекциями, его приятной, располагающей манерой обращения. Огромный интерес вызывала и сама специальность — космическая биология.

В президиум поднялся декан. Звякнул колокольчик.

— Уступая нашим просьбам, вполне естественным, если принять во внимание тему исследований профессора Брандта и его коллектива, — сказал декан, — Всеволод Александрович любезно согласился сделать сегодня сообщение о результатах своих исследований.

Брандт поднялся со своего места, высокий, по-спортивному легкий, своеобразно, по-шестидесятилетнему, элегантный, неторопливо прошел на кафедру, разложил перед собой листки доклада, выждал маленькую паузу. В огромной аудитории стало тихо.

— Я должен извиниться перед вами, — начал он негромко, что придало его выступлению оттенок доверительной интимности, — что выступаю с незаконченным исследованием. Оно продолжается нами совместно с кафедрами молекулярной и радиационной биологии, которые вместе с нами разделяют радость за результат, представляющий такой принципиальный интерес, что мы решились поделиться нашими выводами с коллегами по факультету, не дожидаясь полного завершения работы.

Юрий слушал, нетерпеливо дожидаясь, когда Брандт перейдет к сути дела. Он, как правило, с трудом улавливал на слух содержание научных докладов в целом, отвлекаясь частностями, которые по тем или иным причинам останавливали его внимание. Так и сейчас его внимание привлекли таблицы с надписями и цифрами.

«Хромосомы. Рибосомы», — прочитал Юрий. И только тогда стал вслушиваться в речь докладчика.

— Два химических компонента клетки, как известно, несут функции синтеза белка, — говорил Брандт, — первый — дезоксирибонуклеиновая кислота, или ДНК, заключенная в красящем веществе ядра — хроматине и в возникающих из хроматина хромосомах, и второй — рибонуклеиновая кислота, или РНК, сосредоточенная главным образом в клеточном теле, в виде ультрамикроскопических образований — рибосом, а также сконцентрированных в ядрышке. Общеизвестно также, что ДНК составляет стабильный компонент протоплазмы, несущий ответственность за устойчивость наследственных свойств организма, а РНК — весьма непостоянный его продукт, количество которого в клетке колеблется в зависимости от напряжения синтеза белка.

Юрий слушал, все еще не понимая, к чему клонит Брандт. Все это были общеизвестные вещи. Правда, в аудитории наряду со специалистами по клетке было немало зоологов, ботаников и биологов других специальностей, слабо знающих предмет доклада.

— ...Вот почему вопрос о взаимоподчиненности компонентов клетки, связанных с синтезом белка, несмотря на как будто бы убедительное его решение, все еще не снимается с повестки дня некоторыми учеными, требующими еще более убедительных доказательств, — снова стал слушать Юрий.

— Действительно, после того, как синтез белка удалось продемонстрировать в пробирке с рибосомами, выделенными из клетки путем центрифугирования...

Словом, все становилось ясно: Всеволод Александрович ставил задачу — укрепить фундамент, на котором была создана классическая схема синтеза белка, какой ее рисовали молекулярная биология, ультрамикроцитология, биокибернетика и другие науки, занявшие господствующее положение в биологии во второй половине XX столетия. Но как?

ДНК — стабильна. РНК — лабильна. Поэтому ответственность за синтез несет ДНК, а РНК играет исполнительную роль. Так изображается этот процесс классической схемой. Программа синтеза заключена в хромосомах, которые передают информацию рибосомам, а последние уже строят белок. Что же хочет доказать Брандт?

— ...Задача заключалась в том, чтобы заставить хромосомы работать в пробирке, как работают выделенные из клетки рибосомы, — продолжал говорить Брандт. — А для этого необходимо было выделить их из клетки, как выделяют рибосомы. Трудность заключалась в том, чтобы найти объект, в котором преобладающее большинство клеток может находиться в состоянии деления с образованием хромосом.

Это уже становилось интересным. Юрий стал слушать с напряженным вниманием.

— Такие объекты были нами подготовлены, — продолжал Брандт. — Эти объекты — костный мозг, клетки которого, как известно, синтезируют белок, легко определяемый в пробирке, — гемоглобин, и растительный объект — корешки конских бобов, синтезирующих растительный белок — фабаин. Мы применили стимуляторы роста, резко повышающие интенсивность делений клеток, а следовательно, и количество хромосом. Методика выделения клеточных частиц обычная — разрушение клеток и центрифугирование. В результате мы получили достаточные для экспериментального анализа количества хромосом и рибосом из этих объектов. Правда, работа была дьявольская и вымотала нас изрядно. — Брандт улыбнулся, как бы призывая аудиторию отнестись снисходительно к этому признанию. — Посмотрим теперь результаты наших экспериментов.

Он повернулся к своим таблицам.

— Хромосомы и рибосомы в различных состояниях и сочетаниях работали в смесях аминокислот, из которых, как известно, синтезируются белки, — начал он, подходя к первой таблице. — Фактор, использованный нами для подавления синтеза белка, — пояснил он, опустив плавным жестом указку, — ионизирующее излучение высокой энергии типа космического. Доза — в пределах от одной до десяти тысяч рентген.

Указка снова поднялась к таблице. Юрий следил за ее движениями, почти не слушая Брандта. Из таблиц все становилось понятным.

Да, эксперимент был выдающийся, в этом не было сомнений.

Хромосомы из корешков бобов, рибосомы из костного мозга — какой белок будет синтезироваться в этой комбинации?

— Рибосомам из клеток костного мозга положено синтезировать гемоглобин, — услышал Юрий голос Брандта, звучащий теперь на высоких нотах, — чем они и занимались на протяжении сотен миллионов лет эволюции позвоночных. Но вот программа их исполнительской деятельности изменена: синтез белка программируется хромосомами конских бобов. И после шестичасовой инкубации в инкубационной среде обнаружен растительный белок — фабаин.

Это воспринималось с трудом. Но сомневаться в данных Брандта не приходилось. Глаза Юрия перебегали с таблицы на таблицу. Да, в комбинации хромосом из корешков конских бобов, рибосом из костного мозга синтезировался не животный, а растительный белок, не гемоглобин, а фабаин. И наоборот, в комбинации — хромосомы из костного мозга плюс рибосомы из корешков конских бобов — возникал гемоглобин. Да, да, растительные рибосомы строили молекулу животного белка — гемоглобина!

— Вот тебе и обмен веществ!

Юрий почувствовал толчок в бок и услышал азартный шепот Ярослава, но не успел вникнуть в смысл его слов, напряженно разбирая содержание таблиц, по которым двигалась указка. Теперь Брандт перешел к экспериментам с действием ионизирующей радиации. Это были решающие опыты. Как опытный оратор, он подчеркивал значение демонстрируемых фактов многозначительными паузами и повышением голоса.

— Итак, под действием радиации типа космической на комбинацию хромосомы костного мозга плюс рибосомы корешков конских бобов синтез гемоглобина прекращается. Хромосомы разрушены. Рибосомы перестали получать информацию из хромосом костномозговых клеток. Но еще не убиты. Если их проинкубировать с хромосомами из корешков конских бобов, они в течение некоторого времени могут строить растительный белок — фабаин.

Брандт сделал паузу, чтобы смысл сказанного укрепился в сознании слушателей.

— И это не все! — воскликнул он, потрясая указкой перед последней таблицей. — Рибосомы из корешков конских бобов опять будут строить гемоглобин, если только в инкубационную среду снова ввести хромосомы костномозговых клеток.

— Что скажешь? — снова услышал Юрий приглушенный голос Ярослава.

Что он мог сказать? Да, очевидно, Брандт все-таки прав. Дирижирует синтезом белка, а значит всеми процессами развития и жизненной деятельности, действительно ДНК, заключенная в ядерном веществе, в хромосомах. А все остальные части клетки, связанные с синтезом белка, — это только оркестр, который прекращает игру, если дирижер сходит с эстрады. Воображение Юрия сейчас же нарисовало эту картину — удар молнии, дирижер роняет свою палочку и падает в оркестровую яму. Сразу все скрипки, виолончели, гобои и валторны в ужасе цепенеют и умолкают, прекращая игру.

Аплодисменты. Юрий очнулся. Профессор Брандт, вытирая платком лоб, усаживался за стол, рядом с председателем, который поднялся со своего места и, улыбаясь, ждал, когда зал утихнет.

Посыпались вопросы. Юрий почти не вникал в их смысл, погруженный в размышления.

Что говорить, Всеволод Александрович имеет достаточно оснований, чтобы настаивать на своих представлениях о природе космического поражения. Вот они — доказательства, ясные, бесспорные, неопровержимые! Да, космическая и любая другая ионизирующая радиация ломает хромосомы. И этим выводит клетку из строя: клетка гибнет или хронически заболевает. Смерть, наследственные уродства, рак — вот что имеет организм в результате. Юрий вспоминает своих крыс. Пленка на потускневших глазах — результат ослепляющих ударов космических молний. Какие уж там защитные силы!

Его размышления прервались, когда после очередного ответа Брандта на заданный ему вопрос раздался низкий бас академика Ершова.

— Позвольте мне, как неспециалисту в этой интересной области знания, поинтересоваться, так сказать, внутренней механикой описываемых вами процессов. Как же, собственно, хромосомы осуществляют свое действие на эти штучки, которые, как вы говорите, синтезируют белок...

— Рибосомы... — услужливо подсказал кто-то из аудитории.

— Да-да, рибосомы... Мы знаем, конечно, что хромосомы состоят из ДНК... Но как вы себе представляете способ воздействия ДНК на эти, так сказать, лаборатории белкового синтеза? Я не очень вульгаризирую понятия, влезая в чуждую мне область?

— О нет, нисколько, — любезно улыбнулся Брандт. — Мне очень приятно, что вы задали этот вопрос...

«Еще бы, — мелькнуло в голове Юрия. — Сейчас ты покажешь себя в полном блеске».

— ...Хотя, отвечая на него, я не могу решительно ничего добавить к тому представлению об этом процессе, которое господствует в мировой и отечественной литературе.

Брандт выпрямился во весь свой высокий рост и сделал многозначительную паузу.

— Но если собравшиеся не возражают против краткого изложения общеизвестных...

— Но далеко не общепринятых... — раздельно и четко сказал кто-то, воспользовавшись медленностью речи Брандта. Юрий посмотрел в сторону, откуда послышалась эта реплика, — ее произнес доцент Постников. Юрий увидел, что Панфилов положил руку ему на плечо, сдерживая его горячность.

— Общеизвестных истин, — продолжал Брандт с полным хладнокровием, словно не слыша брошенной реплики, — то они в общей форме могут быть пояснены самым наглядным способом.

Брандт повернулся к доске. Его худая рука с длинными пальцами молниеносно изобразила на доске два круга — один в другом.

— Вот клетка (он очертил внешний круг). А вот ядро (он очертил внутренний круг). Вот хромосома (во внутреннем круге появилась толстая палочка). А вот рибосома (во внешнем круге возник маленький кружок). Руководящий (стук мелом по палочке) и исполнительный (стук мелом по маленькому кружку) органы клетки.

Он опять повернулся к аудитории.

— Приказ о синтезе того или иного белка, в нашем случае фабаина или гемоглобина, записан в одной из молекул ДНК, находящихся в хромосоме. Триумфом молекулярной биологии является то, что мы сегодня знаем форму этой молекулы. Вот она, внутри хромосомы появилась красивая спираль. Состав спирали — единственный и неповторимый для каждого посылаемого хромосомой приказа. А вот и сам приказ — эстафета, которую молекула ДНК посылает рибосомам, вторая, но уже красная спираль, обернулась вокруг первой. Это вторая исполнительная нуклеиновая кислота, стоящая сегодня в центре внимания биохимиков всего мира, информационная рибонуклеиновая кислота. В ее составе оттиснута, как печатью в мягком воске, информация о том, как строить фабаин или гемоглобин, переносимая из хромосом в рибосомы. И вот молекула РНК, получив эту информацию, откручивается от молекулы ДНК, выходит из ядра и (рука изображает стрелкой движение от хромосомы и рисует красную спираль, закрученную вокруг рибосомы)... Рибосома принимает эстафету, принесенную от ДНК хромосом. Вокруг спирали РНК теперь будет строиться молекула белка — фабаина или гемоглобина. Я упускаю все подробности — воспроизвожу только итог грандиозной работы, за которую не меньше чем двенадцать человек получили Нобелевские премии...

— Я вполне удовлетворен, — прервал его своим низким басом Ершов. — Мне понятна общая схема, важнейший жизненный процесс, идущий путем скручивания и раскручивания молекулярных спиралей. Схема прелюбопытная. Только для исполнения, я бы сказал, крайне трудная. Если таких спиралей много...

— Несколько сот, а может быть и тысяч, по числу белков, возникающих в каждом организме, — вежливо согласился Брандт.

— ...То клетке не позавидуешь, — покачал головой Ершов. — Как она справляется с такой работой — спутывания и распутывания сотен спиралей в таком ограниченном пространстве, мне как механику непостижимо.

Брандт развел руками, выражая готовность признать эту трудность, по вместе с тем ни в коей мере не отказывая ей в праве на существование.

— Законы молекулярной биологии, — сказал он с мягкой улыбкой, — по-видимому, не во всем покрываются законами механики.

Вопросов больше не было. Председательствующий открыл прения. Первым на трибуну поднялся Панфилов.

Его крупное лицо с резкими чертами было спокойно, но голос, негромкий, чуть-чуть сипловатый, запинающийся, выдавал волнение.

— Блестящие эксперименты, о которых рассказал нам профессор Брандт, — начал он, — укрепляют теорию, на которой зиждется разрабатываемая Всеволодом Александровичем и его сотрудниками область знания... Важнейшая в настоящее время область знания, важность которой обязывает нас проявлять величайшую осторожность в трактовке получаемых нами экспериментальных фактов. Ведь, что бы мы с вами ни делали как экспериментаторы для укрепления развиваемых нами теорий, истинность или ложность этих теорий проверит только практика, которая будет на них опираться. И мы не должны забывать, что та практика, которая будет проверять наши теории, это сама жизнь, жизнь в условиях непрерывного повышения фона ионизирующей радиации на Земле...

Он остановился, очевидно стараясь подобрать наиболее точное выражение для своей мысли.

— ...Как в результате неосторожного технического использования атомной энергии, так и по другим, всем известным причинам...

Он уже овладел собой и говорил тоном глубокой убежденности.

— ...Что мне понравилось и что не понравилось в докладе? Эти эксперименты произвели огромное впечатление на аудиторию... И на меня также, хотя, как всем известно, в рассматриваемом вопросе Всеволод Александрович и я занимаем диаметрально противоположные позиции. Понравилась мне и та страстность, с которой Всеволод Александрович защищал свои выводы. Но мне абсолютно не понравилась та нетерпимость к другим точкам зрения и к другим возможным объяснениям открытых им фактов, которая была проявлена им при этой защите. Вы, Всеволод Александрович, стоите на том, что развиваемая и защищаемая вами точка зрения — это единственно верная и научная точка зрения...

— Но это право и обязанность каждого ученого, — сказал, улыбаясь, Брандт, — защищать ту точку зрения, которую он считает верной.

— Согласен с вами, — ответил Панфилов. — Но право и обязанность ученого — быть готовым изменить свою точку зрения, если она будет противоречить практике жизни. В наши дни такой практикой является только одно — реакция живых существ на изменяющиеся в настоящее время условия их жизни, и в первую очередь на появление в среде их обитания в биосфере Земли нового, неизвестного ранее фактора — усиления ионизирующей радиации, связанного с переходом к новой, атомноядерной энергетике. Из ваших схем вытекает, что вызываемая радиацией поломка машины, которая обеспечивает в клетке синтез белка, влечет за собой неисправимые последствия...

— А разве это не так? — прервал его Брандт. — Разве последствия взрывов в Хиросиме и Нагасаки не подтверждают нашу точку зрения по этому вопросу?

— Да, эти последствия убедили нас в том, какую грозную опасность представляет атомная энергия при преступном ее использовании в агрессивных целях, — ответил Панфилов. — Но из них не вытекает, что живые существа абсолютно беззащитны против действия ионизирующей радиации, как утверждаете вы на основании ваших опытов.

— Я не утверждаю этого, — сказал Брандт.

— Именно это вы утверждаете, когда говорите, что ионизирующая радиация необратимо повреждает программирующее устройство, без которого организм не может нормально жить и развиваться. Разве не так?

Брандт пожал плечами.

— Ну, это вопрос сложный, — сказал он тоном, выражающим нежелание продолжать дискуссию.

— А практика показывает, — продолжал Панфилов, — что из сотен тысяч людей, подвергшихся лучевой травме в Хиросиме и Нагасаки, тысячи погибли от лучевой болезни, сотни заболели лейкемией и раком, но какая-то часть осталась практически здоровой. И во всех наших опытах с действием радиации какая-то часть облученных животных всегда выживает, и из выживших только часть подвергается опухолевому превращению тканей. Надо же принимать во внимание эти факты, Всеволод Александрович, если даже считать, что ваши эксперименты имеют только одно возможное объяснение.

— Ничего не могу поделать, — улыбнулся Брандт. — Других объяснений не приходит мне в голову.

— И не может прийти, потому что вы считаете вашу точку зрения единственно правильной и научной, — мягко возразил Панфилов. — Вы уверены, что суть лучевого поражения заключается в поломке молекул ДНК. Но судите об этом по тому, что в пораженной клетке обнаруживается повреждение хромосом. Между тем вы прекрасно знаете, что хромосомы содержат не только ДНК, но и белок и РНК. Что же помешает мне объяснить результаты ваших экспериментов со своей точки зрения, а именно, что суть лучевой травмы заключается прежде всего в повреждении белка, в том числе и белка хромосом? Белок поврежден и потерял контроль над механизмами синтеза — РНК и ДНК — вот вам другое объяснение, возможность которого вы отрицаете.

Юрий слушал Панфилова с жадностью, не пропуская ни одного слова. Он перевел взгляд на Брандта. Лицо Всеволода Александровича покрылось красными пятнами.

— Буду отрицать, пока не увижу экспериментального обоснования этого объяснения, — сказал он, уже не скрывая раздражения.

— Но ведь вы тоже не располагаете прямыми экспериментальными доказательствами ваших гипотез, — возразил Панфилов. — Невзирая на все двенадцать Нобелевских премий, все эти схемы скручивания и раскручивания спиралей в живой клетке, связанные с синтезом белка, опираются только на косвенные доказательства. Никто не мог нам убедительно показать эти спирали, хотя электронная микроскопия и предоставляет такие возможности.

— Это только вопрос техники, — опять не выдержал Брандт.

— Не только техники. Но и научной логики. Академик Ершов высказал совершенно резонное недоумение по поводу спиральной структуры молекул живой материи. Конечно, в условиях большой подвижности гигантских молекул в живой клетке их спиральное строение весьма затруднило бы ход всех химических реакций. Представьте себе, что вы держите в руках не сотню спиралей, а две спирали, ну, хотя бы от электрической плитки, и должны беспрерывно их скручивать одну вокруг другой, раскручивать и снова скручивать. Да вы безнадежно запутаетесь в них с первого же раза. Не думаю, чтобы законы механики были абсолютно неприменимы и к частицам живой материи. Где движение, там наряду с другими силами обязательно действуют и механические. Вот почему следует проявлять терпимость и к другим представлениям о строении живого вещества. Моя точка зрения вам известна. И новые интересные факты, приведенные в вашем докладе, отнюдь не разубеждают меня в том, что главным элементом строения любой части клетки являются не спирали, а скорее зернышки типа рибосом.

— Но ведь вашу точку зрения вы защищаете тоже косвенными доказательствами, — сказал Брандт.

— Вам известно, что мы работаем в этом исправлении, — продолжал Панфилов, — с новыми методами исследования. И результаты представим на обсуждение совета в ближайшее время.

— Желаю удачи, — сухо сказал Брандт.

— Не в этом дело, Всеволод Александрович, — с огорчением ответил на его реплику Панфилов. — Мне хотелось бы, чтобы из моего выступления вам стало ясно, почему меня так огорчает ваша нетерпимость к точкам зрения, не совпадающим с вашей. Поймите, жизнь требует от нас решения самой грандиозной проблемы, когда-либо вставшей перед нашей наукой — приспособления к неожиданно возникшему вредоносному условию среды — ионизирующей радиации. Вы экспериментально обосновываете невозможность решения этой проблемы. Так по крайней мере не отказывайте другим ученым в праве работать в этом направлении.

Панфилов замолчал. Брандт сидел насупясь, не поднимая глаз.

— Извините, — добавил Панфилов, — если я огорчил вас своим выступлением. Но я был предельно откровенен.

Он сошел с трибуны и направился к своему месту. Декан объявил перерыв.

Вернувшись вечером домой, Юрий нашел на столе письмо: и сейчас же по непривычно удлиненной форме конверта из плотной белой бумаги, с зеленой и оранжевой марками, по тонкому, уверенному почерку догадался, что оно от Зои.

Он взял письмо в руки, чувствуя, как от радостного волнения сжалось сердце, и не торопясь, жалея каждую минуту этого чудесного чувства, вскрыл конверт.

Весь сентябрь, который прошел у Зои в подготовке к отъезду, они встречались редко. Провожала ее и Андрея вместе со студентами кафедры космической биологии целая толпа родных и знакомых. Из Ярославля приехала ее мать. Но за день до отъезда Зоя зашла в комнату дипломников проститься, и Юрий проводил ее до троллейбуса.

Ему не удалось сказать ничего. Они шли по дорожке вдоль центральной аллеи. Был холодный, сырой, пасмурный день. С желтеющих лип летели мокрые листья. Зоино лицо зарумянилось от ветра и казалось тревожно взволнованным. Но Юрий молчал, хотя и понимал, что это последняя возможность побыть с Зоей наедине. Он выдавливал из себя незначительные фразы, даже пытался острить. Зоя молчала. И только, протянув ему руку, когда подходил троллейбус, она улыбнулась и сказала:

— Я буду тебя помнить. Обязательно напиши. Я тебе сразу отвечу.

И вот теперь ее письмо лежит перед ним.

«Здравствуй, Юра, — писала она. — Спасибо за письма. Мы живем дружно, но очень скучаем по дому, и каждое письмо для нас большая радость. Вот уже два месяца мы в Америке. Впечатление огромное, и чем сильнее оно, тем теплее воспоминание о Родине и ярче постоянная мысль о том, что здесь мы только гости, а на той стороне планеты наш дом, наши родные, наши близкие, которые ждут нас и любят.

Мы в Калифорнии. Начало декабря. В Москве, на Ленинских горах, снег, лыжи, трамплин, катки, мороз. А здесь — вечное лето. Тепло, как тогда в Сочи (какое чудесное было время!). Город-великан на берегу Великого океана. Все в Сан-Франциско заставляет вспоминать Джека Лондона, Драйзера, Синклера. Окленд — новая часть города, раскинувшаяся на восточном берегу бухты Сан-Франциско. Через бухту — гигантский висячий мост, похожий на наш Крымский мост у Парка культуры и отдыха, только гораздо больше. Дальше от Окленда с севера — пригород Беркли, где находится Калифорнийский университет.

Красивые здания, много зелени. Общежития для студентов не хуже, чем в Московском университете. Основная масса студентов — физики. Медицинский факультет крошечный. Но работы в области радиобиологии и радиомедицины поставлены здесь образцово. Огромные виварии, источники всевозможных излучений для воздействия на животных. Не покидает постоянное ощущение, что здесь изучают могучую силу, которая с одной стороны — новый источник энергии, облегчающий труд человека, с другой стороны — потенциальное фантастическое оружие, угрожающее существованию самого человека на Земле.

К нам относятся хорошо. Студенты приветливы, всегда хорошо настроены, веселы, энергичны. Очевидно, среди них есть разные люди. Но разобраться трудно. Газет масса, огромные, по десять-двенадцать страниц, точно небрежно оформленные журналы. Студенты читают их с конца — с отдела спортивных новостей, голливудских сплетен с портретами кинозвезд, уголовной хроники и редко доходят до середины, где помещаются политические известия. А читать стоит. Все эти дни с первых полос не прекращается обсуждение известия о Пицундском космическом корабле. Среди них — самые фантастические, вплоть до того, что в нем обнаружены пассажиры. Но еще большую сенсацию вызвало сообщение о возвращении советского космического корабля после облета вокруг Луны. Когда мы приехали, это сообщение было еще в центре внимания. Много пишут о подготовке к запуску новых американских космических кораблей. Готовится будто бы запуск ракеты на Марс. Еще больше сообщений о подготовке новых испытаний атомного оружия. В общем тревожно. Но все же я не жалею, что поехала. Нужно с полной отчетливостью представлять себе масштабы человеческой деятельности в эпоху атомной энергии как в созидательном, так и в разрушительном плане, чтобы понять значение той специальности, которую мы для себя выбрали, и перспективы ее развития.

Все ребята здоровы и много работают. Андрей Цветков занимается с завидным усердием. Никаких прогулок и экскурсий. Либо лаборатория, либо библиотека. Не думаю, чтобы это было полезно. Он стал нервным и раздражительным. Впрочем, узнав, что пишу тебе, он просил меня передать, чтобы ждали письма от него.

Кончаю письмо. Мне очень жаль, что я не смогла написать всего, что хотела. Крепко жму твою руку. Сердечный привет товарищам по кафедре — Майе, Ярославу и всем остальным».

Юрию не работалось. Тема его дипломной работы теперь казалась ему банальной, неинтересной. Каждые две недели он добросовестно счищал роговичный покров с глаз крыс, подвергшихся поражению космическими лучами, и наблюдал за ходом регенерации. Да, восстановительные силы животных были подавлены. Зарастание повреждения шло очень медленно. Клетки делились редко и неравномерно. В картине распределения ДНК при делениях клеток обнаруживались ненормальности. Словом, все шло так, как требовала теория генетической информации. Космические лучи повредили ее главный субстрат — нуклеиновые кислоты. Отсюда подавление синтеза белка, роста и размножения клеток. Казалось, все укладывалось в схему Брандта.

Да, из полученного результата вытекало, что против космического поражения организм бессилен. Так же как против любого другого вида ионизирующего излучения. И науке ничего не остается, кроме того, чтобы регистрировать неотвратимость последствий лучевой травмы и признавать свою беспомощность в борьбе с ними.

Из книги Панфилова и его выступлений Юрий вынес твердую уверенность в том, что на кафедре морфобиохимии вся космическая проблема разрабатывается на совершенно иной основе.

На чем покоится глубокая убежденность Панфилова и его сотрудников в своей правоте? Конечно, прежде всего на результатах экспериментов с действием космических лучей на витрифицированный белок. Это нетрудно было понять из книги «Происхождение организмов», которую Юрий продолжал изучать. Но после заседания, на котором он впервые увидел открытое столкновение двух научных концепций, ему стало понятно, что уверенность Панфилова в своей правоте вытекает также и из более глубокого знания субстрата жизни — белка и его тончайшей организации, обеспечивающей жизненные процессы. Вот почему Панфилов так относился к концепции Брандта. Он изучал химию жизни как биолог, Брандт — как химик.

О предстоящем докладе Панфилова говорили на всех кафедрах биофака. На другой день после заседания совета Ярослав привел на кафедру космической биологии Виолу и учинил ей настоящий допрос. День клонился к вечеру. Преподаватели разошлись; в комнате, кроме Ярослава и Юрия, задержались Майя и Тоня — словом, вся компания, сдружившаяся за время каникул.

— Что за новый метод, о котором говорил Павел Александрович? — спросил Ярослав, усаживая девушку на табурет посреди комнаты. Виола смущенно улыбнулась.

— Парамагнитная микроскопия, — коротко объяснила она.

— Парамагнитная? — недоумевающе переспросил Ярослав. — Что же это такое?

— Прижизненная микроскопия, — ответила Виола. — При увеличении до миллиона раз.

— До миллиона? — удивились девушки. — Это что же — электронная микроскопия?

— Нет, здесь другое, — пыталась объяснить Виола. — Изображение получается на экране... Как в телевизоре. А получается оно с молекул живой клетки.

— Каким образом? — спросил Юрий.

— Мне трудно объяснить, — смутилась еще больше Виола. — Конструкция очень сложная. Я знаю только, что используется парамагнитный резонанс.

— И что же изучают у вас с этим микроскопом?

— Реакции клетки... на разные воздействия... Я очень мало знаю об этом, — ответила Виола.

— Постой, постой, — вмешался Ярослав. — А на какие воздействия?

— Температурные... — растерянно ответила Виола, — и другие.

— Радиационные?

— Да.

— Теперь все ясно, — торжествующе сказал Ярослав.

— Очень! — насмешливо отозвалась Тоня.

Ясно было одно, что профессор Панфилов располагает новыми данными, относящимися к реакции клетки на лучевое поражение. Эти данные получены с помощью разработанного на кафедре метода парамагнитной микроскопии. Юрий решил пойти к Панфилову и поговорить с ним о всех волнующих вопросах. Но ему не хотелось являться на кафедру морфобиохимии не подготовленным к тому, что он мог там услышать. Обложившись книгами и справочниками по возбужденным электронным состояниям, Юрий с сокрушением убедился, что он почти не подготовлен к усвоению этого материала. Он листал страницы с малопонятными терминами и формулами, пытаясь получить хотя бы самое общее представление о парамагнитных явлениях, и видел, что за один день овладеть всем материалом невозможно. Поэтому он старался рассмотреть этот материал в самой общей форме, не вдаваясь в его математическое обоснование.

Наиболее твердо запомнившееся ему еще со школьных лет явление в области магнетизма была электромагнитная индукция. Он знал, что электроток, идущий по спирали, сообщает магнитные свойства железному стержню, равно как и намагниченный стержень, движущийся внутри железной спирали, вызывает в ней электроток. Юрий мог разбираться в электрофизиологии, понимал устройство приборов для снятия биотоков с нервных волокон и мышц, представлял значение электрокардиограмм и электроэнцефалограмм. Во всех этих явлениях лежал один общий закон — возникновение электромагнитных полей при изменениях положения заряженных тел в пространстве.

Ему было хорошо известно, что любой атом должен обладать магнитными свойствами, так как в нем вокруг ядра вращаются заряженные частицы — электроны. Каждый атом, по существу, является элементарным магнитиком, источником магнитного поля. Магнитными свойствами обладают также и молекулы, состоящие из нескольких атомов благодаря возникновению общей электронной оболочки. Вращение электронов по определенным орбитам создает парамагнетизм молекул, то есть их способность притягиваться к полюсу магнита или располагаться вдоль силовых линий внешнего магнитного поля, подобно железному порошку, встряхиваемому на бумаге над магнитом.

Теперь Юрию становилось ясно, что молекула любого вещества должна быть парамагнетиком. В поглощении энергии внешних магнитных полей, как понял Юрий, и заключается парамагнитный резонанс. Молекула дает свои позывные. Остается только их регистрировать.

Парамагнитный резонанс регистрируют с помощью сложных приборов. Эти приборы дают показания о суммарном резонансе — о резонансе всех молекул данного вещества. Но ведь его источником является парамагнетизм каждой отдельной молекулы, создаваемый движением ее электронов и других заряженных частиц. Позывные дает отдельная молекула, занимающая определенное положение в пространстве. Следовательно, задача заключается в том, чтобы принять каждый из этих позывных в отдельности и воспроизвести так, чтобы из них сложилась картина распределения каждой молекулы в пространстве.

По-видимому, в этом и заключался принцип парамагнитной микроскопии.

«Интересно, как же им удалось осуществить это воспроизведение?» — думал Юрий, блуждая в дебрях определений, схем и формул. Принцип становился более или менее понятным. Воспроизводится же изображение предмета на экране телевизора путем превращения светового импульса в электрический. Вероятно, что-то подобное достигнуто и в парамагнитном микроскопе. Но как этого удалось добиться, Юрий понять не мог.

Курс электронной микроскопии читал профессор Тенишев, на кафедре биоэлектроники студенты отрабатывали и практический курс. Юрий хорошо знал этот метод, разбирался во всех его достоинствах и недостатках. Ему было известно, что электронная микроскопия имеет дело только с мертвыми объектами.

«Значит, у Панфилова какой-то другой метод. Что же, прийти прямо и спросить: „Я хотел бы знать, как вы изучаете парамагнитные процессы в протоплазме, не убивая клетки“? А зачем, собственно, мне это нужно? Лучше прямо спросить: „Как выглядят взаимодействия между нуклеиновыми кислотами и белками в живой клетке? Может ли белок создавать для себя нуклеиновую кислоту, которая его воспроизводит? Может ли протоплазма после разрушения белка и нуклеиновой кислоты ионизирующей радиацией восстанавливать нуклеиновую кислоту и с ее помощью воспроизводить разрушенный белок?“» Но все вопросы выскочили у Юрия из головы, как только он отворил дверь и вошел в кабинет Панфилова.

— Я вам не помешаю, Павел Александрович? — спросил Юрий взволнованно.

— Входите, — услышал он спокойный голос Панфилова и почувствовал на себе его внимательный, изучающий взгляд. — Садитесь. — Он указал рукой на одно из кресел, стоящих около письменного стола. — Слушаю вас.

— Я хотел бы спросить вас, — Юрий неловко, как-то боком, сел в кресло. — Я слышал ваше выступление по докладу Всеволода Александровича...

— Вы с кафедры космической биологии? — быстро спросил Панфилов.

— Да, — угрюмо ответил Юрий. — Но это не имеет значения... Мне хотелось бы уяснить вашу точку зрения... Я читал вашу книгу «Происхождение организмов»... И в вашем выступлении тоже... — он сбился и замолчал, с ужасом ощущая, что не может толком объяснить, зачем пришел.

— Понимаю, понимаю, — Панфилов поднялся со своего места и подошел к окну, за которым синел морозный вечер. — В моей книге действительно не все ясно. Дурная привычка писать заумным языком научные труды. О чем же вы хотели меня спросить?

— Скажите, Павел Александрович, — с усилием заговорил Юрий, — можно ли понять вашу мысль так, что ионизирующее излучение не обязательно разрушает живую материю? То есть я имею в виду не состояние витрификации, а нормальную жизненную деятельность. Может протоплазма восстанавливаться после лучевого поражения?

Панфилов повернулся к Юрию и в упор, внимательно посмотрел ему в лицо.

— А вы как думаете? — медленно спросил он.

— Я думаю, что да... Хотя экспериментально обосновать это не могу... Но мне кажется, что по своей распространенности в природе ионизирующее излучение должно входить в состав основных условий жизни.

Панфилов кивнул.

— Вижу, что вы внимательно прочитали мою книгу, если так поняли мою мысль.

— Почему же в эксперименте мы не обнаруживаем этого?

— Значит, неправильно экспериментируем. Или неправильно толкуем результаты эксперимента. Расскажите о ваших опытах.

Юрий сбивчиво и, как ему казалось, путано рассказал о своей работе.

— Продолжайте ваши эксперименты, — сказал Панфилов и прошелся по комнате, — и вы убедитесь, что организм реагирует на лучевую травму не так просто, как вытекает из ваших первых наблюдений.

— Не только разрушением?

— Конечно, не только разрушением. Но и восстановлением разрушенного. В этом и заключается реакция живой материи на лучевую травму.

Он с улыбкой посмотрел на Юрия.

— Я знаю, что вас этому не учат, — продолжал он мягко. — Но из всех реакций, которые в живом веществе изучает биолог, реакция восстановления самая важная. И если вы ее не принимаете во внимание, вы ничего не поймете в отношениях живых тел с внешней средой.

Панфилов сел в кресло напротив Юрия.

— А как вы себе представляете действие среды на живое вещество? — быстро спросил он.

— Как раздражителей... как сигналов, — ответил Юрий с замешательством.

Панфилов усмехнулся.

— Ну, конечно. Раздражителей, сигналов. В этом суть павловского учения. А что делают эти раздражители, эти сигналы с протоплазмой? — Юрий промолчал. — Они неизбежно разрушают ее, в этом и заключается сущность отношений организма с внешней средой. А затем протоплазма воспроизводит себя под влиянием тех же факторов, за счет вещества и энергии этих факторов. Слышали вы что-нибудь о фауне и флоре радиоактивных источников?

— Признаюсь... — пробормотал Юрий.

— Этому вас тоже не учили. А, как известно, в этих источниках живет и благоденствует довольно богатое население — бактерии, водоросли, инфузории, ракообразные. Значит, может протоплазма приспособиться к ионизирующему излучению?

Юрий внимательно слушал.

— И не только приспособиться пассивно, но, может быть, и использовать его как источник энергии, — продолжал Панфилов. — Да, да, есть основания полагать, что некоторые бактерии в глубинах океанов, лишенные других источников лучистой энергии, используют энергию ионизирующего излучения. А разве могло быть иначе? Вы себе представляете, какой была Земля два миллиарда лет назад, когда на ней появились первые живые существа?

— Представляю довольно слабо, — сказал Юрий смущенно.

— Так вот, придется мне вам прочитать небольшую лекцию. Представьте себе такую картину. Едва-едва застывшая магма, изборожденная гигантскими складками в результате сжатия остывающей Земли, насыщенная продуктами атомного распада, который бушует под тонкой пленкой магмы. Горячий океан покрывает десятикилометровой толщей всю Землю за исключением первичных горных цепей. Непроницаемая для солнечных лучей густая пелена облаков над океаном. Какими же могли быть первичные живые тела, рождавшиеся в вечном мраке в глубинах океанов? Как действовала на них энергия радиоактивных веществ, растворенных в воде океана? Очевидно, так же, как в наши дни солнечная энергия действует на живые тела. Она разрушает живое вещество, чтобы обогащать его энергией и восстанавливать разрушенное. Вам понятно это?

— Да... В общих чертах, — ответил Юрий в смятении.

— В этом и заключается единство живых тел и окружающей их среды, — сказал Панфилов с какой-то укоризной, — о котором мы так много говорим и так мало думаем. Единство живой и неживой материи. И не только в пределах Земли, но и в масштабах всей вселенной. Неужели это так трудно понять? — с горечью вырвалось вдруг у него.

Он неожиданно стремительно поднялся, подошел к окну и жестом подозвал Юрия. Уже совсем смерклось, и на холодном прозрачно синеющем декабрьском небе зажигались звезды.

— Смотрите на эти маяки вселенной, — сказал Панфилов тоном, в котором прозвучала глубокая, страстная увлеченность. — Все мы знаем, что это гигантские светила, подобные нашему Солнцу. Все мы уверены в том, что вокруг них, так же как планеты вокруг Солнца, вращаются спутники, на которых при определенных условиях возникает жизнь и развиваются мыслящие существа. Но почему-то нам кажется, что это не та жизнь и не такие мыслящие существа, как мы с вами, а живые тела без углерода и азота и мыслящие существа, подобные кибернетическим машинам. Мы забываем при этом, что главным законом природы является закон условий, вследствие которого жизнь возникает только из определенных веществ и только в виде белка, так же как, например, вода образуется из водорода и кислорода и только в виде водяного пара, воды или льда. Почему же разум должен составлять исключение из закона условий и должен возникать независимо от них? Я не вижу никакой мистики в том, что материя порождает мыслящий дух, везде и всюду принимая облик, сходный с человеческим организмом. И убежден, что рано или поздно человечество убедится в этом.

Он усмехнулся и лукаво посмотрел на Юрия.

— И может быть, не так уж поздно.

— Вы думаете, что космический снаряд послан на Землю существами, подобными людям?

Панфилов кивнул.

— Я думаю, что, если бы эти существа получили посланный нами снаряд, они так же представляли себе нас.

Панфилов опять повернулся к синеющему квадрату окна, любуясь зажигающимися в небе звездами.

— Однако, — сказал он, посмотрев на часы, — седьмой час. Мы с вами заговорились.

Он подошел к стене и щелкнул выключателем. Юрий поднялся.

— Извините, пожалуйста, что я отнял у вас столько времени, — пробормотал он.

Панфилов подал ему руку.

— Говорить на эту тему для меня наслаждение, — сказал он. — А как ваша фамилия? Чернов? Что же, будем знакомы. До свидания. Заходите, если у вас будет о чем поговорить со мной.

Только очутившись на улице и подходя к общежитию, Юрий вспомнил, что он в разговоре с Панфиловым даже не коснулся главной цели своего визита — метода парамагнитной микроскопии.

Под Новый год во всех газетах появились сообщения о работах Комитета по исследованию космического снаряда.

Комитет сообщал, что космический снаряд, упавший в территориальные воды Советского Союза у побережья Черного моря в районе мыса Пицунда, в настоящее время вскрыт и подвергается тщательному исследованию.

Установлено, что космический снаряд прибыл из-за пределов солнечной системы, с планеты, входящей в состав одной из звездных систем северной половины неба, но пока неизвестно, с какой именно.

По устройству снаряда можно судить о высоком уровне техники, достигнутой обитателями этой планеты. По приблизительным расчетам, сделанным на основании предполагаемой скорости падения и силы удара снаряда, с учетом работы тормозных устройств, в космическое пространство был запущен снаряд, общий вес которого вместе с последними ступенями ракет, сопровождавшими его вплоть до приближения к месту назначения, измерялся сотнями тонн. Как уже сообщалось, снаряд, упавший на Землю с разрушенным основанием, весил более двадцати тонн.

В сообщении комитета приводились подробные данные о форме снаряда, толщине стенок и внутреннем устройстве. На фотографиях, приложенных к сообщению, изображались центральная камера и оболочка снаряда с воспринимающими устройствами.

Изучение автоматических устройств в снаряде, а они, к сожалению, сохранились только частично, говорилось в сообщении, позволяет сделать вывод, что при запуске снаряда было предусмотрено его движение к строго намеченной цели, которой, очевидно, являлась солнечная система и выбор точки падения на Земле. Воспринимающие устройства снаряда реагировали на термические, механические, электрические и световые раздражения, вызывая соответствующие реакции в двигательных ракетных устройствах. Изучение конструкции воспринимающих устройств, способа их связи с регулирующим устройством и способа подачи импульсов в двигательные устройства продолжается. К исследованию привлечены крупнейшие специалисты в области автоматики, телемеханики, электроники и кристаллографии.

То обстоятельство, что основание снаряда с нижними камерами оказалось при падении разрушенным, крайне усложнило задачу, стоящую перед Комитетом по исследованию космического снаряда.

Снаряд двигался как автоматически управляемое небесное тело. В нижних камерах, очевидно, располагались все управляющие и двигательные устройства. Кроме того, вполне возможно, в них или в одной из них находились приборы для расшифровки информации, помещенной в центральной камере.

В том, что центральная камера содержит информацию для осуществления связи с обитателями Земли, члены комитета не сомневались. В сообщении приводились соображения, из которых становилось ясным, что никакого другого назначения, кроме хранения информации, центральная камера иметь не может.

Указывалось, что с помощью специальных зондов, а также посредством мощного проникающего излучения выяснены габариты внутренней камеры и характер ее содержимого. Обнаружилось, что в полости камеры, плотно примыкая к ее внутренней поверхности, располагается несколько огромных геометрически правильных, по-видимому тоже полых, тел — ящиков или шкафов. Шесть из них стоят вертикально вдоль оси камеры, один — горизонтально, на ее нижней поверхности. По мнению большинства членов комиссии, эти ящики представляют собой контейнеры, в которых упакованы предметы, предназначенные для отправки на другую планету, — скорее всего зашифрованную в той или иной форме информацию. Все члены комиссии пришли к заключению, что вскрытие внешней оболочки и внутренней капсулы снаряда не нанесет ущерба основному его содержимому, которое впоследствии будет подвергнуто новому обследованию.

Комитет призывал ученых всего мира принять участие в его работах, преследующих цель — использовать первую межзвездную связь на благо всего человечества.

Установление первой межзвездной, хотя пока еще и односторонней связи отмечалось всеми как величайшее событие в истории Земли, происшедшее за истекший год.

Космический снаряд, посланный на Землю с далекой планеты, говорилось в газетах, является вестником доброй воли обитателей этой планеты. Сообщение Комитета по исследованию космического снаряда не оставляет никаких сомнений в том, что, послав автоматически управляемый снаряд, неизвестные нам мыслящие существа хотели установить связь с другими обитаемыми мирами, и в частности с Землей. Вопреки мрачным предсказаниям ряда буржуазных мыслителей и литераторов космический корабль пришельцев не преследовал никаких агрессивных целей и не предназначался ни для истребления обитателей Земли, ни для их порабощения. Наша планета вступила на новый уровень развития техники и культуры. И отныне дух соревнования между народами должен быть направлен на дальнейшее развитие науки и техники, на благо всего человечества, на подъем культуры и благосостояния людей во всем мире.

Кроме этой информации, большое место занимали сообщения о подготовке к взрывам на строительстве Великого колорадского канала. Производство взрыва намечено на конец января. К этому времени все население, находящееся ближе двухсот километров к линии будущего каньона, будет эвакуировано, хотя, по заверению комиссии сената США, взрывные работы будут проведены без каких-либо опасных последствий. Тем не менее, по сообщению агентства Рейтер, группа американских ученых более ста человек обратилась к президенту США с заявлением, в котором выражался протест против плана сооружения Великого колорадского канала посредством подземных атомноядерных взрывов. Ученые указывали, что в настоящее время только невежды могут допускать возможность взрывов атомных зарядов без рассеивания радиоактивных веществ. Испытания нового метода в таких грандиозных масштабах представляют собой опасный для человечества эксперимент.

...Встречать Новый год собрались в общежитии, в комнате девушек. В коридорах общежития льдисто блестел паркет. В холлах всех этажей с десяти часов, не прекращаясь ни на минуту, гремели пластинки. Раскрасневшиеся девушки казались счастливыми и красивыми.

Из старших были только Штейн и его ассистентка Мария Федоровна Грибунина, высокая женщина с большими печальными глазами на бледном лице.

Девушки хлопотали у стола. Мужчины стояли перед окном, молча всматриваясь сквозь замерзшие стекла в огни Москвы.

Шел двенадцатый час. Собрались все, кроме Ярослава, который опаздывал.

Все были под впечатлением газетных известий. Первая межзвездная связь — это настраивало на романтический лад. Нравилось и обращение газет к народам мира с призывом стать достойными эпохи атомной техники и овладения космическим пространством. И все-таки приподнятое настроение омрачалось какой-то неясной тревогой, вызванной сообщениями из Соединенных Штатов.

— Ярослава все еще нет? — нарушила тишину Майя. — Ну, ничего не поделаешь, семеро одного не ждут. Вносится предложение садиться за стол.

Загремели стулья. Задребезжали тарелки. Началась веселая суматоха рассаживания. Время приближалось к двенадцати. И когда уже захлопали пробки и все замолчали, следя за пеной, тающей в широких бокалах, в комнату ворвался Ярослав.

— Друзья! — заявил он, схватив бокал. — Только что по радио и телевидению прочитали новогоднее приветствие правительства... Нас поздравляют с новым годом космической эры. На Луне будет строиться космодром!..

— Ура! — крикнула Тоня. Все дружно подхватили.

Стало шумно и весело. В открытую дверь врывалась музыка из коридора. Начались танцы.

Юрий не стал танцевать. Он стоял в дверях, смотря на танцующих. Потом сел на диван. Голова у него приятно кружилась, но мысли оставались ясными и отчетливыми.

Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза, Им владели впечатления от газетной информации. Волновали тревожные известия из Америки. Воображение отчетливо нарисовало площадку космодрома на лунной поверхности. Ему представился земной шар, летящий вокруг Солнца в непроглядную темноту межзвездного пространства, в потрясающую даль, где за сотни миллиардов километров мерцает ослепительная Вега. Он видел пылающий след космического посланца, уносящего в звездное небо вести с планеты Земля.

— Мечтаете, Юрий Николаевич? — вдруг услышал он голос Штейна.

— Да так, немного задумался, — смутился Юрий.

— Хорошо мечтать в ваши годы, — Штейн присел на диван рядом с Юрием.

— Я вспомнил падение космического снаряда, — сказал Юрий, продолжая еще переживать свои мысли и жалея, что они нарушены. — И подумал, что, собственно, Земля почти готова для того, чтобы ответить на этот сигнал.

— Возможно, — любезно согласился Штейн. — А я, признаться, думаю, что технически Земля почти готова, а морально совершенно не подготовлена к этому.

— Вы имеете в виду угрозу атомной войны?

— Да. Прежде чем мы подготовим к запуску в межзвездный полет космический снаряд, мы просто уничтожим друг друга.

— Вы так думаете? — с усилием спросил Юрий.

— А зачем себя обманывать? Атомного оружия накоплено столько, что, если все оно будет использовано, а, очевидно, это так и будет, все живое на Земле будет уничтожено или останется влачить жалкое существование.

Юрий слушал Штейна с закипающим в глубине души раздражением. Ему было досадно, что этими небрежными словами приглушена звучащая в его душе музыка, обидно, что радость, возникшая в его воображении ослепительными видениями космических связей, омрачена напоминанием о неприятных, угнетающих душу вещах.

— Если это случится, те, кто останется, довершат за нас то, о чем мы мечтаем, — тихо, сдерживая раздражение, сказал он.

Штейн самоуверенно рассмеялся.

— Ну, на это пусть надеются те, кто не знает, что такое атомное поражение.

И тут вдруг произошел разговор, в котором Юрий неожиданно для себя объяснился со Штейном начистоту.

— Скажите, Герман Романович, — медленно начал он, — как можно заниматься наукой, имея такое представление о ее законах?

— Простите, — вежливо сказал Штейн, — что-то я вас не понимаю.

— Я о том, что вы сейчас сказали. Для вас, для Всеволода Александровича, для всех сотрудников кафедры кажется совершенно очевидным, что вступление в эру атомной техники и овладения космосом для человечества чуть ли не равносильно самоубийству.

— Зачем же преувеличивать? — возразил Штейн, смотря на носки своих блестящих полуботинок. — Задача нашей науки — выяснить действие ядерного излучения на организм, и, как мы с вами знаем на основе наших экспериментов, оно в самом деле губительно для организма. Лучевая болезнь, лучевой рак, лучевая лейкемия, наследственные болезни, вызванные проникающим излучением, разве это не факты? Данные нашей науки учат соблюдать осторожность с атомной техникой и космическими факторами, только и всего.

— А если атомная война?

Штейн пожал плечами.

— Как я уже имел удовольствие... — Он поправился, заметив неудачное выражение. — Как я уже говорил, если атомная война, значит, конец.

— Ну, вот об этом я и говорю. Если атомная война, значит, конец. Таков вывод, который вытекает из вашей науки.

— Ну, почему из нашей науки? Из данных мировой науки.

— Неважно. Пусть будет из данных мировой науки. Важен вывод. Погиб от атомных взрывов или остался в живых, все равно спасения нет, смерть, вырождение, гибель.

— Но кто же виноват, что таков закон? Слепой, неумолимый закон природы, которым она пользуется, чтобы наказывать своих неразумных детей.

— Если таков закон, — сказал Юрий, — значит, я прав, нельзя жить на свете. И я не понимаю, как можно заниматься наукой, если таков ее закон.

— Зачем же ученому принимать так близко к сердцу все, что он знает как ученый? — снисходительно сказал Штейн. — Ведь врач тоже знает, что многие болезни неизлечимы, тем не менее пользуется всеми радостями жизни. Ученый также располагает этой возможностью, несмотря на знание жестоких законов природы.

Юрий покачал головой.

— Нет, так жить нельзя. И вы сами, Герман Романович, знаете, что нельзя жить, если такой закон. И живете потому, что в глубине души уверены, что это никакой не закон, или, вернее, не закон природы, а закон, выдуманный учеными, которые занимаются вашей наукой.

— Не понимаю, — пожал плечами Штейн, — что вы вкладываете в понятие закон природы, закон науки. Разве это не одно и то же?

— Конечно, не одно и то же. Закон природы — это объективная реальность. — Юрий густо покраснел, чувствуя, что попал в нелепое положение ученика, поучающего своего учителя. — А законы науки — только их отражение, точность которого зависит от уровня исследования.

— И вы считаете законы наследственности, установленные современной наукой, несоответствующими законам природы?

— Мне кажется, что к законам науки нужно относиться с величайшим подозрением. Вы подумайте только, Герман Романович, какой вывод следует из этих законов. Человечество вступает в эру атомной техники и завоевания космического пространства. Что говорит человечеству наша наука, призванная изучать действие атомной энергии и космических факторов на организм? Она говорит: остерегайтесь этих факторов. Они губительно действуют на организм и вызывают в его потомстве наследственные болезни. Что же в таком случае несет людям вступление в эру атомной техники и овладения космическим пространством?

— Ну, не стоит так преувеличивать, — Штейн успокаивающе положил руку на плечо Юрия. — Уверяю вас, у человечества хватит времени, чтобы успеть насладиться чудесами атомной техники и космических путешествий до того, как его наследственность отяготится таким количеством летальных генов, что это начнет грозить вырождением.

— Да ведь речь идет не о том, с какой скоростью будет действовать закон наследственности, а о том, есть ли в природе такой закон, которым пользуется наша наука.

— По крайней мере у огромного большинства современных ученых реальность этого закона не вызывает сомнений. Да вы что, Юрий Николаевич, — Штейн вдруг внимательно посмотрел ему в лицо, — всерьез сомневаетесь в том, что существует генетическая информация? В том, что ДНК контролирует наследственность? В том, что лучевое поражение действует на наследственность через ДНК?

— Герман Романович, я студент пятого курса, не имеющий ни ваших знаний, ни вашего опыта. Разве я могу с вами спорить и, тем более, вас переубедить! Да, конечно, вся современная наука стоит на том, что с ДНК связана наследственность, и что с помощью ДНК можно ее изменять, и что, воздействуя на ДНК проникающим излучением, можно получать наследственные изменения в потомстве. Но только я думаю, что, если бы в результате применения атомной техники и овладения космосом жизнь шла бы к вырождению, она не смогла бы создать космический корабль, который преодолел межзвездное пространство и достиг Земли.

— Ну, этот аргумент уже выходит за пределы нашего спора, — улыбнулся Штейн. — И кстати, нас приглашают снова к столу.

— Друзья, предлагается горячий пунш производства Ярослава Костромина! — закричала Тоня.

Ярослав внес в комнату дымящуюся кастрюлю, издающую пряный, терпкий запах корицы, гвоздики и горячего красного вина.

— Подставляйте бокалы! — торжественно провозгласил он, устанавливая кастрюлю на столе и вооружаясь половником. Вокруг стола началась веселая суматоха.

На двадцать пятое января был назначен доклад профессора Панфилова: «Вопросы происхождения организмов в свете данных парамагнитной микроскопии и их значение для современной биологии».

В университете еще шла экзаменационная сессия, и ученый совет не собирался. Доклад состоялся в Обществе испытателей природы.

Уже много лет после перевода университета в новое здание на Ленинские горы старейшее русское ученое общество — испытателей природы — проводило заседания своих секций в старом здании Зоологического музея на улице Герцена. Юрий любил это здание. В огромном сводчатом вестибюле в жаркие летние дни всегда стояла сонная прохладная тишина, только временами нарушаемая звонкими голосами школьников, приходящих на экскурсии. Яркие лампы в вестибюле освещали фрески на стенах, написанные знаменитым художником-анималистом. На фресках огромные слоны бродили в джунглях и мохнатые мамонты стояли среди тощих кустарников в болотах замерзающей тундры.

В вестибюле становилось людно. Хлопала огромная дверь, впуская все новых и новых посетителей. Юрий поднялся на второй этаж в большую зоологическую аудиторию.

Аудитория была полна, и Юрий сел и последнем ряду, потеснив сидящих с краю Ярослава и Тоню. Недалеко от них расположились студенты кафедры морфобиохимии, а внизу, в первом ряду, положив ногу на ногу, сидел Штейн. Юрию был виден его красивый, четко очерченный профиль. В противоположной стороне зала у прохода виднелись смуглое лицо и темные с проседью волосы Постникова.

Юрий был взволнован. В утренних газетах появилось сообщение о подземных атомных взрывах в Америке. Все контрольные станции миря отметили ряд следующих друг за другом сильных взрывных колебаний. Эпицентр взрывов был определен с точностью до одной минуты на высокогорном плато Колорадо.

Юрий думал о Зое, Андрее и всех остальных на той стороне планеты. Сейчас там утро. Они просыпаются, подавленные случившимся, читают подробные описания взрывов и думают о том, что будет дальше...

Аудитория была переполнена. Стояли в дверях и на площадке у входа. Сильно шумели. Но когда зазвенел председательский колокольчик и Панфилов появился на кафедре, сразу стало тихо.

Ораторскими способностями Панфилов не отличался. У него был негромкий голос. Фразы он строил просто, не боялся повторять то, что казалось ему особенно важным. К жестикуляции прибегал редко. Сила речи Панфилова и его воздействия на слушателей заключалась в той глубокой убежденности, с которой он говорил.

Вступительную часть, посвященную описанию метода парамагнитной микроскопии, Юрий слушал рассеянно, почти не вникая в ее содержание. Принцип парамагнитной микроскопии был ему ясен. Движение электронов в орбитах электронных оболочек атомов и молекул, обусловливающее парамагнетизм молекул. Поглощение энергии внешних магнитных полей — явление парамагнитного резонанса. Электромагнитный импульс и его трансформация в световой импульс на флуоресцирующем экране. Это уже было менее понятно, но в общем основывалось на хорошо известном принципе трансформации электрической энергии в световую, применяемом в телевидении. Панфилов коснулся трансформации импульсов очень бегло, не входя в детали.

— Заслуга конструирования рабочего прибора, первого парамагнитного микроскопа целиком принадлежит моему другу Владимиру Николаевичу Тенишеву и инженеру Назарову, — сказал Панфилов.

Раздались аплодисменты.

— Теперь разрешите перейти к результатам наших исследований. Наш объект — живая клетка в специальной тканевой культуре, обеспечивающей минимальную толщину изучаемого объекта. Изображения на экране парамагнитного микроскопа засняты с некоторым замедлением на кинопленку. При проекции все процессы представляются ускоренными примерно в десять раз. Разрешите начать с демонстрации.

Свет погас, и сейчас же на экране, позади стола президиума, появилось изображение.

— Это структура клетки, как она выглядит в электронном микроскопе. Клетка убита фиксацией в осмиевой кислоте, заключена в плексиглас, из нее изготовлены срезы толщиной двести ангстрем, с одного из которых изготовлена эта электронограмма. Вы видите ультрамикроструктуру клетки при увеличении в тридцать тысяч раз. Ядро, — указка Панфилова обвела круг, очерченный двойным контуром в центре клетки, — в нем ядрышко с характерным зернистым строением. В настоящее время все склоняются к тому, чтобы считать эти зернышки центрами белкового синтеза. Их называют, как известно, рибосомами. Такие же центры белкового синтеза, рибосомы, мы видим в цитоплазме, так сказать, в теле клетки. Все остальное — это оболочки, поверхности, на которых распластываются молекулы веществ, входящих в состав цитоплазмы и ядра. На этих поверхностях осуществляются химические реакции, из которых складывается обмен веществ. Оболочка ядра. Оболочка клетки. Оболочки органов дыхания клетки — митохондрий. Оболочки органов выделения клетки — сетчатого аппарата. Оболочки цитоплазматической сети. — Указка закончила движение по экрану и опустилась. Вспыхнул свет.

— Если смотреть на клетку глазами современного исследователя, убедившегося в сложности ее строения, — обратился к аудитории Панфилов, — то невольно возникает вопрос, каким образом возникла эта сложная система, которая стала основой строения и развития всех многоклеточных организмов, включая человека? Свои соображения по этому вопросу я неоднократно высказывал в своих статьях и в недавно вышедшей книге «Происхождение организмов». Нет необходимости к ним возвращаться. Основная моя мысль заключается в том, что сложность строения клетки является результатом объединения простейших форм жизни и эволюционного развития этих объединений. Клетка построена из более простых элементарных частиц, подобно тому как многоклеточные организмы построены из клеток. Простейшей формой организации жизни в настоящее время являются вирусные и фаговые тельца, представляющие собой комплексы белка и нуклеиновых кислот — нуклеопротеиды. Аналогами этих простейших форм жизни в клетке я считаю центры белкового синтеза, которые вы только что видели на электронограмме, — рибосомы. Путь эволюционного развития организмов, как мы его теперь представляем, — это постепенное объединение рибосом в более сложные комплексы и объединение этих комплексов в клетки. Следы этих процессов с достаточной отчетливостью мы можем видеть в живой клетке на экране парамагнитного микроскопа.

Снова погас свет. И сейчас же на экране возникла игра дрожащих, переливающихся пятен, с резко очерченным контуром ядра в центре.

— Это живая раковая клетка, — прозвучал в темноте голос Панфилова. — Как объект для парамагнитной микроскопии она интересна высокой интенсивностью процессов белкового синтеза. И ядро и тело клетки — цитоплазма — переполнены рибосомами. В центре рибосомы, так же как в центральной части простейших вирусных телец, располагается рибонуклеиновая кислота — РНК, а оболочку составляет белок. Молекулы белка синтезируются на поверхности молекулы РНК из аминокислот благодаря активности РНК. Достигнутое нами увеличение пока не позволяет изучать эти процессы непосредственно визуально. Но поведение рибосом видно с достаточной отчетливостью.

Указка коснулась центра ядра, где пучилась, вздуваясь и оседая, масса ядрышка.

— Вот основной комплекс рибосом клетки, главный центр белкового синтеза, модель первого полирибосомного (позвольте употребить этот термин) организма. Взгляните на его деятельность. Рибосомы из ядерного вещества непрерывно входят в ядрышко и выходят из него, направляясь к ядерной оболочке. Вот они выходят сквозь поры ядерной оболочки в цитоплазму — и кончают свое существование, расплываясь в окружающем веществе, распадаясь на свои простейшие компоненты, из которых строятся рибосомы цитоплазмы. Смотрите! — Указка скользнула по экрану и остановилась на блестящей переливающейся точке в цитоплазме. — Вот формируется рибосома. Вот другая. Вот целый комплекс рибосом. Но больших комплексов здесь не возникает. Другое дело ядро. Здесь рибосомы беспрерывно комплексируются в ядрышки. Но ядрышко так же легко распадается, как и малые комплексы рибосом в цитоплазме. Вот, смотрите! Ядрышко распалось, рибосомы рассеялись, но одновременно уже два ядрышка возникли в других участках ядра. Таким способом возникали и распадались первые полирибосомные организмы.

Панфилов замолчал. На экране продолжалось буйство воспроизведения живой материи. Ядрышки, дрожа от напряжения, вздувались огромными шарами, наращивая объем, затем опадали, как мыльные пузыри, рассыпаясь тысячами брызг, и вновь возникали скоплениями блестящих зерен.

— Теперь самые интересные кадры — деление ядрышек, — заговорил снова Панфилов. — Прошу обратить внимание на следующие кадры. Синтез белка достигает максимального напряжения. Объем клетки растет. И вот что делает ядрышко. Оно отделяет одну, две, три, четыре почки, которые выходят в гущу ядерного вещества и направляются к стенке ядра. Здесь они рассыпаются. Рибосомы потоками выходят через поры ядра в цитоплазму. Теперь следующий этап. Ядрышко перешнуровывается надвое. Намечаются две половинки. Они расходятся. Ядрышко разделилось. Теперь начинает перешнуровываться оболочка ядра. Возникают две половинки ядра. И вот ядро делится надвое. Прямое деление ядра. Вспыхнул свет.

— Теперь будет показан фрагмент, изображающий непрямое деление ядра — с образованием хромосом. Обращаю ваше внимание на содержание этого процесса. Принято считать, что хромосомы строятся из ДНК -дезоксирибонуклеиновой кислоты, несущей, как полагают, генетическую информацию. Но вы видели, какую скромную роль частицы ДНК играют в только что показанных вам процессах. Крохотные ниточки молекул ДНК почти незаметны среди бурь, поднятых деятельностью рибосом. Как же и для чего из этих ниточек строятся хромосомы? Сейчас вы увидите весь этот процесс в его динамике.

Снова указка Панфилова поднялась к изображению, засветившемуся на экране.

— Ядро готовится к непрямому, митотическому делению, — пояснил Панфилов. — Строятся хромосомы. Смотрите, как это происходит. Нити ДНК связывают рибосомы в длинные тяжи. Тяжи становятся все толще и толще и одновременно короче и короче. Смотрите, как при этом ведет себя ядрышко. Рибосомы бурно переходят из него в хромосомы. Вот оно полностью израсходовалось и исчезло.

Юрий с жадным вниманием следил за указкой, как зачарованный слушая голос лектора. Панфилов пояснял картины, открывающиеся на экране, короткими, лаконичными фразами. Оболочка ядра исчезла. Хромосомы образовали на месте ядра сложную фигуру фантастического цветка. Ясно обозначились нити, с двух сторон прикрепившиеся к каждой хромосоме (тянущие нити). Нити, трепеща и натягиваясь, трясли тяжи хромосом, в которых стали появляться тонкие щели. Каждый тяж быстро превратился в два. Новообразованные дочерние хромосомы поползли двумя группами в правую и левую сторону экрана (расхождение хромосом). Каждая группа превратилась в спутанный клубок тяжей (дочерние ядра).

Теперь ясно обозначилось движение рибосом из тяжей в окружающее вещество. Затем тонкий контур ядерной оболочки одел каждый клубок. Тяжи хромосом таяли на глазах, рассыпаясь тысячами рибосом. Началось формирование ядрышек. Среди бурлящей массы ядерного вещества, медленно поворачиваясь на оси и вовлекая в свое движение блестящие зернышки рибосом, в каждом ядре обозначились массивные тела ядрышек. Два новообразованных ядра, дрожа и напрягая свои стенки, стали отходить друг от друга. Снова вспыхнул свет. Раздался грохот аплодисментов. Панфилов нетерпеливо поднял руку и продолжал доклад.

Юрий плохо слушал, потрясенный тем, что увидел. Так вот что такое митоз, непрямое деление ядра, величайшая из загадок клетки! Ему вспомнилось все, что он переживал, размышляя над последствиями лучевого поражения. Так вот он каков, план строения и развития, зашифрованный в виде генетической информации в веществе хромосом! Где он, этот план? Где он находится, когда ниточки молекул ДНК болтаются, как вермишель в кипящем супе, в веществе ядра? Где он, когда по окончании митоза все составные части хромосом рассыпаются и из них строятся органы неделящегося ядра? Где эти спирали, какие изображаются и качестве форм молекул ДНК? Разве не ясно теперь, что все дело в природе белков, из которых строятся псе рабочие части клетки и весь организм?

Панфилов сделал паузу, но не больше чем на несколько секунд, и продолжал свою речь, сам увлекаясь ее содержанием.

— Теперь последний вопрос — о значении изложенной мной точки зрения для разработки некоторых актуальных проблем современной биологии, и в частности проблемы устойчивости клетки против ионизирующей радиации. Всем присутствующим известна моя точка зрения — я неоднократно излагал ее в этой аудитории. Жизнь возникла на Земле в эпоху высокого фона ионизирующей радиации и была не только устойчива против нее, но даже нуждалась в ней как в источнике энергии. Наша задача — научиться воссоздавать в клетке тип обмена веществ, обеспечивающий устойчивость против радиации. Разрешима ли эта задача? Да, разрешима, если знать условия, при которых клетка переходит на древний тип обмена веществ, являющийся защитным для современной клетки. Разрешите показать некоторые иллюстрации.

Свет снова погас, и на экране вспыхнуло парамагнитное изображение клетки.

— Это снова цейтрафферная съемка клетки в культуре с помощью парамагнитного микроскопа, — пояснил Панфилов. — Клетка делится.

На экране снова показались хромосомы, возникающие из мерцания облаков рибосом. Вот они лепестками гигантского цветка распластались на экране.

— Внимание! — сказал Панфилов. — Культура испытывает действие рентгеновых лучей. Доза — четыре тысячи рентген.

И мгновенно движение хромосом остановилось. Лепестки цветка съежились. Вот сломался один лепесток... другой... третий. Медленно, еле заметно, началось движение поврежденных лепестков. Но натяжение нитей недостаточно. Клетка дрожит, сотрясается от бесплодных усилий. Деление остановилось.

— Клетка поражена радиацией, — сказал Панфилов. — Теперь посмотрим, как она может защищаться против нее. Новый кадр. Опять делящаяся клепка.

— Внимание! — сказал Панфилов. — Включается излучатель.

Лепестки гигантского цветка вздрагивают. Но деление продолжается. Каждый лепесток расщепляется надвое, и тонкие нити начинают растаскивать половинки в правую и левую стороны экрана... И вот уже две клетки расходятся направо и налево.

— Как видите, деление протекает нормально, и хромосомы остается неповрежденными, — сказал Панфилов. — Это результат защитного обмена веществ. Культура находилась сорок восемь часов при температуре плюс четыре градуса. Не буду утомлять вас демонстрацией всех полученных нами фактов. Из них можно сделать только один вывод — клетка может быть устойчивой против радиации. И рибосомная теория развития клетки помогает нам понять пути к управлению этим свойством.

Панфилов кончил. Снова загремели аплодисменты, но сразу стихли, как только председатель поднялся со своего места. Панфилов продолжал стоять на кафедре, он был взволнован.

Объявили перерыв. Юрий с трудом пробрался к выходу. За ним по пятам двигался Ярослав. Только выйдя на площадку, Юрий понял, как душно было наверху. Они спустились в вестибюль.

— Ну, что скажешь? — спросил Юрий.

— Быть буре, — ответил Ярослав. — Всеволод Александрович уже бьет копытом.

— А что можно сказать против очевидности? Все представления Всеволода Александровича исходят из теории генетической информации. На что же он теперь повесит эту информацию? На ядрышки? Они ее не могут хранить, так как это совершенно неустойчивая структура. А хромосомы оказались собраниями рибосом, такими же неустойчивыми, как и ядрышки.

— А может быть, устойчивые элементы, способные хранить информацию, находятся за пределами видимости. Пойми, чудак, за теорию информации стоит вся современная наука. Разве может ее поколебать один человек?

— Ничего, за теорию неизменности видов когда-то также стояла вся наука. Однако ее удалось опровергнуть одному человеку.

Они долго спорили, не заметив, что вестибюль опустел. Пройти на свои места уже было невозможно, и: пришлось остановиться в дверях.

Очевидно, заседание длилось уже не менее получаса. Кончились ответы на вопросы. На кафедре стоял Брандт.

— ...и я от души поздравляю нашего уважаемого Павла Александровича, — говорил он, дружелюбно улыбаясь, — с открытием замечательного метода исследования, который поднимает на новый уровень наши представления о строении клетки. Это большое достижение, это праздник советской науки. Вместе с тем Павел Александрович, конечно, понимает, что полученные им результаты — это только первые шаги нового метода исследования, которые, несмотря на их огромный интерес, не представляют никакой угрозы для фундамента нашей науки, против которой они направлены. При всем уважении к документации ваших представлений я не увидел в ней ничего, что заставило бы меня усомниться в той теории, на которой зиждется современная биология, на теории генетической информации. Скажите, дорогой Павел Александрович, как можно принять вывод об отсутствии стабильных нитей ДНК, из которых строятся хромосомы, если вся современная биология подтверждает наличие таких нитей и связь с ними явлений наследственности? Неужели только потому, что с помощью вашей методики их не удается увидеть в клетке? Но отрицательный результат никогда не может быть принят за доказательство. Эти нити, нити ДНК — объективная реальность, их существование доказано бесчисленными генетическими экспериментами и прямым рентгенографическим исследованием. Я уже не говорю о прямых экспериментах с воздействием ДНК, взятой из одного организма, на признаки другого родственного организма. Разве эти эксперименты утратили свою доказательность? Вот почему, дорогой Павел Александрович, я позволю себе сохранять скептическое отношение ко всем вашим эволюционным построениям. Да, да, центры белкового синтеза, рибосомы, существуют в клетке. Но все их поведение, и это мне было ясно и из ваших демонстраций, свидетельствует о том, что они получают информацию от ДНК хромосом и на ее основе осуществляют свою строительную деятельность в клетке.

Брандт замолчал. Ярослав толкнул Юрия в бок. Юрию было видно лицо Панфилова, спокойные светлые глаза, крепко и уверенно сжатые губы. Пауза затягивалась. В аудитории началось движение. Юрий вытянул шею, чтобы увидеть президиум, где шли какие-то торопливые переговоры. Над председателем наклонился ученый секретарь, что-то говоря ему на ухо. Лицо председателя изменилось. Он встал. Сразу наступила тишина.

— Товарищи! — сказал председатель неожиданно приглушенным голосом, словно не решаясь говорить громче и яснее. — Только что передано сообщение о последствиях атомных взрывов на плато Колорадо в Соединенных Штатах. Взрывная волна под землей распространилась на большое расстояние. Из-под земли последовательными взрывами выброшена радиоактивная пыль, которая разлетелась на сотни километров вокруг и оседает на площади свыше тысячи пятисот километров в диаметре. Распространение радиоактивной пыли продолжается. Все западные штаты находятся под угрозой атомного поражения.

Он замолчал, с трудом переводя дыхание.

— Присутствующих на заседании членов Комитета по противолучевой защите, — продолжал он, справившись с волнением, — вызывают в Президиум Академии наук. В связи с этим я вынужден закрыть заседание. Прения по докладу профессора Панфилова переносятся на следующее заседание.

Юрий лежал с открытыми глазами, понимая, что он все равно не уснет. Тишина казалась гнетущей, словно в вымершем городе. За окном все еще светились огни, но ни один звук не доносился через двойные рамы. Слышно было только ровное дыхание уткнувшегося в подушку Ярослава, да брошенные на тумбочку часы торопливо, с тонким, звенящим писком отмечали убегающие в прошлое секунды.

Мысли Юрия снова и снова возвращались к событиям сегодняшнего дня.

Первое, о чем он подумал, когда услышал о последствиях взрыва в Колорадо, было: Зоя! С тех пор эта мысль не покидала его, он двигался и действовал, как автомат. Он машинально спустился по лестнице, потеряв Ярослава и других студентов, машинально вошел в метро. Потом зачем-то долго вытирал ноги о коврик при входе в общежитие. Зашел в читальню. Он чувствовал, что должен что-то делать, но что? Прежде всего надо разобраться в масштабах бедствия, понять, чем оно угрожает.

Он долго изучал карту Америки в энциклопедии. Сан-Франциско и Беркли, в котором находился Калифорнийский университет, отстояли от плато Колорадо, где произвели подземные взрывы, примерно на тысячу сто километров. Плато Колорадо оказалось огромным пространством на высоте около двух тысяч метров над уровнем моря. Ближайшие железные дороги находились на расстоянии примерно двухсот километров от центра плато. Да, место для испытания взрывной силы атомных зарядов подходящее. Если только не считать непредвиденных чудовищных последствий.

Взрыв атомной бомбы средней величины на поверхности земли вызывает разрушения и человеческие жертвы в районе диаметром около ста километров. При подземном взрыве, очевидно, имелось в виду вызвать взрывную волну в условиях ограничения ее распространения в воздухе. И вот что получилось.

Взрывы, вероятно, вызвали какую-то неожиданную реакцию в окружающих горных породах. Юрий прочитал, что в районе Колорадо в течение многих лет эксплуатировались залежи урановых руд. Правда, все разведанные запасы считаются уже выработанными, и кроме того, такие цепные реакции — в урановом сырье, содержащем ничтожные количества расщепляемого урана, — никогда не наблюдались. Но, по-видимому, произошла какая-то ошибка в расчетах, и сейчас черные радиоактивные облака медленно оседают на земли Аризоны, Невады и Калифорнии — жизни 14 миллионов человек под угрозой. За сутки, прошедшие после взрыва, радиоактивные облака распространились в Нью-Мексико, Техас, Оклахому, Канзас и Небраску.

Последние известия передавали в двенадцать часов. Западные ветры усилились. Черные облака, находящиеся на высоте пяти-шести тысяч метров, стремительно распространяются на восток. Теперь угроза нависла над густонаселенными северо-восточными штатами. Поступили первые предварительные данные о жертвах радиации. По-видимому, не менее миллиона человек подверглись действию смертельной дозы нейтронного облучения.

До сих пор, хотя прошло несколько часов после того, как замолчал голос диктора, в ушах Юрия продолжали звучать слова обращения правительства Соединенных Штатов ко всем народам мира и правительствам всех стран в связи с поразившей Америку катастрофой:

«Правительство Соединенных Штатов понимает вся тяжесть ответственности, которую оно несет за катастрофу, постигшую Землю».

Эти слова вызывали содрогание. Какой же оказалась эта катастрофа, если о ней говорится в таких словах людьми, по чьей вине она совершилась! Дальше говорилось: «Трудно еще в полной мере оценить масштабы этого бедствия. Америка потеряла за несколько часов свыше миллиона своих граждан». Дальше шли официальные слова о скорби, которую правительство Соединенных Штатов разделяет с родственниками погибших (интересно, много ли осталось родственников?). И в конце — торжественное заявление о том, что американское правительство примет все меры для ограничения масштабов бедствия. Вместе с тем правительство Соединенных Штатов обращалось к народам и правительствам всех стран мира с призывом быть готовым к борьбе с опасностью лучевого поражения, если оно не ограничится пределами государства, которое волею бога подверглось столь тяжелому испытанию.

Да, волею бога. Если только не принимать в расчет людей, прикрывающихся этой волей.

Юрий не терпел ханжества и лицемерия. И сейчас, когда снова и снова в его памяти начинали звучать слова заявления, его охватывала дрожь ненависти и отвращения.

Миллион человек! Миллион людей, составлявших часть великого народа, среди которых, может быть, находились изобретатели, равные Эдисону, такие ученые, как биологи Солк и Сэбин, открывшие вакцину против полиомиелита, музыканты, подобные Вану Клиберну, и просто американцы — жизнерадостные, энергичные, предприимчивые люди, какими их всегда представляли себе русские. И только ли американцы?

В последних известиях сообщалось, что все транспортные средства Америки брошены на эвакуацию населения из пораженных радиацией районов в восточные штаты. Но легко сказать, эвакуировать четырнадцать миллионов, не считая даже населения соседних штатов, в которых продолжают распространяться радиоактивные облака.

Но надежда есть. Сан-Франциско — почти самый отдаленный от места взрыва город. Там есть советское консульство. Очевидно, будут приняты какие-то меры.

А если нет? Что будет с Зоей?..

Часы на тумбочке продолжали тонко, с надрывным стрекочущим писком отсчитывать летящие секунды. В черно-синие стекла окон светили мерцающие звезды. В звездное пространство неслось Солнце, увлекая за собой Землю с ее обитателями.

Все последующие дни были наполнены тревожным, тяжким ощущением всеобщего бедствия.

Земля в беде! Вот когда и при каких обстоятельствах человечество ощутило масштабы угрозы, скрытой в тех силах, которые гением ученых были освобождены из недр атома. Люди, на протяжении многих лет изучавшие и копившие эти силы, вдруг оказались лицом к лицу с их неукротимой яростью. Ядерный ураган бушевал над Америкой. Каждый день радио приносило известия о дальнейшем распространении черных облаков и оседании радиоактивной пыли в новых и новых районах.

К концу первых суток после взрыва черные облака поднялись над четырьмя штатами с двенадцатью миллионами населения. Еще через сутки, к середине дня двадцать пятого января, постепенно рассеиваясь, но все еще сохраняя в полной мере свою смертоносную силу, черные облака покрыли предгорья горных хребтов в штатах Колорадо и Нью-Мексико и, гонимые западными и юго-западными ветрами, охватили штаты Канзас, Небраску и Оклахому с шестимиллионным населением. К полудню 26 января облака закрыли непроницаемой серой пеленой небо над штатами Айова, Миссури, Арканзас и Иллинойс по обоим берегам Миссисипи. Под угрозой заражения радиоактивностью оказался Чикаго. Двадцать седьмого января повышение радиоактивности за пределы допустимой дозы было отмечено во всех десяти штатах, расположенных в бассейне Миссисипи.

С полудня двадцать шестого января над территорией Соединенных Штатов в направлении с юго-запада на северо-восток началось движение циклона чудовищной силы, с ураганными ветрами и грозовыми ливнями. Массы радиоактивной пыли оседали на землю, заражая почву и воды. Циклон пронесся над Чикаго, обрушив на несчастный город тысячи тонн воды, загрязненной радиоактивной пылью, и достиг центра черной металлургии и автомобильной промышленности Соединенных Штатов — Детройта, третьего по величине города Америки.

Двадцать восьмого января тревожные вести об усилении радиоактивности были получены из Канады. В Мексике утром двадцать пятого января, меньше чем через сутки после взрыва, зловещие черные облака закрыли небо и поползли на юг, рассеивая смертоносную пыль.

В первые дни после катастрофы человечество отказалось верить страшным известиям. Но с каждым днем все очевиднее становилось, что Земля терпит неслыханное в истории бедствие, по своим масштабам несравнимое даже с опустошительными эпидемиями чумы в средние века.

С третьего дня после катастрофы в газетах стали публиковаться карты распространения радиоактивности на территории Соединенных Штатов и прилежащих стран — Канады на севере и Мексики на юге. Эти карты производили потрясающее впечатление.

Все четыре штата, расположенные к западу от меридиана, на котором находилось место взрывов, — Аризона, Юта, Невада и Калифорния, также стали абсолютно непригодными — для жизни. Почва и воды бассейна реки Колорадо и калифорнийской долины обогатились радиоактивными углеродом, железом, стронцием и другими изотопами в концентрациях, в тысячи раз превышающих допустимые. Указывалось, что пребывание на территории штата Аризона в течение трех дней, штатов Невада и Юта в течение шести дней и штата Калифорния в течение двенадцати дней приводило бы к смертельному лучевому поражению. Зона диаметром сто километров вокруг места взрыва обладала интенсивностью радиации, убивающей все живое в течение нескольких часов.

К востоку от горных хребтов Кордильер радиоактивность постепенно снижалась, хотя интенсивность радиации в центральной части Соединенных Штатов до девяноста градусов меридиана западной долготы, по которому протекает река Миссисипи, включая штаты Висконсин и Иллинойс, стала такой, что человек, находившийся там в течение пятнадцати-двадцати дней, погибал от лучевого поражения. Несколько меньший уровень радиоактивности отмечался в штате Мичиган, но и здесь крупный промышленный центр Детройт стал опасным для пребывания.

Относительно слабая, но значительно превышающая допустимую радиоактивность отмечалась в большинстве штатов к востоку от Миссисипи. И только полоса приатлантической низменности, к востоку и юго-востоку от Аппалачского плато, узкая на севере и расширяющаяся к югу, в течение семи дней после катастрофы, по сообщениям американской печати и радио, сохраняла нормальный уровень радиоактивности. Прошедший над страной циклон повернул к северо-востоку, где масса радиоактивных осадков была сброшена грозовыми ливнями. Восточные ветры, дующие с Аппалачских гор, задержали продвижение черных облаков в атлантические штаты.

Два с половиной миллиарда людей, населяющих Землю, объятые смертельной тревогой, следили за трагедией великого народа.

Никогда за всю историю Соединенных Штатов их экономика и культура не подвергались такому страшному потрясению.

В течение нескольких дней страна, располагающая площадью почти в восемь (7,8) миллионов квадратных километров, с двумястами миллионами населения, потеряла почти семь восьмых своей территории и должна была на оставшейся одной восьмой части с восьмьюдесятьюмиллионным населением разместить примерно сто — сто десять миллионов человек, эвакуируемых с пораженных территорий.

В газетах, журналах, по радио описывались ужасающие картины постигшей Америку катастрофы.

Страшный взрыв, произведенный днем двадцать четвертого января, был слышен на расстоянии до семисот километров. Через тридцать пять минут после момента, назначенного для включения взрывателей, в Лос-Анжелесе раздались один за другим двенадцать глухих ударов, и почва слабо заколебалась. Потом наступила полная тишина. День был ясный, солнечный. Десятки тысяч гуляющих заполняли бульвары и набережные. Около трех часов дня из городка Боулдер-Сити, расположенного на знаменитой плотине Боулдер-Дам на реке Колорадо, по телефону были получены первые сообщения о катастрофе на плато Колорадо. Фронт черных облаков, стремительно надвигающихся с востока, заметили наблюдатели правительственного комитета, осуществившего взрыв. В два часа тридцать минут в Боулдер-Сити было зарегистрировано резкое повышение ионизации воздуха. Радиоактивность поднялась до пяти рентген в минуту. Это означало, что в течение часа человек получал смертельную дозу ионизирующего облучения. Немедленно в городе было объявлено о надвигающейся опасности. Облака приближались со скоростью более ста, километров в час, которая все время усиливалась. В два часа пятьдесят минут радиоактивность -повысилась до пятнадцати рентген в минуту. Затем телефонная связь с городом Боулдер-Сити прекратилась.

Муниципалитет Лос-Анжелеса принял героические меры для спасения жителей города и туристов. Весь наличный состав полиции, пожарной службы, служащих городского транспорта и сотрудников муниципалитета был мобилизован, чтобы в течение двух-трех часов осуществить эвакуацию из города женщин и детей. Отсутствие в Лос-Анжелесе подземных железных дорог и недостаток специальных подземных укрытий не давали возможности защитить от радиации все население города. В три часа дня связь с Лос-Анжелесом прекратилась, так как из-за сильнейшей ионизации радиоволны не могли распространяться. По этой же причине остановилось движение на всех воздушных линиях, связывающих обреченный город с внешним миром. Трансконтинентальная железнодорожная линия, идущая от Лос-Анжелеса на восток через южные склоны плато Колорадо, вышла из строя. Для эвакуации населения остались лишь океан да железнодорожный и автомобильный пути на север — через Калифорнийскую долину в Канаду и на юг — в Мексику.

Началась паника. Тысячи машин запрудили автомобильные магистрали. Одни мчались на север, другие — на юг. Железнодорожные составы переполнялись до отказа. Тридцать тысяч женщин с детьми удалось разместить на трех океанских лайнерах, обслуживающих линии Лос-Анжелес — Гонолулу и Лос-Анжелес — Паго-Паго. На улицах города разыгрывались душераздирающие сцены. Транспорта для эвакуации не хватало. Аварии, неизбежные в этих условиях, вызывали заторы, останавливающие движение на автомагистралях.

В шесть часов тридцать минут зловещая черная туча показалась на востоке со стороны пустыни Мохаве, закрыв на огромном протяжении небо между вершинами гор Пинос и Сан-Горгонис. Ураганный ветер нес раскаленный воздух. Улицы опустели, все побежали в укрытия. Подвальные этажи, подземные уличные переходы, тоннели были заполнены людьми. Туча приближалась с шумом, напоминающим отдаленный грохот поезда. Беспрерывные вспышки разрядов освещали странным мелькающим светом затихший в смертельном страхе огромный город. Тучи заволокли все небо, закрыв заходящее солнце. Грохот разрядов усиливался. По улицам понеслись тучи пыли, едва пробиваемые бледными лучами уличных фонарей. В восемь часов погас свет: электростанция Боулдер-Дам, снабжающая город электроэнергией, вышла из строя.

Корреспонденты газет, сумевшие вырваться из города на последних теплоходах, вышедших из порта Лос-Анжелес, писали:

«С чем можно было бы сравнить картину этой катастрофы? Ни с чем. Подобной ей не было и не могло быть, так как она совершилась силами, впервые за всю историю человечества действующими на Земле. На месте сверкающего огнями огромного приморского города с роскошными набережными и величественной панорамой небоскребов — фантастический, мелькающий свет, сопровождаемый леденящим грохотом, вырывал из мрака здания, окутанные непроницаемой пеленой пыли, груды автомашин, разбившихся на автострадах, остановившиеся на эстакадах темные электропоезда. Гибель Помпеи? Землетрясение в Сан-Франциско? Да, описания подобных катастроф приходили в голову. Но любая из них оставляла у каждого, кто боролся за свою жизнь, какую-то надежду на спасение. Здесь надежды на спасение не было. Страшные силы, действующие вокруг нас, тысячи раз пронзали наши тела своими незримыми и неслышными мечами. Мы покидали обреченный город, неся в себе смерть».

Из сообщений по радио и телевидению, из информации ТАСС и собственных корреспондентов газет, из статей ученых, обсуждавших причины катастрофы и масштабы ее последствий, из заявлений правительств, видных общественных деятелей и общественных организаций проступала тревога мира за будущее. Земля находилась в беде. Было объявлено чрезвычайное положение, все страны старались помочь пострадавшему народу.

Второго февраля Юрий узнал, что в Москву возвращаются из Сан-Франциско группы студентов, обучавшихся в Калифорнийском университете по договору о культурных связях между СССР и США. Студенты были госпитализированы в клинике Института космической медицины. Среди них находились Андрей Цветков и Зоя Лапшина.

В палату их не пустили.

— Пока еще нельзя, — сказала дежурная. А можно узнать об их самочувствии?

— Подождите. Я вызову лечащего врача.

Юрий, Ярослав и Майя сели в вестибюле. Был яркий морозный день. На цветных плитках пола солнце рисовало светлые прямоугольники окон и силуэты цветов на подоконниках. Все сидели молча, погруженные в невеселые мысли. Врач, молодой, смуглый свежевыбритый человек в роговых очках, халате и белой шапочке, вышел к ним через полчаса.

— Да, посетителей пока не допускаем. Положение тяжелое. У обоих сильное лучевое поражение. Острая лучевая болезнь. Сегодня десять дней после облучения. Все симптомы лучевого поражения налицо. Лейкопения. Вы знаете, что это такое?

— Да, недостаточность лейкоцитов.

— Вот именно. И в связи с этим понижение защитных сил организма. Поражение слизистой кишечника. Отсюда общее истощение и слабость. Тяжелый путь — через Сиэтл по трансконтинентальной магистрали через всю Канаду до Бостона, а оттуда самолетом с пересадками — окончательно их измотал.

— Какие же перспективы? — спросил Ярослав.

— Пока ничего утешительного оказать не могу. Примем все необходимые меры. Вы студенты?

— Да.

— Университета?

— Да.

— С какой кафедры?

— Космической биологии.

— Ну, значит, объяснять вам нечего. У них острая лучевая болезнь, отягченная тяжелыми условиями эвакуации. Прогноз неблагоприятный. Правда, поскольку они дожили до десятого дня после облучения, доза, возможно, была несмертельной. Но вы сами знаете, что абсолютно несмертельных доз нет. Любая доза приводит к определенному проценту смертности. Донорами быть можете?

— Конечно, — за всех ответил Ярослав.

— Не торопитесь. Речь идет не о крови, а о костном мозге. Взятие костного мозга от доноров — довольно тяжелая операция, поэтому не всякий на нее соглашается.

— Мы согласны, — Майя опустила голову. — И все студенты нашей кафедры согласны.

— Ну, тогда, не теряя времени, идите в лабораторию на анализы.

Они довольно долго просидели в приемной. Настроение было подавленное.

— Не обедали? — медсестра ловко, профессиональными движениями обтерла Юрию палец ватой, смоченной в спирте.

— Нет.

— Вот и хорошо. Малярии нет? Гриппа нет?

Она нажала рычажок иглы. Юрий почувствовал легкую боль. Сестра выдавила из ранки каплю крови.

— Ну, теперь из вены. Шприц!

— А переливание?

— Начинаем. С донорами будет трудно.

— А разве это такая тяжелая операция? — спросил Юрий.

— Завтра убедитесь сами. Операция серьезная. Правда, совершенно безопасная. Но придется задержаться в нашей клинике.

Вернувшись на факультет, Юрий не пошел в лабораторию, а спустился в библиотеку. Ему хотелось как можно больше узнать о лучевой болезни. Там, зарывшись в журналы и руководства, он просидел до вечера.

Юрий хорошо знал, что наиболее интенсивному поражению проникающим излучением подвергаются молодые, энергично размножающиеся клетки. Эти клетки богаты нуклеопротеидами, в них много ДНК и РНК. Отсюда-то и возникла уверенность радиобиологов в том, что сущность лучевого поражения заключается в разрушении нуклеопротеидов, и в особенности ДНК. Молекулы ДНК — это главные мишени для разящих ударов ионизирующей радиации.

Действительно, при лучевом поражении страдают прежде всего клетки, ядра которых содержат много ДНК. За счет таких клеток происходит восстановление всех быстро изнашивающихся тканей организма — крови, слизистых оболочек кишечника, кожи. Клетки крови стареют, срабатываются, умирают, а пополнения их не происходит, так как кроветворные клетки разрушены радиацией. Обработка пищи в кишечнике сопровождается разрушением клеток слизистой, которые должны пополняться за счет размножения клеток в глубоких слоях, а размножения не происходит, так как клетки глубоких слоев разрушаются проникающей радиацией.

В этом и заключаются главные изменения в организме при лучевой болезни — нарушение кроветворения, нарушение пищеварения, поражение кожи, выпадение волос. В организме нарушены восстановительные силы. Вот почему он умирает. Если только организм не преодолеет упадка восстановительных сил и не найдет в себе средства для возобновления восстановительной деятельности клеток.

Первая мысль о возможности приживления кроветворных клеток в облученном организме возникла в результате опытов с лечением облученных животных эмульсиями из костного мозга и других кроветворных органов.

Мысль о целебном действии экстрактов или эмульсий из костного мозга на облученных животных возникала и экспериментально проверялась многими учеными, как только стало известно, что лучевое поражение приводит к разрушению кроветворных органов. Известно было, что, если защитить с — помощью свинцовых экранов от действия радиации костный мозг или селезенку, облученные животные выздоравливают. Значит, задача заключалась в том, чтобы стимулировать кроветворение в пораженных костном мозге и селезенке. Для этого и применяли вытяжки и эмульсии из костного мозга.

Догадка о возможности приживления, кроветворных клеток в кроветворных органах облученных животных появилась у экспериментаторов, когда выяснилось, что благоприятное действие на облученных животных оказывает не жидкая часть эмульсии, а взвешенное в ней плотное содержимое — клетки костного мозга или селезенки. Тогда-то и возникла мысль о том, что облученный организм, собственно, и не может препятствовать приживлению чужеродных клеток, так как в нем подавлены не только восстановительные, но и защитные силы.

Да, конечно, у облученного животного разрушена кроветворная ткань, поставляющая клетки, которые производят противомикробные тела, антитела. Облученный организм лишен возможности противодействовать развитию чужеродных белков, будь то микробы или клерки другого организма. Вот почему после поражения ионизирующей радиацией возникает единственно возможный случай прививки чужеродной ткани — и такой тканью может быть необходимая для облученного организма кроветворная ткань — костный мозг.

Чего только не делалось экспериментаторами, чтобы обосновать этот замечательный вывод, вошедший во все учебники и руководства по радиобиологии! Решающий аргумент был представлен знаменитым французским экспериментатором и клиницистом профессором Матэ. Его аргумент заключался в клиническом испытании метода — на людях, подвергшихся лучевому поражению. Стало ясно: лучевая болезнь — это прежде всего поражение кроветворных органов. И если окажется возможным заменить пораженные ткани здоровыми, лучевая болезнь побеждена.

До этого времени экспериментальная разработка проблемы производилась на мелких лабораторных животных-мышах, крысах, морских свинках. Но кто бы всерьез мог подумать, что эти опыты действительно заключают в себе метод терапевтического воздействия на организм, пораженный проникающим излучением, если бы случай не привел в клинику профессора Матэ пятерых больных, подвергнувшихся нейтронному облучению при катастрофе с реактором?

Матэ использовал этот случай с блеском. Больным был введен костный мозг здоровых людей. Больные выздоровели. У них восстановилась нормальная кровь, исправилось пищеварение, вновь выросли волосы.

Теперь этот метод стал основным приемом лечения лучевых поражений. Как бы к нему ни относиться, вся практика гематологических клиник свидетельствовала, что введением костного мозга здоровых людей удается если и не исцелять больных, то, во всяком случае, поддерживать их жизнь в течение некоторого времени. Иногда довольно длительного времени. Сердце Юрия сжималось, когда он думал о тех, чья жизнь будет продлена введением костного мозга. Андрей и Зоя живут десятый день после лучевого поражения. Надо надеяться, что их кроветворные ткани сохранили хотя бы несколько клеток, способных к кроветворению. Тогда введение костного мозга создаст главное условие, необходимое для восстановления кроветворения: время. Да, время — в этом все дело. Больной поправится, он выздоровеет, если только сможет как-то пережить период, когда остатки его кроветворной ткани оправятся от поражения и приступят снова к формированию кровяных клеток.

Юрий пришел в лабораторию только к вечеру в мрачном, подавленном настроении. Посидел за микроскопом, чтобы отвлечься от тоскливых мыслей, но просмотр препаратов его не успокоил. Опять на глаза попадались хромосомные аберрации — роковая печать, оставленная в клетке ударом космических лучей. Юрий убрал микроскоп и препараты и пошел в лабораторию Ярослава.

На столе, как всегда, горела лампа, освещая развернутые книги и журналы с заложенными страницами. Ярослав застыл за микроскопом, высоко подняв плечи. Юрий сел рядом с ним.

— Как дела? — машинально спросил Ярослав. Юрий не ответил.

Наконец Ярослав оторвался от микроскопа.

— Знаешь, — сказал он, глядя на Юрия невидящими близорукими глазами и шаря рукой по столу, чтобы взять лежащие около микроскопа очки, — кажется, привились.

— Да?

— Да. Позавчера вскрыл одну мышь — через две недели после пересадки под кожу культуры малигнизированных клеток. Выросла опухоль — с грецкий орех. И вот препарат. Несомненный злокачественный рост.

— Ну и что же? — спросил Юрий с досадой.

— Как что? — возмутился Ярослав, поправляя очки. — Вопрос теперь решен. Малигнизация, вызванная космическим поражением.

— Неужели ты и теперь, — сказал Юрий, чувствуя, что досада и раздражение подступают к самому его горлу, — все еще думаешь, что это имеет какое-то значение?

— Я тебя не понимаю, — нахмурился Ярослав.

— А я не понимаю, как ты можешь продолжать увлекаться такой темой, которая в тысячный раз подтверждает губительное действие на организм проникающей, в том числе космической, радиации. На мир обрушилась катастрофа. Сейчас то, что ты получил в эксперименте, будет продемонстрировано на миллионах больных. Близкие нам люди, наши товарищи, подверглись лучевому поражению. А мы продолжаем играть в бирюльки. Мы продолжаем изучать природу космического поражения и утверждать, что в результате лучевого поражения получается лучевая болезнь, подавление восстановительных и защитных сил, опухолевое перерождение и наследственные уродства. А кто же будет спасать людей, пострадавших от лучевого поражения?.

Ярослав молча смотрел на Юрия, стиснув зубы. На скулах его играли желваки.

— Кто будет разрабатывать теорию восстановления организма после лучевого поражения, — яростно продолжал Юрий, — если то, что произошло, это конец, это гибель миллионов людей?

Чего же ты хочешь? — спросил Ярослав.

— Если бы я только знал! — сказал Юрий с отчаянием.

Юрию хотелось одного: ясности. Пусть трудная задача. Но соберись с силами и решай. Да, если задача ясна и способ решения известен, затраченный труд, даже самый тяжелый и изнурительный, радостен и приятен.

В первый же вечер после возвращения из клиники он долго сидел в лаборатории за микроскопом. В общем поставленный перед ним вопрос можно считать решенным. Крыса, пронизанная потоком космических лучей, возвратилась на Землю с ослабленными восстановительными силами. Если повредить у нее покровную ткань роговицы, то зарастание поврежденного участка происходит намного медленнее, чем у контрольного животного, не подвергшегося облучению. На отпечатках с регенерирующей ткани микроскопическое исследование обнаруживает измененные клетки. Они малоподвижны. Редко делятся. Возникающие при делении хромосомы изменены. Все ясно. Осталось только составить подробное описание, изготовить кривые, демонстрирующие ход зарастания раны на роговице подопытных и контрольных животных, рисунки, микрофотографии. Вывод подтверждает главную идею Всеволода Александровича: космическое поражение разрушает зашифрованный в молекулах ДНК план, по которому работает вся машина жизни, и машина останавливается.

Все вышло так, как и рассчитывал профессор Брандт. Еще более эффектные результаты получились у Вадима Балясина. Он работает биохимическим методом — определяет содержание ДНК в тканях крыс после космического поражения. Первые определения не обнаружили никаких различий между опытом и контролем. В тканях пораженного животного оказалось нормальное содержание ДНК, за исключением кроветворных органов, где наблюдалось разрушение пораженных клеток. Но стоило поранить печень и заставить ее ткань регенерировать, как оказалось, что в регенерирующей печени пораженной крысы ДНК значительно меньше, чем у контрольной.

Вадим сидит за соседним столом, углубленный в свои кривые, аккуратно вычерченные на логарифмической бумаге. Он серьезен и глубокомысленно молчалив. На худом, остроносом лице выражение отрешенности от всего окружающего. Да, ему все ясно. Требовалось доказать, что в организме, пораженном космическим излучением, синтез ДНК нарушается. Ему пришлось повозиться, чтобы открыть это нарушение. Но вот способ найден, изменение зарегистрировано, и теперь он спокоен.

За следующим столом — Алла Гречихина. Настольная лампа ярко освещает белую ванночку с белой мышью, распятой иголками на восковом дне. У Аллы первая удача: у одной из ее мышей появилась опухоль. Пять месяцев назад мышам — путешественницам в космос — был введен препарат, вызывающий опухолевое перерождение клеток, канцерогенное вещество — бензпирен. У нормальных мышей опухолевая реакция начинается не ранее полугода. У длинных питомцев — ускорение процесса на целый месяц. Все ясно. План нормального развития клеток нарушен, клетка слабее сопротивляется действию канцерогена. У Аллы горит лицо, сияют глаза. Она во власти исследовательского азарта.

За соседним столом, прильнув к микроскопу, сидит Майя. Ее доброе лицо, мягко очерченное падающим сбоку светом, выражает грусть и озабоченность. Ей не везет. Она получила уже второе поколение от своих мышей, но никаких изменений в их крови обнаружить не может. Работа ее трудоемкая — бесконечный подсчет эритроцитов и лейкоцитов, составление формул крови. Кровь никак не хочет меняться. Да что говорить, наследственная космическая лейкемия, полученная Всеволодом Александровичем, по-видимому, болезнь редкая. Напасть в потомстве животных, пораженных космическим излучением, на тот единственный организм, который зародился из половой клетки с измененной наследственностью, — это, пожалуй, не легче, чем найти иголку в стоге сена.

Еще дальше — Тоня. Она в самом веселом расположении духа. В глубине души она считает свою тему чистейшей забавой, не имеющей никакого значения. Но забава ее увлекает, как захватывающая азартная игра. Тоня работает с плодовой мушкой, знаменитой дрозофилой, излюбленным объектом для генетических экспериментов. У Тони все идет хорошо. Ее объект исчисляется тысячами. На столе перед ней стоят широкие пробирки, похожие на баночки из-под горчицы. На дне — беловатая масса, корм для ее питомцев.

Изменения наследственности дрозофилы после атаки космических лучей обнаружились уже во втором поколении. Получить потомство от мух ничего не стоит. Самец и самка отсаживаются в пробирку, самка откладывает яйца, через два дня из них выходят личинки, пожирают сытный обильный корм, растут, развиваются, закукливаются. А через девять дней из куколок уже выползают мухи, готовые начинать все сначала. Для изучения возникших наследственных изменений — мутаций — стоит только слегка заморить мух эфиром и высыпать всю партию под бинокулярную лупу. А потом определяй мутации, считай их процент в потомстве, вот и все.

Да, вот и все. Сколько часов провел Юрий за этим занятием на практикуме по генетике! Что говорить, законы мутаций и их наследования у дрозофилы — фундамент современной генетики.

Четыре пары хромосом возникают при делении в каждой клетке. Каждая пара отличается от трех других. Пара длинных, изогнутых коромыслом, пара коротких изогнутых, пара палочковидных, пара точечных. Панфилов говорит — такими были микробы, объединившиеся в систему в ядре клетки. А почему же эти микробы находятся в связи с наследственными признаками? Почему этих признаков четыре группы — ровно столько же, сколько хромосом? Почему такие мутации, как полосковидные глаза, раздвоенные жилки на крыльях и удвоенные щетинки, наследуются группой, словно действительно их зачатки связаны с одним носителем, с одной хромосомой? Почему, если эти признаки расходятся, можно рассчитать, что парные хромосомы обменялись своими частями, — это знаменитый закон перекреста хромосом?

И если бы дело ограничивалось одной статистикой! Но ведь, кроме статистической генетики, есть еще клеточная генетика, цитогенетика. Она уже не оставляет никаких возможностей для возражений. Если взять личинку дрозофилы, отпрепарировать ее слюнные железы, сделать красочную реакцию на ДНК, под микроскопом откроется совершенно удивительная картина. Клетки слюнной железы необычные — они во много раз больше нормальных. Такие клетки носят название политепных. Соответственно хромосомы у них увеличены во много сот раз. И в этих гигантских хромосомах видны поперечные полоски, зернышки и точки ДНК, расположенные, как бусы на нитке, гены. И, что самое поразительное, когда произошел перекрест хромосом, в их строении действительно можно найти перемещение бусинок, словно гены, зачатки признаков, в самом деле поменялись местами. От этого можно было прийти в отчаяние! Это был тот самый механизм, который составлял так называемую материальную основу наследственности. Здесь ДНК в составе хромосом вела себя как самый настоящий зачаток признака, как ген или, называй его как хочешь, план признака, зашифрованный в ее молекуле.

Клепка показывала фокус. То, что открывалось зрителю, выглядело как чудо: программа всей жизнедеятельности клетки и развивающегося из него организма в виде записи в хромосоме с помощью ДНК. Но разгадать, как удавалось клетке это чудо, было невозможно. И из того, что Юрий слышал от Панфилова, тоже никакого объяснения видимой связи хромосом с наследственностью не выходило. Ну, пусть будут как бы потомки микробов, объединившихся в более сложную систему — ядро. А откуда их связь с генами? А что такое перекрест хромосом и соответствующее расхождение признаков?

Тоню не занимают эти вопросы. Ей просто весело. Вот она высыпала заморенных мух из пробирки на чашку Петри, сунула ее под лупу и углубилась в просмотр.

Сейчас в поле зрения ее лупы возникают всевозможные полосковидные, почковидные, лопастные и деформированные глаза, раздвоенные щетинки, укороченные, срезанные, закругленные и зачаточные крылья и другие изменения органов, возникшие от того, что по ДНК хромосом в клетках мухи, вернувшейся из космоса, ударило космическое излучение. Всеволоду Александровичу все понятно. Панфилову, очевидно, тоже. А Юрию все непонятно.

Ясно только одно — что разящий меч космического излучения властвует сейчас на целом континенте и под его ударами миллионы людей превращаются в инвалидов.

И среди них — его товарищи, среди них — Зоя.

Вот почему, что бы ни говорил Всеволод Александрович, разум Юрия не может принять вывода о необратимости лучевых поражений. Пусть ДНК, пусть хромосомы, но Зоя должна жить!

Но что значит — чего бы ни стоило? Вот он отдал ей нужную дозу костного мозга. И готов отдать всю свою кровь. Теперь она будет жить. А дальше?

Неужели она до конца своих дней, как проклятое клеймо, понесет в своих клетках печать, выжженную лучевым ударом? Да, так выходило из науки Всеволода Александровича. Шифр генетической информации нарушен. И это на всю жизнь, пока не прекратится воспроизведение извращенного шифра.

Нет, такой ясности Юрию не нужно. Это не может быть ясно потому, что неверно. Но почему неверно? Только потому, что Юрию страшны последствия лучевого поражения у Зои? Но ведь это же не научный аргумент. А что другое он может представить своему профессору?

Юрий понимал, что основная задача его темы, совершенно ясная для профессора Брандта, неясна ему, Юрию, потому что всем своим существом он не мог принять вывода, вытекавшего из его работы. Получался, как и у Тони с ее дрозофилой, какой-то фокус, в котором нельзя было разобраться. Внешне совершалось настоящее чудо, но ведь чудес не бывает, значит должно быть какое-то разумное объяснение того, что происходит. А объяснения не было. Был фокус: изменение хромосом и последующее изменение клетки и возникающего из нее организма. Фокус заключался в таинственной и неуловимой связи между планом, будто бы записанным особым шифром в молекулах ДНК, и построенным по этому плану сооружением — организмом. А разумного объяснения не было.

Юрий с трудом заставил себя встать, пойти в подсобный виварий — комнату, отведенную для размещения подопытных животных. Взял в переносную клетку своих крыс. Принес и поставил на стол на своем рабочем месте. Последняя операция была сделана вчера. У каждого из трех животных острым скальпелем Юрий соскабливал покровную ткань роговицы глаза. Затем полагалось ежедневно измерять площадь, постепенно покрываемую нарастающей с краев покровной тканью.

Юрий вытащил первую крысу. Он привык с ними обращаться и не боялся укусов. Крыса спокойно смотрела на него своими рубиново-красными глазами. Странно! Оба глаза были на первый взгляд одинаковы — и оперированный и контрольный. Юрии посмотрел ухо крысы. Нет, метка, нанесенная тушью, была на месте. Тогда в чем же дело?

Юрий взял вторую крысу. Та же картина. Правый оперированный глаз выглядел почти как нормальный. Обнаженная поверхность роговицы почти целиком заросла покровной тканью. Третья крыса смотрела на него по-прежнему тусклым, мутным взглядом. Юрий быстро просмотрел всю партию животных. Да, действительно, у двух крыс из восьми регенерационная способность восстановилась. Юрий чувствовал, как мурашки побежали по его спине. Что же это значит? Животные выздоровели? По-видимому, так, если покровная ткань приобрела ту же скорость роста, с которой происходит регенерация у нормальной крысы — в течение двух суток. Очевидно, подавленная восстановительная способность пришла в норму.

Спокойно, спокойно! Юрий тщательно рассмотрел глаза оперированных животных под лупой. Да, сомнений не оставалось. Регенерация произошла, и почти с той же скоростью, с какой она происходила у всех контрольных крыс. Теперь посмотрим отпечатки. Юрий работал как автомат. Стекло прижато к роговице. Покровная ткань прилипла. Быстрая фиксация — парами формалина, десять минут. Пока сделан третий отпечаток, первый уже готов. Теперь промыть, потом в краску, потом отмыть краску, дальше — спирт, ксилол, бальзам. Препарат готов.

Ровная, как торцовая мостовая, из плотно прижатых друг к другу клеток регенерировавшая покровная ткань выплывает из тумана. Вот клетки в фокусе. Большое увеличение. Делящаяся клетка с совершенно нормальными хромосомами!

— Посмотри, — сказал он Вадиму таким странным голосом, что тот уронил на пол карандаш. — Посмотри в микроскоп, — повторил Юрий, поднимаясь с места.

Вадим подсаживается к микроскопу.

— Видишь митозы? Подвигай препарат. Посмотри хромосомы. Ну как, по-твоему, они нормальные? Ведь соскоб я делал двое суток назад. И вот тебе полная регенерация.

Товарищи подходили — полюбоваться удачей Юрия. Но этого ему было мало. Он побежал за Ярославом, усадил его у своего микроскопа.

— Ну и что? — спросил Ярослав, оторвавшись от микроскопа и надевая очки.

— Как что? Разве ты не видишь? Полная нормализация.

— Так и должно быть. На роговице сделаны сотни работ с лучевым поражением. Сначала восстановительная способность подавляется. А потом развивается снова.

— Очень хорошо. А за счет чего?

— За счет оставшихся непораженными или слабо пораженных клеток.

Юрий смотрел на Ярослава нахмурясь. Да, очевидно, такое объяснение предложил бы Всеволод Александрович. Те клетки, которые получили лучевой удар по шифру ДНК, естественно, ослаблены. И как только слабо пораженные клетки оправились и стали размножаться, они вытеснили сильно пораженные клетки.

— А кто это доказал? — спросил он мрачно.

— Ну, прямых доказательств нет, так как различать в пораженной ткани сильно пораженные и слабо пораженные клетки невозможно. Но ведь никакого другого объяснения не придумаешь. Не может же клетка с пораженным механизмом роста и развития вновь прийти в нормальное состояние.

— А я думаю, что может, — с напряжением произнес Юрий. В ушах его прозвучал голос Панфилова: «Эта идея должна лечь в основу разработки проблемы лучевого поражения и преодоления его последствий».

— И постараюсь доказать это, — заявил Юрий.

— Желаю удачи, — ответил Ярослав.

Черные тучи, медленно рассеиваясь, все еще продолжали висеть над континентом. Грозы, сопровождающиеся страшными ливнями, ускорили осаждение радиоактивной пыли, но воздух еще полностью не очистился от радиоактивных веществ. Собственно, вся территория Соединенных Штатов, не считая треугольника, замкнутого между Аппалачскими горами и Атлантическим океаном, стала опасной для жизни людей. Как известно, допустимая, относительно безвредная доза радиоактивности, включая космические лучи, излучение радиоактивных элементов, поглощаемых с пищей, и гамма-излучение Земли, не должна превышать долей рентгена в год. В результате выпадения осадков, включающих радиоактивные железо, кобальт, цезий, стронций, уран, радиоактивность почвы в восточных и центральных штатах к концу февраля, то есть через месяц после катастрофы, измерялась сотнями рентген в перечислении на год.

Перед правительством Соединенных Штатов встала задача чудовищной трудности — срочно эвакуировать население центральных и западных штатов в относительно безопасную часть страны — промышленный Север и атлантические штаты.

В течение месяца почти все население Соединенных Штатов было перебазировано на восток, за Аппалачские горы. Правительство решилось — впервые в истории Америки — на реквизицию всей свободной жилплощади, заселяя ее эвакуированными с запада людьми. Но эта мера позволила обеспечить не более двадцати процентов нуждающихся и главным образом более состоятельных людей, владеющих средствами для неизбежного в этих условиях подкупа и занимающих такое положение, которое позволяло влиять на тех, от кого зависело распределение жилищ. Для рабочих, мелких служащих, фермеров сооружались палаточные городки. Но их не хватало.

Задача перемещения десятков миллионов людей осложнялась потребностью эвакуируемых в медицинской помощи. 30 миллионов пострадавших в той или иной степени от лучевого поражения — такой ошеломляющей цифрой характеризовалось это неслыханное бедствие американского народа. Потерпевшая бедствие страна взывала о помощи.

И помощь шла. Все страны мира откликнулись на призывы.

Требовались медикаменты, продовольствие, одежда. Люди двигались из теплых западных и юго-западных краев в холодные районы северо-востока, где в разгаре была зима, снежная и морозная. Нужны были жилища. Резервы продовольствия. И прежде всего требовалась медицинская помощь пострадавшим от радиации.

Было что-то символическое в потоке кроветворной ткани, который хлынул из Европы, Латинской Америки и Азии для спасения пораженных лучевой болезнью. Миллион доз костного мозга в ампулах по сто граммов, замороженных при температуре минус семьдесят градусов, сто тонн — целое море кроветворной ткани было собрано в течение десяти дней в Советском Союзе от добровольцев доноров и отправлено на самолетах в Соединенные Штаты. Более двухсот тысяч доз удалось собрать в Индии. В Латинской Америке ценой огромных организационных усилий добыли свыше полумиллиона доз. Все европейские страны отправили около миллиона доз. К концу февраля свыше десяти миллионов американских граждан, пораженных лучевой болезнью, подверглись лечению переливанием кроветворной ткани.

При всех решительных мерах, предпринятых американским правительством, госпитализация такого количества больных на территории северо-восточных и атлантических штатов оказалась неосуществимой. Под госпитали были заняты все гостиницы, общежития, санатории, многие крупные государственные здания, пригодные для приема больных, но удалось разместить едва половину нуждающихся. Быстро, применяя военные строительные методы, сооружали временные больницы. Но и их не хватало. Около двух миллионов больных американских граждан приняли другие страны.

Юрий читал все сообщения с жадным, нетерпеливым вниманием, и сквозь строчки печати, через буквы читаемых слов ему мерещилось лицо Зои, каким он увидел его впервые после ее возвращения.

Посещения в больнице разрешили только на десятый день. Андрею и Зое стало несколько лучше, но доступ к ним был строго ограничен.

Зоя лежала у окна, и белый, ровный свет зимнего дня падал на ее бледное лицо и руки. Юрий не видел в палате никого, кроме нее, и шел как лунатик.

— Здравствуй, Зоя, — прошептал он, задыхаясь от нежности и боли.

На ее похудевшем лице светло-карие глаза казались огромными. Она произнесла едва слышно: «Как я рада тебя видеть!» — и чуть приподняла руку с синеватыми жилками.

Сердце Юрия стиснула жалость — такой прозрачной, такой бескровной была эта рука.

— Ну вот, дело идет на поправку, — неловко сказал он. — В левой руке Юрий все еще держал цветы — весенние мимозы из Сочи, которые продавали по всей Москве, и только теперь он догадался, что их нужно передать Зое. Она с трудом поднесла цветы к лицу.

— Как хорошо! — прошептала она. — А я чувствую себя лучше. Уже больше трех недель прошло. Вероятно, я буду жить.

— Конечно, — бодро сказал Юрий. — Теперь ты быстро выздоровеешь. Кровь нормализируется.

— Твоя кровь, — улыбнулась Зоя. — Вот уж никогда не думала, что такое возможно. Твоя кровь в моих жилах.

— Будьте уверены, кровь неплохая, — неловко пошутил он.

— Да, мне теперь хорошо. А как Андрей?

— Тоже хорошо. Ему ввели костный мозг Ярослава. Майина кровь по своим показателям оказалась не подходящей ни для него, ни для тебя.

— Как это удивительно! — сказала Зоя, касаясь тонкими прохладными пальцами руки Юрия. — Мы теперь стали кровными родными. Как брат и сестра.

— Да, как брат и сестра, — машинально повторил Юрий. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Совсем хорошо.

И глаза ее оказали: «Мне хорошо с тобой».

Юрий скоро ушел — ждали другие. Он приходил почти каждый день. Зоя постепенно поправлялась.

Но он знал, что это только начало борьбы организма с лучевым поражением. Опыт лечения лучевой болезни показал, что пересадкой кроветворной ткани решается только первая задача — продления жизни больного. Где-то в недрах его тканей затаился крохотный, слабый росток жизни, какая-то ничтожная частичка, способная к возрождению. Этот росток еле теплится, колеблясь как пламя спички в сырой, ветреный день. Вторая — и главная — задача заключается в том, чтобы раздуть это пламя, разжечь из него костер, вдохнуть жизнь в ничтожный росток и вызвать в нем бурный рост и цветение.

Если только у него достаточно сил для этого.

Теплящееся пламя может оказаться таким слабым, что костер из него не разгорится. Тогда — вторичная болезнь, через три-четыре недели.

Чужая кроветворная ткань начнет хозяйничать в организма. Она станет выполнять свою защитную роль, но будет защищать не приютивший ее организм, а породивший ее и оторванный от нее организм донора, выступая теперь в качестве его представителя против тканей нового хозяина. Защитные факторы, антитела чужеродной кроветворной ткани, погубят спасенный этой же тканью организм.

Вот почему при лечении лучевой болезни переливание костного мозга совмещают с воздействием всевозможными стимулирующими и тонизирующими средствами.

— Меня всю искололи, — жаловалась Зоя.

Вводили все, что может подстегнуть подавленные восстановительные силы. Витамины. Глюкозу, как источник энергии. Камфару для усиления деятельности сердца. Бромистые препараты, укрепляющие нервную систему. Всевозможные тонизирующие вещества.

Теперь он знал, что ему делать. Он не боялся предстоящего спора с Брандтом. До защиты дипломной работы у него остается почти три месяца — времени хватит. Он выписал себе двадцать крыс.

Юрий долго раздумывал над полученным эффектом, прежде чем решился поставить этот эксперимент.

— ...Научиться вызывать в клетке тип обмена веществ, обеспечивающий устойчивость против радиации.

Так сказал в своем докладе профессор Панфилов. Юрий крепко запомнил слова Павла Александровича.

— Разрешима ли эта задача? — сказал он. — Да, если научиться воссоздавать условия, под влиянием которых клетка переходит на древний тип обмена веществ, приспособленный к действию радиации на живую материю.

Панфилов вызывал этот переход действием пониженных температур — простейшим приемом, который впервые был применен выдающимся советским ученым академиком Филатовым для пересадок роговицы глаза.

Юрий переворошил журналы тридцатых годов с описаниями первых классических операций Филатова. С волнением перелистывал он пожелтевшие страницы, разглядывая тусклые, неясные фотографии, с которых на него смотрели человеческие глаза, больные, невидящие, покрытые плотными пленками бельма и исцеленные, ясные, прозрачные, светящиеся сквозь пересаженную и прижившуюся роговицу.

До Филатова десятки выдающихся окулистов мира пытались осуществить эту операцию — заменить пораженную бельмом, непрозрачную роговицу аналогичной тканью, взятой от трупа. Все попытки были безуспешны — трупная ткань, даже взятая сейчас же после смерти, не приживалась на месте удаленной больной роговицы.

Метод Филатова был до крайности прост: глаз, взятый от трупа, выдерживался несколько дней на холоде — при температуре около плюс четырех градусов. Этого оказывалось достаточно, чтобы роговица приобретала способность срастаться с окружающими тканями оперированного глаза и замещать удаленную больную роговицу, пораженную бельмом.

Филатов считал, что неблагоприятное для жизни клеток условие — пониженная температура — вызывает в тканях развитие веществ, стимулирующих жизненные процессы. Поэтому роговица выдерживала критический срок, пока ее клетки приспосабливались к новым условиям жизнедеятельности.

Тот же прием применил Панфилов для защиты тканевых культур от действия радиации: он выдерживал культуры в условиях пониженной температуры, и клетки приобретали устойчивость против разрушающего влияния рентгеновых лучей.

Юрий долго думал о том, что произошло с клетками роговицы у крыс в его опыте. Полученный им феномен не вызывал у него никаких сомнений. У трех крыс из восьми действительно произошло какое-то глубокое изменение роговицы, пораженной космической радиацией: Юрий несколько раз соскабливал покровную роговичную ткань у этих животных и неизменно наблюдал нормальное восстановление с типичным размножением и передвижением клеток. Что-то защищало клетки от дальнейшего разрушения. Но что?

Можно предположить, что в роговице возникли вещества, подобные биостимуляторам Филатова. Но это не вносило ясности. А почему они возникли? Какие условия вызвали их развитие?

«А повреждение?» — вдруг прозвучал в сознании Юрия отчетливо произнесенный вопрос. И мгновенно туман, окутывающий открытый им факт, стал рассеиваться.

Конечно, повреждение. Это же и есть то неблагоприятное условие, которое вызывает в качестве ответной реакции подъем жизненной стойкости тканей организма. Филатов говорит: образуются биостимуляторы. Вероятнее всего, более прав Панфилов — меняется тип обмена веществ. Ткань переходит на более устойчивый, бескислородный режим, на котором живая материя миллиарды лет назад существовала, завоевывая Землю. Все дело в повреждении.

План дальнейших работ наметился сейчас же. Двадцать крыс. Две группы — по десять. У одной — стимуляция восстановительных сил в роговице после облучения, как получилось в его опыте. Другая подвергнется повреждению роговицы до облучения. В одной группе — лечение лучевого поражения. В другой — предупреждение. Да, да, именно предупреждение. Если повреждение вызывает в тканях переход на защитный обмен веществ, вполне резонно ожидать, что в этих условиях лучевого поражения вообще не будет: ткань станет устойчивой против радиации.

Юрий жил теперь этой мечтой. Стимулировать таинственную силу обновления тканей — вот как рисовалась ему задача его работы. Он смаковал предстоящий момент торжества, когда он изложит результаты опыта Всеволоду Александровичу и Герману Романовичу Штейну.

— Не было ли ошибки в дозе облучения? — спросит Брандт.

— Нет, облучение было сделано в моем присутствии. Расчет абсолютно точен.

Да, да, Всеволод Александрович, регенерационная способность, утраченная после облучения, восстанавливается. И не за счет случайно сохранившихся слабо пострадавших клеток, а за счет пораженных, разрушающихся клеток, в которых, по вашему мнению, извращена вся генетическая информация. И не только восстанавливается, но и не повреждается, если ее стимулировать перед тем, как подвергать действию радиации. Вот почему, как ни велика тяжесть ядерной катастрофы, люди не должны терять надежды. Будут жить миллионы пораженных людей, будут жить наши товарищи, пострадавшие от катастрофы, будет жить Зоя.

Зоя поправлялась. Кровь ее постепенно приходила в норму. Она уже вставала с постели и спускалась в холл больницы. Она вся светилась счастьем и радостью выздоровления.

И все-таки было ли состояние Зои полным выздоровлением? Эта мысль ни на минуту не покидала Юрия.

В конце марта в «Медицинской газете» Юрий прочитал статью академика Арсеньева, выдающегося специалиста по ядерной энергетике. Статья называлась «Лучевое поражение и его последствия с точки зрения физики».

Юрий пробежал статью, волнуемый каким-то мрачным предчувствием. Энергия атомного ядра... Протоны, нейтроны, нуклоны... Альфа-частицы... Высокоэнергетическое излучение... Ионизация живой материи высокоэнергетическим излучением, сопровождающим распад атомного ядра, не проходит бесследно... (Дальше, дальше!) Лучевая болезнь заключается в том, что организм реагирует на разрушение наиболее биологически активных веществ падением жизненной энергии, которое выражается в прекращении или извращении процессов воспроизведения белковых молекул... Это извращение... (Дальше, дальше!) Благодаря этому извращению... Радикалы белковых молекул... Нарушение порядка чередования аминокислотных остатков... В результате этого синтез белка приобретает злокачественный характер. (Так вот в чем дело!) Медицина должна быть готова к тому, что изменение радиационного фона в среде, окружающей человека, вызовет усиление процессов извращенного синтеза белков, другими словами, повышение уровня раковых заболеваний.

Юрий положил газету на стол. Вот теперь внесена полная ясность. Он сидел как оглушенный и вдруг почувствовал, что его охватывает чувство безнадежности.

Он долго сидел за столом, бессмысленно разглядывая последнюю газетную полосу, на которой была помещена статья Арсеньева. Тоска душила его, словно кто-то давил ему горло.

продекламировал Ярослав, интригующе поблескивая глазами через очки.

Стихи были его собственного сочинении и знаменовали собой какую-то творческую удачу, очевидно, самостоятельно задуманный и выполненный опыт.

— В чем дело? — хмуро спросил Юрий.

— Могила? — таинственно спросил Ярослав. — Да ну, говори, в чем дело.

— Коллега, — торжественно заявил Ярослав, — кажется, я пошел по вашим скорбным стопам.

Юрий приподнялся на локте и с любопытством посмотрел на Ярослава. Было воскресное апрельское утро. Накануне вечером Юрий пришел поздно, когда товарищ уже спал. Новость, волнующая Ярослава, очевидно, относилась ко вчерашнему дню.

— Воображаю, — недоверчиво протянул Юрий.

— Нет, то, что случилось, превосходит всякое воображение. Ты знаешь, я начинаю думать, что до сих пор недооценивал свой исследовательский гений.

— Что же случилось?

Ярослав откинул одеяло и сел на кровати.

— Кажется, — он понизил голос и даже оглянулся по сторонам, точно боясь, что его кто-то услышит, — я напал на след величайшего открытия. Именно величайшего открытия, — повторил он, заметив мелькнувшую на губах Юрия улыбку.

— Ну, я слушаю!

— Месяц назад я прочитал статью Панфилова в «Известиях Академии наук» «Новые данные об ультрамикроструктуре клетки и проблема происхождения организмов». Ну, это, собственно, изложение его доклада в Обществе испытателей природы, когда прения были прерваны известием о взрыве в Колорадо. Помнишь?

Юрий вспомнил, что видел эту статью. Очевидно, она была сдана в печать задолго до выступления Панфилова с докладом, так как появилась в февральском номере журнала. В памяти Юрия сейчас же вспыхнуло пережитое им тогда впечатление. Происхождение организмов? До того ли сейчас, когда мир рушится?

— Видел, — сказал он уклончиво.

— А заметил ты последний раздел? Панфилов очень бегло на нем остановился в своем докладе. А в статье этот раздел занимает большое место. Называется «К вопросу о целостности организма».

— О целостности организма?

— Да, вопрос о том, почему организм, составленный из отдельных структурных частей, ведет себя как целое, как единый индивидуум. Панфилов говорит, что организм беспрерывно борется за свою целостность, и прежде всего за свою химическую целостность, за единство белка, из которого возникают элементарные части клепки — рибосомы, строящие клетку, и сами клетки, из которых строится организм. Понимаешь? Организм поддерживает химическое единство своих белков.

— Каким же образом?

— С помощью защитных и восстановительных сил. Как только та или иная рибосома под влиянием каких-нибудь факторов, например проникающего излучения, начинает фальшивить и строить чуждый организму белок, он реагирует на нее как на посторонний микроорганизм и уничтожает ее так же, как, например, привитый против оспы организм уничтожает проникающие в него тельца вируса оспы. Понимаешь?

— Понимаю, только, признаться, не улавливаю того, что ты из данной концепции извлек.

Ярослав уже не мог спокойно сидеть. Он вскочил и пересел на кровать друга.

— Отсюда и возникает главный вывод, — скороговоркой начал он, положив руку на плечо Юрия. — Панфилов, правда, делает его вскользь. Очевидно, если организм обладает таким свойством, он беспрерывно освобождается от рибосом и клеток, которые, так сказать, «дичают» и пытаются вести утраченный ими в далеком прошлом свободный образ жизни, используя организм как среду обитания. Проще говоря, организм беспрерывно очищается от злокачественных белков, вызывающих опухолевый рост. Понятно?

— Понятно, — не скрывая разочарования, ответил Юрий. — Так ведь, милый мой, тысячи исследователей пытались создать иммунитет против рака, и никому это до сих пор не удавалось. Поэтому раковую ткань и удается перевивать от одного организма другому. Организм не проявляет никакого сопротивления росту пересаженной в него раковой ткани.

— А ты в этом уверен? — загадочно спросил Ярослав.

Юрий пожал плечами.

— Пока оснований для сомнений не было.

— А у Панфилова они возникли. Он говорит, что если бы сил сопротивления раковому перерождению в организме не было, опухолевый рост был бы самым банальным явлением. А между тем большая часть человечества не болеет раком. Значит, у этих людей силы, поддерживающие химическую целостность, одновременно противодействуют раковому перерождению рибосом и строящихся из них клеток!

— Такая гипотеза, конечно, допустима. Но без экспериментального обоснования какое она может иметь значение?

— Так вот, в своей статье Панфилов делает намек, и на возможный эксперимент в этом направлении.

— Что ты говоришь?

— И этим намеком я воспользовался.

Юрий приподнялся и сел на постели.

— Каким образом? — спросил он.

— Панфилов говорит, что если бы мы умели распознавать людей, не болеющих раком, то, очевидно, смогли бы в их сыворотке обнаружить противораковые антитела. Такие антитела, по его мнению, имеются у животных, невосприимчивых к прививке раковой ткани. Вот этот намек я и использовал. — Ярослав хлопнул Юрия по колену. — С совершенно потрясающим результатом. Опухолевая ткань, которую я получил в культурах из селезенки наших космических мышей, при пересадке под кожу нормальным мышам дает опухоли. Эти опухоли можно перевивать. Но во всех моих опытах при перевивке двадцати мышам у двенадцати опухолевая ткань растет, а у остальных восьми рассасывается. Тогда я месяц назад, после знакомства со статьей Панфилова, пересадил опухолевую ткань сорока мышам. У двадцати из. них через две недели появились опухоли, а у остальных пересаженная опухолевая ткань рассосалась. И вот я взял у мышей с рассосавшейся пересадкой кровь, приготовил сыворотку, высадил из нее глобулиновую фракцию, понимаешь, для чего?

— Очевидно, думал, что противоопухолевые антитела...

— Вот именно. Уж если в крови есть противоопухолевые антитела, им, кроме как в глобулинах, быть негде. Все антитела — это гамма-глобулины. Потом растворил глобулиновый осадок и начал вводить двенадцати мышам из тех двадцати, у которых пересаженная опухолевая ткань прижилась и стала разрастаться.

— И что же?

— Все до одной живы. И опухоли рассосались. А контрольные с привившимися опухолями все до одной пали. Это обычная история — после перевивки мыши у меня жили не больше месяца. Вот тебе и космический рак!

Ярослав вскочил и заходил по комнате.

— Интересно! — восхитился Юрий, выслушав рассказ Ярослава. — Это, брат, настоящее открытие.

— Еще бы! Теперь только надо думать, что делать с этим открытием.

— А именно?

— Ну, как ты думаешь отнесется к этому делу Всеволод Александрович?

— Кто его знает. У тебя получается посложнее, чем у меня. Я ставлю опыт с облучением глаз как бы для контроля. И упомяну о результате в подстрочном примечании.

— А у тебя что-нибудь получается?

— По-видимому, получается, — уклонился от ответа Юрий. Ему не хотелось распространяться о результатах своих опытов раньше их полного завершения. — Но у меня в самом деле как бы контрольный эксперимент. На обратимость лучевого поражения. И на возможность противолучевой защиты. А у тебя же специальный опыт. Всеволод Александрович спросит, зачем поставил, не посоветовавшись с ним. Да еще по идее, предложенной Панфиловым. Конечно, он скажет, что мало материала для того, чтобы сделать такой ответственный вывод. Он скажет тебе, что, мол, лечение последствий лучевого или космического поражения не входит в задачу космической биологии, что, мол, наша задача изучать природу космического поражения, выяснять его последствия и предупреждать об его опасности, вот и, все.

— Но позволь, ведь одно вытекает из другого. Мы изучаем космическое и лучевое поражение, чтобы создавать научные основы защиты от лучевых болезней и их лечения.

— Да, да, он так тебе и скажет. Создаем научные основы. Для кого? Кто будет их использовать? Их некому использовать, потому что у нас выходит одно: лучевое поражение необратимо, и его последствия, лучевой рак, лучевая лейкемия и наследственные уродства — тоже. Мы же с тобой об этом много раз говорили. Нет уж, будь уверен, Брандт прекрасно понимает, что на научных основах, разрабатываемых на кафедре космической биологии, никакой космической медицины не построишь.

Ярослав долго стоял у окна, устремив рассеянный взгляд на далекую панораму Москвы, освещенную утренним солнцем. Юрий встал и принялся за гимнастику.

— А все-таки я скажу ему об этих опытах! — сказал, наконец, Ярослав. — И введу их в свою дипломную работу.

— Угу! — отозвался Юрий, не прерывая своего занятия. — Очень хорошо.

Несколько минут прошло в молчании. Ярослав сделал маленькую разминку, пробежал два раза взад и вперед по комнате. Он терпеть не мог утренней гимнастики. У него никогда не хватало терпения на целый комплекс упражнений. Поэтому он чаще всего заменял утреннюю зарядку пробежкой вокруг здания университета или, к негодованию дежурных, по коридорам и лестницам общежития. Но сейчас он должен был обсудить волнующие его вопросы.

— Ты знаешь, что я слышал? — спросил он, прекращая бег на месте. — Говорят, Панфилов представил в Комитет по противолучевой защите проект исследовательских работ по предупреждению и экспериментальной терапии лучевого поражения.

Юрий так и застыл с разведенными руками.

— Да, да, мне говорил Постников. Я вчера был у него, — сказал Ярослав с некоторым смущением, — чтобы обсудить результат опыта. И он мне сообщил, что примерно в этом направлении Панфилов и рассчитывал начать стою работу. Он предлагает создать большое научное учреждение, может быть даже международный институт борьбы с лучевой опасностью. Он говорит, что проблема радиозащиты и терапии лучевого поражения должна быть решена в кратчайший срок, иначе вступление человечества в эру овладения атомной энергией и покорения космоса будет омрачено тяжелыми и пока еще неясными последствиями. Катастрофа в Колорадо должна послужить сигналом для расширения этой работы.

— Постой, постой, — нетерпеливо перебил его Юрий. — В чем суть его программы?

— Насколько я понял то, что мне говорил Постников, в программе Панфилова ставится задача овладеть средствами управления защитными и восстановительными силами организма, чтобы обеспечить полное возмещение нарушений, производимых лучевым поражением.

— На чем же он строит эту идею?

— Он считает, что силы восстановления в живых телах безграничны. Пока жизнь не покинула живое тело, оно будет сопротивляться разрушению, возмещая понесенный ущерб.

— Включая клетку и все ее части?

— Да, я тоже об этом его спросил. А как же быть, мол, с генетической информацией?

— И что же?

— Постников сказал, что живой белок сам себе создает информацию, если под ней понимать способ его самовоспроизведения. А значит, может создавать себе и рибосомы и с их помощью воссоздавать и ядро, а если потребуется, то и всю клетку.

— Ничего не выйдет. Разве наши биологи поддержат такую исходную позицию?

Юрий безнадежно махнул рукой.

Защита дипломных работ на кафедре космической биологии была назначена на середину мая. Вадим Балясин, Тоня Авдеева, Алла Гречихина, Ярослав и Юрий защищали на второй день.

— Я последний, — Юрий нервно засмеялся. Они с Ярославом шли по двору биофака. Из сада доносился нежный запах цветущих яблонь.

— Ну, может быть, это и к лучшему, — пошутил Ярослав, — все устанут, спорить никому не захочется. Что тебе сказал Штейн?

— Я сомневаюсь, что он внимательно прочитал мою работу. Вчера вечером он вернул мне ее, не сделав, собственно, ни одного замечания. «Поздравляю с прекрасным результатом. Что касается ваших выводов, то последний, как мне кажется, не вытекает из ваших фактических данных. Но вы, как молодой ученый, имеете право на оптимизм».

— А как у тебя сформулировано?

— Я написал, что данные по восстановлению регенерационной способности роговицы после поражения большими дозами рентгеновского излучения позволяют думать, что пораженные космическим облучением клетки с течением времени нормализируются и вновь приобретают утраченные под влиянием облучения свойства. Примерно так. А мои данные по рентгеновскому облучению я вынес в подстрочное примечание. Правда, почти на целую страницу.

— И все-таки он их не прочитал, — уверенно сказал Ярослав.

— Ты так думаешь?

— А ты думаешь, он бы тебе их спустил? Чудак, он же уверен, что нормализация клетки после лучевого поражения невозможна. Он просто подумал, что в своих выводах ты имеешь в виду литературные данные.

— Возможно, — согласился Юрий. На душе у него было неспокойно.

Защита проводилась в малой аудитории старого здания биофака. Обычно являлась только часть членов экзаменационной комиссии, человек пять-шесть из двенадцати. На этот раз за столом президиума сидело восемь человек. Присутствовал декан, который почти никогда не показывался на заседаниях. Пришел заведующий кафедрой радиационной биологии Фролов, дородный мужчина с черной бородой и темными глазами навыкате. С кафедры морфобиохимии явился Постников.

С самого начала все пошло очень гладко. Первым защитил диплом Вадим Балясин. Он представил прекрасно выполненные диаграммы. Вот содержание ДНК в норме. А вот после облучения. Как видите, разницы нет никакой. Но если заставить ткань регенерировать, видно, что пораженная космическим облучением печень не справляется с задачей воспроизводства ДНК. Синтез белка замедлен, потому что нарушен нуклеиновый обмен. ДНК не воспроизводится.

Он доложил свою работу ровно за десять минут, как и полагалось, и его речь произвела впечатление необычайной содержательности. Рецензент и все остальные его хвалили. Всеволод Александрович дал прекрасный отзыв.

— Ну, вероятно, к двенадцати кончим, — прошептал Ярослав, посмотрев на часы. Наступила очередь Тони.

Тоня представила богатейший материал. За восемь месяцев работы она получила чуть ли не двадцать поколений мух. На огромных таблицах были показаны все обнаруженные ею мутации и их частота в каждом поколении. Юрий волновался. Перед комиссией справляла свое торжество наука, основания которой он собирался поколебать. Все члены комиссии одобрительно смотрели на Тоню. Ее смуглое лицо разгорелось, вьющиеся волосы растрепались, когда она поворачивала голову от рукописи к плакатам и от плакатов к рукописи.

Да, из ее доклада выходило, что удар космических лучей производит в генетической информации, записанной в молекулах ДНК, форменный переворот. Процесс образования мутаций, протекающий нормально в ДНК со скоростью одного изменения на протяжении многих поколений, теперь, после космического поражения, приобретал прямо сумасшедшие темпы. Мутационные изменения, всякие почковидные глаза и раздвоенные щетинки в каждом поколении мух выскакивали, как брызги из воды, по которой ударили палкой. И все эти изменения повторялись во всех двадцати с лишним поколениях, и в каждом поколении возникали новые. Брандт сидел за столом президиума как монумент, к подножию которого возлагают венки, умножающие и утверждающие его славу. В заключение Тоня продемонстрировала цитогенетические данные — микрофотографии хромосомных наборов из слюнных желез личинок дрозофил с наиболее интересными мутациями.

Она затянула свое сообщение на целых двадцать минут, но председатель даже ни разу ее не остановил. Ее руководитель Брандт и рецензент дали прекрасные отзывы. Когда дело приближалось к концу, Ярослав потихоньку пробрался к выходу и скрылся.

После Тони защита Аллы Гречихиной всем показалась бледной. Но Юрий слушал ее сообщение со все возрастающим предчувствием своего поражения. Из доклада Аллы никаких сомнений в необратимости лучевого поражения клетки не оставалось. Мышь подверглась воздействию космических лучей, никаких особых изменений в ее жизнедеятельности не произошло. Но вот в ее ткани вносится канцерогенное вещество, агент, вызывающий злокачественный рост. И то, что хранит в себе клетка, испытавшая лучевой удар, вызывает ускорение ракового перерождения. И ничего с этим сделать нельзя. Клетка поражена. Она хранит в себе след поражения, как печать, оттиснутая в горячем сургуче. Проходит пять месяцев после поражения, а след все хранится и к концу пятого месяца вызывает ускорение ракового перерождения.

Алла закончила свое сообщение и села на место, розовая от пережитых волнений.

Юрий не вслушивался в вопросы и ответы Аллы Гречихиной. При взгляде на спокойное, благообразное лицо Всеволода Александровича, складки в углах его корректно сжатых губ и черный галстук бабочкой у Юрия холодела спина и сердце тоскливо и тягостно сжималось. Брандт выступил с самым лестным отзывом. Потом рецензент — с кафедры радиационной биологии — отмечал, что работа вскрывает одну из важных особенностей пораженной клетки — ее склонность к опухолевому перерождению.

Легкий удар в бок вывел Юрия из оцепенения. Ярослав снова усаживался рядом, возбужденный, переполненный какими-то новостями, которыми он успел зарядиться за двадцатиминутное отсутствие.

— Был сейчас на кафедре биоэлектроники, — шептал он, придвигаясь к Юрию. — Потрясающие известия. Завтра в Доме ученых заседание Комитета по пицундскому космическому снаряду. Я насел на Владимира Николаевича насчет того, чтобы присутствовать на заседании. Он молодец. «Пропусков никаких добыть вам не смогу. Но вы же, — говорит, — знаете, что и где. Приходите. Когда я был студентом, — говорит, — я в пропусках не нуждался».

Но даже и это сообщение не вывело Юрия из его подавленного состояния. Он понимал теперь, что ему предстоит бой за идею, которая непременно потерпит поражение при столкновении с фактами, представленными его товарищами, и выставит его перед комиссией в плачевном виде.

Весь перерыв и минут двадцать после перерыва он проходил по коридорам, чтобы собраться с мыслями. Когда Юрий вошел в аудиторию, Ярослав уже кончил говорить и шел на свое место. Сверх ожидания обсуждение его работы прошло спокойно. Опять хвалил Брандт, не сделав никаких замечании по поводу самой работы. Рецензент отметил в работе вполне убедительные данные, подтверждающие идею профессора Брандта о малигнизирующем действии космических лучей. Что же касается заключительной части работы, то она, конечно, не имеет прямого отношения к теме, хотя и характеризует несомненные исследовательские навыки дипломанта...

— Чернов, — председатель называет его фамилию. И Юрий стоит на кафедре и чувствует, какой он высокий, нескладный, длиннорукий и как он судорожно сжимает подвернувшийся под руку кий-указку. Он не смотрит в свои записи, они ему не нужны. Он произносит первую фразу, и спокойствие, нет, не спокойствие, а огромное напряжение сил вдруг начинает руководить его словами и действиями.

...Я кончил, — слышит он свою заключительную фразу и смотрит на часы. Он говорил ровно двадцать минут и сказал то, что хотел, и так, как хотел. Вот полученный им факт. И он сделал из него вывод — защита и нормализация пораженной клетки возможны, и в механизме нормализации заключается путь к преодолению всех последствий лучевого поражения.

Он спокойно стоит, ожидая вопросов. Брандт смотрит выжидательно на Штейна. Штейн бледен. Очевидно, он только сейчас понял, что просмотрел ту часть работы, где приводятся данные о восстановлении регенерационной способности после сильного рентгеновского поражения. С вопросом поднимается рецензент Галин.

— Как же вы представляете себе механизм нормализации клетки, испытавшей глубокое лучевое поражение?

— Очевидно, поврежденные белковые молекулы обладают свойством восстанавливать себя до целого, — отвечает Юрий, — после чего они строят аппарат, необходимый для их воспроизведения, то есть нуклеиновые кислоты, РНК и ДНК.

— А не кажется ли вам, что ваше объяснение находится в противоречии с общепринятыми взглядами на отношения белков и нуклеиновых кислот?

— Проще говоря, кто кого строит, белок строит ДНК или ДНК строит белок? — вежливо поясняет вопрос Брандт.

— Мне, конечно, известна общепринятая точка зрения на взаимоотношения нуклеиновых кислот и белков, — отвечает Юрий ровным, даже монотонным, голосом, точно читая чей-то текст. Он и в самом деле его читает: ответ вспыхнул в его сознании и стоит перед ним как надпись в кинофильме, ослепительно белея на темном фоне экрана. — Да, она мне известна. Рибонуклеиновая кислота рибосом является необходимым звеном механизма синтеза белков. Но в отношении дезоксирибонуклеиновой кислоты, ДНК, доказательств ее непосредственного участия в синтезе белка нет.

Он замолкает. На лице Всеволода Александровича выражение мягкой, даже любовной, снисходительности к неожиданной ошибке своего ученика.

— Но ведь это же неверно, Чернов, — говорит он негромко.

— Во всяком случае, такая точка зрения существует, — продолжает Юрий. — Что же касается синтеза рибонуклеиновой кислоты, РНК, то при любом повышении уровня белкового обмена в клетке немедленно появляется множество рибосом. Нельзя исключить гипотезы, что РНК строится в результате активности белка.

Молчание.

— Значит, белок строит рибосомы, а рибосомы белок? — опять спрашивает Брандт.

— Я считаю допустимым такое толкование.

— И на этом основании вы приходите к выводу, что клетка может восстановить нарушения, вызванные лучевым поражением?

Юрий колеблется. Вот вопрос, которого он ждал. Вопрос задает сам профессор. За профессором стоит вся возглавляемая им наука во всеоружии бесчисленных фактов, добытых точнейшими экспериментами. В течение двух дней с этой же кафедры в восьми дипломных работах излагались новые факты, добытые под руководством Всеволода Александровича и подтверждающие его идеи. Плакаты, таблицы, диаграммы, снятые с реек и свернутые рулонам, стоят в углу аудитории, напоминая о миновавших волнениях защиты. На этих плакатах и таблицах запечатлены все последствия удара космических лучей по клетке: ослабление восстановительных сил, опухолевое перерождение тканей, возникновение наследственных уродств. И каждый плакат, каждая таблица кричат о клейме, выжженном в молекуле ДНК потоком космических молний. Навечно, навсегда, не оставляя никакой надежды.

А надежда должна быть. Наука существует только для того, чтобы показывать людям путь в будущее. Наука должна освещать, а не омрачать утверждение человека на новой ступени его развития — жизни в эпоху атомной энергии и покорения космоса! Люди должны войти в эту эпоху не под гнетом мысли о самоистреблении факторами новой техники, а под знаменем торжества над покоренными силами природы! Люди должны жить, несмотря на трудности первых шагов в новой эпохе. Люди будут жить! Эти мысли с бешеной скоростью мелькают в голове Юрия. Он чувствует, что бледнеет от усилия, которым сдерживает это мелькание. И снова слышит свой голос, читающий ровно и невыразительно, но ясно и отчетливо: — Нет, не только поэтому. В основе вывода, который я делаю, лежит факт — последствия космического поражения с течением времени ослабевают: ткани приобретают вновь утраченную регенерационную способность. При этом в клетках происходит накопление рибосом, необходимых для производства белковых молекул.

Юрию не хватает воздуха. Сердце стучит в груди так гулко, что удивительно, почему этот стук не слышен в аудитории. Он судорожно вздыхает, но продолжает говорить все так же размеренно и четко.

— Контрольный опыт с сильным поражением ткани рентгеновыми лучами в условиях механического повреждения показывает, что клетка может нормализоваться даже после того, как в ее веществе появилось по крайней мере десять миллионов ионизированных молекул, что означает десять миллионов очагов разрушения. Допустить, что какая-то часть клеток при этом сохранила незатронутым весь набор молекул ДНК, мне представляется невероятным. Вот почему я счел возможным присоединиться к той точке зрения, что нормализация клетки после лучевого поражения возможна и осуществляется за счет деятельности рибосом, воспроизводящих белки клетки.

Он замолчал. Едва расслышал голос председателя: «Нет ли еще вопросов?» Вопросов больше не было. Юрий направился к своему месту.

Выступал Брандт. Хвалил Юрия. Способный студент. О качестве его работы выскажет свое мнение рецензент. Но у него, у Брандта, сложилось впечатление, что Чернов, несомненно, будет хорошим исследователем. Брандт улыбнулся. Если, конечно, научится критически оценивать результаты своих экспериментов. Чего он, Брандт, от души ему желает.

Юрий сидел, не поднимая глаз.

Рецензент говорил долго. Работа хорошая. Полученный основной факт — он подчеркнул: основной факт — очень интересен. Но принципиально не нов. Для всех видов проникающего излучения характерно развертывание процесса во времени. Вплоть до опухолевого перерождения клеток и наследственных изменений в половых клетках, которые, как мы сегодня видели, проявляются через несколько поколений. Что же касается контрольного опыта, то, во-первых, он не входил в план, разработанный для дипломанта Германом Романовичем, а во-вторых, не подкреплен ни иллюстрациями, ни подсчетами клеточных делений...

— Я только три дня назад получил последний результат, — сказал Юрий.

— ...Тем более не стоило вводить в законченную работу недоработанный материал, да еще с таким ответственным выводом, который находится в противоречии с общепринятыми представлениями. В общем я оцениваю работу как хорошую, если не принимать во внимание ее последний раздел.

Потом говорил Штейн. Он, собственно, не придавал большого значения этому последнему разделу. Небольшой контрольный опыт. В общем подтверждающий основной, центральный факт. Что же касается трактовки, то... В общем едва ли за этот промах стоит снижать оценку.

— Разрешите вопрос, — услышал Юрий сейчас же, как только замолчал рецензент. Юрий поднял глаза. Вопрос задавал Постников.

— Я не совсем понял, за что же предлагается снизить оценку дипломной работы Чернова, — сказал он.

— Я имею в виду предложение рецензента, — ответил Штейн. — С моей точки зрения, работа заслуживает хорошей оценки. Допущенная Черновым вольная трактовка его данных не умаляет достоинств фактической стороны его исследования.

— Извините, — Постников повернулся к председателю, предупреждая о своем намерении высказаться, и сейчас же обратился к Штейну, продолжавшему стоять на кафедре: — Но я не уловил, в чем же заключается допущенная Черновым ошибка. Разве есть сомнения в точности его контрольного опыта?

— Я имел в виду, — вмешался рецензент, — собственно, то, что опыт не закончен, вернее, недостаточно документирован, чтобы на его основании делать такой ответственный вывод.

— Ну, а существо опыта?

— Факт, очевидно, подмечен правильно. Никто и не сомневается в том, что организм в какой-то мере восстанавливает свои регенерационные свойства, подавленные лучевым поражением. Вопрос заключается в трактовке этого процесса.

— Почему же Чернов не имеет права на предложенную им трактовку?

— Потому что она противоречит всему, что мы знаем о механизме развития и наследственности.

— Простите меня, но я не понимаю... не понимаю и не принимаю такой аргументации, — сказал Постников и встал. Его смуглое лицо потемнело, так что белки глаз светились. В голосе чувствовалось трудно сдерживаемое раздражение. — Во-первых, наряду с общепринятой есть и другие теории развития и наследственности. И нет ничего плохого в том, что они начинают влиять на нашу молодежь. Очень хорошо, что в какой-то мере одна из таких теорий стимулировала у предшествующего дипломанта...

— Костромина, — подсказал декан.

— ...Костромина замысел интересного, к сожалению, тоже контрольного опыта. И в данном случае оказывает влияние на анализ экспериментальных данных, полученных Черновым. С моей точки зрения, факт, им полученный, интересен и нов. И я, так же как и он, не вижу другого объяснения этого факта, кроме того, что клетка даже после сильнейшего поражения проникающим излучением при известных условиях сохраняет или восстанавливает способность к нормализации.

— Даже если разрушен аппарат генетической информации? — перебил его Штейн.

— Если даже разрушены нуклеиновые кислоты. Белок создает все заново, если только он не утратил жизненных свойств.

— Значит, катастрофа в Колорадо человечеству ничем не угрожает? — спросил, усмехаясь, Брандт.

— Не стоит касаться этого вопроса. Он ничего не меняет в оценке данных Чернова. Но уж если вы его задаете, я отвечу. С вашей точки зрения катастрофа в Колорадо обрекает человечество на верную гибель — одних от лучевой болезни и рака, других от наследственного вырождения. Мы смотрим на ее биологические последствия иначе. Катастрофа оставит в живом веществе нашей планеты страшный след. Но, как все следы в живом веществе, этот след не является неизгладимым. Живая материя рано или поздно восстановит оптимальные отношения с внешней средой, нарушенные лучевой травмой. Потому что сущность жизни заключается в сопротивлении разрушающим факторам внешней среды.

— С помощью рибосом? — прогудел могучим басом Фролов.

— Да, я разделяю взгляд профессора Панфилова на рибосомы как на элементарные единицы жизни, которые, войдя в состав клетки, обеспечивают синтез и воспроизведение белков.

— А белки, в свою очередь, обеспечивают синтез рибосом?

— Да, мы так думаем.

— Но это еще не основание для изменения общепринятой точки зрения, — сказал Штейн, вежливо улыбаясь.

Председатель торопливо постучал карандашом о графин.

— Товарищи, я боюсь, что мы отвлекаемся от существа вопроса, — сказал он, поднимаясь с места. — Не будем забывать, что речь идет о работе Чернова. И что оценки работы мы выносим в закрытом заседании экзаменационной комиссии, в отсутствие студентов. Есть ли еще замечания? Нет. Вы желаете что-нибудь сказать, товарищ Чернов?

Юрий встал, не поднимая глаз. С трудом ворочая языком, поблагодарил профессора Брандта и доцента Штейна за руководство работой, потом рецензента. Полагалось благодарить всех. А у него уже не было сил. И все же он не забыл упомянуть Постникова. Он назвал даже и Панфилова.

— ...Труды Павла Александровича Панфилова оказали большое влияние на постановку моих экспериментов и анализ их результатов. Конечно, мне трудно решать вопрос о реакции живой материи на лучевое поражение в целом. Я получил определенный факт. И постарался объяснить его как умел. Может быть, я поспешил с описанием контрольного опыта и его, возможно, не следовало вводить в дипломную работу. Но за достоверность описанного мной факта...

Он поднял глаза. Все молча смотрели на него, ожидая продолжения его речи.

— ...я отвечаю, поскольку это в моих силах.

Комиссия заседала больше часа. Студенты, изнывая от ожидания, бродили по коридорам. Было уже около трех часов, когда им объявили решение. Насупившись, темный, хмурый, из аудитории вышел Постников и направился к лестнице, ни на кого не глядя. Студентов пригласили в аудиторию. Все работы получили оценку «отлично», кроме одной. Юрию поставили «хорошо».

Юрий даже не пытался попасть на заседание комиссии по космическому снаряду. Он не смог забежать в больницу к Андрею и Зое ни в день защиты, ни днем раньше — часы приема совпадали с занятым временем. А на другой день после защиты приемные часы в больнице пришлись на вечернее время, когда в Доме ученых должно было состояться это заседание.

С Андреем, по-видимому, было что-то неладно — повысилась температура.

— Возможно, у него грипп, — сказала сестра. — Время весеннее — посетители заносят инфекцию.

Словом, в палату к Андрею Юрия не пустили. Зоя встретила Юрия не в палате, а в большом холле больницы, где родных и знакомых принимали выздоравливающие больные.

Уходящий июньский день лил желтовато-красные солнечные лучи сквозь раскрытые окна. Зоя шла навстречу Юрию, мягко ступая по нагретому солнцем паркету. Юрий, смущаясь, неловко подал ей купленную дорогой ветку темно-лиловой махровой сирени.

— Спасибо, — Зоя подняла ветку к лицу. Розовый отблеск упал на ее бледные щеки. — Я тебя ждала, — продолжала Зоя. — Тебя уже два дня не было. Как прошла защита? Сядем.

Она увлекла Юрия в дальний конец холла, где перед низким круглым столиком стояли два мягких кресла в светло-голубых чехлах.

— Ну, рассказывай, — Зоя положила сирень на полированную поверхность стола, села в кресло и взяла руку Юрия. Ее глаза, казавшиеся огромными от теней под ними, сияли нескрываемой радостью. Ветром колыхнуло открытое окно, и солнечный зайчик, отброшенный стеклом, упал на ее колени.

— Как хорошо, что ты пришел, — сказала она. — У меня сегодня такое хорошее настроение. Я проснулась и почувствовала, что я совсем — понимаешь? — совсем-совсем здорова. И передо мной длинная-длинная жизнь. И вот я стала думать, что я сделаю в своей жизни... Ты только не смейся...

Она не отпускала его руки. Юрий молча смотрел на нее и слушал, не отводя глаз от ее лица. Пальцы Зои потеплели, словно согреваемые идущим от них из ладони Юрия неведомым током.

— Не смейся. Я думала, что, может быть, испытания, которые перенесла, не зря выпали мне на долю... Может быть, то, что я сама знаю об этом, будет меня всю жизнь побуждать работать над лучевой проблемой. Я видела сама, что такое лучевое бедствие... Это было, может быть, не так чудовищно страшно, как в Хиросиме, но все-таки непереносимо страшно...

Ее пальцы вздрогнули и крепко сжали руку Юрия.

— Я пишу сейчас об этом, — сказала она. — Меня попросили... Маленький очерк для «Комсомольской правды». Я все восстанавливаю в памяти. Нужно, чтобы все знали, что такое лучевая стихия. И как еще много нужно работать, чтобы ее укротить...

Она улыбнулась.

— Укрощение лучевой стихии, — мечтательно-восторженно произнесла она. — Правда, этому стоит посвятить жизнь?

— Конечно, — сказал Юрий.

— И может быть, мы будем работать вместе, правда? — спросила она. — Как Ирен и Фредерик Жолио-Кюри, — добавила она, бросив на Юрия смеющийся взгляд.

— А почему бы и нет? — отозвался он без улыбки.

— А почему бы и нет? — повторила она, как эхо. Она ласково потрепала его волосы. Сердце Юрия замерло. Но Зоя отняла руку, откинулась на спинку кресла, и волшебство кончилось.

— Укрощение лучевой стихии, — сказала она с восторженно-мечтательной интонацией. — Знаешь, кто это сказал?

Юрий пожал плечами.

— Это слова Германа Романовича, — Зоя улыбнулась, сохраняя мечтательное выражение лица.

Очарование исчезло. Юрий вдруг остро почувствовал, что Зоя красивая, очень красивая, удивительно красивая взрослая женщина. А на нем простая спортивная рубашка, выбивающаяся из брюк. И брюки по-мальчишески помятые, с пузырями на коленях. И на ногах — простые, темные, не, по сезону, ботинки, — Юрию как-то совсем не приходило в голову заниматься своей одеждой. Он с поразительной ясностью представил себе сидящего на его месте Штейна в элегантном летнем костюме. И отчетливо услышал слова, произносимые его звучным баритоном:

— Укрощение лучевой стихии...

— Он был у тебя? — спросил Юрий, не глядя на Зою и все равно видя ее загадочно улыбающееся лицо.

— Да, был, — протянула она, и улыбка опять прозвучала в ее голосе. — Позавчера. Он мне рассказывал о плане Всеволода Александровича. Как это интересно!

— Что интересно?

— То, что он собирается делать. Это замечательный план. И я верю, что ему и его сотрудникам действительно удастся укротить лучевую стихию.

— С помощью ДНК?

— Да, Всеволод Александрович считает, что ДНК — это ключ к управлению живой материей...

— Хорош ключ, который сам не поддается управлению, — угрюмо сказал Юрий. Улыбка сбежала с лица Зои.

— Не понимаю, о чем ты.

— О том, о чем ты говоришь, — сказал Юрий, — о всемогуществе ДНК. Я не могу понять, о каком укрощении лучевой стихии можно говорить, не обманывая себя, если считать, как считают Брандт и Штейн, что лучевая стихия безнадежно разрушает это всемогущее вещество в живых клетках.

— Но план Всеволода Александровича в том и состоит, чтобы научиться заменять в живых клетках разрушенные молекулы ДНК целыми. Так мне объяснил Герман Романович. Разве это сейчас не делают на множестве организмов, в сотнях лабораторий? Правда, пока эти эксперименты ведутся на низших организмах — фагах и бактериях. Но разве ость сомнения в том, что в конце концов с более сложной методикой удастся прорваться и в клетки высших организмов? Герман Романович мне рассказывал, какие замечательные работы сделаны на кафедре Брандта по действию хромосом на синтез белка в облученных клетках...

— Да, да, я был на его докладе, — сказал скороговоркой Юрий.

— И да тебя не убедил?

— Возможна и другая трактовка этих опытов, — упрямо сказал Юрий.

Зоя с огорчением покачала головой. Ветер шевельнул рамой окна, солнечный зайчик скользнул по ее коленям и умчался в глубь холла.

— Как прошла твоя защита? — спросила она.

— На четверку, — отрывисто ответил Юрий.

— Не может быть, — огорчилась Зоя. — Герман Романович так хвалил тебя и твою работу.

— Он даже не удосужился ее как следует прочитать, — мрачно сказал Юрий. — И не заметил, что ее выводы никак не соответствуют их плану укрощения лучевой стихии.

— У тебя ничего не вышло?

— Так, по-видимому, думают Всеволод Александрович и Герман Романович, — ответил Юрий с усмешкой.

— И ты не согласен с ними?

— Да, не согласен, — сказал Юрий, чувствуя, каким нелепым мальчишкой выглядит он сейчас, на том самом месте, где два дня назад Герман Романович Штейн рисовал Зое величественную картину покорения лучевой стихии. И еще сильнее он это ощутил, когда Зоя в самом деле сказала не то с упреком, не то с огорчением:

— Какой ты еще... мальчик, Юра.

Он просидел у Зои еще с полчаса. Прощаясь, она опять задержала его руку в своей.

— Не понимаю, чего ты хочешь, — сказала она, смотря ему в глаза. Он вынес этот взгляд спокойно, хотя внутри у него все дрожало от обиды и злости на себя, на Штейна, на Зою.

— Ну, иди, — сказала, наконец, Зоя.

И вдруг быстрым и решительным движением она притянула его к себе и поцеловала в губы. Он застыл на месте, пораженный. Зоя остановилась в дверях холла, махнула ему рукой и исчезла...

В состоянии Андрея действительно наступило резкое ухудшение.

Сначала оно выразилось в небольшом повышении температуры. Врач сердился, должно быть, занесли грипп. Были приняты все меры, чтобы ликвидировать случайную досадную инфекцию. Но температура у Андрея не спадала, и он чувствовал себя все хуже. Через неделю обнаружилось, что у него что-то неладно с кровью. Кривая лейкоцитов прыгала день за днем то вверх, то вниз. Андрей потерял аппетит, очень похудел и ослаб. Наконец стало ясно, что привитая кровь взбунтовалась против своего нового хозяина. Началось постепенное отравление тканей антителами, которые стала интенсивно вырабатывать прижившаяся кроветворная ткань в кроветворных органах Андрея. Вот почему и Зоя, которая продолжала себя чувствовать совершенно здоровой, все еще оставалась в больнице.

Юрий приходил к Андрею каждый раз, когда разрешали посещение. Первая встреча надолго осталась в памяти Юрия тяжелым, давящим воспоминанием. Андрей был истощен, бледен, предельно слаб, при виде Юрия его худое темное лицо чуть-чуть осветилось улыбкой. Но жизни в этой улыбке не было.

Когда Юрий сказал, что кровь Ярослава быстро поставит его на ноги, он равнодушно согласился — видно было, что ему просто не хочется возражать.

— Да, да, Славкина кровь не подведет.

И опять замолчал, глядя перед собой в пространство. Казалось, он думает о чем-то настолько серьезном и важном, что всякое отвлечение от этих мыслей ему неприятно и больно.

Это впечатление возникало у Юрия не раз и в дальнейшем, когда Андрей стал поправляться. Уже вернулись к нему обычная дружелюбно насмешливая манера обращения, его привычка острить по любому поводу, комически-самоуверенный тон его реплик, но временами он замолкал или отвечал невпопад.

Юрий понимал, что впечатление пережитой в Калифорнии страшной катастрофы не могло не отразиться на психике Андрея. Но Зоя, пережившая ту же катастрофу, возвращалась к жизни, а Андрею что-то мешало освободиться от угнетающих его воспоминаний.

Его мучили, по-видимому, не столько сами воспоминания о страшных днях катастрофы, сколько тяжелые раздумья, вызываемые этими воспоминаниями. Чаще всего Юрий заставал его лежащим на спине, с закинутыми за голову руками. На груди его лежала книга, раскрытая на первых страницах. Очевидно, любая случайная, даже вскользь брошенная, мысль, прочитанная Андреем, цеплялась за какое-то звено его мыслей и начинала разматывать бесконечно длинную цепь размышлений.

— Как дела? — спрашивал Юрий.

— Мудрец сказал: болеть лучше, чем умереть, но постигается это только после смерти, — отвечал обычно Андрей. — Вот я лежу и думаю, как бы исхитриться и постигнуть это раньше смерти. Впрочем, кажется, дела идут на поправку. Славкина кровь обслуживает меня отлично.

Еще несколько веселых реплик, и опять тягостное молчанье. Изредка оно прерывалось короткими фразами.

— Жить стоит, только когда все продумаешь до конца, — сказал однажды Андрей, точно разговаривая сам с собой.

— Цель — вот главное, — произнес он в другой раз. Юрий посмотрел на него в недоумении, но не стал расспрашивать, чтобы случайно не вызвать разговора на неприятную для Андрея тему.

Потом ему стало лучше. Наступил март, лучи весеннего солнца били в окна палаты, где лежал Андрей. В открытую форточку вливался влажный, пахнущий мокрым снегом и оттаивающими тополевыми почками весенний воздух. Лицо Андрея посветлело. Светлые, поредевшие после болезни волосы отросли и даже чуть-чуть завились.

И вот новая вспышка болезни.

— Дело плохо, — сказала сестра. — Собственно, вас не следовало бы пускать, да уж очень он скучает.

Сердце Юрия сжало тяжелое предчувствие. Он понимал — началась вторичная лучевая болезнь. Андрея убивали силы жизни, бьющие из кроветворной ткани Ярослава, которым организм Андрея, лишенный собственных защитных сил, не смог противостоять. Силы жизни одного организма несли смерть другому. И если в ближайшее время не произойдет чуда — возрождения собственной кроветворной ткани Андрея, он погибнет.

Андрей полулежал на кровати, откинувшись на высоко поднятую подушку и приподняв худыми коленями одеяло. Изможденное лицо с налипшими на влажный лоб волосами потемнело от жара. На одеяле лежала раскрытая книга. Он увидел входящего друга и так радостно улыбнулся, что грудь Юрия стеснила острая жалость.

— Как дела? — спросил Юрий, осторожно пожимая худые влажные пальцы Андрея.

— Какие же могут быть мои дела? — усмехнулся Андрей. — Мы с тобой биологи и специалисты в космической биологии. Со мной, брат, кончено. Попал под колесо, как говорил Базаров. У меня уж и Одинцова была — только что на этом стуле Зоя сидела. И, прощаясь, как Одинцова Базарова, поцеловала меня в лоб. Что ж делать. Она ведь это без умысла. Наверное, и сцену-то эту не помнит. А я вот лежу и думаю, и ловлю себя на том, что думаю как Базаров: мечтал, что еще успею, обломаю дел много, не умру, нет, задача есть, ведь я гигант. А теперь у гиганта одна задача — как бы умереть прилично...

Он говорил, чуть задыхаясь, но спокойно. Только глаза его лихорадочно, сухим блеском, светились из глубоких глазниц.

— Понимаешь, я уверен, что остался бы жить, если бы только понял, зачем мне жить, — продолжал он, всматриваясь в лицо Юрия, чтобы видеть, как тот воспринимает его слова. — Нет, нет, ты не возражай мне, я же понимаю, что со мной делается. Не хватило сил в организме, чтобы возродиться. Вот во мне Славкина кровь и разгулялась. Я сам чувствую, что не могу ей сопротивляться. Славка, брат, знает, зачем живет. Он хозяин своей жизни. А я вот никак не могу догадаться. Помнишь тот вечер в сентябре, перед началом занятий, на Ленинских горах?

Андрей произнес эти строки медленно, словно вдумываясь в значение каждого слова.

— Да, да, и вывоз — любовь и революция, — повторил он. — Ведь пессимизм — это прежде всего неудовлетворенность, страшная, до конца идущая неудовлетворенность, это незнание цели, это непонимание смысла. И мне все казалось, что рано или поздно я догадаюсь, я пойму, в чем цель, в чем смысл. И это будет моей революцией, переворотом, скачком в будущее. И ничего не вышло!

Он смотрел в лицо Юрия, но говорил, словно сам с собой, заглядывая в свои беспокойно мечущиеся мысли.

— Я поэтому и в Америку поехал, чтобы понять. Сопоставить, сравнить и понять. И уже через две недели понял, что напрасно ездил. Мне казалось, что понимание придет от отрицания. Отрицания жизни, которой нельзя жить. И понял, что не сумею. Кругом нас были американские студенты. В общем хорошие, доброжелательные, веселые парни. Вся их жизнь протекала перед нами. Хорошая, удобная комната. Душ. Телефон. Телевизор. Утром лекции. Потом лаборатория. Потом баскетбол, легкая атлетика, регби, они либо сами на поле, либо на трибунах. Вечером — флирт, танцы. Или телевизор. Вот так и живут. А мечта — хорошая, материально обеспечивающая, интересная служба, почет, собственный домик, автомобиль, семья, летом — путешествие с женой и детьми, либо снова спорт, флирт, вечером телевизор. Словом, это и есть какой-то уровень, нет, нет, не образ, а уровень материальной и культурной обеспеченности, ниже которого идут уже прихоти и извращения. Собственно, тот уровень, против которого нечего возразить. Но ведь этот уровень сам по себе не цель. Этот уровень — средство, чтобы двигаться к какой-то цели. А к какой?

Андрей теперь уже смотрел прямо в глаза Юрию пронизывающим взглядом своих сухо блестящих глаз.

— У некоторых из них, естественно, есть и другие цели. Но у большинства цель — достигнуть определенного материального достатка и положения в обществе, — сказал Юрий, нахмурившись. Он не любил говорить на эти темы. — По крайней мере у буржуазной американской интеллигенции, какую мы знаем по американской литературе. Но мы-то ведь знаем и видим эту цель.

Андрей выслушал Юрия, нетерпеливо облизывая пересохшие губы.

— А в том, что мы видим и знаем, ты уверен? — перебил он.

Юрий пожал плечами.

— Пора бы уж быть уверенным на втором полустолетии Советской власти.

— Бороться за мир и счастье всех людей на Земле?

— А разве это не цель?

— А у тебя есть уверенность в том, что ты понимаешь, в чем заключается счастье людей?

— Во всяком случае, прежде всего в том, чтобы не испытывать насилия и обид от других людей. Иметь хотя бы минимальный уровень материального достатка и удовлетворения культурных потребностей.

— А дальше? Я тебя о конечной цели спрашиваю.

— Дальше еще более высокий уровень материальных и культурных условий жизни. Ну что я тебе буду объяснять, ведь ты и сам это прекрасно знаешь.

— Я знаю, но хочу понять смысл движения к тому, что ты называешь — еще более высокий уровень материальных и культурных условий жизни. Я видел этот уровень. И нашим народом он уже достигнут. А дальше? Еще более высокий уровень? Ты пойми, я ведь не праздный вопрос тебе задаю, я беспрерывно об этом думаю.

— Ну, на наш век еще хватит борьбы за минимальный уровень жизни всех людей на Земле, — сказал Юрий, стараясь говорить шутливо. Возбуждение Андрея его пугало.

— Я вот лежу и думаю, — продолжал Андрей, откинувшись на подушку и устремив взгляд перед собой, — что вместе с ростом нашего благосостояния у нас растет и чувство самодовольства и тупого благодушия. Мы убеждаем себя, что достигли самого настоящего счастья, потому что у нас самый высокий в мире уровень жизни, мы имеем больше всех книг, кино и телевизоров и имеем самый короткий в мире рабочий день. А не кажется ли тебе, что это только условие для какого-то настоящего, высшего счастья, а в чем оно, мы не знаем? Мы не знаем и знать не хотим, нам кажется, что мы уже достаточно счастливы и никакого другого высшего счастья не существует. А я лежу и вспоминаю, что говорил Чехов: счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то этот смысл и эта цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом.

Он замолчал и закрыл глаза. Юрий осторожно поднялся со стула. Но Андрей сейчас же встрепенулся и протянул к нему руку.

— Нет, нет, ты посиди еще немного. Мне уж хуже не будет. Что-то я хотел тебе еще сказать. Да, насчет счастья. Я все думаю теперь, какая это непрочная, ненадежная вещь — личное счастье. Вот я стал поправляться, наступила весна, наша московская весна, с запахом талого снега, с чириканьем воробьев за окном, и мне уже стало казаться, что я счастлив, я повеселел, стал снова шутить и смеяться. А потом вдруг понял: ведь это во мне просто жизнь играет. Да еще и не своя — Славкина. А сколько миллионов людей вот такими воробьями — спорт, флирт, телевизоры — прыгали там, в Штатах, когда разразилась катастрофа?

Он опять замолчал. Видимо, ему уже было трудно говорить. Он пошарил рукой по одеялу — Юрий понял, что Андрей ищет его руку, — сжал пальцы Юрия.

— А вот Зоя, кажется, знает, зачем живет. По-настоящему, до конца знает. Только не затрудняет себя объяснениями. Смотри, брат, не упусти ее. Таких, как она, одна на миллион.

Юрий покинул Андрея в смятении.

Он шел по весенним московским улицам. Спускался теплый майский вечер. Недавно прошел дождь, и асфальт был мокрый. Пахло прибитой дождем мокрой пылью, березовыми и тополевыми почками. Юрий шел, не разбирая дороги, в сторону Садовой. Как всегда у него бывало, наиболее сильные и убедительные слова возникали в его голове только теперь, когда разговор был уже окончен. Его волновало, что он оставил Андрея в таком тяжелом состоянии, не найдя никаких слов утешения, не поделившись с ним бодростью, силой, уверенностью здорового, крепкого человека, знающего, зачем он живет и для чего делает свое дело.

Юрий понимал, что тяжелое душевное состояние Андрея — прежде всего результат упадка физических сил.

«Ну, что я мог ему сказать? — говорил себе Юрий, машинально прислушиваясь к стуку своих шагов по мокрому асфальту. — Все, что я сказал, ему известно: наша цель — коммунизм во всем мире. Андрей говорил о счастье. Но наша цель и есть счастье. Свободный труд свободного человека. Зачем же он вспоминал Чехова — что счастья нет и не должно его быть, а смысл и цель жизни в чем-то более разумном и великом? Но что же может быть разумнее и величественнее коммунизма?» Юрий хорошо помнил, как Маркс ответил в анкете, предложенной ему его дочерьми, на вопрос, как он представляет себе счастье: борьба. Да, борьба за победу коммунизма. Это смысл и цель, это содержание жизни всех настоящих людей. Все верно. Чем же мучается Андрей?

Юрий прошел Садовую и Зубовский бульвар и вышел на Крымский мост. Направо сквозь вечернюю дымку на светлой весенней зелени Парка культуры и отдыха светились пунктиры фонарей в аллеях. Четко слышалась ритмичная танцевальная музыка. С плывущих под мостом лодок доносились песни и женский смех.

Юрий долго стоял на мосту, облокотившись на перила, и прислушивался к отдыхающей Москве... На душе у него было смутно и беспокойно.

Студенты кафедр космической биологии, радиационной биологии, молекулярной биологии, морфобиохимии и многих других кафедр, связанных с разработкой космических проблем, бурно переживали известие о вскрытии большого контейнера космического снаряда. Собственно, на кафедрах теперь студенты бывали редко — шла подготовка к государственным экзаменам. Разговоры завязывались в вестибюле биофака, у книжного киоска, вокруг которого толпились студенты старших курсов, в коридоре библиотеки, куда студенты выбегали покурить, в буфете, столовой и других местах случайных встреч. Несколько раз профессор Брандт выступал по радио и телевидению, защищая догадку, что в большом контейнере заключены аппараты для расшифровки информации, находящейся в малых контейнерах. Сторонников идеи Панфилова о витрифицированных организмах в большом контейнере было мало. Однако было известно, что кафедре Панфилова совместно с институтами переливания крови и оживления организмов поручена срочная разработка методов витрификации и девитрификации теплокровных животных.

В конце июня, перед самым началом государственных экзаменов, Ярослав примчался в библиотеку, где Юрий сидел над учебниками, и с таинственным видом вызвал его в коридор.

— Завтра вскрывают! — выпалил он. Его лицо покраснело от волнения. Сквозь запотевшие стекла очков азартно сверкали глаза.

— Что вскрывают? — в недоумении переспросил Юрий.

— Большой контейнер. Имеется указание.

— Чье?

— Словом, комитет вчера принял решение. Мне сказали ребята с кафедры космической биологии. Назначено на десять часов утра. Поедешь?

— Что значит «поедешь»? Это же не кино — захотел пойти и пошел. Кто нас пустит?

— Я берусь уговорить Владимира Николаевича. В конце концов мы же специалисты по космической биологии. Потребуются же там технические помощники.

И к удивлению Юрия, настойчивость Ярослава оказалась сильнее благодушного упорства Тенишева, который был далеко не уверен, что научную молодежь не следует допускать к работам Комиссии по космическому снаряду.

Утром следующего дня Юрий и Ярослав оказались в компании ученых, допущенных к работам, которые сейчас привлекали напряженное внимание всего мира.

Юрия не покидало впечатление странного, фантастического сна, спутывающего ощущения реального и воображаемого. Оно возникло с самого начала, когда в непривычно ранний час туманного и неожиданно холодного июньского утра невыспавшиеся, взволнованные Юрий и Ярослав стояли у выхода из нового здания биофака, поджидая машину. На нижних ступенях подъезда застыли молчаливые фигуры Штейна и двух ассистентов, уткнувших озябшие лица в поднятые воротники плащей. Падал неторопливый, моросящий дождь. Машина возникла внезапно, бесшумно, черным, неясным из-за тумана силуэтом. Длинные тени от фигур пробежали по ступеням, осветившимся желтым, призрачным светом подфарников.

Всю дорогу ехали молча. Тенишев сидел впереди, дымя бесконечной папиросой. Сзади, в углу, дремал Брандт. Рядом, почтительно теснясь, разместились Штейн и один из ассистентов. Студенты и другой ассистент расположились на откидных местах. Было тесно, неловко, непривычно. Говорить не хотелось, да и казалось неудобным, когда молчали старшие. Ехали через весь город, по Ленинскому проспекту, в тумане между неясными силуэтами деревьев, сквозь которые просвечивали витрины магазинов, потом через центр, потом по Ленинградскому проспекту, от которого их машину увела узкая лента шоссе в густой лес. На площади маленького поселка, застроенного новенькими светлыми зданиями, машина остановилась у входа в огромный павильон с куполом.

Они вошли в центральный зал вслед за Тенишевым и Брандтом и остановились в проходе, чтобы осмотреться. Тенишев кивнул им, чтобы они остались здесь, в группе молодежи. На всех были белые халаты и шапочки, точно у врачей перед хирургической операцией.

Огромное тело снаряда висело в воздухе, поднятое гигантскими кранами на высоту третьего этажа, под самый купол зала. Отделенное от него основание, испускавшее ярко-серебристый свет, стояло на нижней платформе, от которой спускались лесенки ко всем проходам между рядами амфитеатра. Юрий и Ярослав с жадностью смотрели на открывшуюся перед ними картину.

Шесть вертикальных контейнеров были вскрыты сверху и спереди, со стороны, обращенной внутрь центральной камеры, и напоминали гигантские книжные шкафы с полками, плотно забитыми полупрозрачными желтовато-розовыми призмами, как книгами. Над средним, горизонтально расположенным контейнером свешивались какие-то сложные устройства, блоки, канаты, площадки, напомнившие Юрию механизмы для подготовки циркового трюка.

Вокруг платформы, на которой располагалось основание центральной камеры снаряда с семью контейнерами, суетилось множество людей в белых халатах.

Профессор Брандт с ближайшими сотрудниками занимал кресло в первом ряду партера на уровне платформы, чтобы видеть весь ход предстоящих работ. Прямо перед ним, по ту сторону платформы, во втором ряду партера сидели Панфилов, Постников и другие сотрудники кафедры морфобиохимии. На платформе суетились незнакомые Юрию люди в белых комбинезонах, проверяя сложную аппаратуру, размещенную вокруг большого контейнера. Около большого контейнера стоял высокий человек в белом халате, внимательно рассматривающий путаницу трубок и шлангов, окутывающую контейнер.

— Профессор Ефремов, — шепнул на ухо Юрию Ярослав. — Директор Института оживления организма. — За столом президиума без халата сидел Тенишев — единственный среди присутствующих облаченный в свой обычный серый костюм.

— Начнем? — сказал он полувопросительным, полуповелительным тоном, поднимая руку. — Вы готовы, Павел Александрович?

Панфилов поднялся со своего места.

— Мы сделаем все возможное, — сказал он угрюмо. — Во всяком случае, то, что от нас зависит. Вы сами знаете, что наша работа далека от завершения.

Тенишев кивнул.

— Хорошо, — коротко сказал он и скомандовал: — Начали!

Застрекотали моторы, и из громады мощных приспособлений, висящих над основанием снаряда, на большой контейнер стало спускаться какое-то сложное устройство. Двое людей в белых комбинезонах осторожно приладили его к основанию контейнера. В руках одного из них появилось какое-то орудие на длинном толстом проводе. Это орудие быстро и ловко укрепили на боковой поверхности контейнера. Вспыхнул яркий свет прожекторов из-под купола. Контейнеры заблистали расплавленным серебром. Юрий почувствовал, как стоящий рядом с ним Ярослав бессознательно схватил и сжал его руку. Техники подали знак. Стрекотание перешло в мерное жужжание. Потом, уже из газет, Юрий узнал, что для расшатывания молекулярных связей, удерживающих крышку контейнера, применялись специальные ультразвуковые вибраторы. Жужжание усиливалось, переходя в тонкий воющий звук. И вдруг в напряженной тишине зала раздался взрыв.

Он прозвучал коротким, страшной силы оглушительным хлопком, точно лопнул гигантский воздушный шар. На несколько секунд звуковые впечатления исчезли, словно уши закрылись плотными заслонками. В беззвучной тишине перед глазами Юрия верхняя стенка контейнера дрогнула, показалась щель, из которой прорвались клубы пара, мгновенно тающего в воздухе. Поднялся шум, сейчас же покрытый пронзительным звуком председательского звонка. Тенишев наклонился к микрофону, плотно прижав мембрану к губам, так что голос его прозвучал в аудитории, как гром.

— Спокойно! — сказал он. — Никакой опасности нет! Звук взрыва вызван только разностью давлений в контейнере и в зале! Прошу продолжать работу.

Снова застрекотали механизмы.

Щель, отделившая вершину контейнера от основания, шла наискось по всей длине, так что крышка съезжала подобно салазкам с ледяной горы. Она двигалась медленно, едва заметно для глаза, потом все быстрее и быстрее. Уже открылись половина контейнера, заполненная прозрачной, кипящей как в котле жидкостью, и блистающие расплавленным серебром внутренние стенки контейнера. Еще мгновение — и крышка рухнула к основанию контейнера с резким металлическим звоном.

Юрий напрягал зрение, чтобы рассмотреть содержимое контейнера сквозь яростное клокотание наполнявшей его прозрачной жидкости. Ему в лицо пахнуло острым, колючим холодом.

— Спокойно! — опять раздался усиливаемый микрофоном громоподобный голос Тенишева. — Испаряется жидкий гелий. Никакой опасности нет. Сейчас будут включены верхние вентиляторы, и весь гелий улетучится.

Раздался шум вентиляторов, поток холода хлынул вверх. Юрий смотрел внутрь контейнера, не отрывая глаз. Уровень клокочущей жидкости становился все ниже, уже прояснялись контуры каких-то предметов — все из того же сверкающего серебром вещества. И вдруг Юрий почувствовал, что теряет сознание, потрясенный увиденным: клокотание в контейнере прекратилось, и сквозь мгновенно выровнявшуюся поверхность сверкающей жидкости проступили очертания двух обнаженных человеческих тел.

— Боже мой, ведь там люди! — услышал он взволнованный женский голос.

Сейчас же фигуры в белых халатах хлынули к площадке из всех проходов.

— Осторожно! — снова раздался голос Тенишева. — Температура около абсолютного нуля!

Ярослав вскочил на площадку. Юрий машинально бросился за ним. Их не остановили. Уже вся площадка была забита такими же, как и они, людьми в белых халатах. Через главный проход вносили какие-то приборы, установки. Юрий очутился около срезанной наискось стенки контейнера. Все происходящее воспринималось как сцена какого-то фантастического спектакля, вроде последнего акта «Клопа» Маяковского, где действие совершается пятьсот лет спустя после нашей эры. В центре контейнера, на подставках из того же сверкающего металла, под колпаком из прозрачного вещества, повторяющего контуры закрываемых им тел, лежали два существа — юноша и девушка, люди и не люди, подобные людям и не похожие на них, как фигуры ангелов с фресок Рублева или картин Боттичелли. Они были длиннее и тоньше обычных человеческих тел. Кожа, матово белая, полупрозрачная, излучала странный свет, словно освещаемая изнутри. Лица лежащих были невозмутимо спокойны. В зале наступила тишина. Все стояли на своих местах в оцепенении, не спуская глаз с прекрасных тел. Только высокий мужчина в белом халате, руководящий работой врачей, негромко отдавал приказания своим подчиненным.

Прозрачный колпак лопнул и исчез, как пленка мыльного пузыря. Испарение жидкости в контейнере кончилось. В зале стало заметно холоднее, хотя мощные вентиляторы под куполом продолжали гудеть. Высокий мужчина перегнулся над стенкой контейнера, всматриваясь в лица лежащих. Теперь Юрий увидел сложный переплет трубок, шлангов, ремней все из того же сверкающего вещества, связывающих находящиеся в контейнере тела с какими-то сложными приборами, расположенными по сторонам их ложа.

— Может быть, профессор Ефремов скажет, что можно предпринять? — раздался голос Тенишева.

Ефремов пожал плечами.

— Они витрифицированы, — сказал он, обращаясь к президиуму. Его голос, не усиленный репродукторами, прозвучал глухо и невыразительно. — Их тела сейчас тверды, как стекло.

— Удастся ли обеспечить девитрификацию? — с волнением спросил Тенишев.

Ефремов покачал головой.

— Попытаемся. Тела обескровлены. В их сосудах, по-видимому, солевой раствор с глицерином.

Шланги уже были спущены в контейнер, и горячая вода хлынула на сверкающие металлические приборы. Юрий продолжал стоять около контейнера, его била нервная дрожь. Уровень воды быстро поднимался. Вот уже она полностью закрыла лежащие в контейнере фигуры. Только лица — прекрасные человеческие лица — выступали над водой. Профессор Ефремов и двое его помощников, натянув резиновые комбинезоны, перескочили через стенку контейнера. Вода доходила им до пояса. Они наклонились над лежащими, разбираясь в путанице трубок и шлангов. Ефремов снова покачал головой.

— Очевидно, здесь есть какое-то автоматическое устройство для вливания крови, — сказал он вполголоса своим ассистентам. — И другое для массажа сердца, чтобы обеспечить кроветок в сосудах при вливании. Ну, до такой техники нам далеко.

Юрий начал чувствовать утомление. Голова у него кружилась. Но он продолжал смотреть, не отводя глаз. на прекрасные лица. Ефремов и его помощники взмокли от пота, массируя грудь и плечи лежащих. Юрия постепенно оттеснили к головной части контейнера, так что теперь лицо девушки находилось от него не далее как в полутора метрах. Он видел на нем каждую деталь: тонкий нос, крутой подбородок, темные дуги бровей и огромные глаза, закрытые бледными веками с густой бахромой ресниц. Да, это было человеческое лицо, поражающее даже в этом состоянии, когда жизнь в нем отсутствовала, выражением глубокого, величавого спокойствия. Лицо девушки было чуть повернуто в сторону, так что Юрий находился прямо против него.

Ефремов выпрямился, вытирая пот, струящийся по его лбу, рукавом халата.

— Какая температура покровов? — спросил он.

— Тридцать шесть, — ответил помощник.

— Ну, сейчас попробуем начать вливание, — сказал Ефремов. — Все готово?

— Все готово, — ответил помощник у аппаратов.

— Включайте! — скомандовал Ефремов.

Зажужжали моторы. В зале стояла глубокая тишина. Сколько минут длилось это напряженное, страстное ожидание? Пять, десять, двадцать? Разве можно считать время, когда оно остановилось?

Недвижно и безмятежно спокойно, словно у спящей, застыло лицо девушки.

И вот — никогда за всю свою жизнь Юрий не забудет этого мгновения — ему показалось, что губы девушки дрогнули. Он впился в ее лицо взглядом. Да, губы явственно дрогнули. Потом затрепетали ресницы. И глаза — невероятные, огромные глаза с темными, бездонными отверстиями зрачков — раскрылись. На какое-то неуловимое мгновение, может быть, долю секунды Юрий почувствовал на себе взгляд этих глаз. Что отразилось в нем? Испуг, ужас, тревога? Нет. Взгляд светился волнением неожиданной радости, торжеством осуществившейся мечты, восторгом достигнутой цели. Или, может быть, это только показалось Юрию? Ресницы упали, и снова неподвижность сковала прекрасное лицо.

Группа профессора Ефремова на протяжении четырех часов не прекращала попыток оживить пришельцев из космоса. Но никаких признаков жизни ни у одного из них вызвать не удалось.

Последние известия! Какой волнующий, непередаваемо глубокий смысл приобрели эти слова к середине XX века, когда сознанием людей стала овладевать мысль о ведущей роли науки в жизни общества!

Каждый день в определенные часы миллионы людей на Земле застывали в неподвижности у репродукторов радио и экранов телевизоров в ожидании сообщений о новых и новых победах науки, о новых и новых достижениях человеческого разума.

Историческая дата 4 октября 1957 года ознаменовала первую победу в освоении космоса: советские люди запустили первый искусственный спутник Земли.

2 января 1959 года человечество услышало о первой советской космической ракете, которая промчалась около Луны и навечно вошла в состав спутников Солнца.

Потом вторая... потом третья ракета... Советский вымпел на Луне. Целый флот космических кораблей-спутников, выполняющих задания в соответствии с программой, составленной советскими учеными. Наконец 12 апреля 1961 года люди Земли услышали о человеке, который проник в космос.

С каждым годом все стремительнее шагает человек по пути покорения космоса и овладения энергией атома.

Уже десятки искусственных спутников вращаются по своим орбитам вокруг Земли.

Уже не раз возвращались люди из космических полетов, повторяя подвиг великих пионеров космонавтики — Юрия Гагарина и Германа Титова.

Десятки атомных электростанций на урановом топливе обогащают энергохозяйство Земли на обоих ее полушариях.

Строятся первые опытные электростанции, которые будут работать на неисчерпаемых источниках энергии, скрытых в ядре самого доступного из атомов — водорода.

Первые космические ракеты уже летят в сторону Венеры, а Земля готовится к запуску космических кораблей в сторону Марса.

И каждый день приносит известия о новых победах науки во всем мире. К газетным листам обращаются каждое утро сотни миллионов человеческих глаз. Несметные собрания-людей поглощают радио-, кино- и телевыпуски последних известий.

Но в истории XX века, пожалуй, не было известия, так возбудившего население Земли, как сообщение Комиссии по космическому снаряду о содержимом его контейнеров.

Газеты расхватывались в течение минуты, их вырывали друг у друга из рук, читали на ходу. Студенты биофака собрались в вестибюле, где догадливый комендант быстро приспособил микрофон и репродукторы. Затаив дыхание, все слушали как завороженные рассказ о событиях, очевидцами которых посчастливилось быть Юрию и Ярославу.

Необычайное впечатление производили фотографии пришельцев из космоса, существ, перелетевших через межзвездное пространство в наполненном жидким гелием сверкающем саркофаге.

Газеты, принесенные в лабораторию, долго ходили из рук в руки. Юрий так и не дождался своей очереди, пока не сообразил, что Ярослав наверняка раздобыл газету сам и читает у себя в лаборатории. Так и оказалось. Ярослав, в халате и шапочке, с марлевой маской на лице, возился за стеклянной стеной. На столе лежали газеты.

На первой полосе Юрий увидел запомнившееся ему на всю жизнь прекрасное лицо девушки с неведомой обитаемой планеты. Ее глаза, оттененные густыми темными ресницами, были закрыты. И на лице застыло то непередаваемое выражение торжественной радости, которое вчера потрясло Юрия. Даже ночью он просыпался и спрашивал себя, не почудилось ли ему появление искры сознания в глазах девушки. И не мог ответить на этот вопрос. Лицо юноши на фотографии не выражало ничего, кроме безмятежного, безграничного спокойствия.

В сообщении говорилось, что тела прибывших, находились в витрифицированном состоянии при температуре жидкого гелия — около двухсот шестидесяти восьми градусов по Цельсию — всего на пять градусов выше абсолютного нуля. Кровь обоих сохранялась в специальных контейнерах, также в витрифицированном состоянии. Рядом с футляром, где лежали пришельцы, располагались устройства, предназначенные для девитрификации тел и замещения наполняющего их сосуды солевого раствора с глицерином девитрифицированной кровью. Установка, очевидно, должна была заработать по получении информации о прибытии снаряда и состоянии окружающей среды. Разрушение нижней камеры при приземлении снаряда вывело из строя все приспособления и сделало невозможным их автоматическое включение. Попытки произвести девитрификацию средствами, имевшимися в распоряжении Института оживления организма, были безуспешны. Путем быстрого разогревания и массажа тел удалось повысить их температуру до тридцати шести градусов в течение пятнадцати минут. Однако никаких признаков возвращения сознания в телах обнаружить не удалось.

«Так что же, почудилось мне, что ли?» — в недоумении думал Юрий. Он вспомнил это мгновение — секунду, две, может быть, доли секунды, за которые его глаза встретили взгляд девушки из космоса. А может быть, этот взгляд возник в его воображении?

О природе пришельцев из космоса в газетах говорилось много, но крайне неясно. Газеты обратились к ряду крупных ученых, биологов, медиков, антропологов с просьбой высказать свое мнение по этому вопросу. Но данных для обоснованных суждений было еще так мало, что мнения оказались очень противоречивыми.

Главный факт не вызывал никаких сомнений. Да, пришельцы с неведомой обитаемой планеты — это существа, по строению тела чрезвычайно похожие на людей. Что касается их анатомического строения, то в связи с предложением комиссии подвергнуть тела бальзамированию, чтобы сохранить их на вечные времена, вскрытие еще не производилось. Но внешний осмотр позволил установить большое сходство этих существ с людьми. Кожа, мышцы и кости, поддающиеся прощупыванию, были такие же, как у людей. На мазках из девитрифицированной крови при микроскопическом исследовании обнаружены красные и белые кровяные тельца, подобные человеческим. Словом, сходство не подлежало сомнению. Вопрос заключался в том, как можно объяснить этот поразительный факт.

Известный антрополог профессор Гришко в своей заметке писал, что общность строения пришельцев из космоса и мыслящих обитателей Земли представляет огромный интерес для антропологии. До настоящего времени огромное большинство антропологов были убеждены в том, что анатомическое подобие основных человеческих рас объясняется единством их происхождения. Однако на примере обитателей планеты, отдаленной от Земли миллиардами километров, можно убедиться, что подобие мыслящих существ может быть достигнуто не только на основе единства биологического происхождения, но и на основе единства развития. Человечество должно гордиться тем, что строение человеческого тела представляет собой универсальный и совершенный материальный субстрат для развития разумного мышления.

Юрий долго рылся в газетах, чтобы найти высказывание Панфилова. Его выступление оказалось до обидного кратким. Но он высказал свою точку зрения с полной определенностью.

«Придется отбросить как ложное представление о множественных формах, которые приобретает живая материя, порождая мыслящий дух, — писал он. — А почему, собственно, эта форма должна быть разнообразной, если ее содержание — мыслящий дух — проявляет такое сходство в своей творческой деятельности на двух отдаленных планетах, что становится возможной взаимная информация? Это представляется мне не более удивительным, чем то, что, синтезируя в двух лабораториях одно и то же вещество, мы открываем в нем совершенно идентичные свойства.

Я глубоко убежден, что возникающий и развивающийся как на Земле, так и в глубинах вселенной живой белок представляет собой такой же единый субстрат для жизненных процессов, как, например, кубический кристалл для выявления кристаллических свойств поваренной соли».

Всего определеннее высказался профессор Брандт:

«Я вижу в этом сенсационном факте возможность высказать гипотезу о переносе генетической информации в виде молекул ДНК с планеты на планету. Не исключено, что гены, определяющие строение и функции человеческого тела, когда-то, может быть сотни миллионов лет назад, были переброшены силой давления световых лучей на планету, откуда явились пришельцы».

Юрий только покачал головой, прочитав заметку Всеволода Александровича. Он не мог понять, как такой умный человек и блестящий ученый мог настолько поддаться гипнозу теории генетической информации, чтобы развивать и защищать идею о переносе генов через мировое пространство. При всей своей неискушенности в общих вопросах науки Юрий видел, что никакой биологии в этой идее нет, более того, она несовместима с биологией как наукой о процессах, происходящих в белковых телах. Действительно, если принять эту идею, получалось, что ген может как-то существовать и функционировать независимо от белка, покидать белок и снова вступать с ним в связь.

— Да будет тебе возиться! — крикнул Юрий Ярославу. — Что ты там делаешь?

— Сейчас, сейчас, — ответил тот негромко, не поднимая головы.

Юрий посмотрел с досадой на запотевшие стекла, за которыми Ярослав возился со своими культурами, и махнул рукой. Надежды дождаться, когда он кончит свои занятия, не было никакой. Но Юрию не терпелось поделиться обуревавшими его впечатлениями и мыслями по поводу последних известий. Он постоял у стекла, недоумевая, зачем Ярославу понадобилось вновь ставить культуры, когда работа над темой у него давно закончилась, и пошел в лабораторию.

Андрей умирал, это становилось все более и более очевидным. А Зоя выглядела совершенно здоровой. Она загорела на весеннем солнце за те часы, когда больным позволяли сидеть на открытой веранде больницы. Зою интересовало все, что ее окружало. При взгляде на нее Юрию невольно приходило в голову, что если в жилах Андрея бунтует кровь Ярослава, то в ее организме, вероятно, не осталось ни одной кровяной клетки Юрия.

Организм Зои оказался сильнее введенной в него чужеродной кроветворной ткани. И теперь, глядя на нее, нетрудно было представить себе, как ее цветущее здоровьем тело сопротивлялось проникшим в него чужеродным началам. Да, Зоя вполне оправдывала свое имя: Зоя — жизнь.

Изучая регенерацию роговицы у животных, подвергнутых действию излучения, Юрий убедился в могуществе защитных сил организма. Пока в живом существе остается хоть капля жизни, она, как последний солдат на поле сражения, выполняет свой главный воинский долг — сопротивляется одолевающим ее силам смерти и разрушения. Да, в борьбе и защите от лучевого поражения все заключалось в том, чтобы заставить пораженные части использовать до конца это великое и могущественное свойство жизни — сопротивление.

В организме Андрея сил сопротивления не хватало. Сначала защита не осуществлялась потому, что защитные клетки пострадали от лучевого поражения. Чужеродные кровяные тельца заполнили организм Андрея и спасли ему жизнь. А вот на вторую, восстановительную фазу собственных сил в организме Андрея оказалось недостаточно. Ему нечем было защищаться от миллиардов клеток, которые, сыграв свою спасительную роль, стали хозяйничать в приютившем их живом теле.

Юрий видел, что врачи применяют все известные средства, чтобы возбудить угасающий кроветворный процесс.

Использовалось все, что могло способствовать росту и развитию собственной кроветворной ткани Андрея. Но чужие клетки перехватывали все применяемые средства и становились еще активнее. Таким образом, задача усложнялась тем, что требовалось не только стимулировать собственную кроветворную ткань, но одновременно сдерживать развитие чужеродной.

Спасти Андрея могло только чудо — взрыв восстановительных сил, сейчас еле-еле теплящихся в его теле. Но пока организм жил, оставалась и надежда, потому что сама жизнь представляла собой чудо, которое заключалось в постоянном противодействии разрушению и смерти.

— Я не могу смотреть ему в глаза, — говорил Ярослав. — Мне все кажется, что я виноват в том, что случилось. Ты подумай, это же мои клетки сейчас разрушают его организм.

И так же, как Андрей, мучились миллионы людей на Земле, пораженные страшной болезнью. В миллионах живых тел шла незримая борьба против сил, спасших им жизнь и затем превратившихся в силу разрушения и смерти. Тысячи условий решали исход этой борьбы. И первым из них было напряжение восстановительных сил организма.

От чего зависело это условие? Кто мог ответить на этот вопрос? Пока еще никто. Восстановительная функция только в самые последние годы стала привлекать внимание ученых. Она заявляла о своем существовании банальными и будничными делами: заживлением порезов, появлением свежей розовой кожи из-под темной пленки ожогов, отрастанием ушибленных и выпавших ногтей, словом, всем тем, что умещалось в короткое и выразительное слово: «Заживет!» Однако у одних заживает лучше и быстрее, у других хуже и медленнее. Что же определяет напряженность восстановительной силы? Почему, например, у Андрея ее не хватает, а организм Зои справился со всеми нарушениями, вызванными лучевой травмой?

Зоя поправлялась. Теперь не оставалось сомнений в том, что ее организм преодолел первое последствие лучевой травмы — подавление восстановительных сил, и вышел победителем из борьбы с чужеродной тканью. И все же кто мог поручиться, что буря, вызванная в живом веществе энергией пронзивших тело лучей, прошла для Зои бесследно? Пока силы восстановления одержали верх. А потом? Юрий отгонял от себя навязчивую мысль о последствиях лучевой травмы. Но только что в работах его товарищей, в демонстративной, наглядной форме он видел эти последствия: злокачественное перерождение тканей, лейкозы, наследственные уродства. Можно не соглашаться с теорией извращенного кода наследственности, можно возражать против идеи о необратимости последствий лучевого поражения и утверждать, что восстановительные силы организма справятся с любым повреждением. Но след лучевого поражения в живом веществе — это факт, и, если закрывать на него глаза, это значит утратить главное качество ученого — в любых выводах принимать во внимание все без исключения факты.

Но сейчас реальным, не вызывающим сомнений фактом было выздоровление Зои. Ее выписывали из больницы в двенадцать часов. Бледно-розовое теплое июньское небо горело над Москвой. Над университетом сверкал и переливался на солнце золоченый герб. Букет пионов в руках Майи благоухал радостным праздничным запахом. У входа в метро продавали газеты. Ярослав сейчас же увидел портрет Зои и ее очерк «Это не должно повториться». Юрий купил целую пачку.

В метро все погрузились в чтение. Зоя смотрела с развернутой страницы знакомым взглядом ясных глаз. Юрий, не отрываясь, прочитал ее очерк, и перед ним возникла страшная картина катастрофы.

Зоя писала: «О приближении радиоактивных облаков в Сан-Франциско и Беркли стало известно только к вечеру 24 января. Университет охватила паника. Все ринулись в убежища. Как передать это гнетущее, сковывающее, леденящее душу ощущение приближающейся и неотвратимой опасности? С востока надвигалась смерть. Но прежде чем она подошла настолько, чтобы можно было ощутить ее близость, тысячи людей уже обрекли себя на гибель — сознанием ее неотвратимости. Одни укрылись в убежищах, не отдавая себе отчета в том, как удастся их покинуть, когда весь край будет поражен лучевой смертью, другие стали искать спасения в бегстве.

Нам было ясно, что из всех искавших спасения в убежищах наименьшие шансы у нас — группы советских студентов, находящихся среди чужих нам людей, в чужой стране. Пробраться к своим, и как можно скорее, — такова была наша задача. Консульство СССР находилось в городе. Из пригорода Беркли, где располагается Калифорнийский университет, в Сан-Франциско можно проникнуть только по мосту через залив Золотые Ворота. Здесь творилось что-то невообразимое: мост запрудили тысячи машин. Между ними и по ним пробирались люди, повинующиеся только инстинкту самосохранения.

Нам удалось перебраться через мост, когда еще горели фонари. Едва мы вышли на набережную, свет погас — это прекратила работу электростанция Боулдер-Дам. На город надвигалась страшная черная туча, быстро закрывающая звезды. Потом наступил полный мрак, ветер, пыль, слепящая глаза, вспышки и грохот разрывов над головой. Как добрались мы до консульства? Теперь я не могу даже представить себе это кошмарное блуждание по городу, оно как-то выпало из памяти. Мы понимали одно — если мы не доберемся до своих, то погибнем. Мы падали на землю от изнеможения, потом поднимались и снова шли, разыскивая скрывшееся в непроглядном мраке здание консульства.

Наши тела пронизывали незримые молнии. Но сильнее страха перед силами смерти и разрушения был наш гнев на тех, кто обратил эти силы против миллионов человеческих жизней. Нам казалось, что все вокруг нас — гибнувший город, опустевшие громадные здания, люди, в панике бегущие сквозь непроглядный мрак, все призывает к возмездию. Это не должно повториться! И чтобы это не повторилось, безумцы, совершившие страшное преступление против человечества, должны ответить перед совестью мира».

Поезд влетел в океан яркого света. В окна ворвались ликующие лучи солнца. Юрий посмотрел на часы. Да, прошло всего две минуты, за это время он прочитал весь Зоин очерк — пока поезд шел от университета до станции «Ленинские горы».

— Здорово! — одобрил Ярослав. — Молодец Зоя!

От станции «Парк культуры» шли пешком. Ярко светило солнце, по бездонной голубизне неба барашками бежали мелкие кудрявые облака. В воздухе плыли тонкие нити отцветших тополевых сережек.

В вестибюле больницы было прохладно и тихо. Сестра на вопрос об Андрее ответила уклончиво. «Больной слаб, не стоит его утомлять. Принимаются все меры. Ну, почему обязательно умрет? Выздоровела же ваша подруга. Сейчас она выйдет. У нее мать. Подождите здесь».

Зоя в белом платье, с прозрачным белым шарфом на пушистых волосах казалась олицетворением весны. Ее лицо и глаза сияли.

Она бросилась на шею к Майе. Лепестки пионов посыпались на пол.

— А как Андрей? — спросила Зоя.

— Ему еще придется задержаться, — ответил за всех Ярослав.

Зоя крепко пожала руку Юрию и внимательно посмотрела ему в глаза.

— А это моя мама, — сказала она, оборачиваясь. Мать Зои смотрела на Юрия открытым и ясным взглядом. По улыбке Юрий узнал в ней Зою.

— Вас можно называть Юра? — спросила она.

— Да, конечно, — ответил Юрий, смущаясь.

Он хотел передать Зое газету с ее очерком, но в ее руках уже была «Комсомольская правда», и Ярослав торжественно провозгласил:

— Приветствуем и поздравляем новорожденного литератора.

Майя добавила:

— Ну просто замечательно, Зоечка!

Машина попалась огромная, с откидными местами. Зою с матерью усадили на задние сиденья, Юрия — рядом. На откидные сели Ярослав и Майя, Тоня — рядом с шофером. Кабина наполнилась запахом пионов. Зоя внимательно читала свой очерк и подняла глаза, только когда машина мчалась через мост.

— Как хорошо! — вздохнула она, опуская газету на колени, словно в ней говорилось не о страшной катастрофе, а о чем-то приятном и радостном. Юрий понял, что ей приятен и радостен сам факт ее выступления в газете, перед миллионами людей, которые будут читать этот очерк, приятно и радостно чувство общения с людьми и воздействия на их разум и чувства.

Зою поместили в общежитии центрального корпуса на двенадцатом этаже. Комната выходила на северо-запад. В окно виднелась Москва, залитая июньским солнцем.

— Ах, какая прелесть! — воскликнула с восхищением Зоя.

Она подбежала к столу, погрузила лицо в пышные лепестки темно-красных пионов.

— Какой дивный запах! — она восторженно улыбнулась. — И записка! Смотри, мама, записка! «От сотрудников кафедры космической биологии — с горячими поздравлениями нашей дорогой воспитаннице». И подписи: профессор Брандт. Подумай, мама, сам Всеволод Александрович! Грибукина!.. И Штейн!

О, наверное, это его затея.

Она покачала головой, бросила записку на стол и опустилась в кресло.

— Устала! — сказала она смущенно.

— Теперь отдыхай, — сказал Ярослав. — Вечером придем поздравлять с новосельем.

— Только обязательно! — ответила Зоя. — Мы будем вас ждать.

Девушки остались в общежитии. Ярослав заторопился на кафедру.

— Что ты, чудак, там делаешь? — удивился Юрий. — Через два дня государственные экзамены и выпуск, а ты целыми днями торчишь в лаборатории со своими культурами. Чего ты добиваешься? Опять какое-нибудь открытие?

— Да так, хочется кое-что уточнить, — уклончиво ответил Ярослав.

— Уточнишь, когда вернешься на работу. Зачем же сейчас выматывать силы, когда нам через неделю-две разъезжаться в отпуск перед выходом на работу?

Ярослав покачал головой.

— Я не пойду в отпуск. Буду работать. Юрий в удивлении остановился.

— Да что с тобой! Ты все еще думаешь, что открыл средство от рака?

— Ну, открыл, не открыл, а дело стоит того, чтобы пожертвовать для него отпуском, — Ярослав нахмурился.

— Не понимаю, что для этой проблемы значат полтора-два месяца. — Юрий пожал плечами.

Ярослав молча посмотрел на него сквозь очки. Они стояли во дворе главного здания — две крохотные фигурки на дне глубокого колодца, окруженного уходящими в небо громадами стен.

— По-моему, сейчас дорог каждый день, — сказал Ярослав с упреком. — Ты подумай только, что сейчас делается на Земле... И может быть, не только на Земле... — Юрий посмотрел на него с недоумением. — Не только на Земле, но и во всей биосфере, — неловко поправился Ярослав.

— Ну, ладно, ладно, — примирительно сказал Юрий. — Ступай твори. Может быть, тебе помочь?

— Нет, не нужно.

Они расстались у входа в старое здание биофака. Ярослав быстрой, стремительной походкой вошел в лабораторию. Юрий долго смотрел ему вслед.

«Что-то он скрывает, — думал он. — Но что?»

Юрий часто вспоминал этот разговор с Ярославом: он ясно видел громады стен университетского здания, уходящие высоко в небо, квадрат внутреннего двора и. посреди него — две маленькие фигурки, яростно спорящие о своем месте в великой битве науки против лучевого бедствия.

«Неужели студенческой дипломной работой можно решить проблему, над которой безуспешно бьются тысячи квалифицированных ученых?» — подумал тогда Юрий, и потом, вспоминая, он каждый раз испытывал колючий стыд за эту мысль.

Необходимо было что-то предпринимать. Но что? Болезнь Андрея беспрерывно возвращала Юрия к этой мысли. Он понимал, что направление работ Брандта его не удовлетворяет и потому ничего путного, по крайней мере в ближайшее время, он не сделает. А для самостоятельных исследований — Юрий понимал это с полной отчетливостью — его собственных сил было явно недостаточно.

И только перед самыми государственными экзаменами мучения Юрия стали меньше. В состоянии Андрея неожиданно наметилось улучшение.

«Кажется, Славкиным лейкоцитам конец, — сказал он при последней встрече. — Вот уж не думал, что мой организм справится с ними!» Государственные экзамены прошли хорошо. Диплом с отличием Юрий не получил только из-за четверки за дипломную работу. Но это, собственно, не имело никакого значения. Всех девятерых, окончивших по кафедре космической биологии, направили в лабораторию космической биологии Академии наук, как и было задумано при организации кафедры. Все вновь организованные экспериментальные кафедры биофака готовили специалистов для одноименных лабораторий и институтов академии.

Перед уходом в отпуск надо было побеседовать с профессором Брандтом, чтобы определить круг предстоящих обязанностей и направление работы.

— Ну-с, каковы ваши планы и надежды, Чернов? — спросил Всеволод Александрович, ласково смотря на Юрия внимательным взглядом светлых глаз.

Этот взгляд всегда обескураживал Юрия. Он понимал, что манера обращения Брандта со студентами выработана длительным и упорным воспитанием, в котором главное заключается в умении выражать приязнь и интерес к своему собеседнику. И, понимая это, он не мог освободиться от ощущения, что действительно приятен и интересен профессору.

— Какие же у меня могут быть планы и надежды, Всеволод Александрович? — ответил Юрий неловко. — Я окончил кафедру космической биологии, чтобы работать по специальности, вот и все.

Всеволод Александрович продолжал испытующе смотреть на него. Юрий понимал, что Брандт сейчас думает о том, как лучше всего использовать нового молодого специалиста в соответствии с выраженными им склонностями и с наибольшей пользой для дела. Что же, своих склонностей Юрий не скрывал. Ни перед профессором, который руководил его работой, ни перед доцентом Штейном, который наблюдал за ее экспериментальным осуществлением. Ясная цель — вот главное условие. Если цель ясна, не страшны никакие трудности.

— И все-таки? — мягко, но настойчиво продолжал допытываться Брандт.

Юрий пожал плечами.

Ну что он мог сказать? Что хочет искать средства противолучевой и противораковой защиты? И путями, отличными от тех, которыми идет профессор?

— Вы думаете, что развиваемое в нашей лаборатории направление не может обеспечить решение поставленных перед нами задач? — с той же мягкостью, словно говоря с больным, спросил Всеволод Александрович.

Юрий с некоторым удивлением посмотрел на него. Чего он добивается? Но на лице Брандта не отразилось ничего, кроме ожидания ответа на поставленный им вопрос.

— Что может ответить на такой трудный вопрос только что кончивший курс молодой специалист? — сказал Юрий. — Я не скрываю, что существующие схемы лучевого поражения и его последствий мне кажутся... ну, как бы выразиться... не конструктивными, что ли... Но заменить их другими я пока не в состоянии. Словом, до самостоятельных планов мне еще далеко.

Брандт слушал, внимательно разглядывая Юрия.

— А зачем их заменять, если они строятся на основе точных экспериментов и подкрепляются все новыми и новыми фактами? — произнес он негромко, подчеркивая этим свое нежелание оказывать давление на Юрия. — Может быть, лучше на их основе по-другому смотреть на единичные, не совпадающие с ними факты.

Юрий опять поднял глаза. Что хочет этим сказать Всеволод Александрович?

— Поверьте, Чернов, — продолжал Брандт, — ученый, если он настоящий ученый, то есть искатель истины, не может примириться с тем, чтобы хоть один факт противоречил теории, на которой он строит свои исследования. Либо ученый должен отказаться от своих теоретических построений. Терциум нон датур. Вы понимаете, что это значит?

— Третьего не дано, — сказал Юрий с некоторым смущением.

— Вот именно. Третьего не дано. И полученный вами факт, который вы пытались объяснить, исходя из теоретических построений нашего уважаемого Павла Александровича Панфилова, находит свое место в теории, на которую мы опираемся в нашей работе.

Юрий посмотрел на Брандта в недоумении.

— Да, да, голубчик, и, если бы вы своевременно к нам обратились, у вас не было бы такого трудного положения при защите вашей дипломной работы. — Профессор откинулся на спинку кресла. — Неужели, Чернов, вы всерьез думаете, что у тех, кто работает, руководствуясь теорией генетической информации, нет никаких других целей, кроме регистрации эффектных явлений, свидетельствующих о зависимости всех жизненных процессов от программы, закодированной в шифре ДНК?

— Я как-то не думал об этом, — пробормотал Юрий в замешательстве.

— Не надо хитрить, именно так вы и думаете, — удовлетворенно сказал Брандт. — Но это же несерьезно, Чернов. Уверяю вас, у любого ученого, если он настоящий ученый, цель одна — служить своей наукой счастью и благу людей. Но не вина, а беда ученых, что к этой цели ведет трудная и извилистая дорога познания. Представим себе, что вы получили факт, который вам кажется настолько важным, что вы готовы опереться на него в поисках средств противолучевой защиты. Вам кажется, что вы открыли феномен противодействия клетки лучевому поражению и обратимости лучевого поражения. Вам кажется, что он открывает перспективу борьбы с лучевым поражением. Ведь так?

— Я не скрывал этого, — хмуро ответил Юрий.

— И вот, вместо того чтобы проанализировать этот феномен в свете современных представлений о природе лучевого поражения, вы, очевидно, уже обдумываете планы использования его в лечении лучевой болезни? Не так ли?

— К сожалению, пока ничего в голову не приходит, — сказал Юрий угрюмо.

— А я предскажу, что придет вам в голову, когда вы продумаете план работ, опираясь на идеи Павла Александровича. Это дело нехитрое. Вы будете рассуждать так. Клетка повреждена, но она жива. Если она восстановилась и стала нормальной, значит, поврежденные части заместились за счет неповрежденных. Значит, чтобы получить восстановление клетки, нужно стимулировать развитие неповрежденных частей. И вот в ход пойдут разные средства стимуляции. Разве не так? — От глаз Брандта пошли лучи морщинок — он добродушно улыбался. — Я не спорю с вами, Чернов, — продолжал он, — возможен и такой путь. Но он не имеет ничего общего с наукой, потому что он исходит не из знания, а из предположения. А путь науки обязывает нас опираться только на знание, которое в данном случае свидетельствует о нарушении кода генетической информации в клетке, пораженной лучевой травмой. Но ее восстановление, по-видимому, все-таки возможно. Вопрос заключается в механизме восстановления.

Теперь Юрий с интересом посмотрел на Брандта.

— Задача оказалась трудной, — сказал Брандт, доброжелательно улыбаясь. — Но путь к ее разрешению на основе той теории, к которой вы относитесь с пренебрежением, имеется. Вы помните, конечно, как мы объясняем феномен трансформации бактерий?

— Да, помню, — сказал Юрий и, так как Брандт продолжал смотреть на него, дожидаясь более развернутого ответа, объяснил: — ДНК, полученная из клеток одной формы бактерий, при добавлении к культуре другой заменяет какие-то части ДНК в клетках этой культуры и вызывает соответственные наследственные изменения.

— И это не вызывает у вас никаких ассоциаций?

— Признаюсь... — сказал Юрий в недоумении.

— А почему бы подобному процессу — обмену частями молекул ДНК — не идти и в вашем случае? — спросил профессор.

Кровь бросилась в голову Юрия.

— Неповрежденные части молекул ДНК...

— ...замещают поврежденные части молекул ДНК в поврежденных клетках, — закончил Брандт. — И это же совершенно очевидно, если принять во внимание способ обновления молекулы ДНК путем постоянного замещения отдельных ее частей.

— Понимаю, — сказал Юрий с усилием. Он все еще был под впечатлением неожиданного для него вывода.

— И вот вам задача: терапия лучевого поражения с помощью препаратов ДНК от здоровых животных, — произнес Всеволод Александрович с улыбкой, выражающей удовлетворение проявленной Юрием догадливостью.

— На взрослых животных? — спросил Юрий.

— А почему нет? Лучевое поражение изменяет устойчивость тканей, вы это прекрасно знаете. Сила сопротивления в облученном объекте подавлена.

— А ДНК выделять из роговицы? Разве это возможно?

— Зачем из роговицы? Эта модель не представляет для нас никакого интереса. Роговичный эпителий довольно устойчив против лучевого поражения. Возьмите костный мозг, селезенку, словом, кроветворную ткань, наиболее поражаемую ткань организма. Выделите из нее ДНК и вводите в кровь пораженных животных.

Юрий молчал, обдумывая услышанное. Что он мог возразить против предложенной ему темы? Цель ясная — лечение лучевого поражения. Метод доступен — введение ДНК, выделенной из кроветворных органов здоровых животных.

— Вам все ясно? — услышал он вопрос.

— Да.

— Ну вот и хорошо. Есть ли у вас какие-нибудь возражения?

— Нет.

— Тогда спокойно отдыхайте, а с первого августа приступайте к работе. Я вернусь из отпуска только пятнадцатого сентября, но думаю, что вы справитесь с постановкой экспериментов и без меня.

Брандт встал. Юрий тоже поднялся с места. Он никак не мог собраться с мыслями, чтобы точно определить свое отношение к предложенной ему теме. Да, ему все ясно, и возражений против этой темы у него нет. Но, если говорить честно, тема его не увлекает. Но почему, он точно определить не может. Он неловко простился с Всеволодом Александровичем, забыв поблагодарить за предложенную тему, и побрел по старой привычке на кафедру.

— Что ж, тема интересная, — сказал Ярослав, не отрываясь от микроскопа. — Когда начнешь?

— Как вернусь из отпуска. Признаюсь, особого энтузиазма я не испытываю. Скорее недоумение.

— Да, в самой постановке есть какой-то, я бы сказал, авантюризм.

Ярослав повернулся на своем табурете, надел очки и воинственно посмотрел на Юрия, готовясь к яростному спору.

— Это, понимаешь, такой скачок — от трансформации бактерий к починке поломанных молекул ДНК и облученном организме. Рискованный эксперимент. Скорее всего ничего не выйдет.

— А я и не надеюсь, — уныло ответил Юрий. — Но теоретически замысел оправдан. Что можно возразить против идеи о взаимозамещении частей молекул ДНК? На этой идее держится вся современная генетика.

— Но все-таки микробная клетка и крыса, — покачал головой Ярослав. — Трудно думать, что в трансформации микробов действует тот же механизм, который можно использовать для починки клетки, пораженной проникающим излучением... Конечно, это авантюризм.

— Называй как тебе угодно, это не изменит положения.

Ярослав уже не мог сидеть на месте. Он встал и заходил по комнате.

— Если хочешь знать, этой темой он просто закрывает тебе путь к исследованию открытого тобой феномена в другом направлении. Он против того, чтобы ты изучал просто регенерацию клетки, о которой говорит Панфилов.

— Да он и не скрывает этого. Он сказал, что я, вероятно, выбрал бы этот путь исследования.

— Ну и что же? Почему регенерация молекул ДНК — это наука, а регенерация клетки — это фантазия?

— Очевидно, потому, что он продолжает верить в роль ДНК в развитии и наследственности и не верит, что клетка может справиться с поражением ДНК своими силами.

Юрий встал. Машинально наклонился над микроскопом.

— Что тут у тебя? — спросил он небрежно.

— Так, пустяки, все то же, — сказал Ярослав, поспешно подходя к микроскопу и выключая осветитель. — Ничего интересного.

Юрий в недоумении посмотрел на Ярослава.

— Секрет?

— Какой тут может быть секрет! — Ярослав рассердился. — Говорю тебе, ничего особенного, обычные культуры, которые ты видел тысячу раз.

Юрий ничего не сказал. Замешательство Ярослава красноречиво говорило о том, что он во власти каких-то новых замыслов, которые так часто отвлекали его от настоящей работы. Но расспрашивать не хотелось. Юрий сухо простился с товарищем и пошел домой.

Вечер после вручения дипломов выдался теплый и ясный. В аллеях Ботанического сада, на главной университетской аллее, на склонах Ленинских гор, на гранитных ступеньках памятника Ленину — всюду виднелись группки молодежи.

Студенты кафедры космической биологии собрались на высоком бугре за старинной церковью над крутыми склонами Ленинских гор. Торжественная процедура вручения дипломов, речи декана и любимых профессоров вызвали приподнятое, праздничное настроение. Думали о своем будущем. Говорили о том, что осталось позади, — о годах, проведенных на кафедре, о людях, которые их учили, о том, что выпало на долю каждого за время учебы.

— Вот, братцы, и вышли мы в жизнь! — сказал Ярослав мечтательно. — «Была пора, мы в мир вступали!» — патетически процитировал он. Его голова лежала на коленях у Тони, которая делала вид, что это ее нисколько не волнует.

— Пора довольно беспокойная! — меланхолически произнес Вадим Балясин. — За один последний год совершилось столько событий, что предшествующему поколению хватило бы на всю жизнь.

— Скажи, друг, спасибо, что на долю нашего поколения не выпало войны, которую вынесли предшествующие поколения! — отозвался кто-то.

— А взрывы в Колорадо — это, по-твоему, пустяки? — проворчал Балясин, обиженно моргая белыми ресницами.

У Юрия замерло сердце. Да, это мы знаем. Год прошел — и двое их товарищей стали жертвами атомной катастрофы. Но все же они возвращаются в строй. Значит, есть надежда, что люди Земли, даже пострадав от лучевого бедствия, выживут.

— Во всяком случае, — сказал он с напряжением, — нашему поколению предстоит борьба с последствиями катастрофы... Какие они будут — кто знает? И во всяком случае, ответственность за них будем нести мы.

— Кто это мы? — спросил Балясин.

— Мы — биологи, — неохотно ответил Юрий. Он почувствовал на себе внимательный взгляд Майи, и ему стало неловко за свои рассуждения, словно он специально перед ней старался показаться умнее и ученее, чем был на самом деле. Он откинулся на спину, закинув руки за голову. В темнеющем небе перед его глазами зажигались звезды и чуть-чуть начинала светиться широкая полоса Млечного Пути.

— Трудно поверить, что там, на какой-нибудь звезде, есть жизнь! — сказала Майя.

— Еще труднее представить себе, какая она! — задумчиво отозвалась Алла Гречихина. — Совсем, совсем счастливая... Или как на Земле — с войнами, бедствиями, катастрофами, страданиями...

— А разве жизнь без страданий возможна? — тихо спросила Майя.

— Друзья, Луна всходит! — вдруг воскликнула Алла.

Все повернули головы влево. Над силуэтами зданий показалась ярко-желтая макушка луны, заливающей небо матовым сиянием.

— А что слышно о высадке на Луну? — спросила Тоня.

— Для посадочной площадки сброшены все необходимые материалы, — ответил Ярослав. — Теперь надо ждать сообщения об отправке нашей экспедиции. Говорят, высадят большую группу.

— Счастливцы! — с грустью сказала Майя.

Домой, в общежитие, возвращались поздно. Юрий провожал Майю. Она шла, опустив голову.

— Сядем? — предложила она, когда они поравнялись с огромной полукруглой скамейкой, расположенной между бюстами Тимирязева и Дарвина, под могучими зарослями цветущей сирени.

Край скамейки, на которой они сели, был в тени. Юрий с трудом различал лицо девушки.

— Я хотела бы спросить твоего совета, — начала Майя.

— Если я смогу... — ответил Юрий в замешательстве.

— Раз я у тебя спрашиваю, значит, сможешь...

— Я слушаю...

— Мне предлагают поехать в Мексику... С отрядом по противолучевой защите.

— В Мексику? — удивился Юрий. — Кто же это тебе предлагает?

— Ну, допустим, не предлагают, а я сама пошла в комитет и предложила... Я все эти годы работала по лучевому поражению крови... Думаю, что смогу быть полезной... Хотя бы в качестве лаборанта-гематолога...

«Без подвига нет и счастья», — опять пронеслось в голове Юрия. Он с изумлением смотрел на Майю.

— Не знаю, что тебе и сказать, — произнес он, наконец, чувствуя, что не может преодолеть овладевшее им смущение. — Ты это серьезно?

— Да, очень.

— Ну, если ты находишь, что это... Словом, что же можно возразить... Если это твердое решение...

Майя молча слушала его бессвязное бормотание, не поднимая головы.

— Значит, так тому и быть, — сказала она совсем тихо и встала. Юрий тоже поднялся. Она остановила его.

— Я одна... Спокойной ночи.

Юрий с огорчением смотрел ей вслед, он прекрасно понимал, что именно его слова были для Майи решающими, но что он мог сказать этой девушке, к которой не чувствовал ничего, кроме самой простой товарищеской привязанности?

Раздался шум — это возвращались студенты. Обрывки разговоров, смех, пение мешали ему сосредоточиться, привести в порядок свои мысли.

«Да, без подвига, должно быть, действительно нет счастья...» — думал он, медленно идя по аллее.

— Юра! — услышал он за собой знакомый голос, от звука которого радостно-тоскливо сжалось его сердце. Он оглянулся.

Зоя шла по аллее в сопровождении Штейна. В ярком свете люминесцентных ламп ее лицо сияло такой радостью, что Юрий невольно улыбнулся, хотя присутствие Штейна совсем не располагало к веселью. Впрочем, Герман Романович не счел необходимым провожать Зою дальше. Он вежливо простился с ней, кивнул Юрию и скрылся в боковой аллее.

— Поздравляю тебя, — сказала Зоя, протянув Юрию руку.

— Спасибо. — Юрий сжал ее тонкие прохладные пальцы.

— Ты доволен? — спросила она тоном, в котором звучала уверенность в его утвердительном ответе.

— Ну, конечно.

— И тому, что будешь работать у Всеволода Александровича? Я так рада за тебя! Какое это интересное и важное направление! Мне рассказывал Герман Романович о новой тематике кафедры.

Юрий промолчал.

— Верно? — настойчиво спросила Зоя.

Юрий пожал плечами.

— Будем работать, посмотрим, что выйдет, — сказал он уклончиво.

Зоя перестала улыбаться.

— Почему ты так говоришь? — насторожилась она.

— Потому что большого восторга эта новая тематика кафедры у меня не вызывает, — угрюмо ответил Юрий, невольно взглянув вслед удаляющемуся Штейну. — Проще говоря, я очень сомневаюсь, что на этом пути удастся разработать те средства защиты от лучевого поражения, о которых мечтает профессор Брандт.

Зоя с огорчением посмотрела на Юрия.

— Как ты можешь так говорить! — возмутилась она. — Всеволод Александрович приступает к этому этапу в своей работе, опираясь на огромный опыт предшествующих подготовительных исследований... Это естественный переход от молекулярной патологии к молекулярной терапии лучевого поражения.

— Это тебе Штейн разъяснил? — усмехнулся Юрий.

— Да, мы говорили с Германом Романовичем на эту тему. И что же?

— Желаю ему успеха, — сказал Юрий, с трудом переводя дыхание. И добавил, с ужасом чувствуя, что говорит непоправимую глупость: — во всех отношениях!

Зоя вспыхнула.

— Как это... неумно! — произнесла она, сверкнув глазами.

Юрий стоял потупясь. Он чувствовал, как тяжело и гулко бьется его сердце.

— Зачем ты так? — с мягким упреком спросила Зоя.

Юрий продолжал молчать. Зоя повернулась на каблуках и побежала от него прочь.

Впервые за пять лет университетской жизни Юрий в эту пору — первого августа очутился в Москве.

Пять лет назад из метро «Университет» вышел неуклюжий, длинноногий и длиннорукий тульский паренек в яркой куртке, какие носили в те годы, осмотрелся по сторонам и зашагал за стайкой девушек и юношей вдоль высокой решетки университетской ограды в сторону зданий биофака.

Тогда тоже было ясное, теплое утро, чуть омраченное предчувствием близкой осени. В воздухе летели серебристые паутинки. На душе было неспокойно от предстоящих трудных дел, но тогда у Юрия не возникало никаких сомнений в том, что он выдержит любой экзамен. А сейчас его не покидала какая-то тягостная неуверенность, точно он шел на консультацию, забыв дома конспекты, по которым готовился, или выходил на теннисный корт, чтобы провести ответственную встречу без всякой предварительной тренировки.

Девушки в светлых платьях и мальчики в белых рубашках, взволнованно переговариваясь, обгоняли Юрия. Сегодня первый день экзаменов. Первый рабочий день Юрия Чернова. Но ему торопиться некуда. До начала рабочего дня еще полчаса. Есть время все основательно обдумать. Но думалось плохо. Только сейчас он понял, что за полтора месяца каникул, проведенных дома, он почти не имел связи с товарищами и, в сущности, не знает даже, что с ними. Андрей на все лето был отправлен в какой-то далекий санаторий, откуда давал о себе знать краткими и невразумительными открытками. Ярослав прислал только одно короткое письмо. Работает. Доволен — никто не мешает, все разъехались. Тоня уехала на юг — это было известно Юрию, так как он получил от нее две открытки — из Севастополя и Ялты. Майя с конца июля находилась в Мексике: работала в Советском отряде противолучевой защиты.

Хуже всего было с Зоей. Юрий все-таки написал ей о своих делах, о порученной ему теме, о своих раздумьях по поводу предстоящей работы. Она отвечала коротко, суховато, сдержанно. Одна фраза в последнем ее письме врезалась в память Юрия. «Мы уже не дети, — писала она. — И наша обязанность — ответственно относиться к той задаче, которую предстоит решать нашему поколению».

Собственно, это была та самая мысль, которая мучила Юрия. Она не покидала его так же, как и тоска по Зое. Теперь он стал взрослым. Вот он идет вдоль университетской ограды, обгоняемый стайками девушек, взрослый человек, научный сотрудник Лаборатории космической биологии Академии наук СССР. Ему предоставлена комната в доме молодых специалистов. В лаборатории его ждет рабочее место. Сейчас он подаст рапорт о прибытии на работу и приступит к выполнению своих служебных обязанностей. Да, он в числе других молодых специалистов призван решать тяжелую задачу, неожиданно вставшую перед человечеством: как жить дальше в среде, отравляемой ядовитыми продуктами атомного распада.

Вопрос необычайно сложный. Ведь бессмысленно успокаивать себя тем, что пока радиацией поражена только одна половина планеты. А что будет дальше? Кто может поручиться, что не найдутся другие безумцы, которые будут устрашать мир новыми смертоносными способами использования накопленной атомной энергии? И разве можно быть уверенным в том, что атомная смерть не найдет дороги с западного в восточное полушарие?

Ярослав писал Юрию, что в Комитете по противолучевой защите рассматриваются проекты Брандта, Панфилова, Ермолина и других ученых. В ближайшее время в нескольких городах создаются новые научные учреждения для разработки вопросов противолучевой и противораковой защиты. На это отпускаются большие средства, чтобы проблема была решена в самый короткий срок. А решение зависит от правильности выбранного пути. Но сколько времени потребует каждый эксперимент!

Юрий прикидывает в уме сроки выполнения своей темы. Овладение методикой. Препарат ДНК он будет добывать сам — это дело нельзя поручать никому. Значит, недели две на обучение методу выделения и очищения ДНК. Потом введение препарата облученным животным. Поиски наиболее подходящей для воздействия стадии поражения. Исследование обработанных животных. Словом, первый результат — не раньше чем через полгода. А дальше? Допустим, что ДНК, взятая из костного мозга здоровых животных, будет способствовать выздоровлению от лучевой болезни, будет нормализировать пораженные кровяные клетки? А отдаленные последствия облучения? У мышей и крыс опухолевое перерождение начинается примерно через год после лучевого поражения. Значит, результатов действия нормальной ДНК на опухолевое перерождение тканей нужно ждать по крайней мере полтора, а то и два года. А если ничего не выйдет? Значит, не просто два года, а два потерянных года. Нет, это невозможно. Что-то нужно придумать?

Юрий вспоминал свой эксперимент с регенерацией облученной роговицы. Здесь все было просто. Вопрос, заключался в том, найдется ли в клетках, подвергшихся сильному лучевому поражению, сила, способная восстановить разрушенное. Да, в клетках роговицы такая сила нашлась. Очевидно, та же сила противодействует и опухолевому перерождению роговичной ткани: рак роговицы — крайне редкое, можно сказать, редчайшее явление. Другое дело — кроветворная ткань. Сила восстановления в ней огромная. После лучевого поражения средней степени страдают все кроветворные клетки. Через несколько дней после облучения в костном мозгу и селезенке не остается почти ни одной кроветворной клетки. И все же спустя день-два после такого ужасающего опустошения в кроветворных органах появляются первые узелки делящихся кроветворных клеток. Животное выздоравливает. Но проходит год, и значительная часть выздоровевших животных заболевает лейкемией. Значит, нормализация была кажущейся. В пораженной ткани остался какой-то след, печать лучевого поражения, вызывающая последующий раковый рост. Конечно, здесь необходимы какие-то специальные воздействия, чтобы помочь организму избавиться от поврежденных в результате лучевого поражения белков. Но какие?

Юрий вспоминает свою беседу с Брандтом. Предсказываю вам... Вы будете стимулировать оставшиеся неповрежденными белки пораженной клетки... Разве не так? Да, конечно, так, но не только так. Стимулировать не только неповрежденные, но и поврежденные клетки... Стимулировать вообще восстановительные силы клеток. С другой стороны, подавлять необратимо поврежденные клетки, обреченные на опухолевое превращение. Так рисовал себе Юрий задачу исследований. Если бы он стал работать по-своему, вернее, опираясь на идеи профессора Панфилова.

На мгновение в голове Юрия шевельнулась мысль — пойти к Панфилову. Но идти с пустыми руками, без всяких предложений? Нет. Он с досадой отогнал эту мысль.

В вестибюле нового здания биофака было безлюдно и тихо. Юрий зашел в канцелярию, написал рапорт о явке на работу, потом направился к ученому секретарю и договорился о плане своих работ на время отсутствия профессора Брандта. Он твердо решил как можно скорее обучиться выделению ДНК. Методика освоена на кафедре биохимии. В неделю можно усвоить любую методику.

По дороге на кафедру биохимии он зашел в лабораторию тканевых культур. Ярослав был на месте — за стеклянной стеной в белом халате и белой шапочке колдовал над своими флаконами. Он приветственно помахал рукой, не отрываясь от своих занятий, и жестом попросил Юрия сесть и подождать.

Прошел час, пока Ярослав не кончил работу.

— Привет, старик! — сказал он. — Как дела?

— Да вот вышел на работу. Как Андрей?

— Представь себе, поправился. Кровь снова совершенно нормализовалась, теперь уж, вероятно, собственная.

— Да, твоя кровь доставила ему достаточно переживаний. Где он сейчас?

— В санатории университета в Геленджике. Пишет, что все в порядке.

— А как ты? Неужели все лето возился с культурами?

Ярослав махнул рукой.

— Как видишь.

— Добился чего-нибудь?

Ярослав подышал на стекла очков и стал протирать их платком. Это была его всегдашняя манера — уклоняться от неприятного для него разговора.

— Пока ничего такого не получается, — сказал он неохотно и посмотрел стекла очков на свет, проверяя их прозрачность.

— Все со своей космической лейкемией?

— В общем... да... Ну, конечно, с космической лейкемией. С чем же еще?

— Сколько же можно с ней возиться?

Ярослав снова подышал на очки и начал снова их протирать — теперь уж полой халата.

— Пока не добьюсь, чего хочу... Или провалюсь в тартарары, — сказал он сердито.

Юрий с грустью покачал головой. Ярослав был безнадежен. В своих увлечениях он становился совершенно одержимым. И пока он сам не убеждался в том, что из его затеи ничего не получается, отговорить его от напрасной траты времени было невозможно.

Ярослав надел очки.

— А о расшифровке информации из космического снаряда слышал?

— В газетах пишут, что принцип записи информации более или менее прояснился... А насчет расшифровки... Признаться, мне ничего не попадалось.

— А я был на одной демонстрации расшифрованного текста. Еле упросил Владимира Николаевича.

Ярослав посмотрел на Юрия, дожидаясь, пока тот выразит нетерпение.

— И?..

— Потрясающе! — воскликнул Ярослав. — Видения незнаемой планеты!

— Стихи?

— Да!

— А если не в стихах?

— Зашифрован телевидеотекст. И, как это ни странно, при расшифровке значительно лучше получается визуальная часть. Удается отбросить на экран (принцип телевизора, — скороговоркой пояснил Ярослав) довольно хорошо различимые кадры. Видны фигуры, вроде тех, что обнаружились в большом контейнере. Картинки их быта, природы... И кой-какие звуки, конечно...

— Интересно, — сказал Юрий с завистью. — Как это тебе удалось?

— Владимир Николаевич не в силах отказать молодому талантливому ученому, — Ярослав хитро улыбнулся. — Ну, я опять к своим культурам. Заходи!

Он потянул дверь бокса.

— Постой, постой! — остановил его Юрий. — Видения и братья — это я понимаю... Но почему гибнущие?

Ярослав молча закрыл дверь бокса и помахал через стекло рукой.

...Всю дорогу на кафедру биохимии Юрий думал о плане предстоящей работы. Перед его глазами стояла пораженная проникающим излучением кроветворная клетка, которую он тысячи раз видел под микроскопом. Комочек дегенерирующего живого вещества. Белки, утратившие или извратившие присущее им свойство воспроизводить себя заново. Если бы он только знал, как и с какими целительными средствами прорваться в эту непроглядную глубь жизненных процессов, опуститься на самое дно жизни, чтобы починить ее поврежденный фундамент! С каким наслаждением он использовал бы оставшиеся до возвращения Брандта полтора месяца не на возню с ДНК, а на испытание какого-нибудь препарата, влияющего на белковый синтез! А уж если решаться на изменение предложенного Брандтом плана, так надо быть уверенным в том, что через полтора месяца работа даст осязаемый и убедительный для Всеволода Александровича результат.

Что делать? Попробовать выделить рибосомы из здоровой кроветворной ткани и ввести их облученному животному? Но рибосомы крайне нестойки, они мгновенно будут разрушены специфическими ферментами, активно действующими в пораженной облучением ткани. Просто выделить РНК? А какая гарантия, что здоровая РНК, введенная облученному животному, заменит пораженную облучением РНК? Или будет продуцировать здоровый белок?

«Ну хорошо, — решил, наконец, Юрий. — Сделаю опыт так, как предлагает Всеволод Александрович. Пусть, наконец, он сам убедится, что возня с этой ДНК, как средством регуляции жизненных процессов, лишена всяких перспектив. Пусть сам увидит, что с больной клеткой ДНК ничего не может сделать.

Да, но когда он увидит, то скажет, что чего-то не смог сделать экспериментатор. Вот если бы было можно проследить путь ДНК в клетке, вот тогда бы... А почему не попробовать?» Юрий остановился, пораженный пришедшей в голову мыслью. Да, в самом деле, а почему бы ему не пометить ту ДНК, которую он будет вводить облученным животным? Ведь есть же средства для этого. На кафедре биохимии имеется большой выбор препаратов, в которых один из атомов заменен его радиоактивным изотопом. Среди этих препаратов есть вещества, из которых строится ДНК, например тимин, специфическое соединение-нуклеотид, содержащее азот, водород, углерод, фосфор, которые могут быть заменены радиоактивными изотопами. Если ввести меченый тимин в кровь, он войдет в состав синтезирующейся в организме ДНК и останется в ее составе после выделения из организма. Да, конечно, Юрий уже не шел, он летел на кафедру биохимии. Меченую ДНК он введет облученному животному. И тогда, Всеволод Александрович, послушаем, что вы скажете, ДНК ли ничего не сможет сделать с пораженной клеткой, или экспериментатор ничего не сумел сделать с ДНК!

Занятия на четвертом курсе начинались первого сентября. Зоя написала Юрию, что, когда она приедет из Ярославля, встречать ее не надо, они увидятся на кафедре.

Она уже забыла, что Юрий может и не бывать на кафедре, так как место его работы — лаборатория, а не кафедра космической биологии. Это можно было понять, в конце концов лаборатория и кафедра — одно неразрывное целое. Но почему она не хотела, чтобы он пришел к ней в общежитие? Эта мысль не покидала Юрия.

Первое сентября выпало на понедельник. А в воскресенье в «Огоньке» появился новый очерк Зои, «Я видела это своими глазами», и был напечатан ее портрет на обложке.

Как забыть этот длинный-длинный воскресный день, когда сквозь стекла газетных киосков на всех московских улицах на него смотрели ее удивительные глаза и светились золотом волнистые волосы над высоким чистым лбом? Юрий купил два номера, хотя был совершенно уверен, что они не понадобятся: десятки Зонных друзей, наверное, покупали для нее «Огонек» по всей Москве. Он внимательно прочитал ее очерк. Да, у нее, конечно, есть литературный дар. От описания катастрофы и ее последствий в Калифорнии охватывал ужас. Последние строчки очерка звучали как обвинительный акт: «Извержение Везувия было стихийной катастрофой, и нам некого винить в гибели Геркуланума и Помпеи, но стихийные силы в Колорадо, погубившие миллионы людей на Земле, освобождены в результате преступления. Мы не требуем наказания для отдельных лиц — конкретные виновники преступления будут осуждены своим народом. Мы обвиняем в этом преступлении главную силу, ответственную за угрозу войн и разрушения, висящую над миром, — империализм. Прекратить путь дальнейшим преступлениям империализма — такова благородная задача всех честных людей мира».

...Первую лекцию студентам четвертого курса экспериментального отделения биофака читал Тенишев. Юрий заглянул в аудиторию с площадки боковой лестницы. Владимир Николаевич с увлечением говорил о возмущенных состояниях электронов в живой материи и методах их исследования. Но Юрию было не до электронов. Он пробежал взглядом по рядам и, наконец, увидел Зою. Ее лицо было обращено к нему в профиль. Она старательно записывала лекцию, машинально отводя падающие на щеки волосы. Юрий постоял несколько минут с колотящимся сердцем, не сводя с нее глаз, и вышел.

Ему не работалось. Он думал о Зое и не знал, что ему делать. За все студенческие годы ему никто никогда по-настоящему не нравился. Ярослав, вот тот был влюблен часто. Его чувства всегда были активны: он приглашал девушку в кино, а если шли компанией, обязательно пристраивался рядом. На танцах старался приглашать приглянувшуюся девушку весь вечер. Угощал мороженым, острил. Читал стихи. Словом, пускал в ход весь набор средств, который называется ухаживанием. Так продолжалось до тех пор, пока Ярослав не обратил своего благосклонного внимания на Тоню. Сначала все шло как обычно, но потом что-то изменилось в их отношениях, проще говоря, они полюбили друг друга и дорожили этим чувством.

Раньше Юрий тоже добросовестно следовал ритуалу ухаживания, если ему нравилась девушка, но никогда не увлекался им. Сейчас он впервые в жизни испытал новое, незнакомое раньше чувство.

В космическом снаряде на Землю с планеты Ао прилетели двое, связанные, как теперь казалось Юрию, взаимным тяготением, может быть неведомым по своей глубине и силе на Земле. Да, на такое чувство со стороны Зои у него, самого обыкновенного молодого человека, конечно, нет никаких шансов.

И все-таки Юрий решил пойти на кафедру. В письме было сказано: увидимся на кафедре. А кто ему мешает зайти в лабораторию четвертого курса навестить знакомых после летнего перерыва? Он, между прочим, хочет повидать своего друга Андрея. Конечно, он зайдет в комнату, где работает четвертый курс. А там видно будет.

Но все произошло совсем не так, как он думал.

Юрий решительно распахнул дверь и вошел в комнату. По опыту своих занятий на кафедре космической биологии он знал, что в первый день после лекций студенты начинают устраиваться на своих рабочих местах, получают микроскопы, инструменты, приборы, моют посуду. В такой суматохе легче всего незаметно, никому не мешая и не привлекая всеобщего внимания, прийти к нужному тебе человеку и поговорить с ним. Но сейчас в комнате стояла почтительная тишина. Студенты сидели и стояли посреди комнаты. А на столе у окна спиной к свету в небрежной позе сидел Штейн и разговаривал со студентами.

В первое мгновение Юрий не узнал никого, кроме Штейна. Но потом увидел худое загорелое лицо Андрея и блестящие глаза Зои, устремленные на него, как ему показалось, с упреком.

— Извините, — смутившись, он попятился к двери.

— Э, нет, нет, не уходите, — остановил его своим сочным баритоном Штейн. — Сейчас я вас представлю вашим подопечным.

Юрий в недоумении застыл на месте.

— Вот, друзья, куратор вашей группы Юрий Николаевич Чернов, молодой и многообещающий ученый, работающий в том направлении, которое вам всем предстоит разрабатывать.

— Здравствуйте, товарищи, — негромко сказал Юрий.

Студенты почтительно, вразнобой ответили. Андрей произнес «здравствуйте» громче всех.

— Присядьте на минутку, Юрий Николаевич, — любезно предложил Штейн. — Вы не знаете еще, что наблюдение за этой группой, так сказать, воспитательные функции возложены Всеволодом Александровичем на вас. Балясину поручен пятый курс, Трапезникову третий. Молодежи эти функции будут легче, чем старшему поколению. Садитесь, садитесь! Я провожу с товарищами пока совершенно неофициальную беседу о предстоящей работе. Ну, естественно, в первую очередь о тематике курсовых работ. Так вот, товарищи, молодой сотрудник лаборатории космической биологии Чернов первым приступил к выполнению темы в том направлении, о котором я вам говорил.

Он бросил быстрый взгляд на Юрия и продолжал:

— Его тема входит в комплекс исследований, которые Всеволод Александрович планирует под названием «Биологические основы космической медицины».

Юрий снова поймал на себе быстрый взгляд Германа Романовича и насторожился.

— Мы собираемся испытать в качестве средства терапевтического воздействия на пораженные космическими силами ткани чистые препараты специфических дезоксирибонуклеиновых кислот, имеющих, как вы знаете, общепринятое наименование ДНК. Вы только представьте себе, — заговорил Штейн, несколько повысив голос, чтобы подчеркнуть значение произносимых слов. — Удар космических и вообще всяких ионизирующих излучений поражает в клетке систему ДНК. Эта система обладает свойством замещения частей одной молекулы равнозначными частями другой. Космическое излучение поразило наиболее уязвимые ткани — кроветворные, потом покровные ткани кишечника и кожи. И вот мы добываем ДНК из соответствующих тканей здоровых животных и вводим облученным. Что же происходит? Поврежденные молекулы ДНК обменивают свои пораженные части на соответствующие нормальные части введенных в организм неповрежденных молекул — клетка вновь получает нормальную ДНК и нормально размножается, образуя здоровую ткань. Вот это и есть космическая медицина на уровне молекулярной биологии. Кстати, лаборатория и кафедра молекулярной биологии изъявили готовность работать вместе с нами по этой тематике.

Штейн выдержал небольшую паузу, опять бросив быстрый взгляд на Юрия.

— План Всеволода Александровича предусматривает широкий фронт исследований в этом направлении, — продолжал он. — Мы будем изучать терапевтическое действие ДНК из тканей здоровых животных на все состояния, вызываемые космическим облучением.

— И рак? — спросила Зоя. Юрия поразило восторженное выражение ее глаз, устремленных на Штейна.

— Конечно, — уверенно ответил тот. — Любые состояния, обусловленные неустойчивым состоянием ДНК, могут быть нормализованы с помощью ДНК из тканей здоровых животных. Раковая ткань не представляет исключения. Нарушения обмена ДНК в раковых тканях общеизвестны. Есть все основания полагать, что при введении ДНК из тканей здоровых животных в раковой ткани будет происходить замещение извращенных участков кода ДНК нормальными.

Штейн достал портсигар, постучал папиросой об его стенку и закурил, показывая этим, что беседа носит совершенно неофициальный характер.

— Вы только подумайте, друзья, — снова заговорил он, выпустив струйку дыма, — какие откроются перспективы перед медициной, если нам с вами удастся овладеть этим методом. Сотни лет, начиная с эпохи Возрождения, медицина мечтала о замещении пораженных тканей здоровыми, взятыми из другого организма, и не сумела решить эту проблему, поскольку организм неизменно оказывает противодействие вводимым в него чужеродным белкам. И вот решение найдено. Заместительная терапия становится возможной. И это решение основано на том, что вместо специфических белков мы вводим в организм, так сказать, их небелковый аналог, шифр, код, записанный в формуле ДНК, против которой иммунитета нет или он настолько слаб, что молекула ДНК выдерживает его действие.

— Но пока это только рабочая гипотеза, а не уже найденное решение, — сказал Андрей.

— Что значит рабочая гипотеза? — снисходительно возразил Штейн. — Если она базируется на необозримом арсенале фактов, полученных на самых разнообразных организмах...

— Но все эти факты относятся, кажется, только к низшим организмам — вирусным и фаговым тельцам, бактериям, — негромко, в тоне вопроса, опять перебил его Андрей.

— Верно, — подтвердил Штейн, как будто даже довольный активностью Андрея. — Но разве бесчисленные факты влияния измельченных, гомогенизированных тканей на развитие органов, построенных из таких тканей, не свидетельствуют о наличии какого-то молекулярного фактора, составляющего активное начало гомогенизированных тканей? А действие вытяжек из костного мозга на облученных животных? Множеством работ в этих вытяжках обнаружена ДНК. А превращение пола с помощью ДНК, выделенной из мужских или женских растений? Нет, Цветков, Всеволод Александрович развивает не рабочую гипотезу, а план наступления на последние непобежденные болезни, по его выражению.

— Изумительно! — вырвалось с восхищением у Зои.

— Если только ДНК действительно играет ту роль, которую ей приписывают, — угрюмо сказал Юрий и пожалел о своих словах. Он смотрел себе под ноги, но чувствовал, как сейчас же с выражением вежливого интереса повернулся в его сторону Штейн и взгляды студентов с любопытством перебегают с долговязой фигуры Юрия на спокойное лицо Штейна.

— Вам первому, Юрий Николаевич, предоставлена честь, — сказал Штейн мягко, — показать влияние. ДНК на кроветворную ткань после лучевого поражения.

— К сожалению, никакого влияния я не обнаружил, — ответил Юрий и опять пожалел о сказанном.

— В течение одного месяца? С первого августа по первое сентября? — с ироническим удивлением спросил Штейн. — Быстро же вы управляетесь с решением научных задач.

Студенты сдержанно засмеялись. Юрий посмотрел на Зою. На ее лице выражалось глубокое недоумение. «Зачем ты так себя ведешь?» — сказали ее глаза.

— Да уж так, — пробормотал Юрий сквозь зубы. — Извините меня, пожалуйста, Герман Романович, мне пора. Я подожду тебя внизу, в вестибюле, — обратился он к Андрею.

— Да, собственно, рабочий день кончился, — сказал Штейн. — Студенты могут идти отдыхать...

Юрий вышел, не дожидаясь, когда Штейн кончит разговаривать со студентами. На душе у него было тяжело. Вот и увиделись. Зоя даже и не посмотрела на него. Только под конец он удостоился ее негодующего взгляда. Юрий заметил и номер «Огонька» с портретом Зои, лежавший на столе, около места, где сидел Штейн. Заметил и взгляд, которым Штейн смотрел на Зою. И ее сияющие глаза, обращенные на Штейна.

Студенты спускались по широкой лестнице в вестибюль. Штейн и Зоя шли рядом, оживленно беседуя.

— Пошли, Юра! — сказала Зоя небрежно, через плечо, продолжая слушать своего собеседника.

— Я за вами, с Андреем, — ответил Юрий каким-то чужим голосом.

Штейн шел впереди, мягко ступая светло-серыми полуботинками по плотно укатанному битому кирпичу дорожки. Его окружали студенты.

— Ну, как дела, старик? — спросил Андрей, толкнув Юрия плечом. — Все бунтуешь?

— Нет, ты мне скажи, как ты выкарабкался, — перебил его Юрий. — Признаться, мы все струхнули, когда было ухудшение. А сейчас у тебя вид хоть куда!

— А ты думаешь, что я выкарабкался? — возразил Андрей, как-то странно посмотрев на Юрия. Они вышли на центральный проезд территории биофака и направились к воротам, постепенно отставая от идущих впереди.

— А разве нет? — с недоумением спросил Юрий.

— А что такое ремиссия, ты знаешь?

— При чем тут ремиссия? — возмутился Юрий. — Ремиссия никакого отношения к лучевой болезни не имеет, это состояние временного улучшения при лейкозах.

— Да, да, вот именно, при лейкозах. С такой ремиссией, мой друг, меня и выписали из больницы.

— Что ты несешь? — перебил его Юрий. — Понимаешь ты, что говоришь? Разве лейкоз может начаться сразу после лучевого поражения? Это же отдаленное последствие, которое раньше чем через пять-десять лет не отмечается.

— А кто может гарантировать, что у меня первичное поражение не произошло раньше? Тогда лучевое поражение в Калифорнии не вызвало, а только спровоцировало развитие лейкоза. Э, да разве в этом дело! В санатории все стало ясно. Как только число лейкоцитов повысилось до двадцати тысяч, я прекратил анализы крови. А перед отъездом проверил сам. Сто двадцать тысяч лейкоцитов на один кубический миллиметр. Какие же могут быть сомнения? Самый настоящий лейкоз. Говорю об этом только тебе, потому что доверяю тебе, как себе самому.

Юрий слушал, холодея от ужаса. Штейн со студентами уже вышли за ворота и скрылись среди зеленых ограждений. Но Юрию было не до них.

— Так что же ты делаешь? — заговорил он, наконец, с возмущением. — Надо немедленно ложиться в больницу.

— А зачем? — пожал плечами Андрей. — При ремиссиях всякие лечебные воздействия на кроветворную ткань противопоказаны. А будет хуже, положат и помимо моего желания...

Так печально закончилась встреча Юрия с друзьями.

Две недели от первой встречи с Андреем и Зоей до приезда профессора Брандта прошли как в тумане.

Задачу, предложенную Брандтом, Юрий решил. Так по крайней мере ему казалось. Но ответ получился противоположный тому, которого ожидал Всеволод Александрович.

Да, Юрию действительно удалось добиться ответа на поставленный перед ним вопрос меньше чем за полтора месяца. Это произошло потому, что он придумал и ввел в свои эксперименты метод контроля, позволивший совершенно точно объяснить полученный им результат. Если бы опыт был поставлен в том виде, в котором его предложил Всеволод Александрович, исследование растянулось бы на полтора-два года.

Схема предложенного Брандтом опыта была чрезвычайно красива. Недаром в передаче Штейна она произвела такое впечатление на студентов.

Влиять на поврежденные ткани с помощью здоровых, взятых от другого организма, пытались сотни ученых. Больны почки — больному вводят препараты из почек здорового животного или скончавшегося от несчастного случая здорового человека. Больны легкие — вводят препараты из тканей здоровых легких. Против болезней сердца — препараты из сердечно-мышечной ткани. Поражены проникающим излучением кроветворные органы — вводят препараты из здоровой кроветворной ткани. Не было случая, чтобы эти препараты не оказывали того или иного воздействия на состояние соответственных органов. Препараты — их называли гомогенатами, лизатами, эмульсиями, экстрактами — действовали. Они способствовали росту и развитию не только патологически измененных, но и нормальных органов, особенно в зародышевом состоянии. В ответ на введение гомогенатов печени или селезенки в зародышевые оболочки у куриного зародыша развивались гигантские печень и селезенка. Вопрос заключался в способе действия гомогенатов. До тех пор пока этот способ оставался неизвестным, вся эта гомогенато- или лизатотерапия не поднималась до уровня науки, оставаясь просто собранием эмпирических приемов, вроде лечения вытяжками из корней женьшеня.

Гипотез было предложено множество. Ответственность за целебное действие гомогенатов возлагали на растворимые белки, продукты их распада, ферменты, гормоны, особые стимуляторы роста, выделяемые клетками, и многое другое.

Наконец, в блестящих экспериментах на облученных животных было показано, что из гомогенатов кроветворной ткани просто выходят кроветворные клетки и заселяют запустевшие кроветворные органы: селезенку, костный мозг и лимфатические узлы.

Тогда действие гомогенатов на другие органы стало еще более непонятным. Как же действует, например, гомогенат из печеночной ткани на печень или из сердечно-мышечной ткани на сердце? Ведь здесь никакого переселения клеток наблюдать не удалось.

Очевидно, размышления над этими фактами и привели Всеволода Александровича к его идее о дезоксирибонуклеиновой кислоте, выступающей в качестве универсальной целебной силы при употреблении гомогенатов. Свойство молекул ДНК обмениваться своими частями доказано тысячами генетических экспериментов. Отсюда напрашивается вывод, что части содержащихся в гомогенатах нормальных молекул ДНК замещают пострадавшие части молекул ДНК в пораженных болезнью тканях. В этом и заключается целебное действие гомогенатов.

Так задумал Всеволод Александрович тему, предложенную им Юрию. Нечто вроде химической реакции. Вводим вещество. Его молекулы входят в контакт с молекулами другого испытуемого вещества. Обмен атомами. И вот испытуемое вещество, сломанная молекула, включает в свой состав группу атомов из введенного вещества и обретает нормальное строение. Жизнь клетки нормализована. Организм выздоравливает.

Но крысы в опыте Юрия не выздоровели. Он обучился выделению чистой ДНК из здоровой ткани селезенки в течение двух недель. Затем приступил к опыту. Раствор ДНК он вводил крысам немедленно после облучения и потом каждый день на протяжении недели. Никакого отклонения от контроля он не обнаружил. Как подопытные, подвергающиеся воздействию ДНК, так и контрольные, не испытавшие никаких воздействий, реагировали на облучение рентгеновыми лучами совершенно одинаково. После дозы в шестьсот рентген из двадцати крыс пять умирали в течение недели и еще пять — на протяжении последующих двадцати пяти дней. Выживало в обоих случаях около половины. Иногда десять или двенадцать, иногда восемь или девять животных из двадцати.

На обидную реплику Штейна Юрий промолчал. Но он действительно добился ответа на поставленный вопрос в течение месяца. Двенадцатого августа он облучил сто крыс. И половине из них стал вводить не обычную, а меченую ДНК, содержащую в своей молекуле радиоактивный водород — тритий.

На кафедре биохимии широко пользовались этим препаратом, так как благодаря своей радиоактивности тритий легко обнаруживается в любом веществе, с которым он вступает в связь. Если его вводить в пищу животным, из их тканей можно добывать всевозможные соединения, участвующие в обмене веществ. Юрий получил на кафедре биохимии тимин, входящий в состав ДНК. Вводя тимин, содержащий тритий, в кровь крысам, он получил меченую, радиоактивную ДНК.

В этом и заключалась хитрость, с помощью которой он решил поставленную задачу в течение месяца. Он ввел облученным крысам меченую ДНК, которую потом можно обнаружить в кроветворных органах. Крысы начали умирать, как обычно, к концу первой недели после облучения. У тех, которые прожили семь дней, он брал кроветворные органы. На седьмой день процессы восстановления в кроветворных органах уже начинаются: идет размножение клеток с образованием хромосом, главных вместилищ ДНК. Остается проверить, попадает ли в эти хромосомы меченая ДНК.

Никогда в жизни не забудет Юрий волнующего момента, когда он впервые увидел открывшуюся под микроскопом картину распределения в кроветворных клетках введенного меченого вещества.

На препарат — срез через селезенку — был налит слой фотоэмульсии. Там, где находился тритий, радиоактивность вызвала распад бромистого серебра. Микроскопические зернышки металлического серебра выпали на препарате. И вот перед глазами Юрия, точно из тумана, входя в фокус, выплывают кроветворные клетки. Зернышки лежат над всеми клетками, приступившими к размножению. Они располагаются точно над круглыми пятнами ядер, над причудливыми фигурами наборов хромосом. Да, сомнения нет, меченые группы тимина вышли из состава введенных молекул ДНК и включились в формирующуюся в хромосомах ДНК кроветворных клеток. Обмен частями молекул произошел. А выздоровления клеток не наступает.

С той же железной закономерностью облученные крысы продолжают умирать, несмотря на обновление ДНК в их кроветворных клетках. Для Юрия вопрос был решен. Путь, намеченный профессором Брандтом для борьбы с «последними непобежденными болезнями», оказался ложным.

Оставалась еще задача — проследить, что будет с группой крыс, оставшихся в живых. Будет ли у них раковое перерождение тканей в условиях замещения поврежденной ДНК нормальной? Это будет известно через год. Но столько ждать для решения вопроса Юрий был не в состоянии. Его обуревало страстное нетерпение начать разработку этого вопроса с какой-нибудь другой стороны. Может быть, он все-таки успеет помочь Андрею.

Андрей болен — эта мысль не выходила из головы Юрия. Он прочитал о лейкозах все, что нашел в основных руководствах и учебниках по болезням крови, и теперь погрузился в море специальной литературы. Но чем больше он читал, тем яснее ему становилось, что никаких конкретных планов работы в этой области у него не возникнет: слишком мал был его опыт в сравнении с тем потоком фактов и гипотез, которые обнаружились в специальной литературе.

Лейкоз, или лейкемия, — это злокачественное перерождение кроветворной ткани, рак крови. Как и все раковые заболевания, лейкозы заключаются в том, что пораженная ткань подвергается безудержному росту, прекратив при этом работу на организм, перестав его обслуживать. При лейкозах кровь переполняется лейкоцитами, их становится в десять-двадцать раз больше. Они перестают выполнять свои функции, не защищают организм от микробов, не участвуют в обмене веществ. Они живут сами для себя, жадно забирая питательные вещества из крови и отнимая их у других тканей. Лейкоциты живут как паразиты и рано или поздно приводят организм к гибели.

Средств лечения лейкозов пока нет. От лейкозов не выздоравливают. Так говорилось во всех учебниках и руководствах. Причины лейкозов, как и всех раковых заболеваний, неясны, хотя у животных их можно вызвать в эксперименте самыми разнообразными факторами, особенно лучевыми. После взрыва атомной бомбы в Хиросиме заболеваемость лейкемией повысилась в несколько раз. Уже отмечено некоторое повышение заболеваемости лейкемией в Соединенных Штатах, хотя со времени катастрофы в Колорадо не прошло и года. Словом, ничего хорошего в литературе по лейкозам не было. На человечество надвигалась страшная беда — страшный результат постигшей его катастрофы.

Конечно, Всеволод Александрович в свой план наступления на последние непобежденные болезни включал все виды опухолевого перерождения тканей, в том числе и лейкозы. Да, его план не мог не произвести впечатления. Молекулярно-биологические основы терапии космических болезней! Ничего не скажешь, очень эффектно. Но ведь это же пустые слова, лишенные всякого содержания!

Юрий внимательно прочитал статью Брандта, появившуюся в «Медицинской газете», огромную статью, занявшую целую полосу. Он сразу понял, что это не просто программная статья, в которой излагается план исследований в определенном направлении, а полемическое произведение, страстный спор с незримым, но реально существующим противником.

Брандт писал о новой эпохе в исследовании клетки, о переходе от клеточной к молекулярной патологии. Нам теперь известна сокровенная лаборатория клетки, где возникают ее нормальные и патологически измененные белки. Нам известны... Словом, дальше шел рассказ о синтезе белка и роли нуклеиновых кислот. Самым монументальным достижением биологической науки последних лет является открытие возможности контролировать процессы роста и развития через систему ДНК, в молекулах которой... Отсюда и выдвигаемый нами план широкого фронта исследований по воздействию на течение некоторых заболеваний через систему ДНК... Ну, в общем все это Юрий уже слышал в изложении Штейна. Но с середины статьи тон ее несколько менялся.

«Конечно, — писал Брандт, — не исключаются и другие пути исследования. Атака на проблему непобежденных болезней возможна со многих сторон. Есть, например, точка зрения, согласно которой необходимо изучать и использовать в борьбе с опухолевым перерождением тканей защитные и восстановительные силы организма, не вникая в механизм их действия на молекулярном уровне...» Так начиналось наступление, и Юрий угадывал его цель — разгромить концепции Павла Александровича Панфилова.

Предлагают, например, использовать в борьбе против ракового роста вырабатываемые организмом антитела, противодействующие раковому росту. Но, не говоря уже о гипотетичности представления о специфических противораковых антителах, как можно перенести их на почву клинической практики, от модельных опытов с животными на человека? Говорят, что можно перевивать опухоли человека обезьянам и использовать вырабатываемые организмом обезьян антитела для лечения рака. Но кто может поручиться, что этим путем мы не будем заносить вирусные начала, вызывающие рак, в иммунизируемый организм?

Статья производила впечатление полного разгрома «эмпирических» путей разработки вопросов противолучевой и противораковой защиты.

Юрий внимательно перечитал и статью Панфилова, натолкнувшую Ярослава на опыты с противораковыми антителами. В ней он не нашел тех развернутых планов исследований, которые критиковал Брандт. Очевидно, в своей статье Всеволод Александрович имел в виду какой-то другой документ, может быть, план, представленный Панфиловым непосредственно в Комитет по противолучевой защите.

Из бесед с Ярославом ничего не получалось. Он почти не слушал, что говорил ему Юрий. За последние дни у него вообще стал странный, растерянный вид.

— Решает эксперимент, — говорил он быстро, не глядя на Юрия. — Чего тут спорить? У тебя не вышло, у другого выйдет. А ни у кого не выйдет, значит, надо искать другие пути. Хотя можно было заранее сказать, что ничего не выйдет, потому что переносить закономерность, открытую в опытах с вирусами и микробами, на человека — это чистейший авантюризм.

— Нет, ты погоди, — возмущенно перебивал его Юрий. — Ты пойми, наконец, о чем идет речь. У Андрея — лейкоз. Понятно тебе? Лейкоз! И перед нами не абстрактная задача — искать средства лечения «последних непобежденных болезней», а конкретный случай — безнадежно болен наш товарищ, Андрей.

Лицо Ярослава искажалось страданием.

— Ну, что ты от меня хочешь? — говорил он, взволнованно жестикулируя. — Я делаю все, что могу. И что еще мне будет за мою работу, ты знаешь?

— Надо предложить Всеволоду Александровичу попытаться разработать твой метод для лечения лейкозов.

— Ну что ты говоришь! — возражал с раздражением Ярослав. — Какой это метод? Студенческая работа, на которую никто не обратил никакого внимания. Что я ему предложу? Добывать антитела против лейкозов? Ты же читал, что он пишет о противораковом иммунитете. Нужны горы экспериментов, чтобы заставить его прислушаться.

— Так, может быть, ставить опыты на обезьянах?

Это предложение окончательно вывело Ярослава из терпения.

— Ты с ума сошел, — вскипел он. — Это же тот самый план, за который Всеволод Александрович беспрерывно критикует Панфилова. Воображаю, что мне скажет Всеволод Александрович на такое предложение!

— Ну, хорошо, — Юрий почувствовал, что кровь отливает у него от лица. — Продолжай свою возню с культурами, доказывай малигнизирующее влияние космического поражения на ткани! Желаю успеха!

Он вышел из комнаты, расстроенный, недоумевающий. Ему было непонятно упорство, с которым Ярослав занимался своей темой, в которой, как казалось Юрию, не оставалось никаких особых вопросов, заслуживающих дальнейшей разработки. Еще более непонятным казалось отношение Ярослава к грозной проблеме, возникшей сейчас перед ними обоими, — болезни Андрея. Ярослав явно боялся разговоров на эту тему. О возможности использовать сделанное в его дипломной работе открытие для разработки метода лечения лейкозов он тоже избегал говорить.

Но почему он вел себя именно так, Юрий не мог понять. Да, конечно, Всеволод Александрович будет возражать против такой темы. Он непоколебимо убежден, что космическое и всякое другое лучевое поражение необратимо разрушает молекулярную основу наследственности, заключенную в ДНК. Против этих поражений организм бессилен. И всякие воздействия на извращенный код наследственности значат для организма не больше, чем, например, жаропонижающие при малярии: причину болезни, микробов, вызывающих малярию, они не затрагивают. Только код против кода, нормальный против извращенного, ДНК против ДНК, — эту идею Брандт кладет в основу своей программы противолучевой защиты. Конечно, он и слышать не захочет о разработке открытия Ярослава. Вероятно, у Всеволода Александровича имеется и свое объяснение этого феномена, укладывающееся в теорию генетической информации. Он будет против этой темы и потому, что она вдохновлена идеями Панфилова. А предложение испытать этот метод на обезьянах вызовет у него бурный протест.

Юрий теперь знал, что в панфиловском плане работ по проблеме противолучевой и противораковой защиты получение биологических противораковых препаратов занимает центральное место. Панфилов предлагал перевивать различные формы человеческих раков обезьянам и выделять противораковые вещества из тканей тех животных, в организме которых происходило рассасывание пересаженной ткани.

Попыток в этом направлении предпринималось множество. Трудность решения вопроса заключалась в том, что организм обезьяны, как и всех высших животных, обладает иммунитетом против пересадок: он вырабатывает антитела, противодействующие росту любой чужеродной ткани, в том числе и опухолевой. Человеческая опухолевая ткань не приживается у обезьян так же, как и любая здоровая ткань человека, трансплантированная обезьянам. Гениальная мысль Панфилова заключалась в том, чтобы заменить у подопытных обезьян собственную кроветворную ткань человеческой. Предварительные опыты показали, что такая замена возможна. Если обезьяну подвергнуть рентгеновскому облучению, то введенная в ее кровь эмульсия из костного мозга и селезенки человека замещает ее кроветворную ткань. Обезьяна начинает жить с человеческой кровью! План Панфилова заключался в том, чтобы вызывать у этих обезьян образование защитных веществ против перевиваемых в их организм человеческих опухолей. По идее Панфилова, человеческая кроветворная ткань, находясь в организме обезьяны, должна производить защитные вещества против злокачественных тканей человека. Эта идея, по-видимому, и входила в программу, представленную Панфиловым в Комитет по противолучевой и противоопухолевой защите.

Да, конечно, Брандт отвергнул бы предложение Ярослава — попытаться получить противолейкозные препараты в опытах на обезьянах. Для Брандта это означало бы капитуляцию перед своим идейным противником. Значит, нужно уходить от Брандта к Панфилову, чтобы в его лаборатории осуществить свой план. Но Ярослав даже не поднимал этого вопроса и уклонялся от его обсуждения в беседах с Юрием. Почему — Юрий не мог понять.

С какой радостью он заявил бы о своем переходе в лабораторию Панфилова, если бы с предложением о разработке нового метода мог обратиться к Брандту не Ярослав, а сам Юрий! Теперь он неотступно об этом думал. После встречи со Штейном у студентов четвертого курса Юрий почувствовал глубокое отвращение к плану Брандта, который вызвал такое восхищение Зои. В течение последующих двух недель он сидел с утра до глубокой ночи в лаборатории, изучая свой экспериментальный материал. Сомнений не оставалось — никакого влияния ДНК, введенная в пораженные облучением клетки, не оказывала. Крысы продолжали умирать. И, вскрывая их, Юрий неизменно находил в очагах размножения клеток в кроветворных органах меченую ДНК. Конечно, на основании картин, которые Юрий наблюдал в микроскоп, нельзя было сказать, произошло ли замещение пораженных частей ДНК нормальными. Но факт был неоспорим: метка введенной ДНК обнаружилась в пораженных клетках. Генетическая информация обновлялась. И никакого оздоровляющего влияния на кроветворную ткань и состояние облученного организма это не оказывало.

«Вот почему, мне кажется, Всеволод Александрович, это направление совершенно бесперспективно», — так он скажет Брандту при первой же беседе.

«Что же вы предлагаете?» — спросит Брандт.

Юрий скажет... Что же он скажет, если ему нечего сказать?

Он почти не выходил из лаборатории. Уже съехались после летнего отпуска все вновь принятые молодые сотрудники, выпускники кафедры космической биологии. В комнате, где отвели рабочее место Юрию, появился Балясин и сразу занялся определением ДНК в тканях облученных животных. Ему предстояло работать по той же теме — с лечением лучевой болезни препаратами ДНК из тканей здоровых животных, но не с микроскопическим, а с биохимическим контролем. Юрий не посвящал его в результаты своей работы, сказав коротко: «Пока ничего не выходит».

План возник в голове Юрия уже после возвращения профессора Брандта из отпуска — в середине сентября.

Это произошло как чудо. Точно включилось какое-то непостижимое, необъяснимое свойство мозга — рождать мысли, о которых еще за несколько мгновений до этого не было никакого представления. В них заключалось решение задачи, угнетавшей и томившей Юрия на протяжении последних двух недель.

Они вспыхнули в сознании, как огни вечерних фонарей, внезапно осветивших темные улицы города.

Интересно, почему это раньше не пришло ему в голову? Почему потребовалось полтора месяца напряженных, изнурительных усилий над ненавистной, обреченной на неудачу темой, чтобы увидеть это решение?

Чуда, конечно, никакого не было. Мысль о решении пришла в результате «неотступного думания» — так называл это состояние мыслящего мозга великий физиолог Иван Петрович Павлов. Оно заключалось в том, что все идущее в мозг воспринималось только в виде причудливо сплетенных возможных условий решения поставленной задачи. И мозг сравнивал, сопоставлял, связывал, комбинировал в разных вариантах эти условия, отбрасывая случайные, второстепенные, ложные и сохраняя те, которые так или иначе вели к решению. Вся специальная подготовка Юрия, все, что он читал по вопросам противолучевой и противоопухолевой защиты, все, что продумал он, выполняя порученные ему темы, все, что довелось ему услышать от товарищей по работе и преподавателей о занимающих его вопросах, перемалывалось мозгом, ищущим решение.

Решение возникло в его мозгу так, словно кто-то громко и внятно прочитал его по написанному тексту. Потом Юрий восстановил весь ход своей мысли, завершившийся этим выводом. Его размышления неизменно начинались с плана профессора Панфилова. Это была мечта, взлет мысли, воодушевленной высокой и благородной задачей. Найти путь к тому, чтобы выявить и заставить работать силы, противодействующие опухолевому перерождению тканей в организме, да, для этого требовалась гениальная фантазия, драгоценный дар экспериментатора. Панфилов предлагал столкнуть эти силы с враждебными для них опухолевыми белками человеческого организма в теле обезьяны. Очевидно, этот способ пригоден и для злокачественно перерожденных кроветворных тканей. Вводи костный мозг больного лейкозом в кровь обезьяны, собственная кроветворная ткань которой замещена человеческой, и выделяй из крови противолейкозные антитела.

Так, очевидно, и будут разрабатывать этот метод в лаборатории Панфилова. Если, конечно, план будет принят. В противном случае осуществить его не удастся — в виварии университета на обезьянах работать нельзя, их потребуется слишком много. А на других животных, очевидно, разрабатывать этот метод невозможно.

Что можно сделать на лабораторных животных, используя их как модели? Что, если попробовать сыворотку крови, взятую от мышей, не болеющих лейкозами, ввести мышам, подверженным лейкозам? Такие породы, или, как их называют, штаммы, лейкемические и нелейкемические, существуют. Вполне возможно, что сыворотка крови нелейкемических мышей содержит противолейкемические тела. Ну, и что из этого? Все равно для получения антител против человеческих лейкозов необходимо обращаться к опытам на обезьянах. Лабораторные животные должны использоваться для модельных опытов, воспроизводимых на человеке. Но каких?

Вот тогда-то он услышал эти слова, которые прозвучали в его сознании, точно произнесенные чьим-то ясным и отчетливым голосом. Это пришло решение.

Да, уничтожить всю кроветворную ткань, больную и здоровую. И вызвать кроветворение заново — из здоровых тканей. Как он мог раньше не видеть этого решения, вытекающего из всего, что он знал о лейкозах и нормальном кроветворении?

Такие попытки предпринимались. Тот же профессор Матэ в Париже, лечивший лучевую болезнь введением кроветворной ткани здорового организма, пытался применить этот метод для лечения лейкемии. На лейкемических мышах опыт удался. Матэ убивал всю кроветворную ткань у животных, больную и здоровую, большой дозой рентгеновых лучей. Потом вводил костный мозг, взятый от здоровых мышей. Наступало выздоровление. Но при клиническом испытании метод оказался неприменимым. Пересаженная кроветворная ткань начинала вырабатывать антитела и губила больного. Но почему бы не попытаться стимулировать собственное кроветворение? Восстановилось же оно у Зои после того, как кровь Юрия выполнила свою роль в ее организме. И для поражения больной кроветворной ткани применять не рентген, а какие-нибудь другие средства? Какие же? Да те же антитела, если только можно заставить защитные силы организма действовать против кроветворной ткани.

Кроветворная ткань — это специфическая ткань, в состав которой входят специфические белки, отсутствующие в других тканях. Методика получения сывороток, содержащих антитела против различных тканей организма, хорошо разработана. Их называют цитотоксическими, что значит ядовитыми против определенных видов клеток. Юрий вспомнил, что в сороковых годах большое распространение получила антиретикулярная цитотоксическая сыворотка академика Богомольца, ядовитая по отношению к соединительной ткани. Правда, применялась она не для угнетения, а, наоборот, для стимуляции соединительной ткани, с целью усилить защитные и восстановительные силы организма. Дело в том, что цитотоксические сыворотки в больших дозах подавляют, а в малых усиливают жизнедеятельность соответствующих тканей. Но именно так и следует применять эту сыворотку в лечении лейкозов: подавить большой дозой жизнедеятельность кроветворной ткани, а потом, после полного ее разрушения, малой дозой вызвать кроветворение заново, за счет здоровой соединительной ткани.

Юрий был как в чаду. Голова его горела. Ему казалось, что он уже решил всю проблему лейкозов.

Наконец он пришел в себя. Радоваться еще было рано. Собственно, и плана еще никакого нет. Так, интересная мысль, над которой стоит подумать. Он покосился на Вадима Балясина — тот сидел, уткнувшись в свой спектрофотометр, за очередным определением ДНК. Его худое остроносое лицо покраснело от напряжения. Светлые ресницы часто моргали.

— Все, — сказал он, записывая очередную цифру, и посмотрел на Юрия. — Как дела?

— Все то же, — Юрий нахмурился. — Что нового?

— Вчера приехал Всеволод Александрович. Говорят, сегодня на Комитете по противолучевой защите рассматривают его план.

— Ну и что же? — скучающе спросил Юрий.

— Говорят, он получит институт.

— Разве это что-нибудь изменит? — усмехнулся Юрий.

— Что значит изменит? Конечно, изменит. Была лаборатория. А теперь будет Институт космической биологии. Значит, больше средств, больше возможностей.

Балясин замолчал и снова занялся своим спектрофотометром.

Итак, Всеволод Александрович прибыл и, очевидно, на пути к победе, если уж об организации института говорят как о совершившемся факте. Значит, его план будет принят и, может быть, уже (Юрий посмотрел на часы — двадцать минут пятого) принят. Да, пожалуй, рассказывать ему о неудаче с первой работой по его плану не очень своевременно, но что делать, придется. «Предложенная вами тема выполнена, результат отрицательный. Дальше работать в указанном вами направлении я не буду».

Разговор с Всеволодом Александровичем состоялся только через три дня после его возвращения. В лаборатории царило приподнятое, праздничное настроение. Комитет по противолучевой защите одобрил план, предложенный Брандтом, и направил в правительство представление о преобразовании лаборатории в Институт космической биологии. Предполагалось большое расширение штатов. Говорили даже о строительстве нового здания. Президиум Академии наук отпускал большие средства на оборудование. Всеволод Александрович стал даже словно стройнее и выше ростом. Его загорелое лицо источало благожелательность и расположение.

— Герман Романович сообщил мне, что вы не совсем удовлетворены результатами вашей работы, — сказал он, присаживаясь к столу Юрия на круглый табурет.

Было поздно, начало шестого. Юрий обратил внимание на то, что Брандт зашел к нему, когда сотрудники уже разошлись и в комнате остался он один.

— Ничего не вышло, Всеволод Александрович, — коротко ответил он. — Никакого эффекта от введения ДНК облученным животным не получилось. Вот кривые.

Он протянул Брандту листки миллиметровки с аккуратно вычерченными кривыми смертности. Обе кривые — контрольных и подопытных животных — на всех листках были совершенно однотипны. Всеволод Александрович рассмотрел кривые, держа их на далеко вытянутой руке, не надевая очков. Результат был ясен, и Брандт раздумывал, как к нему отнестись.

— Препарат ДНК был надежен? — спросил он наконец.

— Да, я произвел все реакции, — ответил Юрий. — Выделял я сам, от совершенно здоровых животных.

— И во всех сериях одинаковый результат? — спросил Всеволод Александрович, бросив листки на стол.

— Да, и в опыте и в контроле. Кривая смертности совершенно типичная.

— Значит, природа хитрее, чем мы думаем, — сказал Брандт в раздумье. По лбу его поползли морщины. Юрий молчал.

— И замещение поврежденных частей ДНК требует каких-то особых условий, — добавил Брандт.

— Каких же еще условий? — пожал плечами Юрий. — Аппарат ДНК поврежден проникающим излучением — этого достаточно.

— Значит, недостаточно, если замещения не произошло! — возразил Брандт.

— Замещение произошло, Всеволод Александрович, — тихо сказал Юрий. Он понимал, что сейчас нанесет своему руководителю тяжелый удар.

— Почему вы так думаете? — спросил Брандт.

— Я пометил ДНК тритием в тиминовой группе, — ответил Юрий с усилием. — Вот посмотрите препарат. Семь дней после облучения и введения тритированной ДНК.

Брандт молча подсел к микроскопу. Юрий смотрел на быстрые, нервные движения его рук. Потом движения замедлились. Юрий понял, что Брандт убедился в достоверности факта и думает, как его объяснить. На загорелых щеках и морщинистой шее Брандта выступила краска. Наконец он оторвался от микроскопа и повернулся к Юрию.

— Да, ничего не скажешь — метки над всеми фигурами деления, — произнес он негромко, продолжая раздумывать над увиденным. — Что же это может означать?

Юрий молчал.

— Я не допускаю мысли, — убежденно заявил Брандт, — чтобы замещение пораженных частей в молекулах ДНК не изменило хода восстановительного процесса. Замещение пораженных частей в молекуле ДНК — это значит нормализация клетки, как мы ее понимаем. Клетка между тем сохраняет патологический характер. Вы заметили, что большинство митозов ненормальны?

— Да, конечно, — ответил Юрий.

— Значит, замещения не произошло. Другого объяснения я не вижу. Меченая ДНК проникла в клетку. Возможно, она вступает в контакт с пораженной ДНК. Но обмена частями молекул не происходит.

Брандт помолчал. Юрий смотрел на его пальцы, выбивающие дробь на столе.

— Значит, восстановить извращенную генетическую информацию не так просто, — сказал Брандт. — Но мы во что бы то ни стало должны заставить ее осуществить этот процесс. На каких сроках после облучения вы вводили ДНК?

— Немедленно после облучения. И потом каждый день.

Брандт испытующе посмотрел на Юрия.

— Каждый день?

— Да.

— Тогда я ничего не понимаю. Что же может действовать на кроветворение, кроме ДНК, когда вводится эмульсия из костного мозга?

Опять наступило напряженное молчание.

— Ну, хорошо, — сказал, наконец, Брандт. — Давайте испытаем этот метод на другом объекте. С собаками и кроликами будут работать Герман Романович и Балясин. А вы попробуйте на мышах и морских свинках. С меченой ДНК это вы хорошо придумали.

— Всеволод Александрович, — проговорил с напряжением Юрий. — Я хотел бы просить вас не поручать мне эту тему.

— Почему? — недоумевающе спросил Брандт. — А я-то думал, что вы ею увлечетесь.

— Я не верю, что она даст тот результат, которого мы от нее ожидаем, — медленно сказал Юрий. — А я хотел бы искать эффективных средств противолучевой и противораковой защиты.

Брандт смотрел на него с каким-то странным выражением лица, словно не веря тому, что он слышит.

— Например? — вопросительно произнес он.

— Я думаю, что искать эти средства следует в защитных и восстановительных силах организма. — Юрий овладел собой и старался говорить спокойно. — Мне пришло в голову, что, может быть, стоит попробовать разрушать пораженную кроветворную ткань и вызывать ее замещение за счет соединительной ткани.

— Каким образом?

— Ну, например, цитотоксическими сыворотками. Мне хотелось бы испытать их действие на отдаленные последствия лучевого поражения — на злокачественное перерождение кроветворной ткани.

— Понимаю, — сказал Брандт. — И странно! — в его голосе прозвучали не раздражение, не досада, а скорее грусть и разочарование. — Но этого разрешить вам я не могу. Мы должны работать на молекулярном уровне. И на эмпирические эксперименты в духе Павла Александровича Панфилова тратить силы мы не имеем возможности. Даже если они покажутся нам перспективными.

Он встал и решительными шагами направился к двери. Лицо его утратило привычное ласково-снисходительное выражение.

— Извините, Всеволод Александрович, — остановил его Юрий. — Для меня это вопрос очень серьезный. Как вам известно, у моего лучшего друга, Андрея Цветкова, лейкоз. Под угрозой опухолевого перерождения тканей сейчас миллионы людей, подвергнувшихся лучевой травме. Неужели не все средства хороши, если они ведут к цели, которая поставлена перед нашей наукой, — победить лучевую болезнь и рак?

— Все, — сказал Брандт, не задумываясь. — За исключением ложных. А средства, которые предлагает испытывать профессор Панфилов, — это ложные, ненаучные средства, которые игнорируют весь мировой опыт исследования клетки на молекулярном уровне. Вот почему Комитет по противолучевой защите отклонил предложенный Панфиловым план. И правильно поступил. А вам я советую покончить с затянувшейся детской болезнью — вашим увлечением его идеями.

— Я далеко не убежден, что его идеи ложные, — глухо сказал Юрий.

— Тогда, мой молодой друг, вам придется выбирать между Институтом космической биологии и Лабораторией морфобиохимии. Вот все, что я могу вам ответить.

Брандт повернулся и вышел из комнаты. Юрий молча смотрел ему вслед.

Сентябрь пришел в Москву, как приходил тысячи раз, с нежной желтизной, пробивающейся в листве еще совсем по-летнему зеленых деревьев, с падающими звездами по ночам, внезапными холодами, сменяющими последние теплые дни уходящего лета. Под бледно-голубым, прозрачным небом Москва блистала величественным амфитеатром стадиона в Лужниках, далекими, на горизонте, пирамидами высотных зданий и яркой, золотой точкой купола Ивана Великого в Кремле. Как будто в мире ничего не случилось.

Вся планета была объята тревогой и беспокойством. Тайная неуловимая смерть витала над Землей.

И все же сообщение о космическом снаряде, доставленном на Землю с неведомой обитаемой планеты, о его удивительном содержимом, о его неожиданно обнаруженных пассажирах продолжало вызывать самый острый, самый напряженный интерес.

Первый доклад о расшифровке информации, заключенной в снаряде, состоялся в актовом зале университета в середине сентября. Пройти в актовый зал оказалось невероятно трудно. Все заседание Юрий и Ярослав простояли, плотно прижатые к стене, откуда едва видно было происходящее в зале.

За столом президиума, на стульях, стоящих в три ряда, сидели человек тридцать. С краю Юрий увидел белые волосы и галстук бабочкой профессора Брандта, в третьем ряду сидел Панфилов. Председатель нажал кнопку звонка. Встал Тенишев. Сейчас же в аудитории стало тихо.

— Дорогие коллеги, члены Комитета по изучению космического снаряда и наши уважаемые гости! — начал Тенишев. — Разрешите сообщить о ходе работ по изучению информации, заключенной в призмах, которые обнаружены в шести малых контейнерах центральной камеры космического снаряда.

Голос Тенишева, усиленный репродукторами, звучал как гром.

— Обследование снаряда показало, что в нем было четыре отделения. У основания снаряда размещались ракетные управляющие устройства, система приема информации из головной части и система программирования, обеспечивающая движение снаряда в соответствии с получаемой информацией. Все это отделение почти полностью уничтожено при сближении снаряда с Землей, когда включились ракетные тормозные устройства большой мощности. Второе отделение, которое примыкало к первому, содержало несколько контейнеров с какими-то устройствами неизвестного назначения. От них остались незначительные, сильно поврежденные, оплавленные и обгоревшие части, по которым пока не удалось составить представление о конструкции и назначении устройств. Верхнее отделение содержит воспринимающие устройства, обеспечивающие получение информации об обстановке полета снаряда.

Тенишев говорил спокойно, без жестикуляции, ровным голосом, но его лицо отражало глубокую взволнованность.

— Трудность стоявшей перед нами задачи, говоря без всякого преувеличения, была беспримерной. Подлежащая расшифровке информация относится к такому уровню культуры, который определил современную культуру человечества, вероятно, на тысячи, если не на десятки тысяч лет.

По спине Юрия пробежала дрожь, как в далеком детстве, на самом волнующем месте увлекательного приключенческого романа.

— И все-таки состояние современной теории информации таково, что знание ее общих правил позволяет понять принцип любой системы информации, какой бы сложной она ни казалась. Уже по внешней форме призм специалисты сделали заключение, что запись заключенной в них информации должна иметь вид спирали, ходы которой закручены витками вокруг центральной оси и на определенном от нее расстоянии. Такая система записи — на спирально закрученной дорожке — применяется в технике информации очень широко, начиная с восковых валиков фонографов Эдисона и кончая магнитофонными лентами. Вопрос заключался в определении способа записи и техники ее воспроизведения. Тщательное изучение материалов, из которых построены эти призмы, и их молекулярной структуры показало, что дорожка, проходящая внутри призмы и несущая информацию, к сожалению, не имеет ничего общего с известными нам средствами записи и хранения информации. Это не механическая, не электромагнитная, не световая запись. Не буду вас утомлять описанием бесчисленных испытаний, с помощью которых раскрывалась структура информации, так сказать, положение ее в пространстве. Это кристаллическая, или паракристаллическая, структура. Как осуществляется этот способ записи, понять трудно — для этого нет пока никаких данных. Но то, что в призмах имеется специально закрученная дорожка из какого-то неизвестного нам материала, состоящая из чередующихся правильно и закономерно расположенных макромолекул кристаллического характера, не вызывает сомнений. Это открытие указало нам путь к трансформации этой записи в другие виды сигналов, пригодные для превращения в раздражители наших органов чувств, то есть в звук и свет. Принцип этой трансформации заключается в том, что любой кристалл обладает магнитными свойствами, возникающими в нем благодаря движению электронов вокруг его оси. Таким образом, дорожка, несущая информацию в призмах, представляет собой как бы длинную строку, буквы или знаки которой являются магнитами, различными по форме и напряжению магнитного поля. Помещая по ходу движения строчки при вращении призмы вокруг ее оси магнитные поля известной нам конфигурации и напряжения, мы получили импульсы, возникающие при поглощении определенных количеств энергии каждым элементарным магнитом. В этом заключается первый принцип расшифровки. Ценой огромных усилий, изобретательского остроумия наших специалистов и проявленного ими терпения нам удалось получить прибор, в котором вращение призм приводило к появлению импульсов, воспринимаемых специальными устройствами и записываемых в виде кривых. В настоящее время мы располагаем тысячами таких кривых. Однако сами по себе эти кривые отнюдь не являются той системой сигналов, которая должна подлежать расшифровке. Их можно, пожалуй, сравнить с кривыми записей на звуковых дорожках, посредством которых звуковые сигналы трансформируются в световые и записываются, на кинопленке. Чтобы сделать перевод такой записи, скажем, с английского языка на русский, конечно, необходимо снова трансформировать световой сигнал в звуковой. Такая задача встала перед нами, когда были получены первые кривые, записанные при вращении призм в магнитных полях на пленке электроннолучевого осциллографа.

Тенишев сделал паузу и поднял со стола кипу листов бумаги.

— Вот часть схем, которые были испытаны нами для перевода импульсов, воспринимаемых нашими приборами, в звуковые и световые сигналы. С помощью вычислительных электронных машин из миллионов возможных вариантов были отобраны оптимальные. Выяснилось, что импульсы имеют сложный характер и разлагаются по крайней мере на два параллельных и взаимосвязанных ряда предположительно звуковых и световых сигналов. В конце концов возникла мысль о трансформации этих импульсов в телевидеосигналы. В самое последнее время мы добились некоторых успехов в этом направлении.

Ярослав толкнул в бок Юрия. В аудитории пронесся гул голосов.

— Мы покажем вам сейчас небольшую кинодокументацию первых наших опытов с телевидеорепродукцией импульсов, снимаемых с кристаллической дорожки информационных призм.

Опять взволнованный гул.

— Должен предупредить, что качество изображений и звука будет очень плохое. После демонстрации я сообщу о соображениях, которые имеет комитет по этому поводу. А сейчас разрешите приступить к демонстрации. Звуковые и световые сигналы трансформированы нами в телевизоре, который был специально сконструирован для этой цели, и записаны на кинопленку.

Он сел на свое место. Свет погас, и сейчас же над головами сидящих в президиуме вспыхнул экран.

Звук исходил от двух огромных репродукторов, расположенных с двух сторон экрана около проходов. На экране появилась надпись: «А1».

— Условный шифр, — пояснил Тенишев, — которым мы обозначаем призмы. Буква — одна из шести, по числу контейнеров. Цифра — номер обследуемой призмы. Это самая первая, с которой мы начали работать.

Надпись исчезла. На несколько секунд аудитория погрузилась в полный мрак. Потом сквозь глубокую, непроницаемую тишину прорвался слабый, едва слышный вибрирующий звук, напоминающий контральтовый женский голос.

— Вот так начинается всегда, — сказал Тенишев. — Каждая призма.

Теперь ясно слышался женский голос мягкого грудного тембра, чуть-чуть окрашенного в тон какого-то инструмента, вроде электрофона. В нем чувствовалась какая-то мелодия на трех-четырех нотах, составляющих короткие музыкальные фразы.

— Ээ-ии, аа-оо, — разобрал, наконец, Юрий, холодея от восторга. — Ээ-ии, аа-оо.

Да, это были слова, произносимые нараспев, отчетливо различимые два слова: сначала «эй», потом «Ао». И снова: «Эй, Ао, эй, Ао».

— Так начинается каждая запись. Сейчас появится изображение, — предупредил Тенишев.

Экран осветился туманным, дрожащим и переливающимся, как иней на солнце, сиянием. Голос продолжал говорить нараспев: «Эй, Ао, эй, Ао». На экране появилась картина ослепительно белых, мерцающих точек на угольно-черном фоне.

— По-видимому, это изображение звездного неба. Наши астрономы в настоящее время определяют основные созвездия, — пояснил Тенишев. — Сейчас будет перерыв. Изображение почему-то исчезает.

Экран погас. По нему пробегали неясные искры, световые полосы... Голос звучал все так же. И вдруг в черноте экрана снова вспыхнули белые мерцающие точки и пятна, медленно передвигающиеся в пространстве.

— Очевидно, это система, к которой относится планета, запустившая снаряд, — сказал Тенишев.

Теперь уже отчетливо было видно два пылающих пятна, двигающихся по сильно вытянутому эллипсу. Вокруг каждого из них вращался рой светлых круглых пятен.

— Система двойной звезды, — пояснил Тенишев. — Одна имеет шесть, другая семь спутников. Заметьте, на пятой орбите левой звезды крупная планета с собственными четырьмя спутниками. Вот это и есть она.

Рой поплыл навстречу, приближаясь. Вот уже в центре экрана появился большой шар, окруженный летящими вокруг него на разных расстояниях малыми шарами. Центральный шар приближался, вращаясь вокруг оси. Вот он занял почти весь экран. Уже вырисовывались какие-то пятна, неровности, впадины, моря и горные хребты на его поверхности. Голос все пел: «Эй, Ао». И вдруг все исчезло, по темному экрану побежали светлые полосы.

— Опять перерыв, — спокойно сказал Тенишев. — А сейчас самое интересное.

И снова из мрака зазвучал голос. Но это уже был другой голос, мужской, баритонального оттенка, хотя такой же певучий и мелодичный.

«И оэ, и оэ», — услышал Юрий.

— Видимость будет плохая, — снова предупредил Тенишев.

И вот свершилось чудо. Это было как вспышка молнии. На экране появилась вытянутая светлая фигура, напоминающая человеческую, возникла и исчезла, оставив неясное, раздражающее впечатление чего-то, исчезнувшего раньше, что с таким волнением хотелось рассмотреть. Вот она появилась снова.

Теперь был виден силуэт высокой стройной фигуры, сильно напомнившей человеческую и вместе с тем непохожую на нее. Как будто обрисовалась голова, плечи, руки. Да, это были существа, похожие на людей, такие же, как юноша и девушка из большого контейнера космического снаряда.

Голос пел: «И оэ, и оэ».

Экран потемнел, и снова по нему побежали полосы и искры, как будто вспыхнувшее на нем видение только почудилось взволнованным зрителям. Но оно появлялось. Оно было. Вот снова на какую-то долю секунды из мрака возник светлый силуэт и опять исчез. Но он был, он существовал, облик существа, похожего и непохожего на человека, взывающего сейчас к людям своим удивительным певучим языком, повествующим о неведомой планете и ее обитателях. И опять по экрану побежали искры и полосы. Голос умолк. В аудитории вспыхнул свет.

Буря аплодисментов покатилась по рядам. Все присутствующие в зале встали со своих мест, отчаянно хлопая. Председатель напрасно нажимал кнопку звонка. Овация длилась несколько минут. Наконец Тенишев снова взял слово.

— Нет возможности продолжать демонстрацию, — сказал он. — Мы выбрали лучшую пленку из всех нами полученных. Очевидно, нам еще далеко до создания такой конструкции телевидеорепродуктора, которая позволила бы воспроизвести информацию, записанную в призмах с достаточной для ее расшифровки четкостью. Могу сообщить вам, что нами испытано в нашем приборе уже более ста призм. Я должен, естественно, в двух словах остановиться на предварительных итогах работы по расшифровке информации на достигнутом нами уровне. Как вы убедились сами, информация, записанная в призмах, в конечном счете раскрывается в наиболее доступной для понимания форме — в виде звукового кинофильма. Заметьте и построение информации. Она начинается с представления планеты, посылающей информацию, определения ее места в Галактике и представления ее обитателей — тех существ, которые посылают нам информацию. Дальше идет показ, крайне трудный для воспроизведения, основных вещей и понятий, необходимых для расшифровки их языка. Вы слышали первые слова информации. С них начинается каждый текст. Наши лингвисты полагают, что слова «эй, Ао» означают «говорит Ао», планета, которую они называют Ао. Но это больше догадка, чем обоснованный перевод. Очевидно, если бы мы послали в космос информацию, мы начали бы ее словами «говорит Земля». Дальше появляется изображение участка Галактики, где располагается планета Ао в системе какой-то звезды. Думаю, что академик Куликов не будет на меня в претензии, если я выдам его секрет, тем более что отчет о нашей работе завтра появится в газетах. По определениям наших астрономов, планета Ао является спутником одного из двух солнц, принадлежащих к знаменитой двойной звезде шестьдесят первой Лебедя...

Заседание кончилось поздно. Юрий и Ярослав, ошеломленные виденным и слышанным, усталые, голодные, вышли вместе со всеми. После дождя воздух над мокрым асфальтом был свеж и влажен.

Они шли от университета к памятнику Ленину. Над их головами сияло звездное сентябрьское небо. Они остановились на перекрестке. Ярослав, задрав голову, поискал созвездие Лебедя. Величественно распластав крылья, отмеченные яркими звездочками, как крылья самолета, Лебедь плыл над их головами. Где-то под одним из крыльев светила шестьдесят первая.

— Ао! — задумчиво произнес Юрий. — Перехожу на прием.

— Вас слышу, — откликнулся Ярослав. — Я — Земля!

Юрий твердо решил перейти к профессору Панфилову. Если его не примут, он попросит о переводе в любую лабораторию, где можно работать, не боясь того, что результаты экспериментальных исследований будут противоречить теории генетической информации.

Правда, таких лабораторий в составе кафедр биофака, да, впрочем, и на отделении биологических наук академии было немного. Развитие теории генетической информации в биологии совпало с ошеломляющими успехами математики и физики, вступивших на путь управления неживой материей. Здесь полновластно и безраздельно господствовала кибернетика — наука о самоуправляющихся машинах. На основе этой науки создавались «мыслящие» машины, работающие наподобие человека, только в миллионы раз быстрее и без ошибок, которые допускает любой живой мыслящий мозг. С помощью таких машин оказалось возможным запускать в космос и возвращать на Землю космические корабли и корабли-спутники.

Этими машинами осуществлялась расшифровка первой космической информации, полученной с обитаемой планеты из созвездия Лебедя. Словом, у математиков и физиков не было никаких сомнений в том, что самоуправляющаяся машина человеческого тела построена на принципах кибернетики и действует, как автомат, выносящий правильное решение на получаемую им информацию. Решение заключалось в жизнедеятельности человеческого организма, а информация, от которой она зависела, усматривалась в шифре, записанном в структуре молекулы ДНК.

Собственно, закономерностями и механизмом наследственной передачи занимались на биофаке на трех кафедрах: генетики, вирусологии и космической биологии. Остальные кафедры работали в областях, не имеющих прямого отношения к вопросам наследственности. Но если спросить на любой кафедре, признают ли ее заведующий и сотрудники зависимость наследственности от ДНК, все как один, за редчайшими исключениями, ответят: «Конечно. А как же иначе?».

«А как же иначе?» В этом и заключалась главная трудность борьбы с теорией информации в науке о наследственности. Как же иначе, если не ДНК?

И что же все-таки обусловливает наследственность, если не ДНК? Так скажут Юрию на любой кафедре, в любой лаборатории, где он захочет работать, кроме одной кафедры и одной лаборатории, где работает профессор Панфилов.

На другой день после беседы с Всеволодом Александровичем в лабораторию зашел Штейн и сказал Юрию, что профессор просит его написать подробный отчет о проведенной работе с соображениями о плане дальнейших исследований.

— Но Всеволод Александрович ведь знает, в каком направлении мне хотелось бы работать, — хмуро возразил Юрий. — Я же не скрывал от него, что дальнейшая работа с воздействием препаратами ДНК на облученных животных мне кажется бесперспективной.

На лице Штейна появилась вежливо-благожелательная улыбка.

— Молодой человек, — сказал он шутливо-покровительственным тоном, — руководителю приходится считаться с капризами талантливых учеников. Все это входит в систему воспитания научной молодежи.

— Я не понимаю, что это значит, — угрюмо проговорил Юрий.

— Словом, пишите отчет, а там видно будет. Кстати, а как идет ваша работа в качестве воспитателя молодежи? Бываете ли вы на четвертом курсе?

Юрий почувствовал, что краснеет. Он совсем забыл об этом поручении.

— А вот это уж совсем не годится, — укоризненно произнес Штейн. — Это не только служебное, но и общественное поручение. Вы уже пропустили две недели. Всеволод Александрович будет недоволен.

На это Юрию нечего было возразить. Он допустил проступок, за который сам осудил бы любого другого. Пока он не ушел с кафедры, данное ему поручение следует выполнять.

На другой день Юрий все время провел в библиотеке, готовясь к предстоящей беседе со студентами. Прошедшая неделя была насыщена тревожными событиями, и он должен о них рассказать.

Он начнет так: тучи сгущаются над Землей. Или даже так: Земля терпит неслыханное в ее истории бедствие. Или лучше так: никогда еще в истории человечества не было такого стечения обстоятельств, чтобы внезапное стихийное бедствие вызвало такие политические последствия, как катастрофа в Колорадо...

Да, политические последствия катастрофы в Колорадо теперь, девять месяцев спустя после страшных взрывов, поразивших атомной смертью четверть Американского континента, сказались в полной мере.

Беседа прошла с некоторым подъемом. Но все время Юрия не покидала мысль о Зое. Ее не было. Он не хотел самому себе признаться, что готовился к этой беседе и пришел сюда ради Зои. А ее не было. Студенты расходились домой. В коридоре Юрий остановил Андрея.

— Что Зоя, здорова?

Андрей внимательно посмотрел на Юрия.

— По-моему, здорова. Она ушла перед самым твоим приходом.

Юрий почувствовал, как похолодело у него в груди.

— Она знала, что назначена беседа? — тихо спросил он.

— Объявили вчера днем. Она слышала.

Юрий круто повернулся и пошел к себе в лабораторию. Был уже шестой час. Смеркалось. За окном спускался холодный осенний вечер, осыпающий стекла мелкими каплями моросящего дождя. Юрий зажег лампу, разложил на столе микрофотографии протоколы опытов, кривые. Вступительная часть отчета была им написана еще вчера, после разговора со Штейном. На чистом листе он вывел название следующего раздела — «Экспериментальная часть». Но писать он не смог. Глухая тоска подступала к его сердцу неотвязной, щемящей болью. Отчет казался ему пустой, никчемной формальностью, не имеющей никакого значения ни для профессора Брандта, пи для него самого. О чем писать? И как можно писать, когда он в таком состоянии? «Нужно кончать с этим», — решил он. И, прежде чем исчезла эта мысль, его руки поспешно собрали со стола все бумаги, сбросили их в ящик и повернули ключ. Нужно пойти к Зое. И кончить эту историю.

Он знал, что ее комната находится на девятом этаже.

— Вы не заметили, Лапшина вернулась домой? — спросил он внизу у дежурной.

— Как же! Только что пришла с каким-то мужчиной. Я спросила кто. Сказал, доцент с биофака. А вы кто будете?

— Тоже... преподаватель. С биофака, — машинально ответил Юрий и пошел к лифту.

Комната девятьсот девяносто. Он стучит в дверь. Голос Зои:

— Войдите!

Он входит. У стола перед окном — Зоя и Штейн. Комната ярко освещена плафоном. Лицо Зои оживленно. Герман Романович, как всегда, полон спокойствия, благожелательности и чуть-чуть иронической корректности.

— Извини, не знал, что ты не одна, — глухо говорит Юрий. — Тебя не было на занятиях, зашел узнать, как себя чувствуешь.

— Это моя вина, — вежливо объясняет Штейн. — Зоя Андреевна зашла по моему приглашению ко мне в лабораторию — посмотреть препараты крови при космической лейкемии. И я задержал ее до такой поздней поры.

— Это было очень интересно! — восхищалась Зоя. — Какая увлекательная работа! Да ты проходи, Юра. Снимай свой плащ. Будем пить чай.

— Благодарю вас, но мне уже пора, — говорит Штейн.

Он пожимает руку Зое. Проходя мимо Юрия, увлекает его за собой в дверь.

— На одну минуту, Юрий Николаевич.

Они стоят в коридоре друг против друга. Юрий хмуро смотрит на Штейна.

— Вот о чем я хотел вам сказать, — вполголоса говорит тот. — Я сделал предложение Зое Андреевне.

Штейн вежливо отводит глаза, чтобы не видеть отчаянного выражения на лице Юрия.

— Зоя Андреевна еще не дала мне определенного ответа. Но, во всяком случае, вам должно быть понятно, почему я сейчас здесь. Вот и все. До свидания.

Юрий медленно отворяет дверь. Он не может понять, что с ним делается. Голова его кружится. Он входит в комнату и тяжело опускается на стул, не снимая влажного плаща. Он чувствует странную, обессиливающую усталость, точно пробежал десять тысяч метров и, неожиданно запнувшись, упал за сто метров до финиша, не достигнув цели.

— Что с тобой? На тебе лица нет, — встревоженно спрашивает Зоя.

— Нет, ничего Я, пожалуй, тоже пойду.

Зоя испытующе смотрит на него.

— Что тебе сказал Герман Романович?

— Ничего особенного. Что он сделал тебе предложение. И ты не дала определенного ответа.

— И что же?

— Что же я мог ему сказать? Что я... имел те же намерения?.. И не решался объясниться?

Намерения... Объясниться... Это звучит неожиданно грубо и странно. Но Юрию уже все равно. Он поднимается со стула.

— Я пойду.

— Я провожу тебя. До автобуса, — решительно говорит Зоя.

Они молча спускаются в лифте. Дверь с шумом захлопывается. Сыро. Промозглый туман, похожий на мелкий дождь. В лужах на асфальте отражаются шары фонарей, раскачиваемые ветром.

Тени от фигур Зои и Юрия мечутся под ногами, вызывая головокружение.

Сыро, темно, неуютно, холодно. Они идут той же дорогой, по которой год назад Юрий провожал Зою перед отъездом в Америку. Он слышит ее голос, едва улавливая смысл слов.

— ...Мы ведь не дети, Юра, — говорит она негромко, и голос ее звучит холодно, как звон льдинок в замерзающем ручье. — А ты никак не хочешь понять этого. На нас возложена огромная ответственность за дело, к которому мы себя готовим. А что делаешь ты? Извини меня, но твое поведение на кафедре — это какое-то мальчишество. Штейн говорил мне, что ты не соглашаешься с профессором Брандтом в оценке твоих данных. Откуда это самомнение? И зачем оно сейчас, когда перед нами ставятся на кафедре такие задачи?..

Зоя говорит спокойно, стараясь не обидеть Юрия, но он слышит в ее голосе твердое и непреклонное осуждение. Ей не нравится, как он себя ведет. Ей нравится работа на кафедре космической биологии. А ему нет. И его право не скрывать это отношение. Оно выстрадано тремя годами бесплодной и бесперспективной работы. Но как ему объяснить это?

— Я думала о тебе иначе. Мне было хорошо с тобой, Юра, — говорит Зоя. — Я думала, что ты видишь это и по-настоящему ценишь наше чувство. А оно для тебя, очевидно, такая же игра, как и все, что ты делаешь.

Боже мой, что она говорит? Неужели она так думает?

— Игра в самостоятельность в науке, — продолжает Зоя. — Игра в дружбу с Ярославом и Андреем. Игра в любовь с однокурсницами. Пора уж, наконец, жить настоящими чувствами.

Они подошли к остановке автобуса. Зоя зябко кутается в свой плащик. На остановке никого нет. Сыро. Холодно. Юрий уткнул подбородок в мокрый, налипающий воротник.

— Не сердись на меня, — говорит Зоя. — Я ведь очень... хорошо к тебе относилась. И мне не хотелось, чтобы тебе было больно. Герман Романович просит, чтобы я вышла за него замуж. Я не знаю... люблю ли я его. Но мне нравится, что он такой... крепкий, сильный, определенный.

Она кладет руку на его рукав. Автобус подходит.

— Не нужно огорчаться этим, Юра, слышишь?

— Ну, не умру же я от этого! — говорит Юрий, отводя глаза.

— До свидания.

— Прощай.

Он входит в автобус, не оглядываясь. Долго стоит у дверей, не понимая, что делать дальше. Автобус мчится сквозь моросящий дождь вдоль ограды астрономического института. Небо закрыто тучами так плотно, словно за ними нет ни звезд, ни планет и земной шар в полном одиночестве летит в холоде и мраке космического пространства. Юрий идет по проходу. Опускается рядом с широкоплечим человеком в темной намокшей шляпе. Сидит, устремив застывший взгляд в стекло. Цепочки огней прыгают в темноте впереди. Вот и все. Юрию невыносимо грустно, словно он навечно обречен нестись в этом полупустом автобусе в мокрую темноту без цели и смысла.

И вдруг тяжелая рука опускается на его колено. Он в недоумении косится на своего соседа. Это профессор Панфилов.

— Здравствуйте, Павел Александрович, — говорит Юрий. — Извините, я вас не заметил.

— А я заметил вас сразу, Чернов. И вижу, что с вами неладно. Какая-нибудь беда?

— Да, — отвечает Юрий.

— На кафедре?

— И на кафедре тоже.

— Не ладится с работой?

— Да.

— Ну, это еще не настоящая беда. Хуже бывает, когда все ладится. А еще?

— Личная... неприятность.

— Но вы живы-здоровы?

— Да.

— И она, — он чуть-чуть подчеркивает слово «она», — тоже?

— Да.

— Ну, тогда еще не самая большая беда. Во всяком случае, поправимая. Куда вы едете?

— Не знаю. Домой, — вяло ответил Юрий.

Тоска не ушла. Она оставалась с ним, как боль от ушиба. О ней можно было ненадолго забыть, но любое неосторожное прикосновение вновь вызывало ее с прежней силой. Юрию казалось, что так будет всегда — ощущение тупой, ноющей, неотвязной боли в сердце. И все же, когда в зале погас свет, на экране появились мелькающие тени и из ящика репродуктора послышались нежные поющие голоса, ему стало легче, словно он перешагнул порог какого-то другого мира, где переживаемые им чувства уже теряли прежний смысл и значение. Он увидел на экране белые точки, плавающие в глубокой темноте вечной ночи, и его захватило ошеломляющее впечатление зова из непроглядных глубин вселенной.

— Эта призма посвящена воспитанию на планете Ао, — послышался голос Тенишева. — Расшифрованные данные очень любопытны.

На экране возникли знакомые силуэты аоитов на фоне мерцающего над горизонтом света.

— Текст записан в переводе на русский язык, — сказал Тенишев. — В значительной мере это вольный пересказ. Много пропусков.

На экране появилось неясное изображение города — белых невысоких зданий, окруженных густыми деревьями. Раздался негромкий мягкий баритон диктора.

— Высшая функция мыслящей материи — передача накопленного опыта последующим поколениям мыслящих.

— Это почти дословный перевод, — пояснил Тенишев.

Здания надвигались на зрителя. Стали различимы прозрачные стены с вертикальными полосами штор, регулирующих поступление света внутрь здания. Раздвинулись двери, и дети высыпали на просторную площадку перед школой.

— Младший подготовительный возраст — в пересчете на земные годы от пяти до семи лет, — произнес диктор.

Еще одно здание. Раздвигающиеся двери. Новая группа детей.

— Средний подготовительный возраст — от семи до двенадцати лет.

И опять раздвигаются двери. Мальчики, девочки, подростки, юноши, девушки. Они уже выходят на площадку перед зданием школы попарно, занятые оживленной беседой. Легкие, светлые одежды, быстрые, точные движения. Прекрасные тонкие лица, снова напомнившие Юрию фрески Рублева и картины Боттичелли.

— Исследовательский возраст — от двенадцати до двадцати лет, — продолжал диктор.

— Все воспитание у них подчинено главной цели — выявлять и развивать исследовательские наклонности, — пояснил Тенишев. — Вот слушайте.

— Великое свойство мыслящей материи — познавать природу вещей и использовать плоды познания для управления вещами. Воспитывать — это значит вести к высшему благу — познанию, учить познавать и властвовать над вещами.

— Это опять почти дословный перевод, — сказал Тенишев.

— Живое возникло и развивается, — опять раздался голос диктора, — в отношении напряжения к окружающим живым и неживым телам. (— Нечто вроде закона единства организма и среды, — сказал Тенишев.) Живое тело всегда обращено к окружающему миру с вопросом: Кто ты? Что ты для меня? (— Это, конечно, метафора, — пояснил Тенишев.) Из мучения живых тел в их отношениях с телами внешнего мира рождается самый прекрасный плод материи, мысль, озаряющая существование мыслящих, составляющая цель и смысл их бытия.

— Здесь не совсем ясно, — заметил Тенишев.

— А мне кажется, очень глубоко и правильно, — отозвался Панфилов.

На экране возникли силуэты мужской и женской фигур, ведущих за руки крошечного ребенка.

— Это самый торжественный момент в цикле воспитательной работы, — сказал Тенишев, — родители приводят ребенка в школу. Заметьте — семья у них существует, и влияние родителей на ребенка огромное, только совершенно своеобразное. Дальше мы увидим, в чем оно заключается.

И опять на экране открылись двери, но на этот раз не выпуская, а впуская мужчин и женщин, ведущих за руки детей.

— Из мира великого примера любви, дружбы и труда родителей — в мир общей приязни, дружбы и проблесков знания, — послышался голос диктора.

— А дальше будет нечто вроде новеллы или очерка — словом, попытка рассказать об их методах воспитания художественными средствами, — сказал Тенишев. — Здесь впервые мы услышали музыку аоитов.

Экран померк, и сейчас же из мрака показалась серебристая полоса неба над горизонтом. Сверкающий диск медленно погружался в море. Из шороха и треска, несущихся из репродуктора, возникла едва слышная музыка. Нельзя было понять, инструменты это или голоса, музыка раздавалась точно продолжение удивительной певучей речи аоитов. Слышались звуки, напоминающие скрипку или флейту, но и непохожие на них, с каким-то нежно звенящим оттенком.

Музыка становилась все тише. Последняя искра светлого диска погасла на горизонте. И сейчас же возникший откуда-то пепельно-серебристый свет осветил группу детей и их воспитательницу, собравшихся на просторной площадке среди невысоких деревьев и кустарников.

— Заметьте, с чего начинается воспитание, — сказал Тенишев.

Лица детей повернуты теперь к зрителю. Огромные глаза их горят нетерпеливым ожиданием. Снова возникает тихая музыка. И вот над деревьями зажигается ровный спокойный свет, словно восходит луна.

— Илале Эйе, — слышится женский голос.

— Это восходит один из спутников Ао, планета Илале, — поясняет Тенишев.

Звуки музыки нарастают, в них звучит торжественная, полная спокойной уверенности мелодия. Диск спутника уже целиком показался над деревьями.

— Теперь смотрите внимательно, — говорит Тенишев.

Снова лица детей. Горящие страстным ожиданием глаза. Музыка внезапно обрывается.

— Эй Ао, — произносит девушка.

— Говорит Ао, — переводит диктор. И в то же мгновение на краю диска вспыхивает нестерпимо блестящая звезда. Она испускает венчик пламени и устремляется в сторону от диска, оставляя за собой светящийся след.

— Ао запускает космический снаряд со своего спутника Илале, — поясняет Тенишев. — Можно думать, что это очередной рейс — очевидно, на какую-то другую обитаемую планету.

Звезда вспыхивает еще раз.

— Эй Ао, — мечтательно повторяет девушка.

— Говорит Ао, — как эхо, отзывается диктор. -Наш родной мир посылает свой голос другим обитаемым мирам.

Снова восторженные лица детей. Звезда, постепенно ослабляя свой блеск, исчезает в сумраке неба.

И опять музыка, и опять небо, теперь уже непроницаемо темное, все в блестках сверкающих звезд. Юрий с удивлением узнает знакомые созвездия. Да, они те же, что и на звездном небе Земли, может быть, чуть-чуть отличные от земных по взаимному расположению некоторых звезд. Но узнать их нетрудно. В аудитории слышится сдержанный взволнованный говор — очевидно, все присутствующие угадывают известные им созвездия.

— Большая Медведица... — слышит Юрий. — Полярная... Малая Медведица... Дракон... Волопас... Северная Корона... Арктур... Гончие Псы...

Этого созвездия Юрий не знает. Но вот с экрана надвигается часть звездного неба — между ослепительным Арктуром и ковшом Большой Медведицы. Здесь располагается группа блеклых скромных звезд, между которыми едва заметно светятся крохотные туманные точки. Теперь Юрий вспоминает — это знаменитые туманности из созвездия Гончих Псов. Их много... раз. два, три, четыре... Юрий насчитывает десять и сбивается.

Снова музыка. Голос девушки. Опять звездное небо. Снова наплывает созвездие Гончих Псов. Теперь совсем близко. Тускло мерцают пятна туманностей. Одно из них, расположенное на самом краю созвездия, около блестящей звезды, последней в хвосте Большой Медведицы, стремительно приближается к зрителю. Вот оно занимает весь экран. Гул в зале. Юрий узнает — это знаменитая спиральная туманность из созвездия Гончих Псов. Ее изображение он много раз видел в книгах по астрономии. Но с такими подробностями — никогда.

Юрий отчетливо различает центральное тело туманности, но не сплошным белым пятном, а россыпью сверкающих искр, тысяч, может быть, миллионов блестящих белых точек. Он видит круто свернутую основную спираль, выбросившую на своем конце огромную звездную кучу, вторую раздвоенную спираль, третью. Так вот он каков, этот пылающий остров вселенной, закинутый за миллион световых лет от нашего великого острова — Галактики — Млечного Пути.

Девушка появляется на экране, она что-то говорит, но диктор безмолвствует.

— Понять, что она объясняет детям, не удалось, — комментирует Тенишев.

На экране возникает большое открытое пространство — лужайка, окруженная деревьями. Дети весело носятся по полю, временами бросаясь плашмя на траву около каких-то небольших щитков с рычагами. Над их головами мчатся с одного края поля на другой легкие летательные аппараты, похожие на воздушных змеев. Вот мальчик у щита управления. Нажимает на рычаги. Аппарат взмывает вверх. Потом вперед, потом влево. По-видимому, в воздухе какое-то препятствие, которое нужно преодолеть.

— Летательные аппараты движутся в гигантском электромагнитном поле, — поясняет Тенишев. — Техника нашего далекого будущего, когда мы овладеем магнитной энергией Земли. У аоитов, как видите, эта энергия свободно используется в детских играх. Здесь что-то вроде лапты или крикета. Только вместо мяча — летательные аппараты. Пояснительный текст разобрать не удалось. Дальше отдельные телевизионные кадры без пояснительных текстов. Девушка-воспитательница проводит группу младших детей по лабораториям старших классов.

Огромный светлый зал. В центре — сложный аппарат гигантских размеров, заполнивший почти все помещение. За пультами аппарата мальчики и девочки — подростки.

— Насколько можно понять, здесь показан главный момент обучения среднего подготовительного возраста. Подростки овладевают управлением мыслительными машинами, — говорит Тенишев.

К пульту пробирается крохотный мальчик. Он с восхищением и завистью смотрит на быстрые и ловкие движения старшего товарища.

— Это герой новеллы — маленький Лэиле с младшего подготовительного цикла.

И снова раскрываются двери, ребятишки оказываются в новом зале и застывают в немом восхищении. Здесь уже работают юноши и девушки. Лэиле пробирается к ближайшему столу, над которым склонились юноша и девушка. Трогает модель аппарата, лежащую на столе, и испуганно отдергивает руку.

Вспыхнул свет. Тенишев появляется из мрака в переднем ряду.

— Над всем увиденным нам придется много думать, — говорит он, оборачиваясь к аудитории. — Мы видели систему обучения и отчасти воспитания, как они поставлены на планете Ао, так сказать, в действии. Первое — ясно, что система образования общая для всех граждан без исключения. Она включает подготовительное, среднее и высшее образование, и в двадцать лет обучение заканчивается. Дальше начинается практическая деятельность. Очевидно, они сумели добиться такого способа передачи знаний, что успевают за пятнадцать лет вооружить гражданина планеты Ао всеми необходимыми знаниями для работы в любой области научной и практической деятельности.

— Что значит в любой области? Без специализации? — раздался чей-то голос из угла зала.

— Да, без всякой специализации. Они овладевают какими-то основными знаниями во всех главных разделах науки и все внимание уделяют обращению с мыслительными и справочными машинами.

— Значит, полное преодоление различий между умственным и физическим трудом?

— Абсолютное. И на протяжении многих тысяч лет. Их работа — и физическая и умственная — это решение определенных задач, доставляющее аоитам наслаждение. И второе: конечный этап их деятельности — производительный труд — носит характер проверки решений, которые выносятся с помощью мыслительных машин, и занимает сравнительно небольшое место в их трудовой деятельности. Все дело в том, что производительность труда на этом уровне машинного производства такова, что во много раз превышает потребности в вырабатываемых продуктах.

— Однако мы отвлеклись. Закончим просмотр новеллы о маленьком Лэиле.

Свет погас, и снова зазвучала негромкая музыка. На экране появилось широкое пространство перед светлыми силуэтами школьных зданий. Снова пульты управления. Но перед ними не щиты с сигналами хода решений, а небольшие модели работающих механизмов. Вот модель летательного аппарата взвивается в воздух, стремительно уходит в небо. Двое — юноша и девушка — внимательно наблюдают за ее движениями, не спуская рук с пульта управления.

— В технике аоитов, очевидно, совершается этап перехода к новой энергетике, — сказал Тенишев. — Насколько можно судить, и в играх и в испытаниях моделей машин используются электромагнитные, а возможно, и гравитационные поля, имеющие источником движения планеты Ао вокруг своей оси. Как удается им сконцентрировать эту энергию для практического применения, пока еще неясно.

Девушка повернула голову и посмотрела на своего партнера с выражением такой нежности, что сердце Юрия замерло. Маленький Лэиле подобрался к пульту, положил свою руку рядом с руками юноши и начал трогать рычаги и клапаны. Летательный аппарат стремительно набирал высоту.

...Девушка-воспитательница ведет свою группу по аллеям парка. Снова раздвигаются двери. Дети вбегают внутрь здания. Лэиле задерживается в дверях, смотрит в вечернее небо. Большая Медведица сияет в черноте семью ослепительными точками. Взгляд мальчика останавливается на последней звезде ее хвоста. Рядом с ней возникает видение — туманность Гончих Псов — и гаснет.

И гаснут огни в домах. Две луны — два сияющих диска светят с ночного неба. Медленно раздвигаются створки дверей. Лэиле показывается на пороге. Под мышкой у него игрушечный летательный аппарат. Он спускается по ступенькам, вступает на дорожку, ведущую в парк, и бежит по аллее, ведущей к заветной площадке, где работают старшие. Он появляется у пульта, откуда юноша и девушка управляли полетом своей модели.

И вот он сидит за пультом, бросив на площадку свой игрушечный аппарат. Его лицо сияет. Руки опускаются на рычаги. Он медленно замыкает контакты.

Его маленький летательный аппарат подпрыгивает и взвивается в воздух.

Мальчик доводит рычаги до упора. Контрольные лампы мигают. Вспыхивает сигнал тревоги. Но Лэиле ничего не замечает, кроме белой точки в черноте ночного неба.

Раздвигаются двери. Вспыхивает свет в окнах. Юноши, девушки бегут на испытательную площадку. У пульта, где сидит за рычагами Лэиле, останавливаются двое. Улыбка на лице девушки. Мужская рука опускается на рычаги. Лэиле старается задержать рычаг, не спуская глаз с белой точки, исчезающей в темном небе. Но вот руки воспитательницы поднимают его над пультом, и мальчик приходит в себя. Вспыхивает свет. Тенишев встает со своего места.

— Вот все, что удалось расшифровать с этой призмы, — говорит он. — К сожалению, многое остается неясным. Конечно, общий характер системы воспитания аоитов понять можно. Главное в воспитании — развитие исследовательских навыков. Причем, по-видимому, одним из важных средств воспитательной работы является вовлечение детей путем увлекательных игр в атмосферу тех проблем, над которыми трудится взрослое население планеты. На этом, собственно, и построена новелла о маленьком Лэиле.

— А мне кажется, Владимир Николаевич, — говорит Панфилов, — что смысл новеллы гораздо сложнее. Вам не пришло в голову, что между показом детям запуска космического снаряда и последующей картиной звездного неба есть какая-то связь?

— Я понял так, — отвечает Тенишев, — что воспитательница рассказывает детям о звездном небе, чтобы объяснить им, куда направился космический снаряд. К сожалению, текст здесь остался нерасшифрованным.

— А туманность из созвездия Гончих Псов?

— Это самая демонстративная туманность для объяснения структуры галактик, в том числе и нашей Галактики, имеющей также спиральное строение.

— И той же цели, вы полагаете, служит и то изображение туманности из Гончих Псов, которое мы видели в зале, где занималась старшая группа?

Лицо Тенишева озаряется догадкой.

— Вы думаете, — говорит он с некоторым волнением, — что снаряд был запущен в сторону туманности Гончих Псов?

Панфилов отрицательно качает головой.

— Нет, этого я не думаю. Пожалуй, такое выдающееся событие было бы показано другими средствами. Но в том, что эта задача в период подготовки запуска снаряда на Землю была главной проблемой в трудовой деятельности аоитов, я не сомневаюсь. И волнение, с которым Лэиле запускает свой летательный аппарат на настоящей испытательной площадке, относится, конечно, не к освоению нового вида энергии, а к цели, куда он направляет полет своего аппарата.

— И эта цель — туманность в созвездии Гончих Псов?

— В этом же все дело! И смысл новеллы, я думаю, заключался в том, чтобы показать, как главная задача, которую решает весь народ, становится предметом воспитания молодого поколения. Задача, конечно, титаническая — выход за пределы нашей Галактики.

— Очень возможно! — В голосе Тенишева прозвучала заинтересованность. — Черт!.. Как это мне не пришло в голову! Конечно, так! Ничего себе задача — запустить снаряд на траекторию в миллион световых лет.

Он сосредоточенно замолчал.

— Но это только половина дела, — негромко добавил Панфилов. — Сдается мне, что эта посылка снарядов на другие планеты у них неспроста.

— Что значит — неспроста? — возразил Тенишев.

— А то, что, наверное, она не является самоцелью. Скорее всего, что с посылкой снарядов у них что-то связано... Может быть, решение какой-то очень важной задачи.

— А из чего это вытекает? — недоверчиво спросил Тенишев.

— Уж очень много внимания уделено этому. Собственно, на подготовке к нему воспитывается все население планеты... Недаром у малышей это вызывает такую страстную заинтересованность. Вы заметили, что Лэиле посылает свой кораблик к созвездию Гончих Псов, словно совершая какой-то подвиг. Очевидно, в этом у них имеется какая-то острая, неотложная потребность...

— А разве такой потребностью не может быть желание вступить в связь с другими обитаемыми мирами? Поделиться достижениями своей культуры...

Панфилов ничего не ответил. Он сидел, погруженный в раздумье.

— А как вам кажется, Чернов? — вдруг обратился он к Юрию.

— Признаться... — смутился Юрий.

— Ну, смелее. Говорите, что думаете.

— Мне тоже кажется, что заинтересованность посылками снарядов... Как она выглядит на этих кадрах... С первого, когда снаряд улетает со спутника... И до последнего, когда мальчик пытается тайком запустить свою игрушку, как снаряд... Конечно, такая заинтересованность с чем-то связана... Она производит впечатление какой-то одержимости... И потом...

— Что потом?

— Не показалось ли вам, Павел Александрович... По крайней мере у меня создалось такое впечатление... И потом, я помню их лица, какими мы их увидели при вскрытии контейнера... Лица с выражением какой-то огромной ответственности за важную и трудную задачу. Спокойные, уверенные, но скорее печальные, чем радостные... И здесь тоже... Впрочем, не знаю...

Юрий смешался и замолчал. Панфилов одобрительно кивнул головой.

— Да, вот об этом, пожалуй, стоит подумать... Вы знаете, — Панфилов опять обратился к Тенишеву, — впечатление какой-то озабоченности, какой-то печали у этих совершенных существ осталось и у меня.

— Озабоченности, печали? Но чем, дорогой Павел Александрович? — удивился Тенишев. — Чего им может не хватать? Что их может тревожить?

— А вот тем, о чем они информируют другие планеты. И чем-то весьма серьезным... Может быть, угрожающим их беспечальному житию...

— Так что же, посылаемые ими снаряды — сигналы бедствия?

Панфилов не ответил сразу. В зале напряженно ждали, что он скажет.

— Или предупреждения другим обитаемым мирам о какой-то беде, которая может им угрожать и которую они сами переживают, — сказал Панфилов.

— Какая же беда возможна в этом мире изобилия и радости? — Тенишев в недоумении пожал плечами.

— Об этом надо подумать, — ответил Панфилов. И тихо добавил: — Потому что это предупреждение может относиться и к нашей планете.

Юрий слушал разговор Панфилова с Тенишевым с чувством нарастающего волнения. Какой ясной, светлой, разумной представала теперь перед ним жизнь этого далекого мира, посылающего вести о себе через межзвездные пространства. И какой смутной, трудной, тревожной казалась ему жизнь на Земле.

Ему уже чудилось, что озабоченность обитателей планеты Ао вызвана бедствием Земли и все, что они предпринимают сейчас, направлено к тому, чтобы помочь людям в постигшем их несчастье. Несуразность этой мысли возвратила его к действительности. Демонстрация, по-видимому, кончилась. Все расходились. Тенишев и Панфилов о чем-то говорили вполголоса. Юрий поднялся со своего места, вышел из зала, взял плащ и очутился на улице. Ему хотелось немедленно, сейчас же, не теряя ни минуты, предпринять что-то необычайно важное, серьезное и этим начать новую, настоящую жизнь, совсем не похожую на ту, что была раньше. Ему уже казалось, что он понял, наконец, цель своей жизни, хотя, когда он пытался ее себе представить, перед ним возникало только какое-то блестящее видение, вроде спиральной туманности из созвездия Гончих Псов.

Юрий написал отчет за один день и, решив разговаривать с Брандтом, заранее написал заявление о переводе в другую лабораторию. Он долго думал над тем, как мотивировать уход из лаборатории космической биологии, да еще в такой ответственный для нее момент, когда она преобразовывалась в институт. Но ничего дельного в голову не приходило, кроме действительной причины, которая заключалась в том, что Юрий утратил всякий интерес к направлению работ профессора Брандта. К сожалению, так написать было нельзя.

В конце концов Юрий остановился на формулировке, которая сводилась к тому, что его привлекают новые методы исследования в связи с вопросами противолучевой и противоопухолевой защиты, не имеющими прямого отношения к космической биологии, в силу чего он считает для себя целесообразным перевод в лабораторию радиобиологии или другую лабораторию близкого профиля. Долго думать над заявлением было некогда. Оно для Юрия уже относилось к прошлому, так же как и отчет, над которым он яростно работал весь день.

Цель постепенно начинала проясняться — перевод в лабораторию Панфилова. И ради нее он был готов на любые неприятные и тягостные разговоры и любые испытания.

Даже если задуманный план будет отвергнут Павлом Александровичем, Юрий согласен на все, чтобы только работать с ним вместе. Панфилов видел перед собой ту же цель, которую смутно угадывал для себя Юрий. Но в отличие от него Панфилов не только видел эту цель, но и владел средствами для ее достижения. Эти средства заключались в опыте, в знаниях, в ясности мировоззрения, позволяющих ему находить самые надежные пути, ведущие к намеченной цели.

Все было готово, теперь оставалось ждать и готовиться к встрече с Брандтом. Юрий пошел к себе, но по дороге он решил заглянуть на кафедру. Ему хотелось проверить себя, как он встретится с Зоей.

Первый человек, кого он увидел на кафедре, была Зоя. Она быстро шла по коридору ему навстречу. Юрий почувствовал, что с трудом может сдержать чувство отчаяния и боли.

— Здравствуй, — произнес он невнятно, выдавливая на лице подобие улыбки.

— Здравствуй, Юра, — ответила невыразительным голосом Зоя, сразу остановившись.

И прежде чем он успел подумать о том, как холодна и безжизненна поданная ему рука, она сказала:

— Андрея отправили в больницу, ты знаешь?

— Нет, еще не слышал, — машинально ответил Юрий.

— Сегодня утром. У него лейкоз. Я сейчас звонила в больницу.

— Он ожидал этого, — сказал Юрий.

Зоя взглянула ему в глаза странным, неприязненным взглядом.

— Ну, и что же ты намерен предпринять?

— Буду искать места, где можно разрабатывать этот вопрос.

— Что же, значит, лаборатория космической биологии для этого неподходящее место?

— Я постараюсь сегодня поговорить с Всеволодом Александровичем и выясню, как он отнесется к моему плану.

— Боже мой, к твоему плану! — Зоя враждебно смотрела на него. — А ты знаешь, что план Всеволода Александровича утвержден Комитетом по противолучевой защите?

— Да, знаю. И желаю ему всяческого успеха в реализации этого плана... Только без моего участия.

Зоя опять взглянула Юрию в глаза.

— Чего же стоит твоя дружба, если ты ради нее не хочешь оторваться от своих фантазий?

— Ты же вчера сказала, что это только игра в дружбу...

— Ну, зачем ты так, Юра? Такое горе, а ты...

Она покачала головой и быстро ушла.

Юрий пошел искать Ярослава. Тот, как всегда, был в лаборатории.

«Все продолжает колдовать», — с раздражением подумал Юрий, увидев за стеклянной стеной бокса белый халат, шапочку, марлевую маску на лице и очки Ярослава. Юрий постучал в стекло. Ярослав помахал рукой, растопырив пальцы. Юрий понял, что это означает подождать пять минут.

Он ждал в нетерпеливой ярости минут пятнадцать, пока, наконец, Ярослав, срывая на ходу маску и протирая очки, красный, потный, не вылез сквозь узкую щель двери из бокса.

— Слышал? — спросил Юрий угрюмо.

— Да, — ответил Ярослав, отводя глаза.

— И что ты думаешь делать?

— Понимаешь... — начал нерешительно Ярослав и вдруг разозлился. — Ну, чего ты от меня хочешь?

— Не кричи. Я ничего от тебя не хочу. Мне нужно только выяснить, чего ты сам от себя хочешь.

— Ну, не могу же я бросить дело, на которое потрачено столько сил и времени...

— Неужели ты до сих пор не понял, что все дела, которыми мы здесь занимаемся, не стоят выеденного яйца и их нужно бросать независимо от каких-либо чрезвычайных событий? Я не понимаю, как можешь ты, наткнувшись на новый подход к лечению опухолевого перерождения, вместо того чтобы добиться разрешения его разрабатывать, продолжаешь копаться в своих культурах!

— Ты же понимаешь, что наш профессор будет категорически возражать против этой темы и разрабатывать ее не позволит...

— Тогда нужно переходить в другую лабораторию, где можно рассчитывать на понимание...

Ярослав исподлобья посмотрел на Юрия.

— А где еще на биофаке есть такие условия для культуры тканей?

— А на черта тебе эти культуры, если ты будешь заниматься выделением противораковых антител?

Ярослав в замешательстве снял очки и стал протирать их платком.

— Словом, ты как хочешь, а я вынес твердое решение, — сказал Юрий. — На, читай!

Он вынул из кармана сложенное вчетверо заявление и подал Ярославу.

— Сегодня я буду говорить с Брандтом, — продолжал Юрий. — У меня тоже возник свой план. И самый конкретный. Если Всеволод Александрович не согласится на его осуществление, я ухожу из лаборатории.

— Какой план? — оторопело спросил Ярослав.

— Цитотоксины, — коротко ответил Юрий. — Антитела против тканей. И в первую очередь цитотоксин против кроветворной ткани.

— Черт возьми! — воскликнул Ярослав. — А ведь это мысль! Разрушить с помощью цитотоксинов всю кроветворную ткань...

— И одновременно подавить лейкоз, — закончил Юрий.

— А новый кроветворный аппарат создать введением костного мозга...

— Только в качестве временной меры. А потом стимулировать собственное кроветворение малой дозой цитотоксина. Понимаешь? — возбужденно объяснил Юрий.

— Понимаю.

— И если к этому добавить воздействие антилейкозными гамма-глобулинами, полученными по твоему методу...

— Здорово, — наконец произнес Ярослав.

— Так за чем же дело стало? Хочешь, пойдем с этим предложением к Брандту вместе?

Ярослав медленно опустился на стул. Вытер пот, обильно выступивший на лбу. Лицо его выражало страдание.

— Мне осталось совсем немного, — тихо проговорил он.

— Немного! — язвительно передразнил его Юрий. — Что же, ты думаешь, в развитии лейкоза у Андрея в связи с этим будет перерыв?

— Да пойми ты! — вскипел Ярослав, вскакивая. — Не могу я оставить свою работу, не могу!

— Я очень хорошо понимаю, — Юрий задыхался от ярости. — Конечно, работать по плану, утвержденному в высших инстанциях, легче и безопаснее, чем действовать на свой риск и страх. Я не понимаю только, как можно совместить такое отношение к своим обязанностям с пониманием общественного долга советского ученого.

Ярослав стоял, опустив глаза, стиснув зубы так, что сквозь краску его щек проступали белые пятна.

— Прощай! — проговорил Юрий. — Видно, правильно говорят, что дружба испытывается бедой.

Он круто повернулся и вышел из комнаты. Его всего трясло от бешенства. Он пошел к себе, чтобы немного успокоиться перед разговором с Брандтом. На своем столе он обнаружил записку: «Всеволод Александрович здесь и готов Вас принять». Юрий посмотрел на часы. Было пять минут шестого. Перепечатанный на машинке отчет уже лежал на столе.

Ничего не поделаешь, надо идти. Спокоен он или нет, его решение непреклонно. Юрий потрогал боковой карман. Заявление было на месте.

Итак, корабли сожжены. Юрий вышел из кабинета профессора Брандта, держа в руках свое заявление, на котором появилась короткая надпись: «Не возражаю. В. Брандт».

Надпись, конечно, совершенно не соответствовала отношению Всеволода Александровича к заявлению Юрия. Он возражал долго, настойчиво, упорно. Выражал готовность пойти навстречу любым пожеланиям Юрия, изменить план работ в любом направлении. За исключением одного — экспериментировать в расчете на защитные и восстановительные силы организма. В отношении к лучевому поражению и его последствиям эти силы продолжали казаться Всеволоду Александровичу лишенными всякого значения. Но Юрий даже не спорил с профессором, молча слушая его возражения против своего плана. С самого начала ему было ясно, что этот план Брандт принять не может. А для того чтобы уговорить Юрия отказаться от своего плана, Всеволод Александрович не имел никаких средств, кроме собственного убеждения в бесплодности любых воздействий на последствия лучевого поражения, кроме как через пресловутую генетическую информацию. Вот почему вступать с ним в спор Юрию не хотелось.

Словом, на заявлении появилась надпись Всеволода Александровича. Корабли сожжены. Если Панфилов откажется принять Юрия в свою лабораторию, положение будет малоприятным. Больше того, и сделанный Юрием шаг, пожалуй, окажется совершенно бесцельным. Хотя, впрочем, нет, этого шага не сделать уже было нельзя. Остаться в лаборатории Брандта означало обречь себя на вечную неудовлетворенность, вплоть до того момента, когда сам Всеволод Александрович не убедится в том, что использовать Юрия для работы в интересующем Брандта направлении не удастся. Значит, другого выхода не было. Теперь только добиться встречи и разговора с Панфиловым. Юрий решительно зашагал на кафедру морфобиохимии.

Уже смеркалось, но Юрий знал, что на кафедре морфобиохимии работают поздно. И действительно, стекла в двери кабинета Панфилова слабо светились. Юрий постучал. «Войдите!» — услышал он приглушенный голос Панфилова. Юрий решительно открыл дверь и вошел в комнату.

Панфилов сидел спиной к двери, за рабочим столом. Крепкие пальцы, ярко освещенные настольной лампой, лежали на блестящих винтах микроскопа. Юрий сделал два шага и остановился.

— Извините, если я вам помешал, Павел Александрович, — сказал он нерешительно. — Но у меня очень важное дело.

Панфилов обернулся и сейчас же поднялся со своего места, увидев Юрия.

— А, это вы, Чернов, — сказал он, протягивая Юрию руку, — а ведь я вас жду. Садитесь. Вот сюда, в кресло.

Он усадил Юрия в одно из кресел, стоящих у письменного стола, и сам сел напротив него в другое. За окном темнело. Свет от настольной лампы, отражаясь от бумаг на рабочем столе, мягко рассеивался в комнате. Юрий смотрел на Панфилова и не знал, что сказать.

— Я слышал о беде с вашим товарищем Андреем Цветковым, — продолжал Панфилов. — И был уверен, что вы зайдете ко мне посоветоваться. И вот, как видите, не ошибся. Ведь вы об этом собирались со мной говорить?

Юрию вдруг стало стыдно, что он в разговоре с Брандтом и потом, думая о предстоящей беседе с Панфиловым, как-то совсем забыл о главной причине, побудившей его к решительному шагу, — болезни Андрея.

— Да, прежде всего об этом, — ответил он твердо.

— Лейкоз?

— Да. Двести тысяч лейкоцитов.

— Понимаю. Какая форма?

— Лимфолейкоз.

Сведения о состоянии Андрея Юрий получил еще рано утром по телефону.

— Острый?

— Была ремиссия. Сейчас обострение. Но есть надежда на новую ремиссию.

— И что же сказал вам Всеволод Александрович? — неожиданно спросил Панфилов.

Юрий помедлил с ответом, не зная, как приступить к объяснению. Вопрос был поставлен в лоб. Но Юрию не хотелось начинать со своей неудовлетворенности отношением Всеволода Александровича к его планам.

— Об этом я даже не говорил с Всеволодом Александровичем, — сказал он, наконец, запинаясь.

— Но вы же знаете, что он добился больших возможностей для развертывания работ по противолучевой и противораковой защите.

— Да, конечно. Но эти работы с очень далекой практической перспективой... Если только она действительно имеется... — возразил Юрий.

— Почему вы так думаете? — быстро спросил Панфилов.

— Я начал работать... по этому плану, под руководством профессора Брандта, — объяснил Юрий, нахмурясь от досады, что приходится выставлять себя в таком свете. — И утратил к нему всякое... — Он хотел сказать «доверие», но поправился и сказал: — Всякий интерес.

Панфилов выжидательно смотрел на собеседника. Юрий коротко рассказал о неудаче своих опытов с введением ДНК из кроветворной ткани здоровых животных облученным крысам.

— Понимаю, — сказал Панфилов. — И вы полагаете, что препарат ДНК не имеет перспектив и в лечении рака? На вашем месте я испытал бы этот метод и в применении к лейкемии. Никакое предубеждение, даже самое обоснованное, не может заменить эксперимента. Кто может гарантировать однозначный исход, если условия опыта изменились?

— Я не могу тратить время на эти эксперименты, — сказал глухо Юрий, — и не простил бы себе, если бы во время их проведения болезнь успела погубить Андрея.

— Понимаю, — ответил мягко Панфилов.

Юрий молчал, не решаясь приступить к главной цели своего прихода.

— Я понимаю, почему вы пришли ко мне, — продолжал Панфилов. — Вы, вероятно, слышали о моем плане работ по проблеме противолучевой и противоопухолевой защиты. И вы хотели бы знать мое мнение о перспективах борьбы с лейкозами, одной из жертв которых оказался ваш друг.

Юрий молчал, опустив глаза. Да, собственно, это было главным, из-за чего он решился на сделанный им шаг. Правда, он думал, что разговор поведет он сам. Но дело приняло совсем другой оборот. Панфилов властно вел их разговор к какой-то только ему видной цели.

— Что же я могу вам сказать, — продолжал Панфилов медленно, словно размышляя вслух. — Наше с вами положение более трудное, чем у профессора Брандта и большинства его сотрудников. Он медик, мы биологи. Он авторитетен в тех кругах, которые сейчас организуют и координируют работу по проблеме противолучевой и противораковой защиты. Мы никаким авторитетом не пользуемся. В глазах клинициста каждый биолог-экспериментатор — это бесполезный фантазер и чудак. И какой бы план борьбы с тем или иным заболеванием ни предложил биолог, этот план всегда встретит настороженное и даже недоверчивое отношение со стороны медиков. Это первая трудность, к которой нужно быть готовым, задумывая разработку какого-либо метода борьбы с тем или иным заболеванием.

Он неожиданно замолчал, точно сдерживая себя от дальнейших рассуждений.

— Но это, конечно, не главное, — продолжал Панфилов с усилием. — Главное же заключается в том, что пути, намеченные в разработанном мной плане, перспективны для борьбы с любым опухолевым перерождением тканей, кроме рака крови, кроме лейкозов.

— Мне тоже так казалось, — сказал Юрий.

— Интересно узнать — почему? — спросил Панфилов с улыбкой, осветившей его лицо. У него были ровные белые блестящие зубы.

— Если получать противоопухолевые антитела от обезьян с привитой им человеческой кроветворной тканью, то против лейкозной кроветворной ткани получить антитела не удастся — ей негде прививаться, кроме кроветворных органов. А они заняты здоровой кроветворной тканью. Если их заселение лейкозной кроветворной тканью состоится, не будет ткани, производящей антитела.

Панфилов выслушал Юрия, устремившись к нему всем телом со своего кресла, и удовлетворенно кивнул, когда тот замолчал.

— Вот почему, голубчик, — сказал он, — надо еще серьезно подумать, как нам подступиться к этой ткани, чтобы мобилизовать против ее перерождения защитные и восстановительные силы организма.

И вот Юрий почувствовал, что момент, ради которого он решился на все перенесенные им испытания, наступил.

— Павел Александрович, — сказал он с таким волнением в голосе, что Панфилов успокоительно положил свою широкую ладонь ему на колено, — не сочтите, пожалуйста, меня за... Словом, я не из желания... В общем я хочу, чтобы вы меня правильно поняли...

— Понимаю, понимаю, голубчик, — успокоительно произнес Панфилов, слегка сжимая колено Юрия. — У вас есть свой план. Так?

— Да.

— Ну вот и рассказывайте.

— Павел Александрович, — сказал Юрий, чувствуя себя так, словно он подошел к краю трамплина десятиметровой вышки и слышит команду тренера прыгать в воду. — Мне пришло в голову, что против лейкоза можно попытаться использовать не собственные, а чужеродные антитела.

— Каким образом? — быстро спросил Панфилов.

— Я понимаю так: если против человеческой лейкозной кроветворной ткани добыть антитела, вводя ее, скажем, кролику или овце, то мы получим противолейкозный цитотоксин...

— Но он же будет токсичен не только против лейкозной, но и против здоровой кроветворной ткани, — возразил Панфилов. — Ведь лейкозный антиген мы выделять не умеем.

— В этом-то вся штука, Павел Александрович, — сказал Юрий взволнованно. — Этим цитотоксином мы разрушим всю кроветворную ткань — больную и здоровую. А потом стимулируем нормальное кроветворение.

— Чем же?

— Малыми дозами цитотоксической сыворотки...

На лице Панфилова выразилось разочарование, как у учителя, заметившего ошибку в ответе ученика-отличника.

— Какие же шансы на то, что этим путем вы будете стимулировать развитие одной здоровой кроветворной ткани? — возразил он. — А почему злокачественная ткань не ответит на стимуляцию?

Юрий смутился, чувствуя, что его план, построенный с таким вдохновением, начинает рушиться. Панфилов выжидающе смотрел на Юрия.

— Подумайте, чем можно стимулировать развитие здоровой кроветворной ткани, — продолжал он.

Юрий молчал, с отчаянием чувствуя, что теряет логический ход мыслей.

— Вы же имели дело с таким эффектом. Вспомните, в вашей работе со стимуляцией регенерации роговицы после облучения...

Мысль Юрия лихорадочно билась. Что имеет в виду Панфилов? Стимуляция регенерационных свойств облученной роговицы? Но он применил просто многократное повреждение. Какое же отношение этот феномен может иметь к стимуляции кроветворения? Не разрушать же кроветворную ткань, чтобы усилить ее восстановительные свойства! А что же тогда?

— Не представляю себе, — сказал он, чувствуя, что голос его звучит виновато, словно у проваливающегося на экзамене студента.

— А я уверен, что представляете, — подбодрил его Панфилов. — Если только понимаете механизм восстановительного процесса.

В смятенном мозгу Юрия шевельнулась догадка.

— Значит, нужно использовать для стимуляции регенерирующую кроветворную ткань? — нерешительно спросил он.

— Не только для стимуляции, но и для защиты, ведь в этом заключалась суть вашего открытия. В состоянии регенерации роговичная ткань оказалась защищенной.

— Но не против ракового превращения... — возразил Юрий.

— А разве защита от лучевого поражения не может быть одновременно и защитой от последующего ракового превращения? — спросил Панфилов.

— Не понимаю, — ответил Юрий, с ужасом чувствуя, что от волнения не может понять, к чему ведет Панфилов.

— Да ведь это же так просто. Лучевое поражение — один из факторов, вызывающих раковое превращение тканей, в том числе и лейкемию. Неужели не ясно, что, если мы сумеем защитить ткань от лучевой травмы, мы тем самым предохраняем ее и от последующего ракового превращения?

— Я не подумал об этом, — сказал Юрий огорченно.

— Но вы обязательно пришли бы к этой мысли. Как пришли к ней мы, когда обнаружили факты, сходные с тем, который открыли вы.

Панфилов встал и прошелся по комнате, видимо увлекаясь развиваемыми им мыслями. Юрий безмолвно сидел в кресле и слушал. Да, теперь он понял, что имел в виду Панфилов, и был уверен, что догадался бы и сам об этом, если бы смог сосредоточиться.

— Подумайте, Чернов, что было бы с нами, если бы наш организм не обладал естественными защитными средствами против рака, — Панфилов неторопливо шагал по комнате, заложив руки в карманы. — В настоящее время обнаружено столько факторов, вызывающих рак, — вирусы, всевозможные сложные химические вещества, простые, химически инертные вещества, вводимые в виде пластинок, например целлофан, все виды ионизирующего излучения, — что нужно дивиться не тому, что каждый десятый человек умирает от рака, а тому, что остальные девять десятых им не заболевают. Тенденция к раковому превращению, очевидно, так же свойственна клеткам, как, скажем, свойство жить вне организма, в искусственной питательной среде. И, как вы знаете, в условиях искусственной среды клетки довольно легко подвергаются раковому превращению. Вот почему мы не сомневаемся, что наш организм беспрерывно вырабатывает противораковые вещества, чтобы противостоять тенденциям клеток к раковому превращению. Ну, и где же и когда возникают эти вещества, как вы думаете?

— Очевидно, в регенерирующих тканях в первую очередь, — сказал Юрий.

— Конечно. Рак — это разрушение нормального строения и нарушение нормального развития тканей. Естественно, что этому состоянию может противостоять и действительно противостоит восстановительное состояние тканей. Регенерация, мой дорогой Чернов, вот оружие самозащиты организма против рака. И то, что в нашем теле идет беспрерывная регенерация изнашивающихся тканей, и в частности крови, составляет надежную защиту организма от рака. Значит, каким же должен быть путь поисков противораковых и в первую очередь противолейкемических средств?

— Вызывать регенерацию тканей?

Панфилов остановился перед Юрием и кивнул головой.

— В некоторых случаях да. И в частности, я глубоко убежден, что старинное стимулирующее средство, к которому часто прибегали наши предки, — кровопускание — действовало на этой основе. Усиленная продукция крови в кроветворных органах, происходящая после кровопускания, конечно, сопровождается синтезом защитных веществ. Но применим ли этот способ при лейкемии?

— Вероятно, нет, — сказал Юрий.

— Конечно, нет. Кровопускание будет стимулировать не только регенерацию нормальных, но и лейкемических кровяных клеток. Значит?..

— Значит, защитные вещества надо добывать из других организмов... Может быть, из кроветворных тканей животных, — сказал Юрий.

— Именно так, дорогой мой, — тепло сказал Панфилов, положив руки на его плечи. — И если вы с такой легкостью поняли это, значит вы наш, вам нужно работать с нами.

— Вот за этим я к вам и пришел, Павел Александрович, — тихо сказал Юрий. — Я получил согласие Всеволода Александровича на уход из его лаборатории.

Он вытащил измятый листок своего заявления и подал Панфилову.

— «...в лабораторию радиобиологии или любую другую соответствующего профиля», — прочитал вслух Панфилов. — И что же вам сказали в лаборатории радиобиологии?

— Я пойду туда, если только вы меня прогоните.

Панфилов испытующе посмотрел на Юрия, машинально снова складывая вчетверо его заявление.

— Не пожалеете? — спросил он просто.

— О работе в лаборатории Всеволода Александровича? Никогда, — ответил Юрий. — А о вашей лаборатории... — Он хотел сказать «я мечтаю уж целый год», но постеснялся. — Кроме вашей лаборатории, мне податься некуда, — закончил он.

Панфилов снова развернул и опять сложил листок с заявлением Юрия, о чем-то раздумывая. Наконец он решительно положил его на стол.

— Хорошо, это я возьму на себя. Когда вы можете начать работу?

— Хоть завтра.

— Ну вот, давайте завтра и начнем, — с удовлетворением произнес Панфилов. — Сегодня у нас вторник. Завтра в двенадцать на нашей очередной среде мы будем обсуждать план работ по противораковой защите. Но смотрите, Чернов, для нас план лаборатории — это не просто сумма планов личных работ сотрудников. Это задача, которую коллективно будут решать вся наша лаборатория и кафедра. К этой форме работы на биофаке относятся с предубеждением. Но другой мы не знаем и никогда от нее не отступимся. Подумайте об этом и приходите к нам, полностью определив свое отношение к нашим методам.

— Я уже все обдумал, — твердо сказал Юрий. — И назад для меня пути нет...

— И все-таки я хотел бы предупредить вас о том, что вас ожидает, — мягко, но настойчиво перебил его Панфилов. — С каждым, кто к нам приходит, хотя бы это был студент второго курса, выбравший своей специальностью морфобиохимию, я считаю необходимым провести эту маленькую беседу.

— Я слушаю, Павел Александрович, — сказал Юрий, настораживаясь.

Юрий не запомнил последовательности, с которой вел свой рассказ Панфилов. И потом, вспоминая, он убеждался в том, что то, о чем говорил Панфилов, и не нуждалось в особой последовательности изложения. Это был разговор о месте человека в науке и о роли науки в жизни человека.

— Я хотел бы, чтобы вы крепко поняли главное, — говорил Панфилов, — которое заключается в том, что только наука, только страсть к научению, к познанию является той стороной, которая придает труду качество наслаждения. Природа создала живое с зачатками этого качества, которое достигло высшей степени своего выражения, когда из царства животных вышло существо, наделенное даром мышления, — человек. Помните, в той передаче с планеты Ао, которую мы слышали у Тенишева, говорилось: «Из мучения живых тел в их отношениях с телами внешнего мира рождается самый прекрасный плод материи, мысль, озаряющая существование мыслящих, составляющая цель и смысл их бытия».

— Да. И вы тогда сказали, что это очень глубоко и правильно.

Панфилов удовлетворенно кивнул.

— Именно так, если не считать невыразительности и неясности моих слов, которыми я пытался характеризовать мое отношение к этой потрясающей мысли. Мучение, страдание от незнания и наслаждение удовлетворенным чувством познания — ведь в этой формуле весь смысл бытия и развития живой материи, цель и смысл нашей с вами жизни...

Он замолчал, но через несколько секунд заговорил с еще большим жаром:

— Да, мой милый, познание — цель, смысл нашего бытия, и прогресс человечества в конечном счете сводится к тому, чтобы обеспечить безграничные возможности познанию, освободить человека от всех препятствий, мешающих ему развивать и совершенствовать этот бесценный дар. И главным условием для этого является... что, Чернов?

— Мне кажется, что главное... — Юрий запинался от волнения. — Главное в том, чтобы овладеть этой силой... управлять ею... — Он хотел объяснить, что понимает под этим, но у него еще не остыло возбуждение, вызванное обсуждением его плана, и слова путались. — Мыслить вместе... Поправляя друг друга...

— Я вижу, что вы совсем-совсем наш, если это понимаете, — сказал Панфилов. — Дисциплина познания заключается прежде всего в уважении к чужой мысли, готовности согласиться, если она вас убеждает, и в страстности взаимного убеждения, позволяющего добраться до выявления всех взаимных противоречий и единства правильных суждений...

Он опять замолчал на несколько секунд, очевидно выбирая выражения для того, чтобы уточнить сказанное.

— Высшая дисциплина познания заключается в том, — продолжал он, — чтобы помнить о ее главной цели — способствовать дальнейшему познанию. А для этого необходимо ограничивать познание во всем, что не имеет отношения к главной цели. Вот почему познание должно быть связано с решением задач, которые выдвигает перед наукой жизнь. Эти задачи создают перспективу науке и ограждают ее от бесплодных блужданий...

Сколько продолжался этот разговор? Юрий не замечал летящего времени. На столе появились чашки с кофе — кажется, их принесла Виола. Юрий смутно помнил, что она входила и выходила, и не заметил зачем, пока не почувствовал пряного кофейного запаха. Его томил вопрос, с которым он хотел обратиться к Панфилову.

— А Всеволод Александрович? — наконец решился Юрий.

Юрия поразило, что Панфилов понял вопрос, заданный в такой форме, и ответил на него, не задумываясь.

— Любого научного противника можно и нужно уважать, — сказал он твердо. — И бессмысленно добиваться, чтобы противник обязательно встал на твою точку зрения. Противоречия суждений в науке неизбежны. Более того, из их столкновения всегда выигрывает истина. Всеволод Александрович прав в том, что исходит в своих воззрениях из определенных фактов. Но он глубоко заблуждается в их оценке, считая, что все им не соответствующее ложно.

Он поставил чашку с кофе на стол и встал.

— Профессор Брандт и его сотрудники считают, что мы отрицаем их святая святых — активность ДНК в протоплазме. Но это же смешно — кому придет в голову спорить против очевидности? ДНК, как и другие нуклеотиды и полинуклеотиды, — необходимый компонент белкового метаболизма. Мы возражаем только против того, чтобы всю жизненную активность организмов ставить в зависимость от предначертаний ДНК, записанных в оплодотворенной яйцеклетке. И белок, и РНК, и ДНК не даны готовыми на все случаи жизни, а подлежат развитию и обогащению по мере развития организма.

— А гены? — спросил Юрий. Панфилов усмехнулся.

— Гены? Неужели вы думаете, что Всеволод Александрович и вся молекулярная биология всерьез относятся к этому термину? Понятие гена давно уже стало метафорой для обозначения самых разнообразных явлений наследственности, о сущности которых мы не имеем еще никаких представлений.

— Но все-таки... — Юрий с усилием выжимал из себя слова. Но он хотел добиться полной ясности. — ...Есть же признаки, которые определенно вызываются генами... Те, которые наследуются по законам Менделя.

Панфилов остановился против Юрия, заложив руки в карманы и раскачиваясь с каблуков на носки.

— Верно, — подтвердил он с улыбкой. — Такие признаки есть. Некоторые наследуются по Менделю. Другие просто возникают в ходе развития. Вот, например, уродство глаз — дегенеративные изменения слизистой век и роговицы, приводящие иногда к слепоте. Вызываются тельцами, состоящими из ДНК и белка и локализованными в клетках. Признаком поражаются целые семьи. Что это такое?

Юрий пожал плечами.

— Не знаю... Ген дегенерации глаз?

— Нет. Вирус трахомы. — Панфилов усмехнулся, заметив обескураженное выражение на лице Юрия. — А вот еще признак — местные грибовидные разрастания кожи. Признак во многих случаях наследственный, хотя и не по Менделю. Вызывается тельцами, также состоящими из ДНК и белка и локализованными в ядре и цитоплазме клеток. Что это такое?

— Бородавки? — догадался Юрий.

— Правильно. Теперь представьте себе такое тельце, равное по размерам вирусному тельцу и также состоящее из ДНК и белка, но локализованное в хромосоме. Что вы получите?

— Ген? — обескураженно спросил Юрий.

— В том-то и дело, что на современном уровне исследований отличить ген от вируса, локализованного в хромосоме, невозможно. Нужно только удивляться тому, что профессор Брандт, по образованию медик, знающий, что все так называемые гены человека, все без исключения, вызывают извращения развития и болезни, не понимает, что провести границу между геном и вирусом, вызывающим сходные извращения развития и болезни, нельзя. Разница только в том, что вирус, вызывающий бородавки, сидит в цитоплазме и ядре, а ген, дающий сходный эффект, локализован в определенном участке хромосомы. Неужели не ясно, откуда у меня такой скепсис к его теоретическим построениям? Нет, друзья мои, не ДНК, а белок в его взаимодействии с внешним миром, как учит нас Энгельс, составляет сущность жизни и субстрат ее развития.

Панфилов поднял пустую чашку из-под кофе, словно предлагая тост. Глаза его светились возбуждением. Юрий встал со своего места.

— И все-таки я люблю Брандта, — сказал Панфилов и поставил свою чашку на блюдечко. — И досадую на него за его упрямство. Как и он на меня.

— Почему же вам не договориться? — решился спросить Юрий.

— Может быть, время придет... А впрочем... Так ли уж необходимо договариваться? Разве я не сказал вам, что научный спор — это самое важное условие для рождения истины? Будем спорить.

— И любить друг друга?

— А почему нет? Человек по природе добр. Кто это сказал?

— Не припоминаю.

— Это сказал великий спорщик — Писарев. А уж мне любить людей завещано всеми моими предками. Знаете, что значит моя фамилия?

Юрий напряженно покопался в памяти.

— Не могу сказать точно, — сказал он смущенно.

— То-то. А в переводе с греческого фамилия Панфилов означает Вселюбов. — Панфилов улыбнулся, увидев обескураженное выражение лица Юрия, и повторил: — Да-да, дорогой мой, Вселюбов. И мы должны быть Вселюбовыми и только Вселюбовыми, если мы действительно единомышленники в том главном, ради чего советские люди живут на свете. — Его лицо посуровело. — Если каждый советский ученый действительно любому другому советскому ученому друг, товарищ и брат.

Пришел январь, покрывший пеленой снега все пространство от здания университета до склонов Ленинских гор и дальше до Лужников. Три месяца промелькнули незаметно, как листки календаря, и Юрию казалось, что Панфилов разговаривал с ним только вчера, так ясно запечатлелись в его сознании те памятные слова.

Человек и материя. Человек своим гением подчиняет себе материю, заставляет ее помогать достижению стоящей перед ним цели. Эта цель — полная, ничем не ограниченная власть человека над материей.

Случилось так, что чудовищная, первозданная сила материи, закованная броней ядерных оболочек, вдруг вырвалась из недр атомного ядра и обратилась против человека. Миллиарды незримых молний, испускаемых разрушенными ядрами атомов, понеслись над планетой, поражая беззащитное против них живое вещество организмов.

Парализовать последствия ядерного поражения, сохранить жизнь миллионам людей — такова задача, стоящая сейчас перед всем населением бедствующей планеты.

Для Юрия эта задача имела самое конкретное, самое наглядное выражение. Она заключалась в том, чтобы успеть разработать метод лечения лучевого лейкоза раньше, чем... Словом, Андрей должен жить. Конечно, не только Андрей, но и все остальные испытавшие на себе разрушительную силу лучевого поражения. Сердце Юрия переставало биться, когда он вспоминал, что среди пострадавших была и Зоя.

Теперь они встречались редко — раза три за все три месяца. Юрий работал как одержимый. Он являлся в лабораторию ранним утром. Занимался уборкой помещения — таков был неукоснительный порядок в лаборатории и на кафедре морфобиохимии. Затем шел в виварий — осмотреть подопытных животных. Потом начинал собственно рабочий день, заполненный беспрерывной суетней в операционной, в химической, на своем рабочем месте в лаборатории за микроскопом. Времени для личных переживаний не оставалось. Юрий считал, что с его неудачным увлечением кончено. Но боль перенесенной утраты не проходила.

— Она пройдет, — сказал ему тогда Панфилов. — И когда пройдет, вы пожалеете об ушедшем чувстве. Даже неразделенная любовь возвышает человека. И между прочим, в этом деле никогда не следует терять надежды. Ведь главное, милый мой, в том, чтобы быть достойным большой любви.

Все это было верно. Но Юрий не мог понять, чем Герман Романович Штейн более достоин любви Зои, чем он сам. Ведь не за внешний же лоск и блеск такая девушка могла полюбить этого человека! Неужели она увидела в Штейне то, чего не смогла рассмотреть в Юрии, — ответственное, взрослое отношение к жизни? Нет, несмотря на разницу в возрасте, Юрий никогда не чувствовал в Штейне взрослого человека, по-настоящему ответственного за все, что он говорит и делает. И после разговора в тот памятный вечер с Панфиловым Юрий все более и более убеждался в том, что Герман Романович принадлежит к числу ученых, до конца своих дней остающихся капризными баловнями в науке, увлеченными ею как интересной, занимательной игрой.

«Наука — это труд», — говорил Панфилов. И главная особенность научного труда заключается в том, что он доставляет человеку высшую радость из всех, какие только существуют на Земле для человека, — радость познания. Но если в науке видеть только радость и не понимать, что эта радость облегчает путь к цели, стоящей перед наукой, научный труд становится игрой, забавой.

Штейну наука доставляла удовольствие, была приятным занятием, и только. Радость сделанных им открытий умножалась не сознанием приближения к цели, а самодовольством, которое вызывали у него общие похвалы.

Как могла Зоя не видеть всего этого? Как случилось, что ее увлекли планы, которые Всеволод Александрович Брандт и Герман Романович Штейн торжественно называли наступлением на последние непобежденные болезни, в то время как в действительности это были всего-навсего планы изучения обмена ДНК в облученном организме? Это до сих пор оставалось для Юрия загадкой.

— Ты все-таки ушел из лаборатории? — спросила Юрия Зоя при первой встрече после его перехода в лабораторию Панфилова.

— Да, ушел.

— И не жалеешь?

— Нет, не жалею.

— Не понимаю. — Зоя испытующе посмотрела на Юрия.

— Чего же тут непонятного? Я не верю, что с помощью ДНК можно влиять на последствия лучевого поражения.

— Во что же ты веришь?

— В защитные и восстановительные силы организма, которыми надо научиться управлять.

— Ну, и какие же у тебя успехи в этом направлении?

— Пока никаких. Работаю.

— Ты знаешь, что с Андреем плохо?

— Да.

Что он мог еще сказать? Да, с Андреем было плохо. Профессор Брандт с коллективом сотрудников и студентов разрабатывает новый метод лечения лучевой болезни и лейкемии — введением ДНК из здорового костного мозга. И в этот момент Юрий покинул лабораторию. Конечно, у Зои были основания рассматривать его поступок как дезертирство, даже как предательство.

Юрий слышал от студентов кафедры космической биологии, что профессор Брандт продолжает отзываться о нем одобрительно. Метод контроля за внедрением ДНК в клетку с помощью радиоактивной метки получил на кафедре признание и используется в дальнейших экспериментах. Брандт упорно искал условия, при которых введенная в клетку ДНК будет вызывать ее нормализацию после лучевого поражения.

В лаборатории испытывались гормоны, витамины и различные биостимуляторы. Опыты велись в широких масштабах на тысячах животных.

В лаборатории и на кафедре морфобиохимии условия были намного скромнее. Но вся работа с самого начала была направлена на разрешение поставленной задачи.

Первая «среда» на кафедре морфобиохимии надолго запомнилась Юрию.

Сотрудники и студенты собрались в большой аудитории, и Юрий впервые увидел здесь весь ее состав.

Студентов было примерно столько же, сколько и на кафедре космической биологии — по десять-двенадцать человек на каждом из трех курсов. Одновременно пришли специалисты по электронномикроскопической аппаратуре, и ассистенты Панфилова — Авдеева, плотная, уже немолодая женщина с гладко причесанными седыми волосами и моложавым румяным лицом, и Бусурина, высокая, статная девушка с живыми карими глазами. Гурьбой вошли лаборантки и среди них Виола, которую Юрий давно не видел. Сотрудники заполнили почти все места, кроме передней скамьи перед столом. Ровно в двенадцать в аудиторию вошел Панфилов в сопровождении доцентов Постникова и Перфильева. Студенты встали. Панфилов сказал: «Здравствуйте, друзья. Прошу садиться», и заседание началось.

Все происходило так, как будто в мире ничего не случилось. Обсуждался ход работ ассистентки Бусуриной и группы студентов четвертого курса, выполняющих дипломные темы под ее наблюдением. Хотя Бусурина волновалась, доклад ее прошел удачно и занял не больше пятнадцати минут. Студенты только что приступили к работе, речь шла, собственно, о расстановке сил. Поставленный вопрос относился к методу лечения опухолевого роста, запланированному Панфиловым. Опыты ставились на мышах, которым была привита крысиная кроветворная ткань. Предполагалось получить у них противоопухолевый иммунитет, вводя им различные раковые ткани крыс. В работе участвовало пять студентов, предполагалось, что каждый будет работать с особым опухолевым штаммом.

Бусурина кончила свое сообщение. Началось обсуждение. Выступлений было мало. Несколько замечаний о методике опытов сделал Постников, о чем-то спросила Авдеева. Юрий понял: все знают, что Павел Александрович будет говорить о чем-то чрезвычайно важном, и считают ненужным отнимать время обсуждением доклада Бусуриной.

— Ну, все ясно, — сказал Панфилов. — Кроме одного. Как применить этот метод к такому виду опухолевого перерождения, как лейкоз? Вы думали об этом, Анна Ильинична?

— Нет, мне это не приходило в голову, — ответила Бусурина, краснея.

— Ну, а если об этом подумать, что тогда вы ответите на мой вопрос?

— По-моему... Пожалуй, для выработки антител против лейкозной кроветворной ткани... Мне кажется, с помощью этого метода ничего сделать нельзя. Ведь вводимой кроветворной ткани будет просто негде разместиться: кроветворные органы мыши заняты кроветворной тканью крысы.

— Очень хорошо, — Панфилов с удовлетворением посмотрел на Юрия. — А если эта форма опухолевого перерождения будет главной в современных условиях?

Бусурина молчала. Ее темные брови сдвинулись.

— Значит, надо искать какие-то другие методы, — прервал молчание Панфилов. — И сегодня нам предстоит обсудить один из возможных методов получения антител против лейкозов и поговорить о плане его разработки.

В выступлении Панфилова план предстоящих исследований был разработан во всех подробностях. Панфилов обдумал все: способы получения защитных противораковых веществ в организме подопытных животных, выбор объектов для проведения опытов, штаммы лейкозов, пригодные для использования в опытах, словом, все, включая модельные опыты лечения лейкозов у животных.

— Мы должны завершить эту работу за три-четыре месяца, — закончил Панфилов. — Вы понимаете, что такая спешка вызвана особыми обстоятельствами. Лучевому поражению подверглись миллионы людей, и через три месяца истечет год после этого бедствия. Лейкоз наряду с другими раковыми процессами станет массовым заболеванием. Уже сейчас отмечаются случаи лейкозов, имеющих непосредственной причиной лучевую травму при колорадском взрыве. Вот почему мы должны отложить все остальные дела, чтобы сделать попытку быстро решить эту важную задачу. Промедление здесь действительно смерти подобно.

Юрий покосился на сидящих в аудитории. Лица всех присутствующих выражали глубокую увлеченность поставленной задачей и готовность немедленно приступить к ее решению.

— А эту часть изложенного мной плана будет осуществлять наш новый сотрудник Чернов, — сказал Панфилов.

Шестьдесят пар глаз повернулись в сторону Юрия. Он встал, краснея и смущаясь.

Три месяца пролетели в сумасшедшей работе. Юрий даже не представлял себе, что возможно такое увлечение своим делом. Но он видел по себе, что такое увлечение не только возможно, больше того, оно возрастает с каждым решенным и с каждым возникающим вопросом.

Каждую неделю на «средах» обсуждался ход работы. В работе участвовал почти весь коллектив кафедры и лаборатории, включая аспирантов, темы которых подвергались коренному пересмотру. Первоначально работали с лейкозами, вызванными лучевым поражением, потом со штаммами лейкозов, полученных действием химических веществ, испытали и вирусные лейкозы. Сущность плана, разработанного Панфиловым, заключалась в том, чтобы получить из крови нормальных животных препарат, противодействующий опухолевому росту кроветворных тканей. Панфилов был убежден, что, если бы нормальная кровь не содержала этих веществ, лейкозы были бы неизбежным уделом каждого теплокровного животного и человека. Если бы ткани не выделяли в кровь вещество, удерживающее кровяные клетки в повиновении организму, то клетки, свободно плавающие в кровяной жидкости — плазме крови, — обязательно становились бы независимыми от организма, дикими, опухолевыми клетками. Это вещество вырабатывается кроветворной тканью. Задача заключалась в том, чтобы повысить его концентрацию в крови. Для этого животные подвергались обильному кровопусканию. Восстановление кровяных клеток в кроветворных органах, по идее Панфилова, должно было вызывать усиленную продукцию противолейкозного вещества.

В начале декабря можно было начинать испытывать действие антилейкемических сывороток на лейкозных животных. Вот когда Юрий, да и все сотрудники Павла Александровича Панфилова окончательно потеряли представление о времени.

Незабываемый момент — первого испытания антилейкемической сыворотки.

Сыворотка как сыворотка — желтоватая полупрозрачная жидкость в пробирке. Раствор белков, включая те из них, в которых заключена сила противодействия опухолевому росту кроветворной ткани. Эта сыворотка новообразованной крови животного, у которого несколько дней назад выпущена почти вся кровь и заменена физиологическим раствором. Вот почему она приобрела волшебную силу противодействия росту одичавшей кроветворной ткани лейкозных животных.

Руки Виолы в толстых резиновых перчатках крепко держат крысу на операционном столе. Юрий насасывает сыворотку в шприц, вводит иглу в мышцы задней ноги крысы, медленно нажимает поршень. Жидкость ушла из шприца в ткани животного. Антилейкемическое вещество приступает к своей работе. Виола убирает первую крысу, ловкими движениями достает из клетки вторую. Потом третью. Потом четвертую... Сыворотка введена тридцати животным.

У крыс лейкоз. Их кровь переполнена лейкоцитами, которые с невероятной скоростью размножаются в кроветворной ткани. Сейчас эти клетки подвергаются атаке противолейкемического фактора — ПЛФ, как его называют в лаборатории. Сыворотка будет вводиться и завтра и послезавтра, словом, до тех пор, пока больные животные не выздоровеют, — это будет означать, что ПЛФ оказал свое действие, или же погибнут, — в этом случае нужно все начинать сначала.

Как мучительно долог срок, предшествующий первой удаче! Сколько беспокойных дней и ночей предстоит провести Юрию и другим сотрудникам лаборатории в исследовании результатов первой атаки!

Эксперименты, эксперименты, тысячи экспериментов!

Но поставленная перед всем коллективом лаборатории и кафедры морфобиохимии задача заставляла забывать о всех возникающих при ее решении трудностях. Юрий думал об этой задаче и видел перед собой живую клетку, какой она осталась в его памяти после сеанса парамагнитной микроскопии — в виде гигантской капли живого вещества, состоящей из несметной массы крохотных очагов белкового синтеза. Это была злокачественная, одичавшая клетка, ведущая в организме существование паразита. И вот она в воображении Юрия под действием невидимых молекул ПЛФ освобождалась от злокачественных белков, только что бешено плясавших в ее теле. Дикое, беспорядочное кипение протоплазмы прекращалось. Исцеленная клетка плавно передвигалась в окружающем ее пространстве как ;величественное светило в сумраке вечернего неба. Это была мечта о победе.

Юрий снова встретился с Зоей, когда уже наметились первые результаты разработки метода. Выяснилось, что антилейкемическая сыворотка может разрушать всю лейкозную кроветворную ткань. Кровь полностью освобождалась от больных лейкоцитов в течение трех дней. Но для этого требовались огромные дозы сыворотки. Инъекциями в мышцы ничего сделать было нельзя. Сыворотку вводили крысам в сосуды через хвостовую вену, заменяя, собственно, всю кровь больного животного три раза на протяжении трех дней. Те животные, которые выживали после этих вливаний, выздоравливали. Но это означало, что для излечения лейкемии у человека требовалось ввести чудовищный объем лечебной сыворотки — не менее двадцати литров.

Стало ясно — необходимо научиться повышать концентрацию ПЛФ в крови животных-доноров по крайней мере в пятьдесят раз. Только это могло привести к решению поставленной задачи. Если только удастся найти такой способ.

— Как дела? — спросила Зоя.

— Работаем, — лаконично ответил Юрий.

Зоя уже знала, что в лаборатории Панфилова решают ту же задачу, что и у Брандта, только другими путями.

— А ты все-таки, может быть, пожалеешь, что ушел от Всеволода Александровича, — сказала она. — И знаешь почему?

— Почему? — спросил машинально Юрий.

— По-видимому, при некоторых условиях нормализация клетки после лучевого поражения с помощью ДНК из здоровой кроветворной ткани возможна.

— Вот как, — равнодушно сказал Юрий, но огорчение, мелькнувшее в глазах Зои, заставило его добавить: — Каким же образом?

Зоя оживилась.

— Представь себе, если облученную крысу обескровить и потом вводить нормальную ДНК, она выживает. В условиях усиленного кроветворения, которое вызывается кровопусканием, ДНК нормализует кроветворную ткань.

— Интересно, — сказал Юрий.

— Это еще не все, — продолжала Зоя. — Если лейкемическую крысу облучить, а потом сделать кровопускание и ввести нормальную ДНК, восстанавливается нормальное кроветворение. Понимаешь? Эту тему вела я с Марией Федоровной Грибуниной. Теперь с нами работает Штейн. И сам Всеволод Александрович заинтересовался.

Зоя переживала радость первой удачи. Юрий понимал, что она так же далека от него, как и раньше. И исходящая от нее теплота выражает только радость первого научного открытия. И какого открытия!

Сидя за микроскопом в лаборатории, Юрий весь день не мог отогнать от себя назойливое воспоминание о своей попытке лечить лучевую болезнь введением ДНК. Он видел в светлом круге микроскопа фигуры деления клеток, находил хромосомы, и воображение немедленно накладывало на них черные точки серебра, какие он обнаруживал на своих препаратах с радиоактивной меткой. Да, введенная ДНК входила в состав хромосом делящихся клеток. Но никакого исцеления лучевой болезни не получалось. Что же вышло теперь у Зои? Как понять полученный ею результат?

Может быть, у него просто не хватило упорства? Может быть, действительно при некоторых условиях введение нормальной ДНК нормализует облученную клетку? Юрий тряс головой, отгоняя эту надоедливую и теперь уже бесплодную мысль, и все-таки она крепко держалась в сознании.

Но спустя несколько дней она перестала беспокоить Юрия. Среди новых партий крыс, зараженных лейкемией, все чаще и чаще после лечения обогащенными сыворотками удавалось наблюдать признаки выздоровления, даже после однократного введения препарата.

Сходный результат получил Перфильев со своими студентами на мышах. Постникову и Авдеевой с группой студентов пятого курса удалось вылечить вирусный лейкоз кроликов. По-видимому, способы обогащения сывороток лечебным фактором оправдывали себя.

Ничего принципиально нового к основному методу, который был разработан в лаборатории Панфилова, эти новые способы не прибавляли.

Идея получения лечебного препарата против лейкемии, как, впрочем, и против любого опухолевого процесса, оставалась незыблемой.

Панфилов и вместе с ним все его сотрудники и все студенты кафедры морфобиохимии хранили глубокую веру в правильность основной идеи. На протяжении трех месяцев сверхнапряженной работы все они — от руководителя до младшего лаборанта — каждодневно убеждались в безграничном могуществе защитных сил организма против любых заболеваний. Юрий навсегда запомнил, как поразила его брошенная на ходу, как бы случайная реплика Панфилова по поводу вирусных и микробных болезней.

— Организм человека? Конечно, сильнее. И вирусов и микробов. А как вы думаете, смог бы остаться на Земле хоть один человек, если бы вирусы и микробы были сильнее его защитных сил? Всеми нашими лекарствами, сыворотками и вакцинами мы ведь только помогаем действию этих защитных сил.

Что же тогда оставалось говорить о немикробных болезнях, «последних непобежденных», как выражался Всеволод Александрович Брандт?

Если организм оказывался вооруженным против внешних врагов — вирусов и микробов, — то, конечно, против разлада в самом себе он должен обладать еще более мощными средствами.

— Только неуч может думать, что наше тело — это как бы свободный союз покровных, хрящевых, костных, мышечных, нервных и иных клеток, — говорил Панфилов. — Показать бы этому чудаку, что иной раз делается с клетками, испытавшими сладость жизни в искусственной питательной среде, вне организма. Пройдет месяц, другой, третий, и культура таких клеток, пересаженная обратно в организм, уже не проявит никакого интереса к своим обязанностям. Клетки будут себя вести паразитами, они полностью одичают. Организм станет для них только средой обитания, которую они используют в своих интересах. Понимаете, что это значит?

— Они сделаются опухолевыми, — ответил Юрий с запинкой. Он хорошо знал об этих опытах, но ему как-то не приходило в голову такое их объяснение.

— Вот именно — опухолевыми. Как только клетки выбиваются из-под контроля защитных сил организма, они неизбежно проявляют свойства, присущие клеткам как таковым. Что это за свойства?

— Злокачественные свойства? — неуверенно сказал Юрий.

— Ну, почему же злокачественные? — возразил Панфилов. — Применить такой термин значило бы смертельно оскорбить наших предков, от которых произошли все наши родичи — многоклеточные животные. Не злокачественность, а агрессивность по отношению к другим клеткам. Одноклеточный животный организм, будь то амеба или инфузория, если не паразит, то хищник или по крайней мере сапробионт, то есть живет за счет других клеток, живых или мертвых. И чтобы многоклеточный организм мог существовать, он в первую очередь должен был подавить в каждой своей клетке эту тенденцию, по крайней мере по отношению к остальным своим клеткам. Вы слышали когда-нибудь об опухолях губок или кораллов? У гидр или медуз?

Юрий отрицательно покачал головой.

— Не слышали, — сказал с удовлетворением Панфилов. — И никто никогда не слышал, хотя и губки и кораллы — это промысловые животные, которых собирают миллионами экземпляров, так что опухолевые разрастания у них наверняка были бы замечены. А знаете ли вы, что делается с клетками губок или гидр, если их изолировать ну хотя бы простым протиранием через сито? Проявляют ли хоть какие-нибудь признаки взаимной агрессии изолированные клетки губки? Или гидры?

— Как будто нет, — сказал Юрий. В его голове шевельнулось смутное воспоминание об этих опытах.

— Конечно, нет. Если бы такая тенденция в организме первых многоклеточных продолжала действовать, организмы немедленно превращались бы в группы независимых клеток. А что делают изолированные клетки губок или гидр? Они собираются в виде крохотных животных — губок или гидр. На них действует та сила, которую мы сейчас ищем у высших животных организмов, — восстановительная сила тканей, противоопухолевые вещества, без которых наши ткани и органы неминуемо превращались в колонии пожирающих друг друга клеток.

Эта идея поразила Юрия своей простотой и ясностью. Ему казалось, что он и сам так думал — еще до того, как услышал ее от Панфилова. То же он ощущал теперь, когда Панфилов поставил перед своими сотрудниками новую задачу — добиться максимальной концентрации противолейкемического фактора в сыворотке крови подопытных животных.

— Когда это должно происходить в организме? — спросил Панфилов.

— Очевидно, когда в этом возникает необходимость, — ответил в некоторой растерянности Юрий.

— Именно, — подтвердил Панфилов, улыбнувшись. — Чем активнее проявляется тенденция клеток к самостоятельной жизни, тем интенсивнее ткани, состоящие из этих клеток, вырабатывают защитный фактор, заставляющий клетки работать на организм..

Вызвать максимальное напряжение восстановительного процесса в кроветворных органах — таков был способ, посредством которого в лаборатории Панфилова добивались максимального повышения концентрации противолейкемического фактора в крови животных-доноров.

Они работали теперь уже с крупными животными. Известно, что организм коровы легко восстанавливает кровь даже после почти полного кровопускания. Сотрудники Панфилова добивались такого состояния организма коровы, чтобы все кроветворные органы работали с наивысшим напряжением. После полного кровопускания животным вводили различные стимулирующие вещества, способствующие кроветворению. Скармливалась пища, обогащенная витаминами и белками. После многочисленных проб нашли момент, когда все до одной кроветворные клетки приходили в состояние деления. В этот момент и обнаруживался пик активности ПЛФ.

— Конечно, мы обязаны выделить этот фактор в чистом виде, — говорил Панфилов. — И эту работу мы осуществим во что бы то ни стало.

Но зачем ждать, если и в таком виде сыворотка оказывает лечебное действие? Как и предполагал Панфилов, защитный фактор оказался белком. Но его очистка и определение требовали времени, которого уже не хватало.

На очередной «среде» Павел Александрович в очень коротком сообщении подвел итоги проведенной работы. Результат был ясен. По-видимому, поставленная задача приближалась к решению.

— Ну, вот и все, — закончил он. — Я обратился в Комитет по противолучевой и противораковой защите с предложением испытать наш метод в клинике. Мне предложено сделать сообщение о наших работах и получить санкцию Комитета по космической медицине. Заседание состоится на той неделе.

Шли дни, насыщенные тревожными и волнующими событиями.

Газеты всего мира отметили годовщину со дня взрыва в Колорадо. Были подведены итоги страшной катастрофы, обратившей в безлюдную пустыню больше половины богатейшей капиталистической державы. Двадцать миллионов погибших от лучевой болезни в течение года. Тридцать миллионов подвергнувшихся лучевому поражению в угрожающей дозе. С каждым месяцем все увеличивался поток заболевших. «Белая кровь» становилась неотвратимым национальным бедствием.

Все здравоохранение США было мобилизовано на поиски средств лечения страшной болезни. Знаменитый Рокфеллерский институт медицинских исследований в Нью-Йорке объявил премию в миллион долларов за разработку действенного способа предотвращения и лечения лейкемии, вызванной лучевым поражением.

Лучевая болезнь начала свое шествие и по странам восточного полушария. Первыми отметили рост заболеваний лучевой болезнью и белокровием Скандинавские страны и Япония. Потом кривая лучевых поражений поползла вверх в Англии и в Испании. В январе, ровно год спустя после колорадского взрыва, резкое учащение случаев лейкемии было зарегистрировано в Бельгии и Голландии. Смятение и тревога царили во всей Западной Европе. Тысячи ученых в сотнях научно-исследовательских институтов, лабораторий и кафедр медицинских институтов лихорадочно изучали природу лучевого поражения и причины опухолевого перерождения тканей после лучевой травмы. Испытывались сотни средств лечения лучевой болезни и лейкемии. Но все испытываемые средства оказывались бессильными. Лучевая смерть медленно брела по Земле.

Юрий вынул газету из ящика еще в половине восьмого, хотел отложить ее, как всегда, на дорогу в лабораторию, чтобы прочитать в метро. Но крупные буквы заголовка бросились ему в глаза.

И он залпом прочитал газету.

Снова начиналось волшебство. Из скупых строчек текста проступала сжимающая сердце радостной гордостью картина какого-то фантастического «вселенского братства», организуемого путем планомерной связи между обитаемыми планетами. И главное заключалось в том, что ничего фантастического в ней не было. Картина отражала совершенно реальный план подготовки и осуществления первых межпланетных и межзвездных связей. В сообщении говорилось об организации Международного института межпланетных и межзвездных связей.

Дальше шло совершенно невообразимое.

Тем же спокойным, даже скучноватым, сухим тоном сообщалось, что для строительства стартовой площадки на Луну, в цирк Колумба, доставлены все необходимые материалы. Комитет по межпланетным связям разработал полную программу запуска флотилии космических кораблей, которая переправит на Луну группу селенавтов-строителей для осуществления сборки и запуска космических снарядов за пределы солнечной системы. Комитет располагает теоретическими и экспериментальными данными, гарантирующими возможность достижения шестьдесят первой Лебедя автоматически управляемыми космическими кораблями-снарядами. По завершении строительных работ и запуска снаряда стартовая площадка будет использоваться как стационарный космодром для дальнейших межпланетных связей.

Приводились данные о подготовке информации, которая будет вложена в снаряд, отправляемый на шестьдесят первую Лебедя. Организаторы института договорились, что информация должна включать текст, записанный на особых синтетических материалах неразрушающимися красками, в виде книг, а также магнитофонные, телевизионные и кинематографические записи на специальных, особо устойчивых пленках и аппаратуру для воспроизведения текстов и изображении. Первый снаряд, направляемый на планету Ао, будет содержать, кроме текстов, написанных на русском языке, перевод некоторых русских слов на язык аоитов в виде последовательно записанных звучаний.

Подробно сообщалось о содержании информации. Ее задача — дать представление об уровне науки, техники и культуры на планете Земля в великую эпоху перехода от классового к бесклассовому устройству общества. Информация должна включать сведения о методах и средствах познания во всех областях науки, приняв в качестве основы классификации знаний систему аоитов. Подробно будут представлены данные о строении Земли, ее животном и растительном мире, о составе населения.

Организационный комитет поставил перед институтом задачу выполнить указанную работу в течение шести месяцев. Запуск первого межзвездного космического снаряда назначался на сентябрь текущего года.

Юрий с трудом оторвался от газеты. День предстоял трудный. На десять часов было назначено заседание Комитета по космической медицине с докладом Панфилова об иммунобиологическом методе лечения лейкемии. Необходимо было подготовить все материалы, относящиеся к разработке и испытаниям метода, подумать о возможных вопросах и подготовить на них ответы. Словом, размышлять о прочитанном в газете не оставалось времени.

Но возбужденное ошеломляющим известием воображение беспрестанно уносило Юрия куда-то на трассы межпланетных связей, о которых он только что прочитал, и перед ним мелькали видения звездного неба, фигура Лебедя, раскинувшего крылья на ослепительной полосе Млечного Пути, крохотная точка шестьдесят первой под его правым крылом, земной космический снаряд, режущий межзвездное пространство подобно лучу света на невообразимых скоростях... Нет, сидеть на месте было трудно. И даже предстоящий доклад Панфилова и его обсуждение в Институте космической медицины перестали волновать Юрия, хотя всю ночь он провел в тревожном ожидании этого события.

По-видимому, в том же настроении находился и Панфилов.

— Читали? — спросил он, стремительно входя в лабораторию.

— Читал, — ответил Юрий. — Не могу прийти в себя, Павел Александрович. Невозможно поверить. И между тем это факт.

— В том-то и дело. Невозможно поверить, а факт. И знаете ли вы, что это означает? Человечество поднимается на новую ступень познания и управления материей. А мы еще во власти представлений и понятий, сложившихся на предшествующей ступени.

Панфилов был в прекрасном настроении, которое передавалось и Юрию.

— Вы, молодые, очевидно, доживете до получения ответа с планеты Ао и даже, может быть, увидите живых аоитов, — сказал он, мечтательно улыбаясь. — Тридцать лет туда, тридцать обратно — это же сущие пустяки при теперешних темпах жизни. Вы и не заметите, как промелькнут эти шестьдесят лет. А вот мне... — Он на мгновение замолчал, точно что-то прикидывая в уме, и закончил с комическим сожалением: — Нет, сто десять я не проживу... При всем желании. А какое это будет чудесное время, друзья! У нас принято говорить, что наше время, время смены общественных отношений, время перехода от классового к бесклассовому обществу — это самое прекрасное время, ради которого только и стоило родиться. Это абсолютно неправильное и вредное суждение. Если бы смысл жизни действительно заключался только в борьбе за прекрасное будущее, а реальная перспектива его достижения была бы чем-то второстепенным, то грош цена была бы этой борьбе. Вся беда в том, что мы не даем себе труда по-настоящему и на почве научного предвидения подумать об этом будущем, представить его себе в виде реальной картины жизни. И когда черты будущего возникают в нас самих и вокруг нас, мы приходим в смятение, не можем подняться до их правильного восприятия. Да что говорить. Вот это будущее — власть мыслящего духа над межзвездным пространством. И мы вступаем в эру этой власти. А вы говорите, невозможно поверить. Нет, голубчик, возможно и должно верить. Через каких-нибудь шестьдесят лет вы будете приветствовать первых посланцев из космоса на нашей планете.

Юрий подумал об этих шестидесяти годах, за которые вести с Земли достигнут планеты Ао и Земля успеет получить ответ, и увидел себя в образе восьмидесятилетнего старца. Нет, в такой ситуации это событие казалось совершенно неинтересным.

— А может быть, вы еще сами полетите в космос, Павел Александрович, — шутливо заметил Юрий. — Тридцать-то лет вы проживете.

— Нет, пожалуй, для меня это уже исключено, — в том же тоне ответил Панфилов. — На освоение межзвездных трасс для полетов космических кораблей потребуется много времени. Значительно больше, чем для овладения околосолнечным пространством.

— Из-за расстояния?

— Конечно. Как-никак солнечная система — наш родной дом. И после первого исторического полета в космос нашего первого космонавта дверь в этот дом открылась. Практически Луна уже в наших руках. Мы начинаем штурм космических трасс к Венере и Марсу. Я глубоко уверен, что вы, а может быть, вместе с вами и я доживем до первых полетов человека на планеты солнечной системы. Вы только представьте себе, о каких расстояниях идет при таких полетах речь. О пяти-шести десятках миллионов километров для полетов на Марс и Венеру и малые планеты и о шести-двенадцати сотнях миллионов километров — для полетов на Сатурн и Юпитер. А что такое сотня миллионов километров?

— Не так уж мало, — заметил Постников.

— Немало для земных средств передвижения, — возразил Панфилов. — И совсем немного для кораблей с космическими скоростями полета. Если мы уже располагаем возможностями для разгона наших космических кораблей до субсветовых скоростей, то ведь даже самая отдаленная планета солнечной системы — Плутон — может быть достигнута за несколько недель. Но выход в межзвездное пространство означает, даже при максимальных скоростях, приближающихся к скорости света, годы полета.

— Да, одиннадцать с лишним световых лет до шестьдесят первой Лебедя, — сказал Постников.

— И четыре с лишним световых года до ближайшей к нам звезды — альфы Центавра, — добавил Панфилов. — Вот почему освоение межзвездных трасс потребует иных приемов подготовки человека для полета.

— Каких же? — спросил Юрий.

Лицо Панфилова осветилось улыбкой.

— Вы же видели, как обитатели планеты Ао решают эту проблему. И я убежден, что это единственный путь ее решения. Выключай жизненные процессы полностью, без остатка и в виде витрифицированной белковой материи лети куда угодно. Хоть миллион лет. Автоматические устройства решат за тебя все проблемы управления движением корабля в космическом пространстве.

Панфилов опять мечтательно улыбнулся.

— Вы представляете себе — очнуться через миллион лет на планете из туманности в созвездии Гончих Псов! Что ни говори, это заманчиво.

Он помолчал. На лице его все еще светилась улыбка.

— А знаете ли вы, мой друг, — сказал он с новым подъемом в голосе, — что идея витрификации будущих космонавтов начинает привлекать внимание? Вчера вечером мне позвонили по телефону из очень авторитетных инстанций. «Продолжаете ли вы ваши опыты с витрификацией?» — «Да, хотя и не в большом масштабе. Есть более срочные дела». — «Считаете ли вы возможной витрификацию... ээ... высших животных на длительный срок, с восстановлением последующей нормальной жизнедеятельности?» — «Принципиально да». — «Так вот, вас просят подготовить по этому вопросу доклад. В Комитете по межпланетным связям».

— И что же вы? — спросил Постников.

— Что же я. Ответил, что подготовлю. Однако уже половина десятого. Еще не хватало опоздать на собственный доклад. Вы готовы? — спросил он на ходу, схватив брошенный на стол портфель, и выскочил из лаборатории. Постников и Юрий бросились за ним.

Они поднялись по мраморной лестнице, ведущей в огромный холл. Красная ковровая дорожка устилала весь путь от первой ступени лестницы через паркетное зеркало холла до гигантских, отделанных орехом дверей. «К чему эта купеческая роскошь?» — подумал Юрий с досадой.

Панфилов решительно толкнул дверь. Огромная комната со стенами под мрамор. Гигантский письменный стол — прямо против входа. От него к дверям идет длинный стол, покрытый зеленым сукном, с двумя рядами массивных стульев.

В комнате пусто. Круглые часы над дверью показывают без пяти десять.

— Ничего не скажешь, люди ценят свое время, — проговорил с усмешкой Панфилов.

Они сели на широкий кожаный диван у стены против боковой двери с табличкой «Председатель ученого совета профессор Дорохов И. А.». Юрия неприятно поразила эта надпись — не «И. А. Дорохов, а Дорохов И. А.» («Как в анкете», — подумал он с раздражением).

Сейчас же дверь открылась, из нее выглянуло приятное лицо молодого человека с аккуратным пробором на черноволосой голове. Молодой человек заметил Панфилова, быстро прошел к нему через зал, обогнув огромный стол, и, вежливо склонившись к его уху («Привык, видно, с глухими», — подумал Юрий), тихо сказал:

— Вас просят в кабинет к Ивану Андреевичу.

Панфилов поднялся.

Стрелки часов показали десять, и минутная, дрогнув, перескочила на одно деление. В зал заседаний неторопливо, неслышно ступая по мягкому ковру, стали входить по одному и по двое члены ученого совета. Негромко переговариваясь, усаживались за зеленым столом.

В десять минут одиннадцатого двери с табличкой открылись, и седой, благообразный человек, пропустив перед собой Панфилова, вошел в зал. За ним двигалась целая свита, человек шесть, все седые и благообразные люди, с неторопливыми, уверенными движениями.

У Панфилова было напряженное, помрачневшее лицо. («В чем дело?» — мелькнуло в голове у Юрия.) Он сел с краю стола, не дожидаясь, когда председатель займет свое место. Вытащил из портфеля бумаги и положил их перед собой на зеленое сукно. Но как только председатель предоставил ему слово, поднялся и стал говорить, не обращаясь к печатному тексту своего доклада.

Для Юрия в докладе Панфилова все было предельно ясно. Излагая суть дела, Павел Александрович говорил короткими, отрывистыми фразами. Лейкоз — страшное бедствие, которое обрушилось на человечество в результате катастрофы в Колорадо год тому назад. Средств лечения лейкозов, как известно присутствующим, не существует. Медицина тщетно ищет лекарства от этой болезни. Между тем лейкоз явление биологическое, это тяжелое поражение кроветворной ткани, проявляющееся в ее злокачественном росте. Известно, что злокачественный рост тканей происходит в результате утраты контроля со стороны организма за ростом и развитием его тканей. Наша рабочая гипотеза заключается в том, что организм обладает силой, удерживающей ткани от опухолевого превращения и противодействующей опухолевому росту. Источником вещества, наделенного этой силой, являются сами ткани, находящиеся в регенерационном состоянии. Мы научились получать сыворотки, содержащие это вещество — мы называем его противолейкемический фактор, — в достаточных для лечения лейкемии количествах. — Разрешите огласить некоторые данные, относящиеся к результатам разработки метода и его применения к лечению экспериментальных лейкозов, у животных, — продолжал Панфилов.

Цифры и факты — ну что может быть убедительнее? Двести мышей. Лейкоз вызван специфическим вирусом. На пятнадцатый день заболевания сотне животных вводится препарат ПЛФ — обогащенная сыворотка крови коровы. Через три дня начинается уменьшение числа лейкоцитов. Через неделю совершенно нормальная кровь. Через двадцать дней все подопытные животные здоровы, контрольные все погибли. (В этом месте стоило бы аплодировать. Неужели не понятно, что это лечение лейкоза, лечение болезни, против которой нет никаких средств?) Юрий смотрит на членов совета с удивлением. Они слушают так, как будто речь идет о смете на научное оборудование на текущий год или о программе очередной научной конференции.

Панфилов кончил и сел на свое место. Бросил взгляд на открывающуюся дверь и уткнулся в свои бумаги. Юрий посмотрел в направлении его взгляда. В дверях показался профессор Брандт, как всегда элегантный, с любезной улыбкой на губах. Скромно сел на последнем стуле.

Начали сыпаться вопросы. Юрий понимал, что Панфилов проигрывает свою игру. Его сообщение вызывало недоверие и какое-то смутное, неуловимое недоброжелательство. В каждом вопросе звучала какая-то скрытая насмешка. «Скажите, а ваши крысы...», «Не скажете ли вы, сколько мышей...», «А естественная смертность мышей...», «А если мышам вводить просто сыворотку крови...» Начались выступления. Юрий не вслушивался в их содержание. Уже по тону выступлений он понимал, что в этой аудитории, очень не верящей экспериментаторам, рвущимся от опытов на лабораторных животных к испытаниям всевозможных средств лечения на больном человеке и далеких от клиники, метод Панфилова поддержки не получит. Только отдельные слова и фразы ораторов доходили до его сознания.

Ораторы поднимались один за другим со своих мест, неторопливые, авторитетные, непогрешимые, светясь ослепительной сединой волос, реющих вокруг их голов подобно нимбам на иконах. Да, им доверено самое дорогое на земле — жизнь человека. Да, они отвечают за каждую меру, применяемую в качестве средства лечения... Да, они обязаны сто раз взвесить, прежде чем рекомендовать недостаточно проверенный метод... Лучше отвергнуть сто пригодных средств лечения, нежели принять одно непригодное, одно вредное, ибо... (Юрий уже возненавидел эти «ибо» и «нежели», которыми подчеркивалась значительность произносимых слов.) И кроме того, нет необходимости спешить с испытаниями этого метода непосредственно в клинике, ибо... (Далось им это «ибо», — с тоской думал Юрий)... ибо, к счастью, в нашей стране не отмечено нарастания заболеваемости лейкозом.

— Больше нет желающих? — спросил председатель. — Ваше слово, Павел Александрович.

— Я все сказал, — хмуро, не вставая с места, ответил Панфилов. — Ваше право решать, как вы найдете нужным.

— Но вы не возражаете против проекта решения?

— Я не участвовал в его составлении и, не будучи членом комитета, не участвую в голосовании, — ответил Панфилов. — А мое отношение к нему, мне кажется, ясно из моего выступления. Если бы я считал нужным продолжать проверку метода, я не посмел бы затруднять столь авторитетное собрание обсуждением своего доклада.

— А вы, Всеволод Александрович? — спросил Дорохов.

Брандт поднялся со своего места. Юрию бросилась в глаза необычайная бледность его лица.

— Я только сейчас прочитал проект решения, — сказал он негромко. — Я опоздал на доклад Павла Александровича и не совсем ясно представляю себе результаты применения разработанного в его лаборатории метода. Лично я настолько доверяю Павлу Александровичу как экспериментатору, что у меня никаких сомнений в его выводах, естественно, нет. Но я не могу не согласиться с большинством ораторов в том, что при перенесении любых терапевтических приемов с экспериментальных животных на человека требуется величайшая осторожность. И поскольку наш новый институт располагает большими экспериментальными возможностями и в состоянии обеспечить испытание метода на любых животных, включая обезьян, я не имею права отказаться от поручения провести эти испытания... Если, конечно, Павел Александрович не найдет более целесообразным проведение их в другом учреждении.

Он посмотрел с благожелательной улыбкой на Панфилова. Тот сидел неподвижно, не поднимая глаз от стола, на скулах его осунувшегося лица взбухли желваки.

— Но я хотел бы сделать несколько замечаний общего характера в связи с докладом Павла Александровича, — добавил Брандт несколько громче. — Разрешите?

Председатель любезно кивнул.

— Я все-таки, дорогой Павел Александрович, как медик по подготовке, всю жизнь связанный с клиникой, — сказал Брандт, отчетливо произнося каждое слово, — хотел бы опять предостеречь вас от разочарований, которые ждут исследователя на том пути, который вы избрали. Вы называете ваши методы и предлагаемые вами средства воздействия на организм биологическими, исходя из идеи, что организм сам производит средства для противодействия болезням. Трудно возражать против этой концепции, взятой в самой общей форме. Вопрос заключается в том, что понимать под этими средствами. Мы прекрасно знаем, например, что наш организм вырабатывает могучее средство против микробов — интерферон. Но пока мы не научились выделять это средство в виде химически чистого препарата, мы предпочитаем употреблять против микробов антибиотики, вещества, вырабатываемые не нашим организмом, а микробами против микробов. Поймите, Павел Александрович, наше время — эпоха химии. И всяческие попытки возвращать нас от химии лечебных препаратов к эмпирическому использованию так называемых защитных сил организма у меня, как у медика, не вызывают энтузиазма. Вот почему, как мне кажется, не испытывать ваш препарат в клинике, а попытаться выделить из него активно-действующее химически чистое вещество — ваша ближайшая задача. Повторяю, я ни в коем случае не хотел бы, чтобы мои замечания были истолкованы как желание умалить значение интереснейших экспериментов Павла Александровича.

Брандт благожелательно улыбнулся в сторону Панфилова и сел.

— Замечаний по проекту решения нет? — спросил председатель. — Будем считать его принятым. Переходим к другому вопросу.

Панфилов встал со своего места, кивнул председателю и пошел к дверям, на ходу засовывая в расстегнутый портфель свои бумаги. Юрий и Постников двинулись за ним вслед.

— По второму вопросу слово предоставляется профессору Всеволоду Александровичу Брандту, — услышал Юрий, закрывая за собой дверь. Он даже не подумал о том, что бы могло это значить, — так велико было пережитое им потрясение. Сражение можно считать проигранным, их метод, по существу, отвергнут. Можно сказать заранее, что в руках Брандта и его сотрудников испытания метода дадут отрицательный или сомнительный результат. И не потому, что они намеренно проведут эксперименты так, чтобы они завершились неудачей, а просто потому, что считают биологические воздействия на лучевое перерождение клеток бесплодным. И все получаемые результаты будут трактовать с этой точки зрения.

Все трое молча получили свои пальто, оделись и вышли из здания. Тяжелая дверь медленно, с каким-то пренебрежительным сопением закрылась за ними.

— Ф-фу! — вырвалось у Панфилова. — Но в общем этого следовало ожидать. Жаль потерянного времени. А нам дорог каждый час. Поеду теперь в министерство, — решил он. — Это заключение устраивает только Комитет по космической медицине, так как снимает с него всякую ответственность. А по существу, это самая настоящая отписка. Вы куда, Сергей Григорьевич?

— На кафедру.

— А вы, Юра?

— Если разрешите, я в больницу. Хочу навестить Андрея. Сегодня прием с часу до трех.

Панфилов испытующе посмотрел на Юрия.

— Ну-ну. Смотрите только не проговоритесь о нашей неудаче. Приободрите его. Да и сами не вешайте носа.

У площади Маяковского Юрий сошел с автобуса и зашагал по Садовой. Ему требовалось время, чтобы подготовиться к встрече с Андреем. Настроение было подавленное. Он пытался понять, почему все так произошло, и ничего путного не приходило в голову. Ясно было одно: ни сегодня, ни завтра, ни очень долго еще подготовка к испытаниям их метода в клинике не начнется. А ведь чтобы приготовить лечебную сыворотку, требуется время — и не день, не два, а недели. «А на сколько еще недель хватит жизненных сил у Андрея?» — с отчаянием подумал он.

Потом Юрий долго вспоминал этот трудный день. Собственно, в этот день решалась судьба Андрея. Конечно, спешка с разработкой метода лечения лейкемии была вызвана тем, что этого требовали интересы миллионов людей, испытавших на себе страшное дыхание атомной смерти. Но Юрий не мог ни на минуту забыть о том, что от успешного и быстрого завершения работы зависела жизнь его друга, молодого, многообещающего ученого, чудесного товарища. Потерять Андрея означало для Юрия лишиться какой-то части самого себя — такой нераздельной, общей жизнью жили они все студенческие годы.

Андрей должен жить. Эта мысль, ненадолго вытесненная утренними известиями и разговором о них на пути в Институт космической медицины, теперь вновь вспыхнула в мозгу Юрия с еще большей силой. Он должен жить — сражение, которое началось сегодня на заседании Комитета по космической биологии, нужно выиграть во что бы то ни стало.

Вчера Андрею стало легче. Юрию сообщили, что, может быть, сегодня разрешат его навестить, правда, ненадолго, не больше чем на полчаса. Если не будет снова ухудшения.

— Да, можно, — ответила дежурная сестра. — Только не утомляйте больного. И не задерживайтесь.

Андрей полулежал на высоко поднятой подушке. В палате было светло от белизны снега и зимнего неба за окнами. Юрий увидел худое лицо с глубокими впадинами и провалившиеся глаза. Он подошел к постели Андрея на цыпочках, ощущая неловкость за свое здоровое, крепкое, разгоряченное ходьбой и морозом тело. Андрей радостно улыбнулся.

— Привет покорителю материи, — сказал он, протягивая руку. — Наконец-то я тебя дождался.

Юрий сжал его руку, ощутив с жалостью, какими тонкими стали пальцы.

— Как дела? — спросил он.

— Лучше! — ответил Андрей. — Сегодня у меня праздник. Со вчерашнего вечера.

— Что случилось?

— Вчера слушал сообщение, — Андрей показал на лежащие на тумбочке радионаушники. — И представь себе, всю ночь мечтал.

Его глаза засветились каким-то незнакомым Юрию оживлением.

— Да, известия ошеломляющие, — согласился Юрий, пристально вглядываясь в лицо Андрея и все еще не понимая, что делается с его другом.

— Ошеломляющие, — повторил Андрей. — Мало сказать, ошеломляющие. Переворачивающие душу, вот это будет правильное определение. Подумать только — Институт межпланетных и межзвездных связей. Ты обратил внимание на то место, где говорится о задачах института?

— Двусторонние связи с ближайшими обитаемыми планетами?

Андрей кивнул.

— Меня потрясла эта формулировка. Связь и взаимопомощь обитаемых миров. Я лежал и думал: так вот что означает переход к новому общественному строю! Оковы сброшены, и начинаются чудеса, о которых только подумаешь, и дух захватывает.

Он откинулся на подушке и замолчал. Только теперь, при свете белого зимнего дня Юрий увидел ясный, чистый, голубой цвет глаз Андрея — раньше они всегда казались серыми.

неожиданно с чувством произнес Андрей, приподнимаясь на подушках. — Сегодня ночью я часто просыпался. Увижу в окно звезды, и все мне в голову лезет это стихотворение. Уж я подумал, не гениальное ли предвидение этот образ у Лермонтова: «и звезда с звездою говорит»? А ведь так оно и есть: звезды заговорили друг с другом. Вот что меня поразило во вчерашнем сообщении. Ты подумай, сколько тысяч лет человечество развивалось в сознании своего ничтожества перед необъятностью вселенной. Как изображалась наша жизнь в сопоставлении с бытием вселенной! Пылинка в бездне. Мгновение перед вечностью. Бесцельность, бессмысленность существования, вот и готова философская основа пессимизма. И в самом деле, какая цель может быть у пылинки, какой смысл в мгновении. И вот вам, пожалуйста! Не пылинка, не мгновение, а этап закономерного развития материи.

Андрей перевел дух. Щеки его покраснели.

— Видишь, я уже уподобляюсь Ярославу, — улыбнулся он. — Заговорил его языком. Ну да ладно. Пусть он посмеется. Так вот, о смысле жизни. Всю ночь у меня не выходило из головы: а что, собственно, случилось? Что я переживаю? Ну, новое техническое достижение. Мы опять опередили капиталистический мир. Но ведь к таким событиям мы уже привыкли. Нет, в этом событии есть что-то новое, неведомое ранее. Помнишь, мы с тобой прошлой весной говорили о смысле нашей жизни. Мне казалось тогда, что в ней скрыто какое-то неразрешимое противоречие. Смысл — в стройке. А выстроили, и смысл перестает ощущаться. И непонятно, для чего строили. А вот теперь мне кажется, что я отчетливо вижу цель и смысл жизни.

— Все-таки, Андрюша, пожалуй, не стоит так увлекаться, — попробовал остановить его Юрий. — Меня ведь серьезно предупредили, что хоть тебе и лучше, но утомляться вредно.

— Ладно, ладно, — нетерпеливо отмахнулся Андрей. — Мне хочется только, чтобы ты понял. Я тут без конца думал о том ответе Маркса на вопрос своих дочерей. Помнишь? В чем цель жизни? Он ответил: в борьбе. А за что? Тогда, в те времена не было иного ответа, кроме как за освобождение человечества от ига эксплуатации. А потом, когда это иго было сброшено? За счастье, за лучшую жизнь всех людей на Земле. А в чем счастье, что такое лучшая жизнь? Помнишь, я тебя спрашивал? И мы с тобой не могли ответить. А вот оно, это счастье — власть мыслящего духа над материей, человека над слепыми силами природы, счастье познания. И познание заключается в том, что человек становится сильнее природы, он вскрывает ее законы, управляет ее развитием, побеждает болезни и смерть, преодолевает земное притяжение и уносится на другие обитаемые миры. Потом я вспомнил, что это мое открытие было сделано за сто лет до меня. Еще Маркс и Энгельс писали о том, что в ходе развития человеческого общества придет время, когда основным противоречием, которое будет порождать дальнейшее движение, станет противоречие между человеком и слепыми силами природы. И я понял, в чем же конкретно будет заключаться это противоречие... Я смотрел ночью в окно, смотрел на звезды и думал: нет, мы не пылинки в бездне мироздания, если материя рано или поздно вся, без остатка подчинится мыслящему духу — разуму человека. И так захотелось мне жить и вместе со всеми вами бороться с лучевой смертью! Любым способом, хоть по Брандту, хоть по Панфилову, только чувствовать себя участником этой борьбы! Эх, Юрка, милый, как поздно я это понял!

Его губы исказились болезненной гримасой, лицо горело.

— Ну, брат, наделали мы с тобой дел, — с сокрушением сказал Юрий. — У тебя жар.

— Ничего, сейчас буду лежать спокойно, как ребенок в колыбели. Надо же мне было тебе сказать!

Андрей вытянулся на постели и закрыл глаза.

— Ты посиди еще немного, — попросил он. — Расскажи мне, как твои дела.

— Хорошо, — бодро сказал Юрий. — Все в порядке. Только мне уже пора. Да и тебе нужно отдохнуть.

Минут через пять он ушел, встревоженный и разбитый. В лабораторию он попал только к концу рабочего дня. На столе лежала записка: «Если придешь, обязательно зайди ко мне. Ярослав».

Юрию было не до бесед с Ярославом. Отрываться от работы для пустяков, которыми занимался его приятель, не было никакой охоты. Но что-то в записке Ярослава показалось Юрию не совсем обычным. Да и при сложившихся между ними за последние месяцы отношениях нельзя было ожидать, что Ярослав вызовет его по пустякам. Очевидно, случилось что-то важное. И Юрий пошел.

— Да, — услышал он через дверь голос Ярослава.

Юрий вошел в комнату.

— Наконец-то! — сказал Ярослав. — Я уже думал, что ты не явишься.

— Что случилось? — прервал его Юрий.

Ярослав оторвался от своей работы (он возился с кинопроекционным аппаратом) и посмотрел на Юрия.

— Все полетело в тартарары! — лаконично проговорил он и снова занялся своим делом.

— Да ты скажи толком, о чем речь.

— Я ухожу от Брандта, — ответил Ярослав.

— С чего бы вдруг?

— Можешь надо мной смеяться. Я понимаю сам, что был последним дураком, когда решил заканчивать свою работу в его лаборатории.

— По-моему, это было вполне логично. А где еще ты мог заканчивать порученную тебе Всеволодом Александровичем тему?

Ярослав странно посмотрел на Юрия.

— Дело в том, что я вел совершенно другую тему, — сказал он, запинаясь.

— Не предупредив Брандта?

— Да.

— И Штейна?

— Я никому ничего не сказал. Все думали, что я занимаюсь культурами кроветворной ткани после космического облучения.

— А что же ты делал все это время? — в полном недоумении спросил Юрий.

— Ну... работал над совсем другой темой, — в замешательстве ответил Ярослав.

— Вот это уж действительно мальчишество, — рассердился Юрий. — И чем же это кончилось? Брандт узнал о твоей работе?

— Да, я сегодня ему о ней рассказал.

— И что же он?

— Он сказал примерно то же, что и ты. Что это мальчишество и что он не потерпит такого самоуправства в своей лаборатории.

— И он правильно реагировал. Всякий руководитель на его месте сказал бы то же самое. А почему ты именно сегодня решил ему испортить настроение? Что-нибудь случилось?

— Конечно, случилось. Ты знаешь, что сегодня на Комитете космической медицины приняли к испытанию метод Брандта?

— Какой метод Брандта? — переспросил Юрий. Кровь отхлынула у него от головы.

— Тот самый метод, который было поручено разрабатывать тебе для лечения лучевой болезни. Введение ДНК из здоровой кроветворной ткани для лечения лейкемии.

— Да, да, я теперь припоминаю, — сказал Юрий. — Мне говорила Зоя. Рентгенизация, чтобы ослабить лейкемическую кроветворную ткань, потом кровопускание, чтобы вызвать интенсивный восстановительный процесс в кроветворных органах, и потом введение ДНК.

— Вот именно. Рентгенизация, кровопускание и введение ДНК в различных комбинациях. Космическая лейкемия у мышей стала излечиваться.

Юрий с трудом перевел дух. Его трясло от волнения.

— Не понимаю, — сказал он растерянно. — И ДНК внедряется в кроветворные клетки?

— Да, это не вызывает никаких сомнений. Они пользовались меченой ДНК по твоему способу.

— И так будут лечить Андрея? — проговорил с усилием Юрий.

— Да, ближайшая цель этих экспериментов, как сказал Всеволод Александрович, спасти жизнь Андрею. «Мы, — говорит, — не можем остаться равнодушными к судьбе нашего товарища, который попал в такую беду».

Ярослав бессознательно воспроизвел интимно доверительные интонации голоса Брандта. Юрий поморщился.

— И неужели он решился предложить этот метод для испытания? Прямо от космической лейкемии мышей в клинику? — спросил он.

— Нет, решающие данные были получены в Сухуми, на обезьянах. Там нашлось несколько обезьян, у которых развилась лейкемия после облучения, проведенного два года назад. Штейн и Грибунина ездили в Сухуми и испытали на них свой метод. Испытание прошло успешно. Они привезли мазки совершенно нормальной крови.

— Непостижимо, — сказал Юрий.

— Думай как хочешь. И я считаю — непостижимо. И знаешь почему?

— Почему?

— Не было настоящего контроля. Действовали три фактора — рентгенизация, стимуляция регенерации и ДНК. Какой из них вызвал эффект, пока еще невозможно определить.

— Но ведь рентгенизацию довольно часто применяют для лечения лейкемии.

— Но в комбинации с кровопусканием — никогда. Может быть, в этом все дело. Тогда ДНК не имеет никакого отношения к полученному эффекту.

— Да, конечно, — вяло согласился Юрий. Мысли его путались, точно его сильно ударили по голове.

— Значит, метод Брандта рекомендован для клинического испытания? — спросил он наконец.

Ярослав усмехнулся.

— Решение принято довольно туманное. Насколько я мог понять из сообщения Всеволода Александровича...

— А он сообщил о решении?

— Да, сейчас же по возвращении из Института космической медицины он собрал всех сотрудников и рассказал о заседании.

— Какое же все-таки вынесли решение?

— Всеволод Александрович сказал, что в проекте, который был подготовлен им вместе со Штейном, говорилось о желательности дальнейших испытаний метода на обезьянах... по мере получения лейкозных животных. Но академик Свиридов воодушевился и предложил рекомендовать метод для испытания в клинике. Поскольку рекомендация направлена в министерство, такое решение, собственно, никого ни к чему не обязывает. Но Свиридов человек влиятельный, и не исключено, что в ближайшее время метод будет испытан, хотя Брандт и Штейн сами заявили, что считают клинические испытания преждевременными. Я сразу подумал об Андрее. Конечно, лейкоз — болезнь неизлечимая. Но уж лучше оттянуть время в расчете на разработку более надежного метода, чем испытывать сомнительный. А ведь Андрей в университетской клинике. И его излечение было бы для Брандта очень важно, чтобы продемонстрировать практические перспективы нового института. Тогда я и выступил. И конечно, свалял дурака. — Что же ты сказал?

— Я сказал, что, может быть, продолжая разработку метода лечения лейкозов препаратами ДНК, надо обратить внимание на биологические средства лечения. И сразу увидел, что сел в галошу. Я ведь не знал, что сегодня, на том же заседании Комитета по космической медицине только что провалили ваш метод. Но давать обратный ход уже было нельзя. Всеволод Александрович спросил, какие для этого основания. Тогда я напомнил о своей дипломной работе, сказал, что сходные данные уже появились в мировой литературе...

— И что же Брандт?

— Он ушел отсюда час назад. «Я, — говорит, — и слушать не хочу о ваших фантазиях. Хватит, — говорит, — с меня и одного случая. Я удивляюсь, как современная молодежь решается действовать на свой риск и страх, вопреки всем планам и заданиям. Нет, — говорит, — такого самоуправства я терпеть более не намерен».

— Постой, постой, а что ты, собственно, ему демонстрировал?

— Да я ничего и не демонстрировал. Сказал только в двух словах о существе своих наблюдений.

— В чем же они заключаются? — уже с некоторым раздражением спросил Юрий.

Ярослав замялся.

— Понимаешь, ничего нового в моих наблюдениях нет. Просто я хотел испытать действие лечебной сыворотки на новой модели... На лейкемических клетках высшего организма...

Юрий слушал с возрастающим недоумением.

— Какого же такого высшего организма? — спросил он с досадой.

— Ну, высшего млекопитающего...

— Обезьяны?

— Обезьяны, обезьяны! — взорвался, наконец, Ярослав. — Не обезьяны, а, если хочешь знать, аоита!

Юрий опешил от изумления.

— Как... аоита? — спросил он растерянно.

— Ну вот так, аоита. Когда закончилась возня с его оживлением, я взял небольшой баллон с кровью. Никто не обратил внимания.

— Ты с ума сошел! Как ты мог это сделать?

— Вот именно так сказал и Всеволод Александрович. «Вы с ума сошли! Кто вам позволил это сделать?» А я никого не спрашивал. Взял баллончик с кровью и положил в карман.

— Как же это тебе пришло в голову?

— А вот так!

Ярослав сердито посмотрел на Юрия сквозь очки, потом не выдержал и засмеялся.

— Мало ли что приходит в голову, когда думаешь о чем-нибудь не переставая. Знаешь, о чем я думал, когда смотрел у Владимира Николаевича расшифровки этих... космических текстов?

— Каких?

— Тех, что и ты видел... Новеллу о космическом кораблике Лэиле...

— О чем же ты подумал?

— О том, что сигнал бедствия или предупреждения, который они посылают на другие обитаемые планеты, относится к радиационному поражению.

Ярослав опять посмотрел на Юрия, ожидая возражений, и запальчиво продолжал:

— Да, да, к радиационному поражению. Лейкемия на их планете стала, по-видимому, бедствием, с которым они, несмотря на свои достижения в науке и технике, не в состоянии справиться.

— Постой, — перебил его Юрий. — Какая лейкемия?

— Самая настоящая лейкемия, лимфолейкоз, как у Андрея.

— Как же ты определил?

— Самым банальным образом. После размораживания отцентрифугировал кровь и из пленки лейкоцитов поставил культуру... Работа была дьявольская... Но в конце концов получил превосходные перевивные культуры злокачественных лимфоцитов.

— Ты уверен, что они злокачественные?

— Еще бы! Уже по их количеству в крови нетрудно было определить белокровие... Ну, а в культурах обнаружились типичные признаки опухолевых клеток. Потом я перевил их рентгенизированным крысам — пересаженные лимфоциты заполонили всю кровь и кроветворные органы.

— Хорошо, — опять остановил Юрий Ярослава. — Это же замечательное открытие! Что же, собственно, возмутило Всеволода Александровича?

— Он на это открытие не обратил никакого внимания. Он расстроился тем, что я забросил культуры космической лейкемии и занялся другим делом. Боюсь, что он мне вообще не поверил. А когда я стал рассказывать об испытаниях на этой модели лечебной сыворотки, он и слушать меня не стал.

— Значит, ты все-таки обратился к своей сыворотке? — сказал укоризненно Юрий. — И молчал столько времени!

Ярослав взъерошил волосы и махнул рукой.

— Зачем же я стал бы трепаться раньше времени? — возразил он. — Тем более что все получилось не так, как я задумал.

— Что значит не так?

Ярослав в смущении снял очки и полез в карман за платком.

— В общем я еще не знаю, как объяснить полученный эффект. Сыворотка действует. Лейкемические клетки гибнут. Но, понимаешь, по-видимому, дело не в иммунитете против лейкемии, а в чем-то другом.

— Погоди, — остановил его Юрий. — Насчет трактовки после. А в том, что сыворотка действует, ты уверен?

— А вот сейчас увидишь. Я думаю, что и Всеволод Александрович заколебался бы, если б остался посмотреть демонстрацию.

Ярослав устремился к киноаппарату. Волнуясь и суетясь, он проверил ход заправленной ленты. Включил свет. Яркий четырехугольник загорелся на стене. Ярослав опустил шторы на окнах, подбежал к дверям и запер замок. Потом снова подбежал к аппарату. Щелкнул рычаг. Зажужжал мотор. И сейчас же на белизне стены замелькали знакомые тени.

— Цейтрафферная микрокиносъемка, — сказал задыхающимся голосом Ярослав. — Фазовоконтрастное освещение. Лимфоциты из пленки белой крови аоита через шесть месяцев культивирования в жидкой среде, Юрий, не отрываясь, смотрел на мерцающую на экране картину. Клетки, окаймленные широкой полосой протоплазмы с гигантскими ядрышками, шевелились в кадре, как груда медуз, выброшенных на прибрежные камни. Да, это были типичные опухолевые клетки, одичавшая жизнь, вышедшая из-под контроля организма.

— Сейчас в культуру вводится нормальная сыворотка крови, — сказал Ярослав.

Неуловимо для глаза клетки на какое-то мгновение чуть-чуть сжались, приобретая более компактную форму. Но сейчас же оболочки снова мерно закачались, вытягивая вокруг широкие лопасти. В ядрах двух клеток отчетливо выявились длинные блестящие палочки.

— Хромосомы, — сказал Ярослав.

Растворились ядерные оболочки. Растаяли шары-ядрышки. Хромосомы лепестками причудливых, распускающихся цветов зашевелились посреди клеток.

— Деления ненормальные, — сказал Ярослав.

В одной из клеток большая группа хромосом поползла в одну сторону, другая, поменьше, — в другую, третья осталась на месте.

— Трехполюсный митоз, — сказал Ярослав. — Но в общем все в порядке. Введение нормальной сыворотки не производит никакого эффекта. А вот теперь — эффект лечебной сыворотки.

Юрий смотрел, напрягая зрение.

— Внимание! — сказал Ярослав.

Остановка зловещего движения протоплазмы произошла внезапно, точно прекратилось движение пленки в киноаппарате. Клетки застыли в разнообразных положениях, словно схваченные замерзающей водой. Остановилось движение протоплазмы, потом — вращение ядер, потом — суетня ядрышек.

— Здорово? — спросил, не скрывая восхищения, Ярослав. — Смотри, что будет дальше.

И вдруг клетки на глазах Юрия стали светлеть. Побледнела и исчезла бахрома протоплазмы. Тонкие контуры ядер на какое-то неуловимое мгновение мелькнули связкой обручей на совершенно светлом фоне и исчезли.

— Глубокий лизис. Злокачественный белок полностью растворился, — хриплым от волнения голосом сказал Ярослав.

Юрий смотрел, пораженный удивительной картиной разрушения опухолевых клеток. Он уже не думал ни о чем, кроме того, что видел перед собой в быстро сменяющихся кадрах.

Временами ему казалось, что все это сон, но за спиной продолжал жужжать аппарат, звучали отрывистые фразы, произносимые голосом Ярослава. Нет, это был не сон, Ярослав показывал результаты действительно проведенных экспериментов, его демонстрация потрясала своей реальностью.

Вспыхнул и погас светлый четырехугольник на стене. Жужжание аппарата прекратилось. Ярослав, красный, взлохмаченный, поднимал шторы на окнах.

— А на лейкоз у животных... действует? — спросил, волнуясь, Юрий.

— Так называемую космическую лейкемию, штамм Брандта, и ту, что я получил в культурах, снимает в один день. И на все штаммы вирусных лейкозов мышей действует без осечки.

Юрий перевел дух.

— Ничего не скажешь, — пробормотал он. — Действительно...

— Действительно! — насмешливо повторил Ярослав. — А Всеволод Александрович сказал: самоуправство!

— Но почему ты думаешь, что в этом эффекте действует не иммунитет, а что-то другое? — спохватился Юрий.

— Да ведь сыворотку я в конце концов стал брать из крови рентгенизированных крыс, которым вводил белую кровь аоитов, — ответил Ярослав. — Какой же это иммунитет, если у животного рентгенизацией уничтожены все кроветворные, а следовательно, и иммуногенные клетки?

— Не понимаю, — ответил Юрий.

— Так же не понимаю и я, — досадливо отозвался Ярослав. — Может быть, поэтому я не смог убедить и Всеволода Александровича...

— Ты рентгенизировал крыс?

— Да, крыс и кроликов. Полулетальной дозой. Половина животных выживала. Первоначально я делал это совсем с другой целью — чтобы посмотреть рост лейкемических клеток при перевивке. Пересаженные клетки заполняют всю кровь и кроветворные органы в течение семи дней. А потом начинается их гибель. Через три дня все они исчезают и заменяются нормальными клетками животных. Вот тогда я и попробовал испытать сыворотку от этих животных. И видишь, что получилось...

— Вижу, — сказал Юрий. Какая-то еще неясная ему самому мысль зашевелилась в сознании. — Значит, лечебное действие сыворотки начинает проявляться на восьмой день?

— Да, на восьмой день... Когда начинается гибель пересаженных клеток...

— Почему же это не иммунитет? Ведь собственные иммуногенные клетки животных уже начинают восстанавливаться.

— Я сам так думал, — заметил Ярослав. — А потом попробовал контроль — сыворотку крови кроликов без всяких перевивок — на восьмой день после рентгенизации.

— И что же?

— А то, что ты видел, — я показывал тебе лечебное действие сыворотки крови, взятой через семь дней после рентгенизации, без всяких перевивок. Очевидно, действуют какие-то радиотоксины.

Догадка сверкнула, как вспышка молнии.

— Так ведь это то же самое, что и у нас! — воскликнул Юрий. — Чудак, как же ты не догадался! Какие там радиотоксины! Это защитные вещества, вырабатываемые регенерирующей после радиации кроветворной тканью, вот что это такое!..

— Черт возьми! — прервал его Ярослав. — А пожалуй, ты прав... Погоди... Да, конечно... Первые пять-шесть дней после рентгенизации животных никакого защитного действия сыворотка не проявляет. На седьмой день — уже некоторый эффект. А на восьмой... Да, да, в самый разгар регенерации кроветворной ткани... Значит, — произнес он разочарованно, — я имел дело с эффектом Панфилова.

— Какое это имеет значение! — возразил с горячностью Юрий. — Эффект Костромина, эффект Панфилова, разве в этом дело? Ты пойми, у нас в руках новое подтверждение идеи, за которую мы бьемся. И какое подтверждение! Ты понимаешь сам, что будет значить решение проблемы лейкемии для всего населения Земли?

— Не только Земли, милый мой, — сказал повеселевший Ярослав, сверкая глазами. — Прошу не забывать, на каком объекте сделана эта работа.

Он взмахнул рукой по направлению к занавешенному шторой окну.

— Мы с вами, гибнущие братья! — патетически продекламировал он.

Ярослав не изменял себе ни при каких обстоятельствах.

Юрий проснулся от ярких лучей утреннего майского солнца, брызнувших сквозь стекло в его комнату. И сейчас же услышал стук в дверь. Стучали громко, настойчиво, нетерпеливо.

Юрий вскочил и в трусах, босиком подбежал к двери.

— Кто там? — спросил он с раздражением.

— Это я, открывай, — услышал он голос Ярослава и по его тону понял, что что-то случилось.

— Андрей умер, — сказал Ярослав, входя в комнату.

— Как умер? — переспросил Юрий, чувствуя, как сразу похолодела спина и ослабели ноги.

— Умер. Два часа тому назад, — ответил Ярослав, нахмурясь. Губы его дрожали.

— Но ведь ему стало лучше, — растерянно пробормотал Юрий.

— Да, после третьей рентгенизации он чувствовал себя неплохо. Все эти дни число лейкоцитов не превышало пятидесяти тысяч.

— И что же случилось?

— Вчера попробовали применить метод Брандта. По распоряжению академика Свиридова ему пустили кровь. Восемьсот кубиков.

— Чудовищная доза, — прошептал Юрий.

— Потом ввели физиологический раствор с глюкозой и аскорбиновой кислотой, чтобы возместить кровопотерю и стимулировать кроветворение. И потом ввели в кровь раствор ДНК, полученной из нормальной кроветворной ткани. Словом, точно по тому способу, который был применен для лечения обезьян в Сухуми. Однако после кровопускания у него наступила сильная слабость, от которой он не оправился ни после вливания физиологического раствора, ни после введения ДНК. Рано утром он умер. Я только что из больницы. Мне все рассказала дежурная сестра.

— Как же теперь? — спросил машинально Юрий, опускаясь на кровать.

— Все. Андрея нет. Вот тебе и ПЛФ. Опоздали! Этого я себе никогда не прощу.

— А что ты мог сделать?

— Выписать его из больницы и в домашних условиях ввести ему наш препарат! — с яростью ответил Ярослав.

— И угодить в тюрьму?

— Куда угодно.

— Брось говорить глупости. Подумать только, еще позавчера мы с ним говорили и радовались, что он выздоравливает.

— Нет, я этого так не оставлю, — сказал Ярослав и заходил по комнате. — Я обращусь с жалобой...

— С какой жалобой? На кого? И для чего? Андрею это уже не поможет. А если говорить о нашем препарате, так ведь мы тоже собирались его испытывать на Андрее. И кто знает, удалось бы нам его спасти после этих воздействий или нет. Рентгенизация — вещь коварная.

— Не надо было ее применять, — запальчиво возразил Ярослав.

— Кто знает, что надо и чего не надо при этой болезни? Пока что ни один человек от нее не выздоровел. Да что толку спорить. Андрея нет! И ничего уже сделать нельзя.

Юрий сидел на кровати, хмуро глядя на расхаживающего по комнате Ярослава.

— Одного я не пойму, — сказал он наконец, — как решились Брандт и Штейн на эти испытания, зная, чем они рискуют в случае неудачи.

— А ты ничего не знаешь? — презрительно фыркнул Ярослав.

— Чего именно?

— Ни Брандт, ни Штейн формально никакого участия в испытаниях не принимали. И Свиридов их осуществил на свой риск и страх, не имея их согласия.

— Как так?

— А ты разве не помнишь? Я же тебе говорил, что Брандт выступал на ученом совете Института космической медицины и говорил, что клинические испытания еще преждевременны и необходима дальнейшая проверка метода на животных. Только по настоянию академика Свиридова совет вынес решение об испытании метода в клинике. Брандт и Штейн имеют все основания заявить, что они ничего не знали об этих испытаниях, тем более что они оба отсутствуют.

— Да?

— Да, они в командировке в Чехословакии.

— И ты думаешь, что они действительно не знали об этих испытаниях?

— Не знаю, но думаю, что если бы испытания прошли успешно, они бы этого не сказали.

— Нехорошо. А впрочем, не все ли равно! Разве это что-нибудь меняет? — Юрий махнул рукой, им овладела глубокая тоска.

Он не заметил, как прошел этот день. Потом он вспоминал, что сидел за микроскопом, смотрел мазки крови. Сотрудники приходили и уходили, что-то говорили, о чем-то спрашивали, он машинально отвечал. Похороны Андрея были назначены на следующий день. В пять часов он пошел домой, все в том же тягостном, подавленном состоянии. Он шел пешком, чтобы как-то заполнить тягучее, медленно плетущееся время, но тоска не оставляла его.

На столе в своей комнате он нашел конверт. Почерк был мучительно знакомый. Юрий распечатал конверт и увидел, что письмо от Зои.

«Любимый», — прочитал он, и все вокруг завертелось у него перед глазами. Он понял, что это кружится голова, и сел на край стола, не соображая, что делать дальше. Да, она обращалась к нему «любимый», и это слово прозвучало в комнате, точно произнесенное вслух.

«Любимый, — писала Зоя. — Думаю, что могу так обратиться к тебе сейчас, когда знаю, что мы с тобой больше никогда не увидимся. Мой поезд отходит в 12, в этот час конверт с моим письмом положат к тебе на стол, а когда ты будешь читать его, я буду уже далеко».

«...Мы никогда больше не увидимся...» «Когда ты будешь читать его, я буду уже далеко...» Юрий перечитал эти строчки, с трудом овладевая их смыслом. Листки письма задрожали в его пальцах.

«...Я буду уже далеко. Мы не увидимся больше никогда, но я хочу, чтобы ты знал, как я отношусь к тебе, и понял, почему только теперь я могу тебе об этом сказать.

Я не хочу просить тебя, чтобы ты мне верил, ты знаешь, что я говорю только то, что думаю, и никогда ни с кем не кривила душой. Но то, что я напишу тебе, будет не только правда, это будет последняя правда, которую ты должен узнать от меня. Потому что я знаю, что ты любишь меня, и тебе будет легче, если ты будешь знать, что я тебя тоже любила.

Я пишу тебе об этом потому, что встреча с тобой была бы для меня, да и для тебя, слишком мучительной. Что может быть тягостнее встречи перед разлукой навсегда?»

Юрий пробегал глазами строчку за строчкой с колотящимся сердцем, не понимая, что хочет сказать Зоя. Его обожгли слова «..последняя правда». Но следующая фраза затуманила смысл этих слов. Он, задыхаясь, глотал фразу за фразой.

«С этого, собственно, пожалуй, следовало начинать. Но мне очень плохо, голова горит, мысли путаются, и я с трудом соображаю.

Я должна уехать, это совершенно логичный вывод из того, что произошло за последние ужасные дни. Но, может быть, я и попыталась бы что-нибудь сделать, чтобы чем-то искупить свою вину, которую я больше всех ощущаю, если бы не вмешался случай, который и привел меня к окончательному решению. Впрочем, какой же это случай, когда он вызван той же роковой и неотвратимой причиной, которая привела к гибели Андрея? Мы привезли в себе смерть, которую удалось лишь на некоторое время отсрочить. Все эти месяцы, в течение которых продолжалась борьба Андрея со смертью, чувство обреченности меня не покидало. Как врач, я прекрасно понимала, что перенесенная мной лучевая травма не могла пройти бесследно. Несколько дней назад я заметила у себя зловещие симптомы, описанные во всех учебниках по болезням крови. Я старалась не обращать на них внимания, да это и не трудно было, так как все мое внимание было поглощено болезнью Андрея и трагической попыткой ее лечения по нашему способу.

И вот он умер. И одного известия о его гибели, за которую я несу ответственность наравне со всеми, кто испытывал на нем наш метод лечения, было достаточно, чтобы болезнь меня свалила. Через час после того, как я узнала, что он умер, я пришла на кафедру, взяла у себя кровь и сделала анализ. 220 тысяч лейкоцитов. На мазке — типичный миэлолейкоз. В острой форме это заболевание, как известно, приводит к смерти в несколько дней. Вот почему это письмо содержит последнюю правду, которую ты от меня услышишь.

Как мне сказать тебе эту последнюю правду, чтобы ты понял, почему я таила ее от тебя так долго? Как хотелось бы мне высказать ее так, чтобы ты забыл горе, которое я тебе причинила!

Я хочу, чтобы ты знал: нет и не было у меня никого дороже и ближе тебя. После всего того, что случилось, моя любовь к тебе осталась единственным чувством, которое еще связывает меня с жизнью. Я написала тебе об этом и буду спокойно ждать своего конца.

Верь мне: если бы я не была убеждена в том, что пишу тебе последний раз, я никогда не сказала бы тебе о своей любви. Когда я думаю о том, кто был предметом моего увлечения и разочарования, мне стыдно так, точно я участвовала в каком-то бездарном любительском спектакле и приняла его за настоящую жизнь.

Штейн — неплохой человек, и я уверена, что он меня по-своему искренне любил. Но как я могла не видеть, что у него нет и не может быть того, чем живешь и мучаешься ты, чем жил Андрей, чем живет Ярослав и чего я в вас не замечала?

Перед отъездом в Чехословакию он заходил ко мне. Я спросила его, знает ли он, что академик Свиридов собирается испытывать метод лечения лейкоза с помощью препарата ДНК на Андрее. Он пожал плечами и ответил, что Брандт и он высказали свое отношение к этому вопросу. Потом они уехали. Академик Свиридов приступил к лечению Андрея по нашему методу. После первой рентгенизации ему стало лучше. Вторая и третья тоже прошли благополучно. Но суммарно он получил страшную дозу — 300 рентген. Я была у Свиридова и высказала ему свои сомнения. Вынесет ли Андрей такую огромную потерю крови, которая необходима, чтобы вызвать усиление кроветворения? Он ответил мне, что точно применяет способ, посредством которого лейкоз был вылечен у обезьян. Я напомнила ему, что Брандт и Штейн отрицательно относятся к применению этого метода для лечения лейкозов человека без дополнительных испытаний на обезьянах. Он ничего не ответил. Брандт и Штейн приехали из Чехословакии вчера вечером, когда все было кончено и предотвратить гибель Андрея стало уже невозможно. Утром я позвонила Штейну. Он сказал, что ни Брандт, ни он ничего не знали об испытаниях. Телеграмму Свиридова с извещением о том, что он начал испытание их метода в клинике, они получили в день отъезда из Праги. Может быть, это была правда. Они действительно могли ничего не знать об этих испытаниях. Но они должны были знать, что Свиридов мог провести эти испытания... Да что говорить!

Не знаю, как я пережила это потрясение. Я отошла от телефона полумертвая. Меня терзало раскаяние, позднее, ненужное и потому особенно тяжкое за все, что я сделала. За это несчастное, ничем не оправданное увлечение чуждым мне человеком. За ослепление его фальшивыми планами. За участие в бессмысленной и бесцельной работе. За то, что я не попыталась предотвратить испытание сомнительного метода на Андрее. За то, что ничего не понимала и не пыталась понять в том, что делаешь ты и чего ты добиваешься.

Вот и все. Сейчас я запечатаю свое нескладное письмо, в конверт и попрошу, чтобы его отнесли к тебе в комнату».

Юрий дочитал последний листок. Им овладело тяжелое, напряженное спокойствие. Он посмотрел на часы. Четверть седьмого. Если только ее можно спасти, действовать нужно немедленно, не теряя ни минуты. Средство есть, Юрий знал, что Ярославом приготовлены шесть полулитровых флаконов сыворотки, обогащенной ПЛФ, для испытания ее безвредности на самом себе. Ярослав потребовал в Министерстве здравоохранения выделить комиссию, в присутствии которой он собирался провести это испытание. Но он уже много раз вводил себе эту сыворотку, чтобы самому убедиться в ее безвредности. Чего бы это ни стоило, нужно найти Зою и попытаться ее спасти с помощью этого средства.

У Юрия не было почти никаких сомнений в том, что она поехала в Ярославль к матери. Его воображение живо нарисовало Зою в вагоне поезда, уносящего ее из Москвы, полуживую от перенесенных страданий и от пожирающей ее болезни. Да, надо действовать, не теряя ни минуты.

Через полчаса он уже ворвался в лабораторию к Ярославу. Еще через полчаса они мчались в такси на Ярославский вокзал. Да, скорый «Москва — Архангельск» ушел в двенадцать часов. Сейчас он подходит к Ярославлю. Они взяли билеты на экспресс «Москва — Владивосток», который отходил в восемь вечера.

До отхода поезда оставалось полчаса. Они молча сидели на скамье в зале ожидания. Каждый знал, о чем думает другой, говорить не хотелось. Наконец Юрий вскочил с места.

— Может быть, не стоит? — глухо пробурчал Ярослав, не поднимая головы.

— Нет, я должен с ним поговорить, — упрямо сказал Юрий.

Он вошел в кабину телефона-автомата. Набрал номер. В трубке певуче загудел сигнал. Юрий ясно представил себе огромный стол в кабинете Всеволода Александровича на его квартире, куда он нередко приглашал своих студентов. Слева — лампа. Справа — телефонный аппарат. Брандт протягивает длинную худую руку, снимает трубку. Сейчас Юрий услышит его голос — приятный, звучный, бодрый, как будто ничего не случилось,

— Я слушаю.

Он или не он? Так не похожи эти безжизненные, тусклые звуки на голос Всеволода Александровича, что Юрий не решается заговорить.

— Я слушаю, — с той же вялой, безразличной интонацией повторяет голос.

— Это Чернов, — сказал Юрий.

— Слушаю вас, Чернов, — отозвался голос чуть-чуть бодрее, чем раньше, но все еще не похожий на голос Брандта.

— Всеволод Александрович? — спросил неуверенно Юрий.

— Да, это я.

Да, это Брандт. По его голосу можно догадаться, что он потрясен случившимся не меньше, чем Юрий и Ярослав. Но понял ли он, что гибель Андрея на его совести?

— Как могло это произойти, Всеволод Александрович? — прямо и резко спросил Юрий.

— Вы знаете, Чернов, как это произошло, — отвечает Брандт негромко, тоном упрека.

— Но ведь это могло и не произойти, Всеволод Александрович, — Юрий говорит с горечью.

— Да, это могло и не произойти. Я не снимаю с себя ответственности за то, что случилось. И хотя — я не прошу вас верить мне — я действительно не подозревал, что академик Свиридов, правда с согласия Цветкова, начнет его лечить по предложенному нами методу, я считаю...

Голос Брандта звучит глубокой печалью.

— ...что я мог и должен был предотвратить это... Если бы не был так непростительно увлечен успехами в экспериментальных исследованиях.

Юрий молчал, не зная что сказать, ошеломленный неожиданным признанием Брандта.

— Урок страшный, Юрий... — продолжает Брандт, голос его крепнет и звучит твердо. — И вывод из него только один: нельзя давать нашим теоретическим разногласиям перерастать в преграду для решения задач, которые жизнь ставит перед учеными. Нужно работать всем вместе, проявляя взаимную терпимость к теоретическим воззрениям друг друга... Эх, да что говорить!..

— Извините, Всеволод Александрович, — говорит Юрий. — До свидания.

У них не было никакого багажа, кроме чемоданчика, в каких спортсмены носят свое спортивное снаряжение.

В этом чемоданчике, переложенные марлей и бумагой, находились драгоценные флаконы с антилейкемическим препаратом.

— Ты думаешь, это ему понравится? — скептически спросил Юрий, глядя на огромный букет огненно-красных гладиолусов, который Зоя прижимала к груди. Лифт остановился. Они стояли на площадке, куда выходил коридор кафедры морфобиохимии.

— Представь себе, что ты на его месте, — Зоя лукаво улыбнулась. — Неужели тебе не понравилось бы, если бы я принесла тебе такой букет в знак признательности?

— Да, действительно.

— Эх ты, сухарь! По-моему, дарить друг другу цветы в будущем станет самой главной формой выражения своих чувств. Пошли!

Она решительно просунула свободную руку под локоть Юрия и подтолкнула его ко входу в коридор.

— ...И если хочешь знать, обязательно со значением, — продолжала она на ходу. — И самый густой красный цвет будет всегда означать самое горячее, самое сердечное чувство.

Она решительно постучала в дверь прямо под четырехугольником с надписью «П. А. Панфилов» и так же решительно распахнула ее, услышав негромкое «да».

— Вот это радость! — Панфилов поднялся из-за стола. Зоя кинулась к нему. Ее руки обвились вокруг шеи Панфилова. Она целовала его в щеку — выше бороды, потом в губы, потом опять в щеку. Гладиолусы сыпались из ее рук на стол и на пол. Потом она бросилась подбирать цветы — Юрий и Павел Александрович помогали ей. Наконец букет был собран.

— Это от всего сердца, Павел Александрович! — сказала Зоя. — От Галатеи, в которую вы вдохнули жизнь.

Панфилов взял букет, бережно положил на стол. Его лицо светилось такой радостью, что Юрий устыдился того скептицизма, с которым он отнесся к букету. Павел Александрович смотрел на Зою глазами ученого, переживающего самое радостное, что может выпасть на его долю, — победу над стихийной силой природы, одержанную его наукой. Он видел сейчас в Зое воплощение главной цели науки — нести радость людям, умножать их счастье. И красота девушки казалась ему, вероятно, торжеством науки, одержавшей победу над сопротивлением материи.

Они сели — Юрий и Зоя на маленький диванчик у стены, Панфилов в свое кресло.

— Какая радость! — снова повторил Панфилов. Улыбка все еще не сходила с его лица. — Должно быть, так себя чувствовал Пастер после исцеления своего первого пациента.

— Пастеру было легче, — Юрий усмехнулся. — У него был Транше, врач, который верил Пастеру и не боялся использовать его метод. А нам пришлось действовать на свой риск и страх.

— Зато у Павла Александровича была больная, которая поверила его сотрудникам и доверилась им, — возразила Зоя.

— Да, это было важным условием лечения, — сказал Панфилов. — Не менее важным, чем лечебная сыворотка. А теперь, я думаю, у нас появятся и свои Транше. Думаю, что полной очистки и определения химического состава ПЛФ мы добьемся в самое ближайшее время.

— И пошлем этот препарат на шестьдесят первую Лебедя? — живо спросила Зоя.

— Нет, в такой помощи обитатели планеты Ао не нуждаются. Мы бессильны оказать им какую-либо помощь, по крайней мере в ближайшее время.

— Почему же, Павел Александрович? — с огорчением спросила Зоя.

— Все оказалось иначе, чем мы думали после расшифровки информации и неожиданного диагноза лейкемии у пришельцев из космоса, — ответил Панфилов. — Конечно, в тот момент, когда выяснилось, что оба пассажира космического снаряда страдали белокровием, можно было сгоряча признать посылку снаряда за сигнал бедствия. Но теперь уже совершенно ясно, что это не так. О каком сигнале бедствия можно говорить, когда теми, кто этот сигнал посылает, достигнут такой уровень науки и культуры? Конечно, им хорошо известна и природа лучевого поражения, и его последствия, и средства защиты организма от этих последствий. То, что удалось расшифровать о состоянии биологической науки на этой планете, показывает, что в познании свойств живой материи они чрезвычайно далеко впереди нас. По существу, на протяжении многих тысячелетий они не знают никаких болезней. Жизнь их течет гармонично, свободная от болезнетворных воздействий, и завершается естественной старостью и смертью. Такой жизнью Земля будет жить еще не скоро.

— Что же такое этот сигнал, если он не сигнал бедствия? — удивился Юрий.

Панфилов улыбнулся.

— Вот так говорили все члены Комиссии по космическому снаряду, когда факт всеобщего поражения обитателей планеты лейкемией стал очевиден. Но неужели вам не приходит в голову другой возможный мотив для посылки информации об этом бедствии на другие планеты?

— Я не знаю, о чем подумать, — сказал в недоумении Юрий.

— Предупреждение! — воскликнула Зоя.

— Конечно, — кивнул головой Панфилов. — Сигнал предупреждения о возможном стихийном бедствии на другие планеты.

— Какое же это могло быть стихийное бедствие? — возразил Юрий. — Неужели тоже результат чьей-нибудь преступной неосторожности в обращении с атомной энергией?

— Нет, не думаю, — сказал Панфилов. — Для таких преступлений на планете Ао уже не было условий, как и для всяких других преступлений. Аоиты уже много тысячелетий живут разумной жизнью.

— Значит, естественный атомноядерный взрыв?

— Об этом тоже мы могли бы узнать из их информации. Нет, по-видимому, причина лучевого бедствия находится вне их планеты. Вот почему они не могут справиться с ним.

— Как вне их планеты? — спросил Юрий.

— А так, что к шестьдесят первой Лебедя приблизился источник чрезвычайно сильной жесткой радиации, типа нейтронного или гамма-излучения. Атмосфера планеты оказалась недостаточной для защиты, и ионизирующая радиация достигла биосферы. Вот и все. Что вы можете предпринять против такого бедствия?

— И это бедствие возможно? — удивился Юрий.

— К сожалению, возможно, — ответил Панфилов. — Во-первых, как вы знаете, движение звездных систем в нашей Галактике идет отнюдь не по параллельным кривым, так что беспрестанно идет сближение одних и расхождение других звезд. Наше Солнце, например, движется к созвездию Геркулеса. Через каких-нибудь пятьдесят тысяч лет вы бы не узнали на нашем небе ни одного созвездия, все переместятся. Почему же при сближении звезд или туманностей не может произойти такой случай, что одна звездная система окажется в поле ионизирующего излучения другой? Во-вторых, из информации с планеты Ао, по их изображениям звездных систем, можно сделать вывод, что такое сближение уже было. И наконец, не исключено, что и в истории солнечной системы усиление ионизирующей радиации этим путем происходило — и неоднократно.

— Какие же есть основания для такого заключения? — спросил Юрий.

— О главном из них вы, вероятно, читали. Немало ученых, и я в том числе, считают, что загадка вымирания организмов в истории Земли, например гигантских ящеров в конце третичного периода, объясняется тем, что на Земле время от времени в результате сближения с космическими источниками ионизирующей радиации резко повышается фон радиации. И организмы, не приспособленные к жизни в условиях высокого фона радиации, обречены на вымирание.

— А как же они? — спросила Зоя. Лицо ее выразило страдание.

— Они, вероятно, работают над этой проблемой — приспособлением к жизни в условиях радиации. Но, еще не решив ее, они оповещают о возможной опасности другие обитаемые планеты.

— Как это ужасно! — произнесла Зоя. — И непонятно!

— Почему же непонятно? — спросил Панфилов.

— Непонятно, почему при таком развитии науки они оказались неподготовленными, чтобы отразить такое бедствие.

Панфилов посмотрел на Зою с нежностью. По-видимому, об этом думал и он.

— Да, не очень понятно, — произнес он. — Можно строить только предположения. Мне лично кажется, что это связано с особенностями развития их культуры. Все, что мы теперь о ней знаем, показывает, что энергетика на планете Ао не нуждается в использовании атомной энергии. Проблема мирного атома, очевидно, перед ними не вставала.

— Какими же источниками энергии они пользовались, чтобы построить свою культуру, которая опередила нашу на много тысячелетий? — спросил Юрий.

— Во всяком случае, использование атомной энергии, которая, конечно, была им известна, они считали, по-видимому, нецелесообразным. Никаких намеков на атомные двигатели и атомные генераторы в информации об их энергетике не обнаружилось.

— Что же тогда?

— То, чем пока не умеем пользоваться мы: энергия их центрального светила, которое мы называем шестьдесят первой Лебедя. И гравитационные и электромагнитные силы. Припомните-ка их школьные игры с летательными аппаратами. По-видимому, они научились использовать генерацию энергии, связанную с вращением их планеты.

— Почему же они считают нецелесообразным использование атомной энергии? — спросил Юрий.

Панфилов, улыбнувшись, посмотрел на Юрия, словно забавляясь его непонятливостью.

— А как вы думаете, Юра, — ответил он, — неужели мы стали бы думать о мирном использовании атомной энергии, если бы не были вынуждены использовать ее в оборонных целях? Земля от одного Солнца получает за один год в сотни раз больше энергии, чем ее содержится во всех запасах урана. А гравитационные, а электромагнитные силы, действующие в солнечной системе? Если бы средства, брошенные человечеством на использование атомной энергии как в мирных, так и в немирных целях, были бы использованы на овладение другими источниками энергии — разве испытывало бы человечество недостаток в ней? Уверяю вас, сегодня вся Земля была бы покрыта сетью электростанций.

— И вы думаете, что не стоит продолжать эту работу — овладение атомной энергией в мирных целях?

Панфилов засмеялся.

— Нет уж, обратного хода в этом деле, очевидно, не будет, — сказал он. — Хотя мы и платим за свои оплошности в нем дорогой ценой. Но нам с вами предстоит решать в ускоренные сроки задачу, требующую усилий многих поколений ученых: как жить в условиях изменения биосферы в результате использования атомной энергии. Я оптимист. И думаю, что если не мне, то вашему поколению эту задачу решить удастся.

Он встал и снял с книжного шкафа большую фарфоровую вазу.

— А теперь я хочу поставить ваши цветы. Срезанные гладиолусы сохраняются долго.

Корабли на приколе.

Сотни мачт, голых, без парусов, с мертвой паутиной снастей, точно лес после налета прожорливых насекомых.

Безжизненные тела судов у бесконечных пирсов, маленькие, большие, гигантские. Ни огонька, ни дыма из труб.

И люди на набережной — на скамейках, на камнях, на крупном морском песке, в позах безнадежной тоски по работе. Крепкие, жилистые руки апатично свисают с колен.

Работы нет. Море перестало кормить людей. Ленивая волна брезгливо шлепается на песок, выбрасывая мертвую рыбу.

Рыба гибнет от яда радиоактивности, которым заражен океан. Люди перестали есть рыбу.

Стоят поезда, когда-то бесконечными потоками уходившие от моря в глубь страны с бесценным грузом тунца, макрели, сардин, камбалы.

Закрыты на замки ворота рыбоконсервных заводов.

И тысячи, тысячи людей, которых перестало кормить море.

Молодой рыбак Антуан добывает хлеб, катая туристов на рыбацкой лодке.

Он сидит на корме, управляя полетом белоснежных парусов легкими, свободными движениями рук. Его открытым, приятным лицом откровенно любуется пассажирка — тонкая, пышноволосая женщина с властным, не знающим отказа взглядом огромных черных глаз.

— Хорош! — с восхищением говорит она своему спутнику. — Сын моря и ветра!

— Скорее сын безработицы, мадам, — лениво отвечает ее спутник.

— Пригласите его обедать с нами! — говорит женщина, не спуская глаз с юноши.

— Что за фантазия?

— Я так хочу.

— Будет исполнено, мадам.

И вот Антуан среди светского общества. Он не очень робеет. И совсем не конфузится. Он наблюдает, спокойно, внимательно, как разведчик, попавший в штаб неприятельской армии. Вокруг него люди, имеющие все. А он не имеет ничего, кроме искусства управлять парусным судном. За это ему платят деньги. Он не совсем понимает, чего хочет от него эта женщина. Она смотрит на него с восхищением. Но в ее восхищении — досада и недоумение.

— Он на дне, — говорит она своему спутнику. — Мы на вершине. Радиация лишила его хлеба и надежд. Нас она не коснулась. Почему же он счастлив, а нас сжигают тоска и отчаяние?

— Просто он не знает жизни, лучшей, чем его прозябание, — брезгливо отвечает тот.

— Ну, так я покажу ему ее, — говорит она.

— Это в вашей власти, мадам, — усмехается он. И вот какова эта жизнь.

Антуан одет в светский вечерний костюм. Он спокойно и добродушно выносит этот маскарад. Белизна накрахмаленной сорочки и черный цвет смокинга подчеркивают его суровую мужественную красоту.

Томительная скука светского обеда. Оживление подогревается вином. Блюда сменяются блюдами, мелькающими в руках проворных официантов. Антуан ничего не ест. Его глазам мерещатся молчаливые тени людей на набережной. Мертвая рыба, выплеснутая на песок.

К концу обеда общество охватывают приступы судорожной веселости. Корчи смеха в ответ на нелепые шутки. Начинает выть и грохотать оркестр. В соседнем зале танцуют.

Нет, это не танцы. Антуан смотрит в недоумении на конвульсивные движения мужчин и женщин. Их лица не выражают удовольствия, доставляемого танцем. Они напряженно мрачны, даже трагичны, как маски шаманов при исполнении какого-то дикого обряда. Мужчины бросают женщин, выворачивают им руки и снова бросают.

— Черт знает что, — говорит Ярослав, и Юрий приходит в себя.

Они сидят в удобных мягких креслах просторного кинотеатра. В зале прохладно, уютно, удобно. На экране возникают, движутся и исчезают картины чужой, странной, тяжелой, как бредовой кошмар, запутанной жизни. Фильм длится уже более часа, обволакивая сознание какой-то липкой паутиной.

Антуана водят по замку, в котором живут люди, задавшиеся целью показать ему «настоящую» жизнь. Он видит коллекцию картин, написанных словно в припадке безумия, — пейзажи с черной травой и голубыми силуэтами безголовых людей, натюрморты с гниющими фруктами, портреты, состоящие из глаз, ушей и волос, причудливо разбросанных по полотну.

В одной из мрачных, тускло освещенных комнат — сеанс спиритизма. Бледные, истерические лица, со взглядами, выражающими животный ужас перед будущим, о котором люди вопрошают души умерших.

Потом Антуан в ночном кабаре. Наглое сияние световой рекламы на фасаде. Танцы полуобнаженных женщин. Искаженные лица пьяных мужчин за столиками. И снова в замке. Антуан со своей прекрасной спутницей идет по бесконечной анфиладе пустых комнат. Последняя дверь. Она закрывается за Антуаном. Все исчезает во мраке.

Снова в Сочи — спустя два года после их первой встречи.

Они остановились в том же пансионате, где два года назад им выпала сумасшедшая удача — наблюдать с балкона восьмого этажа падение Пицундского метеорита! Теперь их комната находилась еще выше — на верхнем, четырнадцатом этаже. Когда они, бросив свои чемоданы у дверей, выбежали на балкон, у них дух захватило от простора и света.

С того дня, как они поженились, Юрию все казалось, что большего счастья не бывает. Это чувство впервые возникло у него, когда, приехав из загса, они вошли в его комнату. Зоя повела вокруг сияющими глазами и спросила: «А где повесить пальто?» Он понял, что теперь они всегда будут вместе, и эта мысль ошеломила его ощущением предельного, почти невообразимого счастья, выше которого уже никакого счастья быть не может. Но шли дни, и каждый день вносил что-то новое в их отношения друг к другу, и Юрий видел, что счастье беспрерывно обновляется и то, что было вчера, бледнеет перед тем, что переживается сегодня. И все-таки сейчас, очутившись вместе с Зоей в пространстве, сотканном из света, воздуха, голубизны неба и моря, Юрий не верил, что может быть большее счастье.

Они стояли, прижавшись друг к другу, на узкой площадке балкона.

Зоя сказала:

— Сейчас к морю. А после обеда — в Пицунду. Хорошо?

Так было условлено. Они договорились прежде всего побывать в Пицунде, где месяц назад был поставлен монумент в честь прибытия первых посланцев из космоса и построен мавзолей, в котором покоились их тела.

Переодевание с дороги и душ отняли у них не более получаса. Они спустились в лифте. Побежали к знакомому пляжу. В первый раз больше часа на солнце быть не полагалось. Они посидели немного на гребне из гальки, намытой прибоем у кромки воды.

— Здесь я увидел тебя в первый раз, — сказал Юрий.

Воображение сейчас же нарисовало ему тонкую фигуру Зои в стремительном полете на синеве моря, среди белой пены, поднимаемой движением водяных лыж.

— Уже два года прошло, — с грустью сказала Зоя. Видение исчезло, и Зоя очутилась рядом с ним на горячей гальке, живая, нагретая сочинским солнцем, сама жизнь, сама радость и свет. Юрий осторожно накрыл ладонью тонкую кисть ее руки, которой она опиралась о гальку.

— Не уже, а только два года, — поправил он. — Ты подумай, что произошло за эти два года в истории Земли.

Да, прошло только два года. Два витка спирали Земли вокруг Солнца. И за это время какой невообразимым клубок событий!

— Не только истории Земли, но и нашей с тобой истории, — возразила Зоя. — Мы на два года стали старше.

— Не только старше, но и мудрее, — в топ ей ответил Юрий.

И в памяти его промелькнули фантастические события истекших двух лет.

— Ты думаешь, что сообщение будет сегодня? -спросила Зоя.

— Да, сегодня вечером мы сможем услышать его по радио, — ответил Юрий. — Так мне сказал Владимир Николаевич.

После купанья они пообедали на огромной веранде столовой пансионата. Зоя торопилась — ей очень хотелось поскорей попасть в Пицунду. Юрий решил взять такси.

Впечатление оказалось потрясающим. Монумент виднелся издалека — в конце проспекта, рассекающего знаменитую Пицундскую рощу до самого моря. Сквозь стекло далеко впереди засверкала серебром тонкая, стройная, взметнувшаяся в небо острием пирамида. За минуту, в течение которой автомобиль пролетел сквозь коридор из гигантских кипарисов до моря, пирамида выросла в величественную башню, возвышающуюся над соснами. Но это была не башня. Зоя и Юрий выскочили из такси и остановились на площади, ошеломленные увиденным.

Монумент изображал падение космического снаряда. Колоссальная, сверкающая серебром пирамида казалась невесомо легкой, словно пылающий след летящего в небесном пространстве метеорита. Она была построена из тончайших нитей, устремленных наискось к Земле в виде конуса, вершиной обращенного к небу. На вершине конуса помещалась модель космического снаряда, завершающего межзвездный полет. Конус стоял на гранитном кубе. Две человеческие фигуры, высеченные из розового мрамора, простирали руки к нему, приветствуя приближение вестника из космоса. Длинная очередь экскурсантов обвивала гранитный постамент. Голова очереди уходила под его своды в широкую, настежь открытую дверь. Зоя и Юрий встали в очередь. Перед ними было не меньше трехсот человек.

Широкие ступеньки вели в коридор, окружающий центральный зал. Еще несколько шагов в сумрачной прохладе. Последний поворот. И взглядам Юрия и Зои открылись фигуры аоитов, лежащие под прозрачным колпаком. Зал был наполнен серебряным светом, отражающимся от сверкающего ложа, на котором находились тела аоитов. Их лица казались изваянными из прозрачного алебастра и словно светились изнутри. Руки были вытянуты вдоль тел, так что кисть юноши касалась тонких пальцев девушки.

Только на мгновение, у поворота к выходу, Юрий оторвал взгляд от лиц аоитов и посмотрел на Зою, идущую рядом с ним. Ее лицо было напряженно, даже страдальчески серьезно, губы плотно сжаты. О чем она думала?

— Как это прекрасно! — прошептала она, когда они вышли из зала и стали медленно продвигаться к выходу.

— Что? — спросил Юрий.

— Такая судьба. Пройдут годы, мы узнаем их имена, и они навечно останутся в нашей памяти... как символы дружбы и братства.

— Всех мыслящих существ во вселенной! — добавил Юрий.

Они вышли на воздух, жмурясь от солнца. Зоя подбежала к цветочному ларьку у остановки автобуса, купила огромный букет пунцовых цветов и положила его на гранитную ступеньку вокруг постамента, всю заваленную цветами.

Обратно они возвращались в автобусе. Зоя сидела у окна, притихшая, молчаливая.

— О чем ты думаешь? — спросил Юрий.

— Я думаю, каким мужеством нужно обладать, чтобы решиться на такой подвиг.

Зоя замолчала и опять погрузилась в свои мысли. И только когда позади осталась Хоста и панорама Сочи открылась с поворота шоссе белыми кубиками зданий и зеленью садов и парков, она оживилась.

— Еще только полдня прошло, — сказала она. — Двадцать семь с половиной дней впереди. Как хорошо!

Перед закатом солнца они снова были на пляже, купались. Кожа на их плечах уже порозовела от первого загара. Потом сидели в кафе над морем, наблюдая закат солнца. Юрий хотел показать Зое зеленый луч. Но горизонт затуманился. Солнце садилось медленно, незаметно растворяясь в розовой пелене над морем. Уже смеркалось, когда они вернулись в свою комнату.

— Включи радио, — попросила Зоя, забираясь с ногами на широкий диван. — Я никуда не хочу идти. Будем ждать сообщения.

Из репродуктора на стене полилась музыка. Юрий сел в плетеное кресло у двери на балкон и молча смотрел на синюю полосу горизонта.

Вдруг музыка оборвалась, и громкий мужской голос сказал:

— Внимание. Сейчас будет передаваться важное сообщение.

— Юра, слышишь? — радостно воскликнула Зоя, садясь на диване и разыскивая брошенные сандалеты.

— ...будет передано важное сообщение, — повторил голос.

Юрий поднялся с кресла и сел рядом с ней.

— Внимание. Слушайте специальное сообщение ТАСС. В соответствии с программой работ в области межпланетных и межзвездных связей сегодня, первого сентября, в девятнадцать часов по московскому времени в Советском Союзе будет осуществлен запуск космического снаряда на трассу Земля — система планет шестьдесят первой Лебедя протяженностью одиннадцать световых лет (около ста триллионов километров). Снаряд будет выведен на трассу с космодрома на Луне посредством многоступенчатой ракеты, обеспечивающей разгон снаряда по выходе из поля тяготения Солнца до скорости, соизмеримой со скоростью света, порядка ста тысяч километров в секунду. Снаряд содержит информацию, составленную Международным институтом межпланетных и межзвездных связей, в виде специальных книг, кинематографических, телевизионных и магнитофонных лент особой прочности и соответствующих аппаратов для воспроизведения информации и облегчения ее перевода на язык планеты Ао.

Наряду с информацией, характеризующей культуру, науку, технику и общественные отношения на Земле в эпоху перехода от классового к бесклассовому общественному строю, снаряд содержит предметы, приборы и произведения искусства социалистического общества. Информация включает сведения о прибытии космического корабля с планеты Ао на Землю и о судьбе его экипажа.

Кроме того, в специальном контейнере в среде из жидкого гелия помещены кролики и собаки — в охлажденном до твердости стекла (витрифицированном) состоянии, с целью испытания условий космических полетов в этом состоянии.

Космический снаряд снабжен автоматическими устройствами, обеспечивающими последовательное включение всех ступеней ракеты, разгон снаряда до предельной скорости, на которой будет осуществляться полет в межзвездном пространстве, включение тормозящих устройств при вступлении в поле тяготения системы шестьдесят первой Лебедя, направление на планету Ао и спуск на ее поверхности.

Момент запуска многоступенчатой ракеты с космодрома «Цирк Колумба» на Луне будет виден в европейской части СССР и примыкающих странах в девятнадцать часов по московскому времени в виде двух последовательных вспышек, различимых невооруженным глазом.

Голос замолчал и снова начал читать сообщение ТАСС. Они выслушали его опять, не пропуская ни одного слова. В комнате стало совсем темно. Сквозь дверь на балкон светились звезды.

— Который час? — вдруг спохватилась Зоя.

— Без пяти семь, — ответил Юрий, вскакивая. Они вышли на балкон. Над темно-синим морем висел молодой месяц, опустивший в воду белое острие отражения. Тысячи людей безмолвно стояли на набережной, подняв к нему лица. Было необыкновенно тихо.

— Внимание! — раздался мощный голос из репродукторов. — Включаем сигналы времени. Короткий сигнал будет дан в девятнадцать часов ноль-ноль минут ноль секунд по московскому времени.

Раздалось четкое, усиленное репродукторами стрекотанье метрономов.

— Восемнадцать часов пятьдесят девять минут сорок пять секунд, — сказал голос. — Пятьдесят секунд...

Тонко пропел короткий сигнал. И сейчас же на светлом серпе Луны вспыхнула ослепительно белая точка.

Буря аплодисментов гремела под балконом. Тысячи людей приветствовали великий подвиг науки.

— Семь... Восемь... — отсчитывал Юрий. — Сейчас.

Теперь уже рядом с выпуклой поверхностью лунного серпа вновь вспыхнула еще более яркая, синевато-белая точка.

Снова снизу донеслись громовые аплодисменты.

— В добрый час, — прошептала Зоя. Ее глаза были полны слез.

— После запуска первого советского космического корабля-спутника с пассажиром на борту, ознаменовавшего начало завоевания околосолнечного пространства, — заговорил голос диктора, — запуск космического снаряда в сторону системы шестьдесят первой Лебедя знаменует собой начало эры межзвездных связей. Это новая выдающаяся победа человеческого гения над слепыми силами природы.

Слава советским людям, слава строителям коммунизма, несущим знамя великого братства обитаемых планет в космическое пространство! — произнес голос и замолчал.

— Какое счастье — переживать такое! — сказала Зоя.

Торжественная южная ночь горела перед ними тысячами огней. Бледная при лунном свете лента Млечною Пути наискось перерезала черное небо.

— Покажи мне, где это, — попросила Зоя.

Юрий нашел пять звезд Кассиопеи, растянутой буквой «М», застывших высоко над их головами на фоне Млечного Пути. К западу от Кассиопеи, там, где Млечный Путь расходился двумя широкими потоками, ярко горело созвездие Лебедя, опустившее голову благородной птицы к морю.

Они еще долго молчали. Ощущение счастья не покидало Юрия. Ему чудилось, что он стоит на борту фантастического корабля, который несет его и Зою в какие-то неведомые края, оставляя позади сверкающие звезды. И каждая звезда представлялась ему теперь чудесным островом, населенным мыслящими существами, которые так же, как и дети Земли, мечтают о великом братстве населяющих обитаемые миры народов. Он вспомнил Панфилова и его мысли о единстве жизни во вселенной. Вот оно, это единство, воплощенное в связях между обитаемыми планетами. И не только единство, это торжество жизни над силами неживой материи. Это торжество разума вселенной.