Я будто попала в нарисованный пейзаж. Спокойное голубое небо, на юге неподвижно висят облака, похожие на цветную капусту. Под ними почти такими же складками раскинулись голубые Пеннинские горы с туманно-зелеными лугами, на равнинах растут деревья, издалека напоминающие кустики петрушки, местами они сгущаются и, возможно, скрывают фермы и дома. В идиллическом пейзаже отсутствуют признаки деятельности человека, за исключением такой же древней, как горы, сухой каменной стены, великой Стены, которой римляне перегородили графство Нортумберленд почти две тысячи лет назад.

Блоки высеченного римлянами камня грели мне спину. Рядом Стена поднимается высоко по ущелью. Справа скала спускается к озеру Крег, отсвечивающему на солнце, как стеклянное. Слева горы — восхитительное зрелище. Впереди устремились на запад ущелье за ущельем, а Стена извивается с каждой складкой, как грива скакуна.

Прямо подо мной в лощине рос платан. Заблудившийся ветер шевельнул его листья, они зашумели как дождь. Два барашка спали, прижавшись, друг к другу под теплым майским солнцем, а их мать, наверняка, гуляла где-то неподалеку. Сначала барашки смотрели на меня, но я сидела без движения, только подносила сигарету ко рту, и скоро их головки опять опустились на теплую траву, и они заснули.

Я сидела на солнце и размышляла. Ничего определенного, но если бы меня попросили сказать, о чем я думаю, все можно было бы выразить одним словом. Англия. Трава, небо, анютины глазки, морщинистые горы, призраки римской дороги и Стены, красота северных болот… Это Англия. Второй Эдем, полурай, прекрасная земля.

Ни души. Все только для нас — для меня, барашков, кроншнепа в небе, цветов и бабочек. Я вполне могла бы ощущать себя первой и единственной в мире женщиной, Евой на солнцепеке в ожидании Адама…

«Аннабел!» — голос мужчины рядом. Я не слышала его приближения. Должно быть, он шел тихо по траве с юга от Стены, а интеллигентная собака держалась у его ног. Когда я обернулась, он был в четырех ярдах, сигарета выпала из моих пальцев в дикий чабрец и желтую лапчатку и спряталась между римских камней. Барашки проснулись и заплакали.

Мужчина, который нарушил наш заколдованный сон, остановился в двух ярдах от меня. Не Адам, просто молодой человек в удобном твидовом костюме. Высок, строен. Нахальный взгляд говорит о том, что спорить с ним опасно, да и вообще совершенно ясно, хотя и неизвестно почему, что он с удовольствием ввяжется в любую драку. Возможно, это генетически заложено во всех ирландцах, а сомневаться в происхождении мужчины не приходится. Ярко выраженный тип красивого ирландца — черные волосы, потрясающе-голубые глаза, крупные подвижные губы. Светлая от природы кожа покрыта загаром, какой возникает не от солнца, а от ветра. Лет через двадцать его лицо уподобится красивой резной дубовой маске. В руке он держал палку, у ног стоял внимательный колли, красивое создание, грациозное, как хозяин, и такое же самоуверенное. Да уж, Адамом не назовешь этого типа, вторгшегося в мой райский сад. Но, возможно, он — змей. Выглядит дружелюбным и безвредным, как черная мамба.(Мамба — род ядовитых змей семейства аспидовых. — Прим. пер.)

Он так громко вздохнул, что этот звук вполне можно назвать шипением. «Значит, это ты! Я так и думал, что не ошибаюсь! Это ты… Старик все время повторял, что ты не могла умереть и однажды вернешься… Но ради Бога, кто бы мог подумать, что он прав?» Что-то угрожающее скрывалось за мягкими интонациями приятного голоса. Собака это тоже почувствовала. Прижала уши, посмотрела на хозяина, показывая белки глаз, и напружинила загривок. Я не шевелилась, сидела немая и застывшая, будто камень, и смотрела на мужчину. Открыла рот, чтобы заговорить, но тихий голос не замолк, стал уже злобным и говорил об опасности, как ни странно это в такой красивый день. «И зачем ты вернулась? Скажи! Просто, что собираешься делать? Войти в дом и повесить шляпу? Потому что, если идея в этом, девочка, стоит подумать еще раз, и быстро! Теперь ты будешь иметь дело не с дедушкой, а со мной… Я всем этим владею, душечка, и так все и останется. Я предупредил».

Все же я сумела заговорить. На фоне таких сильных эмоций, что воздух между нами раскалился докрасна, любые слова наверняка прозвучали бы абсурдно. А к тому же я смогла произвести только что-то вроде слабого хрипа, парализованного страхом: «Извините, пожалуйста?»

«Я видел, как ты выходишь из автобуса в Чоллерфорде, — он тяжело дышал, и ноздри его побелели. — Не знаю, где ты была, полагаю, внизу в Вайтскаре, будь ты проклята. Села на Хаустедский автобус, и я поехал за тобой. Не хотел, чтобы ты меня заметила, поэтому дождался, пока ты сюда поднимешься. Хотел поговорить с тобой наедине». При последнем его слове, выделенном интонацией, очевидно, что-то выразилось на моем лице. Он явно был доволен. Мой страх ему понравился. Однако я собрала всю свою решительность и почти выкрикнула: «Послушайте, вы ошиблись. Я не…»

«Ошибся? Не пытайся морочить мне голову! — Он шевельнулся, и его тело, такое же выразительное, как лицо, говорило об угрозе, такой же удивительной, как его следующие слова. — У тебя крепкие нервы, да, ведьма? Через столько лет… Прийти совершенно спокойно и среди бела дня! Ну вот, я тоже здесь! — Он зло улыбнулся. — Ведь не обязательно должна быть полночь, чтобы мы с тобой шли у края скалы, а внизу шумела вода? Помнишь? Ты бы никогда не пришла сюда одна, дорогая, если бы знала, что я тоже сюда собираюсь, правда?»

После этих слов я уже по-настоящему испугалась. Больше нельзя было говорить себе, что я выдумываю опасности. Его красота усиливала впечатление. Он выглядел немного театрально, а это позволяло считать вполне естественными для него насилие и трагические сцены. Я неожиданно вспомнила, как крута скала, как резко она обрывается вниз в футе от меня. У ее подножия озеро Крег морщилось от слабого ветра, как нейлоновая простыня. Далеко падать… Мужчина шагнул в мою сторону. Я бы повернулась и побежала, но за мной был крутой спуск, справа — Стена, а слева — обрыв к воде. И у него собака.

Он говорил очень резко, и я понимала, что ответ для него важен. «Ты уже была на ферме? В Вайтскаре? Ну?»

Полная нелепость. Это необходимо остановить. Как-то я сумела унять панику, собраться и заговорить, хотя и слишком громко. «Не понимаю, о чем вы говорите! Я вас не знаю! Я вам сказала, что вы ошиблись, а вы ведете себя, как опасный сумасшедший! Не представляю, с кем вы, по-вашему, говорите, но я не видела вас никогда в жизни!»

Он не шевельнулся, но эффект мои слова произвели колоссальнейший. Как выстрел. Я сидела к нему боком, а когда встала — повернулась лицом и теперь стояла в двух шагах. Выражение его лица стало неуверенным, злость и угроза пропали.

Я воспользовалась своим преимуществом и сказала грубо, потому что испугалась и чувствовала себя идиоткой: «А теперь не могли бы вы, пожалуйста, удалиться и оставить меня одну?»

Он в недоумении, но все еще злобно произнес: «Пытаешься сделать вид, что не узнаешь меня? Я твой кузен Кон».

«Я уже сказала. Не видела вас ни разу. И у меня никогда не было кузена Кона. — Я глубоко вздохнула. — Похоже, мне повезло, что это так. Должно быть, вы член очень счастливой и дружной семьи. Надеюсь, вы понимаете, что у меня нет намерения узнать вас лучше. До свидания».

«Послушайте, минуточку… Нет, пожалуйста, не уходите! Очень жаль! Но действительно…» Он стоял посередине тропинки, ведущей на дорогу. Скала никуда не делась, и вода все так же стеклянно блестела далеко внизу. Но то, что раньше было угрожающим символом, превратилось в симпатичного молодого человека на солнцепеке, несомненно, пытающегося извиниться.

«Мне действительно очень жаль! Я, должно быть, напугал вас. Господи, вы, наверное, думаете, что я сумасшедший или что-то в этом роде. Не могу сказать, как мне неудобно. Я просто… Я подумал, что вы моя знакомая».

Я ответила очень сухо: «Поняла».

«Послушайте, только не сердитесь, понимаю, что вы имеете на это полное право, но в действительности… Это просто поразительно. Вы могли бы быть моею кузиной, правда. Даже теперь, вблизи… Может быть, и есть различия, если специально высматривать, но все равно можно поклясться…» Он замолчал. Дышал учащенно, явно пережил сильное потрясение. И хотя он и извинился, но все-таки еще смотрел на меня недоверчиво, трудно не верить свидетельству собственных глаз.

Я сказала: «А я могу поклясться, если это доставит вам удовольствие, что я вас не знаю. И никогда не знала. Меня зовут не Арабелла, а Мери, Мери Грей. И я ни разу раньше не была в этой части света».

«Вы американка, да? У вас акцент, очень слабый, но…»

«Я из Канады».

Он произнес медленно: «Она уехала в Штаты…»

Я сказала злобно: «Но послушайте…»

«Нет, извините, простите, пожалуйста, я не хотел сказать… — Он впервые улыбнулся и становился все более привлекательным, хотя и оставался недоверчивым. — Честное слово, я верю вам, хотя это выглядит все фантастичнее с каждой минутой, даже, несмотря на иностранный акцент! Вы ее двойник… — С усилием он отвел глаза от моего лица и наклонился погладить собаку. — Пожалуйста, простите! Я, должно быть, вас напугал, бросаясь, как угроза из прошлого».

«Мое прошлое не отягощено ничем подобным. У вас всех блудных сыновей и дочерей так приветствуют дома? Я… Вы, по-моему, не собирались заколоть жирного тельца для Арабеллы? Вы сказали Арабелла?»

«Аннабел. Да, похоже, не собираюсь. — Он отвернулся, стал внимательно рассматривать пару лебедей у дальнего берега озера. — Вам должно было показаться, что я пытался напугать ее всеми этими разговорами».

Это было утверждение, а не вопрос, но я все-таки ответила: «Да, действительно».

«Надеюсь, вы не подумали, что я серьезно говорю всю эту чепуху?

«Не зная обстоятельств, не имею ни малейшего представления. Но у меня определенно создалось впечатление, что эта скала слишком высока, а дорога слишком длинна».

«Да ну?» Наконец-то начал проявляться ирландский юмор. Молодой человек повернул голову, наши глаза встретились.

Со злостью я обнаружила, что опять волнуюсь. Ведь очевидно же, что даже если этот избыточно романтический юноша был способен на убийство пять минут назад, намерения свои он отбросил. Улыбался, на полную силу включил ирландское обаяние и до такой степени выглядел мечтой каждой девушки, что это просто не могло быть правдой. Предложил сигарету и сказал, отрепетировано приподняв бровь: «Вы меня простили? Не собираетесь сразу убежать?»

Конечно, лучше всего было бы немедленно удалиться. Но ситуация больше не казалась опасной, даже возникали сомнения, была ли она таковой. Я уже достаточно глупостей наделала для одного дня, еще глупее повернуться и уйти, тем более что трудно сделать это с достоинством. Кроме того, когда притих испуг, его место заняло любопытство. Кое-что я хотела выяснить. Не каждый день на человека нападают, принимая его за двойника, скорее всего умершего несколько лет назад. Поэтому я осталась на месте, ответила на извиняющуюся улыбку и приняла от молодого человека сигарету.

Я опять уселась на старое место, он устроился на Стене в ярде от меня, а колли — у его ног. Он сидел ко мне вполоборота, обхватив руками поднятое колено. Сигарета висела в углу рта, дым поднимался мимо прищуренных глаз. «Остановились поблизости? Нет, вряд ли, все уже заговорили бы… Ваше лицо хорошо здесь знакомо. Значит, приехали просто на один день? Вы здесь в отпуске?»

«В некотором роде. Вообще-то я работаю в Ньюкасле, в кафе. Сегодня мой выходной».

«В Ньюкасле? — Он повторил это с искренним удивлением. — Вы?»

«Да. А почему бы, ради Бога, и нет? Хороший город».

«Конечно. Просто… учитывая обстоятельства, кажется странным, что вы решили приехать в эту часть мира. Что привело вас сюда?»

Короткая пауза. Я заявила резко: «Знаете, по-моему, вы мне до сих пор до конца не поверили. Поверили?»

Он не сразу ответил, смотрел, прищурившись, сквозь дым сигареты. Я встретилась с ним глазами. Медленно разжал руки и вынул сигарету изо рта. Стряхнул пепел, посмотрел, как он в воздухе превращается в ничто. «Да, я вам верю. Но не стоит обвинять меня за грубость и странный взгляд. Довольно сильное ощущение — наткнуться на двойника того, кого хорошо знал».

«Поверьте, еще страннее узнать, что у тебя есть двойник. Как ни смешно, это почему-то обидно».

«Я об этом не думал, но, пожалуй, вы правы. Я бы, пожалуй, взбесился, если бы узнал, что меня — два».

«Верю. — Я улыбнулась. — Это насилие над индивидуальностью. Оскорбляет примитивное ощущение, как его назвать? Единичности? Уникальности? Каждый хочет, чтобы им самим был только он и никто еще. А это похоже на неприятное волшебство. Чувствуешь себя, как дикарь с зеркалом или как Шелли, который увидел Doppelgunger однажды утром перед завтраком».

«Правда, увидел?»

«Он так утверждал. Предполагалось, что это злое предзнаменование, может быть даже предвестие смерти».

Молодой человек усмехнулся: «Рискну».

«Господи, да не вашей же смерти. Кто встречает образ, тот и умирает».

«А это я и есть. А вы образ, не так ли?»

«Вот то-то и оно, в этом самая суть. Это-то и обидно. Никто не хочет быть «образом», всем хочется быть оригиналом».

«Все правильно. Вы настоящая, а Аннабел — призрак. Она умерла».

В этой фразе шокировали не столько подбор слов и небрежность, сколько отсутствие чего-то, что должно бы там быть. Эффект поразительный и определенный, будто он грязно выругался. Мне стало неудобно, и я сказала: «Знаете, я не хотела… Должна была понять, что мои слова вам будут неприятны, даже если… Если вы не ладили с Аннабел. В конце концов, она ваша родственница, кузина, вы сказали?»

«Собирался на ней жениться».

Я как раз затягивалась, когда он отвечал, и чуть не проглотила сигарету. Смотрела на него с открытым ртом секунд пять, потом спросила слабым голосом: «Правда?»

Изогнулась линия его губ. Даже удивительно, как красота при почти неуловимом изменении превращается в свою противоположность. «Вы, должно быть, думаете, что между нами было очень мало любви. Что же, может, вы и правы. А может быть, и нет. Она убежала, вместо того, чтобы выйти за меня замуж. Растворилась в воздухе восемь лет назад, только прислала своему дедушке записку из Штатов, что она в безопасности. И никто не ждал от нее вестей. Признаю, мы поругались, и я, возможно, был…. — Он остановился, пожал плечами. — В любом случае она удалилась, и с того дня я не слышал от нее ни слова. Как, по-вашему, может мужчина такое простить?»

Ты? Да никогда, — подумала я. Что-то темное, сумрачное исказило его лицо. Заблудившийся, усомнившийся в себе незнакомец, привыкший к уверенности, которую дает физическая красота. Резкого отказа он не простит никогда. Я сказала: «Восемь лет — это много времени, особенно чтобы лелеять обиду. В конце концов, вы, скорее всего, благополучно женаты уже давно».

«Я не женат».

«Нет?» Должно быть, я заметно удивилась. Ему было не меньше тридцати, а с таким экстерьером он должен был, как минимум, иметь возможности.

Его рассмешил мой тон, уверенность вернулась. «Моя сестра ведет домашнее хозяйство в Вайтскаре, то есть полусестра. Отлично готовит и заботится обо мне. Когда Лиза рядом, не нужна жена».

«Вайтскар — это ваша ферма, вы говорили? — В траве притаились розовые цветы, я провела рукой, посмотрела, как они раскачиваются и возвращаются на место. — Вы ее владелец? Вы и ваша сестра?»

«Да. — Ответ прозвучал неоправданно односложно, молодой человек, должно быть, это почувствовал, и решил добавить некоторые детали. — Это больше, чем ферма, это — «гнездо Винслоу». Оно нам принадлежит века… дольше, чем может припомнить местное дворянство, которое разбило вокруг парки и попыталось нас вытеснить. Вайтскар — поместье, окруженное чужими владениями, оно всего в четыре раза моложе Стены, у которой мы сидим. Его назвали в честь старой каменоломни, что наверху у дороги, а сколько лет каменоломне и вообще никто не знает. В любом случае, вытеснить Вайтскар невозможно. Давным-давно это очень пытался сделать Холл, а теперь Холла нет, а мы еще здесь… Вы не слушаете».

«Слушаю. Продолжайте. Что случилось с Холлом?» Но он отклонился от темы, пребывал под сильным впечатлением моего сходства с его кузиной. «А вы когда-нибудь жили на ферме?»

«Да. В Канаде. Но, боюсь, это не по мне».

«А что вам подходит?»

«Господи, не знаю, в этом мое несчастье. Жизнь в сельской местности, определенно, но никаких ферм. Дом, сад, кухня… Последние несколько лет я прожила с подругой в ее доме под Монреалем. Я за ней присматривала. У нее был полиомиелит, она инвалид. Я там была очень счастлива, но она умерла полгода назад. Тогда я решила поехать сюда. Но у меня нет никакой профессии, если вы об этом спрашиваете. — Я улыбнулась. — Слишком долго пробыла дома. Знаю, что это теперь не модно, но так уж получилось».

«Следовало выйти замуж».

«Может быть».

«А как насчет лошадей? Вы ездите верхом?» Вопрос был настолько неожиданным и задан был так некстати, что я, должно быть, выглядела просто потрясенной.

«Лошади? Боже мой, нет! С какой стати?»

«Это просто похмелье от вашего сходства с Аннабел. Вот это было по ней. Она была колдуньей, ведьмой, я бы сказал, в отношениях с лошадьми. Она могла им шептать». «Она могла что?»

«Знаете, шептать им, как цыганка, и потом они делали для нее, что угодно. Будь она брюнеткой, как я, а не блондинкой, можно бы подумать, что она — цыганский подкидыш».

«Ну… Я могу отличить один конец лошади от другого, но, в принципе, стараюсь держаться подальше от каждого… Простите, вы не могли бы прекратить на меня глазеть?»

«Извините. Но… Не могу просто так выбросить из головы ваше сходство с Аннабел. Это сверхъестественно. Знаю, что вы не она, абсурд вообще думать, что она вернется… Будь она жива, была бы здесь уже давно, слишком много теряла, держась вдалеке. Но что я должен был думать при виде вас на этом самом месте, где ни один камень не изменился, и только вы изменились чуть-чуть? Будто страницы книги перевернулись назад, или показывают фильм о прошлом».

«Восемь лет это много».

«Да. Ей было девятнадцать, когда она убежала».

Пауза. Он смотрел на меня с таким явным ожиданием, что я засмеялась. «Хорошо. Вы не то, чтобы спросили… Мне двадцать семь. Почти двадцать восемь».

Он судорожно вздохнул. «Я сказал, что это сверхъестественно. Даже совсем рядом, когда разговариваешь, даже несмотря на акцент… На самом деле это и не акцент, просто немного сливаются слова… Довольно симпатично. И она бы тоже изменилась за восемь лет».

«Даже мог бы появиться акцент», — заявила я жизнерадостно.

«Да, мог. — Что-то в его голосе меня насторожило. Он спросил: — Все еще на вас глазею? Извините, я думал. Такое не случается просто так. Будто это… предопределено».

«Что вы имеете в виду?»

«Ничего. Не обращайте внимания. Расскажите о себе. Вы как раз собирались. Забудьте об Аннабел, меня интересуете вы — Мери Грей из Канады, работающая в Ньюкасле. Мне все еще интересно, что вас привело в Англию, а потом к Стене, и как вы попали на автобус из Беллинджема в Чоллерфорд и проехали на расстоянии броска камня от земли Винслоу. — Он бросил окурок с обрыва и обхватил обеими руками колено. Грациозные движения казались неотъемлемой частью его физической красоты. — Я не притворяюсь, что имею какое-то право задавать вопросы. Но вы должны признать, что такое, как минимум, очень трудно принять. Отказываюсь верить, что такое сходство — чистая случайность. И еще вы пришли сюда… При таких обстоятельствах любопытство естественно, и это еще мягко сказано».

«Да, конечно, понимаю. Знаете, может, вы и правы, насчет того, что сходство не случайно. Не знаю. Моя семья происходит из этих мест, бабушка рассказывала».

«Правда? Из Вайтскара?»

Я отрицательно качнула головой. «Никогда не слышала этого названия. Правда, я была очень маленькой, когда бабуля умерла, а она тоже знала все только с чужих слов. Моя мама никогда особенно не интересовалась прошлым. Знаю, что мои предки когда-то жили в окрестностях Нортумберленда, хотя никогда не слышала фамилии Винслоу. Фамилия бабушки — Армстронг».

«Это распространенная фамилия здесь».

«Так она и говорила, и у некоторых была весьма подмоченная репутация. Разве не было Армстронга, который жил прямо здесь, в Римской крепости, и воровал лошадей? Если бы я только могла шептать лошадям, как ваша кузина Аннабел, можно бы предположить…»

«Когда ваша семья покинула Англию?» — спросил он, не столько игнорируя мои намеки, сколько следуя собственной линии размышлений.

«Полагаю, во времена родителей моей бабушки. Где-нибудь в середине прошлого века. Примерно. Сначала они поселились в месте, которое называлось Антигониш, в Новой Шотландии, но когда отец женился, он…»

«Что привело вас в Англию?» Маниакальная сосредоточенность на собственных мыслях сделала его вопрос не таким уж и грубым. Он походил на экзаменатора, который возвращает студента обратно к теме… Определенно его вопросы направлялись к известной ему цели. Это и с самого начала не походило на простое любопытство, а теперь он стал резким, похоже, намеренно.

Я сказала осторожно: «Что нас приводит в разные места? Все умерли, ничто не держало меня дома, а я всегда хотела увидеть Англию. Когда я была девочкой, бабушка все время говорила о ней. Она никогда не видела этой страны, но с детства слышала рассказы матери о «доме». Милый Нортумберленд, восхитительный город Ньюкасл, корабли у причалов… Я почти ожидала, что увижу лошадей на улицах, так живо она все описывала. Воскресенья в аббатстве, ярмарка по вторникам, дорога вдоль реки Тайн в Корбридж, римская Стена… И я об этом читала, мне всегда нравилась история. И все время обещала себе, что когда-нибудь приеду, может быть на время, а может, если понравится, то и насовсем».

«Насовсем?»

Я засмеялась. «Это я себе говорила. Но не представляла, что приеду именно так. Я осталась практически без средств. Отложила достаточно денег на дорогу и первое время, вот и все состояние. История, противоположная обычной, да? Обычно Одинокий Волк отправляется в Новый Свет, чтобы проложить себе путь, но я… Я хотела сюда. Новый Свет немного утомляет, когда ты сама по себе, и не смейтесь, но я думала, что мне здесь понравится больше».

«Потому что здесь ваши корни? — Он улыбнулся. — А они здесь, я уверен. Какой-то Винслоу в прошлом веке отправился отсюда в Канаду. А может и не один, знаете, как тогда было: у каждого тринадцать детей, а у каждого из них тоже тринадцать… Абсолютно уверен, что несколько Винслоу навсегда уехали за границу. Вайтскар не так уж и велик, и никто не мог на него претендовать, кроме старших сыновей… Да, это объяснение. Какой-то Винслоу отправился в Канаду, и одна из его дочерей — ваша прабабушка — вышла замуж за Армстронга. Или что-то вроде этого. В Вайтскаре наверняка есть записи. Не знаю, я воспитывался не там, но должны быть».

«Возможно».

«Ну, — он опять улыбнулся, отрепетировано подняв бровь, — это делает вас моей кузиной, не так ли?»

«Разве?»

«Конечно. Это так же ясно, как то, что вы Винслоу. Ничто больше не может объяснить сходства, не верю в случайность. Вы — типичная Винслоу, ошибиться нельзя. Светлые волосы, глаза странного цвета — не то серые, не то зеленые, красивые темные ресницы…»

«Аккуратно накрашенные. В конце концов, зачем идти по жизни со светлыми ресницами, если не нравится?»

«Тогда ресницы Аннабел тоже были накрашены. Господи, и правда были! Я теперь вспомнил, что, когда в первый раз приехал в Вайтскар, ей было только пятнадцать и, она еще не красилась. Точно, они были светлыми. Не помню точно, когда они изменились. Мне было только девятнадцать тогда, и явился я из самой глуши и сразу решил, что это самая красивая девушка на свете».

Впервые он говорил естественно. Я почувствовала, что краснею, будто комплимент обращен мне. Что, в некотором роде, и было. Я сказала, чтобы скрыть смущение: «Вы говорите, что я — типичная Винслоу. А вы? Вы совсем не такой».

«Я славный малый. — Сверкнули белые зубы. — Чистый ирландец, как моя матушка».

«Значит, вы ирландец? Я как раз подумала, что вы похожи. А Кон — это сокращенное от Коннор?»

«Точно. Она родом из Голвея, и я пошел в нее по масти. Но красота вся от Винслоу. Мы все красавцы».

«Ну-ну, — сказала я сухо. — Жаль, что не имею прав на это имя. — Я погасила сигарету о камень, сбросила ее со скалы и проводила взглядом. — Есть еще одна… вещь. Кое-что я, вроде, помню. Вспомнила, пока мы говорили. Не знаю, имеет ли это какой-нибудь смысл…»

«Да?»

«Это просто… Я помню, что бабушка говорила про лес — forrest, какой-то лес недалеко от Беллинджема. Может быть, рядом с вашим «гнездом Винслоу» есть что-то?..»

«Лес! Forrest! — Он выглядел возбужденным. — Конечно, есть! Помните, я говорил, что Вайтскар окружен парками местных «шишек»? Его называют парком Форрест. Это большой кусок земли, окруженный петлей реки, почти остров. Все это место обычно называют просто Лесом, а семья Форрест живет там уже много поколений. Это все принадлежало им, кроме куска земли у реки в центре петли — Вайтскара. Я вам говорил, что они пытались вытеснить нас оттуда. Большой дом назывался Форрест Холл».

«Назывался? А, вы сказали, что Холла нет. Что случилось? Кем они были? Похоже, моя прабабушка могла все-таки приехать из этой местности, правда?»

«Определенно, Я говорил, что это не может быть чистой случайностью, это сходство. Да это же значит…»

«Кем были эти Форресты? Может, она была с ними знакома? Что с ними случилось?»

«Она наверняка их знала, если жила в Вайтскаре. Не слишком старая семья. Купцы — искатели приключений. Сделали состояние, торгуя с Восточной Индией в семнадцатом веке, потом построили Холл и осели на земле, как дворяне. К середине девятнадцатого века сделали еще одно состояние на железных дорогах. Расширили сады, улучшили планировку парка, построили весьма экстравагантные конюшни. Последний владелец одно время использовал их как конный завод и пытался купить у Винслоу Вайтскар. Не смог, разумеется. Еще сигарету?»

«Нет, спасибо».

Еще несколько минут он говорил о Вайтскаре и Форрестах. То, что происходило между семьями, по его словам, нельзя назвать враждой. Просто Винслоу удерживали небольшой кусок отличной земли уже много поколений и страстно им гордились. А заодно гордились и положением мелких землевладельцев, независимых от семьи в Холле, которая сумела захватить все окрестности, за исключением Вайтскара у самого своего порога. «А в середине двадцатого века наступил конец — Трагическое Падение Дома Форрестов. — Он усмехнулся. Очевидно, что какая бы трагедия ни коснулась Холла, она не имела ни малейшего значения, если не затронула Вайтскар. — Даже если бы Холл не сгорел, им бы пришлось его бросить. Старый Форрест потерял солидную сумму во время кризиса, а потом, после его смерти, все налоги и оформление наследства…»

«Он сгорел? Что случилось? Когда вы сказали «трагический», вы не имели в виду, что кто-то убит?»

«Господи, нет. Все выбрались нормально. В доме были только Форресты, Джонни Радд с женой, которые смотрели за домом и садом, и старая миссис Рэг. Но это была та еще ночка, уж поверьте. Огонь было видно из Беллинджема».

«А вы там были? Это ужасно».

«Нельзя было почти ничего сделать. Когда туда добрались пожарники, все уже сгорело. — Он поговорил еще об этой сцене, описывая ее четкими штрихами, а потом продолжил: — Все началось в спальне миссис Форрест. Ее пудель всех переполошил, и Форрест поднялся. Кровать уже горела. Он сумел стащить с жены одеяло, она была без сознания, и он снес ее на руках вниз. По-моему, им чертовски повезло, что они получили страховку. Говорили о пустой бутылке из-под бренди в ее комнате, о снотворных таблетках, о том, что уже однажды был маленький пожар, и Форрест запретил миссис Рэг курить ночью в комнате. Но разговоры всегда есть, когда происходит нечто подобное, и видит Бог, про Форрестов много сплетничали… Разные были слухи. Всегда бывают, когда муж и жена не ладят. Он мне всегда нравился, да и не только мне, но старуха, миссис Рэг, всячески поносила его перед всеми, кто соглашался слушать. Она присматривала за Кристал Форрест с тех пор, как та решила быть инвалидкой, а язык у нее был как яд».

«Решила быть — странная формулировка».

«Уж поверьте, Кристал Форрест была чертовски странной женщиной. Как вообще мог мужчина… Впрочем, говорят, он женился на ней из-за денег. Скорее всего, так и было. Если это правда, то он с лихвой расплатился за каждое пенни, бедный дьявол. А к тому же и не так много было денег. Точно знаю, что после пожара они жили в основном на страховку и на то, что он получил за лошадей. Они отправились во Флоренцию, купили маленькую виллу. Когда Кристал стало хуже — она окончательно рехнулась, надо полагать, он повез ее в Вену. Она кочевала из одной психиатрической клиники в другую, они, конечно, назывались очень модно и прилично. На это и ушли все деньги. Когда Форрест вернулся из Австрии, чтобы распродать остатки, ничего уже и не оставалось».

«Он, значит, вернулся?»

«Нет, сейчас его здесь нет. Вернулся только, чтобы все продать. Там теперь лесничество, и они, черт их дери, сажают еще деревья. В этом-то все и дело. Если бы я мог получить хоть часть…» Он умолк.

«Все и дело?»

«Не обращайте внимания. На чем я остановился? А, да, Холла больше нет и не будет, сады дичают. Но Радды, пара, которая работала в Холле, переехали на другую сторону парка к западному охотничьему домику и конюшням. Джонни там хозяйничает, а когда Форрест приезжал в прошлом году, они опять привели в порядок сад, и он вроде сейчас окупается. Им помогают местные мальчики».

Крайне привлекательный молодой человек не смотрел на меня, говорил мечтательно и не сосредоточенно. Он так поднимал подбородок и выпускал длинные струи дыма, будто знал, что я за ним наблюдаю.

«А мистер Форрест? — спросила я лениво. — Он все время живет в Италии?»

«Мм? В Италии? А, да, я говорил, у него дом недалеко от Флоренции. Сейчас он там, а здесь всем распоряжаются Джонни Радд, лесничество… и Вайтскар. — Он довольно улыбнулся. — Ну и как вам нравится отечественная история, Мери Грей? Падение Дома Форрестов. — Потом упрекнул, поскольку я не реагировала: — Вы вообще не слушали!»

«Слушала, правда. Вы хорошо рассказывали». Я не добавила, что чувств и симпатии в его рассказе о трагической судьбе нравившегося ему человека меньше, чем в газетной заметке. В его изложении эпизод выглядел крайне удовлетворительно. За исключением странного замечания по поводу лесопосадок. И еще он говорил так, будто уверен в моем крайнем внимании и интересе к любой детали. Хотела бы я знать, почему.

Хоть у меня и были некоторые подозрения, я не собиралась выяснять, права я или нет. Я огляделась в поисках сумочки. Он быстро спросил: «Что такое?»

Сумочка лежала у подножия стены, я подняла ее. «Пора идти. Совсем забыла о времени. Автобус…»

«Но вы еще не можете уйти! Все так интересно! Если ваша прабабушка знала про Форрест, это может значить…»

«Очень может быть. Но все равно пора идти. В воскресенье вечером мы работаем. — Я встала. — Извините, но ничего не поделаешь. Мистер Винслоу, было очень интересно вас встретить и я…»

«Послушайте, вы не можете так уйти! — Он тоже поднялся, будто собирался вцепиться в меня руками и с трудом себя удерживал. Улыбка исчезла. Он говорил быстро и взволнованно. — Я серьезно. Не уходите. У меня машина, я отвезу вас».

«Мне и в голову не придет вас об этом просить. Нет, действительно, это…»

«Только не говорите опять, что это было «интересно». Это гораздо более того. Это важно».

Я вытаращила глаза. «Что вы имеете в виду?»

«Я говорил. Это не случайность, это суждено».

«Суждено?»

«Судьба. Фатум. Рок. Кисмет».

«Абсурд. Нелепость. Глупость. Ерунда».

«Это не абсурд. Случилось не просто странное событие. Мы не можем разойтись в разные стороны и все забыть».

«Почему бы и нет?»

«Почему бы и нет! Потому что… Черт возьми, не могу объяснить, не успел подумать. Но в любом случае скажите, где вы работаете. — Говоря, он лихорадочно шарил по карманам и наконец вытащил на свет использованный конверт и карандаш. Когда я не ответила, он резко поднял голову. — Ну?»

Я сказала медленно: «Простите, тоже не могу объяснить. Но… Не хотела бы».

«В каком смысле?»

«Просто я бы предпочла, как вы сказали? Разойтись в разные стороны и забыть об этом. Извините. Пожалуйста, попытайтесь понять».

«Даже и не начинал понимать! Совершенно очевидно, что ваше сходство с Аннабел Винслоу не случайно. Ваши предки отсюда. Я не шутил, когда сказал, что вы моя кузина».

«Может быть и так. Но неужели до вас не доходит? Разрешите говорить прямо. Вайтскар, Винслоу и все остальное, может быть, и значат очень много для вас, но с какой стати они должны значить что-то для меня? Я существовала сама по себе достаточно долго, и мне так нравится».

«Работать в кафе? Делать что? Прислуживать за столом? Принимать деньги? Мыть посуду? Вам? Не дурите!»

«Вы слишком много значения придаете нашему воображаемому родству, не так ли?»

«Хорошо. Извините, что был груб. Но говорил искренне. Вы не можете просто уйти и… В конце концов, вы сказали, что у вас нет денег».

«Вы… И ответственность перед членами семьи воспринимаете очень серьезно, да, мистер Винслоу? Я что, должна понимать это так, что вы предлагаете мне работу?»

«Знаете, а я мог бы… Да… — Он засмеялся. — Кровь гуще, чем вода, Мери Грей».

Думаю, мой голос достаточно точно выражал мою растерянность: «Вы очень добры, но в действительности… Вы вряд ли можете думать, что я поддержу ваши фантазии, даже если наши семьи и действительно были связаны сто или больше лет назад. Нет, спасибо большое, мистер Винслоу, но я тоже говорила искренне. — Я улыбнулась. — Знаете, вы, скорее всего, просто плохо подумали. Представляете, какая произошла бы сенсация, если бы я появилась в Вайтскаре вместе с вами? Вам это приходило в голову?»

Он ответил очень странным голосом: «Как ни странно, да».

На секунду наши глаза встретились. У меня возникло странное ощущение, что мы читаем мысли друг друга. Я сказала резко: «Должна идти. Правда. Пожалуйста, давайте это так и оставим. Не буду вас раздражать и опять говорить, что мне было интересно. Это было редкостное ощущение. Но не сердитесь, если я скажу, что не хочу его продлевать. Это правда. Спасибо за предложенную помощь. Вы очень добры. И до свидания».

Я протянула руку. В этой обстановке и после того, что произошло, жест казался весьма нелепым, но казалось, он поможет прекратить разговор и даст возможность удалиться. К моему облегчению, молодой человек, хоть и не сразу, решил больше не протестовать. Принял мою руку, будто признал поражение. «До свидания, Мери Грей. Очень жаль. Желаю всего наилучшего».

Уходя, я чувствовала спиной его взгляд.

Когда раздался стук в дверь, я поняла, кто это, еще до того, как подняла глаза от чемодана.

Хозяйки, миссис Смитсон, не было дома, но даже не зная этого, я бы не перепутала неуверенный, почти нервный стук с ее мощными ударами. Совершенно ясно, будто мощная полированная дверь превратилась в стеклянную, я представляла, кто за ней стоит — крепкая, одетая в коричневое женщина, которая последние три вечера сделала пребывание в кофейне Касбаха почти невыносимым. Она изучала мое лицо так внимательно, будто вся ее жизнь зависела от того, запомнит ли она меня в малейших подробностях. Одна из девушек у прилавка Эспрессо сказала: «…как кинорежиссер в поисках новой звезды». А я предположила: «Она думает, что знает меня, и собирается с силами, чтобы заговорить».

Недавняя встреча у римской Стены еще не выветрилась из памяти. Я понимала, что судьба в лице этой женщины преподносит продолжение той истории, и заранее устала. Хотя я никогда не видела ее раньше, в ней было что-то слабо знакомое. И еще она, неизвестно почему, действовала на нервы.

В общем-то, ничто в ее внешности не могло бы кого-то насторожить. Возраст — от тридцати пяти до сорока. Хорошего качества, но безвкусная одежда, минимум косметики — пудра и немного помады. Это слабо оживляло скучные, тяжелые черты. Общее впечатление занудства усугубляли коричневые и желтые оттенки цветовой гаммы, которую она предпочитала. Из-под слегка старомодной шляпы выбился пучок темных волос. Густые брови хорошей формы выглядели неаккуратно над некрасиво расположенными глазами. Внешние уголки карих глаз и рта немного опускались вниз, создавая тяжелое, неудовлетворенное выражение. Возникало странное впечатление, что если чуть-чуть изменить эту женщину, она была бы xоpoшенькой. Черты ее лица будто тщательно прорисовал хороший художник, а потом ему неожиданно надоело собственное творение и он размазал его рукой. Все как бы не в фокусе. Как плохая копия известного портрета, плохая фотография хорошего рисунка.

Как я ни пыталась выразить ощущения словами, они ускользали. Все-таки я никогда ее не видела. А если бы и увидела, то вряд ли заметила бы. На женщин такого типа обычно второй раз не смотрят, с первого раза понимая, что все положительные качества, составляющие очарование, здесь отсутствуют. Очарование предполагает живость и сверкание, какое-то движение в сторону всего живого. Эта женщина просто сидела, тяжелая и неподвижная, а жизнь текла мимо.

Вот только настойчивый взгляд светло-карих глаз…

Она покинула кафе, не сказав ни слова, и я забыла о ней, мысленно пожав плечами. Но на следующий день, во вторник, она вернулась. И на следующий, и все так же смотрела из-под полей коричневой шляпы, пока, в конце концов, совершенно замученная, я не направилась к ее столу, чтобы выяснить, в чем дело.

Она смотрела, как я иду, не шевелясь. Но тяжелое лицо неожиданно оживилось, осветило простые черты…

И я поняла, что меня смущает. Она оказалась бледной копией потрясающе красивого лица, коричнево-белым отпечатком восхитительного цветного Коннора Винслоу. Он говорил про полусестру, которая ведет хозяйство, про то, что с Лизой не нужна жена… Она, должно быть, лет на шесть его старше. Цвет волос и глаз, вероятно, получила от отца-ирландца. Никакой красоты, которую кровь Винслоу дала Коннору, но сходство, бледный отблеск его живого очарования, присутствовало, несомненно.

Я, не останавливаясь, прошла мимо ее стола через вертящуюся дверь на кухню кафе и немедленно уволилась.

И вот теперь, в тот же самый вечер, она оказалась у двери. Больше некому. Как она меня нашла, зачем преследовала, можно было только догадываться. Я не слышала, как она поднималась по лестнице, хотя обычно два покрытых линолеумом пролета отзывались эхом на любые шаги и предупреждали о визитах лучше любого дворецкого. Очень она, должно быть, осторожно шла.

Я задумалась. Скорее всего, она знает, что я дома. И вроде нет причин не отвечать, и свет, небось, пробивается из-под двери.

Новый тихий настойчивый стук. Я огляделась.

Почти полная пепельница. Неубранная кровать свидетельствует о часах, проведенных лежа, глядя в потолок и размышляя о приступе паники, который заставил уволиться, и о том, не стоит ли поменять квартиру. Посередине комнаты — почти собранные чемоданы.

Ну что же, делать с ними что-нибудь уже поздно. Но на столе у окна лежало неоспоримое свидетельство сильного воздействия на меня от встречи с Коннором Винслоу — телефонный справочник, открытый на странице «Вилсон — Винторп».

Я тихо пересекла комнату и закрыла книгу. Потом подошла к шкафу, выдвинула ящик и сказала: «Да? Войдите. — Когда дверь отворилась, я стояла к ней спиной и вытаскивала наружу вещи. — Миссис Смитсон…» — начала я и повернулась. И тут же застыла, подняв брови, постаралась выразить лицом безмерное удивление.

Она спросила от порога: «Мисс Грей?»

«Да. Боюсь что… — Я изобразила, что пытаюсь ее узнать, а потом спросила заинтересованно: — Подождите минуточку. Мне, кажется, знакомо ваше лицо. Не были днем в кофейне Касбаха, где я работаю? Кажется, я вас заметила в углу».

«Правильно. Меня зовут Дэрмотт, Лиза Дэрмотт. — Она произнесла свое имя на континентальный лад, как Коннор, — Лиза, а не Лайза по-американски. Замолчала, чтобы я усвоила информацию, и добавила: — Из Вайтскара».

Я произнесла, все еще удивленно и с интересом: «Как поживаете, мисс или миссис Дэрмотт? Могу что-то для вас сделать?»

Женщина вошла в комнату без приглашения, внимательно глядя на мое лицо. Закрыла за собой дверь и принялась стаскивать перчатки из свиной кожи. Я стояла не двигаясь, руки заняты одеждой, и очень старалась не предложить ей сесть. Гостья села и приступила к делу. «Брат встретил вас у римской Стены в воскресенье».

«Ури… Да, помню. Со мной говорил мужчина по фамилии Винслоу откуда-то из района Беллинджема. — (Я сказала себе: «Осторожно, Мери Грей, не переигрывай, она понимает, что ты не могла забыть такую историю»). — Вайтскар, да. Он сказал, что он оттуда. У нас была… довольно странная беседа. — Я положила одежду обратно в ящик и повернулась к гостье лицом. Вытащила сигарету из сумочки. — Курите?»

«Нет, спасибо».

«Не возражаете, если я закурю?»

«Это ваша собственная комната?»

«Да».

Если она и заметила иронию, то не показала этого. Сидела на единственном кресле, положила сумочку на стол и не сводила с меня глаз. «Я мисс Дэрмотт, — сказала она. — Я не замужем. Кон Винслоу — наполовину мой брат».

«Да, кажется, он о вас говорил, я теперь припоминаю.

«Он рассказал о вас все. Я не поверила, но он прав. Это поразительно. Даже через восемь лет. Я бы сразу вас узнала».

Я сказала осторожно: «Он мне сообщил, что я очень похожа на его кузину, которая покинула дом примерно восемь лет назад. У нее было странное имя — Аннабел. Я не ошиблась?»

«Совершенно верно».

«И вы тоже видите это сходство?»

«Определенно. Я не видела Аннабел лично, приехала в Вайтскар после ее исчезновения. Но старик держал ее фотографии в комнате, целую галерею, и я каждый день вытирала с них пыль, пока не изучила каждое выражение. Уверена, каждый ее знакомый ошибся бы, как Кон. Это сверхъестественно, поверьте».

«Похоже, приходится поверить. — Я глубоко затянулась. — Старик, о котором вы говорите… Это отец мистера Винслоу?»

«Дядя его отца, он был дедушкой Аннабел».

Я стояла у стола, теперь села на его край. Смотрела не на незваную гостью, а на огонек сигареты, а потом спросила так неожиданно, что это прозвучало грубо: «Ну и что, мисс Дэрмотт?»

«Извините?»

«Так выражаются на том берегу Атлантики. Значит это вот что: хорошо, вы сделали заявление, теперь к чему, по-вашему, следует перейти? Говорите, я копия этой вашей Аннабел. Хорошо, принято. Вы с мистером Винслоу взяли на себя массу хлопот, чтобы сообщить мне об этом. Повторяю — ну и что?»

«Вы должны признать, — похоже, она старательно выбирала слова, — что естественна наша заинтересованность, наша глубокая заинтересованность».

«Вы зашли несколько дальше «интереса», не так ли? Если, конечно, не придаете этому слову другого значения».

«Я не понимаю».

«Нет? Думаю, да. Ответьте, пожалуйста, откровенно. Ваш брат по-прежнему настаивает, что я на самом деле Аннабел Винслоу?»

«Нет. О нет».

«Очень хорошо. Значит, вы должны признать, что этот «интерес» далеко выходит за рамки обычного любопытства. Он, должно быть, прислал вас на меня, двойника Аннабел, посмотреть, но не более чем… — Я себя вовремя остановила. — Но просто посмотреть. Вряд ли он просил выслеживать, где я живу. В каком-то странном смысле вы «заинтересованы», не так ли? — Я остановилась, стряхнула пепел в урну и продолжила. — Назовем вас «заинтересованная сторона». Другими словами, у вас есть что-то за пазухой».

Ее тон ничуть не изменился. «Полагаю, ваша враждебность естественна. — На ее лице появилась тень улыбки.

Не то, чтобы она действительно улыбнулась, просто смягчилось выражение. — Не думаю, чтобы Кон был особенно тактичен… Он огорчил вас, не так ли?»

«Напугал почти до сумасшествия, — ответила я честно, встала и переместилась к окну. Занавески раздвинуты. Огни и шумы улицы двумя этажами ниже казались отдаленными, так виден прибрежный город с проходящего теплохода. Я повернулась к миру спиной. — Послушайте, мисс Дэрмотт, разрешите говорить прямо. Некоторые вещи очевидны, и я не имею никаких оснований изображать из себя дурочку по этому поводу. Во-первых, не хотелось бы затягивать этот разговор. Как видите, я занята. Итак, ваш брат заинтересовался моим сходством с Аннабел Винслоу. Он рассказал вам о нем. Прекрасно. Совершенно естественно. Но никакое совпадение не могло привести вас к Касбаху, а я прекрасно знаю, что не говорила, где работаю. Невозможно не сообразить, что он следил за мной в воскресенье и или узнал у кого-то, где я работаю, или проследил, как я выхожу в вечернюю смену, а потом рассказал вам. И вы появились на следующий день, чтобы смотреть на меня… Да, признаю, видела вас раньше. Как могла я вас не заметить, если вы так на меня уставились? Несомненно, вы с ним договорились об этом, а сегодня пришли ко мне домой. Я права?»

«Более-менее».

«Скажу откровенно. Мне это не нравится. Мне не понравилось, как ваш брат разговаривал в воскресенье, не доставляет удовольствия, когда за мной следят, и черт меня побери, если меня не раздражает преследование».

Она кивнула, будто я произнесла что-то по-детски глупое, но, впрочем, разумное. «Естественно, не нравится. Но проявите немного терпения и объясню. Уверена, заинтересуетесь».

Мисс Дэрмотт не отводила глаз, и чего-то я в ее взгляде не понимала. От этого было неудобно и хотелось спрятаться. Кон Винслоу смотрел так же, но там присутствовала мужская похвала, это понятнее и легче для общения. В конце концов, женщина отвернулась. Принялась изучать маленькую облезлую комнату, железную кровать, линолеум на полу, поддельный камин с уродливой полкой, газовые горелки. Поворачивала голову, будто разыскивала что-нибудь личное, что изменило бы уродливость обстановки. Но фотографии отсутствовали, книги я уже убрала.

Вопросительный взгляд замер на одежде, свисающей из ящика, потом на сумке, раскрытой, чтобы достать сигареты. Там виднелись губная помада, расческа и маленькая золотая зажигалка с совершенно четко выгравированными инициалами — «М.Г.»

Ее взгляд вернулся к моему лицу. Я с трудом удержалась, чтобы не поинтересоваться удовлетворена ли она, а вместо этого спросила: «Уверены, что не хотите курить?» Сама я в это время уже прикуривала.

«Пожалуй, все же закурю». Она приняла сигарету и огонь немного странным жестом, так что сразу стала ясна ее неопытность в этом деле. Лихорадочно затянулась, посмотрела на сигарету, будто не понимала, что это такое и как попало ей в руки, а потом сказала, как всегда невыразительно: «Сначала я изложу основной пункт, а объясню потом. Вы совершенно правы, наша заинтересованность выходит за пределы обычного любопытства, которое могло бы вызвать такое сходство. Вы даже были правы, ужасно правы, когда сказали, что у нас «есть что-то за пазухой». — Она аккуратно положила сигарету в пепельницу, пристроила руки на колени и слегка наклонилась вперед. — Мы хотим, чтобы Аннабел снова жила в Вайтскаре. Это важно. Не могу сказать, как важно. Она должна вернуться».

Голос был совершенно спокойным, несмотря на нелепость слов. От возбуждения сердце мое забилось быстрее. Хотя я ожидала какого-то вздора в этом роде, да это и было вздором, все равно кровь быстрее побежала по венам. Я промолчала.

Карие глаза смотрели на меня. Похоже, женщина действительно имела в виду все, что сказала. Я подумала с искренней злобой, почему, если у людей серьезные проблемы, им кажется, что все другие должны чувствовать это на кончиках собственных нервов? Из вредности я тупо заявила: «Но Аннабел умерла».

Что-то сверкнуло в глазах мисс Дэрмотт. «Да, умерла. Не оживет, но может испортить все, мисс Грей. Для вас и для нас».

Пепел моей сигареты медленно планировал в мусорную корзину. После паузы я заговорила: «Вы хотите, чтобы я пришла в Вайтскар. Как Аннабел Винслоу».

Она откинулась назад. Плетеное кресло заскрипело, будто облегченно вздохнуло. Очевидно, женщина приняла мое спокойствие за согласие. «Да, — сказала она, — это так. Мы хотим, чтобы ты пришла в Винслоу… Аннабел».

И тут я рассмеялась. Не смогла сдержаться. Возможно, это было результатом нервного перенапряжения или очевидной абсурдности предложения, но, если там и присутствовали элементы истерии, гостья этого не заметила. Сидела совершенно спокойно и смотрела с неожиданно знакомым выражением. Взгляд стороннего зрителя, который холодно присутствует на театральном представлении. Все это время она оценивала мою внешность, голос, движения, реакции, сравнивала с Аннабел Винслоу, о которой знала так много и которую они с братом последние три дня, видимо, беспрерывно обсуждали.

Я почувствовала внутреннее напряжение и постаралась расслабиться. Мой смех замер. Я сказала: «Простите. Зачем, ради Бога, Аннабел возвращаться? Это… так театрально, романтично и невозможно. Самозванство уже устарело. Послушайте, мисс Дэрмотт, я прошу прощения, но это безумие! Не может быть, чтобы вы говорили серьезно!»

Она сказала мягко: «Такое уже случалось».

«Ну да, в романах. Раньше это было модно, «Комедию ошибок» все читали. И есть тут одно замечание — в книгах все нормально, но даже на сцене, где можно это увидеть и предполагается, что зритель обманут, получается ерунда. Если только действительно есть одинаковые близнецы… Или один человек играет обе роли».

«В этом-то все и дело, не так ли? Есть у нас одинаковые близнецы. И это можно сделать».

«Посмотрите на это с другой стороны, — сказала я. — Вы говорите, что-то в этом роде делалось. Но в те времена все было намного проще. Подумайте о юристах, почерке, записях, фотографиях и, в конце концов, даже о полиции… Нет, они сейчас слишком эффективны. Риск слишком велик. Нет, это все-таки для романов, и даже сомневаюсь, что для современных. Требуется слишком много совпадений и удачи».

Она кивнула. Спор с ней ничуть не отличался от битвы с пуховой подушкой. Устаешь, а с подушкой ничего не происходит, «Да, конечно, нужна удача, определенно, и еще расчет. Но это похоже на убийство, не так ли?»

Я уставилась на нее: «Убийство?»

«Да. Узнают ведь только про те, которые раскрыты. Никто не слышал о тех, которые сошли с рук. А их гораздо больше».

«Можно предположить. Но…»

«Главное то, что ты не будешь ничего ни у кого отнимать, никто не будет с тобой бороться. Единственный человек, который потеряет от твоего появления — Юлия, но ей и своего хватает. Кроме того, она обожала Аннабел. Ей будет так приятно тебя видеть, что она вряд ли даже задумается, что это значит в денежном выражении…»

«Юлия?»

«Кузина Аннабел, она моложе. Сейчас ее нет в Вайтскаре, но летом она появится. Не стоит о ней беспокоиться. Ей было десять или одиннадцать, когда исчезла Аннабел, и вряд ли она помнит достаточно, чтобы тебя подозревать. Кроме того, с какой стати? Это не риск, а определенность. Поверь, мы с Коном рисковать бы не стали. Многое можем потерять. Это даже не будет щекотать нервы. Кроме прислуги и наемных работников, которых видеть и не обязательно, ты будешь общаться большей частью с Коном и мной, а мы поможем по мере возможности».

«Не понимаю. Если Юлии нет, кого вы пытаетесь…»

«А со стариком главное то, что он никогда не верил в смерть Аннабел. Просто не принимал этого. Он тебе ни вопроса не задаст, ты можешь просто войти».

Я опять уставилась на нее, сигарета застыла на полпути к губам. «Старик? Какой? О ком вы говорите?»

«Старый мистер Винслоу, ее дедушка. Я говорила о нем раньше. Он прекрасно к ней относился. Держал полдюжины ее фотографий в своей комнате…»

«Но, насколько я поняла, он умер…»

Она взглянула на меня удивленно. «Откуда вы это взяли? Нет, очень даже жив. — Ее рот неожиданно дернулся, изобразил бледное подобие не слишком приятной улыбки Кона. — Можно сказать, что он — основная причина этой… ситуации. Что заставило вас подумать, что он мертв?»

«Даже не знаю. Но как-то возникло впечатление… Говоря о нем, вы использовали прошедшее время. Вы сказали, что он был дедушкой Аннабел».

«Правда? Возможно. Но прошедшее время, конечно, относилось к Аннабел».

«Теперь понимаю. Да. Но это добавилось к моему воскресному впечатлению… Ваш брат сказал что-то, забыла что… Да, точно, он сказал, вернее, утверждал, что он — владелец фермы. Да, уверена, он это подчеркивал».

Она неожиданно улыбнулась от души, и я впервые увидела на ее лице настоящее чувство. Так мать может смотреть на проделки вредного, но любимого своего дитяти. «Да, я не удивлена. Бедный Кон. — Она не стала развивать эту тему, просто добавила: — Нет, он не хозяин Вайтскара. Он управляющий старого мистера Винслоу. Он… даже не наследник».

«Понимаю. О господи, теперь понимаю». Я резко вскочила и подошла к окну. Напротив в высоком облезлом здании кто-то вошел в спальню и включил свет. Желтые обои с зелеными и коричневыми бледными рисунками, розовый пластмассовый абажур, полированное радио… Занавески задернуты. Включили радио, и голос какого-то комика заполнил ночь. Вяло заплакал ребенок. На улице женщина громко выкрикивала имя с типичными северными переливами голоса.

«Что ты понимаешь?»

Я ответила медленно, все еще глядя в темноту: «Не много, естественно. Просто, что мистеру Винслоу, Кону, нужен Вайтскар. Почему-то он думает, что получит его, если я вернусь туда как Аннабел. Очевидно, сейчас наследница — Юлия. Но как, ради Бога, Кону поможет возвращение Аннабел? Вместо одного человека получится два… Нет, это фантастично. Не могу понять, зачем я все это слушала. И, пожалуйста, на вы!»

«Необычно, но вовсе не фантастично. — Голос был так бесцветен,"будто она обсуждала образец вязания. Я не оборачивалась, прижалась лбом к стеклу и невнимательно смотрела на огни внизу. — Но все семьи по-своему необычны, вам не кажется? И при всех своих недостатках Винслоу никогда не были скучны… Послушайте еще некоторое время и поймете, к чему ведем мы с Коном».

Я разрешила ей говорить. Просто прислонилась к стеклу, наблюдала за машинами и позволила тихому нудному голосу летать вокруг. Слишком устала, чтобы ее останавливать.

Она кратко пересказала новейшую историю семьи. У старого Мэтью Винслоу было два сына. Дочь старшего, Аннабел, жила с родителями в Вайтскаре. Когда ей было четырнадцать, ее отец погиб в несчастном случае с трактором, а мать не позже, чем через год, умерла от воспаления легких. Сирота осталась на попечении дедушки. Последнему было чуть побольше пятидесяти лет, но он страдал артритом, и ему трудно было поддерживать ферму в рабочем состоянии. Его младший сын за несколько лет до этого погиб за Британию. Остались вдова и месячная дочь Юлия. Мэтью Винслоу немедленно пригласил их в Вайтскар, но вдова решила остаться в Лондоне. Вскоре она снова вышла замуж и уехала с маленькой дочерью в Кению. Позже, когда Юлии исполнилось семь, ее прислали в Англию учиться. Зимние каникулы она проводила в Африке, но весенние и летние — с дедушкой в Вайтскаре, который считала своим английским домом.

Через какое-то время после смерти старшего сына мистер Винслоу предложил кров и работу Коннору Винслоу, единственному живому родственнику мужского пола. Когда-то племянник старика уехал в Ирландию работать на большом конном заводе в Голвее, там встретил молодую вдову ирландку миссис Дэрмотт и женился на ней. У нее была пятилетняя дочь Лиза. Годом позже родился Коннор и стал балованным любимчиком родителей и, как ни странно, сводной сестры, которая его обожала и ничуть не ревновала, хотя мать явно предпочитала красивого единственного сына. Безопасная и счастливая жизнь неожиданно закончилась, когда Коннору исполнилось тринадцать. Отец сломал шею на скачках, а ровно через десять месяцев безутешная вдова жизнерадостно вышла замуж в третий раз.

Молодой Коннор немедленно был отброшен на задворки жизни матери. Отец Кона денег не оставил, а отчим и мать не собирались уделять сыну от предыдущего брака ни времени, ни материальной помощи. Поэтому, когда полузабытый дедушка Винслоу неожиданно пригласил девятнадцатилетнего Коннора жить в Вайтскаре и учиться управлять фермой, мальчик, не задумываясь, полетел стрелой. Бели Лиза и плакала после его отъезда, никто об этом не знал, в любом случае у нее и дома было много работы…

Неудивительно, что Кон прибыл в Вайтскар с твердым намерением обосноваться там навсегда, которое очень скоро превратилось в страсть. Безопасность. Собственность Винслоу. Сам Вайтскар. На пути стояла только Аннабел, и Кон понял, что должен сам влиять на ход событий. Он выяснил, что поместье, поддерживаемое не слишком большим доходом Мэтью Винслоу, будет завещано так, как захочет старик.

Итак, Коннор Винслоу приступил к работе. Он изучил новую профессию, быстро сделался незаменимым, работал как вол и решал все проблемы, заслужил уважение и даже обожание туповатых консервативных местных фермеров. Сначала они считали красавчика ирландца экстравагантной прихотью старика Мэтью, из которой никакого толку не будет. Кон доказал, что они не правы.

Сам Мэтью, хотя никогда и не говорил об этом, тоже сомневался, но Кон сначала победил его предрассудки, а потом начал очаровывать двоюродного дедушку, «как птицу сманивать с дерева», так удивительно сказала Лиза. Но в этом он оказался не так умен. Никогда не мог выманить себе Вайтскар, перейти дорогу Аннабел. «Кон пытался, он признает это, — сказала Лиза. — Старик хорошо о нем думает, но он такой же, как остальные английские Винслоу. Упрям, как дьявол, и привязчив, как рыба-прилипала. За все свое он держится крепко. Решил, что она получит поместье после его смерти, и менять решение не хочет. Факт, что она умерла, ничего не меняет. Если старик сказал, что черное это белое, то и будет верить, что это правда. Он, видите ли, не может ошибиться, однажды сказал, что она вернется, и не передумает. Он скоро умрет. А по завещанию все останется Аннабел, придется годы разбираться, а наследник всего остального — Юлия. Точнее, мы не знаем. Он не говорит ни слова. А это нечестно».

Женщина замолчала. Я почти отвернулась от окна и стояла, прислонившись к раме. Но я не смотрела на гостью и ничего не комментировала. Я чувствовала ее взгляд. Вскоре она заговорила снова.

Следующее действие Кона очевидно. Раз Аннабел и Вайтскар нераздельны, он попробует получить их вместе. Он действительно в нее влюбился, и понимание между ними, было настолько очевидным, что старик, хорошо относившийся к обоим, был восхищен. «Но, — продолжала Лиза уже не так уверенно и подбирая слова, — что-то пошло не так. Не буду углубляться в детали… В любом случае, я многого не знаю, потому что меня здесь не было, а Кон подробно не рассказывал. Они часто ссорились, она пыталась заставить его ревновать, а от Кона этого легко Добиться, у него буйный темперамент. Однажды вечером была жуткая ссора. Не знаю, что случилось, но думаю, Кон хотел ее напугать, а она сразу и навсегда его бросила. Сказала, что не останется в Вайтскаре, пока он там и тому подобное. Потом она побежала к дедушке. Кон не знает, о чем они беседовали, а если и знает, то не говорит. Но, конечно, старик пришел в ярость и разочарование, а он тоже не слишком сдержан. Результат — еще один скандал, и она уехала той же ночью, не сказав никому ни слова. Была записка для дедушки, вот и все. Для Кона ничего. Она просто сообщила, что не вернется. Конечно, старик слишком упрям, чтобы искать ее и убеждать вернуться, и он запретил Кону это делать. Кон делал, что мог, по-тихому, но следов не нашел».

«Через месяц ее дедушка получил письмо из Нью-Йорка. В нем говорилось, что она в безопасности, нашла работу у друзей и никогда не вернется в Англию. После этого долго ничего не было, только через три года кто-то прислал вырезку из Лос-анджелесской газеты. Там описывалось дорожное происшествие. Поезд врезался в автобус на загородном переезде, погибло много народу, в их числе «мисс Анна Винслоу» без указания адреса, которая проживала в какой-то гостинице в городе. Предполагалось, что она англичанка. Мы навели справки, но все они дали отрицательные результаты. Скорее всего, это была Аннабел. Этого определенно достаточно, чтобы признать ее мертвой после такого длительного отсутствия. Видимо, это так и есть. Или она действительно не собирается возвращаться, что, в общем-то, то же самое. Это все».

Я повернула голову. «А вы? Вы какую играете роль?»

«Когда она исчезла, Кон вспомнил обо мне». Она ответила очень просто, без малейшего намека на жалость или обвинения в тихом невыразительном голосе. Я посмотрела, как она сидит, приличная и непривлекательная в старом плетеном кресле, и осторожно спросила: «Он послал за вами?»

Она кивнула. «Кто-то должен вести домашнее хозяйство, и это был слишком хороший шанс, чтобы его упускать. Но даже то, что мы вдвоем выполняем массу работы, ничего не меняет».

На меня накатила жалость, но тут же заглохла, не оставив следа. Я неожиданно живо представила, как они обосновались лагерем в Вайтскаре и притязают, жаждут. Кон с очарованием и предприимчивостью, Лиза с полиролыо и яблочными пирогами… Она сказала «нечестно», может, и так. Приходится признать, что у них есть основания так думать. Но и у Мэтью Винслоу…

«Видите, — сказала она, — как все несправедливо? Вы понимаете, правда?»

«Да. Но так и не поняла, что, по-вашему, я-то могу здесь сделать! Вы хотите, чтобы я приехала в Вайтскар, и каким-то образом это должно помочь Кону стать наследником. Как?»

Говоря, я приблизилась к столу. Гостья наклонилась навстречу, смотрела из-под полей коричневой шляпы. В глазах появилось что-то очень похожее на возбуждение. «Заинтересовались, правда? Я была уверена, что так и произойдет, когда вы услышите побольше».

«Вовсе нет. Вы поняли неправильно. История действительно меня заинтересовала, признаю, но по другой причине. Думаю, ваш брат мог быть прав, когда говорил, что мои предки — какая-то ветвь этой же семьи. Но я не говорила, что меня заинтересовало предложение. Ни в малейшей мере! Я сказала, как я это оцениваю! Безумная идея из романтической драмы девятнадцатого века. Пропавшие наследники, утерянные завещания и… все мотивы! — Я обнаружила, что говорю грубо и слишком громко. Постаралась улыбнуться и добавила, достаточно спокойно: — Через секунду вы скажете, что у Аннабел была родинка…»

Я замолчала. Ее рука быстро двинулась к телефонному справочнику на столе, и я увидела, что оставила между страницами карандаш. Она распахнула книгу на странице «Вилсон — Винторп» и посмотрела на нее, безо всякого выражения. Ухоженный палец двинулся в низ второй колонки и остановился там. «Винслоу, Мэтью. Фермерское хозяйство. Вайтскар… Беллинджем, 248». Строчка слабо отмечена карандашом.

Попытка говорить спокойно сделала мой голос смущенным: «Да, я. посмотрела в справочнике. Это меня удивило, потому что ваш брат сказал, что он владелец фермы. Это старый справочник, поэтому, когда вы начали говорить о старике, я решила, что он недавно умер. — Она не ответила, закрыла книгу, наклонилась вперед и подняла ко мне глаза. Я уже начинала защищаться. — Хорошо, я заинтересовалась раньше. А с кем бы этого не случилось? После воскресенья… Но не важно. Назовите это любопытством, если хотите. Я всего лишь человек. Но, ради Бога, нет причины, чтобы это заходило дальше любопытства! Это предложение… у меня от него дыхание перехватывает. Нет, больше не хочу слушать, даже не верю, что вы это все серьезно. Вы серьезно?»

«Абсолютно».

«Очень хорошо. Можете привести существенную причину, по которой должна быть заинтересована я?»

Она посмотрела почти тупо. Опять проявилась безжалостная сосредоточенность на собственных проблемах. «Не понимаю».

Я обнаружила, что автоматически хватаюсь за следующую сигарету, и засунула ее обратно в пачку. И так уже слишком много курила, глаза и горло заболели, и снизилась способность рассуждать. «Послушайте. Вы свалились на меня из неизвестности с историей своей семьи, которая очень остросюжетна, но для меня значит очень мало. Вы предлагаете, чтобы каким-то способом я помогла совершить подлог. Для вас это значит очень много, хотя я и не понимаю, чего вы добьетесь, но примем это для легкости обсуждения. Но почему это должно что-то значить для меня? Говорите, это «легко». А мне какое дело? Почему я должна на это соглашаться? Говоря прямо, с какой стати мне делать хоть шаг в сторону, чтобы помочь вам и вашему братику Кону?»

Я не сказала, что сама она мне не нравится, а Кону я не доверяю, но, к моему ужасу, слова все равно как бы прозвучали, физически ощущались в комнате. Не знаю, заметила ли она это или просто решила не противоречить. И уж точно она не приняла в расчет изреченные мною грубости, просто ответила: «Как, ради денег, естественно. Какая еще может быть причина?»

«Ради денег?»

Лиза Дэрмотт оценивающе оглядела комнату. «Вы уж простите, но, похоже, они вам пригодятся. В сущности, вы об этом сказали брату, это одна из причин, по которой мы рискнули к вам обратиться. Вы приобретете очень многое. Разрешите говорить прямо после столь короткого знакомства?»

“Давайте», — сказала я иронически.

«Вы интеллигентная женщина, — нелепое заявление прозвучало у мисс Дэрмотт совершенно естественно. — Эта комната… работа в ужасном кафе… Давно приехали из Канады?»

«Всего несколько дней назад».

«И это все, что вы нашли?»

«Не слишком искала. Почти все средства ушли на переезд. С нетерпением жду момента, когда придут вещи. Я просто сняла первую попавшуюся комнату. Не стоит беспокоиться, мисс Дэрмотт, я разберусь. Мне не придется работать у Касбаха всю жизнь».

«Все равно, стоит послушать. Говоря прямо, я предлагаю хорошую работу — вернуться в Вайтскар как Аннабел Винслоу и убедить старика в том, что это она и есть. У вас будут дом, комфорт, положение, а со временем — гарантированный доход на всю жизнь. Можете называть это подлогом, это и есть подлог, но не жестокий. Старик хочет видеть внучку, и ваш приезд сделает его очень счастливым».

«Почему он убрал фотографии?»

«Извините?»

«Раньше вы сказали, что у него в комнате была «целая галерея» фотографий девушки. А сейчас?»

«Очень быстро соображаете. — В ее голосе звучала похвала, будто любимая лошадь быстро набрала скорость. — Он их не выбросил, не беспокойтесь. Держит в ящике стола в конторе, и одна осталась в спальне. Остальные снял в прошлом году, когда получил фотографию Юлии. — Несколько секунд она с намеком смотрела на меня. — Она скоро приедет на летние каникулы. Понимаете?»

«Почему вы с братом хотите все сделать быстро — да».

«Конечно. Вы должны появиться до того, как Юлия убедит его внять голосу рассудка, поверить в смерть Аннабел… И поставить Юлию на это место. Что бы ни произошло, это будет скоро. Сомневаюсь, чтобы старик дожил до конца года, и, думаю, он начал это понимать». Я резко подняла голову.

«Он болен?»

«У него был легкий удар три месяца назад, и он отказывается придавать этому большое значение. Всегда был сильным и сейчас, несмотря на артрит, очень активен и отклоняет малейшие намеки, что лучше бы немного расслабиться. Воспринимает это как вмешательство в личные дела… — Она сжала губы, а потом добавила: — Доктор его предупреждал. Старик может прожить какое-то время, но, если сглупит, в любой момент произойдет удар, а на этот раз он может оказаться смертельным. Понимаете, почему все срочно? И почему Кону показалось, что встреча с вами — подарок судьбы?»

Я ответила не сразу. «А когда его не будет?» Женщина сказала терпеливо. «Мы все обдумали, в детали можно углубиться позже. Коротко, вам нужно поселиться в Вайтскаре, стать Аннабел Винслоу и унаследовать собственность и ее долю капитала, когда старик умрет. Уверяю, не возникнет никаких вопросов. Вы не будете ни на что претендовать, просто приедете домой жить. Если повезет, сможете устроиться задолго до кризиса, а когда старик умрет, вас примут без удивления. Потом, через приличный отрезок времени, когда все устоится, передадите все Кону. Получите часть, не волнуйтесь. Мать Аннабел оставила ей деньги, на которые она могла претендовать с двадцати одного года, они обеспечивают маленький, но очень приличный независимый доход. Это у вас будет в любом случае, абсурдом выглядела бы попытка передать и это. Что касается основной передачи, оформления владения Вайтскаром, и это можно организовать достаточно прилично. Вы скажете, что хотите жить где-то еще… Возможно, за границей… Сами сможете планировать. В сущности, опять будете вести собственную жизнь, но с постоянным доходом. А если «Аннабел» решит, что не хочет жить в Вайтскаре, и оставит все кузену, который управлял поместьем много лет, нет никаких причин, чтобы кто-то задавал вопросы».

«А младшая кузина? Юлия?»

«Поверьте, не стоит бояться. У ее отчима есть деньги, там нет других детей, и Юлия определенно получит долю капитала Винслоу. Вы лишите ее Вайтскара, да, но она ни разу даже не намекала, что он имеет для нее какое-то значение, кроме как место, где можно провести каникулы. В прошлом году она закончила школу и работает в Лондоне в театральном отделе «Би-Би-Си». С тех пор была здесь только раз и всего две недели. Если поместье будет принадлежать ей, она его просто продаст или будет платить Кону, чтобы он им управлял. Не стоит переживать из-за Юлии». «Но, наверняка… — Нелепо, но я чувствовала себя прижатой к стене под неослабевающим давлением ее воли. — Но, наверняка, если старик понимает, что болен, а Аннабел так и не вернется, он все-таки оставит все Кону? Или оставит поместье Юлии, но поставит условие, чтобы Кон был управляющим? Тогда разве не будет все в порядке?»

Ее губы вытянулись в тонкую упрямую линию. «Это не ответ. Разве не видите, что невозможно… В общем, поверьте, так дело не пойдет. Нет, дорогая, я предлагаю наилучший вариант, а ты послана Богами. Кон не верит, что получит Вайтскар и контроль над капиталом каким-нибудь другим способом. Когда согласишься помочь, я объясню подробнее и увидишь, какой это шанс для всех нас. И никому никакого вреда, а меньше всех — упрямому старику, который сидит и ждет, когда она вернется…»

Совершенно не желая того, я все-таки вытащила сигарету и зажигалку. Она говорила, я рассматривала комнату через голубоватый пахучий дым… Проваленная кровать, красноватые обои, желтые гардероб и тумбочка, скатерть с геометрическими карминно-голубыми цветами, подтек на потолке в форме карты Ирландии. Я подумала о высоких, заросших вереском равнинах, крике кроншнепов, о том, как затихают листья буков, когда кончается ветер. О том, как колли виляет хвостом, а Коннор Винслоу смотрит в упор голубыми глазами… Странно ощущать, как по коже пробегают импульсы нервного возбуждения, быстрее стучит сердце, сбивается дыхание. Безусловно, все это — сумасшествие. Опасно, безумно и невозможно. Эта глупая серьезная женщина, похожая на пудинг, просто не понимает, насколько это нелепо… Я думала: «Нет. Нет. Иди, пока хорошо идется. Не буди спящих собак».

«Ну?» — спросила Лиза Дэрмотт.

Я подошла к окну и закрыла занавески. Резко повернулась к гостье. Символическое действие — оно соединило, нас в замкнутом пространстве, конспираторов из романа на прокуренном почти чердаке. «Ну? — отозвалась я эхом. — Хорошо. Заинтересована. И перееду, если убедите, что это сработает… Продолжайте. Теперь действительно буду слушать».

Это заняло три недели. Только тогда Лиза Дэрмотт согласилась, что я подготовлена. По ее словам, я узнала все, что ей и Кону известно о Вайтскаре и Аннабел.

Даже мой почерк усовершенствовали. Проблема подписи беспокоила Лизу больше всего, но она принесла старые записки, написанные Аннабел до исчезновения. Когда я показала ей листки бумаги, покрытые тщательно отработанными текстами, она после некоторых колебаний признала, что они подойдут.

Во вторник второй недели Лиза появилась неожиданно. Немедленно после нашей первой встречи я перебралась в другую гостиницу под фамилией Винслоу. Это гарантировало, что никакое расследование не выявит связи Кона и Лизы с некоей Мери Грей. Открыв дверь и впустив Лизу, я сразу подумала, что ее обычное спокойствие нарушилось, но она, как всегда, скованно сняла пальто и перчатки и села у огня.

«Не ждала, — сказала я. — Что-то случилось?»

Она бросила на меня полувзгляд, в котором, кажется, присутствовали неловкость и даже злость. «Юлия приезжает. На следующей неделе».

Я села на край стола и протянула руку за сигаретой. «Да?»

Она сказала раздраженно и угрюмо: «Ты воспринимаешь это очень спокойно».

«Но вы же сами говорили, что она появится летом».

«Да, но она взяла отпуск намного раньше, и у меня ощущение, что старик попросил ее приехать. Он этого не говорил, но я знаю, что она планировала прибыть в августе… Видишь, что это значит?»

Я старательно прикурила и бросила спичку в огонь. (Зажигалка с предательской монограммой спряталась на дно чемодана.) «Может быть».

«Это значит, что, если не сдвинуть дело с места немедленно, Юлия вкрадется в Вайтскар, и старик оставит ей все до пенни. — Сразу я не ответила, потому что думала о Коне. Даже называя вещи своими именами, он никогда не был так вульгарен. — Теперь видишь?»

«Да».

«Кон говорит, что, должно быть, старик больше беспокоится о здоровье, чем это признает. Очевидно, Юлия писала ему, пока он болел, а он отвечал. Уверена, он попросил ее приехать раньше по какой-то причине, и доволен, как Петрушка, что ей удалось это сделать так быстро. Она обещала быть на следующей неделе, но позвонит, чтобы уточнить. Мы предполагали, что свободны до июля или августа, а за это время все могло случиться. А так…»

«Послушайте, не стоит так уж выискивать причины для испуга. Он просто хочет увидеть Юлию, а она его. Это ведь может быть и так. Ни к чему такая недоверчивость. Люди, как правило, примитивны, но если выискивать скрытые мотивы, они кажутся сплошными жуликами!»

Лиза улыбнулась, не расслабляя губ, что было скорее реакцией на мой тон, чем признаком веселья. «Нам нельзя рисковать. Придется приступать в конце недели. Мажешь позвонить в воскресенье, как договорились. В три старик отдыхает, к телефону подойду я. Приехать лучше в понедельник. Кон говорит, что дольше ждать нельзя, придется появиться сейчас, раньше Юлии, иначе, Бог знает, что сделает старый Винслоу».

«Но послушайте, Лиза…»

«Ты справишься, правда? Хорошо бы для уверенности иметь еще неделю».

«Справлюсь, дело не в этом. Я хотела сказать, что Кон насчет Юлии не на то дерево лает. Не понимаю, чем она может ему угрожать, в Вайтскаре она, или нет».

«Все, что я знаю, — заявила Лиза угрюмо, — это то, что они с Аннабел похожи, как две фасолины, а у старика с каждым днем портится характер… Бог знает, что ему взбредет в голову. Не понимаешь, чего боится Кон? Он совершенно уверен, что Юлия в завещании на втором месте, но если старик изменит его до возвращения Аннабел…»

«Понимаю. В этом случае я могу больше не беспокоиться. Но разве похоже на это, Лиза? Если он выкинет из головы Аннабел и переделает завещание, оно же наверняка будет в пользу Кона? Вы сказали, что Юлия приезжала в Вайтскар только на каникулы, и воспитание у нее городское. Какие перспективы…»

«В этом все и дело. В прошлом году она много болталась с одним из молодых Фенвиков. Казалось, что это ерунда, никто ничего не понимал, как вдруг он стал появляться каждый день, бурно общался с мистером Винслоу, а Юлия… его нисколько не осаживала».

Я засмеялась. «Ну, Лиза, сколько ей? Восемнадцать?»

«Знаю. Это фантазии и, надеюсь, чепуха, но ты знаешь, на каком лезвии бритвы живет Ков, а со стариком может случиться что угодно. Как только ты будешь там, все станет безопасно: он точно не оставит ничего Юлии через твою голову, но если… Она — дочь его сына, а Кон — дальний родственник… и старику нравится Билл Фенвик».

Внимательно изучая огонек сигареты, я спросила: «А Кон никогда не пытался соперничать с Фенвиком? Попытка кажется очевидной. Он ведь пробовал с Аннабел».

Лиза шевельнулась и опустила глаза, но я успела заметить уже знакомое выражение, иногда накатывающее на невыразительные черты — живая и мощная ревность к несчастной девочке, в смерть которой она верила много лет. А теперь и к Юлии?

«Я же говорила, что никто и никогда не считал ее взрослой! Она только закончила школу! Кон никогда не смотрел на нее, считал девчонкой. Мистер Винслоу точно так думал, история с Фенвиком очень его веселила».

«Она год провела в Лондоне. Скорее всего, уже перешла на следующую стадию после интереса к мальчикам — соседям. Наверняка, вы беспокоитесь из-за пустяков».

«Надеюсь. Но как только ты окажешься в Вайтскаре, все станет безопасным для Кона. Юлия не будет стоять на пути».

«Нет?» Я встала и перешла к окну, выглянула на улицу. Наступила тишина.

«В чем дело? — спросила Лиза. — Нервы? Все получится, ты знаешь. Не волнуйся».

Вовсе я не собиралась объяснять, что совершенно не думаю об опасностях предстоящего маскарада. Я размышляла о Юлии — неизвестном члене уравнения, который может «стоять на пути». Почему-то эта фраза заставила думать о Коне, о том, как он говорил: «Ведь не обязательно должна быть полночь, чтобы мы с тобой шли вместе у края скалы, а внизу шумела вода?»

Я улыбнулась и бросила окурок в огонь. «А вы тоже не беспокойтесь. Мы говорили о понедельнике, так ведь? Буду там».

К Вайтскару я подошла по узкой мощеной дороге среди боярышника. Ворот не было. На перекрестке стоял разбитый указатель, который когда-то говорил: «Частная дорога в Форрест Холл». Стрелка показывала направо. У левого ответвления на мощном щите было аккуратно выписано — «Вайтскар». Узкая дорога извивалась между высокими кустами и скоро исчезала из виду.

Я появилась на час раньше, чем обещала, и автобус никто не встретил. У меня было с собой только два чемодана, и я отправилась в путь одна.

За первым поворотом находится заброшенная и заросшая каменоломня. Там, в зарослях ежевики, я оставила чемоданы. Это совершенно безопасно, и можно забрать их потом. Первую рекогносцировку я собиралась проводить без помех.

Дорога ушла от каменоломни, спустилась примерно на двести ярдов. Заросли с одной стороны сменила высокая стена, а с другой — слева — забор, который позволял заглянуть на территорию, так старательно описанную Лизой. Я стояла, опершись на верхнюю перекладину, и смотрела вниз.

Вайтскар расположился примерно в восьми милях птичьего полета от Беллинджема. Медленно текущая по равнине река лениво завивается там огромной петлей, почти окружая холмистые, покрытые густым лесом земли парка Форрест. В узком месте петли повороты реки расходятся всего на двести ярдов, образуя что-то вроде перешейка. По нему проходит единственная дорога в Холл. У домика возле ворот она разделяется на две — в Вайтскар и в Западную Сторожку с другой стороны парка. Главная дорога, по которой прибыл автобус, находится выше. Спуск к воротам Холла от каменоломни очень крут. С места, где я стояла, видно почти весь полуостров с лесами, заливными лугами и трубами среди зелени.

На востоке — Форрест Холл, вернее, то, что осталось от его когда-то строгих садов и аллей. Земли поместья с двух сторон окружает вода, а с двух других — стена длиной в милю, и пояс могучих деревьев. Кроме заросшей тропы вдоль реки, можно пройти только через ворота с колоннами. Рядом стоит домик, которому давно позволил превратиться в руины. Его я не видела, но очень ясно просматривался путь через парк с востока на запад, между аккуратными рядами хвойных деревьев. Вдалеке у реки — крыши и трубы, сверкание окон в летних домиках в старом, принадлежащем Холлу, огороженном стенами саду. Там конюшни, Западная Сторожка, и пешеходный Мост через реку, по которому можно попасть на тропу, ведущую на соседнюю ферму, а потом в Беллинджем.

Территория Вайтскара протянулась от берега реки в самом центре петли до соединения дорог у ворот Холла, будто из парка Форрест вырвали солидный кусок. Дом аккуратно устроился между Холлом и Западной Сторожкой. Холм скрывал его от моих глаз, позволял видеть только трубы и вершины деревьев.

Я покинула наблюдательный пункт и, не спеша, направилась вниз по дороге. За стеной с правой стороны неясно вырисовывался принадлежащий Форрестам лес, огромные деревья слились, только торчали одинокие кружевные сучья ясеней. У подножия пришедшей в упадок стены разрослась кудрявая трава, черный дрозд свил гнездо в проломе, из щелей между камнями свисали лихнис и льнянка.

У входа в Холл расположилось трое ворот. Новые дубовые ворота слева вели в лесничество, к высаженным елям, и к Западной Сторожке. Справа возвышались колонны входа в Холл. Впереди на белых массивных воротах на верхней перекладине из пяти уже знакомыми буквами было написано: «Вайтскар». Сразу за воротами дорога плавно приподнималась, уходила вниз и пряталась. Отсюда не было видно даже труб, только зеленый луг, каменную стену и голубые острые тени, а вдалеке — верхушки деревьев.

А справа — вход в другой мир.

Между массивными колоннами не было ворот, просто провал на заросшую зеленую дорогу. Больше ее не мяли колеса, покрывали диски подорожника и сорной травы, растения разбегались и перехлестывались, будто круги на воде, в которую бросили горсть гравия. Высокие одичавшие петрушка, лихнис и незабудки устроили столпотворение под рядами рододендронов, цветы которых, как бледные симметричные фонари, повисли над изогнутыми листьями. А еще выше раскинулись тенистые громадные деревья.

Когда-то в деревьях у ворот прятался домик. Грустно там, должно быть, жилось. Теперь остались одни стены, почти спрятанные в зарослях крапивы. Обломки трубы торчали, как кости из сломанной конечности. От маленького садика остались только разросшиеся ревень и вьющаяся роза, которая ворвалась даже в провалы окон.

Случайный посетитель ничего не узнал бы о Форрестах. Особо внимательный заметил бы на вершинах колонн стоящих на задних лапах геральдических животных, они держали щиты с резными украшениями, заросшими лишайником. В обе стороны от колонн уходили высокие стены, которые когда-то обозначали границы, а теперь потрескались и развалились, но все еще загораживали проход. В одном месте от стены осталась только груда камней. Огромный дуб, раньше скрытый за ней, много лет разрастался, прижимался к каменной кладке и сломал ее. Но это усилие ни к чему хорошему не привело. Стену раньше обвивал девичий виноград, а теперь он перебросился на дерево, вцепился в него, обхватил, и ствол превратился в массу темных блестящих листьев. Только верхние ветви сумели просунуть молодые золотые листья, какие бывают только в начале лета, сквозь удушающее покрывало. Скоро девичий виноград убьет его. Уже некоторые ветви засохли, а давно отломавшаяся нижняя ветка открыла огромное дупло, где вполне могли бы гнездиться совы.

Я долго смотрела на дерево и залитую солнцем дорогу к Вайтскару.

Где-то ворковала горлица, лесная певчая птица испустила длинную трель и затихла. Непонятно почему, я прошла за ворота на пару ярдов к лесу. Стояла в тени, смотрела на широкие поля, долину в форме чаши, белые ворота… Я напряглась, будто приготовилась участвовать в соревнованиях по бегу, рот пересох, и заболело горло. Чтобы успокоиться, я несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, повторила волшебную формулу: «Что, в конце концов, может пойти не так?» Я — Аннабел. Возвращаюсь домой. Никогда не была никем другим. Все нужно забыть. Мери Грей не придется никому показываться, только, может, Кону и Лизе. Постепенно я перестану о ней вспоминать. Я — Аннабел Винслоу, возвращаюсь домой.

Я быстро вышла из-под колонн и толкнула белые ворота. Не скрипя, они открылись, впустили меня и закрылись с мягким щелчком, который говорил: «деньги».

Ну и что же, это ведь и привело меня сюда, не так ли?

Я вышла из тени деревьев Форреста и двинулась по солнечной дороге к Вайтскару.

Ясное спокойствие и тишина. Чистая белая ферма, похожая на игрушку. Сверху я видела ее, как на плане, который Лиза Дэрмотт старательно рисовала. В воображении я проходила тут много раз.

Длинный низкий двухэтажный дом. Большие современные окна в толстых стенах. В отличие от прочих зданий, дом не белый, построен из песчаника зелено-золотого от времени. Лишайник лежал медными кружками на серо-голубой шиферной крыше.

Прямо перед домом сад — трава, клумбы с цветами и сирень. Нижняя стена прямо на берегу, белая калитка на деревянный мост. Темный блеск широкой реки под скалами противоположного берега говорил о большой глубине. Там отражались мост, деревья, бузина и жимолость, создавая переливы цвета, как на полотнах старых фламандцев. Ферма и хозяйственный двор. Свежеокрашенные двери и ворота, хлева, конюшни, сараи, красная крыша овина, остатки прошлогоднего сена, сосны…

Я так увлеклась представшей передо мной картиной, что не замечала мужчину, пока он не подошел почти на тридцать ярдов. Большой и сильный человек средних лет в грубой рабочей одежде смотрел с явным интересом. Остаток расстояния между нами он прошел с такой скоростью, что у меня не осталось времени подумать. Успела я только вяло предположить, что желание прийти в Винслоу самостоятельно — ошибка, но сбежать уже не могла. Красное лицо засияло красивой улыбкой, и он сказал: «Как, это мисс Аннабел!»

Голубые глаза, обнаженные руки, на одной — шрам, это бык на него налетел. Бэйтс, главный скотник Вайтскара. Кон сказал: «Ты узнаешь его сразу». Но я не стала рисковать и называть его по имени. Уроки последних трех недель жужжали в голове, как пчелиный улей. Спокойно, не спеши, не будь слишком уверенной…

Итак, первое препятствие. Барьер. Говори правду всегда, когда можно. Я произнесла с явным удовольствием: «Вы меня узнали! Как здорово! От этого я чувствую себя так, будто и правда возвращаюсь домой!» Я протянула ему обе руки, и он принял их, будто для меня это естественный жест. Очень сильное рукопожатие. Колли бегала кругами, обнюхивала мои ноги.

«Узнал, как только ты появилась на вершине. Если бы мисс Дэрмотт и не сообщила, что ты приезжаешь, я бы узнал тебя за милю на другом краю поля, девочка! Все неимоверно рады, что ты снова здесь, это факт!»

«Здорово быть здесь. Как живете? А вы хорошо выглядите, по-моему, ни на день не постарели! Ну, уж, во всяком случае, не на восемь лет!»

«Я прекрасно живу, и миссис Бэйтс тоже. Ты, наверное, знаешь, что я женился на Бетси? Они, может, сказали… По поводу твоего возвращения она все утро готовит и переворачивает все вверх дном, а мисс Дэрмотт вместе с ней. Обнаружишь кексы и поючие медовушки к чаю».

«Поючие медовушки?»

«Да ну, не говори, что забыла! В это я не поверю. Ты их клянчила беспрерывно, когда еще под стол пешком ходила».

«Нет, не забыла. Это просто… Услышала эти слова снова… Так похоже на дом. Какая она добрая, что помнит. Очень хочу ее снова увидеть. А как дедушка, мистер Бэйтс?»

«Да он для своих лет молодец. Всегда хорошо себя чувствовал, особенно в сухую погоду, у него от сырости спина болит. Это артрит, знаешь? Иногда он вообще с трудом может с ним справиться. А тут еще беда. Да ты, должно быть, слышала. Мисс Дэрмотт сказала, что ты звонила вчера и просила осторожно о тебе сообщить деду. Они тебе все новости рассказали?»

«Да. Я… Я не знала, что делать. Подумала написать, а потом решила, что легче позвонить. Подошла мисс Дэрмотт, больше никого не было и… Ну, мы долго разговаривали. Про всякие дела, и она обещала, что Кон расскажет. дедушке. Я не знала, что у него был удар, так что очень хорошо, что не написала совершенно неожиданно. Ну и тем более нельзя было просто войти и вогнать всех в шок».

Хриплый голос: «От такого шока не помирают, мисс Аннабел».

«Это… Вы очень добрый. Ну, мисс Дэрмотт рассказала массу новостей… Я рада, что с дедушкой в целом все нормально».

«Так точно, нормально. — Быстрый взгляд из под бровей. — Хотя, увидишь, он изменился».

«Боюсь, что да. Много времени прошло».

«Это точно. Плохо ты сделала в тот денек, когда решила покинуть нас».

«Знаю. Вы очень-то не сердитесь».

«Меня и не тянет сердиться, девочка. Я ничего и не ведаю, кроме того, что вы с дедом вышли из себя. — Он усмехнулся. — Распрекрасно знаю, каким он бывает, тридцать лет знакомы. Просто не обращал на его заскоки внимания, как на дождь и ветер, и мы ладим. А ты слишком похожа на папу, чтобы сидеть тихо и держать язык за зубами. Винслоу все такие. Может, будь ты постарше, понимала бы, что лает он намного больше, чем кусается. А ты была еще совсем маленькая девчушечка, да еще со своими проблемами».

«Своими… проблемами?»

Он немного смутился. «Может, я не должен говорить этого. Я просто имел в виду, что все было непросто с мистером Коном. Случается, что такие вещи принимают слишком серьезно в девятнадцать».

Я улыбнулась: «Случается. Ну, сейчас-то все прошло. Забудем, давайте? И не будем обвинять Кона и дедушку. Я была молодая, глупая и просто захотела немного побыть сама по себе. Не привязанной к Вайтскару или… чему угодно, во всяком случае, не тогда. Поэтому, когда время пришло, я просто, не задумываясь, удалилась. В девятнадцать соображаешь не слишком хорошо. Но теперь я вернулась и собираюсь забыть, что уходила вообще».

Я смотрела на ферму. Белые куры копались в сене, на крыше сидели голуби. Дым из труб поднимался в чистое небо совершенно вертикально. Я сказала: «Выглядит все так же. Или лучше. Или побыв вдалеке, начинаешь все больше ценить».

«Ну, не буду отрицать, за всем тут хорошо следили. Почти также хорошо, как во времена твоего деда».

«Как… Вы так говорите, будто они закончились».

“Так и есть».

«Что вы хотите сказать?»

Опять быстрый взгляд. «Увидишь, мисс Аннабел. Не сомневаюсь, увидишь. Времена меняются».

Я не стала ничего уточнять, а он резко поменял тему. Кивнул в ту сторону, откуда я пришла, на лес, закрывающий Форрест Холл. «Это самое крупное изменение, которое ты заметишь, и ничего хорошего в нем нет. Она рассказала про Форрестов?»

«Да. — Я обернулась на оплетенный девичьим виноградом дуб, он стоял, как руины темно-зеленой башни на фоне светлой молодой зелени лесов. — Да, мисс Дэрмотт сказала. Четыре года назад, да? Почему-то старый домик у ворот еще сильнее разрушился, чем я думала. Не помню, чтобы там кто-то жил, но все выглядело прилично, и ворота были на месте».

«После пожара превратились в лом. Нам не хватает Холла, хотя там и не пустое место. Они используют конюшни около Западной Сторожки, и в старом саду дела идут хорошо. Форрест управляет им сам вместе с Джонни Раддом. Помнишь Джонни? Он так там и работает, хотя в конюшне всего один конь. Форрест его оставил, когда все пошло с молотка, не мог расстаться с потомком Горного. Но, не сомневаюсь, его тоже придется продать. Он дичает, дуреет и к нему никто не может подойти. — Он усмехнулся. — Тебе придется самой над ним поработать, теперь, когда вернулась».

«Мне? Нет, теперь не могу. Эти дни прошли, мистер Бэйтс».

«Как это?»

История, которую мы с Лизой придумали вместе, сошла с моих губ вполне естественно. «Неудачно упала в Штатах и повредила спину. Ничего страшного, но больше не хочу рисковать».

«Ну, это стыдоба! Я-то думал, Джонни обрадуется твоему возвращению! У него нет времени на лошадей, во всяком случае, летом, а конь-то портится. Мистер Кон пытается с ним совладать, но он, видать, сильно ему не нравится, вот он его к себе и не подпускает. А больше в Вайтскаре верхом ездить не на ком».

«Все равно, все мои таланты пропали».

«Ну ладно, как скажешь. Все меняется, и почти обо всех переменах можно сожалеть. Каждый раз, как иду по этой дороге, вспоминаю, как все было. Печально смотреть, как все разваливается, семьи исчезают, но так уж получается».

«Да». За обвитым девичьим виноградом дубом, за освещенными солнцем вершинами деревьев я видела трубу. Сквозь ветки просвечивал кусок крыши. Обрывок облака медленно проплывал мимо и создавал иллюзию дыма из домашнего очага. Он исчез, и я увидела, что крыша сломана.

Бэйтс произнес так неожиданно, что я вздрогнула. «Ты изменилась. Может, я и неправ. Не думал, что так будет, не до такой степени, но теперь вижу».

«Что вы видите?»

«Не знаю. Не то, что ты просто старше. Ты другая, мисс Аннабел, и не обижайся. — Добрые голубые глаза. — Похоже, тяжелая у тебя там была жизнь».

У него это прозвучало так, будто воды Атлантики то же самое, что воды Стикса, а земли за ней скрываются в вечной тьме. Я улыбнулась. «Похоже, была».

«Замуж не вышла?»

«Нет. Слишком была занята, зарабатывала на жизнь».

«Ясно. Вот оно что. Лучше было остаться здесь, девочка, тут твое место».

Я подумала о Коне, о руинах в лесах Форреста… «Вы так думаете? — Я рассмеялась, хотя вовсе не было смешно. — В любом случае, я опять здесь. Вернулась на свое место и, думаю, у меня хватит ума больше с него не слезать».

«Так и сделай. — Судя по интонации, это была вовсе не пустая фраза. Он внимательно смотрел, глаза блестели, выражали какое-то сильное чувство. — Ну, не буду задерживать разговорами. Они тебя, небось, уже высматривают. Но ты уж живи здесь, близко к деду, и не бросай нас больше». Он кивнул, свистом подозвал колли и пошел по дороге, не оборачиваясь.

Я повернула к Вайтскару.

Овин отбрасывал к воротам густую тень. Только за двадцать шагов я увидела мужчину, который неподвижно ждал моего приближения. Кон.

Если Бэйтс был препятствием вроде забора, то здесь предстояло перепрыгнуть через ров с водой. Наверняка, надо слегка смутиться. Девушка после восьмилетней разлуки встречается с мужчиной, от которого убежала.

Он выпрямился с типичной ленивой грацией и широко улыбнулся без малейших признаков смущения. Рука поднялась к планке ворот. «Аннабел! — Распахнул ворота театральным жестом. — Добро пожаловать домой!»

Я ответила неуверенно: «Привет. — При этом я пыталась увидеть, не слишком оглядываясь вокруг, есть ли поблизости кто-то, кто нас слышит. Решила не рисковать и продолжила, чувствуя себя очень глупо: — Приятно вернуться обратно».

«Ты раньше, чем мы ожидали. Собирался встретить тебя на машине. А где багаж?»

«Оставила в каменоломне. Кто-нибудь сможет забрать попозже?»

«Сам схожу. Знаешь, на самом деле нужно было встретить тебя в Ньюкасле».

«Нет, я… Мне хотелось идти одной. Спасибо, все равно». К ярости я обнаружила, что говорю, как школьница. Если кто-то наблюдал, он бы сказал, что в нашем свидании есть что-то неестественное. Я так и не встретилась с Коном глазами. Он закрыл ворота, но я не шевелилась, стояла на месте и тупо продолжала говорить про багаж. «Конечно, ты знаешь, что основная часть багажа — в Ливерпуле. Его могут прислать…»

«Конечно». Мне показалось, что он вот-вот рассмеется, и я решила на него посмотреть. Взбеситься можно, ему, правда, было смешно. Прежде, чем я успела что-нибудь сказать по этому поводу, он взял мои руки в свои и восхищенно улыбнулся. Голос звучал тепло и, каждый бы согласился, искренне. «Это прекрасно… видеть тебя снова спустя все это время. Мы никогда не думали… — Секунду он изображал борьбу с захлестывающими эмоциями, потом продолжил: — Такой волнующий момент, дорогая!»

«Это ты мне говоришь!» — подумала я, и, хотя не произнесла ничего вслух, он прочел эту фразу в моих глазах без особого труда. Еще раз улыбнулся, притянул к себе и поцеловал. Должно быть, он почувствовал мои удивление и сопротивление, потому что быстро прошептал на ухо: «В эту сторону выходят окна, Мери, дорогая. Думаю, при таких обстоятельствах следовало ее поцеловать. Совершенно по-братски и из дружеских чувств, разумеется».

Он все еще держал меня за руки, я ответила ему так же тихо сквозь зубы: «А ты не думаешь, дорогой кузен Кон-вор, что она могла бы даже ударить тебя по физиономии, сильно? Совершенно по-сестрински и из дружеских чувств, Разумеется. — Он затрясся от смеха, и я отобрала у него свои руки. — Значит, за нами кто-нибудь смотрит? Они нас слышат?»

«Не знаю».

«Ну, правда?..»

«Ш-ш-ш, не так громко. Точно ничего никогда знать нельзя. — Он стоял спиной к дому и смотрел на меня. — Ты действительно так кипишь от гнева по этому поводу?»

«Конечно, да!»

«Событие в некотором роде ударило мне в голову. Прости».

«Все в порядке». Неожиданно показалось, что мы перепрыгнули через препятствие и легко вышли на прямую. Я расслабилась, прислонилась к воротам. Мы улыбались друг другу с некоторым пониманием. Внешнему наблюдателю сцена показалась бы совершенно нормальной. Даже от дома, должно быть, было видно, как раскраснелись мои щеки, а Кон стоял в такой позе, что можно было предположить смущение и неуверенность, не видя его глаз. Д сказала: «Ты должен знать, что я изображаю возвращение домой не для того, чтобы немедленно упасть к твоим ногам. Не дури, Кон Винслоу».

Он усмехнулся. «Нет. Это было бы слишком сильным желанием, это я понимаю».

«Об этом нужно было думать, прежде, чем целоваться. Неужели ты действительно намереваешься однажды отвести меня к алтарю? — Наступила напряженная тишина. Я с некоторым удовлетворением подумала, что удалось сбить с него спесь. Наклонила голову набок и улыбнулась. — Да, это странно, что вы с Лизой об этом не подумали. Очень может быть, что дедушка решит, что лучше поздно, чем никогда. А я, на этот раз, может, и приму твое предложение».

«Да ты дьяволица… — Первое искреннее чувство за время разговора. — Кто бы мог подумать?.. А что, если я поддержу твой блеф, девочка дорогая? Замечательное окончание маленькой игры, и даже странно, что я не подумал об этом раньше. Ради всех святых, я способен придумать массу намного худших вариантов судьбы, чем подъем с тобой по ступеням алтаря! — Он засмеялся, глядя на выражение моего лица… — Видишь? Слишком много блефовать не надо, а то могу поддержать шутку».

«А ты не остри, Кон, а то обрежешься. Я всегда могу опять с тобой поругаться, не так ли? А на этот раз дедушка может выгнать из дома тебя, а не меня».

«Прекрасно, — согласился Кон с легкостью. — Поморочили друг другу головы и перестали. — Яркие глаза под длинными ресницами. Очевидно, что, как бы игра ни пошла, он получит от нее удовольствие по максимуму. Если его когда-то и задела трагедия восьмилетней давности, теперь она его не волновала. — Будем играть по-твоему. Я собираюсь за собой следить, правда. Не хотел тебя расстраивать».

«Это — единственно возможный вариант».

Он все еще стоял спиной к окнам, и это было хорошо. Очень возбужденное лицо. «Какие бы ни были условия, а ты можешь их ставить, это чертовски приятное партнерство, Мери Грей! Ты замечательная девушка! Знаешь, у нас с тобой очень много общего».

Я сказала сухо: «Ну что же, спасибо. Всю жизнь об этом мечтала».

Он проигнорировал мое заявление или не понял ничего. «Чертовски замечательно! Я сказал, задавай тональность. Тебе и придется, если на то пошло. Ты лучше знаешь, как на все реагируют девушки после… В таких обстоятельствах. Буду делать, как скажешь. Но играть придется вместе — это дуэт, а не дуэль. Дуэт для тебя и меня, а Лиза переворачивает страницы».

Интересно, что сказала бы его сводная сестра, узнав, как определялась ее роль? «Прекрасно. Для начала поцелуи, братские и нет, исключаются. Когда-нибудь читал «Графа Ганнибала»?»

«Определенно. И понимаю, о чем ты думаешь, о том месте, где герой говорит: «Удар иль поцелуй произойдет меж нами, мадам?"»

«Вот именно. А она ему отвечает: «Сто тысяч раз удар!» Вот так и обстоят дела, мсье».

«Да, хорошо. Но если помнишь, что произошло потом…»

«Он ударил ее по лицу. Да, так он поступил. Но зашел немного далековато, не думаешь? Если у нас все по-дружески, по-братски…»

«Получаешь удовольствие, да?»

«Что? — Грубость вопроса отбила охоту насмехаться. — Удовольствие от чего?»

«Да. Не притворяйся, что нет. Возбудилась не меньше моего».

«Я… Не знаю. Несколько напряжена, а кто бы не был на моем месте? Я человек… — Его рука протянулась к моему запястью. — Да, и пульс учащенный. А твой нет? — Я отняла у него руку. — Ладно, достаточно долго поговорили. Когда можно увидеть дедушку?»

«Он тебя пока не ждет. Не волнуйся, Лиза говорит, он будет ждать наверху и увидит тебя после отдыха. Поводить тебя по окрестностям, пока ты с ним не встретилась?»

«Ради Бога, не надо! Не хочу, знаешь ли. Сначала люди, потом виды. Сначала лучше представь меня Лизе, и я встречусь с миссис Бэйтс».

«Держишься на уровне?»

«Почему бы и нет? Я взяла первый барьер».

«Неужели я был барьером?

Я засмеялась. «Нет. Ты был рвом с водой. Встретила Бэйтса, когда шла вниз по дороге».

«О Господи, да, забыл. Видел, как он пошел вверх, но, конечно, не представлял, что ты появишься так рано. Как понимаю, справилась? Бог на твоей стороне, видишь, как все легко… Обратилась к нему по имени?»

«Нет, пока он не сказал о своей жене. Предпочитаю безопасность ошибкам, хотя была вполне уверена, и его поврежденная рука все подтверждала».

«Где ты его встретила?»

«Только прошла Вышку. — Я увидела, как он вытаращил глаза, и рассмеялась. — Дорогой Кон, учись так явно не удивляться. Поверь, Лиза надо мной поработала. Почему это я не должна узнать Вышку? Это место так называлось, и время тут ни при чем».

Он глубоко вздохнул. «Да, правильно. Учусь. Но это еще более потрясающе, когда ты здесь… На этом фоне».

«Лучше войдем».

«Да. Лиза в кухне и миссис Бэйтс вместе с ней».

«Чувствую запах печеного хлеба даже отсюда. Как ты думаешь, будут к чаю поючие медовушки?»

Я говорила совершенно естественным тоном, причем уже сдвинувшись с места, но откровенное потрясение на его лице заставило меня остановиться. Он глазел на меня, будто увидел первый раз в жизни. Облизал губы. «Ты не можешь… Я никогда… Как ты?..» Замолчал. На лице снова начало появляться выражение, которое я видела при первой встрече.

Я подняла брови. «Если ты сам начинаешь во мне сомневаться после всего происшедшего, должно быть, я действительно хороша!»

Напряжение заметно уменьшилось, будто кто-то ослабил натянутые струны. «Это только… Это прозвучало так естественно, маленькая фраза, которую она вполне могла бы сказать… И ты стоишь у ворот. Словно все было вчера. — Он громко вздохнул, будто не дышал уже несколько минут. Тряхнул головой, как вылезший из воды пес. — Извини, очень глупо с моей стороны. Как ты сказала, придется учиться. Но как, ради Бога, ты узнала про такую ерунду? Я сам забыл, Лиза не могла знать. Ставлю десять против одного, что миссис Бэйтс до сегодняшнего дня о них не говорила, а может, и сейчас не сказала».

«Говорила. Бэйтс сообщил, что она печет их к чаю. Почти поймал меня на этом. Что это вообще-то за черт, между прочим?»

«Такой необычный кекс кольцом. — Он засмеялся с облегчением. — Услышала, значит, десять минут назад и произносишь, будто всю жизнь их ела. Ты прекрасна! Я назвал это чертовски замечательным партнерством? Господи, Боже мой, Мери Грей, последний раз я тебя так называю, ты — девушка как раз по моим деньгам. Ты — победитель, я понял это на Стене. С удовольствием бы поцеловал тебя снова! Нет, нет, все в порядке, не смотри так. Сказал, что буду вести себя как следует, и собираюсь».

«Рада слышать. Мы здесь уже достаточно долго. Может, войдем?»

«Конечно… Аннабел. Проходи. Подняв голову, на следующий барьер. Прыгаем через ручей, похоже? — Он взял меня под руку. Физический контакт для Кона Винслоу был естественен, как дыхание. — Нет, не сюда. Ты должна знать, что переднюю дверь на ферму никогда не используют».

«Очень жаль. — Я оглядела пустынный двор, пустые окна. — Никто не видел».

«Совсем не боишься?»

«Нет. Нервничаю, но не боюсь».

Он сжал мою руку. «Хорошая девочка».

Я вырвалась. «Нет. Помнишь?»

Ему все еще было весело, но уже не было приятно. Он сказал: «Девочка, дорогая, если бы ты только знала…»

«Послушай. Если бы я только знала, как ты это формулируешь, полагаю, меня бы здесь вообще не было. И мы решили прекратить это, не так ли? Будет крайне неудобно встречаться при дедушке, если собираешься развлекаться, терзая меня наедине».

«Я только сказал…»

«Понимаю я, что ты сказал. И не будем больше говорить на эту тему. Если бы я была Аннабел, ты бы захотел напомнить мне прошлые… разногласия? Или ты хотел бы, чтобы я напомнила о них дедушке?»

Короткая пауза.

«Хорошо, хорошо, — сказал Кон и засмеялся. — Хорошо, Аннабел, дорогая. Сто тысяч раз удар. Заходи».

Когда Кон провел меня в коридор с каменным полом, а потом на кухню, заполненную восхитительным запахом свежего хлеба, Лиза вытаскивала пироги из духовки.

Кухня — большая приятная комната с высоким потолком, кремовой плитой и высокими окнами, украшенными геранями в горшках. Цветные ситцевые занавески раскачивались на июньском ветру. На полу из красного кафеля — яркие плетеные коврики, которые делают северные кухни такими привлекательными. За старинной каминной решеткой из полированной стали в корзине, накрытой фланелью, пищали свежевылупившиеся цыплята. Черно-белая кошка спала в кресле-качалке и не обращала внимания на эти звуки и подпрыгивание маленьких головок под тканью.

Я замерла перед дверью.

С самого начала этой истории я ни разу так не жалела о том, что совершаю подлог. То, что казалось интересным приключением и разумным поступком в Ньюкасле, простым на Вышке и головоломкой, которую нужно решить, только что на дворе, в жизнерадостной красивой комнате, пахнущей домом, показалось безобразным действием. Теперь я не могла рассматривать этот дом как приз, который нужно выиграть для Кона, или ставку в собственной игре. Он наполнился жизнью, дыханием многих поколений людей. В облезлой гостинице Ньюкасла, когда за плечами была одинокая и беспросветная жизнь в Канаде и дурацкая работа, когда основное занятие — мечтать о будущем, все выглядело по-другому. Но здесь мир второсортных интриг стал совершенно неуместным. Солнце светит сквозь занавески, пахнет свежим хлебом, цыплята пищат в корзине… При чем тут фантастический заговор, придуманный в облезлой спальне ирландским искателем приключений и его толстой женщиной с мягкими жадными руками? А сейчас она поставила противень и двигалась ко мне.

Лиза с Коном, должно быть, заметили мои сомнения, но кроме них там никого не было. За полуоткрытой дверью в комнате для мытья посуды шумела вода, и звенели столовые приборы. Миссис Бэйтс, надо полагать. Очевидно, с инстинктивным тактом скрылась на время моей встречи с новой хозяйкой Вайтскара.

И очень хорошо, что она так поступила. К моему удивлению основательная, всегда достойная доверия Лиза из нас троих заметнее всего потеряла самообладание. Обычно бледные щеки горели, хотя, может быть, и от жара плиты. Она шагнула вперед и растерянно застыла, будто потеряв слова. Кон сказал: «Вот и она, Лиза. Приехала рано, и я ее встретил у ворот. Попробовал объяснить, как мы ей рады, но, может, у тебя получится лучше. Пока она встречу с домом рассматривает, как испытание своего рода. — Все это он изрекал с очаровательной улыбкой, по-братски похлопывая меня по плечу. — Аннабел, это моя сводная сестра Лиза Дэрмотт. Она ухаживала за всеми нами, да ты это знаешь».

«Мы уже побеседовали по телефону, — сказала я. — Как поживаете, мисс Дэрмотт? Я очень рада с вами встретиться. Приятно возвращаться… Полагаю, незачем вам это объяснять».

Она взяла меня за руку. Улыбалась, но глаза были испуганными, а мягкая ладонь дрожала. Заговорила она, впрочем, вполне естественно: «Мы вам действительно рады, мисс Винслоу. Вам, наверное, странно приветствовать меня так в своем собственном доме, но прошло так много времени, и я стала тоже себя чувствовать здесь, как дома. Поэтому разрешите сказать, что все счастливы снова видеть вас здесь. Мы… Вы знаете, я говорила вчера. Мы думали, что вы умерли. Можете представить, какое это важное событие».

«Очень приятно это слышать, мисс Дэрмотт».

«Надеюсь, — сказала она уже спокойнее, — вы будете называть меня Лизой».

«Конечно. Спасибо. И вы тоже не говорите «мисс Винслоу». Мы родственницы, или почти родственницы, не знаю?» Я улыбнулась. Как только я заговорила, стук в соседней комнате прекратился. За полуоткрытой дверью воцарилась настороженная тишина. Я подумала, не звучит ли наш разговор слишком высокопарно. Если бы я действительно впервые знакомилась с Лизой, несомненно, ситуация казалась бы не менее чудной. Было бы, прямо говоря, нечего сказать.

Я продолжала беседу, собственный голос казался мне слишком высоким, торопливым и легкомысленным. «В конце концов, я здесь вроде незнакомки, такое возникает ощущение после всего этого времени. Уверена, вы на меня реагируете лучше, чем я заслуживаю. Конечно, это ваш дом, больше чем мой, теперь точно так можно сказать. Я и не помню, чтобы здесь было так мило. Очень хорошо вы здесь все устроили — новые занавески, новая краска… Цыплята те же самые, они всегда были частью мебели… О, та же самая чайница, я так рада, что ее не выбросили! — Лиза определенно не упоминала такого мелкого предмета, но он явно существовал на свете намного дольше меня и был совершенно безопасной темой. — И какая плита! Потрясающе! Когда ее поставили?»

«Пять лет назад». Лиза ответила коротко, почти угрюмо. Кон наблюдал за мной с веселым уважением, а она явно думала, что я чересчур разбушевалась, учитывая тишину в соседней комнате.

Я улыбнулась и двинулась по комнате. «Господи, старое кресло-качалка… и так же скрипит. — Я им немножко поскрипела, кот открыл зеленые глаза, посмотрел на меня и закрыл опять. Я почти естественно засмеялась и погладила его. — Мой милый дом. Крепкий паренек, а что случилось с Тибби?»

«Помер от старости, — ответил Кон. — Я похоронил его под твоей сиренью».

«Он бы помер задолго до этого от среднего возраста, если бы все было по-моему. — Лиза вернулась к столу, перекладывала горячие рогалики и не смотрела ни на меня, ни на Кона. Похоже, ей стало легче, как только она нашла себе занятие. — Кошки слишком хорошо знают, что их место в доме».

«Вы не пытались держать Тибби на улице?»

«Тибби, — сказал Кон жизнерадостно, — так был преисполнен важности по тому поводу, что он твой, что пришлось разрешить ему жить в твоей спальне. Про Тибби не волнуйся. В конце концов, он покорил и Лизу и прожил жизнь в величайшей роскоши и почете».

Я улыбнулась и погладила кота. «Не как Флаш?»

«Флаш?» Это Лиза. Я почувствовала, что она волнуется, будто я неожиданно перепутала роль.

Кон улыбнулся. «Собака Элизабет Баррет. Когда Элизабет однажды утром исчезла, в точности, как Аннабел, ее отец попытался уничтожить ее маленькую собачку в отместку».

«А… Понятно».

Он посмотрел на меня. «Нет, Аннабел, не как Флаш. Месть не была нашей… первой реакцией».

Я пропустила это мимо ушей. «А этот? Какие у него права на лучшее кресло в кухне?»

«Томми? Толстый лентяй? — Лиза определенно нервничала. Разговор о кошках явно не соответствовал обстановке. Лизина тевтонская натура требовала, чтобы мы продолжали выполнять поставленную задачу, клали кирпич за кирпичом и добавляли хорошо обоснованной лжи, удерживая сооружение в равновесии. Она сказала, почти грубо: — Видит Бог, я выкидываю его достаточно часто, но он возвращается, а у меня сегодня нет времени им заниматься».

Кон продолжил лениво: «Он более сильная личность, чем ты, Лиза, дорогая. — Он, очевидно, как и я, верил, что кирпичи обмана можно соединять и не относящимися к делу разговорами. — М-м-м, неплохо. Сегодня это съедобно. Полагаю, это значит, что их делала миссис Бэйтс?»

Мрачное выражение его сестры неожиданно превратилось в восхищенную улыбку, которую она приберегала только для него. «А ты с маслом, Кон, давай. Или подожди до чая. Ты что, никогда не вырастешь?»

«А миссис Бэйтс здесь?» — спросила я.

«Да. Посуду моет. Хотите?.. — Но прежде, чем она успела закончить предложение, дверь распахнулась, и показалась могучая фигура, похожая на миссис Ной из игрушечного ковчега, и в такой же позе — руки-в-боки, и уставилась на меня маленькими яркими глазами. Лиза закончила торопливо: — Оу, миссис Бэйтс, это мисс Аннабел».

«Это я вижу. Пока не слепая. И не глухая. — Узкие губы миссис Бэйтс захлопнулись, как мышеловка. — И где, по-твоему, ты болталась все это время, могу я поинтересоваться? И что ты с собой вытворяла? Выглядишь ужасно. Тощая, как рельса, и если не поостережешься, потеряешь всю красоту, все остатки красоты к тридцати годам. Америка, называется! Тебе что, собственный дом недостаточно хорош?»

Все это время она кивала, как игрушечный китайский мандарин, и каждый кивок был осуждением. Кон взглянул на меня, потом на сестру, но ему не стоило беспокоиться, Лиза хорошо меня подготовила. «Она обожала Аннабел, бранила ее на чем свет стоит, но никому не давала слова сказать против нее. Жутко полаялась с мистером Винслоу, когда Аннабел убежала, обзывала его самым страшным в мире тираном… Она ужасно груба, называет это «говорить прямо», и в упор меня не видит, но приходится ее держать. Бэйтс лучший в этой местности скотник, а она прекрасно работает…»

«Хорошенькое это было для нас дело, — продолжала ядовито миссис Бэйтс, — все это время думать, что ты пропала и не дозовешься. Но теперь, раз уж вернулась, хочу сказать тебе кое-что, чистую правду. Никто не может сказать, что я виляю и подбираю слова, я всегда говорю прямо, но тот, кто поступил как ты и сбежал, не говоря ни слова в середине ночи…»

Я засмеялась. «Вовсе это не было в середине ночи, и ты это знаешь. — Я подошла к ней, схватила за плечи и потрясла, потом наклонилась, поцеловала в крепкую румяную щеку и сказала: — Поздоровайся со мной, Бетси. Мне и так трудно возвращаться, видит Бог. Жаль, что это вас всех расстроило, но я… Была очень несчастна, а когда человек молод и очень несчастен, он не всегда останавливается подумать, правда? — Я поцеловала ее в другую щеку, выпрямилась и легкомысленно добавила: — И ты должна признать, я сделала все как положено. Жуткая ссора, записка, приколотая к подушечке для булавок и вообще».

«Подушечка для булавок! Как она вообще пришла тебе в голову! Ни одного дня за всю свою жизнь ты прилично не работала, всегда вертелась вокруг лошадей, собак и тракторов, или в этом своем саду, и совершенно не обращала внимания на дом и работу, которой должна интересоваться девушка. Подушечка для булавок! — Она хмыкнула. — Где ты вообще ее нашла?»

«Ну, — сказала я спокойно, — а где я ее оставила?»

«На каминной полке, где она и была, ты прекрасно это помнишь! И когда я спустилась утром, то я нашла ее и стояла, будто меня дохлым котом по голове ударили, пять минут на месте и только потом взяла ее в руки. Я знала, что это. Слышала, как вы с дедом скандалили вечером и как ты пошла в свою комнату потом. Никогда не думала, что смогу тебе это сказать, но я за тобой следила, мисс Аннабел, и слушала под дверью».

Кон напрягся у моего плеча. Я сказала: «Бетси, дорогая…» Кон непроизвольно шевельнулся, и я поняла, что он не хочет ее молчания, думает, что я узнаю что-нибудь новое. Но не стоило беспокоиться. Она твердо намеревалась высказать все, что накипело.

«Но не было ни звука, даже плача. Будто ты тихо двигалась по комнате и собиралась лечь спать. Так я и подумала, что это просто ссора, старик утром пожалеет, а мисс Аннабел скажет ему, что больше не будет, что бы она там ни сделала, может, ездила на Форрестовом коне Эвересте, или пришла слишком поздно, а старику не понравилось, потому что он старых правил. Но я подумала, что утром все будет в порядке, как всегда, поэтому просто покашляла, чтобы ты знала, что я здесь, постучала в дверь и сказала: «Я иду спать, мисс Аннабел», — и ты перестала двигаться, будто я тебя напугала. А потом ты подошла к двери и постояла перед ней минуту. Но когда ты ее открыла, то была одета и сказала: «Спокойной ночи, Бетси дорогая, и спасибо». И ты поцеловала меня, помнишь. И я сказала: «Не переживай так, мисс Аннабел — все это будет хорошо в конце, да всегда так и бывало». А ты улыбнулась на это и сказала: «Нет». А потом я пошла в кровать и не слышала ни звука, а если бы кто-то мне сказал, что на следующее утро ты рано встанешь, уйдешь и пропадешь на много лет, а у твоего деда будет сердце рваться за тобой, потому что у него остались только Кон здесь, да Юлия приедет на этой неделе, а она твой живой портрет, могу я сказать…»

«Знаю, Лиза сказала, мне очень хочется ее увидеть. — Я опять прикоснулась к руке Бетси. — Не надо больше расстраиваться. Давай бросим эту тему, а? Я… Я вернулась и больше не уйду, и не сердись на меня за то, что я сделала».

Лиза меня освободила, но, по-моему, только для того, чтобы вернуть в пределы заготовленного ею сценария. «Ваш дедушка уже, наверное, проснулся. Лучше вам подняться, он захочет вас увидеть сразу. — Она потянулась к завязкам фартука. — Отведу вас наверх. Только руки помою».

Я увидела выражение лица миссис Байте и сказала, совершенно спокойно: «Не беспокойтесь, Лиза. Я лучше пойду сама, уверена, вы поймете».

Лиза замерла, переполненная нерешительностью и изумлением. Бетси триумфально кивнула и еще крепче сжала губы. Кон ухватил еще одну булочку и подмигнул. «Конечно, давай. Не обращайся с Аннабел как с гостьей, Лиза дорогая. И не волнуйся, Аннабел. Он будет так доволен тебя видеть, что вряд ли вытащит что-нибудь неприятное из прошлого». Еще раз подмигнул и исчез.

Лиза расслабилась. «Извините. — Голос стал еще более бесцветным. — Конечно, вы хотите пойти одна. Не сообразила, не каждый день происходят такие события. Поднимайтесь сразу, дорогая. Чай будет готов через полчаса… Миссис Бэйтс, поможете с пирогами? Вы печете их намного лучше меня».

«И нечему удивляться, потому что родилась я и воспитывалась в северной стране, и ни одной иностранке до сих пор не удавалось испечь нормальный пирог к чаю», — едко заявила леди, но великодушно направилась к столу.

Лиза опять склонилась к плите. Она стояла к нам спиной, и это был замечательный момент, чтобы сказать то, что нужно было вспомнить обязательно: «Бетси, благослови тебя Бог, поючие медовушки! Они не хуже, чем раньше!»

Лиза уронила противень и забормотала: «Извините, такая я нескладная, я ничего не испортила…»

«Не думаешь ли ты, — спросила сурово миссис Бэйтс, — что поючие медовушки пекутся по твоему поводу? Давай, топай к своему деду». Но кивок, сопровождающий тираду определенно значил — не бойся, иди, все будет хорошо.

Я оставила дверь на кухню открытой.

Было очевидно, что в душе миссис Бэйтс и ее мужа не возникло никаких сомнений по моему поводу, но настоящее испытание еще предстояло, и если возникнут какие-то вопросы, каждое движение в первый день приобретет огромную важность. Поэтому я оставила дверь открытой и чувствовала спиной, как Лиза с Бетси наблюдают за моим шествием по плитам пола, за тем, как я толкаю зеленую дверь в передний холл и без колебаний направляюсь направо до того, как дверь захлопнулась за спиной.

«Это очень простой дом, — говорила Лиза. — Построен в форме буквы L. В одном крыле — кухня, посудомоечная и то, что раньше было молочной. Но теперь масло и сыр делают в здании, поэтому там прачечная и гладильная. Покрытая зеленым сукном дверь отделяет кухонное крыло от основной части дома. Это не ферма, можно сказать, маленький помещичий дом. Построен около ста пятидесяти лет назад на фундаменте старого дома, который был разрушен. Изображение старого угрюмого квадратного дома есть в книге Бьюика «Нортумберленд». Новый — совсем другой, простой, но и грациозный тоже. Главный холл квадратный, почти как дополнительная комната… широкая лестница напротив главного входа… с одной стороны — гостиная, с другой — столовая, а за ней библиотека, ее используют как офис… спальня твоего дедушки — большая комната спереди, над гостиной…»

Когда зеленая дверь захлопнулась, я прислонилась к ней на секунду и позволила себе остановиться. С того момента, как я встретила Бэйтса на Вышке, не могло пройти больше трех четвертей часа, но я уже совершенно замучилась. Мне нужны были две — три минуты, чтобы собраться, прежде чем идти наверх…

Огляделась. Такой холл — редкость для фермерского дома. Дубовый паркетный пол, старый из резного дуба шкаф у стены, очень красивый. Несколько бухарских ковров на медового цвета дереве пола выглядели потрясающе. Простые стены цвета слоновой кости. Картина с букетом ноготков, копия гравюры Сарториуса, старая цветная карта, на которой обозначен Форрест Холл, в обведенном кружке с надписью Парк Форрест написано маленькими буквами «Вайтскар». Ниже карты на дубовом комоде стояли голубой кувшин и старинная медная молочница, отполированная до такой степени, что поверхность сияла, как шелк. В молочнице — букет голубых и красных садовых и желтых диких анютиных глазок.

Вайтскар, определенно, не пострадал под Лизиным управлением. Я заметила мимоходом, что Лиза неправа по поводу миссис Бэйтс — Бетси не питала к ней антипатии. Ее позиция вооруженного нейтралитета слабо напоминала пламенную симпатию, которую она выплеснула на меня. Кто угодно, способный содержать дом так, как Лиза, почти наверняка завоевал бы преданность миссис Бэйтс, да еще в сочетании с уважением, с которым жители Нортумберленда принимают «иностранцев».

Я медленно направилась к широкой дубовой лестнице. Зеленый, как мох, толстый ковер заглушал звук шагов. В конце галереи, наверху, окно выходило в сад. Рядом дверь. Тоже дубовая со скошенными панелями. Я провела пальцем по скосу.

На улице все заливал солнечный свет. Пчела с густым гудением билась о стекло. Звук усыплял, заставлял забыть о времени, вспомнить о бесчисленных одинаковых летних полуднях… Время остановилось и пошло назад… Я открыла раму, выпустила пчелу, закрыла за ней окно, повернулась и постучала.

У Мэтью Винслоу сна не было ни в одном глазу, он лежал на широком старомодном диване у окна и смотрел на дверь. Большая кровать, накрытая белым стеганым одеялом, у дальней стены. Массивная полированная мебель из красного дерева, модная два поколения назад, и толстый индийский ковер. Красивые высокие окна распахнуты, впускают солнечный свет, шум реки, запах ранних роз и пчелиное жужжание. Несмотря на обилие предметов, пахнет свежестью.

На маленьком столике у кровати — три фотографии. На первой — Кон, красивый, как актер, в рубашке с расстегнутым воротом и так освещен, что лицо кажется расслабленным. На второй, как я догадалась — Юлия. Молодое жизнерадостное лицо с живыми глазами и взъерошенными светлыми густыми волосами. Третьей фотографии с моего места видно не было.

Но от всего я сейчас получала только поверхностное впечатление. Все мое внимание сосредоточилось на фигуре Мэтью Винслоу с пледом на коленях, откинувшегося на диванные подушки.

Высокий изможденный старик с гривой седых, когда-то светлых волос. Серо-зеленые глаза под мохнатыми бровями умны и молоды, хотя и окружены морщинами. Суровый рот — тонкая линия между глубокими складками от ноздрей до линии челюсти. Несмотря на правильность черт, лицо было бы непривлекательным, угрожающим, если бы в уголках рта и глаз не затаились смешинки. Никто бы не подумал, что Мэтью Винслоу надо от чего-то защищать. Крутой мужчина, и вовсе не дурак.

Я вошла в комнату и тихо закрыла дверь. Абсолютная тишина. Пчелы над розами шумели громче, чем самолеты. «Дедушка?»

Он ответил хрипло, перед тем, как заговорить, два раза облизал губы: «Ну, Аннабел?»

Наверняка должен существовать какой-то ритуал возвращения блудных потомков. Что-то вроде: «Он побежал, упал на его шею и поцеловал…» Мэтью Винслоу бегать не может, остается только мне.

Я быстро прошла через комнату, наклонилась у дивана и положила ладонь деду на колено, на плед. Его тонкая рука с набухшими голубыми венами, неожиданно сильная и теплая, тяжело опустилась на мою, и оказалось, что я знаю, что сказать: «Извини, дедушка. Примешь меня обратно?»

Рука шевельнулась, сжала мою еще крепче. «Если бы я сказал «нет», это было бы именно то, чего ты заслуживаешь. Мы думали, ты умерла».

«Извини».

Другая рука протянулась и подняла мой подбородок. Дед изучал мое лицо, повернул к окну. Я прикусила губу и ждала, не встречаясь с ним глазами. Он долго молчал, а потом спросил: «Ты была несчастна, правда? — Я кивнула. Он отпустил меня, и наконец-то я смогла опустить лицо на плед, так что дед не мог его видеть. Он сказал: — И мы тоже», — и снова замолчал, продолжая гладить мою руку.

Уголком глаза я видела портрет Кона, его улыбку, полную интриг и недостойную доверия. Красивый и опасный. Ну вот, Кон, я это и сделала, перешла через Рубикон, сожгла лодки. Выбралась на финишную прямую. Дома.

Глаза Кона на портрете ждали. А может, поднять голову и произнести речь? «Ваш любимый Кон предает вас. Заставляет меня притворяться вашей внучкой, потому что думает, что вы скоро умрете, а он хочет получить ваши деньги и поместье. — И еще какой-то тихий голос во мне, о существовании которого я и не знала, продолжал: — И как только он в этом уверится, я не дам двух пенсов за вашу жизнь, дедушка, честное слово…» Я не шевелилась и молчала.

Старик ничего не говорил. Пчелы улетели. Маленькая птичка села на розу под окном, хлопая крыльями. Я подняла голову и улыбнулась. Он убрал руки и смотрел на меня из-под бровей. Если его лицо и выражало какие-то эмоции, то теперь они исчезли. «Возьми стул, — сказал он резко. — И сядь, где я смогу тебя увидеть».

Я подчинилась, выбрала стул с прямой спинкой и села очень прямо, сжав колени, сложила руки, как маленькая. В его глазах появилось удовольствие. «Ну? — сказал он. Не шевельнулся, но производил такое впечатление, будто выпрямился, даже навис надо мной. — Тебе предстоит много рассказывать. Предположим, ты приступишь».

“Ну?» — спросила Лиза тихо, как эхо. Она ждала у подножия лестницы. Поток света из окна сверкал на медной вазе с анютиными глазками. Мисс Дэрмотт стояла спиной к свету, и я не видела выражения ее лица, но даже в этом единственном слове слышалась та же неуверенность, которую она проявляла на кухне. «Как все прошло?»

Я остановилась, увидев ее, и теперь, неохотно спускалась по ступенькам. «Хорошо. Намного лучше, чем я ожидала».

Она, как всегда, невыразительно улыбнулась сжатыми губами. Скрытным ожиданием, осторожным шепотом она будто нарочно возвращала меня на место — в пыльный мир конспирации, где можно делиться мыслями, чувствами и надеждами только с ней и Коном. Лиза сказала: «Я тебе говорила, что нечего бояться».

«Знаю. Наверное, совесть делает из нас трусов».

«Что?»

«Ничего. Цитата. Шекспир».

Она глядела слегка неодобрительно, как в кухне, когда мы с Коном отошли от сценария. Может быть, ее раздражала цитата, а может, мой не слишком уверенный вид или то, что у меня неожиданно обнаружилась совесть. «Слишком ты сегодня образованная. Нужно быть осторожной, это не соответствует характеру…»

Я улыбнулась. «У меня была масса времени успокоиться и повысить образовательный уровень за границей».

«Хм. Он не… заподозрил ничего?»

«Нет, — я говорила несколько устало. — Все именно так, как предсказывали вы с Коном. Нет причин подозревать. Ему это даже в голову не пришло».

«Ну и как все было?»

Я задумалась о сцене наверху. Ну нет, все они купить не могут. Я сказала медленно: «Если хотите, скажу в общем виде. Я рассказала, где была после своего отъезда отсюда и как жила. Вы знаете, что мы решили говорить правду, насколько возможно».

«Он говорил что-нибудь… о неприятностях? О причине твоего ухода?»

«Ничего такого, что касалось бы вас. Я просто попробовала сделать ясным — что бы ни случалось в прошлом, ничто не заставит меня… опять связать себя с Коном. — Увидев выражение ее лица, я добавила: — Это, конечно, чтобы защитить себя и Кона. Вполне возможно, знаете ли, что дедушка лелеял какие-то идеи о союзе. Мне пришлось подчеркнуть, что между мной и кузеном никогда не будет ничего, кроме… Можно назвать это вооруженным нейтралитетом».

«Понятно. Да, это можно считать… Уверена, что ты права. Больше ничего не было? Ничего о… будущем?»

«Абсолютно ничего».

Она огляделась. «Ну сейчас ты, ясно, не могла успеть разобраться. Он скоро спустится. Ближе к вечеру, когда останемся одни, сможешь подробно обо всем рассказать».

«Отчитаться? Нет», — сказала я спокойно.

Она удивилась, даже челюсть отвисла. «Что ты имеешь в виду? Ты же не думаешь, что можешь…»

«Скорее всего, вы не поймете, что я имею в виду. Но сформулируем это так. Мне приходится играть трудную роль, и единственный способ сделать это — стать Аннабел. Жить ее жизнью, думать ее мысли и видеть ее сны. Другими словами, не вылезать из шкуры Аннабел, чтобы вспомнить, что я просто притворяюсь ею. Я не могу делать это, как серию маленьких сцен, Лиза, и отчитываться в промежутках. Если возникнет что-то серьезное, так что понадобится помощь, поверьте, я, не задумываясь, к вам обращусь. Но пока максимум, что можно для меня сделать — просто забыть о том, что случилось за последние три недели и думать обо мне, если сможете, как об Аннабел, которая вернулась занять законное место в родном доме. Если вы будете задавать вопросы, выдергивать меня из этой роли в роль Мери Грей… Однажды я перепутаю роли и сделаю все неправильно. А произойти это может очень легко. — Я помолчала, а потом легкомысленно добавила: — И обращайтесь ко мне, пожалуйста, на «вы». Забудьте Мери Грей. Забудьте, что она вообще существовала. Я права. Это единственный способ».

Она сказала с сомнением: «Да, но…»

Я засмеялась. «Лиза, перестаньте смотреть на меня, будто вы Франкенштейн, а порожденный вами на свет монстр только что от вас убежал. Мои слова основаны на здравом смысле. Только помните, что мы с Коном связаны друг с другом, даже подписали на всякий случай взаимные «признания». Не сомневаюсь, что мое Кон ни днем, ни ночью не выпускает из рук. Назовите это дистанционным управлением, если хотите. Даже если считать, что Аннабел Винслоу дома, на этот раз она на стороне Кона».

«Я… Да, конечно. Простите. Я на самом деле и не сомневалась в вас, но сегодня растерялась, если не сказать больше. Вы… У вас так хорошо все получается. Нервничала я».

«Уверяю, у меня внутри все дрожит! Но все в порядке. Я не буду вас обманывать, Лиза».

Она опустила глаза. «Значит, договорились. Я буду вести себя, как вам хочется, и забудьте обо всем, пока не возникнет что-то срочное. Но, определенно, не похоже, чтобы понадобилась помощь. Если вы справились с этим…» Неопределенное движение головой в сторону верхнего этажа завершило фразу.

«Вот именно. А теперь забудем. Вы говорили что-то о чае?»

«Как раз собиралась его приготовить».

«Вам нужна помощь?»

«Нет, не в ваш первый день дома».

“Тогда, думаю, я ненадолго пойду наверх. Я в моей старой комнате?»

Она улыбнулась. «Да. Не возражаете против того, что придется использовать ванну в детской? Будете делить ее с Юлией».

«Конечно, нет. Она знает обо мне?»

«Да. Позвонила вчера вечером сказать, что будет в среду, и мистер Винслоу сообщил ей о вас. Это все, что я знаю».

«В среду… — Я остановилась, поставив ногу на ступеньку. — Но до этого еще два дня. Ой, Лиза, я забыла о чемоданах…»

«Кон только что их отнес наверх».

«Да? Умница какая, как быстро. Значит, увидимся за чаем. Где вы его пьете?»

«Когда я одна, то в кухне чаще всего. Но сегодня в гостиной. Думаю, ваш дедушка спустится. Он ничего не говорил?»

«Да. Он собирается поводить меня по поместью после чая».

Карие глаза смотрели в мои несколько дольше, чем следовало. «Конечно, — сказала Лиза, с явным усилием удерживаясь от комментариев, — ему этого хочется. Естественно. Ну… Увидимся позже».

Вторая дверь… Приятная комната с такими же высокими окнами, как у дедушки, с такими же розами снаружи. Широкая скамья у окна накрыта вощеным ситцем с красивым персидским узором из птиц, цветов и решеток в пастельных тонах. Из того же ситца сделаны занавески и покрывало на кровати. Простая белая мебель, как в детской, но недавно покрашенная и очень симпатичная. Пол из полированных досок, несколько ковриков. Кремово-белые стены и потолок.

Кон поставил мой багаж на пол у кровати и не забыл принести сумочку, которую я, должно быть, забыла на кухне. Я еще не созрела, чтобы разбирать вещи, так что достала сигареты и села у окна.

В двери ключ. Очень хорошо. Похоже, потребуются значительные дозы уединения, чтобы приходить в себя после очередных раундов игры. Пока она казалась легкой, но, со временем, все может измениться.

Засунув сигарету в рот, я полезла в кармашек для зеркала за спичками. Их там не оказалось. Пальцы наткнулись на клочок бумаги. Определенно, были спички. Я курила в автобусе по дороге из Ньюкасла… Пошире открыла сумку и немедленно их нашла — маленькую красную книжечку с этикеткой «кафе Касбаха» в кармашке, где обычно хранились счета, списки необходимых покупок и прочая ерунда…

Я медленно прикурила и принялась разглядывать сумку. Теперь обнаружились и другие изменения. Съехала крышечка с губной помады. Некоторые бумаги торопливо засунуты не так, как обычно. Листок бумаги с нацарапанным телефоном Вайтскара, который раньше лежал среди других бумаг, теперь оказался в отделении для зеркала, там, где обычно лежали спички. Тот, кто копался в моей сумке, не слишком старался замести следы.

Кон? Лиза? Как они это, интересно, называют? Контрразведка? В Лизиной голове это, наверняка, формулируется именно так. Но как это ни назови, немножко поздновато проверять, насколько я bona fide.

Я быстро просмотрела содержимое сумки. Номер телефона — совершенно естественно, что я его записала, номера меняются за восемь лет. Расписание автобуса потребовалось в день, когда я сюда ехала. Счет за пребывание в гостинице, тоже выданный сегодня утром. Совершенно правильный, на нем написано «мисс Винслоу».

Но тут я задумалась. Так ли это правильно? Очень не похоже, чтобы дедушка его увидел или проверил, но и Кон, и Лиза посещали меня там. Лучше, чтобы этого счета не было — я смяла бумажку и бросила в пустой камин. Сожгу, прежде чем идти вниз.

Остальные бумаги. Несколько чеков, использованных автобусных билетов, бледно-зеленый документ… Я развернула его. Водительское удостоверение на имя Мери Грей и адрес около Монреаля. Его носишь с собой каждый день и никогда не обращаешь внимания, пока не приходит время обновить… Я сжала его в руке. Кон и Лиза должны понимать, что такую ошибку допустить очень легко. Я с любопытством подумала, как они сумеют предупредить меня об этом, не признаваясь, что копались в сумке. По крайней мере, они не могли заодно обыскать и чемоданы, ключ висел на цепочке у меня на шее, там и останется.

Где-то снаружи раздался крик Лизы и ответ Кона. Он прошел по двору, приблизился к дому. Раздался приглушенный разговор, и Кон снова удалился к хозяйственным постройкам.

Я поднесла спичку к мятому счету, а потом осторожно засунула в пламя водительские права. Кочергой разворошила пепел на маленькие кусочки, скоро они исчезли совсем, провалились сквозь решетку. Потом вернулась к окну, подняла недокуренную сигарету и сидела несколько минут, пытаясь расслабиться.

Окно выходит в маленький квадратный сад, окруженный низкой стеной из песчаника. От двери посыпанная гравием дорожка ведет к белым воротам, через которые можно выйти на берег реки и мост. С обеих сторон дорожки росла лаванда, перемешанная с анютиными глазками, а дальше некошенная трава доходила до того, что раньше было клумбами. Там воцарилась уже полная путаница. Люпины одичали, все их разноцветье заменилось бледно-голубым. Пионы задавлены фуксией и гвоздикой. Везде девичий виноград, вьюнок и кипрей. С первого взгляда может показаться, что сад все еще красив, но стоит присмотреться…

За дальней стеной, за объеденной козами травой, через мост — самая короткая дорога в город. Дорога уходит в деревья и исчезает в их тени.

В саду два черных дрозда подрались в кусте сирени, погнали ее запах ко мне в окно…

(«Это сад Аннабел. Она там все сажала. Обязательна спроси Кона, что там было… Если он знает». Он не знал.) Я погасила сигарету о стену за окном.

Пора спускаться. Акт второй. Обратно в паутину конспирации к Кону и Лизе. Я страстно надеялась, что Кон не захочет пить чай.

А он и не захотел. И все оказалось так же легко. Дедушка спустился немного позже. Когда он открыл Дверь, мы с Лизой по-дружески обсуждали изменения в судьбе разнообразных соседей за время моего отсутствия. И он вел себя так, будто и не было восьмилетнего разрыва.

После чая дедушка вывел меня наружу и направился к ферме. Он шел очень быстро и без видимых усилий держался прямо. Солнце светило сзади, делало лицо тоньше, а седые волосы — просто светлыми, какими они когда-то были. Нетрудно было представить себе активного темпераментного мужчину, посвятившего жизнь Вайтскару и сделавшего очень много, чтобы превратить его в преуспевающее хозяйство. Я начинала понимать, почему Кон так осторожен. Дедушка остановился у ворот. «Сильно все изменилось?»

«Ферма? Я… Трудно сказать».

Быстрый взгляд из-под седых бровей. «Что ты имеешь в виду?»

Я ответила медленно: «Некоторые вещи ясны сразу. Новая краска и… Ну, эта стена новая. Раньше не было бетона и стоков. Я хотела сказать, что так долго Вайтскар жил в моей памяти, что теперь он вообще выглядит странно. Представление о нем, воображаемая картинка стала реальнее для меня, чем действительность. Например, — я засмеялась, — я помню, что всегда светило солнце. Бывает так, ты знаешь».

«Говорят. Я думал, ты скорее запомнишь все так, как в день побега. Было пасмурно».

«Да, я ушла до света и можно представить, как это было. Дождь, ветер, серые поля. Они выглядели ужасно, не помню, что там росло, пшеница? Я… забыла».

«Свекла. Но ты совершенно права, пшеница в тот год у всех полегла».

«Самое странное это то, что я почти ничего не помню. Может, психологи скажут, что дождь, ветер и серое раннее утро перемешались у меня в душе с тем, что я покидала дом, и я разрешила себе это забыть. Не знаю. Но все эти годы я вспоминала хорошую погоду. И всякие вещи, которые делают в детстве. Мои действительные воспоминания перемешались с фантазиями, вряд ли я могла бы описать подробно… ну, например, это. — Я показала рукой на хозяйственный двор. — Если бы ты спросил меня, из какого это построено камня, я бы не сказала. Но теперь, вернувшись, я замечаю все. Мелочи, которые всю жизнь пропускала мимо глаз».

«Хм. — Он внимательно на меня смотрел. Ни симпатии, ни привязанности, просто ясный серо-зеленый взгляд. Неожиданно он сказал: — Кон — хороший парень».

Я, должно быть, несколько удивленно ответила: «Да, конечно».

Уже почти грубо и немного хрипло он продолжил: «Не волнуйся, я не возвращаюсь к этому делу восьмилетней давности. Сказала, что у тебя есть свои причины, и я это принял. — Я не ответила, он недолго посмотрел на меня, а потом сказал, будто я спорила: — Ну хорошо, хорошо. Забудем. Но если не рассматривать то, что окончилось и забыто, Кон хороший парень и последние восемь лет был мне сыном».

«Да».

Еще один взгляд. «Я говорю серьезно. Без него дела пошли бы плохо уже давно, а последние два года особенно. Он больше, чем расплатился за прошлое. Все знания и умения он вложил в поместье».

«Да, знаю».

«Ну?»

Я улыбнулась. «Что ты хочешь от меня услышать? Это все правда, я бросила тебя, а Кон остался. Если хочешь сделать из этого какой-то вывод, давай, слушаю».

Тишина, потом он жизнерадостно хмыкнул. «Не изменилась. Значит, приехала со мной ссориться, да?»

«Дедушка, дорогой, нет. Но не понимаю, к чему ты подводишь. Ты пытаешься рассказать, как прекрасен Кон. Хорошо, верю, он и сам мне говорил. Но ты не можешь меня обвинять за то, что я несколько подозрительна. Восемь лет назад это было попыткой нас свести. Мне казалось, я объяснила, что это невозможно».

«М-м. Это да, но неизвестно, насколько можно верить женщине, особенно когда она говорит ерунду про превращение любви в ненависть и так далее».

«Не говорила ничего подобного. Я не испытываю ненависти к Кону. Если бы питала к нему такие сильные чувства, то не смогла бы вернуться пока он здесь, не так ли? Я тебе сказала, что отношусь к нему безразлично. Дала бы многое, чтобы больше с ним не встречаться, но поскольку он здесь и не собирается исчезать… Ну бросим это, Дедушка. Я хотела тебя увидеть, и нужно несколько конов, чтобы меня к тебе не подпустить. Но ты просто так обычно комплиментов не раздаешь. Ведешь к чему-то. К чему?»

Он усмехнулся. «Хорошо. Вот что. Ты всегда знала, что Вайтскар будет твоим, когда я умру, не так ли? Должен был перейти к твоему отцу, а теперь, соответственно, к тебе».

«Да, знаю».

«А приходило тебе в голову, что я мог устроить все по-другому за время твоего отсутствия?»

«Разумеется».

«А теперь, когда ты вернулась?»

«Переходи к делу, дедушка дорогой».

Старые глаза смотрели на меня, они были яркие, веселые и лукавые. По какой-то причине я вдруг вспомнила о Коне, хотя никакого внешнего сходства не было. «Вот что. Тебе должны были сказать, что я долго не проживу. Нет, не возражай, всем известно, в каком я состоянии. Ты исчезла восемь лет назад, и у нас были все основания считать, что ты умерла. А ты вернулась». Он замолчал, похоже ждал ответа.

Я спросила спокойно: «Ты обвиняешь меня в том, что я вернулась в надежде на наследство?»

Он засмеялся. «Не дури, девочка, я тебя лучше знаю. Но ты была бы дурой, если бы не подумала об этом и не поинтересовалась, каково твое положение. Интересно?»

«Конечно».

Он кивнул, будто с удовольствием. «Прямой ответ. И я буду говорить прямо. Ты ушла восемь лет назад, Кон остался. Думаешь, честно будет, если ты просто войдешь, после всего труда, который он сюда вложил, и эта дура Лиза Дэрмотт, и просто выдернешь все из-под их носа? Честно, скажешь? Пусть меня повесят, если это так. — Он неожиданно наклонил голову вперед. — Над чем, хотел бы я знать, ты смеешься?»

«Ни над чем. Вообще. Ты пытаешься сказать, что оставил все Кону с Лизой?»

Опять хитрый взгляд. «А я этого не говорил. И не позволяй им так думать. Я пока не помер. Но можешь придумать причину, по которой я не должен им все оставить?»

«Ни одной».

Он выглядел почти растерянным. И я поняла, что общее между ним и Коном — выражение лица. Чувство собственного превосходства, обостренное и удовлетворенное моментом власти. Мэтью Винслоу наслаждался ситуацией точно так же, как Кон, хотя и по другим причинам. Он сказал, будто нащупывая путь: «Хотел бы я знать, чего во всем этом такого смешного».

«Извини. Я подумала о Коне. Охотник попался в собственный капкан».

«Что? О чем это ты говоришь, девочка?»

«Это цитата. Извини, дедушка. На самом деле я совершенно серьезна».

«Стоило бы тебе такой и быть. Тоже мне, цитата. За границей ты тратила время на ерунду, сразу заметно. Ну и что ты думала о Коне?»

«Практически ничего. Собираешься рассказать ему, что сделал завещание в его пользу?»

«Я этого не говорил. И запрещаю тебе беседовать с ним об этом. Я пытался все для тебя прояснить. Возможно, следовало подождать, чтобы ты пробыла дома подольше, но так случилось, что я об этом последнее время много думал. Знаешь, что приезжает Юлия?»

«Да, Лиза сказала».

«Я написал ей и просил появиться как можно скорее, а она ответила, что не может выехать сразу же. Хочу при ней решить все вопросы. Исаакс… Помнишь Исаакса?»

«Не уверена…»

«Юрист. Отличный парень. Уверен, ты его встречала».

«Да, конечно, теперь помню».

«Он придет в пятницу, а потом еще раз на следующей неделе. Я предложил двадцать второе».

«Двадцать второе? Свой день рождения?»

«Бог ты мой, как приятно, что ты помнишь».

«Лиза планирует устроить прием, она говорила, раз уж мы все равно здесь, и Юлия тоже».

«Да. Семейное собрание. Подходит». Он опять сухо и не слишком добро усмехнулся.

Я подняла голову и посмотрела на него, больше мне не было весело. «Дедушка…»

«Ну?»

“На этом… подходящем… семейном… собрании. Ты собираешься сообщить, кто какое место займет?»

«Милое старомодное сборище стервятников вокруг стариковских костей? Считаешь, мне понравятся разговоры о том, как все будет, когда я умру?»

Я улыбнулась ему. «Ты первый начал, да еще велел быть реалистом. Но послушай, дед, — я не давала своему голосу звучать слишком серьезно. — Если ты собираешься сделать Кона своим наследником, ты не мог бы ему об этом сказать? Пожалуйста».

«Какого дьявола мне это делать?»

«Это… сделает все для меня намного легче».

«Легче для тебя? Что ты имеешь в виду?»

«Только что он… лучше будет на меня реагировать. Ты не можешь обвинять Кона в том, что он реалист, не так ли? Должен знать, что у него есть определенные предположения».

«Если они у него есть, — сказал дедушка сухо, — то он оптимист. — Он заметил выражение моего лица и засмеялся. — Что я сделаю со своей собственностью, это мое личное дело, Аннабел, и если я решил позволить людям морочить себе головы, то это их проблемы. Понятно говорю?»

«Даже очень».

«Хорошо. Поняла, что я собираюсь держать свои решения при себе».

«Да. И имеешь на это полное право».

Пауза. Он, казалось, подбирал слова, но заговорил довольно-таки бестактно: «Знаешь, я всегда хотел, чтобы ты вышла замуж за Коннора».

«Да, знаю. Извини, дедушка».

«Мне всегда казалось, что это лучший вариант».

«Для Вайтскара — да, это я вижу, но не для меня. И, в действительности, и не для Кона. Честно, ничего из этого не получится. Никогда. — Я улыбнулась. — К тому же, чтобы образовать пару, нужны два человека. Не думаю, чтобы у Кона за восемь лет не изменилось настроение».

Старые глаза неожиданно взглянули очень пронзительно. «Даже если к тебе в придачу дадут Вайтскар?»

«Конечно, нет! — Но я растерялась и показала это. — Не будь таким средневековым, дед!»

Он все так же поглядывал на меня. «А если бы он шел в придачу к Коннору?»

«Ты считаешь это угрозой или попыткой дать взятку?»

«Ни тем и не другим. Ты показала, насколько незначительным будет эффект. Я думаю, каким будет твое будущее, если поместье будет принадлежать Кону. Останешься?»

«Как я смогу?»

«Это попытка разорвать мне сердце?»

«Господи, нет. Ты не беспокойся. У меня есть мамины деньги».

«И Вайтскар? — Я молчала. — Он важен для тебя?»

«Не знаю. Ты только что сказал, что вряд ли я имею основания надеяться просто прийти после восьмилетнего отсутствия и считать это своим домом».

«Ну, это достаточно справедливо. Рад, что ты это осознала. Я не буду существовать всегда, знаешь ли».

«Знаю. Но все это время я тоже могу быть здесь».

«Это все пена, сладкие слюни. Ни к чему это тебя не приведет. И не строй глазки, меня этим не смягчишь. Значит, ожидаешь, что я немедленно лишу тебя наследства, Юлии дам ее долю, а все имущество, здания, скот и запасы оставлю молодому Коннору? Так?»

Я выпрямилась и отошла от ворот. «Дедушка, ты всегда был невыносим и с самого своего рождения никогда не был честным. Какого дьявола ты решил, что я могу знать твои планы? Ты поступишь, как тебе в голову взбредет, честно это или нет. А мы с Коном примем то, что получим, и эта мудрость выше колдовства. Это опять цитата. И не пытайся сказать, что я зря тратила свое время, потому что это из псалма».

Лицо старика не изменилось, но глаза повеселели. Он сказал спокойно: «Не рычи на меня, девочка Аннабел, а то, какая бы ты большая ни была, я тебе мыла в рот напихаю».

«Извини». Мы улыбнулись друг другу. Наступила тишина.

«Хорошо, что ты вернулась. Не представляешь, как хорошо. — Он положил руку на задвижку ворот. — Пойдем на заливные луга, там есть одно годовалое существо, которое тебе захочется увидеть».

Мы пошли мимо живой изгороди, засохшие цветы боярышника уже начали превращаться в ягоды. По лугу, заросшему цветами, к нам шла серая крутобокая кобыла, размахивая хвостом. Из тени большого бука смотрел годовалый жеребенок. Глаза большие и нежные, как у оленя. «Он красавец».

«Разве нет? — В голосе старика звучали любовь и гордость. — Лучший у нее. У Форреста есть трехлетка от нее от того же производителя, но из него ничего не получится. Да, роскошная кобыла, я купил ее у Форреста три года назад. Успокойся, Блонди, успокойся. — Это он кобыле, которая толкала его мордой в грудь, мешала держать ворота открытыми для меня. — Проходи. Трава достаточно сухая. Завтра тебе придется поискать более подходящие ботинки».

Я вышла за ним на поле. «А что не так с трехлеткой?»

«Что? А, с конем Форреста? Ничего, за исключением того, что ни у кого нет времени что-нибудь с ним делать. Держат из сентиментальных соображений, потому что он последний потомок Горного. Он сын Эвереста, помнишь его? Он теперь в Холлерфордских конюшнях, зубы у него уже длинные, у старика, но детей делает не хуже, чем раньше. Посмотри хоть на этого. И жеребец Форреста тоже мог бы быть чемпионом, если бы его учили. Рябиновый его назвали. — Он засмеялся и похлопал кобылу по шее. — Сын Эвереста и этой пепельной блондинки. Всегда Форрест выбирает бредовые имена. Горный Пепел, Рябиновый Пепел… Знаешь, что конюшни больше нет?»

«Да. А как ты этого назвал? Говоришь, он того же происхождения».

«Никак. Это сделают его владельцы».

Кобыла отбросила голову от его ласковой руки, отошла немного в сторону и игриво замахала хвостом. Подняла уши, протянула ко мне любопытную морду. Я проигнорировала ее, спросила: «Он, значит, продан?»

«Да. Боюсь, тебе не на ком ездить верхом. У Блонди, как видишь, тяжелый ход, а молодого заберут в следующем месяце. — Он засмеялся. — Если только попробуешь свою руку на трехлетке Форреста. Не сомневаюсь, он тебе разрешит, только попроси».

Кобыла прижималась ко мне. Жеребенок заинтересовался и решил к ней присоединиться, затопал ногами по траве. Я начала отступать, пока не прижалась спиной к воротам. Кобыла тянулась ко мне головой и жарко дышала в платье. Я спросила: «Только попроси кого?»

«Форреста, естественно. Какого дьявола с тобой случилось, Аннабел?»

«Никакого. А что со мной должно случиться?» Шаги звучали уже совсем близко.

Старик с любопытством меня разглядывал. «Белая, как простыня. Кто угодно сказал бы, что ты боишься лошади».

Я выдавила из себя смех. «Бояться ее? Какой абсурд. Иди сюда, Блонди. — Я протянула ей руку и надеялась, что дед не заметит, как она дрожит. Жеребенок внимательно на меня смотрел, еще чуть-чуть и тоже наскочит… Я постаралась не встречаться с любопытным взглядом старика и поменять тему: — А я думала, мистер Форрест в Италии».

«Приедет на этой неделе, Джонни Радд говорил. Они его не ждали так скоро, но, видимо, ему удалось продать дом в Италии быстрее, чем он думал».

Я отпихнула лошадиную голову, с таким же успехом можно было бы толкать слона. Продолжаем разговор: «А я думала… Что он уехал навсегда. В смысле, Холла нет и вообще…»

«Нет, нет. Он планирует жить в Западной Сторожке, Джонни говорил, а Радды будут прислуживать. В прошлом году они с Джонни разбирались с остатком поместья и привели в порядок сады, по-моему, он ими и собирается заниматься».

«Да. Кон говорил…»

Раздался крик Кона: «Дядя Мэтью! Аннабел!»

«Мы здесь! — ответил старик. Кобыла начала жевать мое платье и, отступая от нее, я так крепко прижалась спиной к воротам, что планки врезались в спину. Дедушка быстро шагнул. — Аннабел…»

«Так я и думал! — К счастью, появился Кон прямо за моей спиной. — Сразу догадался, что ты приведешь ее сюда».

Он, должно быть, с первого взгляда разобрался в ситуации. Внимание старика разрывалось между жеребенком и моим странным поведением, я в ужасе прижималась к воротам, безостановочно щебетала и неуверенными руками пыталась воспрепятствовать лошади изучать платье на моей груди. Кон наклонился над воротами, дал лошади тумака, сказал ей: «Эй, пропусти», — и она ускакала, задрав хвост. Красивый жеребенок мотнул головой и унесся ей вслед. Я расслабилась, Кон открыл ворота и вошел.

Дед, к счастью, наблюдал за жеребенком. «Хорошо двигается, да?» — спросил он с гордостью.

«Он маленький красавец», — согласился Кон.

«Маленький? — повторила я потрясенно. — Он совершенно огромный!»

Блеск в глазах Кона показал мне, как нелепо такое заявление звучит из уст человека с моей биографией. Он прикрыл мою ошибку умело, как профессиональный актер. «Да, он и правда замечательно подрос, учитывая, что ему всего год…» И он принялся обсуждать с мистером Винслоу технические подробности, несомненно давая мне время прийти в себя.

В конце концов дедушка сказал: «А я как раз говорил Аннабел, что ей придется увидеться с Форрестом, если хочет ездить верхом».

«С Форрестом? Он разве вернулся?»

«Нет еще. Где-то на этой неделе. Его ждали не раньше осени, но, очевидно, он продал виллу и возвращается в Западную Сторожку».

Кон прислонялся рядом со мной к воротам, коварно взглянул и сказал, улыбаясь: “Тебе повезло, Аннабел. Сможешь оседлать отпрыска Горного».

Я все еще не пришла в себя, но не собиралась позволять Кону развлекаться за мой счет. Я немедленно среагировала с бурным энтузиазмом: «Правда, думаешь, он разрешит? Это прекрасно!»

Кон вытаращил глаза, дедушка коротко ответил: «Конечно, разрешит, если только ты не разучилась полностью. Хочешь пойти на него посмотреть?»

«С удовольствием».

«Может, попозже? — сказал Кон. — Ты, похоже, устала».

Я посмотрела на него, изображая удивление. «Прекрасно себя чувствую».

Кон выпрямился с ленивой грацией, которая была естественна для него, как дыхание. Как только он шевельнулся, кобыла, которая рядом щипала траву, отошла подальше. «Не нравишься ты ей, — сказал Мэтью Винслоу. — Ну, пойдем, дорогая. Идешь, Кон?»

Кон отрицательно качнул головой. «Нет. Много дел. Пришел позвать тебя на семнадцатый акр посмотреть косилку. Плохо работает, а я не могу понять, в чем дело. Мог бы отвезти тебя на машине».

«Косилка? Господи, неужели не можешь с ней разобраться сам? — Старик вовсе не выглядел недовольным. — Ну тогда… — он оглянулся на меня. — Может, в другой раз? Или сама пойдешь? Он пасется на втором поле за мостом. Знаешь это место, рядом с лесом».

«Да. Знаю. Сейчас пойду». У меня было только одно желание — как можно скорее скрыться, быть одной, даже не идти до дома в их компании. Я говорила, уже полуобернувшись, чтобы уйти, но все равно заметила тень настоящего волнения на лице Кона. И неожиданно я поняла, что он очень кстати появился вовсе не случайно. Его не волновала починка косилки, и он не пытался дразниться — искренне стремился спасти. Угадал, что меня повели к лошадям, понял, что может произойти, и что слишком долгий разговор с дедушкой — сильное напряжение. Он пришел помочь мне выпутаться, увести мистера Винслоу. Скорее всего, с косилкой вообще все в порядке… Но как только он тут оказался, не смог себя сдержать и начал меня дразнить. Вполне естественно для таких обстоятельств. А теперь он стоял молча и выслушивал лекцию о некомпетентности молодых людей, которые неспособны за двадцать секунд обнаружить неисправность в любом механизме, действующем на территории поместья. Ну ладно, буду вести себя хорошо и перестану его волновать. «А вообще-то, не пойду. Вернусь в дом. Мне… на сегодня хватит».

Мэтью Винслоу глядел все так же озадаченно. «Что-то тебя огорчило, девочка. Что?»

Неожиданно и очень глупо мне захотелось плакать. «Честно, ничего. Кон прав. Я устала. Очень хорошо играть в возвращение блудного сына, и все такие добрые… слишком добрые. Но, знаешь, это просто истощает. Я чувствую себя так, будто вернулась год назад, так все быстро наваливается».

Кон закрыл за нами ворота и успокаивающе взял меня под руку. «Конечно, трудно. Все понимают. Отдохни до ужина».

Он говорил очень нежно. Дедушка быстро посмотрел на его лицо, потом на мое, и снова на его. Кто бы угодно понял, что сочувствие Кона искренне. Я-то знала, в чем причина, но не собиралась позволять Мэтью Винслоу делать неправильные выводы. Выдернула руку и быстро сказала: «Думаю, надо. — Повернулась к старику. — Не потерял доску для крибеджа? «Его лицо засияло улыбкой. «Конечно. Помнишь, как играть?»

«Как я могла забыть? — «Она часто с ним играла. Это старомодная игра, умеешь играть? Хорошо…» Я добавила: — Кроме того, помню, что ты задолжал мне крупную сумму денег, дед».

«Ерунда. Я всегда тебя обыгрывал».

(Крибедж — карточная игра для двух, трех или четырех игроков. — Прим. пер.)

«Ну и ладно, — сказала я жизнерадостно. — За восемь лет я повысила мастерство. Выиграю у тебя дом и всю землю, так что поосторожней со мной».

Дед засмеялся, а Кон напрягся и сказал резко: «Ну, сегодня вы, надеюсь, играть не будете».

«Нет, нет. Ребенок рано ляжет спать. Кроме того, побуду с тобой на семнадцатом акре. Как ты туда добираешься?»

Кон ответил, и они медленно пошли передо мной к машине. Кон очень мило обращался с двоюродным дедом — легко и без надрыва, но с оттенком уважения, который льстил старику. Ведь Кон был полон жизни и способностей, а дед, несмотря на внешние признаки власти, превратился в тень, шелуху, которую может сдуть первый порыв ветра.

Дед говорил: «Ерунда! Я могу тебе помочь, когда мы наладим косилку».

Кон улыбнулся. «Не сделаешь ничего подобного. Давай, терзай нас и воспитывай, как хочешь, но боюсь, это все, что тебе позволено».

«Нечего меня баловать. Я еще не впал в детство, и не обращайся со мной, как с девушкой».

Кон улыбнулся. «Ни капельки не похоже. В любом случае, девушка будет работать, раз уж опять появилась! Не разучилась водить трактор, Аннабел?»

«Думаю, справлюсь, хотя практически потеряла подход к лошадям».

Мы подошли к воротам хозяйственного двора. Дедушка немного скованно вскарабкался в большой «Форд», Кон закрыл за ним дверь. Вдалеке, в полях за Вышкой, ровно стрекотала косилка. Если только я что-то понимаю в косилках, с ней все было в порядке. Кон встретился со мной веселыми глазами. «А между прочим, ты умеешь водить трактор?»

«Было дело».

«А машину?»

Я смерила его глазами и улыбнулась. Заслужил. «У меня была машина в Канаде. Совсем недавно я сожгла водительское удостоверение, где права — не знаю, но это неважно. Думаю, легко получу Британские, если понадобится».

«А… А тебе не трудно закрыть за нами ворота?» — спросил Кон.

Зря я боялась ужина с Лизой и дедушкой. Старик был в отличном настроении и, хотя он периодически пускался в разговоры типа «а ты помнишь…», а Лиза очень волновалась и напряженно на нас обоих смотрела, все прошло достаточно гладко. Вроде, я ни в одну ловушку не попала. Кона не было. Начинало смеркаться, он собирался допоздна работать в поле, пока хорошая погода.

Вскоре после ужина дедушка отправился в офис писать письма, а мы с Лизой мыли посуду. Миссис Бэйтс удалилась в пять, а девушка, которая помогала на кухне и в молочной, — сразу после дойки. Мы с Лизой работали в тишине. Я устала и переполнилась впечатлениями, а она, должно быть, понимала, что я не хочу говорить. Больше не пыталась навязываться с советами и вопросами и не стала задерживать, когда вскоре после девяти я пошла в комнату.

Я сидела у открытого окна в запахе роз. В голове прокручивались события дня, будто какое-то маленькое существо кругами бегало по клетке. Быстро темнело, солнце садилось в облака, становилось прохладно. Над облаками чистое спокойное небо на секунду стало бледно-зеленым, туманным, как запотевшее стекло. Скоро выйдет луна.

Очень тихо. По крыше ходят голуби, слышен шорох их ног. Скоро они заснули. Из сада прилетел запах сирени. Бабочка пролетела у щеки, летучая мышь разрезала чистое небо, как нож. В заброшенном саду прыгнул черно-белый кот, кто-то запищал в траве… Я решила закурить и потянулась за сигаретой. За домом раздался звук открываемой двери, мужские шаги прошумели по двору и затихли где-то на траве. Кон закончил позднюю трапезу и уходил снова. Я встала, набросила легкое пальто, засунула в карман пачку сигарет и отправилась вниз. Лиза убиралась на кухне. Я быстро сказала: «Пойду погуляю. Я… хочу осмотреться». Она нелюбопытно кивнула, я вышла в сгущающиеся сумерки.

Я догнала его на дороге к заливному лугу. Он нес моток проволоки, молоток и клещи, услышав шаги, обернулся и остановился. Улыбка сошла с его лица, когда он увидел в каком я настроении. Я сказала, тяжело дыша: «Кон. Я должна была увидеть тебя».

«Да. Что случилось? Неприятности?»

«Нет… По крайней мере, не то, что ты думаешь. Но я должна сказать… Прямо сегодня».

Я уже близко подошла к нему. Еле различимое в сумерках лицо насторожилось, приняло почти враждебное выражение, он приготовился защищаться. Вот так, его сотрудничество продолжалось до тех пор, пока я вела себя согласованно с ним, но как только он заподозрил, что я что-то меняю… «Ну?» — спросил он.

Я собиралась говорить рассудительно и тихо, излагать подготовленные аргументы, но угрожающее звучание его вопроса разбило мою рассудительность вдребезги. Очень по-женски я забыла о логике и начала с конца: «Это не может продолжаться. Ты же видишь! Это невозможно!»

Он стоял очень тихо. «Что ты имеешь в виду?»

«То, что говорю. Пора остановиться. Мы сошли с ума, когда решили это сделать! — Стоило начать, как отказали тормоза. — Мы… Нужно придумать какой-то способ… Что-то сказать старику… Уверена, мы сможем что-нибудь придумать! Ты должен понять, что нет смысла в моем присутствии, ну ведь увидел уже… Даже если бы никто меня не разоблачил…»

«Если бы? Ты имеешь в виду, что он это сделал?»

«Нет, нет, нет! — Я заметила, что мой голос приближается к визгу и, почти захлебнувшись, заставила себя говорить тише. Мы стояли у ворот, там же, где днем. Я схватилась за них, чтобы успокоиться. — Кон… Послушай, извини…»

Он холодно заявил: «У тебя истерика. — Поскольку это была чистая правда, я ничего не ответила. Он опустил инструменты и проволоку на землю у забора, подошел ко мне и заговорил так неприятно, как я думала он не умеет: — Угрызения совести замучили, дорогуша? Не поздновато ли?»

Его тон, даже больше чем слова, привел в порядок мои нервы. Я вскинула голову. «Я так не считаю».

«Нет? Подумай еще, красотка!»

Я уставилась на него: «Ты что ли угрожаешь мне, Коннор Винслоу? А если так, то чем?»

Было почти темно, и он стоял спиной к свету. Прислонился плечом к воротам, судя по всему, полностью расслабленный. Я скорее чувствовала, чем видела, что он продолжает внимательно и враждебно меня разглядывать. Но заговорил он легким тоном: «Угрожать? Да ни в коем случае, любовь моя! Но мы в этом деле союзники, соратники и работаем вместе. Не могу тебе позволить забыть наш… договор. Слишком быстро. Пока все отлично, даже лучше, чем я надеялся… И так все и пойдет, дорогая, пока я, и ты, конечно, не получим того, чего хотим. Достаточно честно?»

«Да». Луна поднималась из-за темных деревьев. Слабо блестела река. Небо цвета полированной стали. Кобыла в тридцати ярдах от нас перестала есть траву и подняла голову, смотрела, прижав уши. На фоне теней от живой изгороди и деревьев она слабо, ровно и прохладно светилась, будто сделана из драгоценного металла. Я смотрела на Кона. «А интересно…»

«Что?»

«Просто интересно, насколько далеко ты можешь зайти, чтобы получить то, чего тебе хочется».

«Мне это иногда самому интересно. Ты бы и сама удивилась, маленькая кузина, что может человек заставить себя сотворить, если ничего не достается ему без усилий. И почему ты думаешь, что это неправильно? Человек, знающий, что он способен… — Он замолчал и улыбнулся. — Ну вот что, дорогая девушка, не собираюсь начинать все сначала… Буду честным, пока можно, но, клянусь Богом, найду и нечестные способы, если буду вынужден!»

«Понимаю. Выяснили отношения, значит. — Я вытащила пачку сигарет из кармана. — Закуришь?»

«Спасибо. Ты куришь слишком много, не кажется?»

«Очень может быть».

«Я был уверен, что у тебя достаточно здравого смысла и ты не запаникуешь, как только столкнешься с чем-то неприятным. А в чем дело, кстати? Иди, прикури». При свете спички я ясно разглядела его лицо. Несмотря на легкомысленный тон, оно не выражало ни малейшей симпатии. В нем вообще не было нормальных человеческих чувств. Очень деловое выражение, будто человек решает опасную проблему, требующую полной сосредоточенности. Эта проблема — я. Меня надо опять ввести в разум. Спичка погасла. Я подумала, что мне все померещилось, потому что заговорил он почти нежно. «Может, расскажешь, что тебя так огорчило? Ведь было что-то, да? Что? Лошади днем? Когда я пришел, ты выглядела, как семь смертных грехов». «Правда?»

«Знаешь, ты ведь можешь не приближаться к коню Форреста, если не хочешь».

«Я знаю, что… Между прочим, спасибо, ты меня спас. — Я прислонилась к воротам и глубоко затянулась. — Извини, начала говорить не с того конца и все запутала. Не нужно, думаю, сообщать, что я не собираюсь тебя подводить. Я… У меня был жуткий день, и я вышла из себя. Попробую объяснить, как положено разумному человеку, то есть не по-женски».

«Ты сама сказала, солнышко, мне не пришлось. Начинай, слушаю».

«Впрочем, я действительно собиралась говорить о перемене планов. Нет, подожди, Кон, дело в том, что кое-что изменилось».

«Изменилось? Что? Когда?» «Когда я поговорила с дедом вечером, здесь». «Я… так и думал, что здесь что-то было. Говорю, ты выглядела жутко. Но подумал, что из-за этой дурацкой кобылы».

«Дело в том, Кон, что, возможно, мы зря все это затеяли. Это меня прямо-таки потрясло. Я… Думаю, он все равно собирается оставить Вайтскар тебе».

«Что?»

«Он так сказал».

«Он так сказал?»

«Почти. Готова поклясться, что он имел в виду именно это. Знаешь, что его юрист, кажется Исаакс, приедет в пятницу?»

«Нет. Не знал». Голос звучал, будто Кона одурманили.

«Но приедет. Юлия будет здесь в среду, а Исаакс в пятницу. Дедушка не сказал ничего определенного, но намекал. У меня возникло ощущение, что он хочет устроить что-то вроде семейного собрания в пятницу и заранее пригласил юриста. Поэтому очень даже разумно предположить, что речь пойдет о завещании. Он сказал, что хочет решить все вопросы».

Кон так резко шевельнулся, что ворота заскрипели. «Да, но это только догадка! А про Вайтскар? Что он точно сказал?»

«Не очень много, но… Кон, все в порядке. Я бы не говорила, если бы не была уверена. Клянусь, он имел в виду именно это. Нет, он, конечно, не принял на себя никаких обязательств, не произносил речей, даже передо мной. Но он явно принял решение».

«Какое?»

«Сначала он мне напомнил, что Вайтскар всегда был обещан Аннабел. «Должен был перейти к твоему отцу, а теперь, соответственно, к тебе"».

«Должен был?»

«Вот именно. Потом начал тебя хвалить. Ты был ему сыном, он бы без тебя не обошелся… Ну, всякие такие слова. Он правда признает, что твое место здесь, Кон. Потом он спросил, правильно ли будет, если дать мне сюда войти и отобрать у тебя Вайтскар. «Выдернуть все из-под его носа», — так он это назвал. А потом сказал, что это нечестно. Прямо так».

«Господи, если ты права! А Юлия? Он говорил о ней что-нибудь?»

«Ничего не понятно. Он даже не сказал точно, что все нам расскажет двадцать второго, а когда я попробовала загнать его в угол — прямо спросила, собирается ли он оставить все тебе — он просто не ответил. Я не могла нажимать, ты же его знаешь. Похоже, ему нравится загадывать загадки».

«Это точно, черт его побери!» Он произнес это с такой неожиданной злобой, что у меня сигарета застыла во рту. Резко, до шока, я вспомнила, как мило он беседовал со стариком днем. Как ни странно, я решила, что он был искренен и тогда, и сейчас.

Я сказала как можно мягче: «Кон, но ведь дело в том, что он просто очень переживает, что не может делать все, как раньше. Он всегда был… То есть, он любит главенствовать, а собственность и деньги — единственный оставшийся ему атрибут власти. Поэтому он ничего не обещает. Не думаю, что он понимает, как это несправедливо по отношению к молодым… к тебе, во всяком случае. Просто думает, и совершенно правильно, что это его собственность, и он сделает с ней все, что захочет. Но теперь он решил. Это точно, раз он даже послал за Исааксом».

Потухла сигарета в пальцах Коннора, он забыл о ней. У меня создалось впечатление, что до него доходит только общий смысл произнесенных слов. Он сказал с трудом, будто изменение мыслей требовало тяжелых физических усилий: «Если он принял решение, это случилось после твоего приезда… Или в тот момент, когда он узнал о твоем возвращении. Он отправился звонить по телефону вскоре после того, как Лиза сообщила ему новость. Помню, она рассказала. Должно быть, связывался с Исааксом. — Он поднял голову. — Господи, а ты ведь могла и все перепутать. Зачем бы ему за ним посылать, как не для того, чтобы вычеркнуть меня из наследства, а на это место вставить тебя?»

«Не собирается он этого делать! Будь уверен. Он все время спрашивал, справедливо ли, если после моего восьмилетнего отсутствия все останется, как было. Прямо спросил, можно ли позволить мне ворваться в Вайтскар и выдернуть все из-под твоего носа после всего труда, который ты вложил».

«Неужели, правда? — Он вздохнул, потом засмеялся. — Ну и что ты сказала?»

«Я подумала, что лучше согласиться, что это нечестно. Могу сказать, что он выглядел удивленным».

«Имел все основания! Аннабел никогда бы не рассталась ни с чем, дороже пенни, чтобы отдать это мне, более того, она бы проследила, чтобы и он этого не сделал».

«Ну… Может, она поумнела за восемь лет, не могла разве? Разобралась в том, что важно, а что нет».

«Считаешь, это называется «поумнела»? Плюнуть на свои права и потерять желание бороться…»

«Права? У Аннабел? А как насчет мистера Винслоу? Разве он не имеет права оставить свою собственность, кому хочет?»

«Нет».

«Ну… Не собираюсь идти на тебя в атаку за права Аннабел. Ты получишь свой приз, а я не буду возражать. В любом случае, очень похоже, что ты получишь желаемое».

«Знаешь одну вещь? — вдруг заявил Коннор. — Ты намного более симпатичная личность, чем была Аннабел».

«Бог мой, да почему же? Потому что вдохновляла старика отдать тебе собственность бедной девушки?»

«Нет. Потому что я верю, что ты правда хочешь, чтобы я ее получил. И вовсе не из-за денег».

«Не верь. Я корыстолюбива, как дьявол», — ответила я жизнерадостно.

Мое заявление он проигнорировал. «Ты сказала: «Может, она поумнела за восемь лет…» А что для тебя действительно важно?»

Он не мог увидеть моего лица, но я все равно отвернулась. Сказала коротко: «Я женщина. Это — ответ своего рода».

В тишине я услышала, как очень близко хрустит травой лошадь. Рядом с пастбищем блестела река. Что-то проплыло по ней, как призрак, совершенно бесформенное. Жеребенок подошел к матери. Только я начала понимать, что Кон совершенно неправильно мог понять мое заявление, как он заговорил, будто ничего и не слышал: «А о Юлии действительно больше речи не было?»

«Абсолютно, — я потушила сигарету. — ну, вот и все. Думаю, это правда. И между прочим, он просил ничего тебе не говорить».

Кон улыбнулся. «Неужели в самом деле?»

«И пожалуйста, не притворяйся, что ты был совершенно уверен в том, что я автоматически его предам. Я бы и не сказала тебе, если бы… не хотела изменить наши планы».

Не обратил внимания. Похоже, обладал замечательной способностью заниматься только тем, чем хотел. Сказал задумчиво: «Не совсем понимаю, если это правда… Забавно, как наш маленький заговор обернулся. Я нашел тебя, доставил в Вайтскар с огромными трудностями и некоторым риском, раскрыл свою натуру и мечты слабоуправляемой женской голове… и все неизвестно зачем. Он бы все равно все оставил мне. — Его сигарета полетела в сырую траву. — Смешно, можно было ожидать, что все сработает в противоположном направлении. Кажется абсурдным сохранять тебя в завещании все эти годы, наперекор мне, только для того, чтобы лишить наследства, когда ты действительно появишься. Я… Мне хотелось бы понять».

«Думаю, я понимаю. Как бы это сформулировать? Он хранил мечту. Все говорили, что Аннабел умерла, а он, зная, что ты очень хочешь получить Вайтскар, из упрямства ухватился за мечту и веру. Даже если в сердце он не верил, что она жива… А может, и чтобы ставить тебя на место. Ну а теперь я вернулась, и обнаружилось, что он все время был прав. Мечта, которую он использовал, чтобы ты был не слишком уверен в себе, стала реальностью. Он повторял тебе, что оставит все Аннабел. Она появилась, продемонстрировала, что плюет на Вайтскар, раз исчезла бесследно на восемь лет. Ты, с другой стороны, показал себя достойным наследником. Поэтому ему пришлось быстро передумывать. Он собрался сделать то, что должен был сделать уже давно».

«Может, ты в права. Это достаточно нелогично, чтобы быть правдоподобным».

«Более того, в одном я уверена совершенно точно».

«В чем?»

«Думаю, ты все время был главным наследником. Может, с Юлией, а может, и нет. Думаю, он в глубине души верил, что Аннабел умерла. Он достаточно упрям, чтобы оставить ее имя в завещании, но уверена, он думал, что все унаследуешь ты в течение нескольких лет. Но мое появление дома — удар для него. Он понял, что все нужно быстро уладить».

«Может, ты и права, Господи, может, ты и права».

«Не вижу причин для другого».

«Если бы только знать, что он решил про Юлию».

«Да. Юлия — неизвестная величина. Слышал, как я рассказывала, что он послал за ней? Лиза догадалась, что он пригласил ее — написал письмо. Ты знал?»

«Нет. Ты понимаешь? Ты здесь пробыла двенадцать часов, и что бы он о тебе ни думал, он рассказывает тебе больше, чем мне за двенадцать месяцев».

«Кон, пожалуйста. Не заводись».

Я сказала это не думая, неожиданно он засмеялся и заговорил спокойно: «Хорошо, дорогая, какого черта. Будем ждать и посмотрим, помолимся, чтобы ты оказалась права. И смешно это или нет, я бы сказал, что ты моя счастливая звезда».

«Не знаю, не знаю. Если бы я не появилась, твое счастье все равно было бы при тебе. Ты бы получил желаемое так же, как и все остальное — как ты говорил, собственными руками. — Я повернулась к нему, непроизвольно в голос прорвалось напряжение. — Кон, но ты так и не слышал, что я хотела сказать».

«Что еще? Господи, ты расстроена и чувствуешь, что это все было зря? Ты об этом? Или начала беспокоиться, что если я получу все без твоего участия, то не выполню своего обещания? Расслабься, солнышко, я сдержу его. Ты все равно получишь свою долю. — Я почувствовала, что он улыбается. — Чтобы тебя обмануть, я слишком мало тебе доверяю, ты могла бы сильно мне навредить».

«Нет, об этом я не волнуюсь. Не собираюсь приносить тебе вред. Я просто хочу уйти. Я ведь тебе сказала, правда?»

«Уйти?»

«Да. Просто исчезнуть. Раствориться. Немедленно».

Он спросил тупо: «Ты рехнулась?»

«Нет. Это очевидно, что я больше не нужна, поэтому…»

«Но послушай…»

«Нет, Кон, ты меня послушай, пожалуйста. Это правда, что ты мог все получить и без меня, с другой стороны, мое появление заставило дедушку быстро принять решение. Мы не могли знать, что он решит. До этого момента игра стоила затрат. Но теперь нет необходимости. Мы это увидели. И поскольку я здесь больше не нужна, я бы действительно предпочла уйти. Нет, пожалуйста, не сердись. Ты знаешь, я никогда не предала бы тебя, если бы была нужна, но не нужна ведь. Я… хочу уйти. Не проси объяснить, я не могу, и ты просто будешь смеяться надо мной, а я не смогу этого вынести. Не сегодня. Почему бы тебе не признать факт…»

«Ничего я не приму! — Снова вернулись к началу. — Если совесть тебя беспокоит, ради Бога, выкинь ее из головы! Ты просто обнаружила, что, в конце концов, никого не грабишь. Даже не придется передавать мне долю Вайтскара, принадлежащую Аннабел. Ты вошла в это дело с открытыми глазами, и если собираешься так реагировать через, день после начала, я только могу сказать, что для тебя все обошлось лучше, чем ты заслуживаешь! — Он замолчал и добавил, уже спокойнее: — Расслабься, пожалей меня. Ты никого не обижаешь, старик доволен, как кобель с двумя хвостами». «Знаю, но…»

«И как ты можешь сейчас уйти? Скажи. Что, по-твоему, люди, даже если не говорить о мистере Винслоу, скажут по этому поводу? Какое тут может быть объяснение, исключая правдивое?»

«Это достаточно просто. Пойду вечером к дедушке, скажу, что приезжала повидать его, а потом повяла, что это очень глупо… Я имею в виду, из-за тебя. В конце концов, Кон, он не может думать, что мне легко опять общаться с тобой. Он это примет, может даже подумать, что я уезжаю из-за его решения оставить Вайтскар тебе. — Я помолчала, он ничего не сказал. Я повернулась лицом к воротам, вцепилась обеими руками в верхнюю планку. — Кон, это правда лучше. Все получится. Удача на нашей стороне, сегодняшний день это доказал. Придумаем, что сказать дедушке, и я завтра уеду. Могу пробыть в Ньюкасле до среды, будет странно, если я не захочу видеть Юлию… И я могу приехать на его день рождения. Потом отправлюсь в Лондон. Всегда могу вернуться, если… он заболеет или что-нибудь… — Я опять начала терять контроль над своим голосом, остановилась, подышала. Со стороны могло, наверное, показаться, что я всхлипнула. — Ты… Ты не можешь хотеть, чтобы я была здесь, Кон. Неужели ты не видишь, что если я уеду, это не принесет тебе ничего, кроме добра? Если я сразу опять уеду, насчет дедушки все сразу определится. Он не оставит мне ничего, даже денег. Ты получишь все, вы с Юлией».

Он быстро шевельнулся в темноте, опустил ладонь на мою руку и прижал к планке. «Прекрати! У тебя истерика! Подумай, если можешь. Какого черта с тобой сегодня случилось? Ты прекрасно знаешь, что это ерунда. Если ты сейчас уедешь, какие, по-твоему, вопросы будут задавать? Тогда Богу придется помогать нам обоим, и Лизе тоже». «Не понимаю, как они могут выяснить…» «Другой вопрос. Ты не можешь найти уважительной причины уехать сейчас. Сама поймешь, если попытаешься мыслить, как разумное человеческое существо, а не истерическая девица». «Я сказала…»

«Не будь дурой! Возвращаясь сюда, ты, то есть Аннабел, понимала, что встретишься со мной. И через двадцать четыре часа ты обнаруживаешь, что не можешь больше меня выносить. Что подумает мистер Винслоу? Он вовсе не дурак. Он решит, что я что-то сделал, опять начал ухаживать за тобой, заговорил о прошлом и расстроил тебя… В любом случае, я сделал что-то не то, а на этот раз он может меня и не простить. Нет».

«Да. Да, понимаю. Ну, придумаем что-то еще…»

«Я говорю, нет! Во-первых, мы не знаем точно условий старого завещания, и будет ли новое. Даже если ты права, неужели ты думаешь, что я хочу, чтобы он полностью лишил тебя наследства, что определенно произойдет, если ты уедешь завтра?»

Я удивленно уставилась на тень рядом с собой. «Что ты хочешь сказать?»

«Дорогая моя совестливая юродивая, ты думаешь, я хочу, чтобы он разделил капитал на две, а не на три части? Если ты останешься, я получу две трети, если уйдешь — только половину, если еще повезет с Юлией… Сейчас я говорю о деньгах. Мне нужны деньги, чтобы поместье работало. Это до такой степени примитивно. Поэтому, дорогая, ты останешься. Будешь изображать очаровательную раскаявшуюся блудную дочь. И будешь заниматься этим, пока не заработаешь, как минимум, причитающуюся Аннабел часть денег. Ясно?»

«Нет».

«Девушка милая, я что, должен это изобразить в виде комикса? Не могу выражаться яснее. И, в любом случае, это не важно. Будешь делать, как я скажу».

«Нет. — Тишина. Я сказала, трясущимся голосом: — Я не имела в виду, что я не поняла. Я имела в виду просто «нет"».

Сначала я думала, что его молчание породит страшный взрыв гнева. Ярость перетекала из его руки в мою. Потом что-то изменилось. Он наклонился, будто хотел заглянуть в мое лицо. Сказал медленно: «Ты все еще не объяснила причину. Теперь, предположим, ты это сделаешь… Ну? Что-то тебя ужасно перепугало, не так ли? Нет, не лошади, что-то важное… и много бы я отдал, чтобы узнать, что…» Голос его полностью изменился. Злость исчезла, на ее место пришло что-то вроде любопытства, не более того. Он размышлял.

Гнев его не смог меня напугать, но теперь я торопливо заговорила: «Ничего меня не пугало. Это просто… Был ужасный день… Извини, ну не задавай вопросов, пожалуйста! Я много сегодня для тебя сделала! А ты сделай это для меня. Мы можем что-нибудь придумать, я знаю, только помоги…»

Впервые я сама прикоснулась к нему — протянула руку и положила ее поверх его, той, которой он прижимал мою ладонь к воротам. Вдруг неожиданно вышла луна, выплыла из-за вершин деревьев в молочное небо. К нам рванулись тени деревьев, голубые и будто стальные, а трава засветилась серебром.

Я ясно видела его лицо. Выражение глаз мешало рассмотреть отражение луны в зрачках, но я еще раз осознала, насколько он сосредоточен на собственных проблемах. И вдруг он сказал, очень нежно: «Правда хочешь бросить все и удалиться?»

«Да».

«Хорошо, дорогая. Делай по-своему».

Должно быть, я вздрогнула. Он улыбнулся. Я спросила недоверчиво: «Ты правда мне поможешь? Разрешишь уйти и будешь ждать… честными средствами?»

«Если хочешь… — Он остановился и добавил очень добрым голосом: — Мы просто пойдем к твоему дедушке и скажем, что ты вовсе не Аннабел. Мы скажем ему, что ты — Мери Грей из Монреаля, предприимчивая бродяга, которая хотела мирно жить в Старом Свете и найти гарантированный источник дохода. Скажем, что мы втроем, все, кому он доверяет — Лиза, я и ты — вступили в сговор и смеялись над ним целый день. Не знаю, что происходило сегодня между вами в спальне, но представляю, что он может оказаться весьма чувствительным по этому поводу, а ты?.. Да, я так и думал. И вот, когда он поверит, после долгого счастливого дня, что Аннабел мертва, как мумия, насколько нам известно, и умерла она пять лет назад… Понимаешь?»

Лошади подошли поближе. Река блестела в лунном свете. Пролетела цапля и опустилась к воде. Скоро я сказала: «Понимаю».

«Я так и думал».

«Никогда бы не согласилась».

«Но ты это сделала. Сознательно, дорогая».

«Это убьет его, правда? Какая сцена… Если сейчас ему сказать».

«Почти наверняка. Любой шок, неожиданное сильное потрясение, эмоция, например, злость или страх… Да, это наверняка убьет его. А мы не хотим, чтобы он умер, по крайней мере пока, не так ли?»

«Кон!»

Он засмеялся. «Не волнуйся, куколка, это вовсе не входит в мои планы. Я сказал это просто для того, чтобы вернуть тебя к реальности».

«То есть, напугать меня?»

«Можно понять и так. Если я хочу чего-нибудь достаточно сильно, я это, как правило, получаю. Мелкие изменения планов ничего не значат».

Я сказала, не успев подумать: «Знаю. Не думай, что до меня не дошло, что однажды ты пытался убить Аннабел».

Пауза. Он выпрямился. «Ну, ну. Сложила два с двумя и получила пять. Ну, верь, это поможет держать тебя в рамках… Значит, договорились. Делаем все по плану и ты, красотка, будешь вести себя, как следует. Будешь?»

«Думаю, так. — Он все еще не убрал своей руки. Другая протянулась к моему подбородку и подняла мое лицо навстречу лунному свету. Он все еще улыбался и походил на мечту любой школьницы на свете. Я попыталась отвернуться. — Не надо, Кон, пусти меня».

Он не обратил внимания: «Не держи этого против меня, солнышко, ладно? Я разговаривал жестко, но… Ты не хуже меня знаешь, какая в этой игре ставка, и казалось, что это единственный способ. На самом деле я не думаю, что ты предашь меня, когда дойдет до дела… А это должно было случиться, я этого ожидал. Это реакция, вот и все. Эмоционально напряженная обстановка, и ты пережила больше, чем можно, для одного дня. Поэтому, забудем. Утром почувствуешь себя хорошо. — Он прикоснулся к моей щеке и тихо засмеялся. — Видишь, как отлично я поступил, выбрав хорошую девушку. Эта твоя совесть дает мне легкое преимущество в нашем договоре о взаимном шантаже, правда?»

«Хорошо. Ты настоял на своем. Ты нечестен, а я честная. Это твое преимущество. Теперь пусти. Я устала».

«Минуточку. Ты не думаешь, что, как шантажист, я заслужил хотя бы один поцелуй?»

«Нет. Я днем тебе сказала…»

«Пожалуйста».

«Кон. Для меня хватило трагедий на один день. Не собираюсь биться в твоих руках или изображать что-нибудь подобное. Отпусти и прекрати сцену».

Он и не подумал этого делать. Притянул меня ближе, сказал голосом, который возбудил бы всякую нормальную женщину: «Зачем тратить время на ссоры? Ты разве не знаешь, что я с ума схожу по тебе? Просто с ума схожу…»

«Я догадалась, — ответила я сухо, — что ты имеешь весьма специфический способ выражать это, как правило».

Он ослабил хватку. Я с удовольствием подумала, что слегка нарушила обычный для него ход вещей. Но я вовсе не сбила его с толку. Он тихо рассмеялся, будто мои слова были понятной для двоих шуткой, и опять притянул меня к себе. Зашептал в левое ухо: «Твои волосы при этом освещении, как расплавленное серебро. Точно, и я…»

«Кон, прекрати! — Как остановить его и не проявить жестокости? — Кон, я устала…»

И тут пришло спасение. Серая кобыла, которая тихо и незаметно подходила все ближе к воротам, неожиданно подняла красивую голову и просунула ее между нами, продолжая жевать. Обрывки травы посыпались по белой рубашке Кона. Он жалобно выругался и отскочил.

Кобыла потерлась об меня головой. Пытаясь не смеяться, я провела рукой по ее гриве, другой рукой потрогала ее нос, отвернула от Кона, сказала ему: «Не сердись! Она, должно быть, ревнует. — Он не ответил. Отошел на шаг, поднимал проволоку и инструменты. Я быстро продолжила: — Ну не сердись, Кон. Извини, что я вела себя, как идиотка, но я расстроилась».

Он выпрямился и обернулся ко мне. Он не выглядел сердитым. Его лицо вообще ничего не выражало, пока он рассматривал нас с кобылой. «Похоже на то. И очевидно, что не из-за лошадей».

«Из-за… Ой. — Я оттолкнула голову кобылы. — А я тебе и не говорила, что из-за них. И она очень даже нежная, правда?»

Он стоял и смотрел на меня. Потом сказал очень сухо: «Главное, чтобы ты знала свое место».

«Это да, — ответила я устало. — Я его знаю». Я отвернулась и ушла, он остался стоять, держа проволоку в руке.

Тропинка к Форрест Холлу выглядела так, будто никто по ней не ходил лет сто. Не помню, чтобы я сознательно приняла решение пойти туда. Просто хотела как можно скорее уйти от Кона и какое-то время не сталкиваться с Лизой. Я обнаружила, что с неясной целью быстро удаляюсь от дома по тропинке к Холлу.

Слева за большими деревьями блестела вода. На тропинку наползали тени. Остатки прошлогодних листьев зашуршали под ногами. Вокруг безумствовали, источая ароматы, разросшиеся растения. Я подошла к воротам, ведущим на земли Форреста. Они почти спрятались за кустами и девичьим виноградом, заскрипели, когда я их открыла. В лесу было темнее, но иногда между ветвями обнаруживался кусок залитого лунным светом неба в раме из ветвей. В одном таком окне горела звезда, бело-голубая, будто холодная.

Я легко могла бы пройти мимо летнего домика, если бы не знала точно, где он — в отдалении от дорожки под деревьями. Одичавшие рододендроны оставили от двери только призрак черного провала среди теней. Сова промелькнула, как тень летящего облака, и заставила меня повернуть. Лунный свет освещал край крыши. Пролет ступеней, заросших лишайником, уходил в кусты. Я остановилась на секунду, потом покинула тропу и пошла вверх, отталкивая листья рододендронов. Они были будто кожаные и наркотически пахли осенью и черной водой.

Летний домик построил в восемнадцатом веке какой-то Форрест, склонный к романтике. Маленький прямоугольный павильон, открытый спереди, украшали ионические колонны. (Ионические колонны стройны, их ствол прорезан вертикальными бороздками, сверху они увенчаны двумя завитками. — Прим. пер).

Мраморный пол, с трех сторон — широкие сиденья. В центре — тяжелый стол. Я прикоснулась к нему пальцем. Толстый слой сухой пыли. При солнечном свете, если раздвинуть ветки кустов и положить на сиденья подушки, там должно быть просто очаровательно. Теперь этот дом не годился даже для призраков. Голуби могли бы там гнездиться, и, может, пара черных дроздов, да еще сова на крыше. Я спустилась по ступеням на тропу.

Там я подумала, не вернуться ли. Но события дня еще не улеглись в голове, а в лесу было тихо и свежо. При полном отсутствии комфорта, здесь было вдосталь одиночества. Я решила пойти дальше, до дома. Луна светила ярко, и даже когда тропа скоро повернула от реки, я очень хорошо видела дорогу.

Скоро кусты расступились, и тропа повела вокруг бугра, на котором росли огромные кедры. Я выбежала из тени на лунный свет и совсем близко увидела дом.

Эта поляна когда-то была садом. На бывших клумбах росли одичавшие азалии и барбарис. Все заросло травой, никто не стриг кусты и маленькие декоративные деревья. Но места, где раньше располагались аккуратные дорожки, выделялись. В центре раньше были солнечные часы, теперь они заросли кустами. В дальнем конце сада к террасе дома между балюстрадой и каменными урнами поднимались ступени.

Я остановилась у солнечных часов. Тяжелый запах цветов. Зияющий каркас здания. На фоне высоких деревьев луна четко вычерчивала разрушенные стены. Одно крыло здания, все еще с крышей и трубой, выглядело почти нетронутым, пока не бросались в глаза тени деревьев в окнах. Влажная пружинистая трава. Крикнула сова, пролетела мимо слепых окон и скрылась в лесу. Я неуверенно пошла вверх по ступеням. Наверное, там можно встретить призрака…

Но не встретила. Ни одного обрывка прошлого не нашла я в пустых комнатах. Прошедшие дни… Гостиная. Кусок обуглившейся панели, обломок двери, руины когда-то красивого камина. Библиотека. Сохранились полки на двух стенах, а над разрушенным камином — остатки щита. Длинная столовая. Трава пробивается сквозь разбитые доски пола, вьющиеся растения свисают со стен. На верхнем этаже одно окно ярко блестит сохранившимся стеклом…

Ничего там я не обнаружила. Повернулась и ушла почти бесшумно. Остановилась перед лестницей, обернулась на мертвый дом. Падение Дома Форрестов. Издевательские слова Кона будто прозвучали в воздухе. Разрушился дом преуспевших купцов и искателей приключений, которые построили его полным достоинства и красоты, заботились о нем, а теперь его нет. Красота и достоинство ушли, в этом мире такие явления и понятия бегут меж пальцев, как вода.

Зашелестели кусты у края поляны, зашуршали мертвые листья под ногами, тяжелое тело пропихивается сквозь ветки… Не было причин пугаться, но я замерла, повернувшись лицом к кустам, отчаянно сжала камень балюстрады, сердце забилось сильнее…

Всего-навсего овца с ягненком, почти таким же большим, как она сама, пропихивалась через азалии. Увидела меня и остановилась, луна отражалась в ее глазах. Барашек изумленно вскрикнул, его крик улетел в леса и повис там навсегда, заполняя его барабанную, жаждущую эха пустоту. И они исчезли, как призраки.

Оказалось, что я дрожу. Я быстро спустилась по ступеням, пересекла поляну. Споткнулась о камень, он покатился среди азалий. Черный дрозд вылетел из кустов, громко хлопая крыльями, и зазвенел среди деревьев, как колокол, который дернули за веревку и забыли остановить.

Скоро я подошла к началу тропинки вдоль реки. Закончился час одиночества, вполне достаточно. Пора возвращаться в тот дом, который есть. Я повернула на главную дорогу, быстро прошла мимо рододендронов, мимо разрушенного домика у ворот и дуба, заросшего девичьим виноградом, и так же быстро пошла до самых ворот с белой надписью «Вайтскар», а потом по ухоженной дороге за ними.

Юлия появилась прямо перед чаем. День навевал дрему. Пахло сеном. Тарахтение трактора вдали казалось такой же частью жары, как жужжание пчел над розами. Это заглушило шум подъезжающей машины. Мы с Лизой резали хлеб и намазывали его маслом, вдруг она подняла голову и сказала: «У ворот остановилась машина. Это, должно быть, Юлия. — Прикусила губу. — Хотела бы я знать, кто ее привез. Должно быть, Билл Фенвик встретил поезд. — Я осторожно опустила нож. Лиза внимательно посмотрела на меня. — Я бы на вашем месте не беспокоилась. По сравнению со всем остальным, это ерунда».

«Я не беспокоюсь».

Она кивнула, как всегда улыбаясь сжатыми губами. За два дня моего пребывания в Вайтскаре Лиза, похоже, сумела вывести свои нервы из состояния неестественного напряжения. Более того, она горячо последовала моему совету — иногда казалось, что она действительно убедила себя в возвращении настоящей Аннабел. В любом случае, она реагировала на меня соответственно. «Выйду ее встретить, — сказала она. — Пойдете?»

«Лучше вам встретить ее первой. Идите». Я проводила ее до задней двери и ждала в тени, а она вышла на солнечный свет.

Юлия была за рулем открытой машины — разбитой старушки, почти своей ровесницы, аккуратно выкрашенной в туманно-черный цвет и украшенной сияющими хромированными абсолютно новыми и не слишком нужными деталями. Юлия без особого толку дергала ручной тормоз, машина проехала еще четыре ярда, потом девушка, так и не выключив мотора, выскочила наружу. «Лиза! Какой рай! Мы ехали в жуткой духоте! Слава Богу, я наконец-то могу дышать! Как дедушка? Она приехала? Дорогая, надеюсь, тебя не раздражает Дональд? Это его машина, и он не разрешал мне ее вести, говорил, что я самый гнусный водитель, но, в конце концов, ему пришлось, потому что я не хотела вылезать и открывать ворота. Я попросила его погостить, надеюсь, ты не возражаешь? Он может жить в старой детской, а я буду выполнять каждую крупицу работы сама. Она приехала?»

Простота белой блузки и голубой юбки с широким кожаным поясом на тонкой талии ничуть не скрывала того, что все это стоит очень дорого. Светлые густые волосы сияли на солнце. Серо-зеленые, очень светлые глаза, как вода. Золотистый загар. Тяжелый золотой браслет на тонком запястье. Юлия держала Лизу за руки и смеялась, но не поцеловала. Возбужденность встречи не относилась к Лизе лично, а была частью характера Юлии и, похоже, выплескивалась непроизвольно. Слишком интенсивно работающий фонтан. Если поблизости люди, на них попадают брызги.

Она отпустила Лизины руки и развернулась так, что юбка разлетелась, к мужчине, которого я только тогда и увидела. Он закрывал ворота двора, а теперь, отозвавшись на крик: «Дональд! Иди знакомиться с Лизой!» — тихо пошел к машине, которая дрожала от работы мотора и поблескивала колышущимся хромом. Заглушил мотор, вынул ключ, аккуратно положил его в карман и приблизился с застенчивым видом, который поразительно контрастировал с энтузиазмом Юлии.

Позже я узнала, что Дональду Сетону двадцать семь, но выглядел он старше из-за угрюмой самоуглубленности, в которую образование нередко превращает природную сдержанность шотландцев. Глубоко посаженные светло-карие глаза Под не слишком выразительными бровями могут сиять или метать молнии, в зависимости от настроения, а в тот момент только они свидетельствовали о способности Дональда что-то чувствовать. Длинное лицо с высокими скулами почти никогда не меняется, очень редко улыбается, но тогда делается очень привлекательным. Густые прямые волосы, отрицая дисциплину, рвутся вперед темно-коричневой копной, которая отливает красным на солнце. Выбранная им в тот день старомодная одежда никогда, даже в непредставляемом прошлом, не была «хорошей». Она напоминала его машину, только не была украшена до такой степени. Человек наверняка многие весьма скромные предметы считал слишком яркими и безвкусными, но выглядел умным и спокойным, а по степени подвижности напоминал скалу Гибралтар. Он замечательно подходил Юлии.

Она все так же восхитительно импровизировала: «Лиза, это Дональд. Дональд Сетон. Дорогой, это Лиза Дэрмотт, я говорила, вроде кузины и превосходно готовит, представляешь! Лиза, он может остаться, правда? А куда ты поместила ее?»

«Конечно, может, — ответила слегка растерянная Лиза. — Как поживаете? Вы правда везли ее всю дорогу от Лондона? Должно быть, вы оба ужасно устали, но как раз успели к чаю. Теперь, мистер Сетон, кажется так?..»

«Неужели дедушка не сказал? — закричала Юлия. — И это он всегда ворчит, что я легкомысленная! Я ему ведь сказала по телефону, что Дональд меня привезет! Господи, да в этом был весь смысл моего приезда сейчас, а не в августе, ну или почти весь. Дональд ужасный специалист в Римских Останках или как там их называют, и он приехал работать на Западной Гари в римском лагере…»

«Крепости», — сказал мистер Сетон.

«Крепости, но это одно и то же. В любом случае, я решила, что если приеду сейчас, буду здесь одновременно с ним, и на дне рождения, про который дедушка говорил, и вообще июнь — восхитительный месяц, а в августе всегда идет дождь. Она приехала?»

Впервые Лизино невыразительное лицо вместило в себя бурю противоречивых эмоций. Облегчение от того, что известны невинные причины приезда Юлии. Любопытство и размышления по поводу Дональда. Волнения о моей встрече с кузиной. Обычное беспокойство в связи с появлением неожиданного гостя. Гордость от того, что она наверняка его хорошо устроит и накормит. И переживания из-за улыбки, которую Юлия предназначала Дональду — она заслуживала внимания. «Конечно, найдем для всех место, — сказала она. — Никакого беспокойства, места много, и любой друг Юлии…»

«Вы очень добры, во я ни в малейшей мере не хотел бы доставлять вам неудобства, — заговорил мистер Сетон, не делая ударения ни на одном слове, и так и продолжал, пока не замолчал. — Я объяснил Юлии, что предпочитаю остановиться недалеко от места работы. Когда прибудут студенты, мы разобьем лагерь прямо на склоне, а на ночь или две меня ожидают в гостинице».

«Ну, — сказала Лиза, — если вы все уже организовали, может, все-таки останетесь попить чаю?»

«Спасибо большое, с огромным удовольствием».

«Это абсурд! — закричала Юлия. — Дональд, я сказала, что здесь намного лучше! Совсем ни к чему быть вежливым и отказываться просто потому, что дедушка забыл сказать Лизе, что ты приезжаешь, ради Бога! И, между прочим, может, я и забыла сказать дедушке, но я так обрадовалась по поводу Аннабел, да всего за три минуты, я звонила из автомата, а ты знаешь, что дедушка всегда очень противный и не хочет платить за разговор, которого не заказывал. И вообще, Дональд, дорогой, ты не сможешь разбить лагерь на Западной Гари, это просто дыра, и я видела этот твой склон, там коровы. И ты должен иногда убегать от мрачных древних римлян, поэтому очевидно, что ты остановишься здесь. Все решено. Лиза, я больше не могу терпеть ни секунды. Где она?»

Я не выходила из тени, но за секунду до того, как Юлия повернулась, Дональд увидел меня через ее плечо. Я привыкла к удивлению, шоку даже, при встрече со знакомыми Аннабел, но удивленные глаза Дональда Сетона меня смутили. Но я быстро поняла, что для него я — копия Юлии. Глаза его быстро поменяли выражение, но мне стало интересно, что же он увидел — повзрослевшую и похудевшую Юлию, не посеревшую, глупо это звучит, но каким-то образом подкрашенную серым? Восемь лет шуршали в моем горле, как пыль.

Юлия увидела меня, зрачки ее расширились, в глазах появилось то же выражение. Я вышла на солнечный свет. «Аннабел!»

На секунду она замерла между приветствием и чем-то еще. Эта секунда тянулась так долго, будто нависла над головой волна и никак не соберется разбиться, и я подумала, что Лиза неправа. Это самый тяжелый случай. Можно поклясться, что Юлия ненавидит меня, и, может, именно она имеет на это основания.

«Аннабел, дорогая!» — воскликнула Юлия и бросилась ко мне с распростертыми руками. Волна разбилась, соленые брызги залетели в глаза. Юлия смеялась, теребила меня, то отодвигала, то прижимала к себе, что-то беспрерывно болтала, и та секунда исчезла, будто ее и не было.

«Аннабел, ты дьявол, как ты могла, это был просто ад, и мы были такими несчастными. О-у-у, я могла просто убить тебя за это, правда могла. И на самом деле я очень счастлива, что ты не умерла, потому что теперь могу сказать тебе. Это самое плохое в смерти, что люди уходят и больше… О Господи, я не плачу, это, должно быть, те самые слезы радости, которые в книгах все проливают, как ненормальные, только я никогда не верила… О, это просто безумие, правда! Ты вернулась! — Она встряхнула меня. — Ну, пожалуйста, скажи что-нибудь дорогая, пожалей меня, а то я подумаю, что ты призрак!»

Дональд тактично отвернулся и разглядывал стену сарая. Поскольку она сделана из нержавеющей стали, вряд ли она представляет интерес для археолога, но он, похоже, находил ее совершенно захватывающим зрелищем. Лиза стояла за спиной Юлии и бесстыдно за нами наблюдала.

Я смотрела на Юлию и чувствовала себя беспомощной. Что же сказать? Откашлялась, неопределенно улыбнулась и сообщила единственное, что пришло в голову: «Ты… ты выросла».

«Надо полагать», — честно ответила Юлия.

Тут мы обе засмеялись, возможно, несколько нервно. Лиза смотрела, приоткрыв рот, была растеряна и недовольна тем, как я провожу эту сцену, особенно, если сравнивать с моим общением с дедушкой. Насколько я была способна тогда веселиться, мне стало смешно. Конечно, говорить нечего. Лиза — плохой психолог. Что она хотела бы, чтобы я сделала? Устроила милый семейный праздник? Моя роль была намного убедительнее, чем ей казалось.

В следующую секунду Юлия эхом отозвалась на мои мысли. «Слушай, как глупо! Я замечала это раньше, когда встречаешь кого-то после долгой разлуки. Долго ждешь этого момента, как безумный, а потом, когда он наступает, говоришь первые приветствия и больше нечего сказать. Все приходит потом, и «где ты была и как ты там» и весь соответствующий набор. А сейчас совершенно достаточно, что ты здесь. Понимаешь, да?»

«Конечно. Благодарю Господа, что это понимаешь ты. Я… не могу придумать, что сказать, точно так же. — Я улыбнулась ей и терпеливому Дональду. — Я все еще достаточно англичанка, чтобы рассматривать кофе, как лекарство от любого кризиса. Может, войдем и приступим? Как поживаете, мистер Сетон?»

«Ой, Господи, извини! — сказала Юлия и торопливо представила нас друг другу. — Только, ради Христа, зови его Дональд, все так делают, по крайней мере все, кто ему нравится, а если они ему не нравятся, он вообще с ними никогда не разговаривает, так что в конечном итоге получается одно и то же».

Я засмеялась и пожала ему руку. «Это звучит, как замечательный образ жизни».

«Это способствует», — ответил Дональд.

«О-о-у, — сказала Юлия у моего плеча. — Дональд изобрел способ проходить по жизни с минимумом неприятностей для него самого».

Я быстро обернулась. Ничего в выражении лица Дональда не говорило о том, что он воспринял это как оскорбление, впрочем в ее выражении тоже отсутствовало напряжение. Она была очень хорошенькой и веселой и смеялась над ним.

Она ухватила меня под руку. «Ну а где дедушка? Наверняка не в поле в такую погоду? Слишком жарко».

«В постели. Теперь он ложится отдохнуть каждый день».

«Правда? Ему приходится?»

Лиза, так сказать, овладела Дональдом и, издавая обычное вежливое бормотание насчет мытья рук перед тем, как пить чай, погнала его к дому.

Я сказала: «Это просто на всякий случай. Он должен быть осторожным. Есть риск еще одного удара, если он сделает что-нибудь слишком энергично или сильно расстроится. Поэтому, поосторожнее с ним, Юлия. Думаю, мое возвращение уже чересчур, но он воспринял все замечательно».

«А Кон?» — Взгляд искоса оказался весьма пронзительным.

Я ответила легкомысленно: «Он тоже воспринял это хорошо. — Впервые я задумалась, насколько много одиннадцатилетняя Юлия знала об исчезновении кузины. — Увидишь его позже. Думаю, он будет пить чай в поле».

«Хочешь, мы к нему присоединимся? Я помогу, если хочешь, или заставим Дональда все нести, ты вообще-то не выглядишь так, чтобы болтаться по окрестностям в жару, если можно так сказать. Что ты, ради Бога, делала с собой, ты такая тонкая, а у тебя была божественная фигура, по крайней мере, я так думала, что вряд ли что-то значит, потому что в одиннадцать моим идеалом был архангел Гавриил, а у них вообще нет никакой фигуры, не так ли?»

«Юлия! По крайней мере, ты не тарахтела с такой скоростью, когда тебе было одиннадцать, а если ты так и делала, то я этого не помню! Кто тебя этому научил?»

Юлия рассмеялась: «Дональд».

«Вот в это я не верю».

«Ну, он вообще разговаривает только если необходимо, поэтому мне приходится работать за двоих, притом ума у меня только на одного. В результате половина моих слов ерунда, а молчание Дональда представляет собой стопроцентную ценность. Или это будет двести процентов? Никогда не могла вычислить».

«Понятно».

«И еще ты».

«Я?»

«Да. Никто не умел тарахтеть так, как ты. Истории, которые ты выдумывала, я все еще помню, и всякие смешные глупости, многие казались более настоящими, чем ты сама, и в любом случае они составляли твою самую настоящую часть».

«Может, так и было».

Она вдруг схватила меня за руку и сказала: «Когда ты так смотришь, ты разбиваешь мое сердце».

«Почему?»

«У тебя несчастный вид, вот почему. И ты не по-настоящему улыбаешься. Просто такой вид… Ты не похожа на себя. Ты не была такой раньше».

«Я спросила не о том. Не понимаю, почему тебя беспокоят мои чувства?»

«Правда?»

«Почему ты волнуешься из-за того, что со мной случилось? Я исчезла и ни о ком не подумала, правда же? А теперь вернулась как призрак, чтобы мешать всем спать. Почему ты должна беспокоиться?»

Серо-зеленые глаза приобрели совершенно детское выражение. «Потому что я люблю тебя, конечно».

Коридор казался темным после яркого солнца. Я была этому рада. Через секунду я весело спросила: «Больше, чем архангела Гавриила?»

Она засмеялась. «Он потерял популярность много лет назад. Намного больше».

В определенном смысле приезд Юлии домой был не менее напряженным, чем мой.

Миссис Бэйтс не выходила из кухни. «Очень приятно видеть тебя, Юлия, ты такая роскошная, чистый Лондон. Просто стыд и срам, я скажу, что тебя заставляют так работать на «Би-Би-Си», никакой возможности приехать и повидать бедного деда, уж не говоря о других. Могла бы я назвать кое-кого, кому охота видеть тебя чаще, чем раз в году. А кто этот молодой человек, который вошел с мисс Дэрмотт? Неофициально, говоришь? И что бы это значило, хотела бы я понять?»

Потом неожиданно пришел с поля Кон, явно сгорая от желания приветствовать Юлию, полюбопытствовать по поводу ее шофера.

Забавно было наблюдать за его встречей с Дональдом. Мы тихо сидели и ждали миссис Бэйтс с чаем, когда вошел Кон. Он помыл руки, но остался в рабочей одежде — старые бриджи, белая рубашка с короткими рукавами, открытая у шеи. В старомодную очаровательную комнату он внес запах сена и солнца, а также, стоит признать, лошадей и разогретого солнцем пота. Выглядел он великолепно.

Он приветствовал Дональда, ни проявив ни малейшего любопытства. Если он и размышлял о том, насколько новый кавалер Юлии является потенциальной угрозой его положению, беспокойство исчезло немедленно, как только он увидел ненавязчивое существо в кресле у камина. Ему явно было приятно обнаружить, что он выше, по крайней мере, на три дюйма, когда Дональд поднялся, чтобы его приветствовать. Контраст между двумя мужчинами был просто потрясающим, и в глазах Юлии возникло странное выражение. Лиза, казалось, вот-вот гордо захихикает, как мать, восхищенная высиженным лично ею лебедем. Единственным, кто не ощутил физической роскошности Кона, оказался Дональд. Он спокойно приветствовал нового знакомого, сел и продолжил со мной разговаривать.

Вошел дедушка, за которым немедленно последовала миссис Бэйтс с чаем. Старик опирался на палку, я раньше не видела, чтобы он ее использовал, и подумала, что он выглядит по-другому, кожа его блестела, как воск.

«Дедушка, как приятно тебя видеть! — Юлия вскочила и посмотрела на него любящими глазами. — Как ты себя чувствуешь?»

«Хм. Ты отлично скрывала свое беспокойство обо мне, не так ли? Когда ты здесь последний раз была? Двенадцать месяцев прошло?»

«Всего десять. Дедушка, это Дональд Сетон. Он мой друг из Лондона, привез меня сюда и собирается пробыть здесь лето и работать на Западной Гари».

«Как поживаете? Хорошо, что привезли ребенка. Рад, что остались попить чаю. Работать на Западной Гари, да? Что за работа?»

Пока Дональд отвечал, Кон разговаривал с Юлией, но внимательно прислушивался. Миссис Бэйтс вертелась около Лизы и тоже не сводила с Дональда глаз. «Спасибо, миссис Бэйтс, — сказала Лиза, наливая чай. — Это все, я думаю… Аннабел, может, поможешь передавать чашки?»

«Давайте лучше я», — быстро сказал Дональд и встал. Кон лениво на него взглянул и остался на месте.

Лиза проявила величайшую сознательность и налила чаю сначала Юлии и дедушке, а только потом Кону. Но когда дело дошло до его чашки, она не только положила туда сахар, но и размешала, прежде чем отдать Дональду для передачи. Дональд понес ее, не меняя выражения лица, а Кон принял, не отводя взгляда от Юлии, которая рассказывала какую-то историю, обильно приправленную смехом.

Миссис Бэйтс явно не собиралась уходить и нашла себе занятие, перебирая и переставляя с места на место булочки. Маленькие черные глаза ни на секунду не отвлекались от Дональда. Как только он отошел от дедушки, она с ним заговорила: «Вы из Лондона, да? Значит, приехали на север на лето, как я поняла?»

«Да».

«И что вы думаете о севере? — Это было сказано тоном непобедимого дуэлянта, бросающего весьма поношенную перчатку. — Полагаю, вы, лондонцы, думаете, что у нас здесь еще и электричества нет?»

«А что, правда нет?» — спросил Дональд и посмотрел на потолок.

Я быстро заговорила: «Миссис Бэйтс считает всех лондонцев невежественными южанами, которые думают, что полярный круг проходит сразу за пригородами их города».

«А иногда думаешь, — сказала Юлия, — что они совершенно правы. Не в этом году, сейчас рай везде».

«Даже здесь?» — спросил дедушка довольно сухо.

Кон и Лиза быстро обменялись взглядами.

Я сказала быстро: «Бетси, дорогая, мистер Сетон вовсе не южанин, он из Шотландии».

«Да ну? — Похоже, это не сбило ее с толку. — Но живет-то он в Лондоне».

«Да, снимаю комнаты. Но лето провожу где-нибудь, ну… в деревне. В этом году — на Западной Гари».

«На все лето? — Я понадеялась, что ее взгляд, обращенный на Юлию, не привлечет внимания Дональда, но она решила его подчеркнуть. — А ты как долго пробудешь, Юлия?»

«М-м-м? — Юлия смеялась над каким-то высказыванием Кона. — Кто, я? Сколько смогу. У меня три недели».

«Миссис Бэйтс, — сказала Лиза, — по-моему, звонит телефон. Вы не возражаете?.. Извините, мистер Сетон, она так долго — почти член семьи и, конечно, знает Юлию с детства… Думаю, она относит всех друзей Юлии к той же возрастной группе».

«И это, — сказала Юлия жизнерадостно, — что-то около тринадцати. Дональд не сердится, правда, дорогой?»

«Ни капельки». Все время перекрестного допроса Сетон, не теряя чувства юмора, передавал бутерброды и булочки, а теперь сел и взял один себе. Каким-то образом блюдо закончило путешествия ровно посередине между его и моим стулом, так что достать до него легко было нам обоим. «Неслабый стратег», — подумала я, наблюдая, как он доел один бутерброд и тихо взял следующий. Они были вкусные, я делала их сама.

«А теперь, — сказал дедушка, который, как любой Винслоу мужского пола, считал естественным пребывание в центре внимания, — об этом римском лагере на Западной Гари…»

«Вообще-то, это крепость», — сказал Дональд.

«Значит, крепость. Насколько я помню, она называется Хабитанциум?»

«Хабитанкум. — Дональд рассеянно взял еще бутерброд, умудряясь сохранить заинтересованное выражение лица, повернутого в сторону собеседника. — Это название упоминается в различных надписях. Других упоминаний не существует, крепость названа только исходя из них, так что в действительности, — он неожиданно очаровательно улыбнулся, — предложенное вами имя ничуть не хуже».

«О. А. Да. Что бы я хотел знать, так это…»

Но в комнату вошла миссис Бэйтс, нагруженная пирогами и переполненная новостями. «Какие дела происходят в этих местах, просто колдовство, вот и все. Вот Юлия только пробыла дома пять минут, а ее молодой человек уже звонит по телефону. Он ждет». Она опустила тарелку на чайный столик и уставилась на Юлию.

Девушка растерялась и потихонечку начала краснеть. «Мой… молодой человек?»

«Ага, — сказала миссис Бэйтс слегка раздраженно. — Молодой Билл Фенвик. Говорит, видел, как ты проезжала, а они работали у дороги».

«Молодой Фенвик? — спросил дедушка. — Что это? Как это?»

«Не представляю, — ответила Юлия и поставила чашку. — Он точно звал меня?»

«Точно, и ты прекрасно это знаешь. Ни о ком больше говорить не хотел с тех пор, как ты здесь была в прошлом году, и если ты меня спросишь…»

«О-о-у, миссис Бэйтс, пожалуйста!» — Юлия, уже пурпурная, вылетела из комнаты.

Миссис Бэйтс яростно кивнула куда-то в середину между дедушкой и Дональдом: «Он хороший парень, Билл Фенвик, но он ей не нравится, и это правда, а не вранье!»

«Миссис Бэйтс, вы не должны…» — начала Лиза.

«Я говорю, что знаю», — сказала леди сварливо.

«Хм, — подытожил дедушка, — жаль, что ты так много знаешь. Достаточно, Бетси, уходи».

«Ухожу. Наслаждайтесь вашими чаями, я пироги испекла сама. Вы и похожих на них в Лондоне не получите, — кивнула она в сторону Дональда, — ив Шотландии тоже, скажу я вам. Ну ладно, я что ли действительно видела, как сюда вошел кот или нет?»

«Кот? — спросила Лиза. — Томми? Да точно нет, его сюда не пускают».

«Мне показалось, он пробежал мимо меня, когда я открыла дверь».

«Ерунда, Бетси, ты выдумываешь. — Дедушка на пробу тыкнул палкой под диван. — Нет тут никаких кошек. Перестань выдумывать причины, просто уходи и все. Пироги отличные. Может, заставишь Юлию принести горячей воды, когда она закончит говорить по телефону?»

«Хорошо. Никто не может сказать, что я не понимаю намеков. — Но Бетси все-таки остановилась у двери и выпустила последний выстрел. — Мистер Форрест тоже, я вам сказала? Он уже вернулся. Его не ждали до пятницы, но он прилетел. Может, скоро он будет звонить по телефону». И, хихикнув, она удалилась.

Наступила тишина. Кон лениво протянул руку. «В любом случае, пироги стоят того».

«Хм, — сказал дедушка. — С Бетси все в порядке. Ей можно доверить последнее пенни, а такое я мало про кого могу сказать. Итак, Сетон, на чем мы остановились?»

«На Хабитанкуме, как раз приготовились начать раскопки».

«А, да. И что вы собираетесь найти? Скажете? Если здесь есть что-нибудь достойное раскапывания, я бы хотел, чтобы вы выкопали это в Вайтскаре. Нет вероятности этого, полагаю?»

На лице Дональда появилось удивление, быстро перешедшее в крайнее смущение. Дедушка пил чай и ничего не заметил, но Кон ничего не упустил. Его глаза задумчиво прищурились. И тут я заметила то, чего никто в комнате не видел. Рука Дональда свесилась вниз во время разговора. Из-под стола высунулась черно-белая лапа и аккуратно постукивала по краю бутерброда с ветчиной.

«На существующих картах на этой территории ничего не отмечено, — сказал Дональд, приняв решение игнорировать это странное явление. — Но, конечно, нельзя утверждать, что здесь ничего нет. Если вы начнете выворачивать плугом римские монеты, надеюсь, вы пошлете прямо за мной». Говоря, он аккуратно возвратил бутерброд на тарелку, отломил кусок и медленно опустил руку вниз.

Лапа высунулась и не слишком вежливо выхватила ветчину. Похоже, Томми умел принимать подарки судьбы.

«И сколько вы здесь пробудете?»

«Возможно до августа в связи с этой конкретной работой».

«Сомневаюсь, — сказал Кон с усмешкой, — что до этого времени мне часто придется использовать плуг».

«Нет? Боюсь, что я невежда. Ваша миссис Бэйтс, возможно, не так уж и несправедлива к лондонцам».

«Ну, — сказал дедушка, — если можете отличить пшеницу от ячменя, а я в этом не сомневаюсь, тогда примерно сравняетесь со мной и Коннором. Я не смогу отличить римскую надпись от рекламы виски, и он тоже».

Протест Кона и мое: «Ты уверен?» — прозвучали одновременно, и все рассмеялись. На этот смех вошла Юлия, такая растерянная и так осторожно несущая кувшин с горячей водой, что все внимание переключилось на нее с почти заметным щелчком. Все, чего смог добиться от себя Кон, так это не спросить ее прямо, зачем звонил Билл Фенвик.

«Юлия? — Старый мистер Винслоу не обременял себя сдержанностью. — Чего хотел мальчик?»

«Ничего особенного. Просто узнать, как живу, сколько пробуду и вообще…»

«Хм. Ну ладно, дай-ка посмотреть на тебя, девочка. Иди, посиди со мной. Ну вот, насчет этой твоей работы…»

Разговор потек дальше. Кон с Лизой с некоторым интересом слушали отчет Юлии о ее первом годе работы в радиокомпании. Стул мистера Сетона странно задрожал. Я осторожно спросила: «Может, хотите еще бутерброд? Вот крабы. Они… хорошо пойдут».

Я заметила, как сверкнули его глаза, когда он взял один. Через полминуты черно-белая лапа ухватила последний кусочек и начала требовать еще. Томми в благоприятных условиях постепенно становился ненасытным.

«Вы ничего не едите, — сказала мне Лиза. — Возьмите еще бутерброд, один остался…» Она еще не перестала говорить, а черно-белая лапа уже тащила бутерброд прямо с тарелки на нижней полке чайного столика. «Извините, — сказал Дональд, — Я съел его сам. Хотите миндального печенья?»

В тот вечер мы с Юлией ушли вместе. Лиза проводила нас глазами до двери, но ничего не сказала. Дональд не согласился менять решение, и вскоре после чая уехал на Западную Гарь. Дедушку жара утомляла больше, чем он показывал, и он рано отправился в кровать. Кон больше не появлялся, несомненно, намеревался вернуться затемно к позднему ужину. Трактор шумел до самой ночи.

Хотя было бы совершенно естественно предложить ей совершить паломничество к кобыле, с меня уже хватило этих лугов. Мы отправились в другую сторону — через сад к воротам, а потом вдоль реки по тропе к Западной Сторожке. Сумерки, тяжелый запах цветов. Стрижи выбрались на охоту высоко в небо, вскрикивали высокими возбужденными голосами и приводили в хорошее настроение. Такой эффект часто производят звуки, которые почти чувствуешь, а не слышишь — пение серого котика, вскрики летучих мышей и стон подземных вод ночью на берегу моря.

Хоть мы и оказались вдвоем, тем для разговора не обнаружилось. Юлия абсолютно права — о самом главном говорить совсем не обязательно. Очевидно, возвращение боготворимой кузины было как раз такой темой. Ни словом, ни взглядом она не выразила понимания того, что мое появление может изменить ее будущее. Может, ей это и не приходило в голову… но скоро придет, должно. А если не ей, то Дональду.

Мы заполняли словами восьмилетний разрыв. Я рассказывала чистую правду о жизни в Канаде, а Юлия живо и в полном отрыве от действительности (хотелось бы верить) описывала год в отделе драмы на радиостанции, «…нет, честно, Аннабел, это евангельская правда!»

«Не верю. Или ты имеешь какое-то странное представление о Евангелии».

«Хорошие сказки».

«Бог ты мой!»

«Я нарочно тебя шокирую», — заявила Юлия самодовольно.

«Полагаю, этому ты тоже научилась у Дональда?»

«Всеми своими достоинствами я обязана… Да, пожалуй», — голос ее неожиданно потерял веселость.

«Он очень хороший», — сказала я испытующе.

«Да, знаю», — ответила она без энтузиазма, подняла сухую ветку и принялась раскачивать ею цветы вдоль дорожки.

«Не стоит обращать внимания на Бетси. Свадьбы и похороны — главное в ее жизни».

«Знаю. Не обращаю. В общем-то, я дала поводы для умозаключений».

«Граница. Дальше пойдем?»

«Нет. Давай сядем куда-нибудь».

«Ступеньки через стену, по-моему, подойдут. Совершенно сухие. — Мы поднялись и сели рядом на широкий брус спиной к дому. Был очень тихий вечер, неподвижные деревья отражались в воде. — Знаешь, боюсь, я тоже сделала массу умозаключений относительно Дональда. Надеюсь, правильных».

«Неужели?»

Я засмеялась. «Врезалась в твоего Дональда со страшной силой».

Ее лицо на минуту осветилось. «Обычный случай. Со мной случилось то же самое. Он такая… душечка. Даже если я немножко плохо с ним обращаюсь, как сегодня, например, он все равно такой же. Он… Он такой… безопасный! — Она закончила неопределенным тоном, больше всего похожим на уныние: — И я его обожаю, правда».

«Тогда что не так?»

«Не знаю. — Я ждала продолжения, она вытянула ногу и рассматривала ее. — Это правда, я хочу выйти за него замуж. И большую часть времени не хочу ничего больше, чем сделать это как можно скорее. А потом что-то вдруг… И притом он меня не просил».

Я улыбнулась. «Ну, в твоем распоряжении три недели».

«Да. — Она поежилась, вздохнула. — Ох, Аннабел, это такой ад, да? Если бы только можно было сказать! Вот именно так, как в книжках, но когда дело доходит до действительности, все совершенно другое. В смысле…»

«Я бы не сказала, что тебе уж так нужно беспокоиться. У тебя вагон времени, в конце концов. Тебе всего девятнадцать».

«Знаю». Еще один вздох и унылая тишина.

Я сказала через минуту: «Может, поговорим о чем-нибудь еще? Совсем не обязательно рассказывать мне то, чего не хочешь».

«О-о-у, но я хочу. Это в общем-то одна из причин, почему я так мечтала встретить тебя снова. Я думала ты поймешь, увидишь…»

«Дорогая моя», — ответила я беспомощно.

«О-о-у, я знаю, что ты его не знаешь, но когда узнаешь…»

«Да я не об этом. Не могу понять, какого дьявола ты вообразила, что я могу как-то помочь? Я… из своей-то жизни устроила ужасную путаницу».

Я почти ожидала рутинного автоматического ответа, потока доброжелательных возражений, но этого не последовало. Она ответила: «Именно поэтому. Люди, у которых все происходило, как им хотелось, не понимают судьбы. И у них нет времени думать о том, что жизнь творит с кем-то еще. Но если человеку самому было больно, он уже способен понять. Он делается живым. Это единственная польза от боли, которую я смогла придумать. Весь треп, как надо приветствовать страдания потому, что они возвышают душу — это вздор. Люди должны избегать боли, как болезни, если получается… Но если приходится ее выносить, она может сделать их добрее. Выть добрым — главное, да?»

«Понятия не имею. Сама не разобралась. И в дождливый день я верю совсем не в то, во что в солнечный. Но, может, ты права. Жестокость — самая плохая вещь на свете, доброта вполне может быть лучшей. Если подумать, она охватывает почти все. Собственный долг по отношению к ближним».

«А долг ближних?»

«Дорогая, даже не буду притворяться — не ведаю, какой у них долг. Придется обойтись моим долгом по отношению к ним. Может, мне это зачтется».

Она лениво протянула руку и сорвала маленькую веточку цветущего боярышника. Молочные головки еще живых цветов опустились, я чувствовала их густой, усыпляющий запах. Она вертела цветок между пальцев, он раскачивался и кружился, как крохотная карусель. Юлия казалась очень молодой и неуверенной, колебалась на пороге какого-то признания. Я заговорила взволнованно: «Юлия».

«М-м?» Она, казалось, полностью сосредоточилась на цветке.

«Юлия… Не спрашивай сейчас, но… Ну, просто помолчи немного о состоянии дел между тобой и Дональдом, ладно? Я имею в виду, если людям хочется делать преждевременные выводы, как Бетси, то пусть себе».

Цветы прекратили вращение. Она повернула голову, глаза удивленно расширились. «Бог мой, почему?»

«Извини. Не могу объяснить. Но если ты действительно решила принять предложение Дональда, когда он попросит… и если можешь заставить его сделать это за три недели, я умываю руки, но… Ругайся, если хочешь, с ним наедине, но пусть никто не видит, что у тебя есть сомнения».

«Солнце мое! — К моему облегчению, она развеселилась. — Это — Совет Тетушки Агаты Юным Девицам, или ты кого-то конкретно имеешь в виду, когда говоришь «никто»?»

Я задумалась. В тот момент я чуть не изложила Юлии всю историю, но вместо этого просто сказала: «Ну, например, дедушку. Удар весьма его напугал, и он переживает по поводу будущего. Нашего будущего».

Она посмотрела взросло и мудро. «Ты имеешь в виду мое будущее теперь, когда вернулась домой ты?»

«Да. Ты знаешь мужчин его поколения, они думают, что ничего, кроме брака… Знаю, ты еще очень молода, но… Он бы очень хотел, чтобы ты была устроена с кем-то вроде Дональда. Уверена, он ему тоже понравился. Поэтому… Не раскачивай лодку слишком сильно и, в любом случае, не делай этого здесь».

«Лодку? Мистер Исаакс и прочая компания? — Она неожиданно засмеялась. — Я так и думала, что чем-то тут попахивает! Не волнуйся, Аннабел, ради Бога! Все, что я хочу — прожить собственную жизнь так, как хочется, и думаю, именно думаю, что это включает Дональда! — Она уронила руку на мою. — Но ты больше никогда не уходи, обещаешь? — Я не ответила, она приняла это за согласие, мягко пожала мне руку и отпустила. Потом добавила жизнерадостно: — Хорошо, не буду раскачивать никакие лодки. И все шторма моей любовной жизни разобьются, перельются, расплещутся… о римский лагерь».

«Крепость».

«О Господи, да. Я должна научиться точности относительно самых важных вещей в жизни. Крепость. Смотри, конь мистера Форреста, вон там, как тень. Выглядит ужасно тихим. Тебе понравилось, как все качают головой и говорят: «Его будет трудно учить»?»

«Да, весьма. Но думаю, это правда. У потомков Блонди всегда такая репутация».

«Серьезно?»

“Ты не знала? И дедушка говорит, что этот — от Эвереста».

«От Эвереста? А, поняла, это имя отца?»

«Да. Не помнишь его? С ним тоже было трудно управиться, как со всеми потомками Горного». Я рассматривала ее с любопытством. Похоже, Кон прав, ей это не интересно. Она демонстрировала то же жизнерадостное невежество в гостиной за чаем, когда разговор перешел на Вайтскар. Дедушка и Кон заметили, я видела, как они смотрели на нее. А теперь она сделала очевидным, что понимает — мое возвращение лишает ее места тут, но ей все равно. Она не пыталась облегчить мою жизнь, уверена, она говорила правду. Для Юлии это — место для отпуска, не больше. Я почувствовала искренний прилив облегчения не только потому, что успокоилась моя совесть, но и потому, что Кону, значит, ничего не надо предпринимать по ее поводу. Что бы он сделал, какие бы формы это приняло, я пока не позволяла себе даже догадываться.

Юлия держала цветок близко к лицу, рассматривая Рябинового с некритическим восторгом полного невежества. «Он красавчик, правда? — сказала она мечтательно. — Как из книжки. И на поле пахнет, как в раю. Пегас в Елисейских полях. У него должна быть кормушка из халцедонов и жемчужная уздечка».

«Ты имеешь хоть малейшее представление о том, что такое халцедоны?»

«Не имею. Но звучит прекрасно. А ты? Мне кажется, это должно выглядеть, как мрамор с прожилками из золота и серебра. А на самом деле?»

«Немножко похоже на банное мыло. Разочаровывает не меньше яшмы. Из нее сделаны врата Рая, согласно Откровению, но в действительности, это самый…»

«Не говори! Пусть мои врата из яшмы останутся такими, какими я их всегда представляла! Все это с тобой сделал Новый Свет? Поимей сердце, а? И признай, что ему нужна кормушка из огня, золота, кедрового дерева и, как минимум, бирюзы!»

«О да. Я бы ему такую дала».

Конь спокойно ел траву у изгороди, где из боярышника вырывался высокий куст калины. Он прикасался загривком к бледным блюдцам цветов, лунный свет трогал его через листья, играл на подвижных мускулах. Рябиновый поднял голову и сверкнул глазом.

Я услышала, как он приветствует нас тихим фырканьем. Посмотрел неопределенно, думая, не подойти ли, потом снова опустил голову к траве. «Я думала, он подойдет! — прошептала Юлия. — Они всегда все к тебе подходили, правда? Поможешь его учить? Джонни Радд говорит, что он самый настоящий дьявол, никого к себе не подпускает в конюшне, и его почти невозможно поймать в поле».

«По описанию очень полезное животное», — сухо сказала я.

Она засмеялась. «Как так можно говорить о Пегасе! Ты не можешь отрицать, что он красавец».

«Нет, с ним все в порядке. Какого он днем цвета?»

«Гнедой, почти красный, со светлыми гривой и хвостом. Его зовут Рябиновый. Ты не собираешься с ним поговорить?»

«Нет. В эту ночь я не готова очаровывать диких скакунов».

«Ужасно жаль, что пришлось расстаться со всеми лошадьми. Должно быть, это жуткий удар для мистера Форреста, хотя полагаю, это просто последний штрих, учитывая все, что случилось раньше».

«Да».

Наступила тишина. Потом Юлия сказала со странной мягкой грубостью, так и не отводя глаз от коня: «Знаешь, не обязательно передо мной притворяться. Я все знаю. — Деревья, боярышник, призрачный конь закружились вокруг. Я молчала. — Я… Я просто хотела дать тебе понять, что я знаю. Я все время знала. А ты… Ты с ним еще не говорила?»

Путаница в моей голове не прекратилась, а начала принимать новые формы. Я спросила: «Я еще… Что ты имеешь в виду? С кем?»

«С мистером Форрестом, конечно».

Опять тишина. Я не смогла бы заговорить, если бы и попыталась. Прежде, чем я нашла слова, она взглянула на меня снова искоса, и сказала, как милый ребенок, который признается в достойном наказания поступке: «Извини. Но я хотела сказать, что знала это все время. Я знала, что вы с мистером Форрестом — любовники».

«О Господи, Боже ной дорогой…»

«Извини. — Она повторяла это слово уже с оттенком отчаяния. — Может, я не должна этого говорить. Но я хотела, чтобы ты звала. Если были трудности и… и что угодно. Понимаешь. Я на твоей стороне. И всегда была».

«Юлия…»

«Я не шпионила, не думай. Но я видела вас иногда вместе, а люди не всегда замечают, как вокруг болтается одиннадцатилетний ребенок. Я всегда находилась поблизости, весной и летом, во время каникул, и я знала, что вы оставляете письма в заросшем девичьим виноградом дубе у ворот Холла. Я думала, что это ужасно романтично. Но теперь я понимаю, что это кошмарно. Я имею в виду, для тебя. Ты была моложе, чем я сейчас».

Мои руки с силой прижимались с двух сторон к перекладине лестницы. «Юлия… ты… мы… Я не…»

«Ой, ну знаю, вы не могли делать ничего неправильного. В смысле, действительно неправильного…»

Пусть говорит, думала я, пусть расскажет, что видела, что знает. В худшем случае, она помнит собственный дрейф вокруг и по обочине любовной истории. Любовной истории? Адам Форрест? Кон? Два имени горели передо мной, будто сделанные из раскаленных стальных прутьев. «Ты не могла ничего поделать. Никто не может выбирать, кого полюбит. — Юлия предлагала это обветшалое клише будто панацею, все еще девственно упакованную в полиэтилен. — Важно то, что человек делает по этому поводу. Вот что я имела в виду, когда сказала, что у тебя было плохое время. Ведь если любишь женатого мужчину, то ничего нельзя сделать, да?» Казалось, что для Юлии любовь — нечто предопределенное и контролируемое волей ничуть не в большей мере, чем эпидемическое заболевание. Что наступает момент, когда воля отступает перед желанием, настолько несвойственным и чужеродным, что, если бы она не отступила, желание повернуло бы куда-то еще, и жизнь постепенно вернулась бы в свою колею.

«Остается только уйти, — сказала Юлия. — Больше ничего не поделаешь. Я знала, почему ты исчезла, и думала, что это просто великолепно с твоей стороны. Знаешь, я часто плакала по этому поводу…»

Я произнесла сухо и мрачно: «Не стоило этого делать». Она коротко засмеялась. «Но мне это совсем не казалось трагедией. Это было печально, да, но и красиво, как волшебная сказка. Я обычно пыталась придумать сама для себя счастливые окончания, когда ложилась спать, во как-то не получалось, потому что приходилось думать, что ей, его жене, придется умереть. И даже если она этого заслуживала, в сказке как-то это дешево — убивать героя, который препятствует счастливому концу. Полагаю, я это рассматривала именно как историю, а не как что-то реально происходящее со знакомыми мне людьми. Это правда было так жутко тогда?» «Да».

«Я иногда с того времени размышляю, а может жизнь для нас для всех немножко чересчур? Иногда думаешь… Впрочем, неважно. Не сердишься, что я тебе сказала? Мне очень хотелось, чтобы ты знала, что я знала. Вот и все. Больше не будем про это говорить, если не хочешь». «Это неважно. Все закончилось».

Она выглядела почти шокированной. «Закончилось?» «Боже мой, Юлия, а чего ты ожидала? Нельзя проделать огромную дыру в полотне своей жизни и думать, что ничего не изменится, пока кто-то не придет и все не закончит. Нельзя вернуться четко на то же место, с которого ушел. Никто и не хочет. Конечно, все закончилось!» «Но я думала…»

Я заговорила и почувствовала, как нервное напряжение изменило мой голос. «Ты серьезно думаешь, что я бы мечтала сюда вернуться, если бы знала, что он все еще здесь?»

«Ты не знала?»

«Конечно, нет! Я уверилась в том, что его нет, иначе никогда бы не появилась. Ну, может, на минуточку залетела бы повидать дедушку, утрясти кое-какие дела. Но приехать насовсем… Нет».

«Но… — Ее голос звучал искренним детским разочарованием, — но сейчас же все совсем по-другому, правда? В смысле, раз ты вернулась, и он здесь, и…» Фраза оборвалась.

“Ты хочешь сказать про то, что Кристал Форрест умерла?»

Она испуганно вдохнула. «Ну… да».

Я засмеялась. «Бедная Юлия. Наконец-то твой счастливый конец наступил. Извини…»

«Аннабел…»

«Забудь, дорогая. Сделай такую милость. И напомни когда-нибудь, чтобы я поблагодарила тебя за то, что ты все забыла для Кона и других. Не нужно им это знать. У Кона есть… собственные теории по поводу моего ухода».

Ее голос неожиданно стал взрослым и любопытным. «Тебе не нравится Кон. Почему?»

«Бог его знает. И «не нравится» — не то слово. Скажем, я ему не доверяю. Юлия…»

«М-м-м?»

«А что в точности ты знала про меня и… про нас с Адамом?»

“Только то, что сказала. Что вы встречались, писали друг другу регулярно и засовывали письма в дупло под девичий виноград. И думаю, я знала, что это… безнадежная страсть. Ты над чем смеешься?»

«Извини. Над подбором выражений. Продолжай, это была безнадежная страсть…»

«Хорошо, — сказала она без малейшей обиды. — Полагаю, я читаю совершенно нелепые книги. Но ты говоришь об этом неправильно. Я верю, что тебе правда теперь наплевать. Ну, хорошо. — Почти разочарованный вздох. — Надеялась, что в конце концов все сложится как надо. Понимаешь, все знали, что он и его жена несчастны. Невозможно было сказать, о чем думает он, но она не слишком старалась притворяться, правда? В смысле, ужасно было на них смотреть, когда они ходили куда-то вместе. Даже я заметила, хотя была всего лишь ребенком. Это правда, да?»

«Да».

«Но не было даже разговора о том, чтобы они расстались. Все. говорили, что им нужно развестись, но он не сделает этого из-за денег».

«Ясно, говорили».

«Да. И, конечно, я думала, что он должен был влюбиться в тебя. Кто угодно влюбился бы».

«Юлия, моя любовь, мы с тобой очень осторожно должны делать комплименты друг другу».

Она улыбнулась. «Да, ты права. Между нами говоря, все равно ты была просто потрясающая в девятнадцать. Ну, согласись».

Она смеялась надо мной при свете поднимающейся луны. Я оценивающе посмотрела на нее. «Начинаю верить, что должна была быть».

«Ты хорошая, правда? — сказала она наивно. — Ну… Я не могу избавиться от ощущения, что не должна говорить об этом, чтобы не сделать тебя несчастной, но все равно… С тех пор я все время думала, деньги или нет, почему же он все-таки не развелся? Она не католичка, так что дело не в этом. Неужели правда дело в деньгах, Аннабел? Я не гадости говорю, в конце концов, он даже не мог содержать Форрест…»

«Сомневаюсь, чтобы для него был так важен Форрест». Только заговорив, я поняла, как странно выражаюсь, но она не заметила.

«Тогда почему? Почему они оставались вместе? Почему она так безобразно с ним обращалась, будто он сделал что-то ужасное? Это не из-за тебя, потому что началось за много лет до этого. Почему?»

«Как я могу знать? Он… никогда об этом не говорил. — И вдруг из ниоткуда пришла уверенная догадка: — У нее не было ребенка».

«Я… понимаю, — сказала Юлия медленно. — И он?..»

«Некоторые мужчины воспринимают жизнь как ответственность. Может, в этом дело. Может, он воспринимал ее несчастье, как свое. Как он мог ее оставить? Нельзя оставить человека, у которого больше Ничего нет».

«Знаешь, ты говоришь об этом, как о чем-то далеком. Будто это история про кого-то другого».

«Так я это и ощущаю. Послушай, почему бы нам не отправиться в дом? Пойдем, ты зеваешь, как маленькая. У тебя сегодня было длинное путешествие, ты, должно быть, устала. Еще масса времени для разговоров. Дональд завтра приедет?»

«Жду».

«С удовольствием увижу его снова. Расскажешь завтра о нем? Сегодня нас занимали мои проблемы, но мы про них забудем прямо сейчас, давай?»

«Если ты этого хочешь».

«Да, я так хочу».

«О’кей. — Она снова зевнула, неожиданно и бесстыдно, как дитя или зверь. — О Господи, как я хочу спать. Не придется пить мандрагору, чтобы проспать огромный отрезок времени, пока мой Дональд далеко. — Она засмеялась. — Очень смешно, что он совершенно не влезает ни в одну романтическую схему».

«Может, для тебя это безопаснее, учитывая то, что ты читаешь».

«Может быть. 0-о-у, Аннабел, как хорошо, что ты здесь. Я тебе говорила?»

«Да. Спасибо, Юлия. Спокойного сна».

«Ой, как я засну! Но эта жуткая тишина просто угнетает после Лондона, и если еще эта проклятая сова начнет кричать, я ее просто застрелю. Честное слово, клянусь, даже если она — мать семерых голодающих птенчиков в девичьем винограде».

«У таких сов бывают тройни».

Она открыла ворота сада. «Ты всегда про все знала».

«Ой, нет, Юлия! Ты говоришь про меня, как про ненормальную натуралистку, воркующую с совами, очаровывающую диких коней и блуждающую ночами по лесам …» Я замолчала.

Если Юлия и заметила, она не подала виду. «Заходишь?»

«Нет пока. Красивая ночь, и я не устала. Натуралистка отправляется блуждать. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи», — сказала Юлия.

Если встать на нижний выступ развалившейся стены, окружающей ствол, можно засунуть руку в дупло. Одной рукой я ухватилась за плети девичьего винограда и подсунула голову под старую ветвь. Протянула вперед руку медленно, опасливо, будто поверила, что там притаилась мифическая сова Юлии с семерыми птенчиками, и была готова отдернуть руку в любой момент, будто вторглась в личный ящик чьего-то стола. Место секретных встреч, гробница, дерево влюбленных… Какое право имеет призрак сюда вламываться?

В любом случае, взламывать там оказалось нечего. Каких бы секретов девичий виноград в прошлом ни скрывал, теперь это было просто дерево, почтовый ящик стал пустым дуплом с потрескавшимся сломанным дном, его изгибы заполнила древесная пыль. Обломки веток и обрывки травы говорили о том, что одно время здесь гнездился скворец. Девичий виноград касался моего лица, горьким темным запахом напоминал о забытых, покрывшихся пылью вещах.

Я слезла со стены и вытерла руки носовым платком.

Руины домика у ворот огибала заброшенная аллея и терялась среди теней. В ярком лунном свете на фоне черноты деревьев светились белые ворота. Можно было разобрать аккуратные черные буквы на верхней планке — Вайтскар. Я сделала полшага и остановилась. Вот именно сейчас этого не должно было произойти. Ну, так пусть это будет сейчас. Я убрала носовой платок и быстро пошла мимо разрушенного домика к Форрест Холлу.

Луна со вчерашнего дня пополнела. Скелет дома резко очерчен, театрально иссечен стволами и ветвями деревьев, вписанных в пустые проемы окон. Овцы между азалий очень громко жуют траву.

Я почувствовала запах роз и жимолости, которыми поросли солнечные часы, и медленно пошла к ним вниз по заросшим мхом ступеням и траве. Циферблат под толстым ковром листьев и лепестков. Я подняла нежный цветок и поднесла к лицу. Густой, безумно сладкий запах, как сон о летних ночах. Я уронила цветок на траву.

Села на нижнюю ступеньку, почти утонувшую в траве, осторожно раздвинула ветки и раскрыла приподнятый над землей циферблат. Лунный свет устремился на него, показал слабые тени резьбы под мягкими розетками лишайника. Я сцарапала немного мха и провела по буквам пальцем медленным исследовательским движением. Время есть. Время было… Еще одна линия, незачем ее прослеживать. Время прошло…

И вовсе не обязательно было, чтобы в десяти ярдах от меня пронеслась перепуганная овца, топая маленькими копытами. Я и так знала, что права. Он пришел, в чем я была уверена.

Ладони плотно прижались ко мху. Кровь прыгала в них и билась о холодный камень. Я немного подождала, не шевелясь, наклонившись над циферблатом. Если и не сейчас, все равно произошло бы.

Я медленно обернулась и встала, неловкая, как марионетка.

В двадцати ярдах, у края леса — тень под деревьями, но ясно, что он. Пришел не по аллее, а по тропинке от летнего домика.

Я не шевелилась, за спиной луна и солнечные часы. Как ни странно, больше всего я чувствовала облегчение, хотя и не могла твердо стоять на ногах. Это худшее, что могло случиться, я даже не подготовилась, но теперь это наступило и скоро закончится. Как-нибудь найду правильные слова…

Казалось, прошло очень много времени, прежде чем он шевельнулся. Шел вперед, на него лился лунный свет, и даже на таком расстоянии я видела, что выражение лица у него такое, будто он увидел призрака. Лунный свет делал кожу бледной, четко очерчивал все линии, сильное чувство превратило лицо в маску, притянуло плоть к мощным костям. Плоскости и углы, свет и тень. Очень черные глаза, над ними черный брус бровей. Глубокие складки на щеках. Тонкая линия рта, привыкшего к сдержанности и терпению. Но как только губы раздвинулись, чтобы заговорить, сразу стало видно, как хрупка линия обороны. Взволнованный голос. Вот вам человек, совершенно не уверенный в приеме. А чего бы это ему быть уверенным? Действительно, почему? Он заговорил, полушепотом, который почти ничего не выражал: «Аннабел?»

«Адам?» Имя прозвучало незнакомо, будто я никогда раньше его не употребляла.

Он остановился в ярде от меня. Болезненно долгая пауза. «Я пришел, как только узнал».

«Был уверен, что найдешь меня здесь?»

«Не знал. Думал… Не знаю, что думал. Это важно? Ты пришла».

«Да. Я… должна была тебя увидеть».

Я, оказывается, думала, что он ответит на это, но он не стал. Его голос был таким напряженным, что звучал почти незаинтересованно. «Почему ты приехала домой?»

«Дедушка болен. Он… Может, ему недолго жить. Должна была снова с ним увидеться».

«Понимаю. — Снова пауза. Тот же пустой натянутый голос. — Ты никогда не говорила, что вернешься». Он будто беседовал с незнакомкой. Между влюбленными бывают ситуации, очень важные, когда слова не нужны. Они используют другой язык. А у нас не было. Любовь Адама Форреста умерла, нечего друг другу сказать.

Я ответила так же: «Не знала, что ты еще здесь. Услышала только случайно, вчера, дедушка сказал. Думала, что ты постоянно живешь в Италии. На самом деле, когда я приехала в Англию, я даже и не знала, что твоя… — Остановилась, сглотнула и закончила не в склад и не в лад: — Я даже не знала, что Форрест Холла больше нет».

«Тебя никогда особенно не беспокоила логика, не так ли? Хотела сказать, что не знала о смерти Кристал».

«Я…»

«Не так?»

«Так. Я… не слышала. Мне жаль».

Он слабо шевельнул головой, этим его реакция и ограничилась. Он стоял примерно в шести футах от меня, лунный свет падал из-за моего левого плеча. Угловатые тени не давали ему меня как следует рассмотреть. Но он не отводил глаз, не шевелился, и постоянное внимание выводило меня из себя. Сказал медленно: «Ты пытаешься объяснить, что если бы знала… что я здесь, в Форресте, я имею в виду, и свободен… ты бы не вернулась?»

Циферблат солнечных часов, огрубевший от сухих лишайников, врезался в мои ладони. Ну и как, легче это, чем я ожидала, или даже труднее? Его голос и лицо ничего не выдавали. Ничто не указывало, что я ему не безразлична, но и я не показывала ничего. А с какой стати? Восемь лет — долгий срок. Я ответила почти с облегчением: «Да, именно так».

«Понимаю. — Впервые он отвел глаза, но тут же взгляд снова рывком вернулся ко мне. — Но ты пришла сегодня со мной встретиться?»

«Я сказала. Пришла, надеясь, что ты появишься. Должна была видеть… Когда вчера вечером я узнала, что ты все еще живешь здесь, я поняла… Ну, просто не могла ждать встречи с тобой при всех».

«Очень мило с твоей стороны». Невыразительный голос не содержал иронии.

Я отвернулась. Среди разросшихся теней запущенного сада возвышался мрачный разрушенный дом. “Твой дом… Этого мне тоже жаль, Адам. Это звучит неуместно, но что сказать? Вообще, было плохое время, правда? Должно быть, ты был очень несчастен».

Первый раз изменилось его лицо, появилась тень улыбки. «Ты говоришь такое?»

Я поежилась. Легко? Невыносимо! Один Бог знает, что я панически боялась этого разговора и вряд ли могла надеяться, что он пройдет так гладко. Ожидала вопросов, воспоминаний, злобы даже… Чего угодно, только не этого спокойного мертвого голоса и упорного взгляда. Когда я на секунду повернулась, чтобы взглянуть на дом, глаза мужчины сузились, будто он впервые рассмотрел меня внимательно. Я оторвалась от циферблата солнечных часов и стала тереть затекшие ладони одну о другую. «Я должна идти, — сказала я торопливо и беспокойно, глядя только на свои руки. — Поздно. Я… не думаю, что мы еще что-то можем друг другу сказать. Я…»

«Почему ты уехала? — Вопрос прозвучал так неожиданно и мягко, что я удивленно посмотрела на Адама Форреста. Он все еще наблюдал за мной упрямым, ничего не выражающим взглядом. — Знаешь, — сказал он, — ты не можешь так просто уйти. Я, пожалуй, думаю, что мы очень многое можем сказать. И хотел бы вернуться прямо к началу. Почему ты так уехала?»

«Знаешь почему. — Мой голос дрожал от волнения, но я не могла его контролировать. Я попыталась увести Адама с опасной темы: — Давай не будем опять об этом, пожалуйста! Я… я не могла этого выносить! Все закончилось, ты знаешь не хуже меня. Это было больше восьми лет назад и это… лучше это забыть. Все лучше забывать… Вот я забыла, правда. Будто это происходило с кем-то еще. Это… Кажется, это больше ничего не значит. Люди меняются, знаешь. За все это время люди изменились. Ты изменился… Мы можем… просто оставить это, Адам? Я пришла увидеть тебя сегодня не потому, что хотела… надеялась… — Я отчаянно подбирала слова. — Знала, что ты чувствуешь все так же, как и я. Я пришла сегодня только за тем, чтобы мы смогли… смогли…»

«Договориться, что все забыто! Знаю, моя хорошая. — Его голос был очень нежен. Никаких причин кусать губы и стараться удержать слезы, или вдруг резко отворачиваться, срывать ветку с желтой розы и вертеть ее между пальцев. Ну что это для меня значит, в конце концов? Он сказал: — Не беспокойся. Не буду тебя мучить. Есть кто-то еще, да?»

«Нет!» Я не собиралась говорить это таким тоном. Он вздрогнул.

«Значит, был? — Я покачала головой. — За восемь лет?» Я посмотрела на изломанную розу в своих руках. «Нет. Дело не в этом. Просто…»

«Люди меняются. Да. Понимаю. Ты сильно изменилась, Аннабел».

Я подняла голову. «Правда?»

Его рот дернулся. «Похоже на то. Скажи, ты собираешься, или, может, стоит сказать, собиралась… намеревалась остаться в Вайтскаре теперь, когда вернулась?»

По крайней мере, это безопасная и простая тема для разговора. Я с удовольствием ухватилась за нее, пожалуй, чересчур поспешно. «Я на самом деле еще не имею твердых планов. Приехала просто увидеть дедушку. Пока не попала сюда, в смысле на север, не представляла, как дед ослаб. Знаешь, что у него был удар? В общем-то, я решила вернуться и увидеть его прежде, чем узнала об этом. Не была уверена, что он… хотят ли они, чтобы я вернулась, но очень хотела увидеть его, если он разрешит. Я не представляла, какова ситуация, но он очень добр… Они все. Я рада, что вернулась. Хочу побыть пока… Пока дедушка здесь. Но потом…» Я замолчала.

«Потом?»

«Не думаю, что потом я останусь».

Пауза. «А поместье? Вайтскар?»

«Будет Кон». Я осторожно и очень старательно раскручивала сломанный и измятый розовый прутик. Шип уколол мне палец до крови. Я бессмысленно смотрела на крохотную черную каплю, сверкающую на коже. Я не знала, что Адам движется, пока его тень не упала на траву передо мной.

«Ты оставишь Вайтскар Коннору Винслоу?»

Я улыбнулась. «А может, придется».

«Не уродуй вопроса. Ты поняла, что я имел в виду. Если бы все принадлежало тебе, ты бы осталась?»

«Нет».

«Решение имеет какое-нибудь отношение ко мне?»

«Ты знаешь, что да».

Совершенно неожиданно его голос ожил. Так румянец приливает к щекам от мороза. Он сказал: «Ты вернулась потому, что думала, что меня нет. Обнаружив, что я еще здесь, ты решила опять уйти. Ты делаешь все очень ясным, Аннабел».

Я сказала, как могла спокойнее: «Стараюсь. Извини».

Пауза. Он заговорил тихо и убедительно, будто обсуждал что-то не особо важное: «Знаешь, я осуждаю все свои слова и действия в ту ночь намного сильнее, чем могла бы ты. Сомневаюсь, что когда-нибудь я себя прощу. Не только за то, что потерял голову и сказал тебе все, что сказал во время нашей последней встречи, но и за то, что позволил всему зайти… дойти до той стадии, на которой оно находилось. Ты была очень молоденькой, в конце концов, это я должен был обо всем думать. Жизнь, которую я вел с Кристал, не оправдание… тому, что я потерял голову, когда не мог сделать тебе ничего, кроме зла».

«Пожалуйста, не надо, не нужно…»

«Не думай, что я пытаюсь оправдать себя за то, как говорил и вел себя в последнюю ночь. Я почти дошел до последних пределов… То есть, я так думал, в общем-то, никаких последних пределов нет. — Он вздохнул. — В конце концов, я потерял голову и умолял тебя, заставлял тебя… уйти со мной из Вайтскара и Форреста, и к черту всех, включая мою жену. И ты отказалась».

«А что еще я могла сделать? Послушай, не нужно больше об этом говорить. Я же сказала, что лучше забыть. Вообще не нужно было начинать. Нужно было сразу понять, куда это заведет».

«Это ты сказала и тогда, в ту ночь, да? Чистая правда, конечно, но что касается меня, уж слишком запоздалая. Помню, ты даже пообещала не попадаться мне на глаза. — Он улыбнулся, но получилась жалкая гримаса. — И тогда я ответил, что если ты не готова поступить так, как я прошу, я никогда не хочу больше тебя видеть. О нет, — он среагировал на мое непроизвольное движение, — думаю, я сформулировал это не так грубо, но смутно помню шквал безумных и несдержанных слов на ту тему, что или ты покинешь эту местность, или я, и так как я привязан к Форресту и жене… — Он перевел дыхание. — Но, помоги мне Бог, Аннабел, мне даже не приходило в голову, что ты так и поступишь».

«Так было лучше. Ты должен видеть, что это было лучше».

«Возможно. Хотя, глядя назад, не знаю. Несомненно, в конце концов я бы повел себя как разумный смертный, и мы бы сумели найти какой-то… комфорт. В основе, я полагаю, мы оба приличные человеческие существа и ты, по крайней мере, даже не погрешила против морали. Потом, шесть лет спустя… — Он остановился и, кажется, выпрямился. — Ну, вот так. Ты была молода, я плохо себя вел, напугал и сделал тебе больно, и ты ушла. Но теперь ты старше, Аннабел. Наверняка ты теперь понимаешь немного больше, чем тогда, в моей жизни с Кристал и в причинах, которые заставляли меня так себя вести?»

«Это да, да. Дело не в том. Пожалуйста, не думай, что я… имею против тебя зуб или… что-то в этом роде. То, как я сейчас чувствую, не имеет никакого отношения к тому, что произошло тогда, попробуй поверить. — Я добавила тихо: — Что бы ни было сказано или сделано, все уже закончилось восемь лет назад. И нечего прощать… А теперь, давай притворимся, что нечего и вспоминать. Давай, Адам. С этой минуты. Лучше про это не говорить. Спокойной ночи».

Я быстро отвернулась, но его тень опять шевельнулась на траве, наклонилась как-то. Вдруг он поймал меня за руку и, не успела я опомниться, повернул к себе лицом. «Подожди. Послушай. Нет, я не могу тебя отпустить. Ты должна выслушать меня, это нечестно».

«Не вижу смысла…»

«Если нужно время, чтобы ты успокоилась, я тебя отпущу. Но я должен увидеть тебя снова».

Я сказала, задыхаясь и пытаясь вырвать руку: «Нет!»

«Что я должен сделать? На колени перед тобой встать?»

«Адам, я пыталась объяснить…»

«Боже мой, что я такого сделал, что ты так меня ненавидишь?»

«Вовсе нет. Нет, я же сказала».

«Тогда подожди минуту и послушай. Не плачь, Аннабел. Все хорошо. Только разреши… Подожди минуту и разреши сказать… Ты говоришь, что для тебя все закончилось, ты не любишь меня. Хорошо, верю. Не волнуйся, я приму это. Бог мой, как я мог ждать чего-то другого? Но ты не воображаешь, что я просто тихо отправлюсь в Западную Сторожку и ничего не сделаю по этому поводу, не так ли?»

Из-за кедра крикнула сова. «Ничего не сделаешь по какому поводу?..»

«Не попытаюсь увидеть тебя снова. — Теперь он держал меня двумя руками, немного отодвинув от себя. — Понимаешь, есть еще одна вещь, с которой мы не разобрались. Для меня это не закончилось. — Я почувствовала, что напряглась, и он тоже это заметил, потому что заговорил быстрее. — Нет, все хорошо. Я сказал, что приму тот факт, что ты хочешь забыть прошлое. Но есть еще будущее, дорогая, и ты сказала, что никого нет. Ты не можешь думать, что я отойду в сторону и ничего не буду делать теперь, когда ты вернулась. — Он неожиданно улыбнулся, и впервые в его голосе появились теплота и даже легкость. — И я недостаточно за тобой ухаживал, правда? У нас с тобой больше не будевдшйных романов, любовь моя. Больше не будет записок в старом девичьем винограде, проклятых холодных встреч при свете луны в летнем домике, когда с листьев рододендрона капает вода, а ты сердишься, что летучие мыши попадают тебе в волосы. — Он нежно меня тряхнул и улыбнулся еще шире. — Нет, теперь я буду обращаться с тобой как положено, при дневном свете, все как в книгах. Я даже начну с того, что зайду к твоему дедушке…»

«Нет!» На этот раз он, должно быть, почувствовал, что по мне прокатилась волна паники. Я вырвалась из его рук. Вот об этом-то я и не подумала. Пришла, не имея четкого представления о том, что говорить, зная только, что любовную историю восьмилетней давности нужно скрыть от Кона. Восемь лет — это долго, и мне ни на секунду не приходило в голову, что страсть сохранилась, притаилась, готова в любой момент выплеснуться… в опасность. Казалось, все так легко. Всего-то и было нужно сказать Адаму Форресту элементарную истину — что он меня не интересует, прошлое умерло и похоронено, и я хочу, чтобы так все и оставалось. Потом разговор заканчивается, давно ставшие друг другу чужими возлюбленные по-дружески и прилично прощаются… Я надеялась, более того, знала, что меня невозможно разоблачить. Но получилось так… После гладкого и слишком легкого маскарада там, где я меньше всего ожидала, я наткнулась на опасность.

Отчаянно я пыталась привести в порядок мысли. Но единственное, что присутствовало в моей голове, это убеждение, что Кон не должен знать. Даже возникло видение — я вспомнила, как он смотрел на меня у пастбища… и все время Лизины внимательные карие глаза. «Пожалуйста, — сказала я потрясенно, — ты не должен этого делать. Ты не должен приходить в Вайтскар. Пообещай, что не придешь в Вайтскар!»

«Дорогая моя, хорошо. — Улыбка исчезла, глубокая морщина появилась между бровей. — Все будет, как ты хочешь. Видит Бог, я не собираюсь травить тебя. Я пообещаю все, что угодно, только бы увидеть тебя еще. Ты не можешь попросить меня тихо уйти и ничего не делать, зная, что ты здесь, в Вайтскаре. Прежде всего, мы должны встретиться, и я, — опять проблеск улыбки, — должен принять меры, чтобы это происходило как можно чаще. Но не волнуйся. Думаю, я понимаю твои чувства и уважаю их… только не лишай меня возможности попытаться все изменить, теперь, когда мы свободны».

«Свободны? — Видения опять навалились на меня, Кон, Лиза, дедушка, Юлия… — Разве человек вообще бывает свободен?»

«Хорошая моя…»

Его тихая настойчивость приводила меня в ужас. Что-то очень похожее на панику нагромождалось внутри и прорвалось словами, которых я вовсе не собиралась говорить: «Сейчас ты имеешь в виду, что ты свободен! Думаешь, можно прогнать меня, когда это удобно, забыть на восемь лет, а потом, когда я вернулась, просто спокойно ожидать, что продолжишь с того же самого места? Ты выбираешь себе женщин в подходящее для себя время, так? Для тебя это не закончилось… Да уж понятно! Теперь, когда ты дома навсегда, а твоя жена умерла, несомненно, тебе очень удобно, чтобы я была поблизости! Так вот, это мне неудобно! Насколько просто я должна выражаться? Я пыталась сформулировать это по-доброму, но ты не воспринимаешь. Все закончилось. За-кон-чи-лось. Поэтому, не мог бы ты, пожалуйста, по-жа-луй-ста, уйти и оставить меня в покое?»

Даже при неопределенном освещении я увидела, как изменилось его лицо, и остановилась, почти испуганная. И тут мои мысли успокоились. Это опасно, нельзя этого забывать. Что бы ни случилось, что бы я ему ни сказала, попытаюсь я или нет продолжать маскарад, все равно опасно. Почему не рискнуть и не довести все до конца? Один раз умираем. Форрест прошел через это много лет назад, ему нельзя позволить начать все сначала, ни за что. И есть только один способ это предотвратить. Кон, в конце концов, сделал ясным, как разыгрывать мои карты. Но как приступить… Я молча смотрела на него.

Он перехватил инициативу, заговорил так в лад с моими мыслями, будто подслушал их. «Если бы это не было абсурдом, — сказал он очень медленно, — если бы это не звучало безумно, как черная магия… Я бы сказал, что ты не Аннабел. Даже за восемь лет человек не может так измениться».

Я вздохнула, закашлялась и сказала, возможно, слишком громко: «Ну и очень глупо. Кем еще я могу быть?»

«Это, — сказал он еще медленнее, — как раз меня и интересует».

Полагаю это утверждение разбило все остатки моих линий обороны. Я просто стояла, глазела на Адама и чувствовала, что меня несет судьба. Темные Боги влюбленных сначала помогали мне, а теперь бросили, да еще со смехом. Я не пыталась говорить, просто смотрела на Адама Форреста и наблюдала, как меняется его лицо.

Он быстро шагнул вперед и остановился передо мной. Я не шевелилась. Он сказал: «Должно быть, я схожу с ума. Это невозможно. Нет». Он протянул руки и осторожно повернул меня лицом к луне. Я опустила глаза и крепко сжала губы, чтобы они не дрожали. Долгая пауза. Потом он убрал руки и резко отвернулся. Отошел на несколько шагов. Я подумала, что он сейчас уйдет и оставит меня, панически подумала, куда он, интересно, пойдет, но он неожиданно остановился. Несколько секунд стоял ко мне спиной, глядя в землю. Потом повернулся так, что каблуки зарылись в траву. Лицо спокойно. «Это правда?»

Я задумалась, не зная, что ответить. Секунды растянулись на года, и я поняла, что мои сомнения уже послужили ответом. Молча кивнула.

«Вы не Аннабел Винслоу?»

Я откашлялась и умудрилась сказать спокойно, даже почти с облегчением: «Нет, я не Аннабел Винслоу».

«Вы… не… Аннабел». Он сказал это еще раз, резкость вопроса перешла в удивление.

На этот раз я ничего не сказала. Иррациональное чувство облегчения, будто я избежала опасности, не оставляло меня. Лунный свет, декорации из очень тихих, будто нарисованных, разрушенного дома и деревьев. Маленькие солнечные часы подползают своей тенью к нашим. Ощущение полной нереальности происходящего. Мы не были людьми, которые днем едят, работают и разговаривают. Существа из мира фантазии, создания освещенной луной сцены, живущие только страстями, способные обсуждать любовь, смерть и боль только в возвышенных стихах. Это мир заколдованного черного паруса, волшебной чаши, ласточки с золотым волоском в клюве. Мы населяем ночной сад, смерть и любовь напоминают нам о поэзии, а не о страхе, ссорах, угрюмых железнодорожных платформах, оставленных без ответа телефонных звонках, неотосланных письмах, годах жуткого одиночества…

Лунный свет освещал солнечные часы не бледнее солнца. Время существовало.

Я все еще стояла лицом к свету. Адам снова подошел ко мне и рассматривал мое лицо. «Вы выглядите как она, двигаетесь так же. Но голос другой… и что-то еще… Не спрашивайте что. Но это… необыкновенно. Это не поддается разуму».

Я сказала спокойно: «Но это правда».

Он коротко и совсем невесело засмеялся. «Вы истратили сегодня массу времени, чтобы сообщать мне различные правды. По крайней мере, эту принять легче. — Он отшатнулся. — Кто вы?»

«Это важно?»

«Возможно, нет. Но очень важно, почему вы здесь и почему вы это делаете, что бы вы ни делали. По крайней мере, не похоже, чтобы вы застраховались от возможных потерь. Можете с таким же успехом рассказать остальное, я имею право знать».

«Имеете?»

«Конечно. Вы очень много знаете о моих делах, иначе не пришли бы сегодня встретиться со мной. Кто вам рассказал? Аннабел?»

«Аннабел?» — переспросила я тупо.

«А кто еще мог? — Он повернулся лицом к циферблату солнечных часов, водил по нему пальцем, говорил очень резко. — Скажите, пожалуйста. Где вы ее встретили, что случилось, что она сказала. Что вы знаете о ней».

«Все не так! Ничего подобного не случалось! Никогда я не встречала Аннабел! Мне рассказала Юлия!»

«Юлия?»

«Да. Да не волнуйтесь, она на самом деле ничего и не знала про вас с Аннабел. Видела, что вы встречались и говорили в лесу и знала про почтовый ящик в девичьем винограде. Однажды видела, как Аннабел положила туда письмо, а другое вытащила. Она… считала, что это совершенно естественный и романтический способ для любовной истории. И никогда никому не говорила».

«Понимаю. И что она рассказала конкретно?»

“Только это, про встречи и девичий виноград. Она хотела, чтобы я знала, что она знала. Она… Она думала, что я захочу встретиться с вами сразу».

«Гм, — он опять повернулся к циферблату и, казалось, очень увлекся выковыриванием мха из щелей. — Повезло вам, да? Что она знала и сказала? Иначе вы бы немного удивились при нашей первой встрече. — Он вытащил очередной кусочек мха и исследовал открывшуюся бронзовую поверхность очень внимательно. — Вы уверены, что это все, что вам сказала Юлия? Я не предполагаю, что она нарочно шпионила, но она была тогда только ребенком и вряд ли могла осознать, что происходит. Но не хочется думать, что кто угодно, тем более ребенок…»

«Честно, это все».

«Да, вы отлично сыграли роль. — Голос приобрел металлический оттенок, будто он набирал сил от бронзы, которую гладил. — Трудно поверить, что вы знали так мало. Может, Коннор Винслоу как-то выяснил…»

«Нет! — Я сказала это так резко, что он удивленно поднял голову. — По крайней мере, он мне ничего не сказал. Он почти вас не упоминал. — Я легкомысленно добавила: — Я, конечно, не очень хорошая актриса, вы бы угадали. Я просто реагировала на ваши действия. Это было не трудно. В конце концов, именно к этому готов, когда начинаешь играть в такую игру. Если вспомните мои слова, то поймете, что я только отвечала. Все существенное говорили вы сами».

Он уронил обрывок мха, выпрямился с облегчением, но все еще угрюмо: «Да, вам приходится быть умной. Но нет, похоже, вы недостаточно умны. Неожиданное появление возлюбленного — шок. Ценю вашу отвагу, вы вели себя очень хорошо… А теперь, пожалуйста, вернемся к моему вопросу. Кто вы, и что это за «игра», в которую вы играете?»

«Послушайте. Я сказала правду и играю совершенно честно. Уверяю вас, что могла бы и не дать вам догадаться. Не собираюсь приносить кому-то вред, только сделаю себе немного хорошего. Можете вы это так и оставить… в любом случае, до того момента, как увидите, что я кому-то собираюсь навредить? Почему вас должен беспокоить Вайтскар?»

«Спрашиваете, почему? Выступаете под видом Аннабел и задаете такие вопросы?»

«О ваших отношениях не знает никто кроме Юлии, во я уже ей сказала, что мы не…»

«Дело не в этом. Не темните. Как вас зовут?»

«Мери Грей».

«Вы очень похожи на нее и, конечно, знаете это. Все это совершенно невозможно, Мери Грей. Бог мой, такие вещи происходят только в романтических книжках! Что я серьезно должен поверить, что вы как-то попали в Вайтскар и притворяетесь, что вы Аннабел Винслоу?»

«Да».

«Почему?»

Я засмеялась. «А вы как думаете?»

Тишина. Он сказал далеко не приятным тоном: «Забавно, вы не выглядите корыстной».

«Попробуйте зарабатывать себе на жизнь. Вы не можете знать заранее, каким вы станете за полдоллара и без перспектив».

Сжал губы. «Чистая правда».

«О да, забыла. Знаете. Тоже зарабатываете себе на жизнь и достаточно трудно, мне говорили. И вам все равно, что пачкаются ваши руки?»

«Я… Извините?» Он был совершенно потрясен, не представляю почему.

«Неужели бы вы не попробовали воспользоваться случаем и взять деньги, которые сами лезут в ладони. Если случай наступил, и это никому не принесет вреда?»

«Я однажды так сделал. Но вам об этом должны были рассказать. И как можно точно рассчитать, какой мы приносим вред? Кто вас прикрывает?»

Вопрос прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула. «Что?»

«Вы не можете делать это самостоятельно. Кто-то привел вас сюда. Юлия, полагаю, желая сбить шансы Коннора?»

Я засмеялась. «Это вряд ли. Сам Коннор и его сестра».

Он недоверчиво на меня уставился. «Кон? И Лиза Дэрмотт? Думаете, поверю?»

«Это правда».

«Коннор Винслоу приводит обратно «Аннабел», чтобы она лишила его того, что он ожидает? Не принимайте меня за дурака, он скорее сам себе глотку перегрызет».

«Я его ничего не лишаю».

«Ну, тогда Юлию».

«Нет, саму Аннабел».

«Аннабел умерла». Он сначала сказал эту фразу, а потом, казалось, услышал ее, будто сказанную кем-то другим. Повернул голову, будто прислушивался, думал услышать, как эхо проходит по лесам, падает слог за слогом, как камни в тишине.

«Мистер Форрест, извините… Если бы я знала…»

«Продолжайте. Объяснитесь. Говорите, Коннор привел вас изображать Аннабел для того, чтобы лишить ее прав на землю Вайтскара. Что это за история?»

«Достаточно простая. Дедушка отказался верить, что она умерла и менять свое завещание, по которому все остается ей. Как написано теперь, Вайтскар отходит Аннабел с компенсацией Юлии. Думаю, кажется очевидным, что дедушка в конце концов совершил бы разумный поступок — признал, что Аннабел умерла и оставил все Кону. На самом деле, мне кажется, он так и собирается поступить. Но теперь он болен, действительно болен. Вы его знаете, он может играться со своими идеями просто для того, чтобы мучить людей, пока не будет слишком поздно. Кон в любом случае мог бы получить Вайтскар после какой-то юридической суеты, потому что я убеждена, что Юлии поместье не нужно. Но он получил бы с ним только часть дедушкиных денег, а это недостаточно для того, что он хочет делать».

«Я… понимаю».

«Я так и думала, что вы сможете».

«А что из этого получаете вы?»

«В настоящий момент — дом. Это для меня новость, и мне это нравится. Достаток».

«Достаток! — взорвался он. — Это же состояние, ты, маленькая воровка!»

Я улыбнулась. Если в начале разговор казался нереальным, когда между нами витали призраки и мечты о страсти, то теперь он казался еще менее реальным — я стою, засунув руки в карманы, спокойно смотрю на Адама Форреста и беседую с ним о деньгах. «Будьте реалистом, мистер Форрест. Неужели вы правда думаете, что Кон Винслоу занялся чистой благотворительностью и будет спокойно наблюдать, как я кладу в карман деньги, принадлежащие Аннабел?»

«Конечно. Очень глупо с моей стороны. — Мы беседовали так спокойно, будто о погоде. — Вы передадите ему основную часть и получите разрешение сохранить свой «достаток». Как все мило, можно даже предположить, что существует честь среди воров… Где вы встретили Коннора Винслоу?»

«Это он меня встретил. Я работала в Ньюкасле и приехала в эту часть страны в воскресенье, на выходной, просто погулять. Он увидел меня и подумал, как и вы, что его кузина вернулась. Проследил за мной, выяснил кто я, и мы поговорили». Я не собиралась углубляться в детали трехнедельного планирования и сообщать, как я, для начала, сопротивлялась идее Кона.

«И все между собой уладили? — Осуждение в его голосе было почти незамаскированным. — Ну, до сих пор, вам, надо полагать, очень везло… а почему бы и нет? История так фантастична, что почти гарантирован успех… если хватит нервов, информации и… удачи».

«Ну, — сказала я спокойно, — похоже, удачи мне не хватило, не так ли?»

«Так. — Его голос был спокойным и рассудительным. Он смотрел на меня почти с ненавистью, но его за это можно простить, учитывая, как он передо мной саморазоблачился. Произнес медленно: — Да, вы умны. Не знаю, насколько легко обманывать жителей Вайтскара, но после разговора с Юлией, вы, должно быть, поняли, что со мной такой обман не пройдет. Должно быть, тяжелый был для вас момент, когда вы узнали, что возвращается домой ваш любовник».

«Весьма тяжелый», — согласилась я.

«Рад это слышать. Но вы не опустили головы, умная мисс Грей. Пришлось рискнуть найти меня и поговорить, вы не стали ждать, пока мы первый раз встретимся на людях. Поэтому воспользовались случаем и пришли. Почему вы не отправились в летний домик?»

«Летний домик? А, вы имеете в виду тот маленький павильон у другой тропинки с рододендронами? Я не знала, что вы встречались там, пока вы мне сами ее сказали».

«Вряд ли мы могли встречаться здесь"» — сказал он сухо, взглянув на пустые, глазеющие на нас окна.

«Это я понимала. Но это казалось очевидным местом, чтобы ждать. Я… Я подумала, что если вы вообще придете, то по этой дороге».

«Ну да, пришел. До этого момента вы были совершенно правы. Но что случилось потом? Вы воспринимаете все это совершенно спокойно, не так ли? Действительно воображаете, что я не разнесу все ваши планы в клочки и не обрушу на вашу голову?»

Я опять засунула руки в карманы и холодно заявила: «Не представляю, что вы предпримете. Вполне возможно, что завтра появитесь в Вайтскаре и доложите дедушке, что узнали сегодня. Скажете, что она все-таки умерла, что все эти годы Кон планировал захватить Вайтскар и с нетерпением ждал смерти дедушки. И можете для равновесия добавить, что Юлия собирается замуж, а профессия ее мужа не позволит ей жить в Вайтскаре».

Тишина. Адам Форрест сказал без эмоций: «Ты сука».

«Я была уверена, что вы поймете мою точку зрения. — (Кон улыбался мне, шептал, как любовник. Я заговорщик… Да, он научил меня правилам игры) — Так, как есть, действительно лучше для всех, разве нет?»

«Правильно что-то или нет, не зависит от того, скольким людям от этого больно. Это неправильно».

Я воскликнула с неожиданной силой: «Какое право вы имеете судить меня, Адам Форрест?»

Он дернулся, прищурился на меня, потом расслабился со вздохом. «Тогда как насчет Юлии? Не вяжу, чтобы это было для нее «лучше». Ваш преступный договор может устраивать всех остальных, включая старого Винслоу, поскольку он будет пребывать в фальшивом раю до самой смерти. А как насчет Юлии?»

«У Юлии есть собственные деньги. И у ее мужчины, к тому же он занимает хорошее положение в своей профессии».

«Вот это уже совершенно ни при чем».

«Это при чем, если только вы не собираетесь… какие там выражения используем мы, преступники? Зашухарить нашу малину».

Он смотрел на меня, прищурившись, будто оценивая. «Знаете ли, могу. В общем-то, даже должен».

«Вам только будет очень сложно убедить дедушку. Кон и Лиза очень хорошо меня прикрыли, и я там окопалась. А Юлия будет над вами смеяться».

Опять наступила тишина. Я напряглась, будто в ожидании удара. Но заговорил он почти по-дружески: «Вы говорите, как американка».

«На самом деле я из Канады. — Я устала удивляться. — Это одно из моих достоинств для этого маскарада. Она уехала в Штаты и, в соответствии с моей историей, потом в Канаду».

«Чтобы приехать из Канады, мисс Грей, нужен паспорт. — Он неожиданно засмеялся, и не слишком приятно. — Да, я подумал, что это до вас дойдет. Никто больше не сообразил?»

Я ответила хрипло: «А с какой стати? Меня приняли без вопросов. Обычно не спрашивают документов, пока не возникают сомнения».

«Именно это я и имею в виду. И я бы не стал уничтожать их, дорогая, их очень легко проследить».

Я постаралась разжать кулаки и успокоиться. «Мистер Форрест…»

«Ну?»

«Что вы собираетесь сделать?»

«А как вы думаете?»

«Мне кажется, вы не понимаете. Дедушка…»

«Прекрасно понимаю. Вы с Коннором спекулируете на его возрасте и болезни. Это совершенно ясно. Но я думаю о Юлии… и еще о моем собственном врожденном отвращении к такому гнусному вранью. Если я и соглашусь попридержать язык, то только ради старого Винслоу. Но если он умрет…»

Я сказала с яростью: «Ну как вы можете быть таким дураком? Если он умрет прежде, чем переделает завещание и вы запихнете Аннабел обратно в могилу, что, по-вашему произойдет с Юлией?»

На этот раз тишина получилась понапряженнее. Ночь была так тиха, что я слышала биение собственного сердца, и мне казалось, что он тоже должен слышать этот стук.

В десяти милях просвистел поезд на переезде. Будто это разбудило нас обоих, он сказал: «Не говорите ерунды». Но уверенности в его словах не было.

«Как ни странно, я говорю совершенно серьезно. Думаю, я знаю Коннора Винслоу немного лучше, чем вы».

«Это вполне вероятно, — среагировал он, по-моему, с совершенно неподобающей сухостью. — Если эта фантазия… правдива, я так должен это понимать, что вы останетесь в безопасности в Вайтскаре?»

«Это я решу, когда придет время».

«Думаете, он женится на вас? Это входит в вашу игру?»

«Послушайте!.. — начала я горячо, а потом одумалась и прикусила губу. В конце концов, это очевидный вывод. — Я никем не являюсь для Кона Винслоу, а он для меня… Мы соучастники».

«Извините. — Похоже, он просил прощения искренне. — Тогда я должен понять, что вы защищаете и «достаток» Юлии?»

«Можете понимать, как хотите. Уверяю, что никому мои действия не причинят вреда, но не жду, что вы поверите. С какой стати? Могу только умолять не вмешиваться в то, что вас не касается… пока вам не покажется, что происходит зло».

Он сказал очень устало: «Не понимаю вас».

«Да и не должны. Но я говорю искренне. И правду. Я играю в эту игру ради собственных интересов, это очевидно. Увидела возможность избавиться от бедности и тяжелой работы и ухватить себе, как говорят, место под солнцем. Это неправильно. Признаю. И не возражаю, что это нечестно. Но я не плохая, и не сделаю ничего, от чего кто-нибудь пострадает. Поверьте, у них будет много, а то малое, что получу я, будет значить много для меня и ничего для любого из них».

Он сказал сердито: «Это аморальный бред. И совершенно не относится к делу».

«Знаю, — засмеялась я. — Но вы все равно подумайте, мистер Форрест. Это один из случаев, когда правильный поступок не принесет ничего, кроме зла. Поэтому бросьте, а? Умерьте совесть и не подходите к дедушке. Это не ваше дело, в конце концов».

«Если бы я мог поверить. Если бы знать, к чему вы ведете…»

«Не волнуйтесь об этом или о моем будущем. Оно не имеет к вам никакого отношения».

Он вздохнул. «Нет. Хорошо. Не буду вмешиваться, по крайней мере, какое-то время. Но будьте осторожны… Аннабел. — Я охнула, а он резко добавил: — Если я собираюсь играть в вашу игру или даже наблюдать со стороны, вряд ли я могу называть вас мисс Винслоу».

«Тогда вы будете… играть в мою игру?» — спросила я почти шепотом.

«Думаю, так. Хотя, Бог его знает, почему. Скажем, уйду, подумаю и буду следить за вами. Но обещаю, что если соберусь… Как вы там сказали? Шухарить вашу малину, сначала предупрежу».

«Не понимаю, почему вы решили сделать это для меня».

«Я тоже, — ответил он устало. — Но… будьте осторожны».

«Я и собираюсь. И я… Мне жаль, что я сказала все эти вещи».

«Какие?»

«Про то, что вы прогнали Аннабел, а потом ждали, чтобы возобновить ваш… роман. Я была злая, но я… Я испугалась. Вы же видите, что я бы сказала что угодно, только бы… уговорить вас отпустить меня».

«Да, вижу».

Я на секунду задумалась. «Спокойной ночи, Адам».

Он не ответил. Я повернулась и оставила его. Но перед тем, как его скрыли листья рододендронов, мне — показалось, что он произнес: «Спокойной ночи…»

Шли дни, жаркие и безоблачные. Косили сено, поля пахли, как в раю, золотые под голубым небом. Дикие розы расцвечивали изгороди, а Томми, толстый черно-белый кот, поразил всех, родив семь котят.

Адам Форрест ничего не предпринимал.

Я положила паспорт на хранение в банк и почувствовала себя немного лучше, но только дня через два после той встречи под луной перестала следить за дорогой из Западной Сторожки в Вайтскар. Когда два дня, три дня прошли без малейшего напоминания о нем, я начала думать, что, может быть, обдумав все, он решил поверить мне на слово, ради дедушки держать язык за зубами и ждать дальнейших событий. Мы больше не виделись, хотя Юлия пару раз уговаривала меня пройти через луга посмотреть на коня, Рябинового. Я шла, понимая, что какими бы ни были намерения Адама Форреста, лучше вести себя естественно. И, конечно, Юлия думала, что мне интересен этот жеребец.

Больше мы с кузиной не пытались говорить по душам, но я видела, что все далеко не прекрасно между ней и Дональдом Сетоном. Насколько определились ее чувства, угадать было невозможно. Молодая, немного балованная, но, судя по тому, что она сказала, может, именно потому, что так мало слов произнесла, я поверила, что она очень серьезно к нему относится. Мне сразу показалось, что к Дональду естественно питать симпатию и уважать его. Он приезжал два-три раза и нравился мне все больше. Впрочем, причины напряжения, которое существовал о, если и не между ними, то в душе Юлии, были очевидны. Он такой тихий, постоянно сдержанный, это может выводить из себя девятнадцатилетнюю экстравертку, привыкшую к откровенному обожанию молодых людей своего лондонского круга. Тихие воды, может, и глубоки, но трудно ожидать, что в девятнадцать кто-то оценит этот факт.

То, на что она жаловалась в первый вечер, действительно, основывалось на правде. Дональд Сетон не вписывался в романтические схемы. А Юлия, несмотря на жизнерадостную взрослость, была достаточно молода, чтобы жаждать звездной пыли, и достаточно уязвима, чтобы принимать сдержанность за безразличие или, в лучшем случае, за нежелание гоняться за ней. Другими словами, Дональд разочаровывал. Симпатия, привязанность, дружба — все, что постоянно растет из первого зерна любви, вовсе не были мечтой Юлии. Она жаждала не счастья, а напряженности. Тихий шотландец никак не дотягивал до стандартов возлюбленного из ее любимых книжек, и даже до несчастного мужчины, который восемь лет назад оставлял любимой письма под старым девичьим виноградом. Бедная Юлия… если бы она только знала. Я надеялась, что Дональд вырвется из поглощенности римлянами и заговорит.

Он заезжал в Вайтскар вечерами, а однажды Юлия ездила на Западную Гарь посмотреть, что там происходит и даже, возможно, честно попытаться понять что-нибудь в его работе. Но в этом деле ей, похоже, ничего не удалось. Он привез ее вечером, остался обедать и тихо, с явным удовольствием слушал, как она живо и ехидно описывала его рабочее время.

«Сидит в дыре, мои дорогие, это в буквальном смысле, сидит целый день на дне маленькой ямки и ковыряется в грязи штукой, размером с чайную ложку! И ничего там нет, кроме грязи, честно! И каждую чайную ложку сохраняют, будто это бриллиант. В жизни так не разочаровывалась!»

«Никаких золотых монет и статуй?» — спросила я, улыбаясь.

«Дорогая, кажется, там был шнурок от римского ботинка».

Глаза Дональда блеснули. «Это для нас замечательный день. Нельзя ждать все время чего-то восхитительного».

Она приоткрыла рот и снова закрыла. Мне не понравилась ее улыбка, и я быстро спросила: «А чем вы, вообще-то, занимаетесь?»

«Предварительные раскопки, чтобы установить даты».

«Даты?» Дедушка оторвался от сыра.

Дональд посмотрел на него, убедился, что вопрос задан действительно с интересом, а не просто из вежливости, а потом ответил: «Да, сэр. Это состоит, как говорит Юлия, просто в ковырянии земли. Мы прокопали траншею поперек стены и вала, а теперь снимаем слой за слоем и изучаем все остатки, которые находим, например, обломки горшков. Таким способом можно определить, что строили там в разное время. Со временем из этого получается история всего места, но в настоящий момент, — он улыбнулся, — Юлия совершенно права. Я просто ковыряюсь в земле и выглядит это, должно быть, очень скучно».

«Тебя это, во всяком случае, совершенно поглощает», — сказала Юлия. Не думаю, что она вела себя так нарочно, но прозвучало это совершенно по-детски обиженно.

Дональд сделал вид, что не заметил. «Ну, это как большинство видов деятельности. Масса скучных рутинных занятий большую часть времени, но хорошие моменты, когда они наступают, могут быть просто восхитительными».

«Да ну? — сказала Юлия и неожиданно засмеялась, явно пытаясь восстановить обычное веселое настроение. — Ну тогда, ради Бога, скажи нам, когда это может произойти, и мы все придем смотреть. По крайней мере, — это мне, — он вылезает из грязи в среду. Я тебе говорила? И я тоже. Мы отправляемся в Ньюкасл, в «Ройял"».

«В театр? Как замечательно. Но, дорогая, среда… Это дедушкин день рождения, забыла? Мы устраиваем из этого торжество, раз уж мы все здесь…»

«О да, знаю, поэтому мы идем днем. Дональд говорил, что может только в субботу, но там не было мест, а это новая пьеса Джона Гилгуда, и я просто не могла ее пропустить. Поэтому Дональд улизнет в среду, после ланча, и мы отправимся. Дедушка знает, и мы вернемся вовремя на праздник. Дональд тоже будет».

«Очень разумно с его стороны. Лиза замыслила что-то сногсшибательное, но не говорит, что».

Лиза улыбнулась с довольно отсутствующим видом. Она мечтала убежать из столовой и начать готовить Кону ужин. Когда он работал допоздна, она кормила его на кухне, как бы поздно он ни пришел, и я знала, что эти полчаса, когда она имела его в полном своем распоряжении, были вершиной ее дня.

«Послушайте, — сказал Дональд как всегда любезно и почти без выражения. — Очень приятно, что вы меня пригласили, но я не сообразил, что это семейный праздник. Думаю, возможно, мне лучше…»

«Перестаньте ныть, — сказал дедушка. — Мы будем очень рады видеть вас. Нет ни одного семейного торжества, которому не пошло бы на пользу присутствие постороннего. Семьи обычно чертовски скучны, когда собираются вместе, особенно Винслоу. А если будете и вы, нам придется вести себя прилично».

Дональд засмеялся: «Ну, если так это формулировать…»

«Я серьезно. Если я что и захочу сказать только семье, прекрасно могу это сделать за три минуты перед тем, как лечь спать. — Сердитые выцветшие старые глаза обвели стол, задержались на пустом стуле Кона. — И так лучше. Мы слишком много разговаривали последнее время, а я не перевариваю похоронные речи — пока не лег в гроб».

Это было так несправедливо, что у меня просто дыхание перехватило, а Юлия вытаращила глаза. Дональд, к которому все это было адресовано, просто сказал: «Понимаю».

Я спасла его от дальнейших объяснений. «Значит, увидимся в среду? Это будет замечательно. А какой спектакль, Юлия?»

Юлия воодушевилась, забыла о переживаниях и весело погрузилась в объяснения. Она не понимала, или ее не волновало, что каждым словом она показывает, насколько ее сердце не лежит к Вайтскару и тихому острову парка Форрест. Дедушка наблюдал за ней со странным выражением лица. Я подумала, что это очень даже хорошо, а потом посмотрела на Лизу, чтобы понять, запоминает ли она все для Кона. Но она смотрела на часы и что-то бормотала насчет кофе в гостиной.

«Ну, — сказал дедушка несколько сухо и отодвинул стул, — наслаждайтесь собой».

«Мы обязательно так и сделаем! А до того времени, — Юлия опять перескочила на Дональда, — я позволю тебе с миром продолжить копание в грязи и немного поработаю с Коном. В любом случае, косить сено интереснее и полезнее для человечества».

«Очень может быть», — невозмутимо ответил Дональд.

И, на самом деле, Юлия провела следующие два или три дня на сенокосе, водила трактор. Я переживала. Она не находила себе места, ее раздражал отпуск в деревне, который не дал ожидаемого, и она вполне была способна применить классический романтический прием и заставить Дональда ревновать. Играть она могла на двух струнах. Билл Фенвик периодически появлялся якобы помочь, но всем было ясно, что он приходил увидеть Юлию. А второй — Кон. Билла я сразу отбросила, надеялась только, что она не сделает ему больно. Но Кон — совсем другое дело. Этого мужчину не используешь таким образом, впрочем и никаким другим, только он может быть инициатором того, что с ним происходит. Кроме того, он очень привлекателен. Девушки постарше и поумнее Юлии случайно попадают и в менее привлекательные объятия. И если Кон неожиданно решит, что три трети денег Винслоу это лучше, чем две, и серьезно обратит внимание на Юлию…

Мне не стоило беспокоиться. Полагаю, в любое другое время Кон флиртовал бы с ней чисто автоматически, инстинктивно, как петух реагирует на курицу. Но именно тогда все мысли Кона были заняты более важными вещами. Исаакс, юрист, приезжал к дедушке и пробыл с ним в офисе все утро пятницы. Старик ничего не сказал о разговоре, но намекнул, что Исаакс опять зайдет через несколько дней, а именно утром в день дедушкиного рождения. Вывод был очевидным, и на Кона это повлияло очень сильно. Напряжение в нем с каждым днем увеличивалось, он был очень тихим и нервным, почти на пределе. Мы видели его очень мало, он редко ел с нами, а проводил все время в поле, работал с энергией и сосредоточенностью, которые удивляли даже в нем. Его обычная страсть к физическому труду соединилась с нервным напряжением и нежеланием попадаться старому Винслоу на глаза. Дело близилось к завершению, похоже, оно решалось в пользу Кона, и он не хотел рисковать.

Возможно, это было очень даже мудро. Со времени визита юриста очень сильно изменился и дедушка. Старый Винслоу с каждым днем становился все более трудным и непредсказуемым в общении, внезапно раздражался и уходил в себя, чего раньше с ним не случалось. Казалось, его беспокоит затянувшаяся жара. Он очень легко уставал, мало двигался, его раздражительность увеличивалась и, при первой возможности, направлялась на Кона. Стоило ему принять окончательное решение, как в нем что-то сломалось, будто ослабела движущая его сила. Даже казалось, что он физически уменьшился. Раньше он бывал грозным, а теперь просто брюзжал, и его нападки на Кона по вопросам, которые он раньше полностью оставлял на его усмотрение, были ворчанием старика, впавшего в детство, а не грозными внушениями тирана.

Я с облегчением обнаружила, что больше не нахожусь в центре внимания. Кона я не беспокоила, а Лиза приняла меня полностью. Все ревнивые мысли она перенесла на Юлию, которая, надо отдать ей справедливость, вовсе их не заслужила. Я Лизе, кажется, даже нравилась. У меня было странное чувство, что, оставаясь серьезной и сконцентрированной на брате, она была довольна моим присутствием в Вайтскаре, где дед упрямо рассматривал ее как постороннюю, нечто среднее между наемной домоправительницей и бедной родственницей, Бетси относилась к ней с ревнивой северной осторожностью, а Кон — с небрежной симпатией, принимающей любые личные услуги как должное.

Тем временем жара нарастала, воздух сгущался и грозил громом, что делало обстановку все тяжелее. День за днем мыльная пена облаков нагромождалась башнями на юго-западе. Деревья поникли, истощенные жарой, а небо стало густо-голубым и угрожающим. Кон держался спокойно, изводил себя и всех работников, как галерных рабов, спешил убрать поля, пока не изменилась погода. И так же внимательно, и, в общем-то, даже по схожей причине, он следил за дедушкой.

До среды грозы так и не было. Воздух стал чуть свежее, появился легкий ветерок, который не сдвигал с места красивых облачных башен. Но ощущение угнетенности не проходило. А может, это было предчувствие.

Мистер Исааке появился к середине дня, и дедушка сразу провел его в офис. Через десять минут я отправилась в столовую за шерри.

Когда я пересекала холл, по лестнице спускалась Юлия, натягивая перчатки. Я остановилась. «Привет! Уходишь? Как ты прекрасно выглядишь! — Это была правда. Свежее платье из хлопка цвета лимонного льда и белые перчатки. Светлые сияющие волосы причесаны изысканно и очень симпатично в стиле, придуманном по крайней мере в двух сотнях миль от Вайтскара. Через руку перевешивался пиджак из того же материала, что и платье. — Ну, очень красиво! А что так рано? Мне казалось, Дональд освободится только после ланча?»

Она натянула вторую перчатку, подвинула повыше тяжелый золотой браслет почти яростным движением. «Дональд, — сказала она едко, — не может освободиться вообще».

«Что?»

«Позвонил час назад и сказал, что все-таки не может пойти».

«Ой, Юлия, нет! Почему?»

Ее самообладание трескалось на глазах, как первый лед от дуновения ветра. В глазах сверкали молнии. «Потому что он думает, что мои желания ни черта не значат, вот почему!»

Я покосилась на дверь офиса. «Пойдем в столовую. Я собиралась отнести мистеру Исааксу и дедушке шерри… — В столовой я сказала: — Теперь рассказывай, золотце. Почему он не может пойти? Что случилось?»

«Кто-то приехал из Лондона, вот почему. Какой-то жуткий тип из комиссии, и Дональд говорит, что ему придется остаться и увидеться с ним. Он говорит… а в конце концов, какая разница? Я не слушала. Всегда одно и то же, я могла и заранее догадаться. Единственный раз пообещал оставить своих драгоценных проклятых римлян…»

«Юлия, он бы пришел, если бы смог. Это помимо его воли».

«Я знаю. Господи, да дело не в этом! Это просто… О-о-у, это просто все! — закричала Юлия. — И он говорил так спокойно и разумно…»

«Но он всегда так говорит, и на костре говорил бы так же. Это у мужчин такая привычка, они считают, что это нас успокаивает или что-то в этом роде».

«Но он, похоже, думал, что я тоже должна быть разумной! — сказала она яростно. — Как можно быть таким тупым?.. Аннабел, если ты будешь смеяться, я тебя убью! — Она мрачно улыбнулась. — В любом случае, ты меня поняла».

«Да. Извини. Но ты же несправедливо его оцениваешь. Человек должен выполнять работу, и если вдруг за чем-то нужно присмотреть…»

«Да знаю, знаю! Я не до такой степени глупа. Но он знает, что я ужасно разочарована. Он не должен был говорить так, будто ему совершенно все равно, пойдет он со мной или нет».

«Наверняка, он не нарочно. Он просто не такого типа, чтобы разбрасывать все свои чувства перед тобой по ковру, чтобы ты по ним топталась. Ему жаль и грустно, но он… У него просто язык плохо подвешен».

«Плохо, не так ли?» Она ничуть не смягчилась, отвернулась, чтобы поднять пиджак со стула, на который бросила его раньше.

«Дорогая моя…»

«Все в порядке. Согласна, что веду себя глупо, но не могу остановиться. Все было бы по-другому, если бы он когда-нибудь… если бы я знала… — Она вдруг показалась мне совсем девочкой. — Если бы я знала, что ему не все равно».

«Ему не все равно. Уверена».

«Тогда какого черта он так не скажет? — закричала Юлия, окончательно взорвавшись. — Да какой смысл!..»

«А обедать он придет?»

«Сказал, постарается. Я ответила, что он может развлекаться самостоятельно».

«Ой, Юлия!»

«Ну, я вообще-то, не говорила таких слов. Была очень даже мила. — Она устало улыбнулась. — Даже вполне разумна… Но если бы он знал, какой ад горит у меня внутри…»

«Слишком часто, и хорошо, если они этого не знают».

«Они? Кто?»

Я улыбнулась. «Мужчины».

«Ах, мужчины!.. Зачем вообще нужны мужчины?»

«Угадай с трех раз».

«Самый невинный ответ, что если их уничтожить, просто нечего будет делать».

«Во всяком случае, какое-то время».

«В этом что-то есть, но пока я не собираюсь этого признавать. Ой, Аннабел, ты очень хорошо на меня влияешь. Я должна идти, машина ждет».

«Машина?»

Она искоса глянула на меня из-под ресниц. «Я же говорила, что не собираюсь пропускать пьесу. Иду с Биллом Фенвиком».

«Понимаю».

«И что это такое ты понимаешь?»

Я проигнорировала вопрос. «Но, наверняка, она скоро пойдет в Лондоне. Увидишь там».

«Это не главное».

«Нет, подожди. Дональд не смог пойти, поэтому ты позвонила Биллу Фенвику и попросила отвезти тебя? Так?»

«Да».

«И он все бросил и послушно явился?»

«Да. И что в этом такого?»

«Совершенно ничего. Полагаю, у него на ферме просто на день прекратилась вся работа, вот и все», — ответила я доброжелательно.

«Аннабел, — сказала Юлия не менее доброжелательно, — ты что, пытаешься быть свиньей?»

Я засмеялась. «Попробовала чуть-чуть. Не обращай внимания, иди и наслаждайся спектаклем. Увидимся за обедом. И, Юлия…»

«Ну, что еще?»

«Если Дональд придет, не делай вида, что он тебе слегка надоел, ладно? Нет… — она нетерпеливо дернулась. — Это не Совет Тетушки Аннабел. То, что происходит между тобой и Дональдом — твое личное дело. Я говорю совершенно о другом… Потом объясню, сейчас времени нет… Но зайди ко мне, когда вернешься, хорошо? У меня есть, что тебе сказать».

«Договорились».

За ней захлопнулась парадная дверь, я нашла стаканы и поднос, но когда пристраивала к ним графин, открылась дверь офиса и вышел дедушка. Он направлялся к зеленой двери, но услышал стук стекла, остановился, обернулся и увидел меня сквозь открытую дверь столовой. Казалось, он на секунду задумался, потом вдруг принял решение. Вошел в комнату и тихо закрыл за собой дверь.

«Я как раз собиралась принести вам шерри. Ты меня искал?»

«Я хотел позвать Бетси Бэйтс и девушку Кору засвидетельствовать мою подпись», — ответил он сухо и довольно хрипло.

«А…» Я ждала. Он стоял прямо у двери, склонив голову, и смотрел на меня исподлобья.

«Девочка…» Похоже, он и сам не знал, что хочет мне сказать.

«Да?»

«Я сделал все, как ты говорила…»

Я попыталась не показать облегчения, которое пробежало по мне волной. «Я рада».

«Верю».

«Все хорошо, дедушка, ты сам говорил, что так будет справедливо. Лучше для всех — Кона, меня, поместья, мира в твоей душе».

«А для Юлии?»

«И для нее. Ей здесь нравится, не думай, что нет, но ты можешь представить, чтобы она управляла поместьем?»

Он коротко хохотнул. «Честно, нет. Должен, впрочем, покаяться, что иногда думал по поводу молодого Фенвика…»

Я ответила быстро: «Ничего в этом нет. Серьезно — это Дональд Сетон, в ты знаешь, что он живет в Лондоне, когда не выезжает на раскопки».

«Гм. Так и думал, что здесь чем-то пахнет. Еще не совсем впал в маразм. Приличный человек, думал я. Джентльмен и вообще… Проблема только в том, что, похоже, у него нет ни гроша».

Я засмеялась. «Его одежда и машина? Это только, когда он выезжает на раскопки. Готова спорить, в Лондоне он достаточно приличен. Он зарабатывает восемнадцать сотен в год, а иногда две с половиной тысячи, и в его семье есть деньги».

«Каким дьявольским способом ты это узнала?»

«Юлия сказала. Она выяснила».

«Бог ты мой, — сказал пораженный дедушка. — Оказывается у ребенка все-таки есть разум. — Он смешно вздохнул, потом улыбнулся скупой старческой улыбкой. — Ну так тому и быть. Все решено. Но не стесняюсь тебе сказать, что мне это было неприятно. С мальчиком все в порядке, не думай, что я этого не знаю, но он не плоть от плоти моей. Чужая кровь. Молодые люди этого не понимают, но это правда. Иногда в Конноре слишком много от проклятого иностранца».

«Иностранца?» — переспросила я, не понимая.

«Ирландца. — Я подумала о Дональде и улыбнулась, но дедушка не заметил, смотрел в окно. — Если бы был жив твой отец или отец Юлии, было бы совсем другое дело».

Да», — сказала я осторожно.

Старик снова посмотрел на меня. «Вам с Коннором нужно было пожениться. До сих пор нужно. Я не ворошу прошлое, но после того, что между вами было…»

«Я говорила, никогда бы из этого ничего не вышло».

«Тогда — нет. Слишком много Винслоу в вас обоих. Но теперь… говори что хочешь, со стороны всегда виднее. Я продолжаю думать, что это был бы лучший вариант. Для поместья, для Коннора, да, и для тебя. Не родилось еще такой женщины, которой не лучше было бы замужем. И не улыбайся. Подойди сюда».

Я встала перед ним. Он протянул руку и прикоснулся к моей щеке. Ладонь была прохладной, очень сухой и легкой, как лист. «Твое возвращение сделало меня очень счастливым. Пусть тебе и не приходит в голову, что я тебя меньше других люблю, ты моя самая любимая».

«Я всегда говорила, что это несправедливо».

«Я тебе оставил немного денег, — буркнул он. — Приличную сумму, и Юлии тоже, Я хочу, чтобы ты знала».

«Дедушка, я…»

«Это решено. Не нужно ни благодарностей, ни возражений. Я сделал то, что считал справедливым, что бы ты про меня ни говорила. Просто скажу, что к чему. Это засыпано кучей юридического бреда, но сводится к такому: Вайтскар отходит Коннору, с домом, инвентарем и всем прочим. Я так понимаю, ты не будешь это оспаривать? Или Юлия?»

«Нет».

Улыбка. «В любом случае, сомневаюсь, чтобы ты смогла. Исаакс все упаковал в юридический жаргон с указанием доводов. Похоже, главное — не дать никому возможности сказать, что ты был ненормальным, когда писал завещание. Так там все и изложено. Вайтскар передается как признание «преданного труда» Коннора, за который я его до сих пор «адекватно не компенсировал». Чистая правда. Ну так вот. Потом переходим к тому, что надо компенсировать тебя».

«Меня? Что я сделала, кроме того, что однажды сбежала?»

«Компенсировать потерю Вайтскара. Должен был принадлежать тебе. Передан через твою голову Коннору».

«Ох». Я беспомощно слушала.

«Деньги, — сказал дедушка. Он опирался рукой на стол, смотрел на меня из-под бровей. Бледная тень прежнего яркого взгляда, но все равно, как раньше. — Я разделил их на три части. Треть идет прямо Юлии. Это все, что она когда-либо ожидала, и сомневаюсь, что она будет спорить с Коном по поводу Вайтскара. Если она выйдет за этого своего мужчину, ей хватит. Остальные две части я оставил под опекой, чтобы тебе выплачивали доход всю жизнь».

«Под… опекой».

«Да, я сказал именно это. Выработал все это с Исааксом наилучшим образом. Хочу, чтобы ты полностью получила все за Вайтскар и желаю видеть тебя хорошо обеспеченной. Но не желаю, чтобы деньги сразу оставили землю. Ты сказала, что не останешься здесь, когда меня не будет, помнишь? Поэтому они будут под опекой на все время твоей жизни. После твоей смерти абсолютно все вернется Коннору или его наследникам. С другой стороны, если Коннор умрет раньше тебя, Вайтскар станет твоим и деньги вместе с ним, без оговорок. Думаю, если его не будет, ты присмотришь за поместьем?.. Хорошая девочка. — Он поднял руку. — Нет, подожди, я еще не закончил. Есть еще одна вещь. Если выйдешь замуж за Коннора…»

«Дедушка…»

«Если выйдешь замуж за Коннора и будешь жить в Вайтскаре, деньги тогда полностью станут твоими. Ясно?»

«Д-да». Единственным, что было действительно ясно, так это то, что старик решил привязать деньги к Вайтскару, а меня вместе с ними, если удастся, к Кону. Принуждение и возмездие. Я растерянно пыталась осознать возможные результаты того, что он сказал: «Но… две третьих мне и треть Юлии? А как насчет Кона? Если я не… Я имею в виду…» Я замолчала. Никакого толку настаивать. Пусть остается со своими мечтами.

«Я оставил ему немного. И Лизе тоже».

«Но дедушка…»

«Милая девочка… — Он неожиданно пришел в раздражение. — Можно подумать, что ты пытаешься избавиться от каждого пенни в пользу Коннора! Ты сошла с ума? Если поместье переходит ему через ваши с Юлией головы, он вряд ли может ожидать чего-то еще! Ему будет нелегко с маленьким капиталом, но у него сохраняются все активы, и он управится. — Он замолчал, тяжело дыша, и очень сильно опираясь на руку. Вытащил платок, поднес ко рту. — Кон хороший парень, не боится работать, и земля в хорошем состоянии. Думаю, все это достаточно справедливо».

«Дорогой, конечно, да. Более, чем справедливо! А теперь, давай перестанем об этом думать. Все сделано, забудем, и ты тоже забудь. — Я улыбнулась ему. — Знаешь, терпеть не могу похоронных речей».

Он потрепал меня по щеке. «Дорогая девочка», — сказал он и быстро вышел из комнаты.

Никогда не узнаю, во что Кону обошлось самообладание, но он не пришел на ланч. Юрист удалился сразу после еды, и дедушка отправился отдыхать. Я пообещала Лизе сходить в Беллинджем купить кое-что. Она была уже очень занята подготовкой обеда, но отказалась от моей помощи, объяснив это очень просто: «Я люблю праздники, и я эгоистка, но вы, если хотите, накроете на стол».

Я засмеялась. «Хорошо, спорить не буду. Если разрешается есть ваши изделия, не работая, со мной — все о’кей».

«Можете мыть посуду, — сказала Лиза мирно, а потом добавила с ехидством, которого никогда далеко не убирала — Юлия может вам помогать».

По магазинам я ходила недолго, успела на обратный четырехчасовой автобус, который доставил меня к началу равнины. Я собрала свои причудливые пакеты и пошла вниз с горы. У бывшей каменоломни, где я в первый день оставила багаж, стояла машина, сверкая на солнце слишком большим количеством хрома. Автомобиль Дональда. Дональд был рядом — трубка во рту, руки в карманах брюк, голова откинута назад. Он внимательно изучал высокую стену с задней стороны каменоломни. Песочного цвета камни местами потемнели от погоды и покрылись пятнами ржавчины. Каменоломня — глубокая и узкая — состоит из нескольких секций, переходящих одна в другую, разделенных каменными стенами. На скалах растут деревья, так что каждый изгиб и выступ покрыт зеленью. Молодые дубы раскидывают позолоченные резные листья над ежевикой и наперстянкой. Должно быть, несколько десятков лет оттуда не взяли ни одного камня.

Услышав шаги, Дональд повернулся, вытащил трубку изо рта и улыбнулся. «Привет».

«Привет. — Я несколько растерянно указала на свертки и пакеты в своих руках. — Увидела вашу машину и поддалась искушению. Вы ведь направлялись в Вайтскар, правда?»

«Если я этого и не делал, то теперь собираюсь», — ответил он дипломатично.

Я засмеялась. «Вам больше ничего не остается. Я потрясающе настойчива. — Я надеялась, что мой взгляд на его костюм, который впервые выглядел совершенно прилично, был не слишком очевиден. — Но вы ведь, наверняка, собирались на обед? — Он выглядел неуверенным, и я быстро добавила: — Юлия сказала, что вы не знаете, сможете ли, в конце концов, это сделать, но мы надеемся, что сможете. Он заслуживает внимания, это я гарантирую. Ходили слухи насчет утки».

«В этом я уверен. Мисс Дэрмотт — отличный кулинар. Ну, если я точно все не усложню…»

«Конечно, нет. Мы все надеялись, что вы сможете сбежать. Юлия будет в восторге. Ее сейчас как раз нет, она все-таки отправилась в Ньюкасл, но вернется к обеду».

«Поехала, все-таки? Значит, не пропустит пьесу. Я очень рад. Ее кузен повез?»

«Кон? Нет, Билл Фенвик. Вы с ним встречались?»

«Пока нет. Хотите положить свертки в машину?» — Он открыл передо мной дверь.

«Спасибо большое. — Я с облегчением вручила ему покупки. — Вот. По крайней мере, это гарантирует, что вы придете обедать. Только надеюсь, что не привезу вас слишком рано».

«Нет, я сразу туда не поеду. Между прочим, я собирался зайти к мистеру Форресту, поэтому довезу вас до Вайтскара, и… — он улыбнулся, — очень приятно, когда есть кому открывать ворота».

«Совершенно справедливо. И есть дополнительный фактор — один из овечьих переходов сломался, и воротами пользоваться обязательно. — Я с любопытством спросила, когда его глаза вернулись к стене каменоломни: — А что вас здесь заинтересовало? Это, скорее, для геолога, чем для археолога, ведь правда?»

«Да, конечно. Но есть кое-что интересное. Это местный песчаник, строительный камень, который использовали везде в окрестностях, большая часть стен построена из него же. Это старая каменоломня, я спрашивал, здесь закончили разработки в тысяча девятьсот десятом году. Я бы хотел выяснить, когда их начали, и есть ли какие-нибудь записи».

«Могу сказать одно, хотя, возможно, это легенда. Предполагается, что отсюда брали камень для Вайтскара, я думаю, и Форреста тоже, хотя Вайтскар старше. В любом случае, это было никак не позже чем четыреста лет назад».

«Скорее всего, задолго до этого. — Он улыбнулся. — Каменоломня существовала задолго до строительства Вайтскара. Если начать об этом думать, скорее всего, поместье получило название от каменоломни — white scar — белый шрам, всем известная отметка на местности, прежде, чем начали доставать камень для строительства дома».

«Вполне вероятно. Это просто догадка или вы можете как-то определить?»

«Могу определить, — в его глазах неожиданно блеснуло возбуждение. — Пойдемте посмотрим, видите ли вы то же самое, что и я. Вот там, только осторожно. Вокруг все еще лежат старые обломки и куски железа. Самая старая часть каменоломни здесь. Идите вперед».

Мы прошли между цветами и камнями по довольно опасной дороге. Кролик выскочил из куста и исчез из виду в крайне непривлекательной щели. «Симпатичный толстяк», — сказал Дональд, глядя на него.

«Это у вас кулинарные ассоциации?»

«Нет. Я думал о миксоматозе».

«А… Кролики возвращаются, да».

«Маленькие сельскохозяйственные вредители. Но невозможно забыть, как они ковыляют, умирают в муках. Нужно их убивать, не совсем понятно как, и в первый раз страшно, что не получится. В конце концов, с отвращением становишься мастером в этом деле. Может, неправильно это говорить дочке фермера, но мне приятно, что они возвращаются, симпатичные, толстые и здоровые, и я надеюсь, что они съедят каждую травинку у фермеров, которые нарочно заражали их… Но, конечно, вы этого не помните. Вас здесь не было, я все время забываю. Вы мне кажетесь частью Вайтскара. Здесь все очень красиво, правда?»

«А вы заметили, что у вас, я понимаю, что не нарочно, получился комплимент?»

Он удивился. «Правда? — Подумал. — Да, понял. Действительно. Не заметил, но говорил я правду».

«Честно. — Я засмеялась. — Только, если бы осознали, никогда бы не сказали этого».

Он легко улыбнулся. «Скорее всего. Проклятие Шотландии, связанный язык». Но глаза его вовсе не были веселыми.

Я ответила, не думая. «Может быть. Но не думаю, что это хуже проклятия Ирландии — язык без костей и, тем более, без замка».

Он широко улыбнулся, и я поняла, что он думает о Коне, но он сказал всего лишь: «Или проклятие Англии — двойной язык».

Я засмеялась. «Ну что же, это делает жизнь приятнее, не так ли? Вам нравится жить на Юге?»

«Очень. У меня хорошая квартира в Лондоне, а по работе я выезжаю, сколько хочу».

«Думаете, вы захотите навсегда поселиться в Лондоне?»

Мы перебрались через упавшие камни, грязь за много лет соединила их в мощную стену. Ниже нас, в другом углу каменоломни, я видела воду. Он остановился. Погасшая трубка в руке. Он посмотрел на нее с отсутствующим видом, будто не совсем понимал, что это такое, и засунул в карман. «Вы имеете в виду, если я женюсь на Юлии?»

К такому прямому разговору я не приготовилась. «Да. Имела в виду это. Может, я не должна…»

«Бели я женюсь на Юлии, мне все равно придется ездить, куда потребует работа. И это не всегда будет Западная Гарь. Вы пытаетесь сказать, что она хочет жить здесь?»

«Нет».

«А… Ну, у меня не создалось впечатления, что она очень уж привязана к этому месту».

«Нет. — Я задумалась, и добавила так же прямо, как он: — И не похоже, что так будет. — Он внимательно посмотрел на меня. Я провела пальцами по серебристой траве и подняла полную ладонь крохотных семян. Передохнула и продолжила: — Знаете, мне бы никогда не пришло в голову говорить вам такое, если бы это не было важно. Вы можете посчитать, что я не права, и, надеюсь, тогда простите меня».

Он произвел тихий неописуемый звук, который на Севере выражает заинтересованность, внимание, извинение, неодобрение — все, что слушатель захочет в нем услышать. Звучит это примерно как «мпхм», и используя только это слово, можно вести длинные и полные смысла разговоры. Но оценить реакцию Дональда это ничуть не помогло.

Я разжала руку и отпустила семена на свободу. «Вы говорили что-нибудь Юлии?»

«Нет. Это было… так быстро, видите ли. Восемь недель прошло с тех пор, как мы встретились, вот и все. Я не имею в виду, что я не уверен в себе, я не знаю, как она… Она такая молодая».

«Ей девятнадцать. В таком возрасте девушки уже отлично принимают решения».

«Правда? — Я почувствовала неуверенность в его голосе. Возможно, он вспомнил о другой девятнадцатилетней девушке, которая восемь лет назад убежала из Вайтскара. Он добавил: — Мне как раз казалось, что Юлия демонстрирует все признаки незнания».

«Билл Фенвик? Он хороший мальчик, но, уверяю вас, о нем не стоит беспокоиться».

«Я не думал о Билле Фенвике».

«А что тогда вы имеете в виду?»

«Коннор».

«Кон? — Я вытаращила глаза, потом ляпнула: — Если бы вы спросили меня, я бы вам сказала, что он ей даже не нравится».

Он вытащил свою трубку и опять начал ее набивать, скорее чтобы занять себя, а не потому, что хотел курить. Он поднял глаза, и мне показалось, что его взгляд стал более резким. «Я считаю, что мужчины такого типа очень нравятся девушкам».

«О Господи, он привлекательный. Можно даже сказать, потрясающий-. Но Юлия никогда не выказывала малейших признаков, что он ей нравится, а имела для этого массу возможностей… Бог его знает, но если она не воспринимала потрясающей внешности Кона в пятнадцать и шестнадцать, скорее всего никогда и не будет. Вы забываете, она здесь воспитывалась, думает о нем, скорее всего, как о брате… И не особенно любимом».

«Вы так думаете? Я не очень разбираюсь в этих вещах. Это выглядит так правдоподобно и так… удобно».

«Удобно? Сомневаюсь! В любом случае, Юлия не придурок, и у нее была масса времени влюбиться в Кона, если бы она вообще собиралась, а вместо этого… Все немного… трудно, сейчас, в Вайтскаре. Я не могу объяснить, почему… Это вроде эмоционального климата…»

«Знаю, — ответил он к моему удивлению. — Все почему-то слишком хорошо осведомлены о том, что делают другие».

«Вы почувствовали? Тогда вы понимаете. Это частично связано с моим возвращением, и дедушкиным ударом, и новым завещанием… Да вообще со всем. Но это довольно неприятно и определенно выводит из равновесия. Юлия это точно чувствует, и я ужасно боюсь, что сделает что-нибудь откровенно глупое. Если бы не это, я была бы совершенно счастлива, что я здесь, и полагалась бы на ее благоразумие и вкус, но сейчас…» Мой голос перестал мне подчиняться, и я замолчала.

«А вы знаете, — спросил Дональд, — что хотели вы того или нет, вы сейчас сделали мне комплимент?»

Я посмотрела на него. Он выглядел довольным, расслабленным и уверенным в себе, осторожно набивал трубку табаком. Я неожиданно осознала, что пытаюсь повлиять на совершенно взрослого и полностью владеющего собой барашка. Недооценивала я его, и Юлия, к моему облегчению, тоже. Я вздохнула и ехидно улыбнулась. «Не обращайте внимания. Это мой двойной язык. С чего вы взяли, что я имела в виду вас?»

Он сверкнул глазами. «Мне никогда и не приходило в голову, что вы можете иметь в виду кого-то еще. Это одно из благословений Шотландии — четкая и несгибаемая самооценка».

«Тогда держитесь за нее и забудьте о Коне. Бог все видит, чего это мне в голову взбрело? Дональд, не спрашивайте почему, и можете ругать меня, если хотите, за то, что я вмешиваюсь, но я откровенно мечтаю, чтобы вы просто спросили девушку!»

Замечательная у него улыбка, он совершенно преображается. «С удовольствием. Теперь пойдем, и поосторожнее на этом откосе, тут могут быть плохо закрепленные камни. Возьмите мою руку. Вот так».

«Бог ты мой, а вода глубокая, да?»

«Это так. Но можно идти по краю, берег безопасный».

Тихая вода, зеленая, как биллиардный стол, не шевелясь стояла в берегах таких ровных, будто это плавательный бассейн. С двух сторон он ограничивался вертикальными скалами, со стороны, где мы стояли — плоская на вид монолитная скала под углом спускалась к воде примерно четырьмя футами ниже. У берега тень делала воду на вид опасной, но там, где на нее попадало солнце, сквозь сияющую поверхность виднелись растения и камни, зелено-желтые и зелено-золотые, как груши, утонувшие в ликере «Шартрез».

«Смотрите, — Дональд указал на одну из плит, которая как крепостное сооружение привалилась к краю бассейна. — Видите тот кусок скалы?»

«Да. Похоже, что он обтесан. Такой симпатичный и правильной формы прямоугольник».

«Он и был обтесан. — Что-то в его голосе заставило меня на него взглянуть. — Посмотрите еще раз. Видите знаки?»

Я уставилась вниз. «Я… Кажется… Не уверена. Вы имеете в виду что-то вроде грубых линий по диагонали через блок? Это ведь, наверняка, не искусственно?»

«Думаю, что да. Некоторые из них явно сделаны долотом. Этот блок уже давно под водой, а даже тихая вода разглаживает поверхность камня, если ей дать время».

Я встала и посмотрела на него. «Время?»

«Не знаю, как долго, потому что не знаю, когда эту часть каменоломни затопило. Но камни вырублены примерно две тысячи лет назад».

«Две ты… Вы хотите сказать, римлянами?»

“Так мне кажется. Примерно две тысячи лет назад они устроили здесь каменоломню. Позже, возможно, намного позже, «белый шрам» среди лесов был снова открыт и снова начались разработки. Возможно, римские работы были уже затоплены, в любом случае, начали новые, а первоначальные оставили разрушаться. А в этом году была сухая весна, уровень воды немного снизился, как раз, когда я оказался в этой части света и увидел камни. Вот как бывает».

«Это… Это важно? Простите меня, я отвратительно невежественна, но о чем это говорит кроме того, что они брали отсюда камень для строительства Стены?»

«Не для Стены. Вряд ли они везли его так далеко. Для Стены они добывали его прямо на месте».

«Для крепости на Западной Гари тогда? Хабитанкум, там, где вы работаете?»

«То же самое. Там есть камень. Они всегда использовали местный материал, когда могли, конечно, чтобы сэкономить время и транспорт». Похоже, он чего-то ждал, смотрел с доброжелательным любопытством, но вовсе не сразу до меня дошел очевидный вывод.

«Ой! Поняла. Но Дональд, поблизости нет ничего римского, не так ли? По крайней мере, я никогда ни о чем не слышала. И, наверняка, если бы было, это бы уже обозначили на картах».

«Именно».

«Понимаю… Вы думаете, что-то может быть. Неизвестное римское сооружение?»

Он засунул трубку в карман и отвернулся от воды. «Понятия не имею, но ничто не может мне помешать выяснять, есть или нет. А теперь, если вы готовы, я отвезу вас в Вайтскар, а потом поеду повидаться с мистером Форрестом и попрошу разрешения поковыряться на его территории».

Когда мы пришли на ферму, сразу появилась растерянная Лиза, горящая желанием поделиться какой-то историей о катастрофе, включающей сливки и черно-белого кота Томми. «И я сверну ему шею, если он еще раз подойдет к молочной», — закончила она с необыкновенной для себя яростью.

Я сказала мягко: «Приходится помнить, что он ест за восьмерых».

«Ерунда, — ответила Лиза, — он родил их уже давно. Хотя, понимаю. Ну все равно, даже если он кормит семь котят, а я клянусь, что утоплю их всех, если только найду, это не причина забирать себе весь верх бисквита, пропитанного вином и залитого взбитыми сливками, который я приготовила на день рождения».

«Извините, — сказал Дональд, — я сегодня что-то плохо соображаю, но кто забрал бисквит?»

«Гнусный Томми».

«Черно-белый кот? Толстый, которого я… Который заходил на чай недавно?» Дональд любил кошек и дружил с ними, даже с маленькой черепаховой полудикаркой, которая жила под курятником, как привидение.

«Тот самый. И теперь он вовсе не толстый, потому что родил котят, но после половины бисквита и пинты сливок… — Видя растерянность Дональда, я беспомощно пояснила: — Все в порядке, природа не нарушила своих законов, пока, во всяком случае. Насчет Томми все ошибались, разобрался только рыжий негодяй из Западной Сторожки, то есть, я полагаю, что это он… По крайней мере теперь, когда Томми разоблачен, это единственный кот мужского пола на мили. О Господи, я окончательно запуталась. И фигура бедного Томми менялась не из-за невоздержанности, по крайней мере, не из-за такого рода невоздержанности, которую мы имели в виду, это были просто котята. Семеро».

«И Аннабел увидела их на сеновале, но не сказала мне до следующего утра, а к тому времени негодяй их перенес, а он слишком хитрый, чтобы дать подсмотреть, куда он ходит их кормить». Лиза с размаху шмякнула половник на кухонный стол.

«Неужели вы, правда, их утопите? Всех?» Дональд говорил, всеми силами стараясь не показать виду, что мягкосердечен по отношению к животным, скорее он согласился бы погибнуть, утыканный стрелами.

«Так и сделаю. И Томми тоже, если только он опять придет в молочную».

«Очень трудно изменить кличку за одну ночь, — виновато сказала я Дональду. — Сомневаюсь, что мы когда-нибудь переименуем Томми в Томазину. Боюсь, он так и останется Томми до конца дней».

«И этот конец не так уж далек, — сказала Лиза, — хотя даже у меня злобы не хватит прибить мерзавца и оставить несчастных котят где-то помирать с голоду. Но я их найду, и утоплю, пока они еще не выросли. Мистер Сетон действительно сказал, что сейчас отправится в Западную Сторожку? Аннабел, пожалуйста, будьте ангелом и доберитесь с ним до сада за клубникой. Я позвонила, и Джонни Радд обещал для нас оставить. Он уже приготовил, так что поспешите вернуться, если сможете, мы должны ее еще перебрать».

Очевидно, что-то отразилось на моем лице, потому что она явно вспомнила, что я еще не была в садах. Она на секунду задумалась, потом повернулась к Дональду, но он заговорил первым. Видимо, тоже что-то заметил, он вообще замечал больше, чем можно ожидать, но, конечно, он решил, что мое нежелание объясняется чисто физическими причинами. «Аннабел устала. Послушайте, я могу запросто заехать в сад. Мимо него ведь проезжаешь, чтобы попасть в Сторожку, правда?»

Я сказала: «Все в порядке, Дональд, но все равно спасибо. Я не устала, и раз вы собираетесь повидаться с мистером Форрестом в Сторожке, пройдет много времени, прежде чем вы сможете вернуться, и, кроме того, вряд ли вам хочется торопиться. Если можно, я сейчас отправлюсь с вами и сразу вернусь с клубникой короткой дорогой, и мы сможем ее перебрать. В любом случае, с удовольствием увижусь с Джонни Раддом. Он в саду?» — это Лизе.

«Да. — Она не сводила с меня глаз. — Вы не видели его с тех пор как вернулись, да? Голова у него уже седеет, но он не сильно изменился. Сказал, что подождет, если сможет. Два мальчика уходят в пять. Но если мистер Форрест ъ саду…»

«Ой, я вам не говорила? Я видела его недавно».

«Правда? — Вопрос прозвучал слишком напряженно. — Говорили?»

«Недолго. Забыла о чем, но подумала, что он изменился довольно сильно. — Я взяла корзинку. — Вернусь как можно скорее».

Огороженный двенадцатифутовой стеной огород Форрест Холла находится примерно в четверти мили от Западной Сторожки, рядом с конюшнями. Хоть они и стали использоваться как маленькая ферма, сохранились кое-какие остатки былой роскоши. Вход во двор — массивная арка со щитами. Те же геральдические животные, что и на воротах Форрест Холла. Над аркой — башня с часами и старинным позолоченным флюгером наверху. У стены столпились деревья, а за ними блестит река. Мы подъехали по дороге, заросшей травой и дикими цветами, но мощеный двор за воротами сиял чистотой. Из одной из сверкающих на солнце труб Западной Сторожки поднимался дым. Жизнь Форрест Холла переместилась сюда.

«Сюда. — Дональд остановил машину, я вышла. — Больше не беспокойтесь обо мне. Очень быстро можно пройти через поля. Так я и сделаю…»

«Если вы уверены…»

«То есть, абсолютно. Спасибо, что подбросили. Увидимся за обедом».

Машина отъехала, я толкнула литые металлические ворота. Последний отрезок долины прятался под деревьями. Я прошла между двумя массивными тисами и выбралась на яркий солнечный свет, который заставил меня заморгать и прищуриться.

Однако не только свет заставил меня остановиться. Здесь контраст с освещенными луной развалинами Форреста был просто поразительным, потрясал. В саду, заполненном жарой, запахами и солнцем, между четырьмя высокими стенами все выглядело так же, как в восемнадцатом столетии, во время расцвета. Вдоль одной стены за стеклом виднелись персики, абрикосы и виноград — фрукты века, привычного к роскоши, ухоженные и постриженные. Под ними уютно устроились томаты и хризантемы. Местами ярко вспыхивали гортензии и бегонии, расцветающие и готовые к продаже. Вдоль других трех стен росли фруктовые деревья. Маленькие, зеленые, сияющие плоды густо толпились на ветках, прижимались к стенам из песчаника.

По центру сада, с обеих сторон широкой полосы хорошо постриженной травы росли цветы, сияли всеми цветами английского июня — люпины, дельфиния, ирисы, пионы, мак, колокольчики, а сзади — розы с фонтанами ярких цветов. Вдалеке виднелся не работающий каменный фонтан с бронзовыми цаплями. Вокруг — каменные вазы с лавандой, розмарином, тимьяном и шалфеем, расставленные в живописном беспорядке, задуманном при создании сада. Должно быть, они составляли древний сад трав. Все остальное построилось рядами и подчинилось разуму — фасоль, бобы, турнепс, картофель и аккуратные кусты ягод. О былом великолепии говорило только еще одно — круглое сооружение в углу, голубятня, полуразрушенные стены которой обросли боярышником и клематисами. Крыша осела на балках, будто сделанная из холста. Черепица казалась бронзовой, ее бывший дымчато-голубой цвет смягчали круги лишайника, похожие на листья водяных лилий. Дверки для голубей поломались, походили на пустые глазницы, из них вылетали скворцы.

Но в остальном тут был порядок. Ни одного сорняка. Бели Адам Форрест и Джонни Радд добились этого вдвоем с помощью пары мальчиков, вряд ли можно сказать, что они не знают, что такое труд. Работы сюда вложено убийственное количество.

Сначала я вообще не увидела ни души и быстро пошла по траве к теплицам, поглядывая через розы направо и налево. Потом я заметила мужчину в малине у одной из стен. Он стоял ко мне спиной и наклонился. Бледно-коричневые брюки, голубая рубашка, рядом висела старая коричневая куртка. Темные волосы с сединой. Похоже, он не слышал, как я иду, сосредоточился на том, что закрывал кусты сетью от птиц. Я остановилась на тропинке рядом с ним. «Джонни?»

Он выпрямился и повернулся. «Боюсь…» — начал он и замолчал.

«Вы?» Я не могла сдержать удивления. Определенно, это был Адам Форрест, с которым я встречалась и разговаривала несколько ночей назад, но теперь, лицом к лицу при ярком свете дня я видела, как он изменился по сравнению с запомнившейся мне картинкой. Последняя, похожая на сон встреча была как отрывок из фильма, снятого много лет назад, когда он был на десять, нет, на пятнадцать лет моложе. Он взял на себя часть нереальности ночи, кожа стала молодой при свете луны, темноту глаз и волос усилили сумерки. Он казался высоким мужчиной с хорошей фигурой, свободно двигался, излучал силу и уверенность, которые обычно свойственны людям, богатым от рождения. Теперь, при солнечном свете, пленка перемоталась, актера загримировали, будто прошло много лет.

Темные волосы посерели, не изысканно у висков, а по всей голове, будто покрылись пылью. Красивое лицо не изменилось, но появились линии, не заметные при луне, и он был тоньше, чем следовало бы. Тогда я не заметила ни покроя, ни качества одежды, но теперь увидела, что ветхость нисколько его не смущает, очевидно, он к ней привык. Какая-то часть разума сказала мне, что очень рационально носить лохмотья, когда занимаешься физическим трудом, но другая часть, о существовании которой я и не подозревала, увязала одежду с морщинами на лице и седыми волосами и вызвала жалость, которой он не желал, и которую я не имела права испытывать. Он был в перчатках, я вспомнила свое замечание о его руках и пожалела о нем.

Он улыбнулся, прищурившись против солнца. Серо-голубые глаза, морщинки по углам. Заговорил легко, будто между нами не было напряжения: «Привет! Ищете Джонни Радда? Боюсь, он ушел».

«Я пришла за клубникой. Кот съел сливки, а у дедушки день рождения, поэтому Лиза отправила сюда по телефону сигнал SOS, и Джонни обещал нам немного дать».

«Значит, упаковал и оставил. Пойдемте посмотрим».

Мы шли рядом по тропинке, он с любопытством смотрел на меня, несомненно, его тоже интересовала я при дневном свете. Я спросила: «Встречали молодого человека Юлии, Дональда Сетона?»

«Нет. А что?»

«Он только что приехал вместе со мной, хотел о чем-то спросить, но думал, что вы уже закончили работать и отправился в Сторожку».

«Да? А о чем, не знаете?»

«Знаю, но лучше он сам расскажет. — Я поймала его взгляд и улыбнулась. — Не беспокойтесь, ничего личного. Вы в полной безопасности».

Мы дошли до двери в стене за теплицами, которая вела к рабочим постройкам, где все мылось, замораживалось, консервировалось. Адам положил ладонь на ручку двери и обернулся. Я сразу заметила, что он выглядит усталым, будто плохо спит. «В безопасности? Я?»

«Конечно. Если вы теперь не считаете себя соучастником, то я уж не знаю кем. Так и не появились насчет этого паспорта. Не подходили к Вайтскару и не пытались уличить меня перед дедушкой, хотя, несомненно, могли это сделать легко. Но ничего не сделали. Почему?»

«Не знаю. Честно, не знаю. — Он задумался, будто хотел сказать что-то еще, вместо этого просто повернулся и открыл передо мной дверь. — Сюда, пожалуйста, оставьте дверь открытой, может Сетон придет искать меня. Л Юлия с ним?»

«Нет. Отправилась в Ньюкасл с Биллом Фенвиком».

Он бросил на меня взгляд. «Это вас беспокоит. Почему?»

«Потому что Кону это ни капельки не понравится, а Кон… импульсивное создание».

«Это абсурд», — сказал он так же, как и раньше, но с меньшей убежденностью.

«Любая ситуация, граничащая с насилием, абсурдна, пока неожиданно не разрешается, а потом, хрюмс, и вдруг вы оказались в эпицентре истории, какие, по вашему мнению, встречаются только в воскресных газетах».

«А как насчет этого мужчины, как его, Сетон?»

«Это другое. Он увезет ее из Вайтскара, они будут жить в Лондоне и проводить полгода в поле, на раскопках. Кон целиком за, как вы можете представить, и чем дальше, тем лучше. В Узбекистане, например, или на Лопском погосте, если римляне туда заходили, в чем я очень сомневаюсь».

«А она этого хочет?»

«Землю роет, — ответила я жизнерадостно. — Не волнуйтесь, я это почти устроила. Сказала, что буду присматривать за Юлией. — Я поймала его взгляд и засмеялась: — Что такое?»

«Это… безумная история. И я сумасшедший, как любая ее часть. Вот что получается, когда действуешь на основе инстинктов, а не здравого смысла. Полагаю, женщины — занимаются этим постоянно, но я к этому не привык, и мне не нравится. Ничто не помогает определить, в своем ли ты еще уме. Оцените ситуацию: я точно не знаю, кто вы, и не понимаю, что вы делаете. Уверен, что не прав, но по какой-то причине позволяю вам продолжать».

«Я объяснила, кто я и что делаю».

«Это да. В этом вы честны. И поставили меня в положение, что я прикрываю ваши поступки, хотя будь я проклят, если сделаю больше. Полагаю, это потому, что я много думал о старом Винслоу и, как ни странно, доверяю вам по поводу Юлии. Мне кажется, что на самом деле значение имеет только она. Признаюсь, и до вашего появления мне было любопытно, как все сложится в Вайтскаре после смерти старика. Вы говорите, что «присматриваете» за ее интересами. Ну что же, пока Юлии не нанесено ущерба, меня не слишком беспокоит, как вы с Коннором бьетесь за все остальное. Если сможете его получить, не буду осуждать ваш «достаток"».

«Не беспокойтесь, насчет Юлии мне можно доверять».

Он вздохнул. «Самое странное, что я вам верю. За одно это меня можно посадить за решетку, как соучастника, сразу же после вас… Вот тут складывается все упакованное. Пойдемте посмотрим, оставил ли вам Джонни клубнику».

В большом прохладном помещении пахло геранью и грушами. Порядок, как и в саду. На полках — ящички и горшочки разного размера, напечатанные ярлыки, очень может быть, что в алфавитном порядке. Аккуратные веревки так висят, что, похоже, не способны путаться. На крючке у окна — несколько пар чистых перчаток. Рядом с ними — две круглые корзинки с клубникой. Адам наклонился над ними. «Хватит, как вы думаете?»

«Думаю, да».

«Могут быть еще спелые ягоды на грядке у голубятни. Могу собрать, если у вас есть время».

«Нет, не беспокойтесь. Уверена, хватит, и я обещала быстро вернуться. Обед будет в семь тридцать, а нам еще нужно их перебрать. Смотрите, я принесла корзинку. Мы можем их переложить, и вам останутся эти, круглые».

«Так получится дешевле», — мрачно согласился Адам.

Секунду я глазела на него. По какой-то абсурдной причине меня это смутило больше, чем то, что наши отношения слишком быстро становились близкими. Лиза не говорила о деньгах, у меня с собой не было, я о них до этого момента не думала и пробормотала: «Боюсь, я сейчас не смогу заплатить…»

«Запишу на счет, — сказал Адам невозмутимо. Он вытащил записную книжку и открыл страницу с надписью «Винслоу» сверху. Заметил, как я на него смотрю, усмехнулся, и неожиданно все годы отлетели прочь, и он превратился в освещенного луной возлюбленного из того старого фильма. У меня перехватило дыхание. Он продолжал: — Вайтскар много у меня покупает. Похоже, у них нет времени самим выращивать овощи… Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь работал в саду… — Он закрыл записную книжку и засунул на место. — …с тех пор, как вы ушли. Осторожно! Вы все уроните! Что я такого сказал, что вы так нервничаете?»

«Прекрасно знаете. Вы сделали это нарочно. Вы… проткнули мне шкуру».

«Это уравнивает счет, — сказал Адам. А может, это мне показалось, он бормотал под нос, а к тому же повернул голову к двери и быстро добавил: — Я полагаю, это мистер Сетон?»

«Ой… Привет, Дональд. Да, мистер Форрест все еще здесь. Мистер Сетон, Адам…»

Мужчины представились друг другу. Дональд спросил: «Получили свою клубнику?»

«Да. Обед спасен. Я сказала мистеру Форресту, что вы хотели увидеть его, Дональд, но сумела не открыть причины».

«Не стоило этого делать. — Он повернулся к Адаму. — Не знаю, сказала ли вам Аннабел, сэр, но я археолог. Работаю от Комиссии… Королевская Комиссия Исторических Памятников… В настоящее время отвечаю за работу на Западной Гари».

«Слышал, там начались раскопки. Ну и что надеетесь найти?»

«Работа Комиссии — описывать все существующие римские памятники, с картами, фотографиями и так далее. Это делается по районам, и я отвечаю за Нортумберленд…»

Я уже собрала всю клубнику в корзинку, но задержалась. Интересно стало послушать, что скажет Дональд. Он коротко описал свою работу, затем перешел к делу с восхитительной шотландской экономией времени и слов. Когда он сообщил, что видел «римские камни» в каменоломне, стало очевидно, что Адама он заинтересовал. Тот спросил:

«И вы считаете вероятным, что если каменоломня изначально была римской, поблизости могут обнаружиться римские здания?»

«Во всяком случае, достаточно близко. В самих камнях нет ничего необыкновенного, я имею в виду, добывавшихся там. Если бы это был, например, мрамор, можно было бы предположить, что его увозят далеко. Но песчаник такого рода — обычный местный камень. Если римляне устроили здесь каменоломню, то только по причине удобства. Другими словами, строили что-то поблизости».

«Понимаю. Правильно ли я понял, что здесь ничего такого не зарегистрировано? Никогда ни о чем не читал, хотя всегда интересовался местной историей».

«Совершенно верно. Ближе всего — лагерь у Четырех Корней, а туда определенно материалы завозили по дороге, а не по пересеченной местности отсюда. Поэтому, мне взбрело в голову, что раз на полуострове устроили каменоломню, а такой камень есть везде вдоль реки, к тому же во многих местах его легче достать, значит, что-то построено прямо здесь».

«Где-то в парке Форрест?»

«Да. Хотел попросить разрешения осмотреться, если позволите».

«С величайшим удовольствием. Боюсь, земли лесничества выпали из-под моей юрисдикции, но луга и земли Холла в вашем распоряжении. Ходите куда угодно. Но что, конкретно, вы будете искать? Наверняка, если там что-то и есть, то оно скрыто под несколькими футами земли и деревьев?»

«Да. Но, возможно, вы сможете помочь. Не можете ли вспомнить, нет ли тут еще чего-нибудь вроде каменоломни? Большая впадина или искусственный берег… Понимаете, что я имею в виду?»

«Сразу не приходит в голову, но подумаю. Единственная впадина, которую я вспомнил — старый ледник около домика у ворот в Форрест Холл. Он уходит достаточно далеко в землю под деревья, но это вряд ли… Минуточку! — Он нахмурил брови, напряженно вспоминая. Я смотрела на него почти с восторгом, Дональд — с полным спокойствием. Наверняка, он намного лучше меня знал, что «открытия» редко неожиданно осеняют людей. — Ледник. Когда я сказал о леднике, меня будто озарило. Подождите минуточку, не уверен, но что-то, где-то, когда я был ребенком… Видел что-то в Форресте. Камень… Клянусь, римский. — Он еще подумал, потом качнул головой. — Нет, ускользнуло. Мог я видеть то, что вы, в каменоломне?»

«Только если было очень сухо, и вы вряд ли обратили бы внимание, если они не были к поверхности еще ближе, чем сейчас. Вы согласны, Аннабел?»

«Безусловно. И вообще никто, кроме эксперта, не может угадать, что те камни римские. Мне они показались совсем обычными, а для ребенка они бы вообще ничего не значили».

«Это правда. Вы больше ничего не помните, сэр? Что заставило вас думать, что это римский камень? Почему ледник? Что, вообще, такое ледник?»

«Примитивный холодильник. Их строили поблизости от домов в восемнадцатом веке, — сказал Адам. — Большие квадратные ямы, как правило, под деревьями, где прохладнее. Крышу засыпали землей, а с одного края делали вход. Обычно зимой лед откалывали в озере, около дома есть маленькое, и складывали, пересыпая соломой, чтобы использовать летом. Ледник Форреста устроен около домика у ворот».

«Тогда, может быть, вы видели камень там? Обычно строители более позднего времени использовали все римские камни, которые попадались под руку. Это — блоки правильной формы, хорошо обработанные. Если несколько таких оставалось в старой каменоломне выше уровня воды, местный строитель восемнадцатого века мог взять их оттуда и…»

«Подвалы! — сказал Адам. — Вот где! Не в леднике, нам туда не разрешали ходить. Там опасно, и его держали закрытым. В подвал тоже ходить не разрешали, но это другое дело, все равно можно было пролезть. — Он улыбнулся. — Мне казалось, что в воспоминании есть что-то таинственное и с огнем свечей, и это также объясняет тот факт, что мы никому об этом не говорили. До сих пор ни разу не вспоминал. Да, абсолютно уверен, что это в подвалах Форреста. Больше ничего не помню, кроме того, что мы были ужасно заинтригованы резьбой на камне, так бывает с детьми. Надпись была вверх ногами, поэтому трудно было разобрать, что там написано, даже если бы могли…»

«Что написано?» Для Дональда это был просто вопль.

Адам удивленно взглянул на него. «Да. Вы разве не говорили, что на камнях есть надписи? Там были какие-то буквы, насколько я помню, и резьба, по-моему, животное».

«Я сказал про долото, а не про резьбу. Если вы правы и видели надпись… Все, что видел я — обычные следы инструментов от обработки долотом. Вот такого рода…» — Он засунул руку в карман и извлек на свет толстую пачку бумаг. Там оказались (кроме бумажника, нескольких дюжин писем и водительских прав) карта и тоненькая книжка, которая напоминала, наверняка, только внешне, таблицы логарифмов. Дональд бегло на все это посмотрел, выбрал старый конверт со штемпелем двухлетней давности, и опять полез в карман.

Адам вручил ему карандаш. «Спасибо. Вот, — Дональд нарисовал что-то на конверте, экономно и аккуратно, — что-то вроде того, что я видел».

Он передал рисунок Адаму, тот его рассмотрел. «Нет, это мне ни о чем не говорит. Я бы никогда не понял, что это римский… даже теперь, не говоря уж про десятилетний возраст. Что же, самое очевидное действие — пойти и посмотреть, не так ли? Это действительно очень интересно. Если окажется, что это надпись Девятого Легиона, или что-то в этом роде, это увеличит благосостояние Форреста?»

«Ну, — ответил Дональд осторожно, — вас могут показать по телевизору. Дом разрушился, правда? А еще можно попасть в подвал?»

«Думаю, сможете. Наверное, не стоит вас предупреждать об осторожности, я не знаю, в каком он сейчас состоянии. Но можете идти куда хотите. Послушайте, я нарисую». Он взял с ближней полки лист бумаги, похожий на банковский бланк, и разложил на лавке. Дональд вернул карандаш. Я смотрела через плечо. Адам нарисовал несколько линий, потом пробормотал что-то раздраженно, стащил перчатки, бросил их на скамейку и опять взялся за карандаш. «Не могу в них писать. Это ничего?»

«Ничего?»

Только тогда я увидела. Его руки были обезображены совершенно жутко, должно быть, ожогами. Белая мертвая кожа казалась полиэтиленовой, а местами пересекалась багровыми шрамами. Форма рук осталась красивой, но раны исказили это, сделали руки ужасными, шокирующими. Такое прячут, до этого момента он их и прятал. Еще одно, что скрыло наше лунное свидание.

Должно быть, я издала какой-то звук, задышала по-другому. Карандаш Адама остановился, он посмотрел на меня.

Полагаю, большинство людей так смотрели на него секунды две, потом быстро отворачивались, ничего не говоря, притворяясь, что не видели… Я сказала: «Адам, твои руки, бедные руки… Что случилось с твоими руками?»

«Я их сжег».

Пожар в Форресте. Его жена. Кровать была к тому времени в огне, он сумел стащить с нее одеяло и вынести наружу…

Он протянул руку к перчатке, не отводя глаз от моего лица. Сказал мягко: «Я одену их опять. Извини, я забыл, что ты не знаешь. Это, пожалуй, шок, в первый раз».

«Это… Это не важно. Не делайте этого для меня… Я… Я должна идти. — Я слепо протянула руку за корзиной. Слезы текли по моим щекам, и я не могла их остановить. Совсем забыла про Дональда, пока он не сунул корзину в мою руку. Сказала потрясенно: — Должна спешить. До свидания», — и, не глядя на них, опустив голову, почти выбежала из здания.

Но я понимала, что за моей спиной осталась мертвая тишина. Адам резко выпрямился с карандашом в руке и смотрел мне вслед.

Как выяснилось, клубники я принесла больше чем достаточно. Юлия не вернулась.

Обед, хотя и великолепный, был вовсе не веселым. Казалось, все напряжение последних дней притянулось к столу, медленно сгущалось над ним, как грозовые тучи, клубящиеся на горизонте.

Кон пришел рано, тихий, с внимательными глазами и линиями от ноздрей до подбородка, которых я раньше не замечала. Дедушка отдохнул, ясными и немного ехидными глазами оглядывал стол и наблюдал, как все пребывают в напряженном ожидании. Это была вершина его власти, о чем он прекрасно знал.

Если нужно было еще что-то, чтобы довести возбуждение до точки кипения, этим оказалось отсутствие Юлии. Сначала все молча признали, что она опаздывает, но трапеза продолжалась, и стало ясно, что она не придет. Дедушка начал отпускать частые раздраженные замечания о забывчивости и неблагодарности молодых людей, которые должны были звучать торжественно, но излучали только плохое настроение. Кон ел более-менее молча, но был так напряжен, что казался агрессивным. Дедушка это заметил, постоянно поглядывал исподлобья и пару раз, казалось, собирался выплеснуть на племянника одно из провокационных заявлений, которыми часто его доводил.

Я изо всех сил старалась разрядить обстановку, бесстыдно болтала и получала сомнительное удовольствие, привлекая все внимание старика на себя. Иногда он так явно проявлял привязанность и симпатию, что у Кона появлялся стальной блеск в глазах. Я думала, что скоро его неустанные мучительные переживания прекратятся наконец, и все будет нормально, все будет хорошо…

Как дедушка и предсказывал, все спасло присутствие Дональда. Он с великой галантностью поддерживал мои попытки, сделав несколько замечаний длиной, по крайней мере, в три предложения. Но он тоже смотрел на часы. Лиза президентствовала над двумя отличными утками а lа Rouennaise и клубникой, мастерски украсившей кремовый торт. Она сидела молчаливая, несчастная, мрачная и ничем помогать не желала.

Наступил конец обеда, время кофе, но так и не было никаких признаков Юлии. Кон отпихнул стул и резко сказал: «Хочу позвонить соседям».

«Какого дьявола? — спросил дедушка с удовольствием. — Если девочка решила забыть, то это ее дело».

«Не могла она забыть. Боюсь, что-то случилось».

«Тогда какой смысл звонить соседям? Если бы они что знали, сами бы позвонили. Девочка забыла, не теряй времени».

«Все равно позвоню», — сказал Кон и быстро вышел из комнаты. Дедушка смотрел вслед ярким ироническим взглядом.

Я быстро сказала: «Если она забыла, то могла отправиться ужинать с Биллом Фенвиком».

«Ерунда», — сурово заявил дедушка и покинул столовую.

В гостиной Лиза наливала кофе, полностью сосредоточившись на чашках. Дедушка, к счастью, погрузился в молчание, вертел пальцами и на кофе внимания не обращал. Дональд посматривал на часы, хотя я подозревала, что его мысли поменяли направление, непонятно, правда, как. Много бы я дала, чтобы отправиться гулять, далеко-далеко, на несколько миль от Вайтскара.

«Если что-нибудь случилось с ребенком…» — заговорил дедушка.

«Ничего не могло случиться, — сказала я. — Мы бы услышали про несчастный случай. Она бы позвонила… или кто-нибудь еще. Не волнуйся, все хорошо. Она скоро появится».

«Если лопнула шина, когда они были в милях отовсюду, — успокаивающе пророкотал Дональд, — это могло их задержать».

«Так надолго? Уже девять».

«Мпхм», — сказал Дональд.

Я беспокойно посмотрела на дедушку. Ехидство исчезло. Он выглядел на свой возраст, даже старше, и рука, которой он оттолкнул кофе, немного дрожала. Кон вернулся в комнату. «Ничего, — сказал он коротко, — Миссис Фенвик знала, что Юлия должна вернуться к обеду. Билл обещал быть не позже семи. Никаких сведений».

«Сказал, что звонить без толку, — почти выкрикнул дедушка. — Но ты все лучше знаешь, как всегда».

Кон взял у Лизы кофе. «Я на всякий случай, — ответил он довольно спокойно. — Думал, это избавит тебя от беспокойства».

«Чего это ты стал таким заботливым, а, Коннор? Почему волнуешься? Хочешь увидеть, как семья собралась вместе? Лиза передавала тебе, что я говорил за ланчем?»

Это было непростительно, особенно при Дональде, но в обычном случае никто не стал бы беспокоиться. Реакция Кона, к несчастью, говорила о напряжении, которое долго нарастало за внешним спокойствием. Он резко побледнел и опустил наполовину выпитый кофе. Он даже не смотрел, куда ставит чашку, и мог бы поставить ее мимо стола, но Лиза тихо взяла ее из его руки. Секунду они с дедушкой смотрели друг на друга, а я, в ужасе замерев, ждала взрыва. Потом Кон сказал: «Если понадоблюсь, я в поле, — и повернулся спиной к дедушке. — Спокойной ночи, Сетон». Все также тихо, но будто вырываясь из темницы, он вышел из комнаты.

Неожиданно дедушка засмеялся. «Хороший парень, — сказал он с чем-то вроде страстного одобрения и повернулся с тенью когда-то очаровательной улыбки к Дональду. — Я предупреждал, правда? Придется простить нас за то, что мы выплеснули на вас свои семейные склоки».

Дональд что-то вежливо ответил, и разговор вернулся в нормальное русло. Но прошло полчаса, Юлия все так же не появилась, и не звонил телефон. Я не могла скрыть беспокойства, дедушка повторял все чаще: «Куда, ради Бога, мог деться ребенок? — Или, как вариант: — Какого черта она не звонит?». Потом начала сдавать замечательная нервная система Дональда. Я ничуть не удивилась, когда он поднялся и сказал, что лучше пойдет.

Никто не попытался его остановить. Лиза встала с явным облегчением и собралась отнести в кухню кофейные чашки. Я пошла за ней. «Вернусь через минуту, Лиза, только дойду с Дональдом до ворот. Оставьте их мне, вы обещали».

Стемнело. Я подошла к машине Дональда, но его не увидела. Озадаченная, я остановилась и принялась вглядываться в тени. Потом услышала тихие шаги и обернулась. Дональд вышел из-за угла со стороны конюшни. Увидев, что я жду у машины, он резко остановился, и даже при таком освещении стало видно, что он полностью потерял самообладание. Я глазела на него и не могла найти слов. Он выглядел, будто его поймали за сомнительным поступком.

После жуткой паузы он улыбнулся. «Все в порядке. Я не прятал за сараем ворованное серебро. Ходил в гости к друзьям».

«Друзьям?» — повторила я тупо.

Он засмеялся. «Пойдемте, покажу». Я вошла за ним во двор, он распахнул состоящую из двух половинок дверь пустой конюшни. Внутри сладко и сухо пахло сеном и лошадьми. Перекладины стойла были опущены, Блонди на пастбище. Дональд включил свет. По всей ширине стойла — металлическая кормушка, глубокая и полная чистого сена. Куры могли бы нести туда яйца. «Сюда, — сказал Дональд мягко, — знакомьтесь с семьей».

Я наклонилась. Глубоко в сене было гнездо, но вовсе не с яйцами. Семь еще слепых котят тихо спали, свернувшись в плотный черно-бело-рыжий шар. Дональд прикоснулся к теплому меху. Черно-белая мамаша прыгнула к его руке, сладко заурчала и пристроилась к котятам. Все завертелись, потом Томми устроился, глаза довольные, лапы сжимают и разжимают сено. «Как, ради Бога, вы нашли их?» — прошептала я.

«Томми показал, когда я шел из Западной Сторожки».

«Сохраню ваш секрет. Никто сюда не ходит, когда кони на улице… Вам, правда, нужно так рано уйти?»

«Я подумал, что так лучше».

«Мм, да, понимаю, что вы имеете в виду. — Мы тихо пошли из темной конюшни к машине. Я остановилась на секунду, потом быстро к нему повернулась. — Послушайте, Дональд, не волнуйтесь».

«А вы не волнуетесь?»

«Ну, удержаться трудно, правда? Но ничего не могло случиться. Поверьте, они забыли и остались поесть или что-нибудь еще».

«Маловероятно».

«Ну, может, машина действительно сломалась».

«Мпхм».

«Почему бы не подождать? Они правда должны скоро появиться».

«Нет, спасибо. Я не забыл поблагодарить мисс Дэрмотт за ужин?»

«Вы ее поблагодарили очень мило. Нет, я открою ворота».

«Спасибо… — Но он остановился, рука на дверце автомобиля, похоже хотел что-то сказать, потом передумал. А произнес он, довольно задумчиво, вот что: — Славный парень этот Форрест».

«Да».

«Похоже, он интересуется каменоломней. Говорит, что завтра поможет найти камень в погребе».

«Надеюсь, вы его отыщете. Вам правда кажется, что он на самом деле римский?»

«Невозможно сказать, но вполне может быть, хотя бы потому, что Форрест хранил такое сильное впечатление все эти годы, что камень римский. Он думает, там были хотя бы одно или два слова, которые он или сестра узнали, как латинские, даже в возрасте девяти или десяти лет. — Он улыбнулся. — Он признает, что EST или SUB почти полностью исчерпывали их возможности. Будем надеяться, что он прав».

«Это ужасно интересно, правда?»

«В лучшем случае, — жизнерадостно сказал Дональд, — эта надпись заявляет: «Голосуйте за П.Варро, как десятника каменоломни. Короткий рабочий день и повышенная оплата"».

Я засмеялась: «Все равно, желаю удачи».

«Может, тоже хотите пойти завтра днем и помочь в охоте?»

«Нет, спасибо, нет. Я… У меня кое-какие дела».

«Мпхм», — сказал Дональд. На этот раз, это, кажется, выражало умеренное согласие. Он снова задумался, и неожиданно мне стало интересно, не сказала ли ему Юлия что-нибудь по поводу Адама.

«Мне жаль, что я днем так расстроилась. Он… Он принял это близко к сердцу, как вы думаете?»

«Заметно не было. — Дональд ответил так быстро, что я поняла — он именно это и собирался сообщить, но не хотел поднимать вопрос, даже чтобы меня успокоить. — Он ничего не сказал. Уверен, он понял. Не стоит беспокоиться».

«Не буду. Спокойной ночи, Дональд».

«Спокойной ночи».

Двигатель взревел, и древнее средство передвижения рванулось вперед. Проезжая мимо, Дональд поднял руку, и машина исчезла в темноте.

Мы помыли посуду и вернулись в гостиную. Лиза что-то штопала для Кона, я весьма рассеяно играла с дедушкой в криббедж, в конце концов, во двор въехала машина. Казалось, не успела она остановиться, как хлопнула дверь, раздался шум голосов, потом машина опять тронулась с места, высокие каблуки быстро простучали по двору к двери кухни. Открылась зеленая дверь. Шаги через холл и на покрытую ковром лестницу. Дедушка бросил карты на стол и крикнул: «Юлия!»

Шаги остановились. Пауза.

«Юлия!»

Она медленно спустилась по лестнице, подошла к двери. Где-то вдалеке замирал мотор машины.

Юлия вошла не сразу, медленно осмотрела комнату, взгляд остановился на дедушке. Волосы растрепались от поездки в открытой машине, раскраснелись щеки, а глаза ярко горели. Она выглядела прекрасно — классический пример девушки, только что покинувшей объятия возлюбленного, смущенной неожиданным светом и внимательными глазами. На секунду я подумала, с замиранием сердца, что она серьезно увлечена Биллом Фенвиком. Но потом, не совсем понятно почему, скорее всего, просто по причине нашего сходства, я поняла, что смущенная яркость ее взора объясняется не любовью, просто настроение такое бурное.

Пухлые Лизины руки прекратили работать, опустились на колени, и она задумчиво-расчетливо уставилась на Юлию.

«Юлия! — гневно сказал дедушка. — Где ты была? Мы весь вечер ждали и беспокоились, не случилось ли чего. Видит Бог, я вовсе не надеялся, что ты вспомнишь о чем-то столь незначительном, как день рождения собственного дедушки, но думал…»

«Извини, дедушка. — Голос ее звучал спокойно, но косточки на руке побелели от напряжения. — Я… Мы собирались вернуться. Я не забыла… Произошел несчастный случай».

«Случай?» Плоская рука старика дернулась на столе между карт, как игрушечная.

«Никто не пострадал?» — быстро спросила я.

Она качнула головой. «Нет, это очень глупо. Билл не виноват. Мы ехали не быстро, там ограничена скорость, и на самом деле довольно медленно. Кто-то выехал задом из гаража прямо на нас».

«Машина Билла сломалась?»

«Да. Разбита дверь, и он стукнулся передним колесом, Билл боялся, что он там что-то повредил, но оказалось, нет. Потом шум, и полиция… — она сглотнула. — Знаете, как бывает. А потом пришлось вести машину в гараж, чтобы определяли величину ущерба, и договариваться, чтобы позже ее забрать, когда починят. Я… мы ничего не могли поделать, правда».

«Конечно, не могли, — сказала я. — Слушай, солнышко, ты ужинала? Потому что…»

«Ты могла позвонить», — сказал резко дедушка. Он тяжело дышал, тонкие пальцы вертели упавшие карты.

«Извини, — сказала Юлия очень тоскливо и напряженно. Во дворе хлопнули ворота, она вздрогнула. — Знаю, что должна была, но не подумала об этом, пока мы уже не отправились домой. Ты… Вы же понимаете, как бывает, если так происходит: машина Билла, и другой мужчина ругается и говорит полиции всякие лживые гадости, только они поверили Биллу и мне…» Ее голос задрожал, и она замолчала.

Дедушка открыл рот, чтобы заговорить, но я опередила его. «Она слишком расстроена, дедушка. Ты знаешь, даже маленькая катастрофа разбивает любого совершенно вдребезги. Нам повезло, что не случилось ничего хуже. — Потом Юлии: — Мы так и думали, что произошло что-то в этом роде, знали, что ты бы не пропустила торжества, если только что-то на самом деле не случилось. Слушай, дорогая, — я встала, — очевидно, ты совершенно потрясена. Думаю, тебе лучше пойти прямо в кровать. Принесу поесть, масса всего осталось… ты пропустила замечательный обед, утки и клубника прямо с грядки. Томми съел сливки».

«Правда? — сказала Юлия неопределенно. — Лиза, действительно, мне очень жаль, но…»

Лиза сказала: «Здесь был Дональд Сетон». Из ее спокойного тона невозможно было понять, нарочно ли она проявляет такую вредность.

Но в любом случае результата она добилась. Юлия прикусила губу, сморщилась и, казалось, приготовилась заплакать. «Здесь?.. Я не знала, что он придет».

Я сказала мягко: «Я встретила его по дороге из Беллинджема. Его лондонский коллега рано уехал, он был свободен, поэтому я сказала, что мы его ждем. Он в любом случае надеялся прийти. — Я улыбнулась. — Он переоделся в очень приличный костюм».

«Он уехал недавно, — сказала Лиза. — Мы думали, что он подождет, но он сказал, что должен уходить».

Юлия странно посмотрела на нее, будто и не видела совсем. Я сказала, как можно беззаботнее: «Надеюсь, все это произошло после спектакля? Ты его посмотрела все-таки?» «О да… Отличный».

«Тогда, полагаю, когда отдохнешь, согласишься, что это стоило того, происходили дорожные катастрофы, или нет. Теперь, дорогая, я действительно думаю…»

Дверь распахнулась и с треском захлопнулась. Кон быстро прошел по холлу и остановился в дверях за спиной Юлии. Прежде, чем уйти в поле, он опять переоделся в рабочую одежду — бриджи и рубашку с открытым воротом. Выглядел сильным, резким и очень красивым. И это по той же причине, что и Юлия. Он просто кипел, и не нужно было смотреть в хрустальный шар, чтобы догадаться, что они сейчас на пару устроят жуткий скандал.

Юлия не повернула головы, только шевельнула плечом, будто на нее подул холодный сквозняк, и сказала Лизе странным высоким голосом: «А Дональд сказал что-нибудь?»

«О чем?» — спросила Лиза.

«Нет, Юлия», — ответила я.

Рука дедушки нервно скребла поверхность стола. «О чем речь? О чем тут говорят? Молодой Сетон? Его-то какое дело?»

«Никакого, — ответила Юлия. — Совсем никакого! — Ее голос поднялся еще выше. — И Кона это тоже не касается!» Она бросила взгляд через плечо не нежнее, чем залп крупной дробью.

«Кон? — Дедушка переводил взгляд с одного на другого, крутил головой. — Кон? А Кон-то куда тут замешался?»

«Именно это! — сказала Юлия угрожающе. — Не замешался, и хотя думает, что он здесь самый главный, и я должна перед ним отчитываться! Можете вы представить… — Она на секунду остановилась, стараясь взять себя в руки, но голос ее вовсе не успокоился. — Как раз сейчас, когда мы возвращались, Биллу, пришлось остановить машину у ворот… Знаете, там переезд сломан, и нужно открывать ворота. Кон увидел, подошел и спросил, где я шлялась. Извини дедушка, я только повторяю его слова. И почему я так поздно, и будто этого недостаточно, стал нападать на Билла! Будто Билл виноват! Даже если бы и был, это не твое дело, — закричала она на кузена, — не имеешь права так разговаривать! Что привело тебя в такое гнусное настроение, ради Бога? Разговаривать так с Биллом, делать из меня дуру… Очень удивлюсь, если он вообще тут появится! Он был в ярости, и не за что его винить! Мне пришлось извиняться за тебя! Как вам это нравится?»

«Знаешь, Коннор, — сказал дедушка довольно спокойно — ты не должен был этого делать. Юлия все объяснила, молодой Фенвик не виноват…»

«Не в этом дело! — закричала Юлия. — Разве не понятно? Даже если бы виноват, или я, это не касается Кона! Если я даже захочу отсутствовать всю ночь, это мое дело!»

«И мое», — сказал дедушка с неожиданным мрачным юмором.

«Хорошо, — согласилась Юлия, — и твое. Но не Кона! Слишком много он на себя берет, и всегда так! Настало время ему сказать! Это продолжалось годами, и никто не замечал, а теперь это… такое… Последняя соломинка, что касается меня! Тыркать меня как непослушного ребенка перед Биллом Фенвиком, и все потому… — она передразнила интонации Кона, — что «было важно, чтобы мы все тут собрались сегодня, а дядя Мэтью теперь в бешенстве!» — Она опять повернулась к Кону. — Ну и что? Я ему объяснила, на этом все и закончилось. Почему ты должен в это лезть? Ты здесь пока не хозяин, и если спросят меня, никогда и не станешь!»

«Юлия, — сказала я резко, — остановись!»

Они проигнорировали меня. Дедушка наклонил голову вперед, внимательно смотрел из-под бровей. «И что ты этим хочешь сказать?»

«Просто, — сказала Юлия, — что это мой дом, а Кон… Кон вовсе не отсюда! И я начинаю думать, что здесь для нас двоих места нет, хватит с меня! Если я соберусь еще приезжать сюда…»

Дедушка стукнул картами по столу. «А теперь, может быть, разрешишь мне заговорить? О чем ты, и не только ты, похоже, забыла, так что это — мой дом… пока! Знаю, вы думаете, что я стар, болен и могу умереть в любую секунду. Я не дурак, возможно, это и правда, и, видит Бог, судя по этой сцене, ты только и мечтаешь поскорее от меня избавиться! Нет, помолчи, уже достаточно сказала. У тебя шок, поэтому прощаю, и не будем это обсуждать, но позволь сделать это ясным. Это мой дом, и пока я жив, я ожидаю в нем приличного поведения. И от тебя, Юлия, и от тебя, Коннор, иначе можете отправляться куда угодно! А теперь я иду спать». И он опустил трясущиеся руки на подлокотники кресла.

Юлия сказала со всхлипом: «Я очень виновата, дедушка. Я… правда, у меня шок, наверное. Я не хотела тебя огорчать. Не хочу я есть, Аннабел. Иду наверх». Она прошла мимо Кона, будто он не существовал, и побежала.

Кон не шевельнулся. До того момента, когда мы все на него посмотрели, я не понимала, что с тех пор, как вошел, он не сказал ни слова. С его лица исчез даже гнев, оно было совершенно пустым. И глаза будто не в фокусе.

«Ну? — спросил хрипло дедушка. — Чего ждешь?»

Кон молча повернулся на каблуках и пошел через холл. Дверь закрылась за ним.

Я встала за спинкой дедушкиного кресла. «Дорогой, не расстраивайся. Юлия не в себе, она потрясена больше, чем сама понимает… А Кон… Кон слишком много работал, знаешь, и, думаю, устал. Не очень умно с его стороны ругать Юлию, но если бы они оба были в нормальном состоянии, ничего бы и не вышло. Думаю, они помирятся утром».

Он посмотрел на меня почти беззащитно, будто речь истощила его. Выглядел очень старым, усталым и, будто не совсем понимал, кто я такая. Пробормотал под нос, скорее себе, чем мне: «Всегда одно и то же. Слишком туго натянута струна, вот в чем дело, твоя мать всегда так говорила. И Юлия такая же. История повторяется. — Выцветшие глаза посмотрели на меня. — Аннабел. Нужно было выходить замуж за Кона, как я хотел. Из вас бы вышла пара. И сообщив тебе это, я отправляюсь в кровать».

Я наклонилась, чтобы помочь ему встать, но он оттолкнул меня почти по-детски. «Могу сам. Сам. Нет, не иди со мной. Не нужна мне толпа женщин. К тебе это тоже относится, Лиза. Боже мой, вы что думаете, я сам лечь спать не могу?» Медленно подошел к двери. Я подумала, что он действительно стар. Высокий рост и неожиданные всплески энергии нас обманывают… Меня охватило одиночество. Или страх. Он вышел. Мы с Лизой остались вдвоем.

Я с потрясением осознала, что о ней забываешь. Лиза все слышала, слышала, что говорили Кону… Отложила шитье. По виду можно подумать, что никакой сцены и не было. Встала, шагнула к двери, я быстро сказала: «Он говорил серьезно, знаете. Думаю, не стоит огорчать его и говорить что-то еще».

«А я и не собираюсь. Ложусь спать. Спокойной ночи».

В этот момент даже не показалась странным, что Лиза беззаботно отправилась наверх, а мне пришлось ухаживать за Коном. На кухне в кресле-качалке он натягивал резиновые сапоги. Лицо все такое же пустое, на себя не похож. Коротко взглянул и опустил глаза. Я сказала: «Кон, не обращай внимания. Она огорчена потому, что поссорилась с Дональдом и не смогла увидеть его сегодня. Она на самом деле так не думает, я уверена».

«Исходя из моего опыта, — сказал Кон деревянным голосом, — когда люди расстроены, они как раз говорят то, что думают. Она восхитительно ясно высказалась, не так ли?»

Я сказала, почти не контролируя себя. «Не принимай этого так близко к сердцу».

«К сердцу? — Он опять поднял голубые глаза. Непонятное выражение, удивление и какой-то странный опасный блеск. Очаровательно и неестественно улыбнулся, так, что у меня мурашки побежали по спине. — Даже не понимаешь, какая ты смешная, сладкая моя Аннабел».

«Ну, дорогой, — постаралась я говорить спокойно, — смешная я или нет, но постарайся все увидеть в нормальных пропорциях. Не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь, но у Юлии с Биллом Фенвиком было сегодня что-то вроде дорожной катастрофы. Поэтому она опоздала и так расстроилась. Билл тоже… Его машина сломалась, поэтому у него не могло быть слишком доброго настроения. Это все пройдет».

«Зачем ты все мне объясняешь? — Он встал и протянул руку к куртке. — Это не мое дело. Я вовсе не отсюда. Мы с Лизой просто наемные работники».

«Куда ты идешь?»

«В мастерскую».

«Кон, поздно. Разве не устал?»

«Измотан. Но что-то не в порядке с холодильником, и я должен привести его в порядок. — Опять тот же странный взгляд. — Думаю, даже Юлия согласится, что это мое дело? Или это слишком большое вмешательство в управление ее домом?»

«Кон, ради Христа…»

«Очень мило с твоей стороны прийти зализывать мои раны, девушка дорогая, но уверяю, они не очень глубоки».

«Ты уверен? — Его рука была уже на задвижке, но я продолжила: — Послушай, я не должна тебе говорить, но собираюсь. Ты больше не должен беспокоиться».

Он замер, тихо, как ящерица, на которую упала тень. Повернулся. «Что ты имеешь в виду?»

«Ты отсюда. Добился себе места… как говорил… двумя руками, и ты теперь отсюда. Вот и все, что я должна сказать. Ты понял меня. На этом и остановимся».

Тишина. Опять его лицо будто закрылось ставнями. Невозможно угадать, о чем он думает, но необходимо. Он произнес: «А деньги? Капитал? — Тишина. — Он тебе сказал? — Я кивнула. — Ну?»

«Не знаю, имею ли я право говорить дальше».

«Не дури. Он бы всем нам сообщил сегодня, если бы эта проклятая девица не устроила сцены».

«Все равно думаю, что не должна».

Он так нетерпеливо шевельнулся, что я потрясенно вспомнила, что все последние дни он был на грани срыва. Я зашла слишком далеко. Он заговорил яростно и хрипло: «На чьей ты стороне? Ей Богу, заставляешь задуматься, так сблизилась с Юлией и стариком! Если начала думать насчет собственного гнездышка!.. Откуда я знаю, что тебе можно доверять? Какое ты имеешь право скрывать что-то от меня?»

«Хорошо. Вот. Все будет, как ты ожидал, хотя формально к тебе переходит очень маленькая часть капитала».

«Как так?» — Яркий проницательный взгляд.

«Он разделил его между Юлией и мной, кроме маленькой суммы, которую ты получишь сразу. Он не сказал сколько. Поскольку ты наследуешь собственность через наши головы, он решил, что так честно. Основная часть делится на три, как мы и думали, две трети номинально принадлежат мне. Это передадим тебе, как и планировали. — Я улыбнулась. — Не забывай о взаимном шантаже».

Он не улыбнулся в ответ, почти не слушал. «Юлия. Она будет оспаривать завещание? У нее будут основания».

«Уверена, нет. Ей не нужно поместье».

«Нет, она просто мечтает меня вышибить отсюда. — Он резко отвернулся. — Ну что же, раз мальчик не боится тяжелой работы, он лучше пойдет продолжать в том же духе, не так ли?»

«Кон, подожди минуту…»

«Спокойной ночи».

Он ушел. Минуту я смотрела ему вслед. Помоги мне Бог, думала я раздраженно, не жалеть заодно и Кона. Кон прекрасно может сам о себе позаботиться, всегда таким был и будет… Я топнула ногой. Кон, прямо говоря, очень опасный тип. Об этом надо помнить и держаться подальше.

Я медленно пошла наверх, размышляя, зайти к Юлии сразу или подождать до завтра. Попытка успокоить Кона не особо удалась. Имею ли я право злоупотребить доверием Дональда, чтобы успокоить Юлию? Важнее другая проблема — какую часть правды можно ей сказать о моем положении. Что-то ей нужно раскрыть, я это знала, но еще не решила сколько. Притом я категорически собиралась дать ей понять, что за человек Кон и на что способен.

Немного поболтавшись между ее и своей дверью, я вдруг додумалась, что, увидевшись с ней сейчас, убью двух зайцев одним камнем. Если ее успокоить насчет Дональда, она спокойно уступит Кону поле битвы за Вайтскар. И воцарится мир…

Я подошла к ее двери и тихо постучала. Ответа не было. Не было и света под дверью, так же как и в соседней ванной. Безусловно, она еще не могла лечь спать? Я опять постучала и прошептала: «Юлия, это я, Аннабел».

Нет ответа. Я стояла, не зная что делать, как вдруг раздались мягкие шаги по коридору. Лиза тихо сказала: «Она ушла».

Я тупо посмотрела на нее. «Что?»

Она улыбнулась. «"История повторяется», — так он сказал? Она сбежала».

«Не говорите ерунды!» Я была так потрясена, что сказала это очень злобно. Она только пожала тяжелыми плечами.

«Ее комната пуста. Посмотрите. — Она толкнула дверь и включила свет. На секунду я почувствовала, что вторгаюсь в чужую жизнь, а потом поняла, что действительно спальня покинута. Юлия не расстилала кровати, даже занавесок не опустила, и это подчеркивало пустоту. — Посмотрите, — повторила Лиза. — Туфли валяются на полу. Она переобулась».

«Но она могла просто выйти!»

«Ее дверь была нараспашку, когда я поднялась наверх, а потом я видела ее из окна. Она пошла через мост».

«Через мост? — Я быстро подошла к окну. Луна светила еще не сильно, и узкий мост у ворот сада был почти не виден при свете от окон. — Но почему? — Я повернулась. — Лиза, вы шутите, правда? Она не могла на самом деле… Ой, нет. — Я распахнула дверь шкафа. — Ее вещей нет».

«Не волнуйся. Далеко не уйдет. Такого везения не будет».

Итак, сцена в гостиной продолжает работать. Я со щелчком закрыла дверь шкафа. «Но куда она могла пойти? Если бы она просто хотела убежать и погулять под луной, наверняка она пошла бы в луга, где видно дорогу, или к Форрест Холлу?»

«Да Бог ее знает. Чего беспокоиться про глупый девчачий вздор? Скорее всего, помчалась плакать на плече у своего молодого человека». «Но это странно!»

Она опять пожала плечами. «Девушки в девятнадцать все дуры». «Это да».

«В любом случае, я видела, как она уходила». «Но до Западной Гари очень далеко!» Первый раз она, вроде, напряглась. «До Западной Гари? Я подумала насчет соседей».

«Боже мой, — сказала я нетерпеливо, — Билл Фенвик никогда не имел к этому никакого отношения, бедный парень. Я думала, вы это понимаете, когда вы подкалывали ее сегодня с Дональдом Сетоном».

«Ничего я не знала. Мне просто было любопытно». Из ее лица снова пропали все выражение и заинтересованность. Что-то меня необыкновенно разволновало, я еще не поняла, что это страх. «Куда бы она ни пошла, мне не слишком нравится, что она блуждает по улице в такое время суток! Если бы она собиралась на Западную Гарь или к соседям, вы не думаете, что она бы взяла автомобиль?» «Когда ключ у Кона в кармане?»

«Ой. Нет, понимаю. Но если бы она дождалась меня…» «Когда вы говорили с Коном на кухне?» Я смотрела на нее, окончательно растерявшись. «Ради Бога, Юлия не может быть до такой степени глупой! Вы хотите сказать, она подумала, что я с Коном строю заговоры против нее? Ну насколько же можно быть незрелой? — Мое состояние частично объяснялось и тем, что я вряд ли могла объяснить, с какой стати пошла на кухню за Коном. Когда Лиза неожиданно рассмеялась, я уставилась на нее, а потом медленно сказала: — Да, я понимаю, что это смешно».

«Что вы говорили Кону?»

«Ничего особенного. Хотела извиниться за Юлию, но он спешил». «Спешил?»

«Собирался уходить».

Карие глаза посмотрели на меня. «Да? Ну, я его ждать не буду. Спокойной ночи».

Оставшись одна, я подошла к окну. В саду и на тропинке у реки не было заметно никакого движения. Я присмотрелась к проблескам света через деревья. Справа проблескивал огонь мастерской, где работал Кон, и шумел станок. В саду под окном было абсолютно темно. Я пыталась привести мысли в порядок, оценить всех объективно — Юлию и Дональда, Кона и Лизу. Но по какой-то причине я стояла, глазела в темноту и думала о руках Адама Форреста… Через несколько секунд я поняла, почему. Это было как-то связано с первым солнечным вечером, когда я видела, как кот пробежал по высокой траве, и крохотное существо закричало от страха и боли. Тогда в розах шумели пчелы, теперь станок равномерно шумел в темноте, не сбиваясь и не ошибаясь… Лиза сказала, что история повторяется.

Что-то я начинала вспоминать. Бесформенная, пугающая идея стала вполне определенной… Юлия бежит переодеть туфли, хватает пальто, спускается тихо вниз и на улицу… Кон на кухне слышит ее и видит из окна… Потом девушка бежит вдоль реки в темноте, вверх по крутой тропинке, где под высоким берегом очень глубоко… В воде можно стукнуться о камни, и коряги зацепятся, не пустят наверх…

Он собирался уходить, я сама это сказала. Потом Лиза посмотрела на меня странно и сказала, что не будет ждать.

Станок ровно работал. Свет горел.

Я не зашла за пальто, выскользнула из комнаты и понеслась, как заяц, вниз по лестнице.

Я даже не зашла посмотреть, есть ли в мастерских Кон. Что-то взяло верх над рассудком, и я абсолютно точно знала, что его там нет. Не было времени удваивать уверенность. Я побежала через двор и вниз по узкой тропинке к мосту. Калитка была распахнута, белая краска делала ее совершенно неестественной, она будто висела в воздухе, как нелепо установленная декорация.

Прошло всего несколько минут с тех пор, как Кон покинул дом. У него вряд ли было время подняться до конца луга и перехватить ее на тропинке над глубокой водой. Но его торопливость превратилась у меня в навязчивую идею. Я побежала.

Тропинка извивалась, ее, как ступени, пересекали корни. Сухая твердая земля. Кроны деревьев висели тяжелыми черными облаками, не шевелили ни листом. Очень темно. Я споткнулась несколько раз, потом замедлила шаг, наткнулась протянутыми вперед руками на ветки. Юлия тоже должна была двигаться медленно, она не могла уйти очень далеко…

Впереди кто-то шевельнулся, и я неожиданно осознала то, о чем раньше не дал подумать страх. Ни к чему молчать. Если это Кон, и он поймет, что я приближаюсь, этого будет достаточно. Я закричала пронзительно: «Юлия! Юлия! Кон!»

Недалеко впереди вскрикнула Юлия. Не визг, короткий, задыхающийся крик, почти хрип, который оборвался, будто ее ударили в горло. Я снова кричала ее имя, оно отражалось эхом, наполненным страхом и потрясением, и бежало впереди между кустами ольхи и орешника на поляну у пруда.

Юлия лежала на земле там, где тропинка поворачивала к воде. На спине. Одна рука широко откинута в сторону. Светлые волосы, лицо еще светлее. Кон опустился рядом на одно колено. Наклонился, чтобы ухватиться за нее.

Я закричала: «Юлия! Нет!» — и выбежала из-под деревьев только для того, чтобы немедленно остановиться. С другой стороны поляны от деревьев отделилась тень и пересекла ее четырьмя мощными прыжками. Прежде, чем Кон успел повернуть голову, пришелец выбросил руку вперед и оттащил его от тела Юлии. Кон растерянно выругался, но его слова заглушили звуки быстрой яростной драки и треск кустов орешника.

На секунду меня парализовал шок, потом я бросилась прямо к Юлии. Глаза закрыты, но она, похоже, дышала нормально. Я отчаянно попыталась присмотреться, разглядеть в темноте, есть ли на ней какие-нибудь раны или ссадины, но не увидела ничего. Она упала хотя и на твердую землю, но покрытую толстым ковром травы, а ее голова лежала на листьях первоцвета. Я осторожно отодвинула ее мягкие волосы и ощупала голову.

Ее спаситель приблизился ко мне. Я сказала: «С ней все в порядке, Адам. Думаю, она просто потеряла сознание».

Он запыхался, я поняла, что он услышал крики и тоже бежал. Производимый мною шум вполне мог замаскировать от Кона его приближение. «Что происходит? — резко спросил он. — Это твоя кузина Юлия? А кто мужчина?»

Я ответила коротко: «Мой кузен Кон».

«А… — Голос изменился слабо, но заметно. — Что он с ней сделал?»

«Ничего, насколько я знаю. Возможно, ты перегнул палку. Можно как-нибудь взять воды в реке?»

«Ты пытаешься сказать?..»

«Тихо, — сказала я. — Она приходит в себя».

Юлия тихо застонала и вздохнула. Ее глаза распахнулись, яркие и живые на смертельно бледном лице. Посмотрела на меня. «Аннабел? Ой, Аннабел…»

«Тихо. Все в порядке. Я здесь».

Затрещали кусты орешника. Юлия сказала: «Кон…»

«Все хорошо, Юлия. Ничего не случится. Мистер Форрест здесь с нами. Лежи тихо».

Она прошептала, как ребенок: «Кон хотел меня убить».

Адам резко вздохнул. Потом сзади раздался голос Кона: «Форрест? Какого черта ты влез? — Он стоял на ногах, возможно, не очень уверенно, прислонившись плечом к дереву. Тыльной стороной руки провел по губам. — Какого дьявольского черта ты, по-твоему, делал? Сбесился?»

Адам тихо ответил: «Слышал, что она сказала?»

«Слышал. А почему ты должен верить в такую чушь, без…»

«Также я слышал ее крик. Не думаешь, что это, скорее, тебе придется давать объяснения?»

Кон убрал руку от лица и посмотрел, будто искал на ней кровь. Он сказал яростно: «Не будь ты таким кретином! Что это за история? Убивать ее? Ты рехнулся или просто пьян?»

Адам внимательно посмотрел на него. «Да брось ты. Для начала, скажи, почему она потеряла сознание».

«Какого дьявола я могу знать? Вероятно подумала, что я призрак. Не сказал ей ни чертова слова, а она уже свалилась прямо на дорожку».

Я спросила Юлию: «Это правда?»

Слабое движение ее головы могло значить все, что угодно. Она снова закрыла глаза и уткнулась лицом в мое плечо. Кон сказал злобно: «Почему ты не говоришь им, что это правда, Юлия? — Он опять повернулся к молчащему Адаму. — Элементарно, суть всего этого состоит в том, что мы с Юлией сегодня поругались, неважно почему. Потом я узнал, что она попала в дорожное происшествие до этого, и мне стало жаль, что я устроил сцену. Я увидел, что она выбежала из дома, и знал, как она была огорчена, когда пошла наверх… Аннабел, да будь все проклято, скажи, что это все правда!»

Адам посмотрел на меня. «В чувствах Кона я никогда ничего не понимала, — сказала я, — а все остальное — правда».

«Итак, — сказал Кон, — мне пришло в голову перехватить ее, сказать, что мне жаль того, что случилось. Но как только она увидела меня на тропинке, она завизжала, как испуганная девственница, и отрубилась. Я пошел посмотреть в чем дело, а в следующую секунду вы тащили меня в этот проклятый куст. Не волнуйтесь, я принимаю ваши невысказанные извинения, полагаю, было совершенно естественно подумать то, что подумали вы. Но ты… — он обратился к Юлии, тоном, который трудно считать примирительным, — Остается надеяться, что ты достаточно пришла в себя, чтобы не отпускать в мой адрес гнусных глупых обвинений, Юлия! Мне жаль, что я тебя напугал, если хочешь, чтобы я это сказал, и мне жаль, если ты стукнулась, когда упала. Теперь, ради Христа, постарайся встать, и я помогу Аннабел отвести тебя домой!»

Но когда он пошел к нам, Юлия прижалась к моему плечу. «Не приближайся ко мне!»

Кон остановился. Адам стоял между ним и Юлией, и хотя я не видела выражения его лица, я понимала, что он растерян. Ситуация неопределенно зависла между мелодрамой и фарсом. Потом Кон сказал, совершенно измученно: «Ради Бога!» — повернулся на каблуках и удалился с поляны. Мы слышали, как он не спеша направился к мосту.

Тишина, в которой остались мы втроем, удручала. У меня было сильное ощущение, что, что бы сегодня ни случилось, Кон удалился с поля битвы с честью и достоинством. Адам начал что-то говорить, по-моему, задавать Юлии вопрос, но я его перебила: «Это может подождать. Думаю, лучше отвести Юлию обратно домой. Кон говорил правду, у нее был вечером шок, а теперь она испугалась, и чем скорее ляжет в кровать, тем лучше. Можешь встать, дорогая?»

«Думаю, да. Да, я в порядке».

Мы с Адамом помогли ей встать, она все еще была не в себе и слабо дрожала. Я обернула ее в пальто. «Пойдем, дорогая, можешь идти? Мы должны отвести тебя обратно. Куда ты вообще шла, между прочим?»

«К Дональду, конечно». Это тоном, будто я задала ей крайне глупый вопрос.

«А… Ну что, увидишь его завтра. Теперь пойдем, и не волнуйся, со мной и Адамом ты в полной безопасности».

Она оперлась на мою руку и пошла вперед по поляне, но так неуверенно и медленно, что рука Адама скоро присоединилась к моей, чтобы удерживать ее. «Лучше я вас понесу, — сказал он. — Это будет быстрее».

«Я слишком тяжелая», — возразила Юлия, все еще тихим голосом, совершенно для себя необычным.

«Ерунда», — он взял ее на руки, совершенно бессознательно она обняла его за шею. Я шла впереди и удерживала ветки, а когда мы дошли до моста, открыла калитку и держала створку. Кон, даже злобный, не забыл ее закрыть на задвижку.

Задняя дверь была открыта. В кухне темнота, дом казался тихим. Никаких признаков Кона. Адам остановился у двери и сказал, немного запыхавшись: «Отнести ее прямо наверх? Я могу».

Юлия подняла голову, моргая на свету. «Мне уже хорошо. Правда. Опустите меня, мне нормально. — Он осторожно поставил ее на ноги, но не убрал руки. Я с удовольствием увидела, что она, хотя и бледная, больше не похожа на утопленницу, как при мертвенном свете луны. Она умудрилась улыбнуться Адаму. — Спасибо очень большое за… все. Мне жаль, что я доставила такое беспокойство. Все хорошо, Аннабел. Я пойду в кровать, но можно, я просто сначала посижу минуточку и согреюсь?

Я сказала: «Посадите ее в кресло-качалку у плиты, Адам. Я принесу бренди. Хотите выпить?»

«Спасибо. Виски, если есть».

Когда я принесла напитки, Юлия сидела, откинувшись назад, будто в истощении, но с каждой секундой выглядела все лучше. Адам смотрел на меня от стола. Я увидела выражение его лица, и сердце мое дрогнуло. «Смешаете сами, Адам? Вот тебе, солнышко».

«Ненавижу бренди», — сказала Юлия со здоровым повстанческим духом.

«Выпей, и понравится. — Я откинула крышку плиты и поставила чайник на горячую конфорку. — И еще грелку в кровать и немного супа, как только я смогу тебя туда засунуть. — Я посмотрела на Адама. — Нет ничего странного в ее обмороке. Маленькая дурочка не ужинала, да еще после несчастья с машиной и безумной ссоры с Коном. Юлия, осталось немного супа. Можешь поесть? Он очень вкусный».

«Между прочим, — сказала Юлия, проявляя признаки того, что ей надоела роль инвалида, — с преогромным удовольствием».

«Тогда допивай бренди, а я подогрею суп, а потом отведу тебя в кровать».

Адам, если и услышал этот слабый намек, не подал виду. Когда я принесла кастрюльку, он говорил: «Вы выглядите уже лучше. Как вы себя чувствуете?»

«Во всех смыслах нормально, только проголодалась».

«С вами ничего не случилось плохого? Не стукнулись, когда упали?»

«Я… Не думаю, что я могла. Ничего не чувствую. — Она изучающе потрогала себя, потом улыбнулась Адаму. — Думаю, буду жить».

На его лице не появилось ответной улыбки. «Тогда, может, вы расскажете, почему вы сказали, что кузен собирался вас убить?»

Я со стуком поставила кастрюльку на плиту. «Не думаю, что Юлия сейчас в подходящем состоянии, чтобы об этом говорить. Я видела, что случилось, и…»

«Я тоже. И слышал, что было сказано. — Мы встретились с ним глазами над головой Юлии. Тяжелый у него был взгляд, а голос недружелюбный. Юлия быстро взглянула на нас обоих и даже в тот момент на ее лице появилась жалость, что наш роман закончился. — Похоже, вы необычно озабочены тем, чтобы она не рассказала свою историю».

«Вы слышали, что случилось, — ответила я спокойно. — Мы ничего не добьемся, если будем сейчас это обсуждать. Говоря намного дольше, мы можем обеспокоить дедушку, а он за один вечер имел достаточно огорчений. Большая часть слов Кона — правда, и почти наверняка последний случай тоже ею был. Юлия увидела его, испугалась от неожиданности и потеряла сознание. Я вполне готова поверить, что именно это и случилось».

«В этом я уверен», — сказал Адам, и Юлия повернула к нему голову.

«Ради Бога! — воскликнула я грубо. — Неужели вы до сих пор пытаетесь убедить нас, что это была попытка убийства?»

Я услышала, как Юлия выдохнула: «Аннабел…»

«Все в порядке, дорогая. Я знаю, что ты это сказала, но ты просто не понимала, что говоришь. Он напугал тебя до полусмерти, так выпрыгнув из-под деревьев. Теперь, если ты готова…»

«Может вы все-таки разрешите своей кузине сказать хоть слово самостоятельно?» — сказал Адам.

Я посмотрела на него. «Хорошо. Юлия?»

Юлия с сомнением взглянула на него. «Ну, это правда. — Озадаченная неопределенность в ее голосе была странно убедительной. — Я знаю, что сказала, что он хотел меня убить, и я… Думаю, я правда так думала, какую-то секунду, хотя почему, не могу точно сказать. — Она замолчала и наморщила брови. — Но на самом деле все случилось именно так, как говорил Кон, и Аннабел… Я не вру, мистер Форрест, правда. Он… он не прикоснулся ко мне. Знаю, что это звучит глупо, но я бы никогда не упала в обморок, если бы не произошло автомобильной катастрофы, а потом я ничего не ела… А потом, когда я неожиданно увидела его в темноте… — Она трогательно улыбнулась. — Давайте посмотрим правде в лицо, я относилась к нему недоверчиво, потому что наговорила много плохого и… Вот и все, что я помню».

Я спросила: «Хочешь, чтобы мистер Форрест позвонил в полицию и сообщил о том, что случилось?»

«В полицию? — Ее глаза расширились. — Зачем, ради Бога?»

«На случай, если это окажется правдой, и Кон собирался убить тебя».

«Кон? Аннабел, до какой степени можно сходить с ума? Неужели ты на самом деле думаешь?..»

«Нет, солнышко, нет. Но я думаю, что в этом направлении работает голова мистера Форреста. Он швырнул Кона в куст».

«Правда? — Юлия выглядела шокированной, а потом начала жалко хихикать. — О Господи, спасибо вам большое, но… Бедный Кон! В следующий раз он действительно попытается меня убить, и я не буду его обвинять!»

Я не стала смотреть на Адама, а быстро сказала Юлии: «Дорогая, пора тебе идти наверх, и не издавай ни звука. Адам, мне отчаянно жаль, что на вас свалилось все это… О Господи Боже мой, суп! — Он с нежным шипением сбегал со всех сторон кастрюльки на горячую плиту. — Ой, Лизина плита! И совершенно нельзя давать супу кипеть. Это только показывает… — Я судорожно схватила тряпку и начала тереть эмаль, — что не надо совмещать приготовление пищи с высоко драматическим событиями. Все эти разговоры об убийствах… Адам, извините».

«Не думайте об этом, — его лицо стало деревянным. — Я лучше пойду. — Он повернулся к Юлии. — Спокойной ночи. Надеюсь, вы почувствуете себя утром совершенно нормально. — Потом ко мне. — Надеюсь, мои несуразные попытки помочь не сделали суп несъедобным». Дверь за ним закрылась очень тихо.

«Аннабел! — сказала Юлия. — Как ты думаешь, он нарочно был таким противным?»

«Совершенно уверена, что да», — сказала я.

Мастерская была чистой, сияющей и пустой. Недавно помытые полы еще не высохли, сияли под ярким светом неприкрытых лампочек. Холодно светился алюминий, эмаль говорила о стерильности, что-то работало и шумело, это почему-то создавало ощущение еще большей пустынности. Я шагнула через порог. Свет освещал пустоту. «Кон?» Нет ответа. Пошла по мокрому полу и выключила рубильник. Рокот прекратился. Тишина показалась пугающей, почти густой. Металлический стук. Я вернулась к двери. Шаги звучали пугающе громко. Неожиданно передо мной появился Адам, тихо стоял в дверях.

Я замерла, сердце мое начало, как безумное, колотиться. Должно быть, я выглядела бледной от усталости и виноватой во всех смертных грехах. Скоро он спросил: «Заметаете следы?»

«Что?»

«За вашим сообщником. Вы же поняли, о чем я говорю, правда?»

«Полагаю, да».

«Ну?»

«Послушайте, — сказала я, стараясь выражаться разумно. — Я знаю, что вы думаете, но хотите верьте, хотите нет, мы сказали правду! Ради Бога, не пытайтесь развивать это дальше!»

«Вы действительно думаете, что я могу оставить это в покое, после сегодняшних событий?»

«Но ничего не случилось!»

«Нет, потому что я был там, и, возможно, потому что вы тоже».

«Вы действительно думаете, что я!.. — Я решила замолчать. — Но вы слышали, что сказала Юлия».

«Вы убедили ее это сказать. А до этого она сказала, что Кон хотел убить ее!»

«Она признала, что решила это неизвестно почему! Боялась, увидела неожиданно… какой смысл повторять? Вы видите сами, насколько несерьезно Юлия теперь это воспринимает?»

«Она доверяет вам. Это особенно трудно понять. Еще одна дура, но, по крайней мере, ее извиняют молодость и то, что она ничего не знает порочащего вас. — Я молча смотрела на него. Он напряженно улыбнулся. — Я только имею в виду, что у Юлии нет причин вам не доверять, в то время как я — дурак, больной прошедшей страстью. Теперь это закончилось. Вы больше не можете получать преимущества за счет моих ошибок».

«Но я сказала вам…»

«Сказали, ясно и четко, вы с Коном. И Юлия эхом вам подпевала. Трогательная семейная солидарность. Хорошо, можете сказать еще три вещи. Первое — почему Коннор вообще пошел через реку?»

«Он объяснил. Он пошел…»

«О да, забыл. Он пошел извиняться перед ней, не так ли? — Оттенок иронии. — Бросим это. Может, объясните, почему он оставил включенным оборудование? Оно работало все время, и свет горел. Вам это не кажется странным? Такой осторожный тип, который закрывает за собой калитку сразу после того, как его бросили в куст и обвинили в убийстве?»

«Это… В этом ничего нет. Может, здесь был кто-нибудь еще».

«Кто еще в такое время суток? Сейчас никого здесь нет. Но об этом тоже говорить не будем. Третий вопрос — почему вы сами пошли за Юлией?»

«Это очевидно. Мне не понравилось, что она ходит одна, когда так расстроена».

«Вы знали, что Коннор отправился ее перехватывать?»

«Нет, конечно! Свет горел, я думала, что Кон работает».

“Тогда почему кричали так испуганно, когда бежали через лес?»

«Слышала крик. Конечно, испугалась!»

«Вы начали кричать раньше, чем она издала хоть звук».

«Правда? Должно быть, хотела остановить, чтобы она подождала меня».

«Почему, в таком случае, вы кричали: “Юлия! Юлия! Кон!»? — Молчание. — Значит, ожидали, что он там?»

«Я подумала, что он там может быть».

«И испугались».

«Да, — сказала я. — Да, да, да! И не спрашивайте почему, потому что я говорила вам раньше! Это вы утверждали, что это абсурд, когда я рассказывала, что он способен на насилие».

«Это я знаю. Думал, что вы преувеличиваете. Что явилось одной из причин, по которой я глупо поверил, что вы можете присмотреть за Юлией. А теперь мы знаем лучше».

«Послушайте, Адам…»

«Достаточно слушал. Посмотрите на это с моей точки зрения. Вы сказали, что занимаетесь каким-то рэкетом, который, в конце концов, все приведет в норму. Убедили меня не вмешиваться, Бог знает, как, но убедили. Сегодня случилось это. Поскольку я случайно оказался там, не было причинено вреда. Но вы признаете, что Коннор мог намереваться нанести вред. Это опасно».

«Я это всегда признавала».

«Очень хорошо. Но для меня наступило время перестать вам доверять, вы должны понять. Во-первых, я не имел для этого причин, кроме… Не имел причин. Теперь у меня их еще меньше».

Я сказала, помолчав: «Ну и что? Я не могу вас остановить. Что вы собираетесь делать? Позвонить в полицию? Сказать, что Кон пытался напугать Юлию до смерти? Даже если откроют какое-то дело… Чего вам не удастся, даже если Юлия захочет выдвинуть обвинение против Кона… а она не захочет. Даже если привлечь меня, как свидетельницу, чего вы не собираетесь делать, что вы докажете? Ничего. Потому что нечего доказывать. Добьетесь только вселенского скандала, и дедушка сляжет, больше ничего».

«Я могу считать достижением то, что полиция вами заинтересуется».

«Мной? — Секунду я тупо смотрела на него. — А, это…»

Я не сразу поняла, о чем он говорит. Он, вроде, немного растерялся, потом сказал спокойно: «Я обещал вас предупредить. Это предупреждение. Даю вам двадцать четыре часа на разрыв с Коннором и отъезд. Мне все равно, какую историю вы расскажете или какое придумаете извинение, но вы должны сломать все это и уйти. И не воображайте, что в случае смерти мистера Винслоу вы сможете вернуться. Я обещаю, что если «Аннабел» упомянута в завещании и получит хоть одно пенни, я добьюсь такого подробного расследования вашего прошлого, что вы не выйдете из тюрьмы раньше, чем через десять лет. Что случится с Коннором и его сестрой, мне не интересно. Спокойной ночи».

«Адам! — Он остановился в дверях и обернулся. — Адам… — Напряжение сделало мой голос бесцветным почти до глупости. — Подождите минуточку. Не уходите. Послушайте…»

«Достаточно слушал. — Лицо его было, как камень, и очень странное. Выражало только усталость и осуждение. — Боюсь у меня больше нет настроения играть в эту вашу необыкновенную игру. Я сказал серьезно, мисс Грей. Спокойной ночи».

Он ушел и наступила безумная тишина. Я прислонилась к стенке холодильника, покрылась холодным потом, моя голова опустела, я не была способна думать, только хотела лечь в кровать и заснуть.

«Господи Боже мой!» — воскликнул Кон прямо за моей спиной.

Я медленно повернулась и уставилась на него, не утратив тупости и глупости. «Где ты был? — Потом до меня дошло. — Ты слышал?»

Он засмеялся и вышел на свет, выглядел собранным, даже слишком, глаза уверенно сияли. В углу рта была маленькая ссадина, но это только добавляло ему привлекательности. Подошел и встал, руки в карманы, откинулся назад на каблуках, грациозный и довольный собой. «О, я держался на расстоянии. Подумал, что нам с Форрестом не слишком много чего есть сказать друг другу, девочка Дорогая. И подумал, что, может, ты управишься с ним немножко получше меня. И, похоже, я прав, моя бриллиантовая. Это ты выключила двигатели?»

«Да. Как алиби для убийцы это было совсем неплохо».

Яркие глаза моментально сузились. «Кто говорит об убийстве?»

«Я. Ты включил двигатели и свет, так что их можно было видеть и слышать от дома, а потом побежал вдоль реки, перешел по камням и стал ждать Юлию на поляне».

«А если так? — Яркие прищуренные глаза опасно смотрели на меня. Неожиданно я поняла то, что следовало понять раньше. Он был пьян. От него шел сильный запах виски. — А если так?»

«Адам прав. Ты собирался убить ее там, Кон».

Тишина. Он повторил нежно: «А если так?»

Я ответила спокойно: «Только то, что если ты ожидал, что я поддержу тебя и в таком деле, то ты дурак и имбецил. Или вообще не думаешь? Что я, по-твоему, за человек? Ты сам говорил недавно, что понимаешь, что я прямая, помоги нам Бог, а то бы очень боялся, что я тебя обману. Ты, тупой преступный дурак, действительно думаешь, что я буду смотреть, как ты убиваешь Юлию и не пошлю все к чертовой матери в небеса, включая себя?»

Он засмеялся, нисколько не смущенный. «Хорошо, дорогуша, убивать никого не будем, ладно? Но знаешь, я не такой дурак, как ты думаешь? Не предполагалось, что ты об этом узнаешь. Ты могла бы утром подозревать что угодно, когда вытащили бы ее бедное утопленное тело, но что бы ты доказала? Вела бы себя тихо и держала дедушку за ручку, правда?»

«О Господи… И только подумать, что сегодня я тебя жалела, потому что ты был таким одиноким…»

«Ну, — сказал Кон жизнерадостно, — вреда никакого не сделано, кроме сентиментальной чепухи от Форреста. — Он потрогал щеку. — Сумела в конце концов заткнуть ублюдка?»

«Не знаю».

Он начал раскачиваться на каблуках. Похоже, ему было очень весело, в то же время он устал и стал демонстрировать подозрительность, от которой я занервничала. «Адам ты его называла. С каких это пор ты зовешь его по имени, девочка дорогая?»

Мое сердце так застучало, что мне плохо стало. Я заговорила и с облегчением обнаружила, что голос звучит совершенно нормально, хотя и очень устало. «Это один из моментов, которые вы с Лизой упустили. Они обращались к друг другу по именам. Когда я отправилась сегодня за клубникой, он называл меня Аннабел… А теперь я ухожу. Не могу с тобой разговаривать. Устала, и у тебя не то настроение. Подождем завтрашнего дня. Тебе повезло больше, чем ты заслуживаешь, что ничего не случилось. Но я совершенно не представляю, что Адам Форрест сделает завтра, хотя сейчас наплевать».

«Ах ты моя девочка… — Прежде, чем я поняла, что он делает, он протянул руки и схватил меня за плечи. Сапфирово-голубые глаза смеялись за длинными ресницами и только слегка замутились от виски. — А ты красотка, тебе говорили?»

«Я не могла этого не понять, глядя на Юлию целый день».

«Умница. Но ты отнимаешь у нее блеск, Христом клянусь, да… Слушай…»

Я напряглась под его руками. «Кон, ты пьян, терпеть не могу ирландцев в таком состоянии. Если думаешь, что можно запланировать убийство, а потом напиться до одурения и заговорить со мной с жутким ирландским акцентом, черт тебя подери, стоит подумать еще раз… — Он шевельнулся, улыбнулся и схватил меня еще крепче. — И если попробуешь меня поцеловать, получишь еще один удар в челюсть. Я честно предупредила. — Он отпустил руки. Немного покраснел, но все еще улыбался. Я добавила: — Теперь, ради Бога, Кон, отправляйся в кровать и засыпай, и молись всем святым в раю, чтобы Адам Форрест решил держать язык за зубами. И поверь, я тебя прикрываю последний раз. Спокойной ночи».

Дойдя до двери, я оглянулась. Он смотрел мне вслед с выражением, которое можно назвать только весельем и привязанностью. Выглядел красивым, нормальным, совершенно трезвым и очень симпатичным и очаровательно улыбался. «Спокойной ночи, Аннабел».

Я ответила коротко: «Не забудь выключить свет», — и быстро пошла через двор.

В ту ночь я почти не спала. Лежала часами, смотрела, как катится колесо луны за открытыми занавесками, а разум, слишком измученный, чтобы спать, пытался найти путь среди осложнений безумного маскарада. Но в конце концов я, наверно, заснула, потому что не заметила, как опустилась луна. Помню, как я обнаружила, что светает. Запел одинокий черный дрозд. Когда он затих, раздался шум, будто все поместье вздохнуло глубоко, и неожиданно защебетали все птицы мира, засвистели, заболтали, создав полную мешанину звуков, утренний хор. Я улыбнулась, хотя ничего хорошего, вроде, от судьбы ожидать не могла.

Мой восторг сработал как стихийная молитва древних моряков — вскоре я глубоко заснула. Когда я снова посмотрела в окно, было совсем светло, и птицы в сирени пели совершенно нормально. Я чувствовала себя бодрой, но бестелесной, как иногда бывает после бессонной ночи.

Было еще очень рано. На траве и листьях лежала густая, почти серая роса. Прохладный воздух пропитался нежным серебряным запахом. Тишина обещала днем жару и грозу. Вдалеке, в стороне Западной Сторожки, закричал петух. В промежутке между деревьями я увидела коня Форреста на мокрой траве.

Думаю, иногда наши импульсы приходят не из прошлого, а из будущего. Не успев ясно понять, что делаю, я натянула узкие серые брюки и бледно-желтую рубашку, умылась холодной водой, пробежала расческой по волосам, выскочила из комнаты и спустилась вниз тихо, как тень. Дом еще спал. Я на цыпочках проскочила кухню и десять минут спустя с уздечкой в руке выходила через ворота на луг к Рябиновому.

Я выбрала путь между деревьями так, чтобы даже если кто-то не спал в Вайтскаре, заметить меня не могли. Медленно прошла вдоль изгороди к коню. Как только я появилась, он поднял красивую голову и внимательно смотрел, выставив уши вперед. Я остановилась у калины, где был разрыв в живой изгороди, и села на перекладину забора, раскачивая уздечку. Кремовые метелки цветов тыкались в руки и щекотали сквозь тонкую рубашку. Я подвинулась, чтобы солнце светило на плечи.

Рябиновый приближался. Он двигался медленно, необыкновенно красивый, как иллюстрация к книге стихов, написанных, когда мир был молод и свеж, и всегда стояло апрельское утро. Конь так сильно выставил уши вперед, что их концы почти встретились. Большие темные глаза выражали доброе любопытство. Подрагивали мягкие ноздри. Высокая трава расступалась под ногами, разбрасывая росу. Падали цветы и окрашивали копыта золотом. В ярде от меня он остановился — молодой любопытный конь, в глазах виднелась беспокойная белизна. Я сказала: «Эй, Рябиновый…» — но не шевельнулась.

Он протянул шею и пошел дальше. Я также не двигалась. Его уши дернулись назад, потом опять вперед, чувствительные, как антенны. Ноздри широко раскрылись, выдували теплый воздух на мои ноги, на живот. Подобрался к рукаву, взял в зубы и потянул.

Я положила руку ему на шею и почувствовала, как шевелятся мускулы под горячей кожей. Провела рукой к ушам, и он наклонил голову, стал дышать на мои ноги. Взяла его за длинную челку и медленно соскользнула с перекладины забора. Он не попытался отодвинуться, но опустил голову и стал тереться о мое тело, прижимая меня к изгороди. Я засмеялась и сказала нежно: «Ты красавец, любовь, чудесный мальчик, теперь стой тихо, тихо-тихо…» Повернула его, все еще держа рукой за челку, и поднесла удила к его морде.

«Давай, мой красивый, дорогой мой мальчик, давай…» Удила прошли мимо его губ и прижались к зубам. Он держал их сжатыми несколько секунд, и я подумала, что он собирается убежать, но он стоял. Разжал зубы и принял теплую сталь из моей руки. Удила мягко прошли в углы его рта, уздечка проскользнула за уши, обмоталась вокруг моей руки, и я застегивала ремешки, гладила его лоб и изогнутую шею.

Я забралась на верхнюю перекладину забора, и он подошел, будто делал это каждый день. Потом он спокойно двинулся с места, и только когда я направила его через поле, мышцы его заиграли, он начал танцевать, будто хотел, чтобы я удерживала его. Как я это делала, точно сказать не могу. Сначала он шел легким галопом, потом поскакал быстрее. В дальнем конце длинного луга он вполне уверенно выбрался через калитку на низкую траву у реки, и я поняла, что Адам Форрест учил его манерам и показывал, как проходят ворота. Но за калиткой он опять начал танцевать, и солнце плясало на его шкуре. Ощущение неоседланной спины и игры мышц было так восхитительно, что я сразу сошла с ума, засмеялась и сказала: «Ну и хорошо, делай, как хочешь», — и отпустила вожжи. Он полетел, как летучая мышь из ада, по короткой траве вдоль реки таким прекрасно ровным ходом, что сидеть на нем было легко, как в кресле. Я держалась рукой за гриву, напрягались и болели отвыкшие мышцы. Я сказала: «Эй, Рябиновый, пора возвращаться. Не хочу, чтоб ты покрылся пеной, а то будут задавать вопросы…»

Он шевельнул ушами в ответ, секунды две сопротивлялся, и я усомнилась, смогу ли повернуть его. Но сумела сбить ему шаг, а потом он послушно повернул, откинув уши назад в мою сторону. Я ему пела, совершенно обезумев: «Ах, красивый, мой красивый, ты любовь, пойдем домой…»

Мы уехали почти на милю вдоль реки в сторону Западной Сторожки. Я повернула как раз вовремя. За ближними деревьями уже показались ее трубы. Конь поскакал назад. Его шея была влажной, и я погладила ее, говорила, и он слушал меня. На полпути к долине я замедлила его бег, и мы спокойно отправились домой, будто он был обычной лошадью, которую сдают напрокат на день, и ему осточертела его работа, и вовсе и не было нескольких минут безумного восторга. Он изгибал шею и немного кокетничал, я смеялась. У калитки он остановился и грациозно, как танцор, повернулся, чтобы мне было удобней слезать.

Я сказала: «Хорошо, солнышко, на сегодня хватит», — соскочила и открыла калитку. Он с удовольствием вошел. Я повернулась, чтобы закрыть калитку, а он вдруг всхрапнул и дернул головой, вырываясь. Я спросила: «Спокойно, красавчик, что случилось?» — и увидела в ярде от себя Адама Форреста.

Он стоял за густой изгородью из боярышника, но, конечно, слышал стук копыт Рябинового и видел, как мы подъезжали. Он приготовился, а я нет. Я почувствовала, что бледнею и замерла, с рукой на задвижке, как ребенок в глупой игре. Одна рука протянута, другая автоматически продолжает держать коня.

Момент шока прошел, я закрыла калитку, Адам шагнул вперед и взял из моих рук уздечку Рябинового. С ним тоже была уздечка, она висела рядом на изгороди вместе с седлом.

Казалось, прошло очень много времени, прежде чем он заговорил. Не знаю, что я ожидала услышать, но у меня было время обдумать и его, и мои реакции — огорчение, стыд, гнев, удивление… Он просто спросил: «Почему ты это сделала?»

Прошло время притворяться. В любом случае, мы с Адамом всегда очень хорошо знали, что думает другой. Я просто ответила. «Я бы сказала, что это очевидно. Если бы я знала, что ты еще в Форресте, я бы никогда не вернулась. Когда я обнаружила, что придется встретиться с тобой, я почувствовала себя пойманной, испуганной… сам понимаешь. А когда ты не хотел меня отпускать, я просто впала в отчаяние. Потом ты решил, что я ненастоящая, и я была так потрясена, что разрешила тебе так думать. Это было… легче, пока я могла тебя убеждать молчать».

Конь между нами вскинул голову и начал грызть удила. Адам смотрел на меня, будто я непонятный манускрипт, который он пытается прочесть. Я добавила: «Большая часть моих слов — правда. Я хотела вернуться домой и увидеться с дедушкой. Думала про это какое-то время, но не предполагала, что он примет меня обратно. Вдалеке меня держала худшая форма гордости, знаю, но он всегда вел себя с позиции силы, в смысле денег, он очень много думает о собственности, как большая часть его поколения… И я не хотела, чтобы думали, что я вернулась потребовать свою часть или предъявить претензии на мамины деньги. — Я улыбнулась. — Между прочим, это первое, что он мне сказал. Ну вот так. Частично гордость, частично неспособность подойти… И кроме всего прочего — ты».

Я помолчала. «Через какое-то время я начала смотреть на вещи по-другому. Мечтала вернуться в Англию и не хотела больше быть… полностью отрезанной от дома. Не писала, не спрашивай почему. Думаю, такой импульс заставляет появляться неожиданно в доме, где не знаешь, как встретят. Если предупредить, люди успеют придумать извинения и насторожиться, а если появишься прямо на пороге, им ничего не останется, как впустить тебя. Может, ты про такое и не знаешь, потому что мужчина, но уверяю, это бывает довольно часто, особенно если человек, как я, никогда не уверен, что ему обрадуются. А ты… Я думала, что смогу не попадаться тебе на глаза. Я знала, что… все для тебя давно закончилось, но думала, ты поймешь, почему мне надо было вернуться. Если бы пришлось встретиться, я сумела бы сообщить, что приехала только в гости, и собираюсь найти работу где-нибудь в другом месте».

Рябиновый повернул голову, удила зазвенели. Адам не заметил этого. Я продолжала: «Я немного сэкономила, и когда мисс Грей, моя последняя нанимательница, умерла, она оставила немного денег, триста долларов и кое-какие вещи на память. — Я улыбнулась, вспомнив золотую зажигалку и водительские права, так аккуратно подсунутые Кону с Лизой. — Она была инвалидкой, и я прожила с ней довольно долго, как смесь домоправительницы с шофером. Она мне очень нравилась. Ну, с тремястами долларов и накоплениями я оплатила проезд, и еще осталось. Приехала прямо в Ньюкастл из Ливерпуля, сняла комнату и нашла временную работу. Пару дней пыталась собраться с душевными силами, чтобы вернуться и увидеть, как тут дела. Конечно, я была почти уверена, что дедушка умер…»

Рассеянно я сорвала пучок травы и начала кормить коня. Адам не шевелился, я на него почти не смотрела. Очень странно, что когда часть твоей жизни, души умерла, она все еще может делать больно, как, говорят, болит ампутированная конечность.

«Я не хотела задавать слишком много вопросов на случай, если Кон как-то о них услышит. Даже сияла комнату на имя мисс Грей и не знала, что делать, как обставить свое появление. Хотела обратиться к юристам за мамиными деньгами, понимаешь, но не была уверена, что хочу рисковать — Кон мог узнать, что я вернулась. Ну вот, я ждала и думала, что делать…»

«Минуточку… — Адам, похоже, все-таки слушал. — Почему ты не хотела, чтобы Коннор знал о твоем возвращении?»

Я провела рукой по шее Рябинового и коротко ответила: «Он пытался убить меня однажды ночью у реки, как раз рядом с тем местом, где мы нашли его с Юлией».

Он вздрогнул: «Он что?»

«Он хотел жениться на мне. Дедушка этого тоже хотел. Ты это знал. Коннор надеялся тогда получить собственность каким-нибудь еще способом, поэтому имел обыкновение меня всячески изводить. Тогда он устроил сцену, а у меня было неподходящее настроение, я была не особенно тактична и сделала чересчур ясным, что ему не на что надеяться и… Ну, он вышел из себя и решил от меня избавиться. Он рисковый парень, этот Кон. — Я подняла на Адама глаза. — Вот как я отгадала прошлой ночью, что он пошел искать Юлию. Вот почему я побежала за ней».

«Почему ты мне не сказала?» Его тон не допускал возражений, собственнический такой, будто он имел на это право, как восемь лет назад.

«Не имела возможности. Это случилось в последнюю ночь. Я шла домой. Ты помнишь, как было поздно. И знаешь, что я обычно переходила реку по камням, а потом шла по тропинке и через мост, так что никто не знал, что я ходила в Форрест. И не зря я беспокоилась, потому что в ту ночь я наткнулась на Кона».

«О Господи».

«Это была… вторая причина моего побега. Дедушка тоже добавил. Он уже долго сердился, что я не обращаю внимания на Кона и устраивал сцены, потому что обнаружил, что я поздно гуляю, и несколько раз обманывала его, где была. Он… полагаю, это на самом деле, естественно… он устраивал жуткие сцены и говорил, что если я попаду в беду, то могу уйти и больше не показываться. — Я улыбнулась. — Думаю, это только разговоры и буйный темперамент, дедушке было тяжело присматривать за девушкой-подростком, но, конечно, подростки воспринимают все серьезно. Когда я в ту ночь пришла домой, убежав от Кона, я была очень даже истеричной. Рассказала дедушке про Кона, а он не поверил. Знал, что я выходила, подумал, что встретила кого-то, и только все спрашивал, где я была, потому что было поздно, и он сам отправил Кона искать меня. Он думал, что Кон потерял голову и пытался меня поцеловать, а все мои слова про убийство — чистой воды истерия. Я не обвиняю его, но… сцена была та еще. Ни к чему все это оживлять, ты прекрасно можешь представить, какие были сказаны слова. Но понимаешь, почему я убежала? Частично потому, что случилось между нами, а еще я боялась Кона… А потом еще дедушка… и я боялась, что они с Коном начнут выяснять и узнают про тебя. Если бы Кристал обнаружила… так, как тогда все было…»

Рябиновый опустил голову и начал щипать траву, позвякивая металлом. «Ну понимаешь, почему я боялась возвращаться в Вайтскар, даже теперь? Опасно, прямо в зубы Кона и Лизы, и я не была уверена в дедушкином приеме. Но тут появился Кон, как Люцифер, и предложил то, что показалось очень милым, мирным, защищенным от него самого возвращением домой. Фактически, я ухватилась за это. Я только планировала пробыть здесь до смерти дедушки».

«Начинаю понимать. Как ты столкнулась с Коннором?» «Совершила рискованный поступок, которого не должна была допускать, и отправилась посмотреть на Вайтскар. Я даже не выходила из автобуса, просто проехала от Беллинджема до Холлерфорда однажды в воскресенье. Там вышла, чтобы сесть на автобус, идущий по римской дороге. Я… хотела пройти вдоль Стены и… увидеть ее снова. — Ничто в его лице не выдавало того факта, которого не знал никто, кроме нас. Что именно у Стены мы иногда случайно встречались, и как же старательно вырабатывали мы эти случаи. Я ровно продолжала: — Кон увидел меня. Узнал или подумал, что узнал и последовал за мной. Когда он подошел, я была поражена и испугана, а потом увидела, что он достаточно сомневается, и можно убедить его, что это ошибка. Поэтому я назвала ему имя, которое использовала, и все получилось».

Я продолжала рассказывать о разговоре у Стены, о предложениях… «И когда я поняла, что Кон увяз в своих отношениях с дедушкой, что Кон с Лизой настроены против Юлии, а у дедушки недавно был удар… Ну, я подумала, что это — единственный способ попасть домой так что Кон не шевельнет пальцем, чтобы препятствовать. Согласилась. И все продолжалось вполне хорошо, пока я не узнала, что ты здесь…»

Он сказал с неожиданным нетерпением: «Конь вовсе не вспотел, оставь его в покое. Давай его разнуздаем. — Этим он и занялся и добавил таким тоном, будто мы обсуждали цену на помидоры: — Продолжай. Когда ты обнаружила, что я все еще здесь?»

«Дедушка мимоходом упомянул это в разговоре в первый вечер. Немного я вытянула из Кона и Лизы про пожар, и как ты отвез Кристал в Италию, а потом Вену, лечил и все прочее, и про ее смерть. Но ты знаешь Кона, он ничем, кроме себя не интересуется, и я не могла слишком нажимать насчет тебя и твоих дел. Когда я узнала, что ты не совсем уехал, у меня был шок. Я ночью отправилась к Кону и сказала, что хочу бросить это дело. Он… угрожал мне. Нет, ничего в таком роде, просто сказал, что это зашло слишком далеко и «правда» убьет дедушку. Конечно, я знала, что не врала дедушке, но у них такие отношения, что для него солнце всходит и заходит только из-за Кона, и его бы прикончило знание того, какая свинья Кон. И сейчас так. Я поняла, что придется остаться, но мысль о встрече с тобой… Ужасно. Я пошла в Форрест в ночь перед твоим приездом».

«Успокоить призраков?»

«Полагаю… Но следующей ночью… Я знала, что ты приехал, не знаю почему».

Ты всегда знала… Никто не произнес этих слов. Он не смотрел на меня, возился с уздечкой. Голова коня освободилась, он взмахнул ею и ушел от нас, трусцой выбежал на солнце и начал пастись. Адам смотрел на уздечку в руках, будто не четко представлял, что это такое и как оно туда попало. Повернулся и очень заботливо повесил ее рядом со своей. «А когда я появился, ты решила, что легче позволить мне думать… что Аннабел умерла».

«Разве нет?» — спросила я.

Тогда мы впервые посмотрели друг на друга. «Почему ты так подумала? Когда ты ушла, и у тебя было время… было так много… Ты должна была знать, что я…» Его голос замер, и он опустил голову.

Что-то прорвалось ко мне через броню безразличия, которую я наращивала восемь лет. Мало мне было научиться жить с воспоминанием о его жестокости, я все еще не разучилась чувствовать… Я сказала с трудом: «Адам, восемь лет назад мы поругались, потому что были несчастны, и не могло быть будущего, если бы не совершили такого, чего нельзя совершать. Я говорила, не хочу опять это обсуждать. Но ты помнишь не хуже меня, что сказано».

Он воскликнул грубо: «О Господи, да! Думаешь не переживал сто раз каждую секунду той ссоры? Каждое слово, взгляд, намек? Я знаю, почему ты ушла. Даже если не учитывать Кона и дедушку, было достаточно причин! Но все равно не понимаю, почему ты не передала ни единого слова, даже злого».

Тишина растянулась нитью, которая никак не рвалась. Солнце светило уже сильно, золотило траву. Рябиновый скосил на нас глаз и отодвинулся подальше, громко хрустел травой. Когда я заговорила, мой голос был отягощен знанием, инстинктивно я почувствовала тень боли в будущем. «Но ты получил мое письмо».

Еще не заговорив, я знала ответ. Правда была написана на его лице. «Письмо? Какое письмо?»

«Я написала из Лондона, почти сразу».

«Я не получал письма. — Он провел языком по губам. — Что оно… говорило?»

Восемь лет я собирала слова. Но теперь только ответила мягко: «Что если это доставит тебе хоть немного счастья, я буду твоей любовницей и поеду с тобой, куда хочешь».

Боль показалась на его лице, будто я его ударила. Он закрыл глаза, поднял к ним руку, уродливую при солнечном свете. Уронил ее, и мы посмотрели друг на друга. Он сказал очень просто, будто у него не осталось сил: «Дорогая моя, я его даже не видел».

«Теперь поняла. Полагаю, я должна была понять это и тогда, когда не получила ответа. Должна была знать, что ты не можешь поступить так жестоко».

«Господи Иисусе, надеюсь, должна была…»

«Извини. Мне никогда не приходило в голову, что письмо пропало. Они, как правило, не пропадают. И я была так несчастна и одинока и… отрезана… Девушки в таких случаях не слишком разумны. Адам, не смотри так. Все закончилось. Я ждала несколько дней. Я… Думаю, я отправилась в Лондон только для того, чтобы ждать тебя, я вовсе и не собиралась уезжать за границу. Но потом, когда я позвонила… Она говорила тебе, что я звонила?.. — Выражение его лица заставило меня слабо улыбнуться. — Да, я звонила тоже».

«Ой, дорогая… И подошла Кристал?»

«Да. Я притворилась, что не туда попала. Не думаю, что она узнала мой голос. Я позвонила на следующий день, и подошла миссис Радд. Она не знала, кто я, просто сказала, что дом заперт, а вы с миссис Форрест уехали за границу, неизвестно куда. Именно тогда я… решила совсем исчезнуть. Отправилась к подруге, которая эмигрировала. У меня было немного денег. Я поехала, чтобы присматривать за ее детьми, и… Ну, остальное неважно. Больше я тебе не писала. Я… не могла, правда?»

«Правда… — Он все еще смотрел, будто смертельно раненый, из которого кровь незаметно утекает в траву. — Не удивительно, что ты говорила так ночью. Похоже, можно упрекнуть меня намного сильнее, чем я думал…»

«Ты не мог же ничего поделать, если письмо потерялось! Это вряд ли… Адам!»

Он поднял ко мне глаза. «Что такое?»

Я облизала губы и сказала хрипло: «Хотела бы я знать, что случилось с письмом? Мы забыли об этом. Я минуту назад сказала, что письма, как правило, не теряются, не на восемь лет. Думаешь… его взяла она?»

«Кристал? Как… О Господи, нет? Не смотри так, Аннабел, оно лежит где-нибудь на пыльной полке почты. Нет, дорогая, она не знала. Клянусь, не знала».

«Адам, ты не можешь быть уверен! Если она…»

«Говорю, не знала! Никогда не показывала никаких признаков знания! Уверяю, что если бы она захватила такой кнут для моей шкуры, она бы его использовала».

«Но когда ей стало намного хуже…»

«Много лет после твоего отъезда она была просто неврастеничкой. Только после пожара, когда я отвез ее во Флоренцию, она стала умственно больной, и пришлось отвезти ее в Вену. И ни разу за все время она не говорила о каких-то подозрениях по твоему поводу».

«Но Адам, ты не знаешь…»

«Прекрасно знаю, перестань, Аннабел!»

«Никто не сказал мне… Как она умерла?»

«Это не имеет к этому никакого отношения. Можешь поверить на слово. Во-первых, никакого письма не оказалось среди бумаг, а она хранила все, что могла».

«Значит, она все-таки убила себя?»

Он напрягся, будто поднимал тяжелый груз почти одним усилием воли. «Да».

Опять молчание. Мы стояли так тихо, что крапивник опустился на ветку рядом со мной, пропел сердитую переливистую песню и улетел. Я думала, стараясь не драматизировать ситуацию, что вот и наступил конец главы, все нити завязаны и объяснения сделаны, и больше нечего сказать. Лучше попрощаться и пойти домой завтракать, прежде чем трагедия превратится в неловкость, а влюбленная пара, когда-то считавшая весь мир потерянным, заговорит о погоде. Та же мысль показалась на лице Адама, а одновременно какая-то упрямая решительность. Он шагнул вперед и шевельнул искалеченными руками.

Я сказала: «Лучше пойду, прежде чем Кон увидит, что я ходила к Рябиновому».

«Аннабел…»

«Адам, не заставляй повторять, что со мной все кончено».

«Не заставляй повторять, что нет! Почему, ради Бога, ты думаешь, я доверял тебе вопреки рассудку и морали, почему ты мне нравилась, о Господи, более, чем нравилась, если бы я не чувствовал нутром, кто ты на самом деле, несмотря на мешок лунного света, который ты вручила мне так убедительно?»

«Полагаю, потому, что я похожа на нее».

«Ерунда. Образ того, чем ты была — Юлия, из-за нее мое сердце никогда не сбивается с ритма. И скажи вот что, моя дорогая ушедшая любовь, почему ты заплакала, когда увидела мои руки?»

«Адам, не надо, это нечестно!»

«Я тебе не безразличен, правда? До сих пор?»

«Я… не знаю. Нет. Не могу. Не сейчас».

Он всегда читал мои мысли. Спросил быстро: «Из-за Кристал?»

«Мы никогда не узнаем, правда? То, что мы сделали, всегда будет стоять между нами».

«Значение этого я мог бы понизить, — ответил он угрюмо. — Поверь, я за это многим заплатил. — Он посмотрел на свои руки. — И это было самым безболезненным. Ну, моя хорошая, что ты хочешь делать?»

«Уеду, конечно. Скоро. Дедушка уже отчаянно ослабел. После… Потом я как-нибудь улажу все с Коном и уеду. Если он будет знать, что я уезжаю, для меня не будет опасности. Нам не нужно встречаться, Адам».

«Нет необходимости…»

Я резко отвернулась. «Пойду теперь».

«Возьми уздечку».

«Что? Спасибо. Извини, что испортила твою поездку».

«Неважно. Рябиновому с тобой понравилось намного больше. У меня тяжелая рука. — Он взял собственную уздечку и перевесил седло через руку. Улыбнулся. — Не волнуйся, моя хорошая, я не буду путаться под ногами. Не уезжай опять, не попрощавшись».

«Адам, — сказала я отчаянно, — я ничего не могу поделать с собой, не способна изменить свои чувства… Жизнь продолжается, человек меняется, и невозможно возвращаться. Придется жить так, как получается. Ты понимаешь».

Он ответил вовсе не трагично, будто заканчивая обычную беседу: «Да, конечно. Но намного легче было бы умереть. До свидания». Вышел через калитку и удалился по полю, не оглядываясь.

“Жизнь продолжается», — сказала я Адаму. Когда я вернулась на ферму, собирались мужчины для дневной работы, пробуждались коровы. Я незаметно проскользнула в конюшню, повесила уздечку на место и отправилась на кухню. Миссис Бэйтс разогревала чайник, удивленно посмотрела на меня. «Ну, мисс Аннабел, рано встала! Верхом каталась?»

«Нет. Просто не спалось».

Яркие черные, пламенно-добрые глаза изучали мое лицо. «Что бы для тебя сделать? Выглядишь довольно плохо».

«Я в порядке. Провела плохую ночь, вот и все. С удовольствием бы выпила чашку чая».

«Хм. Что за чушь, вставать в такую рань, когда нет нужды. Нет, чтобы позаботиться о себе».

«Ерунда, Бетси, со мной ничего не случилось».

«Совершенно ты была на себя непохожа в день, когда вернулась. — чайник закипел, она схватила его и начала заваривать чай. — Если бы ты не сказала, что ты мисс Аннабел, я бы тебя и не узнала, и это факт. Ага, можешь улыбаться, если хочешь, но это правда, а не вранье. «Поимей в виду, — сказала я Бэйтсу в ту же ночь, — поимей в виду, что мисс Аннабел нелегко жилось в Америке, — сказала я, — и не удивлюсь, — я сказала, — судя по тому, что показывают в картинах"».

«Это была Канада», — ответила я добродушно.

«Ну это все равно, так ведь? — Она шмякнула заварочный чайник на стол, уже накрытый для завтрака, сняла крышку и стала яростно размешивать заварку. — Ничего не скажешь, ты выглядишь намного лучше, чем тогда, и начала уже вес набирать, ага, и красота потихоньку возвращается, но не я одна это заметила. «Ты заметила, — сказал мне Бэйтс недавно, — что мисс Аннабел почти такая же хорошенькая, как раньше, когда улыбается? — А от этого длинного такого не часто дождешься, скажу тебе. Ну вот, он говорит: — Если бы она нашла себе мужа и устроилась», — он говорит. «Давай-давай, — я говорю, — она только вернулась, хоть все мужики и думают, что это все, что женщине надо для счастья, и ничего плохого ты не сказал, — я говорю, — но все равно…"»

Я умудрилась засмеяться, и, по-моему, убедительно. «Ой, Бетси дорогая! Дай сначала дома освоиться, прежде чем смотреть по сторонам».

«Вот твой чай. — Она толкнула ко мне дымящуюся чашку. — И тебе бы стоило класть в него сахар, а не устраивать из него иностранное черное пойло. И дай я тебе скажу, что если ты и спала плохо ночью, ты только себя должна винить, раз потребляла суп, и кофе, и даже виски, я нашла стаканы немытые в кухне, мне даже плохо стало. Не то, чтобы я забивала голову вещами, которые не мое дело, но… О, вот и мистер Кон».

Кон выглядел привлекательным и бодрым даже с разбитым подбородком. Аккуратно оделся, приготовился к работе. Удивленно посмотрел на меня и взял чашку чая. «Бог ты мой, что это ты делаешь в такое время?»

«Гуляет, говорит, — сказала миссис Бэйтс, подкладывая сахар в его чай. — Я думала, она верхом ездила, а она говорит, нет».

Он посмотрел на мои брюки и желтую рубашку. «Разве нет? Мне казалось, что жеребец Форреста соблазнял тебя давно. — Я не отвечая отхлебнула чая. Сцена на лугу бледнела, таяла в воздухе… Горячий чай — благословение, лекарство от снов. День начался. Жизнь продолжается. — Эта одежда тебе идет».

Кон говорил с неприкрытым восторгом, Бетси смотрела на него подозрительно задумчиво. Пододвинула к нему тарелку со свежими рогаликами. «Попробуй это».

Он взял один, не отводя от меня глаз. «Выйдешь сегодня помочь?»

«Вот этого она не сделает», — четко ответила миссис Бэйтс.

«Может быть, — сказала я. — Не уверена. Я… плохо спала».

«Тебя, может, что-нибудь беспокоит?» — спросил Кон. Его глаза выражали искреннее любопытство.

Миссис Бэйтс отобрала у него чашку и снова наполнила. «Она беспокоится насчет деда, и это ничуть не страннее, чем то, что ты делаешь, мистер Кон, и это я могу сказать, что тебе должно быть стыдно звать ее работать по такой жаре, когда у тебя в поле помощников хватает, и это правда, а не вранье!»

«Ну, — сказал Кон, чуть заметно улыбаясь, — сомневаюсь, что сегодня придет Билл Фенвик, поэтому если бы ты поработала немного на тракторе, это помогло бы. Погода скоро испортится, сама видишь. Гроза будет еще днем».

«Вижу. Ты там будешь целый день?»

«Как только позавтракаю, отправлюсь. А что?»

«Говорила вчера. Хочу пообщаться».

«Это точно. Может, вечером».

«Лучше бы раньше. Могу прийти в поле, когда остановишься перекусить».

«Давай, — ответил Кон беззаботно, опуская чашку. — До встречи».

Я поднялась переодеться. Не будь Кон в рабочей одежде, он бы почувствовал запах коня. На серых брюках остались рыжие волосы Рябинового, а один или два — на рубашке, где он терся об меня головой. Я помылась, надела юбку и свежую блузку и почувствовала себя лучше.

Завтракать я не смогла, но никто не мог отметить этого факта. Кон еще не пришел, дедушка не встал, миссис Бэйтс была где-то занята, а Лиза неимоверно притихла. Юлия по моему настоянию завтракала в постели, я хотела, чтобы она не попадалась Кону на глаза. Она полностью пришла в себя после приключений прошедшей ночи и согласилась так себя вести, по ее словам, только потому, что не хотела видеть Кона до встречи с Дональдом.

Дональд позвонил вскоре после половины девятого, узнать последние новости. Я сказала ему только то, что могло его успокоить — что с машиной Билла Фенвика случилось несчастье, но с Юлией асе в порядке, и она хочет с ним увидеться днем. Если, добавила я, вспоминая коллегу из Лондона, он свободен…

«Мпхм, — сказал Дональд. — Заеду через полчаса».

«Дональд! Подождите минуточку! Она еще не встала!»

«Полчаса», — сказал Дональд и повесил трубку.

Я предупредила Юлию, которая вылетела из кровати с воплем: «Что мне надеть?!» Это окончательно убедило меня в ее хорошем самоощущении и чувствах.

Я не видела, как Дональд подъехал, но через полчаса его машина появилась во дворе, и я захотела сказать ему, что Юлия сейчас появится. Его не было ни в машине, ни поблизости. Чутье заставило меня проскользнуть в полуоткрытую дверь конюшни Блонди, там он и оказался. Трогал нежным пальцем густой мех, а Томми сидел на перекладине примерно в полдюйма шириной и внимательно наблюдал, периодически облизывая черную лапу.

Услышав, как я вошла, Дональд выпрямился. «С ней правда все в порядке?» Оставалось надеяться, что такое бесцеремонное приветствие свидетельствует о состоянии души. Он определенно не показывал никаких других признаков глубоких переживаний.

«Абсолютно. Появится минуты через две».

Я рассказала подробнее о несчастном случае, но ничего не говорила о Коне и о том, что случилось ночью. Если Юлия захочет рассказать, это ее дело, но я надеялась, что не станет. Не захочет дополнительных неприятностей до моего разговора с Коном, а потом все может и проясниться.

До появления Юлии прошло шесть минут. Стрессы прошлой ночи никак на ней не отразились. В голубой юбке и белой блузке она выглядела подтянутой и невозмутимой, будто это не она с воплем неслась в ванну тридцать шесть минут назад. Она приветствовала Дональда с редкостным спокойствием и, когда я собралась удалиться, задержала меня взглядом, который заполнил меня предчувствиями. Их не уменьшало и поведение Дональда — он погрузился в молчание, и я с тоской заметила, что он лезет в карман за трубкой. Я быстро сказала: «Нельзя курить в конюшне. Если вы сейчас уходите…»

«О-о-у, — сказала Юлия. — Это котята Томми? Они восхитительные! — Она наклонилась над кормушкой, восхищенно щебеча, явно намереваясь задержаться на какое-то время. — И посмотрите, какие крохотные коготки! Два черных, три черно-белых, два рыжих… Это же чудо!»

«Между прочим, их папа из Западной Сторожки — рыжий», — сказала я довольно возбужденно.

Юлия вытащила рыжего котенка из мехового клубка и гладила его под подбородком. «А сколько им? Ой, я бы с восторгом взяла себе одного. Но они слишком маленькие, чтобы брать, да? Шесть недель должно пройти, чтобы они начали лакать? Ой, какой милый… Аннабел, как ты думаешь, среди рыжих есть хоть один мальчик?»

«Оба мальчики», — ответил Дональд.

«Как ты… Они же слишком маленькие, чтобы понять, правда?»

«Я бы сказал, что вероятность того, что оба рыжих котенка являются представителями мужского пола составляет около девяноста девяти и девяти десятых процента, а возможно и более. Рыжий цвет — характеристика, связанная с полом».

Да, вряд ли мы подберемся ближе к романтическим разговорам, чем обсуждение генетики. И пока не сказано все, что возможно, для развития этой темы, не похоже, чтобы мы сделали хоть шаг вперед в решении нашей проблемы. Я устремила на Дональда пронзительный взгляд, но он его не заметил. Смотрел на Юлию, а она вцепилась в котенка и с восторгом его изучала. «Хочешь сказать, что не бывает рыжих кошек?»

«Нет. То есть да». Дональд растерялся только на секунду и не по нужному поводу. Он стоял, неколебимый, как скала, трубка в руке, спокойный, говорит медленно и безусловно привлекательный. С удовольствием бы встряхнула его.

«Разве это не прекрасно? — спросила Юлия. — Аннабел, ты это знала? Тогда я оставлю себе этого. О Господи, у него когти, как булавки, и он хочет залезть на мою шею! Дональд, посмотри на него, правда это абсолютная прелесть!»

«Прелесть. — Он оставался возмутительно спокойным и академичным. — Я бы пошел еще дальше, необыкновенная красота».

«Правда? — Юлия не меньше меня удивилась такому мощному эпитету. Она отодвинула котенка, глядя на него с некоторым сомнением. — Ну, конечно, он очень милый и симпатичный, но разве розовый нос это именно то? Очень, конечно, миловидный, с этим пятнышком на конце, но…»

«Розовый? Я бы не сказал, что розовый». Он вовсе не смотрел на котенка и наконец-то перестал обращать внимание на меня. Я тихо двинулась к выходу.

«Но Дональд, он сияюще-розовый, просто шокирующе розовый, совершенно жуткий, действительно, только такой ужасно привлекательный!»

«Я говорил вовсе не о котенке», — сказал Дональд.

Юлия открыла рот, на секунду замолчала и начала неудержимо краснеть. Дональд засунул трубку в карман. Я сказала: «Увидимся вечером», — и вышла из конюшни.

Когда я уходила, Дональд осторожно снял котенка с плеча Юлии и посадил обратно в кормушку. «Мы не хотим раздавить бедное маленькое существо, правда?»

«Н-нет…» — ответила Юлия.

В это же утро, но позже, я сделала вклад в ведение домашнего хозяйства. Выловила в углу сарая, где они всегда и хранились, свои старые садовые инструменты. Конечно, я имела осторожность, спросить Лизу, где они. Инструменты выглядели так, будто их не использовали последние восемь лет. Очень странное ощущение — рука уверенно скользнула на знакомую деревянную ручку совка и почувствовала знакомое отверстие в ручке лопаты. Я оказала им первую помощь, как смогла, и отправилась в заброшенный сад.

Я работала там все утро и, поскольку начала с тропинки и травы, очень скоро место стало выглядеть, будто о нем все-таки заботились. Но работа не помогала. Я стригла траву, лопатой выравнивала края дорожки, убирала засохшие растения с клумб, а память не приглушалась тяжелым трудом, болезненно врезалась в меня будто я ее тоже поточила, одновременно с садовыми инструментами.

Весна и лето восемь лет назад… В марте земля пахла сыростью и молодыми ростками. В мае у ворот пышно расцвела сирень, в каждом цветке скрывалась капля дождя и пахла медом. В июне малиновка пронзительно вскрикивала и пела в восковых цветах чубушника, а я копала и сажала, повернувшись спиной к дому, мечтая об Адаме и нашей следующей встрече.

Сегодня опять июнь, земля сухая и воздух густ. Сирень отцвела, а куста чубушника больше нет, он умер за эти годы.

И мы с Адамом свободны, но все закончилось.

Совок вывернул несколько луковиц — осенний крокус, приплюснутые шары, будто покрытые бумагой. Я опустилась на колени и осторожно взяла их в ладони. И неожиданно вспомнила. В тот ужасный вечер в Вайтскаре крокусы цвели, горели бледно-лиловым пламенем в сумерках, когда я выскальзывала на последнее свидание с Адамом. А на следующее утро они лежали плоскими серебряными лентами, прибитые дождем, а я уходила по тропинке, потом через мост к дороге. Я заметила, что сижу на пятках, а слезы текут по моим щекам.

До ланча еще оставался час, когда из дома меня позвала Бетси. Явно что-то случилось, так странно звучал ее голос, я встала и обернулась. Весьма возбужденная, она размахивала руками. «Ой, мисс Аннабел! Ой, мисс Аннабел! Иди быстрее, давай!»

Ее отчаяние могло значить только одно. Я уронила совок и побежала. «Бетси, это дедушка?»

«Аи, это вот…» — Она закрутила руки в фартук, лицо бледнее, чем всегда, румянец на щеках яркий, будто нарисованный, черные глаза встревожены. Больше обычного она походила на деревянную фигуру, которые ставят у порога, как маленькая фигурка из Ноева ковчега. Она говорила быстрее, чем обычно, будто думала, что ее обвинят в том, что случилось, и нужно сначала извиниться: «…и он был совершенно нормальный, как дождь, когда я принесла ему завтрак, он в полном был порядке, и это правда, а не вранье. «И сколько раз я должен тебе говорить, — он сказал, — что если сожгла тост, отдай его птицам. Я не собираюсь есть это скрюченное вещество, — он говорит, — так что можешь выбросить и сделать новый», — что я и сделала, мисс Аннабел, и там он был, на самом деле, как дождь…»

Я задыхаясь схватила ее за плечи грязными руками. «Бетси! Бетси! Что случилось? Он умер?»

«Слава Христу, нет. Но удар, как раньше, и вот так это и закончится в этот раз, мисс Аннабел, моя дорогая…»

Она пошла вверх по лестнице, продолжая говорить. Они с Лизой вместе были в кухне, готовили ланч, когда дедушка позвонил. Это старомодный звонок, они висят рядком в кухне на пружинах. Дедушка дернул за веревку, звонок задребезжал, как безумный, будто в приступе злобы или по срочной необходимости. Миссис Бэйтс поспешила наверх и обнаружила, что старик упал в кресло у камина. Он почти оделся сам, собрался надевать пиджак, но, должно быть, неожиданно почувствовал себя плохо и только успел, падая, потянуть за веревку звонка. Миссис Бэйтс с Лизой положили его в кровать, и Бетси отправилась за мной.

Большую часть она успела сказать за те несколько секунд, пока я бежала на кухню мыть руки. Я схватила полотенце и яростно вытирала их, когда раздались легкие шаги и в дверях появилась Лиза. Никакого возбуждения, невыразительное лицо, вроде болезненное, но в глубине глаз — затаенная радость. Она резко сказала: «Вот и вы. Я положила его в кровать и накрыла. Упал, когда одевался. Боюсь, это серьезно. Аннабел, позвоните доктору? Телефон в блокноте. Миссис Бэйтс, чайник почти горячий, наполните две грелки, как только сможете. Я должна к нему вернуться. Когда дозвонитесь до доктора Вилсона, Аннабел, пойдите позовите Кона».

«Лиза, я должна видеть его, вы позвоните, я могу…»

«Вы не знаете, что делать. А я знаю. Это случалось и раньше. Скорее, пожалуйста». Она резко повернулась, будто больше нечего было говорить. Я бросила полотенце и побежала в офис.

Номер телефона доктора был записан в блокноте большими цифрами. Мне повезло, он оказался дома. Да, он придет как можно быстрее. Что делается? А, с ним мисс Дэрмотт, и миссис Бэйтс тоже там. Хорошо, хорошо. Я должна постараться не беспокоиться. Он появится скоро. Выплескивая профессиональные успокоения, он повесил трубку.

Когда я вернулась в холл, наверху лестницы появилась Лиза. «Дозвонились?»

«Да, он едет».

«Хорошо. Теперь, может, вы пойдете?..»

«Сначала хочу его видеть», — я уже поднималась по ступенькам.

«Вы ничего не можете сделать». Она не загораживала мне путь, но то, как она мрачно стояла посредине лестницы, имело тот же эффект.

Я резко спросила: «Он в сознании?»

«Нет». Не односложность ответа остановила меня тремя ступеньками ниже ее, а тон. Я подняла голову. Несмотря на возбужденное состояние, я заметила удивление в ее взгляде. Бог знает, что она прочла в моем лице и глазах. Я забыла о нашей общей тайне, теперь она кнутом хлестнула меня по лицу, напомнила о разуме и осторожности. Лиза говорила: «Нет смысла вам его видеть. Идите и позовите Кона. Он должен знать сразу».

«Да, конечно», — ответила я и прошла мимо нее к дедушке.

Полуопущенные занавески висели неподвижно, прикрывая заполненные солнцем окна. Старик лежал в кровати, единственным движением было его трудное, хриплое дыхание. Я встала около него. Если бы он не дышал так громко, я бы подумала, что он уже умер. Выглядело это так, будто он, человек, которого я знаю, уже вышел из-за маски, лежавшей на подушке, оставил ее ждать вместе с нами.

Лиза последовала за мной, но я не обращала на нее внимания. Стояла, смотрела на дедушку и пыталась привести мысли в порядок.

Лиза была на кухне с Бетси, когда это случилось. На звонок ответила Бетси. Все, что Лиза сделала, — правильно и совершенно обычно. И Кон достаточно далеко, ушел рано утром.

Я повернулась и встретилась с Лизой глазами. Если у меня и были какие-то сомнения насчет естественности кризиса сразу после подписания завещания, их рассеяло выражение ее лица. Оно было спокойным, но радость она скрыть не пыталась. Только при взгляде на меня добавились удивление и озадаченность. Я слышала, как наверх поднимается Бетси с грелками. Лиза шевельнулась, подошла ко мне, прошептала: «Повезло, правда?»

«Повезло? — Я взглянула на нее удивленно. — но он отлично себя чувствовал…»

«Ш-ш-ш, здесь миссис Бэйтс. Я имею в виду повезло, что это не случилось вчера до прихода мистера Исаакса. Провидение Господне, можно сказать».

«Вы можете», — ответила я сухо. Да, все ясно. Целеустремленная и простодушная Лиза, с одной единственной мыслью в голове, ничего не предпринимала. Звезды позаботились о Коне, Лизе осталось только ждать. Эффективная, невинная… Несомненно, будет помогать доктору всеми возможными способами. Я сказала резко: «Пойду позову Кона».

Солнце светило нещадно. Третье поле как раз косили, оно сияло зелено-золотым и сладко пахло. На остальной территории сено стояло могучими стогами, цветы создавали на его золоте лиловые и бронзовые переливы, иногда всплескивались пурпурным и желтым. В дальнем конце поля — трактор, за рулем — Кон. Он двигался прочь от меня, косилка сверкала на солнце.

Я побежала по скошенному полю. Мужчины с граблями останавливались и смотрели на мой бег. Косилка крутилась, накатывалась на траву под точно рассчитанным углом. Кон не видел меня, смотрел на лезвия, но когда машина вышла на прямую, осмотрелся и поднял руку. Я остановилась, где была, запыхавшись от жары.

Трактор быстро шел обратно. Кон, очевидно, не увидел в моем визите ничего необычного и снова смотрел на лезвия. Солнце сияло на темных волосах, красивом профиле, загорелых руках. Он выглядел самоуглубленным, спокойным и, к моему удивлению, счастливым. Я сошла с дороги, трактор поравнялся со мной, и я крикнула, перекрывая шум мотора: «Кон! Иди лучше домой! Это дедушка!»

Трактор рывком остановился. Мальчик сзади передвинул рычаг, и косилка поднялась, свет заиграл на стали. Кон заглушил двигатель и на меня упала тишина. «Что такое?»

Я старалась не кричать: «Дедушка. Он заболел. Тебе надо прийти».

Что-то появилось на его лице и исчезло, оно стало опустошенным, будто у него перехватило дыхание, внутри закипело усталое возбуждение, но не прорвалось наружу. Только напряглась верхняя губа и ноздри немного расширились. Лицо охотника. Он вздохнул и повернул голову к мальчику. «Джим, отцепи ее. Я уезжаю в дом. Тед! — К нам не спеша подошел молодой человек, с любопытством глядя на меня. — Тед, мистер Винслоу заболел. Я ухожу и, возможно, сегодня не вернусь. Продолжайте, ладно? — Еще несколько коротких инструкций, и его рука потянулась к стартеру. — Да, еще отправь кого-нибудь открыть ворота для доктора. Джим, залезай на трактор, пригонишь его обратно. Пришлю новости с Джимом, Тед, как только пойму, как он».

Мальчик подчинился и пристроился сзади, Кон включил двигатель, махнул мне головой, я обежала вокруг и встала на заднюю часть трактора. Он рывком тронулся с места, резко свернул на уже скошенное поле и быстро покатился по неровной почве к воротам. Мужчины смотрели с любопытством, но Кон не обращал внимания. Трактор проехал по овечьему переходу, почти не сбавляя скорости. Кон засвистел сквозь зубы, будто через клапан выпускал лишний пар. Думаю, в этот момент я ненавидела Кона больше, чем когда-либо, даже больше, чем когда он вынуждал меня выйти за него замуж, когда я вырвалась из его рук, разбитая и перепуганная, и побежала к дедушке, больше, чем когда он пытался стать моим любовником, привез меня сюда, чтобы нанести вред Юлии…

Он молчал, пока мы не въехали во двор. «Между прочим, ты, кажется, о чем-то хотела со мной поговорить? О чем?»

«Потерплю», — ответила я.

Дедушка все еще был без сознания. Доктор появился, побыл, а к вечеру удалился, проинструктировав нас. Оставил телефонный номер, мы должны позвонить ему, если будут какие-то изменения, но он боится, он очень обеспокоен…

Дедушка лежал на спине среди подушек, дышал с трудом, иногда вдох превращался в долгий тяжелый вздох. Иногда в дыхании наступала пауза, тогда мое сердце дергалось и замирало, будто из солидарности, и снова начинало биться, когда он начинал дышать…

Я не покидала его. Поставила стул рядом с кроватью. Кон был с другой стороны. Весь день он просидел, как камень, уставившись на лицо старика, а иногда ходил взад-вперед, как хищник. В какой-то момент я больше не могла этого вынести и сурово предложила ему выметаться из комнаты или сидеть тихо. Он удивленно посмотрел на меня, потом, вроде, оценил и ушел, но примерно через час снова вернулся и сел с другой стороны кровати старика. И опять посмотрел на меня странно, но мне было все равно. Я так устала, что какие бы то ни было чувства были так же невозможны, как бег для раненого. Бог знает, что выражало мое лицо. Не было у меня сил об этом думать… Так и шел день. Тихая и уверенная в себе Лиза входила и выходила, помогала мне делать, что надо. Миссис Бэйтс закончила работу, но предложила остаться на какое-то время, и ее предложение с удовольствием приняли. Юлия не вернулась. После визита доктора Кон отправил одного из работников в машине на Западную Гарь, но вернувшись, он доложил, что ни Юлия, ни Дональд с утра не появлялись. Заходили туда, немного погуляли и уехали на машине Дональда. Никто не имел ни малейшего представления, куда они делись, если в Ньюкасл…

«Форрест Холл, — сказала я. — Вот где они должны быть. Извини, Кон, забыла… — Я быстро рассказала о римской резьбе, как описывал Адам. — Пошли его в Форрест Холл, лучше по тропинке вдоль реки, так быстрее, чем на машине через ворота».

Но работник никого не нашел. Да, он обнаружил подвалы, в них запросто можно войти, и ему показалось, что там кто-то был недавно, возможно, сегодня, но сейчас там никого нет. Да, он спустился прямо вниз. И там не было никакой машины, он не мог бы ее не заметить. Может, отправиться в Западную Сторожку? Или еще куда? «Легче позвонить», — сказал Кон.

Но телефон нам тоже не помог. В Западной Сторожке извинились, но мистер Форрест вышел и не сказал, когда вернется. Дома у Билла Фенвика тоже извинились, но сдержанно. Нет, Юлии там не было, спасибо, Билл чувствует себя хорошо, им очень жаль услышать о мистере Винслоу, жаль, жаль, жаль…

«Придется оставить это занятие, — сказала я устало. — Бесполезно. Может, они нашли что-нибудь в Форресте и все отправились в Ньюкасл. Или Юлия с Дональдом могли сами куда-то укатить из Форрест Холла. Но остался час до ужина, и они, наверняка, вернутся? После прошлой ночи, трудно поверить, что это было вчера, она больше не будет задерживаться, не сообщив нам?»

«Знаешь, похоже, ты действительно взволнована», — сказал Кон.

«Господи, а что ты думаешь?.. — Я подняла голову и встретилась взглядом с его очень яркими, внимательными и живыми голубыми глазами. — Как ни странно, да. Я думаю о Юлии. Она хотела бы быть здесь».

Он усмехнулся, показал зубы. «Я всегда говорил, что ты хорошая девочка». Я не ответила.

Доктор появился около семи, побыл немного и ушел. Темнело, небо затянули тучи, казалось, скоро пойдет дождь.

Юлия так и не появилась. Дедушка лежал неподвижно, маска его лица не менялась, только ноздри сузились и дыхание стало более поверхностным.

Когда Кон пошел в мастерские, я оставила в комнате дедушки миссис Бэйтс, ненадолго спустилась вниз и поела. Потом вернулась, сидела и ждала, смотрела на лицо старика и старалась не думать.

Примерно через час Кон вернулся и снова стал разглядывать меня с другой стороны кровати.

Миссис Бэйтс в восемь ушла. Начался дождь. Сначала большие, тяжелые, редкие капли застучали по камням, а потом сгустились, зашумели сплошным потоком, потекли по стеклам, как желатин. Неожиданно комнату осветила молния, другая, загремел гром и началась гроза. Яростная летняя гроза, которая быстро проходит. Я отправилась закрывать окна и остановилась на несколько секунд, глядя сквозь сияющий пластиковый занавес дождя. Почти ничего не было видно. При вспышках молний дождь превращался в вертикальные стальные канаты, а земля струилась и бурлила водой, которую не успевала поглотить.

Все еще нет Юлии. В такую погоду они и не могут приехать, должны укрыться где-то. А тем временем дедушка…

Я опустила тяжелые занавески и вернулась к кровати. Включила лампу и повернула ее, чтобы свет не падал на лицо старика. Кон смотрел на него задумчиво, нахмурив брови, сказал приглушенно: «Послушай, к черту это, итак достаточно шумно, чтобы мертвого разбудить. — Только я собралась объяснить, что свет деду не помешает, как Кон продолжил: — Все поле станет плоским, как кокосовая скорлупа. После такого дождя никакая косилка не годится».

Я сказала сухо: «Полагаю, нет. — И тут я все забыла. — Кон, гроза действительно его разбудила!»

Дедушка вздохнул, странно всхрапнул и открыл глаза. Через некоторое время они сфокусировались, и он заговорил, не шевельнув головой. Звуки были искаженными, но достаточно разборчивыми: «Аннабел?»

«Я здесь, дедушка».

Пауза. «Аннабел?»

Я наклонилась вперед и взяла его за руку под одеялом. «Да, дедушка, я здесь. Это Аннабел».

Его пальцы не шевельнулись, не изменилось и выражение лица, но мне показалось, что он немного расслабился. Тонкие сухие пальцы, как побеги бамбука, больше не казались живыми, лежали в моей ладони. Я вспомнила, как я была девочкой, а он — высоким, сильным и ехидным тираном, гордым, как огонь. И неожиданно для меня этот день стал слишком долгим. Он начался с Рябинового, ясного утра, секрета, который больше не был только моим, Адама, знания о нашем взаимном предательстве, а теперь это…

Гроза приближалась. Молнии долго светили, колесами катались перед занавешенным окном. Дедушка понял, что это такое, сказал: «Это просто летняя гроза. Скоро закончится».

«Шум? Дождь?»

Дождь лился с небес, шумел водопадом. «Да. — Он сдвинул брови. — Это прибьет траву…»

Что-то во мне пробудилось, удивление, смешанное со стыдом. Кон впитал самую суть Винслоу, может быть, его реакции честнее моих. Моя немая ярость, горе о том, что все проходит, не только этот старый человек, но мой мир, которого я не хотела получать и заслуживала потерять. Я сказала: «Именно это говорил Кон».

«Кон?»

Я наклонилась к нему. «Он здесь».

Глаза шевельнулись. «Кон».

«Сэр?»

«Я… болен».

«Да», — сказал Кон.

«Умираю?»

«Да».

Мои губы раскрылись в попытке протеста и от ужаса, но все, что я могла сказать, остановила дедушкина улыбка. Не тень прошлой ухмылки, просто растягивание мускулов в уголках рта, но я поняла, что Кон прав. Какими бы ни были пороки Мэтью Винслоу, он не собирался уходить из жизни по ковру женской лжи. У них с Коном было много общего, как поле, где они могли встретиться и куда меня не пускали. Мой протест, должно быть, передался ему через наши соединенные руки, потому что его глаза вернулись ко мне и он сказал: «Не надо врать».

Я посмотрела на Кона. «Хорошо, дедушка, не буду».

«Юлия?»

«Она скоро появится. Ее задержала гроза. Она уехала с Дональдом на весь день и не знает, что ты болен. — Мне показалось, что он смотрит вопросительно. — Ты помнишь Дональда, дорогой. Шотландец. Дональд Сетон. Археолог, ведет раскопки на Западной Гари. Был здесь прошлым вечером, — мой голос сбился, но я смогла привести его в порядок, — на твоем дне рождения…»

Меня перебил гром. Длинная яркая трещина молнии, а потом грохот, будто рядом выстрелили из пушки. Мэтью Винслоу спросил: «Что это?» — от удивления почти нормальным голосом.

Кон был у окна, раздвигал занавески. Его движения наполняло жуткое нервное возбуждение, они выглядели не просто грациозными, как обычно, превращались почти в балет. Вернулся к кровати и наклонился. «Это далеко. Дерево. Я совершенно уверен, но не здесь. Одно из деревьев Форрест Холла, я бы сказал. — Он положил руку на кровать, на одеяло, под которым лежала дедушкина рука, и сказал старательно и отчетливо: — Не надо беспокоиться. Я потом выясню, что это такое. Но это не около мастерских. Свет горит, отсюда видно. Ничего плохого не случилось».

Дедушка сказал очень ясно: «Ты хороший мальчик, Кон. Очень жаль, что Аннабел так и не вернулась. Вы бы очень друг другу подошли».

Я сказала: «Дедушка…» — и замолчала.

Когда я опускала свое лицо в одеяло, я увидела, что Кон поднял голову и смотрит на меня прищуренными глазами.

В комнате были только мы с Коном.

Прошло очень много времени, прежде чем Кон откашлялся, чтобы заговорить.

Я не поднимала головы. Чувствовала испытующий взгляд, и даже в первом порыве печали инстинкт, которому я всегда доверяю, заставлял прятать слезы. Не думаю, что я была тогда способна сознательно обдумывать опасность положения, когда моя упрямая глухая самооборона превратилась в угрозу. Со вчерашнего дня я знала, что придется сказать ему правду. Обсуждать ее над бесчувственным телом дедушки было невозможно, будто считать его уже мертвым. А теперь, даже если я была готова выразить все словами, сделать это стало еще труднее.

Я никогда не узнала, что он собирался сказать. Где-то внизу хлопнула дверь, и раздался топот бегущих ног. Кон остановился, прислушиваясь, я смутно подумала, что, может, Лиза как-то догадалась, что случилось. Но разве она бы побежала так? Никогда не видела, чтобы Лиза спешила… как-то это на нее не похоже, даже если бы он много для нее значил… Юлия, конечно, это должна быть она. Я прижала кулаки к вискам и попыталась унять слезы, успокоить мысли. Юлия бежит, слишком поздно, и через секунду придется поднять лицо…

Шаги простучали по холлу, по лестнице. Даже через стены и двери слышно было тяжелое всхлипывающее дыхание. Она схватилась за ручку двери, ручка тряслась, поворачиваясь. Я резко подняла голову. На лице все еще были слезы, но я ничего не могла поделать. Новое испытание. Кон наконец-то отвел от меня глаза и смотрел на дверь. Она широко распахнулась — так не входят в комнату больного — и вбежала Юлия.

Должно быть, она так стремительно покинула темную струящуюся ночь, что ее глаза не привыкли к свету. Секунду я думала, что она врежется в кровать, и начала подниматься в смутном движении протеста. Но Юлия, задыхаясь, остановилась. Паническая спешка не имела никакого отношения к дедушке. Она даже не взглянула на него. Дикое лицо, ненормальные глаза, схватилась за спинку стула, и будто только этим удержалась от падения. Ее волосы и плащ промокли, так потемнели от дождя, что я не сразу поняла в тусклом свете, что плащ был и грязным. Веселенькие босоножки тоже были в грязи, грязь кляксами покрывала ладони и запястья, мазок грязи был и на лице. Румянец горел на щеках, как нарисованный. Она дико смотрела то на Кона, то на меня и пыталась отдышаться, чтобы заговорить. Ее глаза, раскачивающаяся голова… Больно смотреть. «Аннабел… Кон… Кон…»

Атмосфера комнаты и то, что Лиза, возможно, успела ей сказать, не победили ее напора. Раз она обратилась к Кону, случилось что-то серьезное.

«Юлия! — Мне захотелось защитить ее. Я встала между ней и кроватью. — Дорогая! Что случилось?»

Но она что-то почувствовала в моем движении. Впервые взглянула на деда. Я увидела шок на ее лице, как камень ударяет в человека, уже сбитого с ног. Она качнулась, прикусила губу и сказала, как ребенок, ожидающий наказания: «Я не знала, Аннабел, не знала».

Я обняла ее. «Да, дорогая, очень жаль. Это случилось всего несколько минут назад. Это было очень неожиданно, и он был вполне умиротворен. Потом расскажу… Если что-то еще произошло, лучше скажи сейчас. Что такое? Что-то не так».

Она дрожала, пыталась заговорить, но только прошептала: «Не могли бы… пожалуйста… вы с Коном…»

Было очевидно, что она еще не пришла в себя. Я заговорила через ее голову, подчеркнуто нормальной спокойной интонацией и как можно небрежнее: «Кон, тебе лучше спуститься и сказать Лизе, а потом можешь позвонить доктору Вилсону? И, если можно, принеси бренди, похоже, Юлии это нужно. Юлия, не оставайся здесь, иди в свою комнату…»

«Телефон не работает», — сказала Юлия.

«Не работает?»

«Так Лиза сказала. Отключился недавно. Она пробовала. Это девичий виноград. Когда дерево упало…»

«Девичий виноград?» — спросил Кон.

Я ответила: «Старый дуб у ворот. Мы слышали, как в него молния попала. Это неважно. Юлия…»

«По звуку было ближе. Ты уверена…»

«Его разбило, расщепило на две половинки. — Голос Юлии звучал выше, чем обычно, но ничуть не удивленно, будто мы ей задавали совершенно нормальные вопросы. — Половина упала на домик у ворот. Рухнул остаток крыши, стена и…»

«Там нигде поблизости нет телефонных проводов, — сказал Кон. — если это все, то в действительности почти ничего и не случилось».

Я рявкнула: «Заткнись, это что-то важное. Продолжай, Юлия. — Я легонько ее встряхнула. — Юлия! Кон, ради Бога, принеси бренди, девушка собирается упасть в обморок».

«Здесь есть бренди». Он подошел к прикроватному столику, раздался плеск наливаемой жидкости, и он вручил мне рюмку.

«Выпей! — Я прижала дедушкину рюмку к ее стучащим зубам. Кон натянул простыню на дедушкино лицо. — Юлия, соберись. Что случилось? Это имеет какое-то отношение к девичьему винограду? Вы что, были около ворот, когда… О Господи, Кон, она как раз ехала, когда оно падало… Юлия, это Дональд?»

Она кивнула и продолжала кивать как кукла. «Он там внизу. Под ним. Дональд. Дерево упало. Оно разбилось на две части…»

«Он умер?» — спросил Кон.

И опять его тактика сработала лучше моей. Юлия дернулась и уставилась на него, ответила, вполне разумно: «Нет, я так не думаю, но он ранен и не может вылезти. Нам пришлось пойти… Мы были в домике у ворот, и стена упала, когда он спускался по ступенькам, и он ранен, под ней, внизу. Он не может выбраться. — Она резко вырвала руку и прижала к губам, будто пытаясь удержать крик. — Мы… Надо идти». С детской беспомощностью она взглянула на кровать.

«Мы ему не нужны, Юлия. Все хорошо. Сразу пойдем. Кон, где машина?»

«Я… я приехала на машине Дональда, — сказала Юлия, — только…»

Кон сказал жестко: «Ты не способна водить машину. Моя у двери. Уверена, что телефон не работает?»

«Да, Лиза пробовала…»

“Тогда пойдем, — сказала я, — быстро».

Мы спешили к двери, а я думала о святынях и условностях. Царапни человека и получишь жестокого варвара. Посмотри внимательно на первобытного дикаря и увидишь, на какой почве выросли наши предрассудки. Все поверхностно и понятно. Тем не менее, необыкновенно трудно было выходить из этой комнаты быстро, хотя душа требовала активного действия. Казалось, что это — осквернение святыни, хотя всего несколько минут назад эта комната была спальней упрямого, трудного, темпераментного старика. Каким-то странным образом то, что отошел его дух, освятило комнату, превратило ее в святилище, где громкие голоса и решительные действия шокируют.

Подойдя к двери, я обернулась. Накрытое простыней тело, приглушенный свет превратили кровать в катафалк, а комнату сделали враждебной и отчужденной. Снаружи — мокрая ночь, упавшее дерево и срочные дела. Нет времени тихо сидеть и думать ни о прошлом, ни о том, как встретить будущее. Все имеет положительные стороны.

Лиза была в холле. Похоже, только что вышла из офиса от телефона. Остановилась, когда увидела нас. «Я пыталась прозвониться, Юлия. Определенно, не работает».

Юлия пробормотала: «О Господи», — всхлипнула и оступилась, так что секунду мне казалось, что она упадет с лестницы.

«Спокойно. Мы будем там через минуту».

Кон, как ни странно, сказал: «Не волнуйся, мы его вытащим. — Пробежал через холл, остановился, положив руку на зеленую дверь. — Залезайте в машину. Возьми фонари и бренди, Аннабел, ты знаешь, где они. Буду быстрее чем через минуту. В мастерской есть куски дерева, они могут понадобиться, если придется что-нибудь подпирать».

Дверь захлопнулась за ним, мы побежали вниз. Я остановилась и спросила Лизу: «А еще мужчины есть?»

«Нет. У Бэйтса выходной, Джимми ушел сразу, как закончилась дойка, остальные — с началом дождя. Только Кон. Я пойду наверх».

«Лиза… — Она догадалась, я увидела это в ее глазах и кивнула. — Да, боюсь, что так, несколько минут назад… Но все равно пойдете наверх? Как-то ужасно просто… убежать так».

Она не ответила, посмотрела обычным бесстрастным взглядом на меня, на Юлию. Кивнула и направилась к лестнице. В тот момент я подумала, что, вопреки всему, искренне и глубоко рада возвращению. Моя изоляция — одно дело, дедушкина — другое. То, что он создал ее сам, ничего не значило, ему было не безразлично, и Кон давал ему достаточно… Но без меня никто бы в Вайтскаре не скорбел о нем. И это вовсе не насмешка, я была рада и Лизе, которая спокойно и безразлично поднималась по лестнице в его комнату.

Я толкнула зеленую дверь и пропустила Юлию вперед. «Быстрее, я принесу вещи. И не волнуйся, киска. Кон сделает все, что нужно». В тот момент мне даже не пришло в голову, что судьба в полную силу демонстрировала склонность к иронии.

Большой «Форд» стоял перед домом. Только мы успели вскарабкаться в него и устроиться вдвоем на переднем сиденье, как появился Кон — целенаправленная тень, нагруженная короткими и мощными брусками дерева вроде столбов для забора, а также топором и лопатой. Он засунул все это в багажник машины, проскользнул за руль, с ревом завел мотор, и через секунду машина описала широкий круг и выехала со двора. Фары освещали поднимающуюся вверх дорогу. Дождь стал мельче, но все равно был густым и мокрым, сверкал в лучах света. Гроза закончилась. Молнии слабо сверкали в отдалении на востоке, а гром совсем умолк.

Дорога была грязной, но Кон ехал быстро. Взял подъем, пролетел между кустами, на крутом повороте выехал на траву, ударил по камню, очень четко вписался между столбами овечьего перехода. Сказал резко: «Что случилось, Юлия? Попытайся нас ввести в курс дела. Где он, насколько ранен и сможем ли мы к нему подойти».

«В подвале. Знаешь, там все в руинах, ну, все обвалилось там, где раньше была лестница вниз. Поэтому почти целый день они поднимали это, а потом…»

«Они?» — переспросила я.

«Да. Мистер Форрест сказал Дональду…»

«Мистер Форрест там?» Я бы сказала, что мой голос звучит совершенно обычно, даже безразлично, но Кон повернул голову, посмотрел на меня и снова отвернулся. Машина заревела на повороте, немного съехала по грязи, а потом выпрямилась, приготовилась к следующему овечьему переходу.

«Да, — ответила Юлия. — Они сначала пошли в подвалы Холла… Ну, в общем, не важно, но оказалось, что вообще-то нужен подвал домика у ворот…»

«Римские камни, — сказала я. — О Господи Боже мой, да конечно, они продолжали их искать?»

«Да, о да. Когда упал девичий виноград, сломалась труба, большая часть задней стены и часть пола… Я ждала снаружи и…»

«Он ранен?»

«Я сказала. Он внизу…»

«Адам Форрест! Он ранен?»

«Не знаю. Но когда дом упал, они были оба внутри, а когда я пролезла и начала поднимать обломки с двери в подвал, мистер Форрест изнутри закричал поспешить за помощью, потому что Дональд не отвечает, а он не может понять, что с ним, потому что не нашел фонаря и не может до него добраться, а обломки оседают. Кон, ворота заперты!»

Машина неслась вверх с ускорением, как лифт. На холме она остановилась, фары осветили запертые ворота, перекладины, мощные, как стена. За ними толпились коровы. Кон резко затормозил, колеса зарылись в грязь, машина остановилась, практически уткнувшись в ворота.

Мы еще не успели остановиться, а я уже выскочила и возилась с металлическим засовом. Ворота широко распахнулись со скрипом, машина двинулась вперед, Кон крикнул: «Оставь так! Залезай!» Я подчинилась и пока закрывала дверь, мы снова набрали скорость.

Я сказала: «Кон, коровы пройдут…»

«Черт с ними. — Я посмотрела на него с удивлением. Очень сосредоточенное лицо. Думает только о машине, дороге, скорости, крутых поворотах. Быстрые активные действия, например, выбежать из темноты и тушить пожар, соответствуют его натуре. И очень, между прочим, ему выгодно спасать Дональда. Он увезет Юлию. — Жаль, Юлия, я был уверен, что ты оставила ворота открытыми».

«Я… проехала через переход».

«Но он сломан».

«Знаю, — она издала какой-то звук, не то смех, не то всхлип. — Я… что-то отломала от машины. Был ужасный треск. Дональд взбесится, если он… если…»

«Держись, — сказала я. — Почти доехали».

«Верхние ворота открыты?» — спросил Кон.

«Да».

«О’кей». Секундой позже «Форд» пролетел между столбами, на которых раскачивались белые ворота, и затормозил перед призрачной жуткой массой мусора, которая была девичьим виноградом.

Молния расколола огромный дуб до корней, он на самом деле развалился. Одна половина упала на поляну перед дорогой, другая разрушила остатки домика. По зданию стукнула крона, а не ствол, так что стены не расплющились от первого удара. Их раздробила дюжина тяжелых ветвей, а потом похоронила масса поломанных веток и листьев и тяжелых, густо пахнущих темных плетей девичьего винограда.

Кон не выключил фар. Их свет придавал всему тяжелую четкость — огромному облаку дерева с сияющими, мокрыми от дождя листьями, между ними кое-где просвечивали белые камни. Белый разлом ствола с черным следом молнии. Обломки здания пробивались наверх с иррациональной геометрической правильностью. Задняя стена с трубой осталась неприкосновенной. Половина фасада демонстрировала резьбу над тяжелой дверью, дату, 1758…

Мы выскочили из машины и побежали к черному провалу двери. Торопясь, я захватила только один фонарь, но в машине оказался еще один. С ним Кон и пошел вперед, а фары углубляли все тени. Внутри разрушенных стен был хаос разбитых обломков, мокрых ветвей и сломанных балок. Кон растерялся, но Юлия проскочила мимо него, одной рукой убирая ветки от глаз. Она просунулась в кучу мусора, загораживавшую вход в холл, и закричала: «Дональд! Дональд! С тобой все хорошо?»

Ответил ей Адам измученным, напряженным голосом: «Он в порядке. Привели помощь?»

«Кона и Аннабел. Сюда, Кон, они здесь, внизу».

Кон прошел за ней. Стоял над барьером из одной огромной ветви и наклонялся над тем, что при свете фонаря казалось провалом в левой стене, дыркой среди обломков, недостаточно большой, чтобы пролез человек. Я смотрела туда же. Внутри темнота.

Кон посветил в отверстие. Двенадцать ступеней, на вид нетронутые и прочные, круто вели вниз, к проходу, который вел к двери погреба. Сейчас дверной проем исчез. На его месте была куча камней и мусора. Туда обрушились потолок и одна стена, захватив с собой дверные балки. Но горизонтальная балка потолка держалась. Она начала падать, но встала под углом, создавая примерно в футе от пола треугольное отверстие — единственный теперь проход в погреб. На балку опиралась обвалившаяся стена и все рухнувшее здание наверху, их давление усиливал напор ветвей. Камни все еще падали, что-то трещало, свежая пыль танцевала в луче фонаря.

Адам лежал прямо под балкой лицом вниз, ногами к нам, а верхней половины тела не было видно. Я узнала бледно-коричневые брюки, его рабочий гардероб, густо покрытые пылью. Какую-то безумную секунду я думала, что балка упала прямо ему на спину, потом увидела между балкой и его телом просвет примерно в четыре дюйма. Он, должно быть, был на ступенях, когда все обрушилось, и пытался проползти к Дональду.

Пока балка держалась.

«Форрест?» — приглушенно спросил Кон. Казалось, крик может обрушить все вниз, окончательно превратить в руины. Даже от слов раздался треск, что-то оседало, и пыль шуршала по ступеням. «Форрест! — Позвал Кон тихо. — Вы в порядке?»

«Я в порядке. — Адам странно дышал, говорил с усилием, будто держал всю балку на себе, но не шевелился. — Сетон здесь, внутри, сразу за балкой еще одна куча, и я не могу… никак не могу пролезть. Он в безопасности… Потолок сделан сводом, и он не упадет, а Сетон лежит далеко от этого… Я могу достать до него, если вытянусь, но не могу… пролезть дальше. Мы не достанем его, пока все не уберем. Доктор скоро будет?»

«Мы не могли позвонить. Линия повреждена».

«Господи Боже. Юлия не сказала?..»

«Послушайте, если Сетон ранен не тяжело, вам просто придется оставить его и, конечно, вылезти на время. — Кон освещал фонарем отверстие и уже начал расширять свое. — Говорите, крыша над ним безопасная, если вылезете, мы, возможно, сможем убрать достаточно обломков, чтобы пробраться к нему. В любом случае, главное надо делать сначала. Если мы тут чертовски быстро не поставим подпорки, я и за вашу собственную жизнь много не дам. Это все оседает, пока вы ждете».

Юлия охнула. Адам сказал, с болью: «Дорогой человек, вам придется откапывать меня, как уж получится, и рисковать. Это определенно. Я не могу оставить его. Он повредил артерию».

Рядом со мной застонала Юлия. Я приказала: «Юлия! Бегом в машину и принеси инструменты и подпорки. Передай мне под ветку».

«Да, — ответила она, — да», — и начала отчаянными, но аккуратными движениями проламываться обратно к двери.

«Я наложил что-то вроде жгута, — голос Адама был тих, и я надеялась, что Юлия, отойдя на ярд или два в сторону, уже его не слышит. — Вроде работает. Не думаю, что он сейчас теряет много крови. Но трудно в темноте, не уверен, что держу его совсем правильно. Придется сразу позвать доктора. Аннабел?»

«Да».

«Машина есть?»

«Да».

«Поедешь? Если сразу найдешь Вилсона…»

Юлия все-таки слышала. Она обернулась среди мокрых ветвей. «Дерево упало поперек дороги. На машине не проедешь, а так — четыре мили».

Я спросила: «Телефон в Западной Сторожке, Адам? Это та же линия, что в Вайтскаре?»

«Боюсь, что так».

«Пойду пешком. Ничего страшного, Юлия, как только попаду на дорогу, меня кто-нибудь подвезет».

«Никто и никогда по этой дороге в это время не ездит, — закричала Юлия отчаянно, — ты же знаешь! Если выехать в поле, нельзя объехать дерево и…»

«Бесполезно. Мы не можем перерезать проволоку забора. Теряем время. Ухожу, буду бежать всю дорогу, если придется».

Кон сказал: «Это больше четырех миль, скорее, шесть. И может, тебя подвезут, а может, нет. Лучше отправиться к Фенвикам».

«Но нет моста!» — почти простонала Юлия.

«Нет, но я могу переехать у Западной Сторожки, а оттуда до фермы около двух миль. Да, это то, Кон. Адам?»

«Да?»

«Слышал? Иду к Фенвикам. Может, их телефон работает, и я достану доктора Вилсона оттуда. Если нет, за ним отправится один из мальчиков. Остальных я пошлю прямо сюда».

Юлия всхлипнула. «Господи, это займет час. Две мили до Западной Сторожки и все время в гору. Ты убьешь себя, вот и все».

«Ерунда, — сказала я, — беги открывать ворота!»

«Они открыты. Кон оставил их открытыми».

«Не эти. Быстрее ехать по верхней дороге через парк. Проеду мимо Вайтскара по дороге за домом. Быстрей!»

Но она не шевельнулась. «Лошадь! Вот что!»

Я светила фонарем, чтобы помочь Кону. «Что?»

«Лошадь! Если возьмешь кобылу, можно прямо проехать через поля, это не дальше, чем от Западной Сторожки, а окажешься там намного быстрее!»

Кон поддержал: «Это идея, — а потом до него дошло. Он замер, ухватившись пальцами за кусок песчаника, сказал, глядя на меня: — Она не подкована».

Юлия закричала: «Это неважно! При чем тут кобыла?» «Она охромеет через полмили, и я никуда не попаду». Кон сказал: «Возьми жеребца Форреста, он тебе разрешит». Даже тогда я не сразу поняла, что он делает. Потом дошло. Все это его совершенно не трогает, просто интересная задача. Ни ужас, ни близкие смерти его не волнуют. Ничего. И за это я ему благодарна.

И все равно нужно, чтобы он вытащил Адама. Я коротко сказала: «Это не сэкономит времени, придется его ловить».

Снова голос Адама из-за балки, уже на пределе самоконтроля: «Аннабел, слушай, моя хорошая, это идея. Он в конюшне в Западной Сторожке, я сегодня отвел его туда. Поезжай на машине… Всего несколько минут до Фенвиков. Он повезет тебя, я думаю…»

Отверстие в стене теперь было открыто. Кон опустил камень и сел на пятки, светил на меня фонарем. Мы смотрели друг на друга. Я ответила Адаму, не отводя взгляда от Кона: «Хорошо, я справлюсь».

«Вторая дверь в конюшенном дворе. Ты знаешь, где уздечки». «Да, знаю».

«Осторожно, моя хорошая. Он не любит грозы». «Все будет хорошо. — Я сказала это прямо в глаза Кону. — Я с ним справлюсь. Не волнуйся обо мне». «Ты возьмешь коня?» — закричала Юлия. «Да. Открывай верхние ворота. Держись, Адам, мой милый».

Уходя, я видела, как Кон сидит на пятках и смотрит мне вслед.

Очень важно не думать о сцене в темном домике у ворот, вычеркнуть из памяти Дональда, жизнь из которого медленно вытекает за кучей обломков, Юлию на грани паники, Адама, распростершегося в пыли под оседающей массой… И Кона в помощь. О нем я вообще не должна вспоминать. Невозможно угадать, как сработает его быстрый мозг, что он извлечет для себя лично из новой ситуации. Кон, если это выгодно Кону, будет работать, как галерный раб и творить чудеса, но если нет, один Бог знает, что он совершит.

Я отключила сознание и побежала к машине. Мне показалось, что я час ее разворачивала, протискивала между колоннами, по скользкой вязкой зелени, разбросанным веткам, камням и валунам. Нарочно заставляла себя делать все медленно, но колеса, как сумасшедшие скользили по мусору, руки и ноги тряслись, как в лихорадке, и почти не давали возможности контролировать машину. Ударился металл о камень, я вырвалась на дорогу, повернула на запад, а Юлия побежала открывать ворота. Проезжая мимо, я крикнула: «Следи, не проедет ли машина доктора! Возможно, он уже отправился к дедушке!»

Она кивнула, бледная, как призрак в свете фар, крикнула: «Быстрее!» Я попыталась вспомнить дорогу.

Прошло восемь лет с тех пор, как я ездила по верхней дороге в Западную Сторожку. Сначала два поля, потом деревья по краям дороги, молодые елки по пояс. Даже тогда Адам пытался заставить поместье окупаться… Меня поразил черный тоннель елей, поднявшихся выше крыши автомобиля. Они растут на фут в год. Фары освещали черный каньон, я мчалась очень быстро, под колесами шуршал дренаж из сосновых иголок, а деревья защищали поля от ветров.

Открытые ворота. Спуск с горы. Дорога, в дни более легкомысленные обсаженная буками, огромные деревья серебрились на свету. Четверть мили, как волнами, вверх и вниз, вдоль какого-то маленького потока. Я сосредоточилась на рычагах, не смотрела по сторонам и только надеялась, что дорога не слишком плоха.

Зря надеялась. Скоро я ехала на трусливой скорости пятнадцать миль в час, это казалось медленнее, чем пешком, и от волнения вспотела до такой степени, что руки прилипали к рулю.

Закрытые ворота.

Почти с облегчением я выскочила из машины и побежала их открывать. Тугая задвижка в конце концов поддалась, я навалилась на тяжелую створку, она продвинулась на несколько дюймов и застряла. Она утопала в грязи, но не это мешало ей открываться. Когда я наклонилась и попыталась ее освободить, зазвенела цепь. Темная от ржавчины цепь с огромным замком соединяла створки вместе.

Запертые ворота. Машину разворачивать негде. Выбор такой — или ехать задом наперед по дороге до объезда вокруг Вайтскара, или бросить машину и бежать полмили в Западную Сторожку. И то, и другое невообразимо.

В некоторых случаях люди думают не головой, а телом и нервами. Адреналин, говорят теперь, раньше говорили: «Нужда заставит, когда дьявол давит», — или даже: «Бог-то Бог, да и сам не будь плох». Я вцепилась в цепь и повисла на ней с отчаянной яростью, а она вдруг оказалась в руках. Это была просто петля, наброшенная на стойки ворот, чтобы они не распахивались сами собой. Секунды четыре я глазела на нее, будто действительно чудом разорвала массивные звенья, как сплетенные из волос. Хотя должна бы знать, что Адам не отправил бы меня этой дорогой, будь она перегорожена.

Адам. Я бросила тяжелую цепь в траву у ворот, широко распахнула створки, взобралась опять в машину и неслась вперед прежде, чем успела успокоиться потревоженная трава.

Крутой подъем и вдаль от деревьев. Полмили прямой хорошей дороги по пастбищу. Гравий казался белым при свете фар и таким ясным, будто состоял из кошачьих глаз.

Вершина холма. Одинокая береза. Ствол сверкнул белизной и пропал в темноте. Неожиданный резкий наклон к реке и крутой поворот к Западной Сторожке. Я забыла, как крута гора и резок поворот. На вершине моя скорость составляла примерно сорок пять. Я нажала на тормоз, но к реке все равно понеслась, как бомба. Машина походила на самолет, терпящий катастрофу. Я нажала на тормоз еще отчаяннее и вложила все силы и умственные способности в то, чтобы вписаться в поворот. Переднее колесо полезло на край дороги, я закрутила руль до предела влево… Почти получилось… Получается…

Я смогла бы сделать это при сухой погоде, даже несмотря на мое не слишком высокое мастерство. Но и дорога, и трава были мокрыми, колеса попали в грязь… Машина заскользила в разные стороны, неподвластная воле. Неожиданно переднее колесо добралось до берега, скользнуло. Автомобиль лениво съезжал по крутому травянистому склону к реке. В десяти ярдах впереди фары осветили воду, вспышка отраженного света ударила а глаза.

Наверное, я инстинктивно все-таки вертела руль, а то бы перевернулась. Машина проехала еще четыре фута по прямой, нырнула к реке, соскочила с девятидюймового пригорка, стукнулась обо что-то шасси и замерла, как мертвая. Передние колеса на гравии, а вода меньше чем в ярде от капота.

В тишине, когда заглох мотор, река шумела, как гром.

Я сидела, вцепившись в руль, смотрела как «дворники» бегают перед моим носом по сухому стеклу. туда-сюда, туда-сюда. Дождь какое-то время назад закончился, а я не заметила.

Сколько я там сидела, не знаю. Но несколько секунд, наверное, хотя показалось, что сто лет. Ничем я даже не стукнулась, только испугалась, но не было времени об этом задумываться. Просто пауза.

Выбралась из машины. Конюшенный двор в пятидесяти ярдах у подножия горы. Мне хватило ума выключить фары, я бросила машину и побежала.

Я забыла дорогу и в результате разбила машину Кона, но когда подошла к конюшне? рука автоматически включила свет и потянулась за уздечкой, даже не глядя. Кожа встретилась с ладонью, и прохладно зазвенел металл. Я сняла ее с крючка и замерла — дышала, привыкала к свету и приучала коня к своему виду. Бесполезно приближаться к нему в таком состоянии. Еще несколько секунд. Сердце должно успокоиться, стучать хоть приблизительно с обычной скоростью. И нужно контролировать руки… Пока не взяла в руки уздечку, я не понимала, что они так трясутся. Я прислонилась к стене конюшни и стала рассматривать жеребца Форреста.

Он стоял в дальнем углу просторного загона напротив двери, повернул ко мне морду, удивленно напряг уши. Я заговорила и, пытаясь сделать голос ровным, успокоилась сама. Когда он шевельнул ушами, я открыла загородку и вошла. Он не двинулся с места, только выше поднял голову и немножко склонил вбок, так, что огромные темные глаза смотрели искоса, показывая края белков. Провела нежной рукой по шее. Он опустил голову и подышал на рукав блузки.

Я сказала: «А теперь помоги мне, красавчик Рябиновый», — и протянула ему удила. Он даже не задумался, принял их, как голодная рыба муху. Через семь секунд спокойно, как во сне, он был взнуздан. Еще через десять я выводила его в ночь. На седло я не стала тратить времени, взобралась на него с края бочки с водой, и он стоял тихо, как ослик на берегу моря.

Мы направились к реке. Эта дорога вела и к пастбищу, поэтому он шел с удовольствием и прямо, красивыми огромными шагами, будто заглатывая ярды. Я сидела тихо, ослепленная темнотой, и не могла ни направлять, ни торопить его. Говорила, конечно, больше для собственного спокойствия, чем для его, но это довело нас до слабо сверкающей реки, где перед узким деревянным мостиком тропинка поворачивала.

Теперь я не представляла, смогу ли заставить Рябинового пройти по воде. Река раздулась от недавнего ливня и неслась с бешеной скоростью, издавала страшные звуки и завихрялась над камнями. Это было бы плохим переходом и при дневном свете, в темноте — прямой риск. Но ни одна живая лошадь, если она не работает в цирке, не пойдет по опасному, отдающему эхом деревянному мосту. Или по воде, или никак.

По крайней мере, мы вышли из-под деревьев, и я обрела зрение.

Берег там довольно крутой. В широкой сияющей реке камни отмечены тенями, а там, где бьют родники, бурлят пузырьки. Прекрасные звуки. После дождя все пахло жизнью и свежестью, тимьяном, мятой и прибитой копытами травой. Рябиновый засомневался и начал отступать, я настаивала. Будто хорошо воспитанный, он повернулся к воде и шагнул. Его копыта поехали, он прижал уши и остановился.

Ездить без седла в каком-то смысле неудобно, но и имеет определенные преимущества — чувствуешь лошадь, соединяешься, срастаешься с ней мускулами. Наездник становится частью коня, двигается вместе с ним и может реагировать быстрее на очень важную долю секунды, за которую сигнал проходит через седло и уздечку. Я почувствовала, как задумался жеребец, моментально испугался, поняла это даже до того, как эти импульсы укоренились в его природе, и немедленно подействовала в обратном направлении. Он всхрапнул, неожиданно рванулся вперед и бросился в воду.

Он сам искал дорогу среди камней, я говорила любовные слова, которые думала, что забыла. Копыта скользили и стучали по камням, вода кипела вокруг ног. Скоро она дошла до его колен, однажды он провалился в яму и намочил мою ногу до бедра, но быстро выпрямился и продолжал спокойно идти вперед. Будто это времени и не заняло, а мы уже оказались на другой стороне. Он поднялся на берег так пылко, что чуть не стряхнул меня, и быстро побежал на дорогу.

Дорога круто поднимается от моста вверх. Она неровная и покрыта корнями, но ее освещал лунный свет и ограничивал темный камыш. Я схватилась рукой за гриву и пустила Рябинового во весь дух. Он с удовольствием помчался, нужно бы успокоить его и замедлить бег, но мне все казалось медленно… И кроме того, возникло замечательное ощущение, как во сне — полет среди ночи, необыкновенная мощь, частью которой я стала, наркотик скорости, скорое завершение отчаянной миссии…

Он перешел на галоп, мы взлетели на склон и шли ровно. Я знала, что впереди ворота. Придется остановиться, чтобы их открыть. Даже если бы я ехала с седлом, я не могла бы его заставить прыгнуть в темноте. Я неуверенно смотрела вперед, надеялась, что конь увидит ворота раньше меня, просто знает, где они. Знал. Шаги укоротились, и в следующий момент я увидела или подумала, что увидела, туманные столбы забора, соединенные невидимой проволокой, и очертания коров за ними. Поперек дороги ничего. Путь открыт. Казалось, ворота открыты… да, теперь я их увидела, они прислонились к одной стороне дороги, будто опирались на проволочный забор.

Рябиновый выставил уши вперед, опустил назад и устремился вперед галопом.

Я не успела подумать, почему скот не вышел, а потом увидела. Прямо поперек дороги лежала борона, восемь футов железа, которое, если и не сломает ему ноги, заставит нас обоих упасть на…

Не было времени останавливаться, два шага и он будет…

На этот раз он подумал за меня. Выпрямился, поднялся и перелетел, ровно, как ласточка. И сразу в скоплении деревьев показались огни фермы.

Позже я узнала, что гроза произвела кое-какие разрушения на ферме Фенвиков, и поэтому все они, отец и два сына, вышли осмотреться. Они услышали стук копыт и подошли к воротам. Мы выскочили из-за поворота примерно в пятидесяти ярдах от них, но они, наверное, подумали, что лошадь понесла, и даже не подумали нас впустить. Рябиновый остановился, почти уперся грудью в перекладины, но увидев мужчин, отшатнулся и пошел по кругу. Тогда они все-таки распахнули ворота и разошлись в стороны. Мне стоило огромных трудов уговорить Рябинового пройти между ними, пришлось отвоевывать каждый дюйм. Один из мужчин закрыл за нами створки и потянулся к уздечке, но я подумала, что конь рассердится и сказала, задыхаясь: «Не трогайте его. Все в порядке… Не подходите…»

Кто-то сказал: «Это Форреста». Потом: «Это девушка Винслоу». Потом прозвучал голос мистера Фенвика: «Что такое, барышня? Несчастье?»

Я обнаружила, что говорить трудно. Я запыхалась, но дело не в том. Зубы стучали, полагаю, это шок на меня накатил. Все тело тряслось. Думаю, не держись я рукой за гриву, я бы просто позорно скатилась вниз. В конце концов я выдавила: «Катастрофа в домике у ворот. Форрест Холл. Дерево упало на домик, кто-то ранен, и мистер Форрест тоже там. Они завалены внутри, и если скоро не получат помощи, все это на них обрушится. Телефон в Вайтскаре не работает. Ваш работает?»

Мистер Фенвик всегда быстро действовал и мало говорил. «Не знаю. Санди, посмотри. Нужен доктор?»

«Да. Скажите, порвана артерия, нужно быстро… И можете вы пойти сами… все, сразу? Стена падает, а мужчина внизу, а там только Кон и Юлия…»

«Да. Билл, выводи «Лендровер». Веревки, фонари, ломы. Санди, скажи матери».

Санди побежал, Билл уже исчез в сарае, где за распахнутыми дверьми сиял капот автомобиля. Я соскользнула со спины коня и взяла его под уздцы. «Приспособления, — сказала я. — У вас есть что-нибудь, чтобы поднимать камни?»

«Насколько?»

«Ненамного. Просто поднять их с мужчины. Он лежит внизу. Просто, чтобы его не раздавило».

«Господи Иисусе Христе…» — сказал фермер.

«У нас были столбы от забора, и Кон может подпихивать их сбоку, но мало. И в проходе тоже, если есть подлиннее…»

«Дерева много. — Он повысил голос, чтобы заглушить неожиданно взревевший мотор. — Билл, включи фары!»

Вспыхнул свет, Рябиновый резко дернулся, почти оторвав меня от земли. Фермер повернулся, я крикнула: «Неважно! Я с ним справлюсь!»

“Лендровер» выехал и остановился прямо перед воротами. Билл выскочил и побежал помогать отцу тащить тяжелые бруски дерева. Промелькнул металлический лом, что-то вроде большой кирки, все это отправлялось в багажник. «Веревку от трактора?» — крикнул Билл. «Да». Фермер все наполнял и наполнял багажник.

Санди, должно быть, сказал матери что-то, пробегая к телефону. Она появилась в освещенном дверном проеме. «Мисс Винслоу? Санди сказал несчастье? Он сейчас звонит».

«Работает?»

«О да?»

«Господи, радость моя», — произнесла я от всей души и прижалась лбом к шее Рябинового.

«Дорогая, — сказала она, — не беспокойтесь. Это недолго. Мистер Вилсон не дома, он в Хаксби, но Санди дозвонился. Он приедет в Форрест примерно через двадцать минут, а мужчины будут там через десять. Хотите я тоже поеду, если смогу помочь?»

До меня докатился первый всплеск теплоты в арктической ночи. Слабое воспоминание о том, что до того, как выйти замуж за Джима Фенвика, она была медицинской сестрой. Он сломал ногу, провел месяц в больнице «Ройял Виктория» и забрал ее с собой при выписке. Очень давно, но если доктор задержится… Я закричала: «О, миссис Фенвик, а вы можете поехать? Можете? Там молодой человек Юлии с порванной артерией, Адам Форрест пережимает ее, а крыша может рухнуть, и только Кон с Юлией пытаются ее укрепить».

Она оказалась такой же решительной, как ее муж. «Конечно. Возьму кое-что и поеду с вами. Не мучайся, деточка. Можешь оставить эту лошадь и войти?»

«Нет».

Она не тратила времени на споры и убеждения. Должно быть, знала, что я почти рада, что у меня есть дело — держать Рябинового среди суеты двора. Она вернулась в дом и закричала: «Бетти! Налей чая в большую флягу, быстро! И достань бренди. Санди, возьми простыни… Что? А, полдюжины. Быстрей давай!»

«Лендровер» загрузили, Билл распахнул ворота и сел на место водителя. Мистер Фенвик бросил на заднее сиденье большой моток веревки и повернулся ко мне. «Как я понимаю, ты ехала через Западную Сторожку?»

«Да. Дерево упало и загородило выезд на главную дорогу. Я доехала на машине до Западной Сторожки и взяла коня».

«Река глубокая?»

«Местами, но вода быстро спадает, а рядом с мостом — сплошные камни. Нет хорошего переезда, даже для этой штуки».

«Вряд ли ты права. Мы можем спуститься вниз и переложить все в твою. Это «Лодж»?»

«Нет. Не можете. Я… Я ее разбила. Очень жаль, но…»

«Господи Иисусе. Сама-то в порядке?»

«Совершенно».

«Тогда поедем по-другому. Ненамного дольше, и хорошая дорога. Ну, все готовы». Санди прибежал с кучей простынь, свалил их сверху инструментов и всяких причиндалов. Потом появилась девочка, очевидно, с горячим чаем и бренди. И, в конце концов, миссис Фенвик, миниатюрная, но очень деловая с коробкой в руках. Под старым твидовым пальто, казалось, шуршит накрахмаленный халат.

Все залезли в «Лендровер». Фермер повернулся ко мне: «Идете? Заведите коня в сарай, ничего с ним не случится. Мы как-нибудь потеснимся».

Я задумалась только на секунду. «Нет, отведу коня обратно. Кто-то должен отправиться в Вайтскар и сказать Лизе. Мы приготовим там кровати. Не волнуйтесь обо мне. И… спасибо».

Его ответ заглушил мотор. Машина рванулась вперед, срезала угол, четыре колеса прокатились по утоптанной скотом грязи, будто это была отличная дорога. Миссис Фенвик крикнула что-то успокаивающее, и автомобиль исчез, превратился в удаленные красные огни в темноте и затихающий рев. Только тогда я вспомнила, что забыла сказать о дедушке.

Девочка спросила стеснительно: «Войдете, мисс Винслоу? На минуточку? Чай горячий…»

«Нет, дорогая. Все равно, спасибо. Нужно возвращаться. Запрешь за мной ворота?»

«Конечно».

Не так-то легко на этот раз было залезть на Рябинового, но мне это, в конце концов, удалось с помощью ворот. Скоро я пожелала девочке спокойной ночи и снова выехала в темноту.

Теперь, когда дело было сделано, природа взяла свое. Мышцы у меня ослабли, как у ребенка, и я так плохо управляла конем, что если бы на него хоть на секунду нашло дурное настроение, я бы запросто свалилась прямо под копыта. Но как только мы оказались вдвоем, он стал двигаться мягко, как кот, дал открыть вторые ворота прямо с его спины и после этого ровно и широко зашагал к реке.

Чтобы не спорить с ним, я слезла и перевела его под уздцы, сама погрузившись в воду по бедра. Но и в воду он отправился со спокойствием дикой утки. Через несколько минут мы легким галопом двигались к Вайтскару. Рябиновый занервничал только раз, у «Форда», застрявшего на речных камнях, но слово успокоило его, и он ровно отправился дальше.

Теперь, когда не нужно было напрягаться и спешить, Рябиновый, как нежная нянюшка, нес меня домой в Вайтскар, а его копыта мягко и равномерно стучали по траве, из темноты начали наползать образы…

Я поступила правильно, кто-то должен был предупредить Лизу. Я ничего бы не сделала в домике у ворот. И для Адама… Я могла, по крайней мере, позаботиться о его коне, который стоил, если оценивать его в деньгах, по крайней мере, столько же, сколько сад и Западная Сторожка вместе взятые. Но так я узнаю, что случилось, последней. И в темноте, когда Рябиновый, которого я никак не могла оценивать в деньгах, ровно и плавно двигался вперед, расшатанные и измученные нервы вынудили меня признать то, что я уже смутно осознавала достаточно давно.

Возможно, это уже случилось. Эта ночь, темная, сырая и сладко пахнущая, возможно, в этот момент уже лишена всего, что имеет для меня значение. Всего. Если Адам умер, больше не останется ничего, ничего. Бывают, оказывается, вдвойне дурацкие дураки. Я совершила ошибку восемь лет назад, потом еще раз, а теперь, может быть, мои шансы дурить исчерпаны.

Жеребец остановился, опустил голову и вздохнул. Я свесилась с его шеи и распахнула последние ворота. Перед нами светился Вайтскар.

Чуть-чуть попозже Рябиновый вбежал во двор и тихо остановился. Когда я соскальзывала с его спины, выбежала Лиза. «Мне показалось, я слышала топот. Аннабел! Что случилось?»

Я рассказала ей все, как могла связно. Должно быть, меня трудно было понять, уж очень я устала, но, по крайней мере, я донесла до нее, что понадобится кровать, возможно, и не одна, и что скоро придет доктор. «Буду с вами через минуту, — сказала я измученно, — когда поставлю коня. — Только тогда я заметила, как она поглядывает с Рябинового на меня, и мягко добавила: — Да, я все-таки с ним справилась. У меня всегда получался контакт с лошадьми».

Когда я дошла до поворота к конюшне, Лиза побежала в дом. Стойло кобылы стояло пустым, я зажгла свет и ввела Рябинового.

Он не занервничал, даже ни разу не огляделся на новом месте. Даже когда Томми поднял голову из кормушки, прищурившись на свет, Рябиновый только всхрапнул, вздохнул и опустил морду к сену. Я закрыла загон, сняла с него уздечку и повесила на крючок, потом насыпала корма. Он приступил к трапезе, поглядывая на меня черным глазом, а я принесла щетку и принялась работать над ним. Хоть я и устала, нельзя оставлять его таким разгоряченным, пот расписал его шкуру, как волны пляж.

Левой рукой я обнимала его за шею, правой мощно терла спину и ребра. Неожиданно мускулы Рябинового напряглись, и уютное жевание прекратилось. Он поднял голову и нервно завертел хвостом. Уголком глаза я увидела, как из кормушки выскользнула тень и беззвучно исчезла. Томми спрятался.

Я обернулась через плечо.

В дверном проеме, в раме из черной ночи стоял Кон. Один. Тихо вошел в конюшню и закрыл за собой нижнюю половину двери.

Он остановился прямо перед дверью, чтобы закрыть и ее верхнюю половину. Я почти не замечала, что он делает. В моем мозгу помещалась только одна мысль. Я выпрямилась и резко спросила: «Что случилось?»

«Его вытащили. Доктор появился прямо перед моим уходом. — Он возился с задвижкой, стараясь ее закрыть, но она заржавела и застряла. Добавил через плечо: — Вижу, ты справилась с жеребцом. Поздравляю».

«Кон! — Я не могла поверить, что кому-то может быть безразлично происходящее в домике у ворот. — Что случилось? С ними все в порядке? Ради Бога!»

Оставил в покое задвижку и повернулся. Не подходил ближе, смотрел на меня. Рябиновый напрягся, не ел, не двигался, только нервно дергал хвостом. Я автоматически положила руку ему на шею, она снова начала потеть. Голос Кона был приглушенным и бесцветным: «Я сказал тебе. В конце концов, Сетона вытащили. Артерия не так уж и сильно разорвана. Потерял много крови и разбил голову, но жгут его спас, и доктор говорит, что он скоро будет как новенький. Его скоро принесут».

Моя душа так страстно сосредоточилась на одном, что только сейчас странности поведения Кона и его явное нежелание отвечать на вопрос привлекли мое внимание.

Я заметила, что он совершенно не похож на себя. Тихий, странно сдержанный, не усталый, это я понимала. Какой-то, будто утопленник… Будто он думал не о том, что говорил… Или что-то скрывал. И я поняла, чего он старается не сказать. Должно быть, моя рука на шее Рябинового задрожала, потому что конь начал нервно перебирать ногами и прижал уши. Я спросила хрипло: «Почему ты пришел один, впереди остальных? Что ты хочешь сказать?»

Он отвернулся, впервые за все время нашего знакомства не хотел встречаться со мной взглядом… Кон, который переступит через что угодно и всегда улыбается… На гвозде у двери висела подкова, для удачи, наверное, как часто в конюшнях. Он лениво потрогал ее, снял и вертел в руках, рассматривая, будто это редкое сокровище. Сказал, не поднимая головы: «Балка упала, извини».

Должно быть, я прислонилась к коню. Тело стало неожиданно очень холодным, тепло Рябинового проходило через блузку. Я начала повторять, глупо, неузнаваемым голосом: «Балка… — Потом резко: — Адам? Кон, ты врешь! Это невозможно! Ты врешь!»

Он коротко посмотрел на меня и снова уставился на металл в своих руках. «Он не соглашался вылезти. Балка оседала, ты видела, но он не хотел оставить Сетона, сказал, придется рискнуть. Мы делали, что могли, но там были только мы с Юлией… Это случилось прямо перед тем, как приехали остальные».

Пока я ехала домой. Это случилось тогда. Тогда…

Моя рука скользнула по шее жеребца и запуталась в гриве. Думаю, только это удержало меня на ногах. Я сказала так отчаянно, что конь сошел с места: «Значит, ты это допустил, да? — Кон снова смотрел на меня. — Перед тем как приехали остальные… Конечно, так! Потому что ты нарочно позволил этому случиться! Ты сделал это, Коннор Винслоу, ты хотел, чтобы он умер!»

Он медленно сказал: «Рехнулась? Зачем мне этого хотеть?»

«Бог знает зачем! Разве тебе нужны причины? Я перестала пробовать разобраться в работе твоей головы. Полагаю, тебя устраивает его смерть, точно так же, как живой Дональд! Думаешь, никого кроме тебя не существует, думаешь, ты Бог… Каждый поганый убийца думает так! Итак, Дональд жив, а Адам… — Я остановилась так резко, будто меня ударили по лицу, и добавила совершенно тупо, без эмоций: — Ты дал ему умереть, чтобы я ушла». В этот момент я говорила не с Коном.

Только секунд через двадцать я заметила тишину. Качество тишины. Рябиновый переступал ногами по полу, а я посмотрела на Кона. Он стоял очень тихо, подкова неподвижна в руках. Глаза широко открытые и очень голубые. Сказал с сильным ирландским акцентом: «Ну, ну, ну… Значит, правда? Так я и подумал в спальне твоего деда, но не мог поверить… не совсем… пока умная девчушка не взяла коня. — Косточки пальцев, державших подкову, побелели. — Значит, такие дела? Все, в конце концов, прояснилось. — Он улыбнулся. — Аннабел, дорогуша, какого ты из меня сделала дурака, да, милашка?»

Я не отвечала. Меня занимало совсем другое, только Бог мог решить мой вопрос… Голос Кона доносился будто издалека, как слышно радио из соседней комнаты через стенку. Неразборчиво. Просто ничего не значащая помеха.

Кон шагнул вперед, жеребец дернул головой. «Значит, это Адам Форрест, так? Адам Форрест? Господи Иисусе, кто бы мог подумать? Какие мы все были дураки, все до одного, когда такой разврат шел у нас под носом. — Лицо его утратило красоту, судорожно исказилось, ввалились щеки и глаза. — А когда услышала, что жена померла, вернулась, сучка. Увидела возможность выгнать меня, видит Бог, и продолжать свою грязную связь, да и разбогатеть в придачу!»

Это пробило мою тупую сосредоточенность. «Неправда!»

«Значит, не хотела на меня смотреть… Я думал, что кто-то есть, думал. Твой дед воображал, что ты со мной гуляешь, но ты и не смотрела на меня, да, Аннабел? Ах нет, тебе был нужен Форрест из Форрест Холла, не меньше, не какой-то кузен, который годится только в работники…»

Я была совершенно не в себе, почти теряла сознание от усталости и шока, но в этот момент увидела то, что мне раньше и в голову не приходило — холодную ярость ревности. Дело, уверена, не в том, что Кон когда-нибудь сильно хотел меня, просто в том, что я не хотела его. Было достаточно плохо, когда я отталкивала его, не глядя, но предпочесть другого… И открытие, кто был моим избранником, оскорбило его тщеславие до мозга костей.

Он сделал еще шаг. «Полагаю, думала, что он на тебе женится? — Очень жестокий голос. — Поэтому вернулась? Да? Он один раз женился на деньгах, а ты теперь тоже можешь его купить, да? Это твоя игра, Аннабел? Во что играла? Давай, послушаем. Ты играла со мной в какую-то игру, мне нужна правда».

Он уже подошел к перегородке. Рябиновый стоял тихо, опустив голову и не шевеля хвостом. Но его уши двигались при каждом изменении интонации, а плечо, к которому я прислонилась, тихо дрожало. Признаки скрытого пламени.

«Но Кон… Кон…» Это было, как кричать в туман. Что-то я собиралась сказать… Про деньги, что они мне не нужны, и не хочу я их, он может забрать все, как планировал, а я возьму мамины деньги и уйду… Что-то еще. Что я порвала его «признание», и он может порвать мое, про Мери Грей… Но самое главное, что я отдам ему деньги и Вайтскар, потому что мы с Адамом… Я уткнулась лицом в шею Рябинового. «Нет, Кон… не сейчас. С меня хватит. Просто уходи. Уходи».

Для ответа он подошел поближе. Положил руку на перекладину, в другой держал подкову. «Ты все это время делала из меня дурака, вот как. Думаешь, поверю, при всем, что ты знаешь? Вся эта трепотня, как ты оставишь поместье, отдашь деньги… какого черта ты это делала? Держала меня на веревочке, чтобы сдать потом? Или опротестовать завещание?»

Я сказала устало: «Это правда. Я хотела, чтобы все тебе принадлежало. И ты получил Вайтскар».

«Откуда я знаю, что это правда? — спросил он яростно. — Ты сказала, да, но с какой стати верить хоть одному твоему слову?»

«О Господи, Кон, не сейчас. Позже, если тебе необходимо… Если соглашусь с тобой когда-нибудь разговаривать. Уходи, Кон. Ты разве не видишь?..»

«Ты разве не видишь… — повторил Кон, и что-то в его интонации поразило меня. Я подняла голову и посмотрела на него, как сквозь туман. — Да. Уже достаточно рисковал и больше не собираюсь. Использую все шансы, предоставляемые судьбой, и этот не упущу. Лиза обеспечит алиби, если понадобится, и ничего никто не докажет. Даже умная маленькая Аннабел не смогла справиться с таким молодым диким жестоким зверем… Фенвики сказали, что он таскал тебя по всему двору, им никогда не придет в голову, что он такой спокойный, не обидит и мухи. — Говоря, он открывал стойло. — Теперь поняла?»

Не разумом, который меня подвел, а инстинктом я поняла. Отскочила от теплого плеча Рябинового и прижалась спиной к металлу кормушки. В сене урчали сонные котята, искали маму. Единственная мысль, которая оформилась в моей голове, была о том, что Кон не должен их увидеть…

Он вошел в стойло. Я не могла бы шевелиться, даже если бы пыталась, и все равно не смогла бы убежать. Казалось, эта сцена не имеет ко мне никакого отношения. В конюшне было странно темно, дальние углы потерялись в темноте. Пусто, только что-то шевелится у плеча, и Кон идет вперед, держит что-то в руке, и странно смотрит. Я подумала, ничуть не переживая, что он преспокойно может убить меня. Смешно! Ему, кажется, трудно. Не подумала бы, что Кон умеет колебаться…

Его рука медленно двинулась вперед и схватила мое запястье. На том же полусознательном уровне я поняла, что он хочет меня напугать. Чтобы я зашевелилась, закричала, начала драться — делала что угодно, чтобы в нем пробудился яростный порыв насилия. Но в мозгу повторялись слова, одни и те же, как сломанная пластинка: «Лучше умереть…»

Должно быть, я сказала это вслух. Голубые глаза расширились и сверкнули, близко от моих, напряглась рука. «Ты дурочка, — сказал Кон, — он вовсе не умер. Я сказал это только для того, чтобы ты выдала себя».

Он поднял подкову, и на ней блеснул свет. Вот зачем он ее поднял. Сразу это задумал. Вот почему пришел один. Соврал про Адама. Кон пока не убийца. Это правда.

Тут я завизжала. Изо всех сил пыталась освободить руку. Сильно стукнулась о бок жеребца, Кон громко выругался и попытался восстановить равновесие.

Но не успел.

Когда я падала в бредовую темноту под животом коня, он дико заржал, будто пытаясь повторить и передразнить мой крик, сверкнули подковы и пролетели прямо надо мной… и ярко заблистала кровь там, где секунду назад голубые глаза Кона говорили об убийстве.

Позже мне рассказывали, что ржание заглушило шум двигателя, хотя они проехали только половину дороги к Вайтскару.

Адама с ними не было. Он, как и Кон, не стал ждать. Когда заржал Рябиновый, он находился уже у ворот и через двенадцать секунд ворвался в конюшню. Кон, выброшенный из стойла первым ударом копыт, лежал в луже крови, а подкова — в трех ярдах от него. В стойле стоял и потел тихий Рябиновый. Я распростерлась под его ногами, а он опустил голову и дул мне на волосы.

Он разрешил Адаму меня подобрать.

Будто в темном сне, я выплыла из тумана и увидела лицо Адама меньше, чем в футе от своего. Только тогда я окончательно поверила, что Кон в конце сказал правду. «Адам…»

Он вынес меня, положил на сено и встал на колени. Моя голова на его плече. «Не разговаривай. Все хорошо. Все хорошо…»

«Адам, ты не умер».

«Нет, моя хорошая. Лежи тихо. Слушай. По горе едет «Лендровер». Все закончилось. Ты в полной безопасности. С Дональдом все в порядке, знаешь? Просто лежи тихо, с ними доктор, а мы ничего не можем сделать».

«Кон умер, да?»

«Да».

«Он… собирался убить меня».

«Похоже, ему это почти удалось. Если бы не Рябиновый, я мог бы опоздать».

“Ты знал?»

«Угадал».

«Как?»

«Бог знает. Старый радар еще работает. Когда появились Фенвики, они все принялись за работу, укрепили стены и подперли балку. Потом я выполз и миссис Фенвик, она очень маленькая, правда?.. Сумела пролезть в погреб и все делала для Дональда до приезда доктора. Твой кузен был еще там. Кто-то сказал, что ты поехала прямо в Вайтскар предупредить Лизу Дэрмотт о кроватях и тому подобном. Появился доктор. Он не смог пробраться под балку, конечно, поэтому все сосредоточились на том, чтобы вытащить Дональда. В общей суете я не сразу заметил, что Винслоу больше нет. Только тогда я понял, что выдал тебя, и боюсь даже не подумал, что это опасно. Просто у меня было сильное чувство, что самое время идти сюда. Так и оказалось. — Я вздрогнула, и мускулы его руки напряглись. — Когда ты закричала, я подумал, что опоздал».

Он наклонил голову и поцеловал меня. То, что он говорил потом… На сене, в пыльной конюшне, среди запахов конского пота и травы, и грязь подвалов все еще была на его куртке, и тело Кона лежало в яркой крови под электрическим светом… Такие слова говорят только, когда полностью отключился самоконтроль. Их не пересказывают и даже не вспоминают при дневном свете. Но они соединились с той ночью открытий и ужаса, когда мы дошли почти до полной утраты и не успели осознать благословения, позволившего нам спастись и начать сначала…

Потом во двор с ревом вкатился «Лендровер», Адам поднял голову и крикнул. Мир, в лице доктора, Фенвиков и пары незнакомцев, которые присоединились к доктору, узнав о несчастном случае в домике у ворот, ворвался в наш трагический маленький Рай.

Адам не шевельнулся и не отпустил меня. Будто все прошедшие месяцы лжи и скрытности неожиданно были отброшены и забыты. Он оставался на коленях, прижимал меня к себе и, пока они восклицали в ужасе, а доктор склонялся над Коном, рассказал точно и коротко, что случилось. Не о попытке убийства, ни в коем случае. Просто, что Кон пошел вперед, чтобы сообщить нам с Лизой хорошие новости. Не понимая опасности, он вошел в стойло, споткнулся, напугал жеребца, который отскочил и случайно ударил его копытом. А я потеряла сознание от испуга.

«А эта подкова, — мистер Фенвик поднял ее и вертел в руках. — Он ее потерял?»

Я не сразу поняла, насколько разумно Кон выбрал оружие. До Адама дошло сразу. Если бы он увидел эту штуку раньше, он бы ее, несомненно, убрал. Он ответил спокойно: «Мне не кажется, что это Рябинового. Должно быть, упала с гвоздя. Может, о нее Винслоу и споткнулся».

Фермер перевернул подкову в ладони. Чистая. Посмотрел на ноги Рябинового, которых, к счастью, я видеть не могла. «Да, — сказал он, — похоже», — и положил ее на подоконник.

В тот же день, но позже, мы с Юлией шли по полям к старому домику у ворот. Воздух после грозы стал свежим и прозрачным, казалось, каждая травинка четко видна над своей тенью. Вдоль дороги, где вчера была только пожухлая трава, расцвели дикие цветы. Мы остановились у ворот с надписью «Вайтскар», глядя на обломки дома, дуба и девичьего винограда.

День изменил даже это. Огромное облако веток дуба с желтыми листьями, еще не опавшими, темные плети девичьего винограда, розы на камнях — при ярком свете все это выглядело пасторально, даже приводило в идиллическую меланхолию. Будто и не было трагедии прошлой ночи. Но там, где я разворачивала машину, виднелись следы шин. Валялись несколько кусков дерева. Но больше всего наводила на размышления отсутствующая часть дерева, которую мальчики Фенвика вырубили, чтобы расчистить путь для скорой помощи.

Мы с Юлией смотрели на все это молча, потом я сказала: «Бедная Лиза».

«Что она будет делать?»

«Я предложила ей остаться, но она уезжает домой. Наверное, это лучше. Что сделано, то сделано, и можно только попытаться забыть».

«Да. — Но голос Юлии звучал неуверенно. Я рассказала ей историю нашего с Коном и Лизой заговора, а также правду происшедшего прошлой ночью. — Знаешь, по-настоящему я до сих пор не понимаю».

«А кто вообще может понять, что доводит человека до убийства? Ты ведь представляешь, что он тогда думал. Только с моих слов он знал, что дедушка оставил ему Вайтскар, а когда обнаружил, что я на самом деле Аннабел, не мог поверить, что я стояла и смотрела, как меня лишают наследства. Потом он понял, что Адам любил… до сих пор любит меня. Наверное, сразу вообразил, как я выхожу замуж за Адама и поселяюсь здесь. Сомневаюсь, что он успел что-нибудь обдумать подробно. Просто знал, что я имею возможность оспорить завещание, если оно действительно составлено в его пользу, и даже обвинить его в попытке получить деньги на ложных основаниях».

«Понимаю, — она зябко повела плечами. — Чего не понимаю, так это почему он действительно просто не дал балке упасть. Сделать это было очень легко. Умерли бы оба, но не верю, что его бы это взволновало».

«Нет. Но он хотел, чтобы Дональд был жив… и, кроме того, ты была рядом и смотрела. Не так-то это и легко. И смерть Адама решила бы только одну проблему, моя решала все. Независимо от того, правду я говорила или нет, Кон в случае моей смерти многое приобретал. Деньги там тоже были, помнишь? Он ни в чем не был уверен, но не хотел пускать все на самотек, а случай представился уж слишком удобный, чтобы его упустить. Я же говорила, что Кон не боится риска».

«Со мной, например, в ту ночь у реки?»

«Думаю, так».

Какое-то время мы молчали, потом она потрогала меня за рукав. «Почему у тебя такой вид?»

«Мне очень трудно не обвинять себя».

«Обвинять себя? — закричала Юлия. — Аннабел, дорогая, в чем?»

«Не могу избавиться от ощущения, что события прошлой ночи — частично и моя вина. Бели бы я не была такой усталой и глупой, и если бы Кон не добил меня ложью про Адама, я бы сумела его убедить, что не пытаюсь выжить его из Вайтскара. Или если бы я поговорила с ним раньше… Или вообще не умничала и не отправилась бы сюда играть с ним в его игры…»

«Прекрати! — Она легонько встряхнула мой рукав. — Будь разумной, ради Христа! Причина всех несчастий и насильственных действий — только Кон! Он виноват от начала до конца в том, что случилось прошлой ночью, и ты это знаешь! Он отправился в конюшню убивать тебя, просто на всякий случай, чтобы ты не навредила ему. Да, и это правда, и это ты тоже знаешь. Даже если бы ты была способна разговаривать с ним, с чего ты взяла, что он стал бы слушать? Только не он! А что ты обманывала его насчет Мери Грей, так кто в этом виноват? Если бы он не напугал тебя до смерти восемь лет назад, тебе и в голову бы это не пришло! А не думай ты, что он опасен для нас с дедушкой, как на самом деле и было, ты бы вообще не приехала. Ой, нет, солнышко, отбрось ты эту ерунду насчет вины. Перестань!»

«Хорошо», — я ей улыбнулась.

«Совет от Тетушки Юлии. — Она легко сжала мою руку. — Зуб за зуб. Я приняла твой, а ты прими мой. Забудь все как можно скорее, больше ничего и не нужно. Нам есть за что Бога благодарить!»

«Это точно. — Я откинула голову назад и посмотрела вверх, где ярко желтели листья дуба на фоне неба. — Знаешь, что мне хочется сделать?»

«Что?»

«Вырезать кусок деревянной балки, когда ее освободят от мусора, и отдать что-нибудь из нее сделать для Вайтскара. Что мы вместе будем использовать, маленький столик или полку, чтобы Адам там хранил награды за коней, а я кубки за верховую езду».

«Почему бы и нет? Жалко оставить ее гнить, она спасла их обоих. Для меня тоже кусочек оставь. — Она улыбнулась. — Думаю, в нашей лондонской квартире найдется место для пары пепельниц. А как насчет дерева, которое вызвало все эти неприятности?»

«Дуб с девичьим виноградом? — Я подошла к его массивным останкам. — Бедное старое дерево. Символично, как ты думаешь? Вот лежит наше прошлое… ложь, секреты и, так сказать, романтика… А теперь это все уберут и забудут. Напрочь. — Я погладила лист. — Бедное старое дерево».

«Хотела бы я… — Юлия вздохнула и остановилась. — Собиралась сказать, что было бы здорово, если бы дедушка знал, что вы с Адамом будете в Вайтскаре, но тогда ему пришлось бы и остальное рассказать».

Мы затихли, думая об очаровательном эгоистичном старике, который с наслаждением подавлял всех окружающих и утянул за собой в могилу пружины и нити, приводившие в действие массу несчастий. Вдруг Юлия вскрикнула и побежала вперед.

Я спросила: «Что случилось?»

Она не ответила. Вскарабкалась на остатки стены и балансировала там, пытаясь засунуть руку в широкую щель на стволе. Где-то среди обломков и трухи скрывалось дупло, которое глупые влюбленные использовали как почтовый ящик. Я испытывала странное чувство, будто смотрю на себя со стороны. Стройная, светлые волосы, ситцевое платье, какое я запросто могла носить в девятнадцать лет. Нагибается вперед, копается в дереве, вытаскивает что-то вроде листа бумаги…

Она стояла на стене и смотрела на него. Что-то грязное, мятое по краям, но сухое. Я с любопытством спросила: «Что это?»

«Это… письмо».

«Юлия! Этого не может быть! Никто больше…» Голос мне отказал. Она спустилась со стены и передала его мне.

Я взяла, недоверчиво посмотрела и застыла, а буквы расплывались и плясали перед глазами. Молодой торопливый почерк. Хотя чернила почти выцвели, и грязь испортила бумагу, видно, что ручкой водила нервная рука. И я знала, что там написано. «Адам Форрест, эсквайр. Форрест Холл. Поблизости от Беллинджема. Нортумберленд». И сверху по конверту: «Личное».

Тут я услышала, что Юлия говорит, «…и я встретила почтальоншу в начале дороги. Помнишь старую Анни? Она ушла на отдых в этом году. Она давала мне письма в Вайтскар, и я за нее их относила. Конечно, этого нельзя делать, но в тот день было всего одно письмо в Форрест Холл, а она всегда не любила далеко ходить… Ну вот, я видела, как вы с Адамом клали записки в девичий виноград, и, что возьмешь с ребенка, решила, что это совершенно естественно… — Ее голос изменился, я осознала, что уставилась на нее. — Поэтому я засунула письмо туда. А сейчас вспомнила. И больше об этом не думала. Я… вскарабкалась на стену и засунула его как смогла дальше».

«И конечно, как только он узнал, что я уехала, он больше туда никогда и не заглядывал».

«Конечно, нет. Аннабел…»

«Да?»

«Это было… Думаешь, это особенно важное письмо?»

Я посмотрела на письмо в моей руке, потом на девичий виноград, в котором оно скрывалось восемь лет. Если бы оно дошло до адресата, что бы случилось? Больная жена, идущая напрямик к окончательному срыву, и несчастная девица, отдающая себя на его совесть и доброту. Кто скажет, что было бы лучше? Потеряно время, но большая его часть нам не принадлежала. Девичий виноград, этот «символ обмана», как я его назвала, держал нас вдали друг от друга, пока время не стало нашим, все совсем…

Юлия застыла в напряженном ожидании. «Думаю, оно могло быть очень важным?»

«Сомневаюсь».

«Я… Лучше отдать его ему и сказать, наверное…»

Я улыбнулась. «Встречусь с ним вечером и отдам сама».

«Ой правда? — сказала Юлия благодарно. — Скажи, что мне ужасно жаль, и я надеюсь, что это в действительности ничего не значило!»

«Даже если и значило, то сейчас уже нет».

Я была одна в будто нарисованном пейзаже. Спокойное густо-голубое небо, как бывает только ранним вечером. Высокие неподвижные облака висят на юге. Под ними пастбища, свежие от прошедшего дождя, золотисто-зеленые в солнечном свете.

Римские камни грели мою спину. Две чернолицых овечки спали на солнце, казалось, те же две, что лежали тут восемь лет назад, когда все началось…

Время было… Время есть…

Я сидела с закрытыми глазами и вспоминала в теплой зелено-голубой тишине. Барашки молчат, кроншнепы молчат, ветер не шевелит травы, пчелы с тимьяна улетели домой. Таким был мир до того, как возникла жизнь, а я могла бы быть первой женщиной, которая сидит и мечтает об Адаме…

«Аннабел».

Хотя и ждала, я не слышала его прихода. Он тихо подошел по траве и встал рядом, за спиной. Барашки с сонными глазами даже не подняли голов.

Я не обернулась. Подняла руку, а когда его рука легла на мою, прижала ее, израненную, к своей щеке и оставила там.

Время придет…