Мои сердечные благодарности Маргарет Мэрон, которая представила меня Дэниелу Е. Бейли, главному помощнику шерифа в Северной Каролине. Он потратил много времени, отвечая на мои вопросы. Надеюсь, я не допустила больших промахов. Молли Вестон, самая загадочная из женщин, помогла мне с описанием климата, а доктор Д. П. Лайл (не в первый раз) — с медициной. Мой друг Тони Л. П. Келнер подал мне ряд великолепных идей, как улучшить эту книгу.

На Восточном побережье полно мертвецов. Когда работа приводит меня в эту часть Америки, в моей голове, словно без устали, хлопают крылья огромной стаи птиц. Это очень быстро надоедает. Но я не раз выполняла работу на востоке и вот снова еду через Южную Каролину, а мой вроде бы брат Толливер спит рядом на пассажирском сиденье. Я мельком взглядываю на него и улыбаюсь, потому что он не может меня видеть, и ничего страшного, что я гляжу на него с улыбкой.

У Толливера, как и у меня, черные волосы, и, если бы мы не занимались бегом и не проводили много времени на свежем воздухе, мы выглядели бы бледными. Мы оба склонны к худобе, в остальном же совершенно разные. Когда Толливер был подростком, отец никогда не водил его к кожнику, поэтому щеки Толливера покрыты рябью от лопнувших прыщей. Его глаза темнее моих темно-серых, у него высокие скулы.

Когда моя мама вышла замуж за его отца, два состоятельных представителя среднего класса объединились, чтобы стремительно покатиться вниз. Мама уже умерла, и кто знает, где сейчас отец Толливера? В прошлом году его выпустили из тюрьмы. Мой отец все еще сидит в тюрьме за растрату и ряд других должностных преступлений. Мы с Толливером никогда не говорим о своих родителях.

Если вам доведется бывать в Северной Каролине — там красиво поздней весной и ранним летом. К сожалению, мы попали туда в самом конце особенно мерзкого января. Зима выдалась холодная, серая и слякотная — недавно растаял снег, и через несколько дней вполне стоило ждать нового снегопада.

Я правила очень осторожно, так как дорога была грязной и запружена машинами. Мы приехали из тихого, солнечного Чарльстона, где супружеская пара решила, будто их дом непригоден для жилья, так как в нем орудуют призраки, и вызвала меня, чтобы я выяснила — нет ли в стенах или под полом трупов.

Ответ оказался точным: трупов в доме нет. Зато нашлись трупы на маленьком заднем дворе. Три трупа, все младенцев. Я не знала, что это означает. Они прожили совсем недолго, и мне не удалось достучаться до их крохотного сознания. Поэтому я не смогла сказать, что послужило причиной смерти, хотя обычно причина мне ясна. Но домовладельцы из Чарльстона пришли в восторг от результатов, особенно после того, как археолог выкопал скудные останки крошечных тел. Они будут с успехом рассказывать о мертвых младенцах следующие десять лет. Супружеская пара без колебаний вручила мне чек.

Моя работа не всегда приводит к уголовному делу.

— Где хочешь остановиться, чтобы поесть? — спросил Толливер.

Я взглянула на него. Он проснулся и потянулся, чтобы похлопать меня по плечу.

— Устала? — поинтересовался он.

— Я в порядке. Мы примерно в тридцати милях от Спартанберга. Далековато?

— Нет, нормально. «Крекер Баррел»?[1]

— Ты, должно быть, хочешь поесть овощей, — сказала я.

— Да. Ты знаешь, что я предвкушаю, если мы и вправду купим дом, о котором все время говорим? Предвкушаю приготовление домашних блюд.

— Мы хорошо готовим, когда мы дома, — согласилась я.

Купив несколько кулинарных книг в букинистических магазинах, мы выбирали очень простые рецепты.

Ситуация с нашей квартирой в Сент-Луисе сейчас висела на волоске. Мы так много времени проводили в дороге, что платить за квартиру было пустой тратой денег. Но нам требовалась база — место, куда поступает почта, место, которое можно назвать домом, пока мы разъезжаем по Соединенным Штатам. Мы копили деньги на дом — вероятно, мы купим его где-нибудь в районе Далласа, чтобы быть поближе к нашей тете и ее мужу. Они опекуны двух наших младших сестер.

Проехав еще двадцать миль, мы заметили вывеску ресторана, и я свернула на автомагистраль между штатами. Хотя было почти два часа дня, парковка оказалась переполнена. Я попыталась не скорчить гримасу. Толливер просто любил «Крекер Баррел» и не возражал против того, чтобы пробираться через всю эту дешевку в магазине, находящемся в том же здании.

Припарковавшись в полумиле от ресторана, мы потащились по слякоти мимо кресел-качалок на крыльце и потопали ногами на коврике, чтобы не наследить внутри.

Комнаты ресторана оказались чистыми и теплыми. Мы почти сразу заняли места, и официантка, очень юная женщина с прямыми, как конский хвост, волосами с удовольствием нас обслужила. Ну-ну, Толливер! Официантки, буфетчицы, горничные в отелях — женщины из обслуживающего персонала — любят Толливера.

Мы сделали заказ, и, пока я наслаждалась тем, что уже больше не в машине, Толливер думал о предстоящей работе.

— Нас пригласили правоохранительные органы, — предупредил он.

Это означало: меньше денег, но больше молвы. Мы всегда нуждались в хороших рекомендациях от профессионалов из правоохранительных органов. Примерно половину вызовов мы получали от детективов, шерифов, помощников шерифа и так далее. Может, они и не верили в меня, но, когда на них давили по поводу расследования, они мне звонили. Узнав обо мне из слухов, ходящих среди коллег, они хотели избавиться от того, что в шею им дышат некие влиятельные лица. Порой на них давили, веля найти кого-нибудь поскорее, и они уже просто не знали, где еще в их округе искать пропавшего человека. Закон платил скупо. Но платил.

— Что от меня требуется? Работа на кладбище или поиски?

— Поиски.

Значит, придется искать тело. Этим приходилось заниматься примерно в пятидесяти процентах случаев, когда я получала работу. Благодаря молнии, влетевшей в окно трейлера в Тексаркане, когда мне было пятнадцать лет, я могла находить трупы. Если тело лежало на кладбище, погребенное должным образом, наниматели хотели знать причину смерти. Если тело было невесть где, я могла обнаружить его, если место поисков имело определенные границы.

К счастью, гудение, издаваемое трупом, становилось менее интенсивным, если труп был старым, иначе я бы уже полностью спятила. Посудите сами. Трупы пещерных людей, трупы индейцев, первопоселенцев и скончавшихся позднее — это множество мертвецов, и все они давали мне знать, где покоятся их бренные останки. Я раздумывала, не разослать ли мою маленькую брошюру на места археологических раскопок и как Толливер отнесется к тому, чтобы собрать адреса для такой рассылки. Толливер всегда куда лучше меня управлялся с нашим ноутбуком, просто потому, что больше интересовался этим.

Не похоже, чтобы он был моим слугой или чем-то в этом роде.

Я рассказала ему первому о моих странных способностях, после того как оправилась от физических последствий удара молнии. Сперва он мне не поверил, но решил ублажить меня, испытав в деле: что я могу и чего не могу. И когда мы выяснили, каковы пределы моей странной новой силы, брат поверил в меня.

К тому времени, как я закончила школу, мы уже полностью составили план и двинулись в дорогу. Сперва мы путешествовали только по выходным. У Толливера имелась постоянная работа, а я подрабатывала в забегаловках. Но спустя два года он смог уволиться, и с тех пор мы вместе колесим по дорогам.

В настоящий момент Толливер играл в «пег гейм»,[2] они всегда лежат на столах в «Крекер Баррел». Лицо его было серьезным и спокойным. Не похоже было, чтобы он страдал, но он никогда и не показывал ничего подобного. Я знала: Толливеру приходится нелегко с тех пор, как обнаружилось, что женщина, не дававшая ему проходу, имела тайные мотивы. Даже если ты не сходишь по кому-то с ума, даже если этот «кто-то» вызывает у тебя легкую неприязнь, все равно больно обнаружить такое.

Толливер мало говорил о Мемфисе, но тамошние события наложили отпечаток на нас обоих.

Замкнувшись в собственном печальном мирке, я наблюдала, как двигаются его длинные белые пальцы. В последние несколько недель у нас с братом все было не так просто. И в том была моя вина… Полностью моя вина.

Официантка пришла, чтобы спросить, не наполнить ли снова наши чашки, и ухитрилась улыбнуться Толливеру слегка ярче, чем мне.

— Куда направляетесь? — весело спросила она.

— В окрестности Ашвилла, — ответил Толливер, поднимая взгляд от игровой доски.

— О, там красиво, — сказала официантка, внося свою маленькую лепту в развитие туризма.

Толливер улыбнулся ей с отсутствующим видом и снова склонился над игровой доской. Она восприняла это с философским пожатием плеч и поспешила прочь.

— Ты сейчас проделаешь во мне дыру, — не поднимая глаз, произнес Толливер.

— Просто ты прямо у меня перед глазами, — отозвалась я и облокотилась о стол.

Где, черт возьми, еда? Я сложила бумажную завязку, которой были скреплены завернутые в салфетку ножи и вилки.

— Нога болит? — спросил он.

У меня слабая правая нога.

— Да, немножко.

— Хочешь, я помассирую ее вечером?

— Нет!

Тут Толливер посмотрел на меня. И приподнял брови.

Конечно, я хотела, чтобы он помассировал мою ногу. Я просто не знала, что из этого получится. Я могла бы сделать что-нибудь неправильное… Неправильное для нас обоих.

— Наверное, вечером я просто приложу к ноге тепло, — сказала я.

Извинилась и пошла в дамскую комнату, где было тесно из-за мамы с тремя дочерьми. А может, ее дочка привела с собой подружек. Они были еще детьми, очень шумными. Я едва смогла войти в кабинку и тут же закрыла дверь на задвижку. Я постояла там мгновение, прислонившись лбом к стене. В горле у меня застряли в равной степени стыд и страх, и секунду я не могла дышать. Потом сделала длинный, дрожащий вдох.

— Мам, я думаю, эта леди плачет, — прозвучал пронзительный детский голос.

— Ш-ш-ш, — ответила мать. — Тогда мы просто оставим ее в покое.

А потом наступила благословенная тишина.

Вообще-то мне и вправду надо было воспользоваться туалетом, и у меня действительно болела нога. Я спустила джинсы и, сев, потерла правую ногу. Над коленом виднелся бледно-красный узор, который тянулся до верха бедра. Когда в окно влетела молния, я стояла к нему правым боком.

Присоединившись к Толливеру, я увидела, что наш заказ уже принесли, и смогла наконец заняться едой.

Когда мы вернулись к машине, Толливер занял место водителя — была его очередь. Я предложила включить аудиокнигу. В последнем магазине старой книги, который мы посетили, я купила три. Само собой, несокращенных. Я включила рассказ Даны Стабеноу,[3] откинулась на спинку сиденья и отгородилась от брата стеной. Нет, я не отгородила стеной его, я отгородила от него себя.

Толливер снял одну комнату в мотеле в Доравилле. Пока он стоял у конторки, я видела: он ждет, когда я попрошу его взять еще одну комнату, раз уж у меня такое необщительное настроение. За годы путешествий мы часто делили с ним комнату. Сперва у нас было слишком мало денег для двоих. Потом нам иногда хотелось побыть в одиночестве, а иногда было на это плевать. Мы никогда не делали из этого проблему.

«Не позволю, чтобы это стало проблемой теперь», — безрассудно решила я.

Я не знала, сколько мы еще сможем тащиться по этой мрачной темной дороге, пока Толливер не взорвется и не потребует объяснений, которые я не в силах ему дать.

Итак, мы будем делить комнату, и мне придется пребывать в неловком молчании. Я начинала к этому привыкать.

Мы внесли в комнату сумки.

Я всегда брала кровать, которая поближе к ванной, брат взял ту, что у окна.

Эта комната была вариацией других комнат, которые мы видели снова и снова: гладкие покрывала из полиэстера, стандартные стулья и стол, телевизор, бежевые стены в ванной.

Толливер занялся телефоном, а я растянулась на кровати и включила Си-эн-эн.

— Она хочет, чтобы мы явились завтра в восемь утра, — сказал Толливер, вынимая из сумки карандаш и раскрывая утреннюю газету на странице с кроссвордом.

Рано или поздно он не выдержит и научится разгадывать судоку, но пока он стойко держится приверженности к кроссвордам.

— Тогда мне лучше отправиться сейчас на пробежку, — бросила я и заметила, что брат на несколько секунд застыл, нацелив карандаш на кроссворд.

Мы часто бегали вместе, хотя под конец нашей пробежки Толливер обычно вырывался вперед, чтобы помчаться изо всех сил.

— Утром будет слишком холодно, даже если я встану в пять.

— Ничего, если ты побежишь одна?

— Да, без проблем.

Я вытащила свое снаряжение для пробежек и сняла джинсы и свитер. Я держалась к Толливеру спиной, но это было нормально. Мы не превращали скромность в идола, но все же пытались соблюсти какие-то границы. В конце концов, мы же брат и сестра.

«Нет, мы не брат и сестра, — сказало мое дурное „я“.— На самом деле он вообще тебе не родственник».

Я сунула в карман ключ от комнаты и вышла туда, где было холодно и влажно, чтобы убежать от своего несчастья.

— Я шериф округа Нотт-Каунти, — сообщила худощавая женщина.

Когда мы вошли, она болтала с диспетчером, перегнувшись через барьер, отделявший переднюю часть полицейского участка от задней.

Я никогда не понимала, как блюстители порядка могут носить на бедрах столько амуниции, а эта женщина носила все, что требовалось. Я не люблю глазеть слишком долго, чтобы определить назначение всех предметов. У меня был короткий роман с помощником шерифа — мне стоило улучить тогда минутку, чтобы исследовать причиндалы копа. Думаю, тогда я больше была увлечена другими его причиндалами.

Когда шериф выпрямилась, я увидела, что она высокого роста. Ей было лет пятьдесят, у нее были седеющие каштановые волосы и уютные морщинки в уголках глаз и рта. Она не походила ни на одного искренне верящего в мои способности человека, с которыми я когда-либо встречалась, однако именно она послала мне е-мейл.

— Я Харпер Коннелли, — сказала я. — Это мой брат, Толливер Лэнг.

Мы, по всей видимости, тоже не выглядели так, как она ожидала. Женщина пристально осмотрела меня с ног до головы.

— Вы не похожи на ненормальную, — заметила она.

— Вы не похожи на стереотип предвзятости, — отозвалась я.

Диспетчер втянул воздух сквозь сжатые зубы.

«Ого!»

Толливер стоял сразу за мной, и я чувствовала, как от него исходит спокойное ожидание. Брат всегда прикрывал мне спину.

— Заходите ко мне в кабинет. Поговорим, — сказала высокая женщина.

У Твайлы Коттон имелся «кадиллак», не старше двух лет.

— Мне нравится большая машина, — сказала она.

Мы кивнули. Нам она тоже нравилась.

Мы тепло укутались из-за плохой погоды, и Твайла в своем темно-коричневом пальто напоминала круглую ириску.

— Ваш сын и его жена знают, что мы здесь и чем занимаемся? — осторожно спросила я.

— Паркер и Беталинн не верят, что это куда-нибудь приведет. Они думают, я зря трачу деньги. Но они знают, что я трачу собственные деньги, и если мне от этого станет легче…

Я надеялась, что родители мальчика и впрямь настроены так философски, как говорила Твайла. Семьи могли причинить нам множество проблем. Думаю, это неудивительно, так как они обычно считают, что мы обманываем и обираем их горюющих родственников. У нас в жизни и так достаточно неприятностей, и мы не хотим новых, которых в силах избежать.

Мы с Толливером переглянулись — он сидел на заднем сиденье — и взглядом сказали друг другу, что все это между нами.

— Харпер, у вас были дети? — спросила Твайла.

— Нет, я никогда не была беременна, — ответила я. — Но я понимаю, что вы чувствуете. Моя сестра пропала восемь лет назад.

Обычно я не говорю людям об этом. Конечно, некоторые из них уже знали. Когда все это произошло, газеты много трубили о случившемся. Но тогда я была ученицей средней школы, а не… Впрочем, неважно…

— У вас есть другие родственники?

— Ну, у меня есть Толливер, — весело улыбнулась я. — Есть сводный брат Марк и две сводные сестры, младшие сестры, Мариелла и Грейс. Они живут в Техасе с нашей тетей и ее мужем.

Марк приходится мне сводным братом не больше Толливера. Он просто старший брат Толливера. Но я была не в настроении выкладывать все это.

— О, мне так жаль. Ваши родители уже скончались?

— Моя мать — да. А отец все еще жив.

В тюрьме, но жив. Мать Толливера умерла еще до того, как его отец познакомился с моей мамой, а отец Толливера вышел из тюрьмы и жил… где-то. Учитывая, что мои мама и папа и отец Толливера все были юристами, они пали крайне низко. И по своей вине.

— Да, как ужасно. — Твайла казалась слегка шокированной. — Мне очень жаль.

Я пожала плечами. Так уж все вышло, тут ничего не изменишь.

— Спасибо, — бросила я.

Я знала, что голос мой звучит неискренне, но ничего не могла с этим поделать. Услышав, что моя мать умерла, я почувствовала сожаление, но не удивление и облегчения не испытала.

После этого мы молчали, пока не свернули на обочину дороги. Твайла взглянула на список, который набросала во время недолгого телефонного разговора с Сандрой Рокуэлл. Конечно же, у шерифа имелся список мест, которые следовало проверить, расположены они были в порядке важности.

Мы прибыли на место номер один.

Оно находилось за зданием средней школы, на футбольном поле — участке вытоптанной ровной земли. Один из мячей, которые гоняют мальчики, все еще лежал на краю поля, хотя футбольный сезон закончился. Раздевалка при футбольном поле была закрыта и заперта на замок до следующего года. Теперь начнется баскетбольная пора.

— Вот здесь стоял автофургон, — сказала Твайла. — Мы только что приобрели его для внука. Старый подержанный «додж».

О Джеффе шериф Рокуэлл рассказала меньше, чем о любом другом из пропавших мальчиков, может быть, потому, что знала: мы будем разговаривать с его бабушкой.

Оглядываясь теперь по сторонам, я не видела никого. Ни единой живой души. Итак, похищение отсюда было возможным, хотя и рискованным делом. В любой момент из школы мог кто-нибудь выйти. Но домов поблизости не было. Дорожка за футбольным полем представляла собой лишь полоску голой земли перед крутым холмом, который рассекли, чтобы построить школу.

Хотя место вполне подходило для похищения, я сильно сомневалась, что кто-то убил мальчика прямо здесь и здесь же закопал. Но мне хотелось продемонстрировать свою старательность. Я вышла из машины и послала на поиски ту часть меня, которая сделала меня уникумом. Ответа я не получила. Только почти неуловимый звон в ушах, говоривший о том, что где-то поблизости есть очень старые останки. Я научилась не обращать внимания на такие ощущения во время поисков новых трупов.

Хотя радиус будет почти тем же самым, недостаточным, чтобы ощутить разницу, я прошлась, продолжая получать все те же сигналы.

Молча покачав головой, я забралась обратно в «кадиллак».

Пока мы ехали, Твайла показывала на те или другие городские достопримечательности, мимо которых мы проезжали. Я не слушала. Вместо этого я сосредоточилась на том, что мне удается уловить во время езды.

От местного кладбища исходило много помех, но нам пришлось остановиться, потому что именно там нашли шапку Тайлера.

Конечно, на кладбище находилось множество тел, и некоторые из них — очень свежие. Было слишком холодно, чтобы снимать обувь, но, следуя своим инстинктам, я двинулась к самым свежим могилам. Вот сердечный приступ, а вот смерть от старости. Иногда, знаете, вы просто мирно испускаете дух.

Это были самые недавние смерти.

Но Тайлер Вебб исчез два года назад, если я правильно помнила, поэтому мне пришлось проверить множество других тел. Ни одно из них не принадлежало Тайлеру. Все они были именно теми, чьи имена значились на надгробьях.

Я порадовалась, что Доравилл — небольшой город, а также, что некоторые умершие похоронены на новом кладбище, к югу от Доравилла.

Теперь мы находились на западной окраине, и Твайла снова остановилась на обочине дороги.

— Человека, который здесь живет, арестовывали за нападение на мальчика, — сообщила она, показав на белый полуразвалившийся каркасный дом, еле видный за путаницей виноградных лоз и молоденьких деревьев. — Его неоднократно допрашивали.

Из машины я ничего не улавливала. Я вышла и, закрыв глаза, сделала пару шагов вперед. Уловила гудение слева, довольно далеко отсюда, в лесу, но такое слабое гудение ассоциировалось у меня со старыми кладбищами.

Потом услышала, как Толливер опускает окно.

— Спроси Твайлу, есть ли там старая церковь с погостом.

— Да, — кивнул Толливер. — Там церковь Горы Арарат.

— Ничего, — сказала я, вернувшись в машину.

Твайла глубоко вдохнула, как будто собираясь разыграть последнюю карту. Завела машину, и мы вернулись на дорогу, двинувшись еще дальше от маленького городка Доравилла.

Мы ехали на северо-запад, судя по приборам в машине Твайлы, и дорога пошла вверх.

Я посмотрела на горы и подумала, что, если тело Джеффа там, я его никогда не найду. Мне не хотелось карабкаться по этим горам, тем более зимой. В голове промелькнула короткая эгоистичная мысль: «Почему Твайла не позвонила мне два месяца назад? Или даже месяц назад?»

Я задрожала и подумала о жалящем холоде, о заплатах снега на земле, о прогнозе плохой погоды через несколько дней. Мы начали подниматься в горы, хотя пока дорога была не очень крутой.

А потом Твайла снова остановилась. Я заметила, как она напряглась на сиденье водителя, как побелела.

— Тут нашли телефон. — Твайла показала большим пальцем вправо. — Я положила там камень, чтобы отметить, где именно, после того как шериф показала мне место.

На обочине дороги в землю был вкопан большой камень с голубым крестом.

— Вы глубоко его положили, — заметил Толливер.

— Над ним должны были пройти косилки, — объяснила она. — Это было три месяца назад.

Практично.

Я выбралась из «кадиллака» и огляделась, надевая перчатки. Тут и вправду царила чертова холодина. Перед нами круто поднималась вверх дорога на Мадисон, слева от нее вздымалась гора. По нашу сторону дороги имелась довольно ровная неширокая полоса земли, возможно пол-акра на акр. За ней уходил вверх холмистый склон.

На этой земле стоял старый дом. Здание было заброшено много лет назад. Оно не было правильным прямоугольником, потому что вписывалось в очертания холма. Длинное и в некоторых местах узкое.

Мы припарковались на уступе, и, сделай я шаг, я скатилась бы по склону в глубокий ров. Подъезд к дому тянулся над водосточной трубой, которая позволяла дождевой воде беспрепятственно стекать вниз. Остатки подъездной дороги проходили через полуразвалившийся забор. Теперь, когда опали листья, сорные травы от дыхания зимы засохли и стали золотистыми или коричневыми, редкие молодые сосенки выглядели удивительно зелеными. Трава и маленькие деревца как будто поддерживали забор.

Дом был скромным. Крыша не провалилась, но в ней виднелись дыры, крыльцо просело. В окнах не осталось стекол. С одной стороны дома — покосившийся гараж на две машины, с широкими, не до конца закрытыми дверями. Когда-то гараж покрасили в белый цвет, как и дом.

Все строения представляли собой южноготическое олицетворение разложения.

В дренажной канаве стояла темная, наверное, очень холодная вода. За прошедшую пару недель часто шли дожди. И я ощущала озноб, говоривший о еще одном надвигающемся дожде.

Судя по тому, как Толливер наклонил голову, он ожидал, что я пройдусь вдоль дороги вниз, туда, где холм переходит в долину. Он предполагал, что кто-то избавился от тела там, куда было легче добраться, и на ходу вышвырнул вещи мальчика, пока ехал вверх в горы.

При других обстоятельствах я бы сделала именно то, чего ожидал Толливер. Но теперь в этом не было необходимости.

В ту же минуту, когда нога моя коснулась земли, я поняла, что у меня будут новости для Твайлы Коттон.

Гудение в голове усилилось и стало отчетливее, когда я подошла к изрытой подъездной дороге. То не был сигнал, полученный от единственного трупа. Я начала испытывать дурное чувство, потом ужасное чувство и боялась посмотреть на Толливера. Он взял меня за руку и просунул ее под свой локоть, поняв, что я собираюсь двинуться во двор старого дома.

— Земля там неровная. Жаль, что мы не надели сапоги, — произнес он.

Но я не могла сосредоточиться на том, что он говорил. Я наблюдала, как мимо проехал голубой пикап, слегка притормозив перед изгибом дороги, как потом он скрылся из виду. То был единственный автомобиль, который повстречался нам на этой дороге.

Когда шум мотора затих вдали, я слышала только все более неуместные звуки, издаваемые двумя живыми людьми, и все более сильные сигналы, исходящие от мертвецов. Я пошла вперед, увлекая вместе с собой Толливера. Может, он пытался слегка меня сдержать, но я продолжала идти, потому что пришло мое время — время моей связи с силой, или способностью, или с коротким замыканием, которое сделало меня уникумом.

— Тебе стоит достать флажки, — сказала я, и Толливер вернулся, чтобы достать обрезки проволочки с красными пластиковыми флажками.

Во влажном холоде я стояла посреди бывшего двора, между забором и руинами дома. Я повернулась кругом, чувствуя, как вокруг меня нарастает гул, когда мертвецы шумно требуют, чтобы их нашли. Знаете, это все, чего они хотят. Они хотят, чтобы их нашли.

Я попыталась заговорить, но подавилась, задохнулась.

— Что с тобой? — сдержанно спросил Толливер. — Харпер?

Спотыкаясь, я сделала пару шагов влево.

— Здесь, — сказала я.

— Мой внук? Джефф здесь?

Твайла добралась до участка.

Я передвинулась на шесть шагов на северо-запад.

— И здесь тоже, — добавила я.

— Его разрубили на куски?

— Тут не одно тело, — ответил ей Толливер.

Я подняла руки, чтобы лучше сосредоточиться.

Повернулась снова, медленнее, с закрытыми глазами, с поднятыми руками. Я считала.

— Восемь, — сказала я.

— О господи! — выдохнула Твайла. Она тяжело опустилась на старый пень. — Я позвоню в полицию.

Должно быть, она кинула на Толливера взгляд, полный внезапного опасения, потому что тот сказал:

— Можете не сомневаться. Харпер права.

Я услышала тихое попискивание, когда Твайла начала набирать номер.

— Что с ними случилось? — тихо спросил меня Толливер.

Он знал, что я слушаю, хотя я так и не открыла глаза.

Я ничего не ответила. Пора было выяснить, что случилось, но я не хотела, чтобы за мной наблюдали, пока я делаю это.

— Ладно, — сказала я, собираясь с духом. — Толливер? — Я хотела, чтобы он приготовился.

— Я здесь, — ответил брат. — Я держу.

Я почувствовала, как он сжал мои руки.

Я шагнула прямо на землю над трупом, посмотрела вниз сквозь землю и камни, мельком увидев ад. Это было последнее, что я помню.

— Она когда-нибудь очнется?

Говорила Сандра Рокуэлл.

Я помнила ее голос, но теперь он был странным и напряженным.

— Харпер! — позвал мой брат. — Харпер?

Я не хотела этого делать, но должна была.

— Хорошо, — сказала я, и мой ответ был таким же дрожащим, какой я себя чувствовала. — Вы уже их нашли?

— Скажите мне, что делать, — велела шериф Рокуэлл.

Судя по ее тону, ей не хотелось здесь находиться.

Мне пришлось открыть глаза и взглянуть в тревожные карие глаза под полями шляпы. Шериф Рокуэлл носила пуховик, из-за чего казалась вдвое больше.

— Все они здесь, — начала я. — Если вы сможете минутку подождать, я расскажу вам кто где. И их восемь, а не шесть.

— Откуда вы знаете?

Я сидела на заднем сиденье машины Твайлы, прислонившись головой к подушке.

— Вот, съешь сладкого. — Встревоженный Толливер вытащил конфету из кармана джинсов.

Он развернул ее и сунул мне в рот. Я знала по опыту, что через несколько минут почувствую себя лучше, особенно если выпью колы.

— Вы были готовы поверить мне еще до того, как я что-то сделала, — сказала я. — Имейте еще немного веры. Копайте ради них.

— Если вы лжете, вы закончите в тюрьме, — заявила шериф.

— Ия бы это заслужила.

С огромным трудом я повернула голову, чтобы посмотреть в окно машины.

Во дворе стояли два помощника шерифа, а с ними Твайла. Выражение ее лица заставило бы заплакать самого отпетого мошенника… А может, и нет.

В наших разъездах, при моей работе, мы повстречали немало мошенников, и почти все они не имели никакого сочувствия. Сочувствие просто не значится в списке их приоритетов.

— Давайте покажите мне, — велела Сандра Рокуэлл, и Толливер помог мне вылезти из машины.

Мы медленно двинулись на то место, где я потеряла сознание, и, хотя я дрожала с головы до ног, потому что мне снова придется столкнуться со смертью, я встала там, где почувствовала мальчика, погибшего позже других.

— Здесь, — показала я вниз.

И я знала, кто там лежит. Тело Джеффа, внука Твайлы. Толливер вытащил блокнот на спирали, который держал в кармане куртки под молнией. Он начертил очень грубый набросок двора.

— Это Джефф. Джефф Макгроу, — сказала я Толливеру. — Его задушили.

Толливер воткнул проволоку в землю. Красный флажок слегка захлопал под холодным ветром.

Брат обхватил меня за плечи и взял мою правую руку в свои. Я кивком указала направление, в котором надо идти, слегка вверх по холму и на север, и сосредоточилась, стоя над другим трупом. По моим щекам потекли слезы… Я никогда еще не сталкивалась с такими страданиями.

— Здесь, — сказала я. — Честер.

Двумя ярдами дальше мы нашли мальчика, о котором шериф Рокуэлл не упоминала.

— Это кто-то, кого зовут Чэд… Чэд с фамилией, начинающейся на «Т».

Шериф сделала запись в блокноте. Ее помощники тоже слушали, но вид у них был полон скептицизма, да и выглядели они сильно рассерженными. Я ничего не могла с этим поделать. Они получат урок достаточно скоро.

Я последовала за следующим сигналом к задней части двора, туда, где земля начинала резко идти вверх. Место находилось за кустами. Вытерев лицо носовым платком, я сказала:

— Дилан, — и, спотыкаясь, взяла немного южнее.

Теперь я находилась за домом. Шериф и Твайла последовали за мной, помощники шерифа тоже.

— Аарон, — сказала я. — Ведь среди пропавших значился Аарон?

И снова — на несколько ярдов к югу. По неведомой мне причине с этим телом пришлось труднее. Его ужас и паника закоротили его мозг, когда он умирал.

— Думаю, это Тайлер, — произнесла я.

А потом пошла к самому южному захоронению и — каким-то образом я это поняла — самому старому из всех. Вибрация этого тела была чуть слабее, чем у прочих.

— Этот погиб первым, — сказала я шерифу, которая не отставала от нас.

Не отставать было нетрудно, потому что теперь я двигалась очень медленно, так как меня била сильная дрожь.

— Его звали… — Я слегка потрясла головой, пытаясь получше сфокусироваться. — Его звали Джеймс как-то там… Джеймс Рэй, Джеймс Рой, Джеймс Роберт. Я не… не могу назвать его фамилии. Ох, Толливер, уведи меня отсюда.

Но был еще один: мальчик по имени Хантер. Я едва могла стоять к тому времени, как определила место, где он лежал. Он умер от переохлаждения. Должно быть, один из тех, кого похитили в ноябре.

— Могу я доставить сестру обратно в город? Ей нужно лечь, — сказал Толливер.

— Нет. — Сандра Рокуэлл со стуком захлопнула рот. — Нет, пока мы все не проверим.

Если я лгала, шериф хотела, чтобы я оставалась под рукой, когда она раскроет ложь.

— Можете посоветовать, которое место проверить первым? — спросила она.

— Любое из мест, куда мы воткнули флажок, — покачав головой, ответила я.

Твайла вернулась в «кадиллак». Я радовалась тому, что не умею читать мысли живых людей, поскольку никакое воображение не могло сравниться с ее истинным горем.

Когда мы с Толливером забрались на заднее сиденье, она была достаточно добра, чтобы завести машину, дабы мы могли согреться. Казалось, прошла уйма времени, пока мы сидели, съежившись, в машине. Моя голова была полна фонового шума, я не могла ни о чем думать. Я только что видела такие ужасы.

Я не повернула головы, чтобы знать, что происходит возле старого дома, но Твайла смотрела. В конце концов она сказала:

— Теперь они выкопали яму примерно в два фута глубиной. Для такой работы сегодня слишком сырой день. Надеюсь, Дэйв и Гарри не простудятся, не говоря уж о Сандре.

«Я была бы рада дождаться погоды получше», — подумалось мне, но промолчала.

Это было первое серийное убийство, которое я расследовала.

Еще до одиннадцати часов Дэйв и Гарри, два помощника шерифа, нашли первые кости.

Затем — пауза, ощутимая пауза. Три представителя закона безмолвствовали, стоя вокруг ямы, которая наконец-то стала достаточно глубокой.

Я откинулась назад. Выпрямилась. Толливер повернул голову, и Твайла тоже.

— Мой внук? — спросила она.

Я ожидала такого вопроса.

— Нет, — ответила я. — Они решили начать с самого северного захоронения. Мне очень жаль. Ваш внук там, Твайла, под самым первым флажком, который мы воткнули. Я бы хотела, чтобы в моих силах было что-то исправить. Хотела, чтобы его там не было. — Я не знала, какие еще подобрать слова.

— Вы не можете знать наверняка. — В голосе Твайлы слышалось колебание.

Я знала Твайлу Коттон всего пару часов, не больше, но понимала: это необычное для нее поведение.

— Конечно нет.

И все-таки я знала наверняка. Вообще-то это странное искусство — все, что у меня есть. Оно, и Толливер, и две мои младшие сестры. Поэтому я осторожно обращаюсь со своими навыками и никогда не делаю заявлений, если не уверена. Мальчик, которого я видела в могиле вверх по склону, был мальчиком с фотографий в доме Твайлы Коттон.

— Как… как умерли эти мальчики?

То был вопрос, которого я ждала с ужасом.

— Я просто не могу… — Мне не удалось закончить фразу. — Я просто не могу! — повторила я уже утвердительно.

Толливер вздрогнул и отвел глаза. Он смотрел на ленту дороги, поднимающейся вверх и скрывающейся за поворотом. Не требовалось большого воображения, чтобы понять: он хочет, чтобы мы побыстрее уехали прочь из этого места. Я сама хотела того же. Меня тошнило от ужаса. Я повидала столько смертей, что считала: меня уже ничем не проймешь, но сегодня обнаружила, как это далеко от истины.

— Вы можете уехать, — сказала Сандра Рокуэлл, и я подпрыгнула на сиденье. Шериф подошла к машине и открыла дверцу. — Возвращайтесь к Твайле и ждите меня там. Я собираюсь позвонить в Бюро, немедленно.

В Бюро расследований штата. Они будут неоценимой поддержкой для таких маленьких полицейских сил, какие имелись здесь, но это не говорило о том, что их помощь радушно примут. Сандра выглядела сердитой, бледной и испуганной.

Твайла завела машину, и мы немного проехали в гору, прежде чем она смогла осторожно развернуться. А потом поехала вниз, мимо разрушенного дома и ужасного двора, направляясь к Доравиллу.

Твайла поставила машину в гараж и медленно вылезла, как будто за время пути сюда стала старше. Отперев дверь, она грузно двинулась на кухню, где мы втроем постояли в неловком молчании.

— Думаю, шериф имела в виду, чтобы мы тоже остались здесь, — сказала я. — Извините. Мне бы хотелось убраться в мотель и не путаться у вас под ногами. Вам нужно побыть одной.

— Я просто ненадолго поднимусь наверх, — отозвалась Твайла. — Вы угощайтесь напитками из холодильника и позовите меня, если что-нибудь понадобится. Если вы проголодались, на второй полке есть ветчина, а там, в хлебнице, — хлеб.

Она показала, где именно, и мы кивнули. Потом она медленно пошла вверх по лестнице, не отрывая взгляда от ступенек перед собой, лицо ее застыло от горя и непролитых слез. Спустя минуту мы услышали ее голос и поняли, что она разговаривает по телефону.

Мы сидели за столом, не зная, чем еще заняться. Даже будь мы в нужном настроении, и то не стали бы включать телевизор или радио. Мы почитали газеты, и Толливер достал из холодильника колу. Потом брат стал решать кроссворд, а я нашла «Ридерс дайджест».[7]

Дверь кухни открылась, и торопливо вошли мужчина и женщина. При виде нас они остановились, но скорее потому, что хотели хорошенько нас рассмотреть, чем от неожиданности. Мужчина был очень высоким, с темно-каштановыми волосами, женщина — пухлая, со светлыми завитыми волосами.

— Где моя мать? — спросил мужчина.

— Наверху, — ответила я.

Без единого слова пара двинулась вверх по лестнице. Оба они были одеты в зимнюю униформу Доравилла: тяжелые пальто и джинсы, сапоги и фланелевые рубашки.

— Ее сын и его жена, — констатировал Толливер. Это казалось очевидным. — Паркер и Беталинн. — Брат куда лучше меня запоминал имена.

Зазвонил телефон, и наверху сняли трубку.

Ситуация была, мягко говоря, неуклюжей.

— Мы должны уйти, — заявил Толливер. — Мне плевать, что сказала коп. Нам не нужно быть здесь.

— По крайней мере, мы могли бы выйти и посидеть в своей машине. Так будет лучше.

— Пойдет.

Мы вымыли чашки из-под выпитого нами кофе и положили в сушилку. Потом оделись и, тихо, как воры, вышли из кухонной двери под навес, а потом добрались до машины. За «кадиллаком» Твайлы был припаркован большой пикап, и я почувствовала облегчение, что он не загородил нам выезд.

Толливер включил двигатель, и спустя пять минут температура стала сносной. День подходил к концу, теплее не становилось, и небо выглядело все более и более серым.

Прошло десять минут, мы не обменялись ни словом. Толливер подал машину задом по подъездному пути, и мы вернулись в мотель.

Наша комната была благословенно теплой.

Я приготовила горячий шоколад, и мы сидели, зажав кружки в ладонях, и прихлебывали водянистый напиток.

Я взяла книжку, которую читала, и растянулась на кровати, чтобы попытаться погрузиться в чтение. Но невозможно было уйти от мертвых мальчиков.

— Их восемь, — произнес Толливер. Он сидел в одном из кресел, положив ногу на кровать.

— Да, — ответила я. — Это было страшно, очень страшно.

— Хочешь рассказать мне?

— Толливер, все было слишком ужасно, чтобы об этом говорить. Их мучили, избивая, пуская в ход ножи, вытворяли с ними все, что только возможно. Их изнасиловали и медленно убили. Далеко не сразу. У меня сложилось впечатление, что этим занимался не один человек.

У Толливера был такой вид, словно его тошнит.

— Тогда мне жаль Твайлу, — сказал он. — Ей будет труднее, чем если бы его просто нашли в виде скелета со сломанной ногой у подножия крутого обрыва.

— Все будет еще хуже, прежде чем станет лучше.

Мы находили много жертв несчастных случаев — особенно в горах. Большинство людей не понимают, что местность может тебя убить, или становятся слишком благодушными в знакомых местах. Особенно охотники. Они так привыкают носить ружья вне дома, что начинают относиться небрежно к основным правилам безопасности. Они небрежно обращаются с оружием. Позволяют разряжаться аккумуляторам мобильных телефонов. Не говорят никому, куда собираются на охоту. Не носят с собой никаких аптечек. Охотятся в одиночку. И забывают носить оранжевую спецовку.

Но смерти этих мальчиков были далеко не несчастным случаем.

— Да, будет много хуже, — повторила я. — И есть те, кто несет за это ответственность. Это сделал кто-то из местных.

Толливер с минуту пристально смотрел на меня.

— Верно, — наконец произнес он. — Никто, кроме местного, не похоронил бы там тела. Все тела.

— Да, никто, кроме жителя городка, не возвращался бы в то место восемь раз, чтобы похоронить тело. — Мне это казалось резонным предположением.

— Где они были убиты? Ты знаешь?

— Я не «читала» их всех, — ответила я. — Первый, в первой могиле — да, он умер в старом доме или в сарае. Я не могу сказать наверняка, пока не осмотрюсь внутри.

— Он забирал их всех туда и творил все эти вещи?

Я порылась в потоке впечатлений, которые получила от мертвых.

— Да, думаю, что так, — с сомнением произнесла я.

Было что-то такое в ощущении их смерти… Что-то слегка неправильное.

— Определенно кто-то из местных, — прошептал брат.

— Как вообще такое возможно в столь маленьком сообществе? — спросила я.

— Ты имеешь в виду — как человек мог скрыть от остальных, что он желает убивать и мучить мальчиков?

Я кивнула.

— И как люди вокруг сидели сложа руки, когда пропало столько мальчиков?

— Думаю, поскольку тела не нашли, оправдать такое немного легче.

А потом мы сидели, погрузившись в мрачные мысли, которые текли разными путями, и время от времени притворялись, что читаем, пока не сгустилась тьма.

Тогда в дверь постучала шериф Рокуэлл. Толливер проводил ее в комнату. Ее темно-зеленые форменные штаны были в пятнах, и тяжелая куртка тоже была перепачкана.

— Мы и парни из Бюро провели раскопки, — сообщила она. — Вы оказались правы. Все наши мальчики там, и в придачу еще двое.

Шериф Рокуэлл сидела в одном из кресел. Мы с Толливером — по другую сторону стола, напротив нее. Она уже держала чашку дымящегося кофе из «Макдоналдса», поэтому я не предложила ей шоколад. Шериф не упомянула о том, что мы уехали от Твайлы. Она выглядела измученной, но обозленной.

— В следующие дни к нам будет приковано много внимания. В офис уже звонят с телестанций. Они вышлют сюда съемочные группы. Бюро расследований штата возглавило расследования, но их люди позволили мне принять участие. Они хотят, чтобы я поддерживала связь с вами двумя, так как это я пригласила вас сюда. Руководящий агент Пелл Клавин и специальный агент Макс Стюарт рвутся с вами поговорить.

Мы промолчали, и тогда шериф спросила:

— Знаете, чего мне хотелось бы? Мне хотелось бы, чтобы я могла выписать вам чек, а вы просто покинули бы город. Из-за этой истории Доравилл станет объектом пристального внимания… Что ж, я думаю, вы знаете, каково это. Нас не только выставят равнодушными, что мы позволили какому-то маньяку убить восемь мальчиков, прежде чем обратили внимание на происходящее, но и еще крайне легковерными.

«Что ж, вы сами сказали, какие вы», — подумала я.

— Если бы мы могли, то уехали бы немедленно, — сказал Толливер, и я кивнула. — И не стали оставаться ради этого балагана.

Некоторое внимание прессы было полезно для моего бизнеса, пристальное внимание — нет.

Шериф Рокуэлл откинулась на спинку кресла, и это внезапное движение заставило нас взглянуть на нее. Она же странно смотрела на нас.

— Что? — спросил Толливер.

— Я бы никогда не поверила, что вы упустите шанс на бесплатную рекламу, — произнесла она. — Теперь я стала о вас лучшего мнения, чем прежде. Вы и правда хотите уехать? Может, я смогу попросить парней из Бюро расследований проехаться до соседнего города, чтобы с вами поговорить, если вы захотите этим же вечером сменить мотель.

— Мы покинем Доравилл вечером, — сказала я.

С плеч моих будто сняли огромный груз. Я была уверена: шериф станет настаивать, чтобы мы остались. Ненавижу расследовать случаи, которые входят в компетенцию полиции. Я люблю «читать» на кладбищах. Явиться в город, приехать на кладбище, встретиться с живыми, постоять на могиле и рассказать живым, что ты видела. Обналичить чек и покинуть город.

По крайней мере, шериф Рокуэлл разрешила нам убраться из ближайших окрестностей.

— Давай подождем до завтра, — предложил Толливер. — Тебя все еще трясет.

— Я могу отдохнуть в машине, — ответила я, чувствуя себя кроликом, всего на один прыжок опережающим гончих.

— Хорошо, — с сомнением глядя на меня, согласился Толливер.

Но он уловил мое почти неистовое, нетерпеливое желание покинуть Доравилл.

— Ладно, — бросила шериф. В ее голосе все еще слышалось легкое удивление, что мы согласились уехать. — Я уверена, что Твайла захочет дать вам чек и снова с вами поговорить.

— Мы поговорим с ней, прежде чем навсегда покинем окрестности Доравилла, — заверил шерифа Толливер.

Рокуэлл устало поднялась с кресла, пошла к двери, и тогда он спросил:

— Как идут работы на месте захоронения?

Она уже мысленно отпихнула нас в сторону, поэтому повернулась нехотя.

— На всех указанных местах мы раскопали достаточно, чтобы подтвердить: останки там. Завтра утром, при хорошем освещении, сюда прибудут судебные медэксперты, чтобы присматривать за раскопками. Думаю, мои помощники выполнят самую тяжелую часть подготовительной работы. Клавину и Стюарту положено держать меня в курсе дел. — Похоже, она сильно в этом сомневалась.

— Это хорошо, правда? — От облегчения я почти тараторила. — Что судебные медэксперты будут принимать участие? Они знают, как выкапывать тела, не потеряв ни единой улики, которая может быть обнаружена.

— Да, не хочется сознаваться, что нам нужна помощь, но она и вправду нужна.

Сандра Рокуэлл мгновение смотрела на свои руки, словно для того, чтобы убедиться — они принадлежат ей.

— Я лично получила несколько звонков из Си-эн-эн и других телестанций. Поэтому вы должны уехать самым ранним утром или прямо сейчас. И позвоните мне, когда устроитесь в другом мотеле. Не покидайте пределов штата, не исчезайте. Не забывайте, что вам придется поговорить с парнями из Бюро расследований.

— Мы все это сделаем, — заверил ее Толливер.

Шериф ушла, не дав больше никаких советов, и я схватила чемодан. У меня уйдет не больше десяти минут, чтобы убраться отсюда.

Толливер тоже встал и начал запихивать бритву и крем для бритья в несессер.

— Почему тебе так не терпится уехать? — поинтересовался он. — Я думаю, тебе надо поспать.

— То, что я видела, было таким ужасным. — Я прервала сборы, держа в руках сложенный свитер. — Меньше всего мне хочется быть втянутой в расследование этого дела. Принесу карты. Нам лучше решить, в какую сторону мы двинемся.

Все еще нетвердо держась на ногах, я схватила ключи, лежащие на телевизоре. Пока Толливер проверял запасы в нашем холодильнике, я шагнула в темноту, чтобы открыть машину.

Я прикрыла за собой дверь. Ночь была холодной и тихой. В Доравилле горело множество огней, включая тот, что был прямо у меня над головой, но все равно этого казалось мало. Глядя в небо, я натянула толстую куртку. Хотя небо было облачным, я видела мерцание далекой россыпи звезд. Я люблю смотреть на звезды, особенно когда меня выбивают из равновесия. Звезды такие бесчисленные, холодные и далекие, мои проблемы ничтожны в сравнении с их сверканием.

Скоро пойдет снег. Я почти чуяла его приближение.

Стряхнув с себя чары ночного неба, я подумала о куда более насущных проблемах. Я кликнула электронным ключом машины и шагнула на узкую дорожку, что тянулась от дверей мотеля.

Заметила боковым зрением, как что-то шевельнулось, и начала поворачивать голову.

Сокрушительный удар обрушился на мою руку ниже локтя. Боль была немедленной и жгучей. Я издала нечленораздельный тревожный крик и нажала кнопку сигнала тревоги на ключе.

Завыла сигнализация, но в следующее мгновение ключи выпали из моих онемевших пальцев. Я попыталась повернуться лицом туда, откуда грозила опасность, попыталась поднять руки, чтобы защититься. Левая рука не слушалась. Я смогла разглядеть только мужчину в черном, с вязаным колпаком на голове. А второй удар вот-вот должен был обрушиться на мою голову.

Я бросилась в сторону, чтобы его избежать, и все равно мне показалось, что голова моя слетит с плеч, когда лопата вскользь прошлась по черепу. Я начала оседать на дорожку. Последнее, что я помню, — как пыталась выбросить вперед руки, чтобы смягчить падение, но мне повиновалась только одна рука.

Толливер был вне себя, когда явился ко мне на следующее утро.

Медсестры были полны возбуждения после ночного происшествия, и им не терпелось поведать ему о таком великом событии. Они с жадностью набросились на брата — в результате Толливер только что не дышал огнем, когда распахнул мою дверь.

— Невероятно! — воскликнул он. — Эти выродки! Прокрасться в больницу ночью и прямо в твою палату! Господи, ты могла бы… Ты спала? Они очень тебя напугали?

Не прошло и двух секунд, как он перешел от ярости к участию.

Я слишком устала, чтобы сохранять спокойствие. В течение ночи я не меньше трех раз внезапно просыпалась, уверенная, что в палате кто-то есть.

— Как они вообще сюда проникли? — спросил Толливер. — После девяти часов двери положено запирать. После этого приходится нажимать на большую кнопку у двери приемного покоя, чтобы войти в больницу. По крайней мере, так написано в объявлении.

— Значит, или дверь случайно оставили открытой, или кто-то их впустил. Конечно, впустивший мог и не знать, кто они такие.

Я пыталась быть честной. Со мной очень хорошо обращались в этой больнице, и не хотелось верить, что кто-то из персонала подкуплен или слишком зол, чтобы просто впустить репортеров внутрь из чистой вредности.

Толливер даже решительно поговорил с доктором о случившемся.

Доктор Томасон вернулся к работе. Врач казался рассерженным и смущенным одновременно, но еще у него был такой вид, словно он достаточно уже наслышался об инциденте.

Я взглянула на Толливера, и у него хватило ума притормозить.

— Вы все-таки позволите мне уйти, верно? — спросила я, пытаясь улыбнуться доктору.

— Да, думаю, мы вас вышвырнем отсюда. Вы неплохо оправились от травм. Путешествовать вам будет нелегко, но, если вы настроены решительно, можете ехать. Конечно, никакой езды за рулем, пока не вылечите руку. — Доктор поколебался. — Боюсь, вы покинете наш город с дурными впечатлениями.

Серийный убийца, неожиданное нападение, дурное пробуждение… С чего бы мне видеть Доравилл в плохом свете? Но у меня хватило хороших манер и здравого смысла, чтобы сказать:

— Все здесь были очень добры ко мне, и я не могла бы получить лучшего лечения ни в одной из виденных мною больниц.

Было нетрудно разглядеть облегчение, промелькнувшее на лице доктора Томасона. Может, его заботило, что я отношусь к людям, начинающим судебное преследование любого, кто косо на меня посмотрит.

Я подумала о хороших людях, с которыми здесь познакомилась, и о том, что Манфред и Ксильда срочно явились сюда, чтобы с нами повидаться. Это заставило меня задуматься: не должны ли мы провести остаток дня в городе и закруглить все дела? Но после пережитого ночью испуга мне так не терпелось убраться из этого места.

Конечно, пришлось, как обычно, долго ждать, пока нужные бумаги не пропутешествуют по больнице, но наконец-то, примерно в одиннадцать часов, вошла медсестра с обязательным креслом-каталкой. Толливер между тем оделся и вышел, чтобы подогнать к выходу нашу машину.

У входной двери ожидало еще одно кресло-каталка. Очень юная женщина, лет двадцати, примостилась в нем, держа в руках запеленатый сверток. С ней была женщина постарше — ее мать. Мать охраняла тележку, полную букетов розовых цветов, там же была груда открыток, тоже в основном розовых, и несколько коробок с подарками. И еще — множество брошюр. Верхняя брошюра называлась «Так вы забираете вашего ребенка домой».

Недавно ставшая бабушкой, женщина лучезарно мне улыбнулась и принялась болтать с моей медсестрой.

Юная женщина в кресле-каталке подняла на меня глаза.

— Посмотрите, что у меня есть, — со счастливым видом произнесла она. — В прошлый раз, когда я была в больнице, я оставила тут свой аппендикс. А теперь покидаю ее с ребенком.

— Вам повезло, — сказала я. — Поздравляю. Как вы ее назвали?

— Мы назвали ее Искорка, — ответила она. — Разве не мило? Никто никогда не забудет, как ее зовут. — Это была чистая правда.

— Имя незабываемое, — согласилась я.

— Вон Джош, — сказала бабушка и покатила дочь и внучку через автоматические двери.

— Разве она не самая милая из молоденьких мамочек? — поинтересовалась медсестра. — Это у них первый внук в семье.

Я почувствовала облегчение, услышав это, поскольку бабушке было под сорок, не больше.

Интересно, способно ли мое поджаренное молнией тело произвести ребенка?

Потом пришел мой черед, и меня подкатили к обочине, а Толливер выскочил из машины, чтобы поспешно обойти ее и помочь мне. После того как меня осторожно поместили на сиденье, он нагнулся, застегнул ремень безопасности и снова обогнул машину, чтобы сесть за руль.

Медсестра наклонилась, убедилась, что я сижу правильно, целиком в машине, и она может закрыть дверцу.

— Удачи! — улыбнулась она. — Надеюсь, в ближайшее время мы вас снова здесь не увидим.

Я улыбнулась в ответ.

Без сомнения, другие покидающие больницу пациенты жалели меня, но я чувствовала себя теперь много лучше — в нашей машине, с Толливером. Я получила рецепты и предписания доктора и была вольна уехать. То было отличное чувство.

Мы повернули направо, выехав с больничной парковки, и не увидели никакого необычного притока машин. Никаких репортеров.

— Вернемся в мотель или мы можем просто уехать? — спросила я.

— Мы возьмем лекарства по твоим рецептам, а потом покинем город, — ответил Толливер. — Чего еще они могут от нас хотеть?

Мы остановились у первой же аптеки, которая попалась на пути. Она находилась в паре кварталов от больницы, в местном частном магазине. Там витала смесь утешающих запахов — сластей, лекарства, ароматных свечей, сухих духов, жевательной резинки по пять центов, продающейся автоматом. Здесь можно было купить канцелярские принадлежности, рамку для картины, шоколадку, электрогрелку, журнал, картонные тарелки или будильник.

А у высокого прилавка в самом дальнем конце и вправду можно было получить лекарства по рецептам. Перед этим прилавком стояли два пластиковых кресла, а молодой человек за прилавком двигался так апатично, что я не сомневалась: у нас с Толливером найдется время, чтобы выяснить, насколько эти кресла удобны.

Единственные упражнения, которые я проделала, — это вылезла из машины и вошла в аптеку, поэтому меня неприятно удивило, с каким облегчением я увидела эти пластиковые кресла. Я опустилась в одно из них, а Толливер передал рецепты молодому человеку, чей белый халат выглядел так, будто его отбелили и накрахмалили, а может, он впервые его надел. Я попыталась разглядеть дату в аттестате, висевшем в рамке за его спиной, но не сумела разобрать издали мелкий шрифт.

Юный фармацевт оказался явно добросовестным.

— Мэм, вы понимаете, что должны принимать эти лекарства с едой, — сказал он, протягивая коричневую пластиковую упаковку с таблетками, — а эти следует принимать дважды в день. Если у вас будут какие-нибудь симптомы из перечисленных в аннотации, вам следует позвонить доктору.

Толливер с минуту обсуждал с ним эти вопросы, потом спросил, где нужно заплатить, и фармацевт показал на кассу в передней части магазина. Мне пришлось встать, чтобы последовать за Толливером, а когда мы добрались до кассирши, нам пришлось ждать, пока другая покупательница получит сдачу и поболтает. Затем пришлось объяснить кассирше, что наша страховка не покрывает счет из аптеки и мы заплатим всю сумму наличными. Она казалась удивленной, но довольной.

Наконец мы вышли из магазина, чтобы вернуться в машину, — и тут нас нашла шериф. Нам почти удалось выбраться из Доравилла.

— Простите, — сказала шериф. — Вы снова нам нужны.

В тот момент снег не шел, но все вокруг по-прежнему было серым. Я подняла глаза на Толливера. Его лицо казалось белым как снег.

— Что вам нужно? — спросила я.

Вероятно, глупый вопрос.

— Существует вероятность, что тел там еще больше, — ответила шериф.

Домиком у озера семья Коттон пользовалась уже лет сорок или больше. В последние годы семья Макгроу тоже наслаждалась, живя здесь. Паркер сказал, что сперва они чувствовали себя незваными гостями, но выжившим детям Арчи Коттона было далеко за шестьдесят, и никто из их детей больше не жил в Доравилле. Похоже, они были довольны, что старым домом наслаждаются дети жены их отца.

— Джефф любил там бывать, — вздохнул Паркер. — Мы с Карсоном останемся и порыбачим в ручье, правда, Карсон?

— Конечно, — ответил Карсон. — Поймаем рыбу, а мама пусть ее почистит. Ей так нравится чистить рыбу.

Это заставило отца Карсона улыбнуться.

Дежурный помощник шерифа пропустил нас на огороженную парковку за полицейским участком.

Мы с Толливером выбрались из грузовика, сели в нашу машину и вслед за Карсоном вырулили с парковки.

Озеро Пайн-Лэндинг находилось примерно в десяти милях от Доравилла в северо-восточном направлении, и все десять миль пришлось проехать по извилистой, узкой дороге с двухполосным движением. По дороге нам встретилось не много машин.

Озеро, похоже, находилось рядом с поселением куда меньше Доравилла, точка на карте называлась Гармонией. Мы не объехали вокруг всего озера, но в некоторых местах я могла ясно видеть дальний берег. Вокруг озера были рассыпаны дома. Одни выглядели как постоянное жилище, другие казались лишь немного больше павильонов на открытом воздухе.

— Должно быть, летом тут красиво, — заметила я, и Толливер кивнул.

Мы следовали на почтительном расстоянии от грузовика Паркера и, когда он свернул на узкую подъездную дорожку, двинулись за ним. Проехав несколько ярдов круто вниз по склону, мы смогли припарковаться рядом с грузовиком на широком ровном месте у берега.

Участок Коттонов оказался побольше остальных. Было видно, что двухэтажный дом очень скромных размеров простоял тут дольше других домов, потому что его окружали огромные деревья. А может, этот дом строили, заботясь в первую очередь о том, как он впишется в ландшафт. Намеренно простой, с крышей, покрытой кедровым гонтом, и стенами, обшитыми кедровой доской, он вписывался в окружающий пейзаж куда лучше многих других увиденных нами домов.

Нижний этаж оказался местом хранения лодок и всяких предназначенных для развлечения вещей. На уровне земли на озеро смотрел ряд дверей с тяжелыми висячими замками.

Вдоль южной стены здания тянулась лестница к площадке у главной двери. Конечно, наружная дверь была раздвижной, а внутренняя — из массивного дерева. Паркер отпер эту дверь и жестом пригласил нас войти.

— Во многих домиках у озера нет системы охлаждения и отопления, — сказал он. — Но здесь есть. Мистер Арчи делал все на совесть. Если электричество выйдет из строя, что случается здесь довольно часто, вон там есть камин. С ним все должно быть в порядке, в прошлом месяце его прочистили.

Я огляделась. Практически внутри дома была одна большая комната. У восточной стены, изголовьями к ней, стояли две двойные кровати, а рядом несколько раскладных кроватей были подняты и прикрыты пластиковыми чехлами.

Воздух в доме казался спертым, но не неприятным. Очень сильно пахло кедром.

Камин у восточной стены был облицован настоящим камнем, стены обшиты некрашеными кедровыми досками, усиливая чувство, что мы действительно на природе. В комнате имелась маленькая плита, старый холодильник и пара шкафов у двери, через которую мы вошли. Перегородка в дальнем углу указывала, что за ней есть крошечный туалет.

Стена за камином, выходящая на озеро, почти полностью была стеклянной, и через нее мы увидели крытую веранду с несколькими тяжелыми деревянными креслами-качалками.

— Так, постельное белье должно быть здесь. — Паркер открыл шкафчик под раковиной. — Угу, именно там, где и сказала Беталинн. — Он вытащил застегнутый на молнию пластиковый пакет и бросил его на кровать. — Одеял должно хватить. Иногда мы выбираемся сюда весной, а ночи тут довольно холодные. Если вам понадобится разжечь огонь, дрова внизу. Теперь, когда вы в доме, то можете спуститься прямо туда, где хранятся лодки. — Он показал на люк в полу. — Раньше мы держали дрова снаружи, но люди теперь не такие честные, как бывало. Возьмут все, что плохо лежит. Даже при запертых замках к нам вламываются каждые два-три года.

Мы все покачали головами, жалея о таком падении нынешних нравов.

Паркер глубоко вздохнул — этот порывистый вздох должен был замаскировать горе, мелькнувшее на его лице. Карсон молча похлопал отца по плечу.

— Увидимся позже в церкви, — сказал Паркер. — У мамы есть номер ваших мобильников. — И ушел, пока мы не заметили, что он плачет.

Думаю, такое случалось с ним время от времени, и неудивительно. Когда же они смогут похоронить то, что осталось от их старшего сына?

Толливер открыл люк и спустился вниз.

— Тут никаких окон! — крикнул он.

Я услышала щелчок, и в полу высветился прямоугольник люка.

— Принесу дров, — донесся до меня приглушенный голос Толливера.

Я швырнула свой чемодан на ближайшую к туалету кровать, слыша стук и глухие удары. Из люка сперва показалась голова Толливера, потом он вылез целиком, держа охапку наколотых дубовых дров.

Мне не часто приходилось иметь дело с каминами. Толливер уронил дрова у очага, а я присела и посмотрела вверх, чтобы проверить, открыта ли заслонка. Не-а. Я нашла подходящую с виду ручку и неуклюже повернула ее здоровой рукой.

Вуаля!

С громким скрипом заслонка открылась, и я увидела серое небо. На камине стояла корзина сосновых шишек, и я приняла ее за грубоватое украшение, но Толливер сказал, что, по его мнению, шишки помогают развести огонь.

Поскольку это были совершенно обычные шишки и можно было набрать еще хоть миллион там, откуда их принесли, я позволила Толливеру, как бывшему бойскауту, положить несколько штук в очаг. Ни у меня, ни у него не было спичек или зажигалки, поэтому мы с облегчением обнаружили спички в застегнутом мешочке на каминной доске и с еще большим облегчением увидели, как первая же спичка, которой чиркнул Толливер, дала маленький огонек.

Сосновые шишки занялись довольно быстро, и Толливер осторожно подложил в камин несколько поленьев, уложив их крест-накрест — я решила, для того, чтобы свободно циркулировал воздух.

Похоже, забота об очаге заставляла его чувствовать себя мужественно, поэтому я не вмешивалась. К счастью, в моем чемодане имелось несколько шоколадных батончиков, и я съела один. Толливер тем временем принес наверх ящик со льдом, еще почти полный бутылками с газировкой и водой.

— Нам стоит купить продукты, когда мы вечером отправимся в город, — сказала я.

— Ты и вправду хочешь пойти в церковь?

— Нет, конечно нет, но раз уж нам придется остаться здесь, почему бы нам и не пойти туда. Я не хочу, чтобы местные испытывали к нам неприязнь. — Я посмотрела на наручные часы. — У нас еще есть по меньшей мере три часа. Я лягу. Очень устала.

— Тебе не стоило тащить наверх ту большую сумку.

— Я несла ее на здоровом плече. Без проблем.

Но пока Толливер рылся в машине, я приняла болеутоляющее, и оно начинало действовать.

В дверь постучали, и я подпрыгнула чуть ли не до потолка. Толливер и сам удивленно дернулся, что помогло мне почувствовать себя немного лучше. Мы переглянулись. Мы не заметили, чтобы кто-нибудь следовал за нами по дороге сюда, и надеялись полностью оторваться от репортеров.

— Да? — спросил Толливер.

Я передвинулась так, чтобы встать за ним, и выглянула из-за его плеча.

Наш посетитель явно не похож был на репортера — ни на одного из виденных мною репортеров. Это был высохший старик в потрепанной зимней одежде, он держал блюдо с запеканкой.

— Я Тед Гамильтон из соседнего дома, — улыбнулся старик. — Мы с женой увидели, как Паркер вас привез, и жена едва смогла дождаться, чтобы что-нибудь вам послать. Вы друзья семьи?

— Пожалуйста, входите, — сказал Толливер — ничего другого ему не оставалось. — Я Толливер Лэнг, а это моя сестра Харпер.

— Мисс Лэнг, — кивнул мне Тед Гамильтон, — позвольте мне поставить это сюда, на стол. — Он поставил блюдо.

— Вообще-то я мисс Коннелли, но, пожалуйста, зовите меня Харпер, — попросила я. — Вы с женой живете здесь круглый год?

— Угу, с тех пор как я вышел на пенсию, так оно и есть.

Должно быть, Гамильтоны жили в маленьком белом домике по соседству, к северу от этого дома. Я видела домик Гамильтонов из окна и заметила, что в нем кто-то есть.

Гамильтоны и семья Макгроу должны были нечасто видеть друг друга, поскольку парковка Макгроу находилась с южной стороны дома. Белый каркасный домик Гамильтонов был совсем обычным, построенным у берега без всякой заботы об окружающем ландшафте или местоположении. Но я заметила, что он мог похвалиться очень красивым пирсом.

— Мы пробудем тут всего пару дней, — сказала я, притворяясь печальной. — Это так мило со стороны миссис Гамильтон!

— Тогда, наверное, вы знаете Твайлу?

Он явно умирал от желания выудить из нас новости, а я была полна решимости ничего ему не говорить.

— Да, мы ее знаем, — отозвалась я. — Очень милая женщина.

— Всего на пару дней? Может, мы сумеем уговорить вас побыть здесь подольше, — сказал мистер Гамильтон. — Хотя надвигается плохая погода, и вы, может, передумаете. Вам было бы лучше в городских условиях. Когда выключается электричество, уходит немало времени, чтобы выбраться отсюда.

— Думаете, электричество отключится?

— Да, оно всегда отключается, когда тут много снега и льда, как обещали в прогнозе на завтрашний вечер. Мы с женой готовились к этому весь день. Съездили в город, запаслись продуктами, пополнили запасы воды, купили масло для ламп и так далее. Проверили аптечку, чтобы убедиться, что сможем залечить порезы, и все такое прочее.

Было сразу видно, что надвигающаяся плохая погода — большое событие для Гамильтонов. Они явно получали огромное удовольствие, готовясь к ней.

— Если повезет, завтра мы можем быть уже в пути, — сказала я. — Пожалуйста, передайте жене: мы очень благодарны, что она приготовила для нас еду. Блюдо мы вам непременно вернем.

Мы повторили это еще несколько раз, а потом Тед Гамильтон спустился по наружной лестнице и обошел вокруг дома, чтобы вернуться к себе. Теперь, прислушиваясь, я поняла, что дверь его домика открыта — до меня доносился голос его жены, нетерпеливо задающей вопросы.

Я сняла с блюда фольгу и обнаружила запеканку из курицы с рисом. Понюхала. Сыр и сметана, немного лука.

— Боже! — воскликнула я, испытывая уважение к тому, кто мог состряпать такое блюдо за сорок пять минут, которые мы с Толливером провели в этом доме.

— Если у тебя есть остатки цыпленка, то уйдет всего двадцать минут, чтобы приготовить рис, — заметил Толливер.

— И все равно я в шоке.

У меня заурчало в животе, желудок требовал запеканки.

Мы нашли пластиковые вилки и ложки, бумажные тарелки и сразу умяли половину блюда. Это была не ресторанная еда. Она пахла домом… Просто домом, любым.

Мы вернули фольгу на место, убрали остатки в старенький холодильник, и я легла, чтобы подремать, а Толливер отправился на разведку.

Огонь утешительно потрескивал; я завернулась в одеяло. Мы застелили постели, работая вместе, причем я действовала неловко из-за больной руки. Тут не было никаких подушек — возможно, семья брала их с собой каждый раз, когда выезжала сюда, на природу, — но у нас с Толливером имелись маленькие подушки в машине. Едва я закуталась в одеяла, сытая, в тепле, то уснула крепче, чем за много последних дней.

Было почти четыре часа, когда я проснулась. Толливер читал, вытянувшись на кровати. Огонь все еще горел, и брат принес новые дрова и поставил рядом с очагом два деревянных кресла.

Не раздавалось ни звука: ни шума машин, ни голосов людей или птиц. Через окно над головой я видела голые ветви дуба, застывшие в неподвижном безветренном воздухе.

Я приложила руку к стеклу. Оно стало теплее. Плохо. Я не сомневалась, что надо ждать льда.

— Ты ходил на рыбалку? — спросила я Толливера, сперва слегка шевельнувшись, чтобы дать знать, что я проснулась.

— Не знаю, положено ли рыбачить зимой, — ответил он.

Его не воспитывали на природе — никакой охоты или рыбалки для Толливера. Его папа больше интересовался тем, как помогать крутым парням избегать сетей закона, а потом — как балдеть от наркотиков с теми же самыми парнями. Это занимало его больше, чем брать сыновей в лес, чтобы вместе проводить время, укрепляя тем самым семейные узы. Толливеру и его брату Марку приходилось овладевать другими навыками, чтобы самоутвердиться в школе.

— Хорошо, потому что я понятия не имею, как чистить рыбу, — бросила я.

Толливер скатился с кровати и сел на краешек моей.

— Как рука?

— Хорошо. — Я слегка шевельнула ею. — И с головой тоже куда лучше.

Я пододвинулась, чтобы дать ему место, и он вытянулся рядом со мной.

— Пока ты спала, я проверил сообщения на телефоне в нашей квартире.

— Угу.

— Есть несколько сообщений. Включая одно насчет работы в Восточной Пенсильвании.

— Как долго туда добираться отсюда?

— Этого я пока не выяснял, но, полагаю, около семи часов.

— Неплохо. Что за работа?

— Надо «читать» на кладбище. Родители хотят убедиться, что их дочь не убили. Коронер сказал, что она умерла в результате несчастного случая. Девочка поскользнулась, проехала по нескольким ступенькам и упала. Родители слышали от каких-то ее друзей, что бойфренд девочки ударил ее по голове пивной бутылкой. Эти друзья слишком боялись молодого человека, чтобы рассказать о случившемся копам.

— Глупо, — заметила я.

Но мы все время встречались с глупыми людьми, с людьми, которые как будто не видели, что тщательно разработанные планы никогда не срабатывают, что честность — обычно лучшая политика. Большинство людей, предположительно умерших в результате несчастного случая, и в самом деле так умерли. Если бойфренд так запугал группу молодых людей, что те боялись говорить о нем, имелся хороший шанс, что «падение» девочки являлось исключением.

— Может, мы уберемся отсюда вовремя, чтобы взяться за это дело, — сказала я. — Они упоминали о каких-то временных рамках?

— Парень собирается покинуть город. Он вступил в армию, — ответил Толливер. — Они хотят знать, виновен ли он, прежде чем тот отправится на базу.

— Они ведь понимают… Я не могу сказать им, виновен ли он. Я могу сказать, ударили девочку по голове или нет, но не смогу узнать, кто это сделал.

— Я коротко переговорил с родителями. Они считают, что если ее ударили по голове, то это сделал именно подозреваемый. И не хотят, чтобы он покинул город, прежде чем у них появится шанс снова его допросить. Я сказал, что мы дадим им определенный ответ в течение сорока восьми часов.

Я не говорю людям сразу «да» или «нет», но приходится поддерживать хорошие отношения с законом до тех пор, пока его требования не становятся чрезмерными. Мои показания все равно бесполезны в суде. Поэтому так утомительно, когда закон препятствует мне покинуть город. Они даже не верят в меня, но как будто не могут меня отпустить.

— Куда ни кинь, всюду клин, — пробормотала я.

Я помнила, что так говорила моя бабушка. Это было одним из немногих воспоминаний о ней, которые у меня сохранились. Я вспоминала ее с детской любовью, хотя она не была одной из тех милых аппетитных бабушек, которых показывают в телерекламах. Она никогда не пекла печенье, не вязала свитеров, и, поскольку мудрость ее была ограничена, в вышеупомянутой поговорке заключалась почти вся глубина ее ума.

Она полностью исчезла из нашей жизни, когда моя мать стала вымогать у нее деньги из-за пристрастия к наркотикам. Конечно, избегая вечно нуждающейся и нечестной дочери, она потеряла контакт и с нами. Но может быть, ей нелегко далось такое решение.

— Ты когда-нибудь получаешь вести от своей бабушки? — спросила я Толливера.

Он не знал хода моих мыслей, но вопрос его не удивил.

— Да, время от времени она звонит. Я пытаюсь разговаривать с ней хоть раз в месяц.

— Она мать твоего отца, так?

— Да, родители моей матери умерли. Мама была у них самой младшей, поэтому они были довольно старыми, когда она умерла. Отец сказал: «Я просто отобрал у них жизнь». Они оба скончались лет через пять после смерти моей матери.

— У нас немного родственников.

Семья Макгроу-Коттон казалась очень дружной. Паркер любил мать, хотя она снова вышла замуж. Она оставалась верной ему, вместо того чтобы расхаживать по всем загородным клубам для избранных, с ее-то деньгами. Твайла сказала, что взрослые дети Арчи Коттона не возражали против его женитьбы.

— Не-а, — ответил Толливер. — У нас хватает родни.

Здоровой рукой я похлопала его по плечу.

— Чертовски верно, — сказала я с чрезмерно искренней радостью, и брат коротко рассмеялся.

— Послушай, нам надо пораньше отправиться в город.

— Зачем?

— Ну, этим утром в больнице отказал компьютер, и там хотят еще раз проверить выписанный тебе счет.

— Ты имеешь в виду, что они выпустили меня, хотя ты не заплатил полностью?

— Я заплатил, но они хотят убедиться, что не будет никаких дополнительных требований с нашей стороны. Поэтому просили меня заглянуть.

— Хорошо.

— Тебе нужно принять какое-нибудь лекарство?

Мы проверили рецепт, и я приняла таблетку. Я решила взять с собой болеутоляющее.

Потом я самостоятельно помылась в ванной, но Толливер все же помог мне поправить одежду. И еще я позволила ему по-быстрому причесать меня — не так-то легко делать это одной рукой. Вместе мы ухитрились почти скрыть повязку у меня на лбу.

Толливер первым спустился по лестнице, я осторожно последовала за ним. После дома порыв теплого ветра, ударившего в лицо, был поразительной переменой. Быстро темнело.

— Холодный воздух приходит сюда с севера? — спросила я.

— Да, он придет сюда завтра к вечеру, — ответил Толливер. — Но днем еще будет тепло. Нам нужно послушать новости по дороге в город.

Мы так и сделали, и прогноз погоды обескураживал. Завтра весь день температура будет около десяти градусов, а к вечеру теплый и холодный воздух столкнутся, в результате чего возможна ледяная буря. Это звучало ужасно.

Я лишь однажды, в детстве, видела ледяную бурю, но мне все еще помнились поваленные деревья через улицу от нашей стоянки трейлеров, жгучий холод, отсутствие электричества. Тогда прошло тридцать долгих часов, прежде чем снова дали свет. Я подумала, сможем ли мы уехать из района, который, скорее всего, попадет в ледяную бурю, прежде чем она разразится.

Приемный покой больницы был почти пуст, дежурная сестра за окошком заканчивала работу с бумагами. Она не очень обрадовалась при виде нас, но держалась вежливо. Посмотрев на желтые листочки, вклеенные в мое дело, набрала номер и сказала:

— Мистер Симпсон? Они здесь. — А потом, положив трубку, обратилась к нам: — Мистер Симпсон, администратор, попросил известить его, когда вы заглянете. Он будет здесь через минуту.

Мы сели в мягкие кресла с металлическими ножками и уставились на журналы на низком столике. Потрепанные экземпляры — «Поле и ручей», «Воспитание детей» и «Лучшие сады и дома»[16] — едва ли нас искушали, и я закрыла глаза и осела в кресле.

Я невольно начала грезить наяву о рождественских деревьях: белых с золотистой ленточкой и золотистыми украшениями, зеленых, с прикрепленными к ветвям стайками красных кардиналов, о деревьях с большими итальянскими стеклянными украшениями и искусственными сосульками, увешанными мишурой.

Шоком было открыть глаза и увидеть перед собой длинные ноги в темных брюках. Барни Симпсон упал в кресло напротив нас. Его волосы были еще более косматыми, чем тогда, когда он пришел в мою палату. Интересно, он когда-нибудь пробовал гель для укладки волос, чтобы сделать их более послушными?

— Должен признаться, — начал он, — я пометил ваше дело, с тем чтобы Бритта позвонила мне, когда вы придете.

— Почему? — спросил Толливер.

Я села прямо и попыталась не зевнуть.

— Потому что мне подумалось: вы можете сорваться и уехать, не явившись на сегодняшнее собрание, если я не перехвачу вас здесь и не напомню, что вы обещали прийти, — откровенно признался Симпсон. — Бритта сказала, что этим утром, когда вы выписывались, компьютер дал сбой, поэтому я решил воспользоваться подвернувшейся возможностью.

— Вы ходите в ту же церковь? В церковь Доука Гарланда?

— Ох, я появляюсь там далеко не каждое воскресенье, — ответил он, ничуть не стыдясь того, в чем большинство южан постыдились бы признаться. — Должен сказать, я не числюсь в списке усердных прихожан. Увы, по воскресеньям мне нравится отсыпаться.

Похоже, он ждал, что я отвечу утешающими заверениями, в том числе фразой: «Разве все мы этого не любим?» или «Мы тоже пропускаем много воскресных служб». Но я ничего не сказала. Возможно, с моей стороны это было по-детски.

Мы с Толливером вообще никогда не ходим в церковь. Я не знаю, во что верит Толливер, по крайней мере не знаю в деталях. Я верю в Бога, но не верю в церковь. От церквей у меня мурашки по коже. За последние пять лет я побывала в церкви по единственной причине — похороны. То, что я находилась так близко от мертвого тела, очень отвлекало меня. От него исходил гул в течение всей службы. Если бы речь шла о похоронах Джеффа Макгроу, а не о службе в память всех пропавших мальчиков, я бы ни за что не согласилась пойти.

— Выступит Эйб Мадден, — сообщил Барни Симпсон. — Это должно быть интересно. Сандра была немногословна, но общеизвестно, что Эйб не расследовал исчезновение мальчиков с той целеустремленностью, с какой хотелось бы Сандре, когда она была его помощницей. И не секрет, что это одна из причин, по которой ее избрали шерифом.

Барни Симпсон серьезно кивнул, в его больших черных очках отразились люминесцентные лампы над головой.

— Тогда, думаю, это будет скорее ссора, чем обычная поминальная служба, — отозвался Толливер. — Наш счет готов, вы сказали? Ваш компьютер застрахован от сбоев и снова работает?

— Да. Этим вечером мы сохраняем копии всех файлов в компьютере, поэтому ничего не потеряем из-за надвигающейся снежной бури. Надеюсь, вы слышали прогноз погоды, как и все остальные горожане. Вы нашли место, где остановиться?

— Да, нашли, — ответила я.

— Наверное, снова в мотеле. Вам повезло, что удалось снять номер.

— Нет, — сказал Толливер. — Все комнаты в мотелях заняты.

Он отошел к окошку, чтобы проверить наш счет, а Барни тем временем вопросительно на меня смотрел, ожидая, когда я сообщу, где мы остановились, но я промолчала. Не уверена, почему вела себя так отвратительно. Удар по голове будет моим единственным оправданием. Я заставляла себя быть вежливой.

— Вы женаты? — спросила я, хотя мне было в высшей степени на это плевать.

— Был, — ответил он, и сожаление омрачило его голос. — Наши пути разошлись несколько лет назад, и она с моей дочерью переехала в Гринвилл.

— Тогда вы должны иногда видеться с дочерью.

— Да, она время от времени приезжает, чтобы побыть со мной и навестить школьных друзей. Трудно поверить, что она уже в колледже. А у вас есть дети?

— Нет, — покачала я головой.

— Что ж, дети не только благословение, — заметил администратор утешающим тоном, словно хотел меня уверить: я не должна горевать, что не имею детей.

Я встала и подошла к Толливеру, который получал рецепт у Бритты.

— Могу я пригласить вас обоих на ужин? — спросил Барни Симпсон, и мы попытались не выглядеть слишком удивленными.

Толливер быстро посмотрел на меня, проверяя, как я отнеслась к этому очень неожиданному предложению, и ответил:

— Спасибо, но у нас уже есть планы. Но мы все равно ценим ваше приглашение.

— Конечно-конечно.

Бритта захлопнула окошко, и я увидела за стеклом ее силуэт, когда она встала и начала надевать пальто.

Больница закрылась для посетителей, как закрываются все больницы.

Мы вышли через переднюю дверь с рецептом и наилучшими пожеланиями Симпсона.

— Какой одинокий парень, — заметила я.

— У него к тебе слабость, — мрачно отозвался Толливер.

— Вовсе нет. — Я, не задумываясь, отмахнулась от этой идеи. — Я для него ничего не значу. Он вообще не думает обо мне как о женщине, нисколько.

— Тогда зачем он хочет быть нашим лучшим другом?

— Думаю, потому что мы здесь новые люди. Возможно, у него нет шансов встречаться с разными людьми. Держу пари, он порядком загружен работой. Мы для него хоть какое-то разнообразие.

— Как скажешь, — пожал плечами Толливер. — Где ты хочешь поесть?

— Это же Доравилл. Какой у нас выбор?

— Для «Соника» слишком холодно. Тут есть «Макдоналдс» и «Сателлит стейкс».

— Пошли в «Сателлит стейкс».

«Сателлит стейкс» оказался очень похож на «Голден коррал» или «Вестерн сиззлин». В ту холодную ночь, имея в перспективе заупокойную службу и ожидая плохой погоды, всем в Доравилле пришла та же мысль, что и нам. В ресторане сидели несколько чужаков, которых легко было распознать, — должно быть, они явились с телегруппами новостей — и множество местных — наверное, они не заходили сюда во время летнего туристического сезона, а еще те, кто путешествовал по магистрали между штатами. Ресторан был переполнен.

Я увидела Манфреда и Ксильду за столиком, рассчитанным на четверых, и, не посовещавшись с Толливером, направилась прямиком туда и спросила, можем ли мы к ним подсесть.

— О пожалуйста, — ответила Ксильда.

На ее лице было около тонны макияжа. Встреча с репортерами у амбара, похоже, возбудила ее настолько, что она превзошла саму себя. Глаза ее были просто глазами Клеопатры. Вокруг головы она повязала шарф на цыганский манер, из-под которого торчали пылающие рыжие локоны — яркий контраст с ее бледным, округлым, сморщенным лицом.

Я села рядом с ней, и на меня повеяло несвежими духами. Толливеру пришлось сесть рядом с Манфредом — ничего, это Толливеру не повредит. А Манфреду придется вдохнуть запах получше, чем тот, которым веяло от его бабушки.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил меня Манфред. Он выглядел искренне встревоженным.

— Со мной все хорошо. Голова побаливает. И рука болит.

— Я слышал, что вы выписались из мотеля, и думал, вы давно уехали.

— Уезжаем завтра или послезавтра, — сказал Толливер. — Мы просто ждем, чтобы выяснить, не хотят ли парни из Бюро расследований штата еще о чем-нибудь нас расспросить. А потом двинемся в дорогу. А вы?

— Мне нужно остаться здесь как минимум до завтрашнего дня, — прошептала Ксильда. — Появятся новые мертвецы. И близится время льда.

Последнюю фразу я поняла.

— Так говорит прогноз погоды. Надвигается ледяная буря.

— Мы надеемся выбраться из города раньше, — тихо произнес Манфред. — Бабушке больше ни к чему быть вдали от большой больницы. Я заберу ее домой как можно скорее.

Я искоса посмотрела на Манфреда и увидела на его лице неподдельное горе. Мне захотелось крепко его обнять.

Ксильда выглядела так, будто прислушивалась к далекому голосу. Она меня всерьез беспокоила. Раньше она относилась к категории милых мошенниц, хотя у нее всегда случались моменты блестящих озарений. Просто таких моментов было слишком мало, и случались они слишком редко, чтобы она могла с их помощью зарабатывать на жизнь. А теперь Ксильда как будто все время грезила наяву. Похоже, отрезки трезвой реальности, которые помогали ей — обманным путем — зарабатывать на жизнь, теперь были все короче и случались все реже.

И что будет делать Манфред, когда Ксильды не станет? Он еще очень молод, перед ним открыты все пути. Он может поступить в колледж, найти постоянную работу. Может стать учеником в цирке. А может вести плохо оплачиваемое существование милого мошенника и трюкача, которое вела Ксильда.

Сейчас было не время и не место расспрашивать его о планах на будущее, когда большой камень преткновения на пути этих планов сидел рядом со мной, капая салатным соусом на свою блузку.

— Этот мальчик станет убийцей, — заявила Ксильда.

К счастью, она говорила негромко. Конечно, она имела в виду Чака Алманда. Между прочим — о подростке, перед которым открыты пути.

— Но не наверняка. Он еще может спастись. Надеюсь, отец найдет для него хорошего психиатра и мальчик справится со своими заскоками. — Я не верила в это, но должна была, по крайней мере, говорить так, словно допускаю такую возможность.

— Не могу понять, почему они его не арестовали, — покачал головой Манфред.

— Он несовершеннолетний, — напомнил Толливер. — У них нет против него свидетельств, кроме его признания. Не думаю, что тюрьма пошла бы ему на пользу, а вы? Могло бы случиться как раз наоборот: в тюрьме он выяснил бы, как сильно наслаждается, причиняя людям боль.

— Думаю, в тюрьме причиняли бы боль ему, — ответила я. — Ему там сильно доставалось бы, и он вышел бы, готовый вернуть боль с процентами.

Мы поразмыслили над этим. Официантка торопливо подошла, чтобы принять наши с Толливером заказы и спросить Манфреда и Ксильду, не нужны ли им еще напитки. Они оба согласились, и прошло несколько минут, прежде чем мы возобновили беседу.

— Интересно, есть ли подобный ребенок в каждом городке? — поинтересовался Толливер. — Тот, кому нравится причинять боль, нравится иметь власть над созданиями меньше его.

Меня это удивило.

— А в нашей школе в Тексаркане был кто-нибудь подобный? — спросила я.

— Да. Леон Страйпс. Помнишь его?

Леон был шести футов ростом, когда учился в шестом классе. Чернокожий, член футбольной команды, он путал до смерти другие команды, с которыми мы играли. Я подозревала, что игроки его собственной команды тоже боятся его до смерти.

Я объяснила Манфреду и Ксильде, кто такой Леон.

— Ему нравилось причинять боль?

— О да, — мрачно произнес Толливер. — Еще как нравилось. Подвернись ему случай, он приколотил бы людей гвоздями, просто чтобы услышать, как они визжат.

Содрогнувшись от отвращения, я одной рукой открыла сумочку и вытащила баночку с витаминами. Потом подтолкнула ее Толливеру, чтобы тот открыл ее. Сняв крышку, брат вытряхнул одну таблетку, и я ее приняла.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Манфред. — Рука болит?

— Болеутоляющее отлично действует, — пожала плечами я. — Вообще-то я думаю, не засну ли я на заупокойной службе.

— Тебе скоро станет намного лучше, — вступила в разговор Ксильда, и я не поняла, основано ли ее утверждение на провидении или на оптимизме.

— А как вы, Ксильда? — полюбопытствовала я. — Разве вы не были в больнице в прошлом месяце?

Есть интернет-группа для тех из нас, чье поле деятельности связано со сверхъестественным. Время от времени я ее проверяю.

— Да, — ответила Ксильда, — но больница плохо влияет на мой дух. Там слишком много негативного. Слишком много отчаявшихся людей. Я больше туда не лягу.

Я начала было протестовать, но, поймав брошенный на меня взгляд Манфреда, заткнулась.

— Не обращайте внимания, — бросил Толливер. — За Харпер просто тянется след негативных мыслей, а ведь она пробыла в больнице всего пару дней.

Я могла бы пнуть его, если бы у меня хватило энергии. Вместо этого я показала ему язык.

Мужчины за едой говорили об автомобильном пробеге, а мы с Ксильдой погрузились в собственные мысли. Когда Толливер ушел в туалет, а Манфред оплачивал счет, Ксильда сказала:

— Я скоро умру.

Болеутоляющие подействовали на меня достаточно сильно, чтобы я восприняла это спокойно.

— Жаль, что вы так думаете, — отозвалась я. Это казалось мне достаточно осторожным ответом. — Вы боитесь?

— Нет, — ответила она после секундного раздумья. — Не думаю, что боюсь. Я наслаждалась жизнью и пыталась творить добро. Я никогда не брала денег у того, кто не мог позволить себе заплатить, и я любила сына и внука. Я верю, что моя душа войдет в другое тело. Это очень утешает — знать, что важная часть меня не умрет.

— Да, такое может быть, — согласилась я.

Я была в замешательстве: как поддерживать подобную беседу?

— На твои вопросы придут ответы, — произнесла Ксильда. — Мое видение тем яснее, чем ближе я подхожу к концу.

Тогда я сказала то, что удивило меня саму:

— Найду ли я сестру, Ксильда? Найду ли Камерон? Она мертва, правильно?

— Ты найдешь Камерон, — ответила Ксильда.

Я наклонила голову.

— Я не знаю, — проговорила Ксильда после долгой паузы.

Я подняла голову и уставилась на нее, пытаясь угадать, что она имеет в виду.

Манфред возвращался к столу, чтобы оставить чаевые.

Толливер стоял в очереди в кассу. Мы с Ксильдой оказались вместе в конусе странности.

— Но сперва ты должна побеспокоиться о более важных вещах, — продолжала Ксильда.

Я с трудом понимала, как что-то может быть более важным, чем найти тело моей сестры.

Выскользнув из кабинки, я начала с трудом натягивать пальто, а Ксильда поспешно двинулась к выходу. Манфред помог мне всунуть правую руку в рукав и набросил пальто на мое левое плечо. Он слегка нагнулся и, нагибаясь, поцеловал меня в шею. Он сделал это так небрежно, что казалось грубым поднимать из-за этого шум. Мне так казалось, пока я не увидела лицо Толливера. Тогда я поняла, что поцелуй не остался незамеченным. Толливер явно собирался поднять из-за этого шум, я схватила его здоровой рукой и потащила за собой к дверям.

— Ничего страшного, — сказала я. — Я даже не думаю об этом. Он просто очень молодой человек с больной бабушкой.

Я не была уверена, есть ли смысл в моих словах, но в тот момент это просто пронеслось у меня в голове и скользнуло на язык.

— А сейчас нам пора на встречу. Пошли, иначе опоздаем.

Каким-то образом мы оказались в нужной машине, и Толливер завел мотор, чтобы благословенный обогреватель включился. Брат с ненужной силой опоясал меня пристяжным ремнем, и я пискнула из-за боли в руке.

— Прости, — произнес он без всякого раскаяния в голосе. — Он меня раздражает. Он так и ползает вокруг тебя. И все эти штуки на его лице и еще бог знает где! Он так и ждет, чтоб до тебя дотронуться.

Вместо того чтобы смолчать и позволить теме заглохнуть, как я сперва намеревалась сделать, я спросила:

— Это плохо, когда я кому-то нравлюсь?

— Конечно! Только не ему!

Толливер предпочел бы, чтоб я встречалась с Барни Симпсоном или пастором Доуком Гарландом?

— Почему не ему?

Наступило долгое молчание, пока Толливер с трудом старался найти ответ на вопрос.

— Потому что он… Ну… У него и вправду есть шанс. У других парней нет такого шанса, потому что мы все время путешествуем и ты не увидишь их снова. Но он понимает такой стиль жизни, и ему тоже приходится путешествовать — с Ксильдой.

Я открыла рот, чтобы сказать: «Итак, ты не хочешь, чтобы у меня кто-нибудь был?» Но сила, над которой я была не властна, заставила меня захлопнуть рот. Я ничего не сказала. Это ударило Толливера больнее, чем я предполагала, и я боялась усугубить дело. Но мне нужно было что-нибудь сказать.

— Он младше меня.

— Но не слишком юный, — возразил брат.

Я поняла, что мы поменялись местами в споре из-за Манфреда, и поймала себя на том, что пытаюсь не улыбаться. Оказывается, болеутоляющее, которое я приняла в хижине, имело разные эффекты. Во мне расцветало чувство довольства, непринужденной любви ко всему человечеству. Если я когда-нибудь подсяду на какое-нибудь лекарство, это будут болеутоляющие таблетки. Но я не планировала становиться наркоманкой. Как только боль пройдет, с таблетками будет покончено. Имея перед глазами пример матери, мне приходилось следить за собой.

— Не помешает избегать этих таблеток, — серьезно сказала я.

Толливеру не сразу удалось ухватить нить моих рассуждений, но он справился с этим.

— Да, ты же не хочешь снова очутиться в больнице. И прежде всего, ты не сможешь подменять меня за рулем, пока их принимаешь.

— О да, как будто тебя это волнует, — бросила я.

Брат улыбнулся. А я почувствовала себя лучше.

— Но меня это и вправду волнует.

Парковка у баптистской церкви Горы Ида уже была забита машинами. Один из местных копов руководил переполненной стоянкой. Толливер спросил, можно ли высадить меня прямо перед церковью, и коп кивнул.

Я неуклюже вылезла из машины и в ожидании встала на паперти. Когда остальные прошли мимо меня и вошли в церковь, я мельком увидела Твайлу, сидящую за столом у самых дверей. Перед ней был прозрачный пластиковый ящик с прорезью наверху. Надпись на передней стенке ящика гласила: «Пожалуйста, помогите нашим семьям похоронить своих детей». Внутри уже было полно банкнот и мелочи.

Твайла тоже меня заметила и поманила к себе.

Я вошла и села на свободное кресло рядом с ней. Она подалась ко мне, чтобы обнять одной рукой.

— Как дела, девочка? — спросила она.

Как бы ни были мои дела, они все-таки лучше, чем дела Твайлы. Мои раны исцелятся. Ее — нет.

— Я в порядке, — ответила я. — Вижу, вам поручили работу.

— Угу, все подумали, что будет больше пользы, если здесь сядет кто-нибудь из родственников, — сказала она. — Вот я и сижу. Шестеро мальчиков были местными, нам нужно не меньше четырех тысяч долларов на каждые похороны, поэтому мы стремимся собрать двадцать четыре тысячи. Мы получаем их со всего города, но это бедный городок. Думаю, нам повезет, если в итоге мы получим шесть тысяч.

— Как же вы рассчитываете получить недостающее? Или вы думаете, что у вас ничего не выйдет?

— Думаю, ничего не выйдет. — У Твайлы был мрачный вид. — Но мы сделаем все возможное. Если благодаря этим пожертвованиям самые бедные семьи смогут просто внести солидный первый взнос в похоронное бюро, каждая семья сможет с течением времени выплатить остальное.

— Хорошая идея, — кивнула я. Болеутоляющие придали мне храбрости, и я сказала: — Плохо, что средства массовой информации не участвуют в складчине. В конце концов, они получают выгоду благодаря этим смертям. Они тоже должны что-то пожертвовать.

— Хорошая идея. — Глаза Твайлы загорелись. — Как же я сама об этом не подумала? Что случилось сегодня на участке Тома Алманда? До меня доходили какие-то очень странные слухи. Его мальчишка попал в беду? Привет, Сара, — поздоровалась Твайла, подняв круглое лицо к вошедшей женщине. — Спасибо за помощь, — добавила она, когда эта женщина, которая была постарше Твайлы, сунула в щель ящика пару банкнот.

— Об этом говорят слишком много людей вокруг, — тихо произнесла я. — Никто не просил меня не обсуждать ужасные находки у Тома Алманда, но я не хочу трубить об этом повсюду. Чак Алманд скоро станет парией. Я не буду ускорять этот процесс. Хотя многие сельские жители имеют склонность относиться к животным более практично, чем горожане, множество обитателей Доравилла почувствуют отвращение, когда узнают, что мучили котов, белок и старую собаку… Особенно если коты и собака окажутся чьими-то питомцами. Вряд ли бы вы захотели, чтобы с Чаком ходила на свидание ваша дочь или внучка.

— Шериф говорит, что мы не получим тела еще по крайней мере неделю, возможно и дольше, — сказала Твайла. — Это трудно — наконец-то найти Джеффа и не иметь возможности его похоронить.

— В то же время вы хотите найти улики, которые могут связать его гибель с убийцей.

— Мне не нравится думать о том, что его вскрывают, — заметила Твайла. — Я не могу об этом думать.

Я не знала, что сказать, и уютное, доброе расположение духа, в которое привели меня таблетки, не вдохновляло на поиски ответа. Лучше будет промолчать.

Я посмотрела на многочисленных людей, сидящих на церковных скамьях. Церковь Горы Ида оказалась больше, чем выглядела снаружи. Скамьи блестели от полировки, ковер был новым. В передней части церкви на мольбертах стояли увеличенные фотографии погибших мальчиков, у каждой фотографии лежали цветы. Мне бы хотелось посмотреть на них, поскольку я прикоснулась к каждому из этих подростков своим особенным способом… Но пойти туда казалось грубым и назойливым.

На передних скамьях сидела группка людей в форме из правоохранительных сил. Я узнала по волосам шерифа Рокуэлл и, кажется, заметила Роба Тидмарша, который обнаружил закопанных животных.

Бернардо каким-то образом добрались до церкви раньше нас. Я мельком увидела непокорные рыжие волосы Ксильды — она сидела на несколько скамей впереди, платиновые торчащие волосы Манфреда виднелись рядом с ней. Глядя отсюда, я не сказала бы, что эти двое очень выделялись. Я видела вокруг множество крашеных волос и несколько причесок с торчащими волосами.

Вошел Толливер с лицом, осунувшимся от холода, и бросил в щель коробки двадцатку. Он удивился, увидев, что я сижу рядом с Твайлой, но наклонился, чтобы пожать ей руку и выразить свои соболезнования.

— Мы ценим, что нам позволили воспользоваться вашей хижиной, — сказал он. — Это очень важно — иметь место, где можно остановиться.

А я-то не подумала поблагодарить ее и рассердилась на себя за это.

— Мне очень жаль, что Харпер пострадала, — отозвалась Твайла, и я почувствовала себя лучше, поняв, что не только я забыла упомянуть о чем-то очень важном. — Надеюсь, того, кто это сделал, поймают. Уверена, что это тот же выродок, который убил Джеффа. Я забыла еще кое о чем, — добавила она, вложив в мои руки чек.

Я кивнула и сунула чек в нагрудный карман Толливера. Мы пошли по проходу между скамьями, чтобы отыскать местечко, где можно сесть.

Мы помедлили рядом со скамьей, где в середине были свободные места. Когда сидящие на этой скамье увидели мой гипс, они были достаточно добры, чтобы подвинуться и позволить нам сесть с краю.

— Благодарю вас, — несколько раз произнесла я.

Было хорошо сидеть на мягкой скамье плечом к плечу с Толливером. Мы сидели достаточно далеко от двери, чтобы на нас не веяло холодом всякий раз, когда кто-то входил.

Постепенно говор стих, воцарилось молчание. Двери больше не открывались и не закрывались. Вышел пастор Гарланд. Он выглядел юным и милым. Но его голос отнюдь не был милым или мирным, когда он начал читать цитаты из Библии, которые счел подходящими для этого случая. Он сказал, что выбрал отрывок из Экклезиаста, а потом начал:

— «Всему свое время…»[17]

Все вокруг меня кивали, хотя, конечно, мы с Толливером не узнали цитаты. Мы слушали очень внимательно. Пастор Гарланд имел в виду, что этим мальчикам пришло время умереть? Нет, может быть, он упирал на то, что пришло «время плакать». Теперь наверняка было именно такое время. Остальное он читал из «Послания к римлянам», и красной нитью через его проповедь тянулась мысль о том, что вы должны оставаться чистым в мире, лишенном чистоты. И это казалось жутковато своевременным.

Не было смысла говорить, что убийства являлись событием, к которому паства должна отнестись философски.

Не было смысла говорить, что люди Доравилла должны подставить другую щеку, ведь не собственно пастве был нанесен удар. Их дети были похищены. Никто не предложит других своих детей, чтобы их убили, сколько ни приведи цитат из Библии. Нет, Доук Гарланд был умнее, чем казался с виду. Он говорил людям Доравилла, что они должны стойко переносить случившееся и верить в Бога, дабы пережить тяжелые времена, и Бог поможет им в этих усилиях. Никто не мог оспорить это заявление. Во всяком случае, здесь, этим вечером. Когда на паству смотрели фотографии убитых мальчиков.

На моих глазах помощник шерифа добавил еще два мольберта, но они были пусты. Два мальчика так и остались неизвестными. Я была тронута.

— Это дети нашей общины, — сказал Доук, обведя жестом собравшихся. Потом он показал на пустые мольберты: — А это дети других, но они были убиты и зарыты вместе с нашими, и мы должны молиться и за них.

На одной из фотографий мальчик выглядел решительным и твердым — такой вид всегда принимают подростки на фотографиях школьной футбольной команды. Нахмурившийся юнец, выглядящий таким «крутым»… Я видела его в могиле, избитым и изрезанным, замученным, потерявшим все признаки этой мужественности.

Внезапно трагизм произошедшего стал для меня невыносим, и, когда Доук Гарланд возвысил голос, читая проповедь, из глаз моих хлынули слезы. Толливер вынул из кармана бумажный платок и промокнул мне лицо. У него был слегка озадаченный вид — я никогда не реагировала так во время наших прошлых дел, какими бы ужасающими они ни были.

Мы спели пару гимнов, потом долго молились вслух, одна женщина упала в обморок, и ей помогли выйти на паперть.

Я плыла сквозь службу на облаке болеутоляющих, время от времени плача от чувств, которые не могла сдержать.

Когда помощник пастора — администратор больницы Барни Симпсон — двинулся с тарелкой, чтобы собрать дальнейшие пожертвования на похороны, человек, сидящий через две скамьи передо мной, повернул голову, протягивая своему соседу пожертвование, и я с удивлением увидела, что на службу явился Том Алманд. Он привел с собой сына, и это показалось мне ужасно неправильным. Консультанту следовало бы остаться вместе с сыном дома. Чак нес такую ужасную ношу, ему было не место здесь, в атмосфере горя и ужаса. Или ему нужно было напоминание, что есть проблемы похуже его собственной? Я не была консультантом, и, возможно, его отцу было виднее.

Я сжала руку Толливера здоровой рукой, и тот бросил на меня вопросительный взгляд. Брат вел себя беспокойно, и должна сказать: он хотел быть где угодно, только не здесь. Я кивнула на Тома Алманда и Чака. Непонимающе оглядев толпу, Толливер выразительно на меня посмотрел, чтобы дать знать — он их заметил. Как будто ощутив наши взгляды, Алманд слегка повернулся и поглядел прямо на нас.

Я думала, он будет выглядеть как человек, испытывающий отвращение, или сердитым, или преисполненным муки. Что чувствует отец такого ребенка? Я понятия не имела, но была уверена, что увижу на его лице болезненную смесь эмоций. Но Том Алманд выглядел непроницаемым. Я даже не была уверена, узнал ли он меня.

Что ж, это было странно. Я добавила бы еще сорок долларов в коробку с пожертвованиями, лишь бы узнать, о чем думает Алманд.

— Ха, — произнес Толливер, что подытоживало мои раздумья об Алманде.

Потом сбор пожертвований закончился, и все снова уселись и обратились в слух. Но собравшиеся зашевелились, когда с передней скамьи поднялся коренастый мужчина в плохо сшитом костюме и подошел к аналою.

— Для тех, кто не знает меня, я Эйб Мадден, — начал он, и по церкви снова пробежала волна движения. — Я знаю, что некоторые обвиняют меня в том, что я не распознал раньше, что эти мальчики убиты. Может быть, некоторые из вас думают, будто я выдал желаемое за действительное и это помешало мне исполнить долг. Я надеялся, что с мальчиками все хорошо, предполагал, что они просто сбежали и предаются где-то увлечениям юности. Мне следовало бы усерднее их искать, усерднее задавать вопросы. Некоторые люди из моего собственного департамента говорили мне это. — Мадден, может быть, смотрел на теперешнего шерифа, когда произносил эти слова. — Некоторые в моем департаменте думали, что я прав. Итак, теперь мы знаем: я ошибался, и я прошу у вас прощения за ту огромную ошибку, которую совершил. Будучи офицером полиции, я был вашим слугой, и я подвел вас. — И он вернулся обратно на свое место.

Я никогда раньше не слышала ничего подобного. Каково, должно быть, гордому человеку поступить так… Я не могла даже представить. На Толливера это произвело меньшее впечатление.

— Теперь он сознался и просит прощения, — прошептал он. — Больше никто не может ткнуть в него пальцем — он уплатил свой долг.

Наконец высказались члены каждой осиротевшей семьи, но в этих высказываниях слышалось очень мало пожеланий адских мук. Я ожидала высказываний, полных гомофобии, учитывая характер убийств, но не услышала ни одного. Гнев был направлен на изнасилования, а не на сексуальные предпочтения насильника. Только две семьи говорили о мести, да и то лишь о том, чтобы полиция поймала преступника. Никто не заговаривал о линчевании, никто не потрясал кулаками. Горе и облегчение — вот что было в этих выступлениях.

— По крайней мере, теперь мы знаем, что это конец, — сказал последний из выступавших. — Больше ничьи сыновья не умрут.

Тут я заметила внезапное движение на скамье, где сидели Бернардо. Манфред сжимал руку Ксильды, которая повернулась к нему лицом. У нее был сердитый и настойчивый вид. Но спустя несколько секунд она успокоилась.

Теперь мы вполне могли бы уйти, насколько я просчитала дальнейший ход службы. Я чувствовала себя сонной, мне было неудобно сидеть, и больше всего на свете хотелось положить голову Толливеру на плечо и уснуть. Поступать так было явно неправильно, поэтому я сосредоточилась на том, чтобы сидеть прямо и не закрывать глаза.

Наконец служба закончилась, и мы спели заключительный гимн.

Вот теперь мы могли уйти.

Поскольку я сидела с краю, я первой поднялась со скамьи, и седой человек в рабочей одежде взял меня за руку.

— Спасибо вам, юная леди, — произнес он и, не прибавив больше ни слова, стал пробираться к выходу.

Он оказался первым из множества людей, которые сочли необходимым ко мне прикоснуться — меня слегка обнимали, сжимали мою руку, похлопывали по плечу, каждый раз добавляя:

— Спасибо вам!

Или:

— Господь да благословит и защитит вас.

И каждый раз я удивлялась.

Раньше со мной никогда такого не случалось. Я была уверена, что никогда больше и не случится. Доук Гарланд обнял меня, когда мы добрались до его места у дверей, легко, чтобы не причинить боли, положив мне на плечи белые руки. Барни Симпсон, возвышаясь надо мной, как башня, протянулся, чтобы слегка хлопнуть меня по спине. Паркер Макгроу сказал:

— Благослови вас Господь.

А Беталинн плакала, обнимая оставшегося сына. Никто не задал мне ни единого вопроса о том, как я нашла мальчиков. Похоже, вера в Доравилле держалась на принятии неисповедимых путей Господних и странных орудий, которые Бог выбирал, дабы явить свою волю.

Конечно, я была странным орудием.

На длинной дороге у Пайн-Лэндинг за нами следовала еще пара машин. Конечно, за озером лежала деревушка Гармония, и у озера тоже жили люди, поэтому я велела себе не сходить с ума. После того как мы свернули с дороги, другие машины продолжили свой путь. Толливер никак не прокомментировал ни то ни другое, а я не хотела выглядеть параноиком, поэтому промолчала.

Мы не оставили гореть фонарь снаружи — вообще-то я даже не была уверена, что такой фонарь есть, — и я попыталась определить, где находится лестница, прежде чем Толливер выключит зажигание.

У нас было несколько секунд перед тем, как выключатся фары, поэтому я спешила подняться по лестнице, пока еще могу видеть, куда ступаю.

В подлеске раздался шум, и я спросила:

— Черт возьми, кто там?

Мне пришлось остановиться, чтобы кинуть взгляд в ту сторону, а потом я увидела неуклюжий маленький силуэт — он шмыгнул через подъездную дорожку в заросли между нашим и соседским пустующим домом, едва заметный сквозь густую листву деревьев и кустов.

— Енот, — с явным облегчением произнес Толливер.

В этот момент фары погасли, и мы в тревожном молчании поднялись по лестнице.

Толливер вытащил ключи и после некоторой заминки сумел повернуть их, как нужно. Я провела пальцами по стене, пытаясь найти выключатель. Есть! И через долю секунды у нас было чудо электрического света.

За время нашего отсутствия огонь в камине погас, и Толливер занялся его возрождением. Брат и вправду вел себя как первопоселенец, и я подозревала, что он чувствует себя очень мужественным. У него на руках была не только раненая родственница, то есть я, требующая заботы и внимания, ему еще приходилось обеспечивать меня огнем. Вскоре он начнет рисовать на стенах сцены охоты на быка.

Поэтому, когда Толливер повернулся, я улыбнулась ему, и он вздрогнул.

— Готова лечь? — спросил брат.

— Я наверняка готова надеть пижаму и почитать, — ответила я.

Сейчас было еще достаточно рано, но я была измучена.

Толливер открыл мой чемодан и вытащил фланелевые пижамные штаны и тонкую пижамную рубашку с длинными рукавами. Он подарил мне эту пижаму на Рождество, темно-синюю с серебряными полумесяцами на штанах и серебряными звездочками на рубашке. Я не знала толком, что сказать, когда открыла коробку с таким подарком, но потом полюбила пижаму.

— Тебе понадобится помощь? — спросил Толливер, стараясь говорить без малейшего смущения.

Мы всегда относились по-деловому к тому, что время от времени мельком видели друг друга неодетыми, когда делили комнату, но почему-то помощь брата с одеждой была чуть более личной.

Я мысленно представила себе весь процесс.

— Да, мне надо помочь снять рубашку, — сказала я, — и расстегнуть лифчик. — Этим утром его помогла мне надеть медсестра.

Я вошла в спартанскую ванную комнату, где было на несколько градусов холоднее, чем в большой комнате, поскольку она находилась дальше от камина, и взялась за неожиданно сложную задачу: снять одежду и влезть в пижаму. Однако носки меня победили. Прежде чем уехать, мы вытащили несколько полотенец, и я вымыла лицо — придется нынче вечером обойтись этим. С несколькими стонами и проклятиями я натянула пижамные штаны, наполовину сняла рубашку и вернулась из ванной, чтобы Толливер помог с остальным.

Наступило долгое молчание. Потом он натянуто сказал:

— На твоих руках и ребрах множество синяков.

— Что ж, так и есть, — пробормотала я. — Когда кто-то бьет тебя чем-то большим, такое случается. Сними лифчик, хорошо? Я замерзаю.

Я едва почувствовала его пальцы, когда он справился с крючками.

— Спасибо, — буркнула я и поспешила обратно в ванную.

Закончив свою миссию, я сгребла сброшенную одежду и забрала ее с собой, подталкивая ногой ботинки. Носки я не стала снимать, для этого было просто слишком холодно.

Толливер откинул простыни и одеяла и взбил подушки. Моя книга лежала на прикроватном столике, но больная рука будет как раз с той стороны. Я не подумала об этом, когда выбирала кровать, как всегда, ближнюю к ванной.

Брат держал на весу одеяла, пока я забиралась в постель. Потом укрыл меня. Ох, даже в этой старой бугристой кровати лежать на спине было божественно.

— Вот я и уложена, — сказала я, уже чувствуя сонливость. — Хочешь почитать мне сказку?

— Сама читай свою чертову сказку, — ответил Толливер, но с улыбкой и наклонился, чтобы меня поцеловать. — Сегодня ты была умницей, Харпер. Я тобой горжусь.

Я не видела, что такого выдающегося сделала сегодня, о чем и заявила:

— Это был просто обыкновенный день.

Веки мои смыкались.

Толливер засмеялся, но если он что-нибудь и сказал в ответ, то я это пропустила.

Когда я проснулась, было светло.

Мне даже не пришлось вставать ночью, чтобы воспользоваться туалетом. Толливер все еще спал в кровати слева от меня. На больших окнах не было занавесок — может, их сняли на зиму, а может, семья просто обходилась здесь без них, — и я видела деревья снаружи.

Я повернула голову и через спящего Толливера посмотрела в стеклянные двери на большое крыльцо. Это крыльцо или балкон? Оно находилось на уровне второго этажа, и я решила, что это все-таки крыльцо. И погода была не та, чтобы стоять сейчас на крыльце. Небо было ясным и красивым, дул ветер и, похоже, снаружи было холодно. Если синоптики не ошиблись, сейчас самое хорошее время дня.

Может, мы сумеем уехать сегодня, двинуться в Пенсильванию. Там будет точно так же холодно, если не холоднее. И может, нам удастся избежать предсказанной зимней бури. Я, наверное, никогда больше не увижу Твайлу Коттон. Но не исключено, что через несколько лет я снова увижу Чака Алманда в выпуске новостей, когда его арестуют за убийство. Его отец будет плакать и сокрушаться, что же он сделал не так.

После того как мы покинем Доравилл, город вернется к оплакиванию своих погибших и будет пытаться примириться с визитерами с телевидения. Владельцы похоронного бюро получат неожиданный взлет доходов. Отели и рестораны — тоже. Шериф Рокуэлл будет рада распрощаться с парнями из Бюро расследований штата. А те будут рады покинуть Доравилл и вернуться туда, откуда они прибыли.

Манфред и его бабушка вернутся в свой дом в Теннесси. Через несколько месяцев Ксильда умрет. Манфред останется один, начнет собственную карьеру, предоставляя провидческие видения невежественным и образованным.

Я подумала об удивительной паранойе Толливера в отношении Манфреда. И улыбнулась про себя. Я и вправду нашла бы Манфреда интригующим, если бы он не был точным воплощением моего мысленного постера с красавцем. Его уверенность в том, что он может мне понравиться, и его уверенность в том, что я желанна… Какая женщина не наслаждалась бы этим? Это довольно убедительно. Но если разобраться как следует… Вероятно, мне просто было веселее флиртовать с Манфредом, чем перевести наши взаимоотношения на следующий уровень. Хотя я была старше его всего на несколько лет, в некоторых отношениях я чувствовала себя так, как будто намного старше его.

Мне очень надо было в туалет. Вздохнув с неохотой, я выбралась из-под одеял и села. На такой низкой кровати было неудобно маневрировать и трудно двигаться тихо, но я хотела дать Толливеру поспать как можно дольше. Вчера ему пришлось нелегко, он вынужден был заботиться обо мне.

В конце концов я встала и двинулась к ванной. Закончив с делами, я одной рукой причесалась — с очень кривобоким результатом — и чуть эффективнее почистила зубы. Мне сразу же стало лучше.

Открыв как можно тише дверь, я увидела, что Толливер не шевелится, поэтому прошлепала к камину и оглядела оставшиеся угли. Я осторожно добавила еще дров, пытаясь устроить их поплотнее, но с вентиляцией, как это делал Толливер. К моему удовлетворению, огонь занялся. Ха!

— Хорошо сделано, — заметил Толливер сиплым со сна голосом.

Я опустилась в одно из старых деревянных кресел, которые он пристроил перед очагом.

Выцветшая подушка кресла пахла сыростью и какой-то давно ушедшей собакой. Конечно, семья носила здесь далеко не самую лучшую одежду. И не было смысла покупать особенную мебель для места, куда они приезжали, чтобы расслабиться, куда они приходили мокрыми после купания. К тому же дом был плохо защищен от воров, а кто захочет искушать воров чем-то ценным?

Я говорила себе, как благодарна Твайле за то, что она позволила нам остаться здесь, бесплатно, вдалеке от репортеров. Но в то же время я должна была признаться, что предпочла бы находиться в мотеле, по крайней мере, с точки зрения удобств.

Толливер держал свой мобильник включенным, сунув его в зарядку, и теперь телефон зазвонил.

— Дерьмо! — воскликнул Толливер, и я с этим согласилась.

Последнее, чего мне хотелось, — это с кем-нибудь говорить.

— Здравствуйте, — сказал Толливер, а спустя некоторое время добавил: — Думаю, мы сможем это сделать… Хорошо.

Из таких неопределенных реплик много не вытянешь.

Толливер дал отбой и застонал.

— Это был агент из Бюро расследований штата, Клавин. Он хочет, чтобы мы через час приехали в участок.

— Мне нужно выпить кофе перед встречей с копами, — сказала я.

— Да неужто? — Толливер встал с постели и потянулся. — Хорошо спала?

— Да, вряд ли я за всю ночь хоть раз пошевелилась. — Я тоже потянулась.

— Я пойду в душ. Что ты собираешься делать с мытьем?

— Думаю, мне придется просто обтереться. Я не могу мочить повязки.

Вот еще одна проблема, которая все больше начинала мне надоедать.

— Хорошо, я быстро.

Толливер мог принимать душ быстрее всех известных мне людей, и, когда он вышел, вытирая голову полотенцем, я все еще пыталась собрать одежду на сегодня. Я ухитрилась сама снять пижаму и более или менее помыться, но одевание стало настоящим испытанием. Я пыталась сохранить баланс между скромностью и нуждой в помощи, и это было нелегко. Надеть нижнее белье оказалось просто чертовски трудно: мне пришлось бесконечно маневрировать, натягивая лямки лифчика на плечи и засовывая в чашечки груди, чтобы Толливер мог застегнуть крючки.

— Боже ты мой, я рад, что не ношу такие вещи, — проворчал он. — Почему они не застегиваются спереди? Это было бы разумнее.

— Есть и с крючками спереди. Просто у меня таких нет.

— Скажи мне твой размер, и я раздобуду тебе несколько штук на день рождения.

— Мне бы хотелось посмотреть, как ты занимаешься покупками в «Викториас сикрет».[18]

Толливер ухмыльнулся.

У нас еще было несколько свободных минут, чтобы заглянуть в «Макдоналдс» за их сомнительными блинами. Я лицемерно уверяю, что ненавижу «Макдоналдс», но блины были вкусными и кофе тоже. И господи боже, внутри было так тепло. Окна запотели.

Там было полно свежевыбритых плотных мужчин в громоздких куртках, в основном камуфляжной расцветки. Все они носили большие сапоги. Некоторые из этих людей собирались работать на месте преступления, другие — отправиться по обычным делам. Даже присутствие смерти не могло остановить обычную жизнь в Доравилле. То была утешительная мысль, хотя она и приходила мне в голову уже миллион раз. Такая работа, как у меня, делает человека большим сторонником девиза «жизнь продолжается».

Мне очень не хотелось оставлять уютную атмосферу ресторана. Наверное, это очень плохо, если ты считаешь «Макдоналдс» уютным. Но впереди нас ожидала неприятная беседа. Мы хотели явиться на встречу вовремя и надеялись, что потом нам позволят покинуть город.

Но Толливер оставил наши вещи в доме у озера. Он сказал, что не займет много времени заглянуть туда и пошвырять вещи в чемоданы, если нам разрешат уехать. И нам придется немножко прибраться в доме и вернуть хозяевам ключи.

Мы пробрались сквозь строй репортеров, поскольку сегодня нам пришлось припарковаться перед участком. Рядом с воротами, ведущими на парковку у задней двери, не было дружелюбного офицера, который впустил бы нас, а мы не подумали позвонить заранее. Ряды «четвертого сословия» сегодня, похоже, слегка поредели, и я подумала: копают ли все еще в амбаре судебные медэксперты? Я прошла через оставшихся репортеров, бросив несколько раз:

— Без комментариев. — И они не осмелились последовать за нами в участок.

Когда мы уселись за столом в конференц-зале, бережно сжимая в ладонях кружки с кофе, которые принесли с собой, нам пришлось немного подождать. На одном из столов была расстелена большая карта с надписью «Ферма Дона Дэвея». Карту испещряли пометки.

Оттуда, где мы сидели, Толливер с трудом пытался разобрать надписи, но я снисходительно усмехнулась ему и прочитала пометки.

— Первая могила помечена «Джефф Макгроу», и все остальные тоже помечены именем того мальчика, который был там. — Я поймала себя на том, что говорю очень тихо, как будто могла потревожить мертвеца. — Две могилы, в которых были не местные мальчики, тоже помечены именами. Может, на телах были найдены удостоверения личности. Самая северная могила подписана «Чад Тернер», а вторая — «Джеймс Рэй Петтиджен». — Я пододвинула свое кресло чуть ближе к креслу Толливера. — Думаю, теперь проводят вскрытие всех тел.

Не имеет никакого значения, что случится с телом, после того как душа ушла, тело — всего лишь шлак. Но почему-то из-за такого множества трупов меня пробирала холодная дрожь.

— Там, где были найдены захоронения, ничего не осталось? — шепотом спросил Толливер, сознавая, что нас могут подслушать.

— Нет, — так же шепотом ответила я.

Ни душ, ни призраков. А между первым и вторым большая разница. Я время от времени видела души, которые медлят возле недавно погибших людей. И только однажды видела призрака.

Тут вошли Пелл Клавин и Макс Стюарт. Оба агента Бюро расследований выглядели очень усталыми. Интересно, приехали ли другие агенты, чтобы им помочь? Эти двое подтащили кресла так, чтобы быть напротив нас, и устало сели. Между нами лежала карта.

— Что вы можете сообщить такого, чего мы еще не знали бы? — задал вопрос Стюарт.

Меня раздражало, что он даже не пытается соблюдать обычную вежливость, но потом я подумала о целой ночи размышлений над биографиями убитых мальчиков и простила двух агентов. На их месте я тоже не была бы склонна проявлять бессмысленную вежливость.

— Вероятно, ничего, — ответила я. — Я только нахожу тела. Это у меня хорошо получается, но я не детектив.

— Мы не можем и дальше находить все новые трупы.

— Думаю, больше трупов нет. На том участке наверняка не осталось мертвых.

— Откуда вы знаете, что кто-нибудь не похоронен в другом месте?

— Я этого не знаю. Но даты истечения срока действия не существует.

Оба подались вперед — им не терпелось получить объяснения.

— Даты смертей имеют широкий разброс, — пояснила я. — Он убивал много лет, по меньшей мере шесть. И мальчик Макгроу погиб всего три месяца назад. Если только убийца не орудовал очень долгое время, высоки шансы на то, что все его жертвы похоронены вместе. Может, у него и есть более раннее место, где он закапывал жертвы. И он наверняка отыщет новое. Но я думаю, что там, где вы искали, находятся все жертвы нескольких минувших лет. — Я пожала плечами. То было просто моим личным мнением.

Стюарт и Клавин переглянулись.

— И все найденные жертвы были убиты в одном и том же месте, — продолжила я. — Поэтому мне кажется, что если это его любимое место для убийств, то все тела были спрятаны там.

— Да, мы думаем, что все они погибли в старом сарае на том участке. — У Стюарта был довольный вид.

Хорошо, что мы не открыли осевшие двери, находясь там. Я не хотела знать, как выглядит сарай внутри. Из тех моментов, что я разделила с мертвыми, я четко представляла, каково там.

— Есть… есть ли другое место, которое вы хотели бы, чтобы я проверила?

Я очень боялась, что они ответят: «Да», но Макс Стюарт покачал головой:

— Мы не знаем, как вы делаете то, что делаете. Если бы мы не видели результатов, то никогда не поверили бы вам. Но мы видели все тела и слышали, как вы их нашли, и никакие расследования не помогли найти связь между вами и хоть одним местным. Поэтому нам приходится верить, что вы действительно обладаете некими сверхъестественными способностями. Мы не знаем, насколько они велики, какие у них пределы. Можете вы рассказать что-нибудь еще про тех мальчиков?

Наверняка ему было неописуемо трудно такое сказать. Я начала было автоматически возражать, но потом передумала. Надо объяснить им все как можно точнее.

— Я вижу момент смерти, — начала я. — Вижу тела в могиле. Подождите!

Я закрыла глаза, вцепившись здоровой рукой в подлокотник кресла и прижав к себе больную. Одежду бросили в могилу…

— Большинство из них имели кресты, правильно? — спросила я.

Клавин молча уставился на меня. Стюарт оглянулся на доску с фотографиями, как будто эти сведения были напечатаны прямо над именами мальчиков.

— Но это религиозное общество, и это могло быть совпадением.

Я снова посмотрела на тела, заглядывая в глубины своей памяти. О, вот.

— Сломанные кости, — сказала я. — У некоторых из них были сломаны кости.

— Не во время пыток? — спросил меня Толливер.

— Да, некоторые переломы были свежими, полученными во время пыток. Но в прошлом по крайней мере четверо из них имели переломы. — Я пожала плечами.

— Значит, над всеми этими мальчиками издевались раньше? Это то, что связывает все убийства? — Агент Стюарт подался вперед, как будто мог вытащить ответ из моей головы. — То, что между мальчиками было общего? Именно потому их и выбрали?

— Не знаю. Я вижу это лишь вспышками: тело, эмоции, ситуацию. Однажды я увидела кота мертвого парня, а может, я просто уловила мысли умирающего. Я не вижу того, кто послужил причиной смерти.

— Просто расскажите нам все, что знаете, — попросил Клавин.

Я подозрительно перевела взгляд с одного на другого. Они будут слушать, конечно, а потом посмотрят на меня долгим страдальческим взглядом, который скажет, что они не поверили ни единому моему слову. Другие следователи уже говорили мне такое: «О пожалуйста, любая, пусть даже незначительная деталь поможет…» А потом что-нибудь вроде: «И это все, что вы можете делать? Какой с того толк?»

— Мы обещаем, что отнесемся к вашим словам уважительно, — произнес Клавин, правильно истолковав мой взгляд. — Мы понимаем, что в прошлом у вас были проблемы с представителями правоохранительных органов.

Я подумала о чеке, который Твайла Коттон вложила в мою руку прошлой ночью, о сумме на этом чеке, с лихвой перекрывающей ту, что мы назначили за поиски ее внука. Я подумала о семьях, собравшихся в церкви, о горе и страхе. На фоне этого насмешки людей, которых я никогда больше не увижу, казались ничтожными.

Поэтому я сделала глубокий вдох, закрыла глаза, чтобы сосредоточиться, и снова заглянула в одну из могил. Я выбрала ближайшую к дороге. И показала ее на карте.

— Это Тайлер, — начала я. — Его пытали, сдирая кожу лоскутами. Потом изнасиловали. Его яйца зажали в тиски. Он был готов умереть и призывал смерть, потому что знал: никто ему не поможет. Причиной смерти явилось удушение. Когда-то в прошлом он сломал ногу.

Я услышала, как оба агента быстро втянули воздух, но не открыла глаза, чтобы на них посмотреть. Толливер взял меня за руку, и я стиснула его ладонь. Мысленно я подошла к следующей могиле.

— Хантер, — продолжала я. — Его хлестали бичом, насиловали, клеймили. Он до самого конца надеялся, что кто-нибудь придет на помощь. Прожил два дня. Умер от переохлаждения.

Хантер погиб в такую погоду, какая была сейчас, холодную и мокрую. Я полагала, его похитили в ноябре.

— Сломанных костей нет. У него был… сколиоз.

Я увидела изгиб позвоночника, сияющего подо мной.

И продолжила литанию пыток и смертей. Секс и боль. Юные мальчики, использованные и брошенные. Два мальчика из других мест не имели никаких проблем с костями, но местные… Да, имели, кроме Джеффа Макгроу и Аарона Робертсона. Что составляло пятьдесят процентов. Сломанные кости были тупиком. Они погибли от разных причин. Большинство из них были странно примитивными, как удушение и переохлаждение, убившие Тайлера и Хантера.

— Примитивными?! — возмутился Клавин. Он вытащил из кармана белый носовой платок и промокнул нос. Похоже, подхватил простуду, занимаясь расследованиями на месте убийства. — Похищены, замучены, изнасилованы. Для меня все это выглядит очень даже изощренно.

— Я пыталась сказать другое. Их оставили умирать. Не пырнули ножом, не застрелили, не отравили — не сделали ничего, что повлекло бы быструю верную смерть. Хантера просто оставили там, и он умер. Может, погода помешала. Может, он… убийца… Они ему просто наскучили. Удушение… Что ж, в последние несколько секунд можно передумать и не удушить человека.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Стюарт. — Что смерть вроде как не была изначальным планом или экспериментом.

— Похоже, удовольствие доставляла не смерть, а то, что было перед ней, — отозвалась я. — Притягивала боль. Как только этих мальчиков до конца использовали и они не были способны больше ни на какие действия, они становились бесполезны.

Хотя это не совсем точно. Комментарий Стюарта насчет эксперимента оказался ближе к мысли, которую я пыталась выразить.

У Толливера был такой вид, словно его тошнило.

— Это не то, что мы слышали от другого медиума, — с вызовом произнес Клавин. — Она говорит, что убийца сидел и наблюдал за моментом смерти, получая от этого «оргазменное» удовольствие.

— Вероятно, Ксильда права, — немедленно ответила я. — Я не медиум в отличие от нее. Или, может…

Но тут я замолчала. Оба агента смотрели на меня со слишком хорошо знакомым мне выражением. С выражением, ясно говорившим: «Наблюдайте за ней. Она собирается маневрировать, пытается увязать свои догадки с историей, которую рассказала нам вторая придурочная».

— А вы когда-нибудь думали, — начала я очень медленно и очень неохотно, — что убийц может быть двое?

Они оба вытаращили на меня глаза. Я далеко не так хорошо умею понимать живых, как понимаю мертвых. Пока я неплохо ладила с двумя агентами Бюро штата, но понятия не имела, что выражают сейчас их лица.

— Это все, что я могу вам сказать, — произнесла я и встала, чтобы уйти.

Толливер тоже поспешил подняться.

— Мы можем покинуть город? — поинтересовалась я. — В любое время?

— При условии, что вы с братом сообщите, как с вами связаться, — заявил Стюарт тоном, который давал понять, что он рад от нас избавиться.

— Я ей не брат, — бросил Толливер так сердито, словно они целый час спорили на эту тему.

— Хорошо. Как вам угодно, — пожал плечами Стюарт. — Вы двое можете идти.

Я так удивилась взрыву Толливера, что мне пришлось на ощупь найти сумочку, прежде чем последовать за ним. Толливер чуть ли не оставил меня в поднятом им облаке пыли. Он быстро вышел из участка, я тащилась за ним. Мне пришлось слегка повозиться с дверями, и я задержалась настолько, что догнала его только тогда, когда он добрался до нашей машины. Он стоял, положив руки на ее крышу, сердито глядя на серую краску. Оставшиеся репортеры что-то кричали нам, но мы не обращали на них внимания.

Я понятия не имела, что сказать. Просто стояла и ждала. Я бы села в машину, но Толливер держал в руке ключи. Легкий туман начал сгущаться, превратившись почти в дождь. Я чувствовала себя несчастной.

В конце концов Толливер выпрямился и, не сказав мне ни слова, щелкнул центральным замком. Я шагнула с тротуара к дверце со стороны пассажирского сиденья, открыла ее и залезла внутрь, а потом закрыла за собой. Слава богу, что у меня была сломана левая рука.

Все так же молча Толливер перегнулся через меня, чтобы натянуть мой привязной ремень и застегнуть его.

— Куда? — спросил он.

— В клинику доктора, — ответила я.

— Тебе больно?

— Да.

Он сделал глубокий вдох. На мгновение задержал дыхание. Выдохнул.

— Прости, — сказал Толливер, не пояснив, за что извиняется.

— Хорошо, — кивнула я, не вполне уверенная, почему мы стоим.

На сей счет у меня было несколько идей. Некоторые из них более пугающие, чем другие.

Толливер заметил, где находится клиника доктора, во время одной из поездок в больницу и обратно. Красный кирпичный дом, где принимал доктор Томасон, был маленьким, но на парковке перед ним стояло не меньше шести машин. Я вошла, предчувствуя долгое ожидание.

Человек, который не был моим братом, подошел к окошку, сказал сидевшей за ним женщине, кто я и что меня осматривал этот доктор в отделении неотложной помощи.

— Мы должны записать ее, милый, на это уйдет немножко времени, — ответила женщина, возвращая очки на нос.

Она слегка похлопала обрызганные лаком волосы, чтобы убедиться — прическа все еще в хорошей форме. Толливер пустил в ход свою старую магию. Он пошел обратно с формами, которые надлежало заполнить.

— Очевидно, у нас уйдет масса времени, чтобы это сделать, — сказал он, обращаясь ко мне.

Я сидела в голубом пластиковом кресле у дальней стены, и он присоединился ко мне.

В приемной кроме нас сидели молодая мать с ребенком, который, по счастью, спал, пожилой мужчина, пристроивший перед собой ходунок, и очень нервничающий подросток, из породы тех, кто покачивает ногой.

Медсестра в зелено-голубой одежде подошла к двери и позвала:

— Сейли и Лаперла!

Молодая мать, сама почти подросток, встала, баюкая младенца.

— Интересно, знает ли она, что «Ла перла» — это бренд нижнего белья, — пробормотала я Толливеру, но он едва улыбнулся.

Мальчик передвигался с кресла на кресло до тех пор, пока не оказался близко к нам — там, откуда можно было вести беседу.

— Это вы нашли тела? — спросил он.

Мы с Толливером посмотрели на него. Я кивнула.

Теперь, сказав мне, кто я такая, он растерялся, не зная, что еще сказать.

— Я знал их всех, — в конце концов сказал он. — Они были хорошими мальчишками. Ну, может, у Тейлора время от времени были проблемы. И у Честера, он разбил новую «импалу» своего папы. Но мы вместе ходили в церковь Горы Ида, в юношескую группу.

— Все вы?

— Кроме Дилана, он католик. У них есть своя юношеская группа. Но люди остальных вероисповеданий, они все ходят в Гору Ида.

В обычное время мне бы наскучила такая беседа, но не сегодня.

— Ты читал сегодня газету? — спросила я.

— Угу.

— Ты когда-нибудь встречался с теми двумя мальчиками, которые были не из вашего города?

— Нет, никогда, — удивился он. — Никогда о них даже не слышал. Думаю, они путешествовали автостопом или что-нибудь вроде того. Они были издалека.

Я не прочла всю историю целиком. «Издалека» для этого мальчика могло означать Кентукки или Огайо. Он имел в виду только, что эти двое не принадлежали к жителям городка, были не из Северной Каролины.

Вышла молодая мать, теперь ее ребенок плакал. Она на минутку остановилась у окна, потом ушла на улицу. Я видела, что дождь усиливается. Ей придется бежать к машине.

Медсестра выкликнула старика, который медленно и осторожно встал и, шаркая, вошел в кабинет с помощью ходунка, на передних ножках которого были закреплены разрезанные теннисные мячики. Они придавали ходунку изящный вид. Как только он вошел в дверь, медсестра выкликнула также:

— Рори!

Наш собеседник вскочил и поспешил за стариком.

Теперь, когда мы остались одни, я думала, что Толливер со мной поговорит, но он откинулся на спинку и закрыл глаза. Он нарочно закрывался от меня, и я не знала, как это понять. Если он злился из-за какого-то неведомого мне разногласия, тогда и я могла на него злиться. Если я чем-то его обидела или он таил какое-то личное, неизвестное мне, горе, тогда я хотела ему помочь. Но если он настаивает на том, чтобы вести себя глупо, тогда пусть варится в собственном соку.

Я прислонилась головой к стене и закрыла глаза. Мы, наверное, выглядели, как призовые идиоты.

Примерно десять минут спустя старик выбрался из кабинета, и Рори промчался мимо него, чтобы придержать для него дверь.

— Укол от аллергии! — жизнерадостно крикнул он, пока старик шаркал мимо него.

Я не поняла, объяснял ли он, зачем сам сюда приходил или зачем приходил старик, но кивнула в знак согласия.

Медсестра снова открыла дверь. Она была хорошенькой, ухоженной женщиной лет сорока пяти, с темными волосами и яркими голубыми глазами. Такая здоровая и жизнерадостная, что я почувствовала себя лучше, просто глядя на нее.

— Мисс Коннелли, — сказала она и с любопытством посмотрела на нас.

Толливер вскочил на ноги и потянулся, чтобы помочь мне встать. Это было ужасно странно. Я взяла его руку, и он потянул меня вверх.

Медсестра проводила нас в приемный покой, взвесила меня, измерила рост и давление, которое оказалось в полном порядке. Потом начала задавать вопросы. По большей части они повторяли те, что значились в форме, и те, что задавали мне в больнице.

— Вы хотите повидаться с доктором Томасоном только для того, чтобы проверить свое состояние после травм? — Она говорила с легким сомнением.

— Да, мне больнее, чем я ожидала, хотя это может быть из-за того, что я очень… понимаете… подавлена.

— О, думаю, при вашей работе это вполне… понятно.

— Извините меня, но вы наверняка должны испытывать то же самое здесь, в офисе доктора Томасона.

— Потому что большинство мальчиков были нашими пациентами? Да, это печально. Очень печально. Никогда не подумаешь, что такое случится с кем-то, кто тебе знаком. А мы знали всех этих мальчиков, хотя двое из них были пациентами доктора Уайтлоу.

— Бабушка Джеффа сказала, что он недавно побывал здесь, — солгала я.

— Вы, должно быть, неправильно ее поняли. Джефф ходил к доктору Уайтлоу.

— Наверное, неправильно поняла, простите.

— Ничего. Давайте я скажу доктору Томасону, что вы готовы.

Она быстро вышла, обутая в сестринскую обувь с мягкими подошвами, и не успела я обо всем поразмыслить, как в приемный покой влетел доктор Томасон.

— Здравствуйте, юная леди. Марси сказала, что вы чувствуете себя хуже, чем надеялись. Вы выписались из больницы… погодите-ка… только вчера? Правильно? — Он покачал головой, как будто следить за временем было невероятной задачей. — Что ж, дайте вас осмотреть. Жара нет, кровяное давление хорошее, — бормотал он, проверяя то, что Марси написала в карте. На Толливера он не обращал никакого внимания, словно того вообще здесь не было.

Доктор Томасон осматривал и выстукивал, щупал и слушал. Он очень быстро задавал вопросы, похоже едва давая себе время вникнуть в ответы… Как будто не верил в то, что я скажу правду, либо правда его вовсе не интересовала.

Наконец он встал прямо передо мной. Поскольку я сидела на смотровом столе, его глаза были слегка ниже моих и, когда он поднял их, почти засветились за стеклами очков в золотой оправе.

— Мне кажется, с вами все в порядке, мисс Коннелли, — улыбнулся мне доктор. — Дела ваши идут так хорошо, как только можно надеяться после нападения, которому вы подверглись. Нет причин для беспокойства. Надеюсь, вы все еще принимаете болеутоляющие?

— О да, — сказала я.

— Хорошо. Если они кончатся, вот тогда я буду за вас беспокоиться. Думаю, вы вполне в форме, чтобы уехать. Просто некоторое время вы еще будете чувствовать себя неважно.

— О! Тогда ладно, спасибо, что осмотрели меня.

— Хорошо, желаю удачи. Вам дозволяется путешествовать.

И он вышел, белый халат хлопал его по ногам. Он был в восторге, что я покидаю город, на этот счет не могло быть сомнений.

Толливер подошел, чтобы помочь мне слезть со стола, и мы в молчании вышли, по дороге заплатив за визит. Я посмотрела на большую картотеку в регистратуре. Будь я дерзким детективом, то придумала бы способ убрать с дороги регистратора и медсестру, чтобы просмотреть бумаги погибших мальчиков. Но я не была детективом, и на земле не существовало предлога, позволившего бы убрать с дороги регистратора, медсестру и доктора на время, которого хватило бы, чтобы открыть важные ящики. В кино и по телевидению женщины все время это делают. Должно быть, у них сценаристы получше.

Реальная жизнь не дает тебе шансов исследовать частные записи, если только ты не вломишься ночью и не прочитаешь их, но я не собиралась такого делать. Мое желание знать, кто виновен, не простиралось так далеко. Я не буду рисковать тем, что меня саму посадят в тюрьму. И, спросила я себя, почему меня вообще это заботит? Люди из правоохранительных органов, находящиеся здесь, обучены и подготовлены, у них есть лаборатории и эксперты, готовые действовать по малейшему знаку. Они найдут того, кто убил мальчиков, я почти не сомневалась. И смерти прекратятся. Кто-то сядет в тюрьму после длинного и скандального судебного процесса.

— Что-то в этом деле не дает мне покоя, — вслух произнесла я. Мне нужно было нарушить молчание, иначе я бы взорвалась. — Во всем этом есть что-то неправильное.

— Что-то неправильное помимо восьми мертвых детей? — Голос Толливера звучал ровно, но слова его резали.

— Да. Что-то неправильное.

— Например?

— Я просто думаю, что кому-то грозит опасность.

— Почему?

— Не знаю. Просто… Куда ты едешь?

— Обратно в дом у озера.

— Мы уезжаем?

— Доктор сказал, что мы можем уехать.

Я включила в машине радио. После теплого утра температура резко упала, в точности, как и предсказывал прогноз.

— А какие новости насчет погоды, Рэй? — спросил женский голос.

Шла трансляция одной из местных радиостанций.

— В нескольких словах, Канди, новости заключаются в следующем… Не выходите из дома! Ледяная буря уже в пути, и вы не захотите в нее попасть. Дорожный патруль советует всем автомобилистам сегодня вечером оставаться дома. Не пытайтесь путешествовать. Подождите до утра и нового прогноза погоды для автомобилистов.

— Итак, Рэй, мы должны принести в дом большие запасы дров и взять в прокате множество старых фильмов?

— Да, вы можете смотреть их до тех пор, пока не отключится электричество! — сказал Рэй. — Достаньте настольные игры, фонарики, свечи и приготовьте запас воды, люди.

Они продолжали в том же духе еще минуты две, давая советы местным, как выдержать бурю.

Не обменявшись ни словом, мы остановились у маленького «Уол-марта».[19]

— Оставайся в машине, — велел Толливер. — Тебе ни к чему тамошняя толкучка.

Магазин и вправду был переполнен, люди появлялись из него с тележками, полными запасов на экстренный случай, поэтому я не спорила. Всю зиму мы держали на заднем сиденье одеяло, и я закуталась в него, в то время как Толливер вошел в магазин.

Поскольку запасы нужны были только для нас двоих и мы не планировали оставаться здесь надолго, Толливеру не пришлось закупать много. Тем не менее прошло минут сорок, прежде чем он вышел из магазина с тележкой.

Вернувшись на озеро, мы припарковались прямо у лестницы, проехав примерно половину крутой подъездной дороги. Я решила, что в состоянии помочь, принося одну вещь за другой из багажника на середину ведущей в комнату лестницы, куда могла дотянуться одной рукой. Тогда Толливеру останется спуститься на несколько ступенек, забрать то, что я принесла, и унести наверх.

Это экономило его усилия, а я чувствовала, что вношу свой вклад. Но к тому времени, как мы закончили, я дрожала.

Мне нужно было сделать еще одно. В качестве последней меры предосторожности я подала машину назад по наклонному подъездному пути и припарковала параллельно дороге. Поскольку я правила одной рукой, получилось не очень аккуратно, но, по крайней мере, нам не придется преодолевать обледеневший склон.

Заперев машину, я вернулась к дому и осторожно поднялась по ступенькам. В воздухе чувствовались первые признаки влаги.

Чуть позже заглянул Тед Гамильтон, чтобы убедиться — мы слышали новости о погоде. Его жена Нита пришла вместе с ним, такая же маленькая, худенькая и проворная, как ее муж. Их обоих, похоже, очень возбуждала перспектива приближающейся ледяной бури.

Толливер принес наверх столько дров, что я подумала: может, мы должны оставить Твайле деньги за них? Пожилая пара одобрительно кивнула и завела милую беседу. Мы разложили оставшиеся два кресла, прислоненные к стене. Это были матерчатые складные кресла, от них не очень хорошо пахло, но все-таки можно было сидеть. Я смогла предложить Гамильтонам только воду в бутылке и шоколадное печенье, после того как мы поблагодарили Ниту за ее восхитительную запеканку, которую собирались прикончить на ужин.

— О нет, все отлично, — сказала Нита и за себя, и за Теда, взглянув на мужа. — Знаете, мы всегда беспокоились насчет сосны, которая растет за домом.

— Почему? — спросила я.

— Корни уходят неглубоко, и сосна нависает над этим домом, — объяснил Тед. — Опасная ситуация. Прошлым летом я говорил об этом с Паркером, но он только засмеялся. Надеюсь, он не пожалеет, что не послушал меня.

Хорошо, что Гамильтоны были такого рода людьми.

— Мы живем здесь круглый год в отличие от тех, кто приезжает сюда только в хорошую погоду, когда все идет нормально, — сказала Нита.

Можно было подумать, что они люди, которые не бросают бедное озеро, когда дела идут неважно. Верные друзья.

— Остается только надеяться, что сосна сможет выдержать ледяную бурю, — произнес Толливер. — Спасибо, что поставили нас в известность.

Возможно, он говорил суховато, потому что Тед слегка помрачнел.

— Я тоже надеюсь, что сосна не упадет, — буркнул он. — Очень не хотелось бы, чтобы с вами что-нибудь случилось. Тем более что вы здесь гости.

— Нам повезло, что вы тут живете, — сказала я, чтобы смягчить ожесточившееся лицо Теда. — Думаю, мне было бы страшно, если бы мы очутились здесь совсем одни.

Это осчастливило и Теда, и Ниту.

— Мы будем рядом, в соседнем доме, не забудьте позвать, если мы вам будем нужны. У нас есть любые припасы на экстренный случай, все, что может вам понадобиться.

— Я очень рада это слышать, — отозвалась я, и наконец-то, слава богу, они встали.

Мы продолжали заверять друг друга, как счастливы, что мы друг у друга есть, пока они не спустились по лестнице и не двинулись к своему дому.

Мы с Толливером принесли наверх радио, которое возили в багажнике, и теперь включили его. Вести о погоде остались прежними. Полицейские вести тоже остались прежними. Думаю, во мне таилась дикая надежда, что они кого-то арестовали, какого-нибудь подозреваемого, о котором пока молчали. А может, кто-то вошел в полицейский участок и сознался, не в силах больше нести груз вины. Так я и сказала Толливеру.

— Парень, способный сделать это с детьми, которых знал, не явится в участок и не скажет, что сожалеет, если только не жаждет внимания. Он будет злиться, что не может творить прежние дела. Ему придется вспоминать старые добрые времена, вместо того чтобы заниматься этим снова. И ты в этом виновата, — вздохнул Толливер.

Я уставилась на брата. Так вот что его угнетало.

— Я так не думаю, — как можно спокойнее сказала я. — Думаю, он явился к мотелю в приступе гнева. Но сейчас он больше всего беспокоится, как спасти свою шкуру и остаться на свободе. Он не станет делать ничего, что привлечет внимание полиции. Он заляжет и будет держаться очень тихо.

Надо отдать Толливеру должное — он и это обдумал.

— Надеюсь, — ответил он без особой убежденности. Потом подошел к окну и посмотрел вниз, в темноту. — Ты слышишь?

Я встала у окна рядом с ним.

Можно было слышать «звяк-звяк-звяк» льдинок, ударяющих в стекло. В свете, льющемся из окна и от большого фонаря снаружи, предусмотрительно направленного прямо вниз — Гамильтоны прикрепили его высоко на столбе, — мы увидели, как крошечные льдинки несутся к земле. Это было странно красивое зрелище.

Еще никогда в жизни я не чувствовала себя в полной изоляции.

Буря продолжалась, пока мы готовились ко сну.

Я устала, но вовсе не чувствовала себя такой больной, как ожидала. Голова больше не болела, да и руке стало намного лучше. Я смогла справиться с раздеванием и облачилась в пижаму почти без помощи, хотя Толливеру все равно пришлось расстегнуть мой лифчик.

Мы оба некоторое время читали. Как заметил Толливер, пока у нас еще горит свет, мы должны им пользоваться. Он читал старую книгу Харлана Кобена,[20] а я — «Дар страха» Гэвина де Беккера.[21] В конце концов мне слишком захотелось спать, и, положив книгу, я закрыла глаза.

Некоторое время спустя я услышала, как Толливер выключил лампу между нашими кроватями, а потом единственным светом, проникающим в комнату, остался слабый отсвет наружного фонаря Гамильтонов.

Прошлой ночью я была слишком измучена и не замечала его… пока некоторое время спустя не проснулась и не обнаружила, что свет погас. Дом погрузился в беспросветную темноту. Ветер завывал вокруг, как баньши, и сквозь его завывание доносился какой-то странный звук.

— Что это? — спросила я и поняла, что говорю перепуганным голосом.

— Заледеневшие ветви касаются друг друга, — ответил Толливер. — Я проснулся несколько минут назад и стал слушать. Решил, что это ветви.

Когда дело касается матери-природы, я легко пугаюсь.

— Ладно, — буркнула я, но голос мой не стал спокойнее.

— Иди сюда, моя кровать ближе к огню, — сказал Толливер. — Неси с собой одеяла.

Я и не думала, что можно так быстро выбраться из постели. Мои босые ноги простучали по доскам пола, я сдернула со своей кровати одеяла, принесла их к кровати Толливера и неуклюже набросила на нее. Скользнув в его постель, я едва смогла дождаться, пока он поправит одеяла. Зубы мои стучали от холода и страха.

— Ничего-ничего, — успокоил он, обхватив меня рукой. — Ты просто промерзла без одеял минуту-другую.

— Знаю, — согласилась я. — Я трусиха. И неженка. — Я прижалась к его теплому телу.

— Ты самый храбрый человек из всех, кого я знаю, — ответил он и, когда я прижалась лицом к его груди, спросил: — Ты меня слушаешь?

Я отодвинулась достаточно, чтобы сказать:

— Да, слушаю.

— Я не твой брат, — произнес он совершенно другим тоном.

Секунду я не слышала рева ветра вокруг дома и зловещего звяканья обледеневших ветвей.

— Знаю, — кивнула я. — Я это знаю.

И он меня поцеловал.

Я так давно его любила. Хотя все могло измениться, я не смогла не поцеловать его в ответ.

Это был долгий и настойчивый поцелуй. Я видела, как Толливер столько раз уходил с другими женщинами, но в конце концов он был со мной.

Он начал что-то говорить, но я перебила:

— Нет, не надо.

Я снова поцеловала его, теперь по собственной инициативе.

Казалось, это должно было быть ответом на его вопрос, если он вообще собирался спросить.

— Это ты, — сказала я, и Толливер поцеловал меня в шею.

Я сунула здоровую руку под его свитер, прикоснулась к столь любимой мною коже на его спине, дотронулась до почти плоских сосков. Потерлась лицом о волосы на его груди, и у него перехватило дыхание.

Его руки тоже не медлили, и когда он нашел мои груди, то издал еще один, совершенно другой звук.

Мне подумалось, что я заплачу от радости.

— Надо снять рубашку, — сказал он, и мы постарались это сделать.

— Твоя рука? — спросил Толливер.

— В порядке, не беспокойся, — прошептала я. — Только не ляг на нее, и все будет нормально.

Я чувствовала, что, если бы снова получила удар лопатой, сейчас мне было бы на это наплевать.

Впервые мое тело и мое сердце были полностью едины.

Руки Толливера как будто знали, куда направиться и что делать там. Мы знали друг друга так хорошо во всех остальных отношениях, что казалось вполне естественным, что легко поймем желания друг друга в этом новом занятии. Мы уже знали, как выглядит тело другого, но не на ощупь и не в некоторых специфических деталях. Теперь мы принялись изучать это. Его пенис был длинным и не таким толстым, как некоторые другие, с которыми я встречалась. Он прошел обрезание, слегка изгибался вверх и был очень чувствительным вокруг яичек.

Мне нравилось прикасаться к Толливеру в тех местах, до которых я не имела права дотрагиваться раньше, а ему нравилось свободно трогать меня между ног. Ему очень нравилось это, и его пальцы оказались очень умелыми.

— Хотелось бы мне тебя видеть, — сказал он, но я была рада темноте.

Она делала меня слегка храбрее, и я сосредоточилась на осязании, не давая себе времени подумать. Если бы у меня было время подумать, все бы не прошло так замечательно, как получилось.

Но все было чудесно. Когда мы наконец избавились от лишней одежды, когда я была уверена, что ни один из нас не отступит, когда он наконец вошел в меня, это был самый счастливый момент в моей жизни.

— Я люблю тебя, — произнесла я, отказавшись от осторожности.

— Всегда, — отозвался Толливер.

— Хотела бы я, чтобы у тебя были бумажные платки, — пробормотала я.

Я отдыхала на груди Толливера. Наша одежда была где-то под одеялами вместе с нами… По крайней мере, большая ее часть.

— Просто воспользуйся моей фуфайкой, — лениво сказал он, и я заглушила хихиканье.

Я пощупала вокруг, может слегка пощекотав его, и нашарила то, что смахивало на его фуфайку.

— Надеюсь, ты не дразнишь меня, потому что я и вправду собираюсь ею воспользоваться.

— Ну так давай. — Он поцеловал меня в макушку. Итак, я слегка обтерлась фуфайкой, промокнув и Толливера тоже.

— Эй, осторожнее, это моя любимая часть тела, — пробормотал он.

— И моя тоже, — ответила я.

Он засмеялся. Я почувствовала, как поднялся и опал его живот. Это было чудесно.

— Не думал, что мы когда-нибудь это сделаем, — сказал он. Его голос внезапно стал серьезным.

— Я тоже не думала. Мне казалось, я все время буду наблюдать, как ты уходишь с официантками.

— А ты — с тем копом, в Сэйме. Он не на шутку меня испугал. Не говоря уж о Манфреде.

— Правда?

— О да. Я имею в виду пирсинги и татуировки, и с этим-то трудно смириться, а он к тому же набрасывался на тебя… Его бабушка не будет жить вечно. У меня было такое чувство, что, как только Ксильда скончается, Манфред скажет, что свободен и может сопровождать тебя, а ты захочешь, чтобы я вел нормальную жизнь, которую всегда пыталась мне всучить. И ты бросишь меня и наймешь Манфреда в качестве менеджера, а мне придется найти работу где-нибудь вдали от тебя.

— Но ведь этого не случится, правда?

— Нет, пока мое мнение что-то значит. А оно ведь значит, верно?

— Помнится, я сказала, что чувствую к тебе.

— Я мог бы выдержать, если бы ты сказала это еще раз.

— Э нет. Ты первый.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя не так, как любил бы сестру. Я люблю тебя, как мужчина любит женщину. Я хочу быть в тебе снова, прямо сейчас. Я хочу заниматься с тобой сексом снова и снова.

Я едва удержалась, чтобы не пискнуть: «Правда?» — и, сделав глубокий вдох, спросила:

— Почему?

Такой вопрос, возможно, был еще хуже.

— Потому что ты красивая и умная, — немедленно отреагировал он. — Что бы ты ни делала, ты всегда стараешься изо всех сил. Ты честная. А еще мне уже много лет хотелось увидеть твои груди, но, черт возьми, тут темно, и я их не вижу.

— Один раз я увидела твой пенис, когда ты вышел из душа, а дверь не была плотно закрыта, — хихикнула я. — Это было год назад.

— О, и с тех пор ты о нем мечтала, — с надеждой сказал он.

— Ну, вообще-то… да. Но пусть это не кружит тебе голову.

— Такое действует вовсе не на голову.

— Я это чувствую. — Я облизнула большой палец и провела им по головке члена.

— О господи!

Я сделала это снова. На этот раз он просто втянул в себя воздух.

— Продолжай.

И я продолжала, а потом он нашел, чем ублажить меня, и мы делали это по очереди до тех пор, пока не стали готовы соединиться снова.

На сей раз получилось даже лучше, и мы достигли высшей точки одновременно. Я думала, мы разнесем друг друга на мелкие кусочки.

Толливер заснул почти сразу же после того, как мы закончили, и, снова воспользовавшись его фуфайкой, я заснула тоже.

Я спала очень глубоко, и оглушающий треск застал меня врасплох. Вообще-то он напугал меня так, что я чуть не завопила.

— Дерево упало, — заметил Толливер. — Это было дерево. Крепись, детка, оно свалилось не на нас.

Мы натянули всю одежду. Толливер отверг фуфайку, заметив только:

— Влажная, — и нашел свой чемодан, пошарив в том месте, где он должен был быть.

Толливер сказал, что нашел другую фуфайку, и я услышала, как он продолжает копаться в чемодане.

Я сползла с постели с другой стороны и попыталась найти свою обувь.

После множества «Ой!» и «Где ты? Я нашел фонарь» мы наконец снова очутились вместе и подошли к окну.

Толливер включил фонарь, и мы посмотрели, что творится снаружи. Фонарь походил на большой прожектор, Толливер раздобыл его вчера в «Уол-марте». При свете его стало видно, что сосна, которая так беспокоила Гамильтонов, и вправду упала под тяжестью льда. Но по какой-то невообразимой причине она упала под углом и перегородила подъездную дорожку Гамильтонов. У меня было ужасное чувство, что их машина оказалась под упавшим деревом.

— Как с виду их крыша, в порядке? — спросила я.

Но мы не смогли разглядеть.

— Думаю, я должен пойти туда и проверить, все ли с ними хорошо, — сказал Толливер.

— И я пойду.

— Нет, не пойдешь. Со сломанной рукой ты не пойдешь разгуливать по скользкому льду. Если там что-нибудь случилось, я вернусь и захвачу тебя. Эй, а как твоя рука? Мы не слишком ее помяли?

— Нет, с ней все в порядке.

— Значит, так: я вернусь через несколько минут.

Я не могла спорить, потому что он хотел, чтобы я осталась по вполне резонным причинам.

Я ждала в холодном доме, а Толливер спустился по скользкой обледеневшей лестнице и начал медленно продвигаться через передний двор нашего дома к дому Гамильтонов. Я помешала горящие поленья и добавила еще одно, а потом подтащила к окну кресло и завернулась в одеяло.

Часть меня сосредоточилась на том, чтобы следить за фонарем в руке Толливера, а другая часть стояла чуть в стороне и со смесью ужаса и восхищения вопила: «Ты только что переспала с Толливером! Ты только что переспала с Толливером!»

Только время покажет, трахнули ли мы — в буквальном смысле слова — лучшие взаимоотношения, которые когда-либо имели, или же открыли дверь, ведущую к еще большему счастью. Даже мысли об этом казались глупыми. Но господи, все могло быть и в порядке.

Я резко оборвала бессвязный внутренний монолог и увидела, что Толливер с трудом пробирается к двери дома Гамильтонов, потому что ему мешают ветви дерева.

С большими усилиями я открыла окно. Открывать его одной рукой было невероятно трудно.

— Тебе нужно, чтобы я спустилась помочь? — окликнула я. Мой голос звучал тревожно.

Я почувствовала, как Толливер удержался от ответа, что это последнее, в чем он нуждается.

— Нет, спасибо! — крикнул он в ответ с удивительным самообладанием.

При одном звуке его голоса у меня перехватило дыхание. В нем было что-то другое, совсем другое. Внезапно исчезло напряжение, которое раньше всегда делало его немного натянутым.

А я, ставшая мечтательной и рассеянной, как девочка, впервые поцеловавшаяся по-французски, заставила себя вернуться в настоящее.

Дверь дома Гамильтонов открылась, и я увидела Теда. На нем была смехотворная с виду шляпа, но на самом деле он поступил очень умно, надев ее, учитывая, сколько тепла человек теряет через голову. Они с Толливером обменялись несколькими словами, а потом Толливер начал пробираться обратно к нашему временному дому.

Когда он взобрался по лестнице, я открыла дверь, и он ввалился внутрь.

— Господи, какая там холодина, — сказал он и прямиком направился к огню.

Добавив еще несколько поленьев, он постоял там, приблизив лицо к огню так, как только можно было приблизить, не опалив усы. Он закрыл глаза, наслаждаясь блаженством тепла.

— С ними все в порядке?

— Да. Они вне себя от злости. Тед сказал несколько слов, которые, думается, приберегал со времен корейской войны. Я был рад, что не член семьи Макгроу. Вообще-то он заявил, что подаст в суд.

— Интересно, есть ли у него шанс в суде?

Толливер вытянул руку и сперва наклонил ее в одну сторону, потом в другую.

— Я хочу сказать, что это, конечно, нелепо, но ты же знаешь, какой бывает система правосудия.

Мы замолчали, глядя друг на друга.

— Ты сожалеешь? — спросил он.

— Нет. А ты?

— Мы должны были сделать это уже давно. Ты все время продолжала говорить, что я должен тебя оставить. Я не знал, на самом деле ты этого хочешь или нет. И наконец решил — или пан, или пропал. А ты что думала?

— Я думала, раз я так сильно тебя люблю, то не должна удерживать тебя рядом, и ты не должен понять этого. Я думала, тебе это может показаться отвратительным или нездоровым. Или… ты можешь почувствовать своего рода жалость ко мне и ответственность за меня, что будет еще хуже.

— Если спросишь меня, то ты воистину такая девушка, которая способна приготовить из лимона лимонад, — сказал Толливер. — Тебя ударило молнией, но вместо того, чтобы стонать и причитать об этом или подать заявление на пособие по инвалидности, ты обнаруживаешь у себя полезные способности и догадываешься, как заставить их работать на тебя. У тебя хватило ума и харизмы, чтобы открыть собственное, уникальное дело.

— Харизма! — пренебрежительно бросила я.

— У тебя она есть, или ты не заметила, как нравишься мужчинам?

— Я нравлюсь подросткам. Это нельзя считать большим плюсом.

— Не только подросткам, — возразил Толливер. — Подростки просто не умеют скрывать свои чувства.

— Ты говоришь, что я притягиваю парней? Протри глаза.

— Не в том смысле, в каком их притягивают, не знаю, Шакира[22] или Бейонсе.[23] Ты не вызывающая блондинка, но в тебе есть особая, свойственная только тебе, привлекательность. И, поверь мне, мужчины ее чувствуют.

— Поскольку этот мужчина ее чувствует, — сказала я, снизу вверх заглянув ему в лицо.

— У меня из-за тебя перехватило дыхание.

— По крайней мере, все плохое ты обо мне уже знаешь. — Я опустила глаза и улыбнулась.

— Я не знал, что ты издаешь такой звук, когда кончаешь, — сказал он, и у меня самой перехватило дыхание.

— А я не знала, что у тебя легкий изгиб на члене, — парировала я.

— Да… и как это… Я имею в виду, с этим все в порядке?

— О да, — заверила я. — Он прикасается к чему-то восхитительному внутри меня.

— О? Хмм.

— И я тут думала, готов ли ты…

— Да?

— К тому, чтобы, может, снова к этому прикоснуться?

— Думаю, ты смогла бы меня уговорить.

— Тебе бы хотелось, чтобы я опустилась пониже?

В свете мерцающего огня я увидела, как его зрачки расширились.

— О! — воскликнул он.

— Полизала тебя? Вот так? — Я высунула язык и слегка подвигала им.

— Это было бы как раз то, что нужно, — прохрипел Толливер. — Господи, Харпер, я не понимаю, почему из города в город за нами не следуют парни, чтобы посмотреть, как ты это делаешь.

— Потому что я никогда не делала такого ни для кого, кроме тебя. Думаешь, я сказала бы что-нибудь подобное кому-нибудь, кроме тебя?

— Пожалуйста, — отозвался Толливер. — Пожалуйста, делай это для меня. И больше ни для кого.

Я осторожно опустилась рядом с ним на колени, стянула вниз его тренировочные штаны и длинные кальсоны, которые он надел перед тем, как сделать вылазку к дому Гамильтонов. Каким-то образом то, что на нем еще осталась одежда, делало мое занятие еще более озорным.

Я подняла глаза, чтобы убедиться: он смотрит на то, как я выполняю свое обещание. О да! Толливер наблюдал за каждым моим движением, как будто я загипнотизировала его.

— О господи! — простонал он.

Его реакция дала мне огромное удовлетворение.

Судя по моему ограниченному опыту, мужчины всегда были очень рады заняться сексом, они получали от него удовольствие, какой бы неопытной ни была их партнерша. Они не занимались этим, чтобы поспешить записаться в группу критиков. Они занимались этим ради оргазма. Помести их пенис в нужное отверстие, издавай при этом полные энтузиазма звуки — и они уйдут счастливыми. Это походило на заставки стандартных телеканалов. Именно на это ты подписываешься, если занимаешься сексом с человеком, которого не очень хорошо знаешь.

— Для тебя, детка, Эйч-би-оу,[24] — сказала я.

И заставила его застонать.

Несколько раз за время дороги в город я почти жалела, что включила мобильник и получила послание Манфреда. Еще никогда я так не боялась во время поездок на машине. Толливер справился, но произнес все до единого плохие слова, какие имелись в его словаре, и несколько из них я даже не поняла.

Во время нашего путешествия мы встретили другую машину, набитую мальчиками-подростками — все они явно родились со склонностью к самоубийству.

Едва подумав об этом, я вспомнила мальчиков в замерзшей земле и пожалела о своей мысли.

На больничной парковке было очень мало машин тех, кто приехал в больницу с визитом. Снег покрывал мокрый двор вокруг маленького здания. Это было почти красиво.

Когда мы вошли, регистраторши не было на месте, поэтому мы бродили до тех пор, пока не нашли пост медсестры. Там мы спросили о Ксильде Бернардо.

— А, дама-медиум, — протянула сестра.

Похоже, Ксильда произвела на нее впечатление, пусть небольшое.

— Она в отделении интенсивной терапии. Ее внук — если вы хотите его видеть — там, в комнате для посетителей.

Она объяснила нам, куда идти, и мы нашли Манфреда — он сидел, опустив голову на руки. Это была одна из тех комнат, которая представляет собой просто маленький закуток, где вдоль стен стоят стулья, а на столиках разбросаны журналы и расставлены чашки с кофе. Похоже, этим утром здесь не убирались. Это плохо.

— Манфред, расскажи, что случилось с Ксильдой, — попросила я.

Он поднял голову, и мы увидели его покрасневшие глаза. Лицо было в полосах засохших слез.

— Я не понимаю, — начал он. — Ей ведь уже было лучше. Прошлой ночью она сильно ослабела, но этим утром ей стало лучше. Пришел доктор, чтобы ее осмотреть. Пришел священник и молился с нами. Они собирались перевести ее в обычную палату. А потом она просто… Я только на минутку вышел — просто чтобы выпить кофе и поговорить по телефону, — а когда вернулся, она была в коме.

— Мне так жаль, — произнесла я.

Я вряд ли могла сказать такое, что улучшило бы ситуацию.

— А что говорит доктор? — спросил Толливер.

Сев рядом с Манфредом, я положила руку ему на плечо.

Толливер сел сбоку от нас и наклонился вперед, поставив локти на колени. Я посмотрела ему в лицо, такое серьезное, такое сосредоточенное, и почувствовала волну любви, которая почти сбила меня с ног. Мне пришлось сконцентрироваться, чтобы вернуть свои мысли к несчастьям Манфреда и Ксильды.

— Это тот же самый доктор, который осматривал тебя, Харпер, — сказал Манфред. — Парень с седыми волосами. Похоже, хороший врач. По его словам, он не думает, что бабушка очнется. Он не знает, чем вызван такой поворот в ее состоянии, но говорит, что это его не удивляет. Все это… все случившееся достаточно неопределенно. Никто не говорит мне, что именно с ней произошло. Я думал, медицина сейчас способна на большее.

— Ты позвонил остальным ее родственникам?

— Моя мама уже в пути. Но дороги от Теннесси в таком состоянии… Нет никаких шансов, что сможет застать бабушку в живых.

Это было ужасно.

— Твоя мать полагается на тебя? Ты сам примешь решение?

— Да. Она говорит, что знает: я поступлю правильно.

Со стороны его матери было замечательно так сказать, но какая огромная ответственность!

— Я надеялся, — после долгого молчания снова заговорил Манфред, — если бы вы смогли приехать и повидаться с ней, вы дали бы мне какой-нибудь совет.

Глядя на меня, Манфред произнес эти слова очень серьезно. Спустя мгновение я поняла, что он имеет в виду. Он хотел знать, находится ли душа Ксильды в ее теле.

Хорошо. Внутренне я съежилась, но кивнула.

Манфред показал мне на дверь, ведущую в отделение интенсивной терапии, которое, конечно, было очень маленьким в такой маленькой больнице.

Я подумала, что Ксильде не помешало бы попасть в помещение побольше, где побольше всяких аппаратов — разве не к их работе все сводится? — но не было никаких способов перевезти ее туда. Природа снова победила технологии. Мне это казалось удивительным, когда я рассматривала аппараты, к которым была подключена Ксильда. Они молча записывали все, что происходило внутри ее. Однако, когда Манфред захотел узнать, привязана ли все еще душа его бабушки к телу, ему пришлось задать вопрос мне.

Я мгновение подержала бессильную руку Ксильды, но это было необходимым для порученной мне задачи. Душа Ксильды все еще была там.

Я почти почувствовала сожаление. Если бы ее душа уже отлетела, семье Ксильды было бы проще принять решение, которое их ожидало.

Барни Симпсон сунул голову в дверь и недоумевающе посмотрел на меня.

— Я думал, мы вас вышвырнули, — негромко, из уважения к неподвижной женщине на кровати, заявил он.

— Вы навещаете пациентов в отделении интенсивной терапии?

— Нет, я навещаю семьи этих пациентов. Я видел здесь члена ее семьи, поэтому зашел его проведать.

— Я просто останусь ненадолго с ее внуком, — сказала я.

— Вы хороший друг. Это та, другая, леди, верно?

— Да. Ксильда Бернардо. Медиум.

— Она рассказала представителям правоохранительных сил о Чаке Алманде.

Спустя секунду я кивнула. Это было более или менее правдой.

— Какой экстраординарный талант, — произнес Симпсон.

Он пробежал рукой по взъерошенным темным волосам, пытаясь их пригладить, но у него ничего не вышло.

— Она явно слеплена не из того теста, что большинство людей, — заметила я, сделав шаг к двери.

Мне хотелось доложить Манфреду о том, что я выяснила. Симпсон отступил, пропуская меня. Медсестра прошла мимо нас в палату Ксильды.

— Опять вы, — бросила она Симпсону. — Сегодня от вас не избавиться.

— Ага. Моя машина обледенела, — улыбнулся он.

— Значит, вы остаетесь тут не по доброй воле, — отозвалась медсестра.

— Мне бы очень хотелось отправиться домой.

Мне бы тоже очень этого хотелось.

К тому времени, как я вернулась к Манфреду, Барни Симпсон продолжил свой обход.

— Она все еще целая, — сообщила я.

Манфред закрыл глаза, то ли в унынии, то ли в знак благодарности — я не могла понять.

— Тогда я буду ждать здесь с ней, — просто сказал он. — Пока она не уйдет.

— Что мы можем для вас сделать? — спросил Толливер.

Манфред посмотрел на него с выражением, которое почти разбило мое сердце.

— Ничего. Вы предъявили на нее права, я вижу. Но хорошо иметь двух таких друзей, как вы, и я воистину благодарен, что вы постарались добраться до города и нас увидеть. Где вы остановились?

Мы рассказали ему о доме у озера. Он улыбнулся, слушая историю о Гамильтонах.

— Когда вы уезжаете? Думаю, копы вас отпустили?

— Надеюсь, мы уедем завтра, — ответила я. — Но перед отъездом мы заглянем в больницу, чтобы посмотреть, как у вас дела. Может быть, что-нибудь тебе принести?

— В больнице пока еще есть электричество, — сказал Манфред, — поэтому вся ответственность лежит не на мне, а на аппаратах. Вы могли бы принести сюда горячую еду. Кафетерий открыт.

Слова «больничный кафетерий» звучали не очень аппетитно, в отличие от слов «горячая еда». Мы уговорили Манфреда пойти с нами и съели горячие бисквиты с подливкой, гамбургер и зеленые бобы. Мне пришлось поклясться себе, что на следующей неделе я выполню двойную норму пробежек.

В последнюю минуту я чуть не вернулась, чтобы остаться с Манфредом. Он казался таким одиноким.

— Нет смысла оставаться тут, Харпер, как бы я ни ценил такое предложение. Тут нечем заняться, кроме как сидеть и ждать, а это я могу делать и один. Мама должна добраться сюда завтра утром, если дороги расчистятся. Я буду время от времени выходить из бабушкиной палаты, чтобы проверить свой автоответчик.

Я обняла Манфреда, Толливер пожал ему руку.

— Скоро увидимся, старик, — сказал Толливер, и Манфред кивнул.

— Не думаю, что бабушка переживет ночь. Она так устала. Вчера у нее был последний момент озарения. Она сказала, что думает: животных точно убил мальчик, но там происходит что-то еще.

— Что же?

Я уже двинулась прочь, но теперь снова повернулась к Манфреду. Это были плохие вести.

— Она мне так и не рассказала, — пожал плечами Манфред. — Добавила только, что весь участок и дом окружены топью зла.

— Хмм.

Да, «топь зла» — это звучало очень плохо. Что Ксильда имела в виду? Вот это и сводит меня с ума, когда я имею дело с медиумами.

— Хотя нет, она использовала другое слово…

— Другое?

— Не «топь». Он назвала это… миазмами? Есть такое слово?

Манфред не глуп, но и отнюдь не любитель книг.

— Да, есть. Оно означает густые неприятные испарения, так, Толливер?

Толливер кивнул.

Я что-то пропустила, еще одно тело? Совершила ошибку? Мысль об этом ударила меня так сильно, так шокирующе, что я даже не заметила жгучий холод, когда мы вышли и двинулись к машине.

— Толливер, мы должны вернуться на тот участок.

Он посмотрел на меня так, будто я спятила.

— В такую погоду ты хочешь отправиться на чужой участок, чтобы что-то вынюхивать там? — спросил он, вложив в одну фразу все имевшиеся у него возражения.

— Я знаю, что погода для этого неподходящая. Но Ксильда…

— Ксильда в половине случаев была старой мошенницей, ты сама знаешь.

— Она не стала бы обманывать насчет такого. — Мне в голову пришла внезапная мысль. — Ты помнишь, когда мы были в Мемфисе, она сказала: «Во времена льда ты будешь так счастлива»?

— Да. Я хорошо это помню. И сейчас время льда, и, пока ты не захотела нарушить границы чужой собственности, я был счастлив. — Но Толливер не выглядел счастливым. Он выглядел обеспокоенным. — По правде сказать, я хотел вернуться в дом у озера, развести огонь и снова стать счастливым.

Я не смогла удержаться и улыбнулась.

— Почему бы нам не спросить?

— Просто спросить у парня, можем ли мы снова осмотреть его участок? Спросить, не притаскивает ли он туда трупы, пока никто не смотрит? Потому что вокруг — миазмы зла?

— Хорошо, я поняла твою точку зрения. Но мне кажется, мы должны что-то сделать.

Толливер завел машину, как только мы в нее сели, и обогреватель наконец-то заработал. Я слегка нагнулась, чтобы горячий воздух подул мне прямо в лицо.

— Мы проедем мимо, посмотрим, — очень нерешительно произнес Толливер.

— А потом выполним твой план насчет дома у озера.

— Хорошо, последнее радует.

Мы двинулись по нашему вчерашнему маршруту. Машина то подпрыгивала, то скользила по почти пустым улицам, продвигаясь к задней части участка Тома Алманда. Поблизости в беспорядке было припарковано множество полицейских машин и машин, принадлежавших средствам массовой информации. Черная грязь затвердела, превратившись в замерзшее волнистое море.

Толливер остановился там, где из дома было бы трудно заметить нашу машину. Я вылезла и осторожно двинулась к амбару. Что я там пропустила?

Внутри амбара воздух был холодным и все еще сухим и спертым, в земляном полу виднелось несколько ям. Отсюда выкопали замученных животных. Я подумала о мальчике, Чаке, но потом выкинула из головы воспоминание о его печальных глазах и сосредоточилась на том, чтобы открыться вибрации, исходящей исключительно от мертвеца — от мертвого человека.

Когда я открыла глаза, передо мной стоял Чак Алманд.

— Господи, ты напутал меня, мальчик! — воскликнула я, поднеся к горлу руку в перчатке.

На Чаке были тяжелые сапоги и тяжелое пальто, шапка, перчатки и шарф — он оделся в полном соответствии с погодой.

— Зачем вы снова здесь? — спросил он. — Вы думаете, что пропустили что-то?

— Да, — ответила я — у меня не было заготовлено резонной истории. — Да, я сомневалась, не пропустила ли чего-нибудь.

— Думаете, тут могут быть мертвые люди?

— Я проверяю.

— Их тут нет. Их всех выкопали у старой фермы Дэвей.

Потом его взгляд быстро метнулся в сторону, и я услышала снаружи чьи-то шаги. Слава богу.

Дверь амбара открылась, и вошел мой брат.

— Привет, Чак, — небрежно бросил он. — Милая, ты закончила?

— Да, похоже, — отозвалась я. — Как мы и ожидали, результаты негативные.

Светлые блестящие глаза Чака Алманда были прикованы ко мне.

— Не бойтесь меня, — сказал он.

— Я тебя вовсе не боюсь, — ответила я, пытаясь улыбнуться.

И это была правда — я не то чтобы боялась мальчика. Но я чувствовала себя рядом с ним очень неловко и в какой-то мере беспокоилась о нем.

Потом я услышала, как кто-то позвал снаружи:

— Чак! Эй, приятель, ты там? Кто здесь?

К моему недоумению, лицо Чака в мгновение ока изменилось, и мальчик изо всех сил ударил меня в живот. Во время удара он пошевелил губами, я увидела это, падая на колени.

— Убирайтесь отсюда! — завопил он, когда я подняла на него глаза, стоя на коленях на замерзшей земле. — Вот! Вы тут незаконно!

В амбар ворвался Том Алманд, дверь старого амбара скрипнула и застонала. Распахнув ее, он не остановился.

— Сынок, сынок! Господи боже, Чак, что ты сделал?

Толливер был уже рядом со мной, помогая мне подняться.

— Ты, маленький сукин сын, — обратился он к стоящему рядом со мной мальчику, — никогда к ней больше не прикасайся! Она тебе ничего не сделала.

Я молчала и только глядела снизу вверх в глаза мальчика, прикрывая здоровой рукой живот. Он мог ударить снова. На сей раз я хотела быть готовой.

Но больше не случилось ничего, кроме длинных разговоров. Том Алманд снова и снова извинялся. Толливер ясно дал понять: он не позволит никому снова меня бить. А еще ясно дал понять, что не хочет, чтобы мальчик снова ко мне приближался. Том считал: мы не должны были нарушать границы его собственности. Толливер сказал, что вчера полиция была рада видеть нас здесь, на этом самом месте. Том повторил: сейчас — не вчера, и нам нужно убраться с его участка. Толливер ответил, что мы будем рады это сделать, и Тому повезло, что мы не звоним в полицию, чтобы сообщить — его сын напал на человека.

Я прислонилась к Толливеру, когда тот помог мне выйти и двинуться к машине. Толливер, похоже, дошел. Он так пытался не сказать: «Я же тебя предупреждал!» — что чуть не лопался по швам. Но, господи благослови его, он ухитрился этого не сказать.

— Толливер, — произнесла я, когда мы очутились в безопасном месте в нашей машине и двинулись обратно к дому у озера.

— Да?

— Как раз перед тем, как он меня ударил, перед тем, как начал вопить на меня, мальчик сказал: «Простите. Приходите и найдите меня позже».

— Я этого не слышал.

— Он сказал это очень тихо, чтобы ты не услышал. Чтобы не услышал его отец.

— Он сказал, что ты должна его найти?

— Он сказал «простите». А потом — чтобы я пришла и нашла его позже.

— Итак, у него шизофрения? Или он пытается убедить своего отца, что у него шизофрения?

— Думаю, он пытается в чем-то убедить своего отца, но не уверена в чем.

Остаток пути до дома мы молчали. Не знаю, что творилось в голове Толливера, но я очень старалась понять произошедшее.

Припарковавшись на вершине склона, мы заметили, что в доме Гамильтонов все тихо и неподвижно, только дымок поднимается из трубы. Может, они спят. Поспать — это казалось хорошей идеей.

— Я недовольна собой. Думаю, как семидесятилетняя, — проворчала я, шагая вниз по подъездной дорожке, чтобы потом подняться по лестнице к двери.

— О, держу пари, мы придумаем, чем бы таким заняться, чем не занимаются Гамильтоны, — сказал Толливер таким многозначительным тоном, что я почувствовала, как мое давление взмыло до критической отметки.

— Не знаю. Гамильтоны очень крепкие и бодрые для людей, которым перевалило за семьдесят.

— Думаю, мы дадим им сто очков вперед, — хмыкнул Толливер.

Мы начали немедленно и, делая паузы только для того, чтобы подбросить еще дров в огонь и запереть дверь, сумели добиться неплохих результатов. Не знаю, как Гамильтоны провели день, но наш прошел просто прекрасно.

И мы в конце концов все же поспали.

Потом мы приготовили еще горячего шоколада и съели еще бутербродов с арахисовым маслом. И несколько яблок.

Мне хочется думать, что мы и разговаривали бы друг с другом столько же, если бы работало электричество, а может, и нет. В том, чтобы находиться вдвоем в темноте, есть интимность, и каждый раз, когда мы занимались любовью, я чувствовала все большую уверенность в Толливере, и наши новые отношения становились более прочными. Ни один из нас не шагнул бы с края обрыва, если бы мы не стремились к чему-то большему, нежели просто близость на одну ночь.

— Та последняя официантка в Сейме, — напомнила я и, посмотрев на Толливера, прищурилась. — Та, против которой я действительно возражала и пару недель не могла понять, зачем она тебе понадобилась.

— Что ж, тут были два обстоятельства. Я надеялся, что ты набросишься на нас, разнесешь ее в пух и прах, вышвырнешь вон и скажешь мне, что я твой и только твой. Кроме того, мне надо было заняться сексом, — сказал Толливер. — К тому же она сама предложила. Ладно, это три обстоятельства.

— У меня было искушение так поступить, — призналась я. — Но я никогда не чувствовала, что могу рискнуть и вправду это сделать. Я все думала и думала: что, если я попрошу его не делать этого, а он спросит: почему нет? Что я смогу ответить? «Нет, не делай этого, я тебя люблю»? А ты бы ответил: «О господи боже, я не могу с тобой больше путешествовать».

— Я думал, ты именно так и скажешь. Что ты не можешь быть с тем, кто все время хочет лечь с тобой в постель, а для твоей работы нужна ясная голова, и ты не хочешь туманить ее вожделением. В конце концов, ты выбирала меньше партнеров по постели, нежели я.

— Я женщина. И не собираюсь спать с каждым, кто хочет спать со мной. Мне нужно немножко больше, чтобы поддерживать отношения.

— Не все женщины такие, — заметил Толливер.

— Что ж, большинство из них.

— Ты злишься на меня за это? За тех случайных женщин?

— Нет, при условии, что ты ничего от них не подцепил. А я знаю, что ты не подцепил.

Толливер старался регулярно проверяться и всегда пользовался презервативом.

— Итак, — сказал он, — теперь мы вместе.

Это был не вопрос.

— Да, — отозвалась я. — Мы вместе.

— И ты не собираешься быть ни с кем другим.

— Не собираюсь. А ты?

— Не собираюсь. Только с тобой.

— Ладно. Хорошо.

И вот так мы стали парой.

Казалось странным: ты готовишься ко сну, а потом забираешься в постель Толливера.

— Мы не всегда должны спать в одной кровати, — начал он. — Некоторые кровати будут узкими и даже более бугристыми, чем эта. Но я хочу спать с тобой. По-настоящему спать.

Я тоже хотела по-настоящему спать с ним, и это было легче, чем я думала. Вообще-то, когда я слышала рядом его дыхание, это как будто помогало мне задремать быстрее, чем обычно. Я не была в одной постели с кем-то долгое время. И может быть, не проводила ни с кем целую ночь с тех пор, как делила кровать с моей сестрой Камерон. Оставаясь с каким-нибудь парнем, я часто не дожидалась утра.

Ночью я несколько раз просыпалась, уясняла свое новое положение и снова засыпала. Во время одного из таких пробуждений я увидела, что телефон вибрирует на полу возле кровати. Я протянула руку и подхватила его.

— Алло? — тихо сказала я, не желая будить Толливера.

— Харпер?

— Да.

— Она умерла, Харпер.

— Манфред, мне так жаль.

— Харпер, возможно, кто-то ее убил. Меня не было в палате.

— Манфред! Не говори этого громко. Не говори этого там, где кто угодно может тебя услышать. Где ты?

— Стою возле больницы.

— Почему ты думаешь, что ее убили?

— Потому что ей становилось лучше. Медсестра даже сказала: ей кажется, что бабушка будет говорить. А потом она умерла.

— Манфред, тебе нужно, чтобы мы приехали?

— До утра — нет. Здесь слишком плохая погода. И вы ничего не можете сделать. Оставайтесь в постели. Увидимся утром. К тому времени мама тоже должна быть здесь.

— Манфред, тебе нужно вернуться в мотель и запереть дверь. Не ешь и не пей ничего в больнице, хорошо? — Я пыталась придумать, что еще ему посоветовать. — И не оставайся ни с кем наедине.

— Я слышу тебя, детка. — Судя по голосу, он с трудом сознавал, что происходит. — Я сейчас же сажусь в машину и еду в мотель.

— Эй, позвони мне, когда доберешься.

Он перезвонил через десять минут, чтобы сообщить, что заперся у себя в комнате. Более того, он увидел несколько выпивающих репортеров и сказал им, что кто-то его преследует. Поэтому они настороже — как только могут быть настороже выпивающие люди — и заявили, как это отвратительно, что кто-то преследует его в такую печальную ночь. Каким-то образом все они уже знали о кончине Ксильды. Может, они платили кому-то из больничного штата, чтобы получать свежие новости.

Все мои разговоры не разбудили Толливера. Это меня удивило, однако затем я вспомнила, что он уже вышел, чтобы помочь Теду Гамильтону. И заодно разделить с ним упражнения на свежем воздухе.

Когда я закончила последний разговор с Манфредом, был уже четвертый час утра. Несколько минут я лежала, молясь за него. Но поскольку я знала, что он в безопасности, а Ксильде ничем уже не поможешь, то опять уснула.

Ночью или скорее ранним утром снова включилось электричество. Я уверена, что это случилось после рассвета, потому что не разбудило нас.

Я лежала, гадая, почему горит лампа на другом конце комнаты, пока не поняла, что чудо электричества снова с нами. По понятной причине я испытываю к электричеству смешанные чувства, но в тот день была рада видеть горящую лампу. Я высунула из-под груды одеял палец ноги — и он не замерз в ту же секунду. Просто отлично! И моя рука чувствовала себя лучше.

Я вылезла из постели и пошла в ванную. Почистила зубы, обтерлась губкой, переоделась, ухитрившись сделать все, кроме как справиться с лифчиком. Его я просто не стала надевать. Все равно это было незаметно, так как я носила безрукавку и свитер. Кто узнает, в бюстгальтере я или нет?

Полиция, вот кто. Как раз когда я пыталась придумать, как надеть чистые носки, раздался стук в дверь. До меня дошло, что я слышала звуки шагов, просто слишком сосредоточилась на том, чтобы одеться, и не обратила на них внимания.

Я обрадовалась, что уже не сплю и могу открыть дверь, тем более что я представила шефу полиции Толливера как своего брата. И вот она здесь, а в комнате спали только в одной постели. Впрочем, было вполне правдоподобным, что я встала первой и заправила свою постель. Мне просто не хотелось ничего объяснять или выдерживать шокированный взгляд, если бы все обстояло по-другому.

Но оказалось, что у Сандры Рокуэлл на руках проблемы поважнее, чем беспокойство о том, как мы с Толливером спим.

Толливер поднялся и стал смотреть, как она проходит мимо меня в дом, а когда она вошла, взглянул мимо нее на дверь.

— Шериф, в чем дело? — спросила я.

Сандра заглянула под кровати, в ванную, а потом открыла люк и спустилась в гараж внизу. Когда она вернулась, вид у нее был не таким напряженным, как раньше, хотя отнюдь не радостным.

— Послушайте, я не в восторге от вашего поведения, — заявила я.

Толливер едва соизволил повернуться спиной, снимая тренировочные штаны и натягивая джинсы.

Шериф кинула на него оценивающий одобрительный взгляд, который, как я поняла, она могла бы повторить мгновение спустя, и мне захотелось ее стукнуть.

— Вы видели Чака Алманда? — поинтересовалась шериф.

Сказать, что я удивилась, значило ничего не сказать.

— Со вчерашнего дня — нет. А вчера мы его видели. С какой стати нам с ним встречаться? Что с ним случилось?

— Вы можете рассказать мне в точности, что произошло?

— Хорошо. Мне захотелось убедиться, что я ничего не пропустила в амбаре. Просто казалось: там есть что-то незавершенное, понимаете? Поэтому я вернулась. Я знала, что глупо так поступать, но надеялась, что смогу просто проскользнуть внутрь и уйти незамеченной. Чак вошел, пока я там была. Он разозлился и ударил меня.

— Ударил вас?

Но шериф не была удивлена, вовсе нет. Без сомнений, она уже слышала все от отца Чака.

— Да, он сильно ударил меня в живот.

— Как я представляю, вас это здорово рассердило.

— Скажу так: меня это не обрадовало.

— Держу пари, что вашего брата это не обрадовало тоже.

— Вообще-то я здесь, — заметил Толливер. — Да, я определенно не обрадовался. Но вошел его отец, и мальчик казался таким расстроенным, что мы просто ушли.

— И вы не сообщили нам об этом происшествии?

— Нет. Мы полагали, что у всех вас есть более важные дела.

Она знала, что мы не сообщили. Просто подчеркивала все совершенные нами ошибки.

Я чувствовала себя все хуже и хуже. Это была моя вина, что мы вернулись в амбар, мое неверное решение, и, если мальчик исчез, может быть, в этом виновата я.

— Итак, никто не знает, где он? — спросил Толливер. — С каких пор?

— Один из консультантов медицинского центра проезжал мимо, где-то через час после происшествия в амбаре — насколько точно я смогла вычислить время. Он близкий друг Тома и захотел увидеться с Чаком, чтобы посмотреть, не сможет ли он ему помочь.

Шериф скорчила гримасу. Она не верила, что консультации что-то изменят в случае Чака, это было ясно.

— Поэтому Том начал искать мальчика, чтобы привести его для разговора с консультантом, но Чака нигде не было. Тогда консультант настоял, чтобы Том позвонил в полицию. Он так и сделал, а потом начал обзванивать друзей Чака. Никто не видел мальчика.

— Вам удалось найти кого-нибудь, кто видел бы его в городе?

— Не удалось. Но мы подумали: возможно, он попытался отыскать вас, чтобы закончить то, что начал. Или извиниться. С таким испорченным мальчиком никогда не знаешь, что он собирается делать.

Вошел помощник шерифа Роб Тидмарш, топая ногами так же, как раньше шериф.

— Ничего не нашел, шериф, — сообщил он.

Значит, она отвлекала нас, пока ее подчиненный обыскивал участок. Что ж, он ничего не нашел, и не было смысла сердиться на обыск. Шериф делала то, что должна была делать.

— Возможно, нам надо позвонить нашему адвокату, — сказала я.

— Он у меня на быстром дозвоне, — отозвался Толливер.

— А может быть, — повысила голос Рокуэлл, перекрыв наши голоса, — вы нашли Чака и решили ударить его в ответ?

Произнося это, она смотрела на Толливера, как будто для меня было привычным делом посылать брата кого-то избивать.

— Мы были здесь всю ночь, — сказал Толливер. — Нам позвонили в… Харпер, когда именно звонил Манфред?

— Около трех часов.

— Какое это свидетельство — звонок на мобильнике? — бросила Рокуэлл. — И Манфред разговаривал с вами? — Она смотрела на Толливера с недружелюбным выражением лица.

— Он разговаривал со мной, — вставила я, — но Толливер был здесь.

— Значит, он не сможет подтвердить, что говорил и с Толливером тоже.

— Возможно, он слышал его голос на заднем плане. Но напрямую с ним не говорил, это верно.

Позвонить нашему юристу в Атланту начинало казаться вариантом, который следует принимать во внимание. Недавно Арт Барфилд получил от нас большой куш, и я была уверена, что он не возражает получить еще.

— У меня нет привычки похищать мальчиков, — заявил Толливер. — Но конечно, у кого-то в этом городе есть такая привычка. Почему вы смотрите на меня, вместо того чтобы выяснить, кто похитил всех остальных мальчиков? Куда более вероятно, что тот же самый человек забрал и Чака Алманда. И если так, время мальчика истекает.

Судя по напряженному взгляду шерифа Рокуэлл, она скрипнула зубами от огорчения.

— Думаете, мы не ищем? — вздохнула она, с трудом выдавливая слова. — Теперь, когда он не пользуется прежним местом для убийств, куда он забрал мальчика? Мы обыскали каждый сарай и амбар в округе, но нам следует проверить и другие возможные варианты. Вы один из таких вариантов, к тому же весьма вероятный.

Я не считала, что мы такой уж вероятный вариант, но, с другой стороны, у нас была стычка с Чаком и его отцом. И я могла рассказать представителям закона кое-что еще.

— Он извинился передо мной, — сказала я шерифу.

— Что?

— Мальчик извинился передо мной. За то, что меня ударил. Он велел найти его позже.

— Зачем? Зачем, как вы думаете? Какой в этом смысл?

Высокий помощник шерифа посмотрел на меня через плечо Рокуэлл так, словно я начала лаять.

— Тогда я просто подумала… Должна признаться, подумала, что он говорит так из-за умственного расстройства. Когда он это сказал, он выглядел так странно.

— А что вы думаете теперь?

— Думаю… Я не знаю, что думать.

— Нельзя сказать, что вы нам отлично помогаете.

— Я не психолог, не специалист-криминалист, занимающийся составлением портрета преступника, я не состою в правоохранительных органах, — ответила я. — Я просто нахожу мертвых.

Я просто нахожу мертвых…

Чак знал это.

И он сказал: «Найдите меня».

— Тогда нам нужно, чтобы вы тоже занялись поисками, — произнесла Сандра Рокуэлл.

Я сидела во власти ужасающей мысли, гадая, как всего день назад могла подумать, что мир стал бы лучше, если бы кто-нибудь немедленно забрал из него Чака Алманда. Это было до того, как я увидела его тайное лицо — такое, каким оно было перед тем, как мальчик сказал, что должен меня ударить.

Толливер начал что-то говорить — и замолчал. Я посмотрела на него. Не время было напоминать им, что я должна получить плату за свою работу. Инстинкт, который заставил его придержать язык, был хорошим инстинктом. Нет, я не читала его мысли. Мы просто слишком хорошо друг друга знали.

— Где вы хотите, чтобы я поискала? — спросила я. Мой голос доносился словно издалека.

Такой вопрос на мгновение поставил шерифа в тупик.

— Вы поймете, если труп будет свежим, правильно? — спросила она.

— Да.

Мама Манфреда, Рейн Бернардо, была более юной копией своей матери. Однако сходство оказалось чисто физическим. Рейн не обладала задатками медиума, у нее не было никаких особых связей с Ксильдой. Рейн начала с работы на фабрике и постепенно проложила себе путь до места в администрации. Она этим гордилась, а еще гордилась тем, что в одиночку вырастила сына. Ее пугало, что Манфред пошел по стопам Ксильды, а не по ее стопам. Но она любила сына, любила мать и, сидя у постели Манфреда, была весьма подавлена.

«Быть подавленной» для Рейн означало, что она произносила всего пятьдесят слов в минуту вместо ста.

Рыжими волосами и пышными формами Рейн пошла в мать, но ее формы были далеко не такими щедрыми. Вообще-то Рейн казалась очень привлекательной женщиной, и я не сомневалась, что она еще не отметила сороковой день рождения.

Мы очутились в больнице в то время, когда ее открыли для первых обычных посетителей.

Я еще никогда не видела Барни Симпсона таким серьезным, интересно, друг ли он Тома Алманда? После того как Барни задал обычные вопросы о том, удобно ли пациенту в больнице и доволен ли тот здешним лечением, врач помедлил. Может, он восхищался Рейн? В конце концов Барни состоял в разводе.

— Мне очень жаль насчет вашей матери, — сказал Барни Рейн. — Она была колоритной леди, и я знаю: вы будете по ней скучать. Она произвела немалое впечатление на наше маленькое сообщество за то короткое время, которое здесь пробыла. Ее еще долго будут помнить.

«Это образец тактичности», — подумала я.

И хотя Манфред был бледен и явно испытывал боль, на лице его промелькнула тень улыбки.

— Я ценю ваши слова, — отозвалась Рейн, не желая уступать доктору в учтивости. — Спасибо, что так хорошо о ней заботились. Манфред сказал, что вы заходили, чтобы повидаться с ней. Ее здоровье так ухудшилось, что мы с Манфредом знали: ей суждено умереть в любую минуту, и мы ни в чем не виним больницу.

Рейн бросила на Манфреда успокаивающий взгляд, а тот закрыл глаза, абстрагировавшись от этой беседы.

— Манфред думает, что следует произвести вскрытие, — обратилась к нам Рейн. — И ее не наблюдали врачи здесь, в Доравилле. Хотя, конечно, она посещала врачей в Теннесси и была у кардиолога прямо перед тем, как отправилась в Доравилл. Как вы считаете?

Тут вошел доктор Томасон.

— Ну и дождь снаружи, — произнес он, стряхивая капли с зонта. — Просто дождь, не лед, — успокаивающе добавил он.

— Хорошо, что вы приехали сюда сейчас, — заметил Барни. — Позвольте мне пересказать, о чем мы только что говорили.

И он повторил Томасону вопрос Рейн.

— Как насчет вскрытия, Лен? — поинтересовался Симпсон.

— Зависит от того, что мы услышим от доктора в Теннесси, — задумчиво сказал Лен Томасон. — Если ее доктор считает, что смерть была ожидаемой, не внезапной и нет вопросов, на которые надо найти ответ, думаю, резонно предположить, что вскрытие не нужно. Именно такую рекомендацию я и дам коронеру. С другой стороны, — продолжал он, подняв обе руки, чтобы показать нам: подождите! — если тот доктор, знавший ее лучше всех, не удовлетворен, нам придется провести это исследование.

Доктор Томасон изложил все так прозаически, что, выслушав его, вы невольно убеждались: именно так и следует поступить. Такие манеры, должно быть, служили неоценимым подспорьем в его практике. Они почти заставили меня устыдиться своих подозрений, что он имел какое-то отношение к смерти мальчиков. Теперь, когда я наблюдала, как он серьезно улыбается, отвечая на вопрос Рейн, я могла лишь вообразить, как легко способен был Лен Томасон убедить мальчика отправиться с ним куда-нибудь. Доктору доверяют все. Существовали тысячи предлогов, которые он мог выдумать, чтобы побудить молодого человека отправиться вместе с ним. Сейчас я не могла найти ни одного из таких доводов, но не сомневалась: дайте мне время, и я их придумаю.

Даже Барни Симпсон, который не производил впечатления беззаботного человека, оживлялся в присутствии доктора Томасона. Я вспомнила, что прошлой ночью Симпсон пришел, чтобы поговорить с Ксильдой. Нет, он просто заглянул и ушел. Он даже не входил в палату.

На другом конце вестибюля, у двери с надписью «Использование кислорода», вместе с чьими-то родственниками молился Доук Гарланд. С ним тоже пошел бы кто угодно. Он был таким кротким и мягким, таким образцово-вежливым.

Почему я вообще беспокоюсь о еще каких-то подозреваемых? Тома Алманда арестовали. Дело закрыто. Трудно было поверить, что один человек мог причинить столько бед. Даже сын Алманда умер из-за его пороков. Но что-то еще ощущалось во всем этом — незаконченное, незавершенное.

Я не сомневалась: у Тома имелся сообщник, партнер по преступлению.

Как только я призналась в этом себе самой, идея уже не отпускала меня. Пока Толливер разговаривал с Барни Симпсоном, а Рейн обсуждала с доктором Томасоном рану Манфреда, я поняла, по каким причинам подозревала такое. И, держа причины в голове, подняла глаза и встретилась взглядом с Манфредом. Я почувствовала, как Манфред вступил со мной в контакт.

— Мама, — внезапно произнес он.

Рейн испуганно повернулась к кровати.

— Что, милый? Ты хорошо себя чувствуешь?

— Я тут подумал, — начал он. — Пожалуй, я соглашусь с тобой насчет вскрытия, если ты позволишь Харпер прикоснуться к бабушке и рассказать нам, что она видит.

Рейн перевела взгляд с Манфреда на меня, и по ее сжатым губам я поняла, что она пытается сдержать отвращение. Рейн не только не очень-то верила в талант матери, она его ненавидела.

— Ох, Манфред, — очень расстроенно сказала Рейн, — в этом нет необходимости. И я уверена, что Харпер не захочет этого делать.

— Я узнаю, как она умерла, — заявила я. — И я уверена, что это куда дешевле и не так агрессивно, как вскрытие.

— Харпер! — воскликнула Рейн с полным досады лицом.

Она мгновение боролась с собой, и я почувствовала к ней жалость. Внезапно она повернулась к доктору Томасону:

— Вы бы не возражали, доктор? Если Харпер… посмотрит… на мою мать?

— Нет, вовсе нет, — ответил доктор Томасон. — Мы, медики, давно уже поняли, что на земле существует нечто большее, чем то, с чем мы сталкиваемся на практике. Если это принесет утешение вашему сыну и если вы согласны…

Он казался искренним. Но с другой стороны, социопат, убивавший мальчиков, и должен был казаться вполне нормальным. Иначе люди бы давно уже вычислили его.

— Вы слышали что-нибудь о мальчике, которого забрали в Ашвилл? — спросила я.

— Да, слышал. — Томасон несколько раз кивнул. — Он не разговаривает, вообще молчит. Но там не думают, что его жизнь в опасности. Считают, что он поправится. По большей части его молчание объясняется психологическими причинами, а не физическими. То есть его язык и гортань работают нормально. Легкие — тоже. Что ж… Мисс Коннелли, тело находится на Мейн-стрит, в похоронном бюро «Покойся с миром». Я позвоню туда, после того как уйду из больницы, и там вас будут ожидать.

Я склонила голову. Меня не ожидало там ничего приятного, но я и вправду хотела знать, что забрало Ксильду в иной мир. Я была перед ней в большом долгу. И перед Манфредом тоже.

— Как вы думаете, сколько Манфреду придется пробыть в больнице? — поинтересовалась Рейн.

Доктор Томасон, собиравшийся покинуть палату, повернулся, чтобы кинуть на Манфреда оценивающий взгляд.

— Если его состояние не изменится к худшему, не поднимется жар и не появятся симптомы, которые меня насторожат, завтра можно будет его отпустить, — ответил он. — А как насчет вас, юная леди? Вам уже не так больно? — внезапно спросил он меня.

— Мне куда лучше, спасибо, — ответила я.

Барни Симпсон, пытавшийся улучить перерыв в беседе, чтобы уйти, сказал всем:

— Увидимся позже, — и зашагал к двери.

Может, из-за боли, может, из-за потрясений прошедшей недели, но Манфред внезапно спросил:

— Ну, когда свадьба?

В комнате мгновенно воцарилась тишина. Доктор Томасон в спешке покинул палату и оставил Рейн переводить взгляд с сына на меня, с меня на Толливера. Взгляд этот был почти таким же удивленным, какими мы с Толливером себя чувствовали.

Я знала, что Манфред не обрадуется, но не ожидала, что он рассердится. Я велела себе не забывать, сколько потрясений он пережил за последние несколько дней.

— Мы еще не назначили дату, — сказал Толливер.

Это стало еще одним сюрпризом для меня.

Теперь я злилась на всех. Рейн сидела с разинутым ртом, у Манфреда был надутый вид, Толливер не на шутку взъярился.

— Простите, — раздраженно произнесла Рейн. — Я думала, вы брат и сестра. Видимо, я неправильно поняла.

Я сделала глубокий вдох.

— Мы не родственники, но провели подростковые годы в одном доме. — Я пыталась говорить спокойно и ровно. — Теперь, думаю, Манфред устал. Мы пойдем в похоронное бюро. Кажется, доктор сказал, оно называется «Покойся с миром»?

— Да, — ответила Рейн. — Кажется, так.

Она выглядела сбитой с толку, и кто мог бы ее обвинить?

— Не позволяй ему запугать себя, Харпер, — бросил Толливер, когда мы вышли из больницы.

— Думаешь, Манфред произнес слово «свадьба», чтобы меня испугать? — Я засмеялась, но смех мой был невеселым. — У нас все в порядке. Нам не нужно делать поспешных шагов. Мы это знаем. Правильно?

— Правильно, — твердо ответил Толливер. — У нас впереди полно времени.

Я не привыкла к тому, что впереди еще полно времени, поскольку часто имела дело с внезапно скончавшимися людьми. Но сейчас я отогнала эти мысли.

Похоронное бюро находилось в стандартном одноэтажном кирпичном доме, парковка рядом с которым слишком быстро заполнялась. Я побывала в сотнях похоронных бюро, поскольку множество людей до последней минуты не могли принять решение и пригласить меня приехать. Я готова была поставить деньги на то, что это бюро окажется с двумя залами.

И вправду, когда мы вошли в вестибюль, то очутились перед двумя дверями, вдоль стен стояли скамьи, а на столике лежали книги для записи, ожидающие скорбящих. Вывеска на подставке — на ней к черному, похожему на войлок материалу прикалывали временные белые объявления — гласила, что в зале справа находится тело Джеймса О. Барриса. Комната слева была пуста.

Слева и справа от нас тоже были комнаты, в одной из которых сидел владелец похоронного бюро. Вторая, вероятно, была для его совладельца или помощника либо служила маленькой приемной для людей, лишившихся близких.

И вот вышла сама директор похоронного бюро, уютная круглая женщина лет за пятьдесят в опрятном брючном костюме и удобной обуви, ее волосы и скромный макияж радовали глаз.

— Здравствуйте, — произнесла она с мягкой улыбкой, должно быть служившей ей всегдашним подспорьем. — Вы мисс Коннелли?

— Да, это я.

— И вы здесь, чтобы осмотреть останки миссис Бернардо?

— Да.

К тому времени, как я пришла в себя и смогла осознавать, что происходит, я сидела в машине с заклеенным скотчем ртом и связанными руками. Внезапное нападение полностью застало меня врасплох.

На водительском сиденье сгорбился Барни Симпсон, подавая задом с подъездной дорожки, а потом устремившись по дороге, как маньяк. Внедорожник так неистово подбрасывало, что я съехала на пол. У меня не было возможности удержаться от падения. Я упала на больную руку, и боль была такой мучительной, что я закричала бы, но он позаботился и об этом.

Есть что-то ужасное в том, чтобы оказаться правой, если твоя правота означает, что тебе надрали задницу.

Мне повезет, если это все, что со мной случится.

Примерно через пять минут он остановился. Я все еще не могла пошевелиться, но пыталась собраться с силами. Я понятия не имела, где мы. Твайла жила в пригороде, может, единственном месте Доравилла с солидными домами. Пять минут езды оттуда могли привести нас куда угодно — в более старую часть города или вообще за городскую черту.

Глядя мимо головы Барни, я видела ель, на которой таял лед, одно дерево из рощицы. По всей Северной Каролине росли деревья.

— У нас было все, — сказал Барни.

Он смотрел на меня сверху вниз, и его большие очки в темной оправе увеличивали его глаза, так что он не просто глядел на меня, а сердито пялился.

— У нас было все, пока ты их не нашла. Я находил мальчишек в больнице и отмечал их на будущее, или Том видел их на улице, когда они шли пешком или ехали на попутках. Мы подбирали их, а потом просто… использовали.

«О господи!» — подумала я.

— Мы использовали каждую частицу, всю боль, весь секс, весь страх. Мы поглощали их. До тех пор, пока ничего не оставалось.

Я боролась со скотчем, задыхаясь и булькая.

— У нас было второе место, место в амбаре, на случай если мы заполучим двух мальчиков одновременно. Оно было вроде камеры предварительного заключения. На самом деле нам ни разу не пришлось им воспользоваться. Но, думаю, Том просто не мог удержаться, хотя последнее, что он должен был делать, — это подбирать еще одного мальчика.

Излагая свои доводы, которые сводились к тому, что я змея в их раю, он завел внедорожник и поглядел в окно заднего вида. Барни вернулся на дорогу.

— Но Том не смог завязать, хотя, думаю, это было бы его последним разом. А те, кто путешествует автостопом, они — как яблоки, падающие тебе на колени.

Я не могла просто съежиться на полу и бояться. Мне надо было что-то придумать. Я могла бы ухитриться открыть дверцу и выкатиться наружу, но машина так неслась, что я не думала, что выживу. Я приберегу такое на самый крайний случай. Умереть вот так будет лучше, чем умереть, как мальчики.

Ладно, пора бороться.

Я продолжала говорить это себе, но все еще чувствовала себя такой ошеломленной и дезориентированной, что трудно было заставить мускулы подчиниться агрессивному плану. А потом было трудно принять такую позу, чтобы мои удары хоть чего-то стоили. Мои ноги были свободны, потому что у Барни не хватило времени их связать, к тому же он, возможно, надеялся, что я пробуду без сознания подольше.

И вот я пнула его, пытаясь вложить в пинок побольше силы, изогнувшись, чтобы прислониться к дверце спиной. Конечно, внедорожник вильнул, и Барни завопил на меня:

— Я сдеру с тебя шкуру!

Я знала: он говорит в буквальном смысле.

Больше он не походил на администратора больницы. Он походил на того, кем в действительности был: человеком, обезумевшим от собственного зла.

Он стал бить меня, но ему приходилось вести машину, поэтому его беспорядочные удары не часто попадали по моим ногами. А если и попадали, не слишком сильно, ему ведь приходилось тянуться, чтобы меня достать.

Боль в руке не утихала, а усиливалась. В одном отношении это было хорошо, потому что не давало мне отключиться и злило, а в другом отношении — плохо, потому что высасывало из меня энергию и силу воли. Я даже поймала себя на том, что хочу быть осторожнее с выздоравливающей рукой.

«Но какой смысл предохранять руку от перелома, если я скоро умру?» — мужественно спросила я себя и пнула с новой силой и яростью.

— Ты, сумасшедшая сука! — завопил он.

Что ж, от такого слышу, приятель.

Я была очень довольна, что на мне тяжелые туристские ботинки.

Рано или поздно мы должны были оказаться в центре Доравилла, но он свернул направо, и я поняла: мы поворачиваем на одну из проселочных дорог, петляющих по округе. Мы направлялись в горы. Это было худшим вариантом из всех возможных.

Барни перегнулся через спинку сиденья, едва придерживая руль левой рукой, и ударил меня по лицу открытой ладонью. На секунду перед глазами у меня посерело.

Когда я снова смогла сосредоточить взгляд на его лице, он выглядел очень довольным. Барни причинил боль, а ему очень нравилось ее причинять. К тому же я перестала пинаться, и он мог править, держа руль обеими руками.

Я обдумывала: то ли позволить ему благополучно править и не получать новых ударов, то ли пнуть снова, чтобы меня опять ударили. Отдохнув пару минут, я решила, что пора сделать новую попытку.

На этот раз я попала ему в колено, и машина знакомо вильнула, но тут он огляделся по сторонам и снова остановился на обочине. Хорошо, это был шаг к худшему развитию событий.

Он распахнул свою дверцу и ринулся вокруг внедорожника, пока я старалась изменить позу так, чтобы оказаться к Барни лицом. Но я не сумела это сделать, а он распахнул пассажирскую дверцу так внезапно, что я вывалилась из машины. Он поймал меня за волосы, натянув швы, наложенные на голову. Я издала звук, который был бы воплем, если бы я смогла открыть рот. Барни потащил меня за волосы на узкую обочину, серую ото льда и подтаявшего снега. Отсюда крутой склон вел к лесу, кое-где в белых пятнах. За лесом я мельком увидела воду.

Мне пришлось отчаянно бороться, чтобы не рухнуть плашмя на землю, и каким-то образом я сумела подняться на ноги. Я попыталась вырваться, и он снова ударил меня, на этот раз кулаком по ребрам.

О господи, больно!

Едва встав покрепче на ноги, я врезалась в него, пытаясь свалить, но только заставила его пошатнуться и отступить на шаг-другой. И тогда он начал бить меня всерьез. Я думала, что, если упаду, он меня убьет, но сомневалась, что смогу долго продержаться на ногах. Мне удалось метко пнуть его в промежность, но, снова поставив ногу на землю, я поскользнулась на льду на обочине и не удержалась на ней. Я катилась по снегу и мокрой траве, вниз-вниз, до самого конца склона.

Для подобной прогулки Барни был одет не очень-то подходяще. Вообще-то он подготовился к такому даже меньше, чем я, потому что на мне были высокие ботинки, толстая куртка и шарф, а на нем — лишь костюм и ничего поверх него. Его туфли были под стать костюму, такие носят только в здании, не на улице. К тому времени, как я очутилась возле деревьев у подножия склона, он только начал с трудом спускаться следом за мной.

Оказалось, что со связанными руками трудно встать, но я смогла подняться на ноги — и побежала.

Это было ужасно — продираться через густые кусты и деревья, по раскисшей земле. Но я должна была убраться от него как можно дальше.

Сунется ли он за мной в лес?

Да, идиотка! Конечно сунется. Я услышала его нечленораздельный вопль ярости, а потом — как он мечется меж деревьев.

Теперь уже Барни был откровенно безумным. Он не пытался рассуждать. Это был мой единственный шанс — его психическое состояние.

Я уже не думала, а просто бежала.

План, план, план, мне нужен был план. Погода и местность были против меня. Если я пройду по заплатам снега, все, что нужно будет сделать Барни, — следовать по моим следам. И это было очень рискованно — торопиться и в то же время не наступать на снег. По крайней мере, тут имелись и другие следы, здесь ездили на полноприводных машинах, и я видела цепочку следов, очень слабых, в нескольких ярдах от себя.

Я прыгнула между двумя участками снега, надеясь, что на земле не отпечатается каждый мой шаг только потому, что она влажная. Возможно, Барни привык к лесу не больше моего.

Я почувствовала гул, издаваемый костями, очень близко. Инстинктивно я двинулась туда, откуда доносился этот гул. Мертвый не мог встать и защитить меня, что было бы только справедливо… Но может, кости спрячут меня?

Не могу сказать, что именно я думала, но рядом с мертвецами я чувствовала себя уверенно.

Пока я бежала, небо на глазах темнело и видимость становилась все хуже. Я натыкалась на деревья и силилась удержаться на ногах. Я двигалась к мертвецу. Если никто его не нашел, может, никто не найдет и меня. Ощущение, что он там, явно бодрило, а я так устала. Но я продолжала стремглав бежать, быстро, как перепуганная белка.

Мертвец был в зарослях прямо передо мной, в густой путанице коротких молодых деревьев, вьющихся растений и мирта. Вокруг этого заросшего участка стояли сосны, и землю усыпали сосновые шишки. Я присела и схватила пару шишек. Живой человек, пытавшийся меня убить, был всего в нескольких ярдах позади, но я его не видела. Я только слышала, как он пыхтит и продирается сквозь подлесок.

Согнувшись, я бросила одну шишку, потом вторую. Я бросила их так далеко, как только смогла связанными руками, и шишки приземлились в нескольких ярдах от меня, со слабым стуком ударившись о размякшую землю.

Я сомневалась, что Барни Симпсон — Дэниел Бун.[28] Может, он подумает, что слышал звук шагов. Неподалеку был каменистый пласт, и, возможно, Барни подумает, что следующие шаги я сделала по камню.

Мертвец ждал.

Я присела на корточки и попыталась замедлить дыхание. Я дышала с таким звуком, какой издают испорченные кузнечные мехи.

«Пожалуйста, Мертвый Парень, — молила я. — Пожалуйста, окажись охотником».

Бог услышал меня. Или судьба меня услышала. Или просто так уж вышло. У Мертвого Парня был нож — в ножнах на гниющем поясе. Его камуфляжная одежда превратилась в рваные тряпки, испятнанные жидкостями его тела. Некоторые его кости были раздроблены, а живот кем-то разорван и сожран. Но Лайл — так его звали, Лайл Воршэм — имел нож в ножнах. Липучка подалась под моими пальцами, а потом, с большим трудом, я вытащила нож. Он заржавел, был в щербинах, но это был нож, хотя и не крепкий охотничий нож, который я ожидала увидеть. Форма клинка показалась мне странной.

Я неуклюже повернула его в пальцах и попыталась перепилить им скотч.

Не успела я закончить с этим делом, как порадовалась, что на мне куртка, иначе моим рукам не поздоровилось бы. Теперь надо было сорвать скотч со рта. Он не заставит меня молчать.

Конечно, потом я сидела там, затаившись. Где он? Собирается в любую секунду броситься на меня? Сдался ли и вернулся к машине? Может, даже на всей скорости гонит прочь из округа?

Я не возражала против того, чтобы остаться здесь до тех пор, пока не буду уверена, где он. Я замерзла, промокла и была испугана, но умела быть терпеливой. Со мной был старый Лайл. Имелось ли у него ружье? Должно иметься, верно?

Оказалось, Лайл рыбачил, а не охотился. В упавшей листве, накопившейся за два года, я нашла лежащую на боку коробку с рыболовными снастями и корзину, где он держал свой улов. Теперь я знала, почему нож его такой странной формы — это, должно быть, нож для разделки рыбы. Он был на озере, чтобы порыбачить.

Замерзло ли озеро? Этим днем температура поднялась выше нуля, и некоторое время стояла солнечная погода. Теперь, когда сгущались сумерки, вода могла снова замерзнуть. Я задрожала. Моя смутная идея о том, чтобы пересечь замерзшее озеро, была просто глупой.

Я смыслила в лесах, наверное, столько же, сколько Барни Симпсон. Барни предпочитал спорт для закрытых помещений, такой как секс со связанными мальчиками. Интересно, что бывшая миссис Симпсон должна была сказать о сексуальных предпочтениях Барни?

Мои мысли перестали блуждать, я сосредоточилась, едва послышался слабый шум. Барни пытался красться, но он был крупным мужчиной и на нем была неподходящая обувь. Снег похрустывал под его туфлями, он тяжело дышал.

Вот мы с Лайлом — мы вели себя по-настоящему тихо.

Я пообещала себе, что, когда меня похитят в следующий раз, на мне будут перчатки. И шапка.

— Выходи сюда, сука! — позвал Барни.

«Мистер Симпсон, я не удовлетворена обращением со мной вашего штата».

— Здесь вокруг нет домов, никто не придет тебе на помощь! — крикнул он и на этот раз ближе к тому месту, где я скорчилась.

Может ли статься, что он лжет? Ну да, такое возможно. Лжет так же, как лгал все время.

Пока я бежала, я мельком видела воду озера и какие-то дома — далекие, но явно дома. В пределах досягаемости. Я почти не сомневалась, где нахожусь. Скорее всего, я была недалеко от южного берега озера Пайн-Лэндинг. Я считала, что если бы стала энергично пробираться сквозь деревья, следуя вдоль берега озера на север, то могла бы снова найти дом. Если бы я смогла подняться на дорогу и идти по ней, то наверняка добралась бы, и идти было бы легче и быстрее.

Теперь он был у самых зарослей. Я прикусила губу, чтобы задержать судорожный выдох. Правой рукой я держала наготове нож.

«Жди. Жди. Ничего не говори».

А потом его шаги двинулись прочь.

Темнота не могла сгущаться достаточно быстро, чтобы это меня устроило.

Это Барни торопился. Не я.

«Лайл, мы с тобой можем ждать целую вечность, правда?»

И тут Барни взвыл и бросился в атаку, но он с воем колотил не те тени, и, пока я сидела тихо, я была в порядке, я была в порядке.

Теперь моя рука была полностью сломана, после избиения на обочине дороги, и у меня сильно текла кровь из раны на голове, а голова болела так, словно кто-то вытащил меня из машины за волосы, но я была в порядке.

Однако существовала опасность замерзнуть, оставаясь в такой позе. Я слишком долго ее не меняла, мне нужно было пошевелиться, нужно было слегка потянуться, нужно было переместить вес. Но я была слишком испугана.

Очевидно, у Барни не было пистолета. Это хорошо. Он мог бы просто палить по кустам, пока не попал бы в меня. Но нет, это привлекло бы слишком много внимания. Даже на сельском Юге беспорядочная стрельба привлекла бы внимание. Но все равно он мог бы рискнуть, чтобы меня убить.

— Это просто нелепо, — сказал он так близко, что я чуть не завизжала. — Я имею в виду, что ты должна быть сумасшедшей, чтобы сопротивляться человеку, который разговаривает с тобой подобным образом. Пинаться и вопить, бороться и кусаться. Кто мог бы предположить, что любой с твоей профессией должен быть безумным? Я просто пытался отвезти тебя в больницу, когда у тебя начался приступ, вот и все. Твоя чрезмерная реакция заставила меня запаниковать. Я повернул машину не в ту сторону. И вот теперь мы незнамо где в очень холодную погоду, и ты не позволяешь мне себя найти, чтобы я мог предоставить тебе помощь, в которой ты нуждаешься.

«Помощь, в которой я нуждаюсь, — это чтобы кто-нибудь явился и пристрелил тебя», — подумала я.

Барни стряпал историю, такую историю, которая позволила бы ему сохранить то, что он имел. Он был обречен проиграть. Но с другой стороны, он продержался так долго, и ему, должно быть, было трудно поверить, что это конец.

А я подозревала Доука Гарланда. Что ж, я не должна слишком расслабляться. Может, их было и трое.

И я всерьез думала об этом — теперь вы понимаете, что мысли мои разбегались. Это холод и страх творили такое со мной. Я как раз вовремя снова сосредоточилась и чуть не рассмеялась, представив себе весь город Доравилл, участвующий в похищениях и убийствах. Как в коротких рассказах Ширли Джексон![29]

И тут он меня схватил.

Его большие руки схватили меня за плечи, и — как и столько молодых людей прежде — я оказалась в его власти.

Вот только у меня в руке был нож.

Барни все тянул и тянул меня вверх, пока мои ноги не оторвались от земли. В сумерках было трудно разглядеть детали, но я видела перед его белой рубашки, там, где незастегнутый пиджак распахнулся, и ударила изо всех сил. Нож довольно легко проткнул его кожу, но скользнул по кости, может по ребру. Барни заорал, кровь хлынула через рубашку.

Он уронил меня, и я побежала. Но спустя секунду он снова меня схватил — оправился от шока быстрее, чем я ожидала. Он обхватил меня, и я извернулась, оказавшись к нему боком и нанеся удар ножом назад. На сей раз я попала ему в плечо, и клинок вошел куда глубже. Барни завопил в голос и отшатнулся от меня, стараясь удержаться на ногах.

Теперь мы были ближе к берегу озера, и я увидела пару знаков — мы находились в некоем общественном месте для рыбалки.

Я подалась ближе к воде, потому что Барни надвигался на меня и у меня не было другого выбора.

До сих пор говорил только он.

— Иди и достань меня, выродок, — сказала я. — Иди и достань меня, насильник.

— Им это нравилось, — дал он поразительный ответ. — Им нравилось это.

— Конечно! Кому же не нравится, когда его приковывают цепями, жгут и полосуют, прежде чем заняться с ним сексом?

— Нет, — задыхаясь, ответил Барни. — Не мальчишкам. Тому. Тому и Чаку.

— Ладно, теперь меня тошнит. Будешь стоять там и снова вызывать у меня тошноту, урод?

И он напал.

Барни не мог быть глупым, потому что у него была хорошая работа и он справлялся с ней достаточно хорошо, чтобы не быть уволенным. Но той ночью он стал глупым из-за напряжения, боли и холода и ринулся прямо на меня. Я отпрыгнула в сторону и, когда он проскочил мимо, толкнула изо всех сил обеими руками, хотя моя сломанная рука негодующе возопила.

Он приземлился на краю озера. Я толкнула его недостаточно сильно. Проклятье! Я хотела, чтобы он нырнул в ледяную воду. Но он не поднимался, и я пустилась бежать. Все годы пробежек наконец-то вознаграждали меня за хорошее поведение.

Очутившись среди деревьев, я стала пробираться вокруг озера к обитаемому дому, тому, где горели огни. К дому — я почти не сомневалась в этом, — принадлежащему Гамильтонам.

Я слышала, как Барни тащится за мной. Один раз я даже пряталась минут десять, не двигаясь. А может, и не один раз. Мне было слишком больно, чтобы мыслить здраво, слишком холодно, чтобы рассуждать.

У меня по-прежнему был нож, и, хотя я подумывала о том, чтобы его бросить, я боялась остаться без него на тот случай, если Симпсон меня догонит.

Когда я вспомнила, каково было ощущать, что нож вонзился в него, мне пришлось остановиться, и меня вырвало.

Это было тошнотворное дело. Я не помнила, чтобы какая-нибудь работа раньше вызывала у меня рвотные позывы.

«Вероятно, — подумалось мне, — я могу извинить себя за это, все-таки я пырнула ножом».

Но меня стошнило и у амбара. Может, дело было в пытках, а не в ударе ножом?

Я знала, что мысли мои путаются, но от этого мне не становилось легче.

Я сильно потрясла головой, возможно надеясь, что мои мозги примут более благоразумную конфигурацию, но тут же о том пожалела, потому что меня снова стошнило.

Что-то со мной было не так, плохо мне было. Мне нужно в больницу! Я захихикала.

«Наверняка Том ударил меня лопатой, — подумала я. — Если бы это сделал Барни, он бы меня убил».

На пару минут я забыла, что нужно двигаться. Я просто стояла в темном лесу, а мои мысли блуждали далеко-далеко отсюда. Я изо всех сил прислушивалась, но ничего не слышала. Это не означало, что ничего не происходило. Я больше не доверяла своим ощущениям. Но все же заставила себя двигаться, потому что не могла оставаться на холоде. Мне нужно было добраться до убежища.

То была самая трудная борьба в моей жизни. Но я видела огни, и они становились все ближе. Теперь я была дальше от дороги, достаточно далеко, чтобы видеть только свет фар время от времени проезжающих машин. Но кто мог сказать, чьи фары там горели?

В конце концов я приблизилась к первому дому.

Лес кончился, и я, внезапно перейдя от густого кустарника и леса к деревьям без кустарника, к далеко отстоящим друг от друга деревьям, оказалась на газоне около дома.

Я ничего не знала: где Барни, на самом ли деле я у озера Пайн-Лэндинг, даже ищет ли меня Толливер. Как он мог не искать? Но что, если он думает, что я сбежала по доброй воле? Мы были слегка рассержены друг на друга. Нет, этого никогда не случится. Он никогда не поверит, что я бросила его.

Я помедлила, боясь ступить на открытое место. Я слушала в оба уха, глядела во все глаза. Сердце мое бешено колотилось, в такт его ударам стучало в голове. Мне приходилось бороться с ужасным желанием лечь на холодную землю и отдохнуть, всего на минутку.

Сделав несколько глубоких вдохов, я собралась с силами и шагнула вперед в сгущающемся вечернем полумраке. Потом выглянет луна и станет куда лучше видно, но сейчас все еще царили сумерки, самая глубокая и темная их часть.

Один шаг на открытое место. Второй.

Ничего не произошло.

Я начала двигаться быстрее, пересекая газон и направляясь к следующему. При слове «газон» может возникнуть образ безупречно выметенной постриженной травы, но это было не совсем так. Тут стояли летние домики или хваленые рыбацкие сараи, похоже, забота о газоне не занимала большого места в делах людей, проводивших выходные на озере.

Все домики были небольшими, и участки вообще никак не отделялись один от другого. Иногда изгородью служил ряд потрепанных кустов, вероятно расцветавших весной.

Земля, поросшая сорняками, была неровной и влажной. Повсюду что-то лежало: корзины, детские игрушки, лодки, укрытые брезентом, рыболовные сети. Один беспечный владелец домика оставил снаружи складной стул. Я поняла это, потому что упала, наткнувшись на этот стул.

Еще никогда в жизни я не чувствовала себя так одиноко.

У меня было чувство, что мой путь никогда не кончится. Я буду вечно идти, спотыкаясь, по неровной местности навстречу смерти, поджидающей меня где-то во время этого пути.

Поэтому я очень удивилась, обнаружив, что добралась до дома Коттонов, где мы останавливались. Впервые я убедилась, что это и вправду озеро Пайн-Лэндинг и что следующий домик, с горящими огнями, принадлежит Гамильтонам.

Но мне придется выйти на яркий свет, чтобы постучать в дверь Гамильтонов. Я могла подставить их под угрозу. Хотя мне казалось, что Барни Симпсон сейчас должен двигаться на своем внедорожнике в сторону Мексики или Канады. Но если бы я знала это наверняка!

Я стала планировать действия заранее, очень тщательно. Я выбегу из тени дома Коттонов на некрутой склон, ведущий к подъездной дорожке Гамильтонов, вверх по ступенькам к их маленькому настилу, через настил к двери, тук-тук-тук. Тед откроет дверь, потому что темно. Он впустит меня в дом. Может, ему не очень захочется это делать, ведь я вся в грязи и несу с собой проблемы, но думаю — он меня впустит.

Я собралась с духом. И как раз перед тем, как я собралась выйти из тени, большой темный силуэт промелькнул между мной и коттеджем. Он больше походил на медведя, чем на человека, но спустя секунду я уже не сомневалась, что вижу Барни Симпсона — не дружелюбного администратора больницы, а зверя, который в нем обитал. Его походка едва напоминала походку человека. Ссутулив плечи, он подволакивал левую ногу.

Я пожалела, что не ранила его достаточно, чтобы остановить. Теперь, когда он ранен, он еще опаснее, подумалось мне.

Он стоял почти у самой боковой двери Гамильтонов, на подъездной дорожке. Над его головой сиял фонарь.

В волосах Барни торчали листья и веточки. Его запачканный кровью костюм стал мокрым и грязным. В правой руке он держал нож. На самом деле это было скорее мачете, чем нож. Не достал ли он его из своей машины, и, если да, где был нож во время нашей борьбы? Очевидно, тогда Барни был слишком самоуверен, не думал, что ему понадобится оружие, ведь он такой большой и сильный.

Хорошо. Я просто подожду, пока он уйдет.

Но Тед Гамильтон, как всегда, был начеку. Дверь коттеджа открылась, и старик шагнул на маленький настил.

— Это мистер Симпсон из больницы? — окликнул он. — Мистер Симпсон, это вы?

— О, мистер Гамильтон, — ответил Барни. — Послушайте, мне жаль, что я вас побеспокоил. Но та молодая женщина, которая была здесь, чтобы найти тела, Харпер Коннелли, у нее случился психический припадок, и она бегает невесть где.

— Силы небесные! — воскликнул мистер Гамильтон, и по его голосу невозможно было определить, как он отреагировал на такое заявление.

— Полагаю, вы не видели ее? — спросил Барни.

Интересно, я одна слышу напряжение в его голосе? Барни нелегко было говорить и действовать так, будто он человек.

— Нет, не видел, — ответил Тед Гамильтон. — А что вы собираетесь делать, когда ее найдете?

— Ну как же, отвезу ее в больницу, — сказал Барни.

— Вы собираетесь сперва отрезать ей голову? Потому что у вас очень большой нож.

— Нет, мистер Гамильтон, осторожнее!

Я выпрыгнула из своего укрытия, перепугавшись, что Барни нападет на старика и его жену.

Но мистер Гамильтон целился в Барни из ружья. Он владел ситуацией, пока я не напугала их обоих своим внезапным появлением.

Барни с ревом ринулся на меня, и я повернулась, чтобы бежать обратно в лес. Но потом за моей спиной прозвучал ружейный выстрел.

И Барни больше не гнался за мной.

Я остановилась и повернулась.

— Барни Симпсон лежал на подъездной дорожке, совсем недавно очищенной от обломков дерева. Теперь Барни снова ее пачкал, потому что кровь обильно текла из раны в его плече.

Мистер Гамильтон вышел вперед, к краю настила, Нита — вслед за ним. На ней был спортивный костюм, ее короткие волосы в свете фонаря над головой выглядели так же аккуратно, как при дневном свете.

— Как думаешь, тебе надо выстрелить в него снова? — спросила она мужа.

— Думаю, он готов, — ответил Тед Гамильтон. — Поторопись-ка, вызови полицию.

— Я тебя опередила, милый, и уже сделала это, когда услышала на улице его голос, — сказала Нита. — Мисс Коннелли, давайте обходите этого человека, очень осторожно, и идите внутрь дома.

— Спасибо, — ответила я. Мой голос так дрожал, что я сама его не узнавала. — Мне бы очень хотелось войти внутрь. Внутрь чего угодно.

— Бедная девочка, входите же.

Я очень осторожно обогнула Барни Симпсона, который сжимал свое плечо и был белым как простыня, хотя яркий свет фонаря наверху делал белым все кругом.

Очень осторожно я поднялась по ступенькам, поскольку мое тело плохо меня слушалось.

Я позаботилась о том, чтобы не толкнуть Теда, проходя между ним и лежащим. Я не хотела, чтобы Барни еще больше стал похож на Терминатора, чем уже был.

Я приблизилась к Ните Гамильтон, и та, хорошенько меня разглядев, сказала:

— Нам нужно доставить вас в дом. Тед, у тебя там все в порядке?

— Да, милая, позаботься о юной леди.

И вот так я очутилась в тепле.

Я могла бы заранее предсказать почти все, что увижу в коттедже Гамильтонов: от кленовой мебели до вязаных покрывал, наброшенных на спинки их любимых кресел, от фотографий детей в рамках до фарфорового петуха на конце стола. Нита благоразумно набросила полотенце на деревянное кресло у двери, куда, вероятно, супруги кидали ключи и пальто. Поглядев на себя, я поняла, что могу сесть только в это кресло.

— У вас кровь течет, — сказала Нита. — Я принесу тряпку и вытру ее. Я знаю, что медики «скорой помощи» сделают все, как полагается, но вы же не хотите сидеть тут и капать кровью. Я бы на вашем месте не захотела.

И это было довольно правдиво, хотя в тот момент мне было ровным счетом на все плевать.

Всего через пару минут Нита вернулась с чистой тряпкой и белым эмалированным тазиком и занялась утомительным делом — мыть мое лицо.

— Тед не подпустит его, не беспокойтесь, — прошептала она, как будто стрельба по людям была ежедневным событием у озерного домика. — Близко он не подойдет.

— Когда здесь будет полиция?

— В любую минуту. Ваш брат искал вас по всему городу, — сообщила миссис Гамильтон, и на сердце у меня снова стало тепло. — Он позвонил сюда и попросил нас смотреть во все глаза, потому что видел машину Барни Симпсона, стоящую на другом берегу озера. Поэтому мы были готовы.

— Надеюсь, полиция поймет правильно, — сказала я.

— Уверена, что поймет. С нашим шерифом все в порядке. Она хороший шериф.

Я не была в таком восторге от этой идеи, как Нита, но, с другой стороны, шериф не отвечала передо мной, как перед жителями этого города.

— Почему у вас из головы течет кровь? — спросила Нита, словно для того, чтобы убедиться, что я мысленно полностью здесь, с нею.

— Он вытащил меня из машины за волосы, — ответила я.

Женщина была потрясена до глубины души.

— Он разорвал несколько швов, — продолжила я.

— Что ж, если бы Тед об этом знал, он снова подстрелил бы его, — заявила Нита, и это вызвало у меня приступ хихиканья, хотя смеяться было больно.

«В таком случае хотелось бы мне, чтобы я рассказала об этом Теду», — подумала я, но тут мы услышали снаружи зловещие звуки.

Низкий стон прозвучал возле самой двери. Тед Гамильтон. Вот черт!

В мгновение ока Нита заперла переднюю дверь — и едва успела. Дверная ручка повернулась, и, когда дверь не открылась, Барни бросился на нее всем телом.

— Выходите! — взревел он. — Выходите оттуда!

— Он ранил Теда, — сказала Нита. — Этот сукин сын!

Даже в тот момент я была шокирована. Но это было только начало. Нита открыла чулан по другую сторону передней двери, вытащила ружье и прицелилась в дверь.

— Это наше ружье для охоты на лис, — объяснила она — может, потому что я уставилась на нее с открытым ртом. — Если он войдет сюда — он покойник. Может, я и способна подставить другую щеку, но вашу щеку я не предложу.

Барни бросился на дверь. Поскольку я, как дура, продолжала сидеть возле самой двери, то услышала в тишине ночи щелчок.

— В сторону! — завопила я. — В сторону, Нита!

И Барни выстрелил в дверь из ружья Теда.

В доме была добротная дверь, но пуля прошла сквозь нее и просвистела через комнату и кухню. Нита шарахнулась в сторону, и пуля разминулась с ней на фут или больше. И все равно это было сильным потрясением.

На мгновение я подумала, что Нита дрогнет, что храбрость покинет ее, но она подняла ружье и выстрелила в ответ, и мы услышали вопль.

Секунду мы смотрели друг на друга, а потом Нита сказала:

— Я должна посмотреть, как там муж.

Я считала, что это самая плохая идея — чтобы она открыла дверь, но все равно онемевшими губами сказала:

— Конечно, вы должны это сделать.

Протянув правую руку, я отперла дверь и повернула ручку как можно тише, хотя не была уверена, почему стараюсь вести себя так тихо теперь, когда уже поздно.

Дверь распахнулась, и мы увидели Барни: он снова лежал, истекая кровью, а Тед Гамильтон скорчился в углу настила, кровь текла из его плеча. Он был в сознании, но едва-едва.

— Ох! — воскликнула Нита, и это прозвучало так, словно она наблюдала за концом мира.

Потом она просто перешагнула через Барни, чтобы добраться до мужа, опустилась рядом с Тедом на колени и со свойственным ей благоразумием зажала рану на его плече. А я в конце концов ухитрилась выпутаться из ситуации, потеряв сознание.

Когда я стала чуть больше осознавать окружающее, все обстояло намного лучше. Я была пристегнута к каталке и готова была держать пари, что собираюсь проехаться в машине «скорой помощи» в больницу Доравилла.

— Не везет мне в Доравилле, — произнесла я.

Мне казалось, что я говорю, но, наверное, я просто невнятно забормотала, потому что стоявшая у изголовья каталки медик «скорой помощи», пухленькая молодая женщина с агрессивной челюстью, сказала:

— С вами все будет в порядке, милая, не беспокойтесь.

— Мистер Гамильтон?

— Как это мило, что вы спрашиваете о нем. Мы остановили кровотечение. Думаю, с ним тоже будет все хорошо.

— Барни?

— Он жив, но, держу пари, хотел бы быть мертвым.

— Где мой… Где Толливер? — Мне следовало избавиться от привычки называть его братом.

— Высокий, темноволосый, тощий?

— Угу.

— Ждет, пока мы вас выкатим.

И я улыбнулась.

— Как это мило, она так счастлива его видеть, — заметила молодая женщина.

— Грейс, давай просто вынесем ее отсюда, — отозвался ее партнер, мужчина лет сорока.

Женщина надулась, и они понесли меня вниз по ступенькам настила.

Толливер сразу очутился рядом, он был вне себя.

— Он забрал тебя прямо из машины! — воскликнул он, как будто я этого не знала. — Когда я вышел, а ты исчезла, я просто не мог в такое поверить!

— Вы потом сможете проговорить хоть всю ночь, если захотите. Позвольте только нам доставить эту девчушку в больницу, — сказал старший медик.

На дорогу в больницу ушло какое-то время, и молодая женщина, сидя рядом со мной, болтала не переставая. Она проверила мой пульс, температуру и все такое прочее, в том числе осмотрела швы на голове. По ее недовольному лицу я поняла, что швы в плохом состоянии.

— Что ж, насколько я понимаю, несколько дней назад у вас была трещина локтевой кости? — спросила она. — Думаю, теперь вы сдали экзамен на сломанную руку, но, чтобы сказать наверняка, мы сделаем рентген.

— Спасибо, — ответила я.

Нам придется потратить кое-что из наших сбережений, чтобы оплатить медицинские счета в Доравилле. Значит, покупка собственного дома отодвинется на значительное время. Но сейчас мне было трудно беспокоиться об этом или о чем-нибудь еще. Находиться в машине «скорой помощи» было таким блаженством по сравнению с тем, как я провела последние три часа.

Я чувствовала себя в такой безопасности, что уснула, и когда мы подъехали к больнице, мне понадобилось время, чтобы прийти в себя.

Все пребывание напоминало дежавю.

Я попала не в прежнюю палату — думаю, в ней лежал Тед Гамильтон. Моя новая палата находилась дальше по коридору, по другую его сторону.

Сандра Рокуэлл навещала меня чаще других. После того как мы покончили с «как вы себя чувствуете» и тому подобным, шериф сказала:

— Хочу кое за что извиниться.

Я ждала.

— Я знала: кто бы на вас ни напал, это должен был быть убийца. И он исчез без следа. Его машина тоже. Оказалось… Том Алманд сказал, что он припарковался за парикмахерской и пошел через парковку на задах. Потом спрятался за мусорником рядом с мотелем. Он собирался пропороть вам шины, но потом вы вышли из мотеля, а он принес с собой лопату, просто на всякий случай.

Я попыталась вспомнить, где находится парикмахерская, и подумала, что через два дома от мотеля. Теперь это вряд ли было важно.

— Как он? — спросила я.

— Том? — удивленно переспросила шериф. — Говорит так, что не заткнешь. Но не упоминает своего сына.

— Может, Барни о нем упомянет, — сказала я.

И снова почувствовала, что меня это почти не заботит. Чак Алманд мертв, и никакие признания и объяснения его не вернут.

Тут вошел Толливер, который уходил в кафетерий, чтобы позавтракать. Он принес кофе и мне. Хотя я не была уверена, положено мне пить кофе или нет, но собиралась его выпить. Толливер нагнулся, чтобы меня поцеловать. Меня не заботило и то, что об этом подумала Сандра Рокуэлл.

Вошли Клавин и Стюарт. Оба они выглядели измученными, но улыбались.

— В этих двоих достаточно патологии, чтобы задать на много лет работу писателям, строчащим о серийных убийцах, — сказал Клавин. — И пока они за решеткой и их изучают, я не имею ничего против.

— Писатели, добро пожаловать к ним, — согласился Стюарт, пригладив и без того гладкие волосы. — Эти двое говорят, а мы заполняем пробелы в деле.

Толливер взял меня за руку.

Я вздохнула.

Агенты начали задавать мне точно те же вопросы, какие задавали прошлым днем, а мне совсем не хотелось сейчас говорить. Но во время пребывания в Доравилле мне многого не хотелось делать.

— Вы ожидали, что убийцей окажется Симпсон? — спросил Стюарт.

— Да, — ответила я.

Все, казалось, удивились. Особенно Толливер.

— Потому что, сидя в машине, я думала о яме под амбаром и о том, как странно, что Барни Симпсон знал о ней. Он сказал что-то об этой дыре, когда я навещала Манфреда в больнице. А когда Доук Гарланд задал мне вопрос, то стало ясно: он понятия не имеет, что под стойлом яма. Итак, это не было общеизвестно. Однако Барни о ней знал. И тогда я подумала о том, сколько мальчиков побывало в больнице. Здесь Барни замечал их и выбирал на будущее. И он кое-что мне рассказал.

Им не терпелось об этом услышать, поэтому я попыталась вспомнить, что именно Барни поведал об их методах, о яме и о том, почему ее устроили, хотя старый дом за городом был куда более уединенным местом.

— Они действовали по очереди, — сказал Стюарт. — Потому что трудно припарковать за старым домом две машины. Но иногда, на выходных, приезжали вместе. Как двойное свидание.

Меня затошнило, и я поставила кофе на передвижной столик. Толливер похлопал меня по руке.

— Иногда мальчики выдерживали четыре или пять дней, если им давали еду и воду… — добавил Клавин.

— Ладно, довольно, — перебил Толливер. Было ясно, что он сердит. — Мы знаем об этом ровно столько, сколько хотим знать.

— Что ж, мы обвиняем его в покушении на убийство вас и Теда Гамильтона, — отозвался Клавин, когда уяснил упрек. — Но совершенных им убийств достаточно, чтобы навечно засадить его за решетку. Мы пустим в ход другие обвинения, только если возникнет хоть какой-то шанс, что он увильнет. Я имею в виду, ему можно дать пожизненное много раз.

— Надеюсь, какие-нибудь из улик судебных медэкспертов свяжут их обоих. Так что дело будет не только в их признании.

— Там было столько всего, и кое-что определенно подойдет. Главное, уже установили совпадение волос. И я уверен, что мы получим и совпадение ДНК.

Я кивнула. Хотя эти люди будут есть, дышать и спать в ожидании суда, для меня дело близилось к концу.

— Как вы себя чувствуете? — неожиданно спросила шериф.

Она хотела обратить внимание на то, что Клавин и Стюарт об этом не спросили. Оба они лишь слегка сконфузились.

— У нее перелом руки, — ответил за меня Толливер. — На голову пришлось наложить новые швы, еще больше, чем прежде. Рана на голове воспалилась. Множество жестоких синяков и два шатающихся зуба. Вы сами видите подбитый глаз. И еще она заполучила инфекцию верхних дыхательных путей.

А еще я сломала ноготь, но об этом он не упомянул.

Толливер смотрел на агентов так негодующе, что я ожидала: они не выдержат и заплачут, но они просто неловко переминались с ноги на ногу, пока не нашли повода уйти.

Может быть, мне и не придется возвращаться в Доравилл. По крайней мере, в ближайшее время. Это вполне меня устраивало.

Позвонил Манфред, но с ним разговаривала не я, а Толливер. Я слишком устала — эмоционально устала, — чтобы желать снова с ним говорить.

Единственная гостья, которую я рада была видеть, — это Твайла Коттон. Утром она вошла в палату, и мне показалось, что поступь ее стала еще тяжелее. Лицо ее было таким серьезным, как будто она никогда больше не будет улыбаться.

— Что ж, — произнесла она. Стоя справа от моей кровати, она не могла встретиться со мной глазами. — Их поймали, и мой внук ушел навсегда.

Я кивнула.

— Я правильно поступила, позвав вас сюда, и рада, что сделала это. Их надо было остановить, хотя для Джеффа уже слишком поздно.

Для Джеффа слишком поздно было уже несколько месяцев.

— Они будут гнить в аду, — с полным убеждением сказала Твайла. — И я знаю, что Джефф на небесах. Но для нас трудно оставаться здесь.

— Да, — ответила я, потому что кое-что об этом знала. — Тем, кто остается, — трудно.

— Вы думаете о своей пропавшей сестре?

— Да, о Камерон.

— Несколько иронично, да?

— Что я могу найти кого угодно, кроме нее? Да, можно и так сказать.

— Тогда я буду молиться за вас. Молиться, чтобы вы нашли свою сестру.

Глядя на пораженное лицо Толливера, я впервые задумалась: а в самом ли деле я хочу найти Камерон? Если бы это подарило мне мир…

Я перевела взгляд на Толливера. Он смотрел на Твайлу с неприятным выражением лица. Он думал, что та расстроила меня, и полагал, что с меня хватит несчастий.

— Спасибо вам, Твайла, — поблагодарила ее я. — Я надеюсь… Надеюсь, что ваш оставшийся внук подарит вам счастье.

— Так и будет, — чуть не улыбнулась она. — Никто не может заменить Джеффа, но Карсон — хороший, стойкий мальчик.

Вскоре после этого она ушла, потому что говорить было больше не о чем.

— Завтра, если у тебя не будет жара, мы уезжаем из города, — заявил Толливер.

— Непременно, — ответила я. — Может, к тому времени, как я попаду в Филадельфию, я поправлюсь достаточно, чтобы не напугать клиентов.

— Мы можем отменить встречу и отправиться в нашу квартиру. Ты просто отдохнешь пару недель.

— Нет. Я снова в седле, — попыталась улыбнуться я. — А когда мне станет немного лучше, посмотрим, кто будет в седле, кто — под седлом.

Я попробовала хитро на него посмотреть, но результат вышел таким смехотворным, что Толливеру пришлось подавить смех.

Но я ткнула его в бок, и он не стал ничего говорить.

Снова в седле.

«Крекер Баррел» — сеть ресторанчиков, объединенных с магазинами, где продается всякая всячина. (Здесь и далее прим. перев., кроме особо оговоренных.)

«Пег гейм» — игра-головоломка; основана на перепрыгивании фишкой через другую фишку — принцип тот же, что в шашках, но игра рассчитана на одного игрока; конечная цель — убрать все фишки с доски.

Дана Стабеноу — современная американская писательница, автор фантастических и детективных романов.

Джон Эдвард — знаменитый американский медиум, автор нескольких книг по спиритизму. Телепередача «Путешествие в неизведанное с Джоном Эдвардом» на телеканале Zone Reality еженедельно собирает у экранов более трех миллионов зрителей.

Джон Эдвардс — сенатор от партии демократов.

Убийца с Грин-Ривер — Гари Леон Риджуэй (р. 1949), Убийца-Клоун (на детских праздниках выступал в роли клоуна) — американский серийный убийца, совершивший многочисленные убийства женщин в 1980–1990-х годах; в 2003 году приговорен к пожизненному заключению.

«Ридерс дайджест» — популярный ежемесячный литературно-политический журнал, сборник лучших публикаций из других изданий, а также статей собственных авторов.

Алпалачинский Гейси — возможно, американский серийный убийца Джон Уэйн Гейси (1942–1994), изнасиловавший и убивший более 30 мальчиков и молодых парней в 1970-х годах; хоронил тела жертв на своем участке или сбрасывал трупы в реку; приговорен к смертной казни.

СДВГ — синдром дефицита внимания и гиперактивности; психическое расстройство, которое проявляется такими симптомами, как гиперактивность, забывчивость, плохо управляемая импульсивность.

Кулинарная смесь «Стоув топ» — товарный знак различных видов начиночной смеси для фарширования птицы и рыбы производства компании «Крафт фудс».

Фостерная семья — семья, куда временно передают ребенка на воспитание. (Прим. ред.)

Девять-один-один — так в Америке называют террористические акты, случившиеся 11 сентября 2001 года, когда два самолета врезались в Международной торговый центр в Нью-Йорке.

Консультанты по вопросам психического здоровья в США работают с индивидами с целью достижения максимального психического здоровья; помогают индивидам справляться с вредными привычками и злоупотреблениями; занимаются проблемами семьи, отношений родителей и детей, склонности к самоубийству, стрессов, самооценки, переходного возраста и т. д.

«Шоу Энди Гриффита» — комедийный сериал 1960-х годов о справедливом и добром шерифе Энди Тэйлоре (его роль исполнял Энди Гриффит) и его сыне Опи.

Сесиль Блаунт Де Милль (1881–1959) — американский кинорежиссер, продюсер; долгие годы считался эталоном кинематографического успеха.

«Поле и ручей» («Field and Stream») — журнал, посвященный охоте, рыбалке и прочим занятиям на природе. «Воспитание детей» («Parenting») — журнал для матерей. «Лучшие сады и дома» («Better Homes and Gardens») — популярный иллюстрированный журнал, посвященный вопросам домоводства.

Полная цитата: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом» (Экклезиаст, 3.1).

«Викториас сикрет» — американская компания, являющаяся одним из известнейших мировых производителей женского белья.

«Уол-март» — сеть однотипных универсальных магазинов, где продаются товары по ценам ниже средних, — непременная часть пейзажа американских пригородов.

Харлан Кобен (р. 1962) — американский писатель, мастер современного триллера.

Гэвин де Беккер — глава охранной фирмы в Лос-Анджелесе, специалист по вопросам безопасности; «Дар страха» — одна из его книг с практическими советами, как не стать жертвой насилия.

Шакира (Шакира Исабель Мебарак Риполль) (р. 1977) — колумбийская певица, танцовщица, композитор.

Бейонсе (Бейонсе Жизель Ноулз) (р. 1981) — американская певица, танцовщица и модный дизайнер.

Эйч-би-оу — НВО (Home Box Office) — американский платный кабельный телеканал.

«Л. Л. Бин» — компания по производству повседневной и спортивной мужской и женской одежды, спортивного и походного инвентаря.

Еще при жизни маньяка, в 1991 году, о нем был снят фильм «Поймать убийцу»; в 2003 году, уже после казни, вышел фильм «Могильщик Гейси».

Джеффри Лайонел Дамер (1960–1994), «Милуокский монстр» — американский серийный убийца и каннибал, жертвами которого в 1970–1990-х годах стали 17 юношей и мужчин; его преступления отличались крайней жестокостью; был приговорен к пожизненному заключению; убит сокамерником.

Дэниел Бун — фольклорный герой, меткий стрелок, бесстрашный охотник и следопыт, по преданию один из первых поселенцев в Кентукки. Описан Байроном в «Дон Жуане». Реальный Дэниел Бун послужил также прототипом Натти Бампо в романах Дж. Ф. Купера.

Ширли Джексон (1916–1965) — американская писательница, автор мистических остросюжетных романов и рассказов.