^{Древние наблюдатели видели в Месопотамии земной рай, не всегда сознавая, каким титаническим трудом здесь создавалось изобилие. Текущие с гор Армении Тигр и Евфрат с их многочисленными притоками переполнялись весною талыми водами и превращали низины в сплошное болото. Требовались постоянные усилия, чтобы отводить излишние воды в каналы, очищать русла каналов от ила. Зато урожай на поливных землях был фантастически велик. Кроме воды и почвы Месопотамия не имела природных богатств, какими обладали соседние страны. Ни камня, ни леса, ни металлов. Жилища приходилось строить из глины и тростника, используя обожженные на солнце кирпичи. Нефть, которой славится современная Месопотамия, была известна в самые отдаленные времена. Но применение ее в древности было ограниченным.}

^{Древнейшим народом Месопотамии, о котором нам известно из оставленных им же письменных памятников, были шумеры. Эти памятники были извлечены еще в прошлом веке из песчаных холмов, возникших на месте древних городов. Но только в XX в. удалось прочесть и понять шумерские тексты, открывшие поразительный мир шумерской культуры. Теперь ни у кого не вызывает сомнений, что в этот мир уходят корнями выросшие на территории обитания шумеров (нижнее течение Тигра и Евфрата, впадающих в Персидский залив) аккадская, вавилонская, ассирийская цивилизации, а вслед за ними культуры всей Передней Азии.}

^{Наряду с текстами хозяйственного назначения и государственными актами шумеры оставили записи своих мифов. Вслед за шумерами их мифы пересказывали аккадяне, вавилоняне, ассирийцы. Значение мифов один современный знаток шумерской культуры, много сделавший для их понимания, выразил заголовком своей книги «История начинается в Шумере». Вместе с мифами мы погружаемся на глубину пяти и более тысячелетий. Мифы раскрывают представления шумеров о месте человека в мире, о его зависимости от могущественных сил природы и от богов, сотворенных по образу людей. Мифы — это священная история шумеров, где наряду с богами выступают предки, прародители, давшие жизнь «черноголовым» (так себя называли шумеры) и лишившие их по оплошности главного блага, которым пользовались сами, — бессмертия. В мифах существуют в неразрывном единстве религия, философия, история, поэзия и искусство. Из этих легенд и мифов мы узнаем, что думали шумеры и аккадяне о происхождении вселенной и небесных светил, гор, морей, природных явлений, как они представляли себе возникновение человечества и начало его хозяйственной деятельности. Мифы, в отличие от близких к ним по форме, но более поздних по времени сказок, не только развивают наше воображение, но и обогащают знанием об отдаленном историческом прошлом. Наиболее очевидным проявлением историзма шумерских мифов является то, что мифологические повествования открываются введениями-запевками такого типа: «в давние дни», «в давние ночи», «в стародавние ночи», «в давние годы», «в стародавние годы».}

^{Форма, в которой мифы донесли до нас историю, не во всем понятна современному человеку, живущему в совершенно иной среде и мыслящему иначе, чем создатели и слушатели древнейших мифов. Поэтому надо себе представить обстановку, в которой они создавались. В III тыс. до н. э. страна шумеров и аккадян в нижнем течении Тигра и Евфрата была разделена на десятки общинных поселений. Средоточием каждой общины, центром хозяйственной и административной деятельности был храм. До появления городов-государств и царской власти правителем каждой шумерской и аккадской общины был верховный жрец ее храма, который считался жилищем какого-то одного божества — покровителя и владыки общинников. От имени этого бога (или богини) правитель общины осуществлял свою административную и религиозную власть. В храме, а не где-либо в другом месте создавались мифы, которые должны были рассказать о боге — покровителе данной общины и прославить его. Эти мифы, имеющие более легкую для запоминания стихотворную форму, торжественно исполнялись во время богослужений в храмах под аккомпанемент музыкальных инструментов.}

^{Общин в Междуречье Тигра и Евфрата было больше, чем главных богов и богинь, в них почитавшихся. Поэтому складывавшиеся мифы, имея определенную единую основу, порой существенно отличались друг от друга. В разных общинах одни и те же боги имели различных собственных предков. Им приписывались подвиги, относившиеся к данной общине, а не ко всем шумерам и аккадянам, двум народностям, различным по языку, но близким по хозяйству и общественной организации. При этом одни и те же боги в соседних шумерских и аккадских общинах назывались по-разному. Так, у шумеров богиня любви и плодородия называлась Инанна, у аккадян — Иштар, солнечным божеством у шумеров был Уту, а у аккадян — Шамаш и т. д.}

^{Имелась еще одна сложность, о которой надо иметь представление: мифы шумеров и аккадян, по большей части, дошли до нас в памяти и пересказах более поздних народов — вавилонян (II тыс. до н. э.) и ассирийцев (первая половина I тыс. до н. э.), которые жили в иных условиях и находились под властью могущественных царей. В вавилонских и ассирийских пересказах шумерских и аккадских мифов нашла отражение более развитая и сложная жизнь и политическая организация. Поэтому очень трудно выделить в мифах то, что относится к древнейшей эпохе, а что к более поздней.}

^{Наличие множества вариантов мифов Шумера и Аккада выдвигает для каждого, кто хочет с ними ознакомить современного читателя, проблему выбора — какой вариант предпочтительнее. Осуществляя этот выбор в пользу одного из вариантов, мы неизбежно обедняем картину и ограничиваем кругозор своей невидимой аудитории. Особенно болезненным оказалось это вынужденное ограничение для главного произведения литературы Двуречья — «Поэмы о Гильгамеше». Этому монументальному эпосу, созданному в Вавилоне, предшествовали дошедшие до нас шумерские поэтические рассказы о подвигах того же героя, которые были использованы вавилонским поэтом как источник, как трамплин для мощного полета фантазии. Выиграв после этой переработки в художественном отношении, древние легенды о шумерском правителе многое потеряли в своей информативности.}

^{Выбор нами для переложения вавилонского эпоса, а не шумерийских поэм обусловлен, таким образом, тем, что перед нами — выдающийся памятник мировой литературы. Уже в первых его строках мы сталкиваемся с литературным приемом, впоследствии использованным Гомером в поэмах «Илиада» и «Одиссея»: общая характеристика героя до рассказа о его подвигах, содержания поэмы и ее идеи. Так же как и в гомеровских поэмах, в «Поэме о Гильгамеше» действие развертывается в двух сферах: в земной, где живут, сражаются и гибнут герои, и в небесной, где боги наблюдают за ними и решают их судьбу. Автор вавилонской поэмы выдвинул на передний план и разработал тему, которой не избежал ни один из классиков современных национальных литератур: смысл человеческой жизни, имеющей один исход — смерть. Все герои мировой литературы, совершая свои подвиги, одерживают если не физическую, то моральную победу над смертью, обеспечивая бессмертие своему роду, городу, народу.}

^{Гильгамеш — первый из этих героев не только по времени, но по гуманистической мотивировке поставленной им перед собой цели. Он совершает немыслимое путешествие в страну, откуда нет возврата, в подземный мир, ради своего побратима и друга Энкиду. В союзе Гильгамеша и Энкиду впервые выражена идея, которая впоследствии будет без конца разрабатываться поэтами и философами, — идея противоположности естественного состояния человечества и прогресса. Гильгамеш — человек городской цивилизации, уже в самые ранние эпохи враждебной миру природы. Гильгамеш испорчен преимуществами своего происхождения (на две трети бог и на одну треть человек), своей властью, дающей ему возможность осуществлять произвол над подданными. Энкиду — дитя природы, естественный человек, не знающий ни благ, ни зла цивилизации. В схватке между Гильгамешем и Энкиду нет победителя (герои равны физической силой), но Энкиду одерживает моральную победу над Гильгамешем. Он уводит его из города в степь, выпрямляет характер, очищает душу.}

^{Это древнейший из известных нам шумерских мифов о появлении мира, богов, им управляющих, жизни и человечества. Миф, отвечающий на вопрос о возникновении вселенной, исходит из того, что первоначально все стихии, образующие мироздание, существовали в слитом виде, как огромная гора, плавающая в Мировом океане. Развитие происходит в виде разделения и последующего соединения мужских и женских начал, результатом чего становится появление и бесконечное умножение новых богов, управляющих стихиями или находящихся на службе у этих богов или небесных светил.}

Когда-то небеса и земля были слиты и не было на них ни травы, ни тростника, ни деревьев, ни рыб, ни зверей, ни людей. Были они как одна гора в пространстве, заполненном вечными водами дочери океана Намму, праматери всего сущего. Произвела она из себя Ана (Небо) и Ки (Землю), сына и дочь, и поселила их раздельно. Ана — на вершине горы, а Ки — внизу, под ее подножьем. Когда дети выросли, они стали крутить головами и искать друг друга. И свела их Намму, соединила как мужа и жену. И родила Ки владыку Энлиля, наполнившего все вокруг своим могучим дыханием. Потом Ки от Ана произвела еще семь сыновей, семь могучих стихий, без которых не было бы света и тепла, влаги, роста и процветания. Затем по воле Ана у Ки родились младшие боги, помощники и слуги Ана, — Ануннаки. И стали они все соединяться друг с другом, как мужчины и женщины. И рождались у них сыновья и дочери, внуки и внучки.

И стала гора, на которой поселилось многочисленное потомство Ана и Ки, тесна для него. И решил отец богов Ан расширить место обитания своих подопечных. Для этого он призвал своего старшего отрока, своего первенца Энлиля и сказал ему:

— Стала тесна гора для тебя, братьев и сестер твоих. Давай оторвем ее верхушку и разделим гору на две части.

Сказано — сделано! Разорвали Ан и Энлиль гору. Поднял вершину Ан вверх, а Энлиль опустил плоское подножье вниз. Так появилось небо в виде свода и земля, как плоский диск с неровностями, горами и ущельями, ибо гора была разорвана, а не разрезана ножом. Ан избрал себе небо, а землю оставил сыну, и стал Энлиль носиться над ней, наполняя ее дыханием жизни. Без Энлиля не было бы ни летучих облаков, собирающих и отдающих влагу, ни растений, ни трав, ни зарослей тростника, ни деревьев, возносящих плоды. Братья и сестры Энлиля осветили и согрели землю. И стала земля прекрасной. И захотели боги остаться на ней. И обратились они к старшему брату своему Энлилю:

— Выдели нам место, где бы мы могли жить на земле вместе.

И соорудил Энлиль в самом центре земного диска город, дав ему имя Ниппур, и поселил там братьев и сестер своих. И жили они там по справедливости, ибо не было там высокомерных и жадных нарушителей договоров, доносчиков. Дал Энлиль городу законы и смотрел сверху, чтобы злодеи и преступники их не нарушали.

Увидев, что Ниппур хорош и его обитатели справедливы, Энлиль решил в нем поселиться сам. Он соорудил себе в центре города высокий помост, белый помост, воздвиг на нем дом из лазурита — свое обиталище, поднимающееся вершиной до середины небес, простирающее свою тень на все стороны света.

Жила в Ниппуре сестра Ана, старица Нунбаршегуну вместе со своей прекрасной дочерью Нинлиль. Знала матушка, что молодые люди Ниппура бросают на Нинлиль жадные взоры, и опасалась за неразумную. Она не отпускала ее никуда одну, но девушка была упряма и настояла, чтобы ей разрешили омыться в прозрачных водах потока Нинбирду.

— Иди, дочь моя, — сказала Нунбаршегуну. — Только знай, что на раскинувшиеся за Ниппуром луга спускается из своего храма сам Энлиль. Если увидит тебя огнеокий бык, не соглашайся на то, что он тебе предложит. Скажи ему: «Я еще молода. Еще не созрели груди мои, и рот мой еще мал. Отступит от тебя Энлиль!»

Все было так, как опасалась матушка. Увидев прелести Нинлиль, Энлиль спустился к ней с быстротою ветра. Когда же божественная дева не уступила вспыхнувшей в нем страсти, он удалился, сделав вид, что примирился с отказом. Но, когда Нинлиль явилась омыться на следующий день, Энлиль, прятавшийся в камышах, налетел на нее, швырнул на дно челна и насытился ее невинной красотой.

Узнали об этом старшие боги и, собравшись на совет, решили изгнать насильника в подземный мир. Пришлось Энлилю подчиниться этому решению. За ним последовала Нинлиль, успевшая привязаться к своему грозному супругу. В толщах земли родила Нинлиль первенца Нанну, которому было суждено подняться на небо, чтобы освещать землю и показывать смертным смену времен. Кроме верхнего Нанну, родила Нинлиль еще трех нижних сыновей, которым не дано было увидеть дневного света, ибо, чтобы уйти в верхний мир, надо оставить голову за голову.

По прошествии положенного времени Энлиль и Нинлиль возвратились на небо и жили в самом отдаленном его месте, стараясь как можно меньше общаться со смертными. Энлиля раздражало их многолюдство, и в своем гневе он обрушивал на людей различные бедствия. Редко удавалось кроткой Нинлиль усмирить гнев огнеокого быка. И страдало человечество по его вине от чумы, засухи, потопов.

^{Каждый из мифов, относящихся к циклу о сотворении мира, дает ответ на тот или иной вопрос о происхождении всего божественного порядка или отдельных его элементов. Однако этот шумерский миф отвечает не только на вопрос, как произошло человечество. С этим вопросом связан и другой, побочный: почему человечество несовершенно, почему наряду с полноценными особями, могущими трудиться, содержать себя и богов, существуют люди немощные и больные, которые являются обузой общества? Виновниками этого несовершенства рода человеческого выставлены сами боги, неумеренные в питье пива. Вековой человеческий порок — пьянство перенесен на богов.}

^{В тексте дошедшего до нас мифа имеются лакуны, не позволяющие понять, каких еще уродов, кроме трех названных, создали боги. Не ясна причина гнева Нинмах на Энки, из-за которого последний был изгнан в земные глубины, где ему были переданы подземные воды. Видимо, отношения между Нинмах и Энки выходили за рамки порученного им дела сотворения человечества и они были мужем и женой, отцами человечества. Если это так, то удаление Энки в его собственный мир, кажется, связано с необходимостью соединения супругов в нижнем мире.}

Во дни былые, когда небеса от земли отделились, в былые ночи, когда земля от небес отделилась, умножилось небожителей племя и от нехватки пищи страдало. Взмолились бессмертные праматери Намму, умоляя ее утолить их голод. Намму же Энки разбудила:

— Проснись, сын мой! Сон прогони! Избавь богов от терзаний!

— Я сделал все, что было в силах моих, — ответил Энки, не поднимая головы. — Я от трудов утомился. — У братьев моих и сестер на уме лишь пиры да веселья.

— Нет! Всего ты не сделал, — возразила мудрая Намму. — Помощников ты не сделал, которые взяли бы на плечи твои заботы, все ваши заботы.

— Каких еще помощников! — удивился Энки.

— Людей! — ответила Намму. — Пусть они будут по виду на братьев твоих похожи, но бессмертья не знают.

— Из чего же я их сделаю? — спросил Энки, спуская ноги с ложа.

— Из плоти моей, — ответила Намму. — Эту плоть называют глиной. От себя я ее отделю, насыплю на землю рядом с водою. Лепить тебе Нинмах поможет. Она руки в воде омочит, кусок моей плоти отщипнет и вылепит эти творенья. Ты же им найдешь примененье.

Разговор этот слышали боги, и собрались они отовсюду, и сказали владычице Намму:

— Наконец-то бессмертные боги будут жить, забот не зная, как лежебоки. Пригласи же, Нанну, на пир нас. Не скупись на ячменное пиво, какое имеешь в запасе.

Так все боги на пир собрались. В сосудах из плоти Намму светлое пенилось пиво. Боги, честь ему отдавая, хвалу возглашали хозяйке и тем, кто своею работой небожителям даст пропитанье. Энки и Нинмах рядом сидели, словно жених и невеста, вместе пили и вместе хмелели.

— Я сделаю то, что ты просишь, — Нинмах Энки сказала. — Но как бы узнать, хорошо или плохо творенье, и судьбу ему как назначить?

— Ты лепи, что душе угодно. Лишь бы люди были на нас, бессмертных, похожи. А судьба их — моя забота.

Нинмах руки в воде смочила, глины кусок отщипнула. И задвигались быстрые пальцы, создавая богов подобья. Голова же богини кружилась, и земля под нею шаталась, словно хмельная. И фигурки, что появлялись, совершенством не обладали. Вот урод с морщинистым ликом и с кривыми ногами. Безбородое вот творенье, что задумано быть женою. Но где же его груди?

— Что ты делаешь! — Энки воскликнул. — У этой пары не будет потомства.

Хотела Нинмах расплющить свою работу, но Энки дал сотворенным вкусить хлеба.

— Пусть остаются! — сказал он Нинмах. — Первый будет дворцовым слугою, второй же евнухом станет для службы в гареме.

Затем вылепила Нинмах вторую пару людей, и третью пару она вылепила. Вновь это были уроды. Дал и им Энки вкусить хлеба, определил им судьбу. Потом он молвил:

— Давай поменяемся местами. Я буду лепить, а ты подыщешь применение.

И принялся Энки за работу. Со второй попытки ему удалось слепить человека с двумя руками и двумя ногами. Но были его ноги тонки, как тростинки, живот вздут, спина сгорблена. Был это старец, о которых говорят: «Его день далеко».

Обрадовавшись, что получился человек, Энки обратился к Нинмах:

— Назначь этому человеку судьбу, чтобы он мог пропитаться.

Нинмах рассмеялась:

— Какая может быть судьба у такого калеки! Видишь, у него дрожат руки и он трясет головой.

С этими словами она подошла к человеку и поднесла ему хлеб. Он же не мог его взять.

— Не живой это человек, — сказала Нинмах. — Нет ему на земле назначения.

— Но я нашел назначение для твоих ублюдков, — вскипел Энки. — Отыщи ты и для моего мужа.

Так между Нинмах и Энки разгорелась ссора. Много они наговорили друг другу обидных слов. Но женщина, даже если она богиня, всегда старается сказать последнее слово, и Нинмах его сказала:

— Отныне не будет тебе, Энки, места, на небе. Не будет тебе места и на земле. Уйдешь ты в земные глубины и не увидишь света.

^{Создание культуры шумерский миф приписал владыке подземного пресноводного океана Энки. Это естественно для народа, обитавшего в окруженном пустынями Двуречье, где пресная вода — основа хозяйственной деятельности, и прежде всего земледелия и скотоводства.}

Отец богов Ан создал жизнь на земле. Энки, сын богини Намму, ее упорядочил. До него земля была покрыта непроходимыми чащами и болотами — не пройти через нее, не проскакать. Не было никакого спасения от змей и скорпионов. Стаи свирепых зверей рыскали повсюду, загоняя смертных в мрачные пещеры. Став за плуг, Энки выкорчевал кустарник, провел по земле первые борозды и засеял их зернами. Для хранения урожая он соорудил закрома. Он наполнил Тигр и Евфрат животворной водой и сделал все, чтобы они служили плодородию. Берега их он засадил тростником, воды заполнил рыбой. Затем он занялся морем и заботу о нем поручил божественному надзирателю.

Горные пастбища Энки отдал во власть царя гор Сумукана, скот пасти поручил богу-пастуху Думузи, показав ему, как надаивать молоко и отстаивать сливки, как строить овчарни и хлевы.

Энки обучил женщин выводить из шерсти овец нить и сплетать ее в ткань, после чего поручил наблюдать за их трудом богине качества Утту.

Заметив, что люди лучше ухаживают за тем, что принадлежит им, Энки провел между участками земледельцев межи, наметил границы между городами.

В стране между двумя реками не было металлов, из которых изготовлялись орудия труда и оружие, а также любимые смертными мужами и женами украшения. Но Энки было известно, что золото, серебро и медь имеются в изобилии в стране Мелухха, куда можно добраться морем. Он показал путь в эту страну, где можно было обменять зерно и плоды садов на металлы.

Энки создал город Эреду, подняв в него пресные воды из подвластного ему подземного пресного океана.

Чтобы люди не были похожи на зверей, Энки создал установления и записал их на скрижалях^{20}. Люди должны были их чтить, но он удержал скрижали у себя, чтобы люди не возвысились и не были как боги.

^{Представление о стране вечной жизни и вечного счастья присуще многим народам. У древних евреев это Эдем, у древних греков — Острова блаженных. Но Тильмун, встающий из шумерских мифов, — древнейшая из этих стран, когда-либо созданных человеческой фантазией. Творцы этого мифа, датируемого концом III тыс. до н. э., описывая сказочную страну Тильмун, лишили ее всего, что делало горькой и трудной земную жизнь. Тильмун — это «страна наоборот», где нет болезней и смерти, жестокости и насилия, где вдоволь влаги и зелени. Если здесь может произойти трагедия, как это случилось с богом Энки, то она имеет счастливый конец. Современные ученые отождествляют страну Тильмун с Бахрейнскими островами в Персидском заливе.}

^{Инанна (соответствующая аккадской Иштар) — шумерийская богиня неба, любви, но также военное и звездное божество, символом которого является звезда Венера. Она считалась дочерью бога неба Ану (по другой версии — бога Луны), сестрой богини подземного мира Эрешкигаль и солнечного бога Уту.}

^{Миф об Инанне, явившейся к людям с добытыми хитростью законами, напоминает греческие мифы о похищении Прометеем огня и о Пандоре, передавшей людям болезни.}

^{Поэма аккадян и вавилонян «Когда вверху», названная так по ее первым словам, повествует о создании мира, о нескольких поколениях богов, о борьбе младших богов со старшими, в, ходе которой из побежденных старших создаются мир и человечество. Перед нами искусный памятник литературы, в котором тонко обрисованы характеры мифологических персонажей.}

Когда вверху небеса еще не имели названья, когда твердь имени не имела, когда были лишь первородный их сотворитель Апсу^{23} и Мумму^{24}, мудрый его советник, и Тиамат^{25}, всего живого праматерь. Жили они в Океане, воедино смешивая свои воды. Когда ни болот, ни строений не было видно, вообще ничто имени не имело, тогда среди них появились боги.

Первыми имена получили Лахму и Лахаму^{26}. От этих глубинных чудовищ бог Аншар и богиня Кишар родились. Много времени они пребывали, к годам прибавляя годы. Потом создал Аншар первенца Ану по своему подобию. От Ану родился Эйа^{27}, также отцу своему подобный. Не имел он среди богов, своих братьев, себе равных.

Были боги молоды и задорны. Тиамат они тормошили, ее возмущали чрево. Шумом этим был недоволен Апсу. К Тиамат, супруге своей, обратился, чтобы она ему буйных юнцов унять разрешила. Не дала на то Тиамат повеленье. Апсу сам их убить решился с помощью слуги своего Лумму. Об этом Эйа поведал, бог мудрейший. Он для Апсу питье приготовил. Напившись, Апсу в сон погрузился. Эйа тут же его прикончил, на части разрезал, в океане рассеял. Потом он могучего Мумму заковал в оковы, лишил его силы волшебной. Затем на краю океана Эйа себе построил жилище, воздвиг дом свой великий. В этом доме от богини великой Дамкины^{28} у Эйи родился сын первородный. Превосходен он был — с сияющим взором, с походкой мужа-владыки. Дано ему было имя Мардук. Охранять свой дом, колыбель Мардука, Эйа поставил праотца Аншара, у которого было четыре глаза, а также четыре уха и пасть, что огонь изрыгала.

Между тем Тиамат супруга хватилась и, узнав, что он уничтожен богами, решила разрушить порядок, который они учреждали, вновь смешать воедино стихии, что начали отдаляться. Одиннадцать она создала чудовищ. Во главе их поставила Кингу, который был вместе с этим воинством создан и стал ее мужем. Тиамат ему вручила судьбы скрижали, их на грудь ему возложила.

Мудрый Эйа об этом проведал и послал всем богам приглашенье, и они не медля в чертог явились. За трапезу сев, они пищу вкушали, пили и пели беспечно. Узнав о том, что Тиамат-праматерь погубить их решила, что войско она создала, во главе его поставила Кингу, задрожали боги от страха. Трепетали Аншар и сын его Ану, не зная, как обрести спасенье. Анунаки губы поджали, сидели в смятеньи. И вышел вперед Мардук безупречный.

— Я готов один с Тиамат сразиться, — молвил юный храбрец. — Я вашим защитником стану. Я один рассею двенадцать чудовищ. Только знайте: если добуду победу, всем вам придется мне подчиниться. Господином я буду над вами.

Поначалу боги рассвирепели, окружили толпою Мардука, наперебой закричали:

— Молод ты, чтоб быть над нами владыкой. Мы постарше тебя и родом знатнее.

— Что ж, — ответил Мардук. — Я вас не неволю. Удалиться готов я. Сражайтесь сами.

— Не готовы мы с Тиамат сражаться! — ответили боги, слабые духом. — Победи нашу праматерь и будешь главным в совете, твое слово будет первым.

Как только Мардук получил от небесных богов скипетр, трон и они признали его своим повелителем, он взял могучий лук с тугой тетивою и на боку повесил, булаву обхватил Десницей, впереди же себя он выставил молнии. Потом с помощью Ану он сплел сеть и поставил буйные ветры, чтобы они эту сеть натянули. При виде Мардука страх овладел Кингу. Разбежалось воинство из драконов, созданных Тиамат. Но сама она выдержала взгляд Мардука и устояла. Тогда накинул Мардук на Тиамат свою сеть, которую растянули ветры. Раскрыла Тиамат пасть, чтобы проглотить смельчака, но Мардук, ловко отпрянув, буйные ветры пустил прямо в пасть Тиамат. Заполнили они ее утробу и раздули так, что она не могла пошевелиться. И тогда наложил Мардук стрелу на дугу своего огромного лука, натянул тетиву, и стрела, вырвавшись со свистом, пронзила сердце праматери.

Когда Тиамат дух испустила, Мардук ногой наступил на ее недвижное необъятное тело. После чего он вырезал мечом ее сердце, а туловище рассек пополам. Половину, что выше была, он поднял наверх и прикрыл ею верхние воды, словно стеной. В этой стене, которой он имя дал «небеса», пробил он ворота и стражей поставил, чтобы они по его повеленью выпускали дожди, град и снег. Из нижней половины Тиамат могучего тела Мардук создал землю и закрыл ею нижние воды, которые заполняли царство Эйи. Потом он одолел прочих богов и всю нечисть, что против него создала Тиамат, а затем поднялся на небо, где построил дворцы для Ану, Эллиля и Эйа, соорудил дома для звезд и планет. Потом он создал Луну, ночь ей доверив. Короной он Луну одарил, чтобы ее рогами-зубцами мерить время. День же отдал Мардук Шамашу, повелев ему разгонять своими мечами-лучами всех злодеев и нечестивцев, которым мрак по душе. Благодарные боги воздвигли Мардуку город и храм. И зажил он в своем небесном дворце, не зная забот. Но как-то к нему боги пришли. Мардук услыхал от богов, что терпят голод и холод они. И задумался он, в сердце своем решая, что предпринять, чтобы жалоб и стонов больше не слышать. И явился к Эйа Мардук, и поведал ему, что хочет кости иметь и кровь, чтобы слуг создать для богов, чтобы они кормили их, поили и согревали. Посоветовал Эйа собрать всех богов. Когда же боги собрались, им объявил Мардук, что старшие боги должны ответить за былые обиды, что одного из них надо убить. И тут громко закричали боги, что должен быть Кингу убит, ибо он виноват во всем. И тотчас Кингу связали, повлекли его к Эйа, вину ему объявили, ему разрезали жилы. Когда же вытекла кровь, взял Мардук глины, на крови Кингу ее замешал, и вылепил он человека, передав ему бремя богов, богам же без бремени жить он позволил.

^{Миф о нисхождении богини Инанны сохранился во многих вариантах. Больше всего расхождений существует в рассказе о судьбе Думузи. Кроме изложенного здесь — выдачи Думузи демонам, имеются варианты, согласно которым Инанна упрашивает Думузи спуститься вместо нее в подземное царство, и варианты чудесного спасения Думузи, которому удается ускользнуть от демонов смерти. (Уту по просьбе Инанны превращает Думузи в газель, или змею, или ящерицу). Но классическим является вариант гибели и возрождения Думузи, возвращение которого в верхний мир знаменовало возрождение природы после зимней спячки.}

С великих небес к глубинам великим госпожа Инанна уходит, покинув небо, землю оставив, спускается в недра богиня. Семь храмов своих в семи городах она покидает. Семь сил своих, семь тайн своих от смертных она уносит. В венце она, которому имя «Корона Эдена», лоб лентой повязан, ей имя «Чела украшенье». Бусы из лазурита ее украшают шею. Змейки браслетов вьются вокруг запястий, холмики грудей в сетке, ей имя «Ко мне, мужчина». Лоно скрыто повязкой, как у всех небесных владычиц. В веки ее втерта краска «Явись скорее».

С богиней шагает рядом желаний ее глашатай. Слова ее и наказы ухом он ловит:

— Слушай меня, Ниншубур, внимательно слушай. Как только я скроюсь, из глаз исчезну, жалобным плачем залейся на могильных курганах, в честь мою щеки и тело в кровь исцарапай, уста изорви ногтями. Бей в барабан, нещадно бей в барабан пред народом. В клочья порви одежду и обойди, как нищий, богов великих жилища. К Энлилю сперва зайди и молви, упав на колена, сквозь вопли:

— О, владыка, не дай погибнуть Инанне, дщери твоей, в страшном мире подземном. Не разреши серебру твоему, что взор ослепляет, пылью покрыться. Резчик подземный пусть сохранит твой лазурит, твой Самшит пусть сохранит, гордость твою пусть не расколет. Если ж владыка ветров ухо к тебе не повернет и не откроет, времени не теряй, поспешай к мудрому Нанне, владыке всех знаний. Не поленись ему повторить, что молвил Энлилю. Если и он промолчит, то иди к Энки, великого низа владыке, и повтори ту же мольбу, слово в слово. Энки знакомы и воды рожденья, и бессмертия травы. Теперь же простимся: путь мой налево, твой же — направо.

Идет Инанна, к горе подходит из лазурита, Но нет пути ей. На семь засовов врата закрыты. Кричит богиня, вопит богиня: «Открой ворота!» И вопрошает привратник Нети: «Крикунья, кто ты?» — Открой скорее. Ведь пред тобою Звезда Восхода. — Звезда Восхода, зачем явилась в страну Заката, В страну, где вопли, в страну, где стоны? — Свою сестрицу, привратник Нети, мне видеть надо. — Тогда, Инанна, снимай скорее, снимай корону. — Зачем корону? — В подземном мире — свои законы. Сняла корону, и стало меньше одним засовом. Суров привратник. Ждет от богини он жертвы новой: «Теперь сорви, Звезда Восхода, со лба повязку!» Сняла повязку. Привратник снова засовом лязгнул. Сняла Инанна все облаченья и все наряды. «Теперь иди!» — сказал привратник, окинув взглядом Нагое тело той, что недавно еще сияло Женскою красотой, что возбуждало и звало Смертных мужей к любви и к продолжению рода, Той, в которой живет и умирает природа. Вошла Инанна, вступила в пещеру, склонилась пред троном Своей сестры Эрешкигаль, владычицы непреклонной. Сидят рядом с нею на креслах судейских семь Ануннаков, Семеро судей, покорных слову ее и знаку. Дух Инанны ушел от сестры ледяного взгляда. Был труп ее брошен на крюк с трупами смертных рядом.

А на небе Ниншубур, глашатай желаний Инанны, плачем залился на могильных курганах, в честь владычицы щеки и тело в кровь исцарапал, бил в барабан, бил перед всем народом, одежду в клочья порвав, обходил храмы. Только владыка Энки на мольбу его отозвался. Из ногтей, не покрытых краской, грязь он выскреб, из этой грязи он сделал кургура. Из других ногтей, покрытых краской, грязь он выскреб. Из этой грязи сотворил галатура. Водрузил этих уродцев он на ладони, дал наставленья, как вести себя в мире нижнем, и отпустил он их со словами:

— Летите, кургур с галатуром, и без Инанны, дщери любимой, не возвращайтесь!

И понеслись кургур с галатуром на крыльях мушиных, славя того, кто из грязи их вынул. В щели ворот подземных они залетели, так что и Нети, недремлющий страж, их не заметил. Нашли Эрешкигаль, нет не на троне, рожающей в муках. Стоны услышав, кургур с галатуром на них полетели. И говорила владычица мрака, нет, не с супругом, со своею утробой:

— Долго ли будешь, чрево мое, терзать меня болью? И обратились кургур с галатуром к великой богине: — Можем помочь тебе, о Эрешкигаль. Все в твоей воле. — О, если можете, то изгоните боль из утробы. — Можем, владычица! — радостно крикнули оба. — Многого мы не возьмем за эту работу. Труп на крюке. — Берите, навозные мухи, только скорее меня избавьте от муки!

Кургур с галатуром, понатужившись, сорвали тело Инанны. Живою водою омыли его, травою живою к нему прикоснулись, что дал им Энки, их родитель. И задышала богиня, поднялась, зашагала к воротам, слова не молвив. Ее Ануннаки догнали, ее Ануннаки схватили.

— Не торопись, Инанна, — они сказали богине. — Коль выбраться хочешь в мир, где ждут тебя боги, в мир, где смертные даров твоих ожидают, — выкуп должно тебе оставить — душа за душу. Демоны смерти станут твоею свитой. Им назовешь замену.

Вот Инанна выходит, а за нею демоны вьются. Они не ведают жажды. Голод им неизвестен. Им незнакома жалость. Вырывают они из объятий мужа его супругу, дитя, что жизни не знало, у матери отнимают. Первым Инанну встретил глашатай ее желаний, посол благородный Ниншубур. Еще на щеках его шрамы видны и порезы, в рубище тело. Увидев Инанну живою, он ей повалился в ноги. И демоны тут набежали. «Его мы возьмем, Инанна, — сказали они богине. — А ты возвращайся в город. Тебя мы оставим в покое».

— Нет, — сказала Инанна. — Этого не возьмете. Он из подземного плена мне к жизни открыл дорогу.

Демоны отступили:

— Что ж! Назови нам другого.

В славном городе Уре встретил Инанну Шара, там почитавшийся богом. Пред нею упал на колени.

Демоны тут набежали, оглушая Инанну криком:

— Этого дай нам, богиня, а ты возвратишься в город. Тебя мы оставим в покое.

— Нет! — сказала Инанна. — Этого не возьмете. Песен он много знает. Стриг он мне как-то ногти и расчесывал кудри, песенки напевая.

Демоны отступили:

— Что ж, назовешь нам другого.

В город Кулаб вступила богиня. Здесь жил ее супруг Думузи. Был до спуска Инанны в толщу земную ее любовником скромным. Когда же она удалилась, на лоб напялил корону.

Увидев Думузи на троне, в гневе вскричала богиня:

— Хватайте его! Тащите! Такой он мне не нужен!

Возлюбила прекрасная богиня Иштар юного красавца Думузи. Не могла она жить без него ни дня, ни мгновенья, а если он отлучался, она находилась в великом волнении.

Однажды отправился Думузи в степь на охоту и не вернулся. От слуг, сопровождавших охотников, богиня узнала, что внезапно налетел вихрь и Думузи упал, как надломленный тростник, и дух испустил.

Великая скорбь овладела богиней. Не могла она примириться со смертью того, кто был ей дороже жизни, и мысли она обратила к стране без возврата, к обиталищу мрака, к Эрешкигаль, к хозяйке подземного мира.

Надела Иштар наряд, украсила кольцами запястья и лодыжки, перстнями украсила пальцы, уши — серьгами, подвесками — шею, обвила голову золотою тиарой и отправилась скорбной дорогой, которой спускаются тени мертвых. Дошла Иштар до ворот, до медных, которые мертвым одним открыты, а живым недоступны.

— Откройте! Откройте! — кричала богиня, могучей рукой ударяя по меди, так что она как бубен гремела. — Откройте, а то обрушу я ваши ворота, сломаю запоры и выпущу мертвых наружу.

Привратники шум услыхали и удивились. Бесшумны ведь тени мертвых. Беспокойства они не приносят.

Шум услыхала сама Эрешкигаль, и яростью ее наполнилось сердце.

— Кто там ко мне стучится, словно пьяный в двери таверны? Надо же выпить столько сикеры!

— Это не пьяный! — почтительно страж промолвил. — Это богиня Иштар, твоя сестрица, пришла за Думузи. Сейчас опрокинет ворота. А кто их поднимет?

— Впусти! — приказала хозяйка подземного мира.

Со скрипом великим открылись ворота. Предстала богиня Иштар перед стражем во всей своей красоте и скорби. Но наглый привратник не содрогнулся. Он жадно взглянул на тиару. Богиня, сняв ее с головы, ему протянула.

И снова пред нею ворота из меди, ворота вторые. Богиня вручила второму стражу кольца и серьги. Когда же седьмые ворота прошла — нагой оказалась средь душ, снующих туда и сюда во мраке кромешном, как летучие мыши. На ощупь она среди них пробиралась и натыкалась на стены, скользкие от воды и слез, натыкалась на камни, падала и поднималась.

Нет, не смогли сломить Иштар униженья. С головою, поднятой гордо, она перед троном предстала и хозяйке подземного мира сказала:

— Думузи верни мне, сестрица. Нет без него мне жизни.

— Закона нет, чтобы мертвым жизнь возвращать ради чьих-то капризов, — оборвала Эрешкигаль богиню. — Мало ли осталось юнцов? Пусть они Думузи заменят.

— Думузи один, — Иштар возразила. — Прекрасному нет замены.

И тут Эрешкигаль обернулась, слуге своему Намтару, болезней владыке, рукою махнула. Наслал на Иштар он язв шестьдесят, шесть тысяч болячек.

И затихла земля без Иштар. Травы расти перестали. Опустели птичьи гнезда. Овцы ягнят не рожали. Семьи людские распались. Овладело землей равнодушье, предвещавшее жизни распад и победу могильного мрака.

Боги, глядя на землю с небес, ее не узнали. И, всполошившись, послали гонца из верхнего мира в мир нижний с приказом:

— Иштар возвратить и с нею вместе. Думузи.

Как ни кипела яростью Эрешкигаль, как по бедрам себя ни колотила, как ни вопила, что нет возврата из царства ее, пришлось ей смириться.

В тот день, когда Иштар вместе с Думузи вернулись на землю, весна наступила. Все на земле зацвело буйным цветеньем. Птицы запели в ветвях, любовь прославляя. Жены вернулись к мужьям на брачные ложа. В храмах Иштар настежь все двери открылись. Ликующий хор голосов провозгласил:

— Думузи воскрес! К любви вернулся Думузи!

^{Нинурта, сын Энлиля, одновременно и бог и культурный герой, покровитель плодородия, скотоводства и рыболовства, главных отраслей хозяйства Шумера. Сохранилось «Поучение Нинурте» — древнейший из агрономических трактатов в поэтической форме.}

^{В образе Нинурты явственны черты бога-грозовика, и как таковой он — противник дракона, порождения хтонических сил природы, Но этот дракон также воплощение враждебных Месопотамии гор, откуда исходила постоянная угроза земледельческому населению (исторически завоеватели приходили с этих гор — гуттии, касситы, эламитяне, мидяне, персы). Миф о Нинурте явно древнее мифов о других шумерских героях. Это явствует из его связи с Ниппуром, из абстрактного представления о горах как враждебной стихии. Позднее эта стихия воплощается в городе Аратте.}

^{Сюжетной основой героического эпоса о Энмеркаре и его сыне Лугальбанде является соперничество и борьба между двумя городами-государствами — Уруком и лежащим за семью горами городом Араттой, который играет в шумерских мифах ту же роль, что в гомеровской «Илиаде» Троя. Возможно, Аратта была реальным городом где-то в горах Элама, богатых строительным материалом и металлами. Но эта реальность настолько мифологизирована, что возможность отождествления Аратты с каким-либо историческим центром сводится к нулю. Примерно такая же картина характерна для Трои, реального города, расположенного у входа в Геллеспонт, в месте, которое нельзя спутать с каким-либо другим, что не помешало греческим героям первоначально принять за Трою город, расположенный далеко от проливов, в Ликии.}

^{Миф излагает один из эпизодов многолетнего соперничества Урука и Аратты — поход Энмеркара, в котором участвует сын этого урукского царя Лугальбанда. Попавший в безвыходное положение, он не только спасается, но и с помощью чудесной птицы Анзуд становится скороходом и оказывает неоценимую помощь войску, бросившему его на произвол судьбы.}

^{Фантастические птицы присутствуют почти во всех мифологиях древности. Очень часто это не птицы в чистом виде, а соединения птиц с существами иной породы — конем, львом, змеем, человеком. Местом гнездовья этих птиц является гигантское дерево — прообраз мира («мировое древо»). Шумерскому герою удалось не только найти такое дерево в глухих горах Хуррума, не только взобраться на него, но и накормить прожорливого птенца, оставленного птицей-матерью, и этим заслужить ее благоволение.}

^{Обещание Анзуд богатства и власти, отклоненное Лугальбандой, характеризует шумерскую фантастическую птицу теми же чертами, что и героических грифонов, стерегущих золото в стране сказочных обитателей севера аримаспов. Власть Анзуд над судьбой — черта, роднящая ее с мифологическими представлениями других народов о вещих птицах — воронах, совах — и богинях мудрости с головами птиц. Одновременно Анзуд — покровительница царской власти и ее символ. Это явствует из рассказа о пророческом сне правителя Лагаша Гудеа, когда царю явился некий человек.}

^{Изображение этого орла переходит от одного древневосточного народа к другому, из Месопотамии к хеттам и персам.}

^{В мифах об Энмеркаре и Лугальбанде нашли отражение общественные и политические отношения времени I раннединастического периода (первая половина III тыс. до н. э.) и более поздней эпохи формирования героического эпоса (XX–XVIII вв. до н. э.). Городами-государствами управляли светские правители-цари, но продолжал существовать общинный совет старейшин как пережиточный орган родоплеменного строя. Царь обладал правом принятия самостоятельных решений, контролировал должностных лиц, из которых формировался бюрократический аппарат, ведал внешнеполитическими сношениями, руководил народным ополчением.}

Страшны горы Хуррум даже для тех, кто родился в ущельях на берегах грохочущих рек, кто провел годы в хижинах, лепящихся на краю бездны, подобно ласточкиным гнездам. Для того же, чья родина — город между двумя равнинными потоками Тигром и Евфратом, они страшнее и ужаснее в семижды семь раз, особенно если у него отнялись ноги и он не в состоянии сделать и шага.

Не иначе враждебные духи этих гор, защищающие Аратту, наслали на могучего Лугальбанду болезнь, будучи уверены, что это остановит поход. Но боги не знали, с кем имеют дело. Поняв, что не может идти, Лугальбанда не стал задерживать войска. Призвав отца, он попросил его разрешить ему остаться одному, уверяя, что догонит воинов еще до того, как они достигнут Аратты. Энмеркар знал, что сын не бросает слов на ветер, и поэтому приказал воинству продолжать путь.

Воины пошли, не оглядываясь, Лугальбанда смотрел им вслед, пока последний не скрылся за скалой. После этого юноша с невероятным усилием перевернулся на спину, чтобы встретиться взглядом со следующим по небу верхним предком Уту^{30}. «Должен же Уту увидеть меня, взятого в полон злыми богами этих гор?! — думал Лугальбанда. — Должен же он своими лучами-стрелами рассеять их невидимое воинство!»

Но на спине Уту, кажется, не было глаз. И Уту продолжал свой путь в царство ночи, чтобы принести мертвым свет, тепло и пищу.

Внезапно послышался шум крыльев. Подняв взгляд, Лугальбанда увидел прямо над собою огромную львиноголовую птицу, затмевающую сияние Уту. Еще у себя в Уруке слышал Лугальбанда об этой птице и знал, что ее имя Анзуд. Рассказывали о ее необычайной дерзости. Анзуд осмелилась похитить знаки власти и таблицы наставлений у самого Энлиля, чтобы стать могущественнее всех богов. Когда Энлиль заснул, положив голову на таблицы, Анзуд ловко вытащила эти таблицы, вместе с ними скипетр Энлиля и улетела с ними в горы. Пробудившись, Энлиль обнаружил пропажу и сразу понял, кто похититель. Только сын Энлиля крылатый Нинурта мог справиться с Анзуд. По просьбе Энлиля Нинурта настиг птицу в горах и пустил в нее стрелу, не дающую промаха. Стрела настигла воровку, но, обладая таблицами наставлений, Анзуд отыскала место, где давались советы пораженным стрелою, и излечилась. Лишь с третьего раза Нинурта поймал Анзуд и отобрал у нее принадлежащее Энлилю.

Не замечая Лугальбанду, птица летела к издалека видному дереву. С трудом протянувшись к оставленной ему пище, Лугальбанда поел и забылся сном. В сновидении к нему явился Уту и объяснил, что он видел и слышал, но не мог отклониться от своего пути, а теперь он пришел, чтобы принести исцеление. Уту чем-то помазал губы Лугальбанды, и тот проснулся совершенно здоровым.

За ночь воинство должно было уйти далеко. Лугальбанда понимал, что ему не догнать отца и не выполнить данное ему обещание. Поэтому он решил обратиться за помощью к Анзуд. По дороге к высокому дереву Лугальбанде попалась можжевеловая роща. Зная, что можжевельник угоден богам, юноша сорвал несколько веток и сунул их себе в заплечный мешок.

Достигнув гигантского дерева, Лугальбанда дождался, когда Анзуд покинула свое гнездо и улетела. Впервые в жизни юноша испытывал страх. Ведь ни один из смертных не бывал во владениях Анзуд, не видел ее гнезда, в котором она вскармливает божественного птенца. Кто знает, как отнесется Анзуд к непрошеному гостю? Поэтому Лугальбанда и решил побывать в гнезде в отсутствие Анзуд.

По мере того как Лугальбанда поднимался вверх, цепляясь за ветви, писк детеныша Анзуд становился громче и громче. Лугальбанда достал из мешка несколько кусков жира и заглянул через край гнезда. Птенец еще слепой разевал клюв и пищал что было сил.

В это время послышался шум крыльев, и Лугальбанда поспешил покинуть гнездо и спрятался в ветвях.

Приблизилась Анзуд к дереву, но писка птенца не услышала. Позвала его, а он не отозвался. Смертельно напуганная птица-мать опустилась в гнездо, увидела птенца, сытого и довольного. Поняв по краске под глазами детеныша и по можжевеловым ветвям, что в гнезде кто-то побывал, птица крикнула:

— Явись, кто бы ты ни был, бог или человек, я тебя награжу.

Лугальбанда вышел из своего укрытия и низко поклонился Анзуд.

Птица предложила юноше богатство.

— Не надо мне богатства, — отвечал Лугальбанда. — Много серебра в Аратте, и я его добуду.

— Возьми тогда славу! — сказала птица.

— Славу я сам добуду, — сказал Лугальбанда.

— Сильны твои враги, — сказала Анзуд. — Я дам тебе против них волшебное оружие.

— Я добуду победу своим мечом, — ответил Лугальбанда.

И тогда сказала птица:

— Благодарю тебя, Анзуд, — сказал Лугальбанда. — Но я не достоин этих великих даров. Я прошу тебя об одном. Сделай так, чтобы я был неутомим в беге.

— Пусть так будет! — согласилась птица. — Ты будешь скороходом. Только не открывай тайны моего жилища и не похваляйся даром, что от меня получен.

В поднебесье Анзуд несется. Бежит по земле Лугальбанда, не уступая в скорости птице. Анзуд озирает землю и, обнаружив войско по облаку пыли, к нему указует дорогу. Догнав свое войско, Лугальбанда переходит на шаг неспешный. Увидел Энмеркар сына, заключил его в объятья. При виде героя ликуют храбрецы Урука. Все вместе идут к Аратте. Вот уже виден город враждебный, его могучие стены. Но духи гор путь преграждают. Никто из урукцев не может сделать и шага.

Тогда отец Энмеркар обращается к воинству с такими словами:

— Кто может богине Инанне мое отнести посланье, выйди из строя.

Замолкли воины, объятые страхом. Кто решится пройти через горы Хуррума? Кто предстать решится перед великой богиней?

Лугальбанда вперед выходит и родителю молвит с поклоном:

— Отец мой! Я готов доставить твое посланье к Инанне и к утру возвратиться.

— Скажи, мой сын, великой богине, какую мы чтим в Уруке, что путь к Аратте, что за семью горами, закрыли враждебные духи. Спроси ее, что нам делать, чтобы снять этих духов заклятье.

Едва слова отзвучали, как Лугальбанда из виду скрылся, словно бы в воздухе растворился.

В поднебесье Анзуд несется. Бежит по земле Лугальбанда, не уступая в скорости птице. Анзуд озирает небо и дом великой Инанны указует герою.

И вот Лугальбанда перед Инанной лежит, простершись у трона.

— Закрыли враждебные духи путь к враждебной Аратте, — говорит Лугальбанда богине. — Скажи, как нам снять их заклятье.

— Живут в моих водах рыбы^{35}, — вещала богиня Инанна. — Одна среди них всех огромней. И правит она рыбьим народом, как боги народом двуногих. Резвится она в тростниках, хвостом своим плещет, блестя чешуею. На берегу на том же растут тамариски. Ты же отыщи тамариск, отдельно стоящий, выдолби из него чан, потом из тростников сплети сеть и поймай ту рыбу, мне принеси ее в жертву.

Только слова отзвучали, Лугальбанда скрылся из виду. В поднебесье Анзуд несется. Бежит по земле Лугальбанда, не уступая в скорости птице. Анзуд озирает землю, указуя дорогу к великому морю.

На берегу стоит Лугальбанда и видит, как волны бушуют, к Луне поднимая пену. Найдя тамариск священный в семьдесят рук охватом, срубает его Лугальбанда. Долбит он чан колоссальный для варки рыбьего бога, огонь разжигает великий и к берегу моря подходит, чтоб сеть сплести и бросить ее в волну^{36}.

^{Копия аккадского мифа об одном из семи мудрецов и прародителей смертных Адане сохранилась на одной из глиняных табличек из египетского архива Амарны, а также в библиотеке ассирийского царя Ашшурбанипала (668–627 гг. до н. э.). Рассказ имеет пропуски. Занятие рыболовством считалось делом, особо угодным богам, поскольку в шумеро-аккадской мифологии первый человек — Оаннес мыслился в облике получеловека-полурыбы.}

^{Цель мифа — объяснить, почему люди смертны. Виновником утраты человечеством бессмертия выставлен не Адапа, а его советчик Эйа, неясно, по незнанию или по злому умыслу. Мифу об Адапе соответствует ветхозаветный миф о первом человеке Адаме, который вкусил от древа познания добра и зла.}

В городе Эреду, да прославится его имя среди черноголовых, жил искусный руками и чистый духом Адапа^{37}. Каждый день в любую погоду рыбу он ловить отправлялся. Были ею сыты служители храма Эйа, кормились ею все жители города, мужи и жены, старики и дети.

В то утро море еле плескало волнами и рыба клевала как никогда. Вытаскивая крупную рыбину, Адапа почтительно называл ее по имени и уговаривал смириться со своей судьбой.

— Прости меня, Сухур, что я оторвал тебя от сладкой донной травы, — обращался он к рыбине с длинными шевелящимися усами. — Тебе придется лечь рядом с толстогубым Гудом. Он уже почти затих. А тебя, Мур, бич рыбаков, я отпущу. Игла твоя наносит незаживающую рану.

К полудню дно лодки было полно живым серебром. Адапа начал сворачивать удочку. И вдруг откуда ни возьмись появился Южный ветер^{38}. Одним дуновением он перевернул лодку со всей добычей.

Адапа был человеком тихим и незлобивым, но обидчикам спуску не давал. Недолго думая, он ухватился за крыло ветра. От тяжести его тела крыло обломилось и безжизненно повисло. Застонал Южный ветер, как раненная стрелою птица, и неуклюже полетел в свое обиталище на самом краю земли.

И стихло море. Тяжело дыша, Адапа поплыл к берегу. В тот день в Эреду никто не ел рыбы. И это сразу стало известно богу Эйа, которого Адапа почитал как отца.

— Что случилось? — спросил Эйа, выходя навстречу рыбаку. — Где твой улов, сын мой? Почему ты без лодки?

— Лодку потопил Южный ветер! Я за это сломал ему крыло! — ответил рыболов простодушно.

Эйа схватился за голову:

— Что ты наделал! Ану тебе этого не простит!

Как раз в это время Ану с высоты небесного трона озирал свои владения. Увидев, что море на огромном пространстве неподвижно, он позвал своего слугу Илобрата и приказал:

— Спустись вниз и узнай, почему стало неподвижным море. Не занемог ли мой Южный ветер? Иль ему дуть надоело?

Прошло совсем немного времени, и Ану услышал голос верного слуги:

— О, премудрый отец богов! Южный ветер в постели, лежит он и стонет. Ловец рыб Адапа обломал ему крыло.

— Дерзкий смертный! — в ярости завопил Ану. — Пусть он явится ко мне на суд.

Услышав это, Эйа обратился к сыну:

— Иди, Адапа! Ану во гневе, я могу тебе помочь только советом: растрепи волосы и посыпь их пылью. Облачись в черные одежды. Может быть, явившись с повинной, смягчишь грозное сердце владыки богов. Когда будешь входить в небесные врата, будь повежливей с их стражами Думузи и Гишзидой. Слуги они, но могут за тебя замолвить словечко. Но помни. Если тебе предложат угощенье — не ешь и не пей! Отвергай и другие дары.

Поблагодарил Адапа божественного советчика и отправился в дальний путь. Стражи небесных ворот спросили его:

— Почему ты явился на небо в одеждах, приличествующих смерти и подземному миру?

— У нас на земле исчезли два бога великих Думузи и Гишзида, — отвечал Адапа, потупив глаза. — Я ношу по ним траур.

Переглянулись между собой небесные стражи, и понял Адапа, что обман удался. Вперед побежали слуги, чтобы возвестить господина о приходе Адапы.

— У врат человек появился! — сказали боги Ану. — Его имя Адапа. Он — само благочестие.

— Пропустите его! — приказал Ану, смягчившись.

Так оказался Ану перед небесным троном.

— Выходит, что Южный ветер первым затеял ссору, — проговорил Ану, выслушав рассказ рыболова. — Это меняет дело. Что же ты стоишь? Ложись, поспи с дороги!

Вспомнил Адапа наставления Эйа: «Сон подобен смерти» — и, поклонившись, ответил:

— Мне не до сна!

— Тогда садись.

— Мне ли сидеть в твоем присутствии?

Адапа все больше и больше нравился владыке небес, и тот предложил ему еду и воду жизни.

И на этот раз отказался Адапа, опасаясь, что ему дают яд.

Удивился Ану и спросил:

— Кто твой советчик?

— Меня наставлял отец мой Эйа, — ответил Адапа.

— Не на благо пошла тебе его великая мудрость, — проговорил Ану с презрением. — Был ты ловцом, им и останешься. Не удержал ты на крючке вечную жизнь. Выпустил ее в море. Будут смертны и твои потомки. Стражи! Возьмите его за руки и верните на землю.

^{В мифе об Этане соединены две темы: бездетный отец, молящий бога о мужском потомстве, и борьба орла со змеями. Обе эти темы достаточно широко распространены в мифах народов Древнего Востока. Мы встретимся с ними в угаритской, хетто-хурритской, ветхозаветной и индийской мифологиях.}

^{Мотив летящего человека присутствует в месопотамской глиптике III тыс. до н. э. Он же характерен для эгейского искусства II тыс. до н. э. и греческого мифа о Дедале и Икаре.}

^{Конец текста мифа об Этане не сохранился. Он восстанавливается на основании сообщения о Балихе, сыне Этаны.}

В славном городе Кише, что на Евфрате, правил справедливый и мудрый Этана^{39}, прозванный черноголовыми пастырем города. Имел он все, о чем только может пожелать смертный, кроме сыновей. И это не давало Этане покоя. Не раз ему являлся во сне светоч мира Шамаш, но, как только он пытался к нему обратиться с мольбой о сыне, тотчас просыпался.

И решил Этана принести Шамашу великую жертву. В честь его он заколол шестьдесят откормленных быков. И возрадовалось сердце Шамаша. В ночь после жертвоприношения Шамаш явился Этане и открыл ему великую тайну: «Далеко на небе имеется трава рождения, кто к ней прикоснется, тот не уйдет в мир без возврата бездетным».

— Но боги не дали мне крыльев, — сказал Этана. — Как мне подняться на небо, чтобы добыть траву рождения?

— Спустись в глубокое ущелье, — отвечал Шамаш. — Отыщи там орла-калеку. Он тебе поможет.

Проснувшись, Этана отправился в горы, где гнездятся орлы, и отыскал там мрачное ущелье, куда едва достигал взгляд Шамаша. На самом дне ущелья по стонам он нашел орла, ощипанного, со сломанными крыльями и с вырванными когтями.

— О, несчастный! — воскликнул Этана. — Кто с тобою так жестоко обошелся?

— Я сам виновник своих несчастий! — ответил орел с тяжким вздохом. — Много лет я занимал гнездо на высоком дереве, в корнях которого обитала змея. Мы жили как добрые соседи, предупреждая друг друга об опасностях. Если мне удавалось догнать и убить онагра, часть добычи получала нижняя соседка. Так мы блюли клятву верности, произнесенную перед ликом Шамаша. Но однажды у змеи появились детеныши, мое неразумное сердце задумало злое. Дождавшись, когда змея отправится на добычу, я распростер крылья, чтобы слететь вниз. Один из моих орлят, умная пташка, догадавшись о моем намерении, пропищал:

— Не делай этого, отец! Шамашу видно все.

Но я не послушал малютку и, упав вниз, растерзал и съел змеиных детенышей.

Вскоре приползла мать-змея и, увидев, что змеенышей нет, взмолилась справедливому Шамашу, чтобы он наказал убийцу беззащитных. И повелел Шамаш змее, чтобы она отыскала тушу буйвола и проникла в нее.

Вскоре почувствовал я милый мне запах гниющего мяса и обратился к детям своим:

— Давайте слетаем, отведаем буйвола.

— Не надо, отец, — закричал мой орленок, умная пташка. — Может, в туше гниющей змея притаилась?

Не послушался я малютки, полетел и сел на тушу, клюнул, кругом огляделся, снова клюнул, а как очистил все мясо снаружи, в чрево забрался. Тут меня змея и схватила, обломала мои крылья, всего общипала, истерзала и бросила в яму, чтобы кончил я жалкой, голодной смертью.

Сжалился Этана над орлом, напоил его свежей водой, перевязал раны, и быстро они затянулись. Орел взмыл в небо, пробуя крылья, и опустился рядом с Этаной. И тогда сказал Этана орлу:

— Крылья твои сильны. Отнеси меня на небо, к престолу великого Ану.

— Садись! — ответил орел. — Поудобней устройся. Прижмись грудью к моей спине. Ухватись за крылья руками.

Только успел Этана за орла схватиться, как тот взмыл в небо. Когда они высоко поднялись, орел спросил:

— Взгляни на землю, что ты там видишь?

Взглянул Этана вниз и ответил орлу:

— Вся земля стала похожа на холм, а море не шире Евфрата.

Поднялись они еще выше, и земля стала малой рощицей. Орел поднимался все выше и выше, пока земля стала не шире арыка, который копает садовник.

— Вот теперь мы добрались до верхнего неба, где боги одни обитают, — сказал орел, и тотчас же Этана увидел небесные врата, а за ними дворец великого Ану.

Спустившись у самого трона, Этана обратился к творцу с такими словами:

— О, великий владыка, ты дал мне все, о чем может мечтать смертный. Но нет у меня потомства. Умру я, и забудется мое имя, словно бы и не жил я. Одна у меня к тебе просьба. Дай мне хоть раз прикоснуться к траве рожденья.

— Прикоснись, Этана, — сказал Ану. — Ибо Шамаш хвалит твое благочестье.

Тут на глазах Этаны на голом месте выросла сочная трава, и он к ней прикоснулся. После этого он поблагодарил Ану, сел на орла и дал ему знак опуститься.

Уже на пороге дома услышал Этана детский плач и понял, что стал отцом. Взял он младенца на колени и назвал его Балихом.

Прожил Этана на земле шестьсот лет, а когда пришло его время уходить к предкам, трон Киша занял его сын Балих. От него слава об Этане и его смелом полете обошла всех черноголовых.

^{Эпос о Гильгамеше — сокровищница поэзии Двуречья — создавался на протяжении тысячелетий двумя народами — шумерами и аккадянами. Сохранились отдельные шумерские песни о Гильгамеше и Энкиду. У них один и тот же противник Хумбаба (Хувава), охраняющий священные кедры. За их подвигами следят боги, в шумерских песнях носящие шумерские имена, в эпосе о Гильгамеше — аккадские. Но в шумерских песнях отсутствует связующий стержень, найденный аккадским поэтом. Сила характера аккадского Гильгамеша, величие его души не во внешних проявлениях, а в отношениях с естественным человеком Энкиду. Эпос о Гильгамеше — это величайший в мировой литературе гимн дружбе, которая не просто способствует преодолению внешних препятствий, но преображает, облагораживает.}

^{Дитя природы Энкиду, знакомясь с благами городской цивилизации, силой судеб сталкивается с царем Урука Гильгамешем, человеком эгоистичным, избалованным властью. Равный ему по физической, силе, но цельный по характеру, неиспорченный естественный человек одерживает над Гильгамешем моральную победу. Он уводит его в степь и в горы, освобождает от всего наносного, превращает его в человека в высшем смысле этого слова.}

^{Главным испытанием для Гильгамеша указывается не столкновение с хранителем дикого, не тронутого топором кедрового леса Хумбабой, а преодоление искушений богини любви и цивилизации Иштар. Могущественная богиня предлагает герою все, о чем он мог только мечтать до встречи с Энкиду, — власть не в одном городе, а во всем мире, богатство, бессмертие. Но Гильгамеш, облагороженный дружбой с человеком природы, отвергает дары Иштар и мотивирует свой отказ доводами, которые мог бы выдвинуть Энкиду: порабощение ею свободных животных — обуздание свободолюбивого коня, изобретение ловушек для царя зверей льва, превращение слуги-садовника в паука, уделом которого становится беспросветный труд.}

^{Таким образом, впервые уже на заре цивилизации была выдвинута идея, которую затем на протяжении веков и тысячелетий будут открывать заново поэты и Мыслители, — идея враждебности цивилизации и природы, несправедливости освященных богами отношений собственности и власти, превращающих человека в раба страстей, самыми опасными из которых были нажива и честолюбие.}

^{Развенчивая заслуги Иштар в освоении природы в интересах цивилизации, автор поэмы превращает честолюбца Гильгамеша в бунтаря-богоборца. Прекрасно понимая, откуда исходит опасность, боги принимают решение уничтожить Энкиду. Умирая, дитя природы проклинает тех, кто способствовал его очеловечению, которое не принесло ему ничего, кроме страданий.}

^{Казалось бы, смерть Энкиду — конец всему. И на этом естественно бы кончить повествование о Гильгамеше, возвратив его в родной Урук. Но автор поэмы заставляет своего героя совершить новый, самый выдающийся подвиг. Если ранее Гильгамеш обличал одну богиню Иштар, то теперь он восстает против решения всех богов умертвить Энкиду и отправляется в подземный мир, чтобы вернуть другу жизнь. Этим самым он восстает и против вековой несправедливости — боги удержали бессмертие только для самих себя.}

^{Проблема жизни и смерти, как это ясно из погребальных обрядов самых отдаленных времен, всегда волновала человечество. Но впервые в мировой истории ее постановка и решение даются на уровне трагического понимания мыслящим человеком несправедливости разлуки с миром и близкими людьми, непринятия им непреложного закона уничтожения всего живого.}

^{Молодой Маркс, живший в эпоху, когда еще не были открыты тексты Шумера и Аккада, высоко ценил образ героя греческой мифологии Прометея, говоря, что это «самый благородный святой и мученик в философском календаре». Теперь нам известно, что у богоборца Прометея был великий предшественник Гильгамеш. Подвиг Гильгамеша, превосходящий все, о чем мог помыслить смертный, не приводит к желаемому результату. Но, и потерпев поражение, Гильгамеш остается непокоренным и продолжает вызывать у каждого чувство гордости своей человечностью, верностью дружбе, отвагой.}

Там, где светлый Евфрат к морю воды стремит, высится город Урук. Стен мощнее его нет в целом мире нигде, словно бы не один их правитель воздвиг, а сразу семь мудрецов вложили в них дух свой и труд. На эти стены взойдя, между зубцов пройдись, кирпичи ощупай рукой. Вспомни о Гильгамеше, повидавшем все до края вселенной, сообщившем о временах до потопа, обошедшем все горы, в дальний путь ходившем и в свой вернувшемся город, где он храм Эанну построил.

Был Гильгамеш Урука царем, на две трети богом, на одну треть человеком. Среди смертных не имел он равных и не знал, куда приложить свою силу. Буйствовал днем и ночью с верной дружиной, сына родителю не оставляя, а матери — дщери. И взмолился народ великой богине Аруру:

— Ты, породившая Гильгамеша, в дар ему давшая непомерную силу, сотвори мужа, чтобы был ему равен. Пусть Гильгамеш с ним отвагой сравнится. Пусть соревнуется в силе, чтоб мы покой вкусили.

И вняла этой просьбе Аруру. Создала она в сердце своем подобие Ану. Потом руки в воде омыла, глины ком отщипнула, кинула в степь и руками своими слепила Энкиду. Было тело его шерстью покрыто густою. На голове волосы, как у Нисабы^{40}. Вместе с газелями пасся в степях он, со зверьем теснился у водопоя, радуя влагой сердце, как все твари земные.

Однажды у водопоя узрел его юный ловчий. Увидел и застыл без движения. Сердце его заколотилось, побледнели ланиты. Домой возвратившись, ловчий отцу поведал о том, что его напугало.

Родитель, мудростью не обделенный, сыну совет преподал:

— Послушай, о сын мой! С мужем, которого встретил, тебе совладать не удастся. Но обитает в Уруке, стеной огражденном, величайший воитель, богам бессмертным подобный. Как камень небес сильны его руки. Ступай же, мой сын, к Гильгамешу, под очи его явившись, и обо всем без утайки поведай.

Явился ловчий в Урук и о том, что в степи увидел, Гильгамешу поведал.

Призадумался царь, и лицо его стало ночи темнее, перерезали лоб морщины. Но вот лицо просветлело от мысли и от решения, что ниспослали боги. Герой направился к храму, к дому владычицы Иштар, воле которой и люди и звери степные покорны. При виде царя блудницы, что в храме встречаются с теми, кто ищет милости Иштар, высыпали навстречу и каждая взглядом и жестом пыталась привлечь вниманье. Но он подозвал одну лишь Шахмат, что средь прочих красотою своей выделялась.

— Нет, не за тем я явился, — сказал Гильгамеш ей строго, — за чем чужеземцы приходят в храм ваш знаменитый. Ты должна будешь храм покинуть и отправиться в степь, где недавно у меня появился соперник. Искусством, которым владеешь, привлеки его дикое сердце, пусть он побредет за тобою, как ягненок на шатких ножках за маткой своею плетется или как жеребенок в поле бежит за своей кобылицей.

Проходят шесть дней, и каждый из них показался герою долгим, как месяц. Забросив дела и забавы, которыми тешил сердце, царь ждал у ворот, надеясь, что женщину львы не тронут, что, встретившись с исполином, не знающим женской ласки, она одержит победу и в Урук укажет дорогу.

И вот он вдали увидел шагающего исполина. Все тело его шерстью покрыто. На голове волосы, как у Нисабы. Широки его плечи, руки и ноги мощны, словно кедры, которые доставляют в город с гор далеких Ливана. А где же блудница? Плетется за исполином она, как ягненок на шатких ножках, как жеребенок в поле за маткою-кобылицей.

Вот клич раздался, всем в Уруке знакомый. Услышав его обычно, мужья запирали двери, чтоб на глаза Гильгамешу жены не попадались, отцы дочерей уводили и прятали где попало. Теперь же открыты двери. Забыты былые страхи. Бегут горожане к стенам, чтоб с высоты увидеть схватку великих героев. И очень многие в сердце победу желают пришельцу. Быть может, ему удастся освободить их от страха и новый правитель Урука спокойнее прежнего будет?

Меж тем герои схватились, пытаясь свалить друг друга. Ноги их в землю вошли по колена. Застонала земля от боли, какой от рожденья не знала. Вздулись героев жилы. Тяжелым стало дыханье. Капли соленые пота покрыли их лоб и щеки.

— Что мы, словно бараны, уперлись? — выдохнул первым царь и мышцы ослабил.

И вот они друг против друга стоят, обсыхая на солнце. Не только люди Урука, но даже Шамаш, что обходит весь мир от времен начала, схватки такой не видел.

— Ты вразумил меня силой, — сказал Гильгамеш Энкиду. — Прежде я думал, что одолею любого. Но равными мы оказались. Зачем же нам ссора?

Увидев героев, идущих в обнимку, народ Урука побежал им навстречу, вынес корзины с хлебами, поднес кувшины с сикерой с поклоном.

— Что это? — спросил Энкиду, лицо обратив к блуднице. — Что это, подобное камню, который водою сглажен?

— Хлеб это, пища людская! — Шахмат Энкиду сказала. — Вкуси, рожденный в пустыне, и будешь подобен людям.

— А это? — спросил Энкиду, прикоснувшись к кувшину.

— Испей! — отвечала блудница. — И сразу пустыню забудешь, в которой с газелями пасся. Это питье, веселящее душу. Пьющий его бессмертным богам подобен.

Досыта хлеба Энкиду искушал. Сикеры испил семь кувшинов. Веселилась душа. Лицо сияло. Он ощупал свое волосатое тело. Умастился елеем, подобно людям. Одеждой оделся. Стал человеком. Шли дни. Гильгамеш водил друга по Уруку. Показывал дома и храмы. Энкиду ничему не удивлялся. Лицо выражало скуку. И вдруг слезы хлынули из глаз потоком.

— Что с тобой, брат мой? — спросил Гильгамеш.

— Слезы душат мне горло, — отвечал Энкиду. — Без дела сижу. Иссякает сила.

Задумался Гильгамеш:

— Есть дело.

— Что за дело? — спросил Энкиду. Слезы его высохли мгновенно, как роса от взора Шамаша.

— Я слышал, что где-то у моря в лесу кедровом живет свирепый Хумбаба, леса хранитель. Если его уничтожить, все зло мы из мира изгоним.

— Я знаю тот лес, — Энкиду ответил. — Был я там по соседству, когда бродил со зверями. Ров там прорыт вокруг всего леса. Кто проникнет в его середину? Голос Хумбабы сильнее бури. Уста его — пламя. Неравен бой в жилище Хумбабы.

— Хочу я подняться на гору кедра, — вещал Гильгамеш. — С тобою вместе мы Хумбабу осилим.

И призвал царь мастеров, которыми славен Урук, огражденный стенами, и к ним обратился:

— О, мастера! Раздуйте горнила мехами! Пусть пылают жарким огнем! Бросьте в них зеленые камни, что с островов доставляют. И когда выльется медь, изготовьте секиры, что нам по руке, кинжалы отлейте большие.

Поклонились царю мастера. И взметнулся над Уруком огонь, и издали город казался огненной печью.

Узнав, что замыслил владыка, люд Урука дома покинул. Впереди шагали старцы степенно. И шум голосов на собраньи был подобен говору вод при разливе Евфрата.

И вышел царь из дворца вместе с Энкиду. Руку подняв, к народу он обратился:

— Слушайте, старцы Урука! Народ Урука, слушай! Хочу я увидеть того, чье имя, словно огнем, весь мир опаляет. В кедровом лесу Хумбабу хочу победить я. Кедра я нарублю и имя свое прославлю.

Отвечали старцы все вместе:

— Ты молод еще, Гильгамеш, и зову следуешь сердца. Хумбаба могуч. Рвы его лес окружают. Хумбабу кто одолеет? Бой с ним неравен.

Услышав эти слова, Гильгамеш оглянулся, взглянул на Энкиду:

— Мне ли теперь бояться Хумбабы, о старцы? По круче один не пройдет — двое взберутся. Скрученный вдвое канат порвется не скоро. Два львенка льва одолеют. Сильного друга обрел я. Готов я с ним вместе пойти на врага на любого.

Побратимов старейшины благословили, на дорогу им слово сказали:

— На силу свою ты, Гильгамеш, не надейся. Будь хладнокровен и точен в движеньях. Впереди же пусть шагает Энкиду, ибо степей он ведает тропы и к кедрам дорогу отыщет. Друга ты береги, Энкиду, на дороге неровной подставь ему спину, будь в сражениях первым. Ты лучше законы их знаешь. Тебе мы царя поручаем, вернуть ты Гильгамеша обязан.

Когда друзья покинули город, из уст Гильгамеша такое вырвалось слово:

— Друг, давай посетим Эгальмах, чтобы предстать пред очами богини великой Нинсун^{41}. Нет ничего ей сокрытого в мире.

Явившись в Эгальмах, в дом Нинсун вступили. Гильгамеш ей молвил с поклонам:

— О, мать! Я вступил на дорогу, исход которой в тумане. С Хумбабой хочу я сразиться, с грозным хранителем кедров. Не возвращусь я, покуда в мире зло остается. Так вознеси же, богиня, к Шамашу свой взор и голос! Слово за нас перед ним замолви!

Героев одних оставив, в покои ушла богиня. Тело свое омыла Нинсун мылящим корнем, переменила одежды и ожерелье надела, что груди ее достойно, лентой опоясалась, голову увенчала тиарой и взошла по ступеням на кровлю. Там она совершила возлияние в честь Шамаша и руки к нему воздела:

— Шамаш, справедливый и светлый, освещающий небо и землю. Зачем ты мне дал Гильгамеша? Зачем неуемное сердце ты в грудь ему вставил? Зачем подвиг на дорогу, что жизни его угрожает? Зачем Гильгамешу схватка со злом, что в мире гнездится? Но если ты это сделал, возьми же о нем попеченье! Помни о нашем сыне, свой путь дневной совершая! Когда же во мрак уходишь, поручи его стражам ночи!

Произнеся молитву, богиня к побратимам вернулась. Энкиду на шею талисман надела, а сыну вручила каравай волшебный, ею самой испеченный, сказав, что его на дорогу хватит обоим.

И двинулись побратимы дорогою торной Шамаша, его хранимые взглядом. День завершив, на привал остановились, отломили ломоть, за ним другой отломили и съели. К утру каравай стал круглым, словно бы вышел из печи.

И еще один день прошли, и снова ломоть отломили, за ним другой отломили и съели. К утру каравай стал круглым, словно бы вышел из печи.

Путь шести недель к третьему дню проделав, они увидели гору. Гильгамеш на гору поднялся, чтобы воздать ей молитву о сновиденье:

— Гора! Гора! Пришли мне сон вещий и благоприятный, чтобы дойти нам до цели, страха не зная, чтобы узнать, чьей победой кончится схватка.

К подножью горы опустившись, Гильгамеш увидел Энкиду. Время не тратя даром, Энкиду шалаш поставил, на птичье гнездо похожий, из листьев устроил ложе. Гильгамеш присел на листья, подбородком уперся в колено, сон одолел героя — удел человека. Энкиду, сидя снаружи, охранял его неусыпно, пока не услышал в полночь взволнованный голос друга.

— Ты звал меня, мой охранитель? — Гильгамеш спросил у Энкиду. — Если не звал, почему я внезапно проснулся? Во сне я увидел гору, под которой шалаш ты поставил. Мы стоим с тобой у обрыва, и гора на нас обвалилась. Объясни этот сон, Энкиду!

Энкиду, на миг отвернувшись, чтобы скрыть от друга тревогу, начал сна толкованье:

— Друг мой, твой сон прекрасен, он для нас драгоценен. Все, что во сне ты увидел, мне не внушает страха. Мы схватим злого Хумбабу, повалим, словно с горы обрушим. Бросим его останки хищникам на поруганье. Теперь же ляжем, чтоб утром встретиться взглядом с Шамашем и слово его услышать.

И снова двинулись в путь побратимы. День завершив, на привал остановились, перед ликом Шамаша вырыли колодец, воды из него достали, от хлеба один ломоть отломили, другой ломоть отломили, утолили голод и жажду. Гильгамеш снова в сон погрузился и, проснувшись, о сновиденье поведал:

— Во сне я увидел землю, всю в морщинах глубоких, словно лоб у старца. Были чем-то напуганы звери. От кого-то они спасались. Я за быком погнался, за рог его ухватился. Он привел меня к водопою. Наклонился я, чтоб напиться, и, поднявшись, быка не увидел.

— Друг мой! Твой сон прекрасен, — вещал побратиму Энкиду. — Тебе ведь не бык явился, а сам Шамаш пресветлый, что на исходе дня исчезает, бог, что спас Лугальбанду, когда он в горах остался. Шамаш утолил твою жажду, чтоб мы совершили деянье, которого мир не ведал. — И снова идут побратимы торной дорогой Шамаша, его хранимые взглядом.

И вот они ров переходят, что лес окружает кедровый, вступают под сень деревьев. Все тихо вокруг. Хумбаба неслышно к героям крадется. Могучее тело одето в волшебные одеянья. Смерть они излучают. Но что это? С чистого неба внезапно ударила буря. Шамаш, заметив опасность, восемь выпустил ветров. Загромыхали громы. Молнии пересекались, словно мечи великанов. И завертелся Хумбаба, как щепка в водовороте. Из пасти его разверзнутой вырвался вопль ужасный. И с ним вместе мольба о пощаде.

— Не слушай его, о друг мой, — проговорил Энкиду. — Чудовище это злое достойно уничтоженья. Но надобно обезвредить сначала его одеянья. Смерть они излучают. Без них Хумбаба не страшен.

— О нет! — Гильгамеш ответил. — Если поймаешь птицу, не разбегутся цыплята. Они соберутся у трупа, и мы их легко одолеем.

Топор Гильгамеш свой поднял, весящий три таланта, из-за пояса выхватил меч свой, топором Хумбабу ударил прямо в затылок. Энкиду топор свой поднял, Хумбабу он в грудь ударил. На третьем мощном ударе упал Хумбаба на землю. Чудовища буйные члены больше не шевелились. И кедры вдруг закачались и застонали, как люди, ибо погиб их блюститель.

— Теперь за цыплят возьмемся! — сказал Гильгамеш, и сразу одно одеянье сорвал он с тела Хумбабы и в яму с водою бросил. И в яме вода закипела, пар испуская горячий. Энкиду же сеть набросил на шесть остальных одеяний, которые, словно змеи, ползли по траве, и в ту же швырнул их яму.

— Теперь возьмемся за кедры! — сказал Гильгамеш, и секирой он по стволу ударил.

Кедровый лес задрожал от удара. Лицо закрывая руками, Энкиду упал на землю.

— Что ты делаешь, друг мой?! Тело живое ты губишь. Я чувствую запах крови. Сходна она с людскою, только иного цвета.

Энкиду, в сон погруженный, бродил по степи с газелями вместе, Гильгамеш, пробудившись, умылся, Кудри со лба на спину закинул, со всем грязным расстался, в чистое облачился. Своей красотой блистая, он сел возле спящего друга. С неба Иштар спустилась. В сердце свирепой львицы зашевелилось нечто, что ей показалось новым, хотя оно посещало много раз ее прежде. С такими словами она обратилась к герою:

— Хочу, Гильгамеш, чтоб супругом ты стал моим. В дар получишь ты от меня колесницу — золотые колеса, янтарные дышла. И впрягут в нее ураганы мулов могучих. Подвезут они тебя к нашему дому. И только на порог его вступишь, опьянят тебя кедры смолы ароматом. Ты увидишь то, что другим недоступно. На престоле сядешь из злата. Пред тобою колени преклонят земные цари и владыки. Понесут тебе дань все холмы и равнины. Одарят тебя козы и овцы двойней и тройней. Твой осел даже с ношей онагра догонит. И будут твои колесницы первыми в беге, и волам под ярмом в мире равных не будет.

— Замолчи! Не возьму тебя в жены! — прервал Гильгамеш богиню. — Ты подобна жаровне, что гаснет в холод. Дверь ты худая, что ветер снаружи впускает. Дом, что обрушился на владельца, слон, свою растоптавший попону, смола, которой обварен ее носильщик, мех дырявый, сандалия, жмущая ногу. Лучше вспомни, кого ты любила и кто сохранил о любви твоей благодарность. Думузи, кого ты любила первым, год за годом несет страданья. Птичку-пастушка ты любила — лупила его, обломала крылья. Он обитает средь леса, его наполняя воплем: «Крылья! Где мои крылья?» Могучего льва ты любила. Что от любви получил он: в степи семью семь ловушек. Конь тебе полюбился, отважный в битвах. Загнала ты его в конюшню, уздой наградила и плетью, лишила ручьев прозрачных, мутной водой напоила, до упада скакать приказала. Еще пастуху-козопасу любовь свою подарила. Пек тебе он в золе лепешки, сосунков приносил ежедневно. Ты ж его превратила в волка. Подпаски его гоняют, собаки, овец охраняя, его хватают за ляжки. Был любим тобой Ишуллану, хранитель отцовского сада. Приносил он фиников грозди тебе по утрам к постели. Твои он отверг притязанья, в паука ты его превратила, осудила ткать паутину меж деревьев, земли бояться^{42}. А теперь твоя похоть ко мне обратилась. Ты поступишь со мною, как с теми.

Услыхав эти речи, разъярилась богиня, прямо в небо взвилась осою и предстала перед троном небесным родителя Ана.

— О, отец мой! — она завопила, рыдая. — Оскорбил Гильгамеш меня. Все прегрешенья мои перечислил. Посрамил он меня, и пусть будет наказан.

— Но ты первая оскорбила царя Гильгамеша своим предложеньем.

— Пусть он будет наказан! — богиня взревела. — Сотвори быка, чтобы он растоптал нечестивца в его покоях.

Если смертные будут нас оскорблять, бессмертных, оскудеют дары, что приносят они ежедневно, зашатается трон твой, отче! Потому ты помочь в моей мести должен. Если не пожелаешь, опущусь я в нижнее царство и оттуда выпущу мертвых, чтоб они всех живых пожрали.

— Я согласен! — промолвил Ану в испуге. — Будет бык для тебя, только мертвых оставь в нижнем мире, чтоб с живыми они не смешались.

И в то же мгновенье мановеньем руки владыки небес бык был создан могучий, и погнала богиня его прямо на землю в ей ненавистный город. Евфрата достигнув, выпил бык его воду в семь глотков и посуху вступил он в Урук. От дыханья его яма возникла. Сто мужей в эту яму упали. От второго дыханья его еще одна яма разверзлась. В ней погибли двести урукцев. Шум услышав, вышли быку навстречу друзья-побратимы. Энкиду, бросившись сзади, быка за хвост ухватил, и бык повернулся. Гильгамеш ударил его кинжалом между рогами. Бык свалился на землю уже бездыханный. И тем же кинжалом Гильгамеш бок быка распорол и огромное вытащил сердце. В дар Шамашу его он принес.

Забравшись на стену Урука, голосила владычица Иштар:

— Горе тебе, Гильгамеш! Ты меня опозорил, убивши быка!

Услыхал эти речи Энкиду, вырвал хвост у быка и швырнул богине прямо в лицо со словами:

— Будь ты поближе, с тобой бы расправился я по-свойски, обмотал бы кишками быка, которого ты на Урук напустила.

Зарыдала богиня и призвала блудниц городских, что ей верно служили, быка оплакать. Гильгамеш же созвал мастеров, чтоб оправить бычьи рога. В них входило масла шесть мер. Это масло герой подарил отцу своему Лугальбанде, рога же прибил над ложем.

Руки омыв, прошли побратимы по улицам людным Урука. Затем Гильгамеш во дворце пир великий устроил. Утомившись, рядом герои уснули.

Среди ночи проснувшись, Гильгамеш свой сон рассказал побратиму:

— Мне небесный дворец приснился. В нем — бессмертных богов собранье. Беседу вели три бога — Ану, Эллиль и Шамаш, наш покровитель. Ану Эллилю молвил:

— И зачем они быка умертвили, что мною был создан? Но не в этом одном их прегрешенье. Они похитили кедры Ливана, которые охранял Хумбаба. Пусть за это жизнью заплатят.

— Нет! — возразил Эллиль. — Пусть один Энкиду умрет. Гильгамеш достоин прощенья.

— За что же должен быть он наказан? — Шамаш в беседу вмешался. — Не твоим ли, Эллиль, решеньем уничтожены были и бык, и Хумбаба?

— Помолчал бы ты лучше, убийц защитник! — Эллиль взъярился. — Знаю, что ты их советчик.

Этот рассказ услышав, побледнел Энкиду и отвернулся. Его губы трепетали, как мушиные крылья. По лицу Гильгамеша слезы катились.

— Не пойму я, — молвил Энкиду, — почему умереть я должен. Не рубил я кедров и тебя убеждал их не трогать. Почему на меня обрушится кара?

— Не волнуйся! — Гильгамеш сказал побратиму. — Умолю я богов, чтобы жизнь тебе сохранили. Я на их алтари свои принесу богатства. Золотом и серебром их украшу кумиры.

И послышался с неба печальный голос Шамаша:

— Золота и серебра не трать, Гильгамеш, по-пустому! Слово вымолвленное в уста не возвратится. Решенья своего бог никогда не отменит. Такова судьба человечья! Люди уходят из мира бесследно.

— Что ж! Готов я уйти! — согласился Энкиду. — Но прошу я тебя, о Шамаш, отомстить всем тем, кто меня человеком сделал. Пусть ловчий, что о встрече со мною поведал, будет наказан! Пусть у него рука ослабеет и тетивы натянуть не сможет! Пусть стрела из лука его летит мимо цели! Пусть зверье капканы его обходит! Пусть голодным весь век свой пребудет! Пусть проклята будет блудница, что привела меня в город! Пусть пьяный бродяга зальет ее лоно сикерой! Пусть с шеи ее сорвет и себе заберет ее красные бусы! Пусть кинет горшечник ей в спину глины комок! И пусть серебро в ее не удержится доме! Пусть пустырь на задворках будет ей ложем! Пусть она иной не знает защиты, кроме тени стены! И пусть ее по щекам лупцует калека! Пусть хулят ее жены, что сохранили верность супругам! Ибо, чистому, мне принесла она грязь и надо мной, безупречным, обман совершила.

— Ты, Энкиду, не прав, — Шамаш отозвался. — Твое проклятье блуднице снимаю. Ведь она кормила хлебом тебя, которого боги достойны. И поила питьем, что достойно царей. И дала она в побратимы тебе Гильгамеша. А теперь ты умрешь! И на ложе печали уложит тебя Гильгамеш. На нем окружит тебя царским почетом. И велит он оплакать тебя народу Урука. И с весельем, как это угодно богам, совершен будет скорбный обряд.

Едва занялось утра сиянье, Гильгамеш, стоя у ложа, пропел свой плач погребальный:

— Энкиду! Мой побратим! Твоя мать — антилопа, отец твой — онагр тебя породили! Молоком своим звери вспоили тебя на пастбищах дальних. В кедровом лесу тропинки, Энкиду, тебя вспоминают день и ночь неустанно. Крошатся уступы лесистые гор, по которым мы вместе взбирались! Истекают смолой кипарисы и кедры, средь которых мы вместе с тобой пробирались! Медведи ревут, стонут гиены и тигры, козероги и рыси, олени, газели и всякая тварь степная! И вместе с ними Евлей горюет священный, шаги твои помня, Энкиду, и светлый Евфрат, где мы черпали воду и наши меха наполняли. И плачут старцы в огражденном Уруке, что на битву нас с тобой провожали! Слез женщины унять не могут, на глазах которых мы быка убили. Рыдает тот, кто накормил тебя хлебом. Рабыня плачет, которая тебя умастила. И плачет раб, что с вином подавал тебе чашу. Как же мне о тебе не плакать, если мы с тобой побратимы! Ты, Энкиду, топор мой мощный, мой кинжал безупречный, мой щит надежный, праздничный плащ мой, мои доспехи. Что за сон беспробудный владеет тобою? Темен ты стал, меня ты не слышишь. Тронул сердце твое, оно не бьется. Друг мой, кумир тебе я воздвигну, какого еще не было в мире.

Не насытивши сердце плачем, бежал Гильгамеш в пустыню. Достигнув холмов песчаных, упал он на землю. Сном он сразу забылся, но сон не вернул Энкиду. Проснувшись от львиного рыка, он видит, что львы резвятся, играют, словно щенята.

— Почему вам неведомо горе? — Гильгамеш ко львам обратился. — Где друг ваш, с которым вместе теснились у водопоя? Энкиду, который всех вас спасал, разрушая ловушки?

От львов не дождавшись ответа, схватил Гильгамеш секиру, упал как стрела между львами, беспамятных сокрушая^{43}.

И снова он шел пустыней, покуда не показались горы^{44} — граница мира. Пробита в скале пещера и заперта медной дверью. Ту дверь охраняли стражи, ужасней которых людям едва ли представить можно. На тонких ногах паучьих скорпиона мохнатое тело, а голова — человечья.

Сделалось страшно герою. Но, мужеством страх пересиля, он так говорит скорпиону:

— Открой мне двери, коль можешь. Нет на земле мне жизни. Друга хочу я увидеть, друга, что сделался прахом.

— Сюда нет смертным дороги и мертвым дороги тоже. Отсюда Шамаш выходит и, обойдя всю землю, с другой стороны заходит. И как ты пойдешь, подумай, путем самого Шамаша?

— Пойду, — Гильгамеш ответил, — как в печень печаль проходит. Пойду со вздохом и плачем, с мыслью одной об Энкиду…

Отворились бесшумно двери, уступив непреклонной воле. Вступил Гильгамеш в пещеру, и мрак охватил его душу. И шел он, шаги считая, чтобы измерить дорогу, какой проходило Солнце во мраке с заката к восходу. И то, что для Солнца было одною короткой ночью, для Гильгамеша стало дюжиной лет без света.

И все же рассвет забрезжил, и все же дыханье ветра щек Гильгамеша коснулось. Так, ветру идя навстречу, он вышел из мрачной пещеры. Его взору роща открылась. С деревьев плоды свисали, похожие на земные, которые дивной красою смертным радуют сердце. Рукою к ним потянувшись, Гильгамеш свои пальцы поранил, оставив капельки крови на мертвом плода подобьи. И стало ему понятно, что деревья окаменели, стволы стали черным камнем, а лазуритом листья, плоды топазом и яшмой, рубином и сердоликом, что сад этот сделан мертвым, чтоб душам о сладкой, о верхней жизни напомнить^{45}.

Покинув обманную рощу, Гильгамеш Океан увидел, великую нижнюю бездну. Над бездной утес узрел он, на утесе дом невысокий, без окон, с плоскою кровлей. К нему подошел он и видит, что двери дома закрыты, но не укрылось от слуха чье-то дыханье за дверью.

— Кто здесь? — вопросил он громко.

— Прочь уходи, пришелец! — послышался голос женский. — Сюда нет входа бродягам. Здесь я, хозяйка Сидури, самих богов принимаю, их угощаю сикерой.

— Я не бродяга безвестный, — герой хозяйке ответил, — хоть и все на свете увидел. Зовут меня Гильгамешем. Из города я Урука, который мною прославлен. С другом своим Энкиду убил я злого Хумбабу, что лес охранял кедровый. Мы также быка сразили, что послан на нас был с неба. Я львов могучих рассеял, что памяти не имеют и не скорбят, как люди. На две трети бог, на треть — человек я.

И тотчас дверь отворилась. Из дома вышла хозяйка, такое молвила слово:

— Ты, убивший Хумбабу и быка поразивший, который был послан с неба, почему лицо твое мрачно? Почему твои щеки впали? Почему голова поникла?

— Как голове не поникнуть и лицу не увянуть, — Гильгамеш ответил хозяйке, — если мой друг Энкиду, с которым труды мы делили, стал землею, если младший брат мой, великий ловчий пустыни, гонитель онагров горных и пантер пятнистых, сделался прахом? Вот почему, как разбойник, я брожу по пустыне. Мысль о друге умершем не дает мне покоя.

— Не знаю, чего ты ищешь?! — хозяйка герою вещает. — Не знаю, к чему стремишься! Боги, создав человека, его сотворили смертным. Бессмертье себе удержали. Оставь пустые заботы! Развей печальные думы! Свой насыщай желудок. С друзьями сиди за чашей! Дай-ка наполню чашу тебе, Гильгамеш, на две трети.

— Не надо твоей мне сикеры! Советов твоих не ищу я. Скажи мне лучше, хозяйка, как перейти это море.

Хозяйка герою вещает:

— От века здесь нет переправы. Свинцовые воды смерти Шамаш облетает, как птица, и проплывает на лодке лодочник Уршанаби, что перевозит мертвых. Знает он путь к Ут-напишти, который один из смертных жизнь сохранил навеки.

Простился герой с хозяйкой, стопы свои к лесу направив. Из лесу вышел к реке он и там челнок увидел и в челноке — Уршанаби^{46}.

— Что бродишь, отставший от мертвых, — сказал Уршанаби герою. — Садись, я тебя доставлю туда, где царство умерших.

— Я не отстал от мертвых, — ответил герой Уршанаби. — Да, мои щеки увяли и голова поникла. Но бьется живое сердце в груди у меня. Послушай!

— Вот чудо! — сказал Уршанаби. — Действительно бьется сердце. Зачем же сюда явился?

— Пришел я, печалью гонимый, — Гильгамеш Уршанаби ответил. — Хочу отыскать я друга и сделать его бессмертным. Теперь посади меня в лодку и отвези к Ут-напишти.

— Садись! — сказал Уршанаби. — Доставлю тебя к Ут-напишти. Вот шест. Помогай, но воды не касайся, коль к месту хочешь добраться.

Расстегнул Гильгамеш свой пояс и, раздевшись, свою одежду привязал он к шесту, как к мачте. И погнало челн Уршанаби так, что гибельной влаги смерти Гильгамеш и шестом не коснулся.

Ут-напишти по острову ходит, окруженному водами смерти. Сотни лет путем неизменным он обходит свои владенья. Неподвижно свинцовое море. Не летят над островом птицы. Из волны не выпрыгнут рыбы. И к нему не приходят вести из страны, где он жил человеком. Только челн Уршанаби проходит, и в челне том души умерших. Это челн провожая взглядом, узнает Ут-напишти, что в мире все неизменно.

— Эй, жена! — крикнул вдруг Ут-напишти. — Что с глазами моими случилось? Посмотри, это челн Уршанаби. Но над ним поднимается парус. Испокон веков не бывало, чтобы парус здесь поднимали.

— Не волнуйся, глаза твои зорки, — Ут-напишти жена вещает. — Так же зорки они, как в те годы, когда ты гору увидел. И мои глаза видят парус. И мертвец этот парус держит. Посмотри, как бледны его щеки! Утонул мореход, наверно, что без паруса жить не может. И везет его Уршанаби в ту страну, где души умерших.

— Говоришь, что сама не знаешь! — отвечает жене Ут-напишти. — Много сотен лет наблюдаю, как провозят души умерших. Кто тут не был! И царь, и пахарь, и флейтист, и кузнец, и плотник. А провозят их без короны, без мотыги, без флейты. Посуди, кто у мертвого спросит, что он любит, чего не любит.

Гильгамеш на берег выходит, оставляя ладью Уршанаби. Он идет, и видно сразу, что с живой он душой, а не мертвый.

— Что ты ищешь? — спросил Ут-напишти. — Почему ты сюда явился, как живой, на челне для мертвых? Почему твои щеки впали? Почему голова поникла? Как дошел ты ко мне, ответствуй!

— Гильгамешем меня называют. Я из дальнего града Урука. На две трети бог, на одну — человек я. Вместе с другом моим Энкиду мы убили злого Хумбабу, что кедровый лес охраняет. Но, меня спасая от смерти, друг Энкиду стал ее жертвой. И ищу я его по миру, обойдя все моря и страны.

Покачал головой Ут-напишти и молвил печальное слово:

— Почему ты не хочешь смириться с человеческой жалкою долей? Для тебя на собранье бессмертных не оставлено было кресло. Ты пойми, что бессмертные боги — полновесные зерна пшеницы, ну а люди — только мякина. Людям смерть не дает пощады. Дом людской простоит недолго. Не навеки мы ставим печати. Даже ненависть наша мгновенна…

— Ну а ты? — Гильгамеш Ут-напишти молвил. — Ничем ты меня не лучше. Утомившись, на спину ложишься. Сразиться с тобой мне не страшно. Расскажи, как ты на совете богов оказался, как жизни бессмертной добился.

— Что ж, — проговорил Ут-напишти. — Тебе свою тайну открою. Когда-то я жил на Евфрате. Я земляк твой и дальний предок. Я из города Шуруппака, что тебе хорошо известен. Решили как-то боги истребить на земле живущих. На собранье они явились, меж собою совет держали. После долгого спора их сердца склонились к потопу. Сделав выбор, они поклялись хранить его в тайне. Не нарушил той клятвы Эа, был я сердцу его любезен. И, на землю опустившись, он не мне эту тайну поведал, моему безгласному дому:

И я понял, что это Эа, светлоокий, стене повеленье передал, чтобы дать мне спасенье. Много жертв приносил я Эа, вот меня он избрал из тысяч.

И я начал корабль строить, очертаньем похожий на ящик, четырьмя выделяясь углами. В его стенах заделал я щели и залил густою смолою. Разделил я на девять отсеков все пространство внутри. И много сосудов сладкой заполнил водою, запасся различной нищей, готовясь к долгой осаде. И потом, всех зверей приведя по паре, заполнил ими отсеки, чтоб друг друга они не съели. Захватил мастеров и жен их с детьми. Сам с семьею взошел последним и закрыл за собою двери.

Встало утро. Выплыла туча. Так черна, что и сами боги черноты ее испугались. Цепенепье объяло землю. А потом обрушился ливень, колотя по кровле нещадно. Вскоре треск я услышал, как будто земля раскололась, как чаша. Мой корабль подняло волнами и погнало ветром свистящим.

Шесть дней, семь ночей носило и гнало корабль по морю. А потом успокоился ветер и затихло бурливое море. Я окошко открыл. Осветило лицо мне светило дневное. Расстилалось повсюду море. Я упал на колени. Я понял: человечество в глину вернулось.

А потом я в море открытом гору Ницир увидел и к ней корабль направил. Гора его удержала, не давая качаться. При наступлении дня седьмого вынес голубя и отпустил я. Вскоре голубь назад возвратился. Вынес ласточку и отпустил я. Не найдя, где сесть, она возвратилась. Вынес ворона и отпустил я. Ворон первым сушу увидел. Не вернулся он на корабль.

Вот тогда я корабль покинул. Оглядел все стороны света и молитву вознес бессмертным. Семью семь поставил курильниц. Наломал в них ветвей пахучих, тростника, мирта и кедра. И зажег. И почуяли боги запах, который едва не забыли. И слетелись они, как мухи на мед, и курильницы окружили.

Был Эллиль один недоволен, что остались живые души. Мой покровитель Эа к нему обратился с укором:

— Ты напрасно потоп устроил. Коль людей появился излишек, напустил бы львов на них хищных. Мог призвать болезни и голод. А теперь покажи Ут-напишти и жене его место, где им жить, не ведая смерти.

Подошел Эллиль к кораблю, где я скрылся от страха перед богами, и, взяв за руку, вывел на землю и молвил:

— Человеком ты был, Ут-напишти, а теперь со своею женою ты богам бессмертным Подобен. В отдаленье у устья потоков отныне твое жилище. Там и смерть тебя не отыщет.

Вдруг заснул Гильгамеш, и конца он рассказа не слышал. Сон дохнул в него мглою пустыни. И сказала жена Ут-напишти:

— Разбуди его! Пусть возвратится на землю!

Покачал головой Ут-напишти:

— Пусть он спит, а ты зарубки на стене помечай дневные.

Миновало семь дней. И легло семь зарубок над головою Гильгамеша. Он проснулся, а проснувшись, сказал Ут-напишти:

— Овладела смерть моей плотью, ибо сон был смерти подобен.

— От усталости сон этот долгий, Гильгамеш. Семь дней проспал ты. Жизнь возвратится к тебе. Умойся у ручья. Шкуры рваные выбрось в море. Наготу прикрой белым льном и садись в челнок Уршанаби.

А когда Гильгамеш удалился, говорит жена Ут-напишти:

— Он ходил, уставал, трудился. Ты ж не дал ему ничего на дорогу. Разреши испеку ему хлеба.

— Того, у кого беспокойная печень, хлебом ввек не насытишь. Человек тот живет не хлебом, а дерзаньем своим безумным. Вместо хлеба я дам Гильгамешу одно потаенное слово.

Ключевою водою умылся Гильгамеш и сменил одежды. Стало тело его прекрасно. Но печать печали с лица его не сходила. В челнок Гильгамеш опустился, но отплыть не успел, как услышал он голос зычный:

— Есть цветок на дне океана с огненными лепестками на высоком колючем стебле. Если ты, Гильгамеш беспокойный, тот цветок знаменитый добудешь, не грозит тебе злая старость, тебя смерть обойдет стороною. Вот оно, потаенное слово, что дарю я тебе на прощанье.

Гильгамеш, это слово услышав, как стрела метнулся к колодцу, привязал к ногам своим камни и нырнул на дно океана.

Он увидел цветок прекрасный на высоком колючем стебле. И к цветку тому потянулся. Укололи шипы его руку, и окрасилось море кровью. Но он, боли не ощущая, вырвал с силой цветок тот и вскинул над головою, как факел. Отрезав тяжелые камни, из воды Гильгамеш поднялся. На сушу выйдя, к Уршанаби он обратился:

— Вот он, цветок знаменитый, что делает жизнь вечной, что старцу юность приносит. В Урук он будет доставлен. Я на людях его испытаю. Коль старец помолодеет, вкушу его, стану юным.

Побрели они по пустыне. У водоема присели. Чтоб остудить свое тело, Гильгамеш в водоем опустился. Когда же наверх поднялся, змею он увидел. Змея уползла, цветок унося, на ходу свою кожу меняя.

Гильгамеш залился слезами и сквозь слезы сказал. Уршанаби:

— Для кого я страдал, трудился? Не принес для себя я блага. Не отыскать теперь Энкиду. Ни с чем я в Урук возвращаюсь.

Там, где светлый Евфрат к морю воды стремит, высится холм из песка. Город под ним погребен. Стала пылью стена. Дерево стало трухой. Ржавчина съела металл.

Путник, взойди на холм, в синюю даль вглядись. Видишь, стадо бредет к месту, где водопой. Песню поет пастух. Нет, не о грозном царе и не о славе его. Поет о дружбе людской.

^{Действие этого поэтического рассказа развертывается в двух мирах: верхнем, во владениях творца всех тварей Илу, и в нижнем, в царстве мертвых, которым правит сын Илу, бог смерти и засухи Муту. Связь между этими мирами осуществляется с помощью богов-гонцов, выполняющих поручение Илу или Муту.}

К Балу на гору Цапану пожаловали гонцы Муту Могучего, Илу любимца, Гипар и Угар^{64} и передали слова, что произнес господин:

— Тебе повеленье от Муту, Илу любимца. Балу, умом пораскинь. От львицы барашек бежит, мести ее страшась. Верно и то, что дельфин не может жить без воды. Верно и то, что буйвол является на водопой. Стремится к источнику лань. Предел всех желаний осла — трава, очень много травы. Но я все живое держу в кулаке. Каждого, прежде чем съесть, раздираю на семь частей^{65}. Слуги готовят питье и в кубке его подают. В ущелье мое приглашаю я, Балу, тебя и братьев твоих. Будешь сидеть на пиру рядом с моею родней. Но, что бы ни скушал ты, что бы ни выпил ты, придется тебе изрыгнуть. Ибо проткну я тебя, так же как ты поступил, когда Латану поверг, гибкого змея убил, повелителя о семи головах.

Выслушав эти слова, вестникам Муту Балу ответил:

— За вами пойду я. Надо взглянуть на того, что гибелью мне грозит, хотя нас обоих мать одна на свет родила.

Балу и двое гонцов вместе отправились в путь. Когда немного прошли, Муту очам их предстал. Огромен и страшен он был: одна губа на земле, другая — на небесах. Язык же касался звезд. Вот Балу страх одолел, убоялся скачущий на облаках. Подумал он про себя: «Муту проглотит меня. Я в чрево его опущусь. Будет это тогда, когда созреют плоды, сады дадут урожай»^{66}.

Обратился Балу к послам:

— Передайте слово мое, Балу Могучего, Муту, сыну Илу: «Прими меня, Муту, как друга. Слугою хочу быть твоим, пойду я к тебе в кабалу».

И снова они в пути. Когда же достигли Муту подземных полей, в ущелье его вступили, узрели высокий трон и Муту, сына Илу, на нем. Балу вновь повторил: «Прими меня, Муту, как друга. Слугою хочу быть твоим, пойду я к тебе в кабалу».

Муту доволен был, что недруг его устрашен, что он покорился ему.

— Ах, вот ты какой! — громко он произнес. — Явился готовый служить. Спускайся же дальше вниз вместе со свитой своей. Семь захвати ветров, семь возьми облаков, семь тебе верных юнцов, восьмерых кабанов и дочь, что с неба роняет елей. Возложи на руки шкуру, жиром наполни ладони^{67}, понеси в обеих руках. Опустись в дом одиночества, в землю. Ты будешь причислен к тем, кто опустился в нее. И как только испустишь дух, познаешь подземных богов — и сразу оплачут тебя.

Балу покорен был. Он сошел на поля, какими владеет Лев, богини Мамету^{68} супруг. Там с Коровой он был обручен, на ложе любви с ней лежал семь и семьдесят раз. Когда же сошел с нее, тотчас дух испустил. Корова тельца родила.

Муту предстали гонцы перед Илу самим и сказали ему:

— Из бездны к тебе мы пришли, край пастбищ подземных пройдя, поле Мамету Льва. Балу увидели мы там в глубинах земных. Пришли мы, чтобы сказать: скончался князь, владыка земли.

Известием этим был благостный бог потрясен. С трона сойдя, он на скамеечку сел, с нее же спустившись, на землю лег. Он стал кататься в пыли, на макушку насыпал прах, одеянье свое накрыл смертным покровом, камнем кожу свою изодрал, срезал пряди на обоих висках, щеки и подбородок тростинкою избороздил, место груди, что над сердцем, он обработал, как сад, спину вспахал, словно долину. Затем, голос возвысив, промолвил:

Анату бродила по миру. Все обшарила горы, вплоть до земной утробы, вплоть до пастбищ до нижних, опустилась к полям, какими владеет Лев, богини Мамету супруг. Балу нашла и накрыла его одеянья смертным покровом, расцарапала подбородок и щеки, избороздила плечи, место груди, что над сердцем, она вспахала, как сад, спину вспахала, словно долину. Затем возвысила голос:

Спустилась вместе с Анату Илу лампада — Шапаш. Насытилась плачем она. Утолила жажду слезами. Дева Анату со словом к ней обратилась:

— Тело могучего Балу мне одной не поднять. Взвали мне его на плечо!

С тяжестью на плече Анату на высоты Цапану вступила. Оплакала Балу она, и погребла, и села прямо на землю. Шестьдесят заколола быков, чтобы дать душе Балу усладу, шестьдесят заколола козлов, чтобы дать душе Балу усладу, шестьдесят заколола косуль, чтобы дать душе Балу усладу.

Затем Анату обратила очи к Илу владеньям и направилась к устью Реки, к истокам Океанов обоих. И достигла она владений творца всех творений в Цапану. К ногам она Илу склонилась, плашмя повалилась на землю, почести отдавая. Затем обратилась к Илу, горечи не скрывая:

— Ты бы, родитель и царь, к Асирату слова обратил, чтоб она с сыновьями явилась на погребенье, на тризну могучего Балу. А то ведь могут подумать, что скорбь их не посетила и рады они, что Балу Могучий умер.

Насмешки не понимая, Илу сказал Асирату:

— Владычица! Вместо Балу, что удалился из жизни, своего ты выбери сына, какого сама пожелаешь, на трон я его поставлю, который ныне пустует.

Асирату назначила сына. Астар Ужасный ему было имя. Поднялся на вершину Цапану, на трон взгромоздился, но пятки его болтались, скамеечки не доставая, голова его в трон уперлась, подголовья не достигая.

День за днем проходили. Дева Анату страдала. И сердцем тянулась к Балу, как корова к теленку, как овца к своему ягненку. И, явившись во владения Муту, край его ухватила одежды, потянула за бахрому одеянья и свой возвысила голос:

— Муту, явись, мне брата верни!

И ответил ей Муту, сын Илу:

— Что тебе надобно, дева Анату? Что хочешь ты от меня? Ведь я все обхожу вокруг, обшариваю горы до самых земных глубин, все холмы до нижних полей. Алчет глотка моя жизней сыновей человека. Любо подняться мне в города, где радость и красота, пастбищ страну посетить, где Лев Мамету владыка. К Балу Могучему я подошел, как агнца, отправил в рот, в пасти моей он исчез, как козленок. Вот почему так нещадно палит Солнце, Илу лампада. Горестно небесам склоняться в лапы мои.

День протек, за ним протек и другой. По прошествии многих дней дева Анату Муту вновь посетила. К Балу сердце ее обратилось, как у коровы к тельцу, как у матери-овцы к ягненку. Муту схватила она, сына любимого Илу. Мечом его рассекла, пропустила сквозь сито, прожгла на огне, меж жерновами размолола и, чтобы птицы не съели, пернатые не расклевали, рассеяла в море.

Тогда же Илу уснул и голос во сне услыхал:

— Вот посмотри! Балу живет! Всмотрись, о милосердный бог, вновь существует он, князь, правитель земли. Небеса вновь изливают елей, русла ручьев, что были, как камень, сухи, вновь наполнились медом. Князь, правитель земли к жизни вернулся.

Очи открыв, Бык милосердный возликовал, ноги с постели спустил, угрюмость прогнал и улыбнулся, голос возвысил и произнес:

— Сяду-ка я и отдохну, сердце свое успокою. Ведь Балу Могучий живет, правитель земли вновь появился.

Затем он призвал к себе деву Анату и слово такое ей молвил:

— Дева Анату, внимай! Шапаш, лампаде моей, волю мою вознеси: журчат ручьи на полях, журчат полевые ручьи. Балу Могучий литься им приказал и пашни поить. Но я не вижу его. Я не ведаю, где он, князь и правитель земли.

Возвысился голос Анату:

— Слушай, Шапаш, повеление Илу Быка, отца твоего. Хочет он знать, где пребывает Балу Могучий, князь и правитель земли.

— Буду я Балу искать! — Шапаш обещала.

— Я тебе помогу, — сказала Анату.

Вот проходит день, за ним проходит другой, по прошествии многих дней Шапаш вместе с девой Анату Балу нашли под землей, путь на гору Цапану ему указали. Балу, вернувшись, Астара схватил, с трона на землю швырнул и разметал всех мужей, что Астару служили. Снова на царстве бог Хаддад.

Месяц сменяет другой, год за годом идет. На годе седьмом вновь появился Муту, Илу любимец. Возвысил голос он свой:

— Из-за тебя я, Балу, принял позор, из-за тебя пропущен сквозь сито, меж жерновами раздроблен, обожжен над огнем, в муку превращен, в море рассеян.

Не захотел Балу Муту внимать, спиной к нему повернулся, удалился на гору Цапану, на высоты свои.

И собрал Муту свою свиту, семь верных ему юнцов, кабанов восемь. Им сказал:

— От Балу, от брата, обиду я претерпел, хотя нас мать одна родила. Идемте со мной. С Балу хочу я сразиться.

Каптару^{69} покинув, Цапану достигнув, набросился Муту на Балу. Друг с другом схватились они. Ударились друг о друга, как кремень о кремень. Муту силен, но и Балу силен. Бодались, как буйволы. Муту силен, но и Балу силен. Кусали друг друга, как змеи. Муту силен, но и Балу силен. Лягались, как жеребцы. Муту силен, но и Балу силен. Муту упал, но и Балу упал.

Шапаш, Илу лампада, молвила Муту:

— Внимай мне, о Муту, сын Илу. Зачем вражда тебе с братом? Об этом может слышать Илу, отец твой. Он может обрушить шатра твоего опоры, опрокинуть может трон твоего царства, разломать он может скипетр твоего судейства.

И устрашился Муту, сын Илу, Муту Могучий. Илу любимец, голосом он хрипучим попросил у Балу пощады. На трон посадил он Балу в шатре его царском.

Все это Илу увидел с высокого трона. Со словом он обратился к Муту, своему любимцу:

— Можешь вкушать свой хлеб! Он силу тебе дает. Губами цедить вино. Оно утеху дает. Шапаш и князья земные, боги, что под землей, будут во власти твоей. Пригожий-и-Мудрый будет в свите твоей, спутником будет твоим. В честь он твою вознесет дыма столбы. Навытяжку перед тобой он будет стоять.

Подписал Ил-милк из Шабону,

Рассмотрел Аттин Парланц, верховный жрец, высший пастырь,

Сверил Никмаду, царь Угарита, повелитель Йаргабу, господин Теремину.^{70}

^{Рассказ раскрывает противоречия между богом младшего поколения Балу Могучим и богом старшего поколения Илу. В страхе перед могуществом юного бога Илу долго отказывает ему в собственном доме, в его небесной резиденции, которой в городе соответствует храм. Видимо, Балу, как и еврейскому богу Яхве, пришлось обитать в шатре. Это умаляло его достоинство как «князя земли». Миф должен был объяснить обряд перемещения Балу из шатра во вновь построенный храм. Обряд этот известен по описанию в Библии переноса ковчега Давидом на гору Сион.}

^{Илу не выполнил свое обещание построить дом для Балу. Этому помешал бог моря Ямму, которому было оказано предпочтение. Анату и сочувствующая ей Шапаш этим возмущены. Илу собирает совет богов, с которым, видимо, хочет согласовать свое решение построить дом для Ямму. Чувствуя поддержку Илу, Ямму отправляет послов с требованием выдать Балу как раба и пленника. Это предполагает заключение между Илу и Ямму специального соглашения, наподобие известных по договору между Египтом и царем хеттов о выдаче перебежчиков.}

^{И вновь на помощь Балу приходит Анату. С помощью волшебного оружия, изготовленного Пригожим-и-Мудрым по просьбе Анату, Балу расправляется со своими недругами и соединяется в священном браке со своею спасительницей.}

^{В поэме об Акхите, в отличие от других угаритских религиозно-мифологических текстов, наряду с богами действуют герои — мудрый царь Даниилу, его сын Акхит, рождение которого было наградой царю за его благочестие, и союзница Акхита, сестра его Пагату, любящая своего брата, так же как Анату Балу, не сестринской любовью. Пагату — соперница Анату, ибо богиня предлагает Акхиту в обмен за лук также и любовь. Пагату противостоит ей и как покровительница земледелия богине охоты.}

^{Таким образом, поэма об Акхите — эпическое произведение, обладающее всеми признаками любовного романа с характерными для него ситуациями любви, ревности, отчаяния и мести, сочувствием к любящей и страдающей личности, интересом к семье и частным отношениям. Угаритский миф-роман на целое тысячелетие древнее произведений этого жанра у древних греков. Нельзя считать случайностью, что греческие романы появляются в годы близкого соприкосновения античного и древневосточного общества, после завоеваний Александра Македонского, в эпоху эллинизма.}

^{Начало «Поэмы о Карату» таково: главный герой, царь города Дитану, оставшись без дома, жены и детей, потерял уважение подданных и не находит себе места. Явившийся во сне Илу дает царю детальные наставления, как добыть в жены прекрасную царевну Хураю (деву-хурритянку).}

^{В двадцати трех главах книги Бытие содержатся рассказы о жизни потомков Ноя — Авраама, Исаака и Иакова, прародителей древних евреев и родственных им арабских и иных племен, кочевавших во II тыс. до н. э. в степях и пустынях между Месопотамией и страной Ханаан (Палестиной), а также южнее — на Аравийском полуострове.}

^{В конце XIX — начале XX в. возобладало мнение, что рассказы об Аврааме, Исааке и Иакове — их принято называть патриархами — сложились где-то в VII–VI вв. до н. э. в канцеляриях царей — преемников Давида и Соломона. Против этого взгляда выступили ученые второй половины XX в., в распоряжении которых оказались тексты II тыс. до н. э. из ряда древневосточных центров — Ура, Нузи, Мари, Алаллаха, Угарита, Хаттушаша. Сопоставление с этими текстами рассказов о патриархах если и не дало возможности рассматривать Авраама, Исаака и Иакова как исторических лиц, то показало историчность воссоздаваемой Библией религиозной, правовой, бытовой ситуаций. В рассказах о патриархах перестали видеть досужие домыслы поздней эпохи, определив их как ценные исторические источники, характеризующие верования, обычаи и быт кочевых народов Ближнего Востока II тыс. до н. э.}

^{Этим рассказом библейская картина сотворения мира, человечества и его расселения по земле сменяется древнейшей историей того региона, который достался Симу и его потомкам. Понимание авторами Ветхого завета этнической и культурной общности населения центральных территорий Переднего Востока нашло отражение в биографии выходца из Ура (древнейшего культурного центра Двуречья) Аврама-Авраама, ставшего по воле Бога кочевником и прародителем оседлых и кочевых народов Палестины и простирающихся к востоку от нее степей и пустынь. Переселение Авраама обычно связывают с древнейшим арамейским переселением семитских народностей, которое предшествовало переселению Израиля.}

^{В основе рассказов об Авраме-Аврааме и других патриархах лежат племенные легенды, записанные, скорее всего, в середине X в. до н. э., при царе Соломоне. Наряду с этим использовались и предания первоначального населения страны Ханаан, объясняющие природные катастрофы и происхождение названий отдельных культовых мест.}

^{Разделение Аврама и Лота — типичный пример отпочкования от первоначального рода нового младшего рода, во главе которого становится новый родоначальник, обладающий той же властью, что и патриарх старого рода. Род у евреев, как и у других семитских народов, тесно связан с кочевой (или полукочевой) жизнью, поскольку малая семья была не в состоянии перегонять скот, переносить шатры, рыть колодцы и защищать имущество от чужаков. После перехода к оседлой жизни, когда роды превращались в объединения по территориальному принципу, а патриархи становились сельскими и городскими старейшинами, должны были сохраняться предания, делавшие одни рода старше других. Именно такие предания легли в основу рассказа об Авраме и Лоте.}

Было видение Авраму. Услышал он голос Бога своего:

— Не бойся, Аврам. Я твой щит. Великая награда ждет тебя.

— Что можешь дать ты мне, Яхве-Элохим? — спросил Аврам. — Ведь нет у меня потомства, и дом свой оставлю я чужому человеку, домоправителю Элиэзеру из Дамаска.

— Нет! — вновь услышал Аврам голос Бога. — Не чужому человеку оставишь ты дом твой. Но тот, кто произойдет от тебя, будет твоим наследником.

И вывел Бог Аврама наружу и сказал:

— Взгляни на небо и сосчитай звезды, если тебе это удастся. Сколько звезд видишь ты над своей головой, столько потомков дам я тебе.

И поверил Аврам Богу. И увидел Бог, что не подвергает Аврам сомнению слов его, и напомнил ему:

— Я Господь, который вывел тебя из Ура Халдейского и привел в эту землю, чтобы дать ее тебе во владение.

Радостно было Авраму слышать эти слова, поверил он им, но все же не смог удержаться от просьбы дать ему знамение.

— Как же я узнаю, — спросил он Бога, — что буду владеть этой землей?

И Бог ответил ему:

— Возьми трехлетнюю телку, трехлетнюю козу и трехлетнего барана, возьми также горлицу и молодого голубя.

Понял Аврам, что ему нужно делать. Взял животных и птиц, на которых указал ему Бог, рассек пополам и телку, и козу, и барана и положил рассеченные части друг против друга. Птиц же оставил нерассеченными.

До темноты отгонял он хищных птиц, пытавшихся спуститься на трупы, но с заходом Солнца крепкий сон овладел им, и вновь он услышал голос Бога:

— Знай: потомки твои придут сначала в землю чужую и порабощены будут и угнетаемы на протяжении четырехсот лет, но произведу я суд над народом, что поработит их, и уйдут они с имуществом великим, и вернутся в эту землю, отданную мной потомству твоему.

При этих словах в полной темноте вспыхнуло пламя огненное и дым заклубился вокруг огня и прошли пламя и дым между рассеченными животными^{136}.

Так заключил в этот день Бог завет с Аврамом, передав еще не родившемуся его потомству все земли от реки Египетской до великой реки Евфрата со всеми народами, их населявшими.

Шли годы. Аврам и его жена старились, а детей у них все не было. И сказала Сара Авраму:

— Не избавил меня Бог от бесплодия. Войди же к служанке моей Агари, и, быть может, я буду иметь детей от нее^{137}.

И дала Сара Авраму рабыню, египтянку Агарь, и вошел он к ней. Поняв, что у нее будет ребенок, Агарь стала пренебрегать госпожой. И явилась тогда Сара к мужу и сказала ему:

— Ты обидел меня. Рабыня, которую я дала тебе, пренебрегает мною. Пусть же рассудит нас Господь!

— Твоя служанка в руках твоих, — ответил Аврам. — Делай с ней, что тебе угодно.

И стала притеснять Сара Агарь, и та убежала от нее в пустыню. Там у водного источника по дороге в Сур отыскал ее вестник Бога.

— Возвратись к госпоже своей и покорись ей, — сказал он. — И будет умножено твое потомство и не будет ему числа. Сыну же, которого ты родишь, дашь имя Измаил^{138}, ибо услышал Бог о страданиях твоих. Силен он будет, как дикий осел^{139}, и пойдет от него многочисленный народ.

Покорилась Агарь и вернулась к шатрам Аврама. И действительно, вскоре родился у нее сын. Назвала она его Измаилом, как повелел ей через вестника своего Бог, чьего имени она не знала и которого звала Богом видения.

Было тогда Авраму восемьдесят шесть лет, и радовался он своему первенцу.

Тринадцать лет спустя, когда Авраму было уже девяносто девять лет, а сыну его Измаилу — тринадцать, услышал Аврам голос Бога:

— Я Бог Всемогущий^{140}, и вот мой завет с тобою. Будешь ты отцом множества народов и отныне станешь называться не Аврамом, а Авраамом, ибо по воле моей народы и цари произойдут от тебя. И поставлю я между мною и тобою и всеми потомками твоими завет вечный в том, что один я буду Богом твоим и потомков твоих. А в знак завета между мною и тобою и потомством твоим пусть будет обрезан всякий младенец, родившийся в доме твоем или купленный за серебро.

— А жену свою, — добавил Бог, — не называй больше Сарою. Имя ее теперь будет Сарра. Благословлю я ее и дам тебе от нее сына, от которого и произойдут народы многочисленные и цари народов этих.

Упал Авраам ниц на землю, чтобы отблагодарить Бога за добрые вести, хотя с трудом удержался от смеха, подумав про себя: «Неужели от столетнего будут дети и девяностолетняя родит!» Но вслух не решился высказать Богу сомнений и лишь сказал:

— О, хотя бы Измаил был жив.

— Нет! Именно Сарра родит тебе сына, — проговорил Бог. — Ты назовешь его Исааком^{141}, и именно через него заключу я вечный завет с потомством твоим. И Измаила не оставлю я: благословил я его и произведу от него великий народ и двенадцать царей родятся от него. Но завет свой заключу я с Исааком, которого родит тебе Сарра в это время на следующий год.

^{Выраженная в этом сюжете идея типична для фольклора ряда народов: боги (или посланцы богов) посещают местность, где им оказывают гостеприимство благородные люди, избегающие благодаря этому всеобщей гибели или награждаемые долголетием. Легенда объясняла также название Мертвого моря, которое арабы и поныне именуют «морем Лота», и происхождение находящихся на его берегах соляных столпов, отдаленно напоминающих человеческие фигуры. Поиски Содома и Гоморры археологами пока не дали результатов, но в реальности геологической катастрофы, в результате которой появилось Мертвое море, наука не сомневается.}

Снял Авраам шатры свои и двинулся к югу, подальше от места, уничтоженного гневом Господним. Поселился он между Кадешем и Суром в землях Герары.

В этой земле и произошло то, что обещал Бог Аврааму. В назначенное Богом время у Сарры родился сын, и дано ему было имя Исаак.

Вражда между Саррой и Агарью разгорелась с новой силой. Ведь Измаил был первенцем Авраама. Когда же на свет появился Исаак, Сарра потребовала, чтобы права первородства принадлежали ему. К тому же, ей показалось, что Измаил издевается над ее новорожденным сыном. И она приказала Агари убираться вон.

Всю ночь не спал Авраам, не зная, как поступить. Не желал он зла своему первенцу, но, помня, что Бог обещал произвести от него великий народ, не опасался за его судьбу и не стал спорить с Саррой из-за Агари и Измаила: чтобы не было в шатре раздоров, он решил отпустить Агарь с первенцем.

Поднялся на заре Авраам, взял мех с водою и повесил его на плечо Агари, дал ей хлеба в руки, нежно простился с сыном. И двинулись они в пустыню Вирсавию. В тот день был сильный ветер, и занесло песком все тропы. Женщина заблудилась. Вскоре кончился хлеб и иссякла вода. Уложила Агарь сына, ослабевшего от голода и жажды, под кустом и побрела, чтобы не видеть его страданий. Отойдя на расстояние полета стрелы, распростерлась она на земле и подняла вопль, как при погребении. Залился плачем и Измаил. Не имея сил подняться, призывал он криками мать. Не услышала Агарь. Но услышал Бог и отправил с неба вестника. Приблизившись к женщине, вестник сказал:

— Что с тобою, Агарь? Что пугает тебя? Услышал Бог голос сына твоего. Иди к нему и сохрани его, ибо произведет от него Бог великий народ.

И открылись глаза Агари. Увидела она, что сидит у колодца, доверху наполненного водой. Набрала она воду в мех и пошла к кусту, где оставила Измаила, чтобы напоить его.

С той поры Бог все время был с Измаилом, и он вырос в пустыне и сделался метким стрелком из лука. Мать взяла ему жену из Египта, и родила египтянка Измаилу двенадцать сыновей. И дали они свои имена племенам, кочевавшим от Хавилы до Сура, что по пути к Ассирии, ибо были вождями этих племен^{142}.

^{Патетический эпизод принесения в жертву Исаака может быть понят как свидетельство существования у древних израильтян обычая принесения в жертву детей, который засвидетельствован у первоначальных обитателей Ханаана и финикийских колонистов как литературными источниками, так и археологическими памятниками. Жертвоприношение, отмененное в данном эпизоде Богом таким же образом, как в греческом мифе, было остановлено жертвоприношение дочери Агамемнона Ифигении, явилось своего рода прецедентом отмены человеческих жертвоприношений, хотя последние, как это явствует из рассказа о принесении Иефаем в жертву дочери, продолжали совершаться.}

Немало лет прожил Авраам в земле Ханаанской, когда решил Бог испытать его и сказал ему:

— Вот я! Возьми своего сына Исаака, и пойди в землю Мориа, и принеси его там во всесожжение на горе^{143}, которую я покажу.

Дрогнуло сердце родителя, ибо он любил Исаака больше жизни своей. Но не посмел Авраам ослушаться Бога. Оседлал он своего осла, взял с собою двух слуг и отрока Исаака, нарубил дров для всесожжения и отправился туда, куда ему было приказано.

На третий день пути Авраам поднял голову, и глазам его предстал холм, где он должен был принести в жертву сына. Обратившись к слугам, он приказал им остаться с ослом, передал сыну вязанку дров, взял огонь и нож, и пошли они вместе. Они еще не поднялись на холм, как отрок сказал отцу:

— Вот огонь, нож и дрова. Где же овен для всесожжения?

— Бог сам усмотрит себе овна, — ответил Авраам, не останавливаясь.

На вершине холма Авраам разложил дрова так, чтобы они лучше горели, связал отрока и положил его поверх дров. Затем он поднял нож, чтобы заколоть сына. И в это мгновение, когда он собирался нанести удар, послышался голос Бога:

— Авраам! Авраам! Не простирай руки на сына твоего, ибо я убедился в том, что ты боишься меня.

И сразу же послышался шум за спиною Авраама. Оглянувшись, он увидел барана, запутавшегося рогами в кустах. Взял он его и принес в жертву Богу вместо сына своего. И нарек он это место именем «Бог усмотрит».

И вновь услышал Авраам голос, раздавшийся с небес:

— Не пожалел ты для меня сына своего единственного, и за это благословлю я тебя потомством бесчисленным, как морской песок. И овладеет оно вратами врагов своих. И благословятся в твоем потомстве все народы земли за то, что ты послушал меня.

Шли годы. Кочевал Авраам со своими стадами и отарами по земле Ханаанской. И умерла на земле этой, в Хевроне, его жена Сарра в возрасте ста двадцати лет. И, оплакав ее, пошел Авраам к хеттам, обитателям этой земли, и сказал им:

— Пришелец я, осевший у вас. Дайте мне участок для погребения моей покойницы.

И согласились хетты из уважения к Богу Авраамову продать лучшее из погребальных мест для его жены — пещеру и поле Эфроново при ней, напротив Мамрая, что в земле Ханаанской. И стали это поле и пещера погребальным уделом Авраама в земле хеттов.

Будучи в преклонных годах, Авраам призвал раба, старшего в доме и управляющего всем имуществом, и приказал ему отыскать для сына своего Исаака жену, но не из хананеянок и хеттеянок, не в той земле, где он жил, а в той стране, из которой он вышел, где оставил могилу отца своего и свой род.

— А если, — спросил раб, — женщина той страны не пожелает идти со мною, не возвратить ли сына твоего в страну, из которой ты вышел?

— Поостерегись, — воскликнул Авраам, — возвращать сына моего земле, из которой я вышел! Если женщина той страны не захочет идти с тобою, возвращайся, и не будет на тебя гнева моего.

Поклялся раб, что поступит так, как ему было велено, взял у господина десять верблюдов, нагрузил их сокровищами и отправился в Месопотамию (Арам-Наараим), в город Нахора.

Прибыв под стены города, раб связал верблюдам ноги и стал дожидаться вечерней прохлады, когда женщины выходят черпать воду. А чтобы узнать ту женщину, которая подходит сыну господина его, решил он попросить у Бога знамения и обратился к нему:

— Господин господина моего, сотвори милость! Сделай так, чтобы дева, которую назначишь ему в невестки, согласилась зачерпнуть воды для меня и моих верблюдов. Иначе как мне ее узнать?

И едва он произнес эти слова, как из ворот вышла дева с кувшином на плече, по внешнему виду не похожая на хананеянок и хеттеянок. Наполнив кувшин, она стала подниматься к воротам. Опомнившись, посланец Авраама побежал ей навстречу и, поклонившись, сказал:

— Разреши мне, красавица, испить из твоего кувшина.

Ласково улыбнувшись, дева опустила кувшин, и раб припал к нему губами. Вода была холодной и сладкой, словно из горного источника.

— Мы пришли издалека, — молвил раб, вытирая рот тыльной частью ладони. — Верблюды господина моего изнемогают от жажды.

— Я их напою! — с готовностью подхватила девушка и бросилась к источнику, чтобы наполнить лохань.

Пока верблюды со свойственной им величавой неторопливостью тянули воду сквозь редкие желтые зубы, раб любовался девой.

— Скажи, как тебя зовут? — спросил он. — Из какого ты рода?

— Я Ревекка (Ривка), — ответила дева, легко вскидывая кувшин на плечо. — Отец мой Бетуэйл, рожденный Милкой для Нахора.

— О Боже! — ликующе воскликнул раб. — Да ведь Нахор брат моего господина Авраама, пославшего меня за невестой для своего сына! Он дал мне украшения не для продажи, а чтобы я одарил ими ту, которая достойна их носить.

С этими словами он достал из заплечной сумки носовое кольцо и вдел в ноздри девушки.

Растерявшись, Ревекка побежала к воротам, расплескивая воду.

Дома Ревекку встретил ее брат Лаван. Увидев сверкавшее на Солнце кольцо и узнав, откуда оно, Лаван поспешил к источнику, где увидел незнакомца, сидевшего на колоде.

— Зачем ты здесь? — обратился он к нему. — В доме моего отца найдется место для тебя, твоих верблюдов и их погонщиков.

Пока одни рабы омывали посланцу Авраама ноги, другие накрывали на стол. Но, сев за него, гость не стал есть, а попросил себя выслушать. И рассказал он о рабах и рабынях своего господина, о его верблюдах и верблюдицах, об ослах и ослицах. Перечислил он золото и серебро. И только после того, как Лаван успел утомиться от перечня всего, чем наградил Бог Авраама, сказал, что супруга его господина Сарра родила в возрасте девяноста лет сына, которого назвали Исааком, и что он достиг возраста, когда женятся, и что господин не хочет иметь невесткой хананеянку или хеттеянку.

Услышав все это, Лаван сказал:

— От Господа пришло это дело. Я согласен отпустить сестру свою Ревекку через десять месяцев. Пусть она еще побудет со мной и с матерью.

— Сжалься! — взмолился раб. — Авраам уже не молод, и каждый день Бог может послать за ним.

— Будет так, как пожелает сама Ревекка, — ответил Лаван и послал за сестрой.

— Пойдешь ли ты сразу с этим человеком? — спросил он.

— Пойду! — ответила Ревекка без колебаний.

Как-то вечером, до наступления прохлады, Исаак прогуливался по полю и увидел лениво бредущих верблюдов, а рядом с ними раба и деву с золотым кольцом, сверкавшим в ноздрях.

Ревекка, увидев Исаака, спросила у своего провожатого:

— Что это за муж, идущий нам навстречу?

— Это Исаак, сын господина моего, — ответил раб.

И взяла дева покрывало и накрыла им голову.

Ввел Исаак Ревекку в шатер матери своей Сарры и сделал ее женой, возлюбил ее и не стал более горевать о своей матери. И было тогда Исааку сорок лет.

Женился и Авраам, и шесть сыновей было у него от нового брака, и не только десятерым внукам успел он порадоваться, но и двум правнукам. Законным же сыном своим, однако, считал Авраам одного только Исаака и ему одному отдал все, что было, у него, а остальных сыновей с их потомством отослал в земли восточные.

Скончался Авраам в старости доброй, насыщенный жизнью, в возрасте ста семидесяти пяти лет. И похоронили его Исаак и Измаил в Хевроне, в земле Ханаанской, в пещере, что против Мамрая.

Минуло двадцать лет после того, как Исаак ввел Ревекку в шатер, а детей у них не было. Возносила Ревекка Богу мольбы о потомстве, а он словно бы не слышал. Лишь на двадцать первый год брака ощутила она в чреве своем сильные толчки и пошла вопросить Бога. И сказал ей Бог: «Два народа в чреве твоем, выйдут они из утробы и разойдутся. И народ народа сильнее будет. И старший будет служить младшему».

Так оно и оказалось. Сначала появился первый младенец — мохнатый, как плащ, и красный, как перец. Ему дали имя Исав^{144}. Второй вышел, держась за пятку первого. Его назвали Иаковом^{145}.

Выросли мальчики непохожими друг на друга. Все тело Исава было покрыто волосами. Был он человеком степи, искусным в звероловстве. Иаков же был кротким и изнеженным человеком шатров. Исав был любимцем Исаака: приносимая им дичь была по его вкусу. Ревекка же больше любила Иакова, и он всегда находился при ней.

Однажды Исав явился с охоты усталый и голодный, и в ноздри ему ударил соблазнительный запах чечевицы. Иаков, сидя у костра на корточках, помешивал варево палочкой, делая вид, что не слышит шагов.

Тогда Исав сказал:

— Я долго гонялся за дичью, голоден и устал. Не дашь ли ты мне поесть?

— Хорошо, — ответил Иаков. — Только не даром. Отдай мне за миску похлебки первородство.

— Бери! — с готовностью отозвался Исав. — К чему мне мое первородство, если я умираю от голода?

Протягивая брату миску дымящейся похлебки, Иаков сказал:

— Поклянись же, что первородство теперь мое!

— Клянусь, — отмахнулся Исав, хватая миску.

И он ел и пил, и пренебрег первородством.

Поев, Исав встал и пошел в степь, радуясь прожитому дню.

Прошло много лет. Исаак стал совсем стар и потерял зрение. Он по-прежнему любил Исава больше, чем Иакова, хотя первенец и огорчил его, приведя в шатер двух жен-хеттеянок. Чувствуя приближение смертного часа, старец попросил Исава взять свой лук и колчан и отправиться в степь, чтобы добыть дичи и приготовить из нее кушанье, которое ему нравилось более всего, ибо хотелось ему набраться сил, чтобы благословить первенца.

Разговор происходил при Ревекке, и, как только Исав удалился, она немедленно отыскала Иакова.

— Сын мой! — проговорила она торопливо. — Немедленно отправляйся в стадо и заколи двух козлят. Я приготовлю блюдо, которое любит твой отец, а ты поднесешь его ему, чтобы он благословил тебя перед кончиной.

— Что ты такое говоришь, мать?! — удивился Иаков. — Отец слеп, но он может меня ощупать. Я же человек гладкий, а брат мой — косматый. Не благословит меня отец, а проклянет, как обманщика.

— Пусть на меня падет проклятие, если отец не благословит тебя, — воскликнула Ревекка.

Сварив козлят и обильно приправив их горькими травами, Ревекка взяла одежды Исава и одела в них Иакова. Затем она обложила руки и шею младшего сына кожей козлят. Вошел переодетый Иаков к отцу и сказал:

— Поешь дичи моей и благослови меня.

— Как скоро ты возвратился, Исав, — удивился Исаак.

— Бог быстро послал мне дичь, — объяснил хитрец.

— Подойди, я тебя ощупаю, — приказал отец. — Ты ли сын мой Исав?

Потрогав сына руками, Исаак пробормотал:

— Голос — голос Иакова, а руки — руки Исава.

Поев и выпив вина, старец попросил сына поцеловать его. Ощутив любимые Господом запахи пота и поля, Исаак благословил мнимого Исава:

— Даст тебе Бог от небесной росы и от тука земли вдоволь хлеба и вина! Да послужат тебе народы и да поклонятся тебе племена, да будешь ты господином над братьями! И да поклонятся они тебе!

Едва Исаак благословил Иакова, как с охоты вернулся Исав. Подготовил он любимое отцом кушанье и, войдя к старцу, сказал:

— Поешь, отец, дичи и укрепи силы свои.

— Кто ты? — спросил отец.

— Я твой первенец Исав.

— Кто же тогда принес мне дичи и накормил до тебя? — заволновался Исаак. — Кого же я благословил?

— Думаю, что это брат мой Иаков, — отозвался Исав. — Однажды он уже купил мое первородство, а теперь хитростью выманил отцовское благословение. Неужели для меня ничего не осталось?

Услышав эти слова, Исаак возопил воплем великим:

— Не дается дважды благословение. Тебе придется самому добывать хлеб мечом и служить брату. Но, когда вознегодуешь, свергнешь его иго со своей шеи.

И проговорил Исав в сердцах:

— Убью я Иакова, брата моего, ибо он обманом похитил отцовское благословение. Убью, как только придет день оплакивания отца нашего.

Услышав эту угрозу, Ревекка отыскала Иакова и сказала ему:

— Беги к брату моему Лавану в Харан. Ибо Исав грозит убить тебя. Вернешься, когда утолится ярость его и он позабудет о своем обещании.

Исааку же Ревекка сказала:

— У Лавана, брата моего, найдет себе Иаков невесту из племени нашего, ибо я страдаю от хеттеянок, приведенных Исавом. Если и Иаков женится на хеттеянке, к чему мне тогда и жизнь?

И отправился Иаков в Харан. По пути, когда зашло Солнце, взял он один из камней, подложил себе под голову и забылся сном.

И увидел он во сне лестницу, отвесно стоящую на земле и касающуюся небесной тверди. Сновали по этой лестнице вестники Бога туда и сюда. Бог же обратился к спящему:

— Я Господь! Бог Авраама и отца твоего Исаака. Землю, служащую ложем, тебе отдам я и потомству твоему. И будет оно неисчислимо, как песок морской. И распространишься ты на все четыре стороны света. И я буду всюду с тобою, куда бы ты ни пошел. И верну я тебя в эту землю, тебе обещанную.

И пробудился Иаков от сна своего. Небо было прозрачным. Парили птицы. Но в памяти Иакова стояла лестница до самого неба, и слышал он слова Бога. Стало страшно ему, ибо он ощутил присутствие Божье. Взял он камень из-под головы, и поставил его памятником, и облил елеем. Решив, что место это должно быть навеки священным, он назвал его Бэт-Элом — домом Божьим, потому что здесь ему открылись врата небесные. Господу же он дал обет, сказав ему:

— Если ты будешь со мною и сохранишь меня в пути, которым я иду, если дашь мне пищу и одежду и вернусь я невредимым в дом отца моего, если будешь Богом моим, то камень, что поставил я памятником, будет домом твоим, а из всего, что даруешь мне, отдам тебе десятую часть.

Двинувшись на восток, увидел Иаков в степи колодец, а вокруг стада овец и пастухов.

— Братья мои! — обратился он к ним. — Откуда вы?

— Мы из Харана, — ответили пастухи.

— А не знаете ли вы Лавана?

— Как не знать! — оживились пастухи. — А вот идет сюда Рахиль, дочь его.

Увидев Рахиль, Иаков помог напоить ей овец, а затем стал целовать девушку, мешая поцелуи со слезами. Рахиль, вспыхнув, оттолкнула незнакомца, но Иаков стал ей объяснять, что целует по-родственному, ибо он — сын Ревекки, родной сестры ее отца.

Быстрыми стопами помчалась Рахиль к Лавану, чтобы обрадовать отца появлением родственника. Лаван, оглядев Иакова, приветствовал его и предложил зайти в шатер. Наутро он поручил племяннику пасти своих овец, ибо у него было мало пастухов.

Целый месяц пас Иаков овец Лавана за хлеб и воду. Рассчитываясь с пастухами, Лаван обратился к нему:

— Чем же мне расплатиться с тобою? Не даром же ты служил!

— Мне не надо серебра, — ответил Лавану Иаков. — Мы — родственники. А вот если отдашь мне в жены Рахиль, младшую дочь твою, я готов тебе служить семь лет за нее.

Красива станом и прекрасна лицом была Рахиль, и полюбил ее Иаков с первого взгляда. И служил он за нее семь лет, и они показались ему как несколько дней, потому что любил он Рахиль.

Через семь лет, день в день, напомнил Иаков Лавану, что исполнился срок, и устроил Лаван свадебный пир. И не заметил Иаков после пира, что привел к нему Лаван не Рахиль, а свою старшую дочь Лию, которая была некрасива лицом и слаба глазами. Лишь утром, обнаружив подмену, взял он Лию за руку и отвел к тестю со словами:

— Что же это ты сделал со мной? Не за Рахиль ли я служил тебе семь лет?

— Не знаю, как у вас, — ответил Лаван, — но у нас в Харане никто не выдает младшую дочь раньше старшей. Дождемся новой недели, и я дам тебе и Рахиль, за которую будешь служить еще семь лет.

Так у Иакова появилось две жены. И служил он за Рахиль тестю семь лет. Любил он Рахиль, но она была бесплодна. Лии же Бог, увидев, что она нелюбима, дал одного за другим четырех сыновей.

Рахиль же позавидовала сестре и сказала Иакову:

— Дай мне детей, а если не дашь, незачем мне жить.

И разгневался Иаков на Рахиль и сказал:

— Разве я Бог, который посылает чреву плоды?

— Тогда, — сказала Рахиль, — возьми служанку мою Баллу, войди к ней, пусть она родит на колени мои.

И родила Валла Иакову сына. Возликовала Рахиль, что услышал ее мольбу Бог. А когда еще одного сына родила Валла, Лия дала мужу свою служанку Зельфу. И рождали попеременно Лия и Зельфа сыновей Иакову. Видя это, вспомнил Бог о Рахили и отверз чрево ее. И родила она сына, которому дали имя Иосиф^{146}.

Вскоре после рождения Иосифа сказал Иаков Лавану:

— Отпусти меня, чтобы я пошел в свою землю. Отдай жен и детей моих — ведь отслужил я за них тебе.

— Я знаю, что Бог благословил меня за тебя, — ответил Лаван. — И я готов наградить тебя. Назначь себе награду, и я дам ее.

— Ничего не отдавай мне за прошлое, — проговорил Иаков, — а давай я послужу тебе еще и опять буду пасти и стеречь твой скот, а ты за это отдашь мне всех черных овец и тех, что с крапинами, пятнами или полосами, каких найду в стаде сейчас и какие родятся во время службы моей.

Обрадовался Лаван, знавший, что животных с такой окраской очень мало, и сразу же отделил зятю нескольких коз и овец. И стал Иаков пасти остальной скот Лавана, и становилось в стаде полосатых и пятнистых животных все больше и больше. Ибо Иаков, нарезав свежих сучьев, срезал с них кору, обнажив белые полосы и крапины, и втыкал их в землю у водопоя. Вот и давали овцы и козы, наглядевшись на сучья, ягнят и козлят с крапинами и полосами.

Видя, как стадо Иакова растет, а его уменьшается, мрачнел Лаван.

^{Рассказом о бегстве Иакова из Харана и его примирении сначала с тестем, затем с братом завершаются приключения Иакова на чужбине. В ходе странствий Иаков вступает в борьбу с Богом, дающим ему новое имя — Израиль. И хотя на основании предшествующих и последующих глав можно заключить, что библейский автор заставляет героя бороться с самим Элохимом, против этого вывода говорит то, что Элохим не мог вступить в борьбу с простым смертным и тем более оказаться слабее его. Разгадку дает место схватки — берег реки. Очевидно, бог, не пожелавший назвать своего имени, — это божество реки, вступающее в схватку с каждым, кто собирается ее перейти. О таких речных богах, сражающихся с героями, известно из греческих мифов.}

Помирившись, братья разошлись. Исав возвратился к себе в Сеир, а Иаков направился сначала к Сихему, затем к Бетэлу, где соорудил еще один жертвенник Богу, явившемуся ему там двадцать лет назад, когда бежал он от брата своего Исава.

И вновь явился ему в Бетэле Бог, чтобы благословить его и напомнить, что имя его теперь не Иаков, а Израиль, и что множество племен произойдет от него, и что землю, отданную Аврааму и Исааку, вручает он отныне ему и потомству его.

И снова они пустились в путь. В дороге Рахиль разрешилась еще одним младенцем, но занемогла и умерла. Она дала новорожденному имя Бен-Они, но Иаков стал называть его Вениамином^{149}.

Похоронив жену у дороги и поставив над ее могилой памятник, отправился Иаков в Хеврон, к отцу своему, где застал брата своего Исава. Умер Исаак на руках сыновей, будучи стар и насыщен жизнью, в возрасте ста восьмидесяти лет.

^{Вместе с Иосифом читатель Ветхого завета покидает степи к востоку от земли Ханаан и оказывается в одной из великих держав древнего мира — в фараоновском Египте. История Иосифа, чудом избежавшего жестокости братьев, а затем коварства женщины и ставшего благодаря умению истолковывать сны вторым, после фараона, человеком в царстве, собственно говоря, не миф, а повесть или новелла, использующая выработанные израильтянами и их предшественниками приемы повествовательного искусства. Она призвана объяснить, каким образом часть евреев оказалась на территории Египта и жила там на протяжении нескольких сотен лет.}

^{Перед нами законченный сюжет с цепью последовательно сменяющих друг друга эпизодов, с определенным местом действия каждого (степь, отцовский дом, дворец египетского сановника, тюрьма, дворец фараона и т. д.), с главными и второстепенными персонажами, каждый из которых выполняет возложенную на него задачу. Основной мотив повествования — спасение юноши, попавшего в тяжелые обстоятельства и при этом сохранившего честность и любовь к своим ничтожным, ограниченным братьям.}

^{Выявляя особенности жанра на материале новелл об Иосифе, Ионе, Руфи, Эсфири, можно подметить следующую его особенность: речь идет о приключениях за пределами Израиля, а если в Израиле, то с обязательным участием чужестранки. Обычно все эти истории имеют благоприятный исход. Параллелью библейским новеллам являются египетские рассказы — о Синухете, о мореходе, потерпевшем кораблекрушение, о взятии Яффы. Там также действие переносится на чужбину, но женщины в них, за редким исключением, не участвуют.}

^{Этот жанр, независимо от того, возник ли он под чьим-либо влиянием или нет, был в библейской литературе новшеством, знаменующим интерес к человеческой личности, к ее переживаниям и страданиям. В круг жрецов и летописцев — регистраторов священных и светских событий — вступает повествователь, для которого события и факты, почерпнутые из устных преданий, народных песен и старых записей, — материал для создания образов.}

^{Разумеется, эти новеллы не лишены религиозной идеи, их герои и героини выступают как спасители и спасительницы: Иосиф, попавший в рабство к египтянам, спасает свой род от голодной смерти; Эсфирь и Юдифь спасают народ от геноцида. Как правило, все они действуют на свой страх и риск, независимо от Яхве, который отступает здесь как действующее лицо на задний план. Впервые проявляются такие человеческие качества, как самопожертвование, героизм.}

^{Повесть об Иосифе, как это становится особенно ясно из рассказов о благословении Иаковом сыновей, написана в то время, когда потомки этих сыновей, составившие двенадцать колен Израиля, уже владели страной Ханаан, играя в ней каждый свою роль. Из слов благословения, относящихся к Иуде, ясно, что потомки его — иудеи — уже успели занять господствующее положение среди племен Израиля, а это было при царе Давиде. Таким образом, перед нами — произведение, цель которого не только заинтересовать слушателя и читателя, но также и обосновать политическую идею.}

^{Появление в Египте Иосифа по времени близко к вторжению в Египет из пустыни гиксосов и их поселению как раз в той части Египта, которая была отведена Иосифу и его братьям. Поэтому уже в древности и в новое время мало кто избежал соблазна отождествить евреев с гиксосами или представить их как народ, вторгшийся вместе с гиксосами. Но картина процветания единого египетского государства под властью могущественного фараона, рисуемая в повести об Иосифе, имеет мало общего с Египтом времени гиксосского владычества. И это вполне естественно, поскольку источником описаний быта и обычаев египтян для автора повести был Египет его времени. И хотя он однажды употребляет выражение «нагота земли египетской», оно относится к бедствиям от недорода, а не от вражеского вторжения.}

^{Таким образом, не следует преувеличивать историзма повести об Иосифе. Если бы даже сохранился египетский документ с рассказом о человеке с этим именем, мы бы не узнали в нем библейского Иосифа, ибо последний является именно тем персонажем, который был нужен, чтобы удовлетворить самолюбие народа, создающего собственную государственность, но никогда не забывавшего о рабстве у египтян. Если народ находился в рабстве, то по крайней мере один его представитель, хотя бы инкогнито, был вторым лицом в государстве и во время его жизни народ благоденствовал. Таким образом, все, что касается возвышения Иосифа и его влияния в Египте, — это патриотическая легенда, и для ее понимания более важно время создания повести, а не эпоха гиксосов.}

Было у Иакова двенадцать сыновей. Более других он любил Иосифа^{150}, сына своей старости. Видимым знаком этой любви был подаренный ему куттонот^{151} из тонкой раскрашенной шерсти. Другие братья, ходившие в грубой домотканой одежде, возненавидели Иосифа и не могли говорить с ним спокойно. Непримиримая вражда к Иосифу, однако, началась в то утро, когда он рассказал им свой сон:

— Вот мы вяжем снопы посреди поля, и мой сноп поднялся прямо, ваши снопы обступили его и склонились перед ним^{152}.

Зажглись глаза братьев мрачным блеском. «Неужели, — подумали они, — Иосиф будет властвовать над нами?»

Немного времени спустя Иосиф поведал братьям еще один сон:

— Мне поклонились Солнце, Луна и одиннадцать звезд.

Братья вовсе обозлились и стали обзывать Иосифа самыми обидными именами.

Услышал это Иаков-Израиль и, когда пришло время посылать сыновей пасти скот, отправил всех, кроме Иосифа.

Пасли сыновья Иакова скот близ Сихема, и долго не было от них вестей. Тогда отец сказал Иосифу:

— Пойди-ка взгляни, здоровы ли братья твои и цел ли скот.

И отправился Иосиф в Сихем, но не нашел там братьев своих. От человека, бродившего по полю, он узнал, что братья откочевали в Дотан^{153}, и отправился туда.

Братья увидели Иосифа издалека и, прежде чем он приблизился, стали злоумышлять против него. Они сказали друг другу: «Вот идет этот сновидец. Пойдем убьем его, бросим в какой-нибудь колодец и скажем, что его растерзал хищный зверь. Посмотрим тогда, сбудутся ли его сны?!»

Один Рувим с этим не согласился:

— Не надо проливать крови, — сказал он. — Бросим его в какой-нибудь засохший колодец.

Рувим понимал, что ненависть братьев к Иосифу требует выхода, и надеялся, что ему в дальнейшем удастся освободить Иосифа и вернуть отцу. Сказав это, он удалился, чтобы не слышать криков и плача юноши.

Когда Иосиф подошел к братьям, они сорвали с него куттонот, а самого бросили в высохший колодец. Затем, сев в кружок, стали разрывать крепкими зубами припасенную пищу. В это время раздался звон колокольцев. Подняв глаза, братья увидели караван измаильтян, двигавшийся по дороге из Галаада. По распространявшемуся аромату они поняли, что измаильтяне везут благовония в Египет.

Тут Иуда сказал братьям своим:

— Что пользы, если мы убьем Иосифа, брата нашего. Давайте продадим его измаильтянам, чтобы не было на нас вины в его смерти.

Когда караван приблизился, братья вытянули Иосифа из колодца и продали его за двадцать сребреников.

Тогда возвратился Рувим. Увидев, что колодец пуст, он разорвал на себе одежды и стал кричать:

— Мальчика нет! Что мне делать? Куда идти?

Тем временем братья закалывали козла, чтобы вымазать его кровью куттонот Иосифа. Сделав это, они понесли куттонот отцу и сказали ему:

— Мы это нашли. Не одежда ли это Иосифа, брата нашего?

Узнал Иаков куттонот Иосифа. Разодрал одежды, посыпал пепел на голову свою и оплакивал сына много дней. Утешали Иакова все сыновья и дочери его, но он продолжал плакать, повторяя:

— В горе сойду я к сыну моему в преисподнюю.

^{Эпизод с соблазнением Иосифа имеет, скорее всего, древнеегипетское происхождение. Клевета жены, не добившейся удовлетворения преступной страсти, присутствует в египетском мифе «О двух братьях».}

Было во внешности Иосифа нечто такое, что выставляло его с лучшей стороны. Поэтому и начальник темницы, наблюдательный, как все люди его профессии, выделил молодого иври среди других узников, дал ему свободу в пределах своих владений. Обладая связкой ключей, Иосиф беспрепятственно входил в любую из камер и общался с их обитателями. Так он познакомился с двумя египтянами, ранее пользовавшимися благоволением фараона, но затем попавшими в немилость. Один из них начальствовал над виночерпиями дворца, другой — над пекарями его величества.

Однажды Иосиф застал их со скорбными лицами. На вопрос: «Как спалось?» — они ответили, что не сомкнули глаз большую часть ночи, ибо были напуганы непонятными снами.

— Поведайте мне ваши сны! — любезно предложил Иосиф. — На родине меня называли сновидцем.

— Мне снилось, — начал главный виночерпий, — что передо мной виноградная лоза с тремя голыми ветвями. Внезапно ветви выкинули листки, а затем и почки, превратившиеся в янтарные ягоды. В руках моих оказалась драгоценная чаша, из которой любит пить мой повелитель, да продлятся его годы. Я сорвал гроздь, сжал ее в кулаке над чашею и подал чашу повелителю.

— Возрадуйся! — сказал Иосиф виночерпию. — Тебя ждет царская милость. Три голых ветви — это три дня, по прошествии которых ты вернешься во дворец к прежней службе своей, ибо не нашел в тебе фараон вины. Когда прибудешь во дворец, скажи фараону, что я был украден из земли Иврим и здесь не совершил ничего дурного.

— Истолкуй и мой сон, — проговорил главный пекарь. — Вот я несу на голове три плетеные корзины со свежевыпеченным хлебом для моего повелителя. И вдруг на меня набросились птицы и стали клевать хлеб прямо с головы моей. И я не смог их отогнать.

По мере того как пекарь рассказывал свой сон, лицо Иосифа мрачнело, а когда тот закончил, прервалось дыхание его и из глаз хлынули слезы.

— Что же ты молчишь, приятель? — обратился пекарь к Иосифу. — В чем смысл моего сна?

— Приятно сообщать добрые вести, — молвил Иосиф, вытирая слезы. — Невыносимо быть вестником бед. Лучше бы ты не рассказывал мне своего сна. Но если ты это сделал, знай правду. Через три дня фараон снимет с тебя голову и повесит ее на дереве. Птицы будут клевать твою плоть.

И случилось так, как предсказал Иосиф. На третий день фараон простил виночерпия, и вернул его ко двору, и принял чашу из его рук, а к пекарю послал палача.

Прошло еще два года, ничем не примечательных для Иосифа. Он по-прежнему находился в темнице. Не вспомнил начальник виночерпиев об Иосифе, забыл его.

Через два года фараону привиделось во сне: стоит он у Нила и видит, как выходят одна за другой семь прекрасных на вид и тучных коров и пасутся в тростниках. И вот вслед за ними на берег поднимаются семь безобразных, тощих коров и становятся рядом с коровами-красавицами. Затем семь безобразных и тощих съели семерых прекрасных на вид, тучных животных. После чего фараон от страха проснулся. Когда он вновь заснул, то увидел, как на одном стебле внезапно поднялось семь колосьев, полных и красивых. Затем выросло семь тощих, обожженных восточным ветром колосьев, и последние колосья поглотили первых. Пробудившись, фараон подумал, что такой сон должен иметь смысл, и смутился его дух. Приказал он собрать предсказателей и мудрецов со всего Египта. Рассказал он им свои сны, но ни один из них не мог объяснить их смысл.

Тогда сказал начальник виночерпиев фараону:

— Ныне вспоминаю я о своих прегрешениях. Когда фараон прогневался на своих слуг, он отправил меня и старшего пекаря под стражу в дом начальника телохранителей. И приснились нам обоим в одну ночь разные сны. Там был молодой слуга начальника телохранителей. Мы рассказали ему свои сны, и он истолковал их. И точно исполнилось нам предсказанное. Я был возвращен на свое место, а старший пекарь — повешен.

И послал фараон за Иосифом, и его поспешно вывели из ямы. Узник подстригся, переменил одежду и пришел во дворец. И сказал фараон:

— У меня был сон. Никто не мог его истолковать. Я слышал о тебе, что ты умеешь толковать сны.

— Нет, не я, мой Бог даст ответ тебе на благо, — сказал Иосиф.

После того фараон рассказал Иосифу свои сны.

Выслушав, Иосиф сказал:

— Два твоих сна — один сон. И я возвещу тебе только то, что желает свершить Бог. Семь прекрасных коров — это семь лет, и семь полных колосьев — это те же семь лет. Семь тощих, ужасных коров, которые вышли вслед за первыми, — это семь других лет, и семь пустых, высушенных восточным ветром колосьев, — те же семь других лет. Бог показал фараону, что наступят на всей земле Египетской семь лет великого изобилия. Но за ними придут семь голодных лет. И забудется благоденствие Египта, ибо голод, который последует, будет очень тяжек. То же, что сон повторился дважды, означает, что Бог тверд в своем решении и оно вскоре исполнится. Пусть фараон поставит над Египтом мужа разумного и мудрого. И пусть выбранные им сборщики собирают в семь лет изобилия пятую часть урожая земли Египетской и это великое зерно отдадут в города под наблюдение фараона. Это будет запасом на семь голодных лет. И не сгинет земля Египетская!

Пришлась речь Иосифа по душе фараону. Понравилась она всем его слугам. И изрек фараон: «Найдем ли мы другого человека, в котором был бы Дух Бога, как в этом?»

И сказал фараон Иосифу:

— Так как Бог открыл тебе все это, то нет никого, кто был бы так разумен и мудр, как ты. Поэтому ты будешь стоять над моим домом. И весь народ будет управляться по слову твоему. Я буду выше тебя лишь троном.

Фараон снял с пальца перстень с печатью и, передавая его Иосифу, сказал:

— Этим я ставлю тебя над всею землею Египетской.

После того фараон приказал облачить Иосифа в одеяние из тонкого льна и возложил ему на шею золотую цепь. И повелел он везти его на второй из своих колесниц через всю страну. И возглашали перед ним: «Аврейх!» («На колени!»)

Затем он возвратил Иосифа во дворец и сказал ему:

— Я — фараон, но без твоей воли никто во всем Египте не пошевелит ни ногой, ни рукой.

После этого Иосифу было пожаловано имя Цафенат-Панэйах^{154}. Ему была дана в жены Асенат^{155}, дочь Потифера, жреца города Она^{156}. Так обрел Иосиф полную власть над всей страной. А было ему тогда, когда он предстал перед фараоном, тридцать лет.

И наступили семь лет изобилия, о которых предвещали сны фараона, истолкованные Иосифом. От каждого зернышка произвела неистощимая Египетская земля горсть полновесных зерен. Иосиф с помощью выделенных ему людей собрал весь урожай и пятую его часть заложил в царские амбары во всех египетских городах от порогов Нила до его устья. Амбары ломились от хлеба.

Тогда же, еще до наступления голодных лет, Асенат, дочь Потифера, жреца Она, подарила Иосифу двух сыновей. Первенцу Иосиф дал имя Манаше^{157}, сказав: «Бог дал мне забыть все муки мои и весь дом отца моего». А другому — Эфраим^{158}, сказав: «Бог сделал меня плодовитым в земле страдания моего».

За семью плодородными годами пришли семь пустых лет. Нил едва вышел из берегов. Брошенные в землю семена, хотя и взросли, не вышли в колос. Тысячи египтян покинули села и ринулись в столицу, моля фараона о хлебе. Фараон же сказал:

— Идите к Цафенат-Панэйаху!

Тогда-то Иосиф открыл амбары, чтобы продать хлеб и накормить голодных.

^{Встреча Иосифа с братьями после его продажи в Египет — пик семейной трагедии, но еще не развязка. Исполнилось предсказание, данное Иосифу во сне. Да, он сноп, перед которым склонились другие снопы. Да, он звезда, перед которой преклонились другие звезды. Но пока это известно ему одному. Братья еще не осознали свою вину, между ними нет Вениамина, не причастного к преступлению. Еще Иаков не знает, что Иосиф жив. Действие продолжается на этот раз по сценарию Иосифа.}

Оставив в Египте Семиона (Шимона), братья взвалили мешки на ослов и поторопились в Ханаан, к отцу и семьям своим.

Перед ночлегом в пути один из братьев открыл мешок свой, чтобы дать корма ослу, и при лунном свете блеснуло серебро. И сказал он братьям своим:

— Серебро мое возвращено. Вот оно в мешке у меня.

И смутились их сердца. Переглянувшись, они заголосили:

— Что это Бог сделал с нами! Мы честные люди! Мы отдали серебро и не знали, что оно возвратилось к нам.

И вернулись они к шатрам Иакова в страну Ханаан, и рассказали отцу обо всем, что случилось в Египте, и о начальнике той земли, и о его требовании оставить одного из братьев, и о странном желании увидеть Вениамина, а также о том, что в мешке каждого оказалось серебро, отданное ими за хлеб. Показали они это серебро отцу, и он удивился не меньше, чем они.

— О, бог Авраама и Исаака! — простонал Иаков. — Взгляни, что они со мною делают. Нет Иосифа, нет Семиона, и Вениамина взять хотят!

И сказал Рувим Иакову:

— Убей двух моих сыновей, если я не верну тебе Вениамина.

— Нет! — сказал Иаков. — Не пойдет мой сын с вами. Если с ним что случится, сведете вы меня в могилу.

Голод давил землю. Хлеб, привезенный из Египта, был съеден. Тогда Иуда обратился к Иакову:

— Тот человек высказался настойчиво: «Если с вами не будет младшего брата, можете вовсе не являться». Если ты пошлешь с нами брата, мы готовы отправиться в Египет, мы вновь привезем еды.

— Зачем вы вообще сказали, что у вас есть брат? — спросил Иаков.

— Но тот человек расспрашивал нас о нашей родне, — сказали братья. — Жив ли у нас отец? Есть ли у нас еще братья? Так что мы должны были ответить. Мы же не знали, что он скажет: «Приведите своего брата».

— Отпусти своего сына с нами! — сказал Иуда. — Ведь мы идем, чтобы не умереть ни нам, ни нашим детям. Я ручаюсь за него. Ты получишь его из моих рук. Если бы мы не медлили, то давно могли бы вернуться с хлебом дважды.

— Если так, то идите! — сказал Иаков. — Захватите с собою плодов этой земли. Отнесите тому человеку немного бальзама и меда, благовонной смолы, орехов и миндаля, серебра же захватите вдвое более прежнего. Возможно, к вам вернулось серебро по оплошности. И пусть с вами идет брат ваш. Пусть даст вам Бог всемогущий милость у этого человека, и будут отпущены и Семион и Вениамин. Если же мне суждено быть бездетным, пусть так и будет.

^{Центральное место в этом эпизоде занимает пир, который свел братьев за одним столом, но еще оставил их чуждыми друг другу. По вине братьев Иосиф перестал быть евреем, приняв обычаи чуждой им страны. И даже вино, которое наливалось из одного кувшина, только разгорячило их, но не разрушило разделявшую их преграду.}

Наутро братья и их ослы были отпущены.

Когда же братья вышли из города, Иосиф послал им вдогонку воинов, чтобы учинить обыск.

Удивились братья, увидав воинов, объявивших, что у их господина пропала дорогая серебряная чаша, и никто, кроме них, не мог ее взять.

— Мы — честные люди! — возмущенно проговорил Рувим. — Никогда наша рука не поднималась на чужое. Можете нас обыскать. Если пропажа найдется, мы все станем рабами господина, а похитителя выдадим на казнь.

И совсем растерялись братья, когда чаша была извлечена из вещей Вениамина и воины схватили его, чтобы вернуть в Египет. Не решаясь оставить брата, они все пришли к Иосифу и, упав ниц, стали умолять даровать Вениамину жизнь. Но царедворец настаивал на том, чтобы виновный понес наказание. Тогда Иуда предложил себя в залог с тем, чтобы вернули Вениамина, ибо его смерти не вынесет престарелый отец.

Иосиф, с трудом сдерживая рыдания, приказал слугам и воинам удалиться и, оставшись с братьями наедине, открылся им:

— Я — Иосиф, брат ваш.

Услышав это, братья настолько испугались, что онемели и не могли слова вымолвить. Иосиф пожалел их.

— Не терзайтесь, что продали меня сюда, — успокаивал он их. — Бог Авраама и Исаака не допустил бы моей погибели, зная, что вам будет угрожать голод. Остается еще пять лет из числа тех семи, когда земля не будет родить. Идите к нашему отцу и передайте ему, чтобы он немедленно пришел и поселился в земле Гесем, близ меня со всем, что имеет.

Фараон же распорядился, чтобы выделил Иосиф братьям колесницы для жен и детей их и дал пищу в путь. И дал им Иосиф колесницы, и путевой запас, и по перемене одежды каждому. Вениамину же — пять перемен одежд и в придачу триста сребреников. А отцу он послал десять ослов, навьюченных лучшим из того, что производилось в Египте, и еще десять ослиц, навьюченных зерном, хлебом и другими припасами.

И отправился Иаков со всем, что ему принадлежало, в Египет. Пришел он в Вирсавию и принес там жертву Богу отца своего Исаака. И явился Бог Иакову в ночном видении, и сказал:

— Иаков! Иаков!

— Вот я! — отозвался Иаков.

После этого он услышал:

— Я — Бог, Бог твоего отца. Не бойся идти в Египет. Я хочу сделать тебя там великим народом. Я поведу тебя в Египет и выведу тебя оттуда. Когда настанет время, Иосиф закроет твои глаза.

После этого Иаков покинул Вирсавию. Подняли сыновья Иакова отца своего, детей и жен на колесницы, посланные фараоном.

И взяли они скот свой и имущество свое, которое приобрели в стране Ханаан, и пришли в Египет. Всех душ, пришедших в Египет вместе с Иаковом, было шестьдесят шесть.

Иосиф запряг свою колесницу, и выехал навстречу отцу своему в Гесем (Гошэн), и увидел его, и обнял его, и долго плакал, не отпуская.

Мешая слова со слезами, сказал он:

— Наконец мы вместе.

Иаков же ответил:

— Увидев тебя, сын мой, я могу умереть.

— Теперь я пойду к фараону, — сказал Иосиф. — Объясню я ему, что братья мои и дом отца моего пришли ко мне вместе со своим скотом и всем, что у них есть.

^{Поселение семьи Иосифа в Египте должно было получить санкцию фараона, и тот согласился принять родню царедворца. Чтобы не ставить отца, не повинного в его бедствиях, наравне с братьями, продавшими его в рабство, Иосиф устроил отцу отдельную аудиенцию фараона. Иаков может не кланяться фараону и как человек почтенного возраста благословляет его. Интересен ответ Иакова на вопрос фараона о возрасте. Старец не просто называет число прожитых им лет, но говорит о жизни более суровой и краткой, чем у патриархов первого и второго поколений. В этом ответе сказывается вполне определенная концепция постепенного ухудшения жизни, которая в греческой мифологии отразилась в мифе о четырех возрастах человечества. Авраам — это золотой век, Исаак — серебряный, Иаков — бронзовый. Читатель и слушатель подготавливаются к тому, что худшее впереди.}

^{С этим отрывком в повествование об истории израильтян входит экскурс в историкоправовую сферу Египта. Повествователь обратил внимание на то, что отличало отношения собственности в Египте и в стране Ханаан. В Египте вся земля считалась собственностью фараона, и за пользование ею все, кроме жрецов, находившихся на особом положении, должны были отдавать пятую часть урожая. В соответствии с мышлением своего времени, наблюдатель не допускал, что сложившийся порядок — результат многовековой эволюции. Единовременная земельная реформа, превратившая египтян в рабов фараона (из других источников известно, что им приписывались сверху и сроки сева, и выбор сельскохозяйственных культур), была приписана одному человеку, чужестранцу на египетской службе.}

По прошествии семнадцати лет жизни в земле Гошен Иаков почувствовал, что истекает срок его земного странствия. Призвал он первым к себе Иосифа и попросил его поклясться, что не предаст он тела его чужой земле, но перенесет туда, где погребены отец и дед. И принес клятву Иосиф, что выполнит эту просьбу.

И благословил Иаков детей Иосифа, рожденных в Египте, и предрек им потомство многочисленное. А затем попросил подойти остальных сыновей своих, и каждому возвестил их будущее, и каждому из двенадцати колен дал свое благословение.

Окончив говорить, он поднял ноги свои на постель и скончался, присоединившись к предкам.

И упал Иосиф на лицо отца своего, и плакал над ним, и целовал его. После этого он приказал набальзамировать тело Иакова. На это ушло сорок дней. Все оплакивание длилось семьдесят дней. Когда прошли эти дни, явился Иосиф к фараону и поведал ему о предсмертной просьбе отца. И разрешил фараон отвезти прах отца Иосифа в страну Ханаан. И дал Иосифу колесниц, всадников и множество слуг своих. Иосиф шел за саркофагом отца, и прошлое возвращалось к нему то сладковатым запахом кизяка, то заунывным воем шакалов. Песок набивался в сандалии. Наклоняясь, чтобы его высыпать, Иосиф невольно кланялся пустыне, давшей жизнь отцам и праотцам и взявшей их в свои сыпучие холмы. Иногда ветер взметал песчаный вихрь, и тогда слышались голоса их душ. Египет, воздвигая гробницы из вечного камня, сохраняя бренную плоть с помощью соды и благовонных масел, создал культ вечности. Но это самообман. Вечен ветер, превращающий и твердый камень в песок и пыль. Вечна пустыня, наступающая на обработанные поля и приобщающая их к своему одиночеству. Вечен Бог, имени которого никто не знает. Бог пустыни, которому поклонялся отец, брезгливо отворачивавшийся от кумиров с песьими и крокодильими мордами. Пока сохранится вера в Бога Авраама, Исаака и Иакова, их потомки останутся жить в памяти пустыни и порыв горячего ветра будет доносить их имена.

Дойдя до Горэн Аатад, что по ту сторону Иордана, плакали там сопровождающие тело великим и горестным плачем. И длился он семь дней. Хананеи, люди той страны, наблюдая это, сказали: «Велика у египтян скорбь». Поэтому называется это место «Плач египтян за Иорданом».

После того отнесли тело Иакова в землю Ханаанскую и погребли в пещере, которую Авраам приобрел вместе с полем у хеттеянина Эфрона.

После похорон Иосиф, его братья и все их сопровождавшие возвратились в Египет. Братья продолжали трепетать перед Иосифом, полагая, что он ненавидит их и откладывал месть из-за отца. Поэтому они отправили к Иосифу человека со словами: «Отец перед смертью просил передать, чтобы ты простил нашу вину, наш грех. Так выполни же его волю».

Услышав это, Иосиф заплакал:

— Не Бог я, чтобы карать и миловать, — объяснил он братьям. — Но можете не бояться меня, ибо ведомо мне, что Бог обратил ваше зло в добро. Спасая от смерти меня, он сохранил жизнь народу моему.

И жил Иосиф в Египте еще много лет. И увидел он внуков и правнуков. Умирая, он призвал все семейство свое и сказал:

— Вот я умираю, но Бог посетит вас и выведет из этой земли в землю, о которой клялся Аврааму, Исааку и Иакову.

И взял он с них клятву вынести его кости из этой страны.

И умер Иосиф ста десяти лет. И набальзамировали египтяне его тело, и положили в саркофаг, по египетскому обычаю.

^{Книга Исход является ключевой для понимания тех изменений, которые переживали израильские племена на пути от почитания родоплеменных богов Авраама, Исаака, Иакова к яхвизму как вере в единого бога — покровителя избранного народа. Именно в этой книге Яхве впервые заявляет о себе израильтянам: «Я Яхве, ваш Бог, который вывел вас из Египта» (Исх. 6:7) — и с чрезмерностью новичка демонстрирует свое могущество перед фараоном. Здесь он дает свои заповеди и законы и выматывает избранный народ испытаниями в пустыне. Главный персонаж книги Исход — пророк Моисей — стоит на рубеже двух исторических эпох и, подобно Янусу, обладает двумя лицами. Одно из них обращено в кочевое, патриархальное прошлое еврейских племен, другое — в его государственное будущее. Сын осевшего на границах Египта кочевника, он, благодаря стечению обстоятельств, занимает, если верить легенде, выдающееся положение в фараоновском Египте и пользуется преимуществами многовековой культуры, но, жертвуя ими, возвращает народ из египетского рабства в исходную кочевую среду.}

^{Моисей — не народный вождь, увлекающий своим красноречием угнетенных, как поступали полулегендарные римские народные трибуны. Ветхий завет наделяет Моисея косноязычием и делает его рупором брата Аарона. Он не военный предводитель. В минуты военной опасности Моисей оказывается способным лишь на молитву. Даже идея разделения народа на отряды принадлежит не Моисею, а его тестю Иофору. Моисей — вероучитель, идущий за Богом. Его пробуждает от сорокалетней спячки Бог, призывающий спасти свой народ и обещающий ему землю обетованную. Моисей колеблется, сомневаясь в том, что народ пойдет за ним. И только после того, как Бог в Египте показывает свое могущество, Моисей превращается в народного вождя.}

^{Эллинизированные еврейские писатели, пытаясь определить место Моисея во всемирной истории, сравнивали его с Ликургом и Солоном. Это сопоставление учитывало лишь одну, хотя и важную, сторону деятельности Моисея — законодательную. Но Моисей принадлежит к иной эпохе, чем законодатели Греции. В нем больше общего с другим законодателем — критским царем Миносом, также удалявшимся на священную гору, чтобы «в девятилетие раз общаться с великим Зевесом». Примечательно, что Яхве, призывающий Моисея на гору Синай, выступает, подобно Зевсу, как повелитель молний. Моисей и Минос — законодатели одной исторической эпохи, к которой принадлежал и вавилонский царь Хаммурапи — автор кодекса законов.}

^{Моисей — эпический герой с трагической судьбой. Он жертвует всем, чтобы вывести свой народ из рабства и привести его, преодолевая невероятные препятствия, в страну обетованную. Но ему не дано самому переступить желанный рубеж. Пустыня для его народа равнозначна тому, чем для греков было море. Моисей, подобно Одиссею, — герой-скиталец, сталкивающийся не только с внешними препятствиями, но и с предательством своих спутников. Они, выведенные им из Египта, делают все, чтобы скитания были более долгими и мучительными. Для обуздания команды своего пустынного корабля Моисей проявляет ту же железную волю, что и Одиссей, не останавливаясь перед самыми суровыми мерами. Моисей, так же как и Одиссей, стремится к той земле, которую населяли его предки. Но эта земля не связана для него ни с какими личными воспоминаниями. Она рисуется ему чертами гомеровского элизиума и ветхозаветного эдема.}

^{Выросший во дворце фараона, Моисей мог быть обучен египетским иероглифам, но за долгие годы жизни в шатрах с бедуинами ветер пустыни должен был очистить его память от чуждой еврейскому народу письменной премудрости. Поэтому, даже не принимая в расчет доводов критиков против приписываемого Библией Моисею авторства первых пяти книг Ветхого завета, мы должны будем отвергнуть его с порога. Но все же почему еврейские книжники видели в Моисее, вопреки его биографии, создателя ядра Ветхого завета? Потому ли, что это была первая значительная личность в еврейской истории? Или, может быть, в Пятикнижии имелось нечто, что говорило об ее авторе как о человеке, знакомом с египетскими премудростями? На последнее предположение наталкивает необычайная близость рассказа о сотворении мира к гермиопольской космологии. Таким образом, повесть о Моисее, подобно рассказу об Иосифе, должна была принадлежать людям, хорошо знакомым с египетской литературой. Это должны были быть разные люди, может быть, современники, но обладавшие различным темпераментом, способностями и видением мира. Автор рассказа об Иосифе был человеком, склонным к сентиментальности, автор книги Исход — суровым человеком, отягощенным ненавистью к египтянам, но не лишенным поэтичности.}

^{Значительная часть книги Исход — это рассказ о пустыне, пролегающей между рабством и свободой, между нищетой и благосостоянием, между Египтом и страной обетованной. Яхве — проводник через пустыню, самый странный из проводников. Он заставляет обходить дороги, углубляться в глушь, описывать круги. Но это неудивительно. Ведь Яхве той поры — это знойный ветер пустыни, дующий, куда ему заблагорассудится, превращая пески в свиток и выписывая на нем загадочные узоры.}

Минуло более четырехсот лет после кончины Иосифа, сына Иакова. Египтом правили новые фараоны, не помнившие о чужеземце, спасшем их страну от голода. Пребывание сыновей Израиля по соседству с Нилом стало внушать египтянам опасения. Один из фараонов призвал приближенных и обратился к ним со следующими словами:

— Народ Израиля расплодился и размножился. Наполнилась им земля Гошэн, как сыпучим песком, занесенным с пустыни. Надо ослабить этот размножившийся народ. Оторвите же пришельцев от стад. Поставьте над ними надсмотрщиков, чтобы жизнь их стала горькой, трудом тяжелым над глиною, над кирпичами, на поле, на рудниках.

И изнуряли народ работами. И построил он два города для царских припасов — Питом и Раамсес.

Несмотря на эти меры Израиль не уменьшался в числе. Поэтому фараон призвал повивальных бабок, наказав им умерщвлять при родах всех младенцев мужского пола. Из страха перед Богом не выполнили бабки этого приказа, и Израиль продолжал увеличиваться в числе. Тогда фараон призвал к себе повивальных бабок, чтобы спросить с них.

Оправдываясь перед фараоном, бабки сказали:

— Женщины Израиля, в отличие от египетских, настолько здоровы, что рожают сами, до того, как мы к ним приходим.

И отпустил фараон бабок, замыслив по-иному ослабить чужеземцев. Повелел он воинам обходить шатры, отнимать у матерей новорожденных мальчиков и бросать их в реку. И пошел стон по земле Гошэн.

Одна из жен племени Левия, уже имевшая сына Аарона^{162} и дочь Мариам^{163}, родила мальчика. Поскольку он был прекрасен на вид, мать прятала его в шатре три месяца. Когда же воины фараона стали обходить шатры, она взяла корзинку из тростника, осмолила ее и, положив туда младенца, поставила в камыши на берегу реки. А дочь ее Мариам спряталась, чтобы наблюдать^{164}.

На следующее утро вышла дочь фараона к Нилу омыться, а рабыни ее ходили по берегу, чтобы никто не увидел наготы царской дочери. Вдруг они услышали плач и по нему отыскали корзину. Царевна открыла ее и сказала рабыням:

— Этот младенец из детей иврим, которых уничтожают по приказу отца моего.

И тут подошла Мариам и спросила:

— Не привести ли мне кормилицу-ивриотку, чтобы она дала младенцу грудь?

— Приведи! — молвила царевна.

И когда явилась мать Мариам, дочь фараона сказала:

— Возьми этого младенца и вскорми его для меня.

Через несколько лет, когда мальчик вырос, кормилица принесла его к дочери фараона. И был он у нее вместо сына. Дано было ему имя Моисей (Моше), потому, как говорила царевна, что он вынут из воды^{165}.

Прошло еще несколько лет. Однажды, гуляя там, где лепили кирпичи, Моисей увидел тяжкие работы братьев своих. В другой раз Моисей увидел, как египтянин бьет его соплеменника. Вскипело сердце Моисея. Он убил египтянина и зарыл его тело в песке. Слух об этом вскоре распространился среди египтян и израильтян. Опасаясь за жизнь, Моисей бежал в пустыню, где кочевало племя мидианитян.

Сел он у колодца, наблюдая, как семь девушек, наполнив лохани водой, поят овец. Были эти девушки дочерями жреца Иофора — священника мидианитян. Вдруг откуда ни возьмись — ватага пастухов. Оттолкнув овец Иофора, они стали поить своих. Разметал Моисей грубиянов, и девушки побежали домой, чтобы рассказать о египтянине, их защитившем.

— Почему же вы оставили этого человека?! — сказал Иофор. — Позовите его. Пусть он поест у нас хлеба.

Так оказался Моисей в шатре жреца и вскоре породнился с ним. Отдал жрец Моисею дочь свою Циппору. Был у нее от Моисея сын Гиршом, названный так потому, что Моисей пришельцем явился в ту страну.

Шло время, и каждый год напоминал другой, ибо в жизни Моисея ничего не менялось. Он помогал тестю по хозяйству и пас его овец. И не знал Моисей, что умер фараон, в доме которого он вырос, не ведал, что новый фараон по отношению к Израилю был еще хуже прежнего, что стон израильтян поднялся до самого неба, так что, услышав его, вспомнил Бог свой завет с Авраамом, Исааком и Иаковом.

Как-то Моисей пас овец у подножья горы Хорив, которую мидианитяне назвали Божьей горой. И видит он — из тернового куста поднялось пламя. Подошел он ближе, чтобы понять, почему куст горит огнем, не сгорая.

Из куста послышалось:

— Моисей, Моисей, это ты?

— Да, я, — выдавил из себя Моисей, приближаясь к кусту.

— Не подходи! — продолжал голос. — Место, на котором ты стоишь, священно. Сними обувь с ног своих!

Сделал Моисей, как было ему приказано.

— Я — Бог отца твоего, — послышалось из тернового куста. — Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова.

При этих словах Моисей закрыл лицо руками, потому что боялся увидеть Бога.

— Я узрел, — вещал Бог, — бедствия народа моего в Египте и услышал его вопль, заполнивший небо. Я иду избавить его от египтян и вывести из этой земли в землю хорошую и просторную, текущую молоком и медом. Повелеваю я тебе: иди к фараону и выведи народ мой из Египта.

— Как же я это сделаю? — усомнился Моисей. — Кто я такой, чтобы идти к фараону? Послушает ли он меня?

— Иди! Я буду с тобою! — сказал Бог. — И вот тебе знамение: при выходе из Египта вы совершите мне служение на этой горе.

— Но вот я приду к сынам Израиля, — не унимался Моисей, — и скажу им: «Бог отцов ваших послал меня к вам», а они спросят: «Как имя Бога, который тебя послал?»

— Скажешь так: «Говорит Бог отцов ваших. Бог Авраама, Исаака и Иакова. Я есть тот, кто я есть»^{166}. А затем соберешь старейшин и передашь им, что вечносущий Бог отцов их, Бог Авраама, Исаака и Иакова, повелел повиноваться тебе, его посланцу. После того ты явишься к царю Египта и попросишь разрешения удалиться со всем народом на три дня в пустыню, чтобы принести жертвы Господу. Не позволит этого фараон, тогда я поражу его всеми чудесами моими, и он отпустит вас. И не с пустыми руками уйдете вы.

— И все же, — настаивал Моисей, — мне могут не поверить, не послушать голоса моего…

— Что у тебя в руке? — перебил Бог.

— Посох, — ответил Моисей.

— Кинь его на землю.

Бросил Моисей посох, и он стал змеем, и в страхе обратился Моисей в бегство.

— Остановись! — приказал Бог. — Приблизься к змею и возьми его за хвост.

Сделал Моисей так, как ему было приказано, и змей превратился в его руках в посох.

— Теперь иди, — сказал Господь. — Это для того, чтобы поверили, что явился к тебе Господь.

— Но тяжелоречив я и косноязычен! — возразил Моисей. — Ведь не с овцами говорить и не с женой, а с людьми, нуждающимися в Божьем слове.

И напомнил тогда Бог Моисею:

— Разве ты забыл, кто дает человеку уста, кто делает его немым или речистым, зрячим или слепым? Иди смело, как повелел я тебе, и буду я при устах твоих, и вложу в них слова, которые будешь ты произносить.

— Может быть, ты все же пошлешь кого-нибудь другого? — робко проговорил Моисей.

И возгорелся гнев Бога на Моисея, задрожал его голос от возмущения:

— Если косноязычен ты, будет говорить вместо тебя брат твой Аарон. Ты будешь влагать в уста его слова, которые я передам тебе, он же — произносить их перед народом. Иди же! И не забудь взять жезл в руку твою, чтобы творить им знамения.

^{Описание трудностей, с которыми столкнулись Моисей и Аарон в своей миссии, представлено как состязание двух воль, двух умений — воли Бога и воли фараона, умений Моисея и египетских магов. Египтяне считались великими магами. Магия играла большую роль в каждодневной жизни египтян. На стеле египетского бога Гора он изображен стоящим на крокодиле со змеей, скорпионом и газелью в руках. Этим животным приписывалась особая вредоносная сила.}

^{Это описание ежегодного праздника пасхи (пейсаха) в том виде, как он отмечался еще пастухами мелкого скота в шатрах, с кровавым жертвоприношением молодого животного, с поеданием пресного хлеба кочевников (маццот) и диких трав. Обрядом руководил не священник (их еще не было), а глава рода или отец семейства.}

^{С возникновением религии Яхве древний пастушеский обряд был историзирован. Он связывался с исходом из Египта как праздник воспоминания об избавлении от египетского рабства. Во время реформы культа в 621 г. до н. э. родовой и семейный праздник был превращен в храмовый обряд. Наряду с мелким скотом стали приносить в жертву и крупных животных. Мясо не только жарили, но и варили, употребляли вино. Пасха утратила связь с жатвой и рождением молодняка кочевников.}

Так после четырехсот тридцати лет пребывания в Египте сыны Израиля покинули землю Египетскую. И отправились они из Раамсеса в Суккот, и расположились станом на краю пустыни. Было их шестьсот тысяч, не считая детей и многочисленной толпы иноплеменников.

И сказал Моисей народу, передавая ему слова Яхве:

— Запомните этот день, когда вышли вы из Египта, из дома рабства вашего. Сегодня вышли вы, в месяце авиве. Поведет вас Яхве в землю Ханаанскую, в землю, молоком и медом текущую, которую навеки отдал отцам вашим. Помните и совершайте каждый год в этом месяце ему служение. Семь дней ешьте только опресноки, пусть не будет у вас хлеба квасного все дни эти в напоминание о том, что Яхве рукою крепкою вывел вас из Египта, из дома рабства вашего. На седьмой же день справляйте праздник Богу.

Не повел Моисей народ дорогой, что вела в землю Пилиштим, ибо была она близка и, сразу встретив сопротивление, люди могли захотеть вернуться в Египет. Они двигались пустынной дорогою к Тростниковому морю (Ям Суфу). Яхве же шел впереди: днем — в облачном столпе, ночью же — в огненном.

Тем временем фараон, пожалев, что отпустил чужеземцев, отправился за ними в погоню — с пехотою, с конным войском, с боевыми колесницами.

Увидев поднятую копытами и колесами пыль, обрушили беглецы на Моисея упреки:

— Зачем ты повел нас из Египта? Лучше служить египтянам, чем погибнуть под копытами их коней в пустыне.

Но не потерял Моисей веры в Яхве, и тот утешил его словами:

— Египтян, которых вы видите, не увидите вы больше вовеки. Так скажи сынам Израиля, чтобы смело шли к морю, ты же протяни свой посох, и расступится оно. И пройдут сыны Израилевы среди моря, как посуху. И покажу я фараону силу свою.

При этих словах облачный столп, находившийся впереди беглецов, оказался сзади них. Для сыновей Израиля он был облаком и светочем, для египтян — мраком, и не сблизились одни с другими всю ночь.

И когда подошли сыны Израилевы к морю, Моисей простер руку с посохом и гнал Яхве сильным восточным ветром волны всю ночь, и расступились воды, и пошли сыны Израилевы сквозь море посуху. Воды же стояли стенами справа и слева от них.

И погнались за ними египтяне, и вошли кони, колесницы и всадники в море, и шли до рассвета. В утреннюю стражу взглянул Яхве на воинство египетское из столпа облачного и огненного и привел его в замешательство. Застопорились колеса, отяжелел их ход.

Увидев это, египтяне стали говорить: «Давайте побежим, ибо Бог на стороне Израиля».

И сказал Яхве Моисею:

— Протяни длань свою к морю, и пусть обратятся воды на египтян — на колесницы их и на всадников их.

И простер Моисей руку свою к морю. И покрыли воды колесницы и всадников фараона. Не осталось ни одного из них, словно никогда их и не было.

И восславили спасенные от гибели Бога, Мариам же, пророчица, сестра Аарона и Моисея, взяла в руки свой тимпан, и вышли за нею женщины с тимпанами, и стали в круг, и запела Мариам хвалу Богу:

За оазисом открылась огромная пустыня Син, заставившая беглецов позабыть обо всем, что они пережили в Египте. Кончился хлеб. Ропот перешел в открытое возмущение. Люди упрекали Моисея.

— Лучше бы умереть нам от руки Господней в Египте, где сидели мы у котлов мясных, где хлеб ели досыта, чем погибнуть в пустыне этой от голода.

И снова Яхве пришел на помощь Моисею. Возвестил он ему:

— Я услышал ропот сынов Израилевых. Ниспошлю я с небес хлеб народу своему. Пусть выходят и собирают ежедневно, сколько нужно каждому на день, лишь субботу мою должны соблюдать, собирая накануне вдвое больше обычного.

И было так, как сказал Яхве. Вечером налетели перепела и заполнили стан израилев, а поутру слой росы осел вокруг стана, и вместе с блестящими капельками росы стали видны на поверхности пустыни белые мелкие крупинки, словно иней на песке.

Удивились скитальцы и стали спрашивать друг друга: «Что это?» И никто не мог ответить. Тогда Моисей объяснил людям:

— Это — хлеб пустыни, который Яхве дал вам в пищу. Собирайте его, сколько можете съесть.

И сделали беглецы так, как им было сказано. И у того, кто собрал много, не было лишнего, и у того, кто мало, не было недостатка.

И дал дом Израиля этому хлебу название «манна». Была она, как семя кориандра, белая, вкусом же — как лепешка с медом.

Ели сыны Израиля манну сорок лет до прихода в землю обетованную.

^{Рассказы о чудесном появлении в пустыне воды задолго до возникновения Библии были распространены в Египте. Так, во время экспедиции за камнем для гробницы фараона Ментухотепа (около 2000 г. до н. э.), когда жажда стала невыносимой, будто бы появилась газель и привела воинов к скалам, откуда забила вода.}

Вскоре после этого новое лишение вызвало ропот. Вышли сыны Израилевы из пустыни Син, но не нашли воды нигде поблизости от стана своего.

— Есть ли Господь среди нас? — вопрошали одни. Другие же упрекали Моисея:

— Зачем ты вывел нас из Египта, где вдоволь воды имели мы? Зачем хочешь уморить жаждою и нас, и детей наших, и скот наш?

И возопил Моисей, призывая Яхве:

— Что делать мне с этим народом? Сейчас кричат они, а еще немного — и побьют камнями меня.

И тогда повелел Яхве Моисею выбрать нескольких из старейшин народа израильского и, подойдя вместе с ними к скале, ударить по скале жезлом своим. Сделал Моисей так, как научил его Бог, и пошла вода из скалы, и напились люди и скот, и успокоилось волнение.

Вскоре после этого навстречу израильтянам вышли кочевники амаликитяне^{170}. Поставил Моисей во главе войска Иисуса Навина, а сам вместе с двумя спутниками поднялся на холм, чтобы там вымаливать у Яхве победу над недругом. Пока Моисей держал руки воздетыми к небу, сыны Израиля побеждали, когда же, устав, опускал руки, побеждали амаликитяне. И тогда те двое, что были на холме, усадили Моисея на камень и поддерживали его руки до заката Солнца, пока враги не были рассеяны мечом или не скрылись во мраке.

^{Десять устных заповедей, впоследствии записанных на каменных досках — скрижалях, имеют форму непреложных законов, не предусматривающих каких-либо исключений. Четыре первые заповеди регламентируют отношение верующих к Богу, остальные шесть заповедей — отношение друг к другу. Из заповедей встает общество, вышедшее из первобытнообщинного строя, обладающее индивидуальной семьей и частной собственностью. Это говорит о том, что заповеди составлены не во время блужданий в пустыне, а после обоснования в стране Ханаан. Именно тогда, когда пришельцы жили среди других народов, была наиболее велика опасность поклонения чуждым богам. Верность Яхве поэтому поставлена на первое место.}

^{Из описаний встает образ Яхве как бога-грозовика, а не восточного ветра, как в предшествующих главах. Это еще одно указание на время составления заповедей. В годы проживания израильтян в стране Ханаан Яхве приобрел черты ханаанского бога грозы и молнии Балу.}

И вновь вступил Моисей во мрак к Богу, чтобы услышать законы, которым должны следовать сыны Израиля.

Сорок дней и ночей провел Моисей на вершине горы. И наставлял его Бог, как жить по законам справедливости:

— Пришельца не угнетай и не притесняй — ведь и вы были пришельцами в земле Египетской.

— Не притесняй вдовы и сироты.

— Не злословь против судьи, начальника народа твоего не проклинай.

— Ложного слуха не распространяй, не соединяй руки своей со злодеем.

— Не следуй на злое дело за большинством.

— От неправды беги.

— Даров не принимай, ибо дары делают зрячего слепым, а правого виноватым.

— Не употребляй имен других богов, да не вылетят они из уст твоих.

— Не поклоняйся чужим богам, не служи им и союза с ними не заключай, сокруши их жертвенники, разрушь столпы их, выруби священные рощи их.

— Око за око, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, ожог за ожог, ушиб за ушиб.

Эти и многие другие законы дал Яхве своему пророку на горе Синай. И поведал он ему также, какие праздники должен справлять народ, и каких приношений ждет он себе от народа своего, и какое он хочет иметь святилище, и из скольких покрывал, какого цвета и размера следует делать скинию, и как положить их, и какими кожами сверху накрыть, и каких размеров двор столбами обнести, и какими сделать эти столбы. Не забыл он уточнить, что все колья скинии и двери при ней лишь из меди быть должны сделаны. Не забыл сказать, чтобы светильник в скинии горел во всякое время, и что ковчег, в котором будут лежать скрижали завета, следует отделить занавесью, ибо помещение для ковчега — это святая святых. И подробно описал Яхве Моисею, как должен выглядеть ковчег, и сколько какого материала на него должно пойти, и что должно быть изображено на крышке его.

А для возжигания светильника избрал Яхве Аарона и его сыновей. Именно их он определил себе в священники, Моисею же он не поручил этой почетной обязанности, а повелел позаботиться об одеждах торжественных для брата и его потомства. И подробно описал, и из каких частей будут состоять эти священные одежды, и какой материал для них использовать, и какими камнями драгоценными их украсить, и из скольких рядов следует выкладывать украшения. Научил Яхве Моисея и тому, какие обряды должен он совершить для посвящения Аарона и его сыновей в сан священников, какие жертвы принести, сколько дней и на каком жертвеннике, а также и на тех обрядах подробно остановился Яхве, каким должен был Моисей обучить брата своего Аарона, чтобы вечным стал этот устав для Аарона и потомков его.

И, завершив свой разговор с Моисеем на горе Синай, Яхве передал ему две скрижали откровений, скрижали каменные, перстом божьим написанные.

Пробыв с Богом сорок дней, Моисей сбегал с горы. Ликование переполняло его душу. Он мог бы впервые запеть, как это делают те, кому Бог дарует плавную речь и умение извлекать звуки из струн. Но он сдержался, ибо знал, что должен донести радость общения с Яхве до тех, которые, как он был уверен, его ждут и ищут с ним встречи.

Вскоре стали видны остроконечные шатры, напоминающие сверху сосцы какого-то фантастического зверя. Между шатрами темнели сотни голов. «Да, меня ждут!» — решил Моисей, и уверенность в этом придала ему еще больше сил. Он почувствовал за своими плечами крылья.

Но почему люди у шатров его не замечают? Почему они обращены к нему спинами? Что заставило их образовать круг, совершать странные телодвижения? Одни колотили кулаками по бычьей коже, обтянутой медным ободом, другие плясали, высоко вскидывая ноги. Подойдя еще ближе, Моисей увидел в центре круга бычка, сияющего как тысяча солнц. В его задранной вверх мордочке было что-то трогательное и уморительное, но Моисею привиделось, что гнусная тварь издевается над ним и его Богом, заповедавшим не поклоняться идолам. Не помня себя от ярости, Моисей кинулся к бычку, оттолкнув стоявшего возле жертвенника Аарона, и ударом ноги поверг идола на землю.

Не ощущая в пальцах ноги боли, он рванулся к воину, стоявшему среди зрителей, выхватил из его ножен меч и полоснул им идолопоклонника, продолжавшего бить кулаком по тимпану. Тот упал с окровавленной головой. Другие, поняв грозящую им опасность, бросились наутек. Но Моисей догонял их и разил, не разбирая, кто это — старец или ребенок.

Весь в крови, Моисей вернулся к месту, где он оставил скрижали с законами, и, подняв их над головой, опустил на камень. Плиты разлетелись на мелкие осколки. И схватил Моисей тельца, которого сделали отступники во главе с братом его Аароном, и сжег идола в огне, и стер его в прах, и рассыпал прах по воде, и пить эту воду заставил забывших завет с Богом. И только тогда, обессилев, упал Моисей на землю и зарылся лицом в песок. На следующее утро, хромая, он поплелся на гору и, найдя то место, где разговаривал с Богом, вновь обратился к нему:

— Народ мой совершил великий грех, сотворил себе золотой кумир. Прости ты ему это прегрешение, а если не можешь, изгладь меня из свитка своей памяти.

— Нет, — ответил Бог. — Я изглажу того, кто согрешил. Ты же веди народ, как вел, в ту землю, которая течет молоком и медом.

И спустился Моисей с горы, взял свой шатер и поставил его вне стана. И назвал его шатром собраний. Каждый ищущий Бога приходил к этому шатру и молился. Когда же Моисей входил в свой шатер, над ним поднимался столп облачный и все ему поклонялись. Вход в шатер собраний охранял юноша Иисус, сын Навина (Нина).

Однажды, беседуя в шатре с Богом, Моисей попросил его открыть свое лицо.

Ответил Бог:

— Нельзя видеть моего лица и остаться живым. Но вот смотри — моя спина.

И увидел Моисей спину Бога, чтобы идти за ним вслед.

После этого, сокрывшись, Бог приказал Моисею вытесать из камня скрижали, подобные тем, которые разбил, и взойти с ними на Синай. И вновь произнес Бог свои повеления, и приказал их записать.

Когда Моисей опустился к народу с новыми скрижалями, его лицо испускало такой блеск, что к нему боялись приближаться, и пришлось Моисею закрывать лицо покрывалом.

^{Включенные в эту главу сюжеты взяты из трех книг: двух книг Пятикнижия — Числа и Второзаконие — и примыкающей к последней книги Иисус Навин. Сюжетно эти книги продолжают Исход, но принадлежат иной, поздней историко-мифологической традиции. В книгах Числа и Второзакония много расхождений с Исходом в названиях местностей, народов и лиц, в описании культа и законов. О принадлежности к другой традиции говорит также повторение встречающихся в Исходе эпизодов с манной небесной и добыванием воды из камня.}

^{Книга Иисус Навин посвящена завоеванию страны Ханаан, которого также касается последующая книга Судии. Противоречия между этими двумя книгами очень существенны. Книга Иисус Навин описывает полное истребление завоевателями местного населения, в то время как, согласно книге Судии, это население продолжало жить рядом со своими соседями-израильтянами.}

^{История странствий народа, начиная с этой главы, изображается как передвижение войска. Посылка лазутчиков в страну, которую предстоит завоевать, — деталь этой изменившейся ситуации. Конфликт между двумя из них — Калевом, сыном Иефона, и Иисусом, сыном Навина, — и другими лазутчиками, вскоре истребленными Яхве за лживость, видимо, отражает более поздние противоречия между южным племенем Иуды и северными израильскими племенами.}

Когда сыны Израиля оказались в пустыне Паран, поблизости от земли Ханаанской, Яхве сказал Моисею:

— Отправь людей осмотреть землю, которую я вам обещал. Возьми от каждого колена по человеку.

И сделал Моисей так, как ему повелел Яхве. Когда лазутчики собрались в числе двенадцати, Моисей дал им наказ:

— Вы́смотрите, какова земля и народ, ее населяющий, много или мало людей, сильны они или слабы, живут ли они в станах, как мы, или в укрепленных городах. Выведайте, тучна почва или скудна. Растут ли на ней деревья? А если растут, возьмите по плоду от каждого дерева по роду его.

Выслушав это, лазутчики поднялись на гору и обозрели с нее всю страну Ханаан. Затем, спустившись, они прошли этой страной до Хеврона, где тогда обитали сыны Энака^{171}. Придя к долине Эшкол, они увидели виноградник. Было время созревания винограда. Лазутчики срезали ветвь с налившейся на ней гроздью. Была она так тяжела, что ее пришлось нести на шесте двоим. Остальные набрали смокв и гранатовых яблок.

Через сорок дней лазутчики возвратились в лагерь и показали Моисею, Аарону и всему народу, собравшемуся у скинии, плоды земли, которую обошли.

— Вот, — сказали они, — богатства этой земли! Подлинно, истекает она молоком и медом! Но народ этой страны силен и живет в больших укрепленных городах. Амаликитяне обитают на юге, хеттеи, иебусеи и аморе — в горной местности, хананеи же — у моря и по берегу реки Иордан.

Двое из лазутчиков — Калев, сын Иефона, и Иисус, сын Навина, — уверяли, что страну можно захватить. Другие же десять доказывали, что это невозможно, так как земля сама поедает живущих на ней, а весь народ — исполины, по сравнению с которыми сыны Израиля все равно что саранча^{172}.

После этих слов поднялся в стане вопль, какого еще никогда не слышали Моисей и Аарон. Теперь вопил весь народ в один голос:

— Лучше бы нам умереть в земле Египетской или погибнуть в пустыне от жажды и голода, чем входить в эту страну, чтобы пасть от меча, зная, что наши жены и дети станут рабами живущих в этой стране исполинов. Давайте лучше вернемся в Египет.

Тогда Иисус Навин и Калев разорвали на себе одежды и стали призывать в свидетели Яхве, доказывая, что земля, которую они обошли, прекрасна, а жители ее вовсе не страшны и что лучшая защита народа Израилева — помощь Бога его.

Но, так как это говорили двое против десяти, народ рассвирепел и едва не побил Калева и Иисуса камнями.

Не прошло все это мимо ушей и очей Яхве. И сказал он Моисею:

— Доколе этот народ будет раздражать меня неверием своим? Поражу-ка я его язвой, истреблю его и произведу от тебя другой народ, более многочисленный и сильный.

— Не делай этого, Господи! — взмолился Моисей. — Ведь не скрыть твоей кары от египтян. Ведь ты сам находишься посреди этого народа, двигаешься перед ним днем в столпе облачном, ночью — в столпе огненном. Не скажут ли они о тебе: «Не потому ли погубил он в пустыне народ, который вел в землю обетованную, что не смог выполнить клятвы своей»? Поэтому, о Господи, лучше прости народу его вину.

— Пусть будет так! — согласился Яхве с Моисеем. — Не буду я истреблять народ этот и производить новый. Но никто из лицезревших знамения мои в Египте и в пустыне не увидит страны обетованной, все, кто старше двадцати лет, лягут костьми в песках. Все, кроме Калева и Иисуса, в которых иной дух. Будет по слову тех, кто возроптал на меня, говоря: «Лучше бы в пустыне погибли мы». По числу тех сорока дней, которые посланцы ваши обходили страну обетованную, вы будете странствовать по пустыне сорок лет.

^{Рассказ отражает раннюю борьбу за власть между племенами Израиля. Против Моисея и Аарона объединяются племена Леви и Рувим, чьими сыновьями были Корах, Дафан и Авирам. Судьба мятежников и их сторонников должна была служить предупреждением всем, не признающим верховенства ставленников Яхве. Одновременно авторитетом Яхве подтверждается выбор Аарона верховным жрецом и определяются обязанности левитов.}

После долгих скитаний сынов Израилевых пришли они в пустыню Син и остановились в Кадесе. Здесь скончалась Мариам и была погребена. И снова не было воды, и вновь народ выступил против Моисея и Аарона, упрекая их, что они завели в безводную пустыню, где нет ни смоковниц, ни винограда, ни деревца гранатового, где нет воды для питья.

И пошли братья в скинию, и упали ниц перед лицом Бога. Ни о чем они не просили его, ибо усомнились они в могуществе Яхве.

И сказал Яхве Моисею:

— Возьми жезл твой, созови ропщущих и иди с Аароном к скале, иссеки воду из скалы, чтобы напоить народ и скотину его.

Сделал Моисей, как было ему велено. Он отвел народ к скале, поднял руку и ударил дважды жезлом по скале. И дала скала воду на глазах изумленных людей. Напились они и напоили скотину. Но не укрылось от глаз Яхве колебание, проникшее в душу пророков его, и обратился он к Моисею и Аарону с такими словами:

— За то, что вы пренебрегли мною, не поверили мне, не введете вы народа этого в землю Ханаанскую.

Место у Кадеса, где сыны Израилевы вступили в распрю с Богом, было поэтому названо Мерива (Распря).

Отправились сыны Израиля к горе Хор, что у пределов Эдома. И сказал там Яхве Моисею:

— Пусть простится здесь Аарон с народом своим. Не войти ему в землю обетованную за то, что у вод Меривы заколебались вы. Подведи же Аарона и сына его Елеазара к жертвеннику на горе Хор. Сними с Аарона одежды священные и облеки в них Елеазара, сына его.

И взошли все трое на гору Хор. Там одел Моисей Елеазара в одеяние Аарона. Умер Аарон и был погребен на вершине горы. Моисей же и Елеазар опустились к народу. И понял народ, что Аарон умер, и оплакивал его тридцать дней.

Услышал царь города Арада^{174}, что сыны Израиля идут дорогой от Эфраима. Двинулся он навстречу им и в сражении одержал верх. И тогда обратились сыны Израиля к Яхве с мольбой, чтобы передал он народ Арада в руки их. Услышал Яхве голос Израиля и передал хананеян Арада в руки его. Но неблагодарным оказался народ Израиля. Смалодушничал он, когда обходил землю Эдома со стороны Тростникового моря. Вновь возроптал он против Яхве и против Моисея, обвиняя их в том, что, выведя народ из Египта, обрекли его на страдание.

— Нет здесь ни хлеба, ни воды, — говорили сыны Израилевы, — опротивела душе нашей пища негодная.

И послал Яхве ядовитых змей, так что многие погибли от укусов их. Оставшиеся в живых бросились к Моисею с покаянием и мольбою спасти народ от змей.

Вознес Моисей молитву Яхве. И сказал Яхве Моисею:

— Сделай змия себе. Из меди сделай его. Закрепи его на шесте. И ужаленный, взглянув на него, останется жив^{175}.

И сделал Моисей так, как повелел Яхве, и вновь спас народ свой от гибели.

Вскоре после того оказались израильтяне в степях Моава^{176} на реке Иордан, против Иерихона. Царь моавитян Балак, сын Циппора, сказал старейшинам мидианитян: «Теперь объедят пришельцы все вокруг нас, как поедает бык полевую траву». И отправил он послов в Месопотамию за известным повсюду колдуном Валаамом (Биламом). Гонцы передали Валааму слова Балака:

— Вот пришел народ из Египта, и уже покрыл он лик земли, и живет близ меня. Явись проклясть этот народ, потому что он сильнее меня, ибо знаю, что, кого ты благословишь, тот будет благословен, а кого проклянешь, тот будет проклят.

Долго не соглашался помочь Валаам моавитянам. Но все слал и слал своих гонцов Балак, и, наконец, прельщенный щедрыми дарами, сел Валаам на свою верную ослицу и отправился в путь.

Однако Бог вознегодовал на Валаама за то, что он согласился помочь врагам Израиля, и послал вестника с приказанием остановить колдуна. Ослица увидела вестника, преградившего дорогу, и свернула в поле. Напрасно Валаам бил животное, чтобы оно вернулось на дорогу. Ослица пошла узкой тропой, образованной виноградником и забором, но вестник и здесь не пустил ее. Ослица прижалась к стене, придавив ногу Валаама, и снова он начал бить ее. Пройдя немного, легла ослица на землю под Валаамом. Воспылал гнев Валаама, и стал он колотить ее палкой.

И тогда отверз Яхве уста ее, и заговорила она:

— Что я сделала тебе? Почему безжалостно бьешь ты меня?

В ярости даже не удивился Валаам, что бессловесная тварь заговорила, и вступил со своей ослицей в перебранку:

— Негодная ты скотина! Будь у меня меч, зарубил бы я тебя!

— Не я ли твоя ослица? — возразило животное. — Не на мне ли ты ездил много лет? Разве я противилась когда-либо воле твоей?

— Нет! — признался Валаам.

И открыл Бог ему глаза, и увидел он вестника Господня с обнаженным мечом, и низко ему поклонился.

— Глупый ты человек! — сказал вестник Валааму. — За что трижды избил ты ослицу твою, жизнь тебе сохранившую? Ведь пойди ослица вперед, увидев меня, я убил бы тебя, а ее оставил в живых.

— Согрешил я, — проговорил Валаам. — Ибо не знал, что это ты преграждаешь путь. Теперь я вернусь назад.

— Нет, не возвращайся! — возразил вестник. — Иди с теми, кто пришел за тобой.

В Моаве Балак уже ожидал Валаама. Выйдя навстречу ему, упрекнул он его:

— Почему ты не шел на призывы мои? Неужели мало сокровищ в царстве моем, чтобы почтить тебя?

И ответил Валаам Балаку:

— Вот теперь я здесь. Но смогу ли я что-то сказать от себя? Ведь скажу я лишь то, что вложит Господь в уста мои.

Наутро Балак возвел Валаама на высоты Вааловы, чтобы показать ему тех, на кого просил обратить проклятие. И построил, как распорядился Валаам, семь жертвенников, и приготовил семерых тельцов и столько же овнов для заклания. Принесли они вместе по тельцу и по овну в жертву на каждом из алтарей, и, оставив Балака возле всесожжения, отошел Валаам в сторону, на возвышенное место, чтобы узнать, какие слова говорить ему.

И встретился Бог с Валаамом, и вложил в его уста нужные слова.

Вернулся Валаам к тому месту, где возле алтарей ждал его Балак. Обратился он лицом к пустыне, и увидел Израиль, стоящий по коленам своим, и снизошел на него Дух Божий, и полились вдохновенные слова из уст его:

— Как прекрасны шатры твои, Иаков, жилища твои, Израиль! Как ручьи, растекаются они. Расстилаются они, как сады при реке, как алойные дерева, Богом насаженные, как кедры. Переполняются ведра его водою, и семя его при обильных водах. Превзойдет царь его и Агага, и возвысится царство его. Мощь дикого быка у него, пожрет он народы, раздробит кости врагов своих и стрелами своими пронзит. Преклонится, ляжет, как лев и как львица. Кто посмеет поднять его? Всякий благословляющий тебя благословлен, и проклят проклинающий тебя.

— Иди вон отсюда! — в ярости прокричал Балак. — Я призвал тебя проклясть врагов моих. Ты же благословляешь их!

Встал Валаам, и пошел, и спустился в низину, где послушно ждала его ослица, сел на нее и продолжал глаголить:

— Вижу его, но оно не ныне, смотрю на него, но издали. Взойдет звезда от Иакова, и восстанет скипетр от Израиля^{177} и сокрушит пределы Моава. И Эдом и Сеир будут под властью врагов своих…^{178}

Вскоре после этого моавитян постигла заслуженная кара. Двенадцать тысяч израильских воинов опустошили всю страну, увели тридцать две тысячи невольниц, захватили семьдесят две тысячи голов рогатого скота и шестьдесят одну тысячу вьючных ослов.

Пришло время Моисею приводить в порядок земные дела. Занес он по повелению Яхве на свиток из телячьей кожи историю сорокалетнего странствия народа после выхода из земли Египетской. И не пропустил он в своем описании ни одной стоянки на всем долгом пути, ни одного события — ни великого, ни малого.

И поскольку приближалось время вступления в землю Ханаанскую, напомнил Бог Моисею слова свои, сказанные на равнинах моавитянских у Иордана, напротив Иерихона:

— Когда перейдете Иордан и войдете в землю Ханаанскую, гоните прочь от себя жителей земли этой, истребляйте все изображения их, всех литых идолов уничтожайте, все высоты их разоряйте. Если же вы жителей земли этой от себя не прогоните, будут они терниями для глаз ваших, шипами для боков, ваших и теснить вас будут на земле, которую даю я вам.

И очертил Яхве Моисею точные границы земли, которую отдает во владение вечное народу своему.

И пошел Моисей к народу, чтобы передать ему слова Бога Израилева. И вручил Моисей левитам, носящим ковчег завета, и всем старейшинам сынов Израилевых закон, его рукой написанный, и завещал им вслух читать его каждые семь лет, чтобы слушали и запоминали его, чтобы стремились исполнять слова закона этого и не забывали о Боге своем. Ведь боялся Моисей, что после смерти его народ, столько раз им удерживаемый от нечестия, развратится и уклонится от пути истинного, будет делать зло перед очами Яхве, раздражать его делами рук своих и обрушатся на него бедствия великие.

Опасался того же и Яхве. И, явившись в столпе облачном к скинии, высказал Моисею беспокойство свое:

— Вот время пришло тебе почить с отцами твоими, и станет народ ходить путями неверными, склоняться к богам той земли, в которую скоро войдет. Как бы он не нарушил завет, заключенный со мною. Ведь тогда я отвернусь от него в гневе своем, и погибнет он, приняв на плечи свои беды и скорби великие. Чтобы не случилось так, вложи в песню главное из того, что должно врезаться в память сынов Израилевых, и научи их словам ее.

И сложил в тот же день Моисей вдохновенную песнь во славу Бога, и пропел ее перед народом. Вот эта песнь:

— Внимай, небо, я буду вещать, и да внемлет земля откровению уст моих. Ученье мое выльется, как дождь, опустится, как роса, речь моя омоет народ мой, как ливень траву.

Имя Господа прославляю я! Совершенны дела его, все пути его праведны! Вспомните дни древние, поразмыслите о прежних годах, расспросите отцов своих, и возвестят они вам, обратитесь к старцам своим, и скажут они вам. Всевышний отыскал этот народ в пустыне, и в степи печальной и дикой ограждал он его, оберегал его, хранил как зеницу ока своего. Как орел стережет гнездо свое, носясь над птенцами, и поднимает их на крыльях своих, так и Бог водил свой народ, не подпуская к нему чужих богов. Вознес он его на высоту и кормил плодами полей, добывая для него мед из камня и елей из кремнистой скалы, маслом коровьим и молоком овечьим, жиром агнцев и овнов Васана, самой спелой пшеницей, поил кровью виноградных лоз. Но отучнел и разжирел народ, и оставил Бога, создавшего его, и покинул твердыню спасения своего, раздражать стал Бога своего, принося жертвы другим богам, от соседей явившимся. Но скажет вам Бог: «Смотрите ныне, что Я это Я, и нет Бога кроме меня. Я умертвляю, и Я оживляю, Я поражаю… и Я исцеляю, и никто от руки моей не избавлен. Вот Я подъемлю руку мою и говорю: «Жив Я вовек!»

Кончил Моисей и воззвал к народу:

— Положите же на сердце ваше эти слова, которыми я ныне предупреждаю вас, и заповедайте детям вашим, чтобы они их исполняли.

Затем Моисей попрощался со своим народом и с равнин Моава взошел на гору Нево^{179}, на вершину Писгу, что против Иерихона. Оттуда открывается вид на всю страну обетованную, от Крайнего моря до Дана, от Дана до края полуденного Негев. Он увидел темные линии виноградных лоз, натянутые на выгоревшие холмы, как струны кифары, маслянистую гладь Соленого моря, Иордан, который ему не дано перейти, тысячи речек и ручьев, сбегавших с гор голубыми извилинами, бесчисленные стада овец, пасущихся на склонах гор, стены городов, раскинутых здесь и там, и даже кровли домов, под которыми жили те, кто еще не догадывался о неминуемом поражении и рабстве. Потом он обернулся и обратил свой взгляд на стан Израиля, на тысячи шатров, и жаркие слезы хлынули из его глаз и потекли по изрытым морщинами щекам к бороде. Это он, Моисей, вывел народ из Египта, дал ему законы, поставил перед Иорданом, чтобы он совершил, как лев, свой могучий прыжок в эту страну, которая течет молоком и медом.

Нашли тело Моисея, обращенное к земле Ханаанской, и оплакали, и похоронили, сохранив тайну его гробницы до сего дня. А произошло это на одиннадцатом месяце сорокового года скитаний народа Израиля. Было Моисею тогда 120 лет, но не притупилось его зрение, не истощилась свежесть его. И не было второго такого пророка во Израиле, ибо Бог лишь его одного знал лицом к лицу.

^{Рассказ о лазутчиках, видимо, являлся легендой древнего происхождения. Его параллелью является повествование о лазутчиках, отправленных в страну обетованную Моисеем. Подобного рода истории отражали широко распространенную военную практику израильтян и других народов Древнего Востока.}

После кончины Моисея во главе народа стал Иисус, сын Навина. И обратился к нему Яхве со словами ободрения:

— Умер раб мой Моисей. Теперь ты поведешь народ за Иордан, в землю, обещанную отцам вашим. И как был я с Моисеем, так и с тобой буду я, не отступлю от тебя, не оставлю тебя. Ты же храни и исполняй закон, завешанный Моисеем. Не уклоняйся от книги закона ни направо, ни налево, день и ночь в ней черпая поучения, дабы в точности исполнять все, что там написано.

Начать решил Иисус с захвата Иерихона^{180}, неприступной крепости хананеев, защищавшей их страну с востока. Вызвал он двух храбрых воинов и повелел им:

— Переплывите Иордан, осмотрите землю, проникните в Иерихон, чтобы знать мне силы врага.

Лазутчики одолели вплавь быструю реку и, обсохнув, вышли к переправе, где смешались с пастухами, гнавшими с гор стадо овец на кормление царю. Все было бы хорошо, если бы один из пастухов не услышал, как лазутчики перебросились парой слов на чуждом языке. Проследив, что незнакомцы вошли в дом блудницы Рахав, расположенный в городской стене^{181}, пастух отправился во дворец, чтобы донести о вражеских соглядатаях и получить от царя награду.

И послал царь к дому Рахав воинов. Было уже темно, и воины шли с факелами. Догадавшись, что идут к ней, женщина отвела посетителей на кровлю своего дома и скрыла их среди разложенного на просушку льна. Воинам же она сказала:

— Да, ко мне приходили двое. И я их впустила, как всех, кто входит ко мне с серебром. Они торопились и ушли еще до закрытия городских ворот.

После того как стих топот подбитых гвоздями сандалий и скрежет поспешно открываемых ворот, Рахав поднялась на кровлю и обратилась к тем, кого она спасла:

— Слышала я, что Бог иссушил перед вами море, когда вы шли из Египта. Знаю я, какой ужас вы навели на страну Ханаан, поклянитесь же отблагодарить меня, войдя в город, сохранить в живых отца моего, и мать мою, и братьев моих, сестер моих и всех, кто у них.

И ответили ей лазутчики:

— Клянемся. А знаком пусть будет веревка из червленых нитей, которую ты привяжешь к окну.

И спустила Рахав лазутчиков из окна своего прямо на городскую стену. И сказала она им:

— Идите в горы, чтобы вас не встретили стражи, скрывайтесь там три дня, а потом двигайтесь своим путем.

Ночью четвертого дня переплыли лазутчики Иордан и, не обсохнув, явились в шатер Иисуса Навина. Так он узнал, что стена Иерихона столь высока, что ее не перейти, и столь крепка, что ее не разбить, что ворота днем и ночью охраняются стражами.

Понял Иисус Навин, что с имеющимися у него силами Иерихона не взять, и положился на Бога.

Наутро собрал Иисус народ и объявил, что Яхве предстал ему во сне и приказал идти в страну обетованную через три дня. К этому он добавил, что Бог повелел беспрекословно повиноваться ему, Иисусу, а тех, кто нарушит приказ, разрешил лишать жизни.

Три дня готовились люди к походу, собирая провизию и совершая молитвы. На четвертый день Иисус построил вооруженных воинов в колонну и во главе их поставил священников с ковчегом^{182}. Едва священники вступили в Иордан, вода, текущая с севера в Мертвое море, остановилась. Священники, несшие ковчег, шли посуху.

Тогда сказал Яхве Иисусу:

— Возьми от каждого колена по человеку. Пусть они поднимут со дна Иордана по плоскому камню и будут лежать на них всю следующую ночь. Если же кто спросит: «Зачем эти камни?», ответь: «В память о том, что река остановилась, когда ковчег переносили через Иордан»^{183}.

Сделали так, как повелел Яхве, и войско перешло реку. Народ расположился станом к востоку от Иерихона. В это время приказал Яхве Иисусу:

— Сделай себе каменные ножи и обрежь сынов Израиля.

Было это сказано потому, что мужи, выведенные из Египта, умерли в пустыне, а те, кто там родился, не были обрезаны. И выполнил Иисус то, что ему повелел Яхве. Яхве, увидев это, сказал:

— Вот я и снял с вас срам египетский.

С этих пор место, где был стан Израиля, называется Гилгал^{184}. И стояли сыны Израиля в Гилгале на равнинах Иерихонских до четырнадцатого дня того же месяца, и отпраздновали там пасху. А на следующий день после праздника они ели лепешки из зерен страны Ханаан. И не было больше у сынов Израиля манны небесной.

В то же время предстал Иисусу муж с обнаженным мечом.

— Кто ты? — спросил его Иисус. — Не из недругов ли ты наших?

— Нет! — ответил тот. — Я вождь воинства Яхве и пришел к тебе по его воле.

Упал перед посланцем Божьим Иисус лицом на землю и промолвил:

— Что господин хочет приказать рабу своему?

— Сними обувь с ног твоих! — сказал воин Яхве. — Потому что место, на котором ты стоишь, свято.

И сделал Иисус то, что было ему велено.

^{Рассказ о падении Иерихона — новелла, свидетельствующая о литературном мастерстве рассказчика.}

^{Иерихон был разрушен за 200–250 лет до вступления Израиля в страну Ханаан, скорее всего, в результате мощного землетрясения. Оно породило легенду о внезапном сокрушении городских стен. В окрестностях Иерихона археологи раскопали захоронения 1850–1550 гг. до н. э. удивительной сохранности, соответствующие времени наивысшего расцвета города. Проникшие в склепы незадолго до катастрофы подземные газы уничтожили бактерии и сохранили в неприкосновенности деревянные столы для приношений с остатками пищи, гребни, шкатулки, украшенные вырезанными из кости фигурками птичек, и даже косметику, которой пользовались также и представительницы древнейшей в мире женской профессии, подобные Рахав.}

^{Конец XIII — первая треть XII в. до н. э. едва ли не самое удивительное и загадочное пятидесятилетие древней истории Восточного Средиземноморья и Эгеиды. В этот промежуток времени в разных частях восточного и западного миров, разделенных морями и цепочками островов, гибнут, словно бы от какой-то внезапно вспыхнувшей эпидемии, десятки хорошо укрепленных городов — Микены, Пилос, Тиринф, Троя, Хаттушаш, Угарит, Газа, Ашкалон и др. Археология, установившая факт почти одновременной гибели, определила и ее общие симптомы. Города были оставлены их населением и погибли в результате мощного удара, нанесенного извне. Часть городов (Угарит, Троя, Микены, Пилос) навсегда осталась в развалинах. Другие города под старыми или новыми именами через некоторое время начали новую жизнь.}

^{Благодаря открытиям, сделанным в дельте Нила, в храме Мединет-Хабу, удалось определить микробы «моровой язвы». Это были народы, которые обозначены египтянами в соответствии с особенностями их письма одними согласными знаками ПЛШТ, ДН, ТРШ, СКЛ, ШРДН. Греческая историко-мифологическая традиция называла их соответственно пеласгами, данайцами (библейские данаты), тирсенами (этрусками), сикулами, сардами. Библейские авторы именовали первые три народа филистимлянами, остальные два соответственно данитами, таршишом.}

^{После того как эти народы смели многовековую культуру микенцев, хеттов, хананеев, они начали создавать собственные цивилизации — филистимскую, архаическую греческую, нурагическую сардскую, сикульскую, этрусскую. Филистимская культура возникла на территории страны Ханаан и дала ей новое имя Палестина.}

^{Израильские племена, пришедшие в страну Ханаан в то же пятидесятилетие, что филистимляне и данайцы, не могли быть разрушителями городов хананеев, хотя книга Иисус приписывает разрушения именно им. Они поселились на опустошенных вторжением «народов моря» землях и начали новую, оседлую жизнь вместе с остатками местного населения, которое передало недавним кочевникам навыки древнейшей в мире земледельческой культуры и вместе с ними и верования в богов, покровителей плодородия. Именно тогда бог пустыни Яхве, в облике которого явственны черты восточного ветра, сжигающего, приносящего саранчу, стал постепенно преобразовываться в земледельческого бога.}

^{Полтора-два столетия от вторжения кочевников на почву наполовину сметенной «народами моря» хананейской цивилизации до образования бывшими кочевниками монархии во главе с царями Давидом и Соломоном можно по аналогии с соответствующим периодом истории Балканского полуострова называть «темными веками». На эти века падает не только становление новой религии Яхве, но и создание песен и преданий, включенных в книги Бытие, Исход, Числа и Судии.}

^{Книга Судии дает для понимания процесса, который можно условно обозначить термином «израилизация», неизмеримо больше, чем предшествующая ей книга Иисус. В ней сохранились наиболее древние отрывки израильского фольклора. Ее героические персонажи — судии Эхуд, Гидеон, Дебора, Барак, Самсон — менее затронуты догматической актуализацией. Эта книга сохранила ситуации, более или менее соответствующие исторической реальности, а не тому, как амбициозное иудейское жречество и официозная царская историография хотели видеть прошлое народа — избранника Яхве.}

^{Книга Судии, вопреки тому, что рассказывалось ранее, изображает израильтян не победителями, уничтожившими огнем и мечом местное население, не признавшее Яхве, а поселенцами, вынужденными платить правителям древних городов дань и поклоняться их богам. Содержание книги Судии и ее пафос в том, как с помощью Яхве удалось освободиться от власти поработителей. И хотя автора книги Судии в первую очередь интересует роль Яхве, герои, с помощью которых он осуществляет свою историческую миссию, — люди, хотя и с гиперболизированными героическими чертами. Подобно тому как бессмысленно на основании рассказов о гомеровских героях восстанавливать реальные походы и сражения, так же и легенды о Гидеоне или Самсоне не могут ничего дать для восстановления истории борьбы между Израилем и его противниками. Они — свидетельство того, как эта борьба отразилась в народных песнях и устных преданиях, использованных автором (или авторами) книги Судии.}

^{Книга Судии фиксирует израильские племена в горных и частично прибрежных частях страны Ханаан, удобных для выпаса скота. Города же Меггидо, Танаах, Газа, Аскалон и др. принадлежат хананеям, филистимлянам, моавитянам. Из описания войн Деборы и Барака с хананеями явствует, что последние представляли городское население, а израильтяне концентрировались на горах Ефраима и на Таборе. Города хананеев Меггидо и Танаах выставили войско из колесниц и пехоты, в то время как в распоряжении Деборы и Барака не было даже щитов и копий. Тем более у них не могло быть стенобитных орудий для взятия городов.}

^{На время написания книги Судии указывает стих 6-й в 17-й главе: «В те дни в Израиле еще не было царей и каждый правил так, как это ему казалось справедливым». Такая фраза могла быть написана только во времена царей, очевидно, после царей-объединителей Давида и Соломона, когда важно было показать, какие бедствия испытывал Израиль уже в те далекие времена, когда не было единого правителя.}

^{Такая же фраза, но в сокращенной форме встречается ниже в стихе 1-м из 18-й главы: «В то время в Израиле еще не было царей». Это повторение, наряду с расхождением в написании одних и тех же имен и названий местностей, позволило ученым выделить два самостоятельных источника, объединенных при составлении книги Судии. Оба этих источника, из которых, как из ручьев, слилась книга Судии, использовали устные народные предания и песни, равно как и сборник военных песен, связанных со «священной войной» Израиля против иноверцев.}

^{Рассказ о пророчице Деборе и ее союзнике Бараке, одержавших победу над хананеями, основан на стихотворном отрывке, включенном в повествование так же, как «Песня Мариам» — в рассказ о спасении Израиля на Красном море. «Песня Деборы» — гимн Яхве, связанный с эпизодом священной войны. Яхве сражается за Израиль, воины Израиля — воины Яхве. В «Песне Деборы» много общего с гимнами Угарита XIV в. до н. э.}

^{Рассказ о Гедеоне более, чем другие сюжеты книги Судии, дает представление об общественно-политической организации Израиля. Основной ячейкой общества был род. Гедеон младший сын Иоаша, принадлежал к роду Авиезера. Готовясь к борьбе с мидианитянами, он прежде всего обращается к родичам. И они выделяют под его начало воинов. Безусловную поддержку Гедеону оказывает и племя Манассия, куда входит род Авиезер. Помимо этого в атимидианитскую коалицию входят еще три племени: Ассер, Забулун и Нафтали. Остальные племена, не менее названных заинтересованные в разгроме вторгшихся в страну Ханаан кочевников, к военным операциям не привлекаются, что вызывает обиду одного из племен Ефраима.}

^{На основании воссоздаваемой из рассказа о Гедеоне картины отношений между племенами, равно как из рассказа о Деборе и Бараке, создается впечатление, что союз двенадцати племен Израиля не был военной организацией с какими-то общими органами управления и администрацией. Как ясно из примера с ланитами, соответствующими эгейским данайцам, не приходится говорить и об общности этнического происхождения племен. Легенда о двенадцати племенах Израиля как потомках двенадцати сыновей Иакова в этническом плане — фикция. Недаром их мифических родоначальников возводили к разным матерям — свободным и рабыням.}

Смирились мидианитяне, и на сорок лет, до скончания дней Гедеона, мир и покой установились на земле Ханаанской.

Много жен было у Гедеона, и имел он от них семьдесят сыновей. В Сихеме же жила его наложница, от которой он имел одного сына. Было ему имя Авимелех.

Однажды пришел Авимелех в Сихем к братьям матери своей и стал им говорить:

— Подумайте, что лучше для вас — чтобы семьдесят сынов Гедеона правили вами или иметь одного над собой? И вспомните, что из всех сыновей Гедеона не чужой вам лишь я, плоть ваша, ваша кость.

И братья наложницы Гедеоновой склонили сердца жителей Сихема к родственнику своему. И дал храм Ваала Авимелеху 70 сребреников, и нанял он на эти деньги людей пустых и легкомысленных^{193}, согласившихся пойти с ним в Офру, где жил, умер и был похоронен Гедеон.

Придя в Офру, в дом отца своего, перебил Авимелех своих братьев на одном камне. И лишь младшему из них, Иофаму, единственному из семидесяти, удалось скрыться.

После того собрались все жители Сихема у теребинта, посаженного возле города^{194}, и поставили царем над собою Авимелеха. Узнав об этом, Иофам отправился в Сихем, поднялся на вершину горы Гаризим^{195} и возвысил голос свой так, чтобы был он слышен и жителям Сихема внизу, и Богу наверху.

— Выслушайте притчу, жители Сихема, — призывал он, — поразмыслите о том, что ожидает вас!

Пошли некогда дерева помазать над собой царя и обратились к маслине:

— Царствуй над нами.

И ответила им маслина:

— Неужели я потеряла тук свой, которым воздают почесть и Богу, и людям, чтобы идти скитаться по деревам?

И сказали тогда дерева смоковнице:

— Иди ты, царствуй над нами!

Но ответила им смоковница:

— Неужели я потеряла сладость своих прекрасных плодов, чтобы идти скитаться по деревам?

И сказали дерева виноградной лозе:

— Иди ты, царствуй над нами.

Не согласилась виноградная лоза, ответив им:

— Неужели я потеряла сок свой, веселящий Бога и людей, чтобы идти скитаться по деревам?

И обратились все дерева к терновнику:

— Иди ты, царствуй над нами.

Не стал отказываться терновник и сказал деревам:

— Если вы действительно ставите меня царем над собой, то идите под покров тени моей. Если же покинете вы ее, выйдет огонь из терновника и сожжет кедры Ливанские^{196}.

И для тех, кто не уловил смысла рассказанной притчи, добавил еще Иофам:

— Справедливо ли, по правде ли поступили вы, поставив Авимелеха царем над собой? Хорошо ли обошлись вы с домом Гедеона, спасшего вас? Не за вас ли мой отец рисковал жизнью в битве с мидианитянами? Вы же поставили царем сына рабыни его, перебив законных сыновей его. Если сделали вы это все по правде и справедливости, то возрадуйтесь тому, что имеете Авимелеха царем, пусть и он возрадуется власти своей над вами. Если же нет в этом правды и справедливости, да изыдет от Авимелеха огонь и сожжет жителей Сихемы, да изыдет огонь и от вас, сихемцы, и сожжет Авимелеха.

Выкрикнул эти слова, сбежал Иофам с вершины горы и скрылся от лица брата своего Авимелеха, чтобы не погибнуть от руки его.

Жители Сихема не вняли Иофаму, и три года царствовал над Израилем Авимелех.

Но не могло не свершиться мщение за семьдесят сынов Гедеоновых, не могла не обратиться кровь их на Авимелеха. И посеял Бог вражду между Авимелехом и жителями Сихема, укрепившими руки его, когда поднял он их на братьев своих. И поднялись сихемцы против Авимелеха. И вступил Авимелех в сражение с городом. Перебили его воины горожан, оказавшихся за городскими воротами в поле. Целый день сражались они у городских стен и захватили город, и приказал Авимелех перебить его жителей, а сам город разрушить и засеять солью место, где он стоял. Тех же горожан, которые скрылись в башне Эл-Берифа^{197}, около тысячи мужчин и женщин, Авимелех сжег, приказав воинам нарубить побольше сучьев и обложить башню со всех сторон^{198}.

Так обратил Бог все злодеяния жителей Сихема на голову их. Так настигло их проклятие Иофама, сына Гедеона, так и рукою Авимелеха совершилось возмездие.

Но и Авимелеху Бог воздал за злодеяние его, обратив на него ярость сихемцев. Уничтожив Сихем, двинулся Авимелех на соседний Тебец и взял его после недолгой осады, но, когда приблизился к городской башне, чтобы ее поджечь, одна из спасавшихся в башне женщин бросила сверху в Авимелеха жернов и проломила ему череп. Почувствовал Авимелех приближение смерти, и невыносима стала ему мысль, что о нем скажут: «Женщина убила его». Призвал он своего оруженосца и приказал убить себя мечом.

^{Вслед за рассказом о кратком царствовании Авимелеха вновь сообщается о правлении судий. С одним из них, Иеффаем, связывается человеческое жертвоприношение, противоречащее букве и духу Священного закона. Ошибка Иеффая в том, что, обещав принести Богу завета жертву, он не уточнил, что имеется в виду жертва животного. Из ошибки выросло преступление. Не желая нарушить свое слово, Иеффай принес в жертву свою дочь, и этому дурному примеру последовали другие израильтяне, и человеческие жертвоприношения стали в Израиле практикой, противоречащей Закону.}

^{Таким образом, перед нами типичный этиологический (причинный) миф, цель которого — объяснить появление обычая (или природного явления). Мифы этого типа широко распространены у всех древних народов. Они буквально пронизывают весь Ветхий завет, объясняя происхождение обрядов и названий местностей. Между тем введение человеческого жертвоприношения не требовало объяснения, поскольку автор книги Судии многократно сообщает, что сыны Израиля оставили своего Бога и, подобно другим народам страны Ханаан, служили Ваалам и Астартам, а это служение подразумевало и практику человеческих жертвоприношений.}

^{История жизни и смерти Самсона (Шимшона) имеет много неясностей. Сообщение о том, что Самсон судил Израиль в течение двадцати лет, в силу своей лапидарности и несвязности с повествованием выглядит как поздняя вставка с целью найти богатырю, память о котором сохранилась в народе, место среди израильских вождей — судий.}

^{В облике Самсона и в его подвигах немало черт, присущих героям народов Эгеиды, прежде всего Гераклу: простодушие, необузданность, любвеобильность. Так же, как Геракл, Самсон — победитель льва. Из-за женщины оба они попадают в рабство. Сила Самсона, приписываемая Яхве, — поздняя, привнесенная черта. В Самсоне нет ничего ни от судии, ни от героя типичных израильских мифов, ни тем более от назарея, который должен быть воздержанным, не пить вина, не прикасаться к трупам, не растрачивать сил на женщин, особенно чужеземок.}

Сорок лет стонал Израиль под властью филистимлян и, видя их силу, даже не помышлял об избавлении. И пожелал Яхве поднять дух своего народа, и отправил вестника из земли племени Дан в Цору^{200}, поручив ему встретиться с женой человека по имени Маноах, которая была бесплодна. Встретившись с нею, вестник сказал:

— Вот ты бесплодна и не рожаешь, но скоро родишь сына. Остерегайся же вина и сикеры, не пей ничего хмельного и не вкушай ничего нечистого — ведь сын твой будет назареем Божьим. Пусть не ест он ничего, что производит виноградная лоза, не пьет ни вина, ни сикеры, не дотрагивается до нечистого, и да не коснутся ножницы его головы. И будет ему дано спасти Израиль от власти филистимлян.

Сказав это, вестник удалился. И действительно, вскоре родился у Маноаха сын, которого назвали Самсоном.

Когда Самсон был уже юношей и попал в город Тимну, увидел он там красавицу-филистимлянку и последовал за нею до дома ее отца. А потом вернулся к родителям и объявил им свое желание. Не догадывались отец и мать Самсона, что это не каприз сына, а Дух Яхве в нем ищет возможности отомстить филистимлянам.

— Зачем тебе филистимлянка, сын мой? Разве мало невест в нашем народе? — спросили родители.

Но так как Самсон стоял на своем, отправились родители вместе с ним в Тимну. Когда дорога перерезала окружавший город виноградник, послышался грозный рык. Вошел в Самсона Дух Яхве, и он пошел навстречу льву, и разорвал страшного хищника голыми руками, словно бы это был новорожденный козленок.

В Тимне Самсон говорил с девушкой, которая ему нравилась. Через некоторое время он вновь оказался у нее, чтобы договориться о свадьбе. При этом он сделал крюк, чтобы взглянуть на труп льва, дело рук своих, и, к своему удивлению, увидел, что над его пастью вьется пчелиный рой. Он достал мед и, продолжая свой путь, ел его и оставил родителям, не сказав им, что мед из трупа убитого им льва.

Затем отправился его отец к женщине, которую просватал Самсон. И состоялся, по обычаям того времени, свадебный пир. Самсон вызывал у филистимлян страх, поэтому они послали тридцать юношей, чтобы были они гостями на его свадьбе. Самсон обратился к ним:

— Я хочу загадать вам загадку. Если в течение свадьбы, что будет длиться семь дней, разгадаете ее, то получите тридцать льняных одежд и столько же плащей. Не разгадаете, отдадите мне все это.

— Мы согласны! — ответили филистимляне хором.

Тогда он сказал:

— Из жрущего вышла жратва, из сильного — сладость.

Шли дни, но свадебные гости не могли решить загадки. На четвертый день они обратились к жене Самсона:

— Уговори своего мужа, чтобы он разгадал свою загадку, иначе сожжем тебя вместе с отчим домом. Ведь не затем, чтобы обобрать, звали нас на свадьбу.

Тогда бросилась женщина с плачем на шею Самсона и сказала ему:

— Ты меня совсем не любишь и заставляешь страдать. Почему ты задал загадку моим одноплеменникам, а я ее не знаю?

— Почему я должен разгадывать загадку тебе, когда не разгадал ее отцу и матери! — возразил Самсон.

Она плакала семь дней подряд, все время свадебного пира. На седьмой день Самсон сжалился над нею и разгадал ей загадку. Она передала решение сынам народа своего, и филистимляне ответили еще до заката Солнца, что жратвой и сладостью стал убитый лев.

— Не отгадали бы вы моей загадки, — с досадой молвил Самсон, — если бы не пахали на моей телке.

После этого снизошел на Самсона Дух Яхве, и отправился он в Аскалон, и убил там тридцать мужей филистимских. Он снял все, что было на них, и отдал разгадавшим его загадку. Затем он во гневе вернулся в дом отца своего.

Через некоторое время, во дни жатвы, Самсон взял козленка и отправился к жене. Дорогу ему преградил отец.

— Я хочу к моей жене в спальню! — сказал он ему.

— А мне казалось, — ответил свекор, — что ты возненавидел ее. Поэтому я отдал твою жену одному из брачных гостей. Но разве моя младшая дочь не красивее ее? Ты можешь зайти к ней.

Закричал Самсон в ярости:

— Прав теперь я буду! Прав, если сделаю зарубку в памяти филистимлян!

И выбежал он из города, поймал триста лисиц, связал их попарно хвостами, сунул посредине по горящему факелу и погнал на пашни филистимлян. Сгорели и только что сложенные копны, и несжатая нива, и масличные сады. Филистимляне бегали между стогами, вопрошая: «Кто это сделал?»

И ответили те, кто был на свадьбе:

— Самсон, зять тимнитца, отнявшего у него жену.

Тогда ворвались филистимляне в город и сожгли дом того, по чьей вине был сожжен их урожай.

Самсон же сказал:

— Хотя вы так сделали, я не успокоюсь до тех пор, пока вам не отомщу.

С этими словами он бросился на филистимлян и перебил им голени, а затем удалился, избрав себе жилищем ущелье Этам в землях Иуды, племени, платившего филистимлянам дань. Филистимляне, вооружившись, двинулись за ним и дошли до Лехи. Испугались старейшины и явились к воинам, чтобы узнать, чем они провинились.

— Вы пустили к себе Самсона, причинившего нам зло. Выдайте его, и мы уйдем.

И направились три тысячи воинов из племени Иуды в ущелье под горой Этам, и обратились они к Самсону:

— Зачем ты здесь? Разве не знаешь, что над нами властвуют филистимляне, а ты причинил им зло?

— Что они сделали мне, то и я им! — отозвался Самсон.

— Вот мы и пришли, чтобы тебя связать и выдать им.

— Вяжите! — сказал Самсон, протягивая руки. — Но поклянитесь, что не убьете меня.

И связали его воины Иуды двумя новыми веревками, и отвели к филистимлянам в Леху. Увидев Самсона, филистимляне побежали к нему навстречу. И тут снова сошел на Самсона Дух Яхве, и веревки на его руках разорвались, словно они были из перегнившего льна. И стал шарить Самсон взглядом, ища, чем бы их поразить. И не увидев ничего, кроме свежей ослиной челюсти, он схватил ее и побил ею тысячу человек. И запел он, радуясь своей победе. С тех пор и поется:

Челюстью осла Толпу, две толпы^{201}, Челюстью осла Побил тысячу человек!

Челюсть же Самсон бросил, как только это пропел. С тех пор то место называется Рамат-Лехи (Гора-Челюсть).

Потом напала на Самсона жажда великая, и воззвал он к Господу:

— Вот, ты спас меня, раба твоего, а теперь я погибну от жажды и попаду в руки филистимлян.

Услышал Яхве эти слова, разверз землю, и хлынула вода. Напился Самсон ключевой водицы и ожил. Источник этот сохранился в Лехи до сего дня и называется «Источник воззвавшего».

После этого дня судил Самсон Израиль двадцать лет. Как-то он направился в Газу. Увидев сидящую у своего дома блудницу, он вошел к ней. Тогда-то и увидели Самсона филистимляне, и вспомнили, скольких он истребил. Решили они устроить засаду, чтобы на рассвете убить недруга, когда он будет покидать город. Догадавшись, что его ждет, не стал Самсон дожидаться рассвета, вышел, когда еще было темно. Уходя из Газы, он выломал ее ворота вместе с косяком, взвалил их себе на спину и отнес на вершину горы, что восточнее Хеврона. Увидели те, кто были в засаде, что в городе нет ворот, и завыли, как волки пустыни, ибо для города утратить ворота все равно что для воина — щит.

Самсон же зашагал налегке в долину Сорек. Там он встретил красавицу-филистимлянку Делилу^{202}, которую полюбил с первого взгляда. Узнали об этом правители филистимлян и возрадовались, уверенные, что теперь они покончат с могучим противником. Явившись к Делиле, обещали они много серебра, если она узнает, как одолеть Самсона, чтобы связать и усмирить его.

Ласкаясь к Самсону, спросила его Делила, чем связать его, чтобы одолеть, и возможно ли это.

— Возможно! — ответил Самсон между поцелуями. — Надо обвязать меня семью веревками свежими, еще не высохшими.

Услыхали эти слова филистимляне, прятавшиеся в соседней комнате. Как только раздался богатырский храп, передали они коварной женщине сыромятные ремни. Обмотала ими Делила Самсона семь раз, когда же он проснулся, то разорвал путы с такой легкостью, словно бы это была пакля, пережженная огнем.

И еще много раз, укоряя Самсона в неискренности и обмане, пыталась Делила выведать тайну силы его, пока он, насытившись ее ласками, не открыл ей свое сердце.

— Бритва не касалась моей головы, потому что я — назарей Божий от чрева моей матери. До тех пор, пока ножницы не коснутся моей головы, не уйдет от меня сила, данная мне Господом.

И поняла Делила, что на этот раз Самсон не обманул ее. И с радостью призвала она филистимлян. И явились они с серебром, которое обещали. Она уже усыпила его ласками на коленях своих и призвала цирюльника, который остриг семь кос с головы его. После этого она крикнула:

— Филистимляне против тебя, Самсон!

Самсон рванулся, но не смог справиться с навалившимися на него врагами, ибо вместе с волосами отступила от него сила.

Выхватили филистимляне ножи и, выколов Самсону глаза, привели его в Газу, которую он опозорил, заковали они его двумя медными цепями и отвели в дом стражи, чтобы он там вместе с другими узниками крутил каменный жернов. Так он жил несколько месяцев, и волосы его стали отрастать.

Приближался праздник великого бога филистимлян Дагона^{203}. Было решено отметить его торжественным жертвоприношением. Народу собралось видимо-невидимо, и все ликовали, славя Дагона. Тогда они вспомнили, что Дагон отдал им в руки того, кто опустошил их поля и убил многих из них. Они приказали привести Самсона. Был он весь белый от муки, только оковы поблескивали на его руках и ногах. Стали филистимляне плевать в Самсона и кидать в него, что попадется. Они осыпали его ругательствами и позорили Бога, который не захотел его спасти. Так как не всем в толпе было видно, как издеваются над Самсоном, многие залезли на плоскую кровлю храма и смотрели оттуда.

Самсон сносил позор и боль молча. Когда же враги насытились его унижениями, он подозвал к себе мальчика-поводыря и сказал ему вполголоса:

— Подведи меня к двум столбам, на которых кровля, чтобы я мог к ним прислониться.

Мальчик исполнил его просьбу. И взмолился Самсон Яхве:

— О, Господи, вспомни обо мне и сделай так, чтобы я смог отомстить филистимлянам за оба моих глаза.

После этого уперся Самсон обеими руками в два опорных столба.

Храм закачался. Те, что наблюдали за Самсоном с крыши, — а их было три тысячи мужей и жен, — попадали на землю.

И тогда Самсон воскликнул:

— Умри, моя душа, вместе с филистимлянами!

Он еще раз толкнул колонны, и храм обрушился, погребая под своими развалинами всех, кто был внутри и на кровле. И было убитых при его смерти больше, нежели он умертвил за всю жизнь. После этого пришли одноплеменники Самсона и вся семья, извлекли труп Самсона и похоронили в склепе его отца Маноаха.

^{Книги Самуила являются продолжением книги Судии. В них обобщаются легенды и факты, неизвестные книге Судии, но они унаследовали выдвинутые своей предшественницей внешние и внутренние проблемы — сопротивление филистимлянам и укрепление религии Яхве как средства сплочения израильских племен. Главными персонажами книг Самуила, выполняющими первую задачу, были цари Саул и Давид. Исполнителем второй задачи стал пророк Самуил, духовный руководитель израильтян. Отношения между этими тремя героями образуют сюжет книг Самуила, стягивающий другие конфликты человеческой трагедии эпохи формирования государства. О книгах Самуила как высокохудожественном произведении можно судить хотя бы по тому, что их автор, за две тысячи лет до Шекспира заставляет действовать героя и после смерти в виде тени. При этом тень Самуила, вызванная Саулом из Шеола (еврейского аида — преисподней), появившаяся, чтобы лишить Саула надежды на успех, одновременно предрекает победу его молодому сопернику. Победа Давида (захват Иерусалима и перенесение ковчега на гору Сион) — это посмертная победа Самуила.}

^{Такова главная идея книг Самуила, последовательно раскрывающаяся в цепи связанных друг с другом эпизодов, каждый из которых привносит в борьбу за утверждение монархии и торжество Яхве новые грани. При этом фигура пророка Самуила, в отличие от его предшественника Моисея, отличается многоплановостью. Самуил помогает получить корону обоим кандидатам в монархи, но сам не является апологетом монархии как политической формы. Предупреждая народ о бедствиях, которые принесут ему цари, Самуил, кажется, рассчитывает на то, что народ предпочтет монархии теократию и предоставит ему самому военные и административные функции.}

^{В первых, опущенных нами главах первой книги Самуила речь идет о рождении Самуила у бесплодной женщины Анны, выпросившей себе сына у Бога, обещая его отдать ему в служение. Сразу же после рождения Самуил был отнесен в храм города Силома, где был верховным жрецом слепой от рождения Илий. В храме Бог объявляет мальчику, что он — его избранник. В битвах с филистимлянами Израиль терпит поражение. Филистимлянам удается захватить ковчег, но обрушившаяся на них кара заставляет возвратить его израильтянам. Однако народ, связывая неудачи с отсутствием царской власти, просит Саула назначить царя. Пророк, зная о пороках, присущих единоличному правлению, колеблется. Но Бог убеждает его уступить народу, и дело стоит лишь за выбором избранника.}

^{Образ Саула — юноши с крепким телом, но застенчивого, покорного своему отцу, ровного в обращении даже с рабом — контрастирует с образом Саула — грозного царя. И это убедительно показывает читателям еще один порок монархии: сам носитель царской власти становится ее жертвой, превращается в тирана, каким бы он ни был простым и добродушным человеком в частной жизни до рокового принятия власти.}

^{Глава обрисовывает первую акцию только что созданной монархии — победу над вторгшимися кочевниками-аммонитянами, достигнутую с помощью гражданского ополчения. Царь, обладающий правом созыва этого ополчения, сам еще продолжает трудиться на поле, однако, сохраняя за собой орало (плуг), владеет и мечом. Образ израильского воина-пахаря удивительно совпадает с рассказом римских анналистов о Цинциннате, которого застает весть о назначении диктатором во время пахоты. Имеется еще одно удивительное совпадение между этим библейским рассказом и более поздним сообщением о ранних временах Рима: такой же монополией на изготовление оружия из железа, как филистимляне, в Лации обладал другой «народ моря» — этруски.}

^{В этой главе описывается история лишения Саула покровительства Бога и его пророка Самуила. Повод для этого современному читателю должен показаться неубедительным. Саул счел нужным сохранить жизнь поверженному царю аммонитян и оставить для жертвоприношений животных побежденных. Но Самуил вместе с Богом требуют беспрекословного выполнения предписанного. У Саула нет покорности. Он проявляет самостоятельность суждений, и судьба его решена.}

^{Глава явственно распадается на две части. В первой Самуил добивается у Яхве прекращения поддержки Саула и отправляется в Вифлеем, чтобы передать волю Яхве. Во второй части сообщается о приближении юного вифлеемца Давида ко двору царя Саула.}

^{Рассказ о Давиде принадлежит иной легендарной традиции, чем сообщение о нем в предшествующей главе, где Давид выступает как музыкант. Во всяком случае, царь Саул, спрашивающий имя победителя Голиафа, не узнал в нем своего телохранителя и гусляра.}

^{Глава интересна редкой для Библии сценой единоборства и описанием полного вооружения профессионального эгейского воина, сражающегося с легковооруженным израильским пастухом. Примечательно, что Яхве здесь не руководит Давидом, но Давид побеждает с именем Яхве.}

Собрались филистимские воители и, двинувшись в Иудею, расположились станом между Сокохом и Азикой в Эфес-Дамиме^{209}. Саул со своими воинами занял склон поросшего лесом холма. Так они стояли друг против друга на склонах холмов, разделенные долиной, пока от филистимлян не отделился могучий ратоборец по имени Голиаф. Один вид его внушил израильтянам ужас. Ведь был он ростом в шесть локтей и одну пядь, закован с ног до головы в медь. Голову его прикрывал бронзовый шлем. Туловище покрыто чешуйчатым панцирем весом в пять тысяч сиклей меди. Ноги защищены бронзовыми поножами^{210}. С плеч у него свисал кидон^{211}. Древко его копья напоминало веретено, наконечник же был из железа весом в шестьсот сиклей. Его щит держал оруженосец.

Спустившись в долину, откуда голос его был слышен, он обратился к израильтянам:

— Зачем вы явились сюда, рабы Саула? Разве вы ослепли и не видите, что перед вами не какой-нибудь израильтянин, а филистимлянин?! Попробуйте мою силу! Пусть кто-нибудь спустится ко мне. Если я одолею его, вы будете не Сауловыми, а нашими рабами. Если же он одолеет меня, мы будем служить ему.

Страх в стане Израиля был столь велик, что никто не отозвался на призыв филистимского ратоборца. А выходил он утром и вечером сорок дней подряд.

В войске Саула было трое братьев Давида. Сам же он в это время вернулся от Саула к отцу своему и пас овец и баранов в пустыне. Услышав, что воинство Саула отправилось на войну с филистимлянами, он оставил стадо сторожу и явился в израильский стан, чтобы отнести братьям сушеных зерен и десять хлебов, а тысяченачальнику Авениру — десять кругов сыра и осведомиться у него о братьях своих.

Придя в стан и отдав Авениру сыры, юноша втесался в ряды воинов, рассуждавших о позоре, который навлек филистимский ратоборец на весь Израиль. Один из старцев, обращаясь к юным воинам, вопрошал их:

— Мужи вы или не мужи? Видите, как возгордился этот человек, а вы стоите с опущенными руками, как бабы! И даже выгоды собственной не блюдете! Только сегодня Саул обещал озолотить того, кто избавит Израиль от позора, выдать за храбреца свою дочь и ввести его и всю его семью в число тех, кто свободен от податей и находится на царском кормлении^{212}.

Явившись к середине речи, Давид не понял, что надо сделать, чтобы получить эти невиданные блага. Только он заикнулся, чтобы об этом порасспросить, как его увидал старший брат Элиаб и заткнул ему ладонью рот. Вместо благодарности за заботу услышал Давид от брата хулу:

— Зачем ты сюда явился, мальчишка? Знаю я твое завистливое сердце! Отправляйся к своим баранам^{213}!

Поняв, что Элиаб, не решаясь совершить подвиг, который может возвысить его самого и всю семью, не хочет, чтобы прославился он, Давид, юноша отправился прямо к Саулу, чтобы предложить ему свои услуги.

— А знаешь ли ты, с кем должен сражаться? — спросил Саул, выслушав юношу. — Ведь филистимлянин — ратоборец с малых лет, а ты — пастушок!

— Это верно, — кивнул Давид. — Я пасу мелкий скот отца моего. Но и мне приходилось сталкиваться с более сильным, чем я. Не раз на стадо нападали львы и медведи. И я не убегал! Не прятался, а выходил им навстречу и вырывал из их пасти ягненка! Я готов сразиться и с этим чужеземцем, и с каждым другим, кто поносит воинство живого Бога.

Эта речь, которую менее всего можно было бы ожидать от юноши, почти мальчика, настолько удивила Саула, что он сказал:

— Что ж! Иди! Да будет с тобою Бог!

Давид повернулся, чтобы идти, но царь его остановил:

— Сначала вооружись!

Оруженосцы Саула опоясали Давида мечом и хотели одеть на него доспехи, но он, скинув меч, сказал:

— Не привык я к такому оружию. Буду сражаться своим.

Он показал им пастушью пращу в виде палки с углублением для камня^{214}.

С этими словами Давид отправился к ручью, где долго отбирал обтесанные водой голыши, взвешивая каждый на ладони. Набив ими торбу, ту самую, в которой принес сыры, он стал спускаться в долину.

Судя по тому, как развеселился филистимлянин, появление Давида не осталось незамеченным.

— Это ты! — сказал Голиаф, давясь от хохота. — Взгляните на него! Он принял меня за собаку и идет с палкой! Но я не кусаюсь! Я убиваю^{215}.

Эти слова не испугали Давида. Он спустился еще ниже и остановился шагах в двадцати от Голиафа.

— Ага, струсил! — захохотал филистимлянин, поднимаясь вверх. — Подойди-ка ближе! Я разорву тебя на части и выброшу потроха на корм птицам и зверям.

Тогда-то Давид произнес речь, которую много лет спустя передавали все ее слышавшие своим сыновьям и внукам, а те — своим сыновьям и внукам:

— Вот ты идешь против меня с мечом, копьем и щитом, а я выступаю с именем Бога воинства израильского, которое ты, собака, поносил. Вот сейчас предаст тебя Бог в мои руки, чтобы я отсек твою голову и отдал ее и трупы других филистимлян птицам небесным и зверям земным. И все, кто будут свидетелями этого, поймут, что спасение не в мече и копье, а в Боге.

Сказав это, Давид неторопливо снял с плеч торбу, достал оттуда камень, вложил его в пращу и, занеся за спину, швырнул что было сил. Камень врезался в место, не защищенное медью, в лоб. Гремя доспехами, упал Голиаф на землю вниз лицом.

Подойдя к павшему, Давид вынул из его ножен меч и отсек им голову, которая покатилась вниз по склону горы. Видя это, филистимляне бросились врассыпную. Израильтяне же гнали их до ворот городов. И заполнилось все пространство от Эфес-Дамима до Экрона их трупами.

Тем временем Давид сдирал с Голиафа доспехи, а отыскав его голову, снял и шлем. Взяв все это в одну руку, а голову Голиафа за волосы в другую, он отправился в стан.

— Как зовут этого молодца? — спросил Саул военачальника Авенира.

— Это пастушок Давид! — ответил он.

— Да! Я Давид, сын твоего раба Иессея из Вифлеема, — подтвердил юноша, помахивая головой Голиафа.

Свидетелем подвига Давида был сын Саула Ионафан, возлюбивший его, как свою собственную душу. И снял Ионафан с себя одеяние и все свое вооружение от меча и лука до защитного опоясания и отдал Давиду. Саул же поставил Давида над войском. И было это приятно не только всему народу, но и царским слугам. Во время возвращения победившего воинства выходили из городов Израиля женщины, чтобы встретить Саула пением и плясками. И возглашали они: «Саул поразил тысячи, а Давид — десятки тысяч!»

Очень досадно было это слышать Саулу, и он сказал в сердцах: «За мною числят тысячи, за ним — десятки тысяч! Недалеко до того, что ему отдадут и царскую власть».

И стал Давид внушать Саулу подозрение.

^{Эпизод с волшебницей из Аэндора введен для того, чтобы еще раз свести Саула с Самуилом, на этот раз — как человека и тень.}

И разгорелось сражение в долине Иезреела. Не выдержали израильтяне натиска филистимских колесниц, всадников и тяжеловооруженной пехоты. Обратились они в бегство к холмам Гиблоа. Филистимляне преследовали их по пятам, и Саул был поражен несколькими стрелами.

Видя, что он не может идти, царь сказал своему оруженосцу:

— Обнажи меч. Заколи меня им, чтобы я не попал в руки недругов, чтобы они не издевались надо мною.

Оруженосец вынул меч, но не мог поднять его на господина своего. Укрепил Саул меч между камнями и упал на него. Тогда и оруженосец упал на меч и умер рядом с Саулом. Так погиб Саул. Погибли его сыновья вместе со своими ратниками в тот же день.

На другой день рассеялись филистимляне по полю боя, чтобы овладеть одеждой и оружием павших. Так, на холмах Гиблоа были найдены тела Саула и его сыновей.

Филистимляне отрубили Саулу голову, сняли с него доспехи и отправили гонцов возвестить всем богам и людям земли филистимской о гибели Саула. Корону же Саула и золотые украшения филистимляне не нашли. Доспехи Саула были переданы в капище Аштарот^{219}, а тело его пригвождено к стене Бет-Шана^{220}.

Услышали люди Иабеш-Гилеада о надругательстве над телом Саула. И отправились оттуда храбрецы, и ночью сняли тела Саула и его сыновей со стены, перенесли их в Йабиш и там сожгли. Кости, взятые из пепелища, были погребены под тамариском в Йабише.

^{Давиду как царю Израиля посвящены 20 глав второй книги Самуила. Однако в них сообщения об административной и военной деятельности Давида отступают на задний план по сравнению с описанием личной трагедии царя и его близких.}

^{Давид, подобно фиванскому царю Эдипу, — страдающий отец. Но если Эдип — безвинный страдалец, жертва рока, сделавшего его убийцей отца и супругом своей матери, то Давид — сам виновник собственных несчастий. Он допустил подлость по отношению к своему воину Урии. В то время, когда тот сражался, выполняя царский приказ, царь отнял у него жену, а затем подставил его под вражеские стрелы и копья. Кровь и слезы Урии отлились отцовскими слезами Давида. Вместо рока — его иудаизм не знает — возмездием руководит Яхве. Устами пророка он ставит Давида в известность, что ему придется ответить за свое преступление, но не объясняет как. Мстителем за Урию выступает собственный сын Давида Абшалом. Он свергает Давида, заставляет его пережить позор изгнания, надругательство над своими женами, страх. При этом Давид слепо любит изгнавшего и опозорившего его Абшалома. Гибель сына оказывается самым страшным наказанием для отца.}

^{Нам известны имена великих греческих трагиков, придавших древнему мифу о царе Эдипе актуальность современной человеческой трагедии. Безымянные авторы, воссоздавшие трагедию Давида, имели дело с реальным историческим лицом, а не мифологическим персонажем. Они не уступали Софоклу и Еврипиду в мастерстве развития действия, в обрисовке психологии героев, хотя были историками, а не драматургами.}

^{Первая книга Царей охватывает историю Израиля от смерти Давида и воцарения его сына Соломона до смерти царя Ахаба. Соломон, равно как и его отец Давид, — исторический персонаж, но в рассказах о нем первой книги Царей множество полулегендарных и легендарных данных. И тем не менее все, что нам известно о Соломоне, может быть извлечено преимущественно из этой книги. Финикийские летописи, содержавшие сведения о Соломоне, утрачены. Кажется, последним с ними был знаком еврейский историк Иосиф Флавий, писавший во второй половине I в. труды на еврейском и греческом языках. Вот что пишет Иосиф в полемическом трактате, направленном против Апиона: «Есть у тирян с давних времен тщательно сохраняемые официальные летописи, в которых записаны достоверные дела, происходившие у них и совершенные против других. В этих летописях говорится, что Иерусалимский храм был сооружен царем Соломоном за сто сорок три года и восемь месяцев до основания Карфагена тирянами, и в них же мы находим довольно точное описание устройства нашего храма. Ибо тирский царь Хирам был другом нашего царя Соломона, на которого он перенес дружбу, связывавшую его с его отцом. Соперничая с Соломоном в блестящем украшении храма, он ему прислал в дар сто двадцать талантов золота и лучший лес, срубленный, по его приказанию, на горах Ливана, для кровли здания. Взамен этого Соломон, кроме многих других даров, уступил ему в Галилее область, называемую Хавулоном. Больше всего их соединяла в дружбе любовь к мудрости: они пересылали друг другу для решения задачи, и Соломон, превосходивший его во всем мудростью, и в отношении задач оказался сильнее. Еще по сие время у тирян сохраняются многие из писем, которыми они обменивались».}

^{Из этого отрывка, уцелевшего в числе немногих из некогда богатой литературы финикийского города Тира, устанавливается время жизни Соломона и характер его отношений с соседним финикийским государством, создавшим могущественную колониальную империю. Трудно сказать, пользовались ли авторы первой книги Царей финикийскими источниками. Но в их распоряжении были письменные памятники времени Соломона. Это синхронное изложение истории Израиля и Иудеи времени Соломона, продолженное после его смерти и доведенное до времени царя Хискии, отдельные отрывки из храмового архива с описанием храма и его сокровищ, записи рассказов о мудрости Соломона и пророческие источники его времени.}

^{Превращение Соломона в полулегендарную фигуру, в одного из самых могущественных царей X в. до н. э., бесспорно, связано со временем и обстоятельствами составления книг Царей. Современные исследователи полагают, что эти книги были написаны во второй половине VII в. до н. э. и отредактированы в годы «вавилонского пленения» (первая половина VI в. до н. э.). Из пропасти, в которую погрузился Израиль, время Соломона виделось золотым веком, а сам он — воплощением справедливости и мудрости. Критическая нотка в описании Соломона связана лишь с тем, что он, возвысив Яхве, поклонялся и другим богам. Это, по мнению израильских историков, явилось причиной того, что расцвет Израиля кончился с жизнью Соломона.}

^{Однако трудно сомневаться в том, что «миф» о Соломоне был уже заложен в хроникальной литературе времени Соломона. Соломон, как любой восточный деспот, был заинтересован в том, чтобы предстать перед потомством в наиболее благоприятном облике строителя, мудреца, опытного политика и великого воителя. В то же время в повествовании о Соломоне наряду с апологетической бочкой меда присутствует и обличительная ложка дегтя, очевидно, восходящая к не дошедшей до нас пророческой традиции. Соломон обвиняется в непоследовательности своей религиозной политики. Прославивший Яхве, как никто другой из царей Израиля, сооружением ему великолепного храма, Соломон в то же время допускал почитание других богов, поскольку это были боги его многочисленных жен и наложниц. Из текста книги явствует, что и сам он им поклонялся. И это, очевидно, было проявлением государственной мудрости Соломона, ибо он перестал был царем одного Израиля. Почитая богов вошедших в его царство народов, Соломон стремился укрепить свое государство. Но это не помогло. Слишком велики были противоречия между народами державы Соломона, в том числе и самими израильскими племенами.}

^{Библейский автор из-за отсутствия источников излагает историю становления иудейского царства в общих чертах: после победы над филистимлянами Давид действительно сначала становится правителем Иудеи и лишь позднее ему удается объединить Израиль и Иудею в единое царство.}

^{Захват Иерусалима, города племени иевуситов, Давидом — одно из главных событий его царствования. Но в книге Самуила сообщается о нем крайне скудно. На это обратил внимание автор первой книги Хроник и дополнил рассказ о взятии Иерусалима некоторыми подробностями. Он сообщает, что перед тем, как брать город, Давид обратился к своим воинам и обещал им, что тот, кто одержит победу над неприятелем, будет военачальником. Военачальником стал Иоаб, сын Саруи.}

Одержав победу над филистимлянами, решил Давид перенести в Иерусалим ковчег. Он направился вместе со своими людьми к гражданам Иудеи. Они сохраняли ковчег Яхве, восседающего на керубах.

И поставили ковчег Яхве на новую повозку, и вывезли из дома Авинадава, находившегося на высоте в Гибее. Управляли волами и повозкой Озза и Ахийо, сыновья Авинадава, Один из них шел впереди ковчега, другой — за ним.

Давид же и весь дом Израиля двигались перед ковчегом, приплясывая, громко распевая песни, размахивая кипарисовыми ветвями. Звучали кифары, арфы, тимпаны, бубны, кимвалы. Когда шествие достигло гумна Нахона, волы едва не опрокинули повозку. Озза простер руки к ковчегу, чтобы его удержать. Тогда воспылал гнев Яхве на Оззу. Удар настиг его на месте. И он умер у ковчега. С тех пор это место называют «Поражение Оззы».

И устрашился в тот день Давид Яхве, и усомнился он в том, что ковчег может быть доставлен в Иерусалим. Он оставил его в доме Овед-Едома из Гафы.

Только через три месяца, когда стало известно, что Яхве благословил хозяина дома, в котором находился ковчег, Давид с великой радостью перенес ковчег Яхве из дома Овед-Едома в град Давидов.

Каждые шесть шагов на пути ковчега к Иерусалиму в жертву приносили вола и откормленного тельца. Давид, как и прежде, со всей своей свитой плясал перед Яхве, одетый в льняной эфод. Так Давид и весь дом Израиля несли ковчег, радостно крича и дуя в трубы.

Все это наблюдала через окно Михал, дочь Саула. При виде прыгающего и скачущего Давида она почувствовала в сердце своем презрение к мужу.

Потом принесли ковчег и поставили его на свое место в скинии, которую приготовил для него Давид. И принес Давид перед Яхве всесожжения и мирные жертвы, благословил свой народ и раздал каждому, как мужчинам, так и женщинам, по караваю хлеба, по одной доле мяса и одному пирогу.

Когда же Давид возвратился в свой дом, то Михал, дочь Саула, вышла ему навстречу и сказала:

— О как же удивительно вел себя царь Израиля! Он выступал перед девками слуг, как какой-нибудь плясун-простолюдин.

— Яхве, — ответил Давид, — предпочел меня твоему отцу и всему твоему дому, назначив меня вождем над Израилем, народом Господним, перед Яхве я веселился. И я унижу себя еще больше, как до меня никто другой.

^{Искусно построенное повествование рисует непривлекательный облик Давида. Мало того, что царь не выполняет обязанности военачальника, он совращает жену того, кто выполняет воинский долг. Недаром в книге Хроник история с Вирсавией полностью опущена.}

Царь Давид состарился. Хотя его окутывали одеждами, он не мог согреться. Тогда к нему обратились слуги: «Надо поискать для господина и царя юную девушку, чтобы она обслуживала его и ухаживала за ним. Когда она ляжет рядом, будет тепло господину и царю нашему».

Давид одобрил это предложение. Стали искать девушку во всех областях Израиля и остановились на Абисаг из Сунема. Она была красивой, и ухаживала за царем, и прислуживала ему.

Между тем Адония, сын Давида от Агифь, видя, что отец слабеет, возгордился и уже не скрывал, что хочет занять престол, Он завел себе колесницы и всадников, окружил себя свитой из пятидесяти юношей-скороходов, которые не оставляли его одного. Давид же словно всего этого не замечал. Ни разу он не спросил Адонию: «Зачем ты так делаешь?»

Адония, следующий за Абшаломом сын, был красив от природы. Ему помогали Иоаб, сын Саруи, и Авихафар, священник. Но другие священники и пророк Натан не были заодно с Адонией.

Вскоре Адония у камня заклания, что у источника Рогедя, заколол овец, волов и тучный скот, пригласил на пир всех братьев своих, царских сыновей, и всех мужей Иуды, служивших у Давида. А пророка Натана, Банею, отборных ратников и Соломона, брата своего, не пригласил.

Тогда сказал Натан Вирсавии, матери Соломона: «Слышала ли ты, что воцарился Адония, сын Агифь, а господину нашему это неведомо. Поэтому я тебе советую: спасай жизнь свою и сына своего Соломона. Иди прямо к царю Давиду и скажи ему: «Разве ты не клялся, господин и царь, своей рабе, что после тебя будет царствовать Соломон, что он займет твой трон? Зачем же воцарился Адония?» Пока ты будешь разговаривать с царем, я подойду, чтобы подтвердить твои слова».

И сделала Вирсавия так, как ей посоветовал Натан. Он же явился и подтвердил ее слова.

И сказал царь Давид:

— Позовите ко мне священника Садока и Банею, сына Иода. Ты, Натан, пойдешь с ними. Посадите Соломона, сына моего, на мула моего собственного и отвезите к Тихону. Помажьте его там на царство, затрубите в трубу и возгласите: «Да живет царь Соломон!» Потом пусть он явится сюда, и сядет на мой трон, и царствует вместо меня. Его я назначил князем над Израилем и Иудой!

Сделали верные слуги Давида, как он повелел. Садок взял из скинии рог с елеем и помазал Соломона. И затрубил в трубу, и возгласил весь народ: «Да живет царь Соломон!» Молодого царя окружили Садок, Натан, Банея и вместе с ними кретиты и плетиты^{230}. Люди дули во флейты и ликовали так шумно, что под их ногами треснула земля.

Шум услышал Адония и все те, что пировали вместе с ним, и застыли с пищей — кто в руках, кто во рту. Иоаб спросил: «Что за волнение в городе?» В это время к пирующим приблизился сын священника Авиафара. «Подходи! Подходи! — крикнул ему Адония. — Ты, наверное, знаешь, что стряслось в Иерусалиме?»

— Знаю! — ответил он, — Это Давид провозгласил царем Соломона. Соломон уже занял трон, царские слуги его поздравляют, провозглашая: «Да украсит Бог твой имя Соломона более твоего имени, Давид! И да возвеличится его престол более твоего!» Давид же, находясь на ложе, поклонился сыну своему и сказал: «Благословен Господь, Бог Израиля, давший сидящего на престоле, пока видят глаза мои».

Слова эти вызвали всеобщее смятение. Гости Адонии разбежались кто куда. Сам же он ухватился за рога жертвенника^{231}. Было об этом донесено Соломону вместе с просьбой Адонии сохранить ему жизнь. И Соломон сказал:

— Если будет вести себя достойно, то и волос его не упадет на землю, если же обнаружится в нем лукавство — умрет.

И послал Соломон слуг, чтобы те отняли руки Адонии от жертвенника. Он явился к Соломону и поклонился ему. Соломон сказал ему:

— Иди к себе домой.

^{Напутствием Давида заканчивается повествование о нем. Его царствование относится к тому времени, когда в Палестине и соседних с нею странах изменяется политическая ситуация. Пришла к концу XXI династия в Египте. «Народами моря» были разгромлены хетты. Ассирийцы и вавилоняне, пытавшиеся овладеть побережьем Средиземного моря, были обращены вспять. Что касается непосредственных соседей Израиля арамейцев, моавитян, эдомитян, филистимлян, то это были еще не окрепшие государственные образования, которые, находясь во враждебных отношениях друг с другом, не могли помешать объединению Израиля и Иудеи под властью одного правителя. Давид сумел воспользоваться благоприятной ситуацией, поскольку обладал военным опытом и дипломатическим талантом, обретенными в годы странствий и службы противникам Саула. Захват им Иерусалима с его исключительно выгодным стратегическим положением дал возможность его преемнику сохранить созданное Давидом государство и расширить его владения.}

^{Борьба Соломона за царскую власть и уничтожение политических противников представлена жрецами в благоприятном для царя свете, как исполнение отцовской воли: брата он карает за желание вступить в брак с наложницей отца, военачальника — за поддержку незаконных посягательств Адонии.}

После того, как Соломон убил брата своего и других недругов, он счел свою власть достаточно прочной, чтобы породниться с самим фараоном. И взял он в жены дочь фараона^{232}, и ввел ее в Град Давидов еще до завершения сооружения дворца, до постройки дома Господня и стены вокруг Иерусалима.

И отправился Соломон в Гибеон, чтобы принести там жертву, ибо главный жертвенник был тогда там^{233}. Тысячу всесожжении принес на нем Соломон.

В Гибеоне Соломон увидел во сне Бога^{234}, который обратился к нему:

— Пожелай, что я могу тебе дать.

И ответил Соломон:

— Ты оказал рабу своему, моему отцу Давиду, большую милость, ибо он был верным тебе, справедливым и здравомыслящим. Ты оказал милость и мне, ибо я сижу на троне его. Поставил ты меня, раба своего, царем, но я еще молод и не имею опыта. И стоит твой раб среди народа, избранного тобой, среди множества неисчислимого. Дал бы ты рабу своему чуткое сердце, чтобы мог он править народом твоим и отличать доброе от злого.

Богу очень понравилось пожелание, с которым обратился к нему Соломон, и он ответил:

— За то, что ты не пожелал себе долголетия, не просил богатства, не захотел, чтобы я выдал тебе души врагов твоих, а возалкал мудрости, я выполню твою просьбу. Смотри, я даю тебе мудрое и разумное сердце, какого не было до тебя ни у кого и не будет ни у кого после тебя. Но я даю тебе и то, чего ты не просил: богатство и славу на всю твою жизнь, так что никто из царей не сравнится с тобою. Если же будешь идти моими путями и следовать моим установлениям, то дам тебе и долгую жизнь.

Тут Соломон проснулся.

^{История о мудром судье и матери, готовой лишиться ребенка, сохранив ему жизнь, распространена в мировом фольклоре. Исследователи установили 22 параллели библейской истории о суде Соломона.}

После этого Соломон вернулся в Иерусалим и там, стоя пред ковчегом, принес всесожжение Богу, а затем Дал пир придворным и слугам.

Тогда пришли к царю на суд две блудницы и стали перед ним.

Одна из женщин сказала:

— О господин мой! Я и эта женщина занимаем одни покои, и я родила при ней младенца мужского пола. На третий день после того родила и она. Были мы с нею вместе. Ночью она придавила своего сына во сне и, проснувшись, взяла моего сына, а своего, мертвого, положила у моей груди. И встала я утром, чтобы покормить сына моего, и вижу, что он мертвый. А когда я всмотрелась в него, то вижу, что это не мой сын.

— Неправда! Неправда! — заголосила другая женщина. — Твой сын мертвый, а мой живой.

И начали они, набрасываясь друг на друга, кричать и призывать в свидетели Бога, так что Соломону стало невмоготу.

Он встал с трона и, обращаясь к стражу, сказал:

— Пусть принесут мой меч.

Блеск меча отрезвил женщин, и они сразу замолкли.

— Разруби этого младенца пополам, — приказал Соломон. — И отдай одну половину одной женщине, другую — другой.

Тогда одна из женщин, упав на колени, обратилась к царю:

— Не надо рубить. Отдай ей ребенка живого.

Другая же исступленно вопила:

— Руби! Руби! Пусть будет ни тебе, ни мне.

И приказал Соломон:

— Отдайте ребенка той, которая не хочет смерти ребенка. Она его мать.

И понял Соломон, что сон в Гибеоне был вещим, что даровал ему Господь чуткое сердце. И поняли это все в Израиле, отныне питая перед мудростью царя благоговейный ужас.

И расцвели Израиль и Иудея под солнцем мудрости царя Соломона. Помня, сколько неприятностей и бедствий приносило Давиду тщеславие старейшин двенадцати колен, тянувших одеяло Израиля каждый к себе, разделил Соломон подвластные ему земли на двенадцать областей, не совпадавших с землею колен. Во главе этих областей он поставил двенадцать правителей, в которых не сомневался. Но, чтобы укрепить эту верность и связать правителей со своим домом, он выдал за некоторых из них своих дочерей и, кроме того, назначил над правителями начальника из числа наиболее приближенных людей.

Союзниками царя Соломона были египетский фараон и царь финикийского города Гира Хирам. Фараон дал Соломону в жены одну из своих дочерей, а в приданое — город Гезер, ранее принадлежавший филистимлянам.

С Хирамом Соломон заключил торговый договор, сделавший отношения двух государств необычайно прочными. Финикиец должен был поставить огромное количество кедрового и кипарисного леса для царских построек.

Обладая лесом и вместе с тем властью над подневольным населением страны Ханаан, Соломон взялся за работы, о которых его отец Давид мог лишь мечтать. Считая свою мудрость и богатство милостью Бога, Соломон решил поделиться со своим благодетелем, выделив часть средств на строительство дворца, а часть — на постройку великолепного храма. Местом для последнего была избрана гора Офел, вершину которой пришлось сравнять.

Началось строительство храма на четвертом году царствования Соломона и длилось, ни мало ни много, тринадцать лет. Вся страна от Дана до Вирсавии превратилась в строительную площадку и мастерскую. В горах Ефраима и Хеврона вырубали камень и вытесывали из него прямоугольные блоки и плиты. Железные молоты били по камням день и ночь, оглушая людей, разгоняя диких животных и птиц. Но в самом Иерусалиме было тихо. Блоки и плиты доставлялись на Офел в готовом виде, и только выбитая на дороге глубокая колея оставалась на память горожанам и их потомкам. На побережье слышалось уханье топоров и визг пил, превращавших стволы в гладкие столбы, доски — в дверные и оконные рамы. Деревянные заготовки также доставлялись в город в готовом виде, и аромат кедра вытеснял запахи харчевен, разбитых прямо под горой Офел, чтобы кормить строителей.

В потаенном месте под охраной воинов потомки Тувалкаина корпели над золотом, присланным тестем Соломона из Мицраима^{235}, где золота было столько же, сколько речного песка. В каменных формах отливались золотые цепи и цепочки. Из тончайших золотых нитей на серебряных пластинах выкладывались распускающиеся цветы, настолько похожие на живые, что не только людям казалось, что они источают ароматы роз, лилий, шафрана, но даже пчелы, обманутые сходством, слетались, чтобы брать с них взятки.

Тут же неподалеку колдовали гранильщики драгоценных камней. Горный хрусталь, малахит, корунд, аметист, были известны и ранее. Среди неведомых камней более всего удивлял солнечный камень, привезенный мореходами Тира с далеких берегов Холодного моря, которое выбрасывало его на песок. Называли его, как и все, что привозилось с Запада, таршишем.

После того, как были заготовлены все части храма и его внутреннее оборудование, быстро воздвигли фундамент и начали собирать храм, собрав же, стали наряжать, как Божью невесту, чистить его медную кровлю, устанавливать мебель и светильники, развешивать пурпурные, шитые золотом завесы.

Так была кончена вся работа, которую производил царь Соломон для дома Божьего.

Была мудрость Соломона выше мудрости всех сынов Востока, выше египетской мудрости. Был он мудрее всех людей, и имя его стало прославлено у всех соседних народов. Три тысячи притчей изрек он, тысячу пять песен сложил. И многие из царей земных приходили к Соломону, чтобы насладить свой слух его мудростью.

Также и царица Савы^{236}, услышав о славе Соломона, пришла, чтобы проверить Соломона с помощью загадок. Она двинулась в Иерусалим с огромной свитой и дарами, с верблюдами, навьюченными благовониями, великим множеством золота и драгоценных камней. И беседовала с царем обо всем, что вздумалось ее душе.

Соломон же дал на все ее вопросы ответы. И не было ничего, что не знал бы царь. И познала царица мудрость Соломона до самых глубин, увидела дом, построенный им, и жизнь в этом доме: пищу на его столе, распорядок дня придворных его, содержание его слуг и их одеяние, виночерпиев, равно как и всесожжения, которые он совершал в храме. Удивление царицы не знало границ. И сказала она царю:

— Много я слышала о земле твоей, о делах твоих и мудрости твоей и не верила тому, что говорили. Теперь же вижу, что мудрости и достоинств у тебя много больше, чем их разнесла молва. Блаженны приближенные твои и слуги, стоящие все время перед твоими очами и открытые для твоей мудрости. Благословен Яхве, Бог твой, благоволящий к тебе, водрузивший тебя на престол Израиля. О как же он должен любить Израиль, если поставил тебя над ним царем!

И подарила она царю сто двадцать талантов^{237} золота, великое множество благовоний и драгоценных камней.

Также и корабль Хирама доставил золото и невероятное количество сандалового дерева и драгоценных камней из страны Офир. Царь сделал из этого дерева помост для храма и для своею дворца, кифары и арфы для певцов. Никогда еще не приходило столько этого дерева в страну и не видано было до сего дня.

Соломон дал царице Савы сверх того, чем он обычно одарял являвшихся к нему царей, все, что она хотела и просила. И возвратилась она со всей свитой в свою страну довольная и счастливая.

^{Мифы не всегда порождаются ранними эпохами исторического существования. Они роятся над каждым народом на всем его историческом пути, принимая самые невероятные, причудливые очертания. Часть поздних мифов была включена в библейский канон, другая же осталась за его пределами в виде апокрифов. Поздние мифы отражают перипетии эпохи, наступившей после крушения колоссальной державы Александра Македонского.}

^{Первоначально Иудея попала в орбиту птолемеевского Египта и вращалась в ней на протяжении столетия с лишним (301–198 гг. до н. э.). Иерусалим попал в зависимость от юной Александрии, платя ее царям дань, посылая на службу воинов-наемников. Александрийская еврейская община стала центром еврейской диаспоры (рассеяния). Греческий язык наряду с арамейским становится разговорным языком евреев, многие из которых принимают греческие имена, усваивают греческий быт и культуру. Именно тогда осуществляется перевод Священного писания на греческий язык. Этот перевод сохранился до наших дней под названием Септуагинта (Перевод семидесяти).}

^{После одержанной в 198 г. до н. э. победы царя Антиоха III над Птолемеями, Иерусалим переходит под власть другой госпожи — Антиохии. И если сам переход был безболезненным, господство Селевкидов оказалось одной из самых трагических страниц истории Иудеи. Терпя одно поражение за другим в схватках с Римом, Селевкиды возложили бремя своих неудач на подданных. Подати становятся невыносимыми. Время египетского владычества показалось благословенным. Иерусалим оказывает Александрии явную и тайную поддержку.}

^{Это приводит к оккупации Иерусалима войсками Антиоха IV, к водружению в храме статуи Зевса, к запрету исполнения еврейских религиозных обрядов. Эллинизованное население Иерусалима и Иудеи частично поддерживало сирийскую оккупацию, частично с нею смирилось. Однако она вызвала сопротивление ревнителей старой веры и культуры хасидов во главе с верховным жрецом Маттафием. Сыновья его, возглавившие вооруженную борьбу, получили имя маккавеев («молотобойцев»), поскольку наносили по оккупантам сокрушительные удары. Иудея была объята пламенем гражданской религиозной войны, в которой хасиды взяли верх. Селевкидам пришлось отступить, восстановив независимость храма, разрешив исполнение еврейских религиозных обрядов. В условиях новых военных неудач Антиохии в войнах с Римом, усиления распада огромной державы Селевкидов и политического хаоса движение евреев за религиозную независимость переросло в борьбу за политический суверенитет, завершившись в 140 г. до н. э. созданием государства Хасмонеев, просуществовавшего менее ста лет, до захвата и разграбления Иерусалима римским полководцем Гнеем Помпеем в 63 г. до н. э.}

^{Таковы главные исторические вехи, позволяющие понять некоторые тенденции религиозно-мифологической литературы поздней Иудеи — ее обращенность в прошлое для отыскивания образцов гражданственности в сходных исторических ситуациях, пророчества о будущем, исступленная вера в наступление суда Божьего и воздаяние каждому по заслугам, надежда на появление избавителя — мессии, сына человеческого. Таков же круг идей, которыми питались и религиозные сектанты различных толков, в том числе и те, которые стали называть себя христианами.}

^{В новелле «Руфь» развертывается трагедия семьи, потерявшей кормильца. Ее героини — две женщины, Ноэми и Руфь, израильтянка и моавитянка, свекровь и сноха. С потерей близкого им человека формально их ничто не связывает, но они едины. С ними вместе одерживает победу женская солидарность и человечность. Над чем? Над религиозным запретом на брак людей разной веры, над племенными предрассудками, над идеей избранного народа, над вековой материнской ревностью, над самой природой.}

^{Можно часто слышать удивленные голоса: «Как такая вещь попала в канон?» Но это удивление опиралось и в известной мере продолжает опираться на миф XIX в. о «редакторах» Библии, которые мыслились учеными сухарями, догматиками, своего рода цензорами, строго следившими за тем, чтобы, не дай Яхве, в священное писание не попало что-либо неподобающее. Вопреки этому расхожему мнению, составители канона были людьми, не лишенными чувства прекрасного и к тому же понимавшими, что для упрочения веры мало назиданий, что необходимо воздействовать не только на разум, но и на чувства.}

^{В истории текста «Руфи» выделяют два слоя: первый — время царя Соломона, когда сложилась легенда о Руфи, и второй — V–IV вв. до н. э., когда легенда была превращена в новеллу.}

В дни, когда правили судии^{238}, на земле был голод, и отправился один человек из Вифлеема, что в Иудее, к моавитянам, чтобы жить на их полях. Было тому человеку имя Элимилек^{239}, имя жены его Ноэми^{240}, имена сыновей его Махлон^{241} и Хилеон^{242}.

И пришли они на поля моавитян, и там поселились. Вскоре Элимилек умер, и осталась Ноэми жить с двумя сыновьями, взявшими себе в жены моавитянок. Имя одной было Орфа, другой — Руфь^{243}. Жили они вместе десять лет, после чего сыновья Ноэми умерли. Не имея никого близких, Ноэми решила вернуться на родину, в Вифлеем. Она сказала снохам:

— Вернитесь каждая в свой дом, и пусть Бог будет к вам милостив.

Но они подняли крик и плач.

И снова сказала им Ноэми:

— Возвратитесь, дочери мои! Зачем вам следовать за мной? Ведь нет в моем чреве сынов, которые были бы вам мужьями. А если бы они и были, можете ли вы ждать, пока они вырастут?

И снова подняли Орфа и Руфь плач, но все же первая возвратилась домой, а вторая отказалась наотрез покидать Ноэми.

— Не оставлю я тебя, — сказала Руфь. — Куда ты пойдешь, туда и я пойду, где ты будешь жить, там и я буду жить, ибо твой народ — мой народ, твой Бог — мой Бог. Где ты умрешь, там и я умру и буду похоронена. Одна смерть разлучит меня с тобою.

Видя решимость Руфи, Ноэми больше не отговаривала ее остаться и взяла с собою.

Так они пришли в Вифлеем. Видя старуху, многие не узнали ее. Некоторые спрашивали: «Не Ноэми ли это?»

— Была Ноэми! — ответила старуха. — Но забудьте мое имя. Называйте меня Марою^{244}, ибо великое горе послал мне Бог. Я пошла с мужем и сыновьями, с достатком, а вернулась без ничего.

А было тогда время жатвы ячменя. И обе были голодны.

— Давай я пойду на поля собирать колоски, — предложила Руфь.

— Иди, дочь моя, — ответила Ноэми.

И отправилась Руфь на поля, и шла вслед за жнецами, собирая колоски. К полудню же она вышла на поле некоего Бооза^{245}.

Бооз увидел ее и спросил у управляющего, поставленного над жнецами:

— Чья эта молодая женщина?

— Это моавитянка, пришедшая с Ноэми, — ответил тот.

Тогда подошла сама Руфь и сказала Боозу:

— Я хожу подбираю колоски на полях.

И сказал тогда Бооз Руфи:

— Не ходи на другие поля. Будь на этом поле. Я прикажу слугам не трогать тебя. Если захочешь пить, вон там кувшины для жнецов. Иди и пей.

И упала тогда Руфь на лицо свое, поклонилась до земли и спросила:

— Чем же я снискала в глазах твоих милость? Ведь я чужеземка.

— Мне стало известно, — ответил Бооз, — что ты сделала для Ноэми после смерти ее сына, твоего мужа. Ведь ты оставила отца своего и мать свою, родину свою и пришла в край, которого прежде не знала. Так пусть тебе будет награда от Бога Израиля.

— Да буду я в милости у тебя, господин мой, — сказала Руфь. — Ты меня утешил, хотя я не стою ни одной из рабынь твоих.

После этого она подбирала колоски до темноты, вымолотила собранное, поела сама и отнесла Ноэми.

Поев, спросила ее Ноэми, где она сегодня работала. И рассказала Руфь Ноэми про человека, имя которому Бооз, про то, какую милость он ей оказал.

— Этот человек из родни моего покойного мужа, — объяснила Ноэми. — Хорошо, что ты будешь работать у него, а не ходить по полям.

И работала Руфь у Бооза, подбирая колоски, пока не кончилась жатва ячменя и жатва пшеницы. А жила она у свекрови своей: Однажды Ноэми обратилась к Руфи:

— Дочь моя! Я узнала, что Бооз, родственник наш, в эту ночь веет со служанками ячмень на гумне. Так что ты умойся, натрись благовониями, принарядись и отправляйся на гумно, но не показывайся этому человеку, пока он не кончит есть и пить. Когда же он ляжет спать, найди это место и устройся у ног его. И пусть будет то, что ему угодно.

Бооз, отужинав, устроился на ночлег у стога. Руфь, же тихонько прошла и легла у его ног. В полночь проснулся он и видит, что у ног его женщина.

— Кто ты? — спросил он.

— Я — Руфь, твоя домашняя рабыня^{246}, — сказала она. — Возьми домашнюю рабыню под крыло свое, ибо я чужестранка.

— Благословенна ты от Бога, дочь моя^{247}, — проговорил Бооз. — То, что ты сделала, лучше твоих прежних добрых дел. Ведь ты не пошла за молодыми людьми, ни бедными, ни богатыми. Не бойся, я сделаю все, что ты скажешь, ибо у всех ворот города моего знают тебя как честную женщину. Я поступлю с тобой как родственник, хотя есть родственники ближе меня. Спи спокойно до утра.

И спала она до утра, и встала прежде, чем один мог познать другого. Бооз же ей сказал:

— Подай верхнюю одежду, что на тебе, и подержи ее.

И держала она ее, он же отмерил шесть мер ячменя, помог ей взвалить куль на спину, а сам отправился в город.

Пришла Руфь к свекрови своей и сказала, опуская куль на пол:

— Это шесть мер ячменя, которые он дал мне, сказав: «Не ходи к свекрови своей с пустыми руками».

— Останься, дочь моя, пока не станет все известно, — сказала Ноэми. — Ибо этот человек не успокоится, пока сегодня же не кончит все дела.

Так и было. Бооз пришел к воротам и сел возле них. Показался родственник, тот самый, на которого ночью намекал Бооз. Он крикнул ему.

— Подойди ближе и сядь.

Тот так и сделал. Тогда Бооз дал знак стоявшим поодаль десяти старейшинам. Они также подошли и сели.

— Так вот, — сказал Бооз родственнику своему. — Поле, которое принадлежало брату нашему Элимилеку, продала Ноэми, возратившаяся с полей моавитян. Сообщаю тебе при свидетелях: выкупи это поле, если хочешь, а если не хочешь, прямо скажи, потому что по родству к Ноэми после тебя я.

— Я готов выкупить, — сказал родственник.

— Но если ты выкупишь, — продолжал Бооз, — то у тебя будут обязанности по отношению к моавитянке Руфь, жене умершего. Готов ли ты восстановить имя умершего на поле его?

— Нет, — ответил родственник. — Не могу я взять ее к себе. Прими ты на себя обязанности родства.

А прежде в Израиле при выкупе или обмене было так: для подтверждения сделки одна из сторон снимала башмак и передавала другой стороне.

Родственник снял с себя башмак и, передавая его Боозу, сказал:

— Купи!

Бооз встал и, обращаясь к старейшинам и собравшемуся народу, сказал:

— Вы свидетели, что я покупаю у Ноэми все, что принадлежит Элимилеку, а также все, чем владели Хилеон и Махлон. Также и Руфь, жену Махлона, беру я себе в жены, чтобы оставить имя умершего на поле его и чтобы не испарилось имя умершего между братьями его и у ворот его местности. Вы теперь этому свидетели.

Народ же, бывший у ворот, и старейшины сказали:

— Мы свидетели. Да сделает Господь жену, входящую в дом твой, как Рахиль, как Лию, которые обе устроили дом Израиля. Богатей же, и да славится имя твое в Вифлееме! Да будет твой дом, как дом Фареса, которого родила Фамарь Иуде, от семени, которое пойдет от этой молодой женщины.

И взял Бооз Руфь в свой дом, и сделалась она его женой, и он вошел к ней. Господь дал ей беременность, и родила она сына.

И женщины говорили Ноэми:

— Благословен Господь, что он не оставил теперь тебя без родственников. Да будет славно это имя у Израиля. И будет он тебе отрадой и кормильцем твоим в старости, ибо его родила сноха, которая любит тебя, которая для тебя лучше семерых сыновей. — И взяла Ноэми это дитя, и носила его на руках своих, была она ему нянькой. И нарекли соседки младенца именем Овид^{248}.

^{Вместе с псевдопророком Ионой читатель попадает в странный мир добрых людей. Это корабельщики, выбрасывающие виновника своих бед за борт со словами сожаления, а затем обращающиеся в истинную веру. Это ниневийцы во главе со своим царем, облачающиеся в траур и приносящие покаяние. Это Иона, проявляющий непослушание Господу. Да и Яхве, проповедующий идею всепрощения, не похож на знакомого нам бога-воителя, непримиримого к своим врагам.}

^{Странная книга — так иногда называют книгу Ионы вместе с некоторыми другими книгами Ветхого завета. Сам ее сюжет не имеет ничего родственного в библейской литературе. Близкую ему параллель мы обнаруживаем в греческом мифе об этрусках (тирсенах), захвативших бога Диониса. Совпадение имен владельцев корабля (тирсены и таршиш), близость имен героев (Дионис и Иона), а также сказочный сюжет, связанный с крупными морскими животными (рыба, проглотившая, а затем выплюнувшая Иону, и дельфины мифа о Дионисе), — все это говорит о знакомстве автора книги Ионы с греческим мифом, изложенным в одном из гомеровских гимнов, или с его устным вариантом филистимского происхождения.}

^{Исследователи обратили внимание на карикатурные черты в облике Ионы. Трудно сказать, с чем они связаны — с аллегорическим характером произведения или с противоречиями среди отдельных групп пророков? Во всяком случае, книга не противоречит идее всемогущества Яхве, что гарантировало ей включение в канон.}

^{Точное время написания книги Ионы не может быть установлено. Полемика против иудейской обособленности среди народов как будто делает невозможной ее создание в период до вавилонского пленения. Ниневия, столица могущественной Ассирии, павшая в 612 г. до н. э., к тому времени была уже давно исчезнувшим городом. В тексте книги попадается много следов арамейского языка, вошедшего в употребление у евреев после возвращения из Вавилона. Встречается выражение «Бог небес», часто употребляемое в книгах Хроник. Это позволяет отнести написание книги Ионы к V–II вв. до н. э.}

И обратил Бог к Ионе, сыну Амафа, слово свое:

— Встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй там, ибо я узнал о его злодеяниях.

Встал Иона, но направил свои стопы в Таршиш, подальше от лица Божьего. Он прибыл в Иоппу, отыскал там таршишский корабль, отдал плату за проезд и отплыл.

Бог же, обнаружив непослушание Ионы, воздвиг на море бурю великую. Видя близкую гибель, устрашились мореходы. Каждый стал взывать к своему Богу, а когда это не помогло, они начали сбрасывать за борт кладь, чтобы облегчить судно. Иона же боялся обращаться к тому, от кого бежал. Он спустился вниз и заснул.

И явился к нему кормчий, чтобы сказать:

— Зачем ты спишь? Лучше бы помолился своему Богу, может быть, он вспомнил бы о тебе и о нас и мы бы остались живы.

Иона не тронулся с места, корабельщики же стали метать жребий, чтобы узнать, из-за кого их постигла беда. И пал жребий на Иону. Тогда они спустились за ним и подняли на палубу, заливаемую волнами.

— Скажи, — обратились они к нему, — из-за чего с нами эта напасть? Кто ты и откуда? Где твоя страна, из какого ты народа?

— Израильтянин я, — признался Иона. — Я чту Бога, сотворившего небо и землю.

Ужаснулись корабельщики, когда Иона поведал им, что бежал от такого великого Бога. В таких случаях они, не раздумывая, бросали человека за борт, но страх перед таким Богом заставил их спросить у несчастного грешника:

— Что нам с тобою сделать, чтобы море утихомирилось?

— Бросьте меня за борт, — ответил Иона, — и море утихнет. Я точно знаю, что эта буря из-за меня.

Но корабельщики все же не послушали Иону, а стали грести изо всех сил, надеясь пристать к берегу. Но море продолжало бушевать. Видя, что все их усилия напрасны, корабельщики обратились к Господу Ионы:

— Молим тебя! Да не погибнем мы за душу этого человека, да не вменишь ты нам в вину кровь невинного, ибо все в твоей воле и в твоих руках.

Сказав это, они схватили Иону и швырнули его в бушующие волны. Едва Иона коснулся воды, как ярость моря стихла так же внезапно, как началась. И напал на корабельщиков великий страх, и принесли они Богу жертвы, и дали ему обеты.

Недолго Иона барахтался в воде, ибо по воле Бога на поверхность моря поднялась огромная рыба и взяла тонущего в чрево свое. И был Иона в чреве чудовища три дня и три ночи, вознося в скорби своей жаркие молитвы о спасении.

— Ты слышишь ли меня, о Боже? Ибо из чрева я молю, из преисподней. Ты вверг меня в пучину, в самое сердце моря, и потоки окружили меня. Все воды твои и волны твои надо мною. Отринут я от очей твоих и не знаю, увижу ли твой храм. Проникли воды в мою душу, бездна обняла меня, обвита голова моя травою морскою. Спустился я до основания гор, земля своими запорами замкнула меня. Но ты, Боже, можешь извлечь душу мою из преисподней. Ибо я вспомнил о тебе, я верю, что мольба моя дошла до тебя, до святого храма твоего. Ибо я не из тех, кто почитает суетных и ложных богов, кто недостоин милосердия твоего. И обещаю я принести тебе жертву, а то, что обещал, выполню. Ведь у Бога моего спасение мое.

Слушая это, Бог приказал рыбе изрыгнуть Иону на берег.

Не успел Иона опомниться, как услышал обращенное к нему слово Божье:

— Встань, шествуй в Ниневию, город великий, проповедуй там то, что я тебе прикажу.

Встал Иона и отправился в Ниневию. Была же Ниневия у Господа городом великим. Для того чтобы ее обойти, понадобилось бы три дня. И стал Иона ходить по городу. Не останавливаясь ни на миг, он взывал:

— Знайте, что стоять вашему городу осталось сорок дней, после чего он будет разрушен.

Не усомнились ниневийцы в пророчестве Ионы. Они объявили пост, оделись в рубища от мала до велика. И царь их, услышав о вещании Ионы, покинул трон, снял царское одеяние, облачился в рубище и сел на пепле. И повелел царь Ниневии сказать от своего имени и от имени своих вельмож:

— Пусть люди не едят и не пьют. Пусть и скот не ходит на пастбище. Пусть люди облекутся в рубище и что есть сил вопят к Богу. Пусть они откажутся от нечестия, от насилия рук своих. Кто знает, ведь Бог может оказать нам милость свою, утолить свой гнев! И мы тогда не погибнем.

Бог все это видел и слышал. Пожалел он о том, что обещал навлечь на Ниневию беды, и не навлек их.

И стало обидно Ионе. Досада овладела им, и взмолился он Богу:

— Вот, говорил я еще тогда, когда был на своей земле, намереваясь бежать в Таршиш, что ты в благости своей, долготерпении, милосердии отменишь свою кару. Теперь же я вижу, что был прав. Поэтому возьми мою душу, ибо мне лучше умереть, чем жить.

Выслушав эти слова, Бог спросил:

— Почему это тебя так огорчило?

Иона же молча покинул Ниневию, устроил себе шалаш и сел, чтобы видеть, что станет с Ниневией.

Тогда вырастил Бог клещевину, и она поднялась над Ионою так, что его голова была закрыта тенью. Очень обрадовался Иона растению и забыл о своем огорчении. Но на следующий день Бог наслал на клещевину червя, и она засохла. Стало печь Солнце голову Ионы, так что он изнемог и снова стал просить себе смерти.

И снова спросил Бог Иону:

— Неужели ты так сильно огорчился из-за растения сего?

— Да! — ответил Иона. — Смертельная это горечь.

— Так вот, — продолжал Бог, — ты пожалел растение, над которым не трудился, которое не взращивал, какое выросло в одни сутки и в то же время, в те же сутки пропало. Как же мне не пожалеть Ниневии, города великого, в коем более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и притом много скота^{249}?

^{Книга «Эсфирь» посвящена драматическим событиям времен пребывания депортированного народа в Персии и связана с царствованием персидского царя Ахашвероша, которого часто отождествляют с Ксерксом (486–465 гг. до н. э.). Главные ее персонажи, наряду с царем: израильтянка Эсфирь, ставшая персидской царицей, ее родственник Мардохей, страж дворцовых ворот, и злой визирь Хаман, замысливший уничтожить ненавистный ему народ.}

^{Несмотря на то, что эта новелла диаспоры привязана к определенному времени, ее историческая основа вызывает серьезные сомнения. Влияние царицы, тем более чужестранки, на решение государственных вопросов, как это рисуется в новелле, трудно представить. Израильтянин вполне мог находиться на царской службе и охранять ворота, но соперничество служителя такого ранга с могущественным визирем — явный вымысел.}

^{Не оставляет сомнений, что новелла об Эсфири сконструирована для объяснения праздника пурим, впервые упомянутого во второй книге Маккавеев в связи с победой иудейских повстанцев над царем Сирии. Нет никакой уверенности в том, что этот праздник возник в персидскую эпоху. Он мог существовать в более раннее, вавилонское время. В греческом добавлении к книге «Эсфирь» в Септуагинте сообщается, что некий Досифей (иудей с греческим именем) доставил перевод книги Эсфирь в Египет для царя Птолемея. Под этим Птолемеем могли мыслиться Птолемей IX (правивший в 114–113 гг. до н. э.) и Птолемей XI (78–77 гг. до н. э.). Эти даты позволяют отнести время написания книги приблизительно к концу II в. до н. э.}

^{Это было время ожесточенной конфронтации между Иудеей и эллинистическим миром в лице царя, правившего осколком некогда могущественной державы Селевкидов (в свою очередь осколка державы Александра Македонского). Этот осколок, который можно условно назвать Сирией, был тюрьмою народов, обладавших древней государственностью и культурой, — финикийцев, иудеев, армян, сирийцев, халдеев и многих десятков других. Каждый из этих народов облагался данью и другими повинностями, должен был принимать на постой воинов. При этом не имелось каких-либо правовых гарантий ни в объеме повинностей, ни в осуществлении представляемой тому или иному городу и народу автономии. Так, царь Антиох IV, нарушив существовавшие договоренности, приказал внести в храм Яхве в Иерусалиме статую Зевса и запретил исполнение собственных религиозных обрядов. Это и было поводом для восстания, охватившего в 165 г. до н. э. всю Иудею.}

^{Написание книги «Эсфирь» приблизительно в это время в полной мере согласуется с описываемой в ней ситуацией. Речь шла о геноциде прошлых времен, которого удалось избежать с помощью Яхве. Это был прецедент, и мало кого интересовало, в какую эпоху он происходил, была ли Эсфирь супругой вавилонского или персидского царя. Важно было этим примером вдохновить современников, которым также угрожало поголовное истребление.}

^{Книга Даниила относится к числу поздних в Ветхом завете. Это одна из немногих библейских книг, имеющих точную дату (между 167 и 164 гг. до н. э.). В еврейском тексте Ветхого завета она отнесена к писаниям и помещена после книг Эзры; в Септуагинте, напротив, находится среди книг главных пророков, непосредственно после книги Иезекииля. Книга написана на двух языках: начата на древнееврейском, продолжена на арамейском и закончена на еврейском.}

^{Главный герой повествования — еврей Даниил, депортированный в Вавилон и оказавшийся там с тремя другими юношами при дворе Навуходоносора, правителя Нововавилонского царства. У автора книги нет точных данных ни о Нововавилонском царстве, ни о державе индийцев и персов, возникшей на его развалинах. Само имя Даниил («Бог судит» или «Бог мой судья») встречается как в еврейском, так и в других семитских языках. Известен древний Даниилу, мудрец и судья, с которым связаны мифы Угарита. К ветхозаветному Даниилу он не имеет отношения. В книге Иезекиила упоминаются два неизраильских персонажа с этим именем.}

^{В ходе раскопок в районе Мертвого моря было найдено несколько фрагментов книги Даниила на арамейском языке, датируемых III–I вв. до н. э. Имеет отношение к Даниилу и найденный там же отрывок молитвы вавилонского царя Набонида, в котором упомянут «муж иудейский из изгнанных в Вавилон».}

На третий год правления Иакима, царя иудейского, пришел Навуходоносор^{253}, царь Вавилона, под Иерусалим и осадил его. И не устояли иудеи перед могуществом вавилонянина, и отдались ему в руки. И отправил он иудеев в Сенаар, в землю богов своих, и перенес из храма Яхве священные сосуды в свои храмы. Затем он приказал юношей иудейских, у которых не было телесных недостатков, обучать службе при дворе и дать им знание литературы и языка халдеев. И были между ними Даниил, Анания, Мисаел и Азария. Дали им халдейские имена.

Должны были они есть каждый день яства с царского стола и пить вино, которое он пил^{254}. Верный Яхве, не хотел Даниил есть нечистую пищу^{255}. Поэтому он попросил, чтобы ему и его товарищам давали одни овощи и воду.

Царедворец, ведавший кормлением юношей, услышав эту просьбу, сказал:

— Не могу я пойти против царя. Увидит он, что вы похудели, и снимет с меня голову.

— Корми нас так десять дней, — ответствовал Даниил. — И если мы похудеем, то поступай с нами, как тебе угодно.

Через десять дней Даниил и его друзья не стали худее тех, кто ели мясо. И им перестали давать мясо и вино. Они ели и пили ту пищу, какую хотели.

Тем временем воцарился на севере Месопотамии царь персов Кир^{256}, взявший под власть свою многие народы. Видел Навуходоносор силу его, и стало ему неспокойно на сердце. Днем он размышлял, как избежать столкновения с Киром, а по ночам к нему стали являться пугающие сновидения. Однако, просыпаясь в поту, он не помнил, что ему снилось. Тогда он велел привести мудрецов и гадателей, чтобы они истолковали его сон. Но они не могли этого сделать и сказали:

— О, царь! Нет на земле человека, который знал бы то, что снилось другому.

Рассвирепел Навуходоносор и приказал казнить всех мудрецов и гадателей. Тогда вышел вперед Даниил и попросил у царя три дня срока. Все эти три дня молился Даниил. Вспомнил Яхве, что Даниил не возгордился, не стал есть царскую пищу, а ел то, что положено по Закону. И открыл Яхве Даниилу сон Навуходоносора, и истолковал его.

— О, царь, — сказал Даниил, явившись к Навуходоносору. — Перед тем, как уснуть, ты размышлял о том, что станет с царством твоим. Когда же сон смежил твои глаза, тебе предстал истукан страшного вида с головой из чистого золота, с руками из серебра, с медным чревом, с ногами же частью глиняными, частью железными. Потом ты увидел, как от горы отвалился камень, сваливший истукана и смешавший золото, серебро, медь, железо и глину в одну кучу. Стала она легкой, как мякина на гумне после того, как по колосьям пройдут быки. Ветер разнес ее, развеял без следа. Камень же, разбивший истукана, стал расти, как тесто на дрожжах, сделался величиною с гору и наполнил всю землю.

— Да! Да! — перебил царь Даниила. — Я видел именно этот сон. В чем же его значение?

— А в том, — продолжал Даниил, — что золотая голова — твое царство, ибо ты глава над людьми, царь над царями. Но не вечно царство твое. Бог поставит ниже тебя серебряное царство, за серебряным медное, за медным железное. Будет оно с силою этого металла крушить и раздроблять все. Но не вечным будет и оно, ибо ты видел, что железо было соединено с глиной. Настанет день, и Бог устроит на земле свое царство. И будет оно крепким и вечным, как камень. Вот как объяснил мне твой сон Бог наш Яхве.

И упал Навуходоносор ниц перед Даниилом, и сказал ему:

— Воистину твой Яхве — Бог богов, как я царь царей, ибо он открыл тайну, не доступную никому.

И дал Навуходоносор Даниилу великие дары, и поставил над мудрецами вавилонскими.

^{Драматическая история крушения Нововавилонского царства превращена в новеллу, объясняющую падение Вавилона преступлением против Яхве. Пророк Даниил, верный Яхве, противостоит идолопоклоннику Валтасару. Посредницей между этими персонажами-антиподами выступает царица, напомнившая сыну о благодеяниях отца иудейскому пророку. Загадочные слова на стене (ме́не, те́кел, упа́рсин, пе́рес) — арамейские слова, встречающиеся как монетные легенды. Мене — мина, равна 60 весовым единицам, текел — сикль, равный одной единице, перес — парсин, равный полмине или тридцати текелям, в целом же это выраженная числами длительность Нововавилонского царства. Интерпретация, предлагаемая библейским автором, исходит из того, что два первых слова — это глаголы «исчислен», «разделен» и третье слово «перес» означает «персы».}

^{Мифы древних иранцев, потомками которых являются не только обитатели современного Ирана, но также Афганистана, южной части Средней Азии и Северного Кавказа, сохранились в одном из величайших памятников мировой литературы — «Авесте», складывавшейся так же, как и Библия, на протяжении целого тысячелетия, «Авеста» является священной книгой некогда широко распространенного религиозного течения — зороастризма, ныне почти полностью вытесненного с территорий его первоначального распространения исламом и христианством. Основателем зороастризма является пророк Заратуштра (Зороастр) — реальное историческое лицо, как все другие основатели мировых религий. Но точное время жизни его неизвестно (около VI в. до н. э.), а биографические данные сомнительны. Бесспорно лишь то, что Заратуштра происходил из знатного рода Спитамов, проповедовал у себя на родине, был изгнан (нет пророка в своем отечестве!) и убит одним из своих многочисленных недругов.}

^{«Авеста» излагала учение Заратуштры. Согласно ему весь мир строго разделен на две сферы: добра и зла, света и тьмы, порядка и хаоса, — пребывающие в вековой борьбе. Миру добра служат благие боги, миру зла — злые боги и духи. Человек, обладающий душой и телом, принадлежит этим мирам и втянут в их борьбу, обладая возможностью свободного, сознательного выбора своего места в ней. Смысл зороастризма в том, чтобы облегчить этот выбор между добром и злом, направить каждого к добру, отвратить зло с помощью молитв и заклинаний.}

^{Зороастризм, более чем какая-либо другая древневосточная религия, приблизился к единобожию в той его классической форме, которую выработал яхвизм. Приверженцы Заратуштры верили в существование высшего божества, «творца скота, воды и растений» Ахурамазды («Владыки Всеведающего»), рядом с которым находились его помощники Арту Вахишта и Воху Ману, воплощающие благие материальные силы — огонь и скот. Они же мыслились как абстрактные понятия из духовной сферы — слово и дело. Ахурамазда, Арту Вахишта и Воху Мана составляли троицу небесных богов, которым соответствовали духи, олицетворявшив определенные субстанции — металлы, землю, воду, растительность. Эта же троица в свою очередь мыслилась как социальные и моральные категории: прочная власть, преданность, здоровье, жизненная сила.}

^{Олицетворением и хранителем договора и согласия в авестийской мифологии являлся бог Митра. Митру чтили как защитника согласия между людьми, врага всяческих распрей и раздоров, выпрямителя границ, охранителя общественной стабильности. Отождествленный позднее с Солнцем, он стал также богом, дарующим жизнь и дающим сыновей. Помощниками Митры считались «потомок Воды» Апат Напат (божество, родственное италийскому Нептуну), а также Бага, имя которого, употреблявшееся как синоним Ахурамазды и Митры, дало происхождение нашему слову «Бог».}

^{Ахурамазде как верховному божеству и предводителю сил добра в авестийской мифологии противостоит Ангро-Майнью («Злая мысль»), в котором видели главу сил зла. Ангро-Майнью (Ариман) мыслился членом троицы зла, куда входили, кроме него, Друджа («Злое слово») и Айшма («Злое дело»). Ему же был подчинен сонм злых духов — дэвов.}

^{Присяга приверженца зороастризма, дошедшая до нас в позднем тексте, гласила: «Проклинаю дэвов… Доброму, исполненному блага Ахурамазде я приписываю все хорошее, и все лучшее — ему, носителю Арты, сияющему, наделенному благодатью. Его творение — скот, и Арта, и свет, чьими лучами наполнена обитель праведников. Я выбираю для себя святую, добрую Арамаити. Пусть она будет моею. Отрекаюсь от хищения и захвата скота, от причинения ущерба и разорения тех, кто чтит Ахурамазду. Отрекаюсь от сообщества с мерзкими, вредоносными, неартовскими, злокозненными дэвами, самыми лживыми, самыми зловонными, самыми вредными для всех существ… Именно так учил Ахурамазда Заратуштру на всех беседах, на всех встречах, на которых Азурамазда и Заратуштра говорили между собой».}

^{Из этого символа веры проясняется место Заратуштры, во многом аналогичное месту библейских пророков: он общается с верховным божеством. Он посредник между ними и верующими. Но на этом кончается сходство и начинаются различия. Зороастризм не выделяет человека как венец творения. Материальная сторона не противопоставляется духовной. Ведь «скот» одновременно мыслится как божественное слово, родственное арте («правде»). Тот, кто заботится о скоте, привержен божественному слову. Зороастризм снимает противоречие между миром вещей и миром души.}

^{Как уже говорилось, «Авеста» создавалась на протяжении целого тысячелетия. К счастью, ее древнейшая часть — «Гаты» — не были отредактированы в духе поздних религиозных взглядов, как это случилось с библейскими псалмами. «Гаты» сильно отличаются по форме и содержанию от других частей «Авесты». Они долгое время хранились в памяти и были записаны уже после падения державы персидских царей Ахеменидов.}

^{О «Гатах» как произведениях VII в. до н. э., возникших не на Иранском плоскогорье, а на территории Средней Азии, говорит облик воссоздаваемого на их основании общества. Авторы «Гат» ничего не знают о городской жизни, имевшей на Иранском плоскогорье тысячелетнюю историю.}

^{Заратуштра, а он, скорее всего, автор проповедей в стихотворной форме, обращается к пастухам и земледельцам. Но городская жизнь была достаточно развита и в Средней Азии, где глубокую древность имел, например, город Мараканда (Самарканд). Где же в Средней Азии была среда, породившая Заратуштру? Отвечая на этот вопрос, среднеазиатский иранист В. И. Абаев сравнил поучения Заратуштры с образом жизни и религией кочевников-скифов, народа иранского происхождения. Это сравнение позволило сделать вывод: Заратуштра — выходец из племенной периферии, окружавшей долины рек Амударьи и Сырдарьи. Таким образом, его врагами в Средней Азии оказалось городское ремесленное и торговое население. Но и в землях Ирана в период существования Мидийской и затем Персидской держав учение Заратуштры не могло встретить полной поддержки. Это ясно хотя бы из того, что во времена Ахеменидов производилось захоронение трупов, что считалось зороастрийцами величайшим грехом — осквернением земли. В то же время персидские цари объявляли себя противниками дэвов. Таким образом, во времена Ахеменидов ортодоксальный зороастризм не был господствующей религией. Он существовал в ослабленной, компромиссной форме, и лишь с падением Персидской державы Ахеменидов произошло возрождение зороастризма в его первоначальной форме, чему способствовала запись «Гат».}

^{Заратуштра был реформатором ранее существовавшей религии, какими являлись за пределами Ирана Моисей, Будда, Христос. До Заратуштры иранские племена, называвшие себя ариями, имели свою «языческую мифологию». Остатки ее сохранились в первой книге «Авесты» — «Вендидад» («Кодекс, данный против дэвов»), а также в преданиях народов иранского происхождения — таджиков, афганцев и др.}

^{В первой главе «Вендидада», представляющей поэтическое изложение мифической географии, в качестве четырнадцатой из стран, созданных Ахурамаздой, названа Варна четырехугольная, где родился Траэтоана, одолевший дракона Ажи-Дахака. История схватки героя с драконом Заратуштру не интересовала, но она сохранилась в народной памяти и соответственно в поздних иранских текстах III–VII вв. и в поэме Фирдоуси «Шахнаме» (X в.), воспевающей справедливых вождей и народных богатырей, воплощающей житейскую мудрость.}

^{Рассмотрение поздней стадии иранской религии не входит в нашу задачу, поскольку книга посвящена мифам древнего мира.}

^{В отличие от реальной географии, опирающейся на знание частей света, рек, гор, морей, мифическая география является перечислением легенд по географическому принципу. Авестийская мифическая география добавляет к этому свой принцип строгого деления мира на сферы добра и зла. Ахурамазда создает шестнадцать прекрасных стран, а его противник Ангро-Майнью добавляет в бочку меда ложку дегтя, наделяя прекрасную страну ужасными пороками. Само описание этих пороков интересно, поскольку оно характеризует зороастризм в его наиболее ранней форме. За шестнадцатью странами мифической географии стоят реальные страны, выявить которые не всегда удается. Это явное свидетельство глубокой древности текста.}

^{Представление о золотом веке присуще едва ли не всем развитым мифологиям. Мы уже познакомились с их воплощением в шумерской и библейской мифологиях — Тильмуном и Эдемом. В авестийской мифологии золотой век — царствование первочеловека Йиму, назначенного Ахурамаздой охранителем и смотрителем мира и получившего от верховного владыки золотую стрелу и золотую плеть. Сходная легенда народа иранского происхождения скифов говорит о четырех дарах — секире, чаше, плуге и ярме, что рисует более развитое общество, которому известны не только охота и скотоводство, но и земледелие. Расширение земли, трижды осуществленное Йимой, также подчеркивает интенсивный тип хозяйствования, присущий скотоводам.}

^{В легенде о расширении земли через каждые триста лет проявляется мифологический принцип троичности. Золотой век Йимы существовал три срока. Затем Йиму побеждает трехголовый дракон Ажи-Дахака, его же в свою очередь одолевает герой третьего поколения Траэтаона. Такие же циклы известны в хеттской, вавилонской, индийской и греческой мифологиях.}

^{Обращает на себя внимание рассказ о спасении семян жизни золотого века в четырехугольном сооружении. Это ковчег не только по форме, но и по назначению. Ведь его задача — спасти жизнь от разлившихся вод. Но сооружен он как первый защищенный и благоустроенный город, наподобие небесного Иерусалима Библии.}

^{Труд земледельца в понимании одного из авторов «Авесты» — не наказание за грехи, а занятие, угодное богам. Здесь снимается надуманное противоречие между богатством и бедностью. Богатый — это тот, кто угоден богу (по-авестийски «бага»), а угоден он ему своим трудом на земле. Бедный — это тот, кто не хочет трудиться, он — убогий. Он принужден стоять у чужого порога и глотать слюни. К нищему у авестийского бога никакого сочувствия, никакого милосердия. Ты не возделывал землю, и подыхай!}

^{Такое отношение к богатству, созданному трудом, характерно для всех народов, которые христианство называло языческими. В латинском языке слово «богатый» («дивес») также семантически связано со словом «бог».}

Молит вас Душа Быка: «Для кого вы меня создали? Кто меня сотворил? Гнев, насилие, грубость, грабеж связали меня. У меня нет иного пастуха, кроме вас. Дайте мне хорошие пастбища».

И спросил Творец Быка Арту: «Какой у тебя предусмотрен гений-покровитель для Быка, чтобы скотовладельцы давали бы ему вместе с пастбищем усердие и заботу, подходящую Быку? Кого вы назначили ему хозяином, чтобы он отвращал от него гнев вместе со злодеями?»

Отвечала Арта: «Нет хозяина, чтобы пасти Быка. Никто не назначен ему покровительствовать. Пусть обращается он к самому Ахурамазде. Ему ведомо прошлое дэвов и людей, а также и все их помыслы. Пусть он и решает!»

И обратились Душа Быка вместе с Душою Коровы-Матери к Ахурамазде: «С простертыми руками молим мы тебя вдвоем, моя Душа и Душа Коровы-Матери, приказать, чтобы не было ущерба честному человеку, скотоводу, среди злодеев, что его окружают».

Ахурамазда тогда ответил так: «Как вам только что объявлено Артой, в установленном мною порядке нет у Быка особых прав, нет у него ни небесного хозяина, ни покровителя. Бык не был создан не только в единстве с человеком, не только на одном уровне с ним, но и для пастуха, человека пастбищ. Вот что я, Ахурамазда, определил в своем постановлении вместе с Артой. На земле есть лишь один, который слышит мои наставления. Это Заратуштра из рода Спитамов. Это он хочет, чтобы были слышны хвалебные песни Ахурамазде и Арте. Он обладает сладостью слова».

И тогда возопила Душа Быка: «Как ты можешь говорить, что я должна довольствоваться бессильным человеком, чье слово пыль, я, жаждущая сильного хозяина?! Явится ли когда-нибудь тот, кто поможет ему?»

О, Ахурамазда, дай скоту силу и величие Арты! Пусть Воху Мана одарит покоем и величием! Разве я не ведаю, что Ахурамазда превосходит всех!

^{Индия — полуостров, не уступающий по территории всем странам Переднего Востока вместе взятым, отличается исключительным природным разнообразием. Высочайшие в мире снежные горы, царство вечной Химаваты («Зимы»). Могучие реки Инд и Ганг, братья Тигра, Евфрата и Нила, сыгравшие сходную с ними роль в создании земледельческих культур. Безжизненные пустыни, подобные пустыням Аравии и Ливии (Африки). Тропические леса с невероятным обилием диких животных, птиц, змей, насекомых. И такая же необъятная пестрота мифов! Оглушающие звуки! Яркие краски! Немыслимое богатство фантазии!}

^{В зеркале мифов Индии отразились не только кричащие контрасты природы, но также и ее сложная этническая история. Исконное темнокожее население встретилось в конце II тыс. с белокожими пришельцами ариями, теми самыми, с мифологией которых мы только что ознакомились. В рассказах индийцев о своих богах немало уже известных нам мифологических черт, но не меньше в них странного, непонятного, диковинного. Это обусловлено не только своеобразием природной среды, в которой оказались арии, но и многовековым взаимодействием их религиозно-мифологических представлений с мифами и верованиями местного населения.}

^{Понимание индийских мифов затруднено тем, что мы имеем дело не с одной, а несколькими мифологиями, сохраняющими связь и преемственность и в то же время отличающимися друг от друга. Если отвлечься от некоторых вариантов, это ведийская, индуистская, буддийская мифология. Каждая из них обладает собственными священными текстами.}

^{Основным источником для изучения ведийской мифологии и вообще самым древним памятником индийской словесности являются «Веды». Это сборники (самхиты) заклинаний, молитв и гимнов духам и богам, исполнявшихся во время жертвоприношений и других религиозных обрядов, начавших складываться на рубеже II–I тыс. до н. э., когда арии, покинув места своего первоначального обитания в Пенджабе, передвинулись в долину Ганга. Здесь появились первые государства ариев, что потребовало создания государственного культа и жречества. В жреческих школах с X по VI в. до н. э., видимо, составились и оформились сборники, еще долго продолжавшие храниться в памяти.}

^{Наиболее архаический материал вошел в сборник «Ригведа». Само это название означает «Веда гимнов». В гимнах, естественно, не может быть связного рассказа о духах и богах, но у безымянных певцов, создававших эти гимны, равно как и у певцов, их исполнявших, такие представления имелись. На основании гимнов «Ригведы» и других подобных сборников вед современные ученые воссоздают то, что мы называем мифами.}

^{«Веды» раскрывают обширный и пестрый мир богов самых разных уровней, высших и низших. Многочисленны были боги, олицетворявшие силы природы, от которых всецело зависел человек.}

^{Владыкой вод, небесных, земных, подземных, а также их олицетворением в «Ведах» выступал бог Варуна. Поскольку воды мыслились как первооснова жизни, его называли вседержителем и творцом, создавшим мир и удерживающим его, заполняющим воздушное пространство, освещающим небо и землю, дающим движение Солнцу.}

^{Первоначально Варуна был главным богом индоариев, но затем он был оттеснен богом-воителем и грозовиком Индрой, который принимает на себя многие первоначальные функции Варуны, становится богом, обеспечивающим существование космоса. После оттеснения Варуны Индрой за ним оставалась роль хранителя космического порядка и человеческих законов, вершителя правосудия.}

^{Имелась группа богов, представляющих различные проявления Солнца. Главный из них — Су́рья. Солнце — его глаз, но и сам он — око богов. Это благостный бог, рассеивающий мрак, дарующий богатство и здоровье. Пуша́н («Расцветающий», «Пухнущий») — солнечный бог, воплощающий плодоносящую силу Солнца, и, соответственно, он передвигается по небу на колеснице, запряженной козлами, плодовитыми животными, в то время как колесницу Сурьи влекут не животные, а лучи. Савита́р — также солнечный бог. Он пробуждает вселенную ото сна, дает ей свет, благословляет ее. К солнечным божествам относили и Ви́шну, одного из главных космических богов, воплощающих знакомый нам по авестийской мифологии принцип троичности. Вишну делает три шага, покрывая ими всю вселенную, при этом третий шаг, приходящийся на высшее небо, скрыт от взгляда смертных.}

^{Как и другие индоевропейские народы, индийцы почитали зарю в виде юной девы, выезжающей на ночное небо на сверкающей колеснице. Индийская Аврора носила имя У́шас и находилась в родстве с небом и Сурьей. Оставаясь девой, она в то же время считалась матерью небесных близнецов Ашвинов, подобных греческим Диоскурам.}

^{Атмосферными явлениями, помимо Индры, ведали мару́ты, божества бури, ветра, грома и молнии, стремительные юноши, вооруженные золотыми топорами, копьями, стрелами, ножами. Они носятся по небу, принося ветер, грозу, бурю, ломая скалы и деревья, давая жизнь и сея смерть.}

^{Всем богам как общности противостоят группы духов и демонов, видимо, таких же богов, но занимающих более низкое положение — а́суры, да́сы, ракша́сы, гандхарвы́, пиша́чи и др. Коллективизм богов и духов отражает первоначальную общность имущества и спаянность родовых коллективов — основной ячейки первобытного общества времени создания мифов о духах. Обращает на себя внимание, что женские божества у скотоводов-ариев занимают второстепенное положение. Это характеризует господство патриархальных отношений.}

^{«Веды» содержат имена более трех десятков богов. Но в одной из «Вед» говорится о 3399 богах. Множественность богов — черта, присущая мифологиям и других индоевропейских народов: вспомним тысячу богов хеттов. Эти тысячи богов могли быть покровителями отдельных родов и племен или божествами отдельных этапов жизни человека, культовыми предметами (жертвенный стол, жертвенная солома), оружием, элементами природы (реки, горы, большие деревья, лекарственные травы).}

^{Образы этих богов не столь определенны, как в греческой мифологии, где они имеют человеческий облик. Создается впечатление, что мир богов только что вышел из хаоса. Он еще текуч и неопределенен. Они то люди, то животные, то абстрактные понятия типа Вач («Речь»), Адити («Несвязанность»), Тапас («Космический жир»). Иногда, подобно недоноску Аруне, они имеют сформировавшиеся голову и туловище, но у них отсутствуют ноги. У бога Савитара видны одни золотые руки, поднятые в благословении, не связанные с туловищем и тем ярче выражающие его сущность. У бога-творца Тваштара — одна рука, но с топором, орудием созидания.}

^{С некоей радостью узнавания мы встречаем среди индийских богов наших недавних персонажей: Митру, Апам-Напата, царя золотого века Йиму с несколько видоизмененным именем Яма, напиток хому (в форме сомы), И это нас не удивляет, ибо нам известно, что создателями обоих мифологий был один народ — арии. Но нас не сможет оставить равнодушным то, что среди ведийского пантеона мы обнаруживаем точные соответствия богам народов древней и новой языческой Европы: Дьяус-Питар — Юпитер, Параджанья (бог грозы) — литовский Перкунас, славянский Перун, Ушас — латышская Усиньш, Маруты — латинский Марс и, наконец, дэва (бог) — латинское деус. И мы уже начинаем вслушиваться в звучание ранее чуждых нам имен индийских богов и священных понятий: Агни (конечно, огонь), Ваю, Вата (вей, ветер), Веды — ведать, ведун, ведьма. Да, «Веды» — это знание, в смысле «знание — это сила», но сила конкретная, обращенная к загадочному для древнего человека миру сверхъестественных сил, помогающая их умилостивить, а порой и заставить выполнить чуждую им волю.}

^{На протяжении веков менялись языки народов Индии и их представления о богах. «Веды», сохранявшие значение священных текстов, становились малопонятными. Потребовались комментарии к «Ведам», и они были созданы внутри тех же самых школ, в которых складывался ведийский канон. Это были поучения жрецам — «Брахманы». В них скрупулезно разъясняются детали жертвоприношений, а также даются толкования мифов, носящие умозрительный характер. Но в то же время в текст «Брахманов» вкраплены мифы, легенды и сказания как параллельные ведическим, так и им неизвестные, иногда более древние. К числу последних относится легенда о потопе, близкая мифам Месопотамии, и легенда о любви Пуруравасы и Урваши. Вторая группа текстов — «Араньяки» («Лесные книги»), связанные с символикой жертвенного акта.}

^{Философскую направленность «Брахманов» продолжает третья группа ведической литературы — «Упанишады». Это трактаты, написанные частично стихами, частично прозой. Их целью было обучение правильному исполнению древних обрядов и постижению скрытого их смысла. Так, если в ранних мифах создание различных частей мира рисуется как результат рассечения на части человека, приносимого в жертву, то в одной из «Упанишад» этот же человек истолковывается как Мировой разум, изначальная мысль и, более того, сознательная деятельность богов и людей представлена как его проявление. Комментируя «Веды», авторы «Упанишад» относятся к ним с некоторой долей иронии, как к памятнику дикарской поры, не дающему истинного знания. Так, говорится: «Те, кто выполняют «Веды», считая себя людьми знающими и учеными, на самом деле бредут, подобно слепцам, ведомым слепым поводырем, и не могут достигнуть цели». Таким образом, «Упанишады» противостоят «Ведам» как знание — незнанию, как мысль — призрачному миру религии. В «Упанишадах» разработаны учения о единстве живой и неживой природы, о круговороте рождений, ставшие основой индийской философии.}

^{Легенды и героические сказания, передаваемые из поколения в поколение, стали основой индийских героических поэм, подобных знакомому нам эпосу о Гильгамеше. Одна из них — «Махабхарата» рассматривалась самими индийцами как продолжение «Вед», считалась пятой «Ведой», предназначенной, в отличие от четырех первых, для простонародья. «Махабхарата» посвящена борьбе двух родов, Пандавов и Кауравов, за господство в царстве, расположенном в верхнем течении Ганга, со столицей Хастинапуром. Симпатия эпического поэта на стороне Пандавов, сыновей богов Индры, Вайю, Ашвинов, являющихся законными наследниками знаменитого рода Бхаратов. Кауравы завистливы и коварны, готовы на любое преступление. Несмотря на малочисленность Пандавов, им удается избежать расставленных их противниками ловушек, найти выход из, казалось бы, безвыходного положения. Дело доходит до грандиозного сражения на поле Куру, где Пандавы со своими сторонниками одерживают победу над войском Кауравов, однако погибают и сторонники Пандавов. В живых остаются лишь пятеро Пандавов. Вместе со своей общей супругой они уходят в Гималаи, чтобы стать отшельниками. Приключения героев разбавляются вставными эпизодами, отступлениями, составляющими, собственно говоря, суть грандиозной по объему и масштабу действий поэмы, которую называют «энциклопедией древнеиндийской жизни».}

^{«Махабхарата» отражает какие-то исторические события, межплеменные войны героического века (конец II тыс. до н. э.). Но нельзя сказать, были ли названные в поэме герои историческими лицами. Это особенность эпических поэм всех народов. Действительность преображена фантазией до неузнаваемости. В образах «Махабхараты» выражены представления о доблестях героев первобытнообщинного строя, но в то же время их деятельность характеризует порядки, существовавшие в развитых государствах. Это смешение эпох неудивительно. Поздние отрывки наслаивались на первоначальный древний костяк, обраставший чуждым ему «мясом». Этим «мясом» были предания, бытовавшие не в военной среде, в которой зародилась поэма, а в жреческой, брахманской. С былинами, прославлявшими кшатриев, произошло примерно то же самое, что с победными песнями Мариам и Деборы, включенными в Ветхозаветный канон. Они стали прославлять богов и жрецов. Да и сама запись поэмы была, видимо, осуществлена жрецами.}

^{В отличие от «Махабхараты» другая крупная поэма древних индийцев «Рамаяна» производит более целостное впечатление. Ее окончательная редакция, как полагают, осуществлена сказителем, близким придворным кругам, пытавшимся приблизить поэму к литературным канонам своего времени (III–IV вв.), Появляются лирические описания природы и некоторая психологическая мотивация поведения героев. Несмотря на архаичность сюжетной основы, уходящей в еще более древние времена, чем сюжет «Махабхараты», само изложение ближе к сказке, чем к строгому мифу.}

^{Наряду с героями и демоническими существами в «Махабхарате» и «Рамаяне» действуют боги. На первое место выдвигаются три бога; Брахма — бог-созидатель, Вишну — бог-хранитель, Шива — бог-разрушитель.}

^{В «Ведах» Брахма не упоминается, но некоторые его функции выполняет бог Праджапати, творец всего сущего, В «Махабхарате» Брахма имеет эпитеты Творец, Установитель, Распределитель, Наставник мира. Имя Праджапати также становится его эпитетом. В иконографии он изображался как бородатый муж с четырьмя телами, четырьмя лицами красноватого оттенка и восемью руками, в которых четыре веды, жезл, жбан со священной водою Ганга, жертвенная ложка, иногда также жемчужное ожерелье, лук и цветок лотоса. Место его обитания — величайшие горы Меру. Передвигается он обычно на лебеде. Как и некоторые другие боги, Брахма обладает даром перевоплощения. Приняв облик рыбы, он спасает прародителя человечества Ману от потопа.}

^{Вишну известен уже «Ведам», где он выполняет ту же функцию охранителя вселенной, которую измеряет тремя своими шагами. Но в «Ведах» он второразрядное божество, в «Махабхарате» же — величайший бог, отодвигающий Индру на задний план. Это выражается и в одном из его эпитетов — Атиндра («Более великий, чем Индра»). Вишну мыслился живущим в особой части неба, омываемой небесным Гангом. Он либо стоит в полном вооружении, либо возлежит на свернувшемся в кольцо змее Шешу. В его четырех руках сверкающий диск, обладающий свойством возвращения, раковина, булава, лотос или лук. Вишну обладает многочисленными обликами. Передвигается он на птице Гаруде.}

^{Шива мыслится обладателем мировой энергии, которая все приводит в движение, уничтожает и возрождает. В «Ведах» его предшественником выступает Рудра, в эпосе превращающийся в эпитет Шивы. Шива изображался с четырьмя или пятью лицами. Он — великий воитель, вооруженный мечом, луком, щитом, грозный противник демонов, и в то же время — отшельник, уединившийся на Хималаях и проводящий там века в одиночестве или со своей женой, обладающей множеством обликов и имен.}

^{Древнеиндийская литература в «Ведах», «Махабхарате» и «Рамаяне» содержит не только легенды и религиозные наставления. Она одновременно знакомит с жизнью и духовным развитием народов Индии.}

^{Как и у других народов Древнего Востока, в Индии мифы о происхождении мира составляют самый ранний слой. На протяжении столетий в разных частях огромного полуострова пульсировала и билась человеческая мысль в поисках ответа на вопросы: откуда все это окружающее нас великолепие, откуда мы сами? И другие народы задумывались над этими вопросами, но по разнообразию и богатству их мифологических решений Индия не имеет соперников.}

^{В индийских мифах о происхождении мира явственно выделяются две группы сказаний: собственно сотворение мира и защита новорожденного мира от чудовищ, готовых его поглотить и ввергнуть в изначальный хаос. На этом втором этапе богов-творцов сменяют боги-драконоборцы, уже знакомые нам под другими именами из иных мифологий.}

В начале не было ни сущего, ни не сущего. Не было ни воздушного пространства, ни неба над ним. Не было ни смерти, ни бессмертия. Не было дня и ночи. Но было нечто, что дышало, не колебля воздуха. И не было ничего, кроме него. Мир был сокрыт мраком. Все было неразличимой пучиной, пустотой, порожденной силой жара. Первым пришло желание, семя мысли. Потом появились боги. Но создали ли они мир? Откуда это творение появилось? Не создало ли оно себя само? Надзирающий над миром в высшем мире может об этом знать, а может и не знать^{282}.

Воды возникли ранее всех иных творений. Они породили огонь. Огнем же в них рождено Золотое яйцо. Неведомо, сколько лет оно плавало в безбрежном и бездонном океане. Из Золотого зародыша в яйце возник Прародитель Брахма. Он расколол яйцо. Верхняя часть скорлупы стала небом, нижняя — землей, а между ними Брахма поместил воздушное пространство. На земле, плавающей среди вод, он определил страны света, положил начало времени. Так была создана вселенная^{283}.

Оглядев все вокруг, Брахма увидел, что он один. И стало ему страшно. Поэтому он силой мысли породил из своих глаз, своих уст, правого и левого уха, из ноздрей шестерых сыновей. От них пошли боги, демоны, люди, птицы и змеи, исполины и чудовища, жрецы и коровы и многие другие существа, населяющие все три мира.

Передав власть богам и демонам, Брахма отправился отдыхать в тени, под ветвями шелковичного дерева^{284}. Отдых Брахмы, его «день», будет длиться миллиарды лет, пока не придет «ночь Брахмы» и созданный им мир вновь не станет огромной массой воды, которой придется ждать своего часа, рождения нового мирового яйца и появления нового творца Брахмы.

Сначала не было ничего живого, кроме первочеловека, тысячеголового, тысячеглазого, тысяченогого гиганта Пуруши. Лежал он, прикрыв землю своим огромным телом, и еще возвышался над нею на десять пальцев. Ведь Пуруша — это вселенная, которая была и которая будет. Таковы его величина и величие. Подступили к Пуруше боги, привязали, как животное при жертвоприношении, облили маслом и разделили на части^{285}. Его рот стал брахманом^{286}, руки сделались кшатрием^{287}, бедра — вайшьей^{288}, из ступней ног возник шудра^{289}. Луна родилась из его души, из глаз — солнце, из уст — Индра и Агни, из дыхания родился ветер, из пупа^{290} — воздушное пространство, из головы — небо, из ног — почва, из уха — стороны света. Так из первочеловека возникли миры.

^{В акте сотворения лежащей в основе растений жизненной силы участвуют два бога — Солнце и Сома («Месяц»). Однако их роль является нарочито неясной. Солнце — и отец, и одновременно женское начало, оплодотворяемое своим собственным жаром и превращенным в изначальный пар дождем.}

После воцарения Ямы в нижнем царстве Брахма разделил мир между владыками четырех стран света.

Индре достался Восток, благодатный край, первым открывающийся свету. Восток охраняется белым слоном Айраватой, главным из четырех мировых слонов, которые мягко держат землю. Восточной страной Индра управляет вместе с семью небесными мудрецами. Ему служат боги адитьи, апсары^{293}, гандхарвы^{294}. В его власти планеты и звезды, ветры и облака, а также святые отшельники и доблестные цари, населяющие поля Блаженных.

Яме достался Юг, страна, охраняемая двумя чудовищными псами Шарбарами, ведущими свою родословную от быстроногой Сарамы. Никто не ускользнет от их четырех глаз, обращенных к четырем странам света. Впрочем, сам Яма не ощущает ужаса, охватывающего каждого, кто проникает в его бескрайние владения. Ведь он обитает в золотом дворце, стены которого непроницаемы для воплей грешников. Слух Ямы услаждают хоры гандхарвов и апсар. Царство Ямы опирается на голову слона Махаладмы.

Варуна владеет Западом. Владыка вод живет в великолепном белом дворце на дне Океана, в окружении сказочных садов. На деревьях вместо листьев и плодов кораллы и драгоценные камни. Ни одному собирателю жемчуга не спуститься в такую глубину, не увидеть проплывающих по саду ярких рыб с выпученными от удивления глазами, не встретиться с асурами^{295}, спускающимися в царство Варуны, как смертные уходят в царство Ямы или в царство Индры.

Во власти Варуны четыре океана, реки, ручьи и источники. Слон Варуны Вамана стережет Запад.

Севером владеет Кубера, любимец Брахмы. Он сделал его стражем скрытых в земле сокровищ и подарил ему колесницу Пушпаку, летающую по воздуху. У Куберы живот, как шар, две руки, три ноги, восемь зубов и один глаз. Второй глаз Кубера утратил за позорящее бога любопытство, ибо он наблюдал за Умой, когда она оставалась наедине с Шивой. Ума прокляла соглядатая, но Шива после восьми столетий покаяния Куберы простил его, ибо не хотел быть в ссоре с соседом. Ведь владения Шивы также были на севере в горах владыки Зимы Хималая.

Кубера жил во дворце, подобно белому облаку. Его окружали якши, о внешности которых никто толком не знал: их представляли то сильными прекрасными юношами, то коротконогими карликами с отвислыми животами. Также мало знали и о других слугах Куберы — киннарах. Одни рассказывали о них, как о людях с конскими головами, другие, как о птицах с головами людей. Кубера славился гостеприимством. Его часто посещали боги, гандхарвы и апсары.

Таковы владыки четырех частей света, назначенные Брахмой, чтобы охранять мир.

Есть на земле несравненная гора Меру^{296}, отражающая всеми своими вершинами, горящими золотом, блеск Солнца. Неизмеримая, она недосягаема для грешных людей даже в мыслях. Бродят по ней страшные звери, цветут на ней дивные растения. На ее деревьях гнездятся птицы, оглашая воздух восхитительным пением.

Бесчисленное множество лет назад с неба на Меру сошли боги и, усевшись, стали судить-рядить о жизни, о старческих недугах и смерти, которой не избежать даже небожителям. Поскольку вокруг все было так прекрасно, стало богам страшно, что может наступить миг, когда они лишатся этой красоты. Загрустили боги.

Видя это, Всевышний^{297} сказал Брахме:

— Пусть боги и толпы небогов^{298} собьют великий Океан. Когда будут сбивать, возникнет амрита и вместе с нею появятся разные лекарственные растения и драгоценные камни.

Брахма же обратился к богам:

— Спахтайте Океан, о боги, и вы получите амриту.

Услышав это, боги дружно подступили к одной из вершин Меру, имя которой Мандара. Решили они пододвинуть ее к Океану, растворившему в своих соленых водах амриту, но не было у них для этого сил. Мандара возвышалась над землей на одиннадцать тысяч йоджан^{299} вверх и на столько же уходила вниз. Тогда боги призвали небогов, пообещав им по-братски разделить с ними амриту. Боги и небоги нажали на Мандару вместе. Но и это не помогло, так крепко держал Мандару тысячеголовый дракон Шеша, тот самый, на котором покоятся все семь материков.

— Шеша! Отпусти Мандару! — раздался с неба громоподобный голос Брахмы.

Шеша послушно опустил одну из своих голов. Мандара закачалась и могла бы упасть, если бы боги и демоны не подхватили ее, поставив на плечи. И двинулась на их плечах гора вместе со всеми своими обитателями к Океану.

Подойдя к нему, боги почтительно спросили:

— Выдержат ли твои воды, если мы их будем сбивать для получения амриты?

— Выдержат! — ответил Владыка вод. — Только вам придется уступить мне мою долю.

Тогда боги и небоги обратились к царю черепах, поддерживающему на своем панцире мир:

— Найдется ли у тебя место для Мандары?

— Найдется! — ответил бог-черепаха, подставляя свою спину.

Тогда Индра установил Мандару на панцире и укрепил ее. Другие боги тем временем обмотали Мандару змеем Васуки^{300}, как веревкой. За один конец бога змей взялись боги, за другой — небоги, и пахтанье началось.

Со свистом и грохотом завертелась, закружилась Мандара. С вершины ее полетели деревья с гнездившимися на них птицами и населявшими горные леса зверями. Цветы сами во время вращения, сплетаясь в венки и гирлянды, украшали богов. На небогов же обрушивались пепел и камни. Пламя, вырывавшееся из пасти Васуки, обжигало их и лишало силы.

Многие сотни лет вращалась Мандара, пока воды Океана побелели и стали походить на молоко, а затем, смешавшись с превосходнейшими земными соками, превратились в сливки, но амрита не появлялась. Тогда боги обратились к Брахме, подателю даров:

— Мы устали, о Брахма, амриты же все нет!

Брахма приказал Вишну помочь богам, и он придал им силу. И снова они стали вращать Мандару, пока из вод не показался Месяц^{301}, ясный, как самый близкий друг. Он испускал тысячи лучей и сиял прохладным светом. Вслед за тем появилась богиня Шри^{302} в белом одеянии, за нею хмельная Сура, а потом Белый конь^{303}, за конем дивный драгоценный камень, который украсил грудь Вишну, затем лекарь богов во плоти с белым сосудом в руках, источавшим божественный аромат. Небоги сразу поняли, что в сосуде амрита, и подняли вопль. Каждый кричал: «Это мое!»

Вишну, обладавший даром перевоплощения^{304}, принял облик девы небесной красоты и втесался в толпу жаждущих. При виде красавицы небоги потеряли рассудок и отдали ей сосуд с амритой, чтобы она распределила напиток по справедливости. Дева передала амриту богам, и те стали пить. Небогов, опомнившихся от любовных чар, охватило смятение. Одному из них удалось принять облик бога и пригубить сосуд с амритой. Заметили это Месяц и Солнце с высоты и возвестили всепреподобному Вишну о хитрости небога. Метнул разъяренный Вишну свой не дающий промаха диск, и скатилась огромная голова, подобная вершине горы, с туловища. С той поры, обретя от глотка амриты бессмертие, находится эта голова небога во вражде с Месяцем и Солнцем. Она преследует то одного, то другого, нагнав, впивается в их края и проглатывает. Но Месяц и Солнце тотчас выскальзывают из перерубленного горла. Поэтому лунные и солнечные затмения бывают недолгими. Иногда же голова обрастает длинным светящимся хвостом и становится кометой, внушающей смертным ужас.

Затем Вишну, покинув образ девы несравненной красоты, издал грозный клич и привел демонов в трепет. На берегу Океана между богами и небогами разгорелась из-за амриты ужаснейшая из битв. Тысячами посыпались стрелы и дротики, воздух рассекали мечи. Разрубленные диском, искалеченные мечами и дубинами небоги падали на землю. Их тела, обагренные кровью, образовывали горы. Боевые кличи и вопли достигали неба. Убедившись в превосходстве богов, уцелевшие небоги ушли под землю и в глубины соленых вод.

Добившись бессмертия и одержав победу над своими противниками, боги водрузили высокочтимую Мандару на ее собственное место, после чего, оглашая радостными криками воздух и небо, разошлись своими путями. Индра же передал сосуд с амритой под надежную охрану.

^{Миф о создании дня и ночи принадлежит к числу широко распространенных у разных народов календарных мифов. Установление последовательности дня и ночи, а также сезонов года приписывается богам. В отличие от библейского мифа, где день появляется после вечной ночи, как части изначального хаоса, в индийском мифе изначально существует день, а ночь является вторичным явлением.}

^{Ману («Человек») — первопредок, первый человек. В «Ведах» Ману — сын солнечного божества и брат Ямы. В эпосе насчитывается 14 Ману, семь бывших и семь будущих, от которых ведет начало человечество в каждый из мировых периодов.}

^{Изложенное в этом рассказе предание о потопе близко к передневосточному и греческому мифам о потопе: бог предупреждает первочеловека о предстоящих бедствиях, советует ему захватить семена. Северная гора в этих мифах является местом спасения, что, возможно, связано с представлениями о ней как об обиталище богов.}

^{В мифе, вложенном в уста мудреца Маркандея, раскрывается концепция смены космических циклов, установленных Брахмой. Космос ухудшается таким же образом, как это описано Гесиодом в «Теогонии», хотя космические циклы не названы золотым, серебряным, медным, железным веками. Золотому веку соответствует Критаюга{306}, серебряному — Третаюга, медному — Двапараюга, железному — Калиюга, завершающаяся космической катастрофой и одновременно крахом всех общественных установлений, подобно описанному в египетском «Речении Ипувера»: «Брахманы занимаются тем, что положено шудрам, а шудры наживают богатства или следуют дхарме кшатрия».}

^{Единственный спасшийся от гибели мудрец оказывается близ мирового древа, на котором пребывает Вишну в облике прекрасного младенца. Втянутый в его чрево, мудрец, к величайшему своему удивлению, видит, что в чреве бога-младенца имеется точная копия того мира, свидетелем гибели которого в водах потопа он был. На этой оптимистической ноте завершается пессимистическое повествование о будущем.}

Когда Агни появился на свет, без отца и матери, сам от себя, блистательные боги склонили перед ним головы в мольбе:

— Ты, заполняющий пространство, ведающий все тайны и все пути, укрепляющий небо и землю, возноси за нас жертвы своим священным пламенем.

Мольба эта не на шутку напугала Агни, сообразившего, что вместе с пламенем, возносимым за богов, он иссякнет и утратит жизнь. Убежал Агни от богов и скрылся в вечных водах, великодушно давших ему приют.

На земле с уходом Агни воцарился мрак. Этим не преминули воспользоваться демоны, провозгласившие себя владыками ночи.

По всему миру искали беглеца жаждущие света боги во главе с Варуной, но, наверное, никогда бы его не отыскали, если бы не рыба, страдавшая даже под водой от невероятной жары. Высунулась она и, впервые заговорив, показала богам местонахождение Агни. Проклял с тех пор Агни предательницу и все ее бесчисленное потомство. С тех пор рыбы утратили речь и молча корчатся на сковородах или кипят в котлах, сжигаемые многоликий Агни.

Узнав, где прячется Агни, Варуна обратился к нему от имени всех богов и от себя лично:

— Вернись! Без тебя мы не можем возносить жертв.

— Я вернусь, — обещал Агни, — если вы дадите мне бессмертие.

— Ты никогда не умрешь! — обещали ему боги от имени Брахмы.

И вернулся Агни в оставленный им мир, и с той поры безотлучно пылает, сияет, освещает, наблюдает за всем на свете, правит законом, переносясь с места на место, поражает тьму, хранит мир. Он дружествен к людям, особенно к тем, в чьих сердцах от его божественных искр разгорается пламя вдохновения. Ибо Агни — недруг мрака и покровитель знания. Да святится древний и вечно юный многоликий Агни!

Могуч разумом и силен руками Тваштар^{307}. Не раз и не два к нему обращались за подмогой другие боги, уверенные, что им он никогда не откажет. Ведь выковал Тваштар для Индры, любимого сына матери своей Адити, золотую колесницу и ваджру^{308}, которой он без промаха разил недругов. И создал же он для него чудесную лунообразную чашу для божественной сомы^{309}, которая заменила Индре материнское молоко.

Супруга Тваштара была демоницей из рода асуров. Завидуя Индре, облагодетельствованному Тваштаром, она породила сына-чудовище, дракона о трех головах Вишварапу^{310}. Одними устами он декламировал «Веды», другими тянул вино, третьими насыщался. Вишварапа сочувствовал матери, замышляя против богов измену. Всевидящий Индра, узнав об этом, отсек три головы Вишварапы.

Проведав о гибели сына, Тваштар пришел в ярость и поклялся, что отомстит богам. Он создал из сомы и огня страшное чудовище Вритру^{311}. Был Вритра змееобразен, без рук и ног, без плеч, с пастью, изрыгающей огонь. Свернувшись как-то на горах в девяносто девять колец^{312}, преградил этот дикий и хитрый зверь путь всем ручьям и рекам, которые сбегали к морю, как коровы к мычащему теленку. Их воды потекли в его чрево. Так он стал раздуваться, грозя поглотить все живое, всю вселенную, всех богов.

В ужасе устремились боги к Индре и, представ перед ним, изрекли хором:

— О, Индра! Поведи нас на Вритру!

Вняв этой мольбе, Индра, как разъяренный бык, ринулся на дракона, а боги с готовностью последовали за ним.

Но могуч был Вритра. Приоткрыл он свою чудовищную пасть и со свистом выдохнул из нее огонь. Смело́ богов, как кучу опавших листьев ураганом. Один лишь Индра сумел удержаться на ногах. Видя это, Вритра втянул в себя воздух огромной грудью, и Индру, как перышко, понесло во чрево чудовища. От невероятного напряжения Вритру тотчас же погрузился в сон. Воспользовался этим Шива и наслал на Вритру неудержимую зевоту, и Индру со страшной силой выбросило наружу. Не теряя ни мгновения, Индра нанес дракону удар ваджрою по затылку. Вритра, издав громоподобный рев, опрокинулся.

Не зная, что нанесенная им чудовищу рана смертельна, что дракону никогда не подняться, Индра, как испуганный орел, улетел на край земли и укрылся в стебле лотоса. Прошло немало времени, пока он решился выбраться наружу и отправил слуг на разведку. Увидели посланцы Индры издалека, что дракон недвижим, и от радости пустились в пляс.

Ближе подойти они не смогли, так как воды, плененные в чреве дракона, вырвались наружу и, сметая все на своем пути, потекли к Океану. И стал Индра править миром как царь. Как обод спицы колеса, он охватил всё.

Добравшись до чудовища, Индра рассек его пополам, сделав верхнюю часть небом. Чрево и потроха он раздал тем глупцам, главная забота которых повкуснее поесть. Их называют чревоугодниками.

^{Мифы о птицах, обладающих невероятной силой, распространены во многих мифологиях. Нам уже известны мифы об орле, поднявшем на своих крыльях аккадского героя Адапу, о птице Анзуд. Общая черта, присущая многим мифам о птицах, — их вражда со змеями. Змеи в индуистской мифологии — родственники Гаруды. Отношение к змеям у рассказчиков мифов двойственное. Не случайно лишь часть змей откликнулась на призыв своей матери совершить неправое дело. Змеи почитались индийцами как мудрецы и маги, способные менять облик с той же быстротой, с какой они меняют кожу. Многие красавицы, ставшие женами царей и мудрецов, были по своей природе змеями в человеческом облике.}

^{Гаруда («Пожиратель») неизвестен «Ведам». Но, возможно, его образ восходит к упомянутому в «Ригведе» орлу Индры, участвовавшему в похищении сомы. Место сомы заняла амрита, место Индры — Вишну. Гаруда считался ездовой птицей этого бога и имел, скорее всего, туземное происхождение. На печати из Хараппы имеется изображение птицы, возможно, прообраза Гаруды.}

Взял мудрый певец Кашьяпу в жены двух прекраснокрылых сестер Кадру и Винату, надеясь, что в его доме будет мир. Но он просчитался. Сестры завидовали друг другу и враждовали. От этой домашней вражды проистекло для мира немало бед.

Однажды Вината снесла два больших круглых яйца и, чтобы они не высохли и не протухли, положила их в воду. Кадра же снесла тысячу мелких яиц и также положила их в воду. Из яиц Кадры через пятьсот лет вылупились змеи, тысяча змей, блиставших жемчужным нарядом, шипящих и скользких отродий, вооруженных острыми зубами и ядовитыми жалами.

Яйца же Винаты лежали, как неживые. Проявив свойственное женщине нетерпение, она разбила одно из яиц и к ужасу своему увидела, что первенец, которому она заранее дала имя Аруна^{313}, недоношен. У него было прекрасное лицо, широкая грудь и сильные руки, но тонкие кривые ноги. Высунувшись из скорлупы, Аруна вскрикнул в ужасе:

— Что ты наделала, мать! Быть тебе теперь рабыней своей сестры.

Несчастная, услышав это, залилась слезами.

— Не плачь! — утешил ее недоносок. — Еще не все пропало! Только не повтори ошибки. Дай второму яйцу созреть еще полтысячи лет.

Набравшись терпения, стала Вината ждать, когда вылупится второй птенец, на которого возлагала все надежды. Кадра же, занятая своими копошащимися детьми, не обращала на сестру внимания.

Но однажды мимо сестер промелькнул в сторону Океана божественный конь, тот самый, что вышел из пены, когда боги взбивали амриту. Повернув головы, сестры восхищенно смотрели ему вслед.

— Скажи, сестра, — промолвила коварная Кадра, — какого цвета этот четвероногий красавец?

— Ты еще спрашиваешь! — отозвалась Вината. — Белый, как молоко.

— Белый, — согласилась Кадра. — Но не весь. У него развивается пышный черный хвост.

— Нет, — возразила Вината. — Хвост у него того же цвета, как он сам.

— Нет, черный! — сказала Кадра.

— Нет, белый! — сказала Вината.

— Давай поспорим! — проговорила Кадра. — Пойдем утром к Океану и проверим, кто прав, а кто ошибся. Та, кто ошибется, будет рабыней у той, кто окажется правой.

— Я согласна, — сказала Вината, разумеется, не потому, что намеревалась сделать сестру своей рабыней. Ей просто хотелось доказать свою правоту.

Оставшись наедине с детьми, Кадра обратилась к сыновьям и дочерям с такими словами:

— Дети мои! От вас зависит, будет ли ваша мать рабыней или останется свободной. Если вы хотите помочь вашей матери, вплетитесь в белый хвост скакуна, когда он на заре пронесется мимо вас к Океану.

Отказались змеи превращать белое в черное. Возмутилась Кадра и обрушила на них слова проклятия:

— Да погибнете вы все, непослушные! Пусть вас спалит огонь!

Но среди тысячи всегда отыщется несколько десятков трусливых и криводушных, готовых потакать злу и обману.

Как только на Востоке поднялся краешек Сурьи, сестры пустились в полет, чтобы разрешить свой спор. Вот перед ними открылся извечный Океан, омывающий сушу. Полный безумного неистовства, он плясал, вскидывая белые руки волн. Над ними, едва их не касаясь, носились черноклювые птицы. Но вот показался и конь. Был он белым, как молоко, но развевавшийся хвост испещряли черные полосы от змей, последовавших коварному призыву Кадры.

— Хвост черный! — ликующе прокаркала Кадра. — Теперь ты, сестра, — моя рабыня. Теперь моя воля для тебя закон.

Горька и унизительна рабская доля. Век за веком прислуживала Вината Кадре и ее копошащемуся и шипящему отродью, умело скрывая в глазах блеск ненависти, а надежду в сердце. «Если сбылось одно предсказание моего первенца, — думала она, — сбудется другое, и у меня родится сын-освободитель». При этой мысли быстрее текла по жилам кровь, сильнее билось сердце, и она его успокаивала: «Терпение! Терпение!»

Но вот и пришло предназначенное время и свершилось предсказанное. Яйцо в сосуде с водой дрогнуло от удара изнутри и раскололось от удара клювом. На свет появился мощный птенец и с криком, в котором слышалось: «Гаруда! Гаруда!», — взмыл ввысь. Он рос с каждым взмахом крыльев и вскоре заполнил своим сверкающим телом полнеба. Боги, не знавшие имени птицы, приняли ее за Агни и восславили как олицетворение Солнца.

— Гаруда! Гаруда! — шептала Винату одними губами, следя за тем, как птенец набирает силу. — Сын мой, освободитель.

Гаруда начал с того, что поднял на крыльях своего брата Аруну и высадил на жемчужную колесницу бога Солнца Сурьи, и он стал ее возничим. С тех пор Аруна, не опускаясь на землю, объезжает на конях дневное небо, скрываясь ночью в Океане. Но виден он лишь на заре, когда занимается денница.

От крыльев Гаруды исходил такой жар^{314}, что все змеи попрятались в норы, звери же, чтобы спастись, забрались в пещеры или залезли по шею в воду.

Полагая, что жар исходит от Агни, они обратились к нему:

О, пламенный Агни, всевидящим взглядом Следящий за жертвенным каждым обрядом. Ты в каждом живом существе обитаешь, Зачем же ты нас, словно жертву, сжигаешь? От сильного жара теряем дыханье. Не вынести нам твоего полыханья.

И с неба послышался голос дружественного всему живому Агни:

Не я ваших бед и несчастий виновник, Исходит то пламя от крыльев огромных. Богам не подвластны той птицы причуды. А имя ее, чтоб вы знали, Гаруда.

И обратились все твари к Гаруде с молитвой:

О, царь благородный пернатого царства. Живи, и над миром подсолнечным властвуй, И правду вещай нам с небесного трона. Подумай, зачем тебе мир опаленный? Умерь свои силы, великий Гаруда. Яви превращенья великое чудо.

К этой мольбе присоединился и голос Винаты:

— О, сын мой крылатый! Десять веков я ожидала тебя не для того, чтобы видеть, как ты безрассудно губишь все живое. Знай же, что в мире существует добро и зло. Так будь же бескорыстным защитником добра и сделайся беспощадным врагом зла.

Услышав материнские слова, Гаруда стал в десять раз меньше и во столько же раз умерил свою мощь. Так он впервые показал, что способен на любое превращение. Под ликование всего живого, обретшего дыхание, он облетел мир, направляясь туда, где в тягостном рабстве влачила века его мать Вината.

Коварная Кадра, узнав, что у сестры родился могучий сын, решила этим воспользоваться.

— Сестра, — обратилась она к Винате, властно сверкая глазами, — Перенеси меня на остров, что в Океане. Пусть он будет моим владеньем. Сын же твой пусть доставит туда же моих детей.

Вината послушно взяла Кадру на спину и полетела знакомой дорогой к Океану. Гаруда, слышавший приказание тетки, взвалил на крылья всех своих шипящих двоюродных братцев, однако, вспомнив слова матери о беспощадности ко злу, он решил разом избавить мир от ядовитого семени.

Все выше и выше поднимался к Солнцу могучий Гаруда. Змеи поначалу трепыхались на его крыльях, но, чем ближе становилось Солнце, тем они становились более вялыми и вскоре впали в полное бесчувствие.

Оглянулась Кадра и, увидев Гаруду поднимающимся к Солнцу, поняла его намерения. И решила она спасти потомство, хотя и проклятое ею, но все же близкое материнскому сердцу. Она обратилась к Индре с мольбой:

Хвала тебе, Индра, тучегонитель, Миров созидатель и разрушитель. Ты миг, ты минута, ты день бесконечный, Ты светоч, ты чудо, ты лучший из вечных. Для чад моих бедных, палимых жестоко, Спасителем сделайся, водным потоком.

И покрыл тогда Индра все небо громадами синих туч. И вступили они между собою в брань, грохоча, стали изливать воду, так что казалось, будто разверзлось небо. И была спасена земля и вместе с нею ползучее отродье Кадры. Так Кадра и ее сыновья благополучно переместились на остров в Океане, который с тех пор стал называться островом Змей.

Перед тем, как покинуть остров, Гаруда спросил у матери, почему он должен был перевозить змей. Мать со вздохом рассказала ему, как она попала в рабство к сестре, и объяснила, что согласно законам богов сын рабыни также раб. Тогда обратился Гаруда к змеям: «Как мне избавить мать и себя от рабства?» Подумав, змеи сказали: «Добудь нам амриту. И мы избавим твою мать и тебя от неволи».

Прощаясь с сыном, Вината его благословила:

Успеха тебе, ненаглядный Гаруда! Пусть крылья твои охраняет Марута, Пусть Солнце и Агни хранят твое тело, А месяц следит за спиной твоей белой!

Выслушав эти слова, Гаруда расправил крылья и взлетел.

Всполошились боги, услышав шум гигантских крыльев. Но лишь Вишну понял, как велика грозящая опасность. Узнав от мудреца, что Гаруда собирается похитить амриту, Вишну призвал богов к бою. И боги немедля встали в строй. Огнем пылали их светлые лица. Каждый потрясал своим оружием. В руках Вишну была булава, Агни на красном коне ощетинился огненными копьями. Рядом с ним стал тысячеглазый неистовый Ваю. Сколько развеял он царств! Каких героев обратил в прах! По соседству с Ваю пристроились неразлучные Ашвины на белых конях. Волосы их пламенели медью. На белых шеях красовались гирлянды цветов.

Внезапно поднялся вихрь. Столбы пыли взметнулись до Сурьи, и стало темно. Не смогли боги увидеть Гаруду, но ощутили могучие удары. Клюв и когти долбили и пробивали доспехи, терзали и рвали тела. Строй был смят в одно мгновение. Разбросанные кто куда, боги пытались поразить невидимого врага тучей копий и стрел, но они не причиняли гигантской птице вреда, вызывая лишь еще большую ее ярость. Тогда Вишну призвал на помощь реки. Агни же обратил против Гаруды пламя. Гаруда, поглотив воду тысячи рек, залил ею пламя. Поняв, что помощи ждать неоткуда, бессмертные пустились наутек.

Гаруда не стал их догонять. Он знал, что невозможно убить выпивших амриту. Но где же спрятан напиток бессмертия?

Взор привлекло колесо, закрывающее отверстие в скале. Сияющее лучами, оно вращалось, и каждая спица его была заточена с обеих сторон. Ни человеку, ни зверю через него не проскочить, но малая пташка сумеет пролететь, если не допустит ошибки. Гаруда превратился в птичку и, точно выбрав момент, проскользнул между бешено вращающимися спицами. Тотчас из мрака пещеры выступили драконы с огненными немигающими глазами, с языками, подобными молниям, — стражи амриты. Приняв первоначальный облик, Гаруда засыпал чудовищам глаза пылью и растерзал их в клочья.

Схватив амриту, Гаруда разрушил колесо и понесся, затмевая блеск Солнца. В ликовании он не заметил, что за ним гонится Индра. Он понял это, лишь ощутив удар его громовой стрелы. Смеясь, он крикнул:

— Ты мне не страшен! Я бросаю перо, которого тебе не достать.

Увидел это перо Индра и сказал, восхищенный:

— О прекрасноперый! Я желаю вечной дружбы с тобой.

— Согласен! — крикнул Гаруда. — Знай же, если захочу, то смогу поднять на одном этом пере все: землю, Океан и тебя вместе с ними.

Так, примирившись, они полетели рядом. Внизу, окруженный жемчужной короной прибоя, показался Змеиный остров. Опустившись, они разделились. Гаруда отправился к змеям, Индра спрятался за деревом.

При виде Гаруды змеи сползлись со всех уголков острова на поляну.

— Вот вам амрита! — обратился Гаруда к своим недругам. — Я ставлю ее на траву.

— Теперь ты и твоя мать свободны! — важно ответил старший из сыновей Кадры.

Пока Гаруда направился к Винате, змеи поползли к реке, чтобы перед вкушением амриты совершить омовение. Вернувшись, они не нашли амриты. Ее забрал и унес в свое царство Индра. Но запах напитка бессмертия наполнил всю поляну. Пахла ею и трава, на которой стоял сосуд. Стали змеи лизать эту траву, и у многих из них раздвоились языки.

— Лижите! Лижите! — крикнул им Гаруда с высоты. — Я еще к вам вернусь!

После возвращения амриты больше никто не посягал на могущество богов, и они поселились на небесах в тысячевратном городе Амаравати, охраняемом божественным слоном, огромным, как облако. На этом слоне, родившемся во время пахтанья Океана, прародителе всех слонов, населивших землю, Индра объезжает город в годы мира, когда нет надобности в его боевой колеснице.

Сто дворцов в небесном городе. Самый великолепный из них, украшенный лотосами, сооружен самим Индрой. В нем он восседает на золотом троне под белым балдахином. Рядом с ним его божественная супруга Шачи. Поодаль в непринужденных позах расположились другие боги, мудрецы, но также и герои, с достоинством смотревшие в лицо смерти. Все они вдыхают аромат вечно цветущей Париджаты, дерева, поднесенного Индрой супруге как свадебный дар. На лицах богов блаженство. Светел их взор, услаждаемый плавно кружащимися в пляске апсарами и сладкоголосыми гандхарвами. Не ведомы богам ни болезни, ни страх.

Никто не угрожает им. Пути в Амаравати пролегают через непроходимые горы, покрытые снегом и льдами до самой вершины Меру, а далее по звездной дороге. Не пройти этими путями-дорогами нечестивцам. Могут воспользоваться ими лишь те, кто служат добру и выполняют заветы богов. Только им дано вечное блаженство в Амаравати.

В блистательной свите Индры пребывал и бог Луны Сома. Брахма доверил ему планеты, звезды, жрецов и жертвоприношения. Возгордившись сверх меры, похитил Сома у семиустого Брихаспати^{315} его прекрасную спутницу звезду Тару^{316}. Напрасно уговаривали Сому мудрецы, а вместе с ними и сам Брахма вернуть то, что по праву принадлежало другому. Похититель и не собирался отпускать полюбившуюся ему красавицу, полагаясь на поддержку, обещанную ему пресветлым Шукрой^{317}, наставником и жрецом асуров.

И началась распря из-за Тары между богами и асурами, едва не уничтожившая вселенную. Богов возглавил медно-красный небесный вепрь Рудра^{318}, владыка зверей, вышедший из чела Брахмы. Строй асуров повел Шукра. Земля содрогнулась от ударов ног и копыт, от оглушающих боевых кличей и в ужасе обратилась к Брахме, моля его положить конец бессмысленному побоищу.

Приняв просьбу земли к сердцу, грозно взглянул Брахма на Рудру и Шукру и повелел им примириться. Нехотя покинули они каждый со своим воинством поле боя. Прекрасная Тара вернулась на ложе своего небесного супруга, в его жаркие объятия. В назначенное время родила она младенца такой необыкновенной красоты, что Сома и Брихаспати одновременно провозгласили его своим отпрыском и наследником. Не было иного пути для разрешения спора об отцовстве, как обратиться к Таре. Но она словно бы набрала в рот воды, то ли подавленная стыдом, то ли из желания сохранить благоволение обоих богов. Тогда правдолюбивый младенец Будха, которому также хотелось знать, кто его родитель, пришел в ярость и дерзко пригрозил матери:

— Отвечай, а то будешь мною проклята.

Услышав эту угрозу от сына, едва появившегося на свет, Тара потеряла дар речи. К требованию младенца присоединился и Брахма.

— Сома, — ответила Тара, покрывшись краской стыда. — Всевозбуждающий, всезнающий Сома твой отец, о сын мой.

Так Сома победил в споре с законным родителем Брихаспати. Обретя сына, он дал ему имя Будха^{319} («Мудрый»), ибо не каждый новорожденный обладает осмысленной речью. Став взрослым, Будха прославил Сому, став основателем Лунной династии.

^{В этом сюжете соединены миф о добывании священного огня с рассказом о судьбе второго царя Лунной династии, соединившегося в браке с прекрасной небесной нимфой, соблазнявшей своей красотой богов и мудрецов. От Пурураваса нимфа имела шестерых сыновей, ставших царями.}

^{Вишвамитра («Друг всех») — один из семи мудрецов, известных уже «Ригведе». Его борьба за корову желаний с брахманом Васиштхи отражает соперничество между брахманами и кшатриями. Сочувствие рассказчика на стороне первых.}

^{Миф о похищении лучей-коров — один из солнечных мифов, на что указывает и место похищения — страна Заката, и результат похищения — погружение мира во мрак, и появление Ушас («Зари») сразу же после освобождения коров из пещеры. Индийский миф о похищении коров близок по мотивам греческому мифу о Геракле, который захватывает на западе стадо тельцов и приводит их в Микены. Здесь может идти речь не о заимствовании греками индийского мифа, а об общем для индоевропейских народов сюжете. Одна из русских поговорок «Куда Макар телят не гонял» свидетельство того, что и у славян имелся миф о герое, связанном с похищением или уводом коров на край света.}

Однажды поспорили Брахма и Вишну, кто из них родился первым^{320}. Чтобы открыть истину, взметнулся перед ними Шива в виде огненного столпа^{321} безупречной прямизны. Сверкал он посреди надетых на него огненных венков, и нельзя было понять, где его середина, где начало, а где конец.

Сказал Брахма Вишну:

— Давай я пойду вверх, а ты иди вниз. Тот, кто отыщет край, будет считаться перворожденным.

Брахма стал белоснежным гусем, быстрым, как мысль, стремительным, словно ветер. Летел он вверх тысячу лет, но верхнего края огненного столпа не достиг.

Вишну превратился в огромного кабана и тысячу лет рыл клыками землю, но до нижнего края столпа не докопался. Возвратившись в то место, откуда ушли, они признали Шиву величайшим из богов.

С тех пор Шиве поклоняются во всех трех мирах, с тех пор он вместе с женой своей Дэви^{322}, удивляя мир силой, пляшет на теле повергнутого им небога Апасмары. При виде этого танца никто не может удержаться от любви. Рассказывают, что Шива с его помощью совратил 10 000 отшельников, которые удалились в леса и пещеры, чтобы не видеть женщин. Правда, сначала пустынники пытались противиться Шиве и чувству, которое он воплощает. Они развели жертвенный, огонь, сотворили из него свирепого тигра и напустили на Шиву. Но он задушил зверя и, содрав с него ногтем мизинца шкуру, стал носить ее как накидку. Сотворили тогда аскеты гигантскую антилопу и змею, которых наслали против Шивы. Но бог надел змею на шею как ожерелье, а антилопу навечно зажал в руке. Тогда против него вышло чудовище в виде карлика с дубиной в руке. Шива придавил карлика ступней к земле, сломал ему позвоночник и стал исполнять на его спине танец. Подавленные его мощью и красотой, смирились пустынники, поняв, что Шиве никто не может противостоять.

И, конечно же, ни одна женщина, даже самая добродетельная, не в состоянии устоять против чар бога любви и плодородия. Рассказывали, что у первопредка людей Дакши была дочь Сати, которую он любил больше жизни. Была она чиста и добродетельна, поэтому, приглашая богов, чтобы выбрать ей супруга, а себе зятя, не пригласил Дакша Шиву, ибо знал о его непристойном поведении. Но Сати втайне почитала Шиву и мечтала соединиться с ним. Во время смотрин должна была Сати передать обручальный венок тому, кого она хотела иметь супругом. Но вместо этого бросила Сати венок вверх, и он попал на огненный столп безупречной прямизны, в котором все узнали Шиву. Пришлось Дакше отдать Шиве дочь, но примириться с этим он так и не смог.

Однажды во дворце Брахмы, где Шиве устраивали торжественный прием, Дакша при появлении зятя не встал, но проклял его и сказал, что не будет приносить ему жертвы. Нет, это была не пустая угроза. Устраивая через некоторое время у себя в доме великое жертвоприношение коня, Дакша пригласил всех богов, кроме Шивы. Заколов коня, стали раздавать богам куски окровавленного мяса. Видя это, возмутилась Сати, потребовав, чтобы мужу оставили его долю. Когда же этого не сделали, бросилась в огонь. Шива же сотворил из себя грозное чудовище, которому приказал уничтожить жертвоприношение Дакши. Приняв вид сотен и тысяч небогов, набросилось чудовище на жертвенные дары в доме Дакши и разметало их. Мало того, досталось и самим богам, принявшим участие в священнодействии. У Дакши же была отрублена и брошена в огонь голова. Потом, успокоившись, Шива решил оживить убитых чудовищем богов. Но голову Дакши он отыскать не смог и насадил на туловище тестя голову козла.

После смерти Сати Шива погрузился в глубокую скорбь. Он удалился в неприступные горы, в царство вечной Зимы, не желая ничего и никого видеть^{323}. Черноволосый, в звериной шкуре на голом теле, с черным луком и стрелами, бродил он одиноко по заснеженным горам. Только снежные барсы и мохнатые яки натыкались порой на его следы. Ложась на брюхо, они лизали их, как соль, как частицу своего владыки.

Но ненасытная женская любовь все же отыскала Шиву в горах. Во второй жизни Сати стала Умой, дочерью горного князя Химаванты. Полагая, что сумеет покорить сердце Шивы суровым покаянием, Ума отправилась в горную глушь. Сбросив там человеческую одежду, она облекла свое нежное тело в древесную кору. Сто лет она питалась опавшими листьями, забыв вкус людской пищи. Трижды в день она мылась в ледяной воде горных рек, и богам не раз удавалось взглянуть на прелести той, которую называли невестой Шивы. Но сам он, погруженный в созерцание, ничего не знал о ее существовании.

А между тем на земле появился злокозненный демон Тарака, да такой могучий, что с ним не совладали все боги. Один лишь Шива мог породить сына, который был сильнее Тараки. И решили боги пробудить Шиву к жизни. Они отправили к нему своего посланца Каму, бога вожделения и любовной страсти, умевшего принимать различные образы и их изменять. Взял Кама с собою свою подругу Рати («Страсть») и помощницу Васанту («Весну»). Едва они коснулись своими нежными ступнями гор, как потекли ледники, переполняя горные реки, растаяли снега на горных склонах, запестрели цветы. Птичий гомон наполнил долины. Все ожило. Один Шива не сдвинулся с места. Он угрюмо сидел, погруженный в свои мысли.

Страшась гнева Шивы, Кама долго не решался выполнять поручение богов. Наконец, уступая их мольбам, он прибыл в место уединения Шивы и застал его сидящим между деревьями, в окружении сладостно жужжащих пчел. Проникнув в мозг Шивы через уши, Кама изгнал образ Сати. Осознав это, Шива вздрогнул и стал силой памяти оживлять исчезнувший образ. Поняв, что ему кто-то препятствует, он, потрясая головой, ударяя ею о стволы деревьев, изгнал Каму. И вновь черты лица Шивы успокоились, его три глаза закрылись, губы сложились в блаженную улыбку. К нему вернулась его Сати в виде прекрасной тени.

Не успокоился Кама. С помощью Васанты он создал из благоуханных цветов стрелу и, натянув тетиву из сцепившихся пчелок, направил ее Шиве в сердце. От боли приоткрыл Шива третий глаз, и из него посыпались искры, мгновенно превратившие Каму в горсточку пепла. С тех пор Кама зовется Анангом («Бестелесным»).

Очнувшись, увидел Шива Уму, омывающуюся в горном потоке, в пене, среди камней. Поняв, что это подобие Сати, он отправил к ее отцу сватами семерых мудрецов.

— Химават! — обратились они к нему. — Не отдашь ли ты в жены Шиве свою дочь?

— Отдам! — ликующе воскликнул отец, и его голос стал слышен в горах, заглушив грохот горных рек. «Да-а-м», — ответило эхо, наполнив радостью сердца Шивы и Умы.

Вернувшись в родительский дом, Ума сбросила с себя кору, облачилась в женское одеяние, умастилась благовониями, запах которых она забыла за век жизни в горах, и опустилась на мягкое ложе. Ночь перед свадьбою показалась девушке длиннее, чем тысяча лет. Наконец, послышался рев быка и топот ног. Шива спускался с гор на спине могучего быка Нандина^{324} в сопровождении небожителей, кружившихся в бешеной пляске. Они радовались тому, что Кама вернул великого бога к жизни.

После исполнения свадебного обряда, которым руководил сам Брахма, Шива усадил Уму рядом с собой на спину могучего быка и помчался, словно на крыльях, на гору Мандару предоставившую влюбленным луга, опушки и гроты для брачных утех. И, как каждая женщина, стала мечтать Ума о первенце, но его странным образом не было. Чтобы утешить себя, Ума слепила из пахучих масел, душистой пудры, пота, покрывавшего ее тело, и кала куклу в виде человека с головой слона. Но вскоре она ей надоела, и Ума бросила ее в Ганг. На лету кукла выросла, и Шива принял ее за сына, рожденного Умой. Дал он ему жизнь и сделал богом успеха, покровителем слонов, поэтов и купцов, главой карликов и духов, составивших свиту Владыки. Имя ему Ганеша. Это он впоследствии записал на пальмовых листьях «Махабхарату», продиктованную мудрецом. Для этого ему пришлось использовать в качестве палочки для письма свой бивень. Стали изображать Ганешу с одним бивнем.

Был Шива грозным воителем, непримиримым врагом небогов. Опаснее других считался демон Тарака, ибо победить его мог лишь сын Шивы. Уничтожил Тараку шестилетний сын Шивы от его третьей жены Парвати. Он спалил его, как сухой стебель травы, превратил в пепел, а затем, с согласия Брахмы, соорудил Трипуру — три города, которые можно было уничтожить только одной стрелой. Один из этих городов, железный, находился на земле, а два других, золотой и серебряный, на небе. В городах этих поселились могучие демоны, объявившие войну богам. Поражая богов на небе и на земле, они сами были неуязвимы, поскольку у всех богов, вместе взятых, не было сил, чтобы выпустить стрелу, которая могла бы пронзить три города сразу. У одного Шивы также не хватало для этого сил. Но, когда боги отдали ему свою силу, он наложил на лук губительную стрелу и выпустил ее. Стал кроваво-красным небосвод, словно бы в огромном тигле смешалось расплавленное золото с пурпуром. Сверкание стрелы слилось с сиянием Солнца. Стрела пронзила три крепости одну за другой, словно стога соломы.

Радовались боги победе над демонами и, взявшись за руки, плясали вместе с Шивой и его свитой.

Жил когда-то в Видеге добрый царь Випашит. Но смерть не делает различия между добрыми и злыми. Пришло Випашиту время умереть, и в царскую опочивальню явился посланец бога смерти Ямы. Было темным его лицо, одеяние же — кроваво-красным. В руках он держал молот и вервь. Молча извлек демон душу Випашита, ничем не отличающуюся по виду от уже неподвижного тела, но живую и мыслящую, связал ее по рукам и ногам и, выведя из дворца, повлек на Юг.

Двенадцать дней длился путь, на котором путникам не встречались ни селения, ни города, ни пашни, ни луга с пасущимися коровами. Беспощадно жгло Солнце. Бесконечным был Океан со свинцово-застывшими водами. Оглядываясь, видела душа царя зеленеющие горы и сверкающую золотом кровлю дворца. Не выдержать бы ему этого пути, если бы там, где осталась его родина, сыновья не приносили в жертву еду и питье. И он это ощущал каждый раз, когда проходила усталость и прибывали силы.

К вечеру двенадцатого дня стояли демон смерти и пленник перед воротами крепости. Ворота отворились, и путники вошли внутрь.

Дождавшись, когда закроются ворота, демон развязал Випашита и впервые с ним заговорил:

— Ты должен будешь пройти со мной семь кругов преисподней.

— Почему? — спросил царь. — Разве столь велики были мои прегрешения в земной жизни? Разве я не старался следовать путями правды и долга?

— Безупречным было твое поведение, и жизнь твоя достойна подражания, — сказал демон. — Но однажды ты согрешил, и за это в наказание тебе суждено узреть муки преисподней, их не испытав. Таков приговор Ямы, вершащего суд над живыми и мертвыми.

Они вступили в темный проход. Должен был ликовать Випашит, услышав, что его жизнь признана безупречной, но вместо этого он мучительно оживлял в памяти все пережитое. «В чем же мое прегрешение? — думал он. — Ведь последнего из моего народа я охранял с не меньшим усердием, чем первого. Никогда не покушался на имущество моих подданных, удовлетворяясь лишь шестой частью их дохода. Я щедрой рукой приносил дары богам и их служителям — брахманам. Почтительно я склонялся перед добром и преследовал в меру своих сил зло».

Не найдя ответа в памяти, Випашит обратился к своему суровому спутнику:

— Скажи, посланец Ямы, в чем я провинился? За что моя душа должна терзаться муками прегрешивших?

— Однажды, — сказал демон, не поворачивая головы, — ты восседал на судейском кресле, решая спор между подданными. К тебе явилась твоя жена, чтобы прижаться к твоему плечу. Но ты счел свое судейство важнее ее порыва, ты не ответил на ее призыв, ты отнял у нее час блаженства. За это ты не признан безупречным.

Випашит низко наклонил голову.

— Я вспоминаю. Это было. И я достоин назначенной мне кары. Яма — справедливый судья.

Узкий проход вывел в пещеру. Ее бугристая почва была изрыта рвами, наполненными пылающими углями. В них то по щиколотки, то по колени опускались грешники, издававшие глухие стоны. Пахло обгоревшим мясом.

— Пещера стонов! — пояснил Випашиту его спутник. — Многие из тех, кого ты видишь, были непочтительны с родителями и учителями, растоптали мудрость и нравственность. Теперь они пересекают пещеру во всех направлениях, обжигая согрешившие ноги об угли. И это продлится до тех пор, пока в зверином облике они не возвратятся на землю.

С сочувствием взглянул Випашит на несчастных и вслед за своим провожатым шагнул в следующую пещеру. Ее пол был покрыт раскаленными медными плитами. Служители Ямы тащили по ним людей, скованных по Рукам и ногам, и те дико вопили.

— Пещера воплей! — сказал Випашиту его провожатый. — Три тысячи пятьсот миль их будут тащить по расплавленному металлу, пока они не возвратятся к своим потомкам в облике зверей.

— Ужасно! — застонал Випашит. — Я вижу, что их тела в страшных укусах, словно бы их бросили в ров с волками или львами.

— Это клеветники, готовые сожрать своего ближнего и похитить его честь. — Видишь, у некоторых уши проткнуты пылающими ветками. Эти подслушивали речи друзей и доносили.

— Они не ведали, что творят! — сказал Випашит. — Мне их жалко!

Третья пещера была погружена в кромешный мрак. Телохранитель Випашита зажег факел, осветивший ледяную гору и ползущих по ней обнаженных грешников. Судя по их телам, скорее напоминавшим обтянутые кожей скелеты, их мучил нестерпимый голод. Когда один настигал другого, он впивался в его тело зубами.

— Пещера мрака! — пояснил служитель Ямы.

Большую часть четвертой пещеры занимал огромный медленно вращавшийся гончарный круг. К нему были привязаны грешники. Стоявшие у края служители Ямы вырывали из их тел раскаленными клещами куски мяса.

— Пещера раздора, — сказал спутник Випашита. — Эти не терпели мира и сеяли семена вражды.

Далее Випашиту пришлось спуститься по проходу, напоминающему глубокий колодец. Рядом с ним пролетали окровавленные тела грешников, которых служители Ямы сбрасывали вниз, в пропасть.

Пропасть вела в пространство, издали напоминавшее обычный лес. Но когда Випашит к нему приблизился, то он увидел, что на деревьях гроздьями были повешены грешники. Вместо листьев на ветвях были острые мечи. Ветер, свистя, срывал их, и они терзали повешенных. Иногда грешники падали, и их внизу подхватывали гиены или дикие собаки, чтобы разорвать на части. Тут же летали ястребы, выклевывавшие им глаза, и вороны, пожиравшие их языки.

Страшнее всего был седьмой круг преисподней. В огромном котле, наполненном кипящим маслом и раскаленными железными стружками, сидели или свешивались над котлом в цепях тысячи грешников, а стая воронов жадно клевала их сварившееся мясо и размягченные кости.

В ужасе отшатнулся Випашит и почти бегом поторопился к выходу. И вдруг стоны и крики наполнили все пространство семи кругов преисподней:

— Не уходи! Не уходи, добрый человек! Исходящее от тебя божественное дыхание целительно, как бальзам.

Удивился Випашит и спросил еле поспевавшего за ним демона, что это значит.

— Истинная доброта, царь, — единственный источник избавления от страданий! — отвечал демон Ты же ветер доброты. Каждое доброе дело на земле приносит милость сюда, в царство страданий. Бросишь горсточку риса бедствующей птичке, и здесь становятся меньшими муки голода. Но твои добрые дела и слова все равно что звезды на небе. Твой же взгляд заставляет страдальцев забыть о своих муках. Твоя близость врачует их раны.

— Тогда я здесь останусь! — воскликнул царь. — Ибо ничто так не возвышает сердце, как помощь и милосердие.

— Идем! — сказал посланец Ямы. — Твои муки кончились. Тебя ждет небесное блаженство. Пусть эти грешники получат то, что они заслужили.

— Дай же мне искупить и мой грех, — возразил Випашит. — Ведь я был суров с детьми и старцами, слаб с мужами, бессердечен с женщинами. Я должен остаться здесь до конца дней моих, даже если смогу высушить лишь одну слезу, излечить одну рану, удержать один вопль.

— Идем, царь! — повторил демон. — Твое наказание осуществилось. Приближаются Яма, владыка преисподней, и Индра, господин небес, чтобы проводить тебя к полям Блаженных.

И предстали они оба перед Випашитом.

Преклонился перед ними праведник и сказал:

— Разрешите мне, владыки мира, остаться там, где страдают.

— Они заслужили свою кару, так же как ты заслужил свою небесную награду, — сказал Индра.

— Разве я это заслужил? — спросил Випашит.

— Да, — ответил Яма. — Милосердие глубоко, как море. Он возвышеннее, чем гора Химават. Его плоды многочисленнее тех, которые бросают в широкое лоно Ганга. Ими будут питаться боги и люди до окончания времен.

— Если мои заслуги столь велики, возьми их, владыка мертвых и живых, себе. Раздели их среди беднейших из бедных, среди грешников.

— Да будет так! — сказал Яма.

Скрипя, отворились врата преисподней, и грешники вырвались на свободу, ликуя и славя милость Випашита. И тотчас же пролился кровавый дождь и появилась облачная колесница.

— Садись, Випашит! — сказал Индра. — Твое милосердие заслуживает наивысшей награды!

И Випашит продолжал свой путь в бесконечную голубизну.

^{Со словом «Китай» в не слишком отягощенной культурными ценностями памяти связаны такие понятия, как Великая Китайская стена, рис, чай, шелк. К этому списку сооружений, изобретений, нововведений можно добавить бумагу, компас, тушь. Понятие «миф» в обыденном сознании с Китаем не ассоциируется. При слове «миф» в воображении возникают знакомые нам с детства образы Геракла, Орфея, Персея, Тесея, Ариадны, Кассандры. И это естественно, поскольку «миф» — греческое слово и художественное сознание европейцев основано на греческих мифах. Однако китайцы обладают не менее богатым мифологическим наследием, чем греки. Оно нам просто менее известно, поскольку Китай находился за Китайской стеной.}

^{С китайскими мифами европейцы впервые познакомились в XVIII в., а до того сам Китай был мифом. Именно тогда ряду европейских философов казалось, что историю цивилизации должно начинать с Китая. Это мнение опиралось на представление о том, что Китай — родина самых древних и мудрых философов. Между тем, как это ясно теперь, китайские философы не древнее греческих и много моложе мудрецов Египта.}

^{До философии в Китае было поэтическое осмысление мира и прошлого человечества в форме мифов. Эти мифы не рассказывались, а пелись, сопровождаемые ударами, гудениями, рокотом музыкальных инструментов. Их героями были первопредки и цари-мудрецы, создатели человеческой культуры. Между зарождением этих песен, хранившихся в народной памяти, и их фиксацией с помощью изобретенной во второй половине II тыс. до н. э. письменности прошли многие столетия. И несколько столетий понадобилось еще для того, чтобы записанные песни были систематизированы и осмыслены китайскими мудрецами как документы исторического прошлого, как рассказы об истинных событиях и лицах определенной территории и времени.}

^{Сами песни, на основании которых философами создавалась фиктивная история, частично сохранились в сборниках «Шицзин» («Книга песен») и «Шуцзин» («Книга истории»). Китайский историк Сыма Цянь (146–86 гг. до н. э.) так сказал об отборе этих песен: «В древности песен (ши) было более трех тысяч. Конфуций отбросил негодные и взял то, что соответствует правилам и должному». Поскольку дошедших до нас песен 305, ясно, что негодными признано девять десятых поэтического наследия древних китайцев. Что касается принципов отбора, то они определялись задачами воспитания народа в духе конфуцианства с его идеализацией старины, почитанием предков, верностью нормам складывающегося государства. Таким образом, китайские песни донесли до нас упорядоченную, препарированную мифологию, соответствующую господствующему во времена Конфуция (VI–V вв. до н. э.) мировоззрению.}

^{Отношения между народной поэзией, как источником мифов, и философией, как их осмыслением, не были идиллическими ни в Китае, ни во всех иных древних цивилизациях. Философы, выработавшие более или менее цельное представление об окружающем мире, относились к народной мудрости с определенным пренебрежением. Они видели в песнях наивные рассказы, стоящие на пути познания истинных законов, по которым развиваются природа и человечество. В этом не было беды, если бы философы только вступали в полемику с народной поэзией. Нет, сами пользуясь мифами как источниками, они до неузнаваемости их разрушали. Например, если в мифе рассказывалось о чудовище с четырьмя лицами, то в пересказе философа четыре лица превращались в четырех сановников, отправленных императором в четыре страны по четырем сторонам света. Такой рационалистический подход к мифам известен и в средиземноморской древности, где он связей с именем философа Эвгемера, который доказывал, что богами были провозглашены когда-то жившие цари и другие чем-либо отличившиеся люди.}

^{Упорядочение китайской мифологии, осуществленное философами, усложнило понимание ее развития. Можно лишь догадываться, что в глубокой древности китайцы, как и другие народы, почитали животных — змей, ласточек, медведей, слонов, считая их покровителями отдельных родов и племен. Со временем одна из таких покровительниц, змея, приняла в воображении рассказчиков мифов облик чудовищного змея — дракона, которому было приписано господство над метеорологическими явлениями и небесными телами, водной стихией и особое покровительство царям. Таким же образом почитаемые китайцами реальные птицы превратились в фантастическую птицу Фэнхуан, ставшую символом царицы. Облик дракона был придан также богиням и богам, которым приписали создание мира и сотворение человечества.}

^{Китайцы, обитавшие на равнинах, часто заливаемых выходящими из берегов великими реками, почитали спасительные горы. Одна из них, Куньлунь, мыслилась расположенной в центре мира в виде опорного столпа для неба. Считалось, что на вершине этой горы находилась резиденция верховного бога и небесного императора Шан-ди. Одновременно существовало представление о другой вертикальной оси — мировом древе, ставшем обиталищем десяти солнц.}

^{Само небо мыслилось высшим существом, руководящим всем, что происходит на земле. При этом в мифологическом сознании произошла подмена Верховного небесного владыки и Неба мифическими Государями Неба. В их число входил верховный владыка центра Хуан-ди и его помощник бог земли Хоу-ту, покровительствующий храму Солнца и властвующий над созвездиями и планетами Большой Медведицы, Сатурном, Юпитером, Меркурием, Венерой. Каждому из мифических владык соответствовало определенное материальное начало — время года, цвет, животное, часть тела, оружие. Все это говорит о формировании сложной мифологической системы, включающей различные природные и пространственные элементы.}

^{Главные герои китайской мифологии — прародители, представленные в виде реальных правителей и царей, создателей культурных благ: огня, земледелия, медицины, календаря, музыки, письменности. Приписывание одного и того же изобретения разным героям объясняется тем, что имеющиеся в нашем распоряжении мифы объединили различные мифологические традиции. Китайские культурные герои выступают одновременно как открыватели мира, путешественники, проникающие в самые отдаленные уголки земли. При этом под отдаленными странами запада, куда проникают стрелок И и другие прародители, часто подразумевается страна мертвых.}

^{Миф о Пань-гу впервые зафиксирован в памятнике южных племен Китая III в.}

^{Образ Нюйвы («Женщина», «Мать Ва») восстанавливается по разрозненным и разновременным данным. В изначальном своем виде это богиня Земли, отсюда ее облик полуженщины-полузмеи. Также полагают, что Нюйва почиталась как прародительница племен, имевших в качестве тотема змею.}

^{С функциями богини земли связаны изображения Нюйвы совместно с другим змееподобным существом Фуси на крышках каменных гробов. Нюйва также отождествлялась с богиней плодородия, соединяющей юношей и девушек в браке. В начале первого весеннего месяца в ее честь приносились жертвы, устраивались песнопения, пляски и стрельба из лука. Существуют некоторые намеки на то, что Нюйва считалась не только прародительницей людей, но и матерью богов. Так, один древний комментатор пишет: «Нюйва — древняя богиня и императрица с человечьей головой и змеиным туловищем. В один день она претерпевала семьдесят превращений. Ее внутренности превратились в этих богов».}

Земля уже отделилась от неба. Ввысь поднялись священные горы. К морям текли реки, полные рыб. Леса и степи были переполнены дикими животными. Над лугами парили непуганые птицы. Но не было еще людей, и поэтому мир оставался незавершенным.

Знала это прародительница Нюйва, богиня с туловищем, змеи, но с человеческим белым лицом, словно покрытым пудрой. Она сползла с обрыва к пруду, взяла в горсть желтой глины и, глядя на колебавшееся в воде изображение верхней части своего тела, вылепила небольшую фигурку. Не успела она поставить ее на ножки, как фигурка ожила, закричала «уа-уа» и весело запрыгала.

Нюйва тоже радовалась тому, что ей удалось создать Жэня («Человека»). Продолжая свой труд, она вылепила еще несколько сотен человечков обоего пола. Они, приплясывая, разбежались кто куда. Нюйва понимала, что у нее не хватит ни сил, ни времени, если она будет таким же образом лепить всех людей, могущих населить землю. Поэтому, сорвав свисавшую с обрыва лиану, она опустила ее в топь и, когда лиана покрылась глиной, стряхнула ее на землю. Всюду, где падали кусочки глины, возникли кричащие и прыгающие человечки. Впоследствии богатые и знатные говорили, будто они вылеплены руками Нюйвы в отличие от бедных и худородных, которых ее руки не касались.

После того Нюйва задумалась, как продолжить род человеческий: ведь ее создания не были вечными и умирали, достигнув определенного возраста. Она соединила мужчин и женщин, и от них происходили новые человечки без ее помощи.

Жила Нюйва некоторое время не зная забот. Но землю охватили великие бедствия. В некоторых местах обрушился небосвод, и там образовались огромные черные дыры. Через них просочился жар, и на земле запылали леса. Образовались провалы, через которые хлынули подземные воды. Враждебные друг другу Вода и Огонь объединились, чтобы уничтожить людей.

Видя, как страдают ее создания, Нюйва принялась за работу, чтобы починить прохудившийся небосвод. Она собрала множество разноцветных камней, расправила их на огне и заделала образовавшейся массой небесные дыры. Чтобы укрепить небо, Нюйва убила гигантскую черепаху, отрубила у нее четыре ноги и поставила их на четырех частях земли в качестве подпорок, державших небосвод. Впрочем, небосвод не вернулся в свое прежнее состояние. Он несколько покосился, что можно видеть по движению Солнца, Луны и звезд. Кроме того, к юго-востоку от Поднебесья образовалась огромная впадина, заполнившаяся водою всех морей и рек. Ее назвали Океаном.

^{Имя Фуси истолковывают как «Устроивший засаду на жертвенных животных», но под ним понимается бог, покровительствующий охоте и рыболовству. Он также считался божеством Востока, правящим под покровительством стихии и растительности. Конфуцианские философы превратили Фуси в царя, правившего, в переводе на наше летосчисление, с 2852 по 2737 г. до н. э.}

В той далекой стране, которую едва можно достичь даже в мыслях, жила девушка по имени Хуасюй. Однажды она отправилась на болотистую низину, заросшую бамбуком, и увидела след огромной ноги с растопыренными пальцами. Желая измерить, насколько лапа гиганта больше ее ножки, она вступила на след и тотчас почувствовала, как что-то в нее вошло. Через некоторое время она родила какое-то существо, не ребенка и не зверенка, а получеловека-полузмею. Назвала она его Фуси.

В то время земля и небо были уже разделены, но еще соединялись множеством лестниц, сплетенных из лиан. По ним можно было подниматься и спускаться туда и сюда, узнавая, что делается на небе, в Верхней столице, и передавать об этом тем, кто живет внизу. Разумеется, не каждый мог отважиться на такое путешествие, и не только из страха перед небесным властителем. Лестницы были необычайной длины и раскачивались при малейшем дуновении ветерка. Один неосторожный шаг — и летишь вниз.

Вот по такой лестнице, опускавшейся в сад в самом центре земли, сходил и поднимался бесстрашный Фуси. Утомившись, он отдыхал в тени деревьев, цветущих и лето и зиму благоуханными цветами, в окружении птиц удивительной красоты, певших волшебными голосами. От них Фуси научился петь, подбирая мелодию на созданных им пятидесятиструнных гуслях. Впрочем, он не мог сравниться в пении с птицами, ибо не обладал божественным слухом. Однажды в волшебный сад из окружавшей его пустыни забрела дева, и он передал гусли, чтобы гостья сыграла и спела. Пальцы девушки порхали над струнами с такой быстротой, какая была недоступна самому Фуси, песня же была такой печальной, что V него из глаз хлынули слезы. Поэтому Фуси вежливо попросил деву вернуть ему инструмент. Но она, увлеченная собственным пением, продолжала петь, и слезы у Фуси продолжали литься потоком. Он протянул руку и вырвал свои гусли. Они разломались на две части. Девушка продолжала петь на своей половине гуслей из двадцати пяти струн, но песня уже не брала за душу. Поэтому Фуси оставил девушке ее половинку гуслей, и она ушла с ними в пустыню, а Фуси занялся другим делом, более подходящим его наклонностям. С тех пор гусли в Поднебесной империи имеют самое большее двадцать пять струн.

Увидев в Верхней столице огонь и зная, как страдают без него люди, он решил одарить их пламенем. Наблюдая за птицами, бившими по деревьям клювами, чтобы достать из коры насекомых, он поднял с земли сухой сучок и стал им сверлить кору. Показался дымок. Фуси начал на него дуть, подкладывая более мелкие веточки и листья. Так появился рукотворный огонь, и люди могли им пользоваться, когда это им было нужно, не ожидая, что с неба упадет молния или с гор покатится раскаленная лава.

Люди, благодарные Фуси, стали приветствовать его кострами, а он, радуясь этому, изобрел для них сети, с помощью которых они могли ловить рыбу. Реки тогда кишели рыбой, и рыбная пища стала для человека большим подспорьем.

Состарился Фуси. У него была белая борода до земли, и во всей Поднебесной не было человека мудрее его.

Из своего сада Фуси управлял не только людьми, но и природой. Он зорко следил за тем, чтобы времена года сменялись в точно назначенное им время. Для этого ему нужны были циркуль и другие измерительные инструменты, и он их также изобрел.

У Фуси была дочь неописуемой красоты. На ее белом лице глаза блестели как капельки лака, брови вобрали в себя всю красоту рек и гор, а голос звучал как у иволги. Отдал Фуси дочери свою половинку гуслей, и она услаждала его игрой и пением. Однажды, переплывая реку, девушка попала в водоворот и утонула. Стала она феей реки. Иногда, когда ей становится скучно жить на дне среди других духов и рыб, она поднимается из воды и поет так прекрасно, что смертные, услышав это пенье, очертя голову бросаются в реку и тонут.

^{Миф отражает начало земледелия в Китае. Владычествующий над просом (Хоу-цзи) считался божественным прародителем племени Чжоу, сделавшего земледелие главной отраслью хозяйства. Мать Владычествующего над просом Цзян Юань была, по преданию, из рода Ютай. Народные предания наградили ее магической силой покровительницы детей.}

^{В изложенной версии мифа не сообщается, откуда младенец взял семена для посевов. В более поздних версиях он получил зерно из Верхнего мира. Это подчеркивало божественное происхождение земледелия.}

^{Образ Шуня на протяжении многих веков его разработки китайскими поэтами и философами испытал сильные изменения. Первоначально это герой — охотник на слонов, которых ему удалось приручить. Впоследствии слон становится младшим братом Шуня. Борьба между охотником и слоном превращается в соперничество двух братьев, в котором победу одерживает Шунь. Сюда же прибавляется сюжет о матери младшего брата, ненавидевшей пасынка. Вмешательство в разработку мифа философов-конфуцианцев привело к тому, что Шунь превращается в добродетельного сына и идеального правителя, наследника Яо.}

На земле было уже много людей, но пищи им не хватало, так как они кормились одной лишь охотой и рыболовством. Тогда Нюйдэн родила удивительного сына. Было у него змеиное тело, бычья голова и нос тигра. Дали младенцу имя Янь-ди («Властелин Солнца»), ибо после его рождения на земле стало больше тепла и света. Появилось и больше воды. Сразу забили девять сообщающихся между сосою ключей. Зачерпнешь в одном — вода колеблется во всех.

Увидел Янь-ди, что люди бедствуют, и сбросил с неба множество зерен. Не зная, как из одного зерна произвести много, люди их съели. Пришлось Янь-ди спуститься на землю, вспахать ее и посеять зерна. Так появились полезные злаки. Так началось земледелие. Помня о заслугах Янь-ди, его стали называть Шэнь-нуном («Божественным земледельцем»).

Умел он также отличать целебные травы от бесполезных и ядовитых. Была у Шэнь-нуна красная плеть, меняющая цвет при прикосновении к яду. Выходил он на луг и хлестал ею травы. Так он выделял целебные растения и уже по их вкусу устанавливал, от какой они помогают болезни. Плеть задевала также и ядовитые растения, так что не раз, занимаясь испытанием, Шэнь-нун отравлялся, но его сильное тело превозмогало яд. Но однажды Шэнь-нун набрел на ползучее растение с маленькими желтыми цветами. Оно оплетало стены и изгороди. Шэнь-нун попробовал его и умер — настолько силен был яд. С тех пор люди остерегаются этого растения.

Так умер этот Божественный земледелец, пожертвовавший своей жизнью ради блага человечества.

^{Хуан-ди — один из китайских культурных героев-предков, к которому возводили свое происхождение 14 аристократических родов. Конфуцианская традиция превратила его в императора, наследника Шэнь-нуна, и указала даты его жизни, соответствующие 2698–2598 гг. до н. э.}

^{В многочисленных рассказах Хуан-ди фигурирует не только как благодетель человечества, но и как высший правитель в царстве духов, и это соответствует хтонической природе Хуан-ди. Описание владений Хуан-ди содержит много черт райского сада, засаженного деревьями. Среди них находится и древо бессмертия, однако мотив бессмертия в китайском мифе о сказочном саде остается неразвитым. В китайском саду нет тех, кто может воспользоваться плодами дерева. Сам Хуан-ди остается смертным.}

Янь-ди сменил Хуан-ди («Желтый владыка»). Он продолжил благодеяния Божественного земледельца и научил людей ремеслам. Хуан-ди показал, как делать топоры и зернотерки, отливать колокола и треножники, бурить колодцы, мастерить телеги и лодки. Был он высокого роста, имел четыре лица, так что мог одновременно наблюдать за четырьмя странами света.

На Куньлуне был у Хуан-ди великолепный дворец, окруженный пятью стенами и двенадцатью башнями. Росли во дворце удивительные растения, жили удивительные птицы и животные. Были там огромный рисовый колос, жемчужное и нефритовое деревья, гнездились там фениксы и птицы луань с головами, обвитыми змеями и прикрытыми щитами. Там же росло древо бессмертия. Каждый вкусивший его плоды становился подобным богам. У обитателей дворца Хуан-ди не было заботы о пище, ибо там жило Ши-жоу — удивительное животное, лишенное костей и конечностей, огромный кусок мяса, правда, с парой маленьких глаз. Стоило отрезать от Ши-жоу кусок, как место отреза зарастало и животное приобретало прежнюю форму.

Хуан-ди все время путешествовал по Куньлуню, расчищал горные склоны, прокладывал дороги. Он окружил себя людьми, обладавшими талантом, и оказывал им покровительство. Среди его сподвижников был четырехглазый Цанцзе. Наблюдая за следами, оставляемыми на земле птицами и зверями, он проник в их тайный смысл и изобрел иероглифы.

Любимой женой Хуан-ди была Лэй-цзу («Богиня грома»), родившая ему двух сыновей. Вообще же от всех жен было у Хуан-ди двадцать пять сыновей, четырнадцать из них стали основателями родов. В конце правления Хуан-ди на земле появился чудесный и добрый зверь единорог. Ступая, он не сломает травинки, не раздавит букашки, не тронет ни одну живую тварь. Стало ясно, что этим Небо ознаменовало конец кроткого и счастливого правления Желтого владыки. Вскоре после того Хуан-ди исчез. Видели его взлетающим на драконе и, желая удержать, стреляли в чудовище из лука, но промахнулись. Удалось отыскать одеяние Хуан-ди, он оставил его за ненадобностью. Это одеяние торжественно захоронили на горе Цяошань в провинции Шэньси.

^{Чи-ю — мифический персонаж, в котором видели то героя-мятежника, то бога войны, то вооруженного полузверя-получеловека с головой барса, туловищем человека, с копытами вместо ног. Чи-ю приписывали изобретение различных видов оружия. Одни исследователи видят в Чи-ю воплощение сказочного племени великанов, другие — жителей монгольского плато, ведших войну с китайскими племенами Юга.}

^{В Китае до XX в. была распространена игра, называвшаяся чи-ю. Ее участники надевали звериные маски и бодали друг друга.}

Как-то в горах, на юге Поднебесной, появился разбойник Чи-ю. Туловище у него было человеческим, ноги как у быка, голова медная, лоб железный. Если Хоу-цзы научил людей пахоте и обращению с плугом, то Чи-ю выковал смертоносное оружие и вооружил своих братьев, а их было восемьдесят один, и они ничем не уступали ему в силе и свирепости. Нападая на мирных земледельцев, они убивали их, сжигали хижины, вытаптывали поля и уводили скот.

Тогда в защиту земледельцев поднялся повелитель Поднебесной — Хуан-ди. Он дал им оружие, научил им владеть и повел на Чи-ю и его братьев. В открытом бою разбойники были разбиты. Однако Чи-ю удалось бежать, и он вновь стал заниматься разбоем.

Вновь собрал Хуан-ди ополчение и двинулся против негодяев. Понимая, что в честном бою будет опять разбит, коварный Чи-ю принялся за колдовство. Земля покрылась туманом, так что не было видно, куда идти, а разбойникам это было и надо. Хуан-ди приказал зажечь факелы, но и это не помогло. Тогда он приказал воинам остановиться и ждать, пока рассеется туман. А он еще больше усиливался, ибо Чи-ю продолжал колдовать.

Находился в войске человек со спиной, согнутой, как лук, и с бородой, посеребренной, словно инеем. Это был ученый, у которого Хуан-ди, сам не обделенный мудростью, не стеснялся спрашивать совета.

— Что мне делать? — спросил Хуан-ди.

— Дай мне подумать! — ответил мудрец.

Он думал три дня и еще три дня что-то мастерил, что — в тумане не было видно.

Придя к императору, он дал ему маленького железного человечка, укрепленного с помощью иглы на колесике.

— Что это? — спросил Хуан-ди.

— Железо притягивает железо! — ответил ученый.

Сколько ни крутил Хуан-ди колесико, человечек все равно показывал своей крошечной ручкой туда, где находился Чи-ю и его железнолобые братья.

Прошло несколько дней, и близ стана железнолобых появился Хуан-ди с войском. Удивился Чи-ю, не понимая, как его сумели найти. Сделав туман еще гуще, он бежал вместе со своими братьями в горы. Но как бы он ни хитрил, куда бы ни прятался, всюду за его спиною слышался топот и звон оружия преследователей.

Разбойники были схвачены и обезглавлены. С тех пор земледельцы не знали тревог. А железный человечек показывал путь караванам.

^{Миф о стрелке И — один из наиболее популярных в китайской мифологии. И — культурный герой, считавшийся как изобретателем лука и стрел, так и спасителем с помощью этого оружия от множества бедствий, в том числе космического характера. Сама форма лука в виде дуги-радуги превратила героя в охотника за нарушившими космический порядок Солнцами. В этой своей ипостаси И может быть сопоставлен с греческим героем-охотником Орионом, также связанным с солнечным мифом.}

^{Чудовища, с которыми успешно борется И, частично связаны с природными явлениями (Дафэн — «Великий ветер», Баше — «Длинный змей», олицетворяющий водную стихию). Как очиститель земли от чудовищ И близок к греческому герою Гераклу. Так же как Геракл, И посещает страну Запада и царство мертвых.}

^{Посещение И страны Запада мотивировано поиском зелья бессмертия. Здесь обнаруживается сходство с мифом о Гильгамеше. Сама страна Запада в китайских мифах — это не просто царство смерти, но место обитания удивительных животных, произрастания удивительных растений. Хозяйка этой страны, обладающая зельем бессмертия, предстает в облике владычицы зверей. Хотя И эти звери не интересуют, посещение им владычицы зверей могло быть первоначально связано именно с его функциями охотника, а поиск бессмертия служить более поздним добавлением к основному сюжету.}

^{Убийство И персиковой дубиной раскрывает еще одну черту многопланового образа охотника. Согласно поверьям китайцев, только таким оружием можно было поразить насмерть, нечистую силу. Таким образом, сверхъестественные способности И в стрельбе из лука получают объяснение: охотник был связан с этой нечистью, Цзунбу, в которого превратился после смерти. И, согласно определению знатока китайских мифов Юань Кэ, был владыкой всех злых духов Поднебесной, следившим за тем, чтобы злые силы не могли вредить людям.}

Рассказывают, будто в стране сладких источников растет огромное дерево. На его могучих ветвях, покачиваясь, дремлет Солнце. Поутру, набравшись сил, оно взбирается на колесницу и гонит огненных коней по небесной колее. Было время, когда на этом дереве помещалось десять Солнц, шаловливых сыновей своей матери Сихэ^{362}. Они сменяли друг друга на ее колеснице, и, так как братья были близнецами, люди думали, что им с неба всегда улыбается одно Солнце.

За многие тысячи и тысячи лет этот строгий порядок братьям-Солнцам изрядно надоел. И как-то все вместе они взлетели на вершину дерева и стали шептаться, чтобы не услышала мать.

— К чему нам эта колесница? Почему мы выходим в небо по одному? Зачем нам эта колея? Разве на небе негде развернуться и показать удаль?

Резвясь, как малые дети, Солнца разлетелись по небу. Напрасно мать кричала им вслед:

— Дети мои, вернитесь! Вы можете погубить мир.

Небо сияло в десять Солнц. В мире наступила засуха, какой еще никогда не бывало. Леса, покрывавшие тогда большую часть земли, вспыхнули, как сухой тростник от кремневой искры. Звери, преследуемые огнем и удушливым дымом, бежали из чащ и дебрей и искали спасения в реках. Но и реки вскипали от солнечного неистовства. Рыба всплывала брюхом вверх. Птицы, опалив крылья, падали сверху обуглившимися комочками. Толпы почерневших от нестерпимого зноя людей собирались на равнинах. Ударяя в каменные гонги, дуя в трубы, они поднимали шум, надеясь испугать небесные светила. Но Солнца, заигравшись, не слышали ничего или, может быть, по своей наивности думали, что люди, глядя на их проказы, радуются.

Видя страдания людей и земных тварей, послал Великий Владыка Ди-цзюнь^{363} на землю своего сына И. Был он искусным стрелком, потому что левая его рука была короче правой. Вручил Ди-цзюнь сыну красный лук и десять белых стрел с твердыми и острыми наконечниками.

Когда И явился на землю, многих людей уже не стало, уцелевшие укрылись в глубоких пещерах. Услышав шум шагов, они высунули головы и стали приветствовать стрелка.

Снял стрелок И из-за спины лук, наложил на него первую стрелу и натянул тетиву до отказа. Стрела со свистом улетела в небо, и люди увидели, как одно из Солнц лопнуло, как багровый бычий пузырь. Вновь и вновь натягивал И свой лук, и стрелы летели в Солнца, которые, дрожа, хотели спрятаться друг за друга, но стрелы И настигали их, и они разрывались с треском, как огненные шары.

Люди радовались и подбадривали меткого стрелка криками. Только мудрый правитель Яо, тот, у которого седая борода до земли и в каждом глазу три зрачка, понял, что, если не остановить стрелка, вошедшего в раж, он перебьет все Солнца и земля погрузится во мрак. Яо неслышно подошел к И и вытащил у него из колчана одну стрелу.

На небе, обезумев, металось последнее Солнце. От страха у него побелело лицо. Хотел убить и его стрелок И, да не нашел стрелы. Спасаясь от стрелка, бросилось Солнце в объятья своей матери Ночи. И с тех пор оно больше не смеет сходить с предназначенной ему колеи и долго задерживаться на небе.

С прекращением засухи не кончились бедствия людей. Во время лесных пожаров поля заполнили чудовища. К ним присоединились драконы, вынужденные покинуть закипевшие воды. Все они нападали на смертных, и не было с ними сладу. И, усмирив Солнца на небе, решил избавить землю от чудовищ и драконов.

В центре страны свирепствовал красный бык-людоед Яюй с человечьим лицом и лошадиными ногами, издававший звуки, напоминающие плач ребенка. Одно появление или звук его голоса заставляли людей бежать без оглядки. Поразил И Яюя одной стрелой.

На юге страны, в пустоши Чоу хуа, водилось чудовище Цзочи со звериной головой, человеческим телом и громоподобным голосом. Из пасти его торчал огромный клык, вызывавший ужас у всех, кто с ним встречался. Стрелок И без страха подошел к Цзочи на выстрел стрелы. Цзочи поднял копье, чтобы поразить героя. Стрела И угодила в древко копья и его расщепила. Видя такую необыкновенную меткость, чудовище кинуло копье и взялось за щит, чтобы прикрыться. Но И поразил Цзочи стрелою через щит.

После этого И направился на север Поднебесной империи, к реке Сюншуй, где досаждал людям Цзюин, зверь о семи головах, изрыгавший из каждой пасти пламя и воду. Поразил И семью стрелами каждую из голов Цзюина и швырнул их в реку.

Во время странствий И по странам Севера на его глазах со страшным грохотом обрушилась гора Силушань. Зоркий взгляд стрелка обнаружил среди обломков удивительно твердый нефритовый перстень. И примерил его к большому пальцу правой руки, и, так как он вошел, как влитой, понял И, что перстень дарован ему с небес, чтобы было удобнее натягивать тетиву.

Вскоре перстень пригодился. У Озера зеленого холма на стрелка обрушился ураган, да такой, что он едва удержался на ногах. Стрелок увидел поднимавшуюся над зарослями огромную птицу Дафэн^{364} с пестрым опереньем, как у павлина. Ветер возникал от взмаха ее крыльев. Птица летела так быстро, что стрела не могла ее догнать, а если бы догнала, то запуталась бы в густых перьях. Поэтому И сплел из зеленого шелка крепкую нить и привязал ее к стреле. Когда птица пролетала у него над головой, И пустил стрелу и угодил ею прямо в грудь. Нить не дала птице улететь. Стрелок стащил ее вниз и разрубил мечом. Люди очень благодарили И, потому что ураган от крыльев Птицы разрушал их хижины и иногда уносил детей.

Узнав о подвиге И, его призвали к себе рыбаки с озера Дунтинху, страдавшие от удава-людоеда Баше. Поднимаясь со дна, чудовище опрокидывало лодки и проглатывало тех, кто в них был. Дали И лодку, и он отправился на розыски змея. Наконец, он увидел высовывающуюся из воды зеленую голову. Она приближалась, вызывая огромные волны. Выпустил И несколько стрел одну за другой, и, хотя они попали в цель, удав продолжал плыть как ни в чем не бывало. Пришлось И спрыгнуть в воду и вступить с Баше в бой, нанося удары мечом. Наконец, зеленая голова опустилась, а из чрева удава хлынула вонючая жидкость. Рыбаки, наблюдавшие за схваткой с берега, радостно приветствовали победителя.

Последним из чудовищ, наносящих людям вред, был гигантский кабан Фэнси, обитавший в Тутовом лесу. Чудовище было величиною с быка, а свирепостью превосходило тигра. Нашел И кабана по огромным зарубкам, оставляемым его клыками на деревьях. Стрелы угодили зверю в ляжку, не дав возможности убежать. После этого И взвалил кабана на плечо и еще живого пронес по всей округе. Когда народ убедился, что избавлен от зверя, портившего посевы и нападавшего на скот, он убил его, разрубил на мелкие куски и принес в жертву Владыке Небес.

Но небесный отец не захотел даже видеть И. Пылая на него гневом, он изгнал стрелка и его жену Чан-э из сонма богов. И если стрелок смирился с этим и готов был навсегда остаться на земле, которую освободил от семи бед, то самолюбивая и строптивая женщина, считая мужа виновником всех несчастий, постоянно досаждала ему слезами и попреками. Пришлось И отправиться на гору Куньлунь, где обитала повелительница Запада Сиванму. Она, насылавшая на людей болезни и смерти, обладала также зельем бессмертия. Труден был путь к Сиванму. Ее гору окружала пучина смерти, всасывавшая в себя все, что к ней прикасалось. Преодолевший пучину попадал в кольцо огнедышащих гор, выбрасывавших кипящую лаву. Преодолев эти препятствия, И оказался у ворот, охраняемых чудовищным драконом по имени Закрывающий рассвет. Не пришлось И сразиться со стражем ворот, ибо Си-ванму, увидев пришельца, о подвигах которого слышала, приказала его впустить. Рассказал И богине о своих бедах, и она дала знак своей служанке, трехногой священной птице, принести тыкву-горлинку, наполненную зельем бессмертия. Передавая ее И, богиня объяснила, что содержимого сосуда может хватить на двоих — тогда они станут бессмертными на земле, если же выпьет один, то перенесется на небо и станет богом.

Вернувшись домой, И поставил сосуд на стол и, объяснив жене, что они выпьют зелье бессмертия во время ближайшего праздника, лег отдыхать. Когда же И проснулся, то увидел сосуд опорожненным. Чан-э выпила содержимое и улетела на Луну. На Луне предательница превратилась в огромную жабу (ее можно видеть во время полнолуния), но И уже ничем не отличался от людей. Будучи смертным, как все, он стал раздражительным. Не раз от его гнева страдали слуги, не совершившие какого-либо проступка.

Впрочем, к одному из слуг, Фэнмэну, И относился так, словно бы тот был ему сыном. Он решил оставить ему все, чем обладал, а обладал он одним лишь искусством стрельбы из лука. Начав обучать Фэнмэна, И объявил ему:

— Сначала ты должен научиться не моргать. Научишься, возвращайся ко мне.

Отправившись домой, Фэнмэн целыми днями лежал у ткацкого станка жены. Педали крутились, а он смотрел на них, стараясь не моргать. Вскоре он этому научился и попросил жену неожиданно подносить к лицу острую иглу или шило. Когда его глаза привыкли и к этому, он прибежал к господину и попросил дать ему лук со стрелами.

— Еще рано! — проговорил И улыбаясь. — Хороший стрелок должен видеть совсем маленькую вещь, как большую, а вовсе не различимую глазом, как заметную. Когда будешь это уметь, приходи!

Фэнмэн вырвал из хвоста быка тончайший волосок и кое-как привязал к нему пойманную блоху. После этого он прикрепил волос к потолку и, лежа на постели, устремил на него взгляд. Много дней он провел так без питья и еды. Жена, решив, что он рехнулся, пошла за знахарем.

— Первого, кто сюда вступит, я убью! — крикнул Фэнмэн, не поворачивая головы.

Жена, остановившись, залилась слезами: ведь муж смотрел в пустоту.

Еще через день он радостно закричал:

— Смотри, теперь она стала как пуговица!

— И можно тебе принеси питье и еду? — спросила жена.

— Еще рано! — ответил Фэнмен. — Я сам тебе скажу, когда смогу различить глаза и рот.

И вновь заплакала жена. Ибо какие могут быть у пуговицы рот и глаза?

Прошло еще три дня, и Фэнмэн закричал:

— Теперь она как колесо, а рот больше моего. Давай мне мою еду и питье.

Напился и наелся Фэнмэн и тотчас же побежал к господину, чтобы сообщить ему о своих успехах.

— Теперь я буду учить тебя стрелять! — радостно воскликнул И.

Они отправились в поле, где И обучал Фэнмэна до тех пор, пока по всей Поднебесной не стали говорить о господине и его слуге как лучших стрелках, ставя их имена рядом.

Радоваться бы Фэнмэну и благодарить учителя, но он был завистлив от природы и считал себя уже первым, поскольку И был стар, а он молод. И стала зависть разгораться в душе Фэнмэна, как пламя в высохших кустах. Он стал думать, как погубить учителя.

Завел себе Фэнмэн колчан больший, чем у И, и наполнил его стрелами. Возвращаясь домой вместе с И, Фэнмэн внезапно пустил стрелу в пустое небо. Схватив лук, И послал стрелу вдогонку. Раздался треск. Стрелы столкнулись в воздухе. То же произошло со второй, третьей, четвертой стрелами…

Но вскоре стрелы у И иссякли, а у Фэнмэна их осталось более дюжины. Не успел И пошевелиться, как Фэнмэн отбежал в сторону и натянул лук. Стрела со свистом улетела с тетивы и угодила И прямо в рот. Стрелок И пошатнулся и упал.

Полагая, что И мертв, Фэнмэн приблизился к нему, чтобы в этом убедиться. Но как только он оказался рядом, И поднялся как ни в чем не бывало.

Пот выступил на лбу предателя. Руки его затряслись, и он уронил лук на землю.

— Рано ты решил меня убить! — проговорил И, выплевывая наконечник стрелы. — Я не успел тебя обучить, как ловить ртом и перекусывать стрелы.

Упав на колени, Фэнмэн обхватил ноги господина.

— Прости меня! — лепетал он. — Мною овладел злой дух зависти…

Но оттолкнул И Фэнмэна, поднял его лук и, переломив, сказал:

— Предатель никогда не будет хорошим стрелком!

Между тем И продолжал грубо обращаться со своими слугами. Фэнмэн, оставшийся жить в его доме, решил этим воспользоваться. Он подговорил слуг И поднять мятеж против хозяина. Они принесли из леса большую дубину из персикового дерева, подстерегли И во время охоты, нанесли ему удар дубиной и тотчас бросили его тело в подготовленный для дичи кипящий котел.

Так погиб герой, избавивший Поднебесную от множества бед. После смерти его стали почитать как божество Цзунбу.

^{Гунь и Юй принадлежали к числу культурных героев, борцов с катастрофическими явлениями природы. С Гунем связан мотив богоборчества, объединяющий его с Прометеем. Прометей похищает для человечества огонь, Гунь крадет небесную землю, превращающуюся в камень. Местом наказания Прометея был Кавказ, где над ним шумели крылья орла, терзающего печень, место казни Гуня — гора Крыло. Разрабатывая миф о Гуне, великий китайский поэт Цюй Юань вводит присутствующий у Эсхила мотив уговора героя смириться перед силой. Это сходство, разумеется, случайное совпадение. Но оно, возможно, вызывалось сходными процессами в общественной идеологии, породившими скепсис по отношению к богам.}

^{Очевидно, Гунь и Юй были первоначально двумя самостоятельными персонажами в разных частях Китая, одинаково связанными с потопом. Объединяя двух героев, их сделали отцом и сыном, разграничив между ними функции. При этом считается, что образ богоборца Гуня моложе, чем образ Юя, предстающего только культурным героем.}

^{В древнейших китайских письменных памятниках Мэн Цзян не имеет никакого отношения ни к Великой Китайской стене, ни к императору, с которым связывают ее строительство. Она — любящая жена, оплакивающая своего мужа и кончающая с собой, чтобы не достаться императору. «Песня» Мэн Цзян была обычным погребальным плачем, не связанным с каким-то особым горем. С Великой Китайской стеной Мэн Цзян связывает лишь в записях VII–X вв., когда создается цикл посвященных ей произведений. Со временем Мэн Цзян превращается в героиню китайского народного творчества и в ее образе начинает звучать протест против произвола императора.}

Давным-давно жили муж и жена по фамилии Цзян. Посадили они тыквенное семечко, и из него поднялась тыква-горлянка, перекинувшая свою ботву через изгородь к соседям по фамилии Мэн, и именно у соседей завязалась большая тыква. Когда ее сняли и разрезали, увидели сидящую на корточках девочку. Ее назвали Мэн Цзян. Из девочки выросла очаровательная девушка. Лицо ее напоминало персик, голос был прекрасен, как пение иволги.

В то время правил император Цинь Шихуан. Во всей Поднебесной не было клочка земли, которым бы он не владел, города, который не платил бы ему дань. И даже пастухи, бродившие со своими стадами по пустыне, склонились перед его величием и прислали подарки. Из всех правителей, которых называли Сыновьями Неба, Шихуан был самым могущественным. На западе он приказал построить дворец Уфан, на востоке — осушить бескрайние болота, на севере возвести стену, длиннее которой не знал мир.

Особенно много людей брали на постройку стены, и многие там умирали. Требовалась им замена. Жил тогда благородный юноша Си-лян. Когда за ним пришли стражники, чтобы угнать на стройку, он сбежал, перепрыгнул через садовую ограду и спрятался за искусственным холмиком из камня. Увидел он, как по дорожке к пруду идет девушка небесной красоты. На цветок у ее ног села бабочка, девушка захотела ее поймать. Она вытащила платочек, чтобы накрыть бабочку, но ветер унес его в пруд, а бабочка улетела. Девушка пошла к пруду.

— Что я вижу! Что я вижу! — закричала она вдруг. Это она заметила отражение юноши в воде.

Не знал Си-лян, как поступить: бежать — стражники схватят, оставаться с незнакомой девушкой — неловко. Наконец, он решился. Вышел вперед и поклонился красавице:

— Спаси меня! Умоляю, спаси!

Девушка засмущалась, не зная, что ответить. В это время подбежала служанка, которой было поручено наблюдать за прогулкой Мэн Цзян.

— Кто ты такой?! — закричала служанка. — Откуда взялся?

— Я прячусь от стражников, вот и забежал сюда.

Мэн Цзян приглянулся незнакомец. Был он и статен, и пригож лицом.

— Пойдем к отцу, — сказала она.

Отцу тоже понравился юноша.

Расспросив о его родных и проверив знания, старый Мэн сделал юношу своим зятем и приказал в тот же день провести свадебную церемонию.

Но не успел Си-лян поблагодарить будущего тестя, как в дом ворвались стражники. Они увели юношу, и печаль охватила семью. Мэн Цзян уединилась в спальне и запела грустную песню: «Холодный ветер ворвался в мой дом, в лед превратилась чаша с вином, подушка с циновкой холодны, как снег. И в мире живу я, словно во сне».

С того дня тосковала Мэн Цзян, не пила, не ела, не спала, все ночи напролет думала о Си-ляне. А время шло, и наступил первый день десятого месяца, когда принято женам относить мужьям теплую одежду. Мэн Цзян собрала узелок с теплой одеждой, простилась с родителями и ушла.

Идет Мэн Цзян по размытой дождями дороге и поет свою песню: «Без тебя я, как лютня, у которой лопнули струны, как воздушный змей на оборвавшейся нити, как колесо без спиц, как кувшин без дна».

Безбрежная белизна сливается с небом. Голодные коршуны парят в вышине, высматривают добычу. В занесенных снегом оврагах воют волки.

— Как мне холодно! Как мне тяжко! Но супруг мой на севере, где ветер свирепей, чем зверь! Без теплой одежды как он теперь?

Ведет любовь Мэн Цзян через леса и горы. Отступают перед ней пропасти, мелеют реки. Не трогают ее звери. Птицы указывают ей путь.

Вот и стена. И нет ей конца и края. Под стеной, как тени, бродят люди с лопатами и кирками. Свистит бич стражника.

— Моего мужа зовут Си-Лян, — сказала Мэн Цзян стражнику. — Я принесла ему теплую одежду.

Расхохотался стражник и показал на груду белых костей под стеной.

Упала Мэн Цзян на землю и зарыдала. В то же мгновение налетел ветер. Черный туман окутал стену, и она обрушилась от плача и, слез.