После ночного рейда лодка вернулась с полными сетями серебристого улова, ее залатанные синим паруса безвольно поникли. Легкий бриз к утру совсем стих, и в посвежевшем воздухе саронги влажно шлепали по ногам рыбаков, пока они толкали суденышко на мелководье, а потом вверх по пустому пляжу, оставляя в песке глубокую темную борозду. Позже задует муссон, а сейчас, как здесь часто бывало, водная гладь напоминала зеркало. На горизонте она сливалась с небом, воздух от далекой грозы чуть подрагивал, а вдоль кромки воды был туманно-густ, хлопьями повиснув между землей, морем и небом. Очень скоро незаметно расползется жара, кишащая москитами и пауками, что в липкой апатии дожидались своего часа, сонно и недвижимо. Но пока грозы не было. Такое происходило каждый год перед сезоном дождей — дня три-четыре, а то и дольше. Каждый год третья неделя июня приносила жгучее желтое марево, и под его гнетом тускнело даже сияющее великолепие бугенвиллей.

Тео Самараджива вернулся с берега со свежей рыбой для обеда. Утро только начиналось. Суджи накрыл завтрак на веранде. На плетеном столике лакированный черный с позолотой поднос, застеленный белоснежной салфеткой, на подносе — серебряный чайник, кувшин с кипяченым молоком, чашка с блюдцем, нарезанный ананас, немного творога и роути, жареные лепешки.

Тео искоса глянул на своего помощника по дому.

— Выжми лайм, Суджи. Сок будет кстати, — сказал он, услышав, как за спиной металлически щелкнула калитка. Слуга ухмыльнулся и исчез. — Методом исключения я догадался, что ты придешь, — вместо приветствия произнес Тео, оборачиваясь.

— Как это? — Нулани Мендис прошла на веранду, села в плетеное кресло напротив Тео и приняла у Суджи стакан.

Тео Самараджива молча смотрел на нее. Задохнувшись от первого ледяного глотка, Нулани неспешно потягивала кисло-сладкий сок. На пальцах, обхвативших стакан, Тео заметил следы краски. Нулани была в юбке, туго стягивавшей талию, и застиранной, некогда белой блузке из тонкой мягкой ткани. Старая зеленая юбка будто намеренно вторила цвету лайма.

— Как это? — повторила Нулани, отставив пустой стакан. — Как вы узнали, что я сегодня приду?

— Ну-у, — протянул Тео. — Утром я видел тебя на берегу, и поскольку ты не появлялась у нас целых двадцать четыре часа, то я и сказал Суджи: «Поторопись-ка с соком. Мисс Нулани скоро будет здесь».

Нулани виновато улыбнулась: ей бы надо сразу домой, а она свернула в другую сторону.

— А бедная миссис Мендис все ждет дочку? — спросил Тео.

В доме играла радиола. Музыка лилась из открытого окна, плыла над верандой и растворялась в кронах деревьев.

— Я рисовала. — Нулани вынула из холщовой сумки блокнот: — Вот.

Придвинувшись на стуле поближе, она открыла альбом. Образы оживали, слетали со страниц, рассыпались в разные стороны, опускались на колени Тео. Вот мужчина сидит, прислонившись спиной к стволу тамаринда. Вот другой: замер на корточках в узкой полосе тени от дома. Женщина лежит на полу, на самодельном ложе из покрывал; ее взгляд, устремленный в зарешеченное окошко, прикован к неровному краю пальмовой крыши. И снова мужчина, постарше, что-то пишет: голова склонена, длинные ноги вытянуты под столом, в левой руке сигарета, за спиной — размытое буйство тропических деревьев.

— Это ведь я? Или… Точно — я. Но когда?..

— Вчера, — засмеялась Нулани. — Я во-он там спряталась, вы меня и не увидели.

— Ну ты и жулик! Отчего же не объявилась? Суджи приготовил отменное рыбное карри. Угостили бы тебя.

— Вы не сердитесь?

— У кустов, оказывается, есть глаза, — поддразнил ее Тео. — Придется быть поосторожнее. Сам с собой уже не поговоришь. А если серьезно — твои рисунки великолепны, Нулани. Хочешь использовать их для картины?

— Не знаю. — Нулани чуть нахмурилась. — Вам правда нравится? — И вдруг неожиданно смело: — Мне бы хотелось нарисовать вас. Только…

Тео озадаченно разглядывал гостью. Нулани Мендис приходила вот уже почти три месяца. А началось все, когда он поселился в этой части острова. Тео пригласили в школу при монастыре — рассказать о его последней книге. Он не так давно вернулся на Шри-Ланку, из какого-то необъяснимого упрямства оставив Англию и все блага, сопутствующие успеху. Его сочли безумцем. «Тигры Освобождения» вот уже много лет тщетно выступали за независимость штата Тамил. Ситуация в стране обострялась буквально день ото дня. А когда сингальский объявили государственным языком, дискриминация тамилов стала повсеместной. Огонь партизанской войны подспудно тлел и в любой момент грозил разгореться. «Что за странное желание вернуться в ад кромешный? — спрашивали у Тео. — У тебя съехала крыша? Известный писатель, квартира в Лондоне, прекрасная работа, налаженный быт — что ты забыл в этом Коломбо? Неужто недостаточно писать о грядущем насилии? Неужто надо непременно испытать его на себе?» И все же… И все же в Лондоне его давно ничто не держало. Быть может, гадали одни, все дело в сентиментальности среднего возраста? Быть может, предполагали другие, прошлое его все же сломало?

Тео ничего не объяснял. Он сам не понимал этого внезапного порыва, непреодолимого стремления вернуться домой. И это когда любой, кто мог, спасался отсюда бегством. Тео просто не от чего было бежать, так почему бы не вернуться? Сообщив своему агенту, что затосковал по солнцу, Тео сдал квартиру и покинул Англию. Агент подумал, что Тео нужно не солнце, а хорошая встряска. «Немного остроты в жизни ему не помешает, — решил агент, — только на пользу будет. Добавит красок новой книге. Другой больше ни строчки не написал бы, пережив подобное. А Тео продолжает сочинять. Но ему, пожалуй, и вправду надо сменить обстановку, чтобы наконец оставить прошлое позади». И агент поддержал решение Тео вернуться — по крайней мере, на время.

Шел 1996-й. За время его отсутствия Шри-Ланка изменилась, и перемены эти смутили Тео. Ему помнилась либеральная атмосфера его юности. Куда все подевалось? В Англии тоже есть коррупция — куда уж без нее, — но там ее все-таки не выставляют напоказ. Или же он просто более снисходителен к британцам, как к чужому народу? В Коломбо для него все иначе, здесь даже малейшая несправедливость или проявление жестокости он воспринимал как личное оскорбление. Едва нарождающийся мятеж, волнения, которые он предсказал в своих романах, за время его отсутствия, похоже, вошли в силу, как ухоженные рисовые поля. Тео уехал из Коломбо, поселился в глухой провинции и принялся за свой четвертый роман. К тому моменту вышел фильм по его второй книге, в местной газете о нем появилась статья, и, узнав, что знаменитость поселилась неподалеку, местные школы попросили его выступить перед учащимися. Тео поначалу колебался, поддавшись непонятной тревоге. Впрочем, о чем в такие смутные времена можно тревожиться? И за менее откровенные взгляды здесь теперь казнят, так что сколько на роду написано — столько и проживет. А потом исчезнет. Буддистом Тео больше не был, но буддизм пропитал его до нутра. И Тео дал согласие на две встречи — в школе для мальчиков и в общей школе при женском монастыре. Одна из монастырских учениц, Нулани Мендис, все тянула руку, чтобы задать то один, то другой вопрос.

— Эту девочку обычно не заставишь рта раскрыть, — удивлялась позже монахиня-учительница. — Когда отца ее убили, она будто онемела. Мать отчаялась хоть слово от нее услышать. Нулани молчит, только рисует, рисует, рисует.

Однако в тот день Нулани заговорила. А через несколько дней Тео вновь ее увидел — во время традиционной прогулки перед ужином. Он невольно улыбнулся хорошенькой девочке и, вспомнив трагедию с ее отцом, помахал ей, но Нулани растворилась в темноте. Повстречав ее еще несколько раз, Тео решил, что она живет поблизости. А вскоре Суджи застиг ее в саду — Нулани рисовала одного из каменных львов — и взвыл в голос:

— Сэр! Дети уж коли прилипнут, не отвяжешься от них. Опять в сад повадились. Гоните, не то завтра целая орава пожалует.

Удивленный Тео вышел в сад, узнал девочку из монастыря, спросил, как зовут. И разрешил Нулани — невзирая на причитания Суджи — приходить и рисовать в саду, когда ей захочется. С тех пор прошло почти три месяца. Нулани звала его не иначе как мистер Самараджива, определенно из почтения к его возрасту, усмехался про себя Тео. Она приходила снова и снова, Тео привык и, если не видел ее день-другой, впадал в хандру.

— Я пойду, ладно? — спросила Нулани, оборвав его мысли. — Хочу сзади дом нарисовать.

Она и так с ним долго просидела, с самого завтрака.

— А в школу не опоздаешь? Мама знает, что ты здесь?

— Нет! — Девочка свернула за угол дома. — Мама ушла. — Ее голос едва доносился из другой части сада. — И я все сделала, что она велела. Могу прямо отсюда в школу!

Тео покачал головой: смешной ребенок. В быстром взгляде слуги ясно читалось: «Ну? Что я вам говорил? Прилипалы. От них не отвяжешься».

А девчушка не такая, как все, подумал Тео.

Поначалу она появлялась раз в неделю. Молчала, держалась в глубине сада. Чуть осмелев, стала приходить все чаще, а потом уж, кажется, и не уходила вообще. И вдруг однажды — причина так и осталась для Тео загадкой — впервые показала ему свой альбом. На каждом листе Тео увидел себя. Наброски поражали твердостью линий и несомненным, очевидным сходством с оригиналом. Тео был настолько изумлен, что принес из кабинета альбом Пикассо и рассказал Нулани о знаменитом художнике. С того дня она начала разговаривать с Тео.

— Через три месяца мне будет семнадцать, — сообщила девочка как-то.

Чуть позже призналась, что она не очень-то ладит с братом, хотя он всего на полтора года ее младше.

— А все наша карма, — с серьезным видом объяснила она. — Мы с братом принесли в жизнь такую карму.

По словам Нулани, отец об этом знал задолго до прихода астролога. Вскоре после рождения Джима отец сказал матери, что видел сон: дети никогда не будут ладить друг с другом. Да и на их лицах прочитал — у своей еще совсем крошечной дочери и сына-младенца. Услышав предсказание, мать запричитала. Она рожала, мучилась — и ради такого будущего? Отец цыкнул на мать, чтобы утихомирилась. И чтобы судьбу благодарила, что оба ребенка здоровы. Вот подрастут, добавил он, уедут из Шри-Ланки. Пересекут океан. Может, даже до Индии доберутся. И это хорошо, потому что дома у них всегда неспокойно. Таковы были предсказания отца. Гораздо позже позвали астролога, и он пришел, поднялся по ступенькам — весь в желтом, в сандалиях, облепленных песком, с выцветшим черным зонтом. Он составил гороскопы детей, но отец, не предвидевший собственной смерти в грядущем мятежном июне, будущее сына и дочери постиг и без помощи астролога.

Когда же девочка поняла, думал Тео, что мужской мир, мир ее брата, создан не для нее? Еще в детстве? Как к ней пришло это понимание? Должно быть, как приходит всякое незыблемое убеждение — не в конкретный момент, но постепенно, просачиваясь, как морская вода заполняет ямку в песке. Счастливчик Джим с полным правом хозяина и уверенностью в будущем метил свою территорию. А что же Нулани?

Нулани рассказывала, что, когда отец был жив, когда его еще не настигла никем не предсказанная гибель, она склонялась над спящим братом, вдыхала медовый аромат детства и невинности, тихонько касалась шрама на пухлой темной ножке. Через несколько лет она стащила из дома соседей-англичан коробку цветных карандашей «Venus В» (производства Великобритании). Ей хотелось нарисовать спящего брата. Сосед вычислил Нулани и потребовал, чтобы ее наказали за воровство. Девочка вернула карандаши, но два из четырнадцати были исписаны до огрызков.

— Я вам, конечно, сочувствую, миссис Мендис. — Англичанин был очень зол. — Все-таки вы без мужа остались. Но кесарю — кесарево, я вам скажу!

Он засмеялся — недобро и скучно. Может, так все англичане смеются? — подумала Нулани. Она знала, что больше никогда не переступит порог соседского дома — не пустят. Не будет больше играть с Кэрол, дочерью соседа, не сможет прикоснуться к ее удивительным золотистым волосам.

— Зачем ты взяла?! На что они тебе сдались? — кричал брат. — Кесарю — кесарево! — добавил он важно, точь-в-точь как злой англичанин.

А затем пришел их дядя, чтобы высечь девочку розгами из пальмы. Поскольку отец Нулани погиб, обязанность наказать воровку перешла к дяде.

— Кесарю — кесарево! — повторил он.

Нулани опозорила семью. Родня избегала соседей, опуская глаза всякий раз, когда те на джипе отправлялись в город, по магазинам или на пляж.

— Видишь, что ты натворила? Понимаешь?

Нулани поняла. Она больше не рисовала брата спящим. Просто смотрела на него. Смотрела на своего младшего брата. Она ведь локу акка — старшая сестра. Отец сказал, что его дети не будут близки. Но никто (даже астролог, добавила Нулани) не говорил, что она не будет любить брата.

Теперь она приходила рисовать к Тео. Появлялась как можно раньше, уходила как можно позже. Охотно разговаривала. Менялась на глазах.

— Дитя, — вдруг сказал Тео, начисто забывший о времени. — Ты же опоздаешь в школу.

Не дождавшись ответа, он прошел в глубь сада, но тут услышал, как щелкнула калитка.

— Опаздываю в школу! — сверкнув улыбкой, крикнула Нулани на бегу. — Но я вернусь!

И, махнув рукой, унеслась вверх по холму.

Тео не видел девушку уже пять дней. Ждал, наблюдая за гекконами, косолапо шмыгающими по стенам. Иногда гулял по пляжу, игнорируя страхи Суджи и комендантский час, надеясь на встречу с Нулани. Подолгу сидел на веранде, попыхивая трубкой, бродил по импровизированной студии среди ее рисунков. Здесь стоял запах скипидара и красок. До смерти Анны он и не предполагал, до чего стойки запахи. Аромат пионов и лавандовой воды, запах воска и ленты из пишущей машинки, смешиваясь и сгущаясь, то и дело возвращали ему Анну. Теперь он знал, что запахи пропитывают воздух, и кружат, и опускаются на тебя, точно конфетти. Свадебное конфетти без невесты. Солнце вдруг словно обессилело и потускнело. К Тео вернулся былой гнев. Казалось бы, все давно в прошлом, но горечь вновь ринулась в атаку. Напоминая о необратимом. Украдкой бросая на него тревожные взгляды, Суджи приносил подносы с завтраком, подавал обед, готовил на ужин рыбное карри из морского окуня, как любил Тео. Вентиляторы опять замерли: по вечерам часто отключалось электричество. Суджи наполнял светильники кокосовым маслом и разжигал для Тео, хотя не похоже, чтобы сэр прикасался к работе. Тео вслушивался в тишину за стеной сада. Среди огромных листьев папайи будто пряталось что-то угрожающее.

— Сэр, — не выдержал наконец Суджи. — Почему вы не пишете, сэр?

Вблизи освещенной веранды смутно шелохнулась трава. Полупрозрачным дымком взвились два москитных роя. Крупный мотылек с пятнистыми крыльями завороженно летал вокруг лампы. Суджи смотрел на Тео. «Хорошо, что он здесь, — думал он. — Здесь ему лучше».

— Может, у нее дома что случилось, сэр? — отважился он на пробный шаг. — Хотите, схожу и узнаю?

— Нет, — резко ответил Тео.

Невозможная, недопустимая бесцеремонность. Суджи промолчал. Надо было, наверное, о чем-нибудь другом спросить. В конце концов, сэр — взрослый человек. Он объездил весь мир, чего только не пережил и все же простодушен как ребенок.

— Рынок на этой неделе совсем бедный, — посетовал Суджи. — Уж не знаю почему. Я самую малость водяного кресса достал, кокос да пучок жухлой редиски.

Вот уж и правда — почему? Рис, кстати, тоже плохой, и куда подевались свежие овощи?

— Уж вроде где и быть свежей рыбе, — продолжал жаловаться Суджи, стараясь отвлечь Тео, — как не на этом острове. Так весь улов расхватали, пока я до города добрался. На берегу опять что-то стряслось. Может, в этом дело? Говорят, военные на своих машинах прямо по песку за людьми гонялись, пока всех не поубивали. Говорят, совсем мальчишки эти бедолаги были, сэр. И никто не знает, что они такого сделали. — Суджи беспомощно всплеснул руками. — Тела так на берегу и бросили. Местные убрали мертвых. Военные только убивают, а люди хоронят, и неважно, буддисты они или христиане. Армия всегда найдет, на кого грязную работу спихнуть.

Тео заерзал в кресле. Он переживал не меньше Суджи, но по иным причинам.

На пятый вечер отсутствия Нулани он снова решил прогуляться по берегу, и никакие мольбы слуги его не остановили.

— Ничего со мной не случится, Суджи. Такие, как я, их не интересуют. Я слишком известен. Меня не тронут.

И он отправился к океану. Полная луна щедро серебрила водную рябь. Торопливо простучал колесами экспресс на Коломбо. Берег был пуст, никаких следов девушки. Да что с ним такое! Тео раздраженно вздохнул. Неужели он сходит с ума? Наверняка она занята: помогает матери по дому, шьет и… чем там еще занимаются местные девчонки семнадцати лет? Да она и не говорила, когда снова придет, убеждал себя Тео, гадая, почему он сам не свой. Время не стоит на месте, в Англии скоро зима. Агент вечно ждать не будет, а книга почти не продвинулась.

Тео долго смотрел на флуоресцирующий под луной океан.

Дома Суджи встретил его возгласом:

— Посмотрите!

В руке он держал лист бумаги. Тяжелые благоухающие цветы светились в темноте белыми пятнами. Тео поднес листок к лампе и развернул. Нулани прислала портрет: мужчина сидит в бамбуковом кресле на веранде, рядом стол, накрытый расшитой скатертью, на столе чашка чая. Мужчина изображен в профиль, и все же выражение недовольства, злости, затаенной жестокости. И все это — на маленьком листке, местами бумага прорвалась под напором грифеля.

— Это ее дядя, сэр, — сказал Суджи, когда Тео показал ему рисунок. — Я его знаю. Дурной человек. Говорят, он и выдал мистера Мендиса, натравил на него тех тугов. Ему никогда не нравился муж сестры. В их семье семеро братьев, и все они не выносят, когда женщина идет против их воли.

Тео ощутил, как его кольцом стискивает ярость. Вместе с гневом проснулась и тревога за девушку.

— Думаю, я прогуляюсь до дома миссис Мендис, — сказал он.

Но Суджи готов был стоять насмерть, лишь бы не позволить Тео совершить страшную глупость.

— Вы в своем уме? О небеса, оставьте вы эту семью в покое, сэр! Здесь нельзя встревать в чужие дела. Умоляю, мистер Самараджива, это не Англия. Ничего с девочкой не будет. Это ее семья, и у Нулани есть голова на плечах. Завтра придет. Или через день. Вот увидите.

Казалось, умудренный опытом родитель увещевает своевольного ребенка, и Тео, забыв на миг про злость и тревогу, обрадовался. Не удивительно ли, как легко они сблизились с Суджи. Стали друзьями — несмотря на царящую вокруг опасность. А может, и благодаря ей.

— Суджи, — негромко произнес Тео в темноте. — Знаешь, я считаю тебя добрым другом. Кажется, мы с тобой всю жизнь знакомы.

Он запнулся. Хотелось бы сказать гораздо больше. Хотелось выразить, как греет его растущая близость с Суджи. Но Тео колебался, не находя нужных слов. И Суджи, похоже, боялся нарушить молчание, словно проникнув в его мысли. Так и не рискнув ничего добавить, Тео налил обоим пива. Но возникшая между ними теплота не исчезла, напротив, заняла место в груди, свернувшись клубком, точно сытая кошка. Тео снова поднес к глазам листок, лишь теперь заметив под рисунком два восклицательных знака. И что хотела этим сказать Нулани?

— Помните, я говорил, сэр, что девочка знает и понимает свою семью лучше, чем вы. Наверняка от души смеется над своим дядюшкой. Не надо так волноваться, она за себя постоит. Завтра придет, вот увидите, — повторил Суджи, довольный, что Тео передумал идти к Мендисам. — А я приготовлю свежий сок лайма и рыбное карри. Завтра.

— Я бы хотел иметь детей, Суджи, — признался Тео чуть позже, откинув свои страхи. Уже много дней ему не было так спокойно, как сейчас.

Суджи серьезно кивнул:

— Дети приносят счастье, сэр. Вместе с вечными неприятностями. А наши дети, похоже, рождаются, чтоб было кому страдать после нас. Боль и страдания, страдания и боль. И так до бесконечности. Ужасное проклятие, сэр. Кара за нашу жадность.

Тео, прищурившись, смотрел на него. Он совсем отвык от неспешной философии неотвратимости своих соплеменников. Едва он открыл рот, как Суджи остановил его взмахом руки. Луна уплыла за облако; морской ветерок шелестел в листве. Сколько таких же нежных ночей они с Анной проводили в рыбацких деревушках на юге Франции. Что-то зашуршало в траве, Суджи неслышно метнулся за угол дома. Решив, что его помощник услышал скрип ворот, Тео поднялся, но миг спустя до него донеслись звуки борьбы, сдавленный вскрик, — и Суджи появился из кустов, выпихнув перед собой парнишку лет четырнадцати. Одной рукой он накрепко сцепил руки парня за спиной. Желтый шар луны высветил лезвие ножа в другой руке Суджи.

— Хотел в дом залезть, сэр. Вот с этим, — мрачно сообщил Суджи, вскинув нож. С силой толкнул незваного гостя в сторону Тео и добавил на сингальском: — Говорит, ему приказали.

— Что ж ты собирался украсть? — также на сингальском спросил Тео.

Мальчишка и не подумал ответить. В следующий момент, вырвавшись из рук Суджи, он ринулся через сад, взлетел на стену и исчез. Тео и Суджи выбежали на улицу, но незадачливый вор уже растворился в ночи. Убедившись, что парня и след простыл, Суджи запер все ставни и с лампой обошел дом — приглядывался ко всем подозрительным теням в саду, шурудил в густой высокой траве.

— Завтра скошу, — пробормотал он, беспокойно качая головой.

А заодно завтра же и освещение в саду наладит — другим неповадно будет лазить. Парень вряд ли из убийц, скорее мелкий воришка, таскает что плохо лежит, сбывает и достает наркотики. Однако осторожность никогда не помешает. Завтра надо порасспросить в городе, а сейчас сэр пусть идет спать.

Тео зажег противомоскитную спираль, плотно закрепил сетчатый полог вокруг кровати и, уже засыпая, вспомнил, что не спросил у Суджи, кто принес послание от девочки. И напоследок подумал, что Суджи, пожалуй, прав: завтра Нулани обязательно придет.

Утром она сидела на своем привычном месте на веранде и рисовала бамбуковый шезлонг-качалку.

— Так-так. — Тео улыбался, опускаясь в шезлонг. — С возвращением!

Он мог поклясться, что услышал едва различимый трепет крылышек. Желто-зеленые попугайчики неутомимо порхали в кронах деревьев; из дома текла музыка; воздух нашептывал обещания. Минувшая ночь стерлась из памяти.

Нулани сообщила, что дядя с рассветом уехал. В субботу уроков нет, так что ей удалось сбежать. Очень хочется рисовать, столько времени зря пропало из-за дяди. Он приезжал поговорить о Джиме, целыми днями рычал, а мама то ругалась, то плакала. А дядя свое гнул — чтобы Джим к нему пошел работать. Или служить?

— Что-то там военное, — фыркнула Нулани. — По-моему, они шпионят за людьми и в армию доносят. Дядя сказал, что Джим уже большой. Пора, говорит, школу бросить. Нечего за партой торчать, когда в стране война и Шри-Ланка ждет таких парней, как Джим.

— Что? Ты серьезно?

— Да. Только Амма не согласна. Она о другом для Джима мечтает. Папы нет, она боится еще и сына потерять. «Рано или поздно, — заявил дядя, — рано или поздно счастье улизнет от Счастливчика Джима. И что тогда? Пусть-ка берется за дело. Пусть покажет, на чьей он стороне, пока его к ответу не призвали».

— Иными словами, дядя угрожал твоему брату? — спросил Тео.

— Да. А мама все равно Джима не отпускала. Вот они с дядей и ругались.

Суджи принес блюдо с плодами папайи и принялся накрывать стол для завтрака. Постелил густо-синюю скатерть, подал яйца, жаренные на свежих рисовых блинах, остро-сладкое сеини самбол, филе тунца в кокосовом соусе, а к чаю — кувшинчик кипяченого молока. Солнечная полоска соскользнула с крыши, выгнулась над столом и легла на пол. Тео скрылся в доме, чтобы перевернуть пластинку.

— Ну а ты? — спросил он, вновь выходя на веранду. — Тебе он что-нибудь сказал, твой дядя?

Нулани скорчила мину и рассмеялась.

— Я вчера две тарелки уронила. Спешила очень. Думала, если все побыстрее уберу — смогу сюда прибежать. А потом тарелки разбила, Амма на меня накричала, и пришлось остаться дома.

— И что? Тебя наказали?

Нелепая история.

Нулани дернула плечом:

— Нет. Амма только сказала: «Что сегодня с этой девчонкой?» Ну и дядя опять стал ругаться и кричать. На меня. Вроде меня ничему не научили, и мне пора мужа подыскать.

— Что? — вздрогнул Тео.

— Ой, подумаешь, — презрительно бросила Нулани. — Мало ли что он говорит. А сделать-то ничего не может. Да я вообще его не слушала, хоть он и обещал Амме найти для меня мужа, а она так разозлилась из-за Джима, что про меня уже не помнила.

Небо без единого облачка вдруг стало нещадно слепящим.

— Я вовсе не должна его слушаться. Папа его ненавидел.

«Вот только папы нет в живых, и он тебя больше не защитит», — мелькнула у Тео тревожная мысль. И все же он был счастлив, несмотря на новую угрозу в лице дяди, что девочка снова рядом. Дни без нее были пусты. Сумеет ли он хоть чем-нибудь помочь Нулани? Или пропасть из прожитых лет и опыта слишком велика, чтобы перекинуть через нее мост?

— Я не видела вас целых пять дней, — сказала девушка, и в этот миг небо, как показалось Тео, переменилось, обретя синеву озер Чайной Страны.[3] — Зато я рисовала вас по памяти. Вот, смотрите. Здорово, правда?

Она придвинула стул поближе и протянула Тео свой альбом. И вновь на страницах ожили образы; небрежный карандаш выхватывал то одну черту Тео, то другую, о которых он едва догадывался. На листах альбома Тео смеялся, размышлял, невидяще смотрел в пространство, протирал очки. Бог мой, что же это? Тео потерянно рассматривал рисунки, прислушиваясь к уколам в груди. Молча допил чай, раскурил трубку. Наконец, поднялся, с высоты своего роста глянул на девочку, с улыбкой распахнул дверь в ее «студию» и приказал:

— Работай, — желая, чтобы нашелся хоть самый ничтожный и несуразный повод прикоснуться к длинным темным волосам.

Утро пролетело незаметно. Нулани трудилась над двумя картинами — портретами Тео. Запахи краски и скипидара гуляли по дому. В саду неумолчно верещала обезьяна. Жара тяжелой плотной шторой накрыла веранду, и обедать пришлось в доме. Из кухни несся дробный стук — Суджи готовил кокосовую стружку. За весь день Тео написал лишь две фразы. Образ девушки вплетался в мысли, лился звуками фортепиано с пластинки, просачивался наружу и растворялся в зное. С чего он взял, что сможет работать в этом пекле? Хочется прохлады, думал Тео, не находя себе места. Вспоминал, как городской шум Кенсингтона плывет вверх и гаснет в кронах платанов. Вспоминал свою просторную квартиру с зеркалами и бледными стенами в оранжевых и красных пятнах домотканых холстов из Канди. Когда-то ему хорошо работалось в роскоши. Когда-то у него была совсем другая жизнь. «Быть может, мне больше нечего сказать? — размышлял Тео. — Быть может, новая книга обречена? Быть может, солнце родины иссушило вдохновение?»

Но потом Тео зашел за девушкой, чтобы позвать к обеду, увидел стены «студии» в солнечных бликах, измазанное краской лицо Нулани, и его будто ударили: нет, новая книга не обречена. Казалось, послеполуденное солнце светит под новым углом оптимизма. Да и Суджи с обедом превзошел самого себя. Сообщив, что ему повезло сегодня на рынке, он подал целый кувшин сока лайма, вареный рис и карри из горькой тыквы, баклажанов, рыбы. На лице Суджи гуляла широкая улыбка, словно он никогда и не осуждал визитов девочки. Не догадываясь об этой перемене, Нулани весело болтала с ним, пока он накрывал на стол. На обед Суджи не остался, робко спросив позволения взглянуть на картину, где нарисован сэр.

— Конечно! — восторженно разрешила Нулани. — Только мистеру Самарадживе я смотреть не разрешу.

— Перестань называть меня мистером! — Тео засмеялся. — Суджи, как посмотришь, возвращайся. Хочу услышать твое мнение.

Времени на болтовню нет, заявил Суджи, у него полно работы. Надо колючую проволоку поверх садовой стены натянуть. И пусть сэр даже не думает возражать.

Лишь поздно вечером, оставшись наедине с Тео на веранде, Суджи закурил сигарету и сказал:

— У девочки большой талант.

Помолчали.

— Но уж больно она к вам привязалась, сэр.

Всю вторую половину дня Суджи провел в саду. Жара немного спала, с заходом солнца девушка ушла домой, а вскоре сквозь листву папайи замерцали звезды тропиков. Теперь дом защищен от бандитов — по крайней мере, Суджи сделал все, что мог. Не так-то просто нынче достать колючую проволоку; не добившись цели в городе, Суджи рискнул — очень надеясь, что никто не увидит его на пустынном берегу, натаскал куски проволоки из песка.

— Что-то тревожно мне из-за вчерашнего парня, сэр.

— Ты слишком беспокоишься, — отозвался Тео с улыбкой и смутился от очевидной теплоты в собственном голосе. Где взять слова, чтобы выразить, сколь много для него стал значить Суджи?

«Он мне словно брат, — удивлялся про себя Тео. — Если бы я верил в такие вещи, сказал бы, что мы знали друг друга еще в прошлой жизни». Тео захотелось что-нибудь подарить Суджи. Что-нибудь значимое, не связанное с деньгами за его помощь по хозяйству. Талисман на счастливое будущее. Вот только он не знал ни как это сделать, ни что подарить. Он вновь вернулся мыслями к Нулани, к ее поразительному дару улавливать суть всего, что она видит. Скорее бы наступило утро. А впереди еще бесконечно долгие вечер и ночь. Тео надеялся, что с ней ничего не случилось на обратном пути. Надо было настоять, чтобы Суджи ее проводил. А вдруг дома ее ждет дядя?

— Да что со мной такое, — пробормотал он. — Даже не знаю, то ли злиться на себя, то ли смеяться. Я ведь ей не мать, в конце концов. Может, это и есть сентиментальность среднего возраста?

Зажигая противомоскитную спираль, перед тем как забраться под сетчатый полог, он подумал, что так и не удосужился спросить у Суджи, кто принес вчера вечером рисунок Нулани.

Полчища больших оранжевых мотыльков заполоняли Суманер-Хаус, где жил Викрам. Полный дом мотыльков и древней пыли, сметенной в холмики у дверей со стеклянной мозаикой. Жуки-короеды изгрызли причудливый ажур дерева, усыпав пол древесной пудрой. Никчемный дом. Руины. Что не сломано окончательно, то подправлено кое-как, присыпано песком, сцементированным чьим-то тяжким трудом и несчастьями. Этому дому числиться бы в реликвиях, но реликвий на острове избыток, а просторных домов не хватало. Суманер-Хаус был даже слишком просторен. Когда-то он поражал воображение. Когда-то здесь жили богатые голландцы; они пересекали океан на больших судах под парусами и возвращались в Европу с грузом специй, слоновой кости, золота. В те дни и резные ставни, и террасы, и полы, выложенные черно-белыми голландскими изразцами, были великолепны. Солнечные лучи проникали сквозь зеленое стекло крыши. Но что сталось со всем этим великолепием? Неотвратимый ход времени, унеся годы и десятилетия, смыл прошлое, оставил лишь следы былого блеска. Дом одряхлел, обшарпанная мебель разваливалась. Теперь здесь жили только Викрам, его опекун да женщина-прислуга, а чаще — лишь Викрам со служанкой. Она занималась своими делами, готовила, стирала, прибирала, а Викрам волен был уходить и возвращаться когда душе угодно. Никто его не останавливал, никто не задавал вопросов; опекун, мистер Гунадин, вечно пропадал в Малайзии, наведываясь сюда лишь изредка. Почему он стал опекуном Викрама, было загадкой. Возможно, так он решил выразить протест против вовлечения детей в войну. А может, приютил сироту из «Лотоса» в надежде улучшить свою карму. Кто знает, но, совершив этот единственный и необъяснимый акт благотворительности, мистер Гунадин с головой ушел в работу, уехал сначала на Ближний Восток, а потом в Малайзию. Управлять телекоммуникациями развивающихся стран. В городе поговаривали, что прочь из родных мест его погнала война. Что ж, усыновив Викрама, он хоть как-то смягчил кровожадность тамильских выродков. Люди считали его добрым сингальцем.

Изредка, безо всякой системы наезжая в приют «Лотос» к Викраму, он в один из своих визитов определил сироту в местную школу для мальчиков.

— Ему требуется хорошее образование, — оставшись с директором школы с глазу на глаз, заявил мистер Гунадин. Иронию собственных слов он упустил.

Директор предпочел не напоминать о том, что изначально сингальцы лишили тамилов малейшего шанса на образование. С тех пор многое изменилось, времена настали ужасные. Ничего не зная о детях-солдатах и о военном прошлом Викрама, директор считал его ребенком, лишенным семьи, но без душевных травм.

— Мне придется уехать на несколько месяцев, — предупредил мистер Гунадин.

— Не волнуйтесь, с мальчиком все будет в порядке, — заверил директор и пообещал: — Увидите, как он изменится за время вашего отсутствия.

Опекун Викрама щедро оплатил хлопоты директора. Инструкции мистера Гунадина для служанки Терси были коротки:

— Вы сами знаете, что от вас требуется, Терси. Смирным мальчика не назовешь, но пусть вас это не тревожит. Кормите его и следите, чтобы ходил в школу. А я вернусь через несколько месяцев.

И он уехал, оставив для связи свой адрес и номер телефона. Мистер Гунадин счел свой долг исполненным. Викрам сыт, у него есть крыша над головой и школа под боком. Чего еще надо сироте? Ему не грозит попасть в руки рекрутов, отправляющих малолеток на войну. Возможно ли сделать больше? Горожане восхищенно качали головами: какой все же мистер Гунадин прекрасный человек; надо надеяться, Викрам таких усилий стоит. Это было четыре года назад.

А Викрам, похоже, не понимал, насколько ему повезло. Он вообще плевал на свою удачу. Переехав в Суманер-Хаус, обращался с домом как с личным недругом — пинал стены, исподтишка колотил мебель, дырявил дверные косяки и царапал мозаику так, чтобы стекло пошло трещинами, но не разбилось. Лишь Терси знала, что Викрам обрекает дом на муки. Служанка Терси все видела.

Прошло время, Викрам подрос, и пытки прекратились, что тоже не укрылось от Терси. Едва ли не в одну ночь мальчик стал молчаливым и скрытным. Всякий раз, глянув на Викрама, служанка отмечала, какое у него каменное лицо. За последние четыре года, с тех пор как и здесь, на юге, начали убивать, положение сильно ухудшилось, никто ни в чем не мог быть уверен. Терси привычно хранила молчание. Парень только снаружи невозмутим, думала она, а изнутри как котел. Того и гляди взорвется.

Из всех знакомых служанка Терси доверяла лишь Суджи. Она знала, что Суджи — хороший человек. Встречаясь в городе, они прохаживались по рынку (недолго, чтобы не привлекать внимания) и обменивались новостями. Терси частенько рассказывала Суджи о сироте из «Лотоса».

— У него есть все, что нужно, но он ничего этого не хочет, — повторяла она. — Такая уж карма. Его из сиротского приюта спасли, дали совсем другую жизнь, надо же. — Терси мрачнела. — Только ничего не выйдет.

Суджи слушал, озабоченно кивая. Викрам не очень долго пробыл в рядах детей-солдат, но Суджи знал: единожды солдат — навсегда солдат. Мистер Гунадин преступил неписаные законы мироздания, а этого делать нельзя. На долю Викрама выпало то, что и представить невозможно, и потому, по мысли Суджи, мальчика надо оставить в покое. Терси снова и снова пересказывала трагедию Викрама, и Суджи лишь укреплялся в своем мнении: не следовало мистеру Гунадину вмешиваться в судьбу этого ребенка. Военные ворвались в дом Викрама в Баттикалоа, изнасиловали его мать и сестру.

— Много, много раз! — Терси шлепала себя ладонью по лбу. — Потом солдаты увезли женщин. Под кровать никто не заглянул, а там прятался Викрам. Отца в тот момент дома не было, но кто-то из соседей его нашел и сообщил, что у него всю семью убили. — Терси как ножом рассекала ладонью воздух: — Вот так! Была семья — и нет. И что бедняге делать? Страх какое горе. Он где-то яд раздобыл да и отравился, прости его душу грешную. Потом-то соседи додумались под кровать заглянуть, да уж поздно было.

Терси все качала головой, пересказывая дикую историю. Суджи знал ее наизусть, но всякий раз содрогался. Вот они, военные, во всей красе. Так он и сказал Терси, встретив ее сегодня на рынке.

— Вот они, военные, во всей красе. И чего от них ждать?

— Надо идти. — Терси заволновалась — поняла, что слишком долго болтает с Суджи у всех на виду. — Там Викрам стоит. Не хочу, чтобы он видел нас вместе.

— А кто это рядом с ним?

Суджи смотрел в сторону каде — придорожного ларька, где Викрам выпивал в компании мужчины в годах, которого Суджи не знал. О Викраме в городе ходило много разных слухов. Тамильскому мальчику-сироте была одна дорога — в ряды «Тигров», а оттуда обратного пути нет. Однако судьба распорядилась иначе: сингальские солдаты поймали кое-кого из «тигрят» и сдали в приюты. Среди этих детей оказался и Викрам. Ему было всего семь лет, а он уже таскал партизанам оружие и донесения. Суджи трудно было поверить в такое. Семь лет — и уже связной.

— Кто знает, во что его там превратили, — вздохнул Суджи, наблюдая за Викрамом.

Но разве можно исправить прошлое? И разве можно изменить ребенка, просто забрав его из приюта?

Терси была полностью согласна с Суджи.

— Айо! — воскликнула она, вновь во власти воспоминаний. — Видели бы вы его, когда он только-только здесь появился. Мистера Гунадина, понятно, не было — уехал и оставил ребенка на меня. За ним глаз да глаз, а на мне и без того весь дом. Все одной приходилось делать. Викрам тогда едва дом не разнес. Что творил — не описать. Теперь-то поутих. По правде говоря… — Она запнулась.

— Что?

— Ну…

Терси медлила. По правде говоря, мальчик не поутих, а будто опустел. Была в нем некая странность, загадочность; молчаливый, ни с кем не общается. Почти ни с кем. Сегодня у Терси была для Суджи новость.

— А вы знаете, что он с девочкой Мендисов подружился?

— Что? — вырвалось у Суджи.

Терси всполошилась. Она вовсе не хотела пугать Суджи.

— Нет-нет! Только не волнуйтесь и не думайте ничего такого, он к вам не придет. Девочка-то сама не больно разговорчивая, да и Викрама я с ней только один раз видела. Не стоило вам и рассказывать!

Суджи чуть успокоился, но тревога его полностью не улеглась.

— Нехорошо это, — пробормотал он, не зная, как объяснить свое смятение. Мало ли чем поделилась Нулани Мендис с этим парнем. Что рассказала о Тео?

— Между прочим, он прекрасно говорит на сингальском, — продолжала Терси. — Почти никто и не догадывается, что он из тамилов. Мистер Гунадин не хотел, чтоб об этом знали. Так безопаснее. Для самого Викрама.

— То-то и оно, что не догадываются, — пробурчал Суджи. — А он, может, на службе у «Тигров», кто знает.

— Кто, Викрам? — засмеялась Терси. — Так вот чего вы испугались! Нет, Суджи, нет. Он мальчик безобидный. Немного не в себе, конечно, но мирный, поверьте мне. Не знаю, как объяснить… — Она опять помолчала в нерешительности. — Если честно, мне его даже жалко. Будет ли у него шанс на нормальную жизнь? — со вздохом вопросила Терси. — Уж больно натерпелся.

Викрам не знал, что в городе о нем шепчутся. А и знал бы — не слишком задумался, потому что жил он в мире без людей. Внутри него царила такая пустота, что казалось, крикни — и услышишь многократное эхо. Годы назад, еще в «Лотосе», он начал воспитывать в себе равнодушие ко всему. Никто об этом, разумеется, не догадывался, но со временем равнодушие стало для Викрама философией жизни. В двенадцать лет, когда из сироты он превратился в подопечного мистера Гунадина, Викрам уже в совершенстве постиг искусство безразличия. К чему суетиться, если можно прожить, не поднимая шума? Викрам делал что хотел, брал все что понравится — никто не хватал его за руку, никто о нем не помнил, никто его не любил. К шестнадцати годам он сильно вытянулся, был хорош собой и абсолютно одинок.

Стоявший на гребне холма, чуть в стороне от города, Суманер-Хаус высился над остальными домами. Ничто не заслоняло вид на море из комнаты Викрама. Вот уже почти четыре года он жил здесь. Ходил в школу, упорно учился. На протяжении четырех лет опекун Викрама то исчезал из его жизни, то появлялся снова, а сам Викрам учился. Впитывал знания, как губка. Директор был очень доволен, о чем и сообщил мистеру Гунадину в письме.

«Это настоящий успех! — писал директор. — Неоспоримое доказательство того, что и таких детей можно перевоспитать».

Итак, Викрама в школе хвалили. Он неплохо знал английский, а его сингальский был безупречен.

— Он прекрасно пишет, — добавляли учителя.

Они старались поощрять его тягу к знаниям и не скупились на похвалы. В школе знали, что старт в жизни мальчику выпал тяжелый.

Каждое утро Викрам шел в школу. Ту самую, где учился и Джим Мендис. Никто здесь не сомневался, что Счастливчик Джим, вопреки трагедии с его отцом, однажды уедет в Англию — он ведь такой умный. Все ребята хотели дружить с Джимом, потому что он настоящий счастливчик, а вполне возможно, и потому, что потерял отца. Все хотели. Кроме Викрама. Он молча наблюдал за Джимом. Никто этого не замечал — на молчунов не обращают внимания, — но Викрам не выпускал Счастливчика из поля зрения, прикидывая, нет ли трещинки в счастье Джима. Броня счастья, однако, выглядела непробиваемой. Викрам давно знал, что у Мендиса есть сестра, а однажды с удивлением отметил, какая она красивая. Что-то в старшей сестре Счастливчика смущало Викрама. И вот в один прекрасный день он оказался с ней на одном перекрестке, а она вдруг повернула голову и улыбнулась. Викрам растерянно смотрел на нее. Не зная, что сказать, что сделать, он поспешно отвел взгляд. Сердце стучало как после долгого бега. Эта Мендис ему кого-то напомнила. Только вот кого? С того дня Викрам стал прислушиваться к разговорам о Нулани Мендис.

Она всегда молчит. Ни с кем не дружит. Только рисует и рисует. Это интересно. Викрам тайком присматривался к Нулани. Как-то он увидел ее на островке безопасности посреди дороги, которую местные называют Старой Тисовой. Нулани присела на корточки, опустила ладонь прямо в пыль и погладила землю. Вскинув голову, глянула вперед, потом назад. Викрам, затаившись за деревом, внимательно наблюдал. Он не понимал, что она там делает. И хорошо бы понять, кого она ему напоминает… Викраму почему-то стало страшно.

После того случая он долго не видел Нулани. Ему было не до нее — Викрам открыл для себя запретные радости с дочкой местного лавочника. Дочка лавочника его не жаждала, но Викрам очень тихо и очень спокойно пообещал ее придушить, если она скажет хоть слово. Разумеется, не всерьез, но она поверила. Довольный успехом, Викрам потащил ее за гаражи у железной дороги. Девчонка поначалу отбивалась, но потом, всхлипывая, приняла неизбежное, обмякла, и Викрам делал с ней все что хотел. Он даже в Суманер-Хаус ее приводил, да только служанка так глянула на них, что Викрам съежился, хоть и не показал виду. С тех пор дочку лавочника он водил только за гаражи.

А незадолго до своего шестнадцатого дня рождения Викрам познакомился с Джерардом.

Джерард не было его настоящим именем, его звали Радж Бака, но об этом никто не знал. Он держал ювелирный магазин в центре города, и, несмотря на войну, бизнес его процветал, поскольку иностранцы появлялись здесь не так уж редко. Джерард не раз видел, как Викрам околачивается на перекрестке, у ларька с дешевым спиртным. Как-то раз он обратился к парню с вопросом, потом еще. И слушал с таким вниманием, будто ему и впрямь хотелось знать о Викраме все: как успехи в школе, много ли друзей. Узнав, что друзей нет вовсе, пригласил Викрама к себе — Джерард жил в квартире над магазином — и угостил засахаренными фруктами вади, национальным десертом тамилов. Викрам был приятно удивлен.

— Где вы это достали?

Улыбнувшись, Джерард вместо ответа протянул ему манго из Джафны,[4] чем совершенно сразил Викрама.

— Как вы попали в Джафну? Через перевал? А говорят, Элефант-Пасс перекрыт войсками.

— Нет ничего невозможного, — со значением ответил Джерард. Помолчал, затягиваясь сигаретой. — Ну и как тебе жизнь под опекой сингальца? — небрежно спросил он. — Я слышал, твою семью убили сингальцы. А они ненавидят тамилов, верно?

Джерард ждал, стряхивая пепел на пол.

— Так что ты чувствуешь?

Викрам молчал. Мистер Гунадин велел никогда не упоминать о тамильском происхождении. Откуда вообще Джерард узнал? А тот рассмеялся — сомнения, написанные на лице Викрама, его явно развеселили.

— Не хочешь, значит, отомстить за семью, — ровным, почти беззаботным тоном сказал Джерард.

И снова Викрам промолчал. Его вдруг словно придавило что-то — будто на плечи навалился большой и тяжелый зверь. Холодок медленно полз по спине. Он чувствовал, как подрагивает позвоночник. Ладони взмокли. Перед глазами вспышкой пронесся образ девушки, растирающей специи в порошок. Джерард курил, с интересом наблюдая за мальчиком. В уголках его губ пряталась усмешка. Докурив, он прошел к письменному столу, достал из кармана ключ.

— Подойди, — сказал он. — Хочу тебе кое-что показать. Не бойся, — добавил Джерард, поймав настороженный взгляд Викрама. — Мы с тобой на одной стороне.

— Когда же я наконец увижу картины? — Тео не мог скрыть нетерпения.

Он сидел, щурясь от солнца. Влажная рубашка смялась, и солнце разрисовало ее сиреневыми полосами, отбрасывая тени от складок.

Нулани улыбнулась:

— А вдруг вам не понравится? Вдруг вы зря маме платили?

— Мне уже нравится, — уверенно сказал Тео. — Без вопросов. Но я устал ждать. И не забывай, что я видел наброски. Да, и кстати, я хочу, чтобы деньги ты оставила себе, на все необходимое. Думаю, стоит сказать твоей маме?

Нулани рассмеялась. Деньги ей ни к чему. Она рисует Тео, а больше ей ничего не нужно. Скоро октябрь, подумал Тео. Дожди придут. А к сезону дождей он уже будет в Англии. Он не сказал ей, что ему совсем не хочется ехать в Лондон. И фильм для него ничего не значит. Все это — часть прошлой жизни. Той жизни, которую он отрезал от себя с пугающей легкостью. Живя среди своего народа, в вечной плывущей жаре, наблюдая, как таинственно и тревожно один день перетекает в другой, он чувствовал себя так, будто никогда и не уезжал отсюда.

Нулани задумчиво смотрела в сад, устроившись в соседнем кресле, так близко, что касалась Тео рукой. Что значит юность… Физическая близость не смущает ее. Тео видел ее грудь — темные полукружья под тонкой тканью. Нулани выглядела спокойной, собранной. И гораздо более счастливой. В начале их знакомства одиночество окутывало ее пыльным маревом, а сейчас она довольна. Сейчас она почти счастлива. Кто знает, может, он хоть что-то дал ей, хоть как-то возместил потерю отца. Даже если всего лишь предоставил ей возможность рисовать — это ведь лучше, чем ничего. С каждым днем его желание помочь Нулани усиливалось, заслоняя ежеминутную опасность, в которой все они жили.

— Обещай, что продолжишь рисовать, пока я буду в Лондоне, — сказал Тео.

Он кое-что задумал, только не знал, стоит ли поделиться с Нулани своей идеей об организации ее выставки. Он еще колебался, а Нулани уже склонилась над альбомом, щурясь от слепящего света, — рисовала его ноги, закинутые одна на другую.

— Хватит меня рисовать! — рассмеялся Тео и спрятал ноги под стол. — Послушай. Я тут подумал… Почему не устроить выставку твоих работ. А что это будет за выставка, если на рисунках только я?

— Где? В Коломбо?

— Может быть, — ответил он и внезапно понял, что в Лондон они могли бы поехать вдвоем.

С ним определенно что-то не так. Почему он не может расстаться с этой девочкой хотя бы на время? Тео слабо разбирался в искусстве, но даже он ясно видел, какие чудесные рисунки выходят у Нулани. Она настоящая волшебница, способная придать вещам иное измерение, высветить их стороны, до сих пор скрытые.

— Так что трудись изо всех сил, пока меня не будет, — сказал Тео, пытаясь изобразить суровость.

Его напускная строгость не сработала: вскинув голову, Нулани расхохоталась. И в ее счастливом смехе он услышал саму юность, которую не скрыть никакими трагедиями. До октября еще есть время, а к октябрю его отношение изменится. Наверняка.

Сезон изнуряющей жары подходил к концу, близилось полнолуние. В двадцати километрах от города на священной горе начинались религиозные празднества. Отца Нулани убили как раз во время фестиваля Будды, незадолго до церемонии вхождения в воду, перед пойя, полнолунием, самой главной ночью фестиваля.[5] Черным дымом наползая на город, страх накрывал два тысячелетия веры. Страх был неотделим от веры. Воздух дрожал от грохота барабанов, мужчины ступали босыми ногами по раскаленным углям, раскачивались на металлических крюках между кокосовыми пальмами.

— Будьте осторожны, сэр, — предупредил Суджи. — На праздник не только истинно верующие собираются. Времена-то нынче тревожные. Даже у тех, кто верит, — добавил он, — даже у тех, кто верит, могут быть плохие мысли. Злые.

Суджи не помнил, чтобы хоть раз пропустил фестиваль. Он отправлялся туда каждый год, встречался с родными. А сейчас не знал, что и делать. Как оставить Тео одного?

— Это самые опасные дни в году. Если кто хочет проклятье наслать на врага, то время подходящее.

— Ради всего святого, Суджи! Что за глупые выдумки? Кому я нужен? Все со мной будет в порядке.

— Но тут и девочки не будет! — не унимался Суджи.

Нулани с матерью тоже собирались на праздник. Будут молиться за Счастливчика Джима, чтобы он уж точно получил стипендию.

— Ты ведь вроде только об этом и мечтал? — прищурился Тео.

— Сэр! — укоризненно воскликнул Суджи.

— Ладно, ладно, шучу. Обещаю работать как сумасшедший, пока вас здесь не будет. Никто не станет отвлекать, не с кем ни чаю выпить, ни поболтать. И когда вернетесь, я закончу главу, вот увидишь.

Она прибежала как только смогла. Хотела пораньше, но задержали дождь, новость о том, что брат получил стипендию, и прищуренный, преследующий взгляд дяди. И все же она появилась — чуть влажные волосы растрепались от бега, на красном платье расплылись пятна от последних капель дождя. Верный своему обещанию, Тео ждал на веранде, с трубкой в зубах, старательно скрывая нетерпение. Нулани скользнула в калитку и остановилась, не замечая, что деревья осыпают ее крупными каплями. Она улыбалась.

— Ну? — Тео уже шел по дорожке. Все его тревоги испарились, едва он увидел ее. — Так и будешь здесь стоять?

Он протянул было к ней руку, но передумал и ограничился улыбкой. Дождь совсем перестал, листья деревьев переливались, будто усыпанные миллиардами крохотных бриллиантов. И день внезапно заискрил яркими красками.

— Ну? — негромко повторил Тео, ощутив легкое дуновение ее радости.

Нулани все улыбалась, не пряча восторга. Взяв его за руку, повела обратно к веранде, заставила сесть. Рассмеялась звонко, велев еще чуточку подождать. Вручила ему альбом с последними рисунками и побежала открывать картины. А где Суджи?

— Погоди! — крикнул Тео, но тут Суджи возник словно ниоткуда, и тоже сияя счастливой улыбкой, оттого что сэр вдруг переменился.

Суджи принес поднос с пивом для Тео и соком лайма для Нулани. Тут же стояла маленькая тарелка с манго. Тео отказался смотреть картины, пока Суджи и себе не нальет пива. Суджи ухмыльнулся. Сэр иногда совершенно несносен. Солнце выглянуло в тот самый миг, когда Нулани развернула картины.

Они оказались меньше, чем ожидал Тео. На первой он сидел за письменным столом, перед лакированной миской с яркими морскими ежами и кораллами. А в старом исцарапанном зеркале отражался совсем другой интерьер — его лондонской квартиры. «Зеркальный» интерьер украшали пионы, которых не было на столе рядом с морскими ежами. На блестящий деревянный край миски опустился длинноногий москит. Тео склонился над пишущей машинкой.

Портрет, который Тео видел несколько месяцев назад, самый большой из трех, тоже был завершен. В одном углу Нулани нарисовала себя: брызги зеленого и белого и черные волосы. Наполненный солнцем кувшин тонкого стекла, треснувший, с отколотым носиком, стоял на полке шкафа рядом с Тео. Лицо Тео было повернуто к свету, он смотрел на деревья за окном. Нулани поймала его в тот момент, когда он ушел в раздумья над очередной фразой. И выражение глаз портретного Тео озадачило Тео реального. То были глаза человека гораздо более молодого — быть может, его самого, но в другой жизни. Как ей это удалось? Откуда она узнала? Боже, подумал он. Боже. На Тео накатила волна чего-то прежде неиспытанного, какой-то неловкой нежности. Накатила — и отхлынула, оставив его с уверенностью, что, когда он вновь обретет дар речи, день для него будет наполнен солнцем, как кувшин на картине.

— Ты… Ты прекрасный художник, — произнес Тео беспомощно. Как писатель, он остро ощутил невесомость и зыбкость любых слов перед талантом. — Люди должны увидеть твои работы, — добавил он, глядя в ее сияющие глаза и понимая, что никакими словами не сумеет передать свои мысли и чувства. Лишь одно он четко сознавал в ту минуту: ее картины должны попасть в Англию. И он это сделает для нее. Чего бы это ни стоило.

Дождь шел ночь напролет, но к рассвету стих, и с моря на берег надвинулся туман. А когда рассеялся, день настал сухой и горячий, точно слоновья шкура. По радио передавали плохие новости. Двух членов Совета министров, возвращавшихся в Коломбо после выходных, расстреляли из автоматов вместе с семьями, превратив в месиво из прошитого пулями мяса и обломков костей, хрупких, будто кораллы. Кто совершил злодеяние, неизвестно. Эта часть острова до сих пор считалась наиболее безопасной, и потому дикое убийство оказалось неожиданностью. Все дороги вокруг столицы были заблокированы — военные рассчитывали схватить преступников, — однако пока никого не арестовали. По слухам, следующей целью тугов станут пассажирские поезда. В центре города мужчины собирались группками, обсуждая теракт. Ужас поднял муть со дна даже этой тихой заводи, люди выплескивали страх и напряжение, бросаясь друг на друга с кулаками. Услышав о драках на улицах, миссис Мендис умоляла сына не выходить из дома, не показываться в городе. Джим уезжал в конце августа, виза на руках — школьный священник позаботился, — и миссис Мендис не могла допустить, чтобы случай погубил будущее сына. Она разрывалась между отчаянным желанием уберечь Джима и страхом потерять его. Тревога и раздражение, направленное на дочь, так и клокотали внутри. Столько всего надо сделать для Джима, а эта девчонка только и думает что о поездке в Коломбо да о своих картинках. Бесстыжая! Нет чтобы позаботиться о родных, которых и так почти не осталось. Мать день и ночь работает не покладая рук, пытаясь свести концы с концами, а Нулани и горя нет, знай себе рисует. Миссис Мендис без устали пеняла на дочь — служанке, соседкам, что приносили ей заказы на шитье. И требовала от Нулани помощи.

— Погуляла — и будет с тебя. Целый день впустую угробила в Коломбо, с этим несчастным джентльменом! — Миссис Мендис сорвалась на визг. — Человек он, конечно, хороший, спасибо ему за хлопоты с тобой, но нынче у тебя здесь дел полно. Довяжешь свитер для брата, чтоб ему было что в Англии носить, а потом дома приберешься.

Джим укатил на велосипеде к своему преподавателю, и Нулани осталась одна. Присев на ступеньку крыльца, она проводила брата взглядом.

Такой ее и увидел Викрам, притаившийся чуть поодаль за деревом манго. Всю последнюю неделю он был занят крайне важными вещами — крутился на глазах у людей, таскал за гаражи дочку лавочника, пьянствовал. Дочка лавочника, правда, изрядно злила его теперь. Она привязалась к нему, перестала упираться и все чаще радостно скалила зубы. И в итоге надоела Викраму. Ему вообще все надоело. Кто знает, когда Джерард снова пошлет на задание. Джерард залег на дно — выжидал, когда страсти немного улягутся, когда военные кого-нибудь поймают, обвинят в убийстве и повесят. Словом, в ближайшее время развлечений не предвиделось, и Викрам был предоставлен самому себе. Возвращаясь от каде, проходил мимо дома Мендисов и от нечего делать решил завернуть. Неплохо бы свести знакомство с дядей Нулани.

Но дома оказалась только сама девчонка. Сидела на крыльце и что-то вязала — наверное, братцу в дорогу, для Англии. Лицевая, накид, лицевая, накид — длинные тонкие пальцы художницы так и мелькали, сплетая темно-зеленую пряжу. Викрам замер. Пришел познакомиться с ее дядей, а сам пялится на Нулани Мендис. Не решаясь приблизиться, он наблюдал с безопасного расстояния. Нулани его настораживала. Ему стало не по себе — всегда с ним так, стоит увидеть эту девчонку. Только почему, вот вопрос. Может, из-за ее непробиваемого спокойствия, а может, из-за необъяснимой уверенности, написанной на лице. В любой момент она могла поднять голову и увидеть его. Метнувшись от манго за мощный ствол амбареллы, Викрам затаил дыхание. Улыбка Нулани творила с ним что-то странное. Заставляла вспоминать многое из того, чему следовало оставаться в прошлом, многое из того, что вспоминать он был не вправе. Нулани головы не подняла, поглощенная вязанием. Лицевая, накид, лицевая, накид. Викрам был изумлен, увидев ее со спицами в руках, изумлен и растерян: точно так же его сестра вязала в иной, счастливой жизни, что когда-то была и жизнью Викрама. Сад полнился птичьим щебетом. Переспелый плод упал рядом с Нулани, но она не оторвала глаз от зеленой пряжи. Так и сидела, согнувшись над вязанием, — и Викраму вдруг показалось, что время остановилось. Тени от деревьев исчертили землю. Тонкий, ясный детский голос все твердил вдалеке один и тот же вопрос. Яростно звенел москит, пикируя на Викрама. С тех пор как начались дожди, от москитов не было спасения, но Нулани их не замечала, как не замечала и Викрама. Взгляд ее был мягок, как чуть недозревший, раньше времени сорванный плод манго. Викрам все смотрел и смотрел на нее. Красивая и таинственная. Закончив очередной ряд, она поднялась и быстро глянула в сторону дороги. Вздохнула. И осторожно, словно бесценное воспоминание, свернула вязание.

Викрам следил, как она поднимается по ступенькам. В каждом ее движении, в походке ощущалось все то же спокойствие. В который раз Викрам был сбит с толку: что в ней такого, в этой девчонке, почему его так тянет к ней? Он и не знал-то о ней почти ничего, кроме слухов о смерти ее отца. Викрам случайно выбрал удачное место для наблюдения: отсюда он прекрасно видел комнату, куда вошла Нулани и где царили сумрак, скудость и… безнадежность. Викрам не был удивлен: он слышал от кого-то, что после гибели мистера Мендиса семья обнищала. Он точно не помнил, кто это сказал, — возможно, одноклассник, разделявший его неприязнь к Счастливчику Джиму. Впрочем, Викрам и сам понял бы, что дом знавал лучшие времена. Викрам представил себе мистера Мендиса, которого, по слухам, погубило благородство. Представил, как глава семейства гуляет по берегу бок о бок с дочерью и с маленьким сыном на руках. Попытался представить и миссис Мендис — какой она была в молодости? Говорят, когда муж был жив, она всегда улыбалась. И дом, наверное, был полон жизни, а не пыли и хлама, как сейчас. Взгляд Викрама обшаривал комнату: принадлежности для крикета валяются где попало, ботинки — должно быть, Джима — сброшены как змеиная кожа. Вытянув шею, Викрам разглядел пустые катушки, разноцветные лоскуты и обрывки ниток, усеявшие пол. Из глубины дома доносился стрекот швейной машинки и визгливый голос. Не обращая внимания на шум, Нулани Мендис принялась за уборку. Она двигалась неторопливо и плавно. Как во сне, озадаченно подумал Викрам, — словно на самом деле она совсем в другом месте. Нулани повесила одежду брата, собрала книги, убрала к стене обувь. Викрам продолжал наблюдать. Она переложила клюшку и наколенники. А потом, случайно задев рукой зеркало, сбросила его со стола.

Поймав на лету свет из окна, зеркало стукнулось о клюшку, о ботинок, встретилось с полом. Брызнув серебром, рассыпалось искрами, взорвалось мелким звоном, призывая миссис Мендис. Примчавшаяся мать Нулани всплеснула руками, издала вопль, пронзительный крик отчаяния, тонкий страдальческий стон. Блестящая пыль запорошила все вокруг.

— Беда мне, беда! — взвыла миссис Мендис. — Нет спасения! Айо! Мой брат был прав!

Нулани молча смотрела на свои руки, а воздух в комнате уже был кисельно густ от страха ее матери. Викрам покрылся мурашками, он кожей ощущал звериный страх миссис Мендис. Темный, зловещий, этот ужас наползал на Викрама. Клюшка Джима не пострадала. И сам Джим, вовремя ускользнув из дома, не видел разбитого зеркала. Счастливчик Джим.

— Сколько надо времени, чтобы добраться до Лондона? — спросила Нулани.

Ее брат улетел несколько недель назад. Полный несокрушимой веры в счастливую новую жизнь, Джим уехал в аэропорт на машине директора школы. «Уехал! В Англию!» — гордо извещала всех и каждого его мать. Сквозь слезы.

В доме Мендисов поселилась тоска. А теперь Нулани прощалась и с Тео.

— Примерно сутки, — ответил Тео. — Если считать от двери до двери. Завтра в это время я уже буду в отеле.

— Только сначала через полмира пролетите, — несчастным голосом прошептала Нулани, разглядывая штампы в его паспорте. — Франкфурт, Вена, Амстердам, Париж, Венеция. Вы везде побывали. А я только в Коломбо. Один раз.

Тео, собиравший в дорогу деньги и документы, замер и оглянулся на Нулани. Взял ее за руки. Ледяные. Напрасно он пытался занять себя, чтобы не видеть застывшей печали в темных глазах.

— Я ведь гораздо старше тебя, девочка. Ничего удивительного, что я больше путешествовал. Ты тоже везде побываешь, поверь мне. Я покажу тебе все эти города.

Нулани молчала, глядя мимо него вдаль, на синеющую за окном полоску моря. Бесстрастно, словно жизнь утекла из нее. Тео невольно вспомнился мистер Мендис — он ведь бросил девочку, пусть не желая того, но все же бросил. Тео посмотрел на часы: минут через сорок он уже будет в поезде на Коломбо. Надо успеть поговорить с Нулани. Он прислушался: Суджи возился на кухне.

— Пойдем на наш катамаран, — быстро произнес Тео.

Утренний туман еще не совсем рассеялся, рваными лоскутами белея над безлюдным берегом. «Сначала отец, — думал Тео, — потом брат, а теперь вот и я. Но я вернусь».

Он медлил, не зная, с чего начать. В бледном свете раннего утра Нулани выглядела уставшей и напуганной.

— Посмотри на меня. — Тео вздохнул. — Послушай, Нулани… ты ведь знаешь, я не хочу уезжать, но… не надо бояться, прошу тебя. Шесть недель пролетят быстро.

Он снова помедлил.

— А когда я вернусь… Хочу кое о чем с тобой поговорить. Хочу попросить тебя.

Время, время! Он опаздывал. Нельзя упустить поезд — другого сегодня не будет. Но сказать непременно нужно.

— Пожалуйста, Нулани, посмотри на меня! Ты слушаешь? Я хочу, чтобы мы поженились. А ты этого хочешь? Знаю, это безумие, но, может, ты готова его совершить? Со мной, Нулани?

Тео улыбался, скрывая отчаянное желание услышать ее ответ, и понимая, что она готова расплакаться, и зная, что не может ей позволить. Потому что, увидев ее слезы, он точно никуда не поедет.

Когда Нулани наконец заговорила, ветер подхватил звуки ее голоса и унес вдаль, вверх по холму, и развеял в свисте пронесшегося мимо поезда. Сквозь дымку тумана пробивалось солнце, рыбаки возвращались с уловом. Вдохнув соленый воздух, Тео поцеловал ее.

— Да, — чуть слышно отозвалась Нулани. — Я тоже этого хочу.

Она ждала Тео на гребне холма, в том самом красном платье, что впервые надела в свой семнадцатый день рождения. Маленькая и хрупкая. С распущенными волосами. Тео сразу понял, что она плакала, — значит, слышала новости по радио. Слышала о взрывах и не знала, спасся ли он. Но он вернулся. Пусть даже их разлука кажется бесконечной, он вернулся, и усталость, тревоги за нее, пережитый кошмар — все исчезло за те минуты, пока он спешил ей навстречу. Впереди уже был виден дом, золотистый в предвечернем солнце, и каменные львы, и блекло-голубые ворота, и водопад бугенвиллей на стене сада. Все в точности как в день отъезда Тео. Беспросветно долгие недели в Лондоне, шумная премьера, похвалы в прессе — ничто теперь не имело значения. Вот и море, вечное, невыразимо прекрасное, и день словно застыл в одном этом мгновении. До рези в сердце родной пейзаж и заплаканные черные глаза, совсем близко.

Напрасны были тревоги.

— Вот я и дома! — с нежностью произнес Тео и тихо рассмеялся, подумав, как же подходят друг другу Нулани и этот пейзаж — прекрасные, неизменные. — Я говорил тебе, что вернусь, правда? — Он взял ее ладони. — Так почему ты плачешь? Завтра же, — Тео улыбнулся, — завтра же мы пойдем к твоей маме и поговорим с ней.

Нулани разрыдалась, прежде чем он успел сказать еще что-то. Тео позволил ей выплакаться, молча слушал, как изливается со слезами отчаяние ребенка, которого война лишила семьи. Проводя рукой по волосам, думал о том, сколько она уже потеряла за свою недолгую жизнь и сколько еще, возможно, потеряет; сколько страданий выпало на ее долю и сколько неизгладимых отметин осталось на сердце. А Нулани все плакала, она не знала, как рассказать про боль, ожидание и ужас последних недель, про страх, что он не вернется, как рассказать, что мама этим утром умерла?

Позже Тео смотрел на ее лицо, серебристо-бледное в свете луны. Она плохо спала все последние недели, но сейчас уснула. В заоконной тьме, шелестя шелком, шептало море, и ночь возвращалась к нему вспышками жара, прикосновений и шепота. Прикасаясь губами к ее плечу, гладкому, как прибрежная галька, он ощущал запах моря. Так близко; она никогда не была так близко. Собственные ладони казались ему слишком грубыми и шершавыми, когда он гладил ямочку на ее горле, притрагивался к мочке уха, уголку губ. Она ответила на его поцелуй. Притянула его голову к себе и поцеловала в губы. Он не шевелился, пока она касалась его, безмолвно смотрел, как она сбрасывает покров детства. Обнаженные, они лежали на залитой лунным светом кровати, и он целовал ее грудь и все, что до сих пор принадлежало ее девичьему одиночеству. Он ждал, он был терпелив, и лишь почувствовав, что тугой узел внутри нее чуть ослаб, вошел в нее, двигаясь трепетно, словно птица, погружающаяся во тьму леса. Все глубже и глубже, и, затронув самые сокровенные ее уголки, не в силах сдерживать желание, растворился в ней. Свет почти померк, и тьма укрыла их, и даже шорох моря словно отдалился. Она улыбалась в темноте и смотрела на него, и эта улыбка, прекрасная и печальная, сказала ему, что теперь он всегда будет видеть себя только ее глазами.

Потом они уснули. И все горькие, страшные события дня, взрывы в аэропорту, часы у кровати больной матери, тоска по брату — все уснуло вместе с ними. В покое, под рокот моря ночь незаметно шла на убыль. Проснувшись, Тео уловил в воздухе зеленую свежесть недавнего дождя. Улыбаясь в темноте, подумал, что из таких мгновений и соткан рай. Казалось, он целую вечность странствовал, сквозь время и многие жизни. Снова вспомнились бесцельные лондонские недели, премьера фильма, ненужные знакомства. Никогда он больше не оставит ее одну. После похорон матери они уедут в Коломбо и поженятся. Суджи уже одобрил. Рохан с Джулией обрадуются. Он позвонит им утром. Ночью он забыл об остальном мире. Эта ночь была только ее. И его. Днем будет время для остального.

Луна исчезла за облаком. Он ощутил сухость во рту. Долгие перелеты всегда вызывают обезвоживание. Однако разбудила его не жажда, а какой-то шорох в саду. Он прислушался. Скрипнула калитка? Тихо, моря почти не слышно. Но ведь что-то его разбудило? Тревога медленно разворачивала внутри змеиные кольца. Если бы кто-то проник в сад, вспыхнули бы лампочки над воротами. Показалось. Тео все-таки решил выйти на веранду, посмотреть, что и как, и напиться. Ночной бриз шевелил листву, Тео расслабился, но тут увидел желтое пятно — на дороге тускло и неподвижно светили автомобильные фары. Должно быть, Суджи тоже заметил — он стоял у окна.

— Это ее дядя, сэр, — прошептал Суджи.

В руках у Суджи был лом. Как долго он стоит здесь?

— Пока вы спали, этот человек два раза приезжал. Думаю, он ее ищет. Надо ее спрятать, и поскорей. Очень, очень плохо, сэр, что ее дядя здесь появился.

— Ты давно не спишь?

— Почти всю ночь. Я боялся, что они станут искать ее. Ей надо было вечером вернуться домой, сэр. Вы спрятали деньги в тайник?

— Да, не волнуйся. Вряд ли он сюда за деньгами пришел. Прости за беспокойство, Суджи. Иди-ка в постель. Я поговорю с ним.

— Нет, сэр, — резко сказал Суджи. — Вы не понимаете. Раз он здесь, то ничего хорошего не жди. Он не должен ее здесь найти. А еще лучше, если он никого не найдет.

На взгляд Суджи, Тео слишком долго жил по другим правилам. Он разучился видеть очевидное, и даже события последних месяцев не заставили его поумнеть. Он давно уже не различал грани между тем, что видел, и тем, что хотел увидеть. Суть вещей ускользала от него. И он не послушал Суджи.

— Я выйду и поговорю, — повторил Тео. — Я хочу жениться на Нулани, он может не тревожиться на этот счет. Так ему и скажу. И он успокоится, не сомневайся.

Мольбы и заклинания Суджи были тщетны. Вооруженный лишь надеждой, Тео отправился на встречу с дядей Нулани.

Тот был не один, Суджи это знал. Он различил голос Тео и родственника Нулани, потом еще один, незнакомый. Видеть он их не мог, но раздраженные голоса слышал прекрасно. А потом раздался звук. Какая-то часть его сознания знала, что с таким звуком ломается кость от удара. Затем низкий протяжный крик и выстрел, и еще выстрел, и резкий вой мотора, быстро затихший вдали. Суджи будто пригвоздили к месту, его трясло, подкатила тошнота, сознание окаменело от ужаса. Он слышал голос, кто-то стонал совсем рядом, и лишь через долгий-долгий миг он понял, что это плач его сердца.

Много позже они спрашивали себя, почему не ощутили близость беды. Много дней спустя, когда к Джулии вернулась способность мыслить, она вспомнила, что стук в дверь ночью не мог означать ничего хорошего. Они через многое прошли и должны были понимать: им есть что терять. Так почему они решили, что застрахованы от потерь? Откуда эта уверенность, что война коснется кого угодно, кроме них самих? Сколько раз потом бессонными ночами Джулия повторяла себе, что они должны были подготовиться. Но они не видели ничего, не ощущали беды, затаившейся, поджидающей момента для атаки и накрывшей их шквалом безумия гражданской войны. Тео им позвонил днем раньше. Коротко сказал, что был в аэропорту во время теракта, но цел и невредим. Обещал наутро позвонить, а вскоре и навестить, с девушкой. У него есть новости, добавил он и рассмеялся, есть о чем рассказать им. Сколько лет они не слышали такого Тео. Догадываясь, что за новости, они искренне радовались за него. Но Тео вернулся домой лишь для того — только теперь они осознали это, — чтобы умереть.

Девушка стояла в дверях. Тоненькая, очерченная бледным утренним светом, точно вырезанная из известняка, окруженная вскриками гекконов и лягушек, она была прекрасна даже в отчаянии. Почему это настолько их потрясло? Доказательство недолговечности счастья, шептали они. Свидетельство хрупкости земной жизни. Она нашла их чудом. Пришла к ним, потому что больше идти ей было некуда, сказала она сквозь слезы. Рохан все понял первым. Разобрав торопливые каракули Суджи, он понял, что все кончено. Бесповоротно.

— Поедем со мной назад, — умоляла Нулани. — Пожалуйста, поедем. Сейчас! Надо найти моего дядю.

— А что с Суджи? — спросил Рохан. — Где он?

Лишь тогда, судорожно всхлипнув, девушка перестала плакать.

— Он умер, — сказала она. — Они убили его. Я видела, как он умер.

Они пытались скрыть шок, упрятать поглубже, стереть с лиц, но потрясение рвалось наружу, делая невозможное реальностью. И снова Рохан первым уловил надежду Нулани, что Тео жив. Ее все еще согревали прикосновения Тео, и ничто не могло сейчас вырвать ее из его объятий. Похоже, не зная иного способа отправить Нулани в Коломбо, Суджи заставил ее поверить в то, что Тео жив. Джулия послала слугу за доктором Перисом. У него полно знакомых по всему острову, он что-нибудь разузнает. Доктор обещал заняться этим днем, а пока дал Нулани снотворное, и все вместе они перечитали записку Суджи.

Если через день от меня вестей не будет, отправьте ее в безопасное место. Они не должны схватить ее. Он так хотел.

Тео обо всем позаботился. В узелке обнаружился паспорт Нулани, деньги, инструкции на крайний случай. Джулия и Рохан были напуганы, всерьез напуганы. Масштаб ответственности пугал их.

— Разве мы имеем право? — сказала Джулия. — Тео может быть жив. Что, если его просто где-то держат? Нельзя отправлять ее, Рохан. Мы не имеем права на такое решение.

Снотворное подействовало, глаза Нулани закрылись, но в темноте она продолжала слышать шорох голосов.

— Подержите ее у себя, — пробормотал доктор. — И никуда не выпускайте. Вы даже не представляете, что может случиться. А я порасспрошу пациентов. Тео Самарадживу многие знают. Его протамильские взгляды, к сожалению, тоже слишком многим известны. Не стоило ему сюда возвращаться. Огромная глупость с его стороны.

— Это его дом, — зло ответил Рохан. — Куда и возвращаться, если не домой? А писал он только правду. Писал о том, что мы все думаем и во что верим.

— Ш-ш-ш! — Джулия нервно оглянулась на девушку.

Глядя на нее, прислушиваясь к ее дыханию, думая о Тео, все трое понимали, что, пока девушка спит, спит и ее боль.

— Ему следовало поселиться в Коломбо, — вздохнул доктор. — Здесь он скорее нашел бы защиту.

— Что толку гадать, как ему следовало поступить, — возразил Рохан. — Мы должны его найти, верно, нет?

Доктор печально покачал головой:

— Сделаю все, что смогу. Но мой опыт подсказывает… тот, кто попал в руки военных, не возвращается. Надежды мало.

Все трое погрузились в молчание, оглушенные сгустившимся кошмаром.

Джерард приступил к расспросам, не дожидаясь, когда остынет прах миссис Мендис. Город привычно погрузился в сонную, душную апатию. Дом, где когда-то жила семья Мендисов, играли дети, звучали их голоса, перестал быть домом. Землю усыпали половинки разбитых кокосов, дерево манго роняло перезрелые плоды, пылились и выгорали на солнце бамбуковые стулья. Разбитое зеркало стало мусором вместе с прочим хламом. Соседи купили две швейные машинки, что некогда кормили миссис Мендис. Ее брат обо всем позаботился. Ее брат хозяйничал на веранде и в комнатах. Спал на кровати покойной сестры, ел с тарелок покойного зятя. Он тут хозяин, заявил он Джерарду, развалившись в плетеном кресле и мрачно глядя на гостя. Теперь этот дом — его собственность. А собственность — главное в жизни. Он разнорабочий, сказал хозяин и визгливо рассмеялся. Он разный. И он рабочий. И снова рассмеялся собственной шутке. Ну да, человеку ведь надо на что-то жить. Ему предложили хорошие деньги, чтоб этого Самарадживу доставить. Чего же не помочь военным? Новый хозяин дома не стеснялся, щедрой рукой наливая себе принесенный Джерардом арак. Нет-нет, мужик тот вовсе не мертвый, очень даже живой, — по крайней мере, был живой, когда его доставили в штаб-квартиру в Коломбо.

— Да за кого ты меня принимаешь, парень? За убийцу?

И снова рассмеялся. Джерард извинился. Он был вполне доволен: узнал, что хотел. Тео Самараджива арестован, но жив. А что с девчонкой? Кто знает, ответил дядя. Военным она не нужна. Наверняка уже нового мужика подцепила, зашелся в хохоте он. В любом случае, сюда пусть не суется. Дом теперь его.

Тео провел в камере четырнадцать с лишним месяцев. После давки, абсолютной невозможности побыть одному и зловония, худшим злом была скука. Один бесконечный день тянулся за другим, и ничто не менялось в их тягучей монотонности. Время остановилось. Тео почти не ел. Тошнотворная вонь пота и испражнений, скотские условия отвращали от пищи. Кое-кого из заключенных забирали, новых привозили. Дизентерия у нескольких человек плюс очередная атака москитов грозили вспышкой лихорадки. Очень скоро все узники были в красных пятнах укусов, и по ночам — худшее время! — стоны и проклятия сливались со звуками яростного расчесывания. Братья-медики неустанно пеклись о больных. Они просили побольше воды, чтобы хоть к ранам прикасаться чистыми руками, но охрана приносила в одной посудине воду и для питья, и для всех прочих нужд. Пытаясь снизить риск заражения, братья умоляли арестантов не мыться, пока все не напьются, но уговоры были тщетны. Из-за вечного страха и безделья в камере вспыхивали ссоры, непредсказуемые и жестокие, нередко из словесных нападок перераставшие в натуральные побоища. Тогда на пороге возникал охранник, вытаскивал ближайшего к двери заключенного и нещадно избивал. Не раз и не два в одиночку отправляли непричастного к драке человека, превратив его в кровавое месиво.

Братья-тамилы, врачи без дипломов, по мере сил и возможностей старались предотвратить подобное, несмотря на то что их собственное положение было таким же шатким, как и у остальных. И все-таки они были полны оптимизма и всевозможных историй о своей жизни до ареста, о младшей сестре, уехавшей в Англию. В детстве она училась кандийским церемониальным танцам, собиралась посвятить этому искусству жизнь. Но однажды на ее глазах человека облили керосином и подожгли. Танцы для сестры закончились навсегда; с того дня она мечтала только о медицине, заявила родителям, что хочет спасать людей, которых другие люди пытаются уничтожить. Вся семья только поражалась, а сестра ни разу не усомнилась в правильности своего решения. Вот как на ней сказались предсмертные крики несчастного. Братья сокрушенно качали головами. Сестре было тогда тринадцать. Сейчас ей уже почти двадцать.

— Когда тут воевать перестанут, она вернется и выйдет замуж за любимого. Они с детства вместе.

Братья все повторяли, что война не может длиться до бесконечности. И держать людей в плену тоже вечно нельзя. Очень скоро всех выпустят.

— Надо потерпеть. Ходят слухи про мирные переговоры, а выборы в следующем году точно будут. Так что ждать недолго осталось.

Тео долго не принимал участия в общих беседах. Слишком велико было потрясение. Он был полностью сбит с толку, едва понимал, что происходит вокруг. Гнев исчез, стертый неизбывной тревогой за Нулани. Безумие последних дней лишило Тео свойственного ему жизнелюбия. Он изменился. В тюрьме он вел себя так, словно с рождения был арестантом. Тео просто старался выжить в диких условиях, и ни на что иное сил у него не оставалось. Он оцепенел от настоящего, страшился будущего, мозг отказывался воспринимать что-либо помимо вопроса, ответ на который Тео так и не получил. Почему он здесь?

Вначале его зверски избивали, потом будто забыли о нем, а Тео не решался требовать объяснений — из трусости, из бесконечной благодарности за то, что не трогают. Он даже думать перестал в течение дня, ведь его в любой момент могли вытащить для очередной экзекуции. Он мало на что реагировал, а когда разбились очки, мир вокруг расплылся совершенно.

Днем изнуряла жара, по ночам было немного прохладнее, но Тео начали мучить немилосердные головные боли. И все же именно ночью он чувствовал себя увереннее, не таким уязвимым. В темноте стихали голоса соседей по камере, далекие крики обезьян, и Тео мыслями стал возвращаться к Нулани. Как сказалось на ней его внезапное исчезновение? Где она теперь, о чем думает? Наверняка считает его погибшим — а что еще она может думать? И Суджи к этому времени, очевидно, счел его погибшим. Зная о незваных гостях, Суджи мог предположить только самое худшее. Мысли терзали сильнее боли. Он корчился, представляя, как Нулани просыпается и не находит его рядом. Решила ли она, что он бросил ее? Или начала искать? Может, ей тоже грозит опасность? «Это только моя вина, — думал Тео, — только моя». Вопросы роились в голове, и отмахнуться от них не было никакой возможности. Тео представлял, как Нулани в замешательстве бродит по дому. Представлял, как отчаяние медленно овладевает ею. Представлял, как, прибежав на берег, она смотрит на море и не понимает, что делать дальше. Вновь и вновь, слабея от страха за нее, Тео вспоминал, как мирно она спала, омытая лунным светом, свято веря в то, что все горести наконец позади. Страх извивался в нем песчаным червем. Страх заполнял его, как морская вода раковину, выброшенную на песок. Страх грозил расколоть хрупкую оболочку его рассудка. Вся его надежда была сосредоточена на Суджи, который должен был отвезти ее в Коломбо. Но вдруг он в панике забыл документы или деньги? Что тогда? А вдруг его задержали и нашли при нем фальшивый паспорт, что Тео добыл для Нулани? Это неминуемый арест. Боже, что с ними со всеми происходит?! И тогда страшная мысль, которую Тео так долго гнал, настигла его. Увижу ли я когда-нибудь ее снова?

Ночь за ночью, шагая к нему, как солдаты на марше, вопросы не давали передышки. Днем еще как-то удавалось не думать о девушке, а во мраке ночи, в духоте камеры он вызывал ее образ, точно фокусник, и снова гулял с ней по пляжу. Так он казнил себя каждую ночь и в эти моменты давал волю немым рыданиям. Ему казалось, он не издает ни звука, но однажды ночью, уже окунаясь в горестный омут воспоминаний, Тео почувствовал прикосновение к плечу. И услышал голос:

— Почему ты не говоришь с нами?

Тео сжался.

— Все мы одинаковы, парень, в этом проклятом месте. А ты все молчком, молчком. Откуда столько гордыни? Все тут поймут тебя, и стыдиться тебе нечего.

Шершавая старческая ладонь прошлась по его лицу.

— Я читал твою книгу, — продолжал на сингальском голос. — По которой потом фильм сделали. Ты молодец, парень.

Захваченный врасплох, Тео опустил голову. Горький, твердый ком внутри вдруг растаял, и слезы обожгли глаза. Остальные зашевелились, перешептываясь.

С тех пор Тео стали вовлекать в разговоры. Братья-медики, исхитрившись подсесть поближе, расспрашивали о фильме. Там все точно как в книге? А где снимали? Кто играет? Есть хоть один актер со Шри-Ланки? И когда фильм здесь покажут?

Признав в нем своего, заключенные вместе с тем чувствовали его отдельность. И, окружив его, сгрудившись плотно, будто пугливые зверьки перед грозой, они успокаивали его как могли, и вскоре Тео начал рассказывать о себе. Он заговорил, и это само по себе вселяло надежду.

— Моя жена была итальянкой…

Анна. Город на воде. Италия. Он увидел все будто с расстояния в тысячу лет. Для его аудитории эта страна была загадкой, далекой как луна. Что для них Италия, с ее неведомой историей и обычаями? Зато Англия — другое дело. Про Англию слушать всем интересно. И Тео стал рассказывать о Лондоне, пасмурной столице, блестящей и нищей, где можно отыскать тепло, лишь приложив немало сил. Если улыбнется удача.

— Нет, — возразил старик в саронге, тот, что первым обратился к нему. — Удача ни при чем. Все зависит от кармы человека.

Тео говорил о своих романах.

— Они легко писались. Стоило только начать — и я понял, сколько всего внутри меня, что хотелось бы высказать. А потом стало так плохо, — медленно добавил он, — что писать было легче, чем жить…

С беспощадной ясностью память вернула те тяжкие годы. Он был подобен животному, говорил Тео, он зверем ревел по погибшей подруге. Обволакивающая ночная тьма облегчала признания, и, начав говорить, Тео рассказал и о смерти Анны.

— Это произошло внезапно. Обычным зимним вечером она возвращалась домой. Она часто работала после обеда. Было не очень темно. Я приготовил ужин, ничего особенного. Паста с томатным соусом и сыром. Я выключил свет и ждал ее. Но она не пришла.

Несмотря на прошедшие годы, властная тоска вновь настигла Тео. Как свет давно угасшей звезды, подумалось ему.

— На нее напали. — Тео вздохнул. — Все произошло быстро. Напали на пустынной лондонской улице, ради двадцати фунтов и кредитки. Один-единственный свидетель, больше никто ничего не видел. Она умерла в больнице. Обширное кровоизлияние в мозг. Убийц не нашли.

А он вернулся на Шри-Ланку, решил, что пусть уж лучше энергия вытекает из него дома, чем на чужбине.

В камере было тихо. Рассказ захватил всех. Он может говорить об этом, думал Тео, словно слушая себя со стороны. Словно все это случилось с кем-то другим, словно он прочитал в книге. Может произносить слова. Но лишь слова, которые не в силах передать ни того, что он чувствовал тогда, ни того, что чувствует теперь. О Нулани он даже не упомянул. Произнести ее имя он не мог. Мысли о девушке сложились в немую мольбу, и Тео опустил свою пуджас к ногам давно забытого бога.

Однообразие дней, недель, месяцев складывалось в определенный режим. Бумаги здесь не было. Он рискнул обратиться с просьбой к охраннику, но, вместо ответа, едва увернулся от тычка в ребра. Оставалось одно — сочинять про себя. А потом Тео начал рассказывать истории сокамерникам. Братья были в восторге. Вскоре повествования Тео стали главным событием дня, которого ждала вся камера. Он приступал с наступлением темноты, чувствуя себя продолжателем традиций устных буддистских сказаний, вспоминая детство и слуг, его нянчивших. Говорил шепотом, чтобы не привлечь внимание стражей и не очутиться в одиночке. Он читал стихи, длинные отрывки из «Поэмы о старом моряке» Сэмюэля Кольриджа. Братья внесли свою лепту, припомнив стихи из школьной программы. Так и коротали бесконечные часы заключения.

Однажды утром в камеру швырнули мальчишку лет десяти. «Тигры» попали в засаду, многих схватили, в том числе и этого ребенка. Не успев раскусить ампулу с цианидом, он теперь ожидал допроса. Рухнув в углу камеры, тихонько подвывая, мелко дрожал всем телом. Ноги и грудь в ожогах, голова в крови. Братья-тамилы бросились осматривать раны, но спустя несколько минут дверь снова распахнулась и охранник выкрикнул их имена. Прощаться было некогда.

С приходом ночи слышны стали отчаянные крики. Звуки неслись из дренажной трубы, подведенной к выгребной яме. Сначала казалось, что где-то далеко тянут свои напевы монахи, но очень скоро сомнения исчезли: это были крики боли. То стихая, то вновь заполняя камеру, они лишили узников сна. Свернувшись в углу, мальчик все скулил или рычал зверенышем на любого, кто приближался. Паузу в жутком вое из-под земли камера встречала общим вздохом облегчения — и тут же вновь замирала, услышав очередной низкий, протяжный крик. Жалость наводнила тесное, душное пространство. В полном молчании, отдавая дань тому, чему стали свидетелями, узники склонили головы. Лишь к рассвету крики угасли, их сменили звуки удаляющихся шагов. Свет снаружи погас. Внутри камеры на стенах суетились гекконы; и мальчик умолк, забывшись сном.

Рохан все-таки отправился в дом на берегу. Один из пациентов доктора Периса согласился его отвезти. Джулия умоляла не ехать, но Рохан настоял, пообещав повернуть обратно при малейшей опасности.

— Вы можете положиться на этого человека, — сказал доктор Перис о водителе. — Он очень многим помог по моей просьбе. Знает все здешние дороги, так что поедете окольными путями. Спокойнее, чем берегом.

Поддерживая Рохана и Джулию, понимая, что они бессильны в своем горе, доктор задействовал все связи, чтобы обезопасить их дом. Им он об этом не сказал. Не сообщил он Рохану и Джулии и о том, что их жилище уже решено отдать на разграбление. Умолчал и о том, что нанял людей охранять дом. Доктор любил книги Тео Самарадживы и не мог оставить его друзей в беде.

— За пару часов доберетесь. Выехать надо на рассвете. Забери все хоть сколько-нибудь ценное, Рохан.

И Рохан поехал. Несмотря на уговоры жены. Прошло четырнадцать месяцев, прежде чем доктор счел поездку относительно безопасной. С утренней почтой в тот день они получили письмо от девушки. Всего лишь второе письмо, отправленное много месяцев назад. Конверт тоже был вскрыт и небрежно заклеен. Нулани писала, что ее брат чувствует себя в Англии как дома и не скучает по родине. В отличие от нее.

Он видел все в цвете, темно-зеленом с налетом синевы. Обрывочные образы, будто кадры незавершенного фильма, яркие и выпуклые. Но, прежде чем мозг успевал вникнуть в них, Тео вновь окунался в сон. Когда сознание возвращалось, Тео пил воду из стакана, всякий раз таинственным образом возникавшего в руке. Вода была свежей, холодной, и он пил — без мыслей, без вопросов, без удовольствия. Глотал просто потому, что вода появлялась. Снова засыпал. Что-то случилось с его веками: свет проникал даже в закрытые глаза, и ему снилось солнце, ослепительные солнечные блики на морской глади.

Он был очень далеко от океана.

Во сне звучали и голоса. Слова кружили чайками, почему-то библейские слова, но на фоне артиллерийской стрельбы.

По ночам терзал свет одинокой, неуютно голой лампочки, выхватывающий вялых гекконов и пчел на стенах комнаты. Сквозь завесу боли и пота Тео следил, как скрещиваются их пути, пока они ползут, не ведая, что пересекли границу вражеской территории. Появляясь из дыры в окне, докучливые создания никогда не сбегали тем же путем. Скрывались из поля зрения где-то слева от кровати. Тео ни разу не повернул головы, чтобы посмотреть, куда они пропадают. Он вообще головой не двигал, чтобы куда-нибудь посмотреть. Ему было просто неинтересно. Он сам попал сюда, казалось, вместе с пчелами через разбитое стекло, проник из иной жизни, не предполагая, что приземлится именно в этой комнате. Именно здесь, на этой кровати, среди скомканного влажного белья — единственного его имущества.

Время шло, и, проснувшись однажды, он уткнулся взглядом в стену без пчел. Солнце просунуло длинные пальцы сквозь щели по краям маскировочных штор. Вернулись голоса.

— И давно он так? — спросил Джерард.

Человек в дверях пожал плечами. Дней десять, две недели?

— Теперь он в общем-то в порядке. Раны неплохо заживают. Мог бы своим ходом отсюда уйти. Если бы захотел.

— Нет, — быстро сказал Джерард. — Вот этого не надо. Он должен побыть здесь еще какое-то время.

— Он не может здесь оставаться. Главному он не нужен. Забирайте его.

— Хорошо, — согласился Джерард. — Но мне необходимо время, я не волшебник.

— Смотрите, просыпается. Сейчас выпьет воды и уставится в потолок. А потом опять уснет. Мы не имеем права занимать койку.

— Ладно, ладно. Я заберу его.

Оба с любопытством наблюдали за Тео. Допив воду, тот явно не заметил их присутствия. Джерард был потрясен, хоть и не показывал виду. Писателю, конечно, досталось куда сильнее, чем думал Джерард. Ногти на двух пальцах почернели и отслоились, сам он весь будто усох. Писатель лежал на кровати совершенно неподвижно, точно разбитая рыбацкая лодка.

— Как по-вашему, он нас слышит?

Они шагнули ближе, разглядывая человека на кровати.

— Кто знает? Произошла ошибка.

— Да-да. Я в курсе, парень.

— Такое случается. Постоянно. Ему еще повезло, что разобрались вовремя. Повезло, что не прикончили.

«Повезло, — в душе расхохотался Джерард. — Никакого везения, тупица. Это я вовремя вмешался. Пока вы носитесь кругами со своими пушками, паля по теням, я собираю камни. Из неотесанных кретинов правительство не сформируешь». Но вслух Джерард ничего этого не произнес. Он раздумывал, сгодится ли теперь на что-нибудь Тео, возможно, писатель повредился рассудком и не сможет больше работать. Как бы там ни было, первым делом надо перевезти его в глубь долины, в безопасное место среди холмов. Посмотрим, как пойдет дальше, подумал Джерард. Рим не в один день строился. А пока пусть ублюдки с обеих сторон кромсают друг друга.

— Хорошо, — сказал он, приняв решение. — Утром мы его заберем. — И вышел из палаты.

Когда Тео в следующий раз увидел небо, оно показалось ему гораздо более синим. А зелень листьев — гуще и сочнее. Запах пищи, как всегда, вызвал тошноту. В поле зрения появился человек.

— Здравствуйте, Тео, — сказал Джерард. — Я сделаю все, чтобы вам стало лучше. Вы в безопасности, волноваться не о чем. Ваша задача — поправляться. Вы меня понимаете? Все страшное позади, мы вас оттуда забрали.

В повисшей паузе скрипуче верещала птица.

— Не уверен, что он меня понимает, — пробормотал Джерард, подумав, что, возможно, с Тео зашли слишком далеко. Что, возможно, он зря теряет с ним время. Убогий тип с убогими мозгами. Пустыми, как вытряхнутая урна.

— Я хочу спать, — проговорил Тео еле слышно.

— О’кей, о’кей, дружище, — тепло сказал Джерард. — Спите на здоровье. Только когда проснетесь, обязательно поешьте, хорошо? Меня пару дней не будет, но за вами тут приглядят. Я скоро вернусь.

Ответа не последовало. Тео снова закрыл глаза. Он лежал на кровати безмолвной грудой костей. Насилие унесло надежду, лишило его способности общаться.

— Он должен есть, — с нажимом бросил Джерард. И скрылся за дверью.

Дни утекали, как песок сквозь пальцы. Пролетали ночи, незамеченные. Беспокойным маятником Тео колебался между сном и полузабытьем. В коконе темноты ночами он был недвижим, продвигаясь от одного сна к другому. Как прежде он читал, так теперь видел сны; как прежде листал страницы, так теперь просеивал образы. Он не был счастлив. Но и несчастен он тоже не был. Сны его по большей части были расплывчаты и полны незнакомых людей. Один сон повторялся из ночи в ночь. Тео сидел за столом у высокого узкого окна. Он работал, что-то писал неистово. Свинцовое небо рыдало, и листья, как стаи птиц, опускались на землю. Вот только что он так яростно пишет? Тео не знал, а сон всегда обрывался, не дав ответа. Продолжение явилось внезапно: однажды Тео увидел смутно знакомое лицо. На балконе смешной крохотной квартирки он сидел рядом с женщиной. Балкон пламенел цветами герани в глиняных горшках. Квартира была в Лондоне, в этом Тео не сомневался. Всплыло название района — Шефферд-Маркет. И больше ничего.

— Запиши, — просила его женщина. — Сейчас же запиши, Тео. Чтобы не забыть.

Женщина из сна очистила какой-то фрукт и откусила. Тео увидел ярко-желтую мякоть плода. Густой сок потек по ее руке, закапал на белое платье. Кажется, где-то он такое уже видел. Нахмурясь, женщина лизнула руку и рассмеялась, поймав его взгляд.

— Почему ты меня никогда не слушаешь? — Синие глаза внимательно смотрели на него. — Ты писатель, Тео. Ты должен все-все записывать.

Проснулся он возбужденный, солнечное пятно дремало на нем жаркой тяжелой кошкой. Спустя несколько ночей — или очень много ночей, Тео не вел им счет — сон повторился. Днем вспомнил название фрукта из сна. Точно такой же принесла ему служанка. Манго. Должно быть, он встал в тот день и, должно быть, даже бродил где-то, поскольку в сознании остался смутный след коридора, дверей в другие комнаты. Каждое движение причиняло боль, раны на спине кровоточили. Служанка приходила и исчезала, кивала время от времени, обращаясь к нему. Человек по имени Джерард появлялся почти каждый день. Однажды после полудня он принес тетрадь, ручку и сказал, будто продолжая недавний разговор:

— Да, отличная идея — начать снова писать.

Позже Джерард вернулся, за ним следовал врач. «Зачем вы здесь?» — хотелось спросить Тео, но он промолчал, чтобы не слышать собственный голос. Доктор осмотрел его. Обследовал ладони, раны на спине. Тео съежился, когда он приблизился к нему вплотную. Но врач улыбнулся. «Не улыбайся, — подумал Тео, — лучше не улыбайся». И снова промолчал. Доктор сказал, что дело идет на поправку, спина и ладони заживают, ребра и ключица срастаются.

— Дайте время, даже шрамов не останется, — сказал он, голос его звучал довольно.

— Вот и хорошо, — тепло отозвался Джерард. — Хорошо. Вы скоро будете в порядке, Тео, так что пора начать новую книгу.

Тео ответил пустым взглядом.

— Не помните, да? — рассмеялся Джерард. — В таком случае не помешает перечитать кое-что из собственных произведений. Прошу. Возможно, это лучшее из них.

Он протянул Тео книгу. «Тигровая лилия». Выходит, он действительно писатель. Тео открыл книгу и прочел: Посвящается Анне. Имя ничего ему не говорило. Он закрыл книгу, перевернул. На задней обложке был нечеткий снимок. Тео сощурился.

— Ах да, конечно! — сказал Джерард. — Вы же носите очки. Какой же я дурак. Попробую что-нибудь для вас подобрать, дружище.

Вероятно, именно благодаря очкам, которые ему нашли, — не сказать чтобы идеальные, но вполне пригодные, — Тео начал больше двигаться по дому, просторному и запущенному, хотя и уютному. Из людей Тео обнаружил лишь двоих — служанку-тамилку, которая готовила и приносила ему еду, и вооруженного охранника снаружи, парнишку лет четырнадцати.

Следующим утром служанка подняла жалюзи, впустив в комнату мягкий свет. Предложила Тео манго, что-то негромко приговаривая. Тео не понял: тамильского он не знал.

— Который час? — спросил по-английски.

— Уже вставай, — ответила женщина, указывая на окно. — Утро.

Чуть позже она принесла ему часы, и Тео впервые за все это время пришло в голову, что он, должно быть, спал сутками. Боль по-прежнему не отпускала, но куда сильнее его донимали провалы в памяти. Что-то он забыл, что-то очень важное. Или кого-то? Тео решил прочитать «Тигровую лилию». Возможно, в книге найдется ответ. Возможно, узнает, кто такая Анна.

Дни текли долгие, одинокие, и в какой-то момент он понял, что его тянет писать. Но о чем и кому, он не знал. К тому же он быстро уставал и всего боялся. И нестерпимо болели пальцы. Метроном в голове отсчитывал время. Щелкал на задворках каждой мысли, создавая ощущение близкой пропасти. Собственное лицо в зеркале, человек по имени Джерард — все пугало его и вместе с тем вызывало желание вспомнить. Не слишком охотно, с опаской, Тео открыл книгу.

Куда бы Рохан ни посмотрел, он всюду видел море. Ему хотелось начать работать над картиной, но море отвлекало. Вглядываясь в него, он видел тропические воды родины. Упорство человеческого сознания не переставало его удивлять. Он видел белый песок пляжей, чистый и ровный, чувствовал ветер, оседлавший волны. Море казалось мирным, но в глубине таились акульи зубы течений. Знакомый с ними с детства, Рохан не сомневался в их коварстве: течение способно в единый миг проглотить человека. Он вспоминал лодки, землисто-серые, сгнившие, вросшие в песок. Шелуха прошлого — такими они виделись ему издалека. «В точности как моя жизнь», — думал Рохан, слепо уставившись в пространство. Так он думал, когда не врал самому себе и когда ускользал от тревожного взгляда Джулии. Но берег, который вставал перед его глазами, всегда был пуст. Никто больше не рыбачил в море. И рыбаки не вытаскивали на песок лодки. И смуглые мальчишки не играли на пляже, оживляя пейзаж. Море и небо теперь принадлежали только его снам. Каждый день он думал, что должен написать этот пейзаж. И тонул в апатии.

В Венеции они с Джулией находились уже несколько месяцев, и прогулки по бесчисленным мостикам этого города снова превратились в рутину: они переходили по ним, направляясь на рыбный рынок, в соседнее кафе, в прежний любимый ресторанчик. Ничего удивительного — разве не жили они здесь когда-то, очень давно? Вначале облегчение от того, что вырвались, что добрались до Венеции, перевесило все остальное. Тоска пришла не сразу. А вначале Джулия радовалась возвращению в мир законов и порядка. Она ставила кипятить воду для спагетти, готовила sugo di pomodoro,[16] с наслаждением вдыхала аромат пряностей — и наслаждалась покоем обыденной жизни. Но вскоре она заметила, что они изменились, оба.

Сразу по возвращении, стремясь поскорее увидеть Нугани, они отправили ей несколько писем. Сообщили свой новый адрес, написали, что привезли ее картины и альбомы с эскизами и с нетерпением ждут встречи. Девушка не ответила, но поначалу они не особо встревожились. Рохан пробовал дозвониться до доктора Периса — узнать, не пришла ли от нее весточка в Коломбо. Увы, связи, как всегда, не было.

Распаковав вещи, они внимательно перечитали письма Нулани. Мятая бумага выглядела старой, словно то были письма из иной жизни. И рассказывала Нулани об иных временах и тревогах.

В комнату с криком ворвалась служанка-тамилка.

— Вертолет! — воскликнула по-английски. — Сингальцы!

Гудело теперь прямо над головой. Тео замер в неловкой позе, наклонившись вбок, согнув больную ногу. Сердце отчаянно колотилось. Через мгновение неуловимым, кошачьим движением к нему метнулся юный охранник. Тео отшатнулся, резко втянув ртом воздух, но парень выбросил вперед руку.

— Тихо, шум не надо, — прошептал он. — Они хотят Джерарда.

— Что?

Судя по свисту лопастей, вертолет снижался. Мальчишка вдруг упал, вжался в пол.

— Они стрелять!

Тео забился в угол, скорчился, но стрельбы не последовало — только пропеллер рассекал воздух да прожектор шарил среди деревьев.

— В чем дело?

— Искать Джерарда, — громким шепотом отозвался парень, подползая к окну.

— Кто? Что это за люди?

— Главный. Хотеть найти Джерарда. Говорить «Тиграм», что Джерард — предатель. Искать его везде. Весь день. Когда найти — убивать, — объяснял парень деловито, теперь без намека на страх в голосе.

— Но Джерарда здесь нет. — Тео вытер мокрый лоб. — Он не приходил сегодня.

— Я знать. Джерард и Главный ругаться. Сильно, сильно ругаться! — с явным удовольствием повторил мальчишка. — Джерард хотеть совсем покончить с «Тиграми». Так прямо и говорить всем. Всему миру. И вот теперь его все искать. Тигры искать, и сингальцы искать. Все.

Парень выпрямился. Сноп света уткнулся в дом, вертолет завис над кронами деревьев во дворе. Внезапно к его гулу добавился новый звук, и секунду спустя у дома затормозил грузовик. Чуть слышно всхлипывая, служанка подобралась к парню, уцепилась за его рукав. Охранник бесцеремонно отпихнул ее, зашипел что-то на тамильском, и, несмотря на свой шок, Тео вдруг понял, что это мать и сын. Сквозь туман собственного страха он увидел, что эта женщина куда моложе, чем ему казалось, но постаревшая до срока. Все это время мальчик охранял дом, а она терзалась страхом за жизнь своего сына, совсем еще ребенка. Она готовила еду для Тео, улыбалась Джерарду, а тревога не покидала ее. «Я так долго жил в этом доме, — подумал Тео, — но даже имени ее не спросил». Мысль появилась и ушла, не омраченная ни чувством вины, ни горечью. Присев на четвереньки у окна, парень передернул затвор автомата. Тео безразлично подумал, что сейчас все они умрут. Страха не было. Дождь усилился. В свете прожекторов мелькали серебристые нити. Кто-то двигался в той части сада, что тонула в темноте. Вспомнилась Нулани. Возникла перед глазами, недоступная надвигающемуся ужасу. Тео скорее ощутил, чем увидел фигуру, крадущуюся вдоль стены к углу дома. Кто-то невидимый за лианами тяжело дышал, совсем близко, отрывисто, как человек после долгого бега. До смерти напуганный человек. Тео узнал и звук этот, и чувства, его вызвавшие. Рядом с ним замерли в ожидании неизбежного служанка и мальчик-охранник. Во дворе вдруг раздался крик, следом топот, и в пятне света появился Джерард. Двое в камуфляже заломили ему руки как раз в тот момент, когда вертолет, взлетев, исчез за деревьями. Фары грузовика освещали двор, и Тео отчетливо видел Джерарда. Ему успели завязать глаза и защелкнуть за спиной наручники. Губы пленника беззвучно двигались. Люди в камуфляже ткнули Джерарда в спину, он упал на колени. Один из мужчин выудил пачку сигарет из кармана, закурил. Сделав несколько затяжек, отшвырнул недокуренную сигарету и достал из кузова грузовика топор. Вскинув руку, он с размаху опустил топор на склоненную шею Джерарда. Раз, другой, с третьей попытки голова Джерарда покатилась по земле, точно упавший кокос.

Тео не знал, сколько они простояли втроем у окна, не в силах сдвинуться с места. Безгласные как мертвецы. Но на сцену вдруг выдвинулась удача, решив их судьбу. Солдаты втащили тело Джерарда в грузовик, туда же швырнули, завернув в зеленую тряпку, военный трофей — голову. И уехали. Без единого выстрела. В наступившей темноте продолжал шумел дождь. Служанка негромко заплакала.

— Мы надо уходить, — наконец сказал юный охранник. — Они скоро приходить опять. Ты уходить сейчас. Иди.

Тео молча смотрел на него. Уходить? Он не мог ни шевельнуться, ни слова произнести.

— Иди, — невозмутимо повторил парень. — Я довести до границы. Потом мы уходить. Ты тоже. К себе. А то они тебя найти. Иди домой.

Кивнув, его мать вытерла глаза. Тео не удивился, обнаружив, что и лицо женщины, как и лицо сына, совершенно бесстрастно.

— Иди, — настаивал парень. — Раньше чем они тебя найти.

Служанка быстро заговорила по-тамильски.

— Что такое? — в ужасе выдохнул Тео.

— Она говорит, — перевел ее сын, — что мы теперь не нормальный. Больше не можем говорить нормальный голос. Даже когда война кончаться, для нас уже мира нет.

Вместе они шагнули в дождь, пересекли двор, направляясь к воротам, у которых в густых зарослях прятался джип. Служанка что-то бормотала на ходу, и парень обернулся к Тео:

— Она говорит, мир — это дерево тамаринд, что вырастать в земле, на которую проливать кровь. Такая старая поговорка у тамилов.

Дождь прекратился внезапно. Воцарилась зловещая тишина. Черное небо усыпали звезды. В свете фар перед джипом выросли джунгли. Машина уже двигалась по колее сквозь тропический лес, когда Тео осознал, что все то время, пока он оцепенело стоял у окна, к груди он прижимал тетради с собранными осколками своей жизни.

В Коломбо вернулись москиты. Изящные, хрупкие убийцы, они покрывали стены зданий и наполненные водой половинки кокосов, превращая все вокруг в живой ковер. Кормились гниющей мякотью фруктов, тянули остатки густо-оранжевого нектара. Вслед за москитами с северной части острова явилось новое племя женщин. Как и москиты, они налетели с дождями. В отличие от москитов, женщины были полны доселе невиданного отчаяния и устрашающей ярости. Жажда мести в них пересиливала жажду жизни. Их отменно натаскали; целая армия психологов поработала над восприимчивыми умами. Женские особи москитов стремились продолжить свой род. Террористок-смертниц будущее не волновало. Ломая линии фронта, они возникали повсюду: в правительственных зданиях, на армейских блокпостах, близ давно заброшенных мест поклонения. Появлялись в храмах во время службы, у придорожных святынь, на буддистских похоронах. Для этих женщин ни место, ни время не имело значения. Убивать. Ничего другого они не желали. Потому что были эти женщины чумой двадцатого века, глобальной эпидемией, прокравшейся незаметно в сезон малярийных комаров.

Не ведающий обо всем этом Тео отправился в Коломбо. После долгих проволочек, неохотно, он все же сдержал обещание. Терси наблюдала за его сборами с одобрением, но молча. Она опасалась, что Тео передумает. Терси прекрасно понимала, что сейчас его изводит стыд, она не раз наблюдала такое у других и знала, как меняют людей пытки. Но она также понимала, что желание найти девушку и друзей перевесит, оно гораздо сильнее стыда. И если у него хорошая карма, то все получится как надо, думала Терси.

— Ей надо дать время, чтобы забыть меня, — сказал Тео. — Мой возраст ее никогда не волновал, но теперь все иначе. Теперь я неотвратимо стар…

Он смотрел на Терси, но та вроде бы и не слушала, увлеченно протирая зеркало.

— Я так долго жил на краю пропасти, что в нормальный мир дороги для меня нет. Даже если она все еще ждет, мне нечего ей дать. Даже если я все еще нужен Нулани, мне нечего ей предложить.

Терси закончила тереть зеркало и вышла. Зная, что он любит цветы, она срезала ветку жасмина, вернулась в дом и налила в вазу воды.

— Мне всего-то и нужно, что увидеть ее, хотя бы издали, — продолжал Тео, глядя на цветущую ветку в узловатых пальцах. — Просто из любопытства. Просто чтобы знать, что она счастлива, рисует. Что не потеряла надежду.

— Да, — откликнулась Терси.

Запах жасмина поплыл по комнате.

— Надо смотреть в лицо реальности. Нулани, возможно, уже замужем. Да кто знает — быть может, у нее уже двое детей.

Цветочный запах нес грусть. Все прошло, думал Тео. Мы все изменились. Терси глянула на него. Поджав губы, вытерла стол и ушла на кухню готовить чай.

Колеса стучали на рельсах, что шли вдоль береговой линии, параллельно дороге. Путешествие, которое он проделывал много раз. Мимо проплывали широкие песчаные пляжи и деревеньки, прячущиеся за пальмами. Тео глядел в окно и думал о том, что хотя бы в пейзаже ничего не изменилось; кажется, он видел все это буквально вчера. Вот только человек, который раньше смотрел на виды за окном, исчез. Он хранил этот безмятежный ландшафт в памяти все страшные годы заключения. Лицо Нулани и пейзаж были так тесно связаны, что разделить их было невозможно. Тео представлял, как она ждет его на гребне холма, и этот образ, вместе с памятью о Суджи, был основой надежды. Тео лишь сейчас осознал, что, несмотря ни на что, надежду ему сохранить удалось. И сейчас, на свободе, он видел океан и пляж, о которых так часто мечтал в тюрьме. Но похоже, он больше не способен мечтать. И внезапно Тео сотрясло ощущение потери. «Ты ничего мне не должна, — думал он, глядя на море. — Меня слишком долго не было, и то, что со мной случилось, я никогда не смогу описать. И тебе не нужно меня видеть. Помни меня таким, каким я когда-то был».

В Коломбо на время пришел покой. За годы отсутствия Тео бои откатились на север, и только террористы-смертники иногда устраивали взрывы. Именно из-за них в мире вновь проснулся интерес к воюющему острову. Смертники стали культовыми фигурами. Исламисты на Ближнем Востоке подхватили эстафету. О Шри-Ланке снова заговорили в новостях. Несколькими днями ранее с кратким визитом из Британии прибыл экс-губернатор. После встречи с премьер-министром он отправился на север страны, чтобы пожать руку командиру мятежников. Мир еще далек, но надо думать о мире. Так заявил бывший генерал-губернатор и отбыл, оставив за собой праздничный шлейф. На улицах все еще полоскались национальные флаги, а в дырах от пуль увядали цветы. Коломбо, как и Тео, отчаянно притворялся нормальным. Однако военные по-прежнему патрулировали город, и, увидев БТР, Тео запаниковал. Он нырнул в ближайший магазин, сердце ожесточенно колотилось. Никто за ним не гнался, но Тео чувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, он встретился глазами с хозяином лавки и выскочил на улицу. Будто мелкий воришка, подумал он, стараясь успокоиться. Не стоило ему сюда приезжать. Залитая солнцем улица дышала угрозой. Сколько шагов он успеет пройти, прежде чем его поймают? Торопливо хромая по тротуару, он ждал, что его вот-вот остановит патруль, ждал окрика, выстрела. На него не обращали внимания. Тео сделал несколько глубоких вдохов. Убегая от несуществующей погони, он заблудился. Посмотрел на проезжающий автобус, но страх была так силен, что Тео не смог прочесть табличку. Теперь он знал, что испытывает загнанный зверь.

Ему все-таки удалось взять себя в руки. Осмотревшись, Тео понял, где находится, но на автобус не сел — много любопытных глаз — и, несмотря на больную ногу, предпочел проделать путь до дома Рохана пешком. Путь в пятнадцать минут. В четыре года и два месяца. Путь в целую жизнь. Тео шел медленно, наклонив голову, чтоб не слепило солнце. Вдыхал запах лайма и франджипани. Вспоминал. Время близилось к пяти часам. Рохан, должно быть, закончил работать. Моет кисти, рассеянно стирает краску с рук, оценивая картину. А Джулия, наверное, уже приготовила чай. Оба меньше всего рассчитывают увидеть на пороге Тео. Зачем он приехал? Что, если он теперь нежеланный гость? До сих пор такое ему в голову не приходило, но время, теперь он это знал, меняет людей. Его оно изменило. Рохан с Джулией тоже могли измениться. Перед поворотом на их улицу Тео замешкался. Нога пульсировала болью, его слегка знобило. А что, если Нулани здесь? Вдруг он всех напугает? Его теперь не узнать. И что он расскажет им, возникнув столь внезапно? Тео споткнулся. Он взмок — не столько от жары, сколько от страха. Возможно, они просто не поверят ему. В «Тигровой лилии» он писал о человеке, которому никто не верил. Человек ходил по деревням, от одного старейшины к другому, рассказывал, какие зверства с ним творили, но никто не верил. Затравленный, изгнанный, преследуемый демонами, в конце концов он сам себе перестал верить и бросился в реку.

Смертельно уставший, Тео брел по знакомой улице, но дома Рохана все не было. Он заворачивал то в один сад, то в другой, делал несколько шагов по дорожке, но нигде не видел гордости Джулии — увитой зеленью террасы. Рохан построил студию перед домом, и, когда Тео приезжал, именно Рохан всегда замечал его первым. Но ни в одном дворе Тео не видел студии. Может, он ошибся улицей? Тео в недоумении огляделся. Рядом что-то строили, он задрал голову, разглядывая рабочих на лесах. Тео мог поклясться, что как раз на этом месте и жили Рохан с Джулией. Неужели переехали? В этот момент у соседнего дома затормозил черный «фольксваген».

— Кого-то ищете? — спросил водитель, выбираясь из машины.

Тео молчал, остановив на нем взгляд. Мужчина неуверенно улыбнулся.

— Я ведь вас знаю, верно? Мы знакомы?

— Я ищу человека по имени Рохан Фернандо, — осторожно произнес Тео. — Мне казалось, он здесь живет, но…

— Рохан? Вы знали Рохана?

— Где он?

— Вы ничего не знаете?

— Нет, — ответил Тео.

— Вы местный?

Тео качнул головой.

— А, тогда ясно. — Человек понимающе кивнул. — Должно быть, из-за границы.

Тео ждал.

— Мне очень жаль. Конечно, вы не могли слышать. Года два назад случился пожар. Загорелась студия. И веранда. А потом и весь дом вспыхнул. Два года назад, среди ночи. Мы с женой уже были в постели… Ничего нельзя было сделать, дружище. Очень, очень жаль. Вы не родственник, нет? Если честно, я не понял, почему с ними так вышло. Да вся улица удивлялась. Такие были тихие, спокойные люди, а жена Рохана вовсе даже иностранка. — Мужчина удрученно пожал плечами. — Два года назад дела тут у нас плохи были. Теперь-то, на наше счастье, новое правительство мирные переговоры затевает. Все надеются, знаете ли. Особенно после приезда бывшего губернатора. А вы давно вернулись?

Не дождавшись ответа, он указал на стройку:

— Вот здесь и стоял их дом.

В том же году в галерее на Калле дель Форно открылась персональная выставка Рохана. Популярность его росла. Напряженность, глубина цвета, небольшие размеры — все усиливало странное очарование картин. Много лет Рохан был абстрактным художником, а теперь изображал пустые помещения, мебель, обнаженные фигуры. На его полотнах царил сумрак; шкафы разевали бездонные рты, с кроватей неряшливо свисали простыни, на фоне зарешеченных окон угадывались силуэты. И всегда, всегда проскакивали искры, будто сквозь трещинки в холсте.

Раньше, в Коломбо, Рохан делился с Джулией мыслями о своей работе. В конце дня она приходила к нему в студию, они вместе пили чай и разговаривали. Рохан выдвигал огромный холст в центр просторной студии, чтобы взглянуть еще раз вместе с Джулией. И с каким жаром он обсуждал с ней сделанное за день. Джулия не упускала шанса подтрунить над его чересчур серьезным отношением к работе. А потом они шли в дом ужинать. Теперь все переменилось. Они больше не шутили. Да и вообще в основном молчали. Никто из них не мог бы сказать, когда это началось, но теперь каждый жил своей жизнью. Джулия преподавала английский, встречалась с новыми друзьями. Снова взялась за переводы. Частенько, когда Рохан задерживался в студии, она ужинала с кем-нибудь из соседей. Раз или два она попыталась позвать с собой и мужа, но безуспешно. Оба понимали, что их относит друг от друга все дальше, но ни один не знал, как это остановить. Стоило Джулии заговорить о прошлом, как Рохан замыкался. Теперь они даже не произносили имен Нулани и Тео. Жизни на Шри-Ланке будто и не было. «И ради этого мы спаслись? — думала Джулия, лежа без сна рядом со спящим мужем. — Вот эта пустота и есть долгожданная свобода?»

Прошли месяцы. О выставке Рохана написали в итальянской прессе. Некий критик высоко оценил работы художника. «Картины Рохана Фернандо, — писал он, — заставляют думать о разделенной печали и смутных мечтах, о старинных комодах, где хранятся воспоминания. Ибо что есть жизнь человека? Всего лишь память». Рохан застал жену с газетой в руках. Джулия плакала.

— Только не начинай! — крикнул Рохан. — Я пишу то, что пишу. А что видят в моих работах всякие болваны, меня не касается. Я тут ни при чем.

— Рохан… — всхлипнула Джулия и стиснула губы. Слова потеряли смысл. Горе разделило их как стена из камня; нечего и пытаться разрушить эту стену.

В самые трудные времена они делились друг с другом мыслями, страхами, тревогами. Теперь же остался лишь омут горечи. «Тео ведь был и моим другом, — думала Джулия. — Он стал и моей потерей тоже. А вот твоя страна, будь она проклята, не имеет ко мне никакого отношения. — Обида прорастала в ней вездесущими сорняками, засыпала все серой пылью. — Это ты потащил меня туда, не забывай!» Джулия следила глазами за мужем, мечущимся по комнате. Вслух она ничего не сказала. Боялась разрушить то немногое, что они еще сохранили. Но обида не отпускала. Он будто забыл о том, что она и подругу потеряла. Никогда даже не вспоминает об Анне. И опять Джулия промолчала, чтобы не ранить мужа. Не призналась она и в том, что лелеет мечту поехать весной в Лондон, в последний раз попытаться разыскать Нулани Мендис. После Рождества, решила Джулия. В следующем году. Обязательно. Одна.

После выставки в Мюнхене у Рохана прошли еще две в Венеции. Четыре последних года он работал с маниакальным упорством, ловил каждую минуту солнечного света, допоздна не покидая студии. Джулия начала собирать отзывы о нем в отдельную папку. Она была рада, что Рохан вернулся в искусство. Грозовые годы в тропиках как будто забылись; сторонний наблюдатель сказал бы, что оба, и Рохан и Джулия, справились с горем. Рохан стал мягче, реже выходил из себя, а Джулия, со своей стороны, довольствовалась меньшим. Они постарели, но Джулия в душе считала, что возраст обоим пошел на пользу. В общем и целом они были довольны жизнью. Джулии изредка даже удавалось вывести мужа в свет — на обед к кому-нибудь из ее новых друзей. Они больше не ссорились ежеминутно, как первое время в Италии. Трения в их браке, похоже, остались позади, но искра погасла. Оба жили спокойно, осторожно, избегая проблем, опасаясь любой новизны. А брызжущий свет и черные тени прошлого словно вычеркнули из памяти. Разве что в полотнах Рохана — сдержанных, печальных и призрачных — прошлое словно проступало. Джулия понимала, что Рохан — изгнанник и навсегда останется изгнанником. Теперь он не часто открывал ей душу. Однажды, в один из таких редких моментов, Рохан прочитал ей небольшую заметку в английской газете.

— Как видишь, ничего не изменилось, — сказал Рохан. — Изгой всегда остается изгоем. У нас ничего не осталось, кроме воспоминаний. Будем надеяться, что и девочка нашла в них опору.

Итальянские газеты теперь не обходили Рохана вниманием. Критики отмечали его дар изображать утрату, и отчужденность, и теплоту, что хранит память. Джулия читала все статьи, но никогда не обсуждала. Так и шли годы. Так они и жили — не сказать чтобы очень хорошо, но и не плохо. По крайней мере, они были свободны.

Как-то в конце лета Рохана представили галеристке из Англии. Элисон Филдинг держала небольшую галерею в Лондоне. Она видела его картины на международной выставке в Базеле, и не хотел бы он показать ей слайды последних работ?

— Лондон? — удивилась Джулия. — Ты ведь не хотел выставляться в Лондоне?

Рохан не был в английской столице с того дня семь лет назад, когда они с Джулией разыскивали Нулани. Впрочем, как и Джулия. В Англию она так и не выбралась. Незначительные проблемы, разногласия с Роханом — словом, каждодневные мелочи — в конце концов убедили ее, что не стоит ворошить прошлое. Слишком велики были потери, слишком многое в жизни ненадежно, чтобы бередить старые раны. Однако к началу осени, когда еще шумела листва, не сорванная холодными ветрами, у Рохана появилась причина вновь побывать в Лондоне. Элисон Филдинг пришла в восторг от его согласия.

«Жду вас с нетерпением, — писала она. — Привезите несколько холстов. Условия обсудим. Мне очень нравятся ваши картины».

Джулия была связана работой, и Рохан отправился в Лондон один. Английская столица встретила его мягким теплом бабьего лета. Приткнувшаяся в уголке Клеркенвелла галерея оказалась меньше, чем он ожидал. Рохан едва не проскочил мимо. В окне у входа были выставлены две картины: одна черная на густо-красном фоне, другая мраморно-белая. Что-то в них зацепило Рохана, и он замер, озадаченный.

— Ага! — с улыбкой приветствовала его Элисон Филдинг. — Вы заметили мой второй талант из Шри-Ланки! У меня есть еще картины этого же автора. Пойдемте, покажу.

На холсте вскипала синь, а следом — иной, более глубокий тон, пронзительный, с проблеском золота и неизъяснимого света. Рохан не мог отвести глаз. Проступающие из темноты, чуть размытые контуры будили чувство сопричастности. Полотно на противоположной стене рождало мысли о святынях древних склепов. На полночном небе слабо мерцали звезды.

Картины светились — иного слова не подобрать. От них исходило призрачное сияние. Контраст безбрежного, наполненного воздухом пространства внутри густой синевы очаровывал. Свет и тень, необъяснимо рождаясь в глубине склепа, словно проникали в самое сердце земли, до плоти человеческой, и два несовместимых мира сливались в один. Художник не дал картинам названий, только номера. Рохан потрясенно обошел зал галереи, не пропустив ни одного из около десятка полотен. Вглядывался в тщательно прорисованные обыденные предметы, которые кисть художника лишила узнаваемости, обратив в намек на прошлое, что живет в глубине памяти, исподволь меняя нас. И везде неизбежной частью целого дробились тревога и страх замкнутого пространства.

— Нравятся? — спросила Элисон Филдинг.

Рохан оторвал взгляд от последней картины.

— Они прекрасны, — ответил он. — Так вы говорите…

— Художник родом из Шри-Ланки. Женщина.

— Я знаю только одного художника из Шри-Ланки, — медленно сказал Рохан, — который… которая… — Он умолк.

— Ее зовут Нулани Мендис, — с широкой улыбкой сообщила Элисон. — Так вы ее знаете? Отлично. Я как раз собиралась предложить совместную выставку. Вам непременно надо встретиться, но прежде давайте посмотрим, что вы привезли.

Агенту Тео очень понравилось прочитанное.

— Ну наконец-то! — воскликнул он.

Тео снова удивил его. Прочитав письмо, зная прошлое Тео, агент был потрясен новой книгой. Последний роман Тео, «Тигровая лилия», был безысходен, именно благодаря этой безысходности он, наверное, и стал столь успешным. Фильм принес автору скоротечную славу. Интуиция подсказывала агенту, что, когда новый роман будет опубликован, писатель получит признание иного свойства. Да, размышлял агент, это шедевр. Элегия, полная оптимизма и нежности.

— Великолепно написано, — говорил он, с трудом пробившись до Тео по телефону. — Это лучшая твоя книга. Прототип Ирен мне известен, но Хелена, кто она? Клянусь, Тео, ты просто чудо. Я тебя совсем потерял, и вдруг новая книга! Ты не должен прекращать писать, слышишь? Когда закончишь роман, я продам его на Франкфуртской ярмарке. Ну а как насчет возвращения в Англию?

— Вам нужно ехать, — сказала Терси, когда Тео передал ей этот разговор.

Но Тео не интересовали поездки ни в Британию, ни куда-либо еще. Он переписывал целые куски книги, прислушиваясь к боли, засевшей внутри. К октябрю он планировал закончить роман. Каждое утро, прежде чем сесть за письменный стол и открыть рукопись, Тео старался воссоздать образ девушки.

Джулия торопилась по Дорсодуро к бывшему складу, где Рохан устроил студию. Обычно она не беспокоила мужа во время работы, обычно она и сама в этот час трудилась над переводами, но сегодняшнее появление почтальона все перевернуло. Восторг плескался в ней весенним половодьем. Солнце играло на поверхности каналов под изящными мостами, били часы на башнях, привлекая внимание туристов, голуби важно расхаживали по площади. Наклонив голову, сжав покрепче письмо, Джулия перешла на бег.

— Что ты хочешь сказать? — прошептал Рохан, глядя на нее. — Что ты хочешь сказать?

— Читай, читай же! — Джулия протянула ему листок.

— Что ты такое говоришь? — бормотал Рохан. — Это розыгрыш. Какой-то идиот…

— Читай!

Но Рохан все непонимающе смотрел на нее.

— Да прочти же! — заорала Джулия. — Ради всего святого, Рохан, прочти! — Она почти плакала. — Это от его агента. Посмотри. Говорю тебе, Тео жив! Уже несколько лет назад он вернулся в дом на берегу!

Он не смел надеяться. Он никогда не смел надеяться даже на саму возможность. Даже в самых смелых мечтах. Тео умер много лет назад. Как и Суджи. Все с этим смирились. Даже Нулани. Суджи видел, как это случилось. И те же люди потом убили Суджи, разве не так? Так что теперь ему хотят сказать? Что Тео жив, что он был в тюрьме? Что еще Джулия вбила себе в голову?

— Как долго он был в тюрьме? — растерянно и зло спросил Рохан. — Кто это написал? Откуда нам знать, что это действительно его агент?

Мятым шелком морщились вдалеке итальянские Альпы. Небо было чистым, ни одно облако не скрывало пронзительно-синие кляксы ледниковых озер внизу, темные штрихи горных рек, зелень альпийских лесов. В прежней жизни он много раз видел эту панораму. И вот снова летел над ней. Пассажиры устали. Полет был долгим.

— Минуту внимания, леди и джентльмены. Справа по борту нашего лайнера открывается вид на Альпы. Через десять минут самолет начнет снижение. Венеция встречает нас на редкость теплой для этого сезона погодой. Гроза ушла, небо очистилось, и мы наверстали упущенное время. Вскоре перед вами откроется прекрасный вид на город. Для тех, кто хочет перевести часы, сообщаю местное время: двадцать минут пятого. Просим всех занять свои места и пристегнуть ремни.

Полет, длившийся более двенадцати часов, подходил к концу. Все это время он не спал.

Десять лет, думал Тео. Десять лет одиночества и тоски, а теперь она где-то внизу, совсем близко, в том самом городе, куда он мечтал ее увезти. В кармане лежало письмо Джулии. Он развернул листок, хотя письмо давно впечаталось в его мозг.

Мы нашли вас обоих, и это главное, — писал Рохан, а Джулия продолжала: — Приезжай, Тео, пожалуйста, приезжай. Довольно с нее страданий. Приезжай хотя бы потому, что она хочет тебя видеть. Каждый ее день, каждый ее вздох на протяжении всех этих лет был омрачен потерей. Возвращайся!

И теперь он летел, летел сквозь свет, над океанами, оставив все, вышел за синюю калитку и, не обернувшись, зашагал прочь, держа в руке саквояж, в котором лежал цветок из храма с сомкнутыми лепестками. Он летел над Индией и Ближним Востоком, не обращая внимания на еду, что предлагали стюардессы, не заботясь о войнах других народов далеко внизу. Он слишком долго нес в самом себе войну, которую не он начал, но за которую заплатил годами собственной жизни и жизнью других, и больше он не хочет нести ее. Пусть другие подхватят эту ношу. Он снова достал небольшую статью, вырезанную Роханом из газеты.

Тео смотрел на две иллюстрации к заметке — цветные фотографии картин, с нежностью читал и перечитывал название под одной из них. В его пишущей машинке всегда западала клавиша «Е». Он и забыл, как это выводило его из себя. Улыбнувшись, Тео перевел взгляд на гряду Альп за окном. Его переполняла радость. Наверное, Нулани слышала его проклятия, когда рисовала в углу веранды. Джулия сказала, что Нулани отчаянно хочет его увидеть и столь же сильно боится. Она уже в Венеции. И боится.

Она боится, что ты не появишься, — писала Джулия, — что все это обман, а на самом деле тебя нет в живых. Ее страх можно понять — она так давно смирилась с тем, что никогда больше не увидит тебя. Она столько лет мечтала о тебе, без надежды на встречу, что ошибки просто не вынесет. А еще, представь, она боится, что постарела. О нет, Тео, она не постарела. Наша девочка так же прекрасна, как и прежде, хотя теперь и совсем взрослая.

С волнением он думал, понравится ли он ей теперь. Как жила она все эти годы, пока он упивался жалостью к себе? Тео чувствовал себя маленьким, пристыженным, думая о ее мужестве, о том, что его заботили только собственные потери, собственная боль. Теперь он старик, думал Тео, намного старше, чем когда она впервые увидела его. Старик и калека. Он поежился. Так он и написал Джулии, но она только посмеялась в ответ: Для Нулани это не имеет значения, Тео, боюсь, ты даже не в силах понять, как сильно она тосковала по тебе. И думаю, ты не в состоянии даже вообразить, какой женщиной стала она. Сам увидишь.

И вот он здесь, с цветком из храма. Лайнер пошел на снижение. Задумавшись, Тео не заметил, как открылся вид на лагуну, засверкал купол Сан-Марко. Звук моторов изменился, когда самолет накренился в сторону острова Торчелло с его Византийской башней и высохшими болотами, где когда-то роились москиты. И вот наконец город на воде. Прямо под ним, прекрасное полотно, шедевр Ренессанса, поднимающийся из воды. От счастья сдавило горло. Это не его дом, но откуда тогда чувство, будто он вернулся домой?

Рохан следил за снижением самолета, смотрел, как солнце играет на крыльях. Лайнер спланировал на посадочную полосу, приближаясь с каждым мгновением. Не двигаясь с места, Рохан наблюдал, как подкатил трап, как багаж сгрузили на тележки. Наблюдал, как из самолетного чрева показались первые пассажиры. Отпускники с детьми, итальянцы, кто-то вернулся домой, кто-то прилетел в гости к родным или посмотреть город на воде, американские туристы. И внезапно увидел его. Высокого мужчину в светлом парусиновом костюме и знакомых очках с круглыми стеклами. Совершенно седого. Он шел очень медленно, заметно припадая на одну ногу. Сглотнув, Рохан заторопился к терминалу прибытия.

— Старый ты хрыч, все такой же тощий, не то что я! — по-английски пробормотал Рохан, обнимая друга, чувствуя под пиджаком острые выступы костей.

Бесконечно долгую минуту они молчали. Затем Тео снял очки и протер стекла.

— Как она, Рохан? — спросил он беспомощно.

— Так я и знал, что только женщина могла тебя выманить, парень, — пошутил Рохан, глянув на цветок в руке Тео. И мягко добавил: — С ней все хорошо. Я оставил их с Джулией дома. Хотелось побыть с тобой наедине, я ведь знаю, что вряд ли увижу тебя после того, как вы встретитесь!

Подхватив чемодан, он повел Тео к выходу, изо всех сил скрывая потрясение.

— Ты наверняка устал, так что домой отправимся с шиком, на водном такси. — Рохан отмахнулся от возражений: — Вовсе не дорого. Ты приезжаешь не каждый день, парень.

Они добрались до Ла-Серениссима по воде, как это делали здесь веками, мимо безымянных островков, вслед за птицами, что белоснежным пухом парили над камышами. Воздух звучал мелодией итальянского языка. Тео успел забыть, как любил он вслушиваться в эту страну, звучащую подобно опере. И вот, наконец, набережная Фондамента Нуове, и Джулия стоит на мосту, а потом бежит к ним навстречу. Смеясь, и плача, и вытирая глаза, выкрикивает приветствия на итальянском, сингальском, английском. Совсем как раньше.

— Осторожнее, Джулия, — с улыбкой сказал Рохан. — Языки стали причиной не одной войны.

— Она уснула, — сказала Джулия, понимая, что сейчас больше всего хотел услышать Тео. — Почти не спала с той минуты, как приехала сюда. Poverina.[19] Извелась от ожидания.

— Она в порядке?

— Да, да, ты здесь, и с ней все будет хорошо. О, Тео, мой дорогой, слава богу! Слава богу, ты здесь. Я так боялась, что ты не приедешь.

Джулия обняла его лицо ладонями, поцеловала и повела в дом, где они с Роханом снимали квартиру на piano nobile.[20] Тео протянул ей храмовый цветок. Лотос прекрасно перенес путешествие и успел распуститься.

— Поставлю в воду. Она проснется и сразу увидит, — улыбнулась Джулия. И прошептала, кивнув на дверь: — А теперь иди. Она там!

Он медленно открыл дверь. Комната была Г-образная, сразу за дверью стояло большое зеркало в позолоченной раме. Старое, почерневшее и все еще прекрасное стекло отражало блеклый пыльный свет, отчего комната казалась нереальной. Нарисованной. Он поймал свое отражение и тут же увидел ее. Тео казалось, что он смотрит на одну из ее картин, размытую и отодвинутую вдаль прошлым. Только теперь наблюдателем был он сам. В душе все всколыхнулось, смешалось. Все то, что за годы улеглось, но что он продолжал хранить в себе, сам того не замечая, все забытые чувства и мечты. Он никак не мог унять дрожь, глядя в зеркало на нее. Ни одна фотография не передала бы так явственно обещание юности, наконец исполненное.

Оставил ее он тоже спящей. Только светила луна и шелестело близкое море. Сейчас она спала одетая, в прямоугольнике голубоватого света из окна. Не поворачивая головы, он продолжал смотреть на нее в зеркало. Она была в юбке из серой ткани, под тонкой белой блузкой едва заметно поднималась и опускалась грудь. Коротко подстриженные волосы обрамляли изящный овал лица. Темная челка падала на лицо. Он забыл, какая она маленькая, хрупкая, какая непостижимо красивая. Время лишило ее образ четкости, притупило память. Времени нельзя доверять. Все, что как будто ясно помнилось, оказалось лишь бледной тенью реального.

Девушка спала безмятежно, подложив под щеку руку. Ладони ее уже не были ладонями ребенка, но, приглядевшись, он даже в зеркале заметил полоски краски под ногтями. Сердце его дернулось и впустило все, что ушло за эти годы. Осторожно, чтобы не потревожить ее, он наклонился и снял ботинки. Выпрямившись, он сделал глубокий вдох и на миг закрыл глаза. А когда открыл, картинка в зеркале изменилась. Рядом с его лицом возникло ее лицо. Он непонимающе смотрел, как шевелятся ее губы. Поймал взгляд испуганно зарылся лицом в ее волосы, прижал к себе, как когда-то на берегу. Он знал, что она плачет не от ужаса пережитого, не по Суджи или родителям, которых не вернуть, не по навсегда утраченному любимому дому. Причина ее слез — что-то неизмеримо более глубокое, непостижимое. Теперь он знал: главное — не то, что с ними случилось, не то, что они навсегда потеряли, а то, что удалось сохранить. Прижимая к себе теплое, обмякшее после сна тело, он дал ей выплакаться, вдыхая запах ее волос, запах далеких дней, далекого моря.

Небо над Венецией темнело. На площади Сан-Марко опять заиграл оркестр. Крупные чайки, беспечно опускаясь на мачты briccole, наблюдали, как рыбаки выгружают улов. И все вокруг, между небом и землей, звучало тихим плеском позолоченных волн, и теплое осеннее солнце медленно исчезало в зарослях камыша.

Рома Тирн родилась и выросла на Шри-Ланке, закончила Королевскую балетную школу в Лондоне и Художественную школу Раскина в Оксфорде. Ее живопись и художественные инсталляции выставляются в ведущих галереях современного искусства Великобритании. В 1998 году Королевская Академия искусств выбрала ее картину «Процессия» как заглавную на своей традиционной Летней выставке.

Роман «Москит» — литературный дебют известной художницы. Книга была номинирована на несколько престижных литературных премий, включая премию Costa (лучший дебют на английском языке), премию LA Times Book Prize, премию Kiriyama Prize. На сегодняшний день Рома Тирн является автором уже трех романов и ее по праву называют лучшим писателем Шри-Ланки. Хотя живет она в Англии, все ее романы так или иначе связаны с Цейлоном.

Местная халва. — Здесь и далее примеч. перев.

Туги (тхуги) — средневековые индийские разбойники, грабившие и убивавшие во имя служения Кали, богине смерти и разрушения. Сейчас в Индии и Шри-Ланке так называют любых бандитов и убийц.

Поэтическое название Шри-Ланки.

Полуостров на севере Шри-Ланки, район боевых действий «Тигров освобождения Тамил Илама».

Полнолуние Весак и День после Полнолуния — один из самых важных праздников для буддистов. Это день рождения, прозрения и смерти Будды (считается, что все эти три события произошли в один и тот же день календаря, но в разное время). Во время фестиваля на улицах разыгрываются сцены из многочисленных жизней Будды, вдоль дорог выставляются небольшие навесы со столами и стульями, и жители угощают прохожих.

Дагоба — шри-ланкийская священная башня (ступа), в которой хранятся буддистские реликвии.

Маллунг — шри-ланкийское блюдо, капуста с перцем чили, кокосами и соком лайма.

Танцевальная музыка байла появилась на Цейлоне во время португальской колонизации и стала очень популярной.

Ведический праздник, известный как «праздник огней», символизирует путь от темноты к знанию, от лжи к истине, от зла к правде. Дипавали буквально означает «ряд огней».

Город на юге Индии, административный центр штата Тамилнад.

Территория возле залива Коддияр фактически является военной зоной.

Сингальское название мимозы стыдливой.

Морской трамвайчик, общественный транспорт в Венеции.

Пирожное «рожок» (um.).

Кофе с молоком (um.).

Соус из помидоров (um.).

Один из районов Венеции.

Площадь (um.).

Бедняжка (um.).

Второй, «парадный» этаж, обычно с лоджией и большими окнами.