Эта книга посвящается американским писателям, которые на протяжении двадцати пяти лет дарили мне знания, озарение, свежий взгляд, радость и счастье (да простят меня те, кого я не упомянул):

Майклу Бейну, Массаду Айюбу, Яну Либурелю, Рику Хэкеру, Дэвиду Фортье, Чаку Тейлору, Питеру Кокалису, Уили Клэппу, Дону Кейтсу, Сэму Фадале, Патрику Суини, Крэгу Боддингтону, Баррету Тиллмену, Дуэту Томасу, Лейну Симпсону, Гэрри Джеймсу, Уолту Раушу, Джону Фимстеру, Джону Пластеру, Фрэнку Джеймсу, Рою Хантингтону, Чарльзу Катшоу, Гэри Полу Джонстону, Майку Вентурино, Джону Барснессу, Лерою Томпсону, Дэну Ши, Фрэнку Йаннанико, Джекобу Готфрайду, Дейву Андерсону, Джону Таффину, Холту Бодинсону, Джину Гангросе, Рику Джемисону, Уэйну Ван Золлу, Терри Виланду, Клинту Смиту, Джину Родригесу, а также покойному Чаку Карвану и покойному Роберту Шимеку.

В Америке уже давно минули времена, когда о шестидесятивосьмилетней женщине могли сказать, что она «все еще» хороша собой — это маленькое чудовищное уточнение, буквально насквозь пропитанное иронией, намекало на то, что лишь чудом такая старуха умудряется быть привлекательной. Поэтому, что касается Джоан Фландерс, мнение было единодушным: она хороша собой в буквальном смысле слова, без каких-либо уточняющих замечаний, — необычайно хороша собой, поразительно хороша собой, потрясающе хороша собой, но никак не «все еще» хороша собой. Ботокс? Возможно. Другие вмешательства? Эта тайна была известна только Джоан и ее врачам. Лучшие стоматологи, строжайший режим и активные занятия фитнесом? Самые талантливые косметологи и парикмахеры? Все это имело место в действительности.

Однако даже без ухода по высшему разряду Джоан наверняка оставалась бы красивой благодаря бледной гладкой коже, львиной гриве густых, чуть рыжеватых волос, выразительным голубым глазам, высоким скулам, стройной шее, подобной стеблю цветка, и безукоризненному телу, не отягощенному ни одной лишней унцией жира, не говоря уж про фунты.

Джоан была одета в твид и белый кашемир от лучших портных, а ее огромные солнцезащитные очки напоминали летающие тарелки из прозрачного стекла, приземлившиеся у нее на лице. Она пила чай, блистая изяществом и остроумием, в обществе своего голливудского агента, который, несмотря на громкое имя, представлял собой довольно заурядную личность, и веселого личного помощника. Они заняли столик во внутреннем дворике ресторана «Лимонное дерево» в центре Ист-Хэмптона, штат Нью-Йорк. Стоял погожий осенний день, чуть тронутый легким дуновением соленой прохлады со стороны Атлантики. Кроме них во дворике находились две звезды из молодого экзальтированного поколения, одна — женского пола, одна — неопределенного, пара агентов со своими авторами, пребывающими на пике славы, жены президентов компаний из списка пятисот крупнейших американских компаний и по крайней мере три любовницы президентов других компаний из того же списка, а также случайная супружеская пара и охотники за знаменитостями, наслаждавшиеся богатым урожаем известных лиц.

Что обсуждали за столиком Джоан? Начавшийся подъем рынка? Назначение нового вице-президента киностудии «Парамаунт»? Отвратительные сценарии, которыми завалили Джоан после провала ее фильма «Салли говорит всё», ознаменовавшего ее возвращение на экран? Странное увлечение ее бывшего мужа Тома пустыми боевиками, которые он любил в детстве? Это не так уж важно. Главное, что Джоан была царственна вдвойне: ее отец Джек был некогда одной из крупнейших звезд и перекинул мост из довоенной в послевоенную эпоху; Джоан унаследовала его выразительные глаза и высокие скулы. В ее жилах текла чистейшая голубая кровь Голливуда во втором поколении. Не следовало сбрасывать со счетов и то, что в бурные, но теперь уже такие далекие шестидесятые второй муж Джоан был видным лидером антивоенного движения и фотография Джоан на сиденье наводчика вьетнамского зенитного орудия мгновенно снискала ей как горячую любовь, так и лютую ненависть ее поколения. Благодаря этому Джоан оказалась в центре политических дискуссий: одни превозносили ее за то, что она присоединилась к священному крестовому походу за прекращение бесполезной войны, другие считали изменницей, шлюхой в услужении у большевиков, но все равно царственной особой. Остальные факты ее биографии были более банальны, хотя и интересны. Джоан получила одного «Оскара». Побывала замужем за миллиардером Т. Т. Констеблом; этот брачный союз — один из наиболее подробно задокументированных в истории. Часть своего состояния Джоан нажила, пропагандируя популярную гимнастику; она до последнего занималась по три часа в день и обладала здоровьем тридцатипятилетней женщины. Все, кто видел ее тогда во дворике ресторана, — зеваки, туристы, другие звезды, жены и любовницы, а также ее палач, — ощущали исходящую от нее харизму, ее историю, красоту и величие.

Палач избавил Джоан и Америку от того кошмара, каковым стал бы выстрел в голову. Вместо этого он выстрелил с расстояния приблизительно триста сорок ярдов, послав отборную пулю весом сто шестьдесят восемь гран с полым наконечником и зауженной хвостовой частью со скоростью две тысячи триста футов в секунду. Посланница смерти пролетела по пологой дуге и вошла с левой стороны под мышкой между четвертым и пятым ребрами. Пуля пронзила мягкие ткани, не отклонившись от курса и потеряв лишь несколько десятков фунтов энергии к тому моменту, как попала в самую середину сердца, в ту точку, где узлом мышц соединяются все четыре камеры. В какую-то долю секунды главный орган системы кровообращения превратился в кашу. Смерть наступила мгновенно; наверное, это можно считать своеобразным милосердием, поскольку миссис Фландерс в буквальном смысле не успела понять, что рассталась с жизнью.

Всегда, когда насилие происходит прилюдно, первая реакция — недоумение. Джоан повалилась вперед, застыла на мгновение, налетев на стол, затем развернулась вправо, и ее тело, потеряв опору, завершило свой путь, заурядно грохнувшись на брусчатку дворика. «Это обморок», — подумали все, поскольку выстрел винтовки, оснащенной глушителем, прозвучал так далеко и тихо, что от падения звезды на пол ни у кого не возникло никаких ассоциаций, связанных с понятием «оружие». Потребовалась еще секунда, чтобы из выходной раны обильно хлынула кровь, расползшаяся темным пятном на одежде, и только тогда страх, присущий человеку при виде крови, — совершенно естественный, в конце концов, — дал о себе знать, проявившись в криках, панике, беспорядочной беготне и стремлении найти укрытие.

Довольно скоро прибыла полиция, и начался осмотр места преступления; тогда же подоспел и первый из трехсот с лишним журналистов и фотографов. Вскоре целых два квартала в центральной части Ист-Хэмптона приобрели вид, не имеющий ничего общего ни с одним из двадцати восьми фильмов Джоан Фландерс, зато живо напоминающий то, что снимал итальянский господин по имени Федерико Феллини. За всем этим никто не обратил внимания на синий микроавтобус «форд», который выехал из переулка, расположенного в трехстах сорока ярдах от ресторана, и направился к очередному месту назначения, к очередному свиданию с историей.

Политика, всюду политика. И убийство — тоже политика. Стычка с чикагской полицией, которая хотела забрать всю славу себе, была неизбежной; в любом случае при нормальных условиях убийство относится к юрисдикции местных правоохранительных органов, и ФБР не должно иметь к нему никакого отношения. Но было понятно, что Бюро обязательно одержит верх в борьбе за право возглавить расследование, поскольку заказное убийство, перешагнувшее через границы штата, попадает в федеральную компетенцию. Высокий профессионализм стрелка однозначно указывал на заказной характер преступления, и, следовательно, главная награда должна была достаться Бюро.

Ник Мемфис все еще считался в ФБР отчаянным парнем благодаря триумфальному участию в прошлогоднем раскрытии дерзкого и жестокого ограбления банка в Бристоле, штат Теннесси, в ходе которого Ник по сути в одиночку выследил и обезвредил банду преступников, при этом избежав серьезных жертв среди мирного населения. Ему оставался всего один шаг до должности заместителя директора. Конечно, этого добивались и другие, но шансов у них не было никаких, и Ника назначили руководителем оперативной группы «Снайпер», как только объявили расследование делом первостепенной важности, что на жаргоне Бюро означает: «Этим занимаются все». Учитывая огромный общественный резонанс, дело сразу же попало в лучи мощных ярких прожекторов и стало благодатной почвой для всевозможных догадок и домыслов, так что его раскрытие вполне могло принести Нику кресло заместителя директора — при условии, что он справится быстро. Ник старался об этом не думать. Он никогда не стремился к высоким должностям. Его цель состояла в том, чтобы использовать свой талант, опыт, ум и мужество на благо людей и сделать наш мир чуточку лучше. Поэтому Ник пытался себя убедить, что ему ни за каким хреном не нужно кресло заместителя директора.

Утро первого дня после получения задания — сразу же после расправы над Джеком и Митци, как только обозначился «рисунок», — Ник провел, устанавливая связь со следственными отделами Чикаго и Нью-Йорка, которым, разумеется, очень не понравилось требование отчитываться перед большим шишкой из Вашингтона, хотя тот и пользовался известностью и заслуженным уважением. После Ник пообщался с соответствующими полицейскими управлениями. Поскольку Управление полиции Ист-Хэмптона маленькое, правоохранительные органы Лонг-Айленда с радостью передали руководство федералам, презираемым ими не так сильно, как полиция штата Нью-Йорк; тут особых проблем не возникло. Чикаго упорно сопротивлялся, но в конце концов — дипломатические таланты Ника также были хорошо известны — Ник одержал верх и разместил свой штаб именно в Управлении полиции Чикаго (а не в местном отделении ФБР, что несказанно обидело его главу, но тут уж ничего нельзя было поделать). Работа сразу закипела. Тотчас же на оба места преступления для сбора улик направились бригады криминалистов. Лучших экспертов Бюро освободили от менее срочных дел и перебросили сюда, пригласив на помощь специалистов-оружейников из Бюро по контролю над алкоголем, табаком и огнестрельным оружием. Специальные агенты получили задание наблюдать за действиями местных властей и мягко намекать, как лучше поступить, что нужно исправить, а что выполнено превосходно. К четырем часам дня федералы полностью узурпировали расследование, оттеснив чикагцев на второй план.

Но самый первый шаг Ник сделал еще до того, как прибыл в Чикаго с целью взять власть в свои руки. Из одних только сообщений в прессе он, в прошлом сам снайпер, понял: убийца обладает высочайшим мастерством, что крайне редко встречается в преступном мире. Ни в Ист-Хэмптоне, ни в Чикаго криминалистам пока не удалось установить однозначно, откуда именно произведены выстрелы, но то, что в обоих случаях никто не слышал звука, позволяло сделать вывод: стреляли издалека или с использованием глушителя, а это заключение подтверждало исходное предположение о работе профессионала. Пуля, извлеченная из руки личного помощника Джоан Фландерс (она прошла насквозь через тело жертвы, попала ее помощнику в мягкие ткани плеча и наткнулась на кость, но, уже не имея энергии расщепить твердую материю, буквально отскочила от кости и застряла с внешней стороны руки, причинив парню сравнительно небольшой вред), сплющилась так, что напоминала необыкновенно красивый гриб, но все же было ясно, что это знаменитая пуля «Сьерра» весом 168 гран с полым наконечником и зауженным хвостом — бесспорный фаворит у большинства снайперов групп специального назначения, а также у метких стрелков армии, морской пехоты, военно-воздушных сил и военно-морского флота. Именно этот волшебный желудь в одно четко скоординированное мгновение в апреле 2009 года оборвал жизни трех сомалийских пиратов.[6] Ник засадил за работу следователей в Вашингтоне и через них по электронной почте разослал приказы во все пятьдесят штатов, требуя начать самую сложную и самую нудную часть охоты — опрос.

Необходимо было связаться со всеми воинскими частями, в состав которых входили подразделения снайперов, а также со всеми правоохранительными ведомствами, имевшими в своих рядах метких стрелков. Далее следовали преподавательский состав и ученики, бывшие и нынешние, многочисленных снайперских школ, таких как школа снайперов морской пехоты в Квантико, а также нескольких десятков частных школ, поскольку в последнее время искусство меткой стрельбы приобрело некую гламурную ауру и многие граждане изъявили желание обучиться этому мастерству. Но сообщество снайперов является частью более обширного сообщества стрелков, а это означает многочисленные команды высококлассных стрелков, существующие при стрелковых клубах, в той или иной степени связанных с НСА,[7] которая ежегодно в конце лета в Кэмп-Перри, штат Огайо, проводит общенациональные состязания по стрельбе. Еще есть школы, в которых преподают основы охоты, а в среде охотников существует ощутимая прослойка тех, кто умеет поражать добычу на большом расстоянии. Не надо забывать и про охотников, ведущих отстрел вредителей сельского хозяйства: они работают на большой дистанции, и среди них есть те, кто, усовершенствовав свое оружие и потратив много времени и средств на стрельбища и боеприпасы, может попасть с расстояния в тысячу ярдов в луговую собачку ростом всего каких-нибудь двенадцать дюймов. И наконец, есть поклонники пулевой стрельбы, которые, опять же используя баснословно дорогое снаряжение, соревнуются между собой, стреляя в удаленную на тысячу ярдов крохотную мишень (нынешний чемпион ухитрился всадить все десять пуль в кружок диаметром четыре с половиной дюйма). Нужно было встретиться со всеми и всем задать одни и те же вопросы.

Не было ли у кого-то в последнее время каких-либо серьезных проблем? Никто не стал дерганым, раздражительным, несдержанным? Никто не злится на что-либо? Никто не рассуждает о том, как по вине левых мы проиграли войну во Вьетнаме? Ни у кого внезапно не ухудшилось здоровье? Никто не сидит на наркотиках? Нет таких, у кого распался брак или умер ребенок? Никого не выгнали с работы? Никто не исчез внезапно? Никто не проявляет недовольства тем, что происходит в Ираке? Нет ли в сообществе какой-нибудь трещинки, слабины, возмущения, чего-то необычного? Работа предстояла огромная; в Америке много тех, кто хорошо стреляет на большом расстоянии, и какое-то время казалось, что следователям придется проверить их всех.

Однако в средствах массовой информации подозрение сразу же пало на «американца, помешанного на оружии».

Дальше следовало подробное описание. Вам знаком этот тип; все мы хорошо его знаем. В нем есть что-то странное, верно? Коллегам по работе становится не по себе, когда он вспыхивает, словно рождественская елка. Его можно застать прильнувшим к экрану компьютера, на котором не соблазнительные обнаженные японочки, а винтовки. Он встает на дыбы, как только речь заходит о Второй поправке,[8] и знакомые быстро усваивают, что эту тему лучше не затрагивать. Дом у него полон голов убитых животных, а полки заставлены всевозможными призами, обязательным элементом которых является золотая фигурка с винтовкой. Да-а, мурашки бегут по коже. Скорее всего, он в курсе того, чем отличаются патроны .30–06 и .308, и того, что «тридцатый калибр» может означать .30–06, 308, 300 «Винчестер магнум», 300 «Ремингтон-ультра», 307, 7,62х39, 7,62х51 и 7,62х54R и так далее. Не исключено, что он постоянно торчит в подвале, мастеря какие-то устройства, и, подобно средневековому алхимику, сам изготавливает порох для патронов. Возможно, он оружейный механик-самоучка, постигший таинство рычажков, пружинок, стерженьков и трубочек, из которых состоит огнестрельное оружие. Все это вдруг разом стало подозрительным, и в какой-то момент журналисты даже начали лазать по Интернету и обзванивать оружейные магазины, выведывая подробности о каких-нибудь необычных мелочах в поведении клиентов, в остальном ничем не примечательных.

Лишь третье убийство, оборвавшее на середине фразы жизнь бедняги Митча Грина, сузило круг поисков. Убить Джоан Фландерс мог кто угодно, поскольку ее ненавидели так же сильно, как и любили, причем ненавидели очень многие, так что это обстоятельство ничем не могло помочь. И кто угодно мог прикончить Джека Стронга и Митци Рейли, ведь их ненавидело, возможно даже более страстно, такое же огромное количество людей — за самоуверенность, моральное превосходство, престижное образование, презрение к власти, неубедительное раскаяние, возвращение в общество, неброскую славу и так далее и тому подобное. Тот факт, что следы от обоих преступлений — убийства Джоан и убийства Джека и Митци — вели к войне во Вьетнаме и неистовству шестидесятых, хоть и завораживал, но сам по себе ни о чем не говорил, по крайней мере пока.

Однако к Митчу Грину настоящей ненависти не питал никто, ни в прошлом, ни в настоящем. Он был клоуном, комиком, посредственностью, вызывал у людей смех. Скорее всего, Грин ни разу не встречался с остальными тремя жертвами, так как в радикально настроенных кругах находился несколькими ступенями ниже. Его можно было считать обычной заурядной личностью; именно он являлся однозначным ответом на вопрос: «Кто здесь лишний?»

Грин имел отношение только к Вьетнамской войне, и то косвенное. Подобно остальным троим, в те годы он прославился и постоянно появлялся на экране телевизоров. Но вот был ли Грин настоящим радикалом, как другие жертвы, или же просто удачно влился в струю своей эпохи, чтобы одним махом получить деньги, женщин и возможность самовыражения? Ведь на самом деле Митч Грин ничего не сделал для движения, при этом по полной используя его в собственных целях. Имелись другие люди, много других, кто внес гораздо больший вклад, и их в первую очередь следовало считать виновными, если мотивом действительно были политика и понятия «наказание» или «возмездие».

— Митч — ничтожество, — заметил Рон Филдс, ближайший помощник Ника, прославившийся на все Бюро оперативник, одержавший победу в пяти стычках с вооруженными преступниками, известный не столько своими мозгами, сколько преданностью и личной храбростью. — Единственная причина, по которой его замочили, — это то, что для определенного типа противников антивоенного движения Митч был одним из врагов, возможно даже, казался ключевой фигурой, хотя на самом деле никогда таковой не был. Он требовал слишком много внимания к собственной персоне, тяжелая черная работа революции не входила в сферу его интересов.

— Что нам это дает? — спросил Ник. — Что мы можем извлечь из этого?

Он обвел взглядом сидящих за круглым столом: три-четыре выдающиеся личности из Бюро (примкнувшие к нему, подобно Рону, в надежде на его повышение), следователь полиции штата Нью-Йорк, отвечающий за хэмптонский сектор расследования, по два умника из Чикаго и Шейкер-Хейтс (хотя на самом деле в каждой паре был лишь один умник). Группа собралась в большой унылой комнате на последнем этаже Управления полиции Шейкер-Хейтс на следующий день после убийства Митча Грина. Стол из нержавеющей стали был завален смятыми стаканчиками из-под кофе, недоеденными пончиками, повсюду — крошки сахара, и все это гнило под безжизненным светом люминесцентных ламп.

— Я так понимаю, — подала голос одна из женщин, — что преступник одарен в своей узкой сфере, но в политике наивен; похоже, он решил просто расквитаться с самыми очевидными, самыми яркими символами движения, какие только знал и помнил.

— Значит, мы имеем дело со стариком? — уточнил Ник.

— Мне кажется, он пожилой человек.

— Ну не знаю, — задумчиво произнес Ник. — Стрельба на таком высоком уровне — удел молодых. Мышцы, сосредоточенность, дисциплина — все это свойственно молодости. Кроме того, есть еще момент передвижения. Скорее всего, убийца не летал самолетом — только не с винтовкой. Места преступления находятся достаточно близко друг от друга, можно добраться на машине, расстояния позволяют. Дальние переезды, много времени за рулем — опять же тут нужна молодость.

— Возможно, речь идет о старике, который в хорошей форме, — предположил кто-то. — Прямо-таки в отличной форме.

— Кто-нибудь знает таких стариков? — поинтересовался Ник.

Молчание.

— Что ж, а я знаю. Он лучший из лучших. Снайпер, воевал во Вьетнаме. Самая подходящая кандидатура.

— Ник, вы хотите, чтобы мы занялись им?

— Я уже позвонил ему и застал дома. В первый же день, на домашний телефон в Айдахо, и своими собственными ушами убедился в том, что он не в игре, а у себя на ранчо, ухаживает за лошадьми. Существовала вероятность один на миллион, что он сломается. Такое бывает. Он понял, почему я его беспокою. И пришел в ярость. Зато я отмел подозрения и теперь могу спокойно приниматься за дело. Итак, больше никто не знает других стариков в отличной форме?

— Мы не знаем, — ответил за всех Рон, — но завтра утром я отправлю людей проверять героев Вьетнама, тех, кому пришлось много убивать. Снайперов, асов своего дела.

— Отлично, — кивнул Ник. — Это дает нам отправную точку для начала отсева. Ну хорошо, вот что я вижу: кто-то решил расплатиться с жертвами за их предательство. Он испытывал такие сильные чувства, что они не угасли по прошествии многих лет. Нынешней молодежи нет никакого дела до Вьетнама; из них мало кто представляет, что там случилось. Но наш человек, кто бы он ни был, вынашивал обиду долгих сорок лет. И теперь, возможно осознав, что у него самого осталось мало времени, решил достать свою винтовку из шкафа с нафталином, надеть маскхалат, отправиться в заросли и подстеречь в засаде последнюю жертву.

— Разумно, — согласился кто-то.

И все предпочли промолчать о том, что подобная интерпретация опровергает исходное предположение, благодаря которому возглавить расследование поручили Бюро. Теперь все они стали частью дела, и общий успех означал успех для каждого в отдельности.

— Вот и отлично, — заключил Ник. — В таком случае, как сказал Рон, берем лучших людей и делаем скачок вперед, проверяя эту версию. Отбросим обширную категорию возможных и сосредоточимся на узком кругу вероятных. Я имею в виду бывших снайперов, воевавших во Вьетнаме. Морская пехота, армия, возможно, ЦРУ, которое имело там большую военизированную структуру. Кажется, она называлась Специальной оперативной группой — собственный отряд специального назначения. В авиации были снайперы?

— Снайперы входили в состав наземных групп, обеспечивавших охрану аэродромов, — сообщил Рон, который прекрасно разбирался во всем, связанном со снайперами, и собирался возглавить отделение подготовки метких стрелков в учебном центре в Квантико. — Кроме того, на флоте всегда имелись меткие стрелки для уничтожения мин. Они подрывали мины, расстреливая их с большого расстояния. Но это все экзотические варианты. По-моему, у «морских котиков»[9] в то время собственных снайперов еще не было. Тогда они напоминали скорее ковбоев-головорезов, чем специалистов, способных осуществлять хирургически тонкие операции.

— Не сомневаюсь, что завтра к полудню все, кто участвует в расследовании, станут экспертами в отношении военных снайперов периода с тысяча девятьсот шестьдесят пятого по семьдесят пятый год. Принимайтесь за работу. Не теряйте ни минуты. Завтра утром я отправлюсь на вскрытие; хочу послушать, что наши криминалисты скажут про пулю, убившую Грина. Уверен, это еще одна сто шестьдесят восьмая с полым наконечником.

Вот так ФБР в самом начале расследования узнало о существовании Карла Хичкока.

Одноэтажный кирпичный дом, окруженный пальмами и соснами, находился в зеленом квартале, где жили преимущественно семьи молодых сержантов морской пехоты. Джексонвилл оказался одним из тех городов-паразитов, что вырастают на окраине любой крупной военной базы, в данном случае Кэмп-Леджена, штат Северная Каролина, где располагались учебный центр экспедиционного корпуса морской пехоты, 2-я дивизия морской пехоты, 22-й, 23-й и 24-й отдельные полки морской пехоты, а также инженерная школа морской пехоты Соединенных Штатов. В городе было полно всевозможных заведений для молодых солдат: химчистки, ателье, мастерские по ремонту обуви, рестораны быстрого обслуживания и, разумеется, еще более богатый набор развлечений, рассчитанный на свободное от службы время, в основном пивные и стриптиз-бары. Также здесь имелись автовокзал, железнодорожная станция и на удивление хорошо развитая система такси, которые отвозили ребят и девчат на службу и обратно, если они еще не так высоко поднялись по службе и не могли позволить себе личное авто.

Утром Рон Филдс и Джин Чендлер встретились с федеральным прокурором от округа Шелби, представителем военно-юридического отдела корпуса морской пехоты, начальником местной полиции и капитаном полиции штата Северная Каролина. Рону Филдсу пришлось долго объяснять им, что к чему.

— На самом деле я очень милый человек, — заверил он, — и меня все любят. Но сейчас я не буду терять время и сразу возьму быка за рога, а вы уж через полгода решите, какой я замечательный. Извините, что свалился как снег на голову, но иначе никак. Джек, — обратился Рон к прокурору, сразу же фамильярно переходя на «ты», — я отошлю всю твою юридическую писанину в Вашингтон, и ее перепроверят ребята, окончившие Гарвард. Я вовсе не имею в виду, что они умнее, просто мне нужна абсолютная уверенность.

— Ну конечно, — ответил Джек, — я-то ведь учился в университете Северной Каролины, что я могу знать?

— У нас наготове бригада криминалистов и спецназ. Однако в этом деле нельзя просто вышибить ногой входную дверь. Будем действовать спокойно. Медленно и мягко. — Рон повернулся к военному юристу. — Вы, майор Конно, письменно засвидетельствуйте все мои решения. И не стесняйтесь, в любой момент говорите мне, если я буду действовать непочтительно; не хочу, чтобы морская пехота таила на меня зло.

— Морская пехота уже злится. Этот человек — целая эпоха. Он бог, герой. Если окажется… нет, это невозможно. Все, кто знаком с Карлом Хичкоком, утверждают, что это невозможно.

Рону совсем не понравились слова юриста, который как будто уже все для себя решил. Вот в чем проблема армейских структур. Здесь все так тесно связаны друг с другом, что о случившемся становится известно через пять секунд.

— Я тоже надеюсь, что он чист. Мне же будет проще. Итак, никаких полицейских перед входной дверью. Все должны встретиться в здании школы в двух кварталах от дома: спецназ, дорожная полиция, медики, пресс-секретарь и так далее. Как быстро вы сможете всех собрать?

— К четырем часам дня.

— Хорошо, надеюсь, до этого я получу ответ из Вашингтона, и тогда ты отправишься к своему милому дружелюбному судье, правильно?

— Думаю, мы можем ускориться. Ордер уже лежит на столе судьи О'Брайана. Он его подпишет. В прошлом он всегда подписывал.

— Отличный шаг, Джек, это позволит нам выиграть немного времени. Тогда в три часа дня начинайте, не привлекая внимания, эвакуацию людей из квартала, вежливо и ласково. «Мэм, мы проводим задержание потенциально опасного преступника, так что будьте добры, забирайте детей и следуйте в школу», — примерно в таком духе. Эти люди знают, что такое армейская дисциплина, и они выполнят приказ.

— В этом действительно есть необходимость? — засомневался военный юрист. — Карлу под семьдесят. Он не станет хвататься за оружие.

— Уверен, вы совершенно правы, майор Конно. Но рисковать нельзя ни в коем случае. Нельзя допустить жертвы среди мирного населения. Более того, каждый сотрудник правоохранительных органов, который теоретически может оказаться под огнем из дома, наденет, повторяю, обязательно наденет бронежилет.

— От пули калибра триста восемь бронежилет все равно не спасет, — возразил представитель морской пехоты.

— Не спасет, но, возможно, изменит ее траекторию, и еще мы установили, что наличие бронежилета повышает уверенность и эффективность действий, а также шансы на выживание в критических ситуациях.

— У нас в морской пехоте есть кое-какой опыт критических ситуаций, — заметил майор. — Вам приходилось слышать об Иводзиме?[10]

— Да, сэр, я не хотел вас обидеть, просто затыкаю все дыры, как могу, тупо и прямолинейно. А пока что я пару раз прокачусь мимо дома Хичкока на машине.

Пока различные службы выдвигались к месту, Рон и Джин Чендлер трижды медленно проехали по Пикок-лейн; за рулем сидел полицейский из Джексонвилла в бронежилете. Федералы соблюдали элементарную безопасность, возможно лишнюю в данных обстоятельствах, но обусловленную правилом «Всегда готовься к худшему», ставшим второй натурой для сотрудников Бюро. В первый раз Рон был в костюме при галстуке, а Джин в строгой блузке, во второй раз оба надели тенниски, бейсболки и темные очки, в третий очки и бейсболки были уже другими.

За три раза они так ничего и не увидели, хотя на самом деле наблюдение вел только один из них, тот, который сидел с дальней стороны. Тот, что находился ближе к дому, с равнодушным видом глядел прямо перед собой, зато его напарник, откинувшись назад и чуть повернув голову, высматривал все подозрительное.

— Так, выкладывай, что у тебя, — велел Рон.

— Ничего, — отозвалась Джин. — Судя по всему, дом пуст. Лужайка ухожена, но траву не стригли какое-то время. Сад прополот, все полито, нигде ничего лишнего. Но в целом вид мертвый. Никаких признаков жизни, ничего необычного, неожиданного или необъяснимого, просто аккуратный дом отставного военного, одинокого, но еще достаточно бодрого, чтобы заниматься садом. Хозяин отсутствует неделю, возможно, две; пока никаких признаков запустения нет, они появятся со временем. Машина покрыта пылью, но под слоем пыли машина чистая. Ее вымыли, после чего она целую неделю простояла на месте.

Это был «Крайслер-300», принадлежащий Карлу, с номерами штата Северная Каролина: «СНАИП-1».

Оценка Чендлер не расходилась с оценкой Рона; более того, они совпадали вплоть до мелочей.

Наконец в 16.09 Рону поступил долгожданный звонок от Ника Мемфиса.

— Все в порядке, Рон, наши юристы проверили документы, и тамошний судья дал санкцию на обыск. Можете приступать. Связывайся со мной сразу же, как только у тебя что-нибудь появится.

— Понял, — сказал Рон и повернулся к собравшимся. — Начинаем. К дому подойдем мы с агентом Чендлер. У меня рация будет включена на передачу. Если услышите выстрелы или шум борьбы, быстро спешите на подмогу.

Ответом были кивки.

— Отлично, тогда по коням.

Бойцы из отряда специального назначения сели в свои бронированные машины и завели двигатели. Рон и Джин надели бронежилеты, поверх них пиджаки. Удостоверения на шнурках они повесили на шеи. Последняя сверка с окружным прокурором, федеральным прокурором, полицейским начальством, медиками и так далее, и наконец стало ясно, что пора действовать.

Два агента забрались в черный седан, проехали два квартала и свернули к дому Карла Хичкока.

Группы бойцов спецназа с оружием наготове выдвинулись на ключевые позиции, но так, чтобы их не увидели из дома. У всех в ушах были наушники, все рации работали на прием, настроенные на один и тот же канал.

Рон и Джин вышли из машины, огляделись по сторонам, после чего Рон первым приблизился к входной двери. У обоих агентов кобуры были расстегнуты, «глоки» 40-го калибра поставлены на боевой взвод. Рон постучал в дверь, подождал, постучал еще, однако реакции не последовало.

Агенты ФБР направились вокруг дома, стуча в двери и докладывая о своем продвижении по рации. Также они заглядывали в окна, но никого не заметили. Полностью обойдя дом, они снова оказались перед входной дверью. Рон толкнул ее, и она, незапертая, распахнулась.

— Сержант Хичкок, — громко крикнул Рон, — я Рональд Филдс, специальный агент Федерального бюро расследований! Я уполномочен провести у вас обыск и допросить вас. Ордер у меня имеется. Если хотите, сначала можете переговорить с представителем военной прокуратуры, он здесь, неподалеку. Пожалуйста, выходите с поднятыми руками. Это не арест, просто обыск и допрос. В случае необходимости у вас будет достаточно времени для связи со своим юридическим поверенным.

Тишина.

— Хорошо, мы заходим в дом. — Рон достал «глок». — Чендлер, держи пистолет дулом вниз. Стреляешь только в том случае, если однозначно увидишь оружие или подвергнешься физическому нападению. Это понятно?

— Я все поняла, — заверила Чендлер.

— И ни в коем случае не стреляй в задницу специальному агенту Филдсу, каким бы большим придурком он ни был.

— Можете быть спокойны, — улыбнулась Джин.

Войдя в дом, они оказались в гостиной.

Потребовалось какое-то мгновение, чтобы привыкнуть к полумраку.

— Сержант Хичкок, мы из ФБР. Пожалуйста, дайте о себе знать.

Тишина.

Главное место в комнате занимала стена славы, повествующая о службе в морской пехоте: фотографии на базах Кэмп-Леджен и Пендлтон, на кораблях в море, в Риме, Париже, с войны во Вьетнаме, несколько обложек журналов и книги в рамках, медали в дубовом ящике со стеклянной крышкой, награды с маленькими золотыми стрелками, все очень аккуратно и ухоженно — повесть о человеке, который гордится своими достижениями и бережно лелеет прошлое.

Агенты двинулись дальше, Рон впереди, Джин — прикрывая его сзади. Они миновали коридор, ванную и небольшую, но опрятную кухню. Дальше была спальня: кровать заправлена, покрывало натянуто туго, как в казарме (чтобы отскакивала брошенная монетка), нигде никакого беспорядка, ничего не валяется.

Наконец осталась последняя комната, дверь в которую была закрыта.

Более того, снаружи висел замок, продетый в петли, прикрученные шурупами к двери и косяку.

— Выбивай дверь, — приказал Рон. — Ущерб возместим после.

Джин Чендлер пнула дверь, но та не поддалась.

— Агенту Джинни следует больше работать в тренажерном зале, — презрительно фыркнул Филдс.

— Да смогу я, — смущенно возразила Джин.

На этот раз девушка заняла правильное положение и прицелилась выше, обеспечивая максимальную нагрузку на закрученные в дерево шурупы. Она нанесла удар, дверь распахнулась настежь, и агенты шагнули в комнату.

— Господи Иисусе, — пробормотал Рон.

Через несколько часов Ник Мемфис поднялся на подиум конференц-зала центрального управления ФБР в Вашингтоне. В глаза ему ударил свет; он не видел зал, лишь ощущал в полумраке присутствие оживленной толпы. Ник встал за кафедру, прочистил горло и проверил микрофон. После чего подождал, пока пресс-секретарь Бюро Фил Прайс представит его как Ника Мемфиса, руководителя оперативной группы «Снайпер», «который сейчас сообщит, о чем мы и предупреждали, новую важную информацию».

Ник нагнулся к микрофону.

— Благодарю вас за то, что пришли. Все готовы? Джимми, будь добр, раздай пресс-релизы, проследи за тем, чтобы получили все. Отлично. Итак, как сказал Фил, у меня есть важная информация. Мы только что получили ордер на арест человека, который подозревается в убийстве Джоан Фландерс, Митча Грина, Джека Стронга и Митци Рейли.

По рядам собравшихся журналистов пробежала волна возбуждения; все подались вперед.

— Итак, главным подозреваемым в совершении этих преступлений назван Карл Р. Хичкок, шестидесяти семи лет, проживающий в Джексонвилле, штат Северная Каролина. Должен сразу заметить, что Хичкок, прошедший отличное обучение, заслуженный, отмеченный наградами снайпер морской пехоты, имеет большой опыт боевых действий, поэтому вести себя с ним надо крайне осторожно, это относится ко всем сотрудникам правоохранительных органов. Хичкок — чрезвычайно опасный человек, возможно, самый опасный из тех, кого разыскивало Бюро с тысяча девятьсот тридцать четвертого года, со времени охоты на Красавчика Нельсона.[11] На счету Хичкока девяносто три убитых врага. В период службы во Вьетнаме в тысяча девятьсот шестьдесят девятом — семидесятом годах он был одним из самых результативных снайперов морской пехоты. Вот его снимок.

Ник отступил в сторону, и у него за спиной проецируемое на экран изображение эмблемы ФБР сменилось фотографией мужчины. На строгом худом лице выделялись близко посаженные ястребиные глаза, жесткие и пристальные. В них чувствовалось шотландское или ирландское происхождение, детство в суровых Аппалачских горах, тяжелый труд на ферме с ранних лет. В старые времена этот сосредоточенный взгляд под насупленными бровями и подбородок, напоминающий кирпич, удостоились бы эпитета «дровосек с гор». В наши дни таких называют «деревенщиной» или даже «белыми отбросами».[12] Глубокие вертикальные складки, густые брови, мясистый нос, маленькая угрюмая полоска губ. Мужчина был в парадном мундире морской пехоты, в бескозырке, надвинутой на глаза. На груди теснились медали и значки.

— Эта фотография сделана в семьдесят четвертом году, через неделю после того, как Хичкок вышел в отставку в звании мастер-сержанта. Он прослужил в морской пехоте двадцать три года, трижды побывал во Вьетнаме, в последний раз в качестве снайпера и командира отделения разведывательной роты второго батальона третьего полка морской пехоты, несшего службу в районе Хыу-Ток, у самой демилитаризованной зоны. На протяжении всех тринадцати месяцев Хичкок практически ежедневно принимал участие в боевых действиях, постоянно находился под огнем. В два предыдущих раза Хичкок служил в военной полиции и командовал отделением пехотной роты. У него три медали «Пурпурное сердце», а также «Серебряная звезда», которой он удостоился за то, что помогал солдатам выбираться из подбитого бронетранспортера, рискуя жизнью и превозмогая боль от ожогов первой степени, поразивших сорок процентов поверхности тела. Как видите, послужной список Хичкока безупречен, перед нами настоящий символ героизма и самопожертвования. Вот почему все мы бесконечно огорчены случившимся.

На экране возникло новое лицо. Несомненно, тот же самый мужчина, но не такой строгий, в глазах появилась веселая искорка, щеки пополнели. Судя по позе, старый вояка с кем-то разговаривал, вероятно со своей женой, и он явно был счастлив, это не вызывало сомнений.

— Вы видите самый последний снимок сержанта Хичкока, какой нам только удалось достать. Он сделан три года назад, незадолго до смерти его жены Мэвис. Ее мы из фотографии вырезали. Вот человек, на которого мы сейчас охотимся.

— Вы не могли бы обрисовать подробности дела? — послышался голос из темноты.

— Вкратце. На основании информации, полученной при изучении снайперских школ, стрелковых клубов и других сообществ, связанных с меткой стрельбой, мы быстро установили, что в последнее время сержант Хичкок находился в состоянии глубокой депрессии и его уже две недели никто не видел. Мы получили ордер на обыск, и сегодня в четыре часа дня бригада Бюро при содействии правоохранительных органов Джексонвилла и штата Северная Каролина произвела обыск в доме Хичкока. В одной из комнат на стене вывешены фотографии жертв и других участников антивоенного движения сорокалетней давности. Повсюду написано число «97»: на стенах, на клочках бумаги, на самих фотографиях, по всей комнате. Кроме того, были найдены компьютерные архивы, свидетельствующие, что подозреваемый изучал жизнь и местонахождение различных фигур антивоенного движения, в первую очередь Джоан Фландерс, а также Стронга и Рейли. На Митча Грина информации было значительно меньше, но она тоже имелась. Мы обнаружили оружейное масло, шомпола, ящики с боеприпасами и ящик патронов калибра триста восемь с пулей «Сьерра» весом сто шестьдесят восемь гран, с полым наконечником и зауженным хвостом; именно такие пули эксперты-баллистики нашли на местах преступлений. В ящике недоставало четырех коробок, то есть восьмидесяти патронов. В доме находилась налоговая марка казначейства на оплату устройства класса три, одобренного Бюро по контролю над алкоголем, табаком и огнестрельным оружием под наименованием «устройство подавления звука», которое обычно называют просто глушителем. Кроме того, имелась заводская упаковка такого устройства, выпущенного компанией «Шурфайр», а также счет за нарезку резьбы на новый ствол «Кригер», что позволило установить глушитель на винтовку; все эти документы датированы две тысячи пятым годом. Мы обнаружили дорожные карты с проложенным маршрутом от Ист-Хэмптона на Лонг-Айленде до Чикаго и далее до Миннеаполиса. Судя по всему, Хичкок не поехал в Миннеаполис, где живет бывший радикальный деятель по имени Айвен Торсон, преподающий в университете, а свернул в Кливленд, где на презентации своей новой книги должен был появиться Митч Грин. Анализ временных интервалов между преступлениями показывает, что Хичкок спокойно успел бы добраться из одного места в другое. Мы также получили мини-выписку с банковского счета Хичкока и выяснили, что накануне убийств он расплачивался кредитной карточкой, снимая номера в мотелях как раз там, где происходили преступления.

— Где сейчас находится Хичкок?

— Где-то в дороге.

— Вы не…

— Нет, но уверяю вас, в настоящий момент все возможности тщательно изучаются. Объявлен федеральный розыск с синим кодом — самым высоким; непосредственно перед данной пресс-конференцией были предупреждены все полицейские управления континентальной части США.

— Какой же мотив? Хичкок сошел с ума? Спятил? У него психическое расстройство, вызванное синдромом участника военных действий?

— Думаю, синдром участника военных действий дал о себе знать. А также ухудшающееся здоровье; да, медицинская карта указывает на слишком медленное восстановление после перелома бедра, случившегося несколько лет назад. Затем проблемы со спиртным, за последние полгода Хичкока дважды задерживали за управление автомобилем в нетрезвом виде, и другие факты, свидетельствующие о депрессии и разочаровании в жизни. Одиночество. Полная изоляция, угнетенное состояние, вызванное смертью жены. Но было кое-что еще. На протяжении почти тридцати лет Карл Хичкок официально считался лучшим снайпером морской пехоты, воевавшим во Вьетнаме. Как я уже говорил, у него на счету девяносто три убитых врага. О нем написана книга, журнальные статьи и так далее. В своем маленьком мирке Хичкок был королем, центром притяжения и внимания. Наверняка вы догадываетесь, что это доставляло ему и моральное удовлетворение, и материальные дивиденды. Хичкок постоянно посещал оружейные выставки и стрелковые состязания, продавал свои автографы, то есть вел себя как бывший футболист, который разъезжает по многолюдным мероприятиям и торгует своей славой. Хичкок получал небольшие отчисления от некоторых продуктов, связанных с его именем, в числе которых винтовка компании «Спрингфилд», литография, на которой он изображен в боевой форме с оружием, и серия высококачественных боеприпасов. Полагаю, следует упомянуть и такой характерный факт: у него на машине номер «СНАИП-один». Однако года два назад в журнале «Солдат удачи» появилась статья, где вскользь упоминался другой снайпер морской пехоты, уничтоживший девяносто шесть врагов. В маленьком мирке Хичкока разразилась настоящая буря. Один исследователь, воспользовавшись законом о свободе доступа к информации, изучил архивы морской пехоты и установил, что действительно некий Чак Маккензи, бывший младший капрал, родом из Модока, штат Орегон, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году провел во Вьетнаме тринадцать месяцев и у него на счету официально числится девяносто шесть побед. Маккензи и в голову не приходило, что он совершил нечто выдающееся; он скромно работал в федеральном лесничестве и никому не рассказывал о службе во Вьетнаме, за исключением других ветеранов. Насколько я понимаю, Маккензи не получил никаких наград, его дети даже не знали, как их отец проявил себя в той войне, он не принимал участия в так называемой военной культуре: в различных агрессивных методологиях, обучающих использовать огнестрельное оружие, которые в последнее время переживают расцвет и распространены в специальных журналах и в Интернете. Маккензи понятия не имел о существовании культа Карла Хичкока и о вещах, связанных с его именем, о журнальных статьях и книге, посвященной Карлу и его девяноста трем поверженным врагам. Маккензи узнал обо всем этом лишь пару лет назад, когда с ним связался журнал «Солдат удачи». Тогда у Маккензи не было никаких комментариев; сомневаюсь, что они появились сейчас. Он никогда не пытался заработать, раскручивая свое имя.

Ник обвел взглядом собравшихся.

— Итак, мы видим, что Хичкок был глубоко потрясен. Человек замкнутый, он даже не подумал о том, чтобы обратиться за помощью или советом к психотерапевту. Хичкок просто удалился из мира, одиночество еще больше усугубилось со смертью жены. Определенно, первенство Маккензи не выходило у Карла из головы; пусть психологи сделают вывод, к какому он в итоге пришел заключению, однако на основании обыска в его доме нам кажется, что он видел в недавних убийствах продолжение своей службы во Вьетнаме. Это стало его последним заданием, но только теперь его врагами были не вьетконговцы[13] или солдаты армии Северного Вьетнама, а участники антивоенного движения, которые, в его интерпретации, помогали врагу. Поэтому Хичкок решил расправиться с ними, тем самым как бы вернув себе звание лучшего снайпера войны во Вьетнаме. Вот почему импровизированная штаб-квартира у него в доме исписана числом девяносто семь; не вызывает сомнения, что Хичкок будет продолжать охотиться на предполагаемых предателей до тех пор, пока мы его не остановим или пока он сам не образумится и не сложит оружие.

— В какой стадии в настоящий момент его поиски?

— Ну, в этот самый момент информация поступает всем правоохранительным органам континентальной части Соединенных Штатов. Мы продолжаем получать сведения из сотен источников. В последний раз Хичкока видели два дня назад в мотеле «Эконолодж» на окраине Шейкер-Хейтса. Мы сосредоточили основные усилия в районе, расположенном в радиусе двух дней пути на машине от этой точки. Тем временем наши криминалисты и эксперты исследуют улики с мест преступления, чтобы привнести в дело новые детали. Дорожные посты установлены на всех основных магистралях штатов Мичиган, Иллинойс, Пенсильвания и Нью-Йорк. Если Карл Хичкок нас сейчас слышит, мы настоятельно советуем ему прекратить это безумие и сдаться. Но я должен снова повторить, что мы имеем дело с вооруженным, обученным, крайне опасным человеком, ветераном боевых действий, превосходным стрелком, способным наделать много бед. Поэтому приближаться к Хичкоку следует с особой осторожностью.

— Агент Мемфис, вам не кажется, что используемые в армии «обученные убийцы», вернувшись в обычный мир, могут представлять угрозу для общества? Я имею в виду, что случившееся как нельзя лучше подтверждает доклад, представленный несколько месяцев назад Управлением внутренней безопасности…

— Вы, наверное, из «Нью-Йорк Таймс».

— Да, сэр, — подтвердил молодой журналист.

Заметив движение, Ник быстро перевел взгляд. В глубине зала Джек Хефнер, помощник директора ФБР и непосредственный начальник Ника, поднял руку и вращал указательным пальцем на манер несущего винта вертолета, что означало: «Закругляйся, у нас новости».

— А теперь, дамы и господа, прошу извинить, но у меня больше нет времени на ваши вопросы. Нам нужно продолжать охоту.

Стараясь вести себя как можно естественнее, Ник собрал бумаги, обменялся парой фраз с пресс-секретарем Бюро и вышел через боковую дверь, ускользая от журналистов, требовавших еще, еще и еще.

Пройдя в ту часть этажа, которая закрыта для посторонних, Ник увидел Джека, почти бегущего ему навстречу.

— Мы его засекли! — крикнул Джек.

— Где?

— Его кредитка была только что использована при заселении в мотель в Гранд-Рапидсе, штат Мичиган. Он там, у себя в номере. Полиция штата Мичиган может перебросить на место группу специального назначения в считаные минуты. Слово за тобой, Ник.

— Никакого штурма. Передайте им, пусть организуют наблюдение и стараются хранить тишину. Нельзя допустить, чтобы этот тип что-то заподозрил. Также нужно вызвать команду снайперов. Если Хичкок сорвется с катушек, придется его завалить. Господи, как же мне этого не хочется. И все же команда снайперов должна сидеть наготове в машине у мотеля. Я со своими людьми выезжаю немедленно.

— Ник, я все-таки посоветовал бы дать мичиганцам команду начать действовать прямо сейчас. Если что-нибудь пойдет не так, отвечать будут они.

— Джек, если командую я, мое решение — тихое спокойное наблюдение. Считай, что я уже в пути, буду на месте часа через три. — Ник посмотрел на часы: 21.35, то есть 22.35 по средне-западному времени. — Пусть заснет. Будем брать его на рассвете.

В бинокль ночного видения мотель «Эконолодж», стоящий неподалеку от шоссе 83 на окраине Гранд-Рапидса, штат Мичиган, выглядел совершенно спокойным. Он мирно дремал под ясным и холодным ночным небом. В поле зрения светились лишь несколько зеленоватых огней; немного искаженные крупным зерном усилителя сигнала, они напоминали картину кисти сумасшедшего француза, только что отрезавшего себе ухо. Эта мысль не должна была приходить Нику в голову, но она все же пришла, и он усилием воли прогнал ее, сосредоточив бинокль на окне первого этажа, шестом от входа. Окно было темным.

— Есть какие-нибудь признаки движения? — спросил Филдс.

— Никаких. Капитан, как у вас дела?

— Не сомневаюсь, скоро все закончится, — ответил командир группы специального назначения полиции штата Мичиган.

Это был коренастый парень, облаченный с ног до головы в боевое снаряжение, в котором он напоминал средневекового рыцаря. У него на груди, защищенной бронежилетом, висел пистолет-пулемет МП-5, на голове был черный шлем с поднятым забралом.

Капитан имел в виду эвакуацию постояльцев мотеля, проводимую полицией штата. Полицейские двигались неслышно, крадучись, тихо стучали в двери номеров и отводили сонных людей в соседнее здание школы, в безопасность. Тем временем были развернуты несколько наблюдательных пунктов: один в микроавтобусе на стоянке ресторана быстрого обслуживания, другой в частном доме напротив «Эконолоджа» и еще два чуть дальше, откуда просматривались все подходы к мотелю. Три спецназовца, вооруженные до зубов и в защитных доспехах, заняли номер, соседний с тем, в котором поселился Карл Хичкок, просунули через воздуховод видеокамеру на волоконном проводе, осмотрели комнату, но ничего не увидели. Ник снова взглянул на картинку, которая выводилась на большой монитор в штабной машине. Ни он, ни те, кто его окружал, также не заметили ничего особенного — лишь силуэты предметов, которые можно встретить в обычном номере убогого мотеля: кровать, комод, телевизор на тумбочке, дверь в ванную. Чувствительный микрофон не улавливал звуков дыхания.

— Он или спит, или мертв, — заметил капитан спецназа.

— Эти ребята обучены замирать неподвижно, — возразил Ник. — Хичкок может управлять своим дыханием, сводя его практически на нет. Мы должны исходить из предположения, что он в мотеле.

Поступил вызов.

Капитан принял его и пробормотал несколько слов в трубку.

— Все в порядке, — сообщил он. — Вывели последних постояльцев. Мотель пуст, из всех соседних домов жители также эвакуированы. Остались только мы и он.

— Отлично, — отозвался Ник.

— Мои ребята могут взорвать перегородку между номерами и навалиться на него в одно мгновение, — сказал капитан, — сразу вслед за шоковыми гранатами. Наверное, такой способ самый надежный и безопасный.

Нику это не понравилось. Он понимал менталитет спецназа. Ему было известно, что туда идут работать самые агрессивные полицейские, те, кто любит стрелять и постоянно бредит о геройстве. Стоит их одеть в бронежилеты и вручить оружие и мудреные инструменты, как у них сразу же руки начинают чесаться. А Ник, сам не зная почему, очень хотел взять Карла Хичкока живым. Старик заслуживал, чтобы его обслужили по высшему разряду.

— Ответ отрицательный, но спасибо за предложение, как-нибудь им воспользуюсь. Нет, брать будут мои люди. Комната маленькая; представляете, если туда ворвется целая толпа и начнет мешать друг другу? Достаточно троих. Бронежилеты, шлемы, ружья в резерве, но основная группа, то есть я сам, агенты Филдс и Чендлер, заходит с пистолетами вслед за шоковыми гранатами. Это понятно? Решать доверено мне, и я решил так.

Далее Ник уточнил детали: все группы спецназа в полной готовности на своих местах, вертолеты кружат в небе в миле от мотеля, дорожные посты расставлены, медики приготовились — все было проверено и перепроверено, и наконец осталось только одно: начать действовать.

— Пошли! — скомандовал Ник.

Как и во Вьетнаме, наступил сезон дождей. Струи хлестали практически горизонтально, проникая повсюду, превращая землю в жидкую кашу, в которой вязли ноги. Вода пропитала все; никому не удавалось укрыться от промозглой сырости.

Свэггер стоял в стороне от остальных, наблюдая, как гроб с останками Карла Хичкока опускают в землю. Боб не был знаком с покойным, поскольку третья командировка Карла во Вьетнам закончилась до того, как туда попал Свэггер; впоследствии, в меланхоличном похмелье проигранной войны, все как-то переменилось и долго еще оставалось непривычным, и они так и не встретились, несмотря на то что их жизни протекали в одной плоскости.

Затем — странная вещь — Карл медленно, маленькими шажками поднялся на вершину. Быть лучшим по-прежнему что-то значило в этой стране; появилась книга, статьи в журналах, и вскоре Карл уже получил стабильную прибавку к пенсии, раздавая автографы на оружейных выставках и стрелковых соревнованиях в качестве «добродушного дядюшки-морпеха», став идолом поп-культуры. Его прошлое, написанное кровавыми буквами, служило гарантией того, что никто не рассмеется ему в лицо, было своеобразным ярлыком элитного убийцы или рыцаря Круглого стола, в зависимости от ваших политических пристрастий. В круг избранных допускались только другие снайперы и меткие стрелки; те, кто никогда не поражал живые мишени, вынуждены были пристыженно молчать и держаться в стороне.

Далее последовало совершенно неожиданное: появилось то, что можно назвать военной культурой. Благодаря Карлу, вопреки ему или же совершенно независимо от него, в общем, по какой-то причине возник интерес к тем, чье ремесло — отнимать жизнь, к тем, кто убивал на законных основаниях. Новым героем стал снайпер, боец спецназа, профессионал ближнего боя, виртуоз владения пистолетом, стрелок на дальние дистанции. Пробудились от спячки такие журналы, как «Солдат удачи», «Спецназ» и «Боевое стрелковое оружие», серьезные люди изводили тонны бумаги, обсуждая вопросы вроде «9-мм патрон против 45-го калибра АКП» или «Стрельба навскидку: спасение жизни или бесконечная глупость?». Это увлечение охватило определенную демографическую прослойку, состоящую как из профессионалов, так и из мечтателей, одержимых желанием выяснить, каков он, идеальный воин в идеальном поединке. Фетишем этой культуры стало снаряжение, и вскоре оружейные магазины предлагали искушенному клиенту навороченные снайперские винтовки, подсумки, ремни, прибамбасы всех форм и видов, целые серии полевого обмундирования, головных уборов и наручных часов (непременно черных), ботинок, курток, кобур с застежками по последнему слову техники, с одной стороны надежных, с другой — позволяющих мгновенно доставать оружие. Карл как-то само собой стал в этом мире почетным профессором, гуру, уважаемым старейшиной. И он этим кормился, поднявшись на гребень волны преклонения перед снайперами, разъезжая по всей стране с семинарами для метких стрелков, работающих в правоохранительных органах, и получая от этого неплохой доход. Кроме того, Карл, если можно так выразиться, был еще и социальным работником снайперского ремесла, подолгу беседуя с теми, кто допустил промах или растерялся в критической ситуации. К его мнению прислушивались, и ему это нравилось. Кто мог его в этом винить? Такова человеческая натура: даже отойдя от дел, гораздо приятнее купаться в славе, чем прозябать в забвении.

А завершилось все вот чем: скромное гражданское кладбище на окраине Джексонвилла, штат Северная Каролина, ненастный осенний день, несколько безутешных стариков, вроде бы образующих толпу, но на самом деле стоящих порознь, отдельно друг от друга. Какой-то заурядный священник прочитал по книге, но не добавил от себя ничего к стандартным фразам поминания усопшего. Ни одного представителя от корпуса морской пехоты Соединенных Штатов.

Но разве могли сюда прийти официальные лица? Ведь Карл — «бывший морской пехотинец с помутившимся рассудком», «ветеран, чья психика надломилась от стресса», «обезумевший стрелок», «солдат, страдающий разочарованием и депрессией», по словам одной влиятельной нью-йоркской газеты, считавшей в порядке вещей называть морских пехотинцев солдатами. Поэтому морская пехота не прислала ни единого официального представителя, несмотря на то что Карл много отдал морской пехоте. Бобу это казалось несправедливым, но что он понимал в подобных вещах и в том, к чему они приводят?

Это была передовица «Нью-Йорк Таймс».

Боб прочитал ее в Интернете, и это было все, на что его хватило. Он с огорчением видел, как безжалостно вцепились в Карла кретины из восточной прессы, и очень сомневался, что кто-нибудь из работающих в редакциях восточных газет в свое время хотя бы просто побывал во Вьетнаме, не говоря уже о том, чтобы тринадцать месяцев прослужить там в морской пехоте, однако сейчас именно эти люди считали себя вправе кричать гневные обличительные слова и трубить в рожок.

Свэггер постарался прогнать эти мысли.

Он стареет, весь переломанный и израненный.

Боб по-прежнему прихрамывал из-за резаной раны, полученной несколько лет назад. Он поседел, осунулся, его мучили боли. В свое время в него много стреляли, несколько раз попадали, и одно его бедро, сделанное из стали, было всегда, в любую погоду, на пять градусов холоднее окружающего воздуха — постоянное напоминание о том, как плохо ему пришлось. И все же по большому счету следует признать, что он оказался везунчиком.

Боб, в общем-то, был богат. Ему принадлежали семь конеферм, разбросанных по всему Западу, которые приносили неплохую прибыль; ими прекрасно заправляла его жена. Он получал пенсию от морской пехоты, а также пособие по инвалидности, так что денег всегда было достаточно. Боб жил неподалеку от Бойсе в красивом доме, построенном в западном стиле, за которым сразу начиналась прерия, простиравшаяся до самых гор. У него были хорошие лошади, хорошие ружья и чертовски удобное кресло-качалка на крыльце. В гараже стояли внедорожник, «Форд Ф-150» и мотоцикл «Кавасаки-350». Но главным его сокровищем были дочери. Старшая недавно поднялась на новую ступень карьеры, перейдя в крупную газету, и Боба это радовало. Младшая в свои семь лет только что одержала победу на общенациональном юниорском первенстве по конкуру. Малышка была истинной наездницей-самураем. Счастье Боба в тот день не знало границ, и он даже думал, что умрет от него, но затем последовала та жуткая неделя, оставившая после себя четыре трупа и Карла с вышибленными мозгами, и все, кому не лень, начали болтать разные гадости про снайперов морской пехоты.

Наконец преподобный произнес последнюю фразу и отступил. Один за другим старики подходили к закрытому гробу, вероятно думая о тех гробах, в которые отправлял других Карл, или о тех, куда отправляли других они, а может, о тех, куда каким-то чудом они сами не попали. Никто не проронил ни слова. Такие люди не устраивают пьяные поминки, которые заканчиваются синяками под глазами, выбитыми зубами и воспоминаниями о хорошей драке. Во многих отношениях они были Карлами и Свэггерами: крепкие мужчины с быстро-реагирующими мускулами, коротко стриженными, но еще густыми волосами, глазами тысячелетних стариков, достоинством профессиональных военных или полицейских, нигде никаких признаков эмоциональных излишеств, ни стонов, ни слез. Эти люди так до конца и не поверили в рассказ про обезумевшего морского пехотинца и считали себя обязанными отдать последнюю дань уважения человеку, который всегда выполнял свой долг.

Когда все завершилось, священник подошел к Бобу.

— Мистер Свэггер, вы хотели именно этого?

— Все было замечательно, преподобный. Сколько я вам должен?

— Сэр, мне неудобно оценивать такое скорбное событие. Столько, сколько лежит у вас на сердце.

Смятые сотенные бумажки, три штуки, лежали не на сердце Свэггера, а в руке, их он и протянул священнику.

— Схожу в контору, рассчитаюсь с могильщиками, — сказал Боб.

— У вас истинно христианская душа, сэр.

— Вовсе нет, — смущенно пробормотал Свэггер.

— Вы знали его… раньше?

— Знал о нем. Мы никогда не встречались лично. Жаль, что все так закончилось.

— Мы все об этом сожалеем.

Попрощавшись со священником, Боб вернулся к дороге, где стояли машины. Он быстро проехал до конторы кладбища и расплатился. За все набежало четыре тысячи долларов, и Боб без звука выписал чек.

— Благодарю вас, мистер Свэггер. Должен заметить, вы поступили крайне порядочно. Не представляю, что бы в противном случае было с телом. Никаких родственников у бедняги не осталось. Его дом нельзя продавать еще несколько недель, а то и месяцев. Все это так печально. Мистер Хичкок достоин лучшей доли. Просто ума не приложу, что…

Боб не желал это слушать. Директор кладбища вроде бы старался говорить правильные вещи, но Свэггер, дождавшись паузы в его разглагольствованиях, улыбнулся и быстро вышел.

Он направлялся к своей взятой напрокат машине, думая: «К шести приеду в аэропорт, в десять уже буду в Бойсе, к полуночи доберусь до дома. Хорошо, что все закончилось так быстро. Было бы…»

— Простите, вы, случайно, не тот самый знаменитый наемный убийца Боб Ли Свэггер?

Это обращение застало Боба врасплох. Он так глубоко погрузился в свои мысли, что потерял связь с реальным миром — всегда непростительная ошибка. Черт побери, это еще что такое? Очередной козел?

Обернувшись, Свэггер увидел другого промокшего насквозь мужчину приблизительно одного с ним возраста, тщетно кутающегося в дождевик, в бесформенной от дождя шляпе, только морщин у него на лице было меньше, а загар был темнее. Хитрая искорка в глазах незнакомца убедила Боба в том, что, хотя вопрос и казался насмешливой издевкой, на самом деле в нем не было ничего враждебного, он свидетельствовал лишь о принадлежности к братству тех, кто сеет смерть.

— А вы кто такой? — спросил Боб.

— Ганни,[14] меня зовут Чак Маккензи. Младший капрал в отставке. Я занимался той же самой работой в течение года и еще одного месяца.

Ощутив, как что-то пульсирует в его холодном мертвом сердце, Свэггер осознал, что он все еще чуточку жив.

— Чак! Проклятье! Ну конечно, Чак. Это вы великий мистер Девяносто шесть?

— Так называют меня другие. Только не я сам. Просто рассуждал так: если у тебя есть АК-сорок семь, тебя нужно подстрелить.

— Чак, я с радостью пожму вашу руку. Мы с вами братья, это мы искали в джунглях «Калашниковы» с приставленными к ним живыми целями. Рад, что вы перетерпели те тринадцать месяцев, рад, что вы и сейчас живы и здоровы.

— Это ведь вы заплатили за все?

— Ну, наверное. Кто-то же должен был, а я отложил кое-какие деньги, только и всего.

— Ганни, мы можем поговорить? Могу я угостить вас чашкой кофе или чем-нибудь покрепче?

Боб подумал: «Вот и пропал мой план».

— Конечно, — согласился он. — Давайте где-нибудь посидим. Кофе — то, что нужно. У меня были проблемы с выпивкой, и, если я просто глотну бурбона, обо мне не услышат до следующего сезона муссонов.

Когда вызывает «седьмой этаж», нужно идти. Это правило, которое нерушимо соблюдалось и по сей день, установил сам Дж. Эдгар, еще когда этаж был пятым, а здание находилось на противоположной стороне Пенсильвания-авеню. Ник Мемфис порадовался, что утром надел галстук. Заскочив в туалетную комнату, он ополоснул лицо, однако морщины, оставленные на коже неделей круглосуточной работы, обилием перелетов и ожиданий в аэропортах, его не красили. Ник смочил волосы водой, вытер их бумажным полотенцем, сходил к себе за пиджаком и поднялся на лифте на седьмой этаж, в кабинет директора.

Его встретили секретарша, а также двое верзил в форме, которые образовывали последний рубеж безопасности в самом сердце центрального управления. Ник уже бывал в этом кабинете с алтарем флагов, со стеной почета, на которой вывешены достижения нынешнего директора, с полками, заставленными книгами, которые никто никогда не читал, памятными сувенирами, реликвиями службы в военно-морском флоте (чего стоила одна подзорная труба в латунном корпусе!) и так далее. Нику доводилось видеть панораму, открывающуюся из обращенных на юго-восток окон: Пенсильвания-авеню от здания Федерального архива с его претензиями на древнегреческую архитектуру и до самого купола Капитолия; эта картина придавала кабинету директора атмосферу дешевого кино, в котором из любого вашингтонского кабинета можно посмотреть на Капитолий с красно-бело-синим флагом, трепещущим под порывами ветра.

У директора были двое посетителей, судя по внешности — из высшей политической элиты: ладно скроенные темно-синие в неброскую полоску костюмы, сверкающие штиблеты цвета бургунди с кисточками и свежие красные галстуки, ни разу не бывавшие в химчистке. Лица гладкие и румяные (ботокс? точный ответ сможет дать только патологоанатом), волосы пышные и густые, профили выразительные, тела подтянутые (по нескольку часов ежедневных занятий в тренажерном зале). Не сразу, но Ник узнал в одном из мужчин, более полном, конгрессмена откуда-то с Запада; у второго типа на лице было написано, что он юрист или влиятельный лоббист.

— Ник, извини, что оторвал от дел, — начал директор, — но мне хотелось, чтобы эти два заинтересованных господина лично встретились с тем, кто так быстро и умело разобрался со снайпером.

— Рад с вами познакомиться, Ник. — Конгрессмен встал и протянул руку. — Джек Райдингс, член палаты представителей от штата Вайоминг.

— Билл Феддерс, — произнес второй хорошо поставленным голосом.

Должность он не назвал, однако не вызывало сомнений, что должность эта высокая.

— Ник — наш герой, — продолжал директор. — Он все еще немного прихрамывает: год назад он был ранен в перестрелке, когда предотвращал захват инкассаторской машины в Бристоле, штат Теннесси. Как твоя нога, Ник?

— Ну, с баскетболом для меня покончено, но я могу бегать и кататься на велосипеде, так что, наверное, легко отделался. А в кольцо в прыжке я и так никогда не попадал.

— Ник, ты не мог бы ввести наших гостей в курс дела? Джек представляет владения Т. Т. Констебла на Западе, а Билл — его личный адвокат. Мистер Констебл…

— Мы зовем его Томом, — сказал более холеный Билл с заговорщической теплотой, словно приглашая остальных в святая святых. — Инициалы Т. Т. он использует только в целях рекламы. Этот человек просто ненасытен.

— Пусть будет Том, — согласился директор. — Том очень обеспокоен тем, как продвигается расследование гибели его бывшей жены.

— Конечно, нет проблем, — ответил Ник. — К тому же на сегодняшний день почти все опубликовано в газетах.

Значит, это совещание с представителями Констебла? Констебл, безмерно богатый, в течение восьми лет знаменитый муж не менее знаменитой жены, имеющий везде интересы, сунул свой нос и сюда. Ему нужны личные заверения в том, что Бюро бросило на расследование все свои силы — как будто можно говорить о чем-то другом, когда дело получило такой безумный резонанс, — а также немного конфиденциальной информации изнутри. Все хорошо, все прекрасно, только так и делаются дела в этом городе, и, если ты рассчитываешь здесь на карьеру, ты должен играть по правилам.

Правила были следующие: информация — это сила. А сила — это власть. Власть, которой нужно не столько подчиняться, сколько уступать, обхаживать и ублажать. Ключом ко всем контактам был конгрессмен, который устраивал своим крупным спонсорам и сторонникам личные аудиенции с влиятельными федеральными чиновниками. Так было, есть и будет. И вот Том Констебл — Т. Т. в газетах, Том только для друзей и близких — пожелал быть в курсе. Ник удивился, что Констебл явно специально продлевал эту тему. Констебл сам жаждал внимания, возможно, именно поэтому и женился на Джоан и теперь появлялся во всех воскресных обозрениях, рассказывая о печальной судьбе своей второй жены, о том, сколько она отдала, о том, как стала жертвой той самой войны, прекращения которой так упорно добивалась. Разумеется, Джек и Митци, не говоря уже про бедного клоуна Митча, упоминались в этой трагической вакханалии лишь вскользь, но опять же у больших шишек так принято. Никто не возмущался, что это несправедливо. Ни о какой справедливости изначально речи не шло. Если провести аналогию с техникой, машина работала так, как и было задумано.

Ник быстро перечислил основные этапы расследования, стараясь не приукрашивать собственную роль. Этот ингредиент добавил директор.

— Смотрите, как быстро Ник добрался до самой сути. Он вычислил, куда именно идти, чтобы выкурить этого типа, и все заняло… сколько, Ник? Меньше трех дней?

— Систему мы стали искать лишь после второго случая, — сообщил Ник. — И ФБР возглавило расследование. Однако имя мы получили только на следующий день после третьего случая, еще через день его обнародовали, а наутро взяли преступника, хотя для наших ребят никакого деления на дни не было. Домой никто не уходил, мы работали непрерывно. Каждый внес свою лепту. На самом деле благодарить надо моих людей. Сам я лишь старался им не мешать.

— Не сомневаюсь, что вы скромничаете, — улыбнулся Райдингс.

— Думаю, я выражу мнение Тома, сказав, что работа Бюро была бесподобной, — заметил Билл, адвокат Констебла. — Выше всяких похвал. И что же дальше?

— Поскольку обвиняемый мертв, очевидно, никакого суда не будет, — пояснил Ник. — Ну а мы подготовим материалы расследования, как если бы он был жив, и выдадим отчет. После этого можно официально объявить о закрытии дела. Вслед за нами полицейские управления Чикаго, Нью-Йорка и Огайо также объявят свои дела закрытыми. В общем, это все.

— А что произойдет, если вдруг появится кто-нибудь и заявит: «Эй, вы ошиблись, в действительности виноваты масоны из Ватикана и узбекская мафия»? — поинтересовался конгрессмен Райдингс. — Ведь такое может случиться. И тогда все начнется сначала. Мне кажется, Том беспокоится, как бы трагедия Джоан не стала дойной коровой для разных сумасшедших.

— Вы же сами знаете, — добавил холеный Билл, — в отличие от шестьдесят третьего года у нас есть Интернет, всяческие виртуальные форумы, и каждый, у кого в голове хотя бы одна извилина, может мгновенно установить контакт с миллиардами других, обладающих таким же сомнительным интеллектом. В результате, как вы и сами прекрасно понимаете, эти люди составляют нахальное и откровенно вымогательское сообщество. Боже милосердный, кое-кто утверждает следующее: якобы Джоан собиралась открыть всему миру, что Том наряжается в женскую одежду, и поэтому Том ее убил! Или что он прикончил Джоан из-за ее отказа завести детей. Или что она обманула его с выбором ведущих актеров на «Месть Джастин». Другие же говорят, что Митч Грин был русским шпионом и собирался выдать Тома как резидента. То есть можно ждать чего угодно. Некоторые самые мерзкие домыслы я просто не способен повторить.

Ник поступил мудро: он подался вперед, словно собираясь поделиться какой-то действительно конфиденциальной информацией, хотя на самом деле то, что он хотел сказать, было известно любому рядовому сотруднику полицейского участка.

— Что ж, против всего этого есть довольно надежная защита. Понимаете, когда правоохранительные органы закрывают дело, оно отправляется в архив. В каждом полицейском управлении бдительно следят за процентом закрытых дел, и каждое управление, в первую очередь полиция крупных городов и штатов, а также стоящие за ними бюрократы, стремятся поддерживать этот процент как можно более высоким. Вряд ли директор меня уволит, если я признаюсь, что у нас все так же. Поэтому в действительности никто не захочет открывать уже закрытое дело, попавшее в хороший список. На практике это означает, что, если к нам придет какой-нибудь психопат, мы просто ответим, что дело закрыто, и отошлем к нашему отчету, который этот психопат наверняка уже видел в Интернете. По нашему опыту, появление такого отчета означает, что опускается занавес, подняться которому больше не суждено.

— Ник… Можно, я буду называть вас Ником? — спросил Билл.

— Конечно, меня все так зовут.

— Ник, есть какие-нибудь временные рамки?

— Ну, это преступление из ряда вон выходящее, учитывая известность жертв и убийцы, внимание средств массовой информации и так далее, поэтому, естественно, мы не собираемся торопиться и допускать какие-либо ошибки, из-за которых нас впоследствии подвергнут нападкам. Так что, полагаю, как минимум неделя.

— Понятно, — отозвался Билл, который если и был разочарован, никак не показал этого на своем холеном, ухоженном и уверенном лице. — Я тут подумал, нельзя ли ускорить процесс хотя бы немного. Том очень опечален смертью Джоан, и ему больно видеть, как все это стало достоянием общественности. Больно всем, и Том выступает также от лица родных и близких остальных жертв, в том числе от лица этого бедного спятившего сержанта. Поэтому меня интересует, нет ли возможности быстрее покончить с этим делом, закрыть, убрать на полку, чтобы все могли вернуться к нормальной жизни и постепенно прийти в себя?

— Я вас прекрасно понимаю, — заверил Ник, — и мы напряженно работаем. Но, сэр, учитывая разброс мест преступления и различия в статусе всех четырех жертв, нужно признать, что дело очень сложное, и я опасаюсь, что, если мы где-нибудь допустим малейшую оплошность, это как раз и станет отправной точкой для тех чокнутых, о которых вы говорили. Возьмите убийство президента Кеннеди — расследование продолжалось несколько лет, и в результате целое поколение лишилось веры в правительство Соединенных Штатов.

— Понимаю, понимаю. — Билл помедлил. — В таком случае есть один неплохой способ. Предположим, мы допустим утечку информации, к примеру, в «Эн-би-си ньюс» или в «Нью-Йорк Таймс». Кстати, у меня как раз есть один молодой журналист из «Таймс», который мог бы нам помочь. Эта газета обладает авторитетом чуть ли не официального государственного органа, и взгляд изнутри на ход расследования положит конец всем мерзким сплетням.

— Ну, — неопределенно произнес Ник, зная наперед, что предложение это плохое.

Журналистам верить нельзя; какой-нибудь ретивый умник, отчаянно жаждущий карьерного роста, способен наломать столько дров, что и вовек не разгребешь.

— Я поддерживаю точку зрения Тома, — вмешался директор, — однако, полагаю, пока у нас нет никакой более или менее определенной информации. Господа, я бы с радостью ввел вас и мистера Констебла в курс дела, но только когда у нас будет что-нибудь напоминающее конечный продукт. Тогда мы непременно свяжемся с вами и, надеюсь, будем полезны. А пока, Ник, считай, что на тебя официально давит «седьмой этаж», и старайся побыстрее закруглиться, раз заинтересованных сторон так много. Это неправильно, это несправедливо, это ни в какие ворота не лезет, но это Вашингтон.

Все посмеялись над мастерским ходом директора, в котором, однако, под напускным весельем проступала весомая властность.

— А теперь прошу меня извинить, я провожу Ника в оперативный отдел. Рад, что заглянули к нам и выразили свою озабоченность.

Все встали, пожали друг другу руки, и после заключительных, ничего не значащих фраз директор и Ник вышли в коридор и направились к лифтам.

— Извини, Ник, но у Констебла связи в администрации, влиятельные люди, и, когда он нажимает, я вынужден делать вид, будто немного прогибаюсь.

— Да, сэр, — отозвался Ник.

— Почему-то они очень заинтересованы двигать это дело. Знаю, ты работаешь как вол, но в наших интересах, если ты подготовишь отчет как можно раньше и поделишься чем-нибудь с «Таймс».

— Сэр, поверьте, как только смогу, я сразу же…

— Позволь задать тебе всего один вопрос: в чем заминка? Тебе нужны еще люди? Что, объем слишком велик или есть какие-то технические проблемы? Если тебе необходима помощь, ты ее получишь на сто пятьдесят процентов. Я тоже хочу поскорее с этим разделаться.

— Да, сэр. На самом деле людей достаточно, но…

Ник замялся.

— Напоминание специальным агентам: никогда не умолкай задумчиво в присутствии директора. Размышления не помогут подняться на седьмой этаж — только результаты.

— Да, сэр. Проблема вот в чем, сейчас поясню. На мой взгляд, ничего существенного, просто до сих пор я, то есть мы ни с чем подобным не встречались. Это как-то странно, и мы порядком озадачены.

— Какая-то аномалия?

— Вот именно. Мне еще никогда не приходилось с таким сталкиваться.

— И в чем же аномалия?

— Аномалия в том, что в деле нет ни одной аномалии.

Директор крякнул.

— Расследование проводится в реальной жизни, — продолжал Ник, — и в ней всегда находится какая-нибудь аномалия, какой-нибудь маленький случайный фактик, бессмысленный, который не укладывается в общую картину и никуда не ведет. Кто-то прибыл куда-то слишком быстро и не запыхался; кто-то выглянул из окна, что-то увидел, истолковал превратно, и возникла ошибка; на месте преступления обнаружен отпечаток пальца семилетней давности, и он все перечеркивает. Таков мир, в котором нам приходится работать: грязный, шумный, населенный живыми людьми, полный необъяснимого и неаккуратного. Надо всегда быть готовым к сюрпризу, это совершенно естественно. Однако в данном деле все со всем стыкуется. Ничего лишнего, ничего неожиданного. Все идеально: баллистическая экспертиза, криминалистика, характер пятен брызнувшей из артерии крови, образцы волокон, отпечатки пальцев, всевозможные чеки и квитанции, показания свидетелей, заключения коронера, анализ ДНК. Ни пятнышка грязи. Все слишком чисто и аккуратно, и это меня очень беспокоит.

— И ты не можешь отыскать ни одной досадной ошибки?

— Совершенно верно. Мы повторяем все снова и снова и раз за разом заходим в тупик. Каждый день всплывает что-нибудь новое, и это обязательно четко встает на свое место, как элемент мозаики.

— Ладно, я только прошу, не увлекайся чересчур тем, что, в конце концов, лишь полное и абсолютное ничто. Ведь главным безумием всевозможных психов, которые повсюду видят заговоры, является уверенность, что чем меньше доказательств, тем более очевиден заговор. Эти люди превратно толкуют реальность. Отсутствие доказательств для них имеет большее значение, чем сами доказательства.

— Справедливое замечание, — согласился Ник. — И все же есть одна вещь, которую мне хотелось бы сделать. Надеюсь на ваше разрешение.

— Выкладывай.

— Вольный стрелок.

— Гм, — отреагировал директор.

— Имеется в виду человек посторонний, независимый, свободный от наших предвзятостей, который оценит дело свежим взглядом.

— Нейтральный наблюдатель.

— Тот, кто склонен не верить нашим объяснениям. Тот, кто готов сражаться с нами. Тот, кто интуитивно чувствует наши слабости. Тот, кто прекрасно разбирается в оружии, в особенности в динамике стрельбы, потому что сам одержал множество побед, поражая цели из большой железяки. Тот, чей жизненный опыт заставляет боготворить снайперов морской пехоты, кто ни за что не примет как аксиому предположение о виновности снайпера-морпеха. Просто так устроен его мозг. Далее, он сам служил снайпером в мор…

— Свэггер.

— Да.

— Господи, Ник, несомненно, этому человеку во многих отношениях нет равных, но можно ли его контролировать? Конечно, нам удалось обратить его похождения в Бристоле себе на пользу, это правда, но тогда он как раз продемонстрировал, что абсолютно никому не подчиняется. Ник, только представь, если бы пуля пятидесятого калибра, которую он всадил в вертолет, вместо этого попала бы в автобус, полный сирот-вундеркиндов, направляющихся в церковь!

— В этом случае я сейчас регулировал бы дорожное движение где-нибудь в Миссисипи, — заметил Ник.

— Ну а я был бы твоим начальником и зарабатывал в час на двадцать пять центов больше. Ник…

— Свэггер умен, — перебил директора Ник. — Мало кто разбирается в этих вещах лучше его. И он честный. Он скажет все как увидит, и никакой ерунды, никакой политкорректности, прямо и начистоту. В этом смысле Свэггер — неподкупный служитель закона девятнадцатого века.

— Ну прямо Клинт Иствуд, — усмехнулся директор. — Запомни: ты гоняешь Свэггера на всю катушку, следишь за каждым его шагом. У тебя есть еще три дня. Этот отчет нужен нам как можно скорее, и даже раньше.

Он держал в руках вещь. Это была «учебная винтовка» Карла, старательно воспроизведенная копия «Ремингтона М40А1» калибра .308 — снайперской винтовки, поступившей на вооружение морской пехоты в девяностых годах. Разумеется, Карл совершал свои героические подвиги во Вьетнаме со старой снайперской винтовкой модели 70, калибра .30–06, с массивным стволом и 8-кратным оптическим прицелом «Юнертл» длиной добрых два фута. Однако эта система безнадежно устарела, и Карл, как учитель в школах снайперов, как советник подразделений специального назначения полиции и знаменитость, посещающая стрелковые клубы, вынужден был обзавестись чем-нибудь более современным. Поэтому в 1997 году он купил винтовку с серийным номером 5965321.

Судя по всему, эта винтовка с серийным номером 5965321 стала судьбой Свэггера, как тот ни старался от нее уйти. Ник надавил на все нужные рычаги: долг перед морской пехотой, долг перед программой подготовки снайперов и снайперским сообществом, один шанс на миллион, что это игра, затеянная какими-то козлами, и разгадать ее сможет только он, Свэггер, и старый ковбойский принцип насчет того, чтобы навести в мире порядок. Против подобных доводов такие возражения, как «Я стар, я устал, у меня нет сил, я хочу спать, у меня болит нога», были практически бессильны. И вот Свэггер держал в руках винтовку Карла в городе, который он ненавидел больше других, в окружении людей, из которых доверял только одному.

Карл получил винтовку с серийным номером 5965321 через службу снабжения базы Кэмп-Леджен, которой мог пользоваться как ветеран в отставке, выписав чек (также восстановленный) на 345 долларов 89 центов, против розничной цены почти в 700 долларов, которую ему пришлось бы заплатить, если бы он был гражданским лицом, — приобретение весьма выгодное. Сотрудники ФБР обнаружили товарный чек в бумагах Карла, и сейчас Боб видел его перед собой: полицейская винтовка «ремингтон» модель М40А1, с массивным стволом длиной двадцать четыре дюйма и точно настроенной работой спускового механизма. Карл купил эту винтовку, Карл ею пользовался, Карл ее знал и любил, тут нет никаких сомнений.

Как и всякий первоклассный стрелок, Хичкок усовершенствовал свое оружие. Он приобрел охотничье ложе «Макмиллан» пустынной камуфляжной расцветки (желтый с охрой), в девяностые считавшейся писком моды. Кто-то, сам Карл или его приятель-оружейник из морской пехоты, установил ствол на новое ложе и прикрепил к нему кожаный ремень от «Спрингфилда» модели 1903 года. Также Карл купил тактический прицел «Льюпольд» 3,5х10 с тысячными делениями на перекрестье, неплохую альтернативу 10-кратному «Юнертлу», стоящему на вооружении морской пехоты и не поступающему в открытую продажу. Карл установил прицел на кронштейн «Баджер», закрепленный на ствольной коробке с помощью болтов. Стандартный спусковой механизм «Ремингтон» он заменил на «Джуэл», срабатывающий от усилия в пять унций, без люфта и свободного хода. Использовал Карл только отборные боеприпасы с пулей весом 168 гран и, износив родной ствол, поменял его на «Харт», дотошно записывая каждый выстрел. Несколько лет назад, обнаружив, что среди клиентов много представителей правоохранительных органов, склонных использовать оружие с глушителем, Карл прошел все бюрократические препоны Бюро по контролю над алкоголем, табаком и огнестрельным оружием и получил разрешение приобрести устройство класса III, которое иначе держать противозаконно, а именно глушитель «Шурфайр» с лазерной подсветкой. Карл заплатил оружейникам «Шурфайр», и те нанесли на дуло нового ствола «Кригер» резьбу для накручивания стальной трубки, уменьшающей уровень шума. Теперь при нажатии на спусковой крючок винтовка не грохотала, а издавала что-то вроде хлопка или шлепка — звук гораздо более тихий и, что значительно важнее, рассеивающийся в пространстве, следовательно, не ассоциируемый с выстрелом из огнестрельного оружия. Оружейники поработали так хорошо, что смогли установить «консервную банку», как именуется на профессиональном жаргоне глушитель, не нарушив точности боя. Эксперты ФБР уже проверили эффективность конструкции: они получили кучность с разбросом в единицы угловой минуты, в среднем 0,675 на дистанции сто ярдов, 1,866 на дистанции двести ярдов и 2,84 на дистанции триста ярдов, при этом прицел был пристрелян на дистанции сто ярдов.

Такое грозное оружие было способно без труда поразить всех четырех человек, жертв последней безумной недели, и, учитывая уровень мастерства Хичкока, эти выстрелы находились в пределах его компетенции. Больше того, глушитель маскировал местонахождение убийцы, гарантируя возможность скрыться с места преступления. Данные баллистической экспертизы совпадали, гильзы совпадали, отпечатки пальцев совпадали; все выстрелы мог без труда сделать такой человек, как Карл, обладающий боевым опытом и поддерживающий должную форму; если говорить о временных промежутках, все перемещения были по силам одному человеку, даже если ему шестьдесят восемь лет.

Винтовка, центр тяжести которой немного сместился из-за восьмидюймового глушителя, лежала на длинном столе в комнате на третьем этаже, расположенной в здании имени Дж. Эдгара Гувера в Вашингтоне. Она являлась частью невеселого собрания улик, с помощью которых оперативные работники и технические специалисты доказали, что Карл, и только Карл, ответствен за четыре убийства, совершенные в течение семидневного смертельного загула. Все аргументы перечислялись в черновике отчета, а сам отчет должен был появиться как можно скорее, в тандеме с официальным закрытием дела со стороны Бюро, чьему примеру обязательно и с готовностью последуют соответствующие полицейские управления. На этом все кончится. Свэггер уже несколько раз прочитал отчет, и, хотя документ еще оставался предварительным и незавершенным, выглядел он очень убедительно.

Дома у Карла (адрес приводился) агенты ФБР обнаружили «оперативный центр»: комнату с подробным описанием образа жизни девяти известных антивоенных активистов конца шестидесятых — начала семидесятых, и среди них Джоан-Ханой Фландерс, Джека Стронга, Митци Рейли и (надо признать, в значительно меньшей степени) Митча Грина. Число «97» — количество побед, которые требовалось совершить Карлу, чтобы вернуть себе звание лучшего снайпера морской пехоты войны во Вьетнаме, — было выведено тридцать девять раз, на клочках бумаги и на стенах, хотя опять же следовало признать, что получить однозначное заключение почерковеда всего по двум цифрам очень трудно.

Это число предполагало мотив, возможно иррациональный для многих, но, несомненно, вполне допустимый в свете физического угасания, признаков психического расстройства и глубокой депрессии, проблем с алкоголем, одиночества и изолированности от общества.

Другие улики также выглядели убедительно. «Бумажный след» документально подтверждал все переезды бывшего морского пехотинца за последнюю неделю его жизни, от покупки синего микроавтобуса «форд» за 16 900 долларов в магазине «Вудис» на окраине Джексонвилла до оплаченных кредитной карточкой «Виза» счетов за заправку, по которым вырисовывался весь путь от Джексонвилла до Лонг-Айленда, затем до Чикаго, Кливленда и наконец до Энн-Эрбора. Ту же историю рассказывали счета за проживание в мотелях.

Кроме того, имелся сам микроавтобус, перепачканный отпечатками пальцев Карла и следами ДНК, а также образцами почвы, несомненно принесенной в салон на ботинках Карла, идентичной почве с двух мест преступления из трех. Свидетели тоже все подтверждали, более или менее. Да, это тот самый тип, да, пожилой, какой-то нелюдимый, да, похоже на него. Конечно, свидетели были наименее впечатляющей частью доказательств — это были люди из гостиничного бизнеса, которым ежедневно приходилось видеть сотни лиц, но и они более или менее сходились в показаниях.

«Карл был там. Это сделал Карл, — говорил себе Боб. — Взгляни правде в лицо».

Мотив? Ну что тут можно добавить? Мотив имел смысл — такой, как у убийц в кино. Да, конечно, Карл узнал, что он больше не лучший, его деревенская натура сломалась, и он спятил. Все это совсем не в духе тех сержантов морской пехоты, которых знал Боб, поскольку эти джентльмены, и он в их числе, старались спрятать прошлое поглубже и больше его не трогать. Даже в самые страшные моменты, когда воздух был наполнен летящим свинцом, попадающим во всех и во всё, их лица, вымуштрованные железной дисциплиной, оставались флегматичными и почти равнодушными. И дело было не в том, что они не знали страха; просто они чувствовали ответственность, ведь под их началом находились мальчишки на грани паники и бегства, и лучшим оружием являлись холодные бесстрастные лица. Эта сержантская мина специально отрабатывалась — спокойная, рассеянная, безмятежная, возможно, немного раздраженная, но на самом деле игнорирующая все дерьмо вокруг.

Но неужели человек с подобным опытом сломался, как гласила основная версия, а затем (вот где самое странное!) разделился на два существа: одно — по-прежнему выдержанное, способное собирать и анализировать информацию, подготавливать сложную операцию и безукоризненно ее осуществлять, в том числе великолепно стрелять, после чего отходить, ни разу не сплоховав в незнакомой обстановке, и другое — откровенно свихнувшееся, словно утка, захваченная смерчем? Это не вязалось ни с одной теорией человеческого поведения из известных Бобу, а ему многое довелось повидать на своем веку. Он слышал о великих воинах, которых черные псы депрессии разрывали на куски; мало того, он сам был одним из них — в другой жизни, одинокий, озлобленный неудачник, ушедший в лес, не имея при себе ничего, кроме ярости на всех и вся; однако обычно эти ребята в одну из ночей проглатывали пулю 45-го калибра. Они слишком уважали оружие, чтобы снова начинать уничтожать всех подряд. Эти люди могли кончить жизнь забытыми беспробудными пьяницами, домашними тиранами, бьющими своих жен и детей, развратниками и записными драчунами, но им и в голову не приходило становиться хладнокровными серийными убийцами. И все же, по-видимому, какие-то мозговеды считали, что такое возможно; синдром запоздалого стресса боевых действий или как там по-научному. Эти ребята в белых халатах гораздо умнее его, Боба, так что, наверное, кое-что смыслят. Они утверждают, что такой мотив возможен, значит, такой мотив возможен. От этого никуда не деться. Карл получил тот кусочек славы, который подарила ему война во Вьетнаме, прокатился на нем по полной, а затем, когда все это превратилось в ничто, сломался. Пусть будет так.

Боб отбросил мотив в сторону и обратился к самой унылой и нудной задаче, чувствуя, что никакого прогресса пока нет и не предвидится.

Это был собственно итог преступлений: четыре трупа. Бобу приходилось видеть трупы всю свою жизнь, и сам он многократно вносил личный вклад в дело всеобщего истребления по бессмысленным причинам. Он представлял, что творят пули с плотью и костью. В него самого попадали по меньшей мере семь раз, и одна его бедренная кость держалась на шарнире из нержавеющей стали, вживленном туда, где прошла пуля калибра 7,62 мм, разрывая все в клочья. Боб знал, какие жуткие последствия может иметь столкновение куска свинца, заключенного в медную оболочку и летящего со сверхзвуковой скоростью, с человеческим телом, ведь почти со всеми вариантами подобных жутких последствий ему довелось столкнуться.

Свое виртуальное путешествие в морг Боб начал с первой жертвы — кинозвезды, которая единственная была убита выстрелом в тело. От фотографий с места преступления толку было не много. Они лишь показывали женщину в красивом платье, миниатюрную, гибкую, лежащую ничком на кирпичном полу в сонном, расслабленном положении, тем не менее полном достоинства: колени вместе, что не открывало ничего нежелательного (а полицейские фотографы славятся своей склонностью лишать мертвое тело остатков достоинства, снимая крупным планом колени и выше). Внизу натекла лужица крови, одна дорогая туфля слетела с ноги, и стало видно, что ногти на ногах покрыты лаком. Казалось удивительным, что эта женщина быта на несколько лет старше Боба: стройные ноги, тонкие запястья, подтянутая шея — она выглядела на ухоженные тридцать пять. Маленькое пятнышко цвета шербета обозначало входную рану, но основной ужас был снят с другого ракурса, и когда Боб перешел к этой фотографии, он увидел треугольник черной жидкости, пропитавшей насквозь одежду. Откинутая в сторону обмякшая рука; кровь протекла по рукаву и, просочившись между согнутыми пальцами, выплеснулась ручейками на кирпич.

Снимки, сделанные в морге, показали еще меньше. Аккуратное маленькое отверстие входной раны, выходная рана (очищенная) размером с кулак, пуля прошла из левой передней части тела в заднюю правую, то есть от груди до лопатки. Увы, между ними находилось сердце, и оно буквально разорвалось от огромной кинетической энергии. Отдельная фотография показывала изуродованный орган, и Боб поежился, подумав о миллионах тех, кто любил и ненавидел эту женщину, кого трогало ее искусство или выводила из себя ее политика, кто работал вместе с ней в кино или в роликах, пропагандирующих аэробику, кто обожал ее знаменитых отца и брата, кто следил за ее жизнью по глянцевым журналам и телевизионным новостям. Что бы они сказали, увидев этот превратившийся в кашу кусок мяса, в котором, как принято считать, находится душа?

Отложив в сторону дело Джоан Фландерс, Боб перешел к гораздо более жутким снимкам и рисункам, запечатлевшим Джека Стронга и Митци Рейли. Боб старался оставаться профессиональным, объективным и отрешенным, однако это ему не удавалось, поскольку фотографии действительно были чудовищными.

В конце концов, целостность головы является наипервейшим биологическим требованием. Голова — это сейф, сундук с сокровищами, ковчег, содержащий самое святое, все то, что делает человека человеком. И если ее разбить вдребезги, это зрелище кого угодно выведет из душевного равновесия. Боба, по крайней мере, вывело.

Лицо у Джека Стронга отсутствовало. Его просто не было. Входная рана оказалась относительно небольшой — крохотное отверстие тридцатого калибра, которое с трудом просматривалось в густых волосах Джека. Пуля чуть отклонилась в сторону и, разрывая все на своем пути, подобно тайфуну, в какие-то доли секунды набрала колоссальную энергию; в конце концов произошел самый настоящий взрыв, уничтоживший начисто то, что когда-то было левой четвертью лица. Остался только огромный зияющий кратер, наполненный месивом из красного творога, раздавленной фасоли, ломаных ломтиков жареного картофеля и изрыгнутого банана — и все это в чаше расколотого черепа. Если смотреть на эту фотографию достаточно долго, изображение начинало расплываться, превращаясь в жерло действующего вулкана, запечатленное сверху.

Невероятно, но фотографии Митци были еще страшнее. Поскольку кости, и в том числе кости черепа, были у нее тоньше, пуля, выходя из головы уже смятой и отклонившейся в сторону, просто разорвала лицо на три отдельные части. Эти три части под давлением раскаленных газов и гидравлического удара расширились, словно оболочка надутого воздушного шарика, однако затем, когда внутреннее напряжение спало, они снова собрались вместе, но уже с некоторым смещением. Результатом стало жуткое ощущение того, что лицо раздроблено: каждый кусочек, несомненно, принадлежал Митци Рейли, знаменитой участнице партизанской войны шестидесятых, ставшей затем профессором университета, однако все они были чуть повернуты друг относительно друга, и между ними зияли глубокие раны. В целом лицо настолько отличалось от ожидаемого, что воистину шокировало. Даже Боб, которому было не привыкать к ужасам войны, не смог долго его разглядывать и поскорее обратился к диаграмме вскрытия, подколотой к отчету. На диаграмме было изображено обнаженное безликое тело, на котором патологоанатом отметил крестиками входную и выходную раны на передней и задней сторонах черепа, приписав заключение, что эти раны «соответствуют повреждениям, причиненным летящей с высокой скоростью пулей». Вот так-то, Шерлок. Кроме того, указывались координаты ран с точностью до миллиметра. «Эпицентр входной раны находится по вертикали в 133 миллиметрах ниже самой высокой точки макушки и в 133 миллиметрах выше самой низкой точки подбородка. По горизонтали он расположен в 62 миллиметрах от левой и правой затылочных костей».

Именно здесь Боб впервые почувствовал какую-то зацепку. Его подсознание, наткнувшись на что-то странное и необычное, подало команду присмотреться внимательнее. Бобу это не понравилось. Он не жаждал совершить открытие, обнаружить улику, след чьей-то чужой руки. Это так усложнит жизнь ему самому и всем остальным! Боб не был готов взглянуть правде в лицо.

И все же ощущение не уходило. «Что я упускаю из виду?» — спрашивал себя Боб. Явно что-то было не так. Что-то настолько очевидное, что никто не обратил на него внимания; что-то буквально витающее в воздухе пустого кабинета на третьем этаже. Все дело в крестиках. На диаграммах с рисунками тел крестики изображали входные и выходные отверстия, четыре раза по два, — всего восемь крестиков, непреднамеренная ассоциация с порнографией,[17] но не только. «X» — неизвестная величина, «X» — загадка. Боб долго изучал крестики, сопоставляя характер всех восьми, но… затем все исчезло.

Расстроившись, Боб взялся за беднягу Митча Грина, наименее значимого из четырех братьев по оружию. Сам Митч сейчас сказал бы: «Мы братья по дыркам, верно?» Митч всегда был шутником и остался им даже после смерти; на первой фотографии казалось, что он просто отрубился и блеванул, осел в кресле на сцене кливлендского книжного магазина «Бордерс», с черным подтеком на обмякшем подбородке. Вспоминая его прежние хохмы и выходки, при виде этого снимка хотелось смеяться.

Однако вид сзади сразу же открывал страшную правду. Вся нижняя часть черепа была оторвана, в том числе соединение спинного и головного мозга, словно срезанное бритвой. Лицо Митча напоминало мускусную дыню с большим углублением там, откуда были вычищены семечки. Еще один потрясающий выстрел — пуля не зацепила ни зубы, ни язык, а просто пролетела через заднюю стенку гортани в нижнюю черепную полость.

Покачав головой, Боб поскорее перешел к оставшимся снимкам из морга и отчету о вскрытии, но не нашел в них ничего значительного. На фотографиях была видна очищенная выходная рана, патологоанатом выделил цветом на диаграмме отсутствующие части черепа и головного мозга, где в центре, естественно, стоял крестик, обозначающий выходное отверстие. В случае с Митчем пуля также была обнаружена: пробив насквозь стену за спиной жертвы, она попала в комнату отдыха персонала магазина, после чего, никого не задев, завершила свой путь в обивке старого дивана. Немного деформированная за долгий полет, она оказалась еще одной пулей «Сьерра» весом 168 гран, с полым наконечником и зауженным донышком, такой же, как и три других, прямиком из коробки, обнаруженной в микроавтобусе Карла на стоянке перед мотелем. Четыре выстрела, четыре убитых, все как в книге. Мастерская работа снайпера-профессионала.

Свэггер откинулся назад. У него болела голова, болело бедро, болело все тело. Господи, как же ему хотелось выпить! Жаль, что это не значилось в программе. По сути, он завершил работу и не нашел ничего, ничегошеньки, черт побери. Все случилось именно так, как говорили эксперты Бюро, не подкопаешься. Это сделал Карл.

Очень не хотелось мириться с подобным заключением, но тут уж ничего не попишешь. Это Карл.

Что ж, определенно стрелять Хичкок не разучился. Оценивая убийства исключительно с профессиональной точки зрения, приходилось признать: отличная стрельба.

Боб еще больше отодвинулся назад, страстно желая оказаться где-нибудь подальше отсюда. Нужно пройтись по фактам снова и снова, необходимо убедиться, что ничего не упущено.

Он достал из желтой папки лист бумаги, на котором фиксировал свои замечания. Их было немного, вот единственное по-настоящему интересное: «Нет отклонения в сторону в случае Стронг — Рейли; почему пуля прошла через стекло, не отклонившись? Снайпер переместил винтовку? Почему?» — но и оно никуда не вело. Боб скомкал лист, размышляя о том, как вернется в гостиницу пораньше, возможно, посмотрит кино, съест вкусный ужин без выпивки и все такое. Крутанувшись в кресле, он увидел в пятнадцати футах мусорную корзину и, как поступили бы на его месте девять из десяти американских мужчин, тотчас же схватил смятую бумагу обеими руками, поднял их на уровень подбородка, оценивая вес, рассчитал силу и выбросил кисти вверх и вперед, разжимая их в нужной точке. Шарик устремился к мусорной корзине, которая превратилась в оранжевое кольцо в десяти футах над деревянным полом, ставшим площадкой, и последний свой бросок из-за трехочковой линии Боб Ли Свэггер совершил за секунду до окончания финала первенства Национальной студенческой ассоциации по баскетболу, в котором «Киты-полосатики» из Арканзаса уступали всего два очка (89:91)… кому? ах да, университету Дьюка, которые были, как всегда, хороши…

Боги, определяющие полет маленьких скомканных бумажных шариков, были благосклонны. Воображаемый мяч пролетел по идеальной параболе, подпитывая силы от воздушных течений и водоворотов, и, достигнув апогея, начал снижение. Есть! Идеальный бросок. Три очка. Прогудела сирена, толпа взорвалась ликующими аплодисментами, Арканзас победил. В самую середину, сетка даже не шелохнулась.

Маленькая драма из детства завершилась, Боб снова повернулся к столу.

Так, погоди-ка… Идеальный бросок. Повторить его не удастся и в миллион лет. Или удастся?

Боб быстро скомкал еще один лист бумаги, развернулся и сделал те же движения. Арканзас опять победил со счетом 92:91, и защитник Боб Ли Свэггер вновь стал национальным героем, однако бумажный шарик, перед тем как скрыться в корзине, задел за край. Боб попробовал еще три раза, попал дважды, но больше не воспроизвел идеальную точность первой попытки.

О чем это говорит? Так о чем же?

Это были взрослые люди, профессионалы своего дела, но в тех редких случаях, когда директор заходил в их комнату, без пиджака, с закатанными рукавами рубашки и сбитым набок галстуком, все сразу напрягались. Это кажется нелепым, однако именно так и происходило.

Поэтому, когда большой босс появился в рабочем кабинете, гомон голосов мгновенно сменился полной тишиной. А за секунду до этого агент Чендлер, которую из-за молодости, светлых волос и чрезвычайной привлекательности теперь называли Старлинг, по фамилии героини Джоди Фостер из кинофильма «Молчание ягнят», сидела вместе с Роном Филдсом и другими старшими агентами из оперативной группы «Снайпер» и добродушно ворчала «по поводу ситуации».

Ситуация заключалась в том, что не происходило ничего существенного, только проверки, перепроверки и снова проверки. Старлинг должна была следить за временной линией, фиксировать в хронологическом порядке ход расследования, следить, чтобы все улики были запротоколированы с указанием источника и ответственного лица и приложением документов о юридической законности и чтобы все лабораторные отчеты сопровождались аннотацией и выводами. Это она написала первый примерный вариант того отчета, который, дополненный и расширенный, ознаменует роспуск оперативной группы «Снайпер» и официальное закрытие дела.

Однако в последнее время даже сверхдеятельная Старлинг особенно не утруждалась; она даже позволила себе потратить на обед целых полчаса вместо обычных двенадцати минут и приехала в гости к своему жениху, аналитику из одного внушительного здания без вывески, расположенного в Лэнгли, штат Виргиния,[18] раньше десяти часов вечера.

— Это как-то странно, — рассуждала она, сидя в рабочем кабинете. — Я все проверяю и проверяю…

— Знаешь, Старлинг, — ответил Филдс, — это ритм любого серьезного расследования. Все продолжается, продолжается, продолжается, а затем пшик — и больше ничего нет. Просто привыкни к этому. И еще уясни: нам, в частности, платят за то, чтобы мы ждали, когда этот гений консультант скажет свое слово.

— Кстати, а что он за птица? — спросил Боб Мартин, лучший следователь полицейского управления Шейкер-Хейтс.

— Ну, считается, что это большой знаток оружия. Не только в теории, но и в оперативной практике. Ходят слухи, что Ник Мемфис внедрил его в Бристоле и именно так удалось завалить банду Грамли.

— Он похож на Бадди Эбсена в роли старого полицейского,[19] — заметил Боб. — Как там его звали? Макгивер?

— Нет, Макгивер — это молодой. Кажется, Барнаби Файф.

— Нет, — возразила Старлинг. — Барнаби Джонс.

Старлинг смотрела все передачи о правоохранительных органах, какие только выходили в эфир, поскольку была родом из чисто полицейской семьи: ее отец возглавлял дорожную полицию штата Аризона, а двое братьев работали в ней инспекторами.

— Очко в пользу Джоди, — улыбнулся Мартин.

— Эй, Боб, не надо так ее называть. Она у нас Старлинг.

— Ребята… — начала было Чендлер, но осеклась, увидев «его превосходительство».

Директор постучал в дверь кабинета Ника и открыл ее, когда изнутри донеслось «да». Он оставил дверь открытой, предположительно для того, чтобы подчиненные все слышали и получили информацию прежде, чем ее выдаст Ник. Директор славился своими организаторскими способностями.

— Не надо, Ник, не вставай.

Ник, поднявшийся из-за стола, опустился на место.

— Да, сэр. Может, хотите кофе?

— Насколько мне известно, кофе у вас дрянь. Предпочитаю кофе в отделе борьбы с организованной преступностью. Вот там кофе так кофе!

— Да, господин директор.

— Ник, говори. Я просто проходил мимо. Мне не хочется уподобляться этим козлам, которые суют нос во все мелочи, сам таких знаешь, но ты со своим консультантом условился о времени?

Директор не потрудился сесть, и на бюрократическом языке это означало, что беседа будет краткой — быстрое введение в курс дела, а не серьезное обсуждение стратегических задач.

— Сэр, я ему постоянно твержу, что время не на нашей стороне, но он действует осторожно и расчетливо. Благодаря этому он оставался в живых все эти годы.

— На меня давят со всех сторон. Кажется, «Нью-Йорк Таймс» работает на Констебла, как и его лоббист и этот конгрессмен. Со мной уже связывались из Чикаго и Нью-Йорка, уверен, что и Кливленд не за горами. Все требуют действий, в нашем пресс-центре люди буквально днюют и ночуют в ожидании новой информации.

— Я вижу их каждое утро.

— Ладно, я тут подумал, мы можем выдать какой-нибудь промежуточный отчет? Ну, что-нибудь такое, чего еще не было. Например, подтвердим, что мы проверили все передвижения Хичкока по местам преступлений. Это ведь так?

— Тут все железно.

— Такое заявление нас ни к чему не обяжет, зато выставит в хорошем свете. Сделай утечку в «Таймс». У тебя есть человек, кому можно это доверить?

Поднявшись, Ник посмотрел поверх плеча директора.

— Старлинг, будь добра, подойди сюда.

Девушка тотчас встала и направилась в кабинет.

— Прошу прощения. Я не должен был так называть вас, агент Чендлер. Вы знакомы с директором? Сэр, это специальный агент Джин Чендлер, которой я поручил подготовить предварительный отчет. Она отлично знает свое дело, нюх как у ищейки.

— Старлинг? Я все понял. Что ж, надеюсь, Старлинг, ты оправдаешь свое прозвище.

— Я тоже надеюсь, сэр, — отозвалась Чендлер, для которой настоящая Старлинг была богиней, определившей ее решение поступить на службу в ФБР.

— Кажется, я знаком с твоим отцом. Аризона? Отличный полицейский.

— Лучший из лучших.

— Старлинг… прошу прощения, агент Чендлер.

— Я уже к этому привыкла, господин директор.

— Так или иначе, у тебя есть опыт общения с прессой?

— Мои отец и братья не любят делиться с журналистами.

— Что ж, это неплохо в большинстве случаев. Но иногда можно выиграть немного времени, если бросить собакам маленькую кость, чтобы они перегрызлись из-за нее, оставив нас в покое. Гм, я вот тут подумал…

Зазвонил телефон.

— Не стесняйся, Ник, отвечай, это подождет.

— Да, сэр.

Ник схватил трубку, радуясь тому, что их прервали. Он знал, что работать с прессой очень сложно: журналистов не проведешь, и Старлинг, даже если она будет работать под руководством самого директора, могут заклеймить как доносчика, что повредит ее карьере. А Ник не желал подобной судьбы такой молодой, способной и трудолюбивой девушке.

— Мемфис слушает.

— Это Свэггер. Кажется, у меня кое-что есть. Мне зайти? Кстати, как ты собираешься это обставить?

— Предлагаю вот что: я соберу все руководство следственной группы, а также экспертов и специалистов из Бюро по контролю над алкоголем, табаком и огнестрельным оружием. Ты не против? Тогда ты сможешь выступить сразу перед всеми.

— Ладно, назвался груздем — полезай в кузов.

— Поскольку директор здесь, могу и его пригласить.

— Почему бы и нет? — не стал возражать Боб.

— Порадуй меня, скажи, что у тебя хорошие новости.

— У меня новости, — поправил его Боб, — и уж вам решать, хорошие они или плохие.

— Звучит не слишком обнадеживающе.

— Ваши ребята проделали колоссальную работу. Просто поразительную, если учесть, сколько у них было времени. Они ошиблись только в одном.

— И в чем же?

— Взяли не того человека.

Боб стоял во главе стола с блокнотом в руках, в котором находились его заметки. Справа от него устроилась очень привлекательная молодая женщина, тоже с блокнотом, — видимо, она собиралась записывать его слова. Кроме них в комнате были ведущие агенты из оперативной группы «Снайпер», два приглашенных специалиста из Бюро по контролю над алкоголем, табаком и огнестрельным оружием, эксперт-баллистик из Бюро, два младших аналитика, по одному следователю из полицейских управлений Огайо, Чикаго и штата Нью-Йорк (последний представлял соответствующие местные власти), Ник Мемфис как руководитель группы и директор, который якобы «случайно оказался поблизости и решил зайти». Помещение было залито безжизненным светом люминесцентных ламп, окрашивающим лица в бледный зеленовато-серый цвет.

Эти люди — угрюмые, враждебные, не разъяренные, но разочарованные и готовые драться — знали, с кем имеют дело. Никаких улыбок, никаких открытых взглядов, ничего, кроме недовольных жестов и громких перешептываний с коллегами. Воздух вибрировал настроением «нас это не впечатляет».

— Коллеги, — начал Ник, когда ерзанье, возня и разговоры наконец прекратились, — как вы помните, мне хотелось, чтобы все наши находки изучил человек посторонний, и я пригласил мистера Свэггера, поскольку он сам в прошлом снайпер морской пехоты. Не сомневаюсь, он подтвердит, что, приступая к вопросу, он искренне желал иметь другой результат, который обелит его собрата-морпеха, но я также знал, что если мистер Свэггер убедится в нашей правоте, значит, мы действительно проделали отличную работу. Судя по всему, это не так. Мистер Свэггер — самый опытный стрелок из всех, с кем мне приходилось иметь дело, человек кристально честный и порядочный, кроме того, у него есть своеобразный… дар, что ли, позволяющий разбираться в динамике процесса стрельбы. Он не профессиональный эксперт по части стрелкового оружия, привыкший выступать в суде, но у него есть какой-то дополнительный ген, позволяющий видеть то, что скрыто от других. Так давайте же послушаем мистера Свэггера. Итак, Боб…

— Хочу добавить, — вмешался директор, — и прошу меня простить, Ник, я вовсе не собираюсь отнимать у тебя руководство группой, но в прошлом году в Теннесси мистер Свэггер выступал в качестве консультанта Ника и показал себя настоящим героем. Так что он заслужил право взъерошить нам перышки, и я надеюсь, что все присутствующие отнесутся к нему с профессиональным уважением. Давайте не будем превращать эту встречу в состязание «кто кого перекричит».

— Я кричать не буду, обещаю, — заверил Боб. — Вижу, здесь все разочарованы. Я пришел не для того, чтобы критиковать и указывать на пропуски и недоработки. Не собираюсь никому портить карьеру. Для меня главное — добиться правды. По тому, как я путаю сказуемые и подлежащие, вы понимаете, что образование у меня хромает, и за это я приношу свои извинения. Когда я стараюсь говорить как надо, получается только хуже, поэтому обычно я даже не пытаюсь изъясняться по-умному. Так что если я случайно скачусь на привычную речь и мои подлежащие и сказуемые начнут сталкиваться друг с другом, шлепните меня по заднице.

Это вызвало смех и сняло враждебное напряжение, пусть и ненадолго.

— По большому счету все это не имеет значения. Я собираюсь поделиться с вами опытом, которого ни у кого из вас нет, а именно опытом снайпера, человека, отнимавшего чужие жизни на поле боя и слишком много размышлявшего о подобных вещах. Позвольте мне заранее поблагодарить вас за внимание. Не буду ходить вокруг да около и сразу открою все карты. Да, я здесь для того, чтобы сказать: вы ошиблись и Карл Хичкок никого не убивал. Полагаю, последнюю неделю своей жизни он провел в наркотической коме. Вы, конечно, сразу возразите: «Тогда почему в его крови не обнаружили наркотик?» А объясняется это тем, что наркотиком является бурбон. Этого добра хватало. Карл был алкоголиком, и после того, как его похитили, ему насильно вводили бурбон через капельницу — ну, в медицинских тонкостях я несведущ, возможно, это был чистый спирт. Но кто это делал? Имени я назвать не смогу. Однако, когда я закончу, у вас сложится довольно приличная картинка, кто этот тип, где он и как его взять. Итак, можно продолжать?

Раздались невнятные реплики — неохотное выражение согласия.

— Начну со стрельбы. Вы отметили, что преступник обладает изрядным опытом. Этот парень понимал, что делает. Дважды он вышиб мозги через толстое заднее стекло машины с расстояния двести с лишним ярдов. Актрисе он всадил пулю между ребрами прямо в сердце. Митчу Грину попал в открытый рот с расстояния сто футов, сквозь стекло. Определенно, Карл Хичкок мог бы это осуществить. Как и его винтовка. Как и боеприпасы. С такой винтовкой, такими боеприпасами и таким мастерством это пара пустяков. Так подумали все вы, и так сначала подумал я. Эффективные смертельные выстрелы. Да, хороший снайпер способен на эффективный смертельный выстрел, такой по силам Нику или мне. Но эти выстрелы не просто эффективные смертельные выстрелы. Не просто попадания в яблочко, в центр мишени. Эти выстрелы, все четыре, являются анормально идеальными.

Боб остановился, давая присутствующим возможность переварить информацию.

— Стрелок не просто поразил цель. Не просто попал в яблочко. Не просто в середину яблочка. Не просто в крестик в середине яблочка. Четыре раза подряд он попал в ту самую точку, где пересекаются две риски, в самый центр середины яблочка. Он поразил точный математический центр цели, и вы можете сами в этом убедиться, ознакомившись с измерениями, проведенными коронером. Все четыре выстрела пришлись в эту самую чертову точку.

Тут же взметнулась рука.

— Прошу прощения, что перебиваю, — заговорил следователь полиции штата Нью-Йорк, — но я ничего такого не вижу. Я вижу следующее: отверстие между ребрами слева от левой груди, отверстие в середине затылка, отверстие в левой стороне головы в двух дюймах выше и чуть впереди левого уха и отверстие в задней стенке гортани. Я еще могу согласиться, что выстрелы в середину затылка и в рот являются идеальными, но остальные два никак нельзя назвать попаданием в яблочко.

— Хорошее замечание. Однако вы рассуждаете об убитых так, словно это застывшие цели. Вы видите в них плоские мишени, установленные на подставке, и ищете одинаковые расстояния сверху и снизу, справа и слева. Но это были люди, и они двигались. И все они получили пулю в самый центр, в центр центра, если учитывать тот угол, на который было развернуто тело в момент выстрела. Проще всего это показать на Рейли. Ее муж, сидевший рядом, получил пулю в затылок. Она оборачивается к нему, повертывает голову влево. Для снайпера ее голова, переместившись приблизительно на сорок пять градусов влево, занимает большую площадь. Убийца стреляет строго в центр головы, какой она становится для него под таким углом, и в этом положении строгий математический центр оказывается в двух дюймах выше левого уха и в одном дюйме перед ним.

Боб сверился со своими заметками.

— Под углом сорок пять градусов голова представляла бы мишень шириной в четыреста двадцать пять миллиметров. Я попросил одного знакомого прогнать это на компьютере. Преступник всадил пулю точно в двухстах двенадцати миллиметрах от затылка, в ста тридцати двух миллиметрах от макушки и в ста тридцати двух миллиметрах от подбородка. Хотите цифры на Фландерс? То же самое, учитывая угол, под которым находилась жертва. Точно в середину от бока до бока и от верха до низа, если брать во внимание угол попадания пули. Если бы этот человек стрелял на кучность, он всадил бы все четыре пули, с разных расстояний, в различных условиях, в кружок диаметром приблизительно триста двенадцать тысячных дюйма. Больше того, разброс, если измерять между центрами пуль, был бы меньше одной десятой дюйма. Ни один живой человек так стрелять не может. Такое по силам только Богу.

Боб ждал, когда слушатели усвоят смысл его слов, однако на большинстве лиц отражалось полное недоумение.

— Как же ему это удалось?

— Самое смешное, что, если бы вы спросили преступника, он не смог бы ответить. Он не стремился сознательно к подобному эффекту. В этом его оплошность. Подумай он наперед, то стрелял бы не так хорошо, просто убивая, а не попадая в центр центра. На самом деле это получилось у него по ошибке. Но как?

Молчание.

— Суть в прицеле, — наконец пояснил Боб. — Неужели не понятно? У Карла был «Льюпольд Марк-четыре» 2,5х10 с тысячными делениями на перекрестье — именно он был установлен на его винтовке, — верх совершенства на тот момент, когда Карл собирал свою винтовку, а именно на две тысячи пятый год. Да, с таким прицелом можно попасть в голову, в сердце, в рот, но на дистанции триста ярдов пули бессистемно разойдутся где-нибудь на пару дюймов. Разброс будет около дюйма на сотне ярдов, двух дюймов на двухстах и трех дюймов на трехстах ярдах, это называется «угловыми минутами». Прицел не настолько идеален, его невозможно усовершенствовать так, чтобы кучность составляла меньше четверти дюйма. Убийца добился сверхточности, потому что у него был особый прицел.

— Он использовал спортивный прицел? — поинтересовался кто-то из присутствующих.

— Нет. С две тысячи пятого года технологии прицелов шагнули далеко вперед. Военные вкладывают в это большие деньги, потому что именно такие войны приходится вести в современном мире. Мы должны поражать врагов до того, как они поразят нас. И наш преступник имел доступ к такому снаряжению. Этот тип использовал какое-то оборудование самого последнего поколения, управляемое компьютером и позволяющее добиваться поразительной точности. Производителями таких прицелов являются «Хорус», «Табб» от «Шмидт и Бендер», «Холланд», имеющая контракт с «Льюпольд», «Найтфорс», система БОРС компании «Барретт» и некая фирма, именующая себя «И-снайпер». Тот, кто совершил эти убийства, снял прицел Карла, установил один из этих малышей, произвел выстрелы, после чего вернул на место «Льюпольд Марк-четыре». Преступник сидел в темноте автомобиля, оценивал расстояние, температуру воздуха, скорость ветра, все это вводилось в уравнение, просчитывалось компьютерной программой, откалиброванной на вес пули, количество пороха, влияние капсюля, и электронный малыш выдавал результат. Что-нибудь вроде «семь вниз, четыре и три десятых вправо». Убийца смотрел в прицел и вместо привычного нам одного перекрестья видел целую рождественскую елку черточек — на снайперском жаргоне рисок, — расходящихся от центра прицела, находил нужную, в данном случае ту, что была на семь делений ниже и на четыре целых и три десятых правее, после чего нажимал на спусковой крючок. И сразу же попадал в самое яблочко. А теперь позвольте кое-что заметить. Во-первых, Карл был стариком и просто не мог разбираться во всех этих новых мудреных технологиях. Он даже не имел возможности пользоваться ими на практике. Сомневаюсь, что у него был хотя бы сотовый телефон; я обзвонил семь человек, знавших его, и они подтвердили эту догадку.

Опять тишина. Боб обошел всех вчистую. Наконец Ник сказал:

— Но возможно, все эти идеальные выстрелы просто случайны. Я имею в виду, нет никаких физических причин, почему Карлу не могло повезти. Четыре дня подряд. Такое бывает. Твое предположение не подкрепляется ничем существенным. Другими словами, никаких доказательств нет, помимо рассуждений о попадании в яблочко, помимо твоих субъективных оценок.

— Нет, — вмешался Рон Филдс, вечный слон в посудной лавке, — я вынужден согласиться с мистером Свэггером. Шесть лет я работал снайпером в отряде полиции специального назначения в Сент-Луисе. Я стрелял хорошо, очень хорошо, но стрелять настолько точно был неспособен. Я мог попасть в кого угодно, завалить за секунду, слава богу, что мне не пришлось этого делать, но все мои выстрелы, как выразился мистер Свэггер, были в пределах угловой минуты. А этот тип стреляет в пределах угловой секунды. В пределах десятых долей угловой секунды.

— Господин директор? — обратился к боссу Ник.

— Ник, я просто слушаю. Продолжайте, мистер Свэггер. У вас есть еще что-нибудь?

— Давайте подумаем, кто может использовать такой прицел. По сути, все снайперское сообщество делится на две группы: на военных и полицию. Однако в действительности большинство полицейских снайперов никогда не стреляют дальше сотни ярдов.

— Совершенно верно, — подтвердил кто-то. — В прошлом году ребята из учебного центра в Квантико провели исследование и обнаружили, что в среднем полицейский снайпер имеет дело с целью, удаленной на семьдесят семь ярдов.

— Только военным приходится поражать людей, находящихся гораздо дальше. Вот почему сейчас на стрельбищах занимаются с такими калибрами, как триста тридцать восемь «Лапуа магнум», триста «Винчестер магнум», четыреста восемь «Чей-тек», четыреста шестнадцать «Барретт» и, разумеется, пятьдесят «Браунинг». Подобным патроном можно сразить плохого парня на дистанции в милю, а то и больше.

— Значит, это армейский снайпер. Карл служил в армии. В таком случае это подтверждает скорее нашу точку зрения, чем вашу, — заявил Рон.

— Нет. Карл начинал в армии, Карл прославился в армии, стал одним из лучших морских пехотинцев за всю историю, но на протяжении последних двадцати лет он разъезжал по всей стране, устраивая семинары для полицейских.

— Именно так на него и вышла Чендлер, — заметил Ник.

Боб подумал, что, судя по всему, Чендлер — сидящая рядом девушка, делающая заметки; она улыбнулась, но глаз не подняла.

— Карлу пришлось постигать все премудрости вашего ремесла, — продолжал Боб, — в дополнение к тому, что он уже знал. Вот почему у него не было никакой «Чей-тек» калибра четыреста восемь — он не занимался с молодыми снайперами, которым предстоит отправиться в пески и уничтожать «тюрбанов» на дистанции полторы тысячи метров. Карл работал с полицейскими сержантами, которым, возможно, придется пристрелить пьяного папашу, приставившего нож к горлу собственного ребенка. Поэтому Хичкок остался верен триста восьмому калибру. Пролистайте его ежедневник, и вы сами убедитесь, что последние десять лет Карл имел дело только с полицейскими школами. Это еще одна причина, почему он понятия не имел о новейших компьютерных штучках и не мог быстро с ними разобраться. Но есть и другой момент. Сэр, вы сами были полицейским снайпером. И даже если вы никого не завалили, не сомневаюсь, вас вызывали на дело. Представьте, как вы лежите в темноте, терзаясь тревогой. Что вас беспокоит? Что для вас самая большая проблема?

— Ну… — Взгляд Рона стал отсутствующим, показывая, что он сосредоточился на своем прошлом. — Насколько я помню… в общем, стекло.

— Оно самое, — подтвердил Боб. — Где находится человек, приставивший нож к горлу ребенка? Где находится грабитель, захвативший заложников в банке? Где находится окруженный бандит, не желающий сдаваться? Где находится похититель, держащий под прицелом жертву после погони? Правильный ответ не «в помещении». Правильный ответ — «за стеклом».

И снова пауза.

— Вот что обязан был уяснить Карл, раз он помогал ребятам из правоохранительных органов освоить искусство меткой стрельбы. И вот на что армейские снайперы не обращают никакого внимания. Им практически всегда приходится поражать цели на открытой местности. Они не имеют дела с захватом заложников. Они определяют местонахождение цели, рассчитывают все параметры и стреляют, и, даже когда дело происходит в городе, большая часть окон уже выбита, если не все. Тип с АК или РПГ. Тип с сотовым телефоном, с чем угодно. Никакого стекла в планах нет. Сэр, как вы будете стрелять через стекло?

— Да. — Рон кивнул, словно соглашаясь с хитрой шахматной комбинацией, которую он просмотрел и которая окончилась для него матом. — Я все понял. Каждый полицейский снайпер в курсе, что для стрельбы сквозь стекло ни в коем случае нельзя использовать пулю «Сьерра» весом сто шестьдесят восемь гран с полым наконечником. Для этого лучше всего подходит охотничий патрон с пулей «медвежья лапа» весом сто шестьдесят пять гран. У этой пули сердечник гораздо более прочный, то есть она не лопнет, не расколется, не уйдет в сторону при попадании в стекло, особенно в закаленное стекло автомобиля. Однако наш стрелок этого не знал.

— Карл наверняка знал. А этот тип не знал, — согласился Боб. — Но он не полный дурак. У него имелись кое-какие смутные представления о стекле, и он принял решение на ходу, как это сделал бы армейский снайпер на вражеской земле. Его решение заключалось в том, чтобы максимально уменьшить угол отклонения, переместив винтовку перед выстрелом в Рейли. Где находился убийца? В двухстах с лишним ярдах, в конце следующего квартала, и он понимал, что лучше не стрелять через заднее стекло «вольво» под углом, потому что в этом случае невозможно предсказать, куда отклонится пуля. Была даже вероятность, что она вообще не пробьет стекло и уйдет по касательной. И вот наш стрелок — полагаю, у него непременно был помощник, — просто переставил мешок с песком или опору на восемнадцать дюймов вправо, и угол со стеклом стал равен нулю градусов. Вот почему вторая пуля также не отклонилась. Оба выстрела были прямо через стекло.

В комнате царила тишина.

Наконец Боб продолжил:

— Все было просчитано до мельчайших деталей. Эти ребята следили за Карлом, изучили его слабости, его сильные стороны, его привычки. Как-то ночью, когда все было готово, они схватили Карла и впрыснули ему что-то сильнодействующее; возможно, после этого он больше не приходил в себя, в течение всей следующей недели постоянно подключенный к капельнице со спиртом. Человек, внешне похожий на Карла, занял его место: купил микроавтобус, снимал номера в мотелях, оставлял следы, ездил к месту преступления. Пока убийца стрелял, другие привели в нужный вид одну из комнат в доме Карла. Узнав, что преступником сочли Карла, они оттащили беднягу в тот мотель и вышибли ему мозги. После чего исчезли. Они все подстроили так, что полиция просто обязана была решить: убийца — Карл. Эти ребята провели с вами хитрую игру, и им это едва не сошло с рук. Единственная беда — их снайпер не слишком усердно размышлял о своих выстрелах. В этом его ошибка.

— Так кого же мы ищем? — спросил Ник.

— Большой опыт на войне, никакого опыта гражданской работы. Великолепная техника. Думаю, выпускник военной школы снайперов и на его счету множество побед. Считает себя непревзойденным мастером.

— Мистер Свэггер, и что бы вы нам посоветовали?

— Если вы хотите поймать снайпера, есть лишь один способ — пригласить другого снайпера.

В городке Колд-Уотер жил бандит по прозвищу Красный Техасец. Как-то раз он пнул ногой двери бара «Пятнистый пес» и, оставив их качаться на петлях, вошел внутрь. Пианист перестал играть, ковбои заспешили к выходу. Техасец стоял, дожидаясь, пока толпа рассеется. Наконец в баре кроме него остались только трое, ничуть не смущенные его появлением.

Это были мексиканцы, три брата по фамилии Мендоза. У них были густые сальные усы, их грудь перетягивали патронташи, кобуры с пистолетами висели низко, как это принято у настоящих стрелков.

Техасец окинул их оценивающим взглядом. Он был худой и жилистый, с золотисто-соломенными усами и жесткими черными глазами. Его голову венчала огромная широкополая фетровая шляпа бледно-серого цвета с высокой круглой тульей. На нем были выцветшая красная рубашка с разрезами по бокам, потертые обтягивающие брюки на подтяжках и стоптанные сапоги с серебряными звенящими шпорами. На поясе в кобуре, которую ребята из Эль-Пасо разукрасили узорами в духе художника-стрелка Боба Мелдрама, лежал кольт 44-го калибра первого поколения, с древними пожелтевшими накладками из слоновой кости на рукоятке. В барабане было всего пять патронов; Техасец сознательно так зарядил револьвер, что курок с острым зубцом бойка находился напротив пустого окошка. Это было сделано для безопасности. Трудно представить себе, что человек, столкнувшийся лицом к лицу с братьями Мендоза, беспокоится о том, чтобы его револьвер случайно не выстрелил.

Однако Техасец беспокоился.

— Мразь, — сквозь зубы процедил он.

Братья Мендоза молчали, но не потому, что лишились дара речи. Просто они были черными металлическими тарелочками.

Красный Техасец услышал звонок таймера, означающий «пошел!».

Он выхватил револьвер, быстро и четко взвел курок еще до того, как поднял оружие, и выстрелил, подчиняясь инстинкту, отточенному практикой. Свинцовая плюшка ударила в черную тарелочку-грудь Хосе Мендозы, сбивая его с ног, вторая попала в черную тарелочку-живот Фрэнка Мендозы, а третья — вот черт! — прошла совсем рядом с черной тарелочкой Джимми Мендозы. Большим пальцем Красный Техасец быстро откинул назад курок, стараясь одновременно поднять револьвер на уровень глаз, — он учился этому несколько месяцев — и выстрелил в четвертый раз, поражая Джимми в середину черной тарелочки. Черная тарелочка упала. От старинного пороха в воздухе повисли клубящиеся ватные облака дыма.

— Проклятье! — выругался Техасец. — Проклятье, проклятье!

— Полагаю, мистер Констебл, Джимми мог бы вас подстрелить, — заметил Клелл Раш, легендарный голливудский наставник по стрельбе. — Я видел, как перед четвертым выстрелом вы воспользовались прицелом. Потому что в третий раз промахнулись. А промахнулись потому, что неправильно держали в руке револьвер и не смогли компенсировать отдачу от второго выстрела. Причина в том, что после каждого последующего выстрела револьвер оказывался у вас в руке все выше. Однако первые два выстрела были неплохими. Но пока вы прибегаете к прицелу, вы думаете, а в это время черная тарелочка стреляет в ответ.

Красный Техасец обернулся.

— Трое у меня просто никак не получаются, — сказал он. — С двумя все в порядке, двух я могу подстрелить, но после сбиваюсь и начинаю осторожничать.

— Вы отрабатываете это упражнение каждый вечер, как я рекомендовал?

— Домашнее задание я выполняю исправно, Клелл, вы ведь в курсе.

— Что ж, значит, вы временно притормозили на определенном этапе. То же самое случилось с Бобом Митчемом в фильме «Эльдорадо». Он начал очень хорошо, но затем остановился. Мне казалось, у него ничего не получится. Но Боб был профессионалом, как и вы, мистер Констебл, он постоянно занимался, и, когда дело дошло до сцены в баре, он действовал молниеносно, как по маслу. Иногда такое дано природой — у Дина[20] был этот дар, он просто полагался на потрясающую скорость руки и координацию движений. Но если в генах у вас не заложено умение обращаться с оружием, приходится тренироваться.

— Наверное, мне надо заниматься еще усерднее, — ответил Красный Техасец, он же Том Констебл. — Настоящий Колд-Уотер будет в следующем месяце, и я намерен одержать победу.

Том Констебл любил побеждать, и у него это получалось. Когда ему было всего двадцать с небольшим, он сделал состояние, продвигая полученную в наследство строительную компанию из родного Далласа по всему Югу и Среднему Западу; затем он одним из первых занялся компьютерами и заработал многие миллиарды, жирея за счет капитализма, хотя и открещиваясь от его главных представителей. Тома прозвали «коммунистическим миллиардером» за экономические связи со странами третьего мира и Восточного блока, за близость к ООН, за лоббирование. Но денег и славы в средствах массовой информации ему было недостаточно; он жаждал другой, более яркой славы. Вскоре Констебл добился руки кинозвезды, отличающейся радикальными взглядами. Они с лихвой вкусили внимания прессы, пока не сожгли друг друга дотла, после чего Том, уже старик, удалился на Запад, став землевладельцем, горячим борцом за сохранение окружающей среды и, совершенно неожиданно, «ковбоем, желающим пострелять».

Последнее увлечение было особенно занятным. Оно явилось воплощением детских фантазий о Диком Западе, впервые возникших перед телевизором в золотые пятидесятые, когда воображение американской публики всецело занимали Паладин, маршал Диллон, Крис Кольт, Шайенн[21] и ребята из «Ларами» и «Бонанзы».[22] Выливалось это вот во что: нужно было одеться на манер добрых старых ребят, выбрать себе прозвище, обзавестись оружием — двумя револьверами, винтовкой и ружьем моделей до 1898 года, — стрелять боевыми пулями и дробью, снаряжая патроны дымным порохом, и разыгрывать незамысловатые любительские сценки, взятые из тогдашних фильмов.

Большинство увлекались этим незатейливым занятием, поскольку оно позволяло расслабиться, пообщаться друг с другом и все в нем были равны. Но Том, как всегда, жаждал победы; это было частью его неуступчивого характера, самым неприятным в нем — то, как он зацикливался на чем-то и все остальное переставало для него существовать. Вот почему он столько раз женился, вот почему рассорился со всеми своими детьми, вот почему так упорствовал в делах и не мог терпеть, когда кто-то в чем-то его превосходил. Кто бы мог предположить, что под такой привлекательной внешностью скрываются столь запредельные страсти!

В Красном Техасце Констебл нашел персонаж, устроивший его по всем статьям. В этом спорте можно самому творить собственного героя; по какой-то причине Констебл сразу же представил себе Техасца двадцатичетырехлетним уроженцем Южного Техаса, в своем роде копией Билли Кида,[23] молодым, быстрым, независимым и опасным. Техасец был тем самым отклонением от нормы, изгоем общества, которого Том, законопослушный бизнесмен, оплот общества, никак не мог принять и который тем не менее жил у него в глубине души, скрытый под слоями внешнего глянца, воспитания, лоска и одежды лучших марок. В Техасце были воплощены все заветные мечты Тома: он был убийцей, он мастерски обращался с оружием, а когда он сталкивался с несправедливостью в его собственном понимании, он встречал ее лицом к лицу и безжалостно уничтожал. В фантазиях Тома девятнадцать человек пытались расправиться с Техасцем и все девятнадцать поплатились за это жизнью. И следующий, кто встанет у него на пути, кем бы он ни был, где бы это ни произошло, также будет уничтожен.

Тем временем на скучной планете под названием «действительность» Том тотчас же заказал знаменитому оружейнику самый совершенный и самый точный шестизарядный кольт, какой только возможен, а также винтовку и ружье и нанял за немыслимые деньги Клелла Раша для частных уроков. Том занимался каждый день, ведрами расстреливая патроны 44-го калибра на своем просторном ранчо на Западе. И у него получалось неплохо. Там же он воссоздавал сценарии прошлогоднего ковбойского праздника в Колд-Уотере, штат Колорадо. Ему отчаянно хотелось добиться успеха в предстоящих состязаниях, потому что, как и во многих других вещах, победа там определяется результатом, а не тем, кто ты такой.

Том перезарядил кольт, вставляя большие патроны через отверстие для заряжания, как многие поколения ковбоев на протяжении двух столетий. Вокруг возвышались горы Монтаны, сверкающие заснеженные пики под небом такой голубизны, что ныли зубы, с ватой перисто-кучевых облаков высоко-высоко. Разумеется, ничего этого Том не замечал.

— Никак не могу понять, почему у меня не получается третий выстрел, — посетовал он. — Наверное, в патроне было слишком много пороха и отдача получилась сильнее обычного.

— Скорее всего, вы держали револьвер слишком крепко и не погасили отдачу, и он стал жить собственной жизнью. Нельзя добиться скорости второпях. Добиться скорости можно, только действуя медленно.

— Знаете, Клелл, вы твердите мне это раз за разом. Будем надеяться, через несколько недель я наконец пойму, что вы имеете в виду.

— Ну, сэр, я имею в виду, что с оружием нельзя воевать. Его нельзя победить. Нельзя его запугать, заставить сделать то, чего оно делать не хочет. С ним нужно обращаться нежно, ласково, с любовью, выполнять все его желания, и тогда оно тоже выполнит ваши желания. Это как с лошадью. Или с женщиной.

— Могу вас заверить, что ни с одной из моих жен ничего подобного у меня не было, — со смехом заметил Том. — Все они пытались меня сломать, сучки. Так или иначе, я…

— Мистер Констебл…

Это была его секретарша, Сьюзен Джанц. Она стояла рядом, одетая в брючный костюм, чрезвычайно некрасивая, но очень толковая женщина.

— Что вы хотите, Сьюзен?

— Звонок из Вашингтона. Это мистер Феддерс. Говорит, что срочно.

Скорчив комическую гримасу для Клелла, Том взял телефон и отошел в сторону.

— Том, у меня есть новости. Боюсь, плохие. Я узнал от своего источника, что ФБР собирается отложить выпуск окончательного отчета.

— Я же думал, ты…

— Том, мы с Джеком Райдингом переговорили с глазу на глаз с самим директором. Встретились с тем типом, который возглавляет следственную группу. Казалось, дело в шляпе. Однако, как выяснилось, Бюро решило изучить какой-то новый аспект.

— Господи, это не должно растянуться на целый год. Я не хочу книг и телепрограмм, всего этого вздора «кто убил Джоан», не хочу, чтобы разные хорьки наживались на смерти моей жены.

— Да, Том, я вас понимаю. Все дело в главе следственной группы. Почему-то он не собирается ограничиваться тем, что уже установлено; предстоит какая-то новая возня, и я понятия не имею, сколько еще она будет продолжаться. Сначала мне показалось, что этот парень понимает, в какую сторону дует ветер, и я просто не представляю, что изменилось.

— Билл, я плачу тебе большие деньги. Если этот тип из ФБР внезапно решил поумничать, найди какой-нибудь способ вывести его из игры. Зашли его в Толедо,[24] накопай на него компромат и выплесни в газеты — сделай что угодно, лишь бы отправить его ко всем чертям.

— Хорошо, Том, я просто ввел вас в курс дела. У меня, кстати, на примете есть один молодой журналист из «Таймс», который может очень помочь нам.

— Пожалуйста, Билл, разберись с этим.

— Ты нас немного опередил, — сказал Ник. — Мы даже не знаем, с чего начать.

— Здесь есть один человек, — сообщил Боб, — который знает, с чего начать. Вот он.

Боб указал на одного из присутствующих — пожилого мужчину с неприметной внешностью, сидящего в дальнем конце стола. Его волосы поредели, но еще было что расчесывать. Он напоминал профессора на заседании студенческого землячества, окруженного молодым и энергичным новым поколением.

— А я гадал, вспомните ли вы меня, — отозвался мужчина.

— Как поживаете, мистер Джекобс? Наверное, вы уже самый главный в лаборатории?

— Спасибо, хорошо, мистер Свэггер. И вы правы, теперь я начальник лаборатории. Я помню, как пытался упрятать вас за решетку; но ведь все улики указывали на вас. Однако вы раскусили, что к чему, и выбили почву у меня из-под ног.

Много лет назад, в другой жизни, молодой сотрудник криминалистической лаборатории Уолтер Джекобс вынес заключение, на основании которого Свэггера обвинили в убийстве одного влиятельного человека выстрелом из винтовки с большого расстояния. Дело было очень запутанное, и оно едва не стоило Бобу жизни, однако именно благодаря этой истории Боб смог выбраться из леса обиды на весь мир, сбросить озлобленность, тяжелой гирей давившую ему на плечи, жениться на замечательной женщине и получить двух прекрасных дочерей, о каких только можно мечтать.

— Отлично помню того старого адвоката, мистер Свэггер. Такие вещи не забываются. Но прежде чем я отвечу на ваш вопрос, надеюсь, вы ответите на мой.

— Жду этого с того момента, как пришел.

— Насколько я понимаю, кто-то снова мастерски подстроил улики, так чтобы они указывали на снайпера морской пехоты. Правда, в том случае снайпер — мистер Свэггер — остался жив, а в этом — Карл Хичкок — погиб. Но вы играете ту же роль, не так ли? Вы снова тот, кто видит ситуацию насквозь и в одиночку вступает в схватку с преступниками, добиваясь в итоге торжества правосудия. Да, но есть опасение, что вы надеетесь повторить величайший триумф своей жизни, подсознательно хотите воспроизвести тот эпизод, подобно капитану Куигу и его клубнике на борту «Кейна».[25] Тогда не исключено, что все это лишь самообман, который пытается навязать нам Боб Ли Свэггер, порядком постаревший и, возможно, подрастерявший способность рационально мыслить. Кто вы: Свэггер или Куиг?

— Кто-нибудь из присутствующих читал «Бунт на „Кейне“» Германа Вука? — спросил Боб.

Не поднялось ни одной руки.

— Видите, мистер Джекобс, а я читал, — сказал Боб, — так что я вас понимаю. И предоставлю вам возможность самому принять решение. Однако прежде чем вы это сделаете, позвольте задать мой вопрос. И готов поспорить, после этого вы свой вопрос снимете.

— Какой любопытный оборот! — вставил директор. — Ник, хоть кофе у тебя отвратительный, совещание ты устроил замечательное, очень драматичное. Продолжайте, мистер Свэггер.

— Хорошо, — отозвался Боб. — Да, может, я выживший из ума старик, который обманывает себя самого и окружающих, мечтая снова вкусить былые победы. Но давайте внимательно присмотримся к технической стороне проблемы. Не сомневаюсь, что когда винтовка попала к вам в лабораторию, вы изучили ее под микроскопом. В ней не осталось для вас секретов даже на уровне атомов, верно?

— Совершенно верно, мистер Свэггер. Мы даже длину бойка измерили, желая убедиться, что с ним все в порядке, что никто его не подпилил, а потом припаял назад, после чего винтовка стала небоеспособной. Мы учимся на своих ошибках.

— Итак, правда ли, что каждый предмет на свете собирает всевозможные микроскопические частицы? Ведет на невидимом уровне летопись того, где он был и что делал?

— Да, сэр, совсем как в сериале «Си-эс-ай: место преступления».

— Никогда не смотрел. Я сам до этого дошел. У снайперской винтовки подобная микролетопись должна быть особенно богатой. То есть по большей части ее хранят в футляре или в сейфе, так что всякий случайный мусор она не собирает. Пользуются ею редко и только для какой-нибудь исключительной работы. Поэтому то, что на ней накапливается, может о многом нам рассказать.

— В самую точку.

— И в таких случаях винтовка выступает в роли своеобразного пылесборника. Она ведь всегда смазана, а смазка сама по себе является притягивающим фактором, подобным клею. К ней прилипают самые разные мелкие частицы. Некоторые из них можно идентифицировать, некоторые нельзя.

— Точно.

— И если я правильно понимаю, вы обнаружили определенное количество «частиц неизвестной спекшейся краски».

— Да, в точку. Так я и написал в отчете.

— А неизвестная она потому, что у вас нет базы данных «частиц спекшейся краски», даже ничего похожего.

— И снова верно.

— Вот к чему я веду, — рассуждал Свэггер. — Эти частицы спекшейся краски, какие-то пылинки, соринки, чешуйки, мусор, не знаю, как вы их называете…

— Мы называем их «микроскопическим дерьмом», мистер Свэггер, — вмешался Джекобс, и все рассмеялись, включая Боба.

Очко в пользу мистера Джекобса — юмор позволил несколько разрядить обстановку.

— Полагаю, какая-то часть этого мусора — от прицелов. Другими словами, когда затягиваешь скобы, закрепляя прицел на винтовке, остаются микроскопические частицы, «дерьмо», — снова смех, — своеобразный отпечаток прицела. Если делать это часто, то мусора накапливается много. Если редко, то мало. Но он есть всегда. Однако, поскольку винтовки со снайперскими прицелами редко используются для убийств, никто до сих пор не потрудился собрать базу данных, в то время как образцы автомобильной краски и волокон ковровых покрытий на месте преступления встречаются сплошь и рядом.

— Да.

— Итак, — подытожил Свэггер, — вот что выходит. Вот к чему клонит этот старик. Тот прицел, который я описал, — как я уже говорил, в мире всего шесть производителей. По крайней мере, в Америке. «Хорус», «Табб» от компании «Шмидт и Бендер», «Найтфорс», американская фирма, хотя производство находится в Австралии, «Холланд», имеющая контракты с «Льюпольд» и «Шмидт и Бендер» на выпуск прицела со шкалой дальномера и несколькими точками прицеливания, БОРС от «Барретт», которая сама устанавливает прицел на винтовку и настраивает его, и, наконец, небольшая компания из западных штатов под названием «И-снайпер», делающая самый дорогой прицел «И-снайпер девятьсот одиннадцать», который считается лучшим из всего этого ряда. Наш парень использовал один из этих прицелов. Следовательно, вам нужно отправиться к крупному оптовому торговцу оружием, у которого на складе есть все эти прицелы, и взять по одному образцу для исследований. Какой-нибудь даст частицы спекшейся краски, идентичные микроскопическим частицам спекшейся краски с винтовки Карла. Это и будет тот прицел, который использовал снайпер, пока Карл пребывал в алкогольном беспамятстве. После чего старый прицел установили обратно на место и снова пристрелили. И вот мой вопрос: если мои догадки подтвердятся, возьмете ли вы назад слова о том, что все это — фантазии Свэггера? Ведь именно такие совпадения называют объективными доказательствами.

— Мистер Свэггер, вы снова самый смышленый мальчик в классе.

— Мы можем поднять архивы продаж прицелов, — предложил Ник. — И кто-нибудь из этого списка — а я полагаю, список получится не слишком большим, потому что система новая и стоит огромных денег, — кто-нибудь из тех, кто купил один из этих прицелов, нам подойдет.

— В таком случае, мистер Свэггер, зачем нам внедрять своего человека? — поинтересовался Рон Филдс.

— А вот зачем, — ответил Свэггер. — Недостаток этой системы в том, что она слишком сложная; такой старик, как Карл, например, не смог бы ее освоить. Все эти штучки предназначены в основном для государственных структур, и для того, чтобы с ними обращаться, нужен профессионал, прекрасно обученный стрелок, который сможет использовать дорогостоящее устройство по полной, а именно попасть в голову полевому командиру талибов с расстояния в тысячу шестьсот метров. То есть необходимо хорошо считать в уме, разбираться в сложной механике, уверенно чувствовать себя в логарифмах и микрокомпьютерах, знать программное обеспечение, все эти высокие технологии, уметь пользоваться ими в темноте, на морозе или в джунглях, после трех суток неподвижного сидения в яме под маскировочной сеткой высоко в горах в каком-нибудь месте с названием, которое заканчивается на «стан». Величайшее мастерство. Поэтому при большинстве компаний-производителей есть собственные курсы для потенциальных клиентов — в основном ребят из специальных ведомств, военной элиты вроде десантников и правительственных подразделений по борьбе с терроризмом, высококлассных оперативников типа отрядов «Блэкуотер»[26] и «Грейвульф», кому это действительно нужно. Курсы обучают пользоваться своей продукцией в чрезвычайных ситуациях, в полевых условиях. Наш человек наверняка прошел такую школу.

— Мы исследуем архивы…

— Для получения доступа к архивам вам понадобится судебное постановление. Архивы можно подправить или уничтожить. Вы не будете знать, кто или что стоит за информацией, каков ее смысл, куда ведет след. Необходимо направить на курсы стрельбы человека, который вникнет в нюансы, и посмотреть, что ему удастся раскопать. Сделать это нужно быстро. У меня есть на примете такой человек.

Боб не мог поверить в то, что собирается это сказать, однако все обстояло именно так. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Последняя операция давно забытой войны. И как и во всех войнах, кого посылать на самое ответственное и опасное задание?

— Предлагаю себя. Позвольте мне выследить мерзавца.

Он не представился. Он просто остановился перед небольшой группой стрелков, собравшихся на плацу рядом со скамейками под ярким солнцем Вайоминга, и произнес:

— Вас высадили в двадцать два ноль-ноль, на место вы прибыли ровно в пять, в темноте, после долгого подъема в гору, ползком по камням, так что времени изучать местность и назначать ориентиры при свете дня у вас не было. Вы сидите в яме, обливаясь кровью. У вас по заднице ползают скорпионы в поисках завтрака, которого у вас у самих не было. Очень холодно. Повсюду талибы. Становится светло, и тут вы видите джип. Он едет по ухабистой дороге и наконец останавливается у хижины в долине. Из машины выскакивает высокий тип, которому приспичило справить малую нужду, и останавливается поговорить со знакомым. У вас есть всего две-три секунды на выстрел. Вам также хочется потом вернуться домой и выпить чаю с друзьями. О, ребята, знаю, вы предпочитаете пиво с бифштексом, но вы меня поняли. Что будете делать?

Он стоял перед ними, коренастый, с короткой щетиной черных волос и суровым лицом сержанта, одинаковым у сержантов всех армий мира, но только в его чертах присутствовало что-то ирландское. Мускулистый и крепкий, он был создан для войны или американского футбола и больше ни для чего. Его маленькие черные глазки горели огнем, и не вызывало сомнений, что в религии снайперов он принадлежит к высшему духовенству. На нем была соответствующая одежда: брюки, рубашка армейского покроя, куртка, высокие ботинки. Он переводил взгляд с одного лица на другое. Его коллеги-преподаватели находились справа от плаца, в такой же одежде, такие же коренастые мужчины, по крайней мере двое из них, третий был худой, смуглый и хищный — сплошные стремительные мышцы.

— Вот ты, блондин, как ты произведешь выстрел?

На самом деле Блондин был рыжеволосым парнем лет тридцати, с такими же жесткими глазами снайпера — один из семерых учеников, проходивших пятидневные курсы, которые компания «И-снайпер» устраивала в этих безлюдных прериях. Как и шестеро его товарищей, как и говоривший сержант, как и трое молчавших наставников, он был загорелый, с мускулистыми руками, покрытыми татуировками, облаченный с ног до головы в полевую форму, от высоких ботинок «Даннер» и камуфляжной пары «Блэкхок» до выцветшей потрепанной бейсболки и зеркальных каплевидных солнцезащитных очков «Мауи Джимс».

Местом действия избрали стрелковый полигон на тысячу ярдов в двадцати милях от Каспера, штат Вайоминг: безликая пустошь, подходящие декорации для пьесы Беккета, просто голое место под ясным небом, с навесом от солнца, без стен, где единственные живые существа — луговые собачки и чернохвостые олени. Шестеро учеников были из неназванных воинских частей. Если вы узнаете, откуда они, им придется вас убить, но сделают они это быстро, поэтому боли вы не почувствуете, при этом они будут улыбаться, так что вы на них не обидитесь. Седьмой ученик напоминал благородного ковбоя.

— Я пас, — ответил Блондин. — Не выяснив дистанции, стрелять нельзя. Черт побери, каким образом я успею измерить расстояние, затем снять с «Кестраля» показания температуры, влажности, скорости ветра и высоты над уровнем моря, определить баллистические характеристики, после чего просчитать алгоритм на портативном компьютере и наконец пощелкать колесиками прицела, надеясь, что все получится? За три секунды? Нереально! К тому моменту, как я подготовлюсь, этот тип уже скроется внутри. А тем временем его дружки прибывают, и вскоре все вокруг усеяно ими. Так что когда тип выйдет, даже если я буду стрелять с «глухарем», его ребята поймут, где я нахожусь, и завалят это место дерьмом, превратив меня в бифштекс. Если это какая-то очень большая шишка, возможно, за него и стоит заплатить такую цену. Но мне нужно подумать, а пока я думаю, тип уменьшится, и когда я все-таки приму решение, его уже не будет. Моя мамочка родила меня не для того, чтобы я стал мертвым героем. Там, куда я направляюсь, меня не ждут прекрасные гурии.

— Совершенно верно, — согласился наставник. — Конечно, присутствующий здесь мистер Свэггер, — он указал на благородного ковбоя, — возможно, способен на такой выстрел. Но он не человек, он нечто сверхъестественное. Я же простой парень, и мне подобное не по силам. Мистер Свэггер, вам подвластен такой выстрел, как я описал? Вы ведь в свое время отличались меткостью.

— Сомневаюсь, — отозвался Боб. — В любом случае не сейчас, я уже подрастерял навык. Когда я был молод, как эти ребята, шанс имелся. О влажности я никогда не беспокоился, потому что там, где мне пришлось находиться, она была постоянной, и ветер особо не беспокоил, только в сезон муссонов. И все же не могу сказать. У некоторых просто дар оценивать расстояние. У меня такого дара никогда не было.

— Но у вас дар понимать искусство стрельбы. Даже не дар, а скорее гений. Особое чутье, нечто подсознательное. Все вы, вьетнамцы, одержавшие по девяносто и больше побед, обладали этим талантом.

— Ну, возможно, и обладали. С остальными я об этом не говорил, потому что и Чак, и бедняга Карл уже вернулись домой к тому времени, как у меня началась третья командировка, а потом я с ними не встречался. Так что на вопрос, сделал бы я этот выстрел, ответ скорее отрицательный. Как выясняется, во мне нет ничего сверхъестественного.

Боб записался на курсы в самый последний момент, под собственным именем, поскольку времени придумывать не было, а если не вжиться во все подробности своего вымышленного персонажа, рано или поздно произойдет ошибка. Поэтому он прибыл сюда официально как Боб Ли Свэггер из Бойсе, штат Айдахо, комендор-сержант морской пехоты в отставке, по государственному контракту, в качестве консультанта службы безопасности Министерства энергетики. Это все, что удалось сделать Нику после того, как криминалисты определили, что частицы спекшейся краски принадлежат прицелу «И-снайпер 911», и ничему другому. Оперативность имела решающее значение, так как «И-снайпер 911» выпускался в небольших количествах и курсы устраивались всего раз в два-три месяца, в зависимости от обстоятельств. Ник попросил знакомого из Министерства энергетики об одолжении, тот максимально быстро подготовил все необходимые документы и добился для Свэггера исключения, учитывая, что его имя было хорошо известно в снайперском сообществе. Исходной предпосылкой явилось следующее: служба безопасности Министерства энергетики, обеспечивающая охрану уязвимых объектов по всей стране, намеревается в эпоху новой вспышки терроризма довести эффективность своих снайперов до уровня армейских и для этой цели изучает новейшие оптические системы, способные решить подобную задачу. Служба безопасности пригласила бывшего снайпера Свэггера провести сравнительный анализ всех доступных систем и дать свои рекомендации. Эта легенда способна была выдержать самое придирчивое внимание, если только Боб случайно не обмолвится, что он в жизни не видел ни одного объекта Министерства энергетики и вообще имеет смутное представление о том, чем это министерство занимается.

— Так или иначе, — продолжал Боб, — если хотите, могу замучить всех этих молодых ребят историями о том, что все в наше время происходило иначе, снаряжение было примитивным, местность для снайперов — благоприятной, чего нельзя сказать про высокогорную пустыню, но это будут лишь стариковские байки. Я здесь, чтобы узнать, так же как и они, сможете ли вы это сделать, не умея перемножать в уме четырехзначные числа.

Кое-кто рассмеялся, и наставник-ирландец в том числе.

— Замечательно, ребята, — заметил он. — Я собираюсь научить вас, как произвести этот выстрел, а также любые другие, какие вам только понадобятся. Моя фамилия Гроган, но вы можете звать меня Энто, как у нас, ирландцев, принято, — это сокращение от Энтони. Я и сам работал когда-то в одной известной британской части, а затем понял, что смогу добиться бесконечного богатства, устроившись в службу безопасности «Грейвульф», в которой я развлекался, сопровождая караваны и охраняя разных больших шишек там, где много песка. Сейчас я преподаю на курсах «И-снайпер». Довольно прелюдий, не пора ли перейти к нашей игрушке?

Снова смех. Определенно, этот смуглый ирландец Гроган тот еще хохмач.

— Друзья, вот для чего вы здесь. С нашим прицелом можно поразить любую цель, не будучи волшебником. Сами посудите, раз это по силам такому тупице, как Энто Гроган, у вас, светлых голов, не возникнет никаких проблем. Но вы спрашиваете: может ли эта штуковина стоить семь тысяч долларов? Во что ее оценивают боссы? А эти пять дней, которые можно было провести с подружкой, вместо того чтобы печься на ковбойском солнце?

Открыв футляр, Энто достал винтовку Л96А1 британской компании «Экьюреси интернэшнл», стоящую на вооружении Королевского отдельного парашютно-десантного полка. Желто-бурый цвет, двуногая сошка, ствол толщиной в дюйм, приклад, напоминающий лопасть весла, с отверстием для руки — доставать до спускового крючка и затвора, а сверху целых два фунта оптического великолепия, закрепленного на тактическом кронштейне «Баджер» хомутами, напоминающими огромное обручальное кольцо. Выступы, наросты, ручки, шкалы, рычажки, даже маленький телевизор, кубик с экраном над окуляром, украшенный сверху целой клавиатурой кнопок, самый настоящий кухонный агрегат, втиснутый в одну коробку. И все это подгоняется под конкретного стрелка.

— Выглядит очень сложно, но на самом деле это не так, вот в чем главное. Я полистал ваши личные дела и знаю: всем вам приходилось заниматься подобной работой, поэтому вы в курсе, что для меткого выстрела на таком большом расстоянии в полевых условиях помимо винтовки с оптическим прицелом требуются еще три вещи. Во-первых, нужен лазерный дальномер, определяющий расстояние до цели, во-вторых, датчик атмосферы «Кестраль-четыре тысячи» — для определения скорости ветра и других погодных условий, и, в-третьих, портативный компьютер, куда можно ввести данные о дистанции и о погоде в дополнение к уже хранящейся в памяти информации о баллистике, прогнать алгоритм, получить результат, а потом уже вручную перенести его на прицел. Если где-нибудь в этом сложном и запутанном процессе допустить ошибку, последует промах. Стрелок себя выдаст. Скорее всего, ему достанется по полной. Столько лет обучения и подготовки пропадут впустую. И дорогая мудреная винтовка достанется в наследство какому-нибудь скотоложцу, трахающему верблюдов, с красно-белым полотенцем, обмотанным вокруг головы. Нет, мы здесь не для этого, верно?

Гроган помолчал, пока не утихли смешки.

— Такого не будет, если у вас есть «И-снайпер девятьсот одиннадцать». С «И-снайпером» вы прострелите высокому типу сердце, и он умрет еще до того, как уткнется лицом в глину. Все вокруг начнут прыгать и суетиться, палить во все стороны. Затем до них дойдет, что они сами — мишени на стрельбище, и они разбегутся прочь, не готовые к встрече с гуриями. Вы посидите до наступления темноты, спуститесь по склону этой проклятой горы и дождетесь, когда вас заберут. Двадцать минут прогулки на вертолете — и вы в лагере вместе с друзьями. «Видели бы вы выражение лица этого Усамы», — говорите вы, и полковник открывает для вас еще одну банку пива.

Ирландец взял паузу в несколько секунд, давая всем возможность мысленно прокрутить этот счастливый сценарий.

— Мне почему-то кажется, вам это понравилось. Отлично, в таком случае перейдем к гению «И-снайпера девятьсот одиннадцать». В одном устройстве соединены все функции определения расстояния, анализа погодных условий, алгоритмических вычислений, учета баллистических характеристик и установки прицела. Маленькие чертики внутри крутят нужные ручки, крошечные гномики в своих умных головках молниеносно производят все необходимые вычисления. Достаточно просто навести лазерный целеуказатель на объект и дождаться ответа на экране, и меньше чем через секунду объект уже в прицеле. Я имею в виду, полностью и окончательно. Можно стрелять. И вот как это делается.

Обернувшись, Гроган снял покрывало с портативной доски и открыл схему принципа работы 911-го. «Да тут сам черт ногу сломит! — думали молодые снайперы, с ужасом глядя на плотное переплетение стрелок и линий. — Сколько же нужно заниматься, чтобы научиться обращаться с такой сложной штуковиной, да еще под вражеским огнем?» Прицел «И-снайпера» представлял собой не старое неподвижное перекрестье и даже не перекрестье со светодиодами, указывающими расстояние в тысячных делениях. В нем действительно было центральное перекрестье, своеобразное сердце, отправная точка. От этой точки расходилась вниз паутина более тонких сетей, напоминающая рождественскую елку, своеобразная дельта пересекающихся линий. При ближайшем рассмотрении становилось понятно, что на самом деле эта паутина состоит из многих рядов маленьких крестиков. В целом картина напоминала кладбище на склоне холма.

— Видите эти маркеры? — спросил Гроган. — Ну да, это надгробия тех, кто встал на пути «И-снайпера». Все это точки прицеливания.

Наставник помолчал, давая слушателям возможность осмыслить его слова.

— Вы нажимаете кнопку лазерного дальномера, и начинается процесс наведения на цель. Через десятую долю секунды у вас имеется расстояние до цели, и в то же время вот эта штуковина, — Гроган похлопал по маленьким циферблатам, расположенным сбоку прицела, — считывает температуру воздуха, скорость ветра, плотность и влажность и автоматически вводит все это в компьютер, где некая таинственная микросхема пропускает данные через математическую вселенную, принимая также в расчет баллистические характеристики вашего патрона: вес, форму, начальную скорость пули. И когда все готово, нежный голосок произносит: «Милый, давай потрахаемся».

Разумеется, последовал общий смех. Ребята были знакомы с языком снайперов, изобилующим сексуальными образами, и сами не раз слышали и произносили клич «Давай сюда!», когда-то означавший «Давай сюда девочку!», а теперь, в эпоху войны с глобальным терроризмом, — «Давай сюда труп!».

— Разумеется, прицел молчит; даже светлые головы «И-снайпера», окончившие университеты, не настолько умны. Нет, на самом деле происходит вот что: как только решение, полученное автоматически и сверхбыстро, готово, данные превращаются в координаты цели и выводятся на экран монитора. Вы имеете результат: «Н тринадцать, П семь», что-нибудь в этом роде. Вы возвращаетесь к прицелу, отсчитываете тринадцать черточек вниз, семь черточек вправо и обретаете точку прицеливания. Вы наводите этот крестик, это деление, эту точку на Джонни Талиба, используете все навыки хорошего снайпера, и после выстрела то, во что вы попали, умирает. Не обычно. Не иногда. Не если вам повезло, Бог вам помог и ветер утих — а всегда.

Поднялась рука. Это был молодой парень с бычьей шеей, похожий на защитника в американском футболе. Впрочем, все они напоминали защитников в американском футболе.

— Да, дружище?

— Сэр, я…

— Дружище, я просто сержант, как и все вы, и от слова «сэр» у меня волосы встают дыбом. Если у тебя язык повернется сказать что-нибудь такое, пахнущее Ватерлоо, зови меня сержантом-знаменщиком, но я готов довольствоваться и Энто.

— Энто, как и все мы, я не Боб Гвоздильщик, но все-таки кое-что повидал на своем веку и знаю: в боевых условиях что угодно разломается ко всем чертям за три дня, а то и раньше. Смотрю я на эту нежную штуковину, и выглядит она обыкновенной электронной записной книжкой. И мне становится страшно, что когда я после долгого ползания на брюхе ее включу, то увижу на экране что-нибудь вроде «программа не работает», а из той дыры, где я нахожусь, до техника не докричишься.

— Замечательно, приятель. Просто великолепно. Полагаю, всех вас это беспокоит. Мистер Свэггер, и вас тоже, да, сэр?

— Это серьезный момент, — заявил Боб, стараясь с изяществом нести образ знаменитости и не выставлять себя перед этими молодыми ребятами самодовольным дураком. — Я сам побил в джунглях немало стекляшек, а они работали без батареек.

Энто Гроган усмехнулся, довольный и уверенный в себе, затем оглянулся на своих трех коллег, после чего схватил винтовку и швырнул на землю.

Собравшиеся непроизвольно вскрикнули, поскольку все они были стрелками и по долгому опыту знали, что оружие нужно лелеять. Если с ним случится что-нибудь плохое, остается надеяться, что оно в порядке, однако самому ни в коем случае нельзя обращаться с ним грубо.

— Давайте устроим ей хорошую взбучку, — предложил Энто.

Подобрав винтовку, он развернул ее обратной стороной, ухватился могучими руками за ствол, словно бейсболист, затем трижды с силой ударил прикладом по столбу, державшему навес над скамьями, от чего все хлипкое сооружение содрогнулось.

В заключение Энто принялся беспорядочно крутить колесики горизонтального и вертикального смещений.

— Джентльмены, если бы вы сейчас видели свои собственные лица, вы бы рассмеялись. Вам когда-нибудь приходилось так плохо обращаться с отличной винтовкой? Нет, и я не советую это делать, однако давайте поглядим, что у нас получилось. Мне нужны два добровольца, пожалуйста, вот ты и ты. Джимми, дай ребятам квадроцикл.

Отделившись от группы помощников, Джимми подошел к квадроциклу, включил двигатель и подогнал машину к плацу. В грузовом отсеке за задним сиденьем лежали три шара, красный, желтый и голубой — самые обыкновенные волейбольные мячи.

— Итак, упражнение. Ребята, вы отправляйтесь кататься по стрельбищу и каждый раз, когда вам душа подскажет, но лучше уже за пределами пятисот ярдов, выбрасывайте по мячу. Последний мяч пусть окажется где-нибудь совсем далеко. Надеюсь, их еще ветер подальше отгонит. Я же тем временем буду сидеть здесь и болтать с ребятами, ситуация будет тем более странной, что глаза мне завяжут. — Гроган достал из заднего кармана красный платок. — Это сделает мистер Свэггер, естественно предварительно убедившись, что платок не просвечивает. Когда все будет готово, я развернусь, мистер Свэггер снимет с моих глаз повязку, и, воспользовавшись «И-снайпером», я поражу все три мяча меньше чем за пять секунд. Я определю дистанцию до трех неизвестных целей, вычислю все параметры, наведу винтовку, выстрелю и попаду во все три. Конечно, у меня есть кое-какой опыт, конечно, я научился довольно неплохо обращаться с этой штуковиной, но ничего такого, чего не сможет добиться за пять дней любой из вас, при условии что есть желание работать и слушать указания. И пока вы будете наблюдать, представьте себе, что вы сами прячетесь в этой дыре, но перед вами не мячи, а плохие ребята с РПГ, которые на нас надвигаются, так испытайте же радость, когда я их прихлопну. Да, и не забудьте, все это после такого варварского обращения с винтовкой.

— Энто?

— Я здесь.

— Энто, по-моему, тогда уходит момент спортивного азарта, — заметил кто-то.

— Верно, но если мне нужен спорт, я толкаюсь лбами в регби и время от времени затаскиваю в постель грудастую шлюху, можно еще уютно устроиться на диване с книжкой Агаты Кристи. Но когда я отстреливаю неверных, а под этим я понимаю не ирландцев, мне никакой спорт не нужен — только мертвые Джонни Мухаммеды, кормящие мух и скорпионов. Итак, джентльмены, начнем?

Никакого смысла изучать платок не было, он был обыкновенным, и Боб, сложив его втрое, завязал ирландцу глаза и затянул на затылке тугой узел.

— Так, кажется, этот тип собирается раздавить мне голову, — проворчал Гроган. — Полегче, старик.

Снова смех, а тем временем двое молодых снайперов уехали на квадроцикле. Это тоже вызвало хохот, поскольку гремучая смесь избытка интеллекта и избытка тестостерона погнала ребят вперед; сидящий за рулем доехал до конца стрельбища, а сидящий сзади, выждав до последнего, что есть силы пнул мячи так, что они откатились к самой границе. Затем ребята на полной скорости устремились назад и резко затормозили, пройдя юзом футов сто в облаке пыли и вырванной с корнем травы.

— Все живы? — осведомился Энто, поворачивая на шум голову.

— Не волнуйся, сержант-знаменщик, все еще повоюют.

— Замечательно. Мы постоянно теряем людей из-за пустяков. А теперь, будьте добры, кто-нибудь проводите меня к оружию.

Боб и один из молодых парней подвели Грогана к винтовке. Боб поднял ее и вручил ирландцу.

— Мистер Свэггер, боеприпасы, будьте добры.

Боб подошел к коробке новеньких отборных патронов «Блэк хиллс» калибра .308 с пулей «Сьерра» весом 168 гран, полым наконечником и зауженным донышком, любимых боеприпасов снайперов, достал три патрона и спросил:

— Хотите, чтобы я зарядил?

— Нет, сэр, — остановил его Гроган, — заряжание также входит в пять секунд.

Присутствующие застыли в ожидании.

— Джентльмены, всем заткнуть уши и приготовить бинокли. Джимми, и мне тоже.

Помощник надел Грогану наушники. Разумеется, все наушники были снабжены микрофонами и телефонами, что позволяло вести нормальный разговор, однако при резком нарастании децибел во время выстрела они тотчас же выключались.

— А теперь, мистер Свэггер, снимайте повязку, а остальные пусть мысленно считают до пяти и смотрят, что будет.

Боб взялся за кончики платка и…

— О, подождите, — остановил Гроган.

Он явно смаковал момент.

— А может, интереснее немного усложнить задачу? Давайте устроим состязание. Раз мистер Свэггер у нас чемпион, мы с ним и посоревнуемся. Блонди, ты его наблюдатель. Давай работай с дальномером, возись с «Кестралем», прогоняй числа и баллистику через компьютер, получай координаты и вводи их в прицел мистера Свэггера. Затем, когда прозвенит звонок, Энто сразится с Бобом Гвоздильщиком, не человек с человеком — тут нет никаких сомнений, кто победит, — а система с системой, и тогда станет ясно, какая система лучше.

— В этом нет необходимости, — заметил Боб.

— Мистер Свэггер, башковитые ребята, заправляющие «И-снайпером», велели мне сделать все возможное, чтобы убедить Министерство энергетики закупить девятьсот одиннадцатую модель, и моя инициатива нацелена именно на это. Я собираюсь продемонстрировать игрушку в действии, сравнив ее с лучшим из лучших.

— Ну, если я и был когда-то таким, то сейчас уж точно не лучший из лучших. Так что победа над старым козлом типа меня не принесет вам славы. Но раз вы хотите… — Боб повернулся к Блонди. — Сынок, ты ничего не имеешь против?

— Почту за честь, мистер Свэггер.

— Ты с числами как, дружишь?

— Складываю и вычитаю не хуже других, и мне не раз приходилось это делать под ответным огнем.

— Ну, тогда ты у нас герой. Шевели мозгами и крути прицел, а я буду нажимать на спусковой крючок.

Боб сел перед скамьей, а Блонди достал свою собственную винтовку М40А1, благодаря которой Боб узнал в нем собрата из морской пехоты, и быстро зарядил в нее три патрона. Боб посмотрел на винтовку как на хорошую знакомую. Он взял ее в руки, попробовал ход спускового крючка, удобно упер приклад в плечо, прильнул глазом к окуляру и увидел окружающий мир через 10-кратный прицел «Юнертл» армейского образца, устройство настолько прочное, что им можно вышибать двери. Затем Боб покрутил кольцо резкости, дожидаясь, когда окружающий мир на расстоянии от пятисот до восьмисот ярдов станет четким и чистым, и кивнул Блонди.

— Мне это начинает надоедать, стою, как зевака на причале, провожающий взглядом корабли, — ухмыльнулся Гроган, вызвав новый смех.

— Мы почти готовы, сержант Энто, — сообщил Блонди, приступая к профессиональной работе.

Пользуясь маленькой «Лейкой», он выяснил расстояние до трех пестрых пятнышек, затерявшихся на бескрайней зеленой равнине, уходящей на тысячу ярдов вперед, затем с помощью анализатора метеоусловий «Кестраль-4000» определил скорость ветра, температуру и влажность воздуха. Эти данные молодой снайпер пропустил через портативный компьютер и получил три результата. Он установил первое значение на оптическом прицеле, поворачивая в основном колесико угла возвышения, но подрегулировав и боковое смещение, поскольку легкий ветерок гнал по пожухлой траве волны ряби.

Наконец Блонди шепнул Бобу:

— Отлично, винтовка настроена на первую цель, удаленную на четыреста девяносто два ярда, поправка на боковой ветер слева направо четверть деления. Как только сделаете первый выстрел, я сразу же поверну восемнадцать делений на следующую цель, она в шестистах двадцати двух ярдах, а потом еще пятнадцать на последнюю, в восьмистах четырнадцати ярдах, поправка на боковой ветер пять делений.

— Хорошая работа, сынок, — похвалил Боб, устраиваясь за винтовкой.

Он пользовался упором из мешков с песком, в то время как Гроган стоял, собираясь стрелять с руки.

— Сержант-знаменщик Энто, вы точно не желаете сесть?

— Нет, мне так больше нравится. Кто-нибудь, подойдите и снимите платок, когда они будут готовы.

Боб догадался, что Энто пропустит первую цель, потому что он сам уже установил все значения и приготовился ее поразить, и у ирландца никакого преимущества тут не будет. Вместо этого Гроган пальнет сразу во второй мяч, а затем в третий, пока Блонди будет настраивать оружие Боба на вторую цель. У Боба мелькнула было нехорошая мысль одержать анархическую победу: сначала выстрелить во второй мяч, лишая Энто преимущества, затем в последний, после чего разобраться с тем, что ближе всех. Вот верный путь к триумфу.

Но что это докажет? То, что он хитрее в глупой игре? Что он дурак? Что он из мелочного тщеславия не хочет сделать то, чего от него ждут?

«Не надо, — остановил себя Боб. — Не будь ослом».

— Кто-нибудь, дайте нам отсчет, — попросил Энто.

— Начинаем на счет «один», — раздался чей-то голос. — Даю обратный отсчет, приготовились, три, два, оди…

Для Боба в мире остались он и прицел. Свэггер словно вернулся домой, где все было знакомо: ощущение винтовки в руках, запах смазки, прикосновение руки к дереву, щеки — к фибергласу, указательного пальца — к спусковому крючку. Винтовка застыла неподвижно, дыхание прервалось, тело сделалось как сталь, за исключением последней фаланги указательного пальца — Боб увидел маленькую крошечную точку, уютно расположившуюся в месте пересечения волосков, и, как всегда, какой-то внутренний голос подал указательному пальцу команду согнуться. Сосредоточенность была настолько полной, что Боб не услышал звука выстрела и не почувствовал отдачи, а лишь проследил взглядом, как крошечное яркое пятнышко подскочило вверх.

Умелой рукой он передернул затвор, ощущая вибрацию лимба прицела — это Блондин стремительно отсчитывал восемнадцать делений. Боб навел перекрестье на еще более крохотную точку и как раз успел увидеть, как она подпрыгнула вверх, сраженная прицельным выстрелом Энто.

Теперь затвор можно было не передергивать, но тут откуда-то из багажа снайперских штучек всплыл один старый навык, который просто оказался на месте, когда в нем возникла необходимость. Боб махнул рукой, чтобы Блондин отошел в сторону. Он решил выстрелить по интуиции, полагаясь на свое чутье, понимая, что Блондин все равно не успеет переставить прицел. В голове замелькали цифры. Боб рассудил, что на восьмистах ярдах каждое тысячное деление под перекрестьем обозначает прибавление 35 ярдов к последней пристрелке на 622 ярда, то есть 92 дополнительных ярда до третьей цели соответствуют примерно 2,7 деления. С быстротой, сравнимой со скоростью света, Боб отыскал на риске между вторым и третьим делением точку, равную значению 2,7 и сразу же пальнул, одновременно с Гроганом.

Мяч подлетел вверх, затем резко метнулся вправо.

— Ого!

— Вот это да!

— Проклятье!

Пуля Грогана, прилетевшая первой, попала в самую середину мяча и подбросила его вверх, но пуля Боба, запоздавшая на какую-то долю секунды, попала ближе к краю, и мяч, дернувшись в сторону, упал на траву, выпуская воздух.

— Отличный выстрел, Боб Гвоздильщик, — восхитился Гроган. — Черт побери, сэр, вот это работа!

Раздались аплодисменты, и Боб устыдился своего тщеславного желания победить, но в то же время ему было приятно, что он все сделал правильно и произвел впечатление на этих молодых ребят, которые совсем недавно занимались настоящим делом и скоро должны снова отправиться «туда», на самое острие меча.

Гроган весь сиял.

— Боже милосердный, много раз я проделывал этот маленький трюк, да, сэр, и никто к вам даже не приблизился. Вы отстали от меня лишь на сотую долю секунды, и вот он я, со всеми своими техническими наворотами, а вы действовали, полагаясь на чистый инстинкт. Какой выстрел, какой прекрасный выстрел, черт возьми!

Мгновение казалось, что весь смысл этого упражнения заключается в том, чтобы поздравить старого льва с его почти победой в игре, которая ровным счетом ничего не значила. Однако здесь лидером был Энто, он и возглавлял чествование.

— Расскажите, мистер Гвоздильщик, как вам это удалось. Я так никогда не смогу, даже если буду тренироваться тысячу лет, какая бы у меня ни была винтовка.

— Он без меня справился, — говорил Блонди всем, кто готов был его слушать, хотя таковых не находилось. — Господи Иисусе, вы можете в это поверить?

— Когда морская пехота в конце семидесятых перешла к прицелу «Юнертл» с тысячными делениями, я понял, что должен уметь с ним работать. Сам не знаю зачем. Но я освоил тысячные, просто вколотил их в голову. На самом деле система не особо хорошая, слишком многое зависит от точных вычислений, нужно быть не только стрелком и охотником, но и математиком. Так что мне пришлось прибегнуть к зубрежке и практике. Наверное, это на целый год спасло меня от бутылки, так что, возможно, эти тысячные деления вылечили меня от черной хандры. Одним словом, когда Блонди назвал мне дистанцию до целей, я определил расстояние между двумя дальними и прикинул, какому количеству точек это соответствует на таком удалении. Поэтому, отсчитывая деления от пристрелки по средней цели, я нашел точку прицеливания быстрее, чем если бы Блонди крутил лимб угла возвышения. От нулевого смещения на шестьсот двадцать два ярда надо было опуститься на две и семь десятых тысячного деления вниз, туда я прицелился и выстрелил.

— Вот, ребята, смотрите, как работает настоящий профессионал. Надеюсь, в стране скорпионов вы проявите такую же сообразительность.

— Однако я знал расстояние до цели, а вы — нет. Поэтому на самом деле наше соревнование лишь потешило мое тщеславие. По-моему, мы отклонились в сторону: главное то, что эта чертова штуковина — самое настоящее чудо, и я в нее поверил. Теперь я просто сяду в сторонку и буду наблюдать, как вы учите ребят ею пользоваться. Им это понадобится там, куда они поедут. Они отправят множество плохих парней в ад, а множество хороших парней вернутся домой. Если «И-снайпер» увеличивает количество тех, кто возвращается домой, тогда, видит Бог, я истовый приверженец «И-снайпера девятьсот одиннадцать».

Салли в составе группы из Министерства юстиции работала над одним крупным делом, связанным с мошенничеством при банкротстве, поэтому домой возвращалась поздно, и Ник неожиданно обнаружил, что у него имеется больше свободного времени, чем он ожидал. Группа «Снайпер» зашла в тупик: новые улики, никуда не ведущие, проверка самых безумных гипотез — одним словом, только видимость работы в ожидании, когда Ник выпустит отчет и закроет дело. А Ник тянул: вдруг Свэггеру удастся раскопать что-нибудь действительно интересное. Тем временем представители трех местных управлений полиции, оставшись без дела, вернулись к себе.

Вечером Ник решил побаловать себя хорошим ужином, поскольку с самого начала этой заварушки так ни разу толком и не поел. Выйдя из зловещего здания имени Гувера, он обогнул ряды бетонных блоков, расставленных как барьеры, если объявится сумасшедший террорист-смертник на машине, начиненной взрывчаткой. Неспешной походкой Ник двинулся по южной окраине Вашингтона, ища подходящее заведение, где можно перекусить.

Район преображался на глазах. Еще в конце девяностых юго-восток был зоной отстоя, мусора. Некогда процветающие жилые здания и магазины, расположенные слишком далеко от «центрального треугольника» со штаб-квартирами крупнейших федеральных ведомств, пришли в запустение. Поэтому сюда не собирались на обед многочисленные чиновники, предпочитая питаться где-нибудь ближе к центру, здесь не было кинотеатров, книжных магазинов, модных бутиков и тому подобного. Все изменилось, когда открыли «Веризон-центр» — новый «кафедральный собор» таких религий, как НБА и НХЛ; вслед за ним появились рестораны и современные киноконцертные залы, а вдоль главной Седьмой улицы выстроились всевозможные уютные заведения. В одночасье район заполнился шумным племенем варваров, называющимся молодежью, и Ник, прогуливаясь по улицам, поражался их числу, энергии, одежде, их гомону, стремлению заполнить весь мир собственной значимостью. От этого у него разболелась голова. Фу, как же он постарел, ему уже за сорок, у него большой дом в Ферфаксе, который он практически не посещает, и жена, ставшая такой важной птицей, что он почти ее не видит.

Ник плотнее укутался в плащ: на Восточном побережье хозяйничала глубокая осень, предвестница зимы. Сняв с шеи удостоверение, Ник убрал его в карман — ему не хотелось напоминать чиновника, выбравшегося на вечернюю вылазку. Он ощущал на одном бедре «глок» 40-го калибра, надежно убранный в кобуру «Сафариленд», а на другом — противовес из двух запасных обойм по двенадцать патронов в каждой; плащ он специально выбрал на размер больше: так очертания пистолета не проступали сквозь материю, хотя теперь приходилось подворачивать рукава.

Рыба. Ник решил посвятить этот вечер рыбе, так как до заведений, где предлагали приличное мясо, было далеко, — ближайшее, «Мортон», находилось на пересечении Коннектикут-авеню и К-стрит. Туда можно было добраться только на такси. А неподалеку располагалось одно местечко под названием «Океанарий», о котором Ник слышал только хорошее. Выбор сделан: он отправится туда, насладится ужином, возвратится на метро в здание имени Гувера и к полуночи будет в Ферфаксе.

Ник зашел в «Океанарий», расположенный на L-стрит, и ему понравилось то, что он увидел: внутри царила атмосфера тридцатых годов, воскрешающая в памяти гангстерские фильмы, где все ходили в фетровых шляпах с загнутыми полями и длинных плащах и носили кольты полицейского образца. О, и еще все непрерывно курили. Ник вспомнил фильм, определивший его жизнь. В семидесятых, в возрасте четырнадцати лет, он смотрел его, лежа на животе перед телевизором, озаренный серыми отсветами кинескопа. Фильм назывался «Улица без названия», в нем рассказывалась история героического агента ФБР Джина Корделла, который внедрился в банду, орудовавшую в убогих трущобах некоего Сентер-Сити. Фильм заканчивался отчаянной перестрелкой; пистолеты-пулеметы выплевывали в ночную темноту вспышки выстрелов, облачка порохового дыма и длинные цепочки кувыркающихся стреляных гильз, превращая в решето плохого типа по кличке Финка, а Корделл, разумеется, остался жив и невредим. Корделла играл… как же имя того парня? Он так больше нигде и не прославился, но, черт побери, как же он был хорош в этом фильме! Стив Джексон? Джек Смит? Билл Стивенсон? Что-то в таком духе. А, Марк Стивенс — вот как его звали. Марк Стивенс был умным, отважным, мужественным и спокойным, по крайней мере в этом фильме, что бы ни происходило до и после, — в общем, именно таким мечтает вырасти подросток, и именно тогда Ник понял, что должен стать агентом Федерального бюро расследований, иначе жизнь будет прожита впустую.

Охваченный ностальгией по добрым старым временам, которую даже через двадцать лет службы навевали на него фильмы про доблестных агентов ФБР, Ник прошел в зал, увидел, что он наполовину пуст, обратился к метрдотелю и получил уютный столик в дальнем углу. Он сел, отказался от аперитива, прослушал перечень фирменных блюд, остановился на жареном полосатом окуне с картофельным пюре и салате с маслом и уксусом, и приступил к закуске в сметане, которую принес официант, пока Ник делал заказ.

Тем временем воздух наполнился звуками джаза, и Ник прямо-таки ожидал услышать сообщение о том, что японцы бомбят Пирл-Харбор, которого, конечно, так и не последовало. Зато принесли бутылку шампанского.

— Я это не заказывал, — сказал Ник официанту Чаду.

— Знаю, сэр, но шампанское прислал мужчина вон за тем столиком. Это лучшее, что у нас есть. Не дешевая бурда.

Оглянувшись, Ник увидел адвоката Билла Феддерса, тот приветливо помахал рукой. Улыбнувшись в ответ, Ник повернулся к официанту.

— Пожалуйста, отнесите шампанское обратно, поблагодарите мистера Феддерса от моего имени и передайте, что я нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Я специальный агент ФБР, и у меня при себе огнестрельное оружие, так что мне запрещено употреблять спиртные напитки. Мистер Феддерс все поймет.

— Да, сэр, — кивнул официант и отошел от столика.

Но если Ник надеялся, что на этом все закончится, его постигло глубокое разочарование. Он съел салат, расправился с окунем, приготовленным восхитительно, и наслаждался чашкой кофе без кофеина, когда на столик легла чья-то тень. Ник сразу понял, кому она принадлежит.

— Привет, Ник. Я Билл Феддерс…

— Конечно, Билл, я вас помню, пару недель назад мы встречались у моего босса. Вы работаете на Констебла.

— Да, верно. Как правило, выполняю для него всякую грязную работу. Жаль, что вы не можете выпить шампанского. Оно очень легкое, прекрасно подходит к рыбе. Но я все понимаю. Что-то происходит, вам нужно прихлопнуть плохого парня, но шипучка ударяет в голову, и все заканчивается большими неприятностями.

— Спасибо за предложение. Я вовсе не кокетничаю, но лучше обойтись без шипучки. Хотя вероятность того, что мне сегодня вечером придется прихлопнуть плохого парня, чрезвычайно мала. Если привыкаешь к определенному образу жизни, расстаться с ним очень непросто.

— Я все понял. Ник, не возражаете, если я на минутку к вам подсяду?

Феддерс прекрасно владел искусством нравиться, этим профессиональным умением вашингтонского игрока всюду привлекать к себе внимание — разумеется, благоприятное. Симпатичный мужчина, буквально излучающий обаяние, в безукоризненном темно-синем в полоску костюме — форменном мундире влиятельных юристов, — с блеском в черных волосах, тронутых сединой, и исходящим от лица ощущением свежести, как будто он только что из парикмахерской.

— Мистер Феддерс…

— Билл.

— О'кей, Билл. Наверное, лучше нам ужинать отдельно. Официальными вопросами я занимаюсь на рабочем месте, в открытую, где меня видят и слышат. Если вы хотите договориться о встрече, естественно, мы сделаем все возможное и удовлетворим ваше желание. Или вы…

— На самом деле, Ник, ничего официального.

— В таком случае, конечно, присаживайтесь, но только предупреждаю, мне предстоит долго идти к своей машине, а потом еще возвращаться в Ферфакс. И завтра утром снова на работу. Я всегда стараюсь появляться первым. Это обратная сторона тех больших денег, что я получаю.

Феддерс улыбнулся, сверкнув глазами, и опустился на пустой стул. Он взял с собой недопитый стакан виски.

— Ник, поймите, это моя работа. Я должен выспрашивать, вынюхивать, узнавать, что к чему. Вот за что Том мне платит. Пожалуй, я в каком-то смысле его специальный агент.

— Понимаю.

— И до меня доходят разные слухи. Так, например, я слышал, что расследование внезапно свернуло в сторону.

— Мы просто стараемся не упускать никаких мелочей, только и всего.

— Ну да, да. Это я тоже слышал. Люди говорят: «Этот Ник Мемфис, он еще до конца года станет заместителем директора, один триумф за другим». Насколько я знаю, в Бристоле вам здорово досталось.

— Да, я поймал кусочек свинца, но все это в прошлом, вот только походка изменилась.

— В общем, герой, отличный парень — вот общее суждение о Нике Мемфисе, специальном агенте ФБР. «Отличный парень». «Лучший из лучших». «Неподкупный», «подающий надежды», «далеко пойдет».

— Билл, смысл не в том, чтобы далеко пойти. У меня замечательная карьера, и я рад, что вношу свой маленький вклад в общее дело. Этого достаточно. Если я поднимусь на следующий этаж, будет просто здорово. Если не поднимусь, значит, так легли карты. В моих честолюбивых планах нет места для меня самого. Я ратую за соблюдение закона — вот в чем мое честолюбие.

— Прекрасные слова. Вы благородный человек в этом городе козлов, как профессионалов, так и дилетантов. Хорошо, Ник, позвольте мне быть с вами откровенным. Этот тип, Том Констебл, — классический воротила, и он без всякого сожаления уничтожает тех, кто оказывается у него на пути. Я пытаюсь хоть как-то его сдерживать, но эти миллиардеры-знаменитости, сотворившие себя собственными руками, очень упрямы во всем, что касается их прихотей. И я просто предупреждаю вас: нет смысла идти против него, не делайте этого. Том может сделать больно и сделает больно, и мне уже приходилось это видеть. Будет жаль, если такого хорошего парня, как вы, раздавит тяжелая пята Тома Констебла, причем было бы ради чего. Он хочет лишь поскорее закрыть расследование, хочет, чтобы имя его бывшей жены исчезло со страниц газет и все осталось в прошлом. Я говорю все это исключительно из уважения к вашим достижениям.

— О, понимаю, — ответил Ник. — Вы делаете мне одолжение. А то я подумал было, что вы угрожаете сотруднику федерального ведомства.

— Ник…

— Мистер Феддерс, я бы предпочел закончить нашу беседу немедленно, пока у вас не возникли крупные неприятности. Да, вы прислуживаете большому человеку, да, мне следует ходить вокруг него на цыпочках, мы оба знаем, что именно так обстоят дела в старом плохом городе. Отлично, вы сказали мне все, что собирались. Кривые дорожки и витиеватые фразы, добро пожаловать в город на Капитолийском холме.

— Злитесь, если вам так больше нравится, но попробуйте взглянуть на все под другим углом. Этот человек действительно может вам помочь. Я имею в виду, почему такие ослы, как я, живут припеваючи, а хорошие парни вроде вас едва сводят концы с концами? Потому что мы, ослы, не боимся присосаться к какому-нибудь большому шишке, льстить ему без меры, выполнять грязные поручения и получать за это хорошие деньги. Вы можете напомнить, что я сам выбрал себе эту жизнь, и я не стану возражать. Но если такой хороший парень, как вы, сделает большому человеку всего одно маленькое одолжение, вы даже не представляете, как это поспособствует вашей карьере. Вы сможете подняться на седьмой этаж, и только подумайте, сколько хорошего там сделаете. Вам будет чем гордиться. Вы обойдете свою жену, а я знаю, что это также играет немаловажную роль.

Значит, Феддерс ознакомился с блистательной карьерой Салли в Министерстве юстиции и выяснил, что она стремительно поднимается вверх.

— Сами подумайте, как это потешит ваше самолюбие. Это все, Ник, спасибо, что выслушали, у вас есть моя визитная карточка, и, если вам в этом городе что-нибудь понадобится — все, что угодно, — просто позвоните мне.

Улыбнувшись тепло, без тени стыда, Феддерс встал и изящно удалился.

Ник проводил его взглядом, думая: «О господи, к чему это приведет?»

Все было слишком прекрасно. Бобу приходилось следить за собой, чтобы не поддаться соблазну этих трех дней и не забыть о цели своего пребывания: познакомиться поближе с компанией «И-снайпер» и попытаться раздобыть что-то вроде журнала учета слушателей курсов, по которому можно установить, кто купил прицел и обучился им пользоваться. Однако Боб буквально принуждал себя к этому: большую часть времени он проводил на огневом рубеже, в окружении оружия и стрелков, таких же, как и он сам, которые побывали в горячих точках и имели кое-что за плечами, но только им предстояло снова отправиться туда. Поэтому Боб старался держаться в стороне и наблюдать за тем, как Энто и его ребята помогают молодым снайперам освоить новую игрушку.

Она оказалась практически такой, как обещала реклама. 911-й позволял навести винтовку на цель молниеносно, совершенно не задумываясь над тем, что делать, — большой плюс для американских снайперов, воюющих в песках. Конечно, были кое-какие проблемы с эргономикой; бригада наставников во главе с неугомонным Энто Гроганом тщательно записывала все замечания, чтобы гении «И-снайпера» учли их при разработке устройства нового поколения. Во-первых, кнопку наведения на цель, расположенную сверху слева на модуле монитора, было трудно нащупать вслепую, не имея соответствующего опыта, то есть если это движение не было проделано десять тысяч раз и не отложилось в мышечной памяти. Эта кнопка инициировала запуск программы вычисления параметров выстрела. Она располагалась рядом с кнопками ввода и сброса и имела такие же размеры; молодым снайперам приходилось долго шарить в ее поисках, и порой они натыкались не на ту кнопку. Проблему решит шероховатость поверхности, благодаря которой эта кнопка будет отличаться от остальных. Затем был вопрос крепления аккумулятора: при свете дня, на полигоне, со всеми необходимыми инструментами под рукой это еще как-то решалось, но в забытой богом, промерзшей насквозь дыре третьего мира с рыщущими вокруг плохими ребятами смена аккумулятора могла доставить много хлопот, хотя и утверждалось, что одной зарядки хватает на тысячу часов непрерывной работы. Защелка крепления была слишком маленькой для больших мужчин с толстыми грубыми пальцами без ногтей; ее нужно было видоизменить, принимая в расчет то, какие крупные ребята служат обычно в морской пехоте и войсках специального назначения.

Однако главным неудобством была необходимость считывать данные с дисплея; это означало, что нужно оторвать щеку от приклада, а взгляд от цели и расфокусировать его — одним словом, уйти из мира стрельбы в мир цифр, запомнить их и найти соответствующую точку в паутине перекрестий. При определенной сноровке это проделывалось достаточно быстро, и все же стрелок на какое-то мгновение неизменно терял контакт с целью, зрачок расширялся, и, когда глаз снова возвращался к окуляру, требовалось некоторое время на сосредоточение.

— Да, можно придумать что-нибудь получше, — соглашался Энто. — Этому прицелу еще далеко до совершенства. Надеюсь, следующее поколение получится удачнее. Мы уже сказали нашим ребятам, что идеально, когда достаточно лишь нажать кнопку наведения на цель, а уже гномики выполнят всю тяжелую работу, после чего вместо цифр, которые находятся на экране, загорится нужная точка прицеливания, и тогда не придется отрываться от окуляра. Наводишь точку на Джонни, бах-бах — и рисуй на фюзеляже еще одну свастику. Возможно, со временем дойдут и до такого.

— И все равно это лучшее из всего, что есть, — польстил Боб, будто его знакомство с остальными прицелами выходило за рамки прочитанного в Интернете. — При работе с «Хорусом» надолго отвлекаешься от прицела, хотя форма перекрестья мне понравилась. У ДТАК перекрестья не видно за всеми диаграммами и таблицами, то же самое с «Холланд». Кто-нибудь из вас имел дело с «Хорусом»?

— Да, сэр, — отозвался Блонди. — Пулю до цели он доводит, но, как вы верно заметили, все это происходит слишком медленно, ничуть не быстрее, чем если возиться с «Кестралем» и компьютером. Мне вот эта штука тоже нравится, она здорово сокращает время от обнаружения цели до выстрела. Конечно, она не совершенство, но все равно довольно хороша.

— Ну как, мистер Свэггер, готовы заключить сделку? — спросил Энто.

— Чертовски близок к этому, — ответил Боб. — Я просто хочу посмотреть, как эти штуковины выдержат интенсивную стрельбу на протяжении оставшихся дней.

— Мы сгоняем их в преисподнюю и обратно, и они будут по-прежнему исправно тикать, вы сами убедитесь, сэр. Я здесь для того, чтобы служить великому, могучему и ослепительному.

— Энто, я самый обыкновенный…

— Сделаю все возможное, вот за что мне платят такие большие деньги.

Но… все это исчезало вечером, за пределами стрельбища, когда снайперы собирались в баре «Мустанг» напротив мотеля «Красный петух», где жили. Вечером они превращались просто в людей, чья жизнь неразрывно связана с оружием. Море пива, истории о боях, чувство тесного братства для избранных, для тех, кто стрелял на поражение, остался жив и вспоминает об этом. Боб тоже приходил туда, якобы с целью выведать что-нибудь у Энто в минуту слабости, хотя таких минут у Энто не случалось. К тому же Боб оказался совершенно не готов к любви, которую встретил, непохожей на все то, с чем он сталкивался прежде.

— Мистер Свэггер…

— Парень, пожалуйста, зови меня просто Бобом.

— Боб, я не должен раскрывать карты, но мы с Чипом снайперы из отряда «Дельта», и нам предстоит отправиться в Афганистан в составе пятого полка особого назначения, мне в третий раз, Чипу во второй.

— Снимаю перед вами шляпу, ребята. Вам там чертовски жарко приходится.

— До вас нам очень далеко, сэр. Мы наслышаны о том, что произошло под Анлоком, это уже легенда. Вы остановили батальон северо-вьетнамской армии, целый чертов батальон, спешивший на помощь к окруженным вьетконговцам. Поэтому для нас большая честь с вами общаться.

— Тебе я кажусь значительнее, чем есть на самом деле. Никакой батальон я не останавливал. Только немного задержал, вот и все. Выбил несколько офицеров. Мне здорово помог дождь, но больше всего — парень, находившийся рядом. Вынужден с сожалением добавить, что домой он не вернулся. В любом случае больше всего тогда поработали «фантомы». Они прилетели на рассвете, как только погода прояснилась, и, должен сказать, в этих самолетах сидели храбрые ребята. Они летали так низко, поливая горящим желе там, где больнее всего, что, готов поспорить, набрали полные воздухозаборники травы. А я просто наблюдал за этим со стороны.

— Он у нас человек скромный, наш Боб, — включился в беседу Энто. — Но как я слышал эту историю, он в одиночку промчался по диким землям, а затем два дня колошматил целый батальон. Официально у него на счету восемьдесят семь побед, верно? Но я уверен, что он за один только тот день нащелкал восемьдесят семь человек, просто рядом не было офицера, который бы их посчитал. Боб — король среди снайперов, точно, и вот вам пример, показывающий, что может парень с винтовкой.

— Все это было давно и неправда, — заметил Боб, — больше не собираюсь это обсуждать, к тому же вы сейчас преувеличиваете, что бы ни говорил тот пьяный болван из ИРА.[27] И я хочу поднять стакан, хотя в нем лишь диетическая кола, за парня с винтовкой.

— Не представляю, как ему это удалось. — Ник пожал плечами. — Но он получил от главного парня «И-снайпера» диск с полными данными о продажах и обучении.

— Успокой меня, скажи, что у наших юристов нет никаких замечаний.

— Я уже консультировался с ними. Их вердикт такой: поскольку Свэггер сам не интересовался архивом, не оказывал на представителя «И-снайпера» давление с целью заполучить диск и представитель «И-снайпера» особо подчеркнул, что Свэггер может использовать данные по своему усмотрению, без каких-либо ограничений, мы имеем законное право распоряжаться любой информацией, хранящейся на диске.

— Однако Свэггеру диск достался благодаря обману. Тот парень считал, что Боб представляет службу безопасности Министерства энергетики.

— Верно. Но Свэггер действительно представлял службу безопасности Министерства энергетики, у нас есть документы, подтверждающие это, и я дал Свэггеру задание подготовить официальное заключение, которое переправили в министерство. Уж как с этой бумагой там поступят — скорее всего, никак, — нас не касается; главное, что все было сделано по закону. Больше того, Бобу позволили крутить и вертеть сведениями как угодно.

— Ну хорошо. — Директор откинулся на спинку кресла. — Может, этот вопрос всплывет, а может, и нет. Просто всегда лучше расставить все точки над прежде чем двигаться дальше.

— Полностью с вами согласен, сэр.

За окном стояла поздняя осень, свинцово-серое небо стискивало свинцово-серый купол Капитолия. Этот вид — бонус от пребывания на седьмом этаже, плюс постоянная тревога, что тебя в любой момент могут снять. Но директор, судя по всему, пребывал в хорошем настроении, довольный тем, что Свэггеру удалось вдохнуть свежие силы в оперативную группу «Снайпер», и тем, что теперь у него есть ответ для больших людей, требующих от него результата.

— Итак, какой улов, куда он нас ведет, что мы делаем сейчас? Да, и что Свэггер в конечном счете выяснил об этой штуковине «И-снайпер»?

Ник пролистал свои записи.

— Получается, всего триста сорок шесть человек обучались на курсах, организованных «И-снайпером», еще семьдесят восемь купили устройство, но не были на курсах — частные лица при деньгах, охотники, состоятельные любители оружия. В конце концов, оно ведь не является оружием класса три, это всего лишь прицел с микрокомпьютером. Но в основном клиентами были военные и сотрудники государственных ведомств, профессиональные снайперы. Из общего количества в четыреста двадцать четыре человека мы уже исключили триста девять, поскольку проверили их еще на первом этапе: стрелковые школы, соревнования по стрельбе, представители производителей стрелкового оружия, элитные оружейные магазины, специализирующиеся на оборудовании армейского образца, и тому подобное. Разумеется, я посадил двоих ребят пройтись по второму кругу, на тот случай, если в первый раз мы что-то упустили.

— Значит, у вас осталось…

— Сто пятнадцать новых фамилий. В основном это военные, из них мы вычеркнули двадцать три человека, которые на момент событий находились за пределами страны, в зоне боевых действий. Итого остается…

— Ты хочешь проверить, не разучился ли я считать в уме?

— Нет, сэр, я сам воспользовался калькулятором. Итого получилось девяносто два. То есть девяносто два человека, прошедших обучение и имеющих доступ к «И-снайперу», с которыми мы не столкнулись в первый раз. Сейчас ими усиленно занимаются мои люди, мы работаем круглосуточно, без выходных, но пока ничего нет. Да, нужно добавить четверых сотрудников «И-снайпера». Это Энтони Гроган, Энто, и еще трое: Джимми Саут, Роджер Спид по прозвищу Имбирь и Реймонд Ричардсон-Браун, все граждане Великобритании, которые, возможно, в интересующее нас время находились в Штатах. И еще одна группа изучает «И-снайпер» и его владельца, компанию «Грейвульф», но должен вас предупредить, эти ребята укрылись от окружающего мира за надежным юридическим забором.

— Что говорит Свэггер?

— Что из винтовки Хичкока патронами Хичкока с прицелом «И-снайпер» действительно можно было сделать все четыре выстрела, и только. Больше он ничего не говорит.

— Где он сейчас?

— У себя в номере в Арлингтоне. Я решил сначала узнать ваше мнение по поводу того, что делать дальше.

— Направь двух наших лучших убийц… — Директор подождал, пока на лице у Ника проявится шок. — Нет-нет, Ник, это шутка! Нет, полагаю, лучше заплатить Свэггеру за работу и поблагодарить за блестящий ум; пусть он едет домой, счастливый и довольный. У него есть кое-какие весьма неприятные качества, и очень не хотелось бы, чтобы он тут во все вмешивался, особенно если учесть, что время поджимает.

— Не сомневаюсь, Боб изъявит желание остаться до конца.

— Должен признать, он проделал колоссальную работу. Указал нашим экспертам на частицы краски «И-снайпера», оставшиеся на винтовке Хичкока. Это было гениально. Ты уверял, что Свэггер умен, и ты оказался прав. Однако его очень трудно контролировать. Он провернул это дело, снайпер против снайпера, и результат получился великолепный. Мы дадим ему премию и выразим благодарность. Но это все. Свэггера пора выводить из игры.

— Да, сэр.

— А теперь вернемся в реальный мир. Тебе нужны дополнительные люди? Все к этому идет?

— Боюсь, что да. Мы отпустили следователей из полиции других городов, а проверить девяносто шесть новых человек, если считать ирландцев, — задача очень трудоемкая. Чем больше опытных людей у меня в команде, тем быстрее мы с этим разберемся и придем к заключению и тем скорее вернемся к нормированному рабочему дню.

— Ну хорошо, можешь считать, что люди у тебя уже есть. Я еще не знаю, где их брать, но обязательно найду. А ты, Ник, дай мне что-нибудь такое, что можно слить в газеты. Нас поедом едят, обвиняя в бездействии. Все эти затертые фразы о неповоротливой бюрократической машине, безынициативных трусах, просиживающих штаны в кабинетах, и тихом часе после обеда — если только мы не трахаем своих секретарш. Все уверены, что мы здесь в потолок плюем от безделья. Мне уже жаловались начальники полицейских управлений Чикаго и Кливленда на то, что мы еще не закрыли дело; на них давят собственные политиканы, потому что всем хочется к концу года добиться самых высоких процентов раскрываемости преступлений.

— Да, сэр. А Констебл — он по-прежнему подталкивает вас вперед?

— Он привык действовать чужими руками, меня это нисколько не удивляет. Ты больше не встречался со своим новым приятелем Биллом Феддерсом?

— Нет, сэр, но я почти ожидаю, что случайно наткнусь на него в туалете.

— Ладно, Ник. Ты отлично потрудился, дело крепкое, расколи же его — или отправь на покой.

— Сделаю все возможное, сэр.

— Да, и еще одно, Ник. Меня просили напомнить, что с тобой уже давно хочет связаться наш пресс-секретарь Фил Прайс.

— Просто я был очень занят, сэр.

— Ну так порадуй меня, старого дурня, и позвони ему.

И что дальше?

А ничего.

Дальше возвращение к нормальной жизни.

Ты сделал максимум для Карла Хичкока и для морской пехоты Соединенных Штатов с ее средневековыми представлениями о чести и долге, несмотря на все сказанное Чаку Маккензи. Если ты и был в долгу перед ним и тем постоянно тающим поколением, которое наводило прицелы на врагов и убивало их в «далекой плохой стране», ты расплатился сполна. Ты представил новую важную информацию, добыл необходимые улики, передал все кому нужно, и теперь профессионалы доведут дело до конца. Если выяснится, что Том Констебл нанял Энто Грогана из «Грейвульфа» убить свою бывшую жену, поскольку она переспала с Джонни Карсоном[29] или Уорреном как там его[30] — так тому и быть. А может, Митци Рейли наняла Энто Грогана убить своего мужа, но того понесло. Или кто-то в Южной Америке нанял «Грейвульф» убить Митча Грина, потому что этому человеку не нравились его чересчур взрослые книги для подростков. Или, может… Да все, что угодно!

Свэггер сидел в унылом пустом зале отлета аэропорта имени Даллеса. Это был странный, окруженный стеклом островок посреди аэродрома. Снаружи за окном величественно проезжали большие самолеты, но внутри не было ничего, кроме сувенирных лавок и точек быстрого питания. До рейса на Бойсе оставался еще час, но Боб всегда приходил в такие места заранее, поскольку металлический шарнир бедренного сустава, как правило, означал хлопоты с предполетным досмотром. Однако в этот раз все обошлось. Боб старался не обращать внимания на ноющую боль в бедре, где стальной сустав несколько лет назад получил полноценный удар самурайским мечом, после чего живые ткани так и не срослись должным образом. Он сидел у выхода в жутком пластмассовом кресле, дожидаясь, когда объявят посадку, и наблюдал, как зал заполняется пассажирами. Боб старался не смотреть с завистью на расположенный неподалеку бар с полками, уставленными манящими бутылками. Он прогонял из головы мысли о тех удовольствиях, которые могли бы принести все эти бутылки, и думал только о том, как бы поскорее вернуться в кресло-качалку на крыльце и глядеть на сотворенные природой причудливые облака — эти небесные замки, которые проплывают над зеленовато-голубой степью, уходящей вдаль на многие мили, где ее обрывает зубастый оскал гор.

«Я пересчитаю свои деньги и решу, как потратить щедрую премию. Почитаю книгу или журнал про оружие. Прикину, как сделать хорошую винтовку из такого неподходящего кандидата, как „ремингтон“ калибра двести шесть, „кридмур“ калибра шесть и пять десятых миллиметра или „грендель“. Я сгоняю на день в Диллон и куплю тысячу патронов АСР сорок пятого калибра с пулей весом двести гран. Потом я снова пересчитаю деньги и буду ласков со своей женой, которой я недостоин. Может, помогу младшей дочери делать уроки, хотя она стремительно приближается к тому уровню, за которым я перестану что-либо понимать; Мико очень смышленая, на нее, семилетнюю, уже обращают внимание не только благодаря невероятным успехам в учебе, но и из-за способностей к верховой езде, доказательством чему служат многочисленные медали. Затем я позвоню старшей дочери Ники и поинтересуюсь, как ей нравится та большая газета, в которой она теперь работает.

О лучшей жизни нечего и мечтать. Кто может таким похвастаться? Земля, дочери, любовь, оружие, немного денег, осознание того, что ты сделал все возможное, чтобы ребята вернулись домой живыми. Ты платил по старым долгам, не боялся отстаивать свои убеждения, даже когда вокруг свистели пули и сталь рассекала воздух. Все в порядке, ты прожил настоящую жизнь, большего и не надо, но…»

Но Боб не мог просто отойти в сторону.

Он не мог ждать сложа руки, когда этот большой шутник Рон Филдс, эта девчонка, которую называют Старлинг, Уолтер Джекобс и даже сам Ник наконец догадаются, что к чему, и поймают преступника. И дело было не в том, что он лучше их или умнее, просто… что? Тщеславие, безумие, стариковский вздор? Просто Боб считал, что должен сделать все возможное, внести свою лепту.

«Оставь их в покое».

«Не могу».

У Свэггера в голове бурлили противоречивые мысли. Его подход разнился с подходом ФБР. Бюро не навязывает смысл, оно следует за уликами. Когда появляются новые улики, новые вызывающие интерес люди, Бюро методично идет по этому следу, а смыслы появляются сами собой. Для подобного подхода у ФБР есть ресурсы.

У него, Свэггера, таких ресурсов нет. Следовательно, прямолинейный удар в лоб исключается. Ему остается положиться на собственную интуицию и сделать упор на неожиданную интерпретацию событий. Он должен составить рабочую теорию, проверить и изучить ее, после чего или подтвердить, или опровергнуть.

Боб сидел, не в силах отделаться от надоедливого голоса, звучавшего внутри и говорившего следующее: если за убийствами стоит не иррациональный мотив Карла Хичкока, если Карла на самом деле подставили, заодно подбросив липовый мотив, значит, настоящий мотив является рациональным. То есть речь идет о желании добиться чего-то реального: получить деньги или удовлетворение, отомстить или отвести угрозу. Следовательно, преступления хладнокровно продумали и осуществили с помощью высококлассных исполнителей. Блестящий замысел, практически идеальное воплощение в жизнь. Здесь не место для любителей; такое по силам только элите, специалистам высшего уровня мастерства.

Если так, это означает только одно: целью не могла быть Джоан Фландерс, кинозвезда, радикальная политическая деятельница, бывшая жена Т. Т. Констебла. Ее задача во всей этой цепочке — дать старт, чему как нельзя лучше способствовали ее бурная, прекрасно описанная жизнь, ее многочисленные «интересные» мужья и широкое освещение в прессе. Гибель Джоан должна была затопить расследование многочисленными догадками, обилием внимания и информации, и все это безнадежно спутывало, закупоривало расследование, одновременно требуя быстрого результата.

Итак, Свэггер, находясь в зале отлета аэропорта имени Даллеса, пришел к первому заключению: Джоан Фландерс ни при чем. Она лишь отвлекающий маневр. Значит, целью был кто-то другой: или Джек Стронг и Митци Рейли, или Митч Грин. Однако Митч Грин, насколько знал Боб, был, в конце концов, лишь клоуном и, скорее всего, тоже отпадает. Поэтому Боб сделал второе заключение: целью были Джек Стронг и Митци Рейли.

Но и в этом случае задача казалась непосильной. Эти двое, хотя и не в таких масштабах, вели яркую, хорошо задокументированную жизнь. Политическая жизнь, общественная жизнь, интеллектуальная жизнь, профессиональная жизнь, писательская жизнь, преподавательская жизнь (одних студентов за двадцать пять лет сколько наберется!). Ну как можно изучить все это — если, конечно, речь не идет о ФБР с его практически неограниченными возможностями?

Значит, нужно очертить круг. Но как? Как найти то, на чем сосредоточиться? От чего отталкиваться? Ведь ошибиться нельзя.

У Боба раскалывалась голова. Ему очень хотелось выпить. И за кого он себя принимает? Рано или поздно федералы доберутся и до Джека с Митци, проведут кропотливое, дотошное расследование, и, если что-нибудь не так, они обязательно раскопают. Может, не на этой неделе и не в этом году, но…

Что есть особенного в деле Джека и Митци? С технической точки зрения только одно: Джоан и Митч были убиты прилюдно. Их смерть тотчас стала достоянием десятков свидетелей, затем правоохранительных органов, а потом и пронырливых журналистов. Эти преступления сразу же стали публичными.

А Джек и Митци погибли в пустом переулке и почти целый час оставались незамеченными. Ну, тут можно предложить простое объяснение: на самом деле жертвы были наиболее беззащитны и уязвимы в тот момент, когда выезжали из гаража, а убийцам, поджидавшим в микроавтобусе, который стоял в соседнем квартале с чуть приоткрытой дверью, не грозила опасность обнаружения. Гм, с другой стороны, Гайд-Парк постоянно патрулируется полицией Чикагского университета, да и отсутствие машин, отсутствие уличного оживления могло превратиться в недостаток: если нет толпы, негде затеряться при бегстве. Это был наиболее уязвимый момент, от которого зависел исход всей операции. То есть в определенном смысле преступникам приходилось полагаться на случай. Получается, это было сделано… сознательно.

Какой смысл убивать при таких обстоятельствах? Чего этим можно добиться? Какие это дает преимущества? Для каких целей эти преимущества можно использовать? Какие цели могут оправдать потенциальный риск?

Боб сидел, погруженный в раздумья. Он не заметил, как объявили посадку на рейс до Бойсе. Он даже не слышал, как дежурный у выхода называл его фамилию. Он был просто поджарым пожилым мужчиной в джинсах и тенниске, в мешковатой куртке и бейсболке, своими высокими сапогами заявлявший всему миру о том, что он ковбой, но взгляд его был отрешенным.

Боб пропустил свой самолет.

Ему казалось, он что-то нащупал.

Он это чувствовал, но всякий раз, когда пытался ухватиться за свою смутную догадку, она от него ускользала.

И наконец он ее поймал.

Но тут возникла новая проблема: на протяжении многих лет Боб использовал отдел кадров морской пехоты Соединенных Штатов как свое личное разведывательное ведомство. Когда ему требовался специалист в какой-либо области, он просто звонил бывшим коллегам, и те сразу находили нужного человека, что позволяло быстро продвигаться вперед.

Но времена менялись. Поколение Боба уже почти полностью ушло; явились новые люди, понятия не имевшие, кто такой Боб Гвоздильщик, и не считавшие себя обязанными ему помогать. Поэтому Бобу пришлось хорошенько подумать, а затем сделать несколько звонков, прежде чем он отыскал нужное звено: отставного сержанта, в прошлом работавшего в отделе кадров, знакомый которого оставался в отделе кадров и согласился оказать любезность другу друга.

И вот около шести вечера Боб получил фамилию и номер телефона; после нескольких промежуточных звонков он говорил с нужным человеком.

— Первый сержант Джексон.

— Первый сержант, вас беспокоит Свэггер, комендор-сержант в отставке. Билл Мартенс должен был…

— Конечно, конечно, ганни. Я получил по электронной почте сообщение от Билла и проверил ваш послужной список. Должен заметить, вы были настоящим морпехом. Лучшим из лучших. Вы служили еще до меня, но вы были лучшим.

— Сынок, порой мне кажется, что я служил еще в эпоху динозавров.

Первый сержант Джексон рассмеялся.

— Чем могу быть полезен?

— Дело вот в чем. Я изучаю обстоятельства последней недели жизни Карла Хичкока и его смерти…

— Ганни, надеюсь, вы не верите в эту чушь, будто убийства — дело рук Т. Т. Констебла, как я читал в Интернете?

— Нет, и я также не думаю, что мозгом Карла завладели инопланетяне. Нет, я просто пытаюсь разобраться, что к чему.

— Было бы здорово, если бы выяснилось, что Карл невиновен. Мы бы все обрадовались. Но я не знаю, есть ли шанс оправдать Карла.

— Я тоже пока не знаю, но обещал кое-кому сделать все возможное. Semper fi, «гунг хо», «динг хоу»[31] и все такое. У меня вот какой вопрос. Многие из наших после выхода в отставку идут в правоохранительные органы. Это естественный выбор. И я надеюсь, есть реальный человек, который пока что существует лишь в моем воображении. Это бывший морской пехотинец, работающий в полиции Чикаго, может, даже в отделе расследования убийств. И он входил в группу, которая трудилась над делом Стронга и Рейли, был на месте, видел все своими глазами, у него возникли какие-то идеи, он слышал мнения других полицейских. И все это до того, как расследование возглавило ФБР, свалившее вину на Карла. Естественно, направление поисков сразу изменилось, теперь всех интересовало только то, что указывало на Карла. Вот я и хочу выяснить, на что обратил внимание этот человек в самом начале. Вы поможете мне найти его, если он существует?

— Постараюсь, сделаю все возможное. Связываться с вами по этому номеру?

— Так точно.

— Хорошо. Полагаю, время не ждет.

— Совершенно верно.

Ник застонал.

— И что мне делать?

— Можешь встретиться с ним, а можешь не встречаться. Все зависит от тебя. А мне вроде как нужно при этом присутствовать и направлять вас в правильную сторону.

— Ты уверен, что встреча необходима?

— Тебе самому решать, — заявил Фил Прайс — Но он произнес одно слово и сказал, что, если я передам его тебе, ты обязательно захочешь его увидеть.

— И это слово «Талса»?

— Да. Я проверил в архивах и знаю, что оно означает.

Ник находился на третьем этаже в уютном кабинете Прайса. Специальный агент Прайс отвечал за связи с прессой, но в отличие от других пресс-секретарей, сидящих в роскошных кабинетах по всему Вашингтону, он был в большей степени агентом, чем тем, кто кормит журналистов. Прайс поработал оперативником в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и Сан-Франциско, получил во время одного рейда пулю в бедро («дружескую», от бестолкового спецназовца) и вот теперь заканчивал карьеру пресс-секретарем Бюро. Он искренне ненавидел журналистов, выматывающих ему нервы, а они испытывали к нему такую же искреннюю ненависть. Главным действующим лицом предполагаемой встречи был корреспондент «Нью-Йорк Таймс» по имени Дэвид Банджакс, который по поручению своей газеты копался в еще не остывшей истории с четырьмя жертвами.

— Не перевариваю этих придурков, — пробормотал Ник.

— Я тоже, — ответил Прайс. — Что к делу не относится. Этот тип из газеты усиленно добивается неофициальной беседы. Он нацелен на сенсацию; «Таймс» любит сенсации, поэтому корреспондент мечтает любыми средствами получить свое, и тогда его отправят в Лондон или еще куда.

— Какая мерзость, — брезгливо поморщился Ник.

— На тот случай, если у тебя есть какие-то подозрения, уверяю, что Банджакс получил информацию не от нас, это точно. Мы не раскрываем прошлое наших сотрудников, никогда не делали этого и уж точно не собираемся начинать в нынешнюю эпоху террора. Так что я просто не знаю, где он достал сведения.

— Зато я знаю, — сообщил Ник. — Судя по всему, я здорово разозлил бывшего муженька Джоан Фландерс Тома Констебла, то есть «большого папу Т. Т. Констебла». Один из его подручных пытался меня урезонить, но я не согласился играть по его правилам. И вот их следующий ход. Этот тип Дэвид Банджакс — просто пешка, марионетка, которой управляет один кретин по имени Билл Феддерс. Банджакс понятия не имеет, что его используют.

— Только ему самому этого не говори. Он окончил юрфак Гарварда и считает себя важной птицей.

— Тьфу! — Ник был раздражен. — Вот теперь я его действительно ненавижу.

— Но все козыри у них на руках, Ник. Я не могу посоветовать тебе послать его ко всем чертям, после чего нагрянуть с обыском к нему на квартиру, обнаружить травку в полиэтиленовом пакете, которую он прячет в бачке, изобличить его и отправить в какую-нибудь суровую мерзкую федеральную гостиницу, где они со своим новым женихом-сокамерником заживут счастливо в блаженстве анального секса. И догадайся с первого раза, кто будет девочкой? Но я не могу. Ты сам представляешь, как бы это выглядело со стороны. Это выглядело бы плохо или, по крайней мере, сомнительно. Бросило бы тень на Бюро. Я должен мило улыбаться. Мне платят как раз за то, чтобы я поддерживал имидж.

— Талса, — произнес Ник, покачав головой.

Ник вспомнил, как стоял у окна административного здания в Талсе, штат Оклахома, в 1992 году, на второй год оперативной работы в Бюро. Он согнулся за снайперской винтовкой «Ремингтон-700» на двуногой сошке, настоящим шедевром стрелкового оружия. Ник видел реальность через десятикратный оптический прицел «Льюпольд», а одуревший от крэка Натан Боуи — представитель мелкой шпаны, вздумавший ограбить банк, — медленно проезжал по пустой улице на заднем сиденье кабриолета с открытым верхом. К несчастью, Натан находился в окружении трех женщин, кассирш отделения «Морган-банка», а управляющий этого же банка сидел за рулем. Натан заводился все больше, размахивал пистолетом, взывал к Богу, ко всей преступной белой расе, к марсианам, общавшимся с ним через зубные пломбы, к различным шлюхам, которые его бросили, не дав над собой поиздеваться. Натан мог в любой момент окончательно спятить и взорваться фейерверком, и задача Ника заключалась в том, чтобы всадить ему в череп пулю весом 168 гран, прежде чем это произойдет.

Но у Ника в наушниках звучал голос напарника, Говарда Юти. Этот тип, который, к счастью, потом из Бюро уволился, представлял собой худшее сочетание: он требовал от окружающих исполнения его воли, но при этом сам не знал, чего хочет; он говорил одно, однако это могло означать совсем другое, и не его вина, если кто-то не сообразил, что на самом деле он не имел в виду «стреляй», когда кричал «стреляй!», в действительности речь шла о том, что стрелять не нужно. Это любой дурак должен понимать.

Впоследствии выяснилось, что Говард такой же чокнутый, как и Натан Боуи, хотя это было не важно, поскольку у Говарда имелись связи на седьмом этаже и ему самому была прямая туда дорога.

— Ник, ты готов, ты готов, ты готов? Я тебя не слышу, ответь мне, ты готов, готов, готов? Ты его взял, взял, взял? Дождись, когда он остановится… сейчас! нет, не сейчас, нет, нет, та, что слева, она двигается, она плачет, какого черта, почему она не может заткнуться, в чем дело…

Нику нужно было сорвать с головы наушники с закрепленным на них микрофоном, как это делают крутые герои в телевизоре, зашвырнуть их в дальний угол, собраться и произвести этот проклятый выстрел. Но подобное поведение было не в его натуре. Говард был начальником, а в Нике воспитали уважение к начальству и доверие к нему. Говард — его босс, специальный агент, у него большой опыт, в повседневной жизни он порядочный человек, хотя и переживает немного, что недостаточно быстро продвигается по служебной лестнице, он добивается от своих подчиненных неплохих результатов, и все его любят, хотя и считают немного заносчивым и чересчур честолюбивым. Но Говард — и это было известно всем — абсолютно не подходил для тех ситуаций, когда нужно действовать.

— Ник, ты его взял? Я его вижу, Ник, пожалуйста, дай подтверждение, я должен…

— Говард, та девчонка слева, она…

— Давай завали его, завали!

— Стрелять нельзя, Говард, черт побери, цель закрыта!

Открытая цель — основное правило. Других снайперов не было, полиция штата вовремя не успевала, а местные полицейские, как обычно, надулись, обидевшись, что в собственном городе их задвинули на вторые роли (это сделал Говард), так что все пошло наперекосяк; за спиной у Ника стоял гвалт, все расхаживали из стороны в сторону и что-то обсуждали.

— Ты должен стрелять! — взвизгнул Говард.

Но Ник не мог. Расстояние между двумя девушками было недостаточным, при этом одна из них то и дело заваливалась на Натана, не в силах держать себя в руках — таким безотчетным был ее ужас, и ее голова постоянно попадала в поле прицела. Однако через какое-то мгновение машина завернет за угол. Ник понимал, что надо выстрелить.

— Стреляй, стреляй, не стреляй, не стреляй, стре…

Нику показалось, момент наступил. Перекрестье прицела рассекло на четыре части затылок Натана чуть позади уха, и ничто не загораживало цель. Указательный палец Ника сделал то, чему был обучен. Выстрел, сильный толчок отдачи, громкий звук, ощущение победы, а когда Ник отнял глаз от окуляра…

— О господи, о господи, ты промахнулся, о господи, он стреляет, остановите его!

Ник увидел, как одна из девушек стала клониться в сторону, неестественно выгибая тело. У нее на спине расплывалось кровавое пятно. Натан Боуи пальнул в ту девушку, которая сидела справа от него, затем в ту, которая находилась спереди, после чего вставил в рот дуло пистолета и вышиб себе мозги.

Все было кончено. Со всех сторон к машине устремились санитары и полицейские с оружием в руках, и Ник со своего места на возвышении смотрел, как медики суетятся вокруг раненых. Его тошнило. Он ощутил прилив горечи, отнявшей у его мышц силу и заполнившей сознание раскаянием и отвращением к самому себе. Тем временем Говард причитал:

— Ник, Ник, господи, зачем ты выстрелил, разве ты меня не слышал? Я же говорил тебе, не стреляй, господи, какая же это трагедия!

Это был провал. Полная катастрофа. Ник считал себя тем, кто проявит силу, выдержку и рассудительность. Но нет, он совершил роковую ошибку, опозорил Квантико.

Бедная Майра. Ник поразил ее в спину — на самом деле пуля сначала прошла через руку, отскочила от металла машины и лишь после этого перебила позвоночник, мгновенно сделав Майру калекой. Она так и не смогла ходить и весь остаток жизни провела в инвалидном кресле. Майра ничем не заслужила того, что сделали с ней Ник и ФБР, и Ник попытался хоть как-то искупить свою вину, женившись на ней. Она оказалась замечательным человеком, умной, смешной, неунывающей, несмотря на свою страшную судьбу. Однажды ее отец напился и стал обвинять Ника.

— Почему? Почему ты так обошелся с моей девочкой? О Ник, ну почему, она ничем не…

— Папа, прекрати. Я уже много раз повторяла: даже если бы я наперед знала, что смогу познакомиться с Ником Мемфисом, только если он меня ранит и лишит способности передвигаться, я согласилась бы на это. Ник лучший мужчина из всех, кого я только знала, добрый, ласковый, искренний, щедрый и кристально честный. Не надо винить в случившемся Ника. Винить нужно Натана Боуи или того, кто продал ему крэк, но только не Ника. Ник лишь выполнял свой долг.

Из двух других девушек одна умерла, другая вылечилась и куда-то переехала. Управляющий банка остался жив и невредим, однако в следующем году скоропостижно скончался от сердечного приступа в самом расцвете сил. И что в конечном счете доказала эта история? Ты стреляешь, и пуля вылетает из дула. Поразительно, сколько боли можно выпустить в мир легким нажатием на спусковой крючок, и сразу все меняется, окончательно и бесповоротно.

Ник откинулся назад.

— Теперь ты видишь, как это можно разыграть, — продолжал Прайс — «Следователь, разбирающий дело снайпера, в прошлом сам отличился метким выстрелом» — что-нибудь в этом роде, и подтекст будет таков, что тот, кто сам был снайпером, кому не повезло…

— Кто облажался по полной…

— Кто облажался по полной… так вот, возможно, ему не следует возглавлять следствие по делу о снайпере. Вдруг он не способен анализировать ситуацию и его суждения предвзяты? Вдруг именно поэтому расследование, которое началось так хорошо, свернуло куда-то в сторону?

— Значит, Банджакс мне угрожает?

— Эти люди так не работают. Он просто хочет встретиться с тобой, познакомиться поближе. Разумеется, Талса обязательно всплывет. Но ты хотя бы подыграй немного, постарайся убедить Банджакса, что ты с ним заодно. Сейчас это нужно Бюро. Пообедайте вместе. Только пообедайте.

— Проклятье! — в сердцах выругался Ник.

Дом находился в центре квартала на Пятьдесят третьей улице, один из так называемой сплошной застройки начала прошлого века, зажатый с обеих сторон своими соседями, что казалось странным для человека, который привык к домам, отстоящим друг от друга на несколько миль. Но все равно дом выглядел величественно, с широкой лестницей, ведущей на просторное крыльцо, с массивной дубовой дверью, большими окнами в нишах, острым коньком крыши. Он напоминал замок в старой Англии, построенный на честно нажитые деньги в местах, где у всех деньги нажиты честно, где все старое опять превращается в новое, но уже на самом современном уровне, с полностью замененными водоснабжением и электропроводкой, сохранив от прошлого только полированное старинное дерево и кирпич. Гайд-Парк, расположенный в юго-восточной части Чикаго, в тени Музея науки и промышленности, — все, что осталось от Белого города, который сто лет назад был центром науки, промышленности и прогресса. Свежий холодный ветер со стороны озера гонял по улицам вороха опавшей листвы.

— Что ты надеешься найти? — спросил Боба сержант Вашингтон.

Они сидели в «импале» Вашингтона неподалеку от дома Стронга и Рейли, который в надвигающихся сумерках постепенно превращался в темное пятно. Вашингтон был здоровяком двухсот сорока фунтов веса, сорока с небольшим лет, с черным, как вакса, ежиком седеющих волос, напоминающих оружейную сталь, и манерами профессионального полицейского.

— Не знаю, — ответил Боб. — Наверное, свидетельства того, что там кто-то побывал.

— Ты точно готов пойти на это? — уточнил Вашингтон. — Ведь ты можешь вляпаться в крупные неприятности, прихватив в придачу и меня, и все из-за каких-то смутных догадок. Мне это совсем не нравится. Проблему можно решить официальным путем, избавив нас обоих от срока за решеткой.

— Я просто смотрю, что мы имеем, — успокоил Боб. — Если действовать по закону, я должен уговорить ваше ведомство или ФБР сделать то, что никто не готов делать. Даже если со мной согласятся, нужно получить ордер, собрать группу, расставить все точки над «i», а на это потребуется время. Но время не на нашей стороне. Я считаю, что те, на кого мы сейчас охотимся…

— Если эти люди существуют.

— Да, если существуют те самые, кто обыскал дом, что, кстати, не укрылось от твоего взгляда. То есть в глубине души ты тоже веришь, что они существуют. Так вот, главное, что эти люди уверены: им удалось выйти сухими из воды. Они считают себя умниками, забыли об элементарной предосторожности, и именно сейчас нужно действовать с ними агрессивно. Если же они пронюхают о нашем любопытстве, они займут гораздо более мощные оборонительные позиции, проверят и перепроверят все свои шаги, начнут убирать улики и свидетелей. Снайперы вообще славятся скрытностью.

Вашингтон покачал огромной головой.

— Хорошо, ганни, но тогда у меня такой вопрос. Предположим, ты прав и эти ребята действительно вынесли из дома некий предмет. Но к чему им понадобилось совершать столько усилий, убивать не только Стронга и Рейли, но также Джоан Фландерс и Митча Грина? Если это действительно профессионалы высокого уровня, способные провернуть такое, у них наверняка хватило бы ума пригласить опытного взломщика, который проник бы в дом, обнаружил то, что нужно, и забрал это.

— Ну, — отозвался Боб, — Стронга и Рейли опасно было оставлять в живых. Но и следы необходимо было запутать. Если так подстроить улики, будто всех четверых убил спятивший снайпер Карл Хичкок, помешанный на Вьетнаме, и улики указывают только на него, то расследование будет однозначным. Все, что нужно, налицо: мотив, возможность, средства, временные рамки. Кто станет копать дальше? Все заинтересованы поскорее раскрыть дело, и есть решение, очевидное, бросающееся в глаза. И уже не надо изучать жизнь жертв. Не надо выяснять, кем они были, чем занимались, какие имели планы на будущее. Все эти фигуры сняты с доски. Так вот, я собираюсь вернуть их обратно. Я понимаю так: Стронг и Рейли сделали или собирались сделать что-то, за что получили по полной. А остальных двух убили в качестве дымовой завесы. Целью были Стронг и Рейли. Но преступник понимал, что, если уничтожить только двоих, обстоятельства их жизни начнут расследовать и это может вывести на него. Ему нужно было, чтобы их смерть показалась чем-то несущественным, мелочью, ничего не значащим дополнением, в то время как все внимание сосредоточилось бы на Джоан. Поэтому ответ нужно искать в том, чем Джек и Митци занимались в последние несколько недель своей жизни, вот я и собираюсь взглянуть, что к чему. Хочу хорошенько потрясти дерево и посмотреть, что с него упадет.

— У меня только одно возражение: такого просто не бывает. Даже близко. В настоящем мире нет ничего настолько мудреного, четко спланированного и запутанного. В настоящем мире все просто: какой-нибудь пьяница, окончательно спятив от выпивки, грохает невинного человека. Вот что я вижу снова и снова. Или юнец спорит с другим себе подобным за место на улице и, сгоряча всадив в него обойму девятимиллиметровых пуль, считает себя героем. Вот какова реальность, дружище; ты же отправился в страну Джеймса Бонда.

— Хотя ты не веришь в мою теорию и, наверное, я сам бы не верил, если бы постоянно сталкивался с тем, как люди убивают друг друга бутылками из-под пива, молотками и кухонными ножами, надеюсь, Вашингтон, ты сделаешь мне одно маленькое одолжение. В одиночку я этого не проверну.

— Я бы ни за что не пошел на такое ради человека, у которого на плече нет татуировки «USMC»,[32] ганни, — сказал Вашингтон. — Ну хорошо, мы подъедем сзади к гаражу. Полицейскую ленту уже убрали; дом больше не считается местом преступления. Ты сможешь взломать замок на воротах?

— Смогу.

— Ладно, а что насчет дома?

— Ну, если я прав, одно из окон первого этажа уже открывали снаружи. Именно так эти ребята и попали внутрь. Возможно, они проникли в дом еще до того, как Джек и Митци выехали из гаража. Это позволило бы им сберечь время и снизить риск разоблачения. Они работали в доме и в первую очередь в кабинете, пока трупы лежали в машине на улице. А когда подоспела полиция, как ты думаешь, во что нарядились наши ребята? В полицейских. Через считаные минуты дом кишмя кишит полицией. Ребята спокойно выходят и смешиваются с толпой, а затем исчезают. Ну кто обратит на них внимание? Ты знал всех, кто был при осмотре дома?

— Шумное убийство притягивает зевак почище новой серии «Звездных войн». Было много наших, из всех отделов, начальство с прихлебателями и лизоблюдами, море журналистов — этим чем больше народу, тем веселее. Да, я там был, и знакомых мне лиц — процентов пятнадцать.

— Вот и я о том же.

— Хорошо, ганни, давай сыграем так, как ты предлагаешь. Закончив, ты вернешься тем же путем, позвонишь мне на сотовый и пойдешь по переулку, а я тебя подберу.

— Все понял.

— Когда ты надеешься освободиться?

— Часам к трем ночи.

— К трем ночи?

— К трем ночи в среду.

— К трем ночи в среду? Сегодня же понедельник!

— Мне нужно тщательно осмотреть дом, погрузиться в жизнь Стронга и Рейли. Я должен выяснить, кем они были, чем занимались, что планировали, почему погибли. За один час этого не узнаешь.

— Только постарайся не попасться.

Боб похлопал по рюкзачку за плечами.

— Инфракрасное снаряжение. Я смогу видеть в полной темноте. Так что света с улицы заметно не будет. А если в доме кто-то появится, я залягу. Меня никто не найдет. Я могу лежать совершенно неподвижно. Вспомню былые навыки. Я тебе позвоню, когда буду готов.

Они встретились в филиппинском ресторане «Солей», пользующемся известностью среди новых обитателей реконструированного Юго-Восточного сектора. Это было кричащее заведение в псевдокрестьянском стиле, заполненное молодыми сотрудниками государственных учреждений и журналистами, считающими себя модными. Дэвида Банджакса, судя по всему, здесь хорошо знали: он заказал столик у окна и Ника с Филом Прайсом проводили к этому великому человеку.

Банджакс, мужчина лет тридцати пяти, с бородкой и на удивление короткими волосами, в костюме без галстука и с очками на носу, встал и протянул руку. Прайс представил своего спутника. Все сели, и Ник с удовлетворением отметил, что Банджакс не стал ни о чем рассуждать, не изложил свой взгляд на игру «Вашингтон кэпитолс», на нового президента, на войну в Афганистане или какую-либо другую текущую проблему. Он сразу перешел к делу.

— Итак, агент Мемфис, насколько я наслышан, вы настоящий герой. Кажется, год назад в Теннесси у вас была перестрелка с плохими ребятами. Вы из-за этого хромаете?

— Да, я хромаю именно из-за этого, мистер Банджакс. Но на самом деле никакой я не герой. Вместе со мной был один очень опытный сотрудник, который и принял на себя всю тяжесть ситуации. Единственный мой вклад заключался в том, что я остановил собой пулю, которая могла его поразить, а также всадил две пули в правое заднее крыло стоявшей рядом машины, после чего Бюро пришлось выложить больше семи тысяч на ее ремонт. Но кажется, сейчас мы предъявили встречный иск. С Бюро лучше не ссориться.

— Ник известен своей скромностью, — вставил Фил, демонстрируя минимальные способности к своей работе. — Он возглавлял группу, предотвратившую разбойное нападение, целью которого были восемь миллионов долларов наличными, и отправил семь человек за решетку до конца их дней.

— Ого! — отозвался Банджакс. — Неудивительно, что все, с кем я разговаривал, такого высокого мнения о вас.

— Эти ребята Грамли очень упорные и живучие. Уверен, что к следующему Новому году они уже сбегут и будут пить пиво и развлекаться с девочками, — сказал Ник. — Этих Грамли долго в неволе не удержишь.

Банджакс рассмеялся, как будто понимал юмор ФБР или знал, кто такие Грамли.

— Ник у нас большой шутник, — пояснил Фил. — У него в Бюро много поклонников. Его ценят за честность и преданность профессии, но любят за чувство юмора.

— Надеюсь, у вас там не балаган, — заметил Банджакс.

— Ну, мы стараемся жить дружно, — ответил Ник. — У нас уже несколько лет не было хорошего мордобоя. Но я не согласен, что меня прямо уж все любят. Фил немного приукрашивает, в чем и заключается его работа. Меня любят и меня ненавидят, я стараюсь выкладываться по полной, хотелось бы быть немного поумнее, но я рад тому, что не тупее, чем есть. Ну а теперь, мистер Банджакс, ближе к делу. Я в курсе, зачем мы здесь собрались. Сделайте одолжение, давайте сразу перейдем к неприятной части. Насколько я понимаю, было упомянуто название Талса.

— А, это, — непринужденно улыбнулся Банджакс. — Это просто всплыло случайно. Видите ли, нас с вами, по сути, интересует одно и то же. Мы оба ведем расследование. Вы занимаетесь убийцей. Я занимаюсь тем, кто занимается убийцей. Конечно, расследование проводит ведомство, но оно представлено конкретным человеком. Я очень сожалею, что произошло в Талсе, и не собираюсь поднимать шум по этому поводу. Просто конкуренция в журналистике очень высокая и от меня требуют результатов. У нас в редакции полно толковых ребят, каждый стремится быть лучшим. Поэтому я задаю максимум вопросов, раскидываю сети как можно шире, и в итоге ко мне попадает эта информация насчет Талсы.

— Фил, я не слишком хорошо знаком с правилами. Могу я спросить у мистера Банджакса, как он выяснил все это? Ведь в официальных отчетах ничего не было, следовательно, кто-то с ним поделился. Я могу уточнить, кто это был?

— Не слишком хорошая идея, Ник. Пресса очень ценит конфиденциальность своих источников и считает, что если будет раскрывать получаемые сведения правоохранительным органам, то просто превратится в подразделение Бюро. А этого никто не хочет.

— Агент Мемфис, раз уж вы проявили интерес и, надеюсь, оцените мою искренность, мне рассказал о том случае один знакомый, седой, в годах, он знает всех и все. Я бы предпочел не называть вам его фамилию, но, как он утверждает, он слышал все от сведущего человека.

— Мистер Банджакс, можете не произносить имя Билла Феддерса. Я с ним и так достаточно хорошо знаком.

— Я вам этого не говорил. Некто передал через моего друга конверт с вырезками материалов о Талсе, где упоминался неназванный снайпер ФБР. Последние слова были подчеркнуты, рядом стояли вопросительные знаки. Грубо, но эффективно. В общем, я связался с журналистом, освещавшим эту историю пятнадцать лет назад, и оказалось, что ему известно имя того снайпера, хотя пятнадцать лет он его скрывал. Не думаю, что он под присягой давал клятву не разглашать эту информацию, также не думаю, что я сам нарушил какие-либо требования конфиденциальности. Я добыл все честно и законно, тут все чисто. Я так понимаю, вы не собираетесь ничего отрицать.

— Это не для печати?

— Разумеется, нет. Извините, я должен был предупредить вас раньше. Я обязательно дам знать, когда мы приступим к делу.

— Ну, очевидно, я не могу ничего отрицать. Да, я сделал этот выстрел и промахнулся, что повлекло за собой много всего страшного. Но и кое-что хорошее: я получил семь лет, прожитых с Майрой.

— Эту часть я тоже слышал. Поразительно.

— Так или иначе, Бюро не пойдет на пользу, если ту историю смешать с нынешним расследованием. Это только еще больше все запутает. Поверьте, у меня нет никаких причин выгораживать снайперов, как может показаться на основании моего собственного печального опыта. Моя задача не в том, чтобы посредством какой-нибудь уловки оправдать снайпера, а в том, чтобы найти виновного и упрятать его далеко и надолго. И пусть Карла Хичкока уже нет в живых, но я должен завершить дело, не оставив сомнений в его виновности, и неважно, что он был снайпером. Дело Хичкока гораздо сложнее, чем казалось вначале. Мы должны проявлять осторожность. Ни в коем случае нельзя отвлекаться на давление со стороны прессы или политиков. Если вы посмотрите на дело Кеннеди, то увидите, что Уоррена торопили[36] и он совершил роковые ошибки, за которые пришлось дорого заплатить. Я не хочу повторения того же самого, вот что меня беспокоит. Я не думаю ни о собственной карьере в Бюро, ни о своем предстоящем повышении, ни о контракте на будущую книгу, ни о том, как все это представят в теленовостях. Если мне придется уйти из Бюро, потому что в отношении меня возникнут сомнения, я без колебаний уйду. В Вашингтоне такое происходит сплошь и рядом.

— Я пока ничего не публиковал. И не уверен, что опубликую.

— В таком случае чего вы хотите? Я имею в виду конкретно.

— Ну согласитесь, мы с вами не дети. Мы профессионалы, и начальство давит на нас, требуя результата. Мне необходимо выдать какую-нибудь статью, представить материал. Я не могу просто сказать: «Ой, извините, я потратил три недели, но так ничего и не нашел». Это будет очень плохо. Поэтому если меня прижмет, я, пожалуй, вынужден буду заняться тем случаем в Талсе, который, на мой взгляд, стоит донести до читателей. Нынешняя история с четырьмя жертвами вызывает большой интерес, и ваше ведомство проделало отличную работу, провернуло все быстро, предотвратило новые преступления, но затем почему-то все застопорилось. Мы рассчитывали на окончательный отчет через пару недель. А теперь, судя по тому, что я слышал на прошлой неделе, у вас появилась целая новая область расследования, вы подключили к работе дополнительных людей. Если это действительно так, сделайте какое-то официальное заявление, объясните, что к чему, поместите информацию в статью, которую можно напечатать в газете. Представьте все так, как этого хотите вы, а не вынуждайте нас собирать по крупицам из третьих рук.

— Понимаете, — ответил Ник, — для карьерного роста и для того, чтобы успокоить общественное мнение, такой путь, наверное, был бы правильным. Однако наше расследование должно оставаться конфиденциальным. Более того, подробности могут спугнуть тех, кто нам важен. Узнав, что к ним привлечено внимание, они станут вести себя иначе, и это создаст дополнительные трудности. Нам нужно наводить предварительные справки скрытно, мы собираемся выяснить, имеет ли смысл продолжать. Я вовсе не говорю, что нас интересуют другие люди помимо Карла Хичкока, но, повторяю, нам следует действовать крайне осторожно. Фил, все правильно?

— Ник, это твоя епархия. Не стану учить тебя твоей работе.

— Ну хорошо, — кивнул Банджакс, — я вас понял. Все в порядке. Однако у меня самого не осталось особого пространства для маневра. Могу только пообещать, что постараюсь не выпускать Талсу на страницы газеты, но если меня прижмут, возможно, нам придется встретиться снова. И тогда я приду с диктофоном и задам самые неприятные вопросы.

— Буду рад обсудить с вами то, что произошло в Талсе, мистер Банджакс. Вот, даю вам номер своего прямого телефона, звоните в любое время. Если у меня появится какая-либо свежая информация, я дам вам знать в первую очередь. Это все, что я могу сказать.

Наконец в два часа ночи в среду Боб покинул дом Стронгов. Его ждал Денни Вашингтон.

— Господи, как же я проголодался! — признался Свэггер, когда сел в машину. — Здесь поблизости есть какая-нибудь забегаловка, которая еще открыта?

— Ты похож на бездомного, — усмехнулся Вашингтон. — В старые времена я забрал бы тебя в кутузку. Но сейчас я должен назвать тебя сэром и спросить, не нужна ли тебе помощь.

— Добро пожаловать в новые времена.

— Твою мать, дружище, что же это творится? Ладно, я знаю одну круглосуточную точку, там собираются полицейские. Ты ничего не имеешь против ужина в окружении фараонов?

— Нет, если только фараоны не будут против ужина со мной.

Они направились в заведение под названием «У Джонни», перед которым выстроился ряд сине-белых патрульных машин. Зал был ярко освещен лампами, а кроме того, обилием белых лиц, что являлось большой редкостью для этой части города. Куда бы ни смотрел Свэггер, он видел фуражки с околышком в бело-синюю клетку — визитные карточки чикагской полиции. Он оказался в бело-синей вселенной. Вашингтон направился между столиками к кабинке в дальнем конце зала, по пути кивая другим пилигримам, но никому не представляя своего приятеля. Свэггер узнавал эти лица, суровые физиономии городских воинов, обрамленные или ежиками, или тщеславными, более сложными прическами. Почему некоторые полицейские уделяют столько времени своим волосам? Так или иначе, они с Вашингтоном устроились в кабинке, заказали кофе, яичницу с беконом и тосты, все в количестве, достаточном для целого батальона.

— Итак, ганни, ты мне откроешь какой-нибудь секрет? — спросил Вашингтон, пока они ждали ужин. — Или они не предназначены для посторонних?

— Они не предназначены для посторонних, но ты входишь в команду, поэтому должен знать, — ответил Свэггер. — Перво-наперво — кто бы мог подумать? — мистер и миссис Крестоносцы во имя мира были разорены.

— В каком смысле разорены?

— Разорены в смысле «мы не можем платить по счетам». Стронгу досталось небольшое наследство, именно на него они и жили. Но одних процентов им не хватало, поэтому они уже подчищали основной капитал и у них почти ничего не осталось. Жили они на широкую ногу. Всегда полон дом гостей; радушные хозяева Стронги тратили целое состояние на вино, провизию и шикарные ужины на стороне. Казалось, что Стронг богат, — вот она, ирония судьбы, богатые борцы с существующим строем, богачи, отстаивающие права бедных! Но они проедали свои жалованья, весьма скромные, а гонорары за книги и выступления неуклонно уменьшались. Стронг шесть лет работал над книгой для одного нью-йоркского издательства, которое в конце концов отвергло рукопись и через суд потребовало вернуть выплаченный аванс.

— Вот те на! Ты разбиваешь мне сердце.

— Да, — продолжал Боб, — и это в нашей стране бесконечных возможностей. Итак, положение Стронгов было отчаянным, по крайней мере таким оно выглядит со стороны.

— Судя по всему, быть революционером не самая высокооплачиваемая работа.

— А еще Стронгу несколько лет назад пришлось выплатить триста тысяч долларов одной дамочке, которую он трахнул, пообещав бросить Митци и жениться. Затем он передумал. Стронг боялся огласки, не хотел скандала, и за это ему пришлось выложить кругленькую сумму. Вот тебе и борцы за нравственность.

— Как ты все это раскопал?

— Я вскрыл пароль компьютера и выяснил файл с комбинацией от сейфа. Когда я первый раз прошелся по дому, я не заметил сейф, но тот был в углу кабинета Стронга, под половицами. Если уверен, что сейф есть, его можно найти. И все это было в сейфе — письма адвокату о выплате трехсот кусков и прочее. Все в сейфе.

— Гм. Значит, если войти в дом, не зная комбинации, без медвежатника никак не обойтись?

— Верно. Да, да! — Боб почувствовал, что мысли Вашингтона уходят в новом направлении, к медвежатнику, которого, возможно, удастся разговорить. — Значит, должен быть медвежатник, который…

— Не так быстро, братишка. Был в нашем городе один специалист, Уилли Бизел. Золотые пальцы. Мог вскрыть что угодно.

— Почему в прошедшем времени?

— Потому что именно там он теперь находится, в прошедшем времени. Через три дня после убийства Стронгов беднягу Уилли обнаружили в реке Чикаго с пулей двадцать второго калибра в голове. И вот я думаю: ему дали большой задаток, привезли в дом, он вскрыл сейф. То есть эти ребята знали, что там лежит нужная им вещь. Естественно, после того как Уилли сделал свое дело, он превратился в ненужную обузу. В слабое звено. Эти отморозки подчищают за собой все крошки.

— Да, они привыкли действовать серьезно. Если они кого-то хотят отправить на тот свет, это происходит быстро и аккуратно.

— И никому в голову не пришло связать Уилли со Стронгами, на то не было никаких причин. Но у него имелись приятели, собратья по ремеслу. Могу с ними пообщаться. Может, Уилли сказал что-то перед тем, как отправиться поплавать. Ты оставил все бумаги в сейфе?

— Да. Если нам удастся получить ордер, можно будет вести игру законно. Но боюсь, как бы не стало слишком поздно.

— Итак, вернемся к Стронгам: они были бедными?

— Деньга у них заканчивались. Но, но, но — тут просится большое жирное «но».

— Я внимательно слушаю.

— Где-то за месяц до гибели Стронги открыли счет в швейцарском банке. Все выглядит как в кино, но это был настоящий швейцарский банк, счет номер триста девять девятьсот восемьдесят восемь семьсот шестьдесят два пятьсот пятьдесят четыре. Они надеялись получить большие деньги. У них не было никакого желания раскошеливаться на налоги, расплачиваться с кредиторами, они просто собирались потратить вклад на себя. Хотели пожить в достатке где-нибудь в Европе. Они были помешаны на Европе. Считали себя европейцами. Думаю… на самом деле неважно, что я думаю; очевидно, они снова собирались уйти в подполье.

— Смыться?

— Да, но только уже иначе. Речь больше не шла о том, чтобы вечно находиться в бегах; Стронги планировали обычную жизнь под вымышленными именами. Они взяли в долг у родственников и друзей и обзавелись новыми документами. В сейфе лежали фальшивые паспорта на Уильяма и Мэри Айвс из Дейтона, штат Огайо, изготовленные очень качественно. Видимо, Стронги воспользовались своими старыми связями в радикальных кругах и получили доступ к такому первосортному товару. Ведь поддельный паспорт не купишь просто так в супермаркете, для этого нужно знать соответствующих людей, иметь связи, пользоваться доверием.

— Получается, Стронги ожидали какую-то крупную выплату, откупные, которые позволят им начать новую жизнь в достатке и роскоши.

— Точно.

— Есть мысли по этому поводу?

— Мне кажется, все это дело стартовало где-то в начале сентября. Первая сентябрьская неделя прошла в лихорадочной суете. Именно тогда Стронги обзавелись паспортами и открыли счет в швейцарском банке. Я нашел квитанции на книги, заказанные по Интернету: «Европа на пять тысяч долларов в день», «Замки на берегах Рейна», «Роскошные турне по Европе», от третьего и четвертого сентября. Несмотря на все свои финансовые затруднения, восьмого сентября Джек купил костюм от Армани за шесть тысяч долларов. Ты можешь в это поверить? Джек Стронг в костюме стоимостью шесть тысяч долларов.

— Наверное, он собирался выставить свою кралю на продажу и старался выглядеть крутым сутенером.

Свэггер рассмеялся. Вашингтон был уморителен. Здоровенный, черное непроницаемое лицо, огромные кулачищи, достойные прозвища Гром и Гром, и народный юмор.

— Об этом я не подумал. В любом случае у Стронга за душой не было ни гроша, но он заказал себе костюм. И должен был забрать его из ателье на следующей неделе, после последней примерки. Он рассчитывал к тому времени получить деньги.

— Ганни, возьми ты этот костюм. Жалко, если такое добро пропадет.

— Можно, конечно. Но мои дочери будут хохотать до упаду, увидев своего старого папашу в моднявом прикиде.

Принесли заказ, и Боб жадно набросился на еду. Однако от кофе он воздержался, потому что настолько устал, что у него перед глазами все опасно расплывалось и ему необходим был отдых.

— И правильно, ничего не оставляй китайским беднякам, — усмехнулся Вашингтон. — Они это все равно не едят.

— Да, я голоден. — Боб снова почувствовал себя более или менее сносно. — Сержант, ты не подкинешь меня до гостиницы? Мне нужно выспаться.

Он взглянул на часы: почти четыре утра.

— Конечно. Отоспись. А я схожу на мессу, отведу ребятишек в школу и двенадцать часов буду полицейским. Потом какие планы?

— Завтра я позвоню своему человеку в ФБР и выложу ему все как есть, включая связь с Уилли Бизелом, скажу, на чем нам стоит заострить внимание и что, на мой взгляд, произойдет дальше. Он станет возражать, мы покричим друг на друга, и в конце концов он сдастся. Я полечу в Вашингтон, мы все детально обсудим, и в деле возникнет новый поворот. А у нас появится действительно реальная возможность вытащить Карла Хичкока из грязи. Возможно, даже найти настоящего убийцу. По-моему, за одну ночь я поработал неплохо.

— Мне говорили, что Свэггер — наш человек, — заметил Вашингтон.

Здоровенный негр благополучно доставил Боба в гостиницу. Там Свэггер повалился на кровать и тотчас же вырубился. Он спал, спал и спал, а когда пробудился, было уже около трех часов дня. Разве можно спать так долго?

Боб встал, быстро принял душ и сделал другие обязательные процедуры, затем взял сотовый и набрал номер Ника.

Ответа не последовало.

Он попробовал еще три или четыре раза, с тем же успехом.

Тогда Боб позвонил по номеру дежурного оперативной группы и попал на какого-то деловитого стажера. Боб попросил соединить с Ником, подождал и услышал молодой женский голос:

— Агент Чендлер. Чем могу помочь?

Та, которую прозвали Старлинг.

— Агент Чендлер, это Свэггер, вы меня помните?

— Конечно.

— Я должен пообщаться с Ником. Мне что-то никак не удается с ним связаться.

По паузе Боб понял, что последуют плохие известия.

Наконец Старлинг спросила:

— Где вы находились последние десять часов?

— Я спал. Я проработал трое суток подряд без отдыха и должен был наверстать упущенное, а теперь у меня кое-что есть…

— Так, понятно. В общем, произошли кое-какие неприятности. Вы не видели сегодняшнюю «Таймс»?

— Я сейчас в Чикаго.

— Ну, это общенациональная новость. Журналист из «Таймс» написал шумный материал о том, что случилось с Ником много лет назад. Об одной перестрелке.

Свэггер знал эту историю: пуля попала в заложницу, а не в грабителя и парализовала ее. Он считал, что все давным-давно забыто, осталось в прошлом. Кому какое дело до этого?

— Да, но какая связь?

— Статья вызвала большой переполох. Какой-то конгрессмен грозит потребовать отчет от Бюро. Ник весь день наверху.

— Но ведь с Ником все в порядке. Он лучший во всем Бюро.

— Да. Но мы не в курсе, что там происходит. Пока никаких новостей. Ходят слухи, что Ник подал в отставку…

— В отставку…

— Ради блага Бюро. Все это типичная вашингтонская грязь — политика, влияние, злость, обвинения, и пресса с радостью черпает ее ведрами.

— О господи, — пробормотал Боб.

— Вы не хотите поговорить с кем-нибудь еще? Здесь Рон.

— О… Нет, я подожду и посмотрю, чем все закончится. Если увидите Ника, передайте ему от меня привет и скажите… в общем, скажите, что я звонил.

— Непременно, — заверила Чендлер.

Билл Феддерс нанес удар и проследил взглядом, как мяч пролетел над зеленой лужайкой и упал именно там, где рассчитывал Билл. И все же силы удара чуть-чуть не хватило, мяч остановился в каких-нибудь шести дюймах от лунки.

— Отличная работа, — похвалил конгрессмен. — Мне бы научиться так читать поле.

— Единственный мой настоящий талант, — лучезарно улыбнулся Феддерс; именно эта улыбка и была его единственным настоящим талантом.

Подойдя к мячу, он наклонился, небрежно взмахнул и загнал мяч в лунку. Еще несколько точных ударов — и мяч закатился в последнюю лунку. Билл мысленно радовался тому, что изначально у конгрессмена была фора — в итоге конгрессмен не слишком отстал и уйдет с поля не особо расстроенным.

Билл без труда проходил любое поле для гольфа в Вашингтоне. Он великолепно играл в джин, бридж и покер. Мог запросто перепить десятерых боцманов, отправив их под стол. У него была густая шевелюра, тронутая аристократической сединой (Билл частенько шутил, что такие волосы — свидетельство родства с кем-то из тех, кто сидел за Круглым столом с королем Артуром). Он обладал острым умом и просчитывал вперед на много ходов. Его костюмы, внешне неброские, были от лучших итальянских портных; он гордился своей коллекцией обуви. Прекрасно чувствуя ракетку, Билл превосходно смотрелся в сквоше и теннисе. Он ездил верхом, на мотоцикле, управлял катером и яхтой. У него имелась лицензия летчика-любителя. Родом из влиятельной старинной семьи, он окончил Йельский университет, непременно «Череп и кости»,[37] и юридический факультет Виргинского университета. Во время войны во Вьетнаме Билл служил в военно-юридическом управлении военно-морского флота, после чего устроился младшим партнером в крупную юридическую фирму, а вскоре открыл собственное дело. Он зарабатывал три миллиона в год, все четверо его детей прошли через «Лигу плюща»[38] и юридические факультеты ведущих университетов. В настоящий момент у Билла были третья жена и двадцать пятая любовница. Он жил в огромном особняке на берегу Потомака, бывал везде, где нужно бывать, знал всех, кого нужно знать. И ненавидел свою жизнь.

У Билла зазвонил сотовый телефон.

— О, я понял, кто это, — усмехнулся конгрессмен. — Слышу голос хозяина.

Выразительно закатив глаза, Билл направился к краю поля, подальше от кара и соперников. Всем было известно, что в Вашингтоне он главный человек Тома Констебла, и даже здесь, на знаменитом поле для гольфа «Бернинг-три» — тринадцать лунок под высоченными тополями, облаченными в золотисто-бурый осенний наряд, — Билл не мог не ответить, когда Том Констебл звонил.

— Да, Том. Вы уже видели?

— Видел, — подтвердил Том Констебл.

Билл не знал, где в тот момент находится Том: в Вайоминге, Атланте или даже в Китае; Том не мог усидеть на месте. Черт побери, может, он вообще на «Бернинг-три», у десятой или двенадцатой лунки?

— Вы довольны?

— Сама информация мне понравилась. Но вот в ее подаче оказалось больше сочувствия, чем я полагал.

— Судя по всему, Банджакс лично познакомился с Мемфисом и тот ему понравился. Мемфис вообще всем нравится. Даже мне.

— Не сомневаюсь, мне бы он тоже понравился, — проворчал Констебл. — Дело не в этом. Дело в том, что Мемфис стоит на дороге и его необходимо убрать. Все остальное не важно. Скажи мне то, что я хочу услышать. Мемфиса больше нет. Его место занял какой-то послушный заместитель, который в самое ближайшее время выдаст отчет. Я просто не представляю, как после всего этого дерьма Мемфиса могут оставить в команде.

— Ни о каких перестановках речи пока не идет, но еще слишком рано. Обязательно последует период, когда видимость сократится до нуля. Все станет непроницаемым. Со стороны будет казаться, что ничего не происходит. На самом деле сейчас все пытаются осмыслить тот факт, что игра стала другой, разобраться в ситуации, понять, где теперь сила, у кого импульс. На это требуется время. Только потом настанет пора действовать.

— Ты прав. Но если бы я так вел свои дела, то сейчас был бы нищим.

— Вот почему, Том, я всегда советовал вам держаться подальше от Вашингтона. У вас слишком бурный темперамент, и здесь вы лишь заработаете себе язву. Вы платите мне за то, чтобы вместо вас язву зарабатывал я.

— И если не ошибаюсь, Билл, плачу я тебе чертовски щедро. Итак, материал вышел, Бюро отсиживается за запертыми дверями, давление со стороны средств массовой информации нарастает, все застыли в напряжении. Белый дом пока молчит?

— Молчит, но Джек Райдингс прессует председателя Конгресса, чтобы тот пригрозил устроить слушания. Поверьте, ФБР не хочет отправляться на Капитолийский холм и ворошить свое грязное белье. Оно мечтает поскорее обо всем забыть.

— Неужели никто не понимает, что нужно сделать? Вышвырнуть Мемфиса, выдать отчет, объявить о закрытии дела, и все будет в полном порядке. И больше никаких книг о бедной Джоан, никакого дерьма обо мне в Интернете. Ты видел последнюю утку? Якобы у Джоан имелись фотографии, на которых я в боа из перьев плясал с Дж. Эдгаром. На них мы напоминаем Алису Токлас и Гертруду Стайн.[39] И я убил Джоан с целью получить негативы.

— Том, вас многие ненавидят. И вам это известно. Нет смысла обращать внимание на существование этих людей. Они будут только рады, если вы подадите на них в суд.

— Ну хорошо, хорошо. Просто следи, Билл, чтобы ситуацию не спустили на тормозах. Жми на Джека, жми на Бюро и держи меня в курсе. Я хочу знать, что у вас происходит. Это проклятое дело должно быть закрыто.

— Я все понял, Том.

— Да, кстати, — добавил Том, — что касается седьмой лунки, ты напрасно пытался загнать мяч с хода.

Надо отдать должное чикагской полиции: дело свое она знала. За четыре часа, прошедшие с момента обнаружения тел Стронга и Рейли до появления на сцене ФБР, не как советника, а как головного ведомства, убежденного, что наемный убийца пересек границы штатов (хотя впоследствии и выяснилось, что это не так), и до образования оперативной группы «Снайпер», шло своим чередом обычное расследование. Поскольку Стронг и Рейли были известными личностями и обстоятельства их гибели представлялись достаточно странными, дело было первоочередным, и две бригады следователей целый день опрашивали свидетелей и знакомых, проверяя стандартную теорию о том, что причины убийства нужно искать в поведении жертвы, а не в каком-то общенациональном заговоре.

Следователи общались с соседями, коллегами по работе, журналистами (а Джек пользовался у прессы любовью, всегда готовый выдать острую фразу, от которой у читателей вскипает кровь) и так далее. Эту кампанию официально прекратили около трех часов дня, и следователи доложили о своих результатах ФБР. Однако Бюро не заинтересовалось их находками и поручило заниматься описанием места преступления и другими бюрократическими задачами, обязательными при федеральном расследовании. У ФБР уже имелся подозреваемый, хотя и чисто теоретический, и в местных следователях не было никакой нужды.

Но ни один полицейский ни в коем случае не выбрасывает свои заметки. Поэтому когда несколько недель спустя сержант Денни Вашингтон по собственной инициативе, неофициально, как бы мимоходом переговорил со всеми следователями, которые участвовали в первом этапе дела, ему удалось заполучить пять из шести записных книжек, с обещанием их вернуть. Эти книжки он передал Бобу, поскольку только у него были терпение, время и желание — необходимый фундамент для их тщательного изучения.

Боб, один в своем гостиничном номере, сидел за столом под дешевой лампой. Время приближалось к полуночи, и казалось, что подходящий к концу день потрачен впустую. Боб спал допоздна, затем его выбило из колеи известие о том, что у Ника крупные неприятности, а расследование превратилось в политическую интригу. Свэггер посмотрел выпуски новостей, в которых показывали фотографию Ника, а ведущие без слов, одним поднятием бровей и мимикой лица передавали свое разочарование по поводу того, что Бюро поручило важное дело неподходящему кандидату, и расследование, начавшееся так бодро, теперь сбилось с пути, зашло в тупик и гоняется за какими-то химерами. Что случилось с ФБР? Ведь предполагалось, что в таком серьезном деле оно постарается не ударить в грязь лицом.

На всех каналах мелькал журналист по фамилии Банджакс, который рассказывал о своих открытиях, отчаянно пытаясь откреститься от того, что вытекало из его же собственных слов. Разумеется, он не представляет, насколько оправданным было назначение Ника главой следственной группы, у него нет никакой заинтересованности, эмоциональной или профессиональной; его работа заключается в изложении фактов, он предоставляет другим возможность делать выводы. Ему просто показалось, что общественность имеет право знать: один из главных ищеек ФБР в прошлом сам являлся участником схожих событий — трагических и печальных, поэтому, естественно, возникли вопросы.

У Бюро не было никаких комментариев; у Ника, разумеется, тоже. Боб мельком увидел девушку, Старлинг; опустив голову, она пробежала мимо телекамер, которые выстроились перед входом в здание имени Гувера. Бобу показалось, что девушка чем-то расстроена.

Затем выпуск новостей прервался на интервью с бывшим мужем Джоан Фландерс, состоятельным чудаком Т. Т. Констеблом. Он предстал перед объективами настоящим ковбоем: он переселился на Запад, полностью расставшись со своим образом Восточного побережья, и теперь носил ковбойскую шляпу, красную клетчатую рубашку с расстегнутым воротником и красный платок на шее.

Как всегда, Констебл был ярким и выразительным, и камеры буквально пожирали его обветренное загорелое лицо и седоватую двухдневную щетину, призванные показать то, что он с утра до вечера гонял и клеймил скот, а не продавал акции и отчитывал нерадивых сотрудников.

— Черт побери, — говорил Констебл, — я жду от ФБР большего. Всем известно, кто это сделал, и чем скорее дело будет официально закрыто, тем скорее мы сможем оставить эту страшную трагедию позади и вспоминать о блистательной жизни Джоан, а не о ее ужасной смерти от рук спятившего морпеха, вообразившего, будто война продолжается. Все настолько очевидно, что я никак не могу взять в толк, как Бюро удалось так запутать дело.

Затем речь держал Джек Райдингс, конгрессмен от Вайоминга. Ведущий не стал заострять внимание, что конгрессмен представляет тот самый округ, в котором находится огромное ранчо Тома Констебла, одно из нескольких, и ни словом не обмолвился, что конгрессмен состоит в одной партии с Томом, щедро спонсирующим его избирательную кампанию. Райдингс пообещал устроить слушания о том, какими соображениями руководствуется ФБР, набирая сотрудников и продвигая их по служебной лестнице, и выразил удивление, как вообще такое могло произойти. По сути, расследовать преступление одного снайпера поручили другому снайперу; ну как тут не беспокоиться, куда заведут агента Мемфиса ложные представления о профессиональной солидарности? А что, если у него какое-то свое, предвзятое отношение к снайперскому искусству? Что, если он считает убийство человека на большой дистанции благородным занятием? Не влияет ли это на его деловые качества, заставляя в упор не замечать реальность?

Тут Боб выключил телевизор. Все, хватит. Вскоре позвонил Вашингтон, в конце дежурства. Он сообщил, что ему известна история с Ником, но он достал записные книжки и может передать их Бобу, если тот хочет. Боб хотел.

И вот Свэггер за столом, пытается понять, что важного есть в записях. У каждого следователя были своя схема, свой метод, свои сокращения, поэтому работа продвигалась медленно, многое приходилось строить на догадках. В конце концов Боб разобрался с двумя наиболее понятными стилями изложения и относительно свободно прочитал замечания, хотя некоторые инициалы и остались для него загадкой; а еще один следователь сам прошелся по своим записям с красным карандашом, выделяя те места, к которым, на его взгляд, имело смысл присмотреться.

То, что удалось выяснить Бобу, в целом подтверждало результаты его собственного расследования. На протяжении последних нескольких месяцев Джек и Митци держались угрюмо, замкнуто, казалось, что они чем-то удручены. Друзья и знакомые гадали о причинах: проблемы со здоровьем, семейные неурядицы или долгосрочная депрессия, вызванная тем, что издательство отвергло книгу Джека, и усугубленная язвительными замечаниями одного журналиста: якобы этот отказ явился сокрушительным ударом по мечтам Джека о литературной славе и низвергнул его в посредственность. К тому же теперь Стронги должны были вернуть издательству деньги, на которые жили последние пять лет.

Но все сходились во мнении, что затем вдруг случилось чудесное исцеление. Внезапно прежний Джек и прежняя Митци вернулись, в них снова появились былые развязность, харизма, счастье и кипучая энергия. Почти все свидетели относили это на начало сентября; казалось, корабль, считавшийся утонувшим, наконец пришел в порт.

«Что же случилось на самом деле?» — гадал Боб.

Ему хотелось вернуться в дом Стронгов и еще раз более тщательно пройтись по календарям и ежедневникам. После того как он открыл сейф, его интересовало только содержимое этого ящика, он сосредоточился исключительно на нем, в ущерб всему остальному.

Тупица! Идиот! Совершить такую непростительную ошибку! Растяпа, недалекий старик, глаза не работают, мозг спит!

Боб задумался, как быть дальше. Можно просмотреть заново информацию, добытую из сейфа, — в пятидесятый раз; можно пролистать записные книжки в надежде на пропущенные важные мелочи; можно войти в Интернет и найти газеты за первую неделю сентября, на тот случай если в реальном мире произошла какая-то история, оставившая след, которую он поймет и привяжет к уже имеющимся данным; можно перечитать биографию Стронгов и проверить, не было ли у них в начале сентября какого-то знаменательного события, которому они так радовались, — но это дурацкая затея.

Свэггер устал. Пора было ложиться спать. Мысли у него путались; он зашел в тупик.

Но он не мог остановиться. Каким бы глупым это ни казалось, ему хотелось проверить свои идеи. Включив переносной компьютер, Боб открыл Интернет. Ему в голову не пришло ничего лучше, кроме как запросить поисковую систему, наугад введя «Джек Стронг/ Митци Рейли/сентябрь», и посмотреть, что получится. Получилась полная бессмыслица. Чепуха, чушь, безумие, бесконечные ссылки на припев какой-то песенки вроде «Встречались не зря в конце сентября, и было нам так хорррррррошо-о-о-о», что-то в этом роде. Боб пробежал список, и на седьмой странице его взгляд привлекло имя О. З. Харрис, некролог в «Чикаго трибьюн», страница Д-15, выделенные строчки «…написал четыре книги, в том числе „Романтики-радикалы: правдивая история Джека Стронга и Митци Рейли“, вышедшую в 1997 году».

Боб перешел по ссылке.

Заголовок гласил:

Далее следовал текст:

Склад общественной администрации округа Кук находился в западной части города, за Дубовой рощей, неподалеку от аэропорта О'Хейр, в новом районе Франклин-Парк, заполненном опрятными бунгало и итальянскими, мексиканскими и корейскими ресторанами — свидетельством демографических течений, исходивших из мегаполиса. Несмотря на равнинную местность, до центра Чикаго было так далеко, что силуэты небоскребов второго по величине города Америки терялись в туманной дымке. В маленьких переулках, отходящих от главных улиц, росли деревья, но вдоль самих улиц тянулись супермаркеты, сетевые рестораны и даже ипподром с пристроенным к нему внушительным стадионом.

Вашингтон и Свэггер отыскали непримечательное здание бывшей фабрики на Маннгейм-роуд, в непримечательном квартале, отведенном под легкую промышленность. Соседние строения были отделены друг от друга металлической сеткой с колючей проволокой, натянутой поверху для большей убедительности. Вашингтон свернул с оживленной Маннгейм-роуд, въехал в ворота, предъявив удостоверение сотрудника полиции, и нашел место на стоянке. Они с Бобом вошли в зеленую дверь и оказались в мрачном кабинете.

А началось все так: сначала Боб позвонил Деннису Вашингтону, затем Вашингтон связался с коронером и узнал, в какой больнице умер Харрис, после чего навестил это заведение. В больнице все записи велись тщательно, и благодаря им выяснилось, что в последние месяцы жизни Оззи Харриса регулярно навещали его друзья и соратники Джек Стронг и Митци Рейли, и больше никто. Вашингтон ненавязчиво побеседовал с персоналом и нашел несколько человек, которые сошлись в том, что старый радикал полностью полагался на Джека и Митци, а те, в свою очередь, относились к нему с уважением и любовью. Для Стронгов он до самого конца оставался мистером Харрисом, в то время как все вокруг звали его Оззи.

И вот Боб и Вашингтон на складе. Сотрудник наконец заметил их появление и с меланхолической тяжестью в движениях шагнул навстречу. Боб подумал, что, наверное, мало удовольствия работать среди стеллажей, заполненных невостребованным имуществом умерших; большая часть вещей, согласно закону, находится на хранении в течение шести месяцев, в ожидании притязаний давно потерявшихся родственников; затем распродается на аукционе, а оставшееся отправляется в печь.

Вашингтон показал удостоверение и свидетельство о смерти, после чего сотрудник не спеша удалился. Он вернулся с ключом, к которому на проволоке была прикреплена металлическая бирка с гравировкой «Н-1498».

— Вы сами все отыщете, детектив. Тут нет ничего трудного: просто идете по рядам до «Н», затем вдоль стеллажей до номера четырнадцать девяносто восемь. Это ключ от навесного замка. Я бы на вашем месте взял респиратор; в хранилище очень пыльно.

— Спасибо, — поблагодарил Вашингтон.

Пройдя в большие двустворчатые двери, Боб и Вашингтон очутились в своеобразном храме американского барахла: просторном темном помещении с голыми кирпичными стенами, разделенном деревянными стойками с натянутой между ними проволочной сеткой.

Оззи Харрис не оставил после себя много добра, вещи его не особо занимали. Кое-какая мебель, что удивительно, Викторианской эпохи, мешки со старой одеждой, восточные лампы, скатанные ковры, гладильная доска, маленький старый телевизор, возможно еще черно-белый, различные кухонные агрегаты вроде микроволновки, тостера и соковыжималки, корзина с пачками крупы и стирального порошка, велосипед, новенькие компьютер и принтер, кипы книг и журналов, шесть шкафов с картотеками, набор клюшек для гольфа, оставшийся со старых добрых времен, и, конечно, фотографии в рамках — значительные события мировой истории, на которых Оззи присутствовал или о которых писал, его выступления, съезды, которые он освещал, великие люди, которых он любил или ненавидел.

Свэггер и Вашингтон напряженно трудились. Просматривая бумаги на четвереньках в тусклом свете, окруженные коконом кружащей в воздухе пыли, в закрытом помещении, они терпеливо обрабатывали все, что находилось перед ними. Больше всего времени ушло на книги; во многих имелись пометки на полях, которые нужно было изучить и установить, что они относятся к тексту и не содержат никаких тайных сообщений. Фотографии Боб и Вашингтон прощупывали, проверяя, не спрятано ли в них что-нибудь; каждая папка подвергалась бережной эксгумации, и ее содержимое тут же исследовалось.

Во многих папках находились газетные статьи, грубо вырезанные бритвой, собранные в конверты из плотной бумаги в соответствии с ужасами современного общества: расизм, милитаризм. Некоторые папки были целиком посвящены таким темам, как «Вьетнам 64–67», «Вьетнам 67–70», «ВН 71–75». В одной была собрана эротика, на удивление легкая, в основном рисунки женщин, подсвеченных невидимыми прожекторами, в обтягивающем нижнем белье, подчеркивающем грудь и ягодицы; многие модели были связаны, все — с ярким макияжем и алыми сочными губами. Имелись также папки с пространными письмами, сообщающими, что какое-то предложение Харриса принято, и с отказывающими краткими письмами, записки от поклонников, уведомления от адвокатов с угрозой начать судебное преследование за клевету и послания от политических оппонентов, выражающих разочарование, недовольство или ярость. Целая папка была заполнена записками от всевозможных знаменитостей, в основном киноактеров второго эшелона с левым уклоном. Еще папка с письмами от студентов, просивших Оззи написать за них курсовую или дипломную работу или хотя бы помочь в…

— Эй, снайпер, — вдруг окликнул Денни, — взгляни-ка сюда.

Он лежал под пружинным матрацем — непростое упражнение для человека таких габаритов, его пиджак расстегнулся, открывая «ЗИГ-Зауэр 229» в кобуре на ремне.

Опустившись на колени, Боб втиснулся под матрац и увидел то, на что указывал затянутый в латексную перчатку палец Денни: на деревянном дне подпружиненной рамы, ближе к краю, срезанной кожурой шелушились четыре пожелтевшие полоски скотча, высохшего в духоте склада. Все четыре были оборваны с одной стороны.

— Видимо, здесь что-то хранилось. И, судя по тому, что скотч успеть пожелтеть, в течение длительного времени. А недавно кто-то забрал это, оборвав скотч. По моим прикидкам, предмет имел размеры примерно четыре на четыре дюйма.

— Да, — согласился Боб. — Интересно, на скотче остались отпечатки пальцев?

— Я возьму это на заметку, — пообещал Денни, — и если нам удастся еще что-нибудь обнаружить, возможно, я смогу получить ордер на обыск. Мы вернемся сюда с криминалистами и исследуем скотч на следы. Будет очень интересно, если здесь окажутся пальчики Джека Стронга. Ты получишь доказательство, что Джек забрал отсюда некую вещь. Не знаю, какая от этого польза, но, по крайней мере, мы выясним, что Джек рылся в имуществе Харриса.

Боб взглянул на часы. Они провели в хранилище уже больше трех часов. Им оставалось всего пара ящиков.

Боб попытался с новыми силами начать изучение подробностей жизни старого левацкого активиста, однако сил изначально было не много, хотя некоторые послания разгневанных читателей и подливали масла в огонь: «Долбаный коммуняка, таких, как ты, нужно вешать на фонарных столбах! Веревок хватит на всех красных, ждите». Но даже подобные выходки быстро надоели, и ни на одном письме — из подписанных; под большинством стояла подпись «Патриот» или «Тот, кто выполнит долг перед Родиной» — не было фамилии, которая о чем-нибудь говорила или куда-то вела.

«Да, — думал Боб, — а чего ты ожидал? Такие дела не решаются с наскока, вдвоем с приятелем. Вот для чего нужно ФБР — чтобы все тщательно просмотреть, проверить, проследить, снять отпечатки пальцев, пропустить через криминалистов, сделать десятки анализов, в общем, все то, чем оно славится. А ты застрял где-то году в сорок восьмом, в допотопном черно-белом фильме, где следователь находит главную улику в пыльной старой папке».

Но никакой главной улики Свэггер так и не нашел.

— Что ж, судя по всему, мы лишь впустую потратили время, — заключил он.

— Похоже на то.

— Ладно. Здесь ничего нет. Абсолютно ничего. Я свяжусь с федералами, и дальше это будет их забота. А ты мне здорово помог.

— Не бери в голову. Semper fi и все остальное.

— И все остальное.

Вашингтон поднялся с пола и сказал:

— И все же странно, что такой красный тип, как Оззи, весь из себя «долой богатеев», «вся власть народу» и прочее, хранит письмо от своего брокера. Своего биржевого брокера! Ты можешь себе представить?

— Они все такие, — заметил Боб. — Взгляни на Стронга. Тайком пытался сорвать крупный куш, не заплатить налоги, смыться и зажить на широкую ногу, как те миллионеры, которых он ставил бы к стенке, если бы была его воля, храни нас Господи.

Тем не менее Бобу показалось странным, что письмо лежало не в папках вместе с остальной корреспонденцией.

— Где ты нашел письмо от брокера? — спросил он.

— Между страницами «Капитала» Маркса. Не знаю, как оно туда попало.

Боба это тоже удивило.

— И что в письме?

— Просто рекомендации, какие акции покупать, вроде за семьдесят второй год.

Боб мысленно отметил, что во всем этом мусоре нет никаких признаков интереса к фондовому рынку и капитализму — если не считать планов по его уничтожению, — никаких намеков на отношения с брокерами, вообще ничего, не связанного с политикой, поскольку Оззи, подобно Джеку и Митци, был полностью повернут на политике.

— И других подобных писем ты не находил?

— Нет. Только это, от какого-то типа из Нью-Йорка.

Нью-йоркский брокер.

У Боба в сознании зазвонил колокольчик тревоги, откуда-то из его собственного прошлого.

— Письмо у тебя?

Вашингтон подошел к шкафу, наклонился, нашел толстый переплет книги, достал из нее конверт и уже собрался передать его Бобу.

— Нет-нет, — остановил его Свэггер, — ты просто проверь: это письмо, случайно, не Уорд Бонсон отправил?

Вашингтон взглянул на конверт.

— Приз в студию! Этот человек способен читать чужие мысли.

— Господи, — пробормотал Боб.

— А что? Кто такой Уорд Бонсон, черт возьми?

— В свое время это был самый эффективный советский шпион, внедренный в Центральное разведывательное управление. В тысяча девятьсот семьдесят втором году Бонсон, уволившись из разведки военно-морского флота, некоторое время успешно работал брокером на Уолл-стрит, дожидаясь, когда управление обратит на него внимание и пригласит на службу; разумеется, вскоре так и случилось.

— Ты его знал? — поинтересовался Вашингтон.

— Я его убил, — сообщил Боб.

Каждый день в половине девятого утра Ник подавал заявление об отставке, и каждый день в половине девятого утра директор ФБР отвечал ему отказом.

— Я не позволю этим болванам учить меня, как надо заведовать Бюро, — говорил директор. — Возвращайся к своим обязанностям, Ник. Расколи это дело, ради меня. Как можно быстрее.

— Мы стараемся.

После ежедневного ритуала с отставкой Ник вкратце докладывал об успехах следствия, теперь взявшего новое направление: из девяноста семи подозреваемых оперативная группа «Снайпер», вместе с прибывшим подкреплением, уже отсеяла сорок одного человека. Однако шестнадцать из первого отсева потребовали дополнительного внимания: повторные беседы, проверки в архивах, сопоставление временных интервалов, контакты с иностранными службами. В итоге оставалось более пятидесяти человек, до которых пока вообще не дошли руки.

А скандал тем временем упорно не затихал. Как правило, новости в Вашингтоне умирают быстро, не получая свежей подпитки, однако Дэвид Банджакс рьяно взялся за дело, составляя подробное описание жизни и работы специального агента Николаса Мемфиса, героя и козла отпущения Талсы, штат Оклахома, который теперь возглавлял оперативную группу Бюро, расследующую преступления снайпера. Для изложения истории Мемфиса и его первой жены Майры, ставшей по его вине калекой, Банджаксу отвели четверть первой полосы «Таймс». Одни в истории Ника видели свидетельство благородства, где Ник казался чуть ли не сказочным принцем, другие, наоборот, считали случившееся доказательством предвзятости Мемфиса к снайперам и их жертвам, в том числе к трагической личности меткого стрелка, состоящего на службе у правоохранительных органов.

Затем последовал рассказ о том, как год назад под руководством Мемфиса был предотвращен захват инкассаторского бронеавтомобиля в Бристоле, штат Теннесси, когда одному агенту удалось внедриться в банду жестоких преступников, помешать попытке ограбления, свести к минимуму жертвы среди мирного населения и задержать всех злоумышленников, которые теперь прохлаждались или за решеткой, или на кладбище (были убиты шесть человек).

Однако у этого героического поступка, по версии Банджакса, имелась обратная сторона. Некоторые источники приписывали заслуги исключительно неназванному агенту ФБР, который проник в банду и участвовал в перестрелке. Мемфис же появился на сцене в самый последний момент и присвоил себе все заслуги своего подчиненного, поступив крайне несправедливо с безымянным героем, чью личность нельзя раскрывать, поскольку наверняка он выполняет очередное секретное задание. К тому же при внимательном рассмотрении видна определенная небрежность, и конечный благоприятный исход кажется уже не вполне закономерным, а то и просто случайным. Если агенту удалось внедриться в банду, почему федералы дождались собственно ограбления и лишь тогда захлопнули ловушку? Сотни выстрелов были сделаны в запруженных людьми окрестностях Бристольского автодрома, и лишь по милости Господа никто не погиб и не получил увечья. Чрезвычайные меры, которые потребовались для восстановления общественного порядка, обошлись местным правоохранительным органам в миллионы долларов (не говоря про расходы на медицинское обслуживание раненых и травмированных сотрудников полиции). Неужели нельзя было избежать подобного? Кроме того, кое-кто, раздраженный высокомерным обращением Бюро с местной полицией, сообщил, что якобы человеку, который являлся истинной целью операции ФБР, наемному убийце, использовавшему в качестве орудия преступления свой автомобиль, удалось уйти и он до сих пор разгуливает на свободе, вольный как птица. И наконец, была еще проблема с вертолетом, сбитым снайпером ФБР, который подчинялся Мемфису. И снова лишь по счастливой случайности, по крайней мере так утверждалось, катастрофы не случилось; поврежденный летательный аппарат мог запросто упасть на жилой дом, на автобус, на школу или больницу, а не на пустые трибуны автодрома, что в конечном счете привело к захвату пилота и всех членов банды Грамли. Почему Мемфис не ответил за все это?

А уже на следующий день Банджакс взял интервью у некоего Говарда Д. Юти, бывшего главы новоорлеанского отделения Бюро, который когда-то являлся непосредственным начальником Мемфиса и вместе с ним участвовал в неудачной операции по обезвреживанию грабителя в Талсе. Юти, ныне преподаватель основ общественной безопасности в муниципальном колледже в Огайо, поведал журналисту, как неправильная оценка ситуации Мемфисом привела к тому роковому выстрелу в Талсе, а через несколько лет по вине все того же Мемфиса в Новом Орлеане скрылся преступник, подозревавшийся в убийстве сальвадорского епископа. Это громкое дело так и не получило разумного объяснения, и случалось, что какой-нибудь суетливый журналист, ищущий легкой сенсации, доставал его с полки.

Одним словом, Ник Мемфис описывался как никудышный агент, который приложил руку ко многим провалам Бюро, однако необъяснимым образом неуклонно идет вверх по карьерной лестнице, словно его поддерживают какие-то очень влиятельные люди, имеющие тайные побуждения.

Как-то Рон Филдс, ближайший помощник Ника, ставший в последнее время угрюмым и раздражительным, сидел в одиночестве в ресторане «У Коси», расположенном на И-стрит, неподалеку от твердыни имени Гувера, и уныло ковырял вилкой в салате. Подняв взгляд, он увидел, что кто-то с неумолимостью хищника приближается прямо к нему. Это была молодая агент Джин Чендлер, она же Старлинг, напарница Филдса по рейду в жилище Карла Хичкока несколько недель назад, благодаря чему и было раскрыто дело, по крайней мере тогда им так казалось. Филдс не горел желанием общаться с Чендлер. Он был в подавленном состоянии, у него раскалывалась голова, впереди ждала долгая вторая половина рабочего дня, а Ник утром держался еще более замкнуто. К тому же следовало избегать неожиданных встреч таких старых звезд, как он, и новичков вроде Чендлер; и на то имелись причины: Рон опасался сплетен, будто он взял над Чендлер шефство, — они бы означали, что он не уделяет должного внимания остальной молодежи; и уж совсем лишними были слухи об отношениях во внеслужебное время и тем более о сексуальной связи — в пуританских кабинетах Бюро подобные вещи быстро разбивают карьеры. Но в то же время Рон не хотел показаться грубым.

— Старлинг, — кивнул он. — Как неожиданно.

— Не слишком ли низкого пошиба заведение для такого гения сыска, как великий Рон Филдс? — спросила девушка, что прозвучало довольно легкомысленно, поскольку отношения между старшим агентом и просто агентом должны быть очень щепетильными, как между полковником и лейтенантом, между Хемингуэем и Майлером, между Джетером и Кабрерой, между Конаном и Энди.[40]

Филдс натянуто улыбнулся.

— Обычно я обедаю в нашем буфете. Это позволяет мне оставаться скромным, что очень нелегко, учитывая блистательные способности, которыми наградила меня природа.

— Послушайте, специальный…

— Можешь называть меня Роном, по крайней мере в неформальной обстановке. Мы вместе вломились в дом Хичкока, затем на протяжении последних шести недель сидели в одном кабинете, в двадцати пяти футах друг от друга, хотя и разделенные стеклянной перегородкой, и вкалывали без перерывов и выходных, в самом буквальном смысле. Уверен, что вскоре мне предстоит работать под твоим началом, так что моя карьера нисколько не пострадает, если меня увидят с тобой.

Чендлер подсела за столик.

— Некоторые считают, что вы сами тормозите собственную карьеру, держась за Ника. Вы могли бы пойти к начальству и вылить на Ника ведро грязи. Его сняли бы, а вы, если бы правильно разыграли карты, заняли бы его место.

— Кто угодно может добиться успеха благодаря предательству, — заметил Филдс — Это излюбленная вашингтонская традиция, освященная временем. Я же предпочитаю действовать по старинке, лизанием задниц и тупым послушанием. Я жульничаю. Я шлюха ФБР, разве ты не слышала? А сейчас позволь догадаться: мне кажется, ты выследила меня не для пустой болтовни, ты явилась с какой-то целью. Как-никак я детектив. Так что рассказывай.

— Хочу поговорить о Нике.

— Ты имеешь в виду, о бедном Нике?

— Он в ужасном положении. Ходят слухи, что с ним все кончено и он потянет вас за собой. Может, и меня. Впрочем, меня вряд ли, я слишком маленькая цель, в меня пока никто не стрелял, но по вам с Ником постоянно ведут огонь, и нет ничего хорошего в том, что вы оказались в эпицентре политического урагана.

Филдс как мог демонстрировал, что страстная речь Старлинг оставила его безучастным.

— Именно так обстоят дела в этом городе. Нику противостоит сила: ему приходится иметь дело с прислужниками очень богатого человека, с прессой, а также с тремя полицейскими управлениями, которые хотят поскорее повесить табличку «Дело закрыто» и двинуться дальше. Силы неравны. И все мы в конечном счете зависим от прихотей директора. Пока что он держится, но давление нарастает. И если директор решит выставить нас, мы полетим к самому горизонту, таковы правила. Тебе надо к этому привыкать.

— Не получается.

— Серьезно, ты отлично потрудилась. Так, дай-ка прикинуть, куда мы тебя пристроим. О, знаю: в Фэрбенкс; отправишься за дочкой Сары Пэйлин,[41] которая нарушила комендантский час, введенный в семье мамашей. Или как насчет рейда по видеопиратским притонам? Будешь выписывать штрафы до двухсот пятидесяти тысяч долларов за нелегальный показ «Дебби покоряет Даллас-32».[42]

— Нет, не хочу уходить. Мечтаю взять этого типа, кем бы он ни был, Карлом Хичкоком или кем-то еще. Упрятать бы его далеко и надолго. Или убить. Может, он — одна из фамилий в записной книжке, которые мы еще не проверили. Так что собираюсь быть здесь во время его ареста.

— И я тоже. Вот поэтому я тут торчу.

— Итак, мне интересно: неужели мы ничего не можем сделать? Неужели нам остается только сидеть сложа руки? Разве у нас нет своего журналиста, который изложит нашу точку зрения и представит Ника хорошим?

— Ты еще такая молодая, Старлинг. Наверное, ты действительно веришь в справедливость и подобные фантазии?

— Верю.

— Тогда позволь разъяснить тебе, что происходит и почему у нас нет никаких шансов. Мы имеем дело с сюжетом. А с сюжетом сражаться бесполезно. Сюжет уничтожит всех, кто окажется у него на пути. Сюжет всемогущ. Сюжет властвует безраздельно. Он правит нами, правит Вашингтоном, правит всем. Естественно, ты спросишь: «А что такое сюжет?»

— Что такое сюжет?

— Сюжет — это определенный набор предположений, в которые верят средства массовой информации, возможно даже сами об этом не догадываясь. Все происходит совсем не так, как если бы журналисты собирались каждое утро и решали, какую ложь выдать сегодня. Нет, это слишком грубо и прямолинейно. Скорее, это комплекс достаточно расплывчатых взглядов на действительность, с которой эти люди никогда не сталкивались, подогнанных таким образом, чтобы подкрепить их идеальные представления о самих себе, о собственной значимости и о том, как надо проживать жизнь. Это способ подвести все под некие шаблоны, в которые они верят, не называя вещи своими именами. Вся наша культура проникнута этим. Например, журналисты знают, что Буш тупица, а Обама святой. Знают, что угроза коммунизма была липовой и выдумали ее правые «ястребы» как рычаг для усиления исполнительной власти. Знают, что у Саддама не было оружия массового поражения, что подготовку к урагану «Катрина» осуществили из рук вон плохо,[43] что пытки подозреваемых никогда не приносят желаемых результатов, а спятивший снайпер Карл Хичкок, ветеран войны во Вьетнаме, убил святых борцов за мир. Чейни дьявол, Байден гений.[44] Мягкая рука — хорошо, твердая — плохо. Прощение — это великолепно, наказание дает обратный эффект, а смертная казнь — грех. Понимаешь, Ник сражается с сюжетом. Ник пошел против сюжета, а сюжет этот подозрительно совпадает с предвзятым мнением средств массовой информации, как это было с выдумками Джейсона Блэра[45] и документами авиации национальной гвардии Дэна Разера.[46] Сюжет — это краеугольный камень журналистской культуры, фундамент их веры, алтарь церкви. Эти люди даже себе не сознаются, что они искренне верующие, потому что на словах презирают любую истинную веру. Однако, твою мать, они без всякого сожаления уничтожат каждого, кто усомнится в их постулатах, а у Ника хватило дерзости сделать это, хотя и неосознанно. Вот почему ведомые Банджаксом и тем, кто сливает ему информацию, должны растоптать Ника. Не представляю, кто или что стоит за всем этим, но ясно одно: все карты у них на руках и, если ты ввяжешься в эту игру, тебя тоже растопчут.

— А почему нельзя просто разрушить сюжет?

— Старлинг, он повсюду. Во всем. Внизу. Вверху. Он в воздухе, в музыке, в мебели, в ДНК, в крови, если у этих козлов есть кровь. Он вечен.

— Я говорю: разрушить.

— А я говорю: ты сама будешь уничтожена.

Чендлер очаровательно надула губки, став такой привлекательной, что Рон чуть было в нее не влюбился, но вовремя спохватился, вспомнив, что у него есть жена и трое детей.

— Значит, вы считаете, что это безнадежно? — спросила она.

— Старлинг… агент Чендлер… Джин — Джин, тебя так зовут? Послушай, тебе не надо вмешиваться в игры этих стервятников. Они хитрые и безжалостные, они улыбаются и смотрят тебе в глаза, но ради чего-то, что они считают правдой, они без колебаний вырвут из твоей груди сердце и оставят умирать на солнцепеке. Зачем тебе это? У тебя впереди светлое будущее, работа по призванию, а если Нику достанется по шее топором, а потом достанется по шее топором и мне, значит, так было угодно топору. Ты же продолжишь свою карьеру, упечешь за решетку множество плохих ребят и не застрянешь в этом зловонном городе. С Ником все кончено, как это ни печально; боюсь, со мной тоже все кончено, и это тоже печально. Ты нам ничем не обязана; ты в долгу перед той глупой дамочкой с повязкой на глазах и весами в руке. Это перед ней ты в долгу, а не перед нами. Я, старый козел, повторяю тебе, маленькой девочке: не лезь в эту грязь. Ничего хорошего не выйдет.

— Если бы найти слабые места… А они должны быть. Столько заносчивой самоуверенности — слабые места есть обязательно. Мы не можем просто…

— Это только погубит тебя. Прислушайся к словам мертвеца: это тебя только погубит.

Со склада Свэггер и Вашингтон проехали по Маннгейм-роуд до Эйзенхауэр-авеню, затем направились на восток по относительно свободным вечерним улицам к центру, сверкающему на фоне ночной темноты огнями города будущего. В противоположность этому блеску по обе стороны от магистрали раскинулись унылые плоские кварталы Западного Чикаго.

Вашингтон свернул с магистрали в сторону полицейского управления Саут-Сайда. Они петляли по самым мрачным районам города, постоянно останавливаясь и снова трогаясь, по старым жилым кварталам, под путями городской железной дороги, вдоль старинных чикагских бульваров; Вашингтон, как и все полицейские, знал тайные быстрые течения на карте дорожного движения города. Наконец они оказались на Саут-Кедзи; обнаружив, что трасса свободна, Вашингтон помчался в сторону Саут-Сайда, который начинался сразу за скоростной магистралью Адлая Стивенсона.

Пока они ехали по улицам вечернего Чикаго, Боб поведал Денни Вашингтону странную и запутанную историю Уорда Бонсона, звезды военно-морской разведки, короля Уолл-стрит, высокопоставленного сотрудника ЦРУ и русского шпиона. Боб рассказал о том, как он установил причастность Бонсона к смерти Донни Фенна, первого мужа своей жены, и Трига Картера, известного борца за мир, о том, как много лет спустя пришло время охоты за убийцей Донни и Трига и как он выследил Бонсона и размазал его по стене в заброшенном складе в Балтиморе.

— Ого, черт побери, дружище, да ты настоящий игрок, — заметил Денни. — А я-то считал тебя сломавшимся сержантом морской пехоты. Все в порядке, приятель. Свэггер, снайпер, оперативник, гений контрразведки, первоклассный детектив, посрамит любого профессионала.

— Никакой я не гений. Просто у меня была причина. В каком-то смысле Бонсон убил Донни. Вернувшись живым из Вьетнама, Донни погиб в шпионской игре, которую вели этот мерзавец и его подручные клоуны. Я выследил убийцу Донни и превратил его в месиво. Справедливость является к нам нечасто, но время от времени все же показывается на секунду-другую, и этому способствует палец, вовремя нажавший на спусковой крючок.

— Ладно, ганни. Теперь ты командуй, что делать дальше. Мы с тобой раскусим это дело, мы вдвоем, и зароем чертовых отморозков в землю, клянусь. С этого момента я в твоей команде.

— Ты отличный парень, Денни. Увы, теперь таких мало. Еще один такой же — Ник, но его пытаются уничтожить. Так или иначе, вот как я вижу ситуацию. Письмо Бонсона — зашифрованное послание. В нем содержится инструкция от советского агента Уорда Бонсона Оззи Харрису, который был или его помощником, или агентом влияния, или просто сочувствующим, попавшим в круг общения Бонсона. Полагаю, они познакомились в Вашингтоне в конце шестидесятых, когда оба активно участвовали в антивоенном движении, хотя и по разные стороны баррикад. Однако, как выяснилось, на самом деле были в одной команде. И вот где-то в семьдесят втором году Бонсон посылает Оззи это письмо, возможно в ответ на письмо Харриса. Думаю, они использовали книжный шифр, основанный на чем-то таком, что у каждого под рукой, однако разгадать его невозможно, если не знать ключ. И ключ надо искать в результатах торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже в день отправки письма. Эти результаты печатаются во всех американских газетах, так что Харрис достал бы их без труда. Значит, нам также нужно найти их и проверить, какие акции советовал покупать Бонсон. Надеюсь, дальше все будет совсем просто: брать первые буквы, или последние буквы, или последовательность букв; в любом случае ничего сложного быть не должно. Итак, мы дешифруем послание. Может, оно имеет отношение к исчезнувшему таинственному предмету, может, к Джеку и Митци. Тогда и посмотрим, что к чему.

До сих пор к письму прикасались лишь руки в латексных перчатках, лежало оно в кармане Боба, в специальном пакете, помеченное как «вещественная улика сто четырнадцать».

— Хорошо, — ответил Денни. — Я и так уже пошел на риск, изъяв письмо, но собираюсь приехать в участок и, не теряя времени, зарегистрировать его. Склад невостребованного имущества мы покинули в двадцать три ноль четыре, хорошо бы зарегистрировать письмо до полуночи. Думаю, в этом случае оно сохранит силу в суде в качестве вещественного доказательства. А уж потом ты сможешь работать над шифром в дежурном помещении. Там есть компьютер…

— Надеюсь, я смогу где-нибудь раскопать результаты биржевых торгов за тот день, даже если мне придется купить старый номер газеты…

— О, мне это нравится.

— А затем, если найдем что-нибудь полезное, я позвоню Нику и мы пригласим Бюро.

— Но вдруг ты не сможешь связаться со своим Ником, тогда у меня есть один хороший друг, Джерри, он окружной прокурор. В конце концов, этим делом занималась чикагская полиция. Жертвы — жители Чикаго. Мы отдадим все Джерри, и, надеюсь, он сможет возбудить дело. Мне кажется, если разыграть все правильно, дело прогремит, а Джерри знает, как правильно играть.

Впереди показались желтоватые огни ртутных фонарей, освещающих въезд на магистраль Стивенсона — это огромное сооружение из стали и бетона выглядело чуждым элементом здесь, в допотопной части Чикаго. Зеленая стрелка показывала поворот на Гэри и Индианаполис, но Вашингтон поехал прямо под мост. Проскочив под магистралью, машина тотчас же нырнула под другой мост — древнюю конструкцию из стальных балок и заклепок, находившуюся рядом со станцией железной дороги. Заморосил дождь, превративший огни светофоров в сверкающие красно-зеленые звезды.

— Неплохо придумано, — согласился Боб.

— Да, и еще одно, — сказал Вашингтон.

Впереди внезапно зажегся желтый, и он, поняв, что не успеет проскочить перекресток, сбавил скорость. Ехавшая следом машина резко свернула влево и остановилась рядом.

— Еще можно будет…

Первая пуля прошла через ветровое стекло, мгновенно покрывшееся лабиринтом мелких трещин, и попала Вашингтону в глаз, расколов крышку черепной коробки и наполнив воздух в салоне мельчайшими брызгами артериальной крови.

Тино сидел за рулем, Хорек стрелял. Оба прекрасно владели своим ремеслом. Лет двадцати с небольшим, привлекательной внешности, с должным количеством татуировки, мускулистые, покрытые шрамами, прилично одетые, с ровными зубами и шелковистыми черными волосами, они были из банды «Всемогущие латиноамериканские короли», заправлявшей югом Лондейла, районом между Двадцать четвертой улицей и Дрейк-авеню. Оба были честолюбивыми, беспринципными, хитрыми и алчными — взрывоопасное сочетание — и имели легендарную репутацию в уличной борьбе. Тино и Хорек понимали, что вселенная их банды имеет свои пределы; они обратились к одному типу, который знал человека, который знал другого человека, и так далее… в итоге время от времени их стали приглашать на мокрые дела.

Работа оказалась быстрой и непыльной. Тино выслеживал жертву, подъезжал к ней вплотную, а убивал Хорек, как правило, из пистолета-пулемета, иногда из обреза ружья 12-го калибра. Тино мастерски водил машину, обладал просто фантастической реакцией, в то время как Хорек гениально обращался с оружием и если видел цель, то быстро наполнял ее свинцом. Напарники не совершали ошибок, не оставляли свидетелей, и гонорары были на удивление щедрыми. Тино и Хорек расправлялись с должниками, с конкурентами, со свидетелями, пару раз им даже пришлось отправить на тот свет фараонов. Они быстро прославились на весь Чикаго как лучшие в своем деле и уже начинали подумывать о том, чтобы найти своим талантам применение по всей стране, отправляясь на гастроли в такие криминальные города, как Майами, Кливленд, Детройт и даже Нью-Йорк. Разумеется, настоящим центром мира, с их точки зрения, был Лос-Анджелес, однако прежде чем устраивать шумные вечеринки в этом городе, нужно как-то договориться с МС-13. Всем известно, что во владениях МС-13 нельзя шутить, не получив предварительного разрешения, иначе эти сумасшедшие сальвадорцы засунут в задний проход плоскогубцы и медленно вытащат все кишки, дюйм за дюймом, так что мучительная смерть растянется на целые выходные.

Очередной заказ был слишком простым: устранить полицейского и какого-то заезжего ковбоя, которые совершенно не догадывались, что этот день станет для них последним. Они просто катались по городу, без охраны, не обращая внимания на происходящее вокруг. К тому же Тино получил исчерпывающую информацию от Вито, который представлял «Латиноамериканских королей» в Саут-Сайде и уже много раз оказывал Тино услуги. Вито знал свое дело и многократно оправдывал доверие; он был владельцем ресторана, не сутенером, не наркоторговцем, а просто посредником между уличными бандами и верхним эшелоном преступной организации, принимавшим решения, определявшим политику и устанавливающим правила для различных игроков.

Тино угнал машину, подобрал Хорька, и в одиннадцать утра они встретились с Вито в его же ресторане. Вито передал Хорьку хозяйственную сумку, слишком тяжелую для своих размеров; Хорек нащупал внутри что-то твердое, механическое и круглое, напоминающее куски водопроводных труб. Им сегодня что, предстоит чинить подтекающий сортир?

— Эта штуковина называется шведским «К», — объяснил Вито. — Ты ведь справишься с такой мясорубкой?

— Если она стреляет, Вито, я с ней справлюсь, — заверил Хорек. — Помни, с МАК-десять в руках я художник. С МАКом я картины могу рисовать.

— Художник, твою мать! Эта долбаная штуковина размером больше МАК-десять. Клиент настоял, клиент обеспечил, нужно вернуть клиенту. Она с глушителем, вот почему такая большая. Черт знает откуда. Какая-то шпионская хреновина. Не облажайтесь, ребята, эти заказчики знают свое дело, судя по всему, у них такие связи, что у вас во рту пересохнет, и мне бы не хотелось приносить им плохие известия.

— Тебе страшно, Вито? Это явно тяжеловесы, твою мать. Раз они решили завалить фараона, их сложно смутить.

— Тяжелее не бывает.

Вито сообщил подробности. Напарникам предстояло срочно отправиться во Франклин-Парк, к складу невостребованного имущества округа Кук, расположенного неподалеку от Маннгейм-роуд.

— Я знаю это место, — сказал Тино. — Как-то раз мамочка купила мне велосипед на их распродаже.

— Сегодня вам предстоит искать не велосипед, — заметил Вито. — Вам нужна полицейская «импала», темно-серая, номер «К — пятьдесят девять девяносто один двадцать один», запомнили?

— Запомнили, — кивнул Тино, который умел удерживать в голове цифры.

— Вы проследите за ними, когда они будут возвращаться в город. Лучше дождаться, когда они приедут в Саут-Сайд, а именно туда они и направятся. Тино, веди машину осторожно. Держись подальше, не гони, не делай глупостей. Эти ребята чертовски изворотливые, по крайней мере ковбой. Он сам занимался этим ремеслом, причем и с той и с другой стороны. Вы беретесь за дело?

Хорек заглянул в сумку и остался доволен.

— Парень, с этой мухобойкой я сделаю что угодно.

— Не торопите события. Ведите себя как взрослые люди. Вы наблюдаете за ними издалека и ждете, когда они будут здесь, потому что фараон работает в управлении Саут-Сайда, затем пристраиваетесь рядом с ними. Хорек жужжит из своей жужжалки, потом выходит и поливает свинцом оба трупа. Эта машинка стреляет быстро, следи за тем, чтобы не кончились патроны. Она такая тихая, что не спугнет и мышь. И не привлечет внимание фараонов, а это главное. Хорек накачивает парочку свинцом и для полной уверенности всаживает несколько пуль в голову. После чего Тино демонстрирует свои волшебные навыки вождения, которыми он заслуженно славится, и вы за пару секунд становитесь невидимыми.

— Сколько платят?

— О, это самое приятное. Вы получите по десять штук каждый.

— По десять!

Даже за фараона это было очень неплохо.

— Я убедил заказчиков, что вы лучшие из лучших. Эти ребята суровые, но щедрые. Больше вам ничего знать не надо, и задатка я не даю, а то растратите его на шлюх и выпивку. Если выполните работу чисто, заведете себе хороших друзей и прекрасно устроитесь.

— Похоже, дело раз плюнуть, — заключил Тино.

Банджакс позвонил Биллу Феддерсу в девять часов утра, поскольку Феддерс неофициально стал его поверенным, советником, наставником, а также исповедником и духовником. Объяснив, в чем дело, Банджакс спросил у Билла совета, как быть: ловить рыбку или вытаскивать удочку? «Хватай обеими руками!» — мгновенно подумал Билл, но сохранил внешнее спокойствие, зная, что нельзя выдать голосом переполняющую его алчность. Поэтому Феддерс разыграл с молодым журналистом маленький спектакль, воплощение мудрости и осторожности, и упомянул об этической стороне проблемы, но в конце концов напомнил о том, как важно идти до конца. Беседу он закончил в прекрасном настроении.

Затем Феддерс плеснул в высокий хрустальный бокал выдержанного виски, подождал немного, пока лед не начал таять, смягчая обжигающий вкус крепкого напитка, крикнул жене, что он сейчас к ней поднимется, устроился в кресле перед камином и позвонил на личный номер Тома Констебла.

— Это может подождать? — спросил Том, судя по всему занятый чем-то бурным и увлекательным.

Бил получил огромное удовольствие от своего ответа.

— Нет, не может, — сказал он. — Вас это очень заинтересует.

— Ну ладно, — сдался Том.

Трубку на противоположном конце отложили, послышались приглушенные голоса, затем Том снова вернулся на связь.

— Как не вовремя ты меня оторвал! Она стоит своих трех с половиной тысяч, не знаю, смогу ли снова так завестись.

— Сможете, Том. Поверьте мне. Вы даже превзойдете самого себя.

— Итак, выкладывай.

— Судя по всему, Братец Банджакс, наш ас журналистики, только что получил одну очень интересную информацию. Возможно, она положит конец нашим проблемам со старшим агентом Мемфисом.

— Слишком уж долго он держится.

— Мемфис нравится директору. Мемфис нравится всем. Но после этого его быстро разлюбят.

— Говори.

Феддерс пригубил виски, наслаждаясь тем, как приятное тепло растекается по всему телу.

— Возможно, Мемфис на самом деле вовсе не тот доблестный рыцарь, каким его все считают.

— Любопытно, — заметил Том.

— Возможно, он нечист на руку.

— Очень любопытно, — еще больше заинтересовался Том.

— Начнем с того, что ФБР нужны снайперские винтовки. И как раз сейчас происходит длительный процесс закупки трехсот новых винтовок. Обычно винтовки для Бюро изготавливаются компанией «Ремингтон» по специальному заказу, модель «Ремингтон-семьсот». Они оснащаются особыми стволом и прицелом, для них выпускаются особые боеприпасы и все такое, и они обеспечивают кучность стрельбы… гм, кажется, в пределах минутного угла.

— Угловой минуты, — поправил Том, прославленный на весь мир охотник. — Это означает высочайшую точность.

— Да, в общем, хотя в денежном выражении контракт не слишком большой — меньше миллиона, — среди производителей оружия он считается очень престижным. Много лет заказ неизменно доставался «Ремингтону», и, поскольку ФБР доверяет продукции этой компании, она стала крупнейшим поставщиком снайперских винтовок армиям и полицейским частям разных стран мира. Так что на самом деле этот миллионный контракт означает двадцать миллионов ежегодно; кроме того, подпитывает розничную продажу, поскольку всякие любители пострелять хотят иметь ту самую винтовку, которую использует ФБР, для охоты, соревнований или чего там еще. Многие просто любят поиграть в снайперов.

— Ну и?..

— Есть одна европейская фирма под названием ФН. На самом деле это государственная компания, бельгийская, ФН означает «Фабрик насьональ» — «государственное предприятие». Эта фирма занимается производством оружия больше ста лет, она выпускает пулеметы, которые стоят на вооружении нашей армии, и многое другое. Но недавно ФН скупила то, что осталось от старинной американской фирмы «Винчестер», которая, в частности, выпускала винтовку семидесятой модели.

— У меня таких дюжина. Отличные винтовки, по крайней мере старые.

— Да. ФН возродила выпуск семидесятой модели на заводе в Южной Каролине. Так вот, если бы ФН удалось перехватить у «Ремингтона» заказ на поставку снайперских винтовок для ФБР и заменить семисотую на семидесятую, это было бы невероятной удачей.

— Какое отношение…

— Ник Мемфис, сам в прошлом снайпер, входит в состав комиссии, которой предстоит выбрать новую винтовку. Похоже, в Бюро сильны настроения немного встряхнуться и перейти на продукцию ФН, и, если верить источнику Банджакса, зачинщиком выступает Мемфис. Так вот, выясняется, что он совершил поездку в Южную Каролину, полностью оплаченную принимающей стороной…

— Боже милосердный, — перебил Том. — Я еще понимаю поездку в Брюссель, но в Южную Каролину!

— Полностью с вами согласен. Однако Мемфиса возили туда на встречу с большими шишками из ФН, а это категорически запрещено без предварительного согласования с начальством. К тому же длинный перечень подарков, полученных агентом Мемфисом от своих добрых друзей из ФН, нарушает правила Бюро. Есть множество счетов за ужины в дорогих ресторанах и таинственные чеки из какого-то места под названием «Карусель». И вот самое приятное: возможно — а Банджакс приложит к этому все силы, — удастся достать снимок Мемфиса на стрельбище ФН в Южной Каролине, с новой винтовкой ФН в руках и мишенью, в которую он только что всадил группу с кучностью триста двадцать один, не знаю, что это означает. На фотографии, если ее увеличить, можно даже различить дату, потому что Мемфис расписался на ней и поставил число.

— Откуда сведения?

— На мой взгляд, это дело рук «Ремингтона». Их очень встревожил риск лишиться контракта, и они перешли к решительным действиям. Пригласили какую-нибудь охранную фирму понаблюдать за процессом, и, судя по всему, одному из частных детективов повезло.

— Итак, у Мемфиса рыльце в пушку. Бюро не сможет и дальше держать его в своих рядах. Он уйдет, его не будет, он станет историей.

— Определенно, в историю Мемфис точно попадет.

— И «Таймс» раскрутит этот материал?

— Конечно, она опередит всех, а в таком деле это главное. Ребята учуяли след, это их пьянит. Скандал. Большой скандал, унижающий правительственные учреждения и разбивающий карьеры. Именно так завоевываются Пулицеровские премии. Коррупция и просчеты, вынюханные бдительной прессой, — это кокаин, сводящий журналистов с ума. «Таймс» раскрутит материал по полной.

— Значит, появилась та соломинка, которая наконец переломит спину верблюду. Или та винтовка, которая прострелит ему спину.

— Совершенно верно, Том. Как только Банджакс добудет фотографию и эксперты, приглашенные «Таймс», удостоверят ее подлинность, мы добьем Мемфиса. Ему придется уйти. И не сомневаюсь, его преемник окажется более покладистым.

Свэггер повалился на пол под дождем мелких осколков ветрового стекла, разлетевшегося на атомы, и втиснулся в узкую нишу под приборной панелью. Пуля пролетела так близко от его шеи, что он ощутил дуновение. Слушая громкую барабанную дробь пуль по капоту, двигателю, снова по ветровому стеклу, Боб благодарил Господа за то, что забыл пристегнуться ремнем безопасности. По-видимому, нападавший решил расстрелять по машине весь магазин. Боб усиленно заморгал, заставляя себя взглянуть в лицо реальности происходящего и понимая, что, если он останется на полу в позе зародыша, стрелок выйдет из автомобиля, засунет дуло пушки в разбитое стекло и разрядит следующий магазин прямо в мистера Б. Л. Свэггера, сержанта-комендора морской пехоты в отставке.

Вдохновение пришло от… впрочем, какое это имеет значение? От Бога? От разума? От сотни предыдущих поединков? От очевидности того, что находилось у него прямо перед носом (а это была огромная нога Денни, застывшая на педали газа)? Свэггер приподнялся и резко крутанул влево рулевое колесо, зажатое в безжизненных руках Денни, затем локтем надавил на мертвую ногу Денни, утапливая педаль в пол. Машина дернулась вперед, но, поскольку расстояние было небольшое, не успела набрать убийственную скорость. Тем не менее «импала» с жутким скрежетом врезалась в бок автомобиля преступников, и Боба отбросило назад на сиденье.

Но у него уже имелся план, а у человека с планом есть шанс. Он протянул руку вверх, откинул полу пиджака Денни и вытащил из кобуры на его бедре «ЗИГ-Зауэр», тщательно следя за тем, чтобы не зацепиться мушкой за клапан кобуры. Пистолет гладко выскользнул, и теперь у Боба уже были и план, и оружие, а его противники, скорее всего, еще не оклемались после неожиданного удара машины номер один в машину номер два. Боб отполз задом к своей двери, нажал на ручку и вывалился наружу. Он лихорадочно пошел на четвереньках, обдирая колени и ладони об асфальт, приподнялся над нишей правого переднего колеса, отделенный от убийц покрышкой, двигателем и мощной подвеской с тормозной системой, и увидел вражеский автомобиль, стоящий чуть наискосок, с вмятиной на двери от переднего бампера «импалы» в качестве нового модного украшения. Человек за рулем неловко возился с ремнем безопасности, оглушенный столкновением и совершенно сбитый с толку.

В поисках цели Боб крепко стиснул маленький тяжелый пистолет, очень удобно лежащий в его ладони; он свел локти вместе и навел мушку на цель, находившуюся на расстоянии примерно двенадцать футов, быстро выстрелил четыре раза и проследил, как ветровое стекло затуманилось абстрактным рисунком трещин, оставленных прошедшими насквозь пулями. За этими узорами темная фигура дернулась, затем повалилась на бок.

Боб сразу же отскочил в сторону, и правильно сделал, потому что через считаные секунды, а то и наносекунды туда, где он только что находился, ударила длинная очередь, пробивая насквозь капот и разлетаясь случайным веером, вместе с осколками металла, мелкими частицами краски и высеченными трением искрами. Только сейчас Боб понял: в случившемся есть кое-что странное, а именно практически полное отсутствие грохота автоматных очередей, то есть оружие убийцы, несомненно, оснащено глушителем. Звуки выстрелов казались тихим влажным бульканьем, словно их издавал ребенок, сопровождающий стрельбу из игрушечного автомата клекотом полного мокроты горла.

Свэггер начал перемещаться вправо, собираясь обогнуть спереди обе машины, зайти нападавшему во фланг и сразить его, укрываясь на корточках за бампером. Однако он предполагал, что если этот тип не полный идиот, то сейчас тоже двигается и тоже вправо. Поэтому Боб остановился, развернулся и направился в противоположную сторону, влево, длинным путем, чтобы найти и уничтожить убийцу.

Поздний вечер в Вашингтоне, машин и пешеходов на улицах почти нет, город заполнили тени, появились даже свободные места на стоянках, большинство предприятий общественного питания, нацеленных в первую очередь на обеденные перерывы, закрылось. Дэвид Банджакс отыскал свободное место у тротуара, оставил машину, прогулялся по Пятнадцатой авеню между М- и К-стрит, обратив внимание на здание на юго-восточном углу, принадлежащее конкурентам. Это был урод семидесятых, характерный для ужасов архитектуры «больших газет» по всему миру. Банджакс с усмешкой отметил, что в редакции «Вашингтон пост» работают допоздна, возможно стараясь не отстать от него в расследовании скандала со снайперами. Однако конкурентов можно не опасаться. Он уже так далеко впереди.

Завернув за угол, Банджакс прошел мимо корейского ресторана и свернул на широкий пандус, ведущий к подземной стоянке в подвале углового здания, примыкающего к редакции «Пост». Стоянка была пустынна, но освещена, и Банджакс, спустившись по спиральному пандусу на два уровня, мимо пестрого сборища всевозможных седанов среднего класса, которые так любят журналисты и редакторы, наконец оказался в самом низу. Ему совсем не понравилось, что нет других выходов, хотя ему вроде ничего не угрожало. И все же дыхание Банджакса участилось, воздух приобрел ледяной привкус, а легкие стали казаться слишком маленькими. Он облизнул пересохшие губы пересохшим языком. Вы уверены, что именно так начинал Боб Вудворд?

В переднем ряду машин мигнули фары. Банджакс приблизился — это была «киа», несомненно взятая напрокат — и увидел за рулем силуэт мужчины. Дэвид кивнул, силуэт кивнул в ответ, но тут в противоположном конце стоянки открылись двери лифта, острое лезвие света рассекло полумрак, и из кабины со смехом вышли две девицы. Дэвид присел между автомобилями и подождал, когда девицы пройдут. «Он действительно думал, что „незаинтересованный“ значит „неинтересный“! — донеслось до Банджакса. — У него точно с головой не в порядке. Как тебе это нравится?» Сейчас они сядут в стоявшую неподалеку машину, заведут двигатель и уедут. Корректоры! Повсюду одно и то же!

Когда автомобиль скрылся на пандусе, Дэвид шагнул к таинственной «киа» и с одобрением, но и с веселым смешком отметил, что неизвестный в темных очках и в фетровой шляпе с широкими полями. Дэвид открыл было переднюю правую дверь, но услышал:

— На заднее сиденье, пожалуйста, с этой стороны. Я буду смотреть на вас в зеркало. Вы же должны опустить глаза вниз и не оглядываться.

Судя по всему, Джон Ле Карре стал модным писателем. Происходящее напоминало шпионский роман. Не тот ли, где пешку устраняют из пистолета 22-го калибра с глушителем? Или тот, где пешка чудесным образом избегает убийцы, спасается бегством, но каким-то образом все-таки отправляет правительство в отставку, а плохих цереушников — за решетку, после чего получает Пулицеровскую премию и пишет бестселлер, и все это на трехстах пятидесяти страницах?

Дэвид подчинился.

— Смахивает на мелодраму, вы не находите?

— Давай так, приятель, умники мне не нужны. Я знаю, что ваша братия любит шутить, но лучше оставь свои идиотские остроты при себе и занимайся делом, тогда мы поладим. Это не кино, твою мать.

— Я все понял.

— Брось диктофон на переднее сиденье.

— Я…

— Брось диктофон на переднее сиденье.

Банджакс вытащил диктофон и положил на переднее сиденье.

— А теперь брось на переднее сиденье второй диктофон.

— Но я…

— Брось второй диктофон на переднее сиденье.

Банджакс выполнил и это условие.

— Понимаете, возможно, мне придется предъявлять доказательства того, что наша встреча имела место.

— Заметь, я их не выключил. Я их тебе верну, если приду к выводу, что ты профи, а я не выдал ничего лишнего.

— Хорошо. Разумно. Итак, что у вас есть для меня? И кто вы такой?

— Кто я такой, к делу не относится. Тот или другой — какая разница? Может, я курьер, ревизор или бандит. Ты этого не узнаешь. Но у меня есть для тебя один подарок, как я и обещал. Просто поразительно, каких успехов ты добьешься благодаря моей щедрости.

— Не сомневаюсь, для вас тоже будет какая-то выгода. В этом городе ничто не бывает бесплатным.

— Гм, а ты быстро учишься, — усмехнулся незнакомец.

Ловким движением, словно ему приходилось это проделывать много раз, он швырнул на заднее сиденье конверт из плотной бумаги, и тот опустился прямо рядом с Банджаксом. Журналист успел заметить, что неизвестный в перчатках.

— Можно открыть? — спросил Дэвид.

— Не здесь. В конверте ксерокопии внутренних документов ФН, из отделения в Южной Каролине, речь в них идет об отношениях с агентом ФБР Ником Мемфисом, оказанных им услугах, выплаченных ему вознаграждениях и прочем.

— Откуда, черт побери…

— Мы не дилетанты. Ты имеешь дело не с доморощенными хвастунами, которые любым способом хотят урвать минуту в вечерних новостях. В вечерние новости отправишься ты, а не мы.

— Как я смогу проверить подлинность этих документов? Обязательно нужно установить их подлинность.

— Это уже твоя проблема. У нашего человека не было времени заверить копии нотариально.

— Послушайте, все это надо сделать быстро. Я…

— Господи. Так, давай подумаем. Ты можешь воспользоваться законом о свободе информации и потребовать у ФБР официальную заявку, отправленную ФН, где содержится просьба предоставить необходимые материалы для участия в контракте на поставку снайперских винтовок. И тогда останется только сопоставить шрифты. Или вот что. Поскольку время поджимает, найди кого-нибудь в Бюро, кто сольет тебе эти документы без всякой канители с законом о свободе информации. Ты добудешь их сам, не через нас — вот и гарантия подлинности. Сравни шрифты. Если получишь совпадение, это докажет, что официальная заявка ФН и внутренние меморандумы напечатаны на одном и том же принтере.

— А что, во всей Южной Каролине только один принтер?

— В американском отделении ФН — да. Ты думаешь, это огромная контора? Мы говорим об оружейной компании, а не об Ай-би-эм.

— О'кей, — согласился Банджакс, у которого не было четкого образа понятия «оружейная компания».

— И ты доконаешь этого типа. Здравствуй, Пулицеровская премия. Доброе утро, госпожа главный редактор крупного нью-йоркского издания. Понимаешь, о ком я?

— Да, понимаю. У Вудворда…

— Какой у нас Дэвид умный мальчик.

— Вы говорили о фотографии.

— Говорил. Но в конверте ее нет.

— Почему? Если фотография…

— Сначала установи подлинность вот этого. Затем подашь мне знак… гм, ну, придешь на работу с оранжевым сиденьем от унитаза на шее. Совсем как у настоящих шпионов.

— Оранжевые сиденья кончились. Розовое подойдет?

— Наденешь шапку. Такие, как ты, никогда не носят шапки. Это может быть бейсболка, вязаная шапочка, мне все равно, кепка, как у Шерлока Холмса. Ты ее наденешь, мы это заметим, и в тот же день курьер доставит снимок прямо к тебе в офис. Надеюсь, ты не полный идиот и понимаешь, что фотографию должны проверить лучшие специалисты в этом деле. Необходимы доказательства, что это не монтаж. Твоя поганая газетенка пойдет на такие траты?

— Пойдет, если я получу снимок до того, как ФБР превратится в кегельбан.

— В противном случае фотография отправится в «Драдж».[48]

— Я все понял.

— Дэвид, а теперь быстро, быстро, быстро. Мы умеем работать быстро. Надеюсь, вы, неповоротливые пни, от нас не отстанете?

— Я не отстану.

— Хорошо. А теперь можешь забирать свои диктофоны — видишь, я к ним не притронулся — и проваливать отсюда. Остановишься на углу и подождешь, пока я уеду. И не подглядывай. Добро пожаловать в высшую лигу, Вудстайн.[49]

Свэггер вздрогнул, пробуждаясь от кошмара. Звонил телефон. Не сотовый, гостиничный. Боб заморгал, вспоминая, где он. Ах да, в Индианаполисе. Недалеко от студенческого городка университета Нотр-Дам, славящегося обилием интернет-кафе. Дешевый отель; наверное, в этой дыре номер, который отвели Бобу, лучший: интерьер милого оттенка детского поноса.

Боб уставился на трезвонящее чудовище, не предвещающее ничего хорошего. Если бы звонил сотовый, это мог быть кто угодно, но звонок на стационарный телефон означал, что его вычислили. Впрочем, возможно, это просто уборщица. Боб взглянул на часы: почти одиннадцать. Он плюхнулся в кровать в три часа ночи после утомительной поездки на междугородном автобусе. Свэггер снял трубку.

— Да.

— Боб? — раздался голос Ника.

— Ты понял, где я.

— Знаешь, я все-таки работаю в ФБР. Мы этим кормимся.

— Я…

— Нет, просто меня выслушай. Начну с простого вопроса: что происходит, твою мать? У меня какая-то серьезная перестрелка в Чикаго, убитый полицейский, двое убитых бандитов и пропавший свидетель, которого считают сотрудником ФБР. Очень в духе Боба Ли Свэггера. Чикагская полиция, прокуратура округа Кук и наше собственное чикагское отделение орут на меня благим матом, и, конечно, директор в бешенстве, ведь он предупреждал меня: Свэггера нельзя контролировать, но я заверил, что смогу держать Свэггера в руках, а потом доложил, что отправил его домой нежиться на крыльце в кресле-качалке. Да, и еще «Нью-Йорк Таймс» на первой полосе утверждает, что у меня рыльце в пушку. Гм, думаю, ты согласишься, ситуация хреновая.

— Мне бы не хотелось оказаться на твоем месте, — признался Боб. — С газетами ничем не могу помочь. Я их никогда не читаю. Все новости узнаю из телевизора.

— Ты нужен мне здесь. Если речь идет об обеспечении безопасности, то я попрошу, и полиция Индианы уже через десять минут будет в гостинице. Мне надо, чтобы ты помог чикагской полиции, играя по правилам. Возможно, нам удастся снять обвинения в том, что ты оставил место преступления. А когда все уладится, мы посмотрим, что у нас имеется на снайпера. Да, и еще мне нужен «ЗИГ-Зауэр» Денни Вашингтона. Надо вернуть его вдове.

— Я лично передам ей пистолет, когда все будет окончено. А пока он может мне понадобиться, хотя в нем осталось всего четыре патрона. Не волнуйся, я смогу употребить их в дело.

— Свэггер, послушай меня…

— Ник, если я отправлюсь в Чикаго, то застряну там на несколько недель. А мне нужно действовать быстро. Этим людям уже известно, что я вышел на них, и они быстро заметут за собой следы, так что у меня не останется ничего, кроме подозрений. А когда все уляжется, они приедут в Айдахо и, как случилось с Джоан Фландерс, наведут на меня издалека маленький крестик и всадят в самую середину сто шестьдесят восьмую.

— Полиция Чикаго полагает, что целью нападения был Денни Вашингтон. Банды отомстили ему за то, что он в течение последних лет расправился с несколькими главарями «Латиноамериканских королей», виновных в громких убийствах. Денни был отличным полицейским, и банды его ненавидели. Они взяли Денни на мушку и уничтожили. Стрелявшие были из «Королей»; ты же просто случайно оказался в машине.

— Об этом не может быть и речи, — решительно заявил Боб. — Так это должно было выглядеть со стороны, однако визитная карточка преступников в том, что они представляют свои подвиги как нечто не имеющее отношения к делу, и ваши ребята раз за разом покупаются на этот обман. Скажи мне вот что: ты видел оружие убийства? Это был пистолет-пулемет…

— Боб, у Чикаго долгое гангстерское прошлое. Оружие ничего не доказывает. В погребе любого итальянского ресторана в центре наверняка до сих пор припрятан старенький «томпсон»…

— Это был не «томпсон», а бесшумный «К» шведского производства, излюбленное оружие ЦРУ во Вьетнаме. Я побывал там и везде видел ребят с такими штуками. В шпионском арсенале они встречаются редко, наверное, во всем мире их не наберется и двух сотен, все они были собраны в конце шестидесятых филиалом компании в южновьетнамском Таншонняте. Такой пистолет-пулемет не достанешь из винного погреба и не купишь в оружейном магазине; для этого нужны связи: какой-нибудь бывший шпион, наемник, профессионал из спецназа, кто-нибудь, имеющий отношение к большой игре. Кстати, в арсенале «Грейвульфа» должно быть именно такое оружие, его задача: максимальная смертоносность при минимальном шуме — именно это и требуется для стрельбы на людных улицах.

— В отчете говорится только о пистолете-пулемете европейского производства.

— Ребята в Чикаго просто не знали, что попало к ним в руки. А я сразу все понял, поскольку успел хорошенько его рассмотреть. Пусть ваши оружейники взглянут на пушку, и я обещаю тебе, на них произведет впечатление высокое качество обработки, гений инженерной мысли, а также отсутствие серийного номера и каких-либо других отметок. Эта игрушка такая же черная, как подвал преисподней.

Мемфис молчал.

— Ник, у меня есть одна ниточка. Мы с Вашингтоном обнаружили кое-что, указывающее в определенном направлении. Мы как раз ехали в полицию, чтобы официально оформить находку как вещественное доказательство. Но теперь Вашингтон мертв, я нарушил правила хранения улик, а это означает, что данная улика больше не пригодна для суда. Ею может воспользоваться только вольный стрелок, не связанный никакими узами. Дай мне распутать эту ниточку, и я обещаю, что обязательно свяжусь с тобой, перед тем как сделать какую-нибудь глупость. Но если ты вмешаешься прямо сейчас, все будет потеряно, смерть Денни Вашингтона окажется бессмысленной, и мы останемся у разбитого корыта. Я не могу этого допустить. Хочу копнуть поглубже и выложить тебе все, что найду. Это лишь вопрос нескольких часов и кое-каких исследований. Ты не заикаешься о моем участии, позволяешь мне действовать по своему усмотрению, а я докладываю тебе, когда соберусь пуститься в загул. Просто прикрой меня ненадолго.

— Есть еще одно обстоятельство. Возможно, никакого «прикрой меня» больше не будет. Этот журналист сегодня опубликовал во всю первую полосу «Таймс» какие-то липовые документы, обвиняющие меня в том, что я продался одной оружейной компании, пообещав устроить контракт на поставку снайперских винтовок. В любую секунду я могу слететь с кресла. И что тогда будет со Свэггером?

— Свэггер в прошлом уже плавал в одиночку.

— Свэггеру в прошлом чертовски везло. Рано или поздно удача от тебя отвернется, она уже и так чересчур долго к тебе благосклонна.

— Ник, умоляю, отпусти меня на охоту. Клянусь, я подстрелю кого-нибудь крупного.

— У тебя есть шесть часов, — ответил Ник и положил трубку.

Головной убор казался не только нелепым, но и ненужным. Статья вышла с заключением эксперта, подтверждающим, что официальный запрос ФН и внутренний меморандум ФН распечатаны на одном и том же принтере, тем самым доказывая, что меморандум рожден в стенах ФН. Так какой же смысл в головном уборе? Но тот тип настоял, а потому Банджакс был в старой бейсболке «Янкиз». Он испытал неуютные мгновения: «Нью-Йорк джайентс» только что разгромили в пух и прах «Вашингтон редскинз»; вдруг какой-нибудь чересчур рьяный болельщик «Редскинз», допустим из Си-эн-эн или «Ю-эс-эй тудей», набросится на него с кулаками, увидев стилизованные инициалы «Н-Й» на бейсболке? Однако Дэвид быстро убедился в том, что на улицах Вашингтона не наблюдается особой лояльности каким бы то ни было брендам, и улыбнулся собственным мыслям. Каждый надевал на голову то, что вздумается, от шерстяного афганского паколя до бейсболок, провозглашающих верность командам всего мира. Наверное, найдется даже бейсболка «Тегеран мад хенс».[52]

Дэвид явился в редакцию с опозданием, как и подобает звезде. На самом деле ему не нравились дни больших сенсаций, его смущало всеобщее внимание; он предпочел бы не приходить до тех пор, пока не подготовит материал на две полосы. Однако в офисе у него были дела, поэтому он постарался выжать максимум из круга почета, скромно принимая поздравления, восторженные взгляды, подмигивания и поднятые вверх большие пальцы. И все же, признался себе Дэвид, все было довольно здорово, но не так здорово, как когда редактор сообщил, что эксперт подтвердил происхождение меморандума и материал Банджакса выходит на первой полосе. Затем Банджаксу очень повезло; у Уилла Рашнапура, освещавшего работу Министерства юстиции, имелся контакт в Бюро, поэтому удалось быстро раздобыть ксерокопию запроса ФН. Это было единственное тонкое место, но решение проблемы официальным путем могло занять несколько недель. В итоге нужный документ попал к Дэвиду меньше чем через двадцать четыре часа, и поступательный момент скандала не был упущен.

Сев за стол, Дэвид начал ежедневный ритуал. Сначала он включил компьютер и запросил через Сеть последние выпуски «Вашингтон пост», «Лос-Анджелес таймс», «Уолл-стрит джорнал» и «Интернэшнл геральд трибьюн», и ни в одной из этих газет не обнаружил ничего нового, правда, «Пост» на своей интернет-страничке поспешила разместить заявление пресс-секретаря ФБР с категорическим отрицанием всех обвинений и строчку о том, что компания ФН воздержалась от каких-либо комментариев. Как будто оружейные компании хоть когда-нибудь общались с прессой. Заглянув на страничку «Драдж репорт», Дэвид с удовлетворением прочел название: «Сотрудник ФБР принимает от оружейных баронов билеты на самолет и бифштексы и проводит бурную ночь в „Карусели“». Дэвид ввел в поисковую систему запрос «снайпер Ник» и получил тысячу ответов, первые пятьдесят из которых были просто ссылками на заметку агентства Ассошиэйтед Пресс, появившуюся сразу после того, как в четыре утра «Таймс» выложила в Интернет свой утренний номер.

Почувствовав, что у стола кто-то стоит, Дэвид поднял глаза. Это была Дженни Фьори, главная по связи с телевидением.

— Итак, герой, — сказала она, — тебе выбирать: Мэтьюс, Олберманн или О'Рейли.[53] У О'Рейли аудитория больше, но он лишь обзовет тебя коммунякой и начнет орать. Престижнее всего, конечно, Мэтьюс, но он не даст тебе произносить предложения до конца. Веселее всего будет у Олберманна, если только у него не начнется тик, тогда он слишком сильно злится. Еще тебя хотят какие-то типы из Си-эн-эн, но это выглядит совсем непривлекательно. Лично я остановилась бы на Мэтьюсе.

— Крис мне нравится. Он знает свое дело. Но ты не могла бы устроить мне какую-нибудь крупную телесеть? Понимаешь…

— Сети не дадут тебе достаточно времени, и Нью-Йорк смотрит на них косо. Цель передачи обычно только в том, чтобы выставить в лучшем свете ведущего. Так что тебе придется довольствоваться кабельным телевидением. Поэтому отправляйся к Мэтьюсу, это совсем рядом.

— Ну хорошо, пусть будет Мэтьюс.

— Замечательно. Я с ним свяжусь. Слушай, а чего это ты в бейсболке? Мы теперь сменили образ?

— Фу, я просто забыл ее снять.

Дэвид поспешно сорвал с головы бейсболку.

Он проверил сообщения на автоответчике. О, просто прекрасно. «Перезвони мне» — это от его агента. И еще два агента, один из них известный. Местная радиостанция предлагала выступить в дневном выпуске новостей — девочку оттуда можно отправить к Дженни и благополучно о ней забыть. Знакомый из «Эсквайр», знакомый из «Атлантик», знакомый с Ти-эн-эр. Пара простых граждан, ненавидящих ФБР. Кто-то обозвал его крысой.

Затем Дэвид перешел к электронной почте. Больше семидесяти посланий. Неплохо.

«До победы еще далеко», — утверждала Сибирская язва из Нового Орлеана.

«Молодец!» — восклицал Джефферсон из Флориды.

«Вы предварительно посоветовались с Господом?» — интересовалась некая миссис Салатоу из Кейп-Мей.

«Красное дерьмо!», — ругался бывший рядовой первого класса из Северной Каролины.

«Зачем вы разрушаете ФБР? — спрашивал Гордон. — Вы мечтаете о победе террористов?»

«Вы проделали отличную работу, Дэвид, — хвалил Билл Феддерс. — Если будет нужна моя помощь, звоните в любое время».

И так далее и так далее, причем список писем только увеличивался. Дэвид рассчитывал прочитать все отклики, но их было слишком много, и они продолжали приходить.

Наконец настало время обеда.

— Эй, акула пера, ты к нам присоединишься? Тайский ресторанчик на К-стрит.

— С удовольствием, — отозвался Дэвид, надевая куртку и бейсболку.

— А ты, оказывается, фанат «Янкиз»? Ни за что бы не подумал.

— «Янкиз» — это бейсбол? Где бьют по мячику палкой?

Коллеги увидели, что Дэвид в веселом настроении. Все рассмеялись и шумной толпой отправились на обед.

Разумеется, Чендлер права.

Свэггер сидел в номере гостиницы в Индианаполисе в подавленном настроении.

Судя по всему, Старлинг, молодая сотрудница ФБР, нанесла ему смертельный удар. Он сам навязал происшедшему какой-то смысл, исходя из озлобленности на Тома Констебла, миллиардера левацких взглядов, делового гения, знаменитого повесу и, самое главное, мужа кинозвезд, друга Кастро, героя в глазах одних миллионов и полного дерьма в глазах других миллионов, в том числе и самого Боба. На самом деле ему не удалось ничего обнаружить.

Констебл лишь соответствовал представлениям Боба: человек, стоящий за всем этим, должен быть богатым и влиятельным. У Констебла есть связи в правительственных органах, он обладает необъятными ресурсами, знает всех и вся; в конечном счете у него имеются почти запредельные возможности. Следовательно, его причастность — что-то само собой разумеющееся.

Однако никаких доказательств нет.

И это правда. Помимо того, что одна из жертв — бывшая жена Констебла, нет ни одного объективного факта, который привязывал бы четыре смерти — пять, считая Хичкока, шесть, считая Денни, — к Тому Констеблу.

Виновным может быть кто-то совершенно другой: политик, государственный чиновник, преступник, обладающий силой и имеющий связи среди шпионов, а в наши дни такое можно сказать о многих.

«Что мне известно? — рассуждал Боб. — Известно как факт, как реальность, как физическое присутствие?»

Например, что кто-то сделал четыре хороших выстрела и убил четырех человек. Очень хороших выстрела. Слишком хороших.

Или что частицы спекшейся краски, обнаруженные на винтовке Карла Хичкока, удалось однозначно привязать к керамическому покрытию прицела «И-снайпер 911», и этот прицел в умелых руках действительно позволяет сделать четыре смертельных выстрела.

Как знать? Вдруг это все-таки был Карл. Допустим, он втайне потратил семь штук на новенький прицел, установил его на свою винтовку, сделал дело, затем снял прицел, швырнул его в реку, поставил на место старенький «Льюпольд» и вышиб себе мозги. Может, точность устройства произвела на него такое впечатление, что он решил скрыть сам факт использования «И-снайпера», приписав все заслуги себе. И если предположить, что Карл спятил и задумал такой чудовищный план, тогда становится возможным все, что угодно.

А может, убийца — какой-то другой выпускник курсов «И-снайпер», в точности так же настроенный против левых? Он мечтал убрать этих мерзавцев, но у него не было желания расплачиваться за преступления. И этот тип в одиночку все придумал, каким-то образом провернул и сейчас сидит у себя дома, наслаждаясь представлением. Тем временем Том Констебл, как он сам и говорил, сходит с ума от всевозможных сплетен и хочет положить им конец, а поскольку Том привык любой ценой добиваться своего, он хорошенько надавил на Ника. Опять же, по чистой случайности Боб оказался в одной машине с Денни Вашингтоном, когда «Латиноамериканские короли» расплатились с Денни за то, что по его милости какой-то главарь их банды сидит за решеткой, где его каждую ночь имеют в зад «черные язычники», «белые арийцы» или чокнутые сальвадорцы из банды МС-13. А тот предмет, что находился у Оззи, не имеет никакого отношения к делу; и то, какое впечатление на Вашингтона произвела чрезмерная опрятность кабинета Джека, в действительности не важно, просто Джек каждый день тратил десять минут на наведение полного порядка. Ну а резкая перемена настроения Джека и Митци? Новые лекарства?

Так.

Боб жалел о том, что бросил пить. В нем проснулось огромное желание приложиться к бутылке. Господи, было бы здорово окунуться в озеро бурбона, почувствовать, как окружающий мир становится расплывчатым и смазанным, уходит прочь в парах радости и оптимизма. О, как это прекрасно! Соблазн бутылки был невыносим.

Боб решительно тряхнул головой. У него ныло бедро. Это была тупая боль, не острая пульсация, а скорее неприятное ощущение. По-видимому, лезвие меча — казалось, с момента того поединка прошло столько времени, а Япония уже почти стерлась из памяти — оставило рубец на поверхности шарнирного сустава из нержавеющей стали, и деформация привела к возникновению неожиданной боли. Этим нужно будет заняться. Боб устал хромать, устал быть в завязке со спиртным, устал искать повсюду заговоры, в то время как существует только случайное совпадение, наложенное на невезение и на странные, но вполне возможные обстоятельства. Новые обезболивающие таблетки он оставил в Чикаго в гостиничном номере, за который, кстати, по-прежнему продолжал платить.

«Ну хорошо, — подумал Боб, — поездом обратно в Чикаго. Сходить на похороны Денни. Вернуть его „ЗИГ-Зауэр“ полиции и оказать содействие в расследовании. Я ни в чем не виноват, это была оправданная самооборона, и меня нельзя даже обвинить в незаконном ношении оружия. Надо выбросить из головы этот бред о всеобщем заговоре. Затем слетать в Вашингтон, уладить все с ФБР и выяснить, есть ли прогресс. Если нет, значит, так угодно судьбе».

А потом назад в Айдахо. Назад на крыльцо. В кресло-качалку. Обратно к дочерям, к жене, в мир.

Боб позвонил своей жене.

— Так, все кончено, — сообщил он. — Еду домой. Жди.

Он радостно объяснил, что ошибся, пустился в погоню за мечтой старого козла, отправился в дурацкий крестовый поход. Но теперь все позади; он съездит в Чикаго на похороны, затем заскочит в Вашингтон и уладит дела с Ником, после чего вернется домой навсегда. Господи, как же это будет замечательно.

— Боб, — ответила жена, — я тебя люблю и хочу, чтобы ты был рядом, но я слышу по твоему голосу: ты меня обманываешь, как и себя. И если ты не сделаешь все возможное и не испытаешь от этого удовлетворение, твой заслуженный отдых будет лишен душевного покоя. Я тебя знаю. Ты самурай, солдат-пес,[58] сумасшедший морпех, обезумевший старик, шериф Додж-Сити,[59] коммандос, благородный Гектор Дикого Запада. Вот ты кто, и с этим ничего не поделаешь. Такая у тебя натура. А мы с девочками лишь тихая гавань, где ты приходишь в себя между боями в краткие минуты затишья. Ты нас любишь, конечно, однако твоя жизнь — это война. Война — это твоя судьба, твое внутреннее содержание. Мой тебе совет, старина: одержи в этой войне победу. Тогда и возвращайся домой. Возможно, тебя убьют. Это станет трагедией, катастрофой, мы с девочками будем заливаться слезами много лет. Но это путь настоящего воина, и на нас лежит проклятие любить последнего из них.

— Тебе цены нет, — отозвался Боб. — Ты помогла мне увидеть правду.

— Если столкнешься с трудностями, решай их по старинке.

— То есть как?

— Так, как всегда решали трудности наши с тобой предки. Напряженной работой. Очень напряженной работой. А теперь заканчивай болтать и отправляйся обедать. До свидания. Позвонишь, когда будешь готов приехать домой.

Вот и хорошо.

Теперь все было ясно: нужно установить связь между Томом Констеблом и смертью Джека Стронга и Митци Рейли. Что-нибудь реальное, осязаемое, определенное.

«Что мне известно?» — думал Боб.

Ему было известно, что Стронг и Рейли лично знали Тома Констебла; он видел фотографию всех четверых, четвертая Джоан Фландерс, сделанную на каком-то приеме. Но снимок ничего не доказывал. Лишь то, что эти две пары встречались в публичной обстановке, в сверкающей, гламурной жизни, которую ведут второразрядные знаменитости, чьи фотографии попадают в журналы. Отсюда не вытекало ничего конкретного. Все четверо придерживались радикальных левых взглядов; почему бы им не вращаться в одном обществе?

Вопрос заключался вот в чем: был ли у Стронга способ связаться с Констеблом — по электронной почте, через личный телефонный номер, каким-нибудь другим способом? Такое общение будет указывать на нечто большее, чем просто случайное знакомство.

Но тут же возникал следующий вопрос: как человеку, застрявшему в дешевой гостинице в Индианаполисе, не имеющему ресурсов, связей и поддержки властей, не имеющему ничего, выяснить нужную информацию, и быстро?

Это невозможно.

Это нельзя сделать.

Бобу потребовалось всего три минуты.

Он зашел на интернет-страничку Университета штата Иллинойс, открыл раздел департамента образования, обнаружил, что его, естественно, не удосужились обновить после смерти Стронга, и выяснил телефон секретаря департамента — некой Юстиции Кроуфорд. Боб рассудил, что секретари все видят, все слышат и все знают. Однако с этой Кроуфорд никто пока не разговаривал, потому что никто всерьез не изучал образ жизни Джека Стронга, ставшего жертвой обезумевшего снайпера морской пехоты, который выбрал его лишь в качестве символа антивоенного движения.

Боб набрал номер, мысленно сосредоточившись и приказав себе строго согласовывать подлежащие и сказуемые без всяких отклонений от грамматики и мусорных слов. Он маленький серый винтик, который зарабатывает на жизнь, выполняя чужие поручения.

— Департамент образования, Юстиция Кроуфорд. Чем могу помочь?

— Мисс Кроуфорд, сомневаюсь, что вы меня помните, — начал врать Боб. — Меня зовут Дарил Нельсон, я помощник мистера Тома Констебла. Мы с вами беседовали пару раз за несколько недель до трагической кончины Джека Стронга.

Пауза дала понять, что Юстиция Кроуфорд действительно не помнит никакого Дарила Нельсона, однако секретари почему-то очень не любят разочаровывать незнакомцев.

— Э-э… ну, видите ли, мистер… э-э… Нельсон, понимаете, это так ужасно… неожиданная смерть… они были такими замечательными людьми.

— Да, мэм, и мне очень неловко беспокоить вас в эту скорбную минуту. Если честно, я и так как можно дольше откладывал свой звонок.

— Да, сэр. Ну, надеюсь, если я чем-нибудь смогу…

— Мисс Кроуфорд, уверен, вам известно, что мистер Констебл дружил со Стронгами; вы наверняка видели дома у Стронгов фотографию, где они вчетвером, еще когда мистер Констебл был женат на покойной Джоан Фландерс.

— Да, я видела эту фотографию. Мне очень нравилась бедняга Митци. У Стронгов было столько знакомых. К ним определенно многие тянулись.

— Да, мэм. Итак, вот в чем проблема. Джек и мистер Констебл поддерживали дружескую переписку по электронной почте. Возможно, даже чересчур дружескую. Вы ведь знаете, что у мистера Констебла есть слабость публично высказывать свою точку зрения, и иногда он делает не слишком удачные заявления.

— Да. Я хорошо помню, как он в прямом эфире назвал Джорджа Буша военным преступником.

— Вот-вот, именно это я и имел в виду. В общем, в частной жизни бывало еще хуже. И мистер Констебл опасается: вдруг что-нибудь из его личной переписки с Джеком Стронгом попадет в газеты или того хуже, в Интернет; вы наверняка представляете, какими ужасными бывают любители электронных сенсаций. Это было бы очень неприятно, полагаю, мистер Стронг тоже не хотел бы чего-либо подобного.

— Да, уверена, не хотел бы.

— Так вот, я понимаю, что электронная почта мистера Стронга защищена паролем, которым я, разумеется, не владею. Но вы ежедневно сталкивались с мистером Стронгом по работе и, возможно, в курсе, что это за пароль. Не исключено, что мистер Стронг сам звонил вам и просил проверить, какие сообщения пришли в его отсутствие.

— Ну, мне кое-что известно, — осторожно подтвердила Кроуфорд.

— Разумеется, у меня и в мыслях нет просить вас передать мне пароль. Просто сделайте одно небольшое одолжение. Не могли бы вы заглянуть в электронную почту мистера Стронга и быстро просмотреть список входящих? Наверное, вам лучше искать имя «Том», а также «Оззи» или «О. З. Харрис», это друг Стронгов, он тоже жил в Чикаго, и в последние месяцы у него были проблемы со здоровьем. Если вы найдете письма от них, не открывайте.

— Хотите, чтобы я их удалила?

— Нет, я бы предпочел, чтобы вы просто сменили пароль на любой, какой вам нравится. Наша фирма подготовит официальный запрос, однако само существование этих писем очень нас беспокоит, будет лучше, если пароль сменится.

Пусть только она не скажет: «О, не буду заморачиваться с электронной почтой и просто введу новый пароль. Это хорошая идея вне зависимости от пожеланий мистера Констебла».

Однако мысль эта, к счастью, не пришла миссис Кроуфорд в голову.

— Я сейчас проверю, — пообещала она.

Прошло две минуты, и Боб услышал, как телефонную трубку снова взяли.

— Ну, — раздался голос мисс Кроуфорд, — если мистер Констебл пользовался адресом TomC@Starcrost.com, то переписка была бурной. Сообщения всплыли, когда я ввела запрос на имя Оззи Харриса. Оно встречалось очень часто; судя по всему, мистер Констебл и профессор Стронг постоянно обсуждали этого Оззи.

— И это было где-то в сентябре, вскоре после третьего числа? Третьего умер Оззи.

— Да, в сентябре. Я все-таки открыла одно письмо, решила удостовериться. Мистер Стронг собирался написать книгу о семидесятых и обнаружил кое-какие материалы, какие-то реликвии той эпохи, которые хотел обсудить с мистером Констеблом. Он выражал надежду, что они продолжат разговор, к обоюдной выгоде. Это так похоже на мистера Стронга, он всегда горел желанием помочь. Он так сочувствовал тем, кому не везло.

— Мисс Кроуфорд, это просто замечательно. Итак, вы смените пароль, и наша беседа останется конфиденциальной. Уверяю вас, мистер Констебл будет вам очень признателен. Он обязательно найдет способ выразить свою благодарность — такой это замечательный человек.

— Рада была вам помочь, мистер Нельсон.

Боб положил трубку, бесконечно измученный тем усилием, которое над собой делал, так грамотно изъясняясь столько времени. Но зато он получил желаемое: объективные доказательства активной переписки Тома Констебла и Стронгов непосредственно перед убийством последних. Это уже не нечто выдуманное, не какая-то интерпретация со стороны старика, видящего заговоры в выборе туалетной бумаги для общественных уборных. Это уже кое-что реальное.

Реальными были и материалы, они же реликвии, интересующие Тома Констебла. Несомненно, речь шла о вещи, в течение тридцати лет приклеенной скотчем к днищу дивана Оззи Харриса, которая теперь, вступив в игру, обладала мощью менять жизни и двигать горы — горы денег Тома Констебла.

Не вызывало сомнений, что произошло дальше.

Теперь этот загадочный предмет у Констебла.

Значит, Бобу нужно получить его в свои руки.

Несколько дней ожидания ответа из лаборатории в Рочестере выдались у Дэвида тихими. Чтобы не сидеть без дела, он разрабатывал побочную линию: его новый друг Билл Феддерс — господи, ну и связи у этого человека! — услышал от кого-то, что у Ника Мемфиса были весьма невротические отношения с другим снайпером, неким Бобом Ли Свэггером, который лет пятнадцать назад непродолжительное время считался самым опасным преступником в стране, а затем, когда обвинение в убийстве сальвадорского архиепископа было с него снято, исчез. Несомненно, у Свэггера и Мемфиса были какие-то совместные приключения, на грани законности, что для Мемфиса обернулось продвижением по службе.

Очевидно, у этого Свэггера имелись какие-то рычаги давления на Мемфиса в духе Свенгали,[60] и, возможно, нежелание Мемфиса доводить до конца дело против Карла Хичкока обусловливалось психологическими причинами: он видел в Хичкоке и Свэггере одного и того же человека, закаленного южанина, снайпера морской пехоты — героический образ в глазах неискушенного.

— Хочу заметить, выглядит все это весьма странно, — сказал Билл Дэвиду за обедом в «Мортоне». — Мемфис — человек образованный, профессионал, а этот Свэггер, судя по всему, какой-то неграмотный ковбой, деревенщина, едва осилил среднюю школу, однако он обладает некой чудодейственной притягательной силой, и определенная категория людей постоянно подпадает под его влияние.

— Очень странно, — согласился Дэвид.

Он ровным счетом ничего не понимал. Ему был ненавистен тот тип людей, к которому, судя по всему, принадлежал этот Свэггер: крепкий закаленный мужчина, излучающий агрессию, в его присутствии все никнут. Капитан футбольной команды, полицейский, крутой парень, безнадежно устаревший в современной Америке человек, динозавр, не сознающий того, что он динозавр. Да, у динозавров с самоанализом туго.

— Но если хорошенько задуматься, во всем этом есть смысл, — продолжал Билл. — Представь себе щенка и взрослую кошку. Щенок попадает в дом, где кошка — божество. Кошка может вести себя как угодно: прыгать, драться, бегать, лазать по занавескам, охотиться, убивать, и при этом она полна презрения к окружающему миру, не обращает внимания на щенка, поскольку щенок настолько малозначителен, что для нее не существует. Именно так взаимоотношения щенка и кошки цементируются у них в сознании, раз и навсегда. Но со временем кошка становится старой и слабой, а щенок вырастает в красивое мускулистое животное, которое начинает доминировать в любом окружении, куда попадает. Он становится богом. Однако, глядя на старую, облезлую, хилую, блохастую кошку с гнилыми зубами и раздутым животом, подросший щенок по-прежнему видит божество. Для него кошка навсегда останется богиней, хотя лучшие ее дни далеко позади и теперь ей одна дорога — на укол к ветеринару.

— Возможно, я смогу подготовить материал об отношениях Мемфиса и Свэггера. Так мы заполним паузу и поддержим интерес к скандалу.

— Боюсь, много ты на Свэггера не накопаешь. Но что-нибудь обязательно найдешь.

Дэвид работал напряженно, но мифов было гораздо больше, чем фактов. Никто и никогда не писал книг о Бобе Свэггере, он не был знаменитостью с номером «СНАИП-1» на машине, как Карл Хичкок, он не продавал автографы на оружейных выставках, и никто не называл в честь него винтовки, патроны или стрелковые состязания. Однако Дэвиду потребовалось совсем немного времени, чтобы установить: Свэггер — настоящий герой. Он проявил себя во Вьетнаме; два независимых источника подтверждали, что он буквально в одиночку остановил подразделение северо-вьетнамской армии, которое собиралось внезапно напасть на лагерь «зеленых беретов». За это Свэггер получил Военно-морской крест. Да, у него на счету было меньше побед, чем у Карла, не говоря уж про этого нового типа Чака Маккензи, и все же Свэггер провел в джунглях много времени.

Дэвид неуютно поежился. Эти люди, откуда они берутся? Все свое время они проводят в одиночестве, ползая по горам и болотам, лишь бы лишить жизни другого человека. Какой в этом смысл? Что это дает? От подобных мыслей Дэвиду стало не по себе. Какая, на самом деле, разница между этими людьми и «вашингтонскими снайперами», двумя отморозками, которые наводили ужас на окрестности столицы, разъезжая по Столичной кольцевой магистрали и убивая случайных людей?[61] Ну да, на морском пехотинце военная форма, однако в действительности это одно и то же — тот же заряд энергии, та же игра во всемогущего Бога, та же цель: другой человек, погибший от твоих рук.

Однако после Вьетнама история Боба Ли Свэггера становилась туманной. Имелись сведения о разводе в Южной Каролине в 1975 году, о нескольких случаях задержания за рулем в нетрезвом виде и других мелких неладах с законом, случившихся в то же время, — проблема с алкоголем прослеживалась в тот период очень четко. А потом наступила тишина, словно человек исчез, чтобы себя воскресить. В журнале «Солдат удачи» вышла какая-то статья, однако в Интернете она была недоступна, поскольку Свэггер оказался сутягой; его адвокат из Арканзаса вытряс из журнала кругленькую сумму в качестве компенсации морального ущерба, и Дэвид, как ни старался, не смог раздобыть эту публикацию. Затем последовало загадочное происшествие с сальвадорским архиепископом. И снова невозможно было разобрать, где правда, а где вымысел. В доступных документах не было никакого смысла, а то, как бесследно исчезло дело, позволяло предположить участие некоего государственного ведомства. ЦРУ? ФБР? Потом Свэггер якобы удалился на покой и вел тихую жизнь на Западе. Однако никто не хотел говорить о Свэггере, Дэвид повсюду натыкался на глухую стену молчания, обозначенную такими фразами, как «Ну, Боб Ли не из тех, кто любит внимание, я отношусь к нему очень хорошо, и у меня нет желания его разочаровывать. Если вы его знаете, вы поймете, что я имею в виду. Поэтому давайте с обоюдного согласия закончим беседу».

Что касается самого Свэггера, в телефонном справочнике имелся его номер; Дэвид позвонил, ему ледяным голосом ответила женщина, которая не открыла ничего нового, лишь порядком его напугала. Он подключил все свое обаяние, но тщетно.

В конце концов Дэвид состряпал небольшую статью, которая, разумеется, не заслужила права на первую полосу, но все-таки вышла в разделе «Вашингтонские новости», поддержав интерес к истории в ожидании ответа из фотографической лаборатории. В своем материале Дэвид просто указывал на то, что Мемфис в прошлом общался с «разными снайперами». Дэвид не задавал вопросов, в обычной информационной заметке не принято излагать собственную точку зрения. Он не спрашивал, имеет ли право следователь, связанный с так называемым снайперским сообществом, ведущий многолетнюю дружбу с одной из легенд мира метких стрелков, руководить делом о серии громких убийств, чей исполнитель предположительно является выходцем из этой самой среды. Дэвид решил, что, возможно, его тема будет подхвачена в редакционной статье. На следующий день так и случилось.

Статья была подписана не главным редактором, но в «Таймс» замечают любой редакционный материал. Текст был следующим:

Дэвид отложил газету и просмотрел почту: обычные приглашения на обычные передачи — Дэвид неплохо в них смотрелся, — однако этот вечер он решил пропустить, потому что испытывал некоторую усталость после боя; последние несколько недель выдались нервозными, Дэвид сознавал, что его карьера висит на волоске. До сих пор оставалось неясным, в какую редакцию он в конечном счете попадет: туда, где царит атмосфера всеобщего нытья, или туда, где царит атмосфера достижений, если повторить меткую фразу Хоуэлла Рейнса.[62]

«Я так близок к успеху», — подумал Дэвид.

Когда у него зазвонил сотовый и он, взглянув на определившийся номер, увидел код Рочестера, ему показалось, что у него случится сердечный приступ. Это из лаборатории; Дэвид попросил сообщить ему предварительный результат и оставил свой номер. Он чувствовал, что просто не сможет вскрыть полученный по почте конверт, не имея понятия, что находится внутри, черт побери, особенно если за ним украдкой будет наблюдать вся редакция.

— Банджакс слушает.

— Здравствуйте, мистер Банджакс, это Джереми Клири из «Донекса».

— О, здравствуйте, — ответил Дэвид дрожащим голосом, ощущая, как бешено колотится сердце. — У вас есть для меня информация?

— Есть.

— Тогда, мистер Клири, выкладывайте, что вы нашли.

Сердце Дэвида пустилось в сумасшедший пляс.

— Мы ничего не нашли.

И это все?

Что значит «ничего»?

— Простите, не понял. Я не разбираюсь в вашей терминологии. Это хорошо или плохо? Фотография подлинная или нет? Это подделка?

— О, вижу, вы плохо представляете себе специфику нашей работы.

— Я в ней абсолютно не смыслю. Ничего — это хорошо или плохо? От этого зависит многое.

Дэвид не стал упоминать, что работает в «Таймс», так как не хотел влиять на заключение экспертизы. Он представился просто как Дэвид Банджакс, сотрудник некой вашингтонской конторы.

— Ну, мы ищем рекурсивные несоответствия. Мы изучаем фотографию с помощью электронного микроскопа, инфракрасного сканнера, анализатора спектра, даже оцифровываем ее, превращая в звуковые волны, и ищем шум. Вот что вы покупаете за свои деньги.

— Хорошо, то есть «ничего» означает… что фотография подлинная?

Дэвид затаил дыхание.

— Мы не оперируем терминами «подлинная» и «неподлинная». Вы получаете от нас заключение о цифровом криминалистическом исследовании. Мы изучаем целый ряд параметров, например однородность изображения, характер соседних точек отдельных элементов. Исправленные изображения обладают разительным отличием на границе между измененным элементом и соседним оригинальным фоном. Мы анализируем длину теней, цветовую насыщенность; измеряем освещенность и проверяем, соответствует ли она различным частям изображения. Мы заглядываем в зрачки людей, смотрим на появляющиеся в них отображения и определяем, соответствуют ли они остальному снимку. Мы ищем, нет ли повторяющихся участков — элементов, настолько похожих друг на друга, что они, вероятно, скопированы с одного и того же оригинала. Кроме того, мы исходим из тезиса, что любая подлинная фотография обладает некоторым уровнем шума и он постоянен для одного снимка. Введение в изображение инородного элемента изменит характер и уровень шума, что невозможно различить без аппаратуры. Если бы у нас был исходный негатив, мы смогли бы исследовать и дополнительную информацию.

— Но фотографии хватило, чтобы сделать предположение?

— Наши эксперты не делают предположений. Они измеряют, оценивают, рассчитывают и сообщают о том, что им удалось обнаружить. В данном случае они не обнаружили ничего.

— Значит, ничего — это хорошо?

— Это значит, что все проведенные тесты не показали никаких рекурсивных несоответствий, говорящих о том, что с фотографией проводились какие-либо манипуляции. Достоверна ли она? Это решение принимать вам, исходя из конкретного контекста. Тут речь уже об истории фотографии, о том, каким образом она к вам попала, заслуживает ли ее источник доверия. Это не по нашей части. Мы лишь выдадим официальное заключение, которое в случае необходимости подтвердим в суде, и оно будет гласить следующее: мы не нашли никаких признаков того, что фотография была каким-либо образом подправлена. Если для вас это равнозначно определению «подлинность», мистер Банджакс, то фотография подлинная.

— С ней никто не химичил?

— Этого я вам никогда не скажу. Я скажу вот что: с тем оборудованием, которое установлено в нашей лаборатории — а оно лучшее в стране из того, что доступно для коммерческого использования, — мы не выявили никаких признаков рекурсивных несоответствий.

— Для меня это означает подлинность.

И для «Таймс» это также будет означать подлинность.

Внезапно воздух вокруг стал сладостно-прохладным, и дышать им сделалось необыкновенно приятно.

«Есть! — подумал Дэвид. — Он у меня в руках. Я завалил Ника Мемфиса».

День выдался нерадостным, но для оперативной группы «Снайпер» все последние дни после отстранения Ника и появления Робота были серыми. По имени и фамилии никто Робота не называл; предположительно он обладал теми же человеческими качествами, что и все вокруг, только никак их не проявлял. Робот был особым кризисным менеджером: директор направлял его туда, где возникали проблемы, давая команду устранить эти проблемы и тех, кто их создает. Как правило, Робот действовал не слишком-то приятными методами. Подобно своему неодушевленному тезке, он добивался цели с механическим скрежетом и лязгом; поговаривали, что он способен проходить сквозь стены и при необходимости испускать кулаками чудодейственные энергетические лучи.

И дело было вовсе не в том, что Робот, получив новое задание, вступил на тропу войны — он никогда с нее не сходил; вся его карьера, весь жизненный путь представляли непрерывную тропу войны. В один прекрасный день сам Робот получил от директора нагоняй по поводу окончательного отчета о расследовании группы «Снайпер», и, поскольку составлять этот отчет должна была пара Чендлер и Филдс, а из Филдса писатель хреновый, ответственность полностью легла на Чендлер, и девушка чувствовала, как на нее давит бездушная скрежещущая машина.

— Ты не могла бы шевелиться быстрее? — требовал Робот.

— Сэр, все это нужно изложить на бумаге. Тут много нюансов; приходится подыскивать лучший способ выразить свою мысль и практически на каждой странице состыковывать друг с другом противоречивые доказательства. К этому делу нельзя подходить чисто механически.

— Это же не роман. Здесь не нужен стиль. Гладкость текста непринципиальна. В конце концов, его не будут публиковать, а лишь размножат на ксероксе.

— Да, сэр, и я не Агата Кристи, и все же отчет должен иметь смысл, быть ясным и грамотным и давать тем, кто будет его читать, четкое представление о деле и наших выводах. А на это нужно время.

— Напарник тебе помогает?

Разумеется, нет. Проблема заключалась в том, что Рон Филдс, блестящий оперативник, бывший герой спецназа, на счету которого имелось несколько схваток с вооруженными преступниками, лучший ученик Ника, человек порядочный, честный, скромный и смешной, оказался… каким-то тупым. Определенно, писатель из него никакой. Гигант в мире профессионального сыска, Филдс как соавтор Старлинг превратился в бестолкового неопытного подмастерья, ленивого, постоянно где-то отсутствующего; при этом бедная девушка робела перед его репутацией великого воина, и ей приходилось очень непросто.

С другой стороны, Чендлер просто боготворила Филдса, как боготворила Ника, и не собиралась уподобляться тем штабным стервам, которые продвигаются по служебной лестнице, жалуясь на некомпетентность других.

— Мы отлично сработались с агентом Филдсом, сэр.

— В Вашингтоне многие были бы рады получить этот отчет еще вчера. Я повторяю тебе то, что ты и без меня знаешь, но громким голосом, а то вдруг ты забыла. Если тебе нужна помощь — только свистни. Я дам тебе помощников, секретарей, машинисток, всех, кого попросишь. Если хочешь, я даже приглашу Джона Гришема.[63]

— Просто я должна сделать все как надо.

— Понимаю, тебе нравился Мемфис. Мемфис всем нравился. Но ты не должна допустить, чтобы твои чувства к нему мешали работе. До меня дошли слухи, якобы члены оперативной группы тянут время, выжидая, пока с Мемфиса снимут все обвинения, в надежде, что кто-нибудь из списка подозреваемых направит расследование в другое русло. Скажи мне, что это неправда.

— Сэр, лично я вкалываю не покладая рук, вот и все.

— Ну хорошо, хорошо, возвращайся к обязанностям, а то впустую тратишь время, болтая со мной.

С этими словами Робот устремился вперед, выискивая новую цель для уничтожения, несколько разочарованный тем, что девчонка не смялась под его натиском, как он предполагал.

Но тут был еще один момент: Робот попал в самую точку. Чендлер действительно отчаянно медлила с написанием последней страницы. Потому что как только отчет с заключением будет готов, он станет официальной версией, даже если у сотрудников и у самой Чендлер останутся какие-то сомнения. Но похоже, в Вашингтоне все хотели согласиться с собранными доказательствами и вздернуть беднягу Карла Хичкока под самую перекладину. И единственный способ перекрыть дорогу этой официальной версии заключался в том, чтобы не выпускать отчет, который ее содержит. Поэтому Чендлер находилась в абсурдном положении: она сама отталкивала то, что могло стать величайшим прорывом в ее карьере, поскольку не до конца верила в результаты расследования. И еще она с теплом вспоминала Ника: он относился к ней с уважением и непременно извинялся, когда, забывшись, называл Старлинг, хотя сейчас уже все ее так называли, и с этим ничего нельзя было поделать.

Однако пространства для маневра оставалось все меньше. Чендлер почти исчерпала свои уловки.

На самом деле отчет был готов. Он представлял собой именно то, что все хотели видеть: профессиональное признание вины Карла Хичкока, над всеми «i» расставлены точки, все «t» перечеркнуты, все улики на своих местах, должным образом взвешены и восхитительно описаны, цепочка событий прозрачно ясна. Вот как старый воин свихнулся и вернул себе рекорд по части убийств.

Чендлер ждала, что один из оперативников, разрабатывающих людей из добытого Свэггером списка подозреваемых, представит ключевую улику, которая разнесет вдребезги тезис о виновности Хичкока, однако этого не происходило. Один за другим возможные преступники превращались в невозможных: кто покинул страну, кто умер, кто имел железное алиби в ту кровавую неделю — если не убивал сам, то учил этому других. Господи, профессиональные снайперы сейчас напоминали скорее не отважных рыцарей, а средневековых раввинов: они переезжали из одного талмудического центра в другой, наставляя, споря, тренируя, распространяя веру, поддерживая истинное учение, опровергая отступников, образовывая секты, — прямо какая-то сеть молодых киноактеров. Боже милосердный, кто бы мог подумать?

Но вот теперь…

О, замечательно, сотовый телефон в сумочке зазвонил. Это был личный номер Чендлер, известный только двоим. Первый — ее друг, который вот уже целую неделю находился в Кувейте, изучая пленки телеканала «Аль-Джазира» с Усамой бен Ладеном, может быть подлинные, а может, и нет. А второй…

— Свэггер, что у вас? — спросила Чендлер.

— Привет, агент Старлинг. Считай это анонимной наводкой…

— Где вы сейчас находитесь?

— Если я аноним, то нигде. Вот моя наводка. Отправляйся в Чикагский университет, где Джек Стронг был профессором, в отдел образования. Возьми ордер на обыск, извлеки жесткий диск из компьютера Стронга и просмотри его электронную почту. Позаботься о том, чтобы все было сделано по закону, тогда данные можно будет использовать как доказательство в суде.

— Свэггер, какого черта…

— Милая девушка, ты меня слушаешь? Итак, ты получишь документальное подтверждение тесных взаимоотношений покойного профессора Стронга и некоего Тома К., которого, вне всякого сомнения, ты сможешь идентифицировать как Тома Констебла…

— Свэггер, я вас предупреждала…

— Ты предупреждала, что у меня должно быть что-то реальное, а не только мои предположения. Вот тебе реальное, реальнее не бывает. Стронг и Том К. обсуждали некий предмет, который попал в руки Стронга и давал ему рычаг давления на Тома К. Покойному были нужны деньги, много денег, куча денег. Он хотел начать новую жизнь в Швейцарии, ходить в костюмах от Армани и все прочее в том же духе. И он верил, что Том с радостью даст ему все это. Кстати, их оживленная переписка велась в последние несколько недель перед убийством.

Чендлер старательно записала информацию.

— Это докажет, что у Тома К. был мотив устранить Джека и Митци, спрятав двойное убийство за историей про спятившего старика Карла.

— Все это замечательно, однако без добытых законным путем улик нам не дадут ордер на обыск. Все должно быть сделано по закону, понимаете? А то, что вы говорите, незаконно.

— Зато правда.

— К сожалению, это не одно и то же. Постараюсь что-нибудь придумать.

— Да, мэм, надеюсь на это. Далее, ребята-снайперы, которых нанял Констебл… я знаю, где они.

— В таком случае вы должны выдать их.

— Если я это сделаю, они скроются так быстро, что вы даже не увидите, как они промелькнут. Эти ребята настоящие профессионалы, лучшие в мире, они на голову выше тех, кого вы можете выставить. Вы их не возьмете. Если я выдам их, то, по сути, отпущу на все четыре стороны, вольных как птички. Много людей погибло по их вине, и я собираюсь обеспечить старинный закон старинными методами.

— Свэггер, где вы находитесь?

— Помнишь, я обещал, что у нас с тобой будет тот же уговор, что и у меня с Ником? Если я сойду с рельсов, дам тебе знать.

— Свэггер, мне это совсем не нравится.

Чендлер готова была поклясться, что услышала, как старик рассмеялся, укрываясь за тем кривым ручейком или чахлым деревом, за которым в тот момент находился. Она отчетливо представила себе Свэггера, освещенного лучом прожектора, обвешанного сверкающими ножами, винтовками, патронташами и бутылками с «коктейлями Молотова», с енотовой шапкой на голове,[64] пистолетом-пулеметом в левой руке и винчестером в правой, готового к бою.

— Так вот, милая девушка, это звонок вежливости. Я лишь хотел предупредить, что схожу с рельсов.

Захлопнув футляр, Свэггер сунул его в объемистый карман брюк, после чего прильнул к окулярам бинокля «Лейка» с пятнадцатикратным увеличением, изучая то, что находилось у подножия холма, на котором он укрывался.

Тот красивый огромный особняк Тома Констебла на ранчо Винд-Ривер, по всей видимости обслуживаемый лишь минимальным штатом в отсутствие хозяина, то внушительное сооружение — причудливое скопление башенок, шпилей, остроконечных крыш и узких окон, на берегу, вероятно, самой прекрасной горной речки Вайоминга, у отрогов Испанских гор, под бескрайним голубым небом — осталось в миле к западу.

В этом же строении жила охрана. Том Констебл ни за что не поселился бы в такой глуши без маленькой личной армии — это не в его духе. Поэтому Свэггер рассудил так: предмет, который Констебл забрал у Стронгов, наверняка здесь. И именно сюда он, Боб, и должен направиться.

Свэггер был без оружия. Он не собирался устраивать кровавый набег, нет, об этом не могло быть и речи, хотя не далее как вчера «Нью-Йорк Таймс» объявила его убийцей. Конечно, можно за полночь выбить ногой дверь, имея при себе М-4 и двадцать запасных магазинов, и постараться перестрелять всех плохих парней одного за другим, но что это даст? Отчаянный ответный огонь, как только ребята поймут, что происходит, отход с боем, неизбежное ранение и смерть от потери крови в канаве. И ноль шансов получить то, что лежит в сердце всего этого. Возможно, удастся пристрелить тех, кого нужно, но в темноте, в неразберихе полной уверенности быть не может.

Поэтому надо просто забрать то, что здесь охраняют. Забрать и уйти. Вот что привлечет внимание этих ребят. Они постараются любой ценой вернуть вещь обратно; именно ради этого они и существуют, и, если не вернут пропажу, это станет для них не просто неудачей, а кое-чем похуже — профессиональным позором, испытать который могут только лучшие из лучших, даже хуже позора. Так что ребята отправятся искать его здесь — а это «здесь», простиравшееся вокруг Боба, представляло собой самый большой в Америке участок земли, находящийся в частной собственности, сказочную страну гор, ущелий, лугов, долин, лесов и ручьев. Он выманит их туда, где они начнут на него охоту, но вскоре, подобно многим, обнаружат, что на самом деле это он охотится на них. Однако при таком сценарии Бобу нужно было забрать эту проклятую штуковину, а он даже не знал, что она собой представляет, не говоря о том, где находится. Скорее всего, в сейфе. Но как открыть сейф? Может, если попросить вежливо, ребята уважат просьбу?

Боб осмотрел здание, детали которого постепенно растворялись в сгущающихся сумерках. Старое ранчо, переоборудованное для новых задач. В сарае гараж, где стоят четыре джипа и дюжина квадроциклов. Дом имеет облик, знакомый по тысяче и одному вестерну, но только с новыми окнами, новыми дверьми, новой электропроводкой — просто современный надежный сейф. Повсюду камеры видеонаблюдения, прожекторы, датчики сигнализации на всех окнах и какой-то мудреный электронный замок на входе, все по последнему слову техники, однако, возможно, не по самому последнему. Вокруг люди — не коммандос из «Грейвульфа», а крепкие ребята, напоминающие городских жителей, переодетых в ковбоев, вооруженные не вездесущими М-4, а «Рюгерами мини-14», выглядевшими более естественно в руках парней в джинсах, шляпах и высоких сапогах. Регулярная смена часовых, каждый час три квадроцикла объезжают ранчо по периметру. В воротах в миле от дома постоянно дежурят, в светлое время суток один человек, с наступлением темноты — двое. На первом этаже просторная кухня и комната дежурных. Наверху жилые комнаты. Как узнать, что в подвале? Охранники пользуются служебной дорогой, уходящей направо и дальше в заросли, потому что важные люди из большого особняка не хотят, чтобы у них перед глазами маячила всякая прислуга, спешащая по утрам на работу.

Свэггер решил подобраться к дому большими зигзагами — то есть ему предстояло ползти всю ночь в громоздком маскировочном халате. Проникнуть внутрь он собрался через окно подвала, расположенное в юго-восточном углу. Само здание не патрулировалось часовыми — его защищало присутствие тех, кто находился внутри. Судя по всему, не было ни постоянного наблюдения, ни дежурного освещения. Боб не обнаружил ни датчиков, реагирующих на движение, ни допплеровских радаров. Система безопасности была среднего уровня — определенно конца двадцатого столетия. Констебл выложил за нее большие деньги пятнадцать лет назад, и на том все закончилось. Возможно, ее модернизация числилась в списке ближайших задач, но пока что к ней не приступили.

Проблема заключалась в окне. Выбить стекло? Шум, тревога. Перерезать провода? Не факт, что до них удастся дотянуться. Совершить какой-нибудь отвлекающий ход: нападение, пожар, тревога? Это поднимет на ноги всех ковбоев, что нежелательно. Вскрыть запор отмычкой? Бобу уже приходилось вскрывать замки, и он знал, как это делается. Окно Констебла вряд ли создаст какие-либо трудности, однако оно наверняка подключено к сигнализации.

Нет, единственный способ попасть внутрь — проделать отверстие в стекле, просунуть руку и перерезать провода, после чего заняться запором. Затем он проскользнет в дом и посмотрит, что к чему.

Оружия у Боба не было, но он захватил пять дымовых шашек и пять шоковых гранат — при необходимости это создаст достаточное смятение. Такой была официальная версия плана, та, в которую, как убедил себя Боб, он верит, та, в осуществлении которой ему будут мешать. Но Свэггер понимал, что, если откажется от плана, это станет первым шагом к поражению. Основная задача была следующей: отыскать предмет, заминировать все вокруг дымовыми шашками и шоковыми гранатами, вывести из строя транспорт — ничего мудреного, просто продырявить колеса ледорубом, — после чего скрыться. К тому времени, как ребятам удастся поставить машины на ход, Боба уже и след простынет, и им придется звонить хозяевам, вызывать ищеек и снайперов-профи из «Грейвульфа», чтобы его выследить.

Но Боб понимал, что эта надежда — несбыточная мечта. В реальности будет хреново.

Впереди его ждет много боли.

Ему придется дорого заплатить.

И тут Боб подумал: «Черт возьми, я уже слишком стар для всего этого дерьма. Несколько лет назад я разменял седьмой десяток, и сейчас мне полагается сидеть в кресле-качалке, а не мазать грязью лицо и ползти по-пластунски тысячу ярдов вниз по склону в костюме, похожем на куст, чтобы проникнуть в дом, выбраться наружу и унести ноги, однако вместо этого мне, скорее всего, будут долго и с чувством колотить по заднице, до тех пор, пока я не потеряю человеческое обличье.

Мне это совсем не нужно».

Затем Боб огляделся вокруг, и, как обычно, рядом никого не оказалось. Если не он, то кто? Рассказать все федералам. Но это лишь откроет банку с червями, и всевозможные адвокаты, политики и прочие гады устремятся в дело, пока что такое четкое и ясное и требующее решительных мер и правосудия.

Такова реальность. Другого выхода нет.

Замаскировав лицо, Боб начал долгий путь ползком.

Ник сидел дома один, так продолжалось уже целую неделю. Салли заканчивала какое-то крупное дело и возвращалась домой поздно. Ник читал, смотрел телевизор, слушал музыку, стараясь хоть как-то заполнить свою вынужденную ссылку. И больше никакой готовки. Хватит с него макарон с сыром!

Он посмотрел в окно. Наконец все они разъехались, эти журналисты, которые оккупировали жилище Ника, не давая покоя. Заметно похолодало, был вечер пятницы, а в Вашингтоне в пятницу вечером ничего не происходит, поэтому вся эта пишущая и снимающая братия отправилась по домам пораньше.

Надо бы побриться, но черт с ним. Ник натянул спортивную куртку, отправился в гараж и завел машину. Господи, на какое-то мгновение его опьянило чувство свободы, ощущение того, что он выбрался на улицу и не торчит больше в четырех стенах. Бесцельно поколесив по Ферфаксу, Ник наконец решил, поскольку уже было поздно и толпа посетителей схлынула, махнуть в Арлингтон, в ресторан «Рей». Преодолев без особого труда ночную Виргинию, он довольно легко припарковался на стоянке и зашел в старинное здание, в котором теперь находился один из самых модных ресторанов Вашингтона.

— Кухня еще открыта? — спросил Ник метрдотеля.

— Вы как раз успели, сэр.

— Если так проще, я могу поужинать в баре.

— Нет, у нас есть свободные столики. Сюда, будьте добры.

Ник проследовал за метрдотелем по залу, заполненному на три четверти, к угловому столику на двоих, с удовлетворением отметив уединение и полумрак. Первым делом он заказал выпить, поскольку определенно не был при исполнении служебных обязанностей и не имел при себе ничего, кроме кредитных карточек.

— Бурбон с содовой.

— Какую-нибудь конкретную марку, сэр?

— Разумеется. «Ноб крик», пожалуйста.

— Отличный выбор, сэр.

Изучив меню, Ник остановился на том, что обычно заказывал: салат, слегка поджаренное филе говядины, пюре, и никакой спаржи — можно позволить себе эту роскошь, пока Салли не рядом. Ник погрузился в раздумья, наслаждаясь тем, как милосердный бурбон притупляет восприятие окружающего. Он пытался решить, как быть дальше, прекрасно осознавая, что все его движения зависят от следующего шага Бюро.

Неужели его официально уволят? Такое возможно. Скорее, ему поручат какую-нибудь второстепенную работу — гм, интересно, завершились ли поиски настоящего отца дочки Сары Пэйлин? — а тем временем отдел профессиональной этики будет изучать его дело; потом ему сообщат о начале слушания, он должен будет пригласить адвоката, последует бюрократическая возня, и что будет, то будет.

На столик упала чья-то тень.

Ник поднял глаза.

— Я так и думал, что это будете вы, — заметил он. — Хорошо хоть не Банджакс.

— Привет, Ник, — поздоровался Билл Феддерс. — Надеюсь, вы меня не прогоните. Нам нужно поговорить.

— Конечно, Билл, — кивнул Ник. — Присаживайтесь. Официант, принесите мистеру Феддерсу выпить, что он пожелает, и запишите на мой счет.

— О, какие мы щедрые, — улыбнулся Феддерс. — Позвольте мне самому заплатить за себя. Это меньшее, что я могу для вас сделать.

Он заказал водку с сухим мартини, объяснив, что под «сухим» он понимает следующее: оливка обязательно должна прочитать этикетку на бутылке и убедиться, что это действительно сухой вермут.

Ник нашел его замечание смешным, но у него возникли подозрения, что это одна из расхожих шуток Феддерса, которые известны всему Вашингтону. И сам он прежде ее не слышал лишь потому, что вращался слишком далеко от знаменитой орбиты Феддерса.

— Итак, Ник, — начал Билл.

— Итак, Билл, — отозвался Ник.

Принесли водку с мартини, и Феддерс провозгласил тост:

— Ник, выпьем за вас. Вы всегда мне нравились. Последние события произошли вовсе не потому, что вы кому-то не нравитесь. Вы чертовски хороший парень и чертовски хороший агент.

— Спасибо на теплом слове, — ответил Ник.

— Еще не поздно. Позвоните директору, убедите его, что вынужденное безделье позволило вам собраться с мыслями по этому расследованию и теперь вы на сто процентов готовы двигаться вперед. Выдайте отчет, повесьте на дело табличку «ЗАКРЫТО» и забудьте обо всем, как о кошмарном сне. Тогда, возможно, те силы, которые сейчас словно сговорились вас уничтожить, вдруг захотят вам помочь.

— И как быстро вы сможете все устроить? — поинтересовался Ник. — Неужели вы способны остановить «Таймс» в середине прыжка, заставить ее развернуться в полете и начать меня поддерживать?

— Ник, вы определенно преувеличиваете мое могущество. Но кое-что в моих силах. Я в этом старинном городе со времен Рузвельта, разумеется первого. Более того, я встречался с Алисой Лонгуорт.[66] Я многим оказывал услуги, настало время попросить об ответном одолжении.

— Впечатляюще, Билл. Я просто поражен.

— Ник, действительно, в чем проблема? Большой Том не желает последние годы своей жизни читать о том, как он нанял инопланетян для убийства его бывшей жены, потому что та якобы спала с каким-то юнцом, обильно поливающим голову гелем для волос. Как только ваша контора закроет дело, отчет станет окончательным приговором, официальным вердиктом, точкой. Ни у кого больше не будет доступа к материалам. Не выйдет бредовых статей, никто не заработает на сумасшедших книгах, не будет никаких экранизаций и особых мнений. Весь этот цирк заглохнет и умрет сам собой.

— Ого, опять же вы действительно способны провернуть такое?

— Мой приятный голос, тонкое обаяние, блестящая интуиция и, о да, шесть миллиардов долларов Тома Констебла. Деньги могут все, и даже больше. Том мечтает поскорее прекратить это проклятую шумиху.

— А я думал, он мечтает найти и четвертовать виновного.

— Ник, не буду обсуждать с вами профессиональную сторону дела, но Том полностью согласился с объяснением про выжившего из ума снайпера и принял его. Возможно, он заблуждается, видя в таком объяснении быстрое и простое завершение вопроса.

— Или он заплатил кому-то, чтобы эти люди прикончили его бывшую жену и свалили всю вину на беднягу Хичкока. А вдруг она вообще ни при чем и главным было убийство кого-нибудь из остальных, например этого клоуна, как там его, Митча Грина?

— Ник, поверьте, никому и в голову не придет прилагать столько усилий ради смерти Митча Грина.

— Пожалуй, тут вы правы, и все же я не повесил бы дело сушиться до тех пор, пока мы не проработаем все варианты, а не только самые очевидные. В этом состоит мой долг как сотрудника правоохранительных органов. Я никуда не могу от него уйти, и тут уж ничего не поделаешь.

— Признаться, мне очень больно это слышать. Не завтра, но через несколько дней «Таймс» взорвет еще одну бомбу. Это очень серьезно, Ник. Вряд ли даже самые горячие ваши сторонники в Бюро будут поддерживать вас после этого. Я не могу вам сказать, что это будет, но новая бомба оставит воронку размером с Манхэттен.

Значит, вот в чем дело. Вот для чего Билл здесь: чтобы сообщить плохие новости. Ник не сомневался, что где-то в глубине души Феддерс испытывает к нему искреннюю симпатию и, вероятно, извращенное понятие благородства заставило его произнести неприятные слова лично.

— Вам же прекрасно известно, что я никогда ничего не делал для ФН, не получил от компании ни одного грязного цента, ни одной тухлой конфетки, — заявил Ник. — Я даже не знал о том, что она приобрела «Винчестер». И я не сравнивал характеристики моделей семьдесят и семьсот. Я не разбираюсь в закупках оружия — это решается в Квантико. Меня не было на большинстве заседаний комиссии по выбору новой снайперской винтовки.

— Ник, улики утверждают обратное, и вам будет очень непросто их опровергнуть. На вашем месте я бы нанял хорошего адвоката и слушался бы его. Он вам предложит: «Давайте пойдем на сделку. Вы признаетесь в какой-нибудь мелочи, например в поведении, порочащем честь Бюро, вас на время отстранят от работы, а затем переведут куда-нибудь подальше от шумных мест. Так вы сохраните свою пенсию, все будет чисто и красиво». Это хороший совет, Ник. Не лезьте на рожон. Вы столкнулись с сильным противником. Он вас раздавит. И чем дольше вы будете сопротивляться, тем хуже для вас.

— Видите ли, Билл, в чем загвоздка. Если вы хотите расправиться со мной, тут все в порядке. Я уже большой мальчик, понимаю, что с моего места легко слететь, я сам выбрал такую профессию, это плата за мои честолюбивые устремления. Меня можно свалить, так устроен наш порочный мир. Но вы пошли против Свэггера, а только полный дурак может пойти против Свэггера. Этот человек всегда выполнял свой долг честно и прямолинейно, не отклоняясь в сторону. В жизни ему пришлось увернуться от такого количества летящего свинца, какого хватило бы, чтобы потопить авианосец. Свэггер боролся ради своей родины, и его родине стало значительно лучше благодаря тому, что он презирал опасность, не жалел своей крови и взваливал на себя ответственность. И вот сейчас вы выставляете его в виде какого-то свихнувшегося Свенгали, который манипулирует мной и заставляет совершать глупости. Послушайте, мне уже не раз приходилось видеть, как разные умники пытаются набросить на Свэггера веревку, и заканчивается это одним и тем же. Они думают, что охотятся на него, однако в конечном счете выясняется, что это он охотится на них.

— Ник, тут нет ничего личного. Просто…

— Поэтому на самом деле, Билл, вся правда заключается в том, что мы сейчас с вами разговариваем, а вы уже получили прямое попадание, просто пока не догадываетесь об этом. Пугаете меня вашим богатым боссом и головорезами, которых он нанял? Да вы сами шагнули туда, где свистят пули.

Свэггера отвели вниз, в пустую белую комнату, запиравшуюся на массивный замок. Здесь царил вечный полдень. За комнатой постоянно следили две камеры видеонаблюдения, установленные на кронштейнах в противоположных углах. Помещение сияло стерильной чистотой; посреди пола, застеленного напоминающим сыр линолеумом, имелось сточное отверстие. Яркие лампы не давали тени. На одной стене, обитой мягкими матрацами, висел рукомойник. Боб сразу догадался, куда попал.

Первым делом был обыск: грубый и профессиональный, с ощупываниями, похлопываниями и растиранием. Джимми, один из громил с мускулами, накачанными в тренажерном зале, даже оторвал пластырь на пальце Боба, проверяя, что тот действительно закрывает ранку, и содрал засохшую кровь. Только увидев свежую алую капельку, он убедился, что ранка настоящая.

— Значит, мы порезались, когда занимались онанизмом? — спросил он, прилепляя пластырь на место.

Реймонд, тот, который тощий, проверил ботинки Боба, убеждаясь, что в них не спрятаны ножи или еще что-нибудь, но ничего не нашел.

Затем Боба швырнули на стул. Его окружали четверо в камуфляжной форме пустынной расцветки: трое коренастых здоровяков и тощий Реймонд, который, как теперь понимал Боб, и был двойником Карла в ту кровавую неделю. Разумеется, ведь должен быть человек с телосложением Карла, который, в мешковатой неряшливой одежде, с трехдневной щетиной и надвинутой на глаза бейсболкой, мог запросто сойти за нелюдимого старика, обозленного на жизнь.

Но это было в прошлом; в настоящем же Боб ощущал серьезную сосредоточенность, которая буквально заполнила комнату. Пластмассовые браслеты наручников глубоко впивались в плоть, туго стянутые запястья ныли от боли, кисти рук посинели.

— Вижу, ваша команда снова вместе, — заметил Боб. — А я думал, ребята, сейчас вы где-нибудь в Бостоне, валяетесь у стены грязной забегаловки и блюете зеленым пивом.

— О, — отозвался Энто, — Бобби произносит такие умные слова, словно читает по сценарию. Ему совсем не страшно, да, Имбирь?

— Нисколько не страшно, — подтвердил Имбирь. — А если и страшно, он это хорошо скрывает. Но мы исправим ситуацию.

— Боюсь, нам предстоит долгая ночь.

Двое ушли и вернулись со складными стульями. Энто Гроган уселся напротив Боба, снял бейсболку и провел ладонью по темному ежику.

— Ты здорово поработал в Чикаго. — Гроган широко улыбнулся, его красивое лицо буквально лучилось обаянием. — Жаль, мы не засняли это на видео. «Импровизация при попадании в засаду». Классика, черт побери. Жаль, что этот чертов юнец так нерасторопно обращался с оружием. Ему очень понравилось фаршировать свинцом того черного господина, а когда он переключился на тебя, ты уже исчез. А еще через три секунды он был мертв. Просто замечательно. И с чего взяли, что в этой стране нет места старикам?

— В тот вечер вы убили второго хорошего человека, — заявил Боб. — Это добавляется к списку. Когда настанет час расплаты, за него одного я пристрелю тебя дважды.

Гроган и его дружки рассмеялись.

— Он связан как свинья, а держит такие речи. — Гроган ухмыльнулся. — Вот какого он высокого мнения о себе. Даже сейчас, когда его схватили, избили и одному Богу известно, что ждет его впереди, он выкрикивает оскорбления и бьет копытом. Но одного я никак не могу взять в толк. Имбирь, будь добр, помоги мне. Наш Бобби так хорош, черт побери, лучший из лучших, однако он заявляется сюда, словно неотесанный дилетант, и попадает к нам прямо в руки. Так с каким же Бобби мы сейчас имеем дело — с крутым снайпером или с неотесанным дилетантом?

— Не знаю, Энто, — ответил Имбирь. — Может, проблема в излишней самоуверенности? Даже самые лучшие совершают ошибки, поверив в собственную непогрешимость.

— Наверное, тут ты прав, Имбирь, — согласился Энто. — Бобби, любовь моя, а теперь скажи, какое у тебя мнение на этот счет? Чем объяснить такие скачки в уровне твоего боевого мастерства?

— Катись к чертовой матери, — бросил Свэггер.

— Ну, я так не играю.

— Я не подозревал, что ты с ребятами здесь. Надеялся, что намного вас опередил и вы еще ни о чем не догадываетесь. Я собирался влезть сюда и быстро уйти, еще до того, как вы все поймете. Это была вылазка, разведка с целью выяснить, что мне потребуется в следующий раз. Думал, вы еще торчите в штаб-квартире «Грейвульфа», пытаетесь выйти на мой след и направить новых убийц, на этот раз более толковых.

— Видите, как у него в голове все перепуталось, — усмехнулся Энто. — Он решил, что «Грейвульф» имеет к делу какое-то отношение, но это не так; у нас личная договоренность с его светлостью Констеблом, который сделает нас богатыми и избавит от необходимости учить ребят тому, как на тысяче ярдов вышибать мозги любителям сношаться с верблюдами. Не могу утверждать, что в войне нет своей привлекательности, и все же я бы предпочел жить где-нибудь в Испании, с семью девочками, тремя свиньями и большим огородом, засаженным картошкой. Дайте ирландцу картошку — и он будет на седьмом небе от счастья.

Зевнув, Гроган взглянул на часы.

— Уже поздно, Энто, давай приступим к делу, — предложил Имбирь.

— Ты прав, Имбирь. Так, ребята, наполняйте ведра.

Трое — Имбирь, Джимми и Реймонд — направились к рукомойнику и с грохотом, суетой и руганью наполнили водой три ведра. Упругие струи колотили в замкнутое пространство оцинкованной жести, громыхая, словно дождь великого потопа, бурля и пенясь.

— Бобби, мальчик мой, ты уже понял, что будет дальше?

— Пошел к черту, Гроган, — выругался Боб, — ты и та зеленая лошадь, на которой ты приехал.

Да, он понимал, что будет дальше.

— Не стану тебя обманывать, уволь. Я тебя уважаю. Я даже тебя люблю, как только может любить солдат солдата, чисто, по-мужски, а не так, как зоофилы-тюрбаны, трахающие своих верблюдов. Тебе многое довелось повидать на своем веку, мне многое довелось повидать на своем веку. Мы породнились с нашими винтовками, мы сеяли смерть, рискуя собственной жизнью. Я был бы рад, если бы все сложилось иначе.

Энто вздохнул, словно захлестнутый волной меланхолии, и, расстегнув пуговицы на манжетах, стал засучивать рукава.

— Ты сам знаешь, что тебя ждет. Мне бы очень хотелось, чтобы все вышло иначе, но, увы, тут ничего не изменишь. Ты что-то затеял. Ты разгадал хитрую игру, которую мы с ребятами устроили для мистера Констебла, и, наверное, никто, кроме тебя, не смог бы это сделать. Никто, кроме нас с тобой, не умеет правильно читать все нужные знаки. Удача отвернулась от меня, когда ты ввязался в это дело, удача отвернулась от тебя, когда ты ввязался в это дело. Так как же нам быть?

— Послушай меня, Гроган. Сдайся мне на милость, полностью признай свою вину, и я обеспечу тебе жизнь в одном милом заведении, где вы с Имбирем сможете трахать друг друга по три раза в неделю. А Джимми будет у вас третьим.

Гроган рассмеялся.

— А как же бедняга Реймонд? — спросил Имбирь.

— Братцы, как вам это? Наш янки шутит в духе сержанта Рока.[67] Проклятье, да он самый настоящий мастер своего дела. — Гроган подался вперед. — Свэггер, посмотри мне в глаза. Я не хочу тебя пытать, но я должен, мне придется тебя пытать. Твои ответы не будут иметь никакого значения до тех пор, пока их не произнесет человек, сломанный духом, полностью потерявший возможность сопротивляться, чей страх будет размером вот с эту комнату. Когда ты осознаешь, что это твои последние слова и они должны быть правдой, в качестве награды ты заснешь вечным сном и боли больше не будет. Ты это понимаешь? У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, Гроган.

— Только не для Энто — для него выбора нет. Итак, я даю тебе шанс. Ты честно все нам рассказываешь, и, возможно, нам не придется прибегать к водным процедурам. Все будет быстро и аккуратно: девятимиллиметровая пуля в ухо. По-моему, отличная сделка, ты не согласен? Зачем такому человеку, как ты, лишние страдания? Ты столько всего пережил. Мне кажется, смерть тебя нисколько не пугает, ты примешь пулю так, как другой съедает сэндвич. Но вода в легких — это панический ужас, страх утонуть, гнездящийся глубоко на первобытном уровне, бесконечная радость возвращения воздуха и сокрушающая трагедия возвращения воды. Это отнимет твою душу, растопчет чувство собственного достоинства, растворит благородство. Страшно попасть в этот ад. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Именно так мы работали в Басре до тех пор, пока Клара Бартон[68] не взялась за нас и не испортила нашу замечательную игру. Именно так мы стали «верховным палачом», записав на свой счет больше ста трупов за одну неделю. Именно так мы сломали хребет проклятым повстанцам, уложив их вожаков лицом в песок, с тучами мух, кружащих над выбитыми мозгами. Я все это видел. Мне нет равных в искусстве водных процедур, и я убью тебя сотню раз, и ты всякий раз будешь верить, что это происходит на самом деле. Ты готов к ста смертям, Бобби Ли Свэггер?

— Отлично, — заметил Свэггер. — За такую речь ты получишь «Оскар». Что ты хочешь выяснить?

— На кого ты работаешь? Что известно твоим хозяевам? Когда ты должен послать им весточку? Как глубоко ты копнул? Что ты успел узнать? Тебе верят или ты здесь с обзорной экскурсией, чтобы раздобыть доказательства и убедить своих хозяев? Они ждут от тебя информацию к определенному времени? У вас штаб-квартира где-нибудь в мотеле в нескольких милях отсюда? И там сидит целая команда, отряд спецназа, готовый к прыжку? Каков будет их следующий шаг?

— Господи, ты что, принимаешь меня за оперативника ФБР? Глупец, берегись, ты начинаешь страдать манией преследования. Я здесь вольный стрелок. Как и ты, я наемник. Мне тоже нужны деньги, девочки и участок земли в Испании, но только мой будет засажен не картошкой, а бобами.

Гроган внимательно посмотрел на Свэггера.

— Имбирь, ты ему веришь?

— Ни капельки, — отозвался Имбирь. — Давай немного его намочим и посмотрим, что он тогда запоет.

— Федералы попросили меня взглянуть на это дело, потому что я такой умный, — продолжал Боб. — Я сразу сообразил, что убийца не смог бы так точно стрелять с прицелом, стоявшим на винтовке бедняги Карла. Да, у меня есть знакомые в ФБР, и я получил возможность взглянуть на улики. Меня устроили на ваши курсы. Но я сделал вывод, что преступник — кто-то из ваших клиентов, а когда ты передал мне список… Кстати, блестящий ход, его придумал кто-то поумнее тебя?

— Это был я, — самодовольно вставил Имбирь.

— У кого-то из вас определенно есть мозги. Одним словом, федералы сейчас тратят время впустую, проверяя всех этих людей. Я понял, Энто, что это ты нажимал на спусковой крючок, когда увидел, как ты пригвоздил мячики. И знаешь почему? Ты попадал в самый центр. Вот в чем твоя ошибка — ты слишком хорошо стрелял.

— Говорил я тебе, — снова вмешался Имбирь.

— Продолжай, — велел Гроган. — Я внимательно слушаю.

— И я сообразил, что весь этот бред со снайперами — лишь прикрытие, а цель — разобраться со Стронгами. С помощью одного знакомого полицейского я проник к ним в дом и обнаружил доказательства того, что настроение Стронгов недавно резко изменилось к лучшему, сразу же за смертью одного типа по имени Оззи Харрис. Стронги взяли у Харриса некий предмет, который, как я рассудил, а впоследствии это было доказано, давал им рычаг давления на Тома Констебла. Стронги надеялись в самом ближайшем времени обогатиться. Они решили, что Констебл переведет крупную сумму на их счет в швейцарском банке, после чего они заживут счастливо в стране шоколада и горных лыж. Вместо этого они получили по сто шестьдесят восемь гран в затылок по милости некоего Энто Грогана, а кроме них еще два бедолаги, в том числе куколка, на которой когда-то был женат Констебл, и ее смерть выплеснула в расследование горы навоза, не имеющего отношения к делу. Я понял, что под всей чушью про кинозвезд и эстрадных комиков, за всем этим желтым дымом есть что-то, стоящее для Констебла миллиарды, что именно, я не знаю, но что-то небольшое, возможно фотография или письмо. Едва увидев этот дом, я рассудил, что улика должна находиться здесь, на ранчо, в этом доме. Я запланировал проникнуть сюда, осмотреться и определить, что будет нужно на будущее. После чего я бы смылся, а потом собрал команду профессионалов. Вернувшись, мы бы забрали это предмет и оставили бы во дворе груду убитых ирландцев, расплатившись за Карла и Денни. Затем я бы сторговался с Констеблом, а поскольку я профессионал и кое-что повидал на своем веку, для меня эта сделка не завершилась бы моими мозгами, размазанными по ветровому стеклу. Итак, я предположил, что улика здесь, вот и пришел.

— Не верь ему, Энто, — предостерег Имбирь. — От него так и несет полицейским участком. Ребята из ФБР ни за что не стали бы дергать за веревочки и устраивать этого типа на наши курсы, если бы он не работал на них. Он с ними заодно, они ждут от него ответа, и, если он в самом ближайшем времени не объявится, они нагрянут сюда, мы получим стрельбу и двадцать мертвых тел, после чего американцы будут охотиться за нами до тех пор, пока будущее не превратится в кусок швейцарского сыра.

— Судя по всему, дружище Бобби Ли, Имбирь видит тебя насквозь. Лично я ни на секунду не верю в то, что ты ввязался в это дело ради денег. Таким, как ты, деньги не нужны. Такие отдают все королю и родине, неважно, кто король. Ты прогнил от чести, вот ты какой, снайпер. От тебя воняет дерьмом. Я всегда ненавидел таких, как ты, кровавый запах добродетели лишь делает вас крепче, и чем сильнее боль, тем больше вам это нравится.

— Давайте-ка сейчас усердно с ним поработаем, — предложил Имбирь. — Заставим его подать своим дружкам сигнал, что у него все в порядке, и тогда спецназовцы в своих нарядах ниндзя не пожалуют к нам в гости, бросая хлопушки и строя из себя героев.

— Отличное предложение. — Реймонд хищно оскалился. — Энто, Имбирь прав. Этот парень крепок, но нам нужно его сломать.

— Любопытно, продержится ли он столько, сколько тот подполковник, — усмехнулся Джимми, впервые внося свой вклад в разговор.

— Отличный вопрос, Джимбо. Бобби, подполковник принимал ванны почти три часа. Это был полевой командир ополчения Ас-Садра,[69] настоящий фанатик. Сильный и крепкий, твердый снаружи и внутри. Господи, как же нам пришлось с ним повозиться! Ребята, вы помните? Но в конце концов даже подполковник Абу Шахид сломался и выдал нам пару укромных мест в пустыне, после чего мы устроились наверху и целых полтора дня косили этих песчаных ниггеров, прежде чем вызвать саперов, чтобы те взорвали все к чертям. Я только в первые полчаса настрелял девятнадцать человек — то была отличная снайперская работа.

Свэггер молча слушал, как ирландец вспоминает кровавый день, за который он, вероятно, и получил прозвище «верховный палач».

— Ну хорошо, снайпер, — заключил Энто. — Мне очень не хочется это делать, но я лишь наполовину верю в твой рассказ. И должен узнать вторую половину. Пора переходить к воде. Настало время воды.

Том Констебл вел себя четко, собранно и безукоризненно, почти ничего не оставлял на волю случая. Он умел выделить главное, в этом заключался его талант. Констебл проникал в самую суть, действовал быстро и решительно и бесконечно тщательно готовился.

И вот приближался апогей. Приведенные в движение силы полностью созрели. Констеблу необходимо было хранить наилучшую форму. Через два дня в Колд-Уотере, штат Колорадо, открывался ежегодный фестиваль ролевой стрельбы, во время которого ковбои со всей страны разыгрывают сценки из вестернов. И Констебл должен был — у него не было в этом никаких сомнений — одержать победу в поединках на приз «Черный порох».

Поставив стол в кузове своего огромного пикапа, он взялся проверять боеприпасы. Вот патроны калибра .44–40 для двух шестизарядных револьверов, тщательно собранные в оружейной мастерской в Росуэлле, штат Нью-Мексико; мастерству обращения с ними его обучил Клелл Раш. Пуля весом 145 гран, 250 гран дымного пороха. Оружейники из Росуэлла считались лучшими в своем ремесле; они взвесили все до единой латунные заготовки, рассверлили отверстия под капсюль, определили размеры заряда в капсюлях, измерили толщину ободка и разделили две тысячи патронов на четыре группы в зависимости от толщины, поэтому Констебл мог использовать вместе патроны одной группы, добиваясь одного и того же значения точки пробоя.

Но этого было недостаточно. Констебл сидел с двумя тысячами патронов и шаблоном «Уилсон» под патрон .44–40, то есть копией патронника своего револьвера, выполненной с точностью до микрона, и поочередно вставлял каждый патрон в камеру, убеждаясь, что тот подходит по размеру, легко скользит внутрь, не имеет заусенцев и подтеков свинца, нарушающих правильную окружность пули. Том не хотел, чтобы какая-нибудь микроскопическая частица все испортила, ведь в последующие несколько дней ему придется заряжать быстро.

Констебл работал сосредоточенно, можно даже сказать, как одержимый. Закончив с боеприпасами для револьверов, он проделает то же самое с патронами калибра .44–40 для винтовки и патронами 12-го калибра для винчестера образца 1897 года с подствольным магазином — такими были вооружены ребята из «Дикой банды».[70] Все необходимо проверить; патрон, имеющий малейшие отклонения от нормы, будет нещадно отбракован. Констебл собирался стать лучшим, и это зависело только от него.

Он наслаждался тем, как аккуратно входят в камеру патроны; в этом заключалась одна из прелестей оружия — то, как взаимодействуют друг с другом отдельные части, состыковываются, цепляются, двигаются синхронно и эффективно. Прекрасно разбираясь в механике, Констебл видел общую картину, то, как трудятся вместе штоки и храповики, приводимые в движение механической энергией пружин. Старина Сэм Кольт явил земле чудо, сотворив в 1836 году первый современный револьвер, и Том Констебл чувствовал себя частицей великой американской традиции, цельной и совершенной.

Цельность и совершенство — эти слова можно было считать жизненным кредо Тома. Он никогда ничего не делал наполовину. Он обладал страстной одержимой натурой, и, обнаружив что-то новое, неважно что — рынок недвижимости, радикальную политику, миллиардные прибыли, ухаживание за кинозвездой, все, что угодно, — он обрушивался на это всей силой своей воли и разума до тех пор, пока не становился полновластным хозяином, не добивался своего. Взять, к примеру, игру в ковбоев: глупость несусветная, маскарадные костюмы, прозвище Красный Техасец, джинсы, кожаные жилеты, красные клетчатые рубашки и огромные шляпы емкостью десять галлонов. Том принадлежал к реалистической школе, в то время как другие тяготели к отдельным персонажам (Хоппи[71] был великолепен, как и маршал Диллон и Паладин), а кто-то придерживался традиций «Дикой банды». Однако общая культура, оружие, дух соперничества — все это доставляло невероятное наслаждение.

Тому нравилось быть Красным Техасцем. Дикий, словно мустанг, ловкий, стремительный, гордый и беспощадный — Техасец олицетворял все то, о чем когда-то мечтал Констебл и чего он, хоть и став акулой бизнеса, так и не добился в реальности. Том всегда играл по чужим правилам, но Красный Техасец, двадцатичетырехлетний стрелок с двадцатью зарубками на прикладе, говорящими о двадцати убитых врагах, давал ему возможность вкусить жизнь, прожитую по своим правилам.

Где заканчивался Том Констебл и начинался Техасец? Том входил в образ и легко расставался с ним по собственному желанию; не существовало никакого кошмара с превращением в Красного Техасца, из которого уже никак нельзя вернуться обратно в Тома Констебла. Возможно, Том подхватил микроб актерского мастерства от Джоан — другими микробами она его определенно снабдила! То есть за семь лет экранные образы выплеснули в его сознание, еще не способное оказать сопротивление, поток неотфильтрованной мощи, или все дело было в стремлении к идеалу: человеку вне закона, владеющему умами миллионов, но только он, как вообще было свойственно Т. Т. Констеблу, зашел слишком далеко. Так или иначе, Красный Техасец, как никто другой, от рано умершего отца до деловых партнеров и красивых женщин, мог приносить ему счастье. И Том был полон решимости не подвести Техасца.

Эх, было бы время полностью сосредоточиться на многочисленных сценариях стрельбы, особенно на том, который предстоит вечером в субботу, непосредственно перед тем, как он вылетит в Сиэтл, чтобы произнести речь уже как Т. Т. Констебл.

Том беспокоился о своих руках. Он занимался целый год, укрепляя их, разрабатывая мышцы кисти, непрестанно сжимая резиновые эспандеры, работая со всевозможными устройствами для развития пальцев, наматывая на веретено леску с привязанными к ней гирьками. Проблема заключалась в том, что от природы на его мышцах лежало проклятие склонности к судорогам, и физическая сила к ним просто не приставала. Например, у Клелла были крупные сильные пальцы и чрезвычайно развитые кистевые мышцы. Добавить к этому природную ловкость — и из него мог бы получиться выдающийся пианист, часовщик, карточный шулер или хирург; его пальцы были живыми организмами, каждый со своим собственным мозгом, управлявшим их действиями. Том не обладал подобным даром; его сила оставалась на одном уровне, хватка не становилась крепче, и ему элементарно не хватало ловкости для эффективного обращения с оружием, несмотря на великое провидение полковника Кольта в части эргономики. Поэтому Том заменял гениальность настойчивым трудом, на протяжении последних нескольких недель занимаясь по шесть часов в день.

Он научился стрелять быстро и прицельно поражать три мишени. Но затем появилась четвертая мишень, и он стал промахиваться. Второй вариант: сделать паузу, поправить револьвер в руке и выстрелить снова, теперь уже поразив мишень, но тогда время ухудшается безнадежно. Том даже пригласил математика исследовать проблему с научной точки зрения и однозначно решить вопрос приоритета: скорость или точность. Что важнее? Математик просидел несколько часов за сверхмощным компьютером и наконец получил ответ: и то и другое.

Вот черт! Дело в том, что после каждого выстрела под действием силы отдачи револьвер чуть смещался в руке в сторону короткого и слабого большого пальца, требовалось растягивать ладонь все больше, чтобы дотянуться до курка и взвести его, а затем снова вернуться на рукоятку для следующего выстрела. Каждый раз револьвер чуть сдвигался и после трех выстрелов задирался под таким углом, что ось ствола уже не совпадала с линией кисти; прицел сбивался, что неизбежно приводило к промаху.

Как же быть? Том перепробовал ортопедические приспособления, регулировку оружия (к примеру, опускание вниз рычага курка — формально действие противозаконное, но даже несколько сотых долей дюйма, незаметные для глаза, могли сыграть решающую роль), манипуляции с боеприпасами (для последних трех выстрелов выбирались такие патроны, что пуля отклонялась вправо, компенсируя действие отдачи), однако стабильных результатов не добился.

«Я жутко боюсь этих братьев Мендоза, как мне справиться с пятью мексиканцами?»

Зазвонил сотовый телефон — личный номер, известный только одному человеку.

— Да, Билл.

— Ну, Том, завтрашний день будет решающим. «Таймс» удостоверилась в подлинности фотографии. Снимок появится на первой странице с термоядерной статьей нашего друга Банджакса, и я просто не представляю, как после этого Бюро сможет не отстранить Мемфиса от работы официально. Новым главой оперативной группы «Снайпер» станет Робот, и окончательный отчет будет готов к концу следующей недели. Отчет попадет к судье, и в итоге дело будет запечатано навсегда. Больше никаких книг и статей «Том убил Джоан» — доступ к информации будет закрыт.

— Отлично, дружище, это очень хорошая новость. Билл Феддерс снова на коне. Ты знаешь Вашингтон, приятель, этого у тебя не отнять.

— Том, за те деньги, что вы мне платите, я готов горы свернуть.

— Надеюсь, ты будешь доволен небольшой премией, которая поступит на твой счет, когда все это закончится.

— О, огромное спасибо, Том.

— Ну что ты, Билл. Всегда рад услужить доброму другу.

Однако победа над ФБР не обрадовала Тома так, как должна была. Подобные махинации являлись неотъемлемой частью его бизнеса, чтобы их проворачивать, он нанимал самых высокооплачиваемых специалистов, таких как Билл Феддерс. Иного результата нечего было и ожидать. Просто сейчас потребовалось чуть больше времени…

Снова зазвонил телефон, уже другой — телефон закрытой спутниковой связи, доверенной только тем, кто выполняет особое поручение. Том взглянул на номер, мгновенно понял, в чем дело, и почувствовал, как у него защемило сердце и дыхание стало тяжелым.

— Да, — ответил он.

— Мистер Констебл собственной персоной?

— Разумеется. Надеюсь, ничего чрезвычайного. Я велел тебе звонить только в крайнем случае.

— Я помню инструкцию наизусть, можете не сомневаться, сэр, и это не крайний случай. Но все же я решил, что вам будет интересно услышать о случившемся, пусть даже ради успокоения.

— Продолжай.

— Он явился сюда сам, тот надоедливый тип, о котором я вам рассказывал. Пожаловал лично, как и предполагалось. На этот раз никаких ошибок, как в том некрасивом происшествии в Чикаго. Этот тип буквально сам пришел к нам в руки.

— Проблем нет?

— Это он, сэр, я уверен. Мы собираемся выяснить, какие тайны он выведал, что ему нужно, кто его хозяева. Мы узнаем, кому и что он говорил. У него не будет никакого желания с нами общаться, но такова реальность, которую он и я выбрали для себя много лет назад. Мы выведаем все его секреты и поймем, на чем стоим. А потом он отправится далеко, навсегда, сэр, если вы по-прежнему этого хотите. Звоню удостовериться, что не будет никаких недоразумений в этой суровой игре.

— Ты поступил совершенно правильно, Гроган. Вот почему я предпочитаю людей сильных. Сделай все необходимое, и поставим точку. А та жизнь по высшему разряду, которую ты вкусил, — это только начало. Я заплачу каждому из вас столько, что этого хватит на покупку хорошенького имения на вашей доброй старой родине.

— Так будет честно и справедливо, сэр, и мы с ребятами вам бесконечно благодарны, вот только, если вы ничего не имеете против, мы бы предпочли Испанию. Там дожди идут не так часто и налоги поменьше.

Энто готов был поделиться многими интересными наблюдениями и мыслями. Он комментировал события так, словно был профессором дублинского Тринити-колледжа, поэтом, известным своим красноречием, богатым на славословия литературным критиком золотой эпохи ирландской беллетристики, к примеру двадцатых годов прошлого века, когда революция открыла дорогу кровопролитию и блестящей прозе.

— Итак, — обратился Гроган к Бобу, — бывают истязатели нескольких типов. Во-первых, сексуальный истязатель. У этого парня в голове все здорово перемешалось. В его зловонном маленьком мирке боль и удовольствие не только переплелись между собой, но и безнадежно перепутались. Наслаждение поцелуем в сосок, прикосновением к влагалищу, пикантностью заднего прохода, первым погружением во влажное лоно — нет-нет, это все не для него; скорее, его орудие нальется кровью при виде шрама, оставленного плетью, проникающей глубоко, до самой кости. Это настоящее чудовище, и в любом здравомыслящем обществе его отбракуют как можно раньше, всадят ему под ухо девятимиллиметровую пулю, а потом выбросят в грязный переулок, где его подберут мусорщики. Но у бывших христианских народов Запада больше нет былого мужества; у одних только варваров есть сила воли и уверенность в себе, чтобы беспощадно расправляться с извращениями, хотя, по слухам, они сами склонны к извращениям за высокими глухими заборами своих домов.

Реймонд и Джимми обмотали Боба толстой веревкой, крепко привязав к стулу от плеч до пояса. Затем, разом потянув за концы, осторожно завалили связанного пленника назад, не до самого пола, а до ящика, обеспечившего подпорку стулу, при этом голова Боба оказалась отклонена под нужным углом, который ребята знали по долгому опыту.

— Теперь второй тип, — продолжал Гроган. — Это человек, движимый глупостью. Он отличается леностью и неповоротливым умом. У него нет никакого желания постигать премудрости ремесла и искусства мучителя, осваивать тонкости последовательного разрушения человеческого духа, нюансы психологии, оттенки боли. Это чистый громила, как правило, жирный верзила, над которым издевались слабые, когда он сам был слабым и дохлым. Поэтому он вырос в боли, он ненавидит собственное жирное естество за его необъятные размеры, за то, что оно сделало его неповоротливым и медлительным, за то, что от него отворачиваются девчонки, ну кому охота связываться с таким толстяком, который к тому же наверняка потеет и пыхтит как паровоз. Этот тип просто принимает боль и накапливает ее в себе. Затем, лет через пятнадцать своих мучений, он решает, что настала пора самому стать источником страданий. К этому времени жир, обеспечивший его изгнание из общества, преобразовался в мышцы благодаря алхимии ярости, и наш герой вдруг понял, что в его габаритах тоже есть свои прелести: он способен сокрушить, растоптать, смять, он гигант перед былинкой, распевающий: «Хо-хо-хо-хо, я чую кровь англичанина!» Его способность сопереживать выжжена дотла, растрачена на самого себя. Он не чувствует того, что делает со своим пленником. На нем это никак не отражается. Он энергичен, беспощаден, неудержим. Увы, в нем нет утонченности. Радуйся тому, что не он проведет тебя через страну мучений, а тот, кто многократно мудрее. Ведь крушитель крушит; к этому времени он уже переломал бы тебе все ребра, выбил все зубы, раздробил все пальцы. Твой нос давно превратился бы в свиную отбивную, а если бы твои губы сомкнулись в судороге, ты захлебнулся бы собственными кровью и блевотиной, прежде чем их бы разжали, поскольку наш тип понятия не имеет, какой нерв является ключиком, способным отпереть этот замок. Так что был бы полный кошмар; я дышал бы часто, словно бегун-спринтер, ребята были бы по уши в поту, крови и блевотине — грязно, грязно и, что хуже всего, абсолютно неэффективно. Но если я противопоставлю твоей силе свою, я введу в уравнение твое чувство собственного достоинства и ты найдешь способ одержать надо мной верх. Сколько я ни буду тебя раздирать, сколько мои тяжелые кулаки ни будут бить твое тело, чувство собственного достоинства не устанет подпитывать в тебе ненависть — это анестезирующее средство, заглушающее боль. Стоит дать тебе надежду на победу — и победа будет за тобой.

Далее последовало полотенце. Его туго замотали вокруг лица Свэггера, расплющив ему нос, пережав дыхательные проходы, лишив возможности видеть. Зачем пленить все тело, когда можно пленить одну только голову? Это одно и то же. Клаустрофобия, бич большинства людей, вырвалась на свободу благодаря складкам плотной ткани, стиснувшим лицо, превратившим процесс дыхания в тяжкий труд, бросившим в благодатную почву семена страха, которым в ближайшее время предстояло распуститься пышными цветами.

— Затем идет мучитель, который сам терзается раскаянием, — рассуждал Энто, — таких я презираю больше всего. Он слишком хорош для подобного ремесла, и то, что привело его в подвал к животным, которые несут боль, унижение и грязь другому человеческому существу, — это долгая и запутанная история, и нашему герою ужасно хочется поделиться ею с тобой, со всеми мрачными шутками и черным юмором, достойными пера второсортного ирландского писателя, однако ему некогда, он должен поджарить твое хозяйство, прикоснувшись к нему оголенными проводами. «Я очень сожалею. Не думайте обо мне плохо. Я такая же жертва, как и вы. Я отчетливо чувствую вашу боль. Сердцем я с вами. Между нами неразрывная связь, и если вы сломаетесь, тем самым вы избавите нас обоих от следующих мучительных часов. Это в ваших силах. Не вынуждайте меня так поступать. Я этого не хочу, и лишь ваша непреклонность заставляет меня совершать все эти ужасы. Неужели вы не видите, что в моральном и интеллектуальном плане я неизмеримо выше подобного поведения?» Ну как, заметили в причитаниях этого типа бесконечное самолюбование? То, что тебе приходится терпеть боль, касается в первую очередь не тебя, а его. Это он тайный герой и жертва происходящего. Ребята, давайте первое ведро. Бобби Ли, друг мой, постарайся не вырываться. Если окажешь сопротивление, будет гораздо хуже и от твоего героизма ничего не останется. Прими судьбу покорно, потерпи немного, и тем самым ты выполнишь свой долг. Скорее всего, ты побьешь рекорд подполковника, и этого будет достаточно, но ни один человек не сможет вытерпеть больше двух ведер. Ты получишь три ведра, это продлится целый час. Понимаю, ты герой. Он ведь настоящий герой, а, как думаешь, Имбирь?

— Даже не знаю, Энто. Возможно, он сразу же наделает в штаны. Ведь так происходит со многими.

— Да уж, со многими. Тот подполковник, я хорошо помню, в конце концов тоже наложил в штаны.

— Точно.

— И все же я сомневаюсь, Имбирь, что снайпер сразу же обделается. У него голова слишком забита такими пустыми понятиями, как честь и долг. Он заткнет свою задницу пробкой, вот посмотришь.

Свэггер почувствовал воду сначала как вес, затем как влагу, потом как сырость, как потоп и наконец как смерть. Она пришла, подобно лазутчикам, проникающим во вражеский лагерь, сразу со всех сторон, без особого шума и суеты, будто далекая точка, которая внезапно многократно разрослась и оказалась повсюду, заполнив весь мир.

Вода намочила полотенце, и оно прилипло к лицу. Боб попытался держать все отверстия тела наглухо закрытыми и не пускать воду в себя, однако его сопротивление продолжалось считаные мгновения. Вода спустила с привязи безотчетный страх. Свэггер был не из пугливых, долгие суровые годы научили его, как защищаться от крысиных зубов ужаса, как объективно оценивать страдания, анализировать их, словно продукт чужого сознания, научный феномен, подлежащий исследованию. Какое-то время это работало, но затем оборона не выдержала под отчаянным натиском.

Словно со стороны, Боб ощутил, как его тело судорожно дергается и извивается в руках ирландцев. Вся его сила схлестнулась с их объединенной силой, а поскольку мучителей было больше, они одержали верх и в итоге оставили его одного, наедине с водой.

«Вода, вода, кругом вода» — эта забавная строчка из какого-то давно забытого стихотворения содержала суровую правду настоящего. Сознание Боба теперь тоже билось в судорогах, как и его тело, теряя контроль перед лицом неминуемой гибели и влаги, атаковавшей лицо. Боб что есть силы выдохнул в полотенце, исторгнув из себя малую толику того, что успело попасть внутрь, после чего сделал вдох, повинуясь рефлексу, однако воздуха не было — одна неудержимая стена воды, пропитанной холодом и смертью. Вот смерть и пришла, ему самому не раз приходилось разносить ее по миру, превращая батальон «Пантера» в безымянные могильные холмики на чужой земле, простреливая руку Пейну и легкие Шреку, выигрывая в нелюдимых лесах Арканзаса дуэль с генералом, заваливая кубинцев на высокогорной дороге, пуская в свободный полет голову жирного японца, собравшегося осквернить малышку Мико, затем расправляясь с Кондо, мастером фехтования, ошеломленным тем, что его меч отразился от стального бедра Боба, после чего сам Боб всадил ему в грудь свой меч — господи, кровь, сколько же крови было в этом человеке, потом четыре отморозка Грамли, в бакалейной лавке и на стоянке, каждый из которых считал себя непревзойденным стрелком, но вдруг выяснил, что нет, он и в подметки не годится Свэггеру, и наконец двое латиноамериканских громил в перестрелке на перекрестке в Чикаго. Всех их было так много, и вот теперь он должен присоединиться к ним, они заняли ему место в аду, к себе поближе.

Чьи-то руки сорвали полотенце. Хлынул свежий воздух, и Боб жадно его глотнул — чистый эликсир амброзии, несущий жизнь. Его легкие стремительно раскрылись.

— Ну что я говорил, ребята? Крепкий парень, это точно, вот какой наш Бобби. Почти целая минута во вселенной утопления — и ни одного словечка.

— И дерьма тоже нет, — добавил Джимми. — У него в заднице пробка.

— Он силен, — ухмыльнулся Имбирь. — Надо отдать бедняге должное. Впечатляющий старт. Настоящий герой. Энто, ты был прав. Видимо, нам предстоит трудиться всю ночь.

— С другой стороны, — заметил Джимми, — возможно, на этом парень и кончится. Теперь он измотан. Начало удалось ему на славу, но долго он не продержится, особенно теперь, когда уже знает, что это такое и к чему может привести.

Воспользовавшись возможностью, Энто продолжил лекцию.

— И наконец, — произнес он, — существует тип истязателей, к которому принадлежу я: мучитель по долгу. Я не прошу понимания, и если Клара Бартон пристыдит меня в выпуске новостей, я с достоинством приму свою судьбу, оставаясь убежденным в правоте своих поступков, что бы там ни верещали эти изнеженные дамочки, выставляя нас как вселенское зло. Благодаря Энто Грогану и трем его гномам сотня с лишним британских парней вернулись в благословенную Англию, где они пьют черное бархатное пиво мистера Гиннеса и наслаждаются сытным крестьянским обедом. Мы не будем останавливаться на том, что долбаные англичане всегда заставляли своих любимых ирландцев быть мучителями, поскольку знают, что у нас есть сила, которой нет у них, и в то же время мы примем свою участь, увольнение и позор с достоинством, подобающим нашему гордому народу. Так что когда нас четверых накрыли, назвали зверями и выгнали из армии, которой мы отдали свои жизни, мы нисколько не обиделись, честное слово. Мы выполняли свой долг так, как его понимали. И мы приняли все дерьмо, которое выплеснула на нас Клара Бартон. Может, ребята думают иначе, но благодаря тому, что мы сделали ночью в подвале тюрьмы с помощью многих и многих ведер замечательной сопливой воды, и благодаря тому, что мы выяснили, где будут днем любители потрахать верблюдов, мы их перестреляли всех до единого. Видит Бог, снайпер Свэггер, ты один из всех живущих на земле можешь представить, как это было здорово — своими указательными пальцами, нажимающими на спусковой крючок, мы защищали христианскую цивилизацию. Ты читал Оруэлла? Тогда тебе знакома моя любимая фраза про тепло и уют замечательных людей в Англии, и я распространяю эту идею на всю христианскую цивилизацию, потому что крепкие ребята творят черные дела ночью. Вот мы здесь, мы друзья, и все мы творили черные дела, все мы были крепкими ребятами. Снайпер, ты готов к водным процедурам?

Кто мог состязаться в красноречии с поэтом? Только не Свэггер.

— Ступай к чертовой матери, Картофельная Башка!

Энто вздохнул, словно разочарованный неуклюжей остротой, придуманной на ходу Свэггером, и еще больше разочарованный тем, что его герой не Оскар Уайльд, отвечающий отточенными эпиграммами.

— Совершенно пустая фраза. Ругательство, достойное портового грузчика. Мы еще не закончили? — Гроган всмотрелся в мокрое, искаженное от боли лицо Свэггера и сам ответил на свой вопрос: — Нет, не закончили. И все-таки я надеюсь, что ты сломаешься до того, как наступит время завтракать. Второе ведро, ребята.

— Ты слишком много болтаешь.

— Это правда. Проклятие ирландца.

Второе ведро, как живое существо, набросилось на Свэггера сквозь полотенце. Боб стал биться и извиваться, стараясь вырвать последние крупицы кислорода, застрявшие между волокнами ткани, но вода быстро его одолела. Он представил себе скользкого осьминога, монстра из бездонных темных глубин человеческого страха, блестящую желеобразную тварь с мощными щупальцами, крепко стиснувшими его и прижавшими его лицо к центральному сплетению, где сходящиеся ноги образовывали отвратительную, розовую, холодную маску из фильма ужасов, прилипшую к лицу наподобие присоски. Мокрое, противное, скользкое, древнее как океан чудовище стремилось вырвать у Боба душу; он чувствовал, как его тело судорожно дергается в беспощадных объятиях, как его связанные ноги пытаются освободиться, как руки рвутся из пластиковых пут. Боб отчетливо представил себе, как срывает мерзкую тварь с лица, швыряет ее на пол и безжалостно топчет, сокрушая ботинками, а она корчится в бесконечной боли и в конце концов расстается с жизнью, извергая на пол маслянистые зеленые внутренности… Затем Боб куда-то провалился.

— Ты говорил, что он боец, и он действительно боец, — сказал Имбирь, когда Боб пришел в себя, хотя еще не понимал, где находится и что с ним происходит.

Воздух, он вдыхал воздух.

— Практически никому не удается продержаться до отключки, — заметил Джимми, в его голосе прозвучало что-то напоминающее благоговейное восхищение. — Если честно, даже не припомню, отключался ли вообще кто-нибудь. Все впадают в панику, молят о пощаде, но никто не может по своей воле задержать дыхание так надолго, чтобы просто потерять сознание.

— Да, — отозвался Энто, — для такого доходяги силенок у него с лихвой. Мне казалось, что у какого-нибудь верзилы объем легких больше и поэтому он лучше держится под полотенцем, но этот тип — кожа да кости, однако в его тощем теле обитает крепкий дух. И опять же, Имбирь, в штаны он не наложил. Надо было с тобой поспорить. Согласись, Имбирь, я был прав. Я сразу понял, что наш Бобби не обделается.

Энто склонился над Свэггером и пристально всмотрелся в его лицо в поисках ответов.

— Снайпер, ты доставляешь нам слишком много неприятностей.

— Прошу прощения, Энто, — раздался новый голос — наверное, Реймонд, который до сих пор произнес лишь пару слов, — но тебе лучше перестать называть его снайпером. Это напоминает ему, кто он такой, и, возможно, он черпает в этом силы, черт побери.

— Гм, — задумчиво хмыкнул Энто, — справедливо, Реймонд. Может, попробовать обратное?

— Я бы поступил именно так, — заявил Реймонд. — Не поднимай его вверх, швырни вниз. Покажи ему, какое он ничтожество, дай понять, что он не сможет победить, что все карты у нас на руках, сила на нашей стороне. Человек, которого пытают в подвале, — это низшая форма жизни, целиком и полностью зависящая от прихотей мучителей.

— Ты это слышал, долбаный урод? — рявкнул на Боба Энто. — Реймонд считает, что я тебя превозношу, в то время как лучше втоптать тебя в грязь. Ну хорошо, я попробую. Никто не упрекнет меня в том, что я игнорирую дельные советы. Герой? Ты требуха! Гнилое отребье! Желтый понос! Ты пыль. Ты меня слышишь? Ты обыкновенный убийца, прячешься в траве с навороченной винтовкой и ждешь, когда появится какой-нибудь бедолага и ты отнимешь у него все одним нажатием на спусковой крючок, и для тебя ничего не значит, что где-то останется плачущая вдова, голодные детишки, скорбящий друг, безутешный отец, убитая горем мать. Но это ничто для мерзавца, хладнокровно сидящего в кустах, не получившего ни царапины, который высматривает следующую жертву, надеясь вернуться домой, пока ужин еще не остыл. Да, ребята, от одного только его вида меня тошнит. Ну-ка, давайте еще раз его окатим. Расправимся с этой сволочью, чтобы мне не пришлось возиться с блевотиной.

Следующее ведро принесло боль. И только. По всему телу Свэггера разлилась однообразная безликая боль. Она не имела никакого отношения к таким понятиям, как «вода» и «пытка», к тому, кто он такой, что знает и перед кем держится; в ней вообще не было никакого смысла. Выдержка оставила Боба, он впустил в себя воду, по всем каналам, глубоко внутрь, и теперь была лишь чистая, пронзительная, абсолютная боль, исходящая от легких. И однако сквозь все это Боб чувствовал выкрученное назад запястье, там, где острый пластмассовый край гибких наручников впился в тело так сильно, что это ощущение пробилось сквозь покрывало общей агонии. Желая любой ценой сохранить контроль над собственным сознанием, Боб включил какой-то сервомотор, выкручивая руку еще больше. Проклятая пластмасса впивалась глубже и глубже, и он постарался представить себе, как она перепиливает мышечные ткани, безжалостно перетирает их и как те по собственной прихоти отделяются друг от друга, вываливаются наружу, испуская тонкие струйки крови из подкожной сети капилляров, не кровавый поток, а лишь ползущие капельки. Боб сосредоточился на боли, острой, пронзительной боли от крошечной ранки, заслоняясь от полномасштабного надругательства над всем его телом, разумом и…

— Проклятье, ребята, он не собирается ломаться! — возмутился Энто. — Долбаный урод начинает действовать мне на нервы. Мы здорово его отделали, это точно. Что, Джимми, сколько уже ведер?

«Три, — пронеслось в голове у Боба. — Я продержался три ведра».

— Это было седьмое, Энто, — ответил Имбирь.

Семь! Он потерял счет, его сознание включалось и отключалось. Семь. Наверное, пытка продолжается уже несколько часов. Боб понятия не имел, сколько сейчас времени.

Кто-то с силой отвесил ему затрещину. Открыв глаза, Боб не разглядел ничего, кроме мутной пелены, усыпанной звездами, за которой двигались неясные силуэты. Затем ему насухо вытерли лицо, и он увидел, что четверо ирландцев сняли рубашки и остались в одних майках, три здоровяка с бицепсами, покрытыми татуировками, блестящими от пота или пролитой воды, и тощий Реймонд, напоминающий мокрую крысу. Все четверо учащенно дышали, у всех влажные волосы липли к черепу.

«Семь ведер на ваш счет, козлы», — подумал Боб, хотя ему нелегко было вспомнить, кто он такой, почему находится здесь и что происходит. Все это исчезло где-то вместе с пропущенными ведрами.

— Господи всемогущий Иисусе, он крепкий орешек, доложу я вам, — пробормотал Гроган. — Ну хорошо, Свэггер, будь проклято твое черное сердце, сейчас я выложу все начистоту. Слушай внимательно. Я уже чертовски устал от твоего спектакля. На этот раз мы тебя убьем. Если бы тебе было что сказать, ты бы давно все сказал, я в этом уверен. Твое молчание красноречиво говорит: ты от всех скрывал свои находки, иначе ты бы настучал на своих хозяев. Отгородился бы ими от ужасов воды. Помнишь Уинстона из комнаты сто один,[72] когда он в конце концов выдает Джулию, испугавшись крыс, обедающих его носом? Если бы у тебя была какая-нибудь Джулия, ты бы давно уже ее выдал. Значит, никакой Джулии нет…

Что несет этот отморозок?

— …нет никакого Бюро, никаких договоренностей, никаких условных знаков, нет ждущего в засаде спецназа. Ты здесь один, снайпер, мне следовало сразу догадаться, потому что мы, снайперы, — сами по себе, действуем далеко впереди позиции, творим черные дела в полном одиночестве, а когда приползаем назад, все вокруг притворяются, будто нас не видят, ведь мы — это смерть, а они чистенькие, совершенно другая порода, они убивают врага в честном бою, если только у Джонни Мухаммедов нет своих снайперов, но когда это так, все вдруг сразу проникаются к нам любовью. Сейчас ты один, и это означает, что при текущем положении дел ты ничуть не лучше меня. Ты не благородный рыцарь, сражающийся за высокую цель, вроде тех проклятых любителей ковров, ты самый обыкновенный наемник, твою мать. Ты работаешь за деньги и скоро умрешь, и небо не обрушится, и земля не перестанет вращаться. Ты просто сдохнешь. Отлично, ребята, достаточно слов, мне надоело возиться с этим уродом. Свэггер, жаль, что ты окончишь свой путь, утонув в ведре, словно крыса с «Титаника», но такова жизнь.

И снова полотенце облепило лицо, и снова сильные, мускулистые руки стиснули связанное тело, удерживая спазмы утопающего, и снова Боб ощутил ужас проникновения воды внутрь, сначала первые слабые подтеки, нарастающий холод, длинные мокрые пальцы, продирающиеся в рот и нос, чтобы раскрыть их пошире и принести смерть.

Это ведро было голубым. То есть когда вода хлынула сквозь полотенце и охватила все лицо, Боб мысленно вернулся почти на пятьдесят лет назад, вспоминая открытый плавательный бассейн в Литл-Роке, где-то в начале пятидесятых, душный летний день, он вместе с тысячью других ребят плещется и резвится в необъятной голубой влаге, он пробует плыть самостоятельно, и каким-то образом его худые детские руки позволяют ему преодолеть несколько метров, целую секунду он действительно лежит на воде, продвигаясь вперед в такт ритмичным сокращениям мышц, но вот у него заканчиваются силы, он встает на дно и только тут вдруг понимает, что заплыл слишком далеко и теперь вода покрывает его с головой; именно так тонут дети. Маленький Боб, охваченный внезапной паникой, открыл рот, пытаясь крикнуть, но вместо этого в легкие и желудок ворвалась холодная хлорированная вода, нехватка кислорода вызвала вспышку страха, Боб забарахтался, уходя еще глубже, и на какое-то мгновение почувствовал, что умер, увидел вокруг голубую-преголубую вселенную, насыщенную поднимающимися вверх пузырьками, словно все происходило в стакане с газировкой, но внезапно чьи-то сильные руки подхватили его, над ним ракетой ослепительно взорвалось солнце, и в легкие хлынул воздух. Жадно стараясь отдышаться, Боб лежал в руках своего спасителя, которым, разумеется, был не кто иной, как его отец. «Ого, Бобби, ты едва не отправился к Дэви Джонсу.[73] Ты здорово напугал своего старика отца, и мама очень расстроилась бы, — бормотал отец, неся Боба в безопасное место. — Вот уж точно, она бы устроила мне сладкую жизнь».

Отец рассмеялся, и Боб отчетливо увидел его лицо, всего на одно мгновение, лицо человека доброго, храброго, великого, лучшего из живущих на земле, и у Боба вдруг мелькнула мысль: если он умрет, кто будет вспоминать его отца? Никто. Он последний из тех, кто знал Эрла Свэггера из Блу-Ай, штат Арканзас, сына шерифа Чарльза Свэггера. Отец Боба воевал в морской пехоте и получил «Медаль почета» за Иводзиму, затем вернулся домой и еще добрых десять лет прослужил в дорожной полиции штата Арканзас, пока не покинул этот мир из-за ничего не значащего пустяка. И Боб ощутил прилив сил: если вы меня убьете, если я умру в вашей воде, для мира это будет сущая мелочь, но память об Эрле Свэггере также умрет, а этого я допустить не могу.

Время шло.

Отец старел.

Это случилось через несколько лет после случая в бассейне. Папа уезжал из дома вечером. Он шел, даже не оборачиваясь — знал, что сын смотрит вслед, и поднял руку. Пока, малыш. До скорой встречи, сынок. Папа вернется, и мы поиграем, прогуляемся по лесу и все такое, обязательно.

Но отец больше не вернулся. Вместо этого поздно ночью явился полковник, затем Сэм Винсент, газетчики, соседи, а потом какие-то негры из соседнего города. Все молчали, и только мать всхлипывала; полковник присел рядом с Бобом и сообщил, что его отец погиб. В сравнении с той болью, с долгим и упорным путем через пустыню и джунгли, все это дерьмо с пыткой водой ничего не значило.

— Будь он проклят! — взвизгнул Энто, отдаваясь безумной ярости, когда мокрое полотенце оторвалось от лица Боба, казалось, часа через три. — Только посмотрите на этого гада! Он просто пялится на нас своими сумасшедшими глазами снайпера, становится только сильнее. Как думаете, ему это нравится? Или он отрастил себе жабры и может жить в воде? Деградировал обратно в рыбу. Грубая скотина!

И он дал себе волю, двинув Боба рукой с узелками мышц. Боб вместе со стулом с грохотом повалился на пол.

В комнате наступила тишина, нарушаемая лишь учащенным дыханием четверых мучителей. Наконец Энто сказал:

— Приведите его в порядок. Сполосните водой. Дайте ему поесть. Пусть отольет и посрет уже. Надо будет попробовать что-нибудь другое. Проклятая тварь! Наверное, он ирландец, раз у него голова и сердце из стали.

Ник повадился долго спать по утрам, впервые в жизни. А почему бы и нет? Ему не надо никуда торопиться; он просто у себя дома, осажденный журналистами, ждет, когда всевозможные обвинения и расследования приведут к какому-нибудь определенному результату.

Однако в тот день Салли растолкала его в семь утра.

— Мм… Мммм… В чем дело?

— Дорогой, дорогой, просыпайся. Это серьезно.

Ник заморгал, протер глаза, чтобы они раскрылись и впустили дневной свет, и уселся на кровати.

— Что ты имеешь в виду? — пробормотал он, с трудом шевеля языком, прилипшим к пересохшему нёбу.

Салли стояла у окна в аккуратном синем костюме, сверкая стеклами очков в роговой оправе.

— Стервятники, — с отвращением произнесла она, указывая большим пальцем на писак, собравшихся на улице. — Их число увеличилось втрое. А может, вчетверо.

— Хлопни парочку на обратном пути, хорошо? — отозвался Ник.

— Мне только хочется сломать ногу этой маленькой сучке Джеми как-там-ее. Она здесь, бледная, бесцветная маленькая зомби. Это она пригвоздила меня в деле Мейсона, подкараулила на лестнице в зале суда. Я до сих пор с ней не расквиталась.

— Знаешь, — ответил Ник, — гораздо дешевле их убивать. Если ты кого-нибудь покалечишь, тебе придется содержать его до конца жизни. А если просто прикончишь, дружки погибшего потеряют к тебе интерес через пару недель.

— Ну ладно, дорогой, мне пора бежать. Совещание в половине одиннадцатого. Желаю тебе приятно провести день.

— Сомневаюсь, что это получится.

Салли развернулась и ушла, излучая деловитость и целеустремленность. Случившееся ее нисколько не затронуло; она не сомневалась, что ее Ник в конце концов будет торжествовать победу, как и всегда.

Лежа в кровати, Ник услышал, как хлопнула входная дверь, поднялись ворота гаража, «вольво» Салли выкатил на улицу, и журналисты нехотя расступились, давая проехать.

«Боже милосердный», — подумал Ник, глядя на огромную толпу, устроившуюся на лужайке перед домом. Трава уже была растоптана в месиво, повсюду валялись пластмассовые стаканчики и упаковки от гамбургеров из «Макдоналдса»; соседям все это смертельно надоело, хотя они молчали, поскольку сами работали в государственных учреждениях и знали, что такое случается время от времени. Вот плата за карьеру в городе власти.

Прошлепав босиком в ванную, Ник побрился впервые за три дня, принял душ, затем натянул голубые джинсы, кроссовки и свою любимую толстовку с капюшоном, с логотипом университета штата Виргиния. Очки его лежали там, где он их оставил, что бывало не чаще пары раз в месяц, — невидимые человечки, которые приходили в темноте и перекладывали с места на место его вещи, как правило, поступали так же и с очками. Ник спустился вниз, сварил чашку отличного крепкого дымящегося кофе и взял поднос с завтраком, приготовленным Салли. Он включил телевизор, и в новостях в кои-то веки не показывали его лицо и не сообщали новые захватывающие подробности. Значит, те ребята, что караулили на лужайке, вырвались вперед, а местное телевидение отстало и не успело прислать съемочную группу.

Сначала Ник хотел выйти в Интернет, прочитать свежие выпуски и узнать о развитии событий, но затем решил, что все это бессмысленно. Встав из-за стола, он подошел к двери — сегодня никакой пробежки, чересчур много кретинов на крыльце — и открыл ее.

— Ник, Ник, что вы можете сказать о фотографии в «Таймс»?

— Ник, вы действительно там были? Сколько вам заплатили? Почему вы не хотите с нами общаться?

— Ник, вы что, просто забыли об этой фотографии? Она вылетела у вас из головы?

— Ник, вы сегодня же подадите в отставку? Хотите избавить Бюро от хлопот с предъявлением обвинения, слушаниями и прочей суеты?

— Ник, вы уже встречались со своим адвокатом?

— Ник, все это напоминает классическое греческое произведение, где могучий герой совершает ошибки из-за своего ошибочного представления о…

— Ребята! — Ник поднял руки, и на толпу тотчас же опустилась практически полная тишина. — Я не могу дать никаких комментариев, я понятия не имею, о чем вы, черт побери. И я не встречался со своим адвокатом, потому что его у меня нет.

— Теперь он вам определенно понадобится. — Казалось, эти слова произнесли одновременно человек десять.

Кто-то извлек экземпляр утренней «Таймс», газету передали по цепочке через толпу и вручили Нику. Он увидел свое собственное лицо в окружении двух типов, якобы представителей ФН; он стоял с винтовкой в руках и смотрел на мишень, которую только что поразил. В снимке было что-то ужасно знакомое, однако ничего определенного в памяти не всплыло.

«НА ФОТОГРАФИИ СОТРУДНИК ФБР С ПРЕДСТАВИТЕЛЯМИ ОРУЖЕЙНОЙ КОМПАНИИ», — гласил заголовок.

Ниже следовал подзаголовок — в конце концов, это же была «Таймс»: «Улики опровергают утверждение Мемфиса о том, что у него „не было никаких контактов“ с бельгийской фирмой».

Разумеется, статью написал Дэвид Банджакс. Начиналась она так:

«О господи! — подумал Ник. — Вот от чего предостерегал мой добрый приятель и собутыльник Билл Феддерс. Не предостерегал. Просто советовал приготовиться к худшему».

Ник посмотрел на фотографию и на какое-то мгновение наполовину поверил, что бывал в Колумбии, штат Южная Каролина. Да и кто бы не поверил? И как утверждать обратное перед лицом такого убедительного наглядного доказательства? Но что это за две ухмыляющиеся рожи по обе стороны от него? И как, черт побери, ему удалось добиться такой великолепной кучности на дистанции триста ярдов?

— Ник, Ник, ваши комментарии.

— Пока что у меня нет никаких комментариев, — ответил Ник, ныряя обратно в дом.

О боже. Усевшись на диван, он смотрел на фотографию так долго, что она уже начала казаться ему настоящей. Ник порылся в памяти: может, у него просто вылетело из головы?

Но это же нелепость. Оставим амнезию для плохих фильмов пятидесятых годов.

Снимок определенно липовый. Однако было в нем что-то знакомое, не дававшее Нику покоя, уходящее корнями в прошлое, хотя он и не мог за это ухватиться. Двух других мужчин он совершенно точно не знал. Затем винтовка: с ней тоже было что-то не то, однако мозг Ника опять же не находил нужной информации. Ник понял только одно: сегодня ему придется надеть костюм.

Налив себе кружку кофе, он поднялся наверх и открыл гардероб с пестрой коллекцией рабочей одежды. Гм, какой оттенок серого? В конце концов Ник решил остановиться на среднем варианте: костюме цвета серых корпусов военных кораблей, накрахмаленной белой рубашке и галстуке красных тонов. Его ботинки были начищены до такого блеска, что их сверкающие черные мыски наводили на мысли о смерти, раке мозга и уплате налогов. Ник уже натянул брюки и застегивал рубашку, когда затрезвонил телефон.

— Мемфис, — произнес Ник, по определителю номера поняв, что звонят из кабинета директора.

— Специальный агент Мемфис, сейчас с вами будет говорить директор.

— Хорошо.

Ник подождал, и вот уже сам директор торопливо пожелал ему доброго утра.

— Доброе утро, сэр, — отозвался Ник.

— Ник, полагаю, ты видел утренний выпуск «Таймс».

— Да, сэр.

— Ты уже нанял себе адвоката?

— Нет, сэр, пока не нанял, ведь отстранение от работы было неофициальным. Я надеялся, что все затихнет само собой, когда будет готово заключение криминалистов о подлинности документов. Что-нибудь изменилось, сэр?

— В общем, Ник, боюсь, нам нужно все обсудить. Ты можешь приехать сегодня для долгой беседы?

— Ну, особых дел у меня все равно нет, — заметил Ник.

— Отлично, утро у меня расписано, и обед я тоже не могу пропустить, так что давай в три часа дня.

— Да, сэр.

— Ник, я пришлю за тобой машину. Судя по голосу, ты не слишком нервничаешь, но я предпочел бы не рисковать.

— Это было бы просто замечательно. Вдруг я потеряю самообладание и, выезжая на улицу, передавлю до смерти девятнадцать борзописцев.

— Вероятно, это сделало бы тебя национальным героем. Хорошо, Ник, машина приедет за тобой в два.

— Благодарю вас, сэр.

Ник полностью оделся, но затем, повинуясь бунтарскому духу, сорвал с себя белую рубашку, швырнул ее в корзину с грязным бельем и надел вместо нее голубую. «Пусть это станет посланием!» — подумал он, завязывая галстук.

Сняв гибкие наручники, ирландцы нацепили вместо них кандалы, предоставившие Бобу большую свободу движений. Ему позволили сходить в ванную. Затем последовала тщательно подобранная еда: богатые белками батончики, замороженное блюдо, разогретое в микроволновке, банка диетической кока-колы. Боб съел все, поражаясь тому, как же он голоден, несмотря на отчаянный недосып. Он начал было чувствовать себя вернувшимся к цивилизации, но тут ему завязали глаза.

После чего Джимми и Реймонд провели Боба, шаркающего маленькими шажками связанного человека, по коридору, направляя его своими массивными тушами, втолкнули в какую-то дверь и усадили на складной стул. Минут пять Боб слушал за спиной возню явно с механическим устройством, насколько он смог понять, небольшим аппаратом, гадая, завершилась ли фаза с водой и не начнется ли теперь фаза с электрическим генератором и подачей разрядов к интимным местам. Но тогда зачем его накормили?

— Ну хорошо, снайпер. — Энто бесшумно опустился рядом с Бобом. — Наверное, так угодно Богу, но ты мне нравишься. Я полюбил тебя, как мужчина мужчину. Какой же ты герой! Господи, мне бы хотелось быть таким же.

— Эй, ты что, записался в гомики? — спросил Имбирь.

— Похоже на то, мальчики, но на самом деле это совсем другое. Нет, я не собираюсь трахать этого парня, просто выплачу ему то, что он заслужил. Все мы бьемся над проблемой, как его сломать. Задача не из приятных, но ее нужно выполнить, ведь так?

— Точно, — подтвердил Реймонд.

— Но посмотрите, что сделал наш Бобби. Он показал всему миру, какие мы, снайперы, хорошие, храбрые, сильные, лучшие из лучших. Он представил нас благородными рыцарями, а не теми подлыми кровожадными собаками-убийцами, какими мы были на протяжении многих лет. Он выдерживал испытание водой весь остаток ночи, все утро и даже половину дня. Он крепкий парень, никто не сможет это отрицать. Да уж, он такой.

— Энто, ты думаешь, его нельзя сломать? — уточнил Реймонд.

— Возможно, еще не все потеряно. — Энто повернулся к Бобу. — Мы с ребятами установили, что небольшой перерыв, отдых, какая-то новая информация и даже надежда могут произвести огромный эффект. Человек осознает комфорт нормальной жизни, и еще одна сессия с ведрами перестанет казаться ему такой уж привлекательной. Он вдруг поймет, что не сможет набраться твердости, и решит сдаться, так что надобность в водных процедурах отпадет сама собой. Все мы устали, всех нас клонит в сон, поэтому так будет лучше для всех. Ты не слишком крепкий для новой пытки. Поэтому я придумал вот что. Сейчас я покажу тебе ту маленькую фиговину, из-за которой все случилось. Ты увидишь ее, поймешь, в чем дело, и для такого человека, как ты, отправившего на тот свет почти три сотни бедных невинных душ, станет очевидно, что, по нашим с тобой меркам, это пустяки. И ты начнешь гадать, за каким хреном тебе терпеть муки с утоплениями и блевотиной ради такой никчемности? Ну а когда эта мысль пустит корни у тебя в сознании, мы снова поговорим и посмотрим, нельзя ли уладить нашу маленькую проблему полюбовно, так, чтобы все были счастливы. Ты готов?

Повязку сняли. Боб заморгал, щурясь от света, привыкая к вернувшейся способности видеть. Наконец он смог разглядеть небольшую комнату, застеленную линолеумом, безликую и пустую. Перед ним был настоящий киноэкран, не плоский плазменный монитор чудовищных размеров, а старый белый экран со специальным блестящим покрытием для лучшего светоотражения, настоящая реликвия пятидесятых. Экран был установлен на шаткой треноге: на таком Оззи показывал Гарриет и ребятам домашнее видео.[74]

— Пришлось здорово побегать, разыскивая это антикварное чудо, — сообщил Гроган. — Однако именно старые вещи — вот подлинные сокровища. Итак, снайпер, ты, наверное, думал, что наша маленькая тайна имеет какое-то отношение к некой давно забытой жестокой трагедии? Гм, давайте-ка пофантазируем. Жители деревни отказываются оставить свои дома и освободить место для прокладки трубопровода, и подрядчики безжалостно расправляются с их черными языческими задницами. Что-нибудь в таком духе? Или это какая-то масштабная деловая сделка, которую его светлость Констебл провернул с русской мафией, «Аль-Каедой» и национальной гвардией. Краденые боеголовки для жителей Молуккских островов, тяжелая вода для албанцев, отравленное птичье дерьмо для индейцев дакота, мечтающих о своем независимом государстве. Но нет, ничего такого, всего лишь один человек пытается скрыть свою давнюю ошибку и отмазаться от того, что ты, я, ребята и все, кто сражался за родину и короля, делали так хорошо. Случилось нечто, чего не должно было быть, трагическая смерть, однако так устроен наш порочный мир, так было прежде, так происходит сейчас и так будет всегда. Такова цена действия: трагедия, преступление и позор. Но верно ли только из-за чистой справедливости разрушать создаваемое годами, тогда как более подобающей линией поведения было бы прощение, за которым последует забвение? Я говорил об этом с его светлостью, поскольку должен был знать правду, перед тем как вместе со своими ребятами взяться за работу. Я хотел понять, праведно ли то дело, за которое я принимаюсь с риском для себя и своих ребят. Его светлость продавал свой товар, и я был придирчивым покупателем. Так вот, сейчас я постараюсь убедить тебя так, как он убедил меня, и, когда я закончу, ты поймешь, что следует делать, — я в этом уверен. Имбирь, начинай сеанс.

Свет погас. У Боба за спиной раздался стрекот старого маленького кинопроектора, тоже допотопного; яркий луч света выплеснулся на экран, затем сменился полупрозрачностью заправочного конца, который проезжал в щель между лампой и линзой, мелькая царапинами, пятнами и волосками. Таинственные звуки, знакомые каждому, кто учился в школе в период где-нибудь с 1945-го по 1985 год, — особое щелканье со скоростью двадцать четыре кадра в секунду, спрятанное в скрежете смазанных шестеренок, — наполнили темноту комнаты, заворожив горстку зрителей.

Свэггер увидел на экране черно-белое, зернистое, плохо освещенное, дергающееся мертвое изображение какого-то помещения, заполненного людьми в одежде давно минувшей эпохи под названием начало семидесятых. Он смотрел на лохматые прически, закрывающие уши, расклешенные джинсы, обилие вещей с армейских складов, никаких бейсболок. По двум очередям, выстроившимся к двум окошкам, за которыми сидели кассирши, Боб понял, что съемка сделана в банке камерой видеонаблюдения, подобной той, что обессмертила Патти Херст.[75] У окошка стоял высокий хиппи, без бороды, но с усами. Точно банк? Тогда это ограбление, тот самый знаменитый день в истории левого движения, 10 февраля 1971 года, когда Джек Стронг и Митци Рейли, по крайней мере как утверждали их недоброжелатели, провернули ограбление филиала Федерального банка в Ньякетте, тем самым покинув ряды радикальных преступников-дилетантов и навсегда превратившись в профессиональных убийц. Каким-то образом эту ленту похитили из полицейского хранилища, после чего, благодаря сложным политическим хитросплетениям радикального подполья тех дней, она попала к Оззи Харрису, известному своей честностью, своей неподкупностью, своей преданностью делу. Лучшего защитника Стронгов невозможно было представить.

Но когда началось действие и двое незнакомцев, появившись в зале, внезапно выхватили оружие и застыли в нерешительных позах, проникнутых влиянием кино, Боб понял, что это не Джек и Митци. Только не они. Конечно, это были радикальные хиппи, в одежде с армейских складов, в кепи, парень с отвислыми усами, девчонка с всклокоченными, словно наэлектризованными волосами, выбивающимися из-под кепи, оба в темных очках, но это определенно были не Джек и Митци, по телосложению, по цвету кожи, по резкости движений, по стиснувшему их страху, когда они заорали на бедную девушку за окошком, в то время как остальные посетители пятились назад, подчиняясь уже своему страху, а кинокамера безучастно наблюдала за этим со своей высоты.

Значит, вот почему Оззи Харрис на смертном одре решил передать эту пленку Джеку и Митци: кадры бесспорно доказывали, что не они преступники, совершившие то дерзкое ограбление; это была какая-то другая радикальная пара. Старая запись рассеяла бы туман неоправданного насилия, лежащий на Джеке и Митци, сняла бы с них обвинение в убийстве ради денег. Возможно, как это бывает иногда с общественным мнением, она положила бы конец их ненавистной ссылке и позволила бы вернуться в нормальную жизнь. То есть старик Оззи был уверен, что делает замечательный подарок своим друзьям, единственным людям, остававшимся с ним в последние дни его жизни.

Однако Оззи не предполагал, что по какой-то причине, до сих пор неясной, эта лента приобретет для Джека и Митци еще большую важность, откроет новую возможность, от которой они не смогут отказаться, какой-то соблазн, перед которым они не устоят. И именно этим путем пошли Стронги: не к спасению, а к обогащению, как многие и многие лишившиеся блеска странники. Последней целью бывших борцов за светлое будущее были не «революция сейчас», не «подарим миру шанс», а «дайте денег». Они затеяли игру по-крупному, и, как это уже случалось со многими честолюбивыми крысами, все закончилось мозгами, размазанными по ветровому стеклу, и полицейскими, равнодушно жующими сэндвичи у мешков для транспортировки трупов.

Что же касается настоящих грабителей на экране, Боб не сомневался, что, если провести несколько минут в Интернете, копаясь в портретных галереях героев радикального движения, собранных на некоторых страничках Всемирной паутины, можно выяснить их имена. Но Энто избавил его от лишних хлопот.

— Его светлость сказал мне, что парочка с пугачами — это Майлз Гольдфарб и его подружка Аманда Хиггинс, их вскоре убили в перестрелке в Сан-Франциско с участием ФБР и полиции. Они бежали с Восточного побережья на Западное, их объявили в розыск по совершенно другому делу, на них донесли, им предложили сдаться, а когда они отказались, их буквально изрешетили пулями. Так что правосудие иногда все-таки торжествует.

Боб наблюдал, как в зловещем немом фильме почти сорокалетней давности раскручивается драма. Девушка-кассирша пришла в себя и начала просовывать в окошко пачки денег, а подскочившая к стойке Аманда бросала их в мешок, настолько напоминающий кинореквизит, что на нем недоставало лишь значка «$». Тем временем стоявший сзади Майлз возбужденно размахивал длинноствольным револьвером 38-го калибра, выкрикивал противоречивые приказания, топал ногой, пытаясь совладать с проблемами мочевого пузыря, прямой кишки и нехватки воздуха, и дожидался, когда мешок станет достаточно тяжелым, чтобы можно было говорить об успехе.

Это были совсем другие времена. Стойка с пистолетом в обеих руках, изобретенная на далеком Западе в конце шестидесятых — начале семидесятых и принесенная в массы Старски и Хатчем,[76] еще не получила распространения, поэтому все держали оружие в одной руке, что на экране смотрелось по-детски, особенно здоровенная штуковина в правой руке бандита Майлза, который, казалось, был перепуган не меньше всех остальных. Он размахивал револьвером из стороны в сторону, подпрыгивал на месте, словно клоун, которому облили задницу холодным рассолом, и находился на грани срыва. Тем временем Аманда, сохранившая чуть больше самообладания, сгребала деньги. Один раз она даже наклонилась и подобрала с пола упавшую пачку.

Правило этого мира: когда неприятности происходят, они происходят быстро. Так и случилось 10 февраля 1971 года в Ньякетте, в филиале Федерального банка. За спиной чрезмерно возбужденного Майлза вдруг появилось расплывчатое пятно, поскольку действующие лица двигались быстрее, чем возможно запечатлеть при скорости двадцать четыре кадра в секунду. Пятно остановилось и оказалось двумя вооруженными охранниками инкассаторской машины, которых предупредили прохожие. Охранники в форменных двубортных кителях с аксельбантами также держали револьверы одной рукой; они также были перепуганы и возбуждены, также глупо размахивали оружием, однако победа осталась за ними, по крайней мере так казалось.

Словно предвидя провал, Майлз сразу же сломался. Его руки взметнулись вверх еще до того, как он оглянулся выяснить, вооружены ли противники, и это, скорее всего, спасло ему жизнь, потому что, если бы он обернулся, инкассаторы, чьи нервы были на пределе, наверняка открыли бы огонь и завалили его, Аманду, кассиршу, а также всех, кому не посчастливилось оказаться на линии прицеливания панической двенадцатизарядной канонады. Затем Аманда бросила мешок и подняла руки. И на какое-то мгновение расплывчатое мельтешение превратилось в застывшую картину, кинокамера, направленная вниз под углом сорок пять градусов, запечатлела пять человек, совершенно неподвижных: кассиршу, двух грабителей и двух охранников, а тем временем продолжался отсчет времени, казалось оставляющий несвершившееся насилие в прошлом. Бедная кассирша даже не догадалась пригнуться, теперь, когда ее присутствие на линии огня больше не требовалось.

И тут все переменилось.

Новое мельтешение, новое безумие, опять кошмар в духе семидесятых. От стада перепуганных клиентов, отхлынувших назад и сгрудившихся у дальней стены, отделился человек, он неестественно выставил вперед руку, обычно клиенты в банке так не делают. Это объяснялось тем, что в руке он держал оружие, еще один револьвер, несомненно кольт или «смит-вессон», произведенный где-то здесь, в Новой Англии. Это был тот самый высокий парень-хиппи, впервые замеченный у окошка кассы, теперь в образе неприкрытой яростной контркультуры: копна ниспадающих на уши волос в духе Благородного принца,[77] совершенно неуместные на его лице усы а-ля Сапата,[78] одежда той эпохи: джинсы в обтяжку, куртка армейского образца, надвинутое на лоб черное матросское кепи. Парень ничем не выделялся среди остальных клиентов, только теперь у него в руке был револьвер. Он держал его низко, по-ковбойски; судя по всему, у него не было никакого опыта, но он находился так близко, меньше чем в шести шагах от ближайшего охранника в форме, что просто не мог промахнуться. Парень сделал шесть выстрелов, за одну секунду использовав все патроны, и стрелял он быстрее, чем сменялись кадры кинопленки, поэтому третий, четвертый и пятый выстрелы оказались между кадрами, а запечатлелись только первый, второй и последний. Несомненно, порох был бездымный, однако по современным меркам туманное облачко все равно было большим, а вспышки показались лезвиями ослепительного сияния на фоне зернистой фактуры реальности, заснятой на пленку, на мгновение сверкнувшими и исчезнувшими. Охранники, застигнутые врасплох, не успели даже оглянуться. Боб определил, что пять или даже все шесть пуль 38-го калибра поразили их, проходя справа налево, через бицепсы и дальше через грудную клетку и жизненно важные органы. Один просто уступил смерти, словно мешок, сброшенный из кузова грузовика, и рухнул на пол, некрасиво, так и не поняв, что случилось. Второй пытался среагировать и даже начал оборачиваться, чтобы открыть ответный огонь, но тут у него подогнулись колени, сообщая о приближении смерти, он сел на пол в вертикальном положении, после чего сжался в позу зародыша и умер.

Еще одно неподвижное мгновение, хотя можно было разглядеть, как на заднем плане объятые ужасом клиенты пятятся все дальше; кассирша зажала уши руками, потому что выстрелы прогремели слишком громко. Майлза колотило в безудержной панике, Аманда застыла, завороженная кровавой драмой. Затем, чересчур поспешно, Майлз и Аманда перескочили через упавших охранников и устремились к двери, предположительно к ждавшей машине. Однако у третьего стрелка хватило ума метнуться к стойке и подобрать упавший мешок с деньгами, после чего он приказал клиентам оставаться на месте, подкрепив свои слова угрожающими движениями револьвера, уже полностью разряженного, однако никто, судя по всему, не обратил на это внимание. Затем стрелок нагнулся, подобрал брошенный револьвер Майлза, но не убежал в панике, а хладнокровно спиной пошел к выходу, держа толпу под прицелом. В дверях он развернулся и скрылся.

— Ты его узнал? — спросил Энто, когда фильм оборвался, сменившись царапинами и пятнами свободного конца. — Да, это он. Тогда ему был двадцать один год, его только что выгнали из престижного университета. Он понимал, что придется с позором возвращаться на Юг, где ждет разочарованный папаша, который заставит его вкалывать в каком-нибудь самом нудном отделении своей строительной фирмы. Малыш Томми не был готов к такой жизни, поэтому окунулся в бостонское подполье, отпустил длинные волосы и гвардейские усы. Плохо, что у него не хватило гормонов отрастить бороду. Он курил травку, трахался с кем ни попадя, ходил на демонстрации, пил дешевое вино и встречался с разными людьми. Каким-то образом он стал прикрытием при ограблении банка, затеянном тогдашними радикальными героями. Его все знали только как Томми, и он сам лишь потом выяснил, кто были эти мальчишки и девчонки, в духе ИРА любившие всякие штучки вроде боевых прозвищ. Для него Майлз и Аманда были Ником и Норой — такие революционные псевдонимы они себе выбрали. Томми выдали деньги на проезд, и в тот же вечер он отправился на автобусе в Атланту, где, можно поспорить, сразу же сбрил усы, постригся и стал аккуратным и ухоженным, каковым остается по сей день, а в Бостоне он с тех пор не был ни разу. Кинопленку каким-то образом выкрал из полицейской фотолаборатории сотрудник, симпатизирующий радикалам, а поскольку потерю искали, он доверил ее тому, кого любили все тогдашние мальчишки и девчонки, — святому журналисту-коммуняке О. З. Харрису. У него эта улика пролежала тридцать с лишним лет, а тем временем Том Констебл строил свою жизнь, радуясь тому счастливому обстоятельству, что отец его умер в расцвете сил, оставив ему все свое состояние. Приняв этот подарок судьбы, Том многократно его увеличил, превратив в нечто гигантское, знаменитое на весь мир. Итак, снайпер, теперь ты полностью в курсе. Неужели собираешься растоптать человека за минутную глупость, совершенную столько лет назад? Хочешь опозорить его имя? А как же милосердие? Как же тысячи сотрудников, которые зависят от успешного бизнеса его светлости, чему, разумеется, сразу придет конец, как только станет известно о его падении? Как же двести с лишним миллионов на благотворительность, выделенные за все эти годы, возможно, из-за чувства вины перед двумя пристреленными охранниками? В нашем плохом мире это большое добро, и оно перевесит мгновение безумия. И кто ты такой, чтобы судить Тома? Ты убивал, убивал и убивал, в основном бедолаг, делавших то, что они считали долгом перед родиной. И за это могущественный Боб Ли подстреливал их с расстояния в милю. Некоторые из них наверняка никого не убили и, скорее всего, так никого и не убили бы, поскольку тебе прекрасно известно, что большинство рядовых лишь отбывает срок до возвращения домой. Ты наверняка угробил кучу крестьян, которые ни сном ни духом в политике и патриотизме, простых работяг, помимо воли отправившихся в дозор, где их скосил всемогущий снайпер одним нажатием на спусковой крючок. И ты собираешься судить другого человека за то, что он тоже нажал на спусковой крючок, причем разгоряченный, а не хладнокровно исполняющий смертный приговор, как это принято у снайперов?

Боб молчал. Он не промолвил ни слова после фразы «Ты слишком много болтаешь», которая, казалось, была произнесена еще в юрский период, но на самом деле лишь в триасовый — ДНП: «до начала пыток».

— Энто, ты до него не достучался, — заметил Джимми.

— Сам вижу, — отозвался Энто. — Наш Бобби не желает говорить. Он просто таращится своими глазами, превратившимися в маленькие твердые ядрышки ненависти, в черные зерна кукурузы. Дайте ему пистолет, и через секунду мы будем трупами. Бобби твердый человек. Он ничего не прощает, словно боевик из ИРА, черт побери.

— Сейчас я с ним немного поработаю, — заявил Имбирь. — Выбью несколько зубов, может, это выбьет из него несколько слов.

— Я этого не допущу, Имбирь. Мы мучители-джентльмены, а не сумасшедшие изверги, готовые размозжить себе в кровь кулаки. Хорошо, Свэггер, проявляй свой несгибаемый характер. Но сейчас я выложу кое-что, что, возможно, лишит тебя покоя, даже если мы оставим тебя на несколько часов одного в темноте. Лучшего предложения ты не получишь никогда, никогдашеньки, можешь даже не мечтать, за весь черный парад жизни, полной бессмысленных убийств. Хочешь — называй это профессиональной любезностью, снайперской честью, хочешь — считай проклятой сентиментальной слабостью, но выслушай меня и отправляйся спать, а потом посмотрим, удалось ли нам обеспечить твое молчание.

Набрав побольше воздуха, Гроган откинулся назад и уставился на Боба.

— Дело вот в чем. Есть предложение, на которое ты даже не надеялся. Ты получаешь свою жизнь.

— Как же так? — вмешался Имбирь. — Ты согласовал это с его светлостью?

— Помолчи, Имбирь. Его светлость отправился играть в ковбоев. Так что все решаю я, но если тебя это беспокоит, то напомню: его светлость не Клара Бартон. Так что, ребята, мы просто отпустим снайпера. Нам потребуется только его содействие, а затем честное слово. Он получит свободу, вернется к своим дочерям и той красивой женщине, к своей ферме или какой там еще земле обетованной. Только представь себе, подумай хорошенько: дом, очаг, любовь. Ты уже мысленно попрощался со всем этим, но, возможно, преждевременно.

Наступившая тишина быстро стала неуютной. Боб молчал, глядя в пустоту, будто слова Энто не имели для него никакого значения.

— Сейчас ты посулишь ему бабки, — предположил Джимми.

— На деньги он плюет, правда, снайпер? Он идеал, а мы четверо лишь плохенькие третьи копии. Доллары только запятнают его благородство. Нет, мы купим его другим. Мы должны заплатить ему честью.

— О чем это ты, Энто? Честь не монета, которую можно передать из рук в руки.

— Тут ты ошибаешься. Вот мое предложение, снайпер. Ты соглашаешься все это забыть. Поскольку ты держишь обещания, я уверен, что как ты скажешь, так и сделаешь. Мы, наемники, выполнили заказ его светлости. Но должна быть изюминка, и вот она: я уберусь отсюда, но не в Испанию, а в какое-нибудь другое место, похуже, и уже там взорву бомбу. Я выдам тебе его светлость на блюдечке, во всем признаюсь федералам, с копиями во все газеты и в Сеть. Я выложу все в долбаный Интернет. Представлю кое-какие специфические доказательства, отпереться от которых невозможно. Тем самым брат Хичкок будет очищен от обвинений и снова поднимется на пьедестал. А его светлость будет низвергнут. Я оскверню кодекс чести наемников, причем трусливо, в какой-нибудь стране, не имеющей соглашения с Америкой о выдаче преступников. Я буду жить в позоре и стыде, подсяду на наркотики и через пять лет убью себя сверхсильной дозой удовольствия. Вряд ли его светлость попадет под суд и отправится в тюрьму, но уверен, что его репутация будет разрушена и травля на протяжении оставшихся лет обеспечена, что, вероятно, ускорит конец. Итак, снайпер, подводим итог: в мире восстановлена справедливость, а ты жив и имеешь возможность все это видеть. Лучшего предложения не получал ни один человек.

Свэггер молчал.

— Однако в его глазах я увидел тень мысли, — сообщил Имбирь. — Зрачки расширились, затем сузились и обратились к небу, то есть он задумался. Мысль пустила ростки у него в сознании. Ты делаешь этому человеку чертовски замечательный подарок, Энто, и он это понимает. Лично я ни за что бы так не поступил, снайпер. Я бы всадил тебе пулю в голову, и точка. Тебе повезло, что здесь заправляет Энто, который гораздо умнее всех нас. — Имбирь повернулся к Грогану. — Он еще не готов говорить, но пусть он проспится, а затем окажется перед выбором: или вода, разъедающая легкие, или правосудие в мире, о котором он даже не мечтал. Надеюсь, он примет правильное решение.

— Возможно, он просто устал, Имбирь, — заметил Реймонд. — В конце концов, ему выпало гораздо больше, чем нам, а я определенно с ног валюсь.

— Ну хорошо, мальчики, — заключил Гроган, — упакуйте снова его запястья и щиколотки в гибкие наручники; в этих кандалах у него слишком большая свобода движений. Потом отведите в камеру; мы дадим ему немного покемарить и сами отдохнем. А потом так или иначе завершим дело.

Мемфис почувствовал себя кинозвездой, только без приятной части. Когда перед домом остановилась машина и он направился к ней, его буквально захлестнуло человеческое море. Вокруг защелкали цифровые «Никоны», замигали вспышки, зажглись лампочки видеокамер, словно все эти люди ждали, что он им поклонится, помашет рукой и проводит богиню к лимузину. Но яркие лезвия света резали Ника, он непроизвольно вздрагивал и съеживался, как преступник. Вопросы висели в воздухе, и хотя Ник притворялся, что не слышит их, разве можно было от них укрыться?

— Ник, сколько денег вы получили от оружейной компании?

— Ник, вы подадите в отставку сегодня?

— Ник, поставит ли крушение вашей карьеры крест на карьере вашей жены?

— Ник, вы сожалеете о своей любовной связи с оружием? Это разбило вам жизнь?

— Ник, вы являетесь членом Национальной стрелковой ассоциации?

Он уворачивался и уклонялся, отскакивал в сторону, и в конце концов ему удалось добраться до автомобиля, не растеряв достоинство.

— Трогай, — велел он водителю. — Сдавай назад, дави всех, мне без разницы.

Но водитель, хороший парень из федеральной службы охраны, лишь рассмеялся, не теряя хладнокровия, и вскоре машина уже въехала в центральную часть Вашингтона. По обеим краям федеральной реки тянулись берега автостоянок, над которыми тут и там возвышались величественные мраморные монументы. Через реку были перекинуты изогнутые арки белых мостов, а сияющие белым мрамором здания в древнегреческом стиле провозглашали торжество демократии. «Ну да, только тот, кто придумал демократию, никогда не слышал о „Нью-Йорк Таймс“», — подумал Ник.

Водитель доставил его на место чуть раньше назначенного срока, к непримечательной боковой двери, выходящей на Эйч-стрит, поэтому Ник, скрываясь в крепости имени Гувера, был избавлен от внимания в духе Кларка Гейбла. До встречи с директором оставалось еще немного времени, и Ник направился в оперативный отдел. Ему было любопытно, открывает ли перед ним двери его пропуск с вмонтированной микросхемой или же дежурные, держащие ухо востро, уже определили его как персону нон грата. Однако все двери распахивались, лифт останавливался на всех этажах, и Ник удивился, как быстро попал в царство, которым совсем недавно сам повелевал. Прежде чем его увидели, он увидел всех: Филдса, Старлинг перед компьютерным монитором, десяток других сотрудников, прильнувших к экрану или разговаривающих по телефону, — все поглощены работой, словно вокруг не клубится грозовая туча. Собственный кабинет Ника за стеклянной перегородкой оставался прежним: стена славы с фотографиями, отмечающими этапы его карьеры, со всеми остановками в маленьких и не очень маленьких городах, триумфы и неудачи, снимки вдвоем с Салли на том или ином курорте, снимки с теми четырьмя мужчинами, которые меняли друг друга на посту директора, снимки с двумя сенаторами и другими представителями класса вашингтонских пресмыкающихся и так далее и тому подобное. За письменным столом сидел Робот, и хотя Нику следовало бы презирать Робота, на самом деле он относился к нему спокойно, как к человеку, который просто чересчур много внимания уделяет собственной карьере, к тому же Робот не спешил очистить кабинет от следов пребывания Ника Мемфиса — опозоренного бывшего главы оперативной группы.

Наконец его заметил Филдс.

— Ребята, к нам Ник пожаловал! — радостно воскликнул великан, и тут же дюжина голов повернулась к дверям.

Ник явился не из долгого плена, его неофициальная ссылка продолжалась всего неделю, и все же в комнате воцарилась атмосфера радушной встречи. Все повскакивали с мест и устремились к Нику, спеша пожелать ему всего наилучшего.

— Мы рады снова видеть вас, Ник, — с теплотой в голосе произнес Филдс, и его глаза сверкнули, правда не силой ума. — Я верил, что вы справитесь со всем этим дерьмом. Мы знаем, кто за ним стоит.

Старлинг улыбнулась. Ник улыбнулся в ответ, но тут его окружили со всех сторон, и он ограничился лишь такими банальностями, как: «О, ребята, счастлив вас видеть. Эй, как у вас дела? Отличная прическа. У тебя новый галстук? Как поживает Мери?»

Наконец Ник спросил:

— Ну а теперь кто-нибудь введет меня в курс дела? Что тут у вас?

— Ну… — начала Старлинг. — Я работаю над подготовкой отчета, еще мы перебрали большинство фамилий из нового списка и пытаемся разобраться, что к чему. Может, кто-либо из оставшихся даст толчок, но даже это кажется…

Старлинг замолчала, потому что как раз в этот момент из кабинета вышел Робот. Остановившись в дверях, он сказал:

— Ник, если хочешь заглянуть к себе, я не буду мешать. Схожу прогуляюсь. Я постарался ничего не трогать; все мое барахло сложено в углу.

— Спасибо за предложение, но мне там ничего не надо, — отказался Ник.

Это квазивоссоединение, омраченное необходимостью избегать прямых упоминаний о фото в «Таймс» и о том, что привело сюда Ника, продолжалось какое-то время, затем Ник взглянул на часы и понял: осталось всего пять минут, надо закругляться. Постояв еще немного и показав всем своим видом, что пора уходить, он направился к двери.

Ник удивился, увидев в коридоре человека, который, несомненно, ждал его, чтобы проводить к лифту. Это был Рей Кейс, сотрудник отдела по расследованию поджогов и ограблений, легендарный оперативник, вместе с Ником состоящий в наблюдательном совете комиссии по выбору новой снайперской винтовки. Однако в отличие от Ника Рей относился к своему членству в комиссии серьезно. Что здесь делает Рей? Или это чистая случайность?

Но нет, это была не случайность, потому что Рей агрессивно посмотрел Нику в лицо, после чего кивнул, приглашая на короткую беседу с глазу на глаз.

Обернувшись, Ник еще раз попрощался со своей группой, гордый тем, что они проделали такую большую работу и сохранили профессиональный подход к делу, несмотря на весь этот политический вздор и красочный сценарий падения, исполненный их руководителем. Затем Ник зашагал по коридору, к лифту, к своей судьбе.

Рей Кейс быстро догнал его.

— Малыш, нам надо поговорить, — сообщил он.

Дэвид Банджакс решил устроить себе небольшой выходной. Он был уверен, что никто не станет возражать. Он чувствовал себя героем и хотел этим насладиться. Так что Дэвид не отправился в редакцию, как обычно, а повалялся в кровати, затем побродил немного по столичным улицам. Он прошел мимо редакции «Вашингтон пост» на Пятнадцатой авеню, мимо гаража, где получил от неизвестного первую пачку документов, по К-стрит, мимо ресторана «Маккормик и Шмик», где в последнее время повадился обедать, до Коннектикут-авеню и дальше, мимо площади до самого Дюпон-серкл и обратно кружным путем мимо посольств, выстроившихся вдоль Массачусетс-авеню, — величественных старинных особняков золотого века, превращенных в суверенные клочки других государств на американской земле, с заборами и живыми изгородями, преимущественно в средиземноморском стиле, что придавало этому району столицы сходство с Римом.

«Я Спартак», — усмехнувшись, подумал Дэвид.

Он ощущал себя так, как всегда в последнее время, когда выдавал крупную сенсацию. Ему казалось, что все обращают на него внимание, и он смущался. Немногочисленные поклонники восторгались его успехом, соперники в редакции завидовали, как обычно и происходит, когда кто-то отделяется от стаи и становится одиночкой, звездой, получающей приглашения на ведущие телевизионные каналы. Дэвид не торопился, пытался растянуть удовольствие и посмаковать предвкушение.

День был прохладный, но солнечный. Пронизывающий ветер распахивал полы плаща и проникал под спортивную куртку, ворошил волосы, выдувал слезы из глаз. Окружающие казались счастливыми и радостными, они были поглощены собой, прикованы к скандалу, к ожидаемому отчету, предстоящей беседе, конференции, показу, открытию, приему или репетиции. Город встреч. Судя по всему, этим утром все, кроме Дэвида, спешили на встречу; сам же он не собирался приходить на работу раньше четырех дня. Он небрежно заглянет в редакцию где-нибудь, допустим, в 15.43, успеет разобраться с многочисленными приглашениями, выслушать произнесенные скрепя сердце поздравления коллег и начальства и снисходительно кивнуть тем, кто не стал его поздравлять. Он быстро просмотрит электронную почту, проверяя, что поздравлений от либеральных друзей больше, чем полных ненависти ругательств консервативных врагов, — в последнее время это стало тенденцией. Дэвид прикинул, что сегодня наверняка поставит новый рекорд и получит по электронной почте больше сотни писем.

Он пообедал в одиночестве, поздно, когда в заведении на И-стрит напротив Американской ассоциации кино схлынула обычная толпа. Дэвид выбрал это место, потому что оно находилось в стороне от оживленных улиц, в добрых семи кварталах от его редакции и от редакции «Пост» и в девяти кварталах от Национального пресс-центра, так что встреча с другими представителями пишущей братии была маловероятной. И он оказался прав: в зале не было ни одного знакомого лица. Дэвид не спеша ел салат и бифштекс, запивал мерло среднего пошиба и читал свою газету, а также «Пост», «Ю-эс-эй тудей», «Лос-Анджелес Таймс» и «Бостон глоб», убеждаясь в том, что больше ни у кого ничего нет, что он опередил всех, что сенсация целиком принадлежит ему. Завтра конкуренты бросятся его догонять; Дэвид знал, что как раз в этот момент в различных редакциях бурлит лихорадочная суета.

Расплатившись по счету, он оставил газеты на столе, вышел на улицу и неторопливо направился в редакцию, наслаждаясь каждой секундой, каждым атомом, каждым микроощущением, каждой искоркой той неизмеримой черной энергии, которая составляла суть его жизни. Наконец Дэвид ступил на порог здания редакции.

— Вот он, наш герой!

Это был Джек Симс, весь в твидовой ткани в клеточку, с квадратным раскрасневшимся лицом, — древняя легенда журналистики; казалось, он только что взял интервью у самого Франклина Рузвельта. Джек, идущий на поздний обед или на ранний коктейль, был в длинном плаще с поясом, наподобие тех, что носят иностранные журналисты, и в низко надвинутой на глаза широкополой фетровой шляпе в духе гангстерских боевиков, но у него хватило приличия ее снять, и движение это получилось естественным.

— Знаешь, — произнес Джек раскатистым голосом, — в моем возрасте единственная радость — смотреть на то, как вы, молодые ребята, нещадно расправляетесь с врагами, не беря пленных. Мои поздравления, Дейв. Ты можешь гордиться.

— Спасибо, мистер Симс, — скромно отозвался Дэвид, даже не потрудившись поправить старика за то, что тот назвал его Дейвом, чего он терпеть не мог.

Честолюбие Дэвида требовало, чтобы в редакции им восхищались все, независимо от поколения, а не только непосредственное начальство.

— Ты уложил его на обе лопатки, тигр, — добавил Симс, на прощание дружески похлопав Дэвида по плечу.

Молча поднимаясь на лифте, Дэвид думал, что благодаря приветствию легенды журналистики все вокруг поняли: он совершил нечто выдающееся.

Однако в кабинете Дэвида встретила совсем не та атмосфера, которой он ожидал. Он повесил плащ и прошел между столами, чувствуя… что-то не то. Обычно он ощущал любовь, ненависть, восхищение, неохотное уважение, зависть — всю палитру эмоций. Сегодня же было только… гм, что? Смущение? Стыд? Неприязнь и гнев? Но что изменилось? Казалось, при его появлении все умолкли, избегая смотреть ему в лицо. Обычный деловой гомон оборвался, в комнате наступила неестественная тишина.

Что все это может… неужели… почему… очень странно. Дэвид перевел глаза на кабинет редактора. За стеклянной перегородкой Мел говорил со своими помощниками, они вели себя оживленно, даже возбужденно. Секретарша Мела была там же.

Что совсем не понравилось Дэвиду.

Он направился к своему столу и сел.

Все выглядело прежним, все выглядело прекрасно. Так что же произошло? Может, это просто нервы?

Банджакс посмотрел на часы: 15.50, десять минут до вечерней планерки. Как раз достаточно для ознакомления с ситуацией.

Включив компьютер, он подождал, пока тот нагреется, словно телевизор пятидесятых годов; наконец появилось приглашение ввести пароль и предупреждение, что пароль нужно будет менять через девять дней, но можно при желании сделать это сейчас. Дэвид не стал менять пароль и дождался, когда появятся иконки, маленькие значки на темно-синем фоне. Решив не связываться с интернет-газетами, он сразу перевел курсор на электронную почту, дважды щелкнул мышкой и открыл свой почтовый ящик, собираясь узнать, сколько у него сообщений. Боже милосердный, их было больше двухсот и…

Даже не двухсот. Дэвид протер глаза.

Писем было больше восьми тысяч.

8456!

Он почувствовал, как вся его дыхательная система на мгновение превратилась в лед, она словно наполнилась холодом и смертью, застывшая и громадная, совершенно чужая.

После обновления страницы сообщений оказалось еще больше: 8761.

Убежденный в том, что все в редакции украдкой следят за его реакцией, Дэвид осмотрелся; казалось, коллеги отворачиваются как раз в тот момент, когда его взгляд падает на них.

Такое огромное количество писем могло означать только одно: чудовищную ошибку.

Банджакс пробежался по колонке тем сообщений, проходящей через весь экран.

И так далее и так далее.

Дэвид выбрал письмо, показавшееся ему менее разъяренным, тема звучала так: «Недостаточный визуальный словарь». По крайней мере, этот человек разбирался в прописных буквах и знаках препинания.

Банджакс понял, что его отымели по полной. Обвели вокруг пальца и уничтожили, и он добровольно шагнул в ловушку.

— Дэвид? — Это была секретарша главного редактора. — Дэвид, Мел хочет вас видеть.

— Ну, я…

— Дэвид, немедленно, — настаивала секретарша, и ее тон красноречиво говорил: «Дэвид, вон отсюда!»

Свэггер лежал в темноте, он был полностью сосредоточен и даже не думал о сне. Он свернулся клубком на койке, лицом к стене, под тонким одеялом; в дальнем углу комнаты работала камера видеонаблюдения, сигнализируя своим красным глазом. Боб выжидал, когда его мучители выберут часового, а сами улягутся спать.

Его запястья были стянуты прочной пластмассой гибких наручников, какую не берет большинство лезвий; требовалось приложить усилие, чтобы перекусить ее кусачками. Одно запястье лежало на другом, пальцами правой руки Боб дотянулся до указательного пальца левой и начал осторожно отрывать полоску лейкопластыря. Этот процесс усложнялся тем, что руки были за спиной, действовать приходилось в темноте, распухшими, бесчувственными пальцами. Но Бобу наконец удалось подцепить край лейкопластыря и, работая сосредоточенно и упорно, освободить основание пальца. Там, погребенная в коже, вгрызшаяся в плоть, была намотана режущая проволока длиной несколько дюймов, такую используют при некоторых хирургических операциях. Боб стянул моток, провел по нему пальцами, распрямляя и очищая от спекшейся крови, а затем — опять же выворачивая суставы под неестественным углом, растягивая связки, орудуя непослушными руками, — перекинул проволоку через пластмассу наручников, поймал концы большим и указательным пальцами обеих рук и принялся пилить.

Это было непросто. Боб чувствовал, как его кожа становится липкой от пота. Он старался замереть в темноте комнаты, прикинуться, что спит. Тем временем пластмасса упорно не желала поддаваться, проволока постоянно соскальзывала. То и дело один конец вырывался из пальцев и скручивался, подчиняясь пружинящей силе, обусловленной долгим пребыванием в намотанном состоянии. Боб полностью сосредоточился на своем изнуряющем занятии, стараясь заставить пальцы повиноваться, проволоку держать туго натянутой, врезая ее в пластмассу, а тело сохранять неподвижным для того, кто наблюдает за ним по монитору. Долго, невыносимо долго Свэггеру казалось, что у него ничего не получится, ничего не получится, черт побери, ему никогда не удастся добиться от проволоки…

И вдруг это произошло. Боб так и не понял, почему именно сейчас, а не минутой раньше или минутой позже. Каким-то образом он проделал на гладкой поверхности пластмассы углубление, за которое зацепилась проволока, Боб нашел нужное положение рук (хотя они ныли, словно раздавленные тисками) и, окрыленный этим маленьким успехом, начал пилить. В едином порыве Боб разделался с гибкими наручниками меньше чем за двадцать минут.

Вся хитрость заключалась в том, чтобы устоять перед соблазном тотчас скинуть оковы и размять затекшие руки, растереть ноющие запястья. Боб лежал неподвижно, дышал ровно и ждал.

Время шло.

Никто не ворвался в комнату, не избил его до потери пульса и не заковал в железные кандалы.

Боб пошевелился, развернулся, по-прежнему держа за спиной руки, теперь уже освобожденные. Согнувшись пополам, он накинул проволоку на гибкие наручники, стягивающие щиколотки. На этот раз Боб сразу же принял нужное положение; кроме того, проволоку можно было не зажимать, а обмотать вокруг пальцев. С наручниками он покончил в пять минут.

Боб подобрал под себя ноги, получая доступ к высокому левому ботинку, точнее, к шнуркам, которые, казалось, обременены дополнительной тяжестью. Так оно и было; из каждого Боб вытащил по двухдюймовой титановой игле толщиной в миллиметр, особо прочной и негнущейся. И снова он прислушался: нет ли звука шагов, грохота распахнутой двери, не появились ли ирландские громилы с кулаками и дубинками, готовые за подобную дерзость превратить его в мочалку. Но все было тихо.

Так, теперь важный вопрос. Тот тип, что сидит у монитора, заснул? Или лишь дремлет? Он смотрит телевизор или листает старый номер «Плейбоя»? Может, наслаждается тщетными усилиями Свэггера, позволяя ему проникнуться надеждой, до тех пор пока не придет время ее сокрушить?

Закаленный в боях рассудок Свэггера гнал сомнения прочь. От них все равно никакого толку, лишь целенаправленность притупится, а ему требуются скорость, решительность и внезапность.

Боб легко слез с койки и опустился на пол. Он остро ощущал красный огонек видеокамеры, подобный глазу дракона, следящего за ним, но не стал останавливаться, прополз змеей по темному полу к двери, поднялся, опираясь на твердый металл, нашел замочную скважину и стал ее прощупывать, держа в каждой руке по игле. Это занятие требовало чувствительности, а после тридцати шести часов истязаний, в течение которых он был связан, чувствительности не осталось и в помине: пальцы были словно из камня. Работа просто пожирала время. Казалось, несколько часов Боб шарил, изучая сувальды, ход рычагов, тяжесть цилиндра, сердца замка, требующего надлежащего обращения, при этом он должен был удерживать пружину, нажимая на нее с силой, которой у него уже не было. Проходили часы, затем дни, ночи и месяцы. Потом стали один за другим сменяться годы, и вот наконец через несколько десятилетий дверь уступила, не с лязгом, а с тихим шепотом. Боб осторожно открыл ее и оказался в ярко освещенном коридоре, щурясь для большей четкости зрения. Он поискал оружие, но не нашел. Тогда он сделал в точности то, что делал, когда впервые проник в дом, но только более искусно, используя привычку снайпера к бесшумным движениям и терпение снайпера добиваться цели без ненужной спешки; он добрался до лестницы в конце коридора, поднялся наверх и проскользнул в дверь, слыша громкий храп. Дорога привела его на кухню; Боб беззвучно выдвигал ящики, в третьем лежал нож для разделки мяса, достаточно длинный и острый, чтобы одним ударом достать до кроветворных органов.

Завернув за угол, Свэггер попал в дежурную комнату; экран монитора показывал его пустую койку и распахнутую настежь дверь камеры. Увы, кроме него, этого никто не видел, поскольку Имбирь, самый хитрый из четверых ирландцев, крепко спал в кресле, вытянув ноги на столик под телевизором. Времени на размышления не было; дрожащие ослабленные мышцы Свэггера разбухли под давлением пенящегося адреналина, разлившегося по кровеносной системе. В три быстрых шага он подскочил к Имбирю, крепко захватил согнутым локтем его шею, а другой рукой приставил острие ножа к горлу, всего в десятых долях дюйма от реки красной крови, известной под названием сонная артерия.

— Просыпайся, ирландское отродье — резко приказал Боб, дергая шею так, словно собирался ее сломать, и такая возможность у него была, учитывая, какое выгодное положение он занял.

— Хррр-кк, — только и вырвалось из сдавленной гортани Имбиря.

— Слушай меня внимательно. Я бы просто перерезал тебе горло. — Боб усилил давление, и кончик ножа погрузился еще на одну десятую дюйма в кожу, настолько мягкую, что она не могла стать сколько-нибудь заметным препятствием. — Бросил тебя истекать кровью на полу, однако произойдет вот что: я дотащу тебя до сейфа, и ты его откроешь. А если станешь притворяться, что не знаешь кодовую комбинацию, я перережу тебе сонную артерию и оставлю блевать кровью, мочиться и делать в штаны, а сам поднимусь наверх и найду другую ирландскую артерию, которую можно вспороть. Если понадобится, я буду убивать всю ночь. Тебя я оставляю жить только потому, что мне нужны деньги и ты станешь пособником.

По здоровенному телу Имбиря разлилась дряблость поражения. Боб стянул его с кресла на пол, и через несколько секунд они уже были у массивной стальной двери. На этот раз дверь оказалась заперта, но Имбирь положил руки на серебряный диск размером с часы в кают-компании эсминца и покрутил его с полдюжины раз в ту и в другую сторону; наконец легкая вибрация сообщила о том, что замок открыт, после чего дверь сама собой отворилась на дюйм.

Боб поднял Имбиря на ноги, не желая давать более крупному, более молодому и сильному мужчине простор движений; он не мог сейчас позволить себе ввязываться в драку, даже если бы его ждала победа. Как только Имбирь выпрямился во весь рост, Свэггер сказал: «Открывай», дверь распахнулась, и Боб затолкнул Имбиря внутрь. Он увидел стойку с винтовками, коробки патронов и картонную коробку с кинопленкой, там же, где она и была, — на полке.

— На колени! — велел Боб, и Имбирь повиновался.

«Убить его, — подумал Боб. — И одним отморозком станет меньше. Убить его и тем самым передать остальным, что их ждет смерть».

Однако он не мог просто так перерезать горло полупридушенному бандиту; вместо этого Боб отпустил шею Имбиря, быстро схватил винтовку — это оказался «Ремингтон 700», — вставил приклад между головой и плечом и надавил им на шею, заставляя Имбиря лечь лицом на пол.

— Передай Энто, что я слишком стар и мне нет никакого дела до чести, твою мать. Мне нужны деньги, и много. Я до смерти устал быть бедным и благородным. Но я хочу, чтобы распоряжался я сам, а не Энто. Хочу, чтобы мне заплатили за все мои страдания. Хочу получить за войну что-нибудь, кроме кошмарных снов. Вот мой шанс, и я не позволю каким-то ирландским гадам просто трахать мне мозг, как это делали все до них. Завтра я свяжусь с Энто, и мы с ним договоримся, как устроить обмен где-нибудь в глухом месте, подальше от людей. И бабки я затребую вперед, так что пусть Энто звонит Констеблу и выбивает из него большой мешок с наличными. Это ты сможешь запомнить? Да, и еще я надеюсь, что ты не задохнешься.

С этими словами Боб приподнял приклад на несколько дюймов, затем с силой обрушил его Имбирю на затылок. Ирландец застыл, то ли потеряв сознание, то ли, что более вероятно, оглушенный такой острой и сильной болью, которая вывела его из строя на ближайшие минут десять.

Свэггер был бы не прочь вывести из строя все винтовки или хотя бы выкрутить к черту все ручки, но у него не было времени. Вместо этого он схватил коробку с кинопленкой, вышел из сейфа и запер за собой массивную дверь. В тот момент вопрос о том, жив или мертв Имбирь, не казался ему заслуживающим внимания.

На полке рядом с приемником, мигающим лампочками, лежала рация, посредством которой охранники держали между собой связь. Быстро подойдя к полке, Боб взял рацию, оглянувшись вокруг, нашел большую связку ключей, после чего бесшумно вышел на улицу.

Небо было покрыто россыпями звезд. Ветер гнал над прерией холод с окрестных гор, черные силуэты которых заслоняли звездный свет. Растительность, встревоженная ветром, наполняла пространство своим шелестом. Вдалеке завыл койот, и ему сразу ответил сородич.

Свэггер втянул холодный воздух, наслаждаясь его обилием, надеясь почерпнуть энергию. И тотчас же дал о себе знать адреналин.

По дороге к сараю с машинами Боб остановился забрать рюкзак, который спрятал в дренажной трубе, когда направлялся к дому. Свэггер открыл рюкзак и достал ледоруб.

Ему потребовалось какое-то время, чтобы найти нужный ключ. Наконец Боб отпер навесной замок и поднял ворота. Он прошел мимо машин, четырех квадроциклов, двух джипов и пикапа, вонзая острие ледоруба в каждую покрышку. Ледоруб без труда погружался в податливую резину, а Боб представлял себе, что это брюшные полости его мучителей. Через несколько секунд он вывел из строя весь транспорт, за исключением одного квадроцикла.

Присев на корточки, Боб рукояткой ледоруба разбил пластмассовый кожух замка зажигания, нащупал под ним сплетение проводов, отыскал среди них нужные и завел двигатель. Может, громкий шум разбудит спящих ирландцев, а может, и нет. Теперь это не имело значения.

Боб бросил ледоруб в рюкзак, закинул рюкзак за спину и вскочил в седло квадроцикла — творение компании «Хонда». По сути, это был мотоцикл, но только четырехколесный, более широкий и более медлительный. Мощная колесная база обеспечивала устойчивость, что позволяло передвигаться по бездорожью. Эти машины сделали охоту доступной для ленивых горожан, растерявших физическую форму. Боб включил передачу, выкрутил ручку газа на руле, выехал за ограду, развернулся и устремился в безлюдную глушь. Позади не было никаких звуков, а он с ревом мчался вперед, забыв о боли, приглушив ярость, запрятав подальше жажду мести. Боб думал только об одном: настало время забрать свою винтовку.

В пять утра будильник сообщил Реймонду, что пора просыпаться и менять Имбиря. Реймонд встал, почистил зубы, провел мокрой расческой по волосам и улыбнулся своему красивому отражению в зеркале, вспоминая всех девчонок, что у него уже были, и представляя тех многих, которые еще будут, когда он получит все причитающееся ему бабло. Затем, насвистывая, он спустился вниз и окликнул:

— Эй, Имбирь, кофе еще горячий или мне придется варить самому?

Первым делом Реймонд обнаружил, что его приятель исчез, затем увидел на экране монитора пустую камеру и распахнутую дверь, быстро обернулся, проверяя сейф, понял, что тот заперт, и услышал доносящийся изнутри стук.

Дальше все развивалось стремительно. Реймонд разбудил Грогана и Джонни. Они открыли сейф, едва успев спасти жизнь задыхающемуся Имбирю, который после хорошего удара снайпера никак не мог сфокусировать взгляд, а затылок у него был весь в крови, словно краснокожие сняли с него скальп.

Ирландцы быстро все обследовали, нашли выведенный из строя транспорт и похищенную рацию, послушали сообщение Свэггера в исполнении Имбиря, который до сих пор не оклемался, и осознали, что им предстоит новая игра.

— Вот видите? — воскликнул Энто, первым догадавшийся, что к чему. — Козел с самого начала замышлял именно это. Помните, каким бестолковым я его посчитал: явился один, весь такой неуклюжий и глупый, не оказал особого сопротивления, просто губка в наших руках. Нужно отдать должное бесстрашному негодяю, план его был хитер — дать нам вволю поработать над ним, — он был уверен, что выдержит, и действительно выдержал. Затем, выведав, где находится пленка, он снова превратился в самого себя и перестал быть глупым и неуклюжим. Он освободился, разделался с ничего не подозревающим беднягой Имбирем, и вот теперь все карты у него на руках.

— Чертов колдун, — пробормотал Реймонд, однако в его голосе прозвучало невольное уважение. — Каким же крепким надо быть, чтобы пойти на такое!

— Да, он крепкий, — согласился Энто, — крепкий и хитрый, но он умрет, клянусь. Здесь ему придется иметь дело с двадцать вторым полком, а не с какими-то арабами, любителями мальчиков.

— И что теперь, Энто? Мы отправимся его искать? Надеюсь, следы квадроцикла здорово упростят нам задачу.

— Ни в коем случае. У него обязательно где-нибудь неподалеку припрятана винтовка, я в этом уверен. Мы начнем поиск, и он перещелкает нас, одного за другим, издалека. Этого я не допущу.

— В таком случае что нам остается?

— Ну, — протянул Энто, — мы должны смекнуть, где он назначит встречу, понять ход его мыслей, а не тащиться следом.

— Энто, невозможно проникнуть в чужую голову. Вокруг сплошная глушь, куда ни кинь взгляд. Снайпер может быть где угодно. Одна ошибка — и ты труп.

— Да, Энто, Имбирь прав. Мне кажется, самое мудрое…

— Джимми, не морщи лоб, изображая мысль. Тебе это не идет. Да, я не могу проникнуть в чужую голову, да, здесь повсюду сплошная глушь и снайпер может быть где угодно. Но подумайте о нем, подумайте о нас. Все мы снайперы. Бобби нас боится; что ему нужно? Где, по его мнению, он будет в безопасности? Где ему будет удобнее всего? И кто подскажет нам, что это за место?

— Энто, я…

— Тот тип, который управляет ранчо его светлости. Он должен знать округу, как сморщенную задницу своей жены. Джимми, свяжись с ним по телефону. Он проконсультирует.

Джимми порылся в базе данных — в нормальной обстановке эта задача выпала бы на долю более сообразительного Имбиря, но у того все еще шумело в голове — и наконец протянул трубку Грогану.

— Мистер Максорли, это Энто, из службы безопасности мистера Констебла, я приношу свои извинения, сэр, что так рано вас потревожил.

Гроган слушал, как старый козел притворяется, будто в звонке нет ничего страшного, при этом пытаясь стряхнуть остатки сна, затем напоминает, что сам Энто попросил его на несколько дней удалить из поместья весь обслуживающий персонал, и наконец заявляет о том, что готов к беседе.

— Сэр, только что мне звонил мистер Констебл, он попросил устроить учения, чтобы поддерживать ребят в форме. Мистер Констебл собирается присутствовать при этом лично. Вот я и хочу выяснить, нельзя ли воспользоваться вашим обширным опытом, ведь вы живете здесь всю жизнь. Помогите нам найти подходящий клочок земли… Да, благодарю вас, мистер Максорли, мне нужно открытое пространство, где глаз видит далеко и нигде нельзя спрятаться. Никаких оврагов, деревьев, скал и холмов, лишь ровная прерия и невысокая трава; было бы очень кстати, если бы это находилось не слишком далеко — так не возникнет проблем с транспортом… Вы говорите, Очки? О, понятно. Да, это как раз то, что нужно. Значит, это лучшее место? Я бы таращился на карту лет сто и ничего бы не понял, а вы сразу направили меня куда надо. Выражаю вам свою признательность, сэр. Обязательно расскажу мистеру Констеблу о вашей помощи. Всего хорошего, сэр.

Энто положил трубку.

— Энто, и что это за Очки?

— Так, мальчики, смотрим на карту.

Из ящика быстро достали и расстелили на столе схему геодезической съемки.

— Это две просторные долины, первая в двадцати милях отсюда, вторая четырьмя милями дальше. По прикидкам Максорли, азимут от центра охраны около двухсот пятидесяти градусов, не строго на запад, а чуть к югу, через пересеченную местность, холмы и тому подобное. Вроде эти долины образовались от удара двух комет, упавших на землю миллион лет назад. Двойной шлепок.

— Вот, Энто. — Реймонд указал на объект на карте. — Разве не понятно, почему называется Очки?

И действительно, изображавшие пологий склон округлые формы редких горизонталей на плотном фоне пересеченной местности казались двумя большими прозрачными стеклами. Если прищуриться, можно было даже разглядеть глаза летчика из тех древних времен, когда кабины были открытыми.

— Снайпер здесь видит издалека, — подал голос Имбирь, демонстрируя, что его голова начинает проясняться. — А поскольку он сам выбрал место и внимательно его изучил, он не будет опасаться спрятавшихся стрелков.

— Больше того, — подхватил Реймонд, — непосредственные подходы заросли густым кустарником, местность там неровная, поднимаешься наверх, выходишь на гребень — и вдруг весь как на ладони. Снайпер грохнет нас, как только мы покажемся.

— Точно, грохнет, — согласился Гроган. — Вот где состоится представление. Снайпер позвонит вечером. Весь день он проспит. Он не спал трое суток и еще прошел через это упражнение с водой, которое сломало бы любого. Поэтому сейчас он как в тумане, сам это прекрасно понимает и не хочет совершать ошибок. Он нашел себе какую-нибудь берлогу и залег спать, как медведь. Отдохнув, он появится, и тогда начнется игра.

— Энто, так что, как только старик даст о себе знать, мы прибудем на место? — уточнил Реймонд.

— И с помощью «И-снайпера» напишем последнюю главу, — добавил Имбирь.

— Нет, ребята, тут слишком много тонких моментов. Все должно произойти вот как. Фишка в том, что вы должны уже быть на месте. Вы отправитесь в путь ночью, то есть сегодня вечером, устроите укрытие, такое, что его невозможно будет обнаружить, потому что, когда снайпер прибудет после той длинной комбинации, которую он провернул, он обязательно окинет местность своим проницательным взглядом. Вам понадобится то искусство, которому я вас учил, и меня не будет рядом, чтобы проверить и поправить. Все будет зависеть от ирландской команды, а не от Энто. Укрытие должно быть идеальным, как и ваше терпение охотника, выжидающего добычу, и умение обращаться с «И-снайпер девятьсот одиннадцать» и мистером «Сьерра» весом сто шестьдесят восемь гран, поскольку вам дан только один шанс. Вы наведете луч на Бобби, дождетесь, когда волшебное зернышко сделает свою работу, разберется с цифрами и выдаст точку прицеливания, после чего задержите дыхание, плавно нажмете на спусковой крючок и завалите снайпера.

— Энто, а если мы обыщем труп и не найдем макгаффин? Может, лучше подстрелить снайпера в ногу, раздробить ему колено и взять его тепленьким для дальнейшего интервью?

— Об этом не может быть и речи. Стреляйте на поражение. Он не нужен мне раненый, он нужен мне брюхом кверху, пригвозженный Гвоздильщик. Пленка точно при нем, поскольку это штуковина нежная и ее нельзя просто оставить на улице, а если снайпер будет ранен, или упадет и подвернет ногу, или игра уведет его куда-нибудь далеко, это будет означать, что забрать пленку станет проблематично. Так что пленка у него с собой, я уверен.

— Энто, выстрел хочу сделать я, — заявил Имбирь. — Можно? В конце концов, это мне старый козел врезал по затылку, наслаждаясь ударом, это мои легкие остались бы пустыми, если бы Реймонд не решил взбодриться кофе, так что для меня это дело личное.

— В таком случае, Имбирь, я поставлю тебя с карабином внизу, для встречи лицом к лицу, если до этого дойдет, поскольку не хочу, чтобы ты кипятился в укрытии, возбуждался, заводился, а потом дернул слишком резко за спусковой крючок. Я доверю Реймонду выстрелить сверху, Джимми будет наблюдателем, а ты прикроешь тыл снизу. Я посажу тебя в овраг, где, на мой взгляд, снайпер и разыграет свой ход, и ты будешь к нему ближе всех. Если Реймонд промахнется, у тебя будет всего одна секунда разрядить в снайпера весь магазин, в противном случае бедный Энто отправится к ангелам, а это станет чудовищной трагедией. Итак, Реймонд, там будет ветер, вот почему стрелять предстоит тебе: ты лучше всех читаешь ветер, и ты самый аккуратный стрелок. Не сомневаюсь, ребята согласны со мной.

— Верно, — подхватил Джимми. — Реймонд гений по части ветра. Во всем остальном это самый тупой нож в ящике, но стоит зашевелиться траве и зашуршать листьям, лучше Реймонда никого не найти.

Все рассмеялись, и Реймонд в том числе, хотя он славился своей обидчивостью.

— И тогда, братцы-кролики, — заключил Энто, — мы завершим эту долбаную работу, расстанемся с этой долбаной страной с ее жидким пивом и плохой поэзией и отправимся в замки Испании, где его светлость устроит для нас прекрасную жизнь.

Свэггер очнулся от глубокого сна, словно одурманенный наркотиком, тряхнул головой, прогоняя воспоминания настолько жуткие, что их не имело смысла запоминать, и пожалел о том, что поблизости нет чашки крепкого кофе. Он нисколько не чувствовал себя ни посвежевшим, ни набравшимся жизненных сил; ему хотелось провалиться обратно в забытье и уйти от реальности. Боб лежал в зловонной расселине в скалах, обложенный со всех сторон мусором, который сам же и натащил. «Я должен вернуть боевой дух, — думал Боб. — Должен!» Ему предстояло дело, для которого он казался себе слишком старым.

Он выбрался из спального мешка, пополз вверх по склону, к входу в пещеру, и потратил добрых пять минут, осматривая в бинокль «Лейка» окрестности. Все в полном порядке: гряды невысоких холмов, поросших редколесьем, сквозь которые тут и там виднеются желто-зеленые равнины, неясная полоса далеких гор. Был момент, когда Боб заметил слишком прямую линию для живой природы, он отложил бинокль и взял винтовку. Внимательно изучив подозрительное место в 10-кратный оптический прицел «Льюпольд Марк 4», Боб убедился, что это лишь ствол упавшей березы в двухстах сорока ярдах.

Взглянув на часы, Свэггер обнаружил, что уже почти пять часов вечера, то есть на Восточном побережье уже восемь, а это означало, что он отстает от графика.

Боб съел три белковых батончика, потому что ему требовалось зарядиться энергией для долгой ночи, которая ждала его впереди, и еще пару батончиков сунул в просторный карман брюк. Затем он подполз к входу в пещеру, осмотрелся, выбрался наружу, достал сотовый и набрал номер.

Ну же, черт побери, работай, мать твою; через какое-то время послышались гудки.

— Ты где, черт бы тебя побрал? — спросил Ник Мемфис.

— Неважно, — ответил Свэггер. — Ты вернулся, вышел из леса, ты снова большой начальник?

— Я вернулся. Долгая история. Как-нибудь потом. Ты сообщил Старлинг, что сходишь с рельсов, после чего куда-то пропал на долгих три дня. Что происходит? Чем ты занимаешься? Какие планы?

— Это все мелочи, а главное вот что. Я должен кое-что тебе передать. Описывать происходящее не вижу смысла. Гм, поблизости нет почтового отделения, так что завтра мне предстоит думать, где искать почту. Поскольку завтра будет суббота, мне придется доплатить за срочную доставку в выходные. Я хочу, чтобы ты был готов к моей посылке, ждал ее, настроился ее получить, сберечь и понять.

— Какой рядом город?

— Господи, наверное, Каспер, хотя до него далековато.

— Ладно, тогда говори ближайший населенный пункт. Завтра же вышлю туда группу.

— Есть тут одно местечко, Индиан-Рапидс, штат Монтана, чуть к западу от Каспера.

— Я отправлю туда группу. Приноси свою вещь в Индиан-Рапидс, в аэропорт или на аэродром, что там есть. В любое время после полудня. Подойдешь к регистрационной стойке, скажешь, что это для мистера Мемфиса. Агент ее заберет.

— Ага, и меня тоже, вне всякого сомнения. Что ж, полагаю, к завтрашнему дню это уже не будет иметь никакого значения. Завтрашний день обещает быть чертовски интересным, специальный агент Ник, это я тебе гарантирую, твою мать.

Разорвав соединение, Боб убрал телефон и достал рацию, прихваченную в дежурной комнате. Это была «Моторола», обеспечивающая дуплексную связь в коротковолновом диапазоне. Боб включил рацию и перевел ее в режим автоматической голосовой связи на предварительно установленной частоте.

— Господин Картофельная Башка! Вызываю Картофельную Башку.

— Это ты, Свэггер?

— Это я, Картофельная Башка.

— Хитрая скотина, ты расстроил все мои планы, — послышался голос, отчетливый на фоне слабого треска атмосферного электричества. — Нам нужен был транспорт, чтобы добраться в Индиан-Рапидс до полудня, до закрытия банка, получить доступ к счету и снять столько денег, сколько такой мошенник, как ты, в жизни своей не видывал. А теперь банк не работает.

— Мне все равно, грабь банк сегодня ночью. Если завтра я не получу огромную кучу наличных, тебя не ждет ничего, кроме пули в лоб. Пленка отправится к федералам, а твой босс — в тюрьму. После чего я приглашу своих друзей, ребят, которые кое-что знают, мы выследим трех оставшихся О'Фланаганов[79] и отрежем им головы. Над моим камином ирландцев пока нет.

— Это все пустая болтовня. Какова твоя игра, снайпер? Ты ведь что-то задумал.

— Завтра ты встанешь ровно в пять. Да, и явишься совершенно голым. Без носков, с голой задницей. Тогда у тебя не будет укромного местечка припрятать ствол сорок пятого калибра.

— Ради всего святого, а как же мое человеческое достоинство?

— Это не по моей части. Ты садишься на квадроцикл с одним только большим мешком денег и оставляешь свои следы на дороге, ведущей к роднику. У родника сворачиваешь в сторону хребта Хай-Ридж. По моим расчетам, где-то к шести тридцати ты доберешься до ручья Биг-Бенд, как раз когда в долине начнет светать. Я буду держать с тобой связь по рации, на этой же частоте, так что прихвати наушники. А дальше… сам знаешь что. Я буду указывать путь по Джи-пи-эс и поведу тебя вверх по склонам, вниз в долины и через ручьи. Иногда я буду за тобой следить, иногда не буду, но ты не поймешь, когда именно. Ты поедешь быстро и точно туда, куда я велю. Ты будешь один, без оружия, голый. Когда я удостоверюсь, что твои чертовы ребята не едут за тобой и что ты не поддерживаешь с ними связь, я направлю тебя к себе, на просторное открытое место, где никто не приблизится к нам незаметно. Я возьму деньги и отдам тебе половину пленки. Оставлю тебя голым, заберу машину и квадроцикл и исчезну. Опять же, если буду удовлетворен тем, что за мной не следят и поблизости нет твоих ребят. Затем я свяжусь с ними и сообщу твои координаты, и они тебя подхватят. Первая часть сделки закончится.

— Ты козел, Свэггер. Ты хоть представляешь, с кем имеешь дело?

— Да, с голым ирландцем, молящим Бога, чтобы какой-нибудь голодный гризли не принял его за свой обед. Как-нибудь в будущем, когда я почувствую себя в безопасности и обдумаю все детали, я появлюсь снова. Тогда уже мне понадобятся не наличные, а номер счета в банке. Как только на этом счету будут баксы, я подарю вторую половину пленки голому ирландцу. И больше ты никогда меня не увидишь и никогда обо мне не услышишь, если только сам не вздумаешь меня разыскивать. В противном случае я выйду на твоего хозяина, и, поскольку ты уже убедился в моих способностях, ты продашь ему мысль, что ради сохранения своего имени и ради спокойной жизни ему следует держится от меня подальше. Ты все понял?

— Все.

— И никто больше не должен покидать дом. Сегодня ночью я буду за ним следить, и, если уловлю шум моторов квадроциклов, на которые ты посадил своих ребят, я проникну в дом, перережу тебе глотку и отправлюсь в город, а твои ребята будут долго ждать в засаде и, когда вернуться, как раз успеют посмотреть по телевизору, как ФБР арестовывает их хозяина.

— Они останутся в доме. Куда им ехать?

— До связи завтра в пять ноль-ноль. А пока надейся, что мне не будет сниться в кошмарных снах, как вы с ребятами держите меня, пока вода сокрушает мои легкие, поскольку в этом случае я, возможно, отнесу все на личный счет и всажу пулю в Картофельную Башку.

Боб выключил рацию и решил проверить снаряжение, пока светло. Наверное, эта предосторожность была лишней, но ему все же не хотелось светить в темноте фонариком.

Оружие: «ЗИГ-Зауэр» Денни Вашингтона в горизонтальной кожаной кобуре слева под мышкой. Пистолет заряжен двенадцатью патронами «Корбон» 40-го калибра с пулей с полым наконечником, и еще две обоймы по двенадцать патронов висят вертикально справа под мышкой, уравновешивая тяжесть пистолета на другом конце упряжи. То есть всего у Боба было тридцать шесть патронов; если бы он взял с собой больше, ему пришлось бы захватить карабин М-4.

Винтовка «Ремингтон-700», из нержавеющей стали, в ложе «Макмиллан» зеленой камуфляжной раскраски, оружие скорее для охотника, чем для профессионального снайпера, но чертовски точное, с патронами повышенной точности «Ремингтон» калибра 7 миллиметров, с пулей «Сирокко» весом 150 гран с наконечником из высокомолекулярного карбоната, каковых у Боба имелось четыре коробки по двадцать штук. Единственное украшение — 15-кратный прицел «Льюпольд Марк 4» со старой системой дальномера на основе тысячных делений на перекрестье, установленный на массивный кронштейн «Баджер». Ствол, который Боб обмотал черной изолентой, скрывая тусклое серебристое сияние, чуть сужался к концу; теоретически это означало, что он быстрее остывает, а внешне делало его более легким. На прикладе была закреплена черная подушечка для упора щеки, обеспечивающая большую стабильность удержания винтовки при стрельбе.

Еще у Боба был нож, семь дюймов вороненой стали, острый как бритва, закрепленный на щиколотке правой ноги. В правом кармане лежал карманный автоматический кольт 38-го калибра модели 1908 года, с восемью патронами в обойме.

«Жаль, что у меня нет карабина М-4. Жаль, что у меня нет шведского пистолета-пулемета „К“. Жаль, что нет лучшего оружия из всех возможных, а именно двух тысяч морских пехотинцев».

Еда и питье: рюкзак с встроенной флягой. Бурдюк с водой плотно прилегал к спине, удерживаемый лямками, а от него отходила трубка, благодаря чему Боб при необходимости в любой момент утолял жажду без ненужных хлопот, таких как доставание фляжки, откручивание крышки, а затем то же самое в обратном порядке. Еще у него был подгузник для взрослых, по очевидным причинам. Шесть белковых батончиков. Репеллент для отпугивания насекомых, гигиеническая губная помада, ватные тампоны, смоченные в спирте, аптечка первой помощи на левом бедре, с ножницами, бинтами, двумя упаковками кровоостанавливающих средств, дезинфицирующим раствором и шприцем с морфием.

Средства связи: рация, взятая на ранчо, с новыми батарейками, а также сотовый телефон «Нокиа» с заряженным аккумулятором.

Камуфляж: лучший маскхалат — неуклюжий кокон из плотной марли, старательно расшитый полосками ткани зелено-буро-серых тонов, присущих осенней природе, настолько естественный, что он буквально исчезал на фоне зарослей, чему также способствовало умение его обладателя терпеть мучения абсолютной неподвижности. Еще имелась шляпа, мягкая, из пестрой ткани, но, что гораздо важнее, расшитая полосками материи естественных тонов. Кроме того три тюбика грима, зеленого, бурого и оливкового, с помощью которых белизна лица скрывалась за пятном естественных красок; выделялись лишь каплевидные стекла солнцезащитных очков, покрытые бесцветным лаком, чтобы не отражать блики света. В целом Боб напоминал куст.

Свэггер начал надевать снаряжение. Сторонний наблюдатель, которого, разумеется, не было, принял бы его за самурая, готовящегося к поединку с врагом в храме, или за рыцаря, облачающегося в доспехи перед смертельной схваткой с силами тьмы. Боб, лишенный романтики, не думал ни о чем подобном, поглощенный тщательной подгонкой снаряжения и надежной защитой кинопленки, которую он упаковал в мягкий пузырчатый пакет внутри рулона изоленты и убрал в левый карман брюк, застегнув его на пуговицу. Боб думал о деле, предстоящем ночью, и о другом деле, предстоящем днем. Он покрыл лицо боевой маской, нанеся абстрактный рисунок из полос зеленой, оливковой и бурой краски, пока не скрылась вся его розовая плоть, оставив только военный абсолютизм. Он думал о выстреле издалека, о быстрой и короткой встрече. Он мысленно разбирал свой план, прикидывал, что и где может пойти наперекосяк, после чего он останется один в окружении врагов; думал о своем возрасте, вышедшем за все границы того, что требовала предстоящая операция, думал о боли в суставах, особенно в правом бедре, изуродованном сначала пулей, затем острым лезвием меча, перенесшем шесть или семь операций, думал о жене и двух дочерях и о том, как он по ним соскучился, и, наконец, думал о Карле Хичкоке, чью голову разнесли вдребезги выстрелом в упор, о несмываемом пятне «спятивший снайпер морской пехоты», заслонившем все былые заслуги Карла. Остальные же мысли, воспоминания, мечты, надежды и страхи исчезли. Теперь преимущество было на его стороне. Больше никакой разведки, никаких рассуждений, никаких переговоров.

Настало время просто убивать.

Настало время охоты.

Ребята тронулись в путь в девять вечера, когда на небе исчезли последние отсветы закатившегося солнца. Им предстояла сложная задача: они должны были преодолеть большое расстояние пешком, увешанные оружием, боеприпасами, маскхалатами, ножами, водой и белковыми батончиками, ориентируясь в темноте с помощью навигаторов Джи-пи-эс, срезая через холмы и овраги, чтобы достичь прямоты птичьего полета, прибыть на место еще в сумерках, проползти последнюю тысячу ярдов, зарыться в землю, замаскироваться и застыть в полной неподвижности на четыре-пять часов в ожидании возможности сделать выстрел. Это была уже не работа, а испытание, которое с трудом бы вынес воин-спортсмен на пике своей формы, на протяжении многих лет по два часа в день проводящий в тренажерном зале и пробегавший по пять миль.

Энто остался дома один. Его нисколько не радовала ближайшая перспектива: ему предстояло в течение длительного времени находиться совершенно раздетым в суровых погодных условиях и быстро ехать на проклятом квадроцикле по пересеченной местности, трясясь и зажимая яйца. На улице было жутко холодно, температура поднялась не выше тридцати градусов по Фаренгейту. Значит, пальцы у него окоченеют и станут синими, а когда он наконец доберется до места, начнется новая игра, его будут гонять туда-сюда командами по рации или сотовому телефону с целью привести на позицию для стрельбы, где он окажется так близко от своего врага, что малейшая ошибка в положении приклада или нажатии на спусковой крючок — и ему придется носить в себе пулю калибром 7,62 мм до конца жизни или последние восемь секунд, через которые он умрет от потери крови.

Энто собирался намазать свое тело, в первую очередь руки и ноги, толстым слоем масла, чтобы хоть как-то противостоять холоду, и надеть перчатки и носки: определенно, старый козел не станет на это жаловаться. Также надо наглотаться амфетаминов, этих лучших химических приятелей солдата, поддерживающих агрессивность, быстроту реакции и внимание на высшем уровне до тех пор, пока не дадут о себе знать естественные соки боевого возбуждения.

Энто попытался заснуть, но не смог; он схватил одну довольно сальную книжонку, но и та его не успокоила; ему не хотелось мешать спиртное с таблетками, которые он примет перед выходом, поэтому он просто сидел, стараясь утешить себя воспоминаниями обо всех, кого когда-то убил.

Лучшее воспоминание: шайка арабов устроила засаду в трущобах Басры, их выдал тот иракский подполковник, не устоявший перед водными процедурами. И вот Энто с Имбирем двигаются с востока, Реймонд атакует с запада, а Джимми сидит с биноклем. Для настоящего снайпера это было ни с чем не сравнимое удовольствие. Всего за пару минут Энто завалил девятнадцать человек: он стрелял, находил новую цель, снова стрелял, молниеносно передергивал затвор, каждый раз наблюдая, как плохой парень разворачивается к нему, получив пулю, затем превращается в обмякший куль, после того как смерть отправляет его душу в небо, и валится на землю с глухим стуком безжизненного мешка костей и мяса. Бежать врагам было некуда, такой уж они придумали план: взорвать английский «хамви» в месте, все выходы из которого перекрыты, а затем перестрелять оставшегося в живых противника. Ха! Ребята подорвались на собственной мине, это точно.

Черт побери, именно ради такого дня и живет снайпер. Энто сомневался, что даже Свэггер в лучшие годы поражал столько целей с такой скоростью. Возможно, ему и приходилось убивать больше за один день, однако это было растянуто во времени, сопряжено с необходимостью передвигаться, держась впереди тех, кто охотился за ним, — совершенно другая история. Но Свэггер точно не сталкивался с такой молниеносной стрельбой. Возможно, нечто подобное испытывает пулеметчик, однако опять же у него все по-другому: быстрые размытые силуэты, частая дробь пулемета, дождь стреляных гильз, вспышки, вырывающиеся из дула, и сплошной грохот выстрелов. Энто же слышал лишь приглушенные хлопки винтовки «экьюреси» с глушителем, и каждый образ, увиденный в перекрестье прицела, запечатлелся у него в памяти.

Являлись ли эти арабы повстанцами? Энто стрелял так быстро, а Имбирь так ловко менял ему магазины, что не было времени определить, у каждого ли за спиной красноречивый «Калашников»; но какое это имело значение? На самом деле, никакого, и пусть всякие сердобольные дамочки вопили «зверство», «побоище», «преступление» и что там еще. Цель заключалась в том, чтобы дать сволочам по полной вкусить уничтожение, которое бы преследовало их в кошмарных снах. Возможно, именно после того случая положение в Басре стало круто меняться, однако группе Энто никто не сказал спасибо, а вскоре за них взялась Клара Бартон.

Энто взглянул на часы: половина пятого утра. Он убил достаточно времени. Пора начинать намазываться маслом.

Как и любой городок на Диком Западе, обязанный своим рождением буму, Колд-Уотер сохранил в своем облике что-то недоделанное. Деньги принесли оживление, потребовалось строить новые дома, и вскоре появилась главная улица — банк, магазин, торгующий всем, бар, ресторан, баня и гостиница, грубо и неряшливо возведенные из сырой древесины и одетые в свежий слой яркой краски. Зеваки, горожане, путешественники, охотники, девки из кабаре, шериф — все разгуливали по пыльной улице, а над головой ярко светило солнце, проплывали причудливые облака, и всех переполняла бесконечная радость. Всех, кроме Красного Техасца.

Потому что Колд-Уотер, привлекая капитал, а вместе с ним удовольствия и пороки, притягивал также всевозможный сброд, людей грубых и жестоких, для которых цивилизация означала только одно: кутежи.

Таким и был Красный Техасец.

Замечательный танцор, необузданный стрелок, умеющий мгновенно стрелять и не знающий себе равных в умении быстро доставать оружие, дамский угодник, не прощающий обид, — он был как ураган. Его репутация была написана свинцом и кровью — он щедро раздавал свинец и проливал кровь. Для благопристойных жителей Колд-Уотера Техасец казался олицетворением дьявола, и они собрали отряд, желая с ним разделаться. Техасцу противостояли шестнадцать человек.

Первых пятерых он уложит из винтовки, затаившись у окна гостиницы. Его винчестер 44-го калибра модели 1892 года, полностью заряженный, будет находиться на столе прямо у окна. Он его схватит, закроет рычаг затвора и начнет палить. Затем, разобравшись с этими, он отложит винтовку и быстро шагнет к другому окну, где ждут еще семеро. Семеро врагов: разумеется, это означает, что ему придется воспользоваться обоими револьверами, двумя кольтами 44-го калибра, один на бедре, второй на другом бедре, в кобуре, развернутой и наклоненной. Покончив со второй группой, он перейдет к третьему окну и проверит, где последние четверо, приближающиеся с противоположного конца улицы. К тому времени все его огненные палки будут разряжены, поэтому он возьмет ружье и вставит двух красных мальчиков 12-го калибра в приемное отверстие отполированного и начищенного «Винчестера модель 97», изготовленного, кстати, на Харбинском индустриально-производственном заводе номер 6 в китайской провинции Хэйлунцзян. Он быстро передернет затвор и выстрелит, передернет затвор и выстрелит. Затем перезарядит из кожаного патронташа, перетянувшего наискосок красную клетчатую рубашку, еще два залпа правосудия — и первый этап ежегодного ковбойского ролевого состязания в Колд-Уотере закончится. После чего будет еще одиннадцать этапов и до следующего вечера определится, действительно ли Красный Техасец лучший стрелок в категории «Ковбои дымного пороха» и не напрасны ли были его труды. Когда все завершится — когда он победит! — как раз останется время сесть наличный самолет и успеть к восьми часам вечера в Сиэтл.

И вот наконец началось.

Он готовился стартовать, человек перед ним отстрелял и освободил позицию, установили новые мишени, и к нему подошел главный судья.

— Заряжайте оружие, Техасец.

— Да, сэр, — ответил он.

Поместив в приемное отверстие винчестера десять патронов 44-го калибра и оставив рычаг затвора открытым, чтобы был виден пустой патронник, Техасец положил винтовку в указанное место. Затем он по очереди достал кольты и вставил в барабаны пять патронов размером с яйцо малиновки — «па-ты-оны», называл их Дюк в роли Итана Эдвардса в «Искателях»,[80] заряжая волшебное чудо полковника Сэма, слаженный оркестр симметричных линий и плавных обводов, не имеющий себе равных. Поместив первый патрон, Техасец провернул барабан на один шаг, затем вставил еще четыре, снова крутанул барабан, закрыл приемное отверстие и убрал механический шедевр в кожу — этот ритуал приводил к тому, что острие бойка не давило на капсюль боевого патрона, сглаживая настолько вопиющий конструктивный дефект, что никто не замечал его больше ста десяти лет. Наконец Техасец взял с тележки ружье с отведенным назад затвором, открывающим пустой патронник и пустой магазин, а также гениальность рычагов и пружин внутреннего устройства, и положил его на стол у дальнего окна.

Техасец занял исходную позицию, немного дрожа от волнения, напрягая и расслабляя мышцы и разминая пальцы, что придавало им гибкость. Он надел звукоизолирующие наушники, после чего его руки легли на пояс, а на лице застыло угрюмое выражение профессионального стрелка.

— Стрелок готов? — пробился сквозь наушники приглушенный голос.

Он кивнул и услышал тройной отсчет таймера: динь, динь и дон. И на «дон», точнее, на «д…», Техасец уже был на полпути к первому рубежу, а на «…он» бросился вперед, плавным отточенным движением схватил винтовку, вскинул ее к плечу, наводя дуло на цель и одновременно закрывая затвор, и сделал первый выстрел, как только мушка сфокусировалась на расплывчатом образе плохого парня, в данном случае на черной металлической тарелочке. Спусковой крючок подался назад, и винтовка мягко вздрогнула, посылая в дорогу кусок свинца со скоростью чуть больше шестисот футов в секунду.

Главная хитрость заключалась в том, чтобы не ждать звона пули о металл и не смотреть, как тарелочка опрокидывается на петлях, а работать с рычагом, перемещая винтовку. Техасец выстрелил снова, и снова, и снова, и снова-снова-снова, лишь краем глаза замечая смазанную картину вылетающих стреляных гильз, сосредоточив свое внимание на вырывающихся из дула после каждого выстрела облачках дыма — маленьких копиях своих старших собратьев высоко в небе. Как только последняя тарелочка упала, Техасец оставил затвор открытым, положил винтовку на землю и стремглав кинулся к следующему окну.

Это упражнение было самым сложным. Вся тонкость состояла в том, что это было не спортивное состязание на проворство и скорость бега, хотя, разумеется, это было именно оно, и не состязание на быстроту стрельбы навскидку, хотя, конечно, это именно оно и было. Требовалось верно соотнести силу с изяществом, излишнюю поспешность могли засчитать как «не соответствующую духу» и назначить десятисекундный штраф; в то же время, если ловить ворон, то обязательно проиграешь.

Техасец добился нужного сочетания; боги определенно были к нему милостивы. На последней тренировке он вдруг почувствовал, что на протяжении всей стрельбы револьвер остается у него в руке непоколебимым, как скала. Вчера он снова и снова поражал все тарелочки и при виде того, как они подпрыгивают и падают, ощущал странное удовлетворение. Практика не прошла даром. У него получилось. Он овладел этой проклятой штуковиной. Он настоящий стрелок.

Приблизившись к окну, Техасец плавно протянул руку к кобуре, и тут же револьвер оказался у него в ладони. По пути вверх большой палец взвел курок, Техасец увидел за мушкой черное пятно, и, повинуясь аксиоме, револьвер выстрелил, и снова большой палец взвел курок, поворачивая барабан и совмещая с патронником следующий патрон — все давным-давно подогнано и доведено до совершенства инженерным гением старины Сэма. Каждый раз раздавался хлопок выстрела, каждый раз Техасец взводил курок, поправляя револьвер в руке, как учил его Клелл. Пять выстрелов — и с первым револьвером покончено, он отправляется в кобуру, гладко, как по маслу. Техасец крутанулся влево за вторым красавцем, выхватил его, на ходу взводя курок. Еще пять приглушенных хлопков, пять облачков белоснежного дыма, олицетворяющих Америку, свободу, Запад, патриотизм, старые фильмы, победу везде и во всем, невзирая на преклонный возраст. Закончив упражнение, Техасец отправил второй револьвер в его кожаное логово и был уже на полпути к третьему огневому рубежу, когда упала последняя тарелочка.

Заключительное упражнение не составляло для Техасца никакого труда. Будучи миллиардером-плейбоем с Юга, осенью по воскресеньям он обязательно охотился на фазанов и диких голубей со своим «Перацци» стоимостью четырнадцать тысяч долларов — вот почему у него не возникло проблем с тем, чтобы дважды вставить по два патрона, четыре раза передернуть затвор и сделать четыре выстрела, каждый из которых доставил горсть дроби к более крупным и тяжелым тарелочкам, которые с грохотом приземлились.

— Хорошая стрельба, Техасец, — заметил старший судья, диктуя секретарю время: — Двадцать девять и две десятые секунды. Все мишени поражены, штрафных баллов нет.

Техасец вернулся на свое место, вдыхая запах порохового дыма, глядя, как набежавший ветерок кружит и рассеивает белые облачка.

Скоро к нему подойдет Клелл и похвалит за работу, посоветует сохранять спокойствие и собранность — никакой спешки, никаких лишних усилий, никаких нервов и посторонних мыслей, одно только настоящее, здесь и сейчас, на огневом рубеже. Его выступление встретили громкими аплодисментами. Несомненно, среди зрителей были те, кто узнал его и теперь усиленно лизал ему задницу, как будто он выдаст по миллиону каждому подхалиму, хлопнувшему в ладоши, однако искренне хлопали как раз те, кто его не узнал.

Но он понимал лучше всех: у Красного Техасца есть талант.

Гроган включил передачу, неторопливо нажал на газ и начал спускаться по пологому склону к центру долины. У него мелькнула черная мысль: как бы не проехать по головам своих снайперов, и он с трудом подавил улыбку, опасаясь, что Свэггер наблюдает за ним из укрытия.

Энто снизил скорость, повернул налево, затем направо, вырулил из высокой травы на проплешину, где земля была усеяна какой-то мерзкой растительностью, напоминающей коровьи лепешки, и двинулся дальше, мимо невысокого кустарника, раскидистых и совершенно некрасивых кактусов, россыпей камней и небольших валунов. У него за плечами имелся огромный боевой опыт, он попадал под огонь чаще, чем мужчины его поколения, свидетельством чему были многочисленные шрамы, и он довольно легко переносил нынешнее испытание. На самом деле для него это был даже не ад, хотя для большинства это стало бы невыносимым мучением. Если честно, профессионалы высшего уровня, такие как Энто и его товарищи по 22-му отдельному парашютно-десантному полку, а также «морские котики» и солдаты из других подразделений специального назначения армий всего мира, нисколько не боятся вступить в бой; наоборот, они ждут этого. Для них бой — как возбуждение от сильного наркотика; отнимая человеческую жизнь, неважно, врукопашную или из снайперской винтовки, они получают истинное наслаждение, для них это все равно что забросить мяч в кольцо или забить гол в ворота.

Так что Энто нисколько не боялся, его не душил страх, он не думал о собственной смерти, которая, несмотря на все ранения и долгое выздоровление после каждого из них, казалась не более чем шуткой. Он был настоящим вожаком стаи, жаждущей войны. О, какое развлечение ждет его впереди!

Энто подъехал к ручью, как и было велено, убрал газ и перевел передачу на нейтраль. Двигатель он не заглушил, следуя какому-то инстинкту: в случае чего куда удобнее отходить на механическом транспортном средстве, а не бежать девятьсот ярдов вверх по склону, по колючкам и бизоньему дерьму, босиком и совершенно голым, хотя такое развитие событий маловероятно.

Повинуясь приказу, Энто перебросил ногу через седло, отошел от квадроцикла на десять шагов и принял нужное положение: лицом на восток, руки подняты, ноги раздвинуты. Ну и где этот скотина Свэггер? Наверное, он не спеша спустится на квадроцикле, дав Энто время еще немного поджариться на солнце, как будто ему и без того мало досталось за последние часы. Реймонд знает: не стрелять до тех пор, пока старый козел не остановится и они с Гроганом не обменяются парой слов. Это станет условным знаком. Ну а потом не жалей, вали; Энто, разумеется, хотел находиться как можно ближе и даже, если получится, что-нибудь сказать смертельно раненному снайперу.

Красный Техасец отпраздновал свой успех замечательным бифштексом из бизона, нежирным, низкокалорийным, не содержащим нитратов, и бутылкой французского вина урожая 2001 года. До вечера было еще далеко; за обедом в личном доме на колесах ему прислуживал Чин, его повар. Техасец обошелся без завтрака, поскольку терпеть не мог стрелять на полный желудок, и теперь, после сегодняшних четырех упражнений — еще четыре завтра и четыре в воскресенье, — хотел прежде всего поесть. На втором месте шли дела: звонки брокерам, вице-президентам, пресс-секретарям и так далее, всем, кому было приятно услышать, что он довольно быстро пришел в себя после убийства Джоан. Техасец с удовлетворением отметил, что ему пока не звонил Билл Феддерс из Вашингтона, и ирландцы с ранчо не связывались по спутниковому телефону.

Вскоре появился неиссякаемый кладезь знаний Клелл, весь из себя мускулистый стрелок-профессионал, со здоровенными ручищами и стальной нервной системой.

— Никакого вздора, — предупредил его Техасец. — Одна только критика. Забудьте о том, что я плачу вам втрое больше, чем вы запросили. Дайте мне правду, как будто я лишь мелкая шпана, почтительно взирающий на великого Клелла Раша.

— Да, сэр.

— Том.

— Да, Том. Примите мои поздравления. Сегодня вы стреляли хорошо. Просто динамит. Судя по всему, вы научились бороться с проскальзыванием рукоятки, что прежде доставляло вам столько неприятностей. Вы держали револьвер крепко и ровно, и он не шелохнулся. Даже при замене, когда вы убрали первый револьвер и выхватили второй из левой кобуры, рука осталась твердой. Тут был большой риск ошибки, но вы, к счастью, ее избежали.

— Мне нравится то, что я слышу. Надеюсь, вы не собираетесь просто выпросить дополнительную премию?

— Это не пустая лесть, Том. Взгляните на результаты. Вы идете четвертым. Вам еще никогда не доводилось подниматься так высоко на промежуточном этапе. В прошлом году, если не ошибаюсь, вы были пятнадцатым. Прогресс налицо. Вы по-прежнему имеете все шансы на призовое место.

— Что насчет винтовки и ружья?

— Вы собирались сгладить погрешности обращения с револьвером за счет винтовки и ружья, и тут все в порядке, но мне показалось, что с винтовкой вы вели себя немного резко. Это очень сложное движение, откинуть рычаг, но не слишком сильно, чтобы не сбить мушку, правая рука должна действовать максимально четко, закрывая рычаг и переходя на спусковой крючок, затем снова откидывая рычаг, пока вы перемещаетесь к следующей мишени. Я вовсе не имею в виду, что у вас плохо получилось, просто вы были чересчур возбуждены. Это было первое упражнение, у вас в жилах бурлил адреналин, поэтому вы справились. Не знаю, как все сложится завтра и послезавтра, если вы не вернетесь ко второй передаче, особенно на последних нескольких выстрелах.

— Дельный совет, — согласился Том.

— Что касается ружья, то же самое, но поскольку заряжать приходится только два раза по два патрона, вряд ли пальцы у вас начнут так трястись, что все запорют. Хотя, когда наступает черед ружья, ваши руки уже испытывают усталость от предыдущей стрельбы. Однако пальцы радуются прикосновению к ружью, даже к такой хлопушке, как «девяносто седьмое», поэтому, думаю, тут никаких проблем не возникнет.

— Гм, значит, какие-то проблемы все-таки есть? А я полагал, вы говорите, какой я чертовски хороший.

— Ну, с этой проблемой приходится сталкиваться большинству людей. Она называется гордыней. Гордыня предвещает падение, как написано в одной древней книге.

— Внимательно вас слушаю.

— Я чувствую, что вы давите очень сильно. Такое ощущение, будто для вас этот конкурс значит слишком много. И меня беспокоит, что позднее, когда вам придется столкнуться с задачей, которая потребует от вас всех сил, вы окажетесь вялым, с разбитыми к черту руками. И не сможете собраться, Красный Техасец. Ведь вы привыкли всегда добиваться своего, неудача для вас нечто немыслимое. Однако даже сам Билли Кид потерпел неудачу: стал настолько неаккуратным, что оказался беззащитным перед Пэтом Гарретом. Кид был гордым; гордыня была порождена его мастерством, а мастерство проявлялось в мелочах, таких как всегда садиться спиной к стене и отказываться от четвертого стаканчика виски, потому что именно после четвертого у него замедлялась реакция, а также всегда носить с собой оружие. Но в тот вечер в Форт-Самнере Билли так возгордился, казался себе таким неуязвимым, что стал самонадеянным и небрежным. Он просто представить не мог, что кто-то дерзнет заявиться к нему в вотчину и бросить вызов. Безоружный Билли, если не считать ножа, заходит в свою спальню, спрашивает: «¿Quien esta?» — то есть кто там, и, понимая, что там кто-то находится, сжимает в руке нож. У него есть шанс дожить до утра, ему достаточно быть Билли Кидом, и он проживет еще кучу лет. Но рассудок у него застывает, и старина Пэт, медлительный, неповоротливый, изношенный старина Пэт быстро выхватывает свою большую железяку и всаживает в бывшего друга пулю сорок четвертого калибра. И с Кидом все кончено.

— То же самое вы видите во мне?

— Вы не Билли Кид, мистер Констебл, даже близко с ним не стояли. Но меня тревожит, что когда-нибудь вы возомните себя им. Судьба Билли доказывает, что, возомнив себя Кидом, можно лишиться жизни.

Теперь в скрытности Боб не видел особого смысла. Надевать маскхалат было незачем. Свэггер плеснул на ладонь воды из фляжки и смыл краску, чтобы пройти через последнее испытание со своим собственным лицом, а не с лицом джунглей.

Описав на квадроцикле большой круг, он приблизился к долине Одинокого дерева с запада, гадая, опередил ли его Энто. Ирландец, гонимый яростью, страхом и жаждой отмщения, наверняка поехал напрямую, это где-то около четырех миль; а в кружной дороге были все семь миль. Поднявшись на гребень, Боб увидел само Одинокое дерево, для поздней осени еще слишком пышное; его листья трепетали на ветру и словно переливались, подставляя солнцу то темную, то светлую сторону.

Свэггер спустился по склону, изучая безликий ландшафт. Долина представляла собой неглубокую чашу с заросшей травой, накрытую ледяным мрамором бегущих с запада облаков, на фоне синего-синего неба. Никаких признаков жизни видно не было, легкий ветерок приносил лишь шелест трущихся друг о друга стеблей травы.

Боб направился прямо к дереву, но, не доезжая, остановил квадроцикл и слез. Свэггер чувствовал слева под мышкой тяжесть «ЗИГ-Зауэра», а в правой руке — семимиллиметрового «ремингтона». Это была винтовка Чака, охотничье оружие, способное поражать крупных животных на большом расстоянии; патроны к нему напоминали сигары. Судя по всему, это новшество представили на рынок не специалисты по баллистике, а маркетологи; промышленности требовалась новая продукция, и в данном случае получилась просто конфетка. Правда, при отдаче винтовка лягалась почище мула, зато пуля летела быстро и точно и, попав в цель, обладала более чем достаточной энергией. Чак рассказывал, что как-то подстрелил антилопу на дистанции больше пятисот ярдов, так ее, бедняжку, от удара аж перевернуло в воздухе.

В тени, чуть к востоку от дерева, Боб присел на корточки и застыл, как полагается снайперу, если он на открытом месте, и опустил козырек кепи к солнцезащитным очкам, скрывающим глаза. Он подставил Грогану свою спину.

Все, что должно было дальше произойти, определялось характером одного человека: Энто. Истинный снайпер подкрался бы поближе, прицелился и выстрелил. Такой была боевая задача, обязанность, работа, даже для наемника. Боб вспомнил строчку из поэмы: «Наемные солдаты, они получили жалованье, пошли в бой и погибли». О какой войне шла речь? Ах да, о Второй мировой. Те ребята остановили немцев ради денег. И сделали это профессионально: ни тщеславия, ни лишних движений, ни ненужных церемоний, ни упоения собственными успехами, ни жалости к себе.

Но Энто… У него имелась прямо-таки маниакальная потребность во внимании и одобрении. Наверное, как личность он был слишком велик по армейским стандартам, даже для такой необыкновенной части, как 22-й отдельный парашютно-десантный полк. Возможно, в нем жила жажда смерти. Взять, к примеру, тот случай, когда он впал в немилость в Басре: Грогану следовало заранее увидеть надвигающуюся беду, и у него было достаточно времени, чтобы отступить, замести за собой следы — в конце концов, именно так работает армия, — но он упрямо продолжал допросы с пристрастием, увеличивая счет побед. Поэтому англичанам в конце концов пришлось его нейтрализовать; можно винить их в нежелании терпеть человека, который по большому счету одерживал победу в той войне, хотя и омерзительными средствами, но так устроен современный мир, и у генералов и политиков смелости взять на себя ответственность не больше, чем у щенка. В то же время виноват и сам Гроган, ведь более скромный профессионал, преданный делу, нашел бы способ продолжать свою деятельность, но уже не так рьяно. Нет, это не для нашего Энто. Он хотел гореть на костре, из огня раздавая интервью.

Боб сидел и ждал; наконец из рации послышался голос ирландца.

— Сукин сын, ты убил моих товарищей! — крикнул Энто.

Связь была громкой и отчетливой. Какое-то время Гроган ругался, бушевал и кипел. Когда он остановился перевести дыхание, Боб произнес:

— Ты опустил ту часть, где твои дружки планировали меня убить. Мы стреляли только в тех, кто собирался выстрелить в нас. Это ты, сержант-знаменщик, расставил своих дружков по местам, так что их смерть лежит на тебе, а не на мне.

— Сволочь! — бросил Гроган.

— Но Энто по-прежнему хочет получить пленку. Энто обязан ее получить.

Гроган помолчал и спросил:

— Ты не отослал ее со своим приятелем?

— Нет, — соврал Свэггер. — Потому что Боб по-прежнему жаждет денег. Боб в них очень нуждается.

— Продажная твоя душа, — пробормотал Энто. — Когда все флаги спущены, все речи произнесены, а все воины отправлены в дома для умалишенных, единственное, что остается, — это деньги.

— В точку, — отозвался Свэггер.

— Ха, — усмехнулся Гроган, довольный своей тирадой.

— Где ты? — поинтересовался Боб.

— Я по-прежнему на месте кровавого побоища. Должен был подобающим образом похоронить своих ребят. Неужели ты думаешь, что я мог оставить их шакалам?

Боб знал, что ирландец оставил своих друзей шакалам.

— А ты сейчас где? — осведомился Гроган. — Я принесу тебе деньги, как только удостоверюсь, что второй стрелок не прячется поблизости.

— Если ты не в курсе, то он давно уехал.

— Я видел в бинокль, как он поднимался на гребень. Пленка не у него, точно?

— Точно. Это мой старый друг. Он сделал свое дело. Я опасался, что ты его подстрелишь, и поскорее выпроводил. Я хотел, чтобы все было так, как должно: только ты и я.

— Честно и открыто, — заметил Энто.

— Выставляй на своем навигаторе азимут сто тридцать четыре на восток, проедешь около четырех миль и окажешься на краю другой долины под названием Одинокое дерево. Как только заберешься на гребень, увидишь дерево. Оно там одно. Я буду под ним, с винтовкой наготове. Свяжешься со мной по рации и сообщишь, где находишься. Кстати, ты по-прежнему голый?

— Нет, — ответил Энто. — Поимей же совесть, черт бы тебя побрал!

— На гребне ты должен быть голый. Голый и безоружный, я буду следить за тобой всю дорогу. Ты спустишься, остановишься в пятидесяти ярдах от дерева и на этот раз отойдешь от своего драндулета не на десять, а на сто шагов.

— Ты такой умный, снайпер, и поэтому прокололся. В одну секунду я добрался до машины, в следующую уже скрылся.

— Тебе упростило задачу то, что тебя прикрывал покойный Имбирь. Но да, ты прав, я совершил глупый промах. Я стар и ошибаюсь все чаще. На этот раз ты ляжешь на траве и раскинешь в стороны руки и ноги. А я заберу деньги.

— И оставишь пленку.

— Нет.

— Мерзкий урод!

— Я заберу пленку и поеду на восток. Ты найдешь на горизонте дерево, азимут сто двадцать два от Одинокого дерева. Я оставлю пленку там. Пока ты туда доберешься, меня уже и след простынет.

— А если пленки там не будет?

— Думаешь, я мечтаю, чтобы ты вечно носился по моему следу? Все это дерьмо надоело мне не меньше, чем тебе. Хочу получить бабки и устроить себе каникулы. Я исчезну на два-три месяца, а потом объявлюсь, когда подготовлю вторую часть сделки. Можешь соглашаться на мои условия, можешь не соглашаться.

Энто молчал.

— Ну хорошо, — наконец сказал он. — Я согласен.

— Звякнешь, когда поднимешься на гребень, хотя, наверное, я увижу тебя первым.

Рация умолкла.

Настало время ждать. Сколько? Наверное, около часа. Нет, меньше. Свэггер понимал, что Энто где-то близко. И теперь оставался только вопрос характера: выстрелит или поболтает? Умный или глупый? Профессионализм или самовлюбленность?

В Вашингтоне, как и в любом космополитическом городе, есть рестораны, куда ходят с женами, и рестораны, куда ходят с любовницами. Если мужчина с женой, лучшей половиной, избранницей, матерью его детей, звеном всей цепочки, и у него есть желание полакомиться бифштексом, он отправляется в «Мортон», тихое и спокойное заведение на углу Коннектикут-авеню и К-стрит в самом центре делового квартала Там замечательно, вкусно и великолепно, но там скучно. Если же мужчина со своей кралей, живым фонтаном молодости и говорливости, и собирается вечером побить рекорд употребления виагры, если он со своей «племянницей», со своим ягненочком, тогда за порцией белков ему прямая дорога в «Палм» на Девятнадцатой.

«Палм» обладает дерзостью, бравадой, в нем царит атмосфера нью-йоркского гангстерского притона. У официантов такой вид, словно летом 67-го они побывали в Ньюарке:[83] лица цвета орехового дерева, густые волосы Средиземноморья, обильно напомаженные, и коротенькие курточки, увешанные всевозможными побрякушками. В зале темно; даже при официальном запрете на сигары и сигареты в воздухе чувствуется дым; стены украшены карикатурами на каких-то знаменитостей (которых невозможно узнать), картошка выглядит так, что ее можно принять за набор для ускорения инфаркта миокарда — наверное, блинчики, обжаренные в дизельном масле? — а мясо чистое, первобытное, истекающее кровью.

Билл Феддерс посвящал любовнице один вечер в месяц, и его жена, с которой он прожил тридцать пять лет, родившая ему четверых детей, относилась к этому с пониманием. Билл и его нынешняя пассия Джессика Дельф сидели в «Палме» в своем обычном кабинете, расположенном в дальнем левом углу полутемного зала. Билл потягивал крепкий коктейль из водки с мартини и восхищался точеными чертами лица молодой женщины, прямыми светлыми волосами и глазами с поволокой. Господи, какая же она красивая! Жаль, что скоро с ней придется расстаться.

— Джесси, смотрю я на тебя и гадаю, почему ты не отдала свое сердце какому-нибудь двадцатипятилетнему футболисту.

— Возможно, потому, что в этом городе все футболисты из «Вашингтон редскинз», то есть вечные неудачники, — ответила с улыбкой Джессика.

Она скрывала, что на самом деле уже отдала свое сердце и кое-что еще некоему тридцатиоднолетнему брокеру, ей не хотелось это афишировать до тех пор, пока Билл, как он обещал в самом начале знакомства, не устроит ее на работу в одну очень престижную фирму.

— Мне нравится девушка, которая знает, что ее красота не уступает уму, а ум не уступает красоте, — усмехнулся Билл.

Он любил повторять эту фразу, но Джессике, кажется, еще ее не говорил, хотя это не имело значения, поскольку Билл знал о существовании брокера.

— У нас сегодня какой-то праздник? — спросила Джессика.

— На самом деле у нас траур.

— О-о-ох, смерть. Терпеть не могу, когда это происходит.

— Нет, не смерть, просто обширная черепно-мозговая травма, пациент в коме, подключен к аппарату искусственного дыхания, но мне кажется, что оно выберется.

— Оно?

— Речь идет не о человеке, а об одном деле. Мой самый давнишний и самый дорогой клиент попросил ускорить кое-какую федеральную процедуру и довести ее до конца.

— Подробности скучны или засекречены?

— Подробности необязательны. В двух словах: у меня в команде был молодой парень, он подавал большие надежды, и я позволил ему провернуть кое-что по личной инициативе, а это кое-что оказалось подлогом. Фальшивкой. Парень попался. Катастрофа.

— И ты его выставил за дверь?

— На самом деле он работал не на меня. Я просто помогал ему с карьерой. В любом случае, насколько я понимаю, ему дали испытательный срок, и сейчас он освещает подряд на строительство новой канализации в штате Нью-Джерси.

— Полная засада.

— Совершенно верно. Но надеюсь, что все будет в порядке. Просто в понедельник мне предстоит сделать один звонок, который нет никакого желания делать. Но все уладится, уверен, жаль, не так быстро, как хотелось бы. Этим и объясняется, почему я сегодня не прыгаю от радости.

— Бедняга. — Джессика накрыла руку Билла своей ладонью. — Джесси постарается поднять тебе настроение.

— Замечательно. А теперь давай сделаем заказ и…

Тут на столик упала чья-то тень.

Подняв глаза, Билл увидел Ника Мемфиса из ФБР и от удивления едва не поперхнулся.

— Ник, я…

— Билл, подумать только, встретиться с вами в таком месте. Господи, вот это сюрприз!

Кажется, в его голосе прозвучала издевка?

— Э-э… Джессика, позволь представить тебе Ника Мемфиса, специального агента Федерального бюро расследований. Ник, это Джесси Дельф, моя подруга.

Ник учтиво поклонился.

— Мисс Дельф, рад с вами познакомиться. — Затем он повернулся к Биллу и с улыбкой продолжил: — Билл, вам лучше дать мисс Дельф деньги на такси и отправить ее домой. Думаю, вечер предстоит долгий.

Сглотнув комок в горле, Билл пристально смотрел на сотрудника ФБР, ища признаки того, что он шутит, однако лицо Ника было совершенно серьезным.

— Мисс Дельф, прошу меня извинить, но, кажется, ваш вечер с Биллом подошел к концу.

— Билл, в чем дело?

— Ммм… — замялся Билл, впервые в жизни не находя слов. Наконец он обрел дар речи. — Не знаю. Ник, что-нибудь случилось?

— Ну, Билл, мы тут с вами поболтаем немного, и все будет зависеть от вашего поведения в течение следующих нескольких минут. Сейчас я отчаянно пытаюсь понять, почему не нажимаю кнопку пейджера, чтобы просто отойти назад и дать возможность группе захвата, пятерым крепким ребятам, ворваться в дверь в полном боевом снаряжении, с оружием наготове, швырнуть вас на пол, растоптать, защелкнуть наручники и вытащить отсюда за уши, обдирая о порог ботинки от Аллена Эдмондса. Только вообразите, как быстро эта новость разнесется по всему городу. Мы ведь этого не хотим, правда?

У Билла не было никакого желания выяснять, блефует ли Ник.

— Джесси, вот тебе двадцатка, куколка. Завтра позвоню.

Девушка поспешно скрылась, и Ник занял ее место.

Билл сделал глоток мартини, затем еще один, закусил оливкой и поинтересовался:

— Мне можно заказать коктейль?

— Разумеется.

— А вы, я так понимаю, ничего пить не будете.

— Совершенно верно.

Подозвав Вито Корлеоне,[84] Билл заказал еще одну водку с мартини.

— Итак, Ник, я полностью в вашем распоряжении.

— Я вот думаю, почему бы мне не арестовать вас по семи пунктам обвинения? Ведь пока я вроде оказываю пособничество и пытаюсь скрыть преступление, а именно убийство при отягчающих обстоятельствах.

Нижняя челюсть Билла не просто упала на стол, она пробила пол до самого винного погреба. Когда он наконец смог снова дышать и челюсть возвратилась в сустав, он выдавил слабым голосом, давясь мокротой в горле:

— Я… я…

Это была даже не попытка отпираться.

— Мы обнаружили пленку камеры видеонаблюдения за тысяча девятьсот семьдесят первый год с записью ограбления банка в Ньякетте, штат Массачусетс. На ней отчетливо видно, как молодой Томас Констебл стреляет в спину двум охранникам и убивает их.

— Я… э-э… вы шутите?

— Вовсе нет. Затем мы достали неопровержимые доказательства, связывающие Констебла с четырьмя ирландскими наемниками, профессиональными снайперами, которые убили Джоан Фландерс, Джека Стронга, Митци Рейли, Митча Грина и Карла Хичкока, и я готов поспорить, что мы также сможем привязать Констебла к убийству чикагского полицейского Денниса Вашингтона. Завтра, когда мы проведем новые обыски, мы получим новые улики. Итак, Билл, вот как обстоит дело. Вы или проблема, или ее решение. Мне почему-то кажется, вы предпочтете второй путь, так как понимаете, что в противном случае будете раздавлены. И тогда вам предстоит долгий срок в одном очень неприятном заведении.

— Ник, я ничего не знал…

— Оставьте это своему адвокату. У меня нет времени. Мистер Феддерс, или вы сейчас идете со мной и поете соловьем, или вашей такой замечательной жизни наступит мрачный конец. Почему-то я не думаю, что мисс Дельф будет по воскресеньям совершать дальний путь в тюрьму Марион, чтобы выслушивать ваши жалобы о групповых изнасилованиях. Да и миссис Феддерс, возможно, не будет.

Билл залпом осушил бокал и знаком попросил Вито принести еще мартини.

Затем он повернулся к Нику и торжественно, честно, даже по-отечески посмотрел ему в глаза — это было одним из его самых действенных инструментов.

— Ник, — промолвил он елейным голосом, — вы просите меня предать человека, который помогал мне всю мою жизнь. Благодаря Тому Констеблу я ношу хорошую обувь — это, кстати, Альден, а не Аллен Эдмондс, — хорошие костюмы, женат на красивой понимающей женщине, у меня четверо замечательных детей, хорошо образованных и успешно начавших карьеру, и, как видите, я время от времени выхожу прогуляться, каким бы старым псом ни был. И все это благодаря Тому. Я зарабатываю пять миллионов в год, у меня прекрасное поместье на берегу Потомака, чудесный особняк в Неаполе и еще один на Восточном побережье, рядом с особняком Дика Чейни. У меня есть лошади, ружья «Перацци», меня считают одним из лучших в городе игроков в покер и бридж. Самые высокопоставленные люди отвечают на мои звонки. А все из-за щедрости, поддержки, веры и даже любви Тома Констебла, которого вы сейчас обвинили в ужасных преступлениях. И вы интересуетесь, предам ли я этого человека? Отвернусь ли от него? Сделаю ли больно этому великому американцу?

— Вопрос стоимостью шестьдесят четыре года за решеткой.

— Что ж, Ник, отвечу вам быстро, одной короткой фразой: конечно да. За секунду. За полсекунды. И у меня есть что вам дать. А теперь уходим отсюда. Надеюсь, ваши стенографисты и машинистки готовы, ведь ночь предстоит длинная.

Два часа спустя Свэггер и Чак сидели в ресторане напротив единственного мотеля Индиан-Рапидса. Оба заказали самые простые блюда, но в огромном количестве. Накануне они приняли душ и переоделись в одежду, купленную в единственном магазине крохотного городка, старом убогом заведении, в котором продавалось все, от оружия до сливочного масла.

— Я понятия не имел, что так проголодался, — заметил Боб.

— Вижу, горючим ты заправился. Теперь нужно хорошенько выспаться. Наверное, у тебя запущенный случай того, что я называю синдромом боевого стресса.

— Гм, — отозвался Боб, — возможно, ты прав. Определенно, сейчас я чувствую себя лучше. Позвонил жене, пообещал, что вернусь домой через несколько дней. Она не сразу поняла, кто я такой, а когда наконец мне удалось расшевелить ее память, сообщила, что дочери уже выросли, вышли замуж и завели детей.

— Тебе нужно остыть, провести в полном безделье долгий спокойный год.

— Было бы неплохо. Может, как-нибудь попозже. Во вторник мне надо в последний раз съездить в Вашингтон и все уладить. Затем я собираюсь заскочить в Чикаго. У меня есть пистолет, принадлежавший одному полицейскому, который хотелось бы вернуть его вдове.

— Утомленные не знают покоя, — усмехнулся Чак. — Послушай, Боб, больше тебе никто этого не скажет, так что придется довольствоваться мной, а я не умею произносить речи. Не повезло тебе. Но ты не позволил так обойтись с Карлом Хичкоком и, если смотреть шире, с нами, со снайперами, убийцами, мерзавцами, с винтовкой где-то там, за передовой; мы никогда не попадаем в учебники истории, даже если нам удается вернуться к своим. Так что как снайпер снайперу, проклятье, у меня просто нет слов, молодчина, герой, ты порадовал всех маленьких ковбоев.

Свэггер улыбнулся. Для него такой похвалы было достаточно. Внезапно он ощутил волну усталости. Надо идти.

— Брат Чак, мне пора на боковую.

— Я все понял.

— Разбудишь меня утром, и мы решим, куда направиться и что делать дальше.

— Хорошо.

— Значит, до завтра.

— Ганни, один маленький вопрос. Иначе я не засну. Черт побери, как тебе удалось сделать этот выстрел? Дистанция почти шестьсот ярдов, у тебя обычная трубка с тысячными делениями, а у ирландца навороченный суперкомпьютер. Но ты его опередил и уложил прежде, чем он успел нажать на курок. Как? Во имя всего святого, это был лучший выстрел из всех, о каких я только слышал.

— А, это, — произнес Боб таким тоном, словно речь шла о потерявшемся носке. — Энто думал, что охотится на меня, но на самом деле это я охотился на него. Я понимал, что, если дело дойдет до Одинокого дерева, стрельба будет быстрой, на большом расстоянии и исход войны определит один патрон. Я провел ночь в этой долине, до твоего приезда, еще до того, как отправился в дом. Я исходил ее вдоль и поперек, изучил карту, стараясь хорошенько все запомнить. Я определил, откуда пойдет — или поползет, неважно — ирландец, если направится по прямой от первой долины, потому что он должен был догадаться, где развернется представление. Это было самым главным. Дальше я постарался прикинуть, откуда он будет стрелять. Я обнаружил у него на пути точку, где нет ветра. Объясняется это тем, что ярдах в двухстах справа есть неприметный глазу бугор высотой футов двадцать, естественная преграда для ветра. И я рассудил так: если Энто будет спускаться по склону, он выстрелит, когда окажется в этой безветренной точке. Так поступил бы на его месте любой снайпер. Зачем рассчитывать поправку на встречный ветер, если этого можно избежать? Я измерил лазерным дальномером расстояние от этой точки до дерева. Получилось пятьсот тридцать семь ярдов. Взяв твою винтовку, я установил прицел на пять тридцать семь, строго по центру, без смещения. После чего просто смотрел и ждал, и как только Энто почувствовал, что ветер затих, он замер, всего на мгновение, осмысливая ситуацию, после чего приготовился стрелять. Но я его опередил где-то на полсекунды и сделал свою ставку, хотя и попал чуть правее. Пуля прошла в пяти дюймах от середины груди. Вырвала руку из плеча. Зрелище получилось не из красивых, но, с другой стороны, в этой игре вообще красивого мало. А теперь знаешь что? Сейчас я выпью виски с Чаком Маккензи, Чаком-Чаки-Чакити-Чаком, великим снайпером морской пехоты, моим другом, человеком, подстрелившим трех ирландских мерзавцев и трижды за три секунды спасшим мою никчемную жизнь пьяницы. Ты составишь компанию старику, Чакити-Чак, долбаный убийца-снайпер?

— Ганни, я выпью за тебя, за себя и за всех снайперов, устроим славную попойку!

План Ника получился блистательным, и последнее крупное препятствие было преодолено в воскресенье утром, после долгой ночи, когда команда Ника выслушала исповедь Билла Феддерса и получила федеральный ордер на арест Томаса Т. Констебла; преступления, реализованные наемниками, были совершены в нескольких штатах, что и придало расследованию федеральный статус. До суда было еще очень далеко, значительную часть улик в виде писем по электронной почте на различных переносных компьютерах еще предстояло добыть, однако самым главным было то, что на основании уже имеющихся киноматериалов власти Массачусетса смогли предъявить Констеблу обвинение в убийствах, совершенных в 1971 году.

Помимо федерального ордера на арест Нику также были выданы ордера на обыск, каковых оказалось семь: три на конторы Констебла в Нью-Йорке, Атланте и Лос-Анджелесе, один на ранчо в Монтане (и на дом охранников), один на самого Констебла, включая все вещи, которые будут при нем находиться, один на изъятие жесткого диска с компьютера Джека Стронга и, наконец, один на все имущество, принадлежавшее покойным Джеку Стронгу и Митци Рейли.

Все действия необходимо было тщательно скоординировать, поскольку ни у кого не вызывало сомнений, что Констебл, проявивший себя психопатом, представляющим опасность для общества, склонным к насилию и жестокости, обладает громадными ресурсами, которые дают множество возможностей для бегства, в том числе в его особняки в Коста-Рике, на юге Франции, в Швейцарии, в болотах Шотландии и на индонезийском острове Бали. Кроме того, имелись опасения, что правительства Кубы, Венесуэлы, Китая, Ливии и Индонезии в случае необходимости предоставят Констеблу убежище. Поэтому все обыски были назначены на семь часов вечера, когда Констебл, по имеющейся информации, будет находиться на земле, на взлетно-посадочной полосе аэропорта Сиэтла, куда он прилетит на личном самолете, чтобы выступить с речью на ежегодном собрании сотрудников компании «Амазонка». Туда и отправилась специальная группа задержания ФБР, вооруженная до зубов; опасения вызывали не трое телохранителей Констебла из «Грейвульфа», которые, когда получали разрешения на ношение огнестрельного оружия, принесли присягу подчиняться правоохранительным органам, а сам Констебл: кто мог предсказать, как он поведет себя, когда поймет, что загнан в угол? Возможно, затеет перестрелку, выбрав в качестве способа самоубийства смерть от руки полицейского. Ник хотел взять Констебла тихо и спокойно, до того как тот осознает всю тяжесть выдвинутых против него обвинений. Определенно, Нику не нужна была стрельба на банкете «Амазонки»; для карьеры подобные задержания — провал гигантских масштабов.

Подобно всем блистательным планам, план Ника блистательно начался, и, подобно всем блистательным планам, далее последовал блистательный провал. Кто-то в Нью-Йорке перепутал время и подумал, что семь часов вечера — это по тихоокеанскому поясному времени; усугубило дело то, что в нью-йоркском отделении ФБР плохо ориентировались в часовых поясах и решили, что семь вечера в Сиэтле означает три часа дня в Нью-Йорке.

— О господи, — пробормотал Ник, когда эта путаница открылась.

Чьи-то головы непременно слетят с плеч, но сейчас это не важно. Главное, узнает ли Констебл о случившемся? Если да, то есть вероятность, что Констебл сбежит. Если ему удастся добраться до своего личного самолета, он направится в Коста-Рику или еще куда, и что тогда делать Бюро?

— Гм, — кашлянул Рон Филдс с присущими ему тонкостью и политической проницательностью, — мне кажется, нужно поднять в воздух пару Ф-восемнадцать, перехватить где-нибудь над водой, выпустить ракету «воздух — воздух» и сбить мерзавца там, где это не наделает бед.

Присутствующие рассмеялись, а Ник проворчал:

— Спасибо, Рон. Ты, как всегда, очень помог. — Он помолчал и продолжил: — Хорошо, действуем. Мы немедленно выступаем, арестовываем Констебла там, где он сейчас находится, пока он не получил никаких известий. Где он?

Только тут до блистательного Ника дошло, что он сам совершил блистательную ошибку. Он сознательно отказался от наблюдения за подозреваемым, поскольку подобный шаг мог преждевременно спугнуть такого параноика, как Констебл. И время появления в Сиэтле было настолько железобетонным, что из всех возможных вариантов лучшим однозначно представлялось задержание в аэропорту, тщательно подготовленное и тщательно спланированное.

— Так где же он? — снова поинтересовался Ник.

— Можно запросить спутниковый перехват координат через сигнал его сотового телефона, — предложила Старлинг, как всегда самая сообразительная.

— Нам нужен номер.

— Его должен знать Феддерс.

Но Феддерс находился в охраняемом доме в Роаноке, штат Виргиния, а одно из правил Бюро гласило: никогда не звонить в охраняемые дома, ведь мало ли кто может подслушивать; если Констеблу каким-то образом удастся уйти, жизнь Феддерса, мягко говоря, окажется под угрозой. Желание обеспечить Феддерсу безопасность обусловливалось не только внутренними правилами Бюро, но и необходимостью успешно завершить дело «Снайпер».

— Проклятье! — выругался Ник, опускаясь в кресло.

— Ник, можно связаться с Федеральным управлением гражданской авиации, получить полетный план «Гольфстрима» Констебла и срочно перебросить в нужное место группу захвата.

— Хорошо. Займись этим, Старлинг. Я позвоню директору, пусть выдаст санкцию на то, чтобы во всех местных отделениях были сформированы группы захвата, тогда, как только у нас появится информация, мы сможем действовать быстро.

Мемфис посмотрел на часы: почти четыре часа дня. Ему казалось, у него вот-вот случится сердечный приступ. После всего того дерьма, через которое пришлось пройти, сейчас, когда впереди наконец показалась…

— Подождите, — сказал он, доставая сотовый.

Ник набрал номер, на противоположном конце долго слышались гудки, наконец раздался голос:

— Свэггер слушает.

— Привет. Как себя чувствуешь?

— Лучше. Вчера немного выпил, с радостью могу сообщить, что самую малость. Отлично провели время с отличным парнем. Что-то случилось?

— Боюсь, что да. Хорошая новость: нам выдали федеральный ордер на арест Констебла, у меня готовы группы обыска — в общем, все это я уже тебе говорил.

— Точно.

— Итак, краткая версия. Мы крупно облажались, одна из групп обыска стартовала слишком рано. Сейчас все зависит от того, как поведут себя сотрудники той нью-йоркской конторы. Возможно, кто-то из них известит Констебла, что тот объявлен в федеральный розыск. Ты в курсе, что у этого типа есть личный самолет. Он может рвануть за море, и мы его никогда не увидим. В конечном счете он станет лишь более знаменитым, и козлы по всему миру будут восхищаться им еще больше.

— Да, — согласился Боб.

— Поэтому нам нужно схватить его сейчас, а не через четыре часа, как я готовился. Но мы потеряли контакт. Мы не знаем, где он. Мои люди пытаются найти его самолет; возможно, я нарушу правила, позвонив одному человеку, которому не должен звонить, чтобы выяснить номер телефона Констебла и засечь его со спутника. Но я просто подумал… вопрос наобум: ты был в его владениях, может, слышал что-нибудь и сможешь дать нам наводку.

— Ну, — отозвался Боб, — могу дать общее направление.

— Отлично! — обрадовался Ник. — Отлично!

— Да, — продолжал Боб. — Он в Колорадо…

— Предупредить Денвер! — заорал Ник своим людям.

— И сейчас он… гм… сейчас он где-то примерно, но это только мои прикидки, примерно в ста шестидесяти — ста шестидесяти пяти футах от меня.

— Что?

— Ага. И вот что самое смешное: он одет как ковбой. И вот еще забавная штука: я тоже.

Последний этап: братья Мендоза. Самый трудный. О, он так близок. Теперь Техасец шел вторым, потому что маршал Тилгмэн напортачил с перезарядкой в стрельбе у Бизоньего оврага, а у Джека «Стреляю с двух рук» на последнем этапе в засаде на плато случились две осечки — подумать только, он сам снаряжал свои патроны!

Поэтому теперь Красного Техасца отделял от победы один только Текила Доун. Текила был давним участником, одерживал победы в других соревнованиях, затем на время даже отошел от дел и продал права на использование своего имени фирме, выпускающей кобуры, организовал стрельбище для ролевых ковбойских состязаний, но в конце концов снова вернулся в игру. Он был хорош, но, подобно Техасцу, был уже в возрасте и совершал стариковские ошибки, которых Техасцу пока что удавалось избегать, например ронял патрон при перезарядке, промахивался по мишени, после чего приходилось к ней возвращаться, ломая ритм. Вот почему Техасец, гораздо более медлительный, уже наступал Текиле на пятки. И сейчас им обоим предстояло упражнение «братья Мендоза»; у Текилы оно получалось лучше всего — чистое искусство обращения с револьвером, а у Техасца хуже всего.

Пять патронов на пятерых Мендоза, поменять револьвер, затем еще пять на других пятерых; после этого войти в дверь бара, на ходу перезарядить один, потом другой револьвер и шагов через пятьдесят оказаться во дворе, где ждут еще десять Мендоза. Определенно, этих Мендоза великое множество; ну, может, среди них не все родные братья, а есть и двоюродные, и зятья, и кто-то там еще. Разумеется, по законам политкорректности они назывались теперь не Мендоза, чтобы избежать обвинений в неуважении к латиноамериканцам, которых на ковбойских состязаниях становилось все больше. Они были просто плохими ребятами, но поскольку этот классический этап разыгрывался уже достаточно долго, большинство участников по-прежнему называли мишени высеченными в памяти именами.

Красный Техасец стоял в кругу ожидания, настраиваясь на упражнение. Руки у него были в хорошем состоянии, он получил лишь один маленький порез — зацепился ладонью за мушку револьвера в левой кобуре, но использовать лейкопластырь запрещалось, поскольку в 1883 году на Диком Западе никаких лейкопластырей не было. Ранка оказалась неглубокой и причиняла боль лишь тогда, когда в нее попадала капелька соленого пота. Техасец разминал пальцы, время от времени делал наклоны вперед и в стороны, разогревая икры и бедра, или, сцепив руки над головой, тянулся к одному и другому плечу, растягивая бицепсы и трицепсы. Он старайся не обращать внимания на Текилу, считая, что лучше игнорировать его выступление. У Техасца не было желания смотреть на соперника и психовать по поводу каждой…

Револьвер Текилы выдал молниеносное стаккато, и каждый выстрел сопровождался звоном упавшей тарелочки. Затем последовала смена оружия; все было сделано быстро, и снова один за другим прогремели пять выстрелов — но Текила допустил промах! Побежали агонизирующие секунды, Текила перезарядил патрон, развернул барабан и выстрелил, поражая последнюю мишень. Потом он побежал, перезаряжая на ходу оба револьвера, выскочил во двор, и Техасец услышал выстрелы, сливающиеся вместе, каждый завершился гонгом тарелочки, получившей удар тяжелым куском свинца, летящим со скоростью шестьсот футов в секунду, и — господи, Текила промахнулся снова! Старый стрелок быстро окончил серию, но решил перезарядить и выстрелить, вместо того чтобы получить десятисекундный штраф за непораженную мишень, и ему удалось перезарядить и выстрелить (дзинь!) где-то за семь секунд.

«Господи, — подумал Техасец, — у меня есть шанс. Я просто не должен промахнуться. Медленно, спокойно, собранно, револьвер крепко зажат в руке. Я смогу. У меня все получится».

Он сделал глубокий вдох, стараясь сохранить спокойствие, и шагнул в зону заряжания. Показав судье разряженные револьверы, он вставил патроны — один, затем пропуск, потом еще четыре, — после чего опустил курок, держа дуло направленным вниз. И то же самое со вторым револьвером.

Техасец повернулся лицом к установленным на место тарелочкам.

— Стрелок, упражнение вам понятно?

— Понятно.

— Стрелок, вы готовы?

— Да.

— Хорошо. В таком случае…

— Мистер Констебл! Мистер Констебл!

Тьфу! Всю сосредоточенность как ветром сдуло. Это была Сьюзен Джанц, его секретарша. Что ей нужно? Проклятье, его могут дисквалифицировать.

Обернувшись, он увидел, как судья пытается мягко вытолкать Сьюзен за ограждение, туда, где стояли зрители. Но Сьюзен, проявив настойчивость, прорвалась и подбежала к своему боссу, протягивая сотовый телефон.

— Какого черта…

— Вы должны поговорить.

— Стрелок, я объявлю «несоблюдение духа игры», — предупредил судья, — если вы не…

Техасец прижал телефон к уху.

— Констебл.

— Мистер Констебл, вы меня не знаете. Меня зовут Рэндолл Джеффордс. Я бухгалтер в вашем нью-йоркском отделении.

— Какого черта вы…

— Сэр, я пришел на работу, а там федеральные агенты учинили полный разгром. Я спросил, в чем дело, но мне ничего не ответили, однако с ними были полицейские, и один из них дал понять — наверное, это кажется абсурдным, — что речь идет об убийстве при отягчающих обстоятельствах. Я просто не мог поверить своим ушам! Это обвинение выдвинуто против вас, сэр. Я несколько часов пытался выяснить ваш номер. Я подумал, вы должны узнать.

— Вы поступили совершенно правильно, — заметил Красный Техасец, захлопывая сотовый телефон.

Он ощутил мгновение недоумения, ошеломленной пустоты. Первая его связная мысль была такой: «Где Билл Феддерс, твою мать? Феддерс должен быть в курсе, он обязательно предупредил бы заранее…»

Однако достаточно быстро Том сообразил, что подобные вопросы никуда не ведут. За него уже всё решили, и ему необходимо мгновенно принять реальность и без колебаний на нее откликнуться. Вариант есть только один: покинуть страну, и немедленно. Все остальное не имеет значения. А уж из Коста-Рики можно будет разобраться, что к чему, но сейчас нужно избежать ареста, этого унизительного цирка, и посмотреть, что известно его врагам, а что неизвестно.

— Так, — обратился Том к своему старшему телохранителю, который в нарушение правил протолкался к нему и теперь стоял рядом, — нам нужно убираться отсюда. Свяжись с самолетом, сообщи, что мы будем через десять минут.

— Слушаюсь, сэр.

— Спасибо, Сьюзен, ты лучшая из лучших, — сказал Том своей некрасивой, но преданной секретарше.

И направился прочь от огневого рубежа.

— Стрелок, вы не имеете права покидать рубеж, не показав разряженное оружие, не имеете права, я вас дисквалифицирую, если вы немедленно не вернетесь на огневой рубеж и не разрядите свое оружие.

Том обернулся.

— Ступай к чертовой матери, — бросил он и пошел дальше.

— Дисквалифицирован! Дисквалифицирован! Стрелок дисквалифицирован! — закричал судья, но не сделал и шага, поскольку Красного Техасца окружали со всех сторон трое мускулистых телохранителей.

Толпа расступилась под напором вооруженного человека и его вооруженных охранников, двинувшихся по коридору из потрясенных участников состязания и болельщиков, по главной улице Колд-Уотера.

Но тут на пустынной улице показался высокий ковбой, поднявший руку.

Правда о Констебле, что и понятно, потрясла всю страну, и историю последовавших судебных разбирательств и приговоров, апелляций и новых разбирательств, весь этот сюрреалистический фильм в духе Феллини: бесконечные телевизионные шоу, цирк газетных сенсаций, излияния в Интернете, книги и психоанализ — лучше оставить для какого-нибудь другого рассказа.

Однако все эти судебные тяжбы, интервью и прочая шумиха ничего не значили для участников событий. Подумаешь, какие-то козлы подхватили то, что люди, просто делающие свое дело, уже совершили от их имени. В действительности средства массовой информации не интересуются настоящими финалами. Однако настоящие финалы были, возможно, даже слишком много, чтобы выбрать среди них наиболее стоящий.

Один, например, случился во время второго судебного процесса, когда во всей этой суете Ник Мемфис разыскал специального агента Рона Филдса в столовой здания суда Ньякетта, штат Массачусетс, где тот дожидался своей очереди выступить с показаниями. С того самого дня, как все полетело вверх тормашками, у Ника не было возможности пообщаться с великаном наедине.

— Привет, — поздоровался он, усаживаясь напротив Филдса.

— Привет, Ник, — ответил тот. — Спасибо, что объявили мне благодарность. Наверное, я все-таки поступлю на курсы подготовки снайперов.

— Надеюсь, у тебя получится. Ты это заслужил.

— Да, Ник. — Филдс простодушно улыбнулся. — Я просто тупой громила с накачанными мышцами и пистолетом. Мне лучше отправиться в Квантико и учиться на спецназовца. Вот Старлинг — у нее светлая голова. Она станет звездой.

— Тут ты попал в самую точку, — согласился Ник. — Я и ей объявил благодарность.

— Замечательно.

— Но я рад, что ты о ней вспомнил. Хочу задать тебе один вопрос.

— Конечно, Ник. Но только не ждите никаких тонкостей, я привык действовать грубо и напролом.

— Слышал сплетни у нас в коридорах?

— Гм, — отозвался Филдс — Ну, до меня доходило кое-что.

— Насколько я понимаю, все произошло приблизительно так. Есть одна девушка, специальный агент, разъяренная той взбучкой, которую устроили в прессе ее боссу. И подумать только, жених этой девушки работает в одной конторе, расположенной в Лэнгли, штат Западная Виргиния. Занимается фотографической разведкой. В общем, когда босс нашей девушки попадает в беду и все называют его взяточником, она и ее приятель приходят к нему на помощь. Приятель с помощью оборудования управления изготавливает липовую фотографию; разумеется, после того, как они долго чешут головы, стараясь определить, в какой сфере одна большая газета ничего не смыслит. Но сначала эта парочка выкрадывает некий документ из неохраняемого архива, перепечатывает его на своем принтере и возвращает на место. Затем одному журналисту передают другой документ, распечатанный на том же самом принтере, и какое-то время всем кажется, что этот журналист получил в свои руки настоящую сенсацию. Ну, я все рассказываю неправильно, не по порядку, но ты, надеюсь, сам все расставишь по своим местам. Знаменитая газета публикует подложную фотографию, после чего газету уничтожают. Просто стирают с лица земли. Если хочешь знать мое мнение, чертовски смешно. И травля, развязанная газетой, съеживается и умирает, старина Ник возвращается к работе, такой же, как прежде, и мы в конце концов даже упекаем преступника за решетку, хотя неизвестно, случилось бы это, если бы не наивная вера главного сыщика в одного человека по имени Боб Ли Свэггер. Дружище, все могло быть гораздо хуже.

— Да, я слышал эту историю, — подтвердил Филдс — Наша Старлинг умница, что только поможет ей в карьере. Люди смотрят на нее и говорят: «Со Старлинг шутки плохи». Это билет наверх.

— Совершенно верно. И сколько я ни смотрю, я не нахожу во всем этом никакого преступления. Я имею в виду, помимо нецелевого использования служебного оборудования, но это уже не по моей части. Если кому-то пришло в голову подшутить над газетой, какое же в этом преступление?

— Я тоже ничего криминального не вижу, Ник.

— В общем, собираюсь поставить в этом деле точку. Таково мое решение. Просто увидел Филдса и подумал: надо с ним посоветоваться, выяснить его мнение, ведь он старый просоленный пес — Ник улыбнулся. — Значит, точка. Старлинг станет звездой. Ты выучишься на снайпера в Квантико. А меня, возможно, назначат заместителем директора.

— Если в этом мире есть хоть капля справедливости…

— Но самое главное, что все нехорошие ребята отправились в сырую землю или за решетку. Не будем об этом забывать.

— Об этом я никогда не забываю. Мне это согревает душу.

— Вот и отлично. — Ник поднялся. — Ладно, ты мне здорово помог. А теперь сосредоточься на своих показаниях. Мне нужно в Вашингтон и… Да, чуть не забыл. Еще один маленький момент.

— Слушаю, Ник.

— Как она до нее дотянулась, по-твоему?

Филдс улыбался, но в его взгляде появилось недоумение.

— Что вы имеете…

— Ну как же, я о своей фотографии. В фальшивом снимке был использован элемент снимка настоящего. Того, что висел на моей стене славы. Мы с Салли на Гавайях, в отпуске, года четыре назад. Настоящая фотография была нужна, чтобы перенести на компьютер мое лицо и уже потом что-то менять. Вот почему снимок показался мне знакомым.

— Ого, я об этом даже не подумал, — признался Филдс — Наверное, Старлинг просто как-то заглянула к вам в кабинет и украдкой сняла фотографию со стены.

— Возможно, — кивнул Ник. — Но в Старлинг всего пять футов два дюйма. Выше чем на шесть футов она не дотянется. А фотография висела в самом верхнем ряду, это почти семь футов от пола. И у моего кабинета стеклянные стены. То есть Старлинг должна была действовать на виду у всех, ей нужно было пододвинуть стул, а потом на пустое место повесить другую фотографию, но на это требуется время, и кто-нибудь обязательно обратил бы внимание.

— Наверное, Старлинг осталась после работы.

— Но она простой агент. А простым агентам не разрешается задерживаться в офисе без старшего агента, который, разумеется, может там появляться в любое время.

— Гм, — отозвался Филдс — Любопытно. Значит, вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать. Просто подключил логику: если кто-то снял фотографию и заменил ее другой, сделано это было после работы, старшим агентом или кем-то, занимающим еще более высокую должность, ростом шесть футов два дюйма или выше. Ты с такими не знаком? Да, и еще он должен хорошо знать мою стену славы.

— Может, Старлинг…

— Может быть. Но я навел кое-какие справки. Очень любопытно. Да, жених Старлинг трудится в ЦРУ и имеет доступ к этой лаборатории. Но в оперативной группе «Снайпер» был один парень, который прежде работал вместе с неким Джерри Лэлли. Пять лет бок о бок, совместное задержание вооруженных бандитов и все такое. Затем Джерри пошел учиться, защитил диссертацию по химии и еще одну по физике и вернулся к нам в научно-технический отдел. Сейчас он возглавляет нашу фотолабораторию. И не забывай, что, хотя у ЦРУ лучшая в Вашингтоне лаборатория, наша считается второй после нее и находится, кстати, на соседнем этаже, в ста шагах от нашего кабинета. А тот, кто провернул это дело, знал наше здание вдоль и поперек, полагаю, гораздо лучше, чем агент-новичок. Определенно, этот человек — старый просоленный пес.

— Очень любопытно, — согласился Филдс.

— Да, и еще один забавный момент. Все считают этого парня обаятельным, преданным верзилой, взгляните на его тесты — интеллект близок к нулю, и все остальные тесты дают такие же результаты. Видишь, люди думают, что он способен лишь двери ногой вышибать, но, возможно, он самый умный, умнее своего босса, потому что понимает, что, если его будут считать башковитым, он никогда не попадет в школу снайперов в Квантико.

— Ник, какое же у вас богатое воображение. Вам нужно книги писать.

— Не-ет, — протянул Ник, — все равно никто в такое не поверит. Так что повторюсь: в деле поставлена точка.

Тут появился судебный пристав и пригласил Филдса давать показания.

Ник крепко пожал великану руку со словами:

— Ты лучший, верзила, лучший из лучших.

Улыбнувшись, Филдс ушел.

Вот еще один возможный финал: заметка, появившаяся в разделе поправок на второй странице недавнего номера «Таймс»:

Еще один финал — женитьба Билла Феддерса на Джессике Дельф, которая моложе, чем его младший ребенок. Феддерс потратил много сил, давая многочисленные показания против Тома Констебла, в результате чего стал чуть ли не национальным героем. Также у него хватило ума при первой же возможности обзвонить с полдюжины конгрессменов и сенаторов, заранее предупреждая о том, что Том Констебл упадет с большим шумом и им нужно немедленно начинать дистанцироваться от этого грязного зрелища. Все были очень признательны, все отплатили за оказанную любезность, и Билл не остался внакладе. Затем он почему-то решил, что пришло время отправить в отставку первую жену и начать появляться в городе со своим новым трофеем чаще одного раза в месяц — еще одно свидетельство того, что в Вашингтоне обуздать плохого человека нельзя. Будем надеяться, Господь накажет Феддерса, подарив ему еще нескольких детей.

Начну с двух признаний относительно художественного вымысла. Во-первых, такой вещи, как прицел «И-снайпер 911», пока нет. Я предвосхитил события на несколько лет, потому что все отдельные компоненты уже существуют и опробованы на практике, но на момент написания этой книги никто не придумал, как объединить их в один инструмент. Возможно, сейчас вы читаете эти слова, а следующий шаг уже сделан.

Далее, я прекрасно знаю, что снайперы ФБР вооружены винтовками компании «Эйч-эс пресижн», но в моей книге это «Ремингтон» — так я избавил себя от хлопот объяснять читателю, что такое Эйч-эс, к тому же «Зеленый гигант», как называют «Ремингтон», вот уже двадцать пять лет снабжает мир достойной винтовкой 700-й модели, венцом инженерной мысли.

Перехожу к благодарностям. Спасибо Гэри Голдбергу, моему мажордому в течение всего написания книги. Если мне нужно было выяснить, как работает навигатор фирмы «Гармин» или куда отвозят вещи одиноких умерших в округе Кук, эти вопросы решал Гэри. Через Гэри я вышел на следующих людей: Эми Джо Лайонс, заведующая балтиморским отделением ФБР, Дженнифер Хагтерти из управления социального обслуживания округа Кук, Джон Стивенс, предоставивший сведения о подделках фотографий, доктор Джон Мэтьюс, основатель компании «Шурфайр», выпускающей замечательные фонари, который предоставил информацию о современных глушителях, и Лью Мерлетти, бывший директор Секретной службы Соединенных Штатов, быстро и точно просветивший меня в вопросах снаряжения и тактики. Выражаю признательность этим людям; разумеется, все ошибки и неточности лежат целиком на мне.

Также мои читатели выдали множество полезных идей и предложений. Упомяну Джея Карра, бывшего кинокритика из «Бостон глоб», Ленни Миллера, моего верного друга с 1966 года, Билла Смарта, в прошлом сотрудника «Вашингтон пост», который помог мне с информацией относительно ролевых ковбойских состязаний, Джона Бейнбриджа, несравненного корректора, Роджера Троупа, не имеющего себе равных в вопросах оружия, и доброго друга из Лос-Анджелеса Джеффа Уэбера.

Кэти Лэлли, впервые заметившая меня в «Балтимор сан», свела меня со своим двоюродным братом Миком Лэлли, с которым мы долго обсуждали особенности ирландского произношения. Гм, кажется, при этом было выпито много ирландского виски.

Спасибо Уэймэну Свэггеру, который теперь уже в преклонном возрасте, за его бесконечный энтузиазм, а также за то, что я использую его фамилию.

Спасибо моей жене Джин Марбелле, которая закатывает глаза каждый раз, когда на полу в спальне начинает расти гора книг на самые причудливые темы, извещая о прибытии нового приключения Свэггера, но мужественно все терпит. Эй, хорошо, что хоть в этот раз не самурайские мечи!

Спасибо Отто Пензлеру, сказавшему нужное слово в нужный момент.

Спасибо Майклу Бейну, за энтузиазм и поддержку посредством своей замечательной интернет-странички.

Спасибо исследователю Дэну Стареру, который свел меня со специальным агентом Ройденом Р. Райсом из чикагского отделения ФБР.

В профессиональной сфере хочу поблагодарить своего агента Эстер Ньюберг, издателя Дэвида Розенталя и редактора Колина Фокса, стоявших за меня горой от начала и до конца. С ними было намного легче.

И напоследок для протокола: я обожаю классические ковбойские фильмы!

Гувер Джон Эдгар (1895–1972) — бессменный директор ФБР на протяжении 48 лет, с 1924 по 1972 г. Под его руководством ФБР превратилось в одну из наиболее влиятельных государственных служб США. (Здесь и далее прим. переводчика.)

Диллинджер Джон Герберт (1903–1934) — легендарный грабитель банков. Был застрелен на улице агентом ФБР.

«Глубокая глотка» — псевдоним информатора, которого использовали журналисты Роберт (Боб) Вудворд и Карл Бернстайн в расследовании Уотергейтского скандала 1972 г., приведшего к отставке президента Р. Никсона. Личность этого информатора была раскрыта только в 2005 г., им оказался Марк Фелт, тогдашний заместитель начальника ФБР.

Карнеги Эндрю — американский сталелитейный магнат, филантроп. Гулд Джей — американский финансист, биржевой спекулянт, железнодорожный магнат.

Оукс Филип Дэвид (1940–1976) — американский певец и композитор, активный деятель левого движения.

12 апреля 2009 г. при освобождении капитана американского судна «Алабама», захваченного пиратами, снайперы «морских котиков» прицельными выстрелами убили троих из четырех террористов.

Национальная стрелковая ассоциация (НСА) — организация, объединяющая производителей и пользователей огнестрельного оружия; отчаянно противится любым попыткам ввести ограничения на свободу хранения и ношения оружия.

Вторая поправка к Конституции США закрепляет право граждан на хранение и ношение огнестрельного оружия.

«Морские котики» — подразделения сил специального назначения ВМС США, предназначенные для ведения разведки и диверсионных действий на морском и речном побережье и в портах.

В феврале — марте 1945 г. во время ожесточенных боев за взятие острова Иводзима площадью всего 8 кв. миль погибло более пяти тысяч американских морских пехотинцев.

Гиллис Лестер Джозеф, по прозвищу Красавчик Нельсон, — американский грабитель, одно время считался самым опасным преступником в США. Убит в 1934 г. в перестрелке с сотрудниками ФБР.

«Белые отбросы» — презрительное прозвище белых американцев, безработных или получающих нищенскую зарплату, в первую очередь южан.

Так американцы называли южновьетнамских повстанцев, получавших поддержку вооруженных сил ДРВ во время войны во Вьетнаме.

Ганни — от gunnery sergeant, комендор-сержант.

Сокращение от Semper fideliti — «Всегда верен» (лат.), девиз морской пехоты США.

Аналогия с Джейн-Ханой — прозвище Джейн Фонды, активно выступавшей против войны во Вьетнаме. Именно с нее списан образ Джоан Фландерс, в том числе подробности о ее отце, киноактере Генри Фонде, и последнем муже, телевизионном магнате Теде Тернере.

В американском кинопрокате буквой «X» означается порнографический фильм, на который не допускаются зрители до 18 лет. Часто для привлечения зрителя прокатчики ставят на афише несколько букв «X», что не является официальной классификацией, а только характеризует откровенность отдельных сцен.

В Лэнгли находится штаб-квартира ЦРУ.

Имеется в виду роль известного американского актера Бадди Эбсена в популярном детективном сериале «Барнаби Джонс».

Имеется в виду Дин Мартин, известный американский актер и певец, снявшийся во многих вестернах.

Паладин — герой 225-серийного вестерна «Есть оружие — в путь». Маршал Диллон — герой 635-серийного вестерна «Пороховой дым», 20 лет выходившего на телеэкране. Кристофер Кольт — герой кинофильма-вестерна «Кольт 45-го калибра», а затем телесериала с таким же названием. Шайенн — герой одноименного 106-серийного вестерна.

«Человек из Ларами» — знаменитый киновестерн; «Бонанза» — 430-серийный вестерн.

Билли Кид — прозвище Генри Маккарти, известного американского преступника времен освоения Дикого Запада, который был убит и возрасте 21 года своим бывшим другом шерифом Пэтом Гарретом.

Здесь имеется в виду захолустный городок в штате Огайо.

Капитан Куиг — герой романа Германа Вука «Бунт на „Кейне“», по которому впоследствии был снят известный фильм. Куиг, командир эсминца «Кейн», в критическую минуту (корабль попадает в сильный ураган) теряется, перестает адекватно реагировать на окружающую обстановку, в частности, уделяет слишком много внимания пропаже одной упаковки клубники из судового камбуза, и его отстраняет от командования старший помощник. Впоследствии трибунал признаёт действия старшего помощника оправданными.

«Блэкуотер» (новое название «Зи») — крупнейшая американская частная охранная фирма, по сути дела, небольшая частная армия численностью до 21 тысячи человек.

Ирландская республиканская армия, военизированная радикальная группировка, выступает за объединение всей Ирландии, включая Ольстер.

Специальная авиационная служба (Special Air Service) — подразделение специального назначения Вооруженных сил Великобритании.

Карсон Джонни — американский комедийный актер, популярный телеведущий; в его программах принимала участие Джейн Фонда.

Битти Уоррен — американский актер, режиссер, сценарист; одно время часто появлялся на публике вместе с Джейн Фондой, даже поговаривали об их браке.

«Гунг хо» — искаженное китайское выражение, означающее «преданность», «воодушевление». В 1943 г. майор Э. Карлсон, командир 2-го отдельного батальона морской пехоты, начал использовать его для поднятия боевого духа своих солдат, вскоре оно распространилось по всей морской пехоте США. «Динг хоу» — название сети китайских ресторанов; здесь употребляется в ироническом смысле.

USMC (United States Marine Corps) — корпус морской пехоты Соединенных Штатов.

Фанон Франц (1925–1961) — писатель, философ, врач-психиатр с Мартиники, видный деятель антиколониального движения. Дебре Жюль Режи (р. 1940) — французский левый философ и политик, воевал в Боливии в отряде Че Гевары. Дюбуа Уильям Эдвард Бургхардт (1868–1963) — американский социолог, историк, борец за гражданские права. Голдман Эмма(1869–1940) — знаменитая американская анархистка русского происхождения; Дебс Юджин Виктор (1855–1926) — один из организаторов Социалистической партии Америки. Принцип Гаврило (1894–1918) — сербский террорист, убивший 28 июня 1914 г. в Сараево наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда, что послужило поводом к началу Первой мировой войны.

Хо Ши Мин (1890–1969) — вьетнамский коммунистический деятель, первый президент Северного Вьетнама. Чжоу Эньлай (1898–1976) — китайский политический деятель, первый премьер Госсовета КНР. Ибаррури Долорес (1895–1989), по прозвищу Пассионария, — видный деятель испанского и международного рабочего движения.

«Черные пантеры» — леворадикальная воинствующая партия, выступавшая за так называемую вооруженную самооборону негров. В конце 1960-х гг. играла активную роль в борьбе за гражданские права, но к середине 70-х утратила былое влияние и распалась на несколько группировок.

Комиссия под председательством сенатора Э. Уоррена расследовала обстоятельства убийства президента Дж. Кеннеди. Выводы комиссии практически сразу же вызвали сомнения у общественности.

Здесь имеется в виду тайное братство студентов Йельского университета.

«Лига плюща» — объединение восьми старейших привилегированных учебных заведений на северо-востоке США.

Стайн Гертруда (1874–1946) — американская писательница, поэтесса, драматург, виднейший теоретик модернизма. Алиса Токлас — ее подруга и сожительница, выведенная в одном из ее произведений.

Майлер Норман (1923–2007) — американский писатель, поэт, драматург, литературный критик. Джетер Дерек Сандерсон, Кабрера Мелки — американские бейсболисты из клуба «Нью-Йорк янкиз». О'Брайен Конан — американский тележурналист, ведущий популярной юмористической передачи; долгое время его напарником был Энди Рихтер.

Пэйлин Сара Луиза — губернатор штата Аляска, участвовала в президентских выборах 2008 г. в качестве кандидата на пост вице-президента от республиканской партии. Пэйлин известна своими консервативными взглядами, в частности на проблемы семьи. Во время избирательной кампании ее имидж сильно пострадал, когда стало известно о беременности несовершеннолетней дочери Пэйлин, не состоящей в официальном браке.

«Дебби покоряет Даллас» — порнографический фильм, снятый в 1978 г. Фильм имел огромный успех, и впоследствии было снято несколько продолжений и подражаний, однако ленты с названием «Дебби покоряет Даллас-32» среди них нет.

Ураган «Катрина», обрушившийся на южные штаты в августе 2005 г., привел к страшным разрушениям и большому количеству жертв. Последовавшее расследование установило, что власти не подготовились к урагану надлежащим образом (не были организованы оповещение и эвакуация людей, защитные дамбы оказались недостаточно высокими и прочными и так далее).

Байден Джозеф Робинетт — американский политик-демократ, в 2008 г. избран вице-президентом. На этом посту он сменил республиканца Ричарда Чейни, в прошлом министра обороны, отличавшегося воинственными консервативными взглядами.

Блэр Джейсон — журналист газеты «Нью-Йорк таймс», публиковал много сенсационных материалов, в марте 2003 г. был с позором уволен, после того как его уличили в плагиате и в том, что он просто выдумывал сюжеты своих статей.

В сентябре 2004 г. известный американский тележурналист Дэн Разер представил документы, якобы полученные из архива авиации национальной гвардии. Согласно этим документам, президент Джордж Буш, в 1972–1973 гг. проходивший службу в авиации национальной гвардии, проявил себя далеко не с лучшей стороны. Впоследствии выяснилось, что эти документы являются подделкой.

В городе Хьюстон, штат Техас, находится Центр пилотируемых космических полетов имени Линдона Джонсона.

«Драдж репорт» — один из крупнейших американских интернет-порталов, в основном воспроизводит материалы ведущих американских изданий, но также готовит и собственные публикации.

Вудстайн — так газетчики окрестили дуэт журналистов Вудворд — Бернстайн.

Поллок Пол Джексон (1912–1956) — американский художник, видный представитель абстракционизма.

Макгаффин — термин для обозначения предмета, вокруг обладания которым строится фабульная сторона произведения.

Переделанное название бейсбольной команды «Толедо мад хенс».

Мэтьюс Кристофер Джон, Олберманн Кит Теодор — популярные телеведущие канала Эн-би-си; О'Рейли Кевин — ведущий телеканала «Фокс-ньюс».

Менкен Генри Луис (1860–1956) — американский сатирик, журналист, редактор. Либлинг Эббот Джозеф (1904–1963) — известный американский журналист. Бейкер Рей Стэннард (1870–1946) — американский писатель и журналист.

Непереводимая игра слов: young (англ.) — молодой.

Дершовиц Пол — видный американский юрист и политический обозреватель левого толка. Шумер Чарльз Эллис — сенатор, влиятельный член демократической партии.

Администрация общих служб — независимое федеральное ведомство, осуществляющее административно-хозяйственное руководство всей системой материального обеспечения исполнительной власти в центре и на местах.

«Люди-псы» или «солдаты-псы» — организация индейцев-шайеннов, решительно выступавшая за продолжение борьбы, против любых мирных договоров с белыми.

Додж-Сити — город в юго-западной части штата Канзас. В XIX в. город стал символом необузданных нравов времен освоения Дикого Запада. Он подвергался многочисленным налетам бандитов. Для защиты граждане города наняли вольных стрелков — их реальные и вымышленные похождения стали основой многих вестернов.

Свенгали — герой романа Джорджа Дюморье «Трильби», злодей, обладающий гипнотическим воздействием на свои жертвы.

В октябре 2002 г. два преступника в течение нескольких недель терроризировали население округа Колумбия и соседних штатов, убивая из снайперской винтовки случайных прохожих.

Рейне Хоуэлл — американский журналист, в 2001–2003 гг. был главным редактором «Нью-Йорк Таймс».

Гришем Джон Рей — известный американский писатель, мастер политического детектива.

Енотовая шапка — неотъемлемая деталь одежды охотника времен освоения Дикого Запада.

Самый известный роман американской писательницы Айн Рэнд.

Феддерс вряд ли застал Теодора Рузвельта (1858–1919), президента США в 1901–1909 гг., но теоретически он мог встречаться с его старшей дочерью от первого брака Алисой Ли (1884–1980), в замужестве Лонгуорт.

Сержант Фрэнк Рок — герой популярных комиксов о Второй мировой войне.

Аллюзия на Клариссу (Клару) Бартон (1821–1912), американскую общественную деятельницу, основательницу Американского Красного Креста.

Ас-Садр Муктада — радикальный лидер иракских шиитов, предводитель шиитской полувоенной организации «Армия Махди».

«Дикая банда» (1969) — знаменитый вестерн, отличается очень кровавым и жестоким сюжетом. Признан Американской киноакадемией национальным достоянием.

Хопалонг Кэссиди (Хоппи) — герой серии созданных в 1904 г. Кларенсом Малфордом романов о Диком Западе, по мотивам которых было снято 66 фильмов.

Речь идет о комнате пыток из романа-антиутопии «1984» Дж. Оруэлла.

Дэви Джонс считается злым духом, живущим в море, а его рундук — это океан, принимающий мертвых моряков. «Рундук Дэви Джонса» — иносказательное название могилы моряков.

Имеются в виду герои популярного телесериала «Приключения Оззи и Гарриет», шедшего с 1952-го по 1966 г.

Херст Патриция — наследница газетной империи У. Херста, была похищена боевиками из террористической организации «Симбионистская армия освобождения». Впоследствии перешла на сторону своих похитителей и вместе с ними 15 апреля 1974 г. участвовала в ограблении банка в Сан-Франциско. Видеозапись камеры наблюдения транслировалась на всю страну.

Герои детективного телесериала «Старски и Хатч», популярного в начале 1970-х гг.

Благородный принц — герой комиксов о временах рыцарей короля Артура.

Сапата Эмилиано (1879–1919) — лидер Мексиканской революции 1910 г.

О'Фланаган — распространенная ирландская фамилия.

«Искатели» — популярный вестерн, снятый в 1956 г. Главную роль в нем исполнил знаменитый актер Джон Уэйн по прозвищу Дюк.

Коллинз Майкл Джон (1890–1922) — ирландский политический деятель, революционер, убит в стычке со своими противниками.

«Ровно в полдень» (1952) — популярный американский вестерн Фреда Зиннеманна.

В июле 1967 г. в Ньюарке, штат Нью-Джерси, вспыхнули беспорядки на расовой почве, которые продолжались шесть дней и унесли жизни 26 человек.

Вито Корлеоне — герой романа М. Пьюзо «Крестный отец», глава итальянской мафии.

Брэди Мэтью (1822–1896) — американский фотограф, считается отцом фотожурналистики.

Ремингтон Фредерик (1861–1909) — американский художник, иллюстратор и скульптор, известен своими произведениями на тему Дикого Запада.

Петти Ричард, по прозвищу Король, — знаменитый американский автогонщик, семикратный чемпион гонок НАСКАР.