Дежурство в новогоднюю ночь — не самый лучший способ провести время. Так считал лейтенант Клюев, и он был, разумеется, прав.

— Я с детства подозревал, что ты псих, — сказал он Жарову, когда тот утвердился рядом с ним на переднем сиденье патрульной машины. — Я-то свой Новый год в лотерею выиграл, а ты к чему подвизался?

— Да так… — пробормотал Жаров. — Просто вдруг оказалось, что пойти некуда.

Разве можно объяснить Клюеву, который получил свое праздничное дежурство в результате обычного в подобных случаях жребия, что именно так он и мечтал встретить какой-нибудь Новый год? Не тривиально, не в тесном дружеском кругу — с телевизором, шампанским, лохматой крымской сосенкой, что подавляющее большинство ялтинцев возжигает из-за недостатка средств на привозную елку. Не под речь Президента и бой часов на Майдане, а где-нибудь в поезде, в самолете, в палатке высоко в горах или вот, как сейчас, — в милицейском «жигуленке».

Предполагались обычные для праздников случаи криминала, раскрываемые, как правило, по горячим следам, и Жаров уже утром смог бы добавить материала в хронику текущего номера своей газеты, для чего специально оставил полполосы пустой. Но того, что на самом деле произошло в эту ночь, да и в последующие несколько дней, он ожидать, конечно, не мог.

Они ехали по Садовой, Жаров только что сверил свой «Роллекс» с циферблатом Часовой башни, лишний раз убедившись в том, что башня врет. До Нового года оставалось пятьдесят минут. Тут и прозвучал этот вызов. Труп обнаружили в подъезде многоэтажного дома на Таврической. Не пьяная драка, не алкогольное отравление: просто труп мужчины, к тому же — одетого в костюм Санта-Клауса.

Клюев развернул машину и бросил ее обратно по пустынной улице, мерцающей новогодними гирляндами — ни для кого в этот особый час.

— Пилипенко собирался праздновать дома, в одиночестве, — сказал Жаров. — Говорил, хочет хоть раз в году отдохнуть от компании.

— Думаю, за ним уже выслали машину, — буркнул Клюев.

— А Минин, как всегда, в кругу семьи, — продолжал Жаров.

— И его привезут, как же без эксперта? — Клюев даже не пытался скрыть злорадные нотки в голосе.

Приехали быстро. Люди, обнаружившие тело, толпились у подъезда дома — несколько соседей навеселе, только что из-за праздничного стола. Кто-то к кому-то поднимался в гости (лифт не работал) и наткнулся на убитого. Впрочем, увидев, что явление патрульной машины не представляет собой никакого интересного зрелища, жители вернулись к своим новогодним закускам.

Труп лежал вниз лицом, радом с батареей отопления, между третьим и четвертым этажами. Жители подъезда уже приложили к нему руки: Санта-Клауса пробовали привести в чувство, думая, что он просто-напросто пьян. Жаров не был силен в медицине, но сразу понял, что человеку свернули шею.

— У него нет мешка, — заметил Жаров.

— Да, — отозвался Клюев. — Трудно представить, что мешок с подарками может стать мотивом убийства.

— Или не с подарками… — неопределенно протянул Жаров. — Вдруг под видом Санта-Клауса скрывался наркодилер или еще кто… Который что-то такое носил.

— Ага, мешок с оружием, — съязвил Клюев. — Мафия, киллеры, Усама Бен-Ладен и прочее. Что он вообще делал здесь за час до Нового года? Разве они ходят так поздно? Надо бы узнать, из какой он фирмы и все такое… Вот я сейчас позвоню, пока едет бригада.

— Может быть, его убили где-то в другом месте?

— Нет. Лифт в этом доме не работает. Кому придет в голову тащить жмурика на третий этаж?

Клюев спустился вниз, оставив Жарова наедине с мертвецом. Из окна журналист видел, как лейтенант вышел на улицу и залез в машину, чтобы воспользоваться служебным телефоном. На лестнице пахло мандаринами. Из-за дверей доносился гул новогоднего веселья. Жаров почувствовал себя одиноким, решительным и злым.

Он нагнулся над убитым, едва удержавшись от того, чтобы перевернуть его и рассмотреть лицо. Слишком уж необычно выглядела его борода — волосок к волоску, даже и не заметно, что искусственная. Ухо, торчащее среди светлых волос, было бело-сизого, пельменного цвета. На спине полушубка ясно различалась синяя полоса, вроде как от цветного мелка.

Жаров осмотрел пол и лестницу. Ничего особенного, ничего примечательного. Что-то блестит на сгибе ступеньки… Жаров нагнулся. Металлический предмет, назначение которого не ясно. Стержень, раздваивается на конце. В эту вилку вставлено зубчатое колесико, наподобие какой-то странной многоконечной звезды. Раз, два, три… Двенадцать зубцов.

Жаров спрятал находку в карман. Может, имеет какое-то отношение к убийству, а может — и нет.

Вернулся Клюев. По его лицу было видно, что он разузнал нечто неожиданное.

— Понимаешь ли, — сказал он, — а ведь ни одна из трех городских фирм по новогодним услугам не посылала Санта-Клауса в этот дом.

Жаров пожал плечами.

— Он мог зайти сюда по своим делам…

— Дай договорить, — повысил голос Клюев. — Дело в том, что никакого пропавшего Санта-Клауса в этих фирмах не значится.

— Ну и что? Может быть, это какой-то частный Санта-Клаус.

Клюев нагнулся над трупом и вдруг перевернул его.

— Ерунда, — пояснил он. — Все равно его уже трогали.

Жаров продолжат размышлять вслух:

— Или это просто человек, нарядившийся по своему почину…

— Это не человек, — произнес Клюев, всматриваясь в лицо убитого.

Лейтенант распрямился. Он выглядел испуганным, что случалось с ним довольно редко. Нервно сглотнул, вытер тыльной стороной ладони пот со лба и сказал:

— Он настоящий.

Приехала оперативная бригада во главе со следователем Пилипенко, совершенно трезвым. Эксперт Минин, поднятый из-за праздничного стола, был в меру выпивши. Еще один оперативник, взятый, между прочим, не из дома, а с дежурства в Управлении, был вдребезги пьян. Пилипенко повернулся и затолкал его обратно в машину: пусть лучше подремлет.

Поднимаясь по лестнице, следователь внимательно осматривался вокруг. Стены были исписаны всевозможными граффити. На площадке второго этажа Пилипенко остановился. Одна из надписей была смазана.

— Кто-то хотел стереть граффити, — сказал Жаров. — Зачем именно это, если другие не тронуты?

— Никто тут специально не стирал сию похабщину, — возразил Пилипенко. — Просто тут была борьба, человека ткнули в стену.

Жаров вспомнил синюю полосу на спине Санта-Клауса. Вероятно, борьба началась здесь, жертва убегала, убийца настиг ее этажом выше. Жаров нащупал в кармане предмет, который поднял наверху. Он достал его и протянул Пилипенко. Тот повертел железку в руке. Блестевшее и позвякивавшее меж пальцев следователя металлическое изделие казалось хорошо знакомым…

— Похоже, что это часть чего-то целого, — сказал Жаров, — чего здесь явно не хватает, да и конец обломан…

— Ну, разумеется, часть целого! — воскликнул Пилипенко. — К этому еще должен прилагаться сапог.

— Какой сапог?

— Обыкновенный. Целое — это сапог, а колесико — это шпора. Это шпора от сапога, бутафорская шпора. Есть шпоры в костюме Санта-Клауса?

— Они уже поднялись на площадку, где лежал труп. Пилипенко первым делом посмотрел на обувь. Санта-Клаус действительно был в невысоких красных сапожках, но никаких шпор не предусматривалось.

— Фантастика! — сказал следователь, бегло осмотрев труп. — Он на самом деле так выглядит. Это просто человек — никакого грима. Настоящая белая борода.

— Типичный альбинос, — подтвердил Минин.

— Не в этом дело. Посмотрите на его лицо. Это не просто лицо, а лицо именно Санта-Клауса, как его изображают. Кукольное, глупое, с пуговичным носом.

— Тупой такой, европейский, — вставил Жаров. — Наш-то дед Мороз мудрый. Символ совести и покаяния за годичные грехи…

— Возможно, о чем-то расскажет экспертиза его костюма, — сказал Минин. — Но я уже сейчас могу заметить, что это не обычные бутафорские тряпки. Довольно добротное пальтишко. Сшито не для того, чтобы врываться в квартиры и морочить головы детям, а действительно чтобы его носить.

Пилипенко в задумчивости покрутил ус.

— Тут, скорее, дело не в том, кто и почему его убил, — проговорил он, — а откуда он вообще взялся.

Совещание проходило в кабинете следователя. В углу на тумбочке беззвучно работал телевизор: служители правопорядка и журналист все же не желали пропустить момент перехода из одного года в другой. Шампанское и бокалы стояли на столе. Впрочем, бокалами трудно назвать разнокалиберные стаканы и чашки. Кто-то, наверное Минин, принес шоколадку, во всяком случае, именно он разломил ее на квадратики — каждому по кусочку. О такой новогодней обстановке Жаров не мог и мечтать.

— Какие будут идеи? — Пилипенко обвел присутствующих взглядом.

Жаров почувствовал себя школьником на уроке. Похоже, это ощущение разделяли и окружающие: трое из них на самом деле были когда-то одноклассниками, а один, Минин, учился в той же 5-й школе, только на несколько лет старше. Он поднял руку, желая выступить первым. Пилипенко кивнул.

— Мы имеем человека, не только одетого в костюм Санта-Клауса, но и похожего на него, — начал эксперт. — Пожалуй, всем совершенно ясно, что мотивы данного убийства связаны именно с происхождением жертвы. Это может быть, например, мелкий бизнесмен, имеющий свое частное дело. Однажды обнаружил в себе сходство и решил на нем заработать. Думаю, надо просмотреть всяческие объявления; возможно, среди них найдется такое, где предлагаются услуги «настоящего» Санта-Клауса за повышенную, по сравнению с фирменными, цену.

— Если это, конечно, не просто сумасшедший, — заметил Клюев, глядя в экран телевизора, где с новогодними поздравлениями уже начал выступать, немо шевеля губами, Президент страны.

Пилипенко вопросительно посмотрел на Жарова, предвкушая его реплику.

— Такие случаи мы рассматриваем в последнюю очередь, — сказал журналист. — Дело не в том, что метод расследования строится по законам классического детектива. Просто сумасшедших в мире гораздо меньше, чем это кажется некоторым.

— Или больше, — буркнул Клюев.

Президент тем временем продолжал свою беззвучную речь, все пуще распаляясь и даже немного размахивая руками.

— Кто следующий? — спросил Пилипенко.

Жаров поднял руку.

— Бизнесмен в этой истории действительно может играть роль, — прокашлявшись, произнес он, — но бизнесменом может быть не жертва, а некий другой человек, который этого Санта-Клауса нанял. Возможный убийца.

— Тоже, наверное, псих! — это вставил, разумеется, Клюев.

— В такой ситуации можно нащупать и мотив, — невозмутимо продолжал Жаров. — Допустим, некий чудаковатый бизнесмен нашел этого человека, чем-то напоминающего Санта-Клауса, соответственно его преобразил — предложил отрастить волосы, заказал ему одежду… В этом случае неплохо бы проверить все пошивочные ателье.

— Точно! — воскликнул Минин. — Его костюм сидит на удивление ладно. Явно сшитый на заказ, а не купленный в ширпотребе для маскарада.

Наконец на экране появились часы.

— Прервемся на минуту, — сказал Пилипенко, взял со стола пульт и ткнул им в сторону телевизора.

— Бой часов шел уже полным ходом, и никто не знал, стоит ли считать удары и сколько их осталось. Минин торопливо принялся открывать шампанское. Выстрела не прозвучало, и розлив прошел ювелирно: сразу чувствовалась рука мастера. По затянувшейся паузе все поняли, что удар часов был двенадцатым. Встали и выпили уже под звуки гимна. Поставив пустую чашку на стол, Пилипенко выключил телевизор.

— Какой же в этом случае может быть мотив? — спросил он Жарова, прожевывая свою долю шоколадки. — Неужго те жалкие деньги, которые наш чудаковатый бизнесмен заплатил этому Клаусу?

— При нем не нашли мешка, — напомнил Жаров, тоже с полным ртом. — И мы не знаем, что было в его мешке.

— Подарки, — пояснил Минин. — Только неизвестно, что за подарки и кому.

— Ладно, — согласился Пилипенко, закуривая свой «Пегас». — Есть еще версии? Ты последний, кто не высказался, — кивнул он Клюеву. — Или настаиваешь на том, что нам предстоит расследовать поступки каких-то психов?

— У меня, конечно, есть мнение, — сказал лейтенант. — Но ведь и ты еще не озвучил свое.

— У меня никакого мнения нет, — сухо ответил следователь.

— Ладно, — произнес Клюев с вызовом. — Мое мнение таково. Это просто-напросто настоящий Санта-Клаус, вот и все.

Никто не рассмеялся. Жаров понял, что каждый из сидящих в комнате вспомнил в этот момент искаженное ужасом лицо трупа, выпученные глаза, белые пельменные уши… И что-то жалкое, невообразимо несчастное в этом фантастическом лице.

Жаров, мистик по натуре, уже был готов поддержать своего старого приятеля, но вдруг сказал, продолжая давнюю пикировку:

— Что ж, теперь совершенно ясно, кто из нас сумасшедший.

— Врезать бы тебе, — миролюбиво произнес Клюев.

— Что было бы достойным завершением праздника, — прокомментировал Пилипенко.

— Ну что ж, — сказал Клюев, вставая, — мне пора обратно в машину. Пресса снова едет со мной?

— Вряд ли, — отозвался Жаров. — По теории вероятностей, в эту ночь не может быть новых убийств. Возьми себе другого напарника, хоть они все и выпивши.

И тут на столе следователя зазвонил телефон. Послушав смутное бурление в трубке, принадлежащее дежурному по отделу, Пилипенко обвел комнату тусклым взглядом.

— Теория вероятностей не всегда срабатывает, — наконец сказал он.

— Еще одно убийство! — воскликнули одновременно Жаров и Минин.

— Да. И почти такое же.

— Опять Санта-Клаус? — спросил Клюев.

— Нет. Но тоже, говорят, в каком-то маскарадном костюме. И недалеко от того дома на Таврической.

Труп лежал на тротуаре навзничь, изломанно раскинув руки. Лицо было искажено ужасом и предсмертной тоской — очень странное лицо…

На сей раз тело обнаружили люди, которые вышли на улицу, чтобы запустить новогодний фейерверк. Так же решили, что это пьяный, так же уже трогали.

Это был карлик — взрослый мужчина, но ростом с ребенка. Его костюм явно что-то означал, казался знакомым: широкие синие штаны, заправленные в старинного образца сапоги с отворотами, темно-красная жилетка с карманами…

— Это называется камзол, — сказал Минин, пощупав ткань жилетки.

— Накидка еще какая-то на плечах, — заметил Жаров.

— Не накидка, а плащ. Средние века. Кто же наш герой? — спросил Минин, всматриваясь в его лицо.

— А вот и шляпа! — воскликнул Клюев, крутившийся поодаль.

В его руках действительно была широкополая шляпа с длинным страусиным пером, которую он выудил из кустов.

Жаров увидел, что рука мертвеца сжимает какую-то рыжую бутафорию, похожую на пушистый хвост.

— Все ясно, — сказал Пилипенко. — Это Кот в сапогах.

И тут Жаров понял, чем его поразило лицо трупа — это была на самом деле кошачья морда. Нос почти отсутствовал — лишь маленькая пуговка. Типично кошачьи усы, не накладные, а особым образом сформированные, торчащие в стороны. Очень мохнатые брови, толстые округлые щеки — кот да и только. И, разумеется, костюм, типичный костюм сказочного персонажа.

Двое оперативников медленно перевернули тело.

— Если этот хвост настоящий, — сказал Клюев, — то меня и вправду надо будет отвезти в сумасшедший дом.

— Вскрытие покажет, — деловито заметил Минин.

— Покажет — что? — повысил голос Пилипенко. — Что это существо — на самом деле кот?

— Это человек, — сказал Минин. — Но человек, чрезвычайно похожий на кота.

— Постойте-ка! — встрепенулся Клюев. — Но ведь хвост у него в руке.

Пилипенко тяжело вздохнул. Было ясно, что ему еще не пришло ни одной мысли по поводу этих преступлений.

— Один хвост у него на месте, торчит из штанов, — сказал он. — А другой — в руке. Как две кепки у Ленина из старого анекдота. Ничего удивительного. Просто совсем ничего странного.

Следователь всегда чрезмерно нервничал, если чувствовал себя в тупике.

Фотографировали, обмеряли, никаких подозрительных предметов не нашли. Похоже, и это убийство было совершено голыми руками, только способ был иной: жертву не душили, не сворачивали ей шею. Просто несколько раз стукнули затылком об асфальт.

— Эти преступления не могут не быть связаны, — изрек Клюев.

— Оно, конечно, — буркнул Пилипенко, нагнувшись над телом. — А вот и прямое доказательство.

Он достал из кармана шпору, найденную Жаровым в подъезде.

— Точно такая же на его другом сапоге. Этот сказочный герой побывал в многоэтажке.

— Может быть, второй убил первого, а кто-то третий убил его? — предположил Жаров.

— Карлик вряд ли мог свернуть шею коренастому Санте. Что ж! Придется вызвать собаку, хоть и не хотелось бы отвлекать от новогоднего застолья и ее.

Ярцев привез Ральфу на удивление быстро. Покрутившись на месте преступления, собака ринулась вниз по Таврической, кинолог побежал за ней, но Пилипенко окликнул его:

— Стоп!

Ярцев замер, накрутив поводок на локоть, Ральфа заскребла лапами по земле.

— Это путь обратно, к дому, где убили Санту. Именно оттуда и прибежал Кот. Пусть поищет другой след.

Кинолог привел собаку обратно к трупу, производя сложные, одному ему понятные манипуляции с поводком. Вдруг Ральфа победно зарычала….

Она взяла след в глубины старых дворов, вверх, на Чайную горку. Пилипенко и Жаров побежали за кинологом и собакой, то озаряясь светом уличных ламп, то проваливаясь в темноту. В окнах помигивали новогодние сосенки да елки, под ноги попадались корки от цитрусовых… Сделав дугу среди детских площадок и гаражей, собака вдруг остановилась. Она повиливала хвостом, виновато поглядывая на кинолога снизу-вверх.

— Потеряла след? — удивился Пилипенко. — Быть того не может!

— Это точно! — отозвался Ярцев.

— Что ж сие значит?

Кинолог оглядывался по сторонам.

— Похоже, тот, кого она ищет, все еще где-то здесь…

Жаров вздрогнул. Неужели еще один труп?

И тут собака сориентировалась. Она подпрыгнула, тряхнув поводком, ее передние лапы заскребли по беленой стене небольшого гаража. Пилипенко поднял палец, но не так, как он это всегда делал, желая проиллюстрировать мысль, а просто указывая на крышу строения. Жаров представил себе, что там кто-то лежит, распластавшись на рубероиде, живой или мертвый…

Пилипенко выхватил пистолет и сделал предостерегающее движение ладонью в сторону Ярцева. Тот присел над собакой и приласкал ее, чтоб не шумела. Жаров объяснил знаками, что желает (он этого на самом деле не очень-то и желал) влезть на крышу гаража. Пилипенко пожал плечами: он не мог отдать официальный приказ гражданскому лицу. Так, они еще несколько раз обменялись знаками, вскидывая пальцы, будто играли «в жучка».

— Жаров поставил ногу на вентиль старого газового баллона, врытого у стены гаража, взялся за край крыши, медленно приподнял голову над ее плоскостью.

То, что он там увидел, действительно поначалу показалось растерзанным трупом. Но это было нечто другое. Жаров сделал выход силой и очутился на крыше.

В скользящем свете уличного фонаря поблескивало какое-то беспорядочно сваленное тряпье. Поскольку на крыше больше ничего не было, собака, вне всякого сомнения, указала именно на этот объект.

Розовое, в оборочках и складках платье. Широкая красная юбка, уже от другого костюма. Фрагменты металлических лат, похожих на рыцарские, но в чем-то все же другие…

Пилипенко также взобрался на крышу и разглядывал находку.

— Три человека: две женщины и мужчина, — констатировал он. — Поспешно разделись внизу, это видно по тому, что бретельки у платьев порваны. Зашвырнули свои маскарадные костюмы на крышу…

— Вот почему Ральфа потеряла след! — подал снизу голос Ярцев. — Они это сделали специально.

— Да уж, не случайно… Только вряд ли для того, чтобы сбить с толку твою собаку. — Пилипенко поднял фрагмент жестянки: это была рука. — Сдается мне, что трое уходили от кого-то в спешке, пытались изменить внешность, избавиться от своих костюмов.

— И что же? — спросил Жаров. — Дальше они побежали в нижнем белье?

— Выходит, что так, — следователь поднял какую-то красную тряпочку.

Жаров заметил на крыше знакомый предмет. Это была большая жестяная воронка: через такие в старом кино наливали в бидоны керосин…

— Я знаю, что это такое и чей это костюм, — воскликнул он. — Это не рыцарь. Это Железный Дровосек.

— И Красная Шапочка, — сказал Пилипенко, расправляя в ладонях характерную шляпку.

— Третья в розовом платье… — пробормотал Жаров. — Скорее всего, какая-нибудь Мальвина.,

— Если есть Мальвина, — сказал Пилипенко, — значит, будет и Буратино.

Когда вернулись на место преступления, увидели, что оперативники окружили какого-то пожилого человека: он выразительно жестикулировал, что-то возбуждено рассказывая…

Выяснилось, что примерно за час до Нового года он слышал выстрелы, которые доносились именно отсюда. Сначала не обратил внимания, думал — петарды, но все же сомнение взяло…

— Это уж совсем никуда не лезет! — сказал Пилипенко. — Убийство совершено голыми руками. Кто ж тут стрелял и в кого? Вы уверены, что и в самом деле не петарды?

— Выстрелы, — уверенно ответил старик. — Я, знаете ли, в армии служил, в Чехословакии воевал.

— Где-где? — удивился Жаров, но, поняв, о чем речь, решил не углубляться в эту тему.

— Может быть, здесь отстреливался Кот? — предположил Клюев.

— Куда ж тогда делось оружие? — съязвил Минин.

Действительно, площадка уже была осмотрена с той тщательностью, которую только мог позволить свет переносных фонарей и самой новогодней ночи.

— Пули не летят в никуда, — заметил Минин. — Когда рассветет, я вернусь и проверю возможные траектории.

— Здесь должен быть еще один след, — сказал до сих пор молчавший Пилипенко.

Все посмотрели на него.

— Жертва прибежала по Таврической снизу, — рассуждал он вслух. — Трое в маскарадных костюмах убегали наверх, в сторону улицы Достоевского, прятались от кого-то, даже переоделись. Значит, должен быть еще кто-то, угрожавший этим троим.

По распоряжению следователя кинолог повел, Ральфу кругами, постепенно раскручивая спираль поиска. Действительно, на третьем витке собака взяла новый след.

На сей раз запах повел ее вверх по склону, в район частного сектора, где среди старых халуп возвышались особняки, отстроенные уже во времена демократии. К одному из них и привел след: Ральфа остановилась.

— Так, — сказал Пилипенко, — вторгаемся в частное владение. — Он обернулся к Ярцеву: — Попридержи ее, здесь могут быть другие собаки, которые запросто загрызут нашу ищейку. Но сначала… — следователь обвел рукой окрестность, — давайте-ка осмотримся.

Это решение было принято не зря. Через несколько минут все трое остановились, глубоко пораженные зрелищем, которое открылось перед ними в небольшой лощинке, прямо напротив веранды внушительного особняка, где был устроен цветник.

Казалось, что чудовищная сила разорвала человека на части. Среди груды тряпья, сорванной одежды жертвы, валялись руки и ноги. Круглая голова, откатившись на значительное расстояние, лежала лицом вниз среди сухих хризантем. Пилипенко решительно подошел, нагнулся и подобрал ее, удивленно рассматривая на вытянутых руках.

— Третий труп в эту ночь был бы уже не трагедией, а фарсом, — проговорил следователь.

Ошеломленные зрители не сразу поняли, что перед ними вовсе не человек, а манекен или, точнее, разломанная кукла.

— Будто бы тут порезвился ребенок, который злобно расчленил свою игрушку… — произнес Жаров.

— Что ты сказал? Ребенок? — Пилипенко посмотрел на темную веранду особняка, нависающую над садом.

— Ребенок не обладает такой силой, — проговорил Ярцев.

— Во всяком случае, — заметил Пилипенко, — теперь нашелся и недостающий Буратино.

— Только это не человек, а кукла! — воскликнул Жаров.

— Ты уверен? В том, что природа этого создания иная, чем у всех остальных?

— Ты хочешь сказать… — заволновался Жаров. — Что и те двое тоже всего-навсего манекены?

— Что-то в этом роде. Люди-куклы. Настоящие люди, но все же… Этот-то явная имитация.

Буратино, в своем изначальном виде ростом с взрослого человека, был разломан на шесть кусков — круглая голова, туловище с торчащими шарнирами, ноги и руки. Жаров подобрал ногу, согнул ее и рассмотрел. Это не было просто деревяшкой. Внутри конечности скрывался какой-то механизм, болтались переплетенные провода.

— Робот! — воскликнул Жаров. — Похоже, он мог двигаться на этих шарнирах.

— Дорогая игрушка, — заметил Пилипенко, опять глянув в сторону особняка. — Думаю, самое время нанести визит хозяевам этой частной собственности.

На веранду особняка вела широкая лестница. Она раздваивалась, огибая огромную цветочную вазу, и снова соединялась перед самым входом.

Следователь отпустил кинолога, и Ярцев, держа Ральфу на коротком поводке, быстрым шагом засеменил по тропинке вниз.

— А мы с тобой попробуем взять штурмом эту крепость, — сказал Пилипенко Жарову.

Они поднялись по лестнице. Следователь нес голову Буратино, держа ее за нос. Дом был темен — по крайней мере, с этой стороны, но в узком окне справа от парадной двери стояло бледное мерцающее сияние…

— Там явно работает телевизор, — догадался Жаров.

— Причем черно-белый, — уточнил Пилипенко. — Все ясно. Это комната охраны. И бессонные стражи смотрят новогодний концерт.

Вход на веранду преграждала чугунная решетка. Следователь, ни секунды не колеблясь, перемахнул через нее, напомнив Жарову уроки физкультуры в школе. Широкая челюсть куклы клацнула в его руках.

Журналист последовал примеру своего бывшего одноклассника, взяв решетку «ножницами», правда, с непривычки чуть не шлепнулся на мраморный пол.

Отыскав кнопку звонка, Пилипенко надавил на нее. Узкое окно справа от двери немедленно вспыхнуло, явив широкоплечий силуэт. Дверь открылась, и на пороге действительно возник охранник виллы.

— Сегодня здесь никого не ждут, — угрюмо сообщил он.

Парень был коротко пострижен, под мышкой у него болталась кобура из светлой кожи. Пилипенко развернул свое удостоверение.

— По соседству произошло убийство, — сказал он, покачав перед носом охранника головой Буратино. — Я уполномочен опросить возможных свидетелей.

— Это частная собственность, — сказал охранник, бросив на оторванную голову равнодушный взгляд.

— Ну и что? Мы ж с вами не в Америке! — весело произнес Пилипенко.

Охранник смерил гостей хмурым взглядом, что-то про себя решил и отступил на шаг в глубь вестибюля.

— Проходите, — сказал он. — Сюда, в служебное помещение.

Это была небольшая комната, специально спроектированная для охраны особняка. Налево узкий топчан, вроде тех, что бывают в кабинете врача. Направо стол, на котором стояла аппаратура наблюдения — четыре маленьких экрана. Один из них был подключен к антенне телевизора, на нем дрожала монохромная картинка с новогодними гирляндами и пляшущими человечками в неглиже. Другие три показывали окрестности виллы. На столе стояла миниатюрная новогодняя елочка, початая бутылка водки и тарелка с неизменными мандаринами.

— Будете? — кивнул охранник на стол.

— Разумеется, — сказал Пилипенко. — Заодно и познакомимся.

Охранника звали Жора. Выпив рюмку за Новый год, Пилипенко бесцеремонно перешел с ним на «ты».

— Примерно за час до полуночи, — начал он, — неподалеку отсюда стреляли. Как профессионал, ты должен отличить выстрел от разрыва петарды.

— Ничего такого не слышал, — сказал Жора.

— Это у тебя вторая бутылка? — кивнул следователь.

— Ага. Ну и что?

— И все это время ты тут сидел и смотрел телевизор?

— Да. Не отлучался.

— А где хозяева?

— Хозяин. Он спит.

— В новогоднюю ночь?

— Это его дело.

— В доме есть еще кто-нибудь?

— Нет. Днем приходит повариха, она же уборщица. Горничная называется.

Жаров почувствовал, что охранник на мгновение смутился.

— Мы можем осмотреть дом? — спросил Пилипенко, который тоже был не менее наблюдательным.

— Нет. Будет ордер — пожалуйста.

— Вряд ли будет ордер — с чего бы это? — Пилипенко взглянул на экраны наблюдения. — Вот эта камера направлена с веранды вниз. Хорошо просматривается цветник прямо под верандой. И что?

— Что «что»? — не понял Жора.

— Что-нибудь происходило в этом цветнике последние часы?

— Нет. Ничего такого не заметил.

— А это что? — Пилипенко указал ладонью на голову Буратино, которую он пристроил у себя на коленях, когда усаживался за стол.

— Голова, — пожал плечами охранник.

— Ты никогда раньше не видел эту голову?

— Нет.

— Подумай хорошенько. Может быть, эта голова была частью чего-то целого, например гигантского Буратино?

— Не видел я никакого Буратино!

— Ладно, не кипятись. Что у тебя за система? — Пилипенко неожиданно сменил направление разговора, указав на кобуру охранника.

— «Макаров», не видишь, что ли?

— Надежный, но не модный. Давно ты из него стрелял?

Жора отвел глаза в сторону. Незначительное, едва заметное движение…

— Я тренируюсь. Держу себя в форме.

— Вот и я чую. Даже отсюда порохом тянет. И где ж ты тренируешься, Жора?

— В тире, где же еще?

— В каком тире? За Поляной сказок?

— Нет, на стадионе.

— И что, тридцать первого декабря тир работает?

— Нет.

— Тогда где ж ты тренировался?

— Какая разница?

— Большая. Неподалеку отсюда стреляли. Это связано с убийством. А если это стрелял ты?

— Ну, а если и стрелял? Могу я пострелять в мишень?

— Не очень-то и можешь. В специально не отведенном месте. Кстати, покажешь мне место, где ты устроил тир, и я от тебя отстану.

— Насовсем?

— Возможно.

— Мне нельзя покидать пост. Пойдете прямо после лестницы. Налево будет цветник. Направо, в продолжение распадка, где он расширяется вроде уже как в ущелье, там и висит моя мишень. Место глухое, пули никуда не улетят, — примирительно добавил Жора.

Доска была прибита к стволу магнолии — обыкновенная разделочная доска из бука. По ее кромке прилеплены свечные огарки. Пилипенко погладил доску ладонью.

— Что ж, — сказал Жаров. — Теперь, по крайней мере, мы знаем, кто стрелял.

— Знаем-то знаем, — задумчиво проговорил следователь. — Только вот одно непонятно: кто-то здесь разворошил куклу, а Жора этого не заметил. Хотя и стрелять сюда ходил, и на мониторчике у него весь распадок просматривается. Кроме того, он так смотрел на эту голову, — следователь шлепнул по голове Буратино, которая теперь висела у него на ремне, как трофей, — будто она ему хорошо знакома. И замялся, когда я расспрашивал его о жильцах дома… Что-то тут происходит. Забегая вперед, предположу, что этот Жора, возможно, и есть убийца.

— Только вот неясно, убийца — кого? И почему ты так уверен, что этот парень причастен к преступлениям?

— Чутье, интуиция. Вот послушай, как я поймал его на лжи. Когда я спросил его, знакома ли ему эта голова, он ответил «нет».

— Ну и что? — не понял Жаров.

— А должен был ответить «да». Ведь эта голова, — он похлопал Буратино по щеке, — голова того, которого все знают. Вот и получается, что парень соврал. Ума не приложу, что здесь вообще могло произойти. Есть у тебя какие-то соображения?

— Ни малейших, — пожал плечами Жаров. — Но можно подытожить информацию. Что мы имеем на текущий момент? Два странных трупа, одетых в сказочные костюмы. Еще три костюма, заброшенных на крышу гаража. Робота-Буратино, разломанного здесь, в цветнике. Вне всякого сомнения — это одна компания.

— Еще были выстрелы, — продолжил следователь. — И есть человек, который мог их произвести. Я уверен: что-то скрывается в глубине этого темного дома, — Пилипенко оглянулся на виллу. — Что-то довольно страшное. Что-то такое, что либо само может убивать, либо является причиной убийства.

Пилипенко помолчал. Снял с пояса голову Буратино и бережно положил ее на землю. Затем заправил штанины в голенища своих высоких ботинок.

— Что ты собираешься делать?

— Тебе советую сделать то же самое. Мы осмотрим дом. Придется лезть по стене. Штаны будут болтаться и мешать восхождению.

Жаров помедлил.

— Сколько я тебя помню, ты всегда соблюдал законность.

— В тех случаях, когда таковое возможно. Я все обдумал. Ни завтра, ни позже — никто не даст нам ордер на обыск. К этому нет никаких оснований, а хозяин, судя по всему, один из сильных мира сего. Выход у нас только один.

— А Жора с его мониторами?

— В том-то и дело. Мониторов четыре. Один подключен к телевизору. И нетрудно догадаться какой. Юго-восточный угол дома не просматривается.

— Он нас просто пристрелит.

— А если нет? — Пилипенко посмотрел на Жарова с преувеличенным изумлением, и тот понял, что спорить с ним бесполезно.

Дом был сложен из дикого ялтинского камня. Жаров хорошо умел лазить по таким стенам, состоящим из острых выступов и впадин. Предполагаемая мертвая зона — картинка, вместо которой на мониторе охраны шел новогодний концерт, — представляла собой колоннаду, увитую молодой виноградной лозой, карниз, окно на втором этаже и маленький полукруглый балкон — на третьем.

Следователь первым начал взбираться по колонне, словно по стволу дерева. Жаров оседлал соседнюю колонну, и вскоре оба оказались на карнизе. Здесь их поджидало разочарование: створки окна заперты изнутри, фирменный стеклопакет не имеет никаких скоб или задвижек. Фрамуга окна сверху приоткрыта, но это ничего не дает…

— Ладно, — тихо сказал Пилипенко, — один шанс из трех исчерпан, двигаемся дальше.

— Жаров удивился, почему из трех, а не из двух — ведь выше был только балкон… который также оказался запертым. Жаров припал лицом к стеклянной двери, прикрываясь ладонями с боков, но не увидел ничего, кроме тускло блестевших в уличном свете паркетин и какого-то темного предмета, вероятно рояля, посередине комнаты.

— Третий шанс — крыша, — сказал следователь. — У такого дома должны быть мансардные окна.

Перелезть со стены на крышу было поистине цирковой задачей. В какой-то момент Жаров чуть было не выпустил из рук гребень водослива. Пришлось максимально напрячь мускулы и сделать переворот с махом ногой, опять вспомнив пресловутую школьную физкультуру.

Крыша особняка была обшита медью, что свидетельствовало о хорошем достатке хозяина. Ноги скользили по металлу, Жаров ясно представил полукружье балкона, каменные перила, о которые он непременно стукнется затылком, если слетит с крыши…

— Что это еще такое? — услышал он удивленный возглас следователя. — Похоже на… Ни на что не похоже!

Широко балансируя руками, Жаров подобрался к своему другу: тот стоял на гребне крыши, рассматривая некую скошенную колонну, которая возвышалась над медным покрытием сантиметров на восемьдесят. Жаров провел по срезу сооружения рукой — гладкая ячеистая поверхность с рисунком пчелиных сот.

— Похоже на солнечную батарею, ты хотел сказать?..

— Точно! — с иронией заметил Пилипенко. — Что-то научно-фантастическое. Солнечная батарея гораздо больше размером. Впрочем, где вам, гуманитариям, знать! Это устройство предназначено для каких-то иных целей… А вот и мансардное окно, прцчем приоткрытое.

Их было три на каждом скате крыши — наклонных окон вровень с медной кровлей. Одно из них слегка повернуто… Пилипенко нагнулся и осторожно открыл створку. Жаров заглянул внутрь: комната темна. Он посветил миниатюрным фонариком, неизменным атрибутом черной крымской зимы, и увидел, что прямо под окном расположен широкий диван.

— Что ж, — сказал Пилипенко. — По крайней мере, не придется снимать ботинки, чтобы прыгнуть внутрь.

Мансарда оказалась просторным помещением с наклонными стенами, похоже, приспособленным под танцевальный зал. Посередине возвышалась, загадочно и жутко мерцая игрушками, новогодняя елка — настоящая, пахнущая хвоей и смолой.

Луч фонарика отражался в разноцветных шарах и гирляндах. На полу лежал, будто подстреленный влет, бумажный попугай. У треугольной стены громоздился длинный стол, полный закусок, бутылок, антикварных ваз с фруктами и сладостями.

— Странно, — сказал Пилипенко, да Жаров и сам это заметил, — бокалы полны, тарелки тоже, но вряд ли кто-либо здесь притронулся к еде.

— Вообще, все это выглядит каким-то мертвым, — проговорил, поежившись, Жаров.

Казалось, тут ждали гостей, которые почему-то не пришли, будто бы само время остановилось и Новый год пришлось отменить.

У противоположной стены мансарды начиналась лестница, она вела вниз, в то помещение, которое выходило на полукруглый балкон. Друзья осторожно спустились. Здесь стоял рояль, у стены чернел прямоугольный зев камина, издали похожий на квадратный рот Щелкунчика. Какой-то предмет на полу привлек внимание Жарова, он нагнулся, посветил фонариком. Это была большая серая тапочка.

— А где же вторая?

— В том-то и дело! — сказал Пилипенко. — Что-то произошло в этой комнате. Кто-то бежал, потерял тапочку. Какой-то здоровенный Золушка-мужчина.

Пилипенко взял тапочку и повертел ее в руках. Жаров заглянул через плечо друга. Что-то в этой тапочке было странное, будто нога, которая ее носила, была не совсем человеческой…

— Понятно, — сказал Пилипенко, отбросив тапочку. — Похоже, мы с тобой на верном пути, — он кивнул в сторону коридора, который был наконец освещен.

Вероятно, следователю эта серая тапочка рассказала гораздо больше, чем журналисту…

— Пусть мы и будем выглядеть как идиоты, — проговорил Пилипенко, — но, думаю, нам все же следует разуться.

Они вышли в коридор с высоким потолком и канделябрами — на стенах. Старинное зеркало в конце коридора показало кадр из какого-то хорошо знакомого фильма: двое взрослых мужчин шли, высоко поднимая ноги с собственными ботинками в руках. Предосторожность была, конечно, не лишней: за любой из этих стен могла быть спальня, где почивал хозяин дома.

Коридор разветвлялся, Пилипенко без колебания завернул налево.

— Что за черт! — выругался он, остановившись. — Я думал, что здесь будет дверь…

Они повернули обратно и вышли в длинную узкую комнату, снова темную, едва озаренную, как и мансарда, лишь бледным светом уличного фонаря. Хорошо, что в этом доме хоть в коридорах не выключали на ночь дежурные лампы…

Две двустворчатые двери вели дальше, Пилипенко вновь выбрал левое направление. Жаров понял: он хочет обойти дом против часовой стрелки, именно так, как они и начали свое путешествие. Но этого опять не получилось: коридор свернул направо.

Лестничная клетка — вверх и вниз. Спускаться на первый этаж, в объятия охранника, обоим не хотелось. Они поднялись на пролет и вновь попали в светлый коридор.

— Похоже, мы заблудились, — сказал Пилипенко. — Ну что ж, попробуем снова левую дверь.

Они оказались в довольно большом квадратном зале. Пространство зала мерцало: с потолка свисали новогодние гирлянды. На стенах темнели картины, содержание которых трудно было разобрать.

— Стоп! — громким шепотом сказал Пилипенко. — Смотри, еще одна какая-то сущность, вроде тех, умерщвленных.

Жаров обомлел. У стены стояла грузная фигура с округлыми формами, отбрасывая на стену длинноносую тень. В дрожащем уличном свете казалось, что фигура шевелится…

Жаров осветил куклу лучом фонарика, угольные глаза блеснули. Нос был действительно неправдоподобно длинный, острый и красный, на голове красовался странный головной убор в виде усеченного конуса. Жаров не сразу понял, кого изображает очередная кукла.

Это был классический снеговик — с морковкой вместо носа, ведром на голове и метлой в руке. Жарову показалось, что верхняя пуговица отличается от остальных, он бездумно прикоснулся к ней пальцем и нажал.

— Это кнопка, — сообщил он следователю.

— Ты хочешь ее нажать? Не советую.

— Да уже нажал, — с досадой произнес Жаров. — А что может произойти? — глупо спросил он, понимая, что совершил ошибку.

Раздалось едва слышное жужжание, будто внутри куклы заработал электродвигатель.

— Не знаю, — раздраженно ответил Пилипенко. — Мог быть какой-нибудь звук, сирена… Проснется хозяин, прибежит охранник. Придется его застрелить…

Но снеговик лишь медленно повернул головой туда-сюда, двинул метлой. Его стеклянные глаза осветились.

— Здравствуй, мой дорогой! — сказала кукла мелодичным ласковым голосом.

— Выключи его к черту! — воскликнул Пилипенко.

Снеговик вдруг приподнял свою метлу и три раза громко стукнул древком об пол. Жаров быстро нажал кнопку, глаза куклы потухли. В то же время где-то в глубине здания раздался звук торопливых шагов по лестнице.

Друзья бросились к первой попавшейся двери. Распахнув ее, Пилипенко не удержался от изумленного возгласа:

— Уж здесь-то я точно не ожидал оказаться!

Друзья с удивлением увидели ту же мансарду, откуда начали свое путешествие по этому зданию. Позади слышались все более громкие шаги: охранник уже находился в зале со снеговиком.

— Пойдем-ка отсюда тем же путем, — сказал Пилипенко.

Они выбрались на крышу и, стараясь не шуметь, спустились вниз.

— Теперь мы наверняка знаем, что убийства связаны с этим особняком, — объявил Жаров. — Иначе откуда бы тут взялся снеговик? Это все, чего мы тут добились, рискуя жизнью.

— Как сказать… — проговорил следователь. — Что-то явно ускользнуло от нашего внимания, но, как мне кажется, в этом как раз и кроется разгадка.

Жаров пожал плечами. В его голове ничего определенного не складывалось.

— Давай-ка заберем с собой куски этого Буратино, — сказал Пилипенко. — Как бы кто-нибудь не добрался до него раньше нас.

Позже, уже вернувшись в редакцию, чтобы провести там остаток ночи — на черном кожаном диване, под своей старой солдатской шинелью, — Жаров все думал и думал об этом странном доме, пока его размышления не прервал телефонный звонок друга. Тот также никак не мог успокоиться в новогоднюю ночь. Будто продолжая только что прерванный разговор, Пилипенко воскликнул:

— Такое ощущение, что в центре этого дома стоит огромная русская печь!

— Что ты мелешь? Какая еще печь?

— Вспомни, как мы шли. Тебе не показалось, что мы все время куда-то не туда попадали? Там, где ожидалась дверь, ее не было. Мы постоянно огибали что-то глобальное, находящееся внутри дома.

Жаров представил себе гигантскую русскую печь на скале, для виду обложенную какими-то коридорами и залами, каминами и балконами из мрамора и ялтинского камня, чтобы внешне все это выглядело как дом.

— Как ты это объясняешь? — спросил он.

— Пока не знаю, — сказал Пилипенко. — Все объяснения фантастические, а нормального просто нет.

Повесив трубку, Жаров откупорил бутылку виски из представительского фонда и залпом выпил полный стакан.

Он вспомнил странное устройство на крыше, и ему сделалось не по себе. Вдруг все стало связываться в одну общую картину: и таинственные существа, похожие на действие какой-то генной инженерии, и роботы…

Сила, построившая этот дом и совершившая кошмарную комедию в ближайших окрестностях, была явно неземной. И журналист ощутил… радость.

Наконец-то это случилось, и случилось именно с ним. И не кто иной, как он, поведает всему миру сенсацию, какой не было за всю историю человечества.

Разумеется, это космический корабль, маскирующийся под фешенебельный дворец…

Жаров налил себе еще немного виски и, запрокинув голову, немедленно выпил.

Пришельцы моделируют земноподобных существ, но им по ошибке попались не те образцы: Санта-Клаус и Кот в сапогах, Буратино и Снеговик, да мало ли еще кто? Две неудавшиеся особи были уничтожены. Сомнительный робот разрушен. Снеговик стоит где-то в темноте этого дома-корабля.

Только вот что произошло с остальными? Еще три каких-то существа, чьи костюмы они нашли на крыше гаража, бегают где-то по городу… Насколько они опасны и что нам несут?

Жаров налил себе еще стакан. Выпил. И вдруг будто вспышкой осветилась часть его сознания, до сих пор дремавшая. Архитектурный портал. Сайт о современном строительстве, который он недавно изучал, готовя публикацию одного внештатника: тот доказывал, что в дымоходах старых зданий водится некое особое червеобразное существо…

Здание, которое они, словно альпинисты, покорили сегодня, было, наоборот, как раз довольно-таки новым. И нечто, похожее на дымоход, он уже видел на этом строительном портале.

Жаров включил компьютер, нервничая, пока тот разогревался, словно какая-то печь. Конечно, после такого количества спиртного загадочный дом показался ему искусственным спутником, стоящим на приколе, в то время как все было гораздо проще… Несколько минут журналист прыгал со страницы на страницу, пока наконец не нашел это устройство.

Именно такая скошенная колонна на крыше, немного другой формы, но с таким же ячеистым срезом. Судя по тексту под рисунком, это был всего лишь световод — узкий канал, проложенный внутри здания, который, изгибаясь под произвольным углом, мог проводить солнечные лучи в любую часть дома.

Это могло значить только одно: внутри виллы были тайные комнаты. Вот почему они и кружили по этому зданию, которое просто-напросто имело свою собственную архитектурную логику. Жарову стало немного грустно оттого, что логика эта оказалась вполне земной.

Мрачная тайна долго не давала Жарову заснуть, несмотря на все выпитое виски. Наконец ему удалось провалиться, да так крепко, что очухался он лишь к вечеру, но, почувствовав недвусмысленные похмельные шумы, похожие на рев отдаленного шторма, спрятал голову под шинель и снова исчез из реальности.

Снился кошмар. Вот он идет вдоль длинного забора, на котором развешаны какие-то тряпки. Присмотревшись, он замечает, что это вовсе не тряпки, а театральные костюмы. Вдруг ужас охватывает его — это даже и не костюмы, а маленькие мертвые гномы. С выпученными от ужаса глазами, длиннобородые, в седых волосах запеклась кровь. Жаров считает: раз, два, три… Точно — их ровно семь. Значит, где-то неподалеку должна быть Белоснежка. Эта мысль возбуждает Жарова во сне, он ищет девушку, раздвигает кусты… Что-то странное происходит в мире. Кто-то должен убить всех сказочных героев, чтобы дети больше не читали сказок. Это страшная, безмерно злобная сущность. Жаров просыпается в ужасе, потому что эта самая сущность стоит за его спиной. Нечто ужасное, с золотыми глазами, вернее, это не глаза, а дыры, а внутри существо пустое, оно сделано из горшечного камня, и горит внутри него адский огонь. Так и стоит, и смотрит на него, а в руке, в коричневой руке из обожженной глины дрожит, заливается колокольчик…

Он проснулся от телефонного звонка. Это был Пилипенко. Жаров посмотрел на часы: второе января, восемь утра. Он начал было излагать другу свои соображения насчет тайных комнат, но следователь перебил его:

— Я уже и сам догадался. Особо интересно здесь то, что дом намеренно строился, чтобы скрыть какие-то помещения внутри. Помнишь Сашку Пытьева, который после восьмого класса ушел?

— Ну да, в строительный техникум…

— Я ему позвонил. Он трудится в архитектурном управлении города, рассказал все, что знает. Дом был построен пять лет назад, принадлежит пришлому бизнесмену, сиречь мафиози, который решил обосноваться на Южном берегу. Содержит небольшой парк маршрутных такси: грузовики для перевозки мебели, десяток легковушек. Но это так, от нечего делать или, скорее, для отвода глаз. Судя по архитектурным запросам, этот человек обладает весьма значительным состоянием. Власов Петр Васильевич. Давай-ка нанесем ему ранний новогодний визит.

— Ты уверен, что нас пустят без ордера?

— Более чем уверен. И в этом нам помог Леня Минин.

— Каким это образом?

— При свете дня обошел место преступления номер два, там, где были слышны выстрелы. Заглянул на полигончик, где тренировался Жора. Чуешь, к чему я клоню?

— Он нашел пулю!

— И даже две. Одна в стволе дерева, другая — в грибке над детской песочницей.

— И пули с места преступления совпали с теми, что в мишени?

— Именно. И Жоре, и его хозяину придется ответить на довольно сложный вопрос.

— К ордеру на обыск это никакого отношения не имеет.

— Да, но вряд ли такая мысль придет им в голову. Пугнем как следует, авось этот номер и пройдет.

Так и вышло. Похмельный Жора сначала не хотел даже открыть дверь, но Пилипенко достал из кармана пулю и со значением показал ему. Жора был явно напуган. Хозяин в домашнем халате спустился по мраморной лестнице в вестибюль.

— Мы хотим, — твердо сказал Пилипенко, — чтобы ваш сотрудник объяснил, каким образом пули из его пистолета оказались на месте преступления. Также мы хотим, чтобы вы показали нам дом, в котором, как нам известно, есть потайные комнаты, что на наш взгляд имеет отношение к совершившейся здесь трагедии.

Хозяин выслушал эту речь молча, полуприкрыв глаза. На вид ему было лет пятьдесят, бледное землистое лицо казалось гладким и непроницаемым, словно пластмассовая маска.

— Во-первых, я не отвечаю за действия своего сотрудника, — холодно сказал он. — Во-вторых, устройство моего дома не имеет никакого отношения к его действиям.

Крепкий оказался орешек, что, впрочем, и неудивительно, если ему удалось сколотить состояние, подумал Жаров. Но хозяин между тем продолжал:

— Однако я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы показать вам дом. Если, конечно, вы будете выступать в качестве гостей и вести себя соответственно.

Они поднялись на второй этаж, прошли в тот самый зал, где стоял снеговик. Стоял вчера, но сейчас его уже не было. За одной из вертикальных картин оказалась потайная дверь. Хозяин просто надавил на картину и распахнул ее.

Жаров ожидал увидеть за этой дверью что угодно — только не то, что на самом деле увидел. За дверью не было ничего — просто пустая просторная комната. Винтовая лестница вела наверх. За узкой полуоткрытой дверцей просматривалась ванная, другая такая же дверь, вероятно, вела в туалет. Посередине потолка ярко сиял правильный ромб — выход световода, который проводил в эти внутренние покои дневной свет.

— На втором этаже еще комната, поменьше, — сказал хозяин. — Хотите посмотреть?

Пилипенко нахмурился, вялым голосом спросил:

— Зачем вам все это, Петр Васильевич?

— А вы не догадываетесь?

— Тайное убежище?

— Именно. У меня, видите ли, очень сложная жизнь. Это место в доме — тайник. В случае внезапного нападения, есть где схорониться. И не надо никуда бежать.

Разочарованные, друзья снова спустились в вестибюль, где их поджидал Жора, изрядно посвежевший — вероятно, дерябнул стакан.

— Ну и? — спросил его Пилипенко. — Объяснишь наконец, зачем ты стрелял в ста метрах ниже своей мишени?

— А что объяснять? — с наглецой в голосе спросил охранник. — Разве ваша жертва была застрелена?

— Вовсе нет, — помедлив, сказал Пилипенко.

— Так в чем вопрос? Оружие есть — и стреляю. За использование в неположенном месте могу заплатить штраф, — Жора немедленно выхватил из кармана пухлый бумажник.

Пилипенко отвел его руку:

— Не надо. На первый раз прощаю.

— Ерунда какая-то, — сказал Жаров, когда они вышли из дома. — Обвели нас вокруг пальца, как детей.

— Не совсем, — сказал Пилипенко. — Ты можешь мне объяснить, куда делся снеговик?

— Разве что сам ушел.

— А вот это ты объяснишь? — следователь указал себе под ноги.

Жаров увидел две глубокие колеи.

— Здесь совсем недавно стоял грузовичок, — сказал Пилипенко. — А секретные комнаты совершенно пустые, нет никакой мебели. И следов машины вчера ночью здесь не было. Это значит, что и снеговика, и содержимое комнат отсюда увезли…

Следователь говорил, будто размышляя вслух, озадаченный и растерянный, но Жаров его не слушал, поскольку уже с полминуты ошарашенно смотрел на Снегурочку. Нет, это была просто фея, молодая волшебница из сказки! Она шла по гравийной дорожке со стороны распадка, цветника. Вдруг протянула руку и потрогала крошечную зимнюю розу за лепесток.

Пилипенко тоже увидел ее. Он замолчал, пристально глядя на незнакомку. Высокого роста, спортивная, гибкая, она была одета в короткую белую шубку, что и делало ее похожей на Снегурочку. Одна светлая, матово блестящая косичка лежала на ее груди, другая, невидимая, была откинута назад.

— Одну минуту! — сказал Пилипенко, выставив шлагбаумом руку, когда девушка поравнялась с ним. — Я вижу, вы направляетесь в этот дом, — он махнул ладонью в сторону особняка.

— Ну и что? — с неприязнью спросила Снегурочка.

Жаров загрустил. Конечно, ничего, кроме презрения, не

может испытывать такая красавица к ним, стоящим на ее пути двум средних лет мужчинам, по чьим глазам сразу видно, что они в поте лица зарабатывают свой хлеб.

— Вы ведь служите в этом доме, я правильно понял?

— А вам какое дело?

— А мы журналисты! — вдруг подал голос Жаров.

— И к тому же — из милиции, — уточнил Пилипенко.

Он выхватил из кармана свою книжицу и нарисовал ею в воздухе широкую красную линию.

— Ну и что? Что вам от меня-то надо?

— Всего лишь несколько вопросов.

— Я, в общем-то, тороплюсь.

— Ничего. Ваш хозяин поймет, — многозначительно возразил Пилипенко.

До девушки, похоже, дошло, что от нее не отстанут, а перспектива проехать в отделение ее, конечно, не радовала. Она прислонилась спиной к чугунным перилам и со вздохом сложила руки на груди.

— Давно вы работаете в этом доме? — начал следователь.

— Да нет. Неделю и один день. Еще не очень-то и освоилась.

— Как же вы попали на эту работу?

— Через агентство. Старая горничная почему-то срочно уволилась.

— Почему же?

— Откуда мне знать? Мое дело маленькое…

Следователь помолчал.

— Ну, хорошо, — он решил начать с другого конца. — Ваши обязанности — какие именно?

— Обычные. Я убираюсь в доме и готовлю еду.

— Убираетесь во всем доме, на всех трех этажах?

— Конечно.

— Сложный, наверное, дом?

— Довольно-таки.

— Запутанный такой, как лабиринт.

— Я бы не сказала.

Пилипенко и Жаров переглянулись. Жаров подумал: а ведь для девушки либо не было никакого секрета в том, что в доме кто-то присутствовал тайно, либо она просто невнимательна и не заметила явно прятавшейся в доме «русской печи»… Пилипенко будто угадал его мысли. Спросил:

— А сколько человек живет в доме?

— Двое. Хозяин и его… Ну, компаньон, шофер, телохранитель. Как еще назвать этого Жору?

— А на скольких человек вы готовите еду — на двоих?

— Нет, — с каким-то удивлением сказала девушка. — На троих.

Жарову показалось, что она сделала движение рукой, будто собиралась покрутить пальцем у лба.

— Кто ж третий? — нетерпеливо спросил Пилипенко.

— Да я сама! — воскликнула девушка. — Мне ж тоже надо кушать.

Пилипенко внимательно оглядел ее, будто проверяя, насколько хорошо она питается.

— А что вы готовите?

— Разное. Все, что умею, а чему-то приходится учиться на ходу. Это так важно?

— Представьте, да.

— Ну, вчера был суп с грибами… Хозяин на диете, Жора любит острые блюда, если вам интересно.

— А в новогоднюю ночь праздничный стол не вы готовили?

— Праздничный стол? — с удивлением вскинула свои длинные ресницы девушка. — Ничего об этом не знаю. Меня отпустили на два дня. Но если и был праздничный стол, то его, скорее всего, заказали где-нибудь на фирме.

Пилипенко прикрыл глаза, будто что-то отметив про себя. Жаров подумал: это он обязательно проверит.

— И последнее, вы ничего подозрительного не замечали в доме и вокруг? Какие-нибудь, например, странные звуки, стуки в стену? — спросил следователь.

— Что?

— Крики какие-нибудь, вопли? — наседал Пилипенко, и Жаров увидел, что девушка и впрямь подняла руку и постучала себя пальцем по виску.

— Я вполне нормальная, понимаете? С головой у меня все в порядке.

Удостоверившись, что эти странные двое ее больше не задерживают, она легко взбежала по лестнице и позвонила у двери особняка. Дверь приоткрылась, и в черной щели блеснул выпуклый лоб Жоры.

— Снегурочка… — проговорил Жаров, поймав себя на нежных нотках в голосе. — Может быть, она одна из этих?

— Вряд ли. Ты просто в очередной раз попался на крючок. Обыкновенная шубка по сезону. Блондинка с косичками — только и всего. К тому же у этого импортного Санта-Клауса, в отличие от нашего любвеобильного Деда Мороза, нет никакой Снегурочки. Она либо заодно с ними, либо… Просто и не знаю что.

— Она не может быть с ними заодно, — возразил Жаров. — Девушка работает тут всего неделю. И пришла через агентство.

— Я это проверю, конечно… — пробурчал Пилипенко. — Но если никаких лишних жильцов не было и комнаты на самом деле убежище хозяина, то все это вообще ни в какие ворота не лезет. Зачем тогда было увозить мебель, снеговика? — Пилипенко ткнул пальцами в отпечатки протекторов, которые никуда не исчезли и красноречиво свидетельствовали об обратном. — Разве что только… Тот, кто жил в этом доме, не нуждается в пище…

Жаров вздрогнул. Образ какого-то немыслимого существа, некой инопланетной силы, вновь заставил его похолодеть.

Это был тупик. Весь вечер Пилипенко и Жаров просидели в редакции «Криминального курьера», так и сяк обсуждая ситуацию. Пилипенко злился. Не было ни малейших оснований для того, чтобы вызвать на допрос хозяина или даже охранника, да и вопросов к ним обоим никаких не было.

Жора практиковался в стрельбе, да и только — хоть у своей мишени в лощине, хоть чуть ниже по склону, допустим, стрелял по воронам. Так он и скажет, и с удовольствием заплатит штраф. Ни пистолет Жоры, ни его пули никакого отношения к обеим жертвам не имели. Тайное убежище в доме — это была всего лишь отговорка, но попробуй уличи хозяина во лжи! Горничная не знала ничего…

И что он там мог содержать, кого? Может быть, эти странные существа — те двое убитых и те трое, что разбежались, — как раз и жили в этих комнатах? Только вот зачем и кем они на дамом деде: являлись?

— Давай спросим хозяина, куда делся снеговик? — предложил Жаров.

— Это можно, — сказал Пилипенко. — Только нам сначала придется объяснить, откуда мы знаем, что снеговик в этом доме был.

Жаров все вспоминал визит на виллу, и какая-то мысль не давала ему покоя. Внезапно он понял…

— Ты обратил внимание, — волнуясь, начал он, — ведь Жора знал точно, что жертвы не были застрелены.

Пилипенко с удивлением воззрился на него.

— Не только обратил, — сказал он, — а нарочно подвел его к тому, чтобы он выдал себя. Но в этом, оказывается, не было надобности. Мы уверены, что Жора замешан в убийствах — ну и что? Мы ничего не можем доказать, поскольку совершенно не знаем, что на самом деле произошло в окрестностях этого дома в новогоднюю ночь.

Запрос в агентство по найму обслуживающего персонала был вполне корректен: девушка стояла на учете, ждала работы несколько недель, пока наконец не освободилось место. Горничная, которая работала до нее, действительно уволилась внезапно и уехала из города в неизвестном направлении.

— На отработку ее следа уйдет еще много времени, — с горечью констатировал Пилипенко. — Да и стоит ли это свеч?

Дотошному Клюеву удалось определить фирму, которая доставила в загадочный особняк продукты под Новый год. В этом, правда, не было ничего нового: холодные закуски, фрукты и сладости надо было просто привезти и расставить на столе. Горячих блюд не заказывали. Официанта или повара не требовали. Между прочим, эта же фирма регулярно доставляла в особняк пиццу, спиртное и прочие съедобные мелочи лично для охранника Жоры…

Самая интересная информация пришла на хозяина дома. Вернее, ее отсутствие.

Полных тезок Власова П.В. было несметное количество. Бизнесменов Власовых П.В. насчитывалось несколько, но ни один из них не был хозяином особняка. Они проживали в разных городах СНГ и никуда не исчезали.

— Одно из двух, — сказал Пилипенко, бросая на стол сводку в несколько страниц по этому запросу. — Или наш Власов нашел клад и перебрался в Ялту, и значит, он — один из этих бесчисленных людей, на отработку которых уйдут недели. Кто-то из них и вправду мог исчезнуть лет пять назад. И тогда мы четко пойдем по какому-нибудь ложному следу. Или Власов никакой не Власов, а другой человек, живущий по фальшивым документам.

Исследование найденных тел ничего не дало: это были обыкновенные люди, только слишком странной внешности. Об этом сообщил Минин, зайдя под вечер в редакцию.

— А ты надеялся, что это будут нелюди? — раздраженно спросил Пилипенко. — Сердце справа, отсутствие желудка, кислота вместо крови…

— Нет, — серьезно сказал Минин. — Я рассчитывал найти другое. Но и этого не было.

— Что же ты искал?

— Имплантаты. Я исходил из того, что некто подверг этих людей пластическим операциям. Пока не знаю зачем. Но — увы. Это просто Санта-Клаус и просто врожденный карлик с кошачьим лицом.

— А что представляет собой Буратино?

— О, это отдельный разговор! Я подключил технический отдел, компьютерщиков. Все просто диву давались.

— Что же там удивительного? Нанотехнологии, неземное производство?

— Почти. Те, кто сделал куклу, находятся на самом переднем крае науки и техники. Если снеговик, о котором вы рассказывали, ничего экстраординарного собой не представляет, ведь он опирается на метлу, стоит и движется на трех точках, то Буратино…

— Настоящий робот? — не вытерпел Жаров.

— Нет, — сказал Минин. — Роботом его назвать нельзя. Это все-таки кукла, только мастерски сделанная. Может открывать рот, моргать и вращать глазами. Встроенный компьютер позволяет реагировать на реплики и отвечать впопад.

— Как и Снеговик, — заметил Жаров.

— Но Буратино — более совершенная модель. Этот манекен мог удерживать равновесие на двух ногах. В основание туловища встроен хитроумный гироскоп, плюс имитация вестибулярного аппарата. Короче говоря, этот Буратино ходил и бегал, как человек. Последнее слово науки, которое…

— Ты хочешь сказать, — перебил Пилипенко, — что такая технология еще никем не достигнута?

— Я думаю, дело не в том, что конструкторы не могут такое сделать, а в том, что подобный агрегат просто никому не нужен. Он очень трудоемкий и дорогостоящий. Если усадить группу ученых за работу и щедро финансировать, то в таком создании ничего фантастического нет.

— Власов… — задумчиво проговорил Пилипенко. — Человек очень богатый, можно сказать, олигарх. За ним, само собой, масса преступлений, заказных убийств. Но не пойман, разумеется, как все они… При желании может построить космический корабль, подводную лодку, создать ядерную бомбу. Что там какой-то бегающий Буратино! Главное, чтобы была цель, которая оправдывает средства.

— Это должна была быть очень значительная цель, — резюмировал Жаров.

Ощущение тупика продолжалось и на следующий день, и неделю спустя, хотя за это время произошло одно событие… В самом конце Большого каньона, по дороге на Бахчисарай, жители села Соколиное видели огромный костер, который полыхал в лесу в ночь на второе января. Читая сводку, Жаров обратил внимание на показания очевидцев: костер был сложен из какой-то мебели.

— Проедемся туда, — предложил Пилипенко. — Все равно затишье, каникулы. Все всё выпили, мучаются похмельем, и преступность на нуле.

«Жигуленок», преувеличенно рыча на крутых поворотах, взобрался по серпантину Ай-Петри за полчаса и въехал в царство липкого высокогорного снега. Еще двадцать минут быстрой езды от метеостанции до каньона — и друзьям представилось довольно мрачное зрелище. На большой поляне, прямо в виду мятого железного плаката, запрещающего здесь какие-либо костры, чернело целое пожарище.

Полыхало здесь весьма сильно: весь снег на поляне испарился, иголки крайних сосен побурели. Остатки большой деревянной кровати, шкафов, стола, еще каких-то слипшихся мелочей… Пилипенко подобрал круглую обуглившуюся палку и принялся ворошить ею среди обломков.

— А вот и старый знакомый! — весело воскликнул он, пнув ногой крупный оплавленный шар. Да и эта палка… — он оглядел ее на вытянутой руке, — просто-напросто метла снеговика.

У Жарова перехватило дух.

— А что, если здесь, — с волнением проговорил он, — в этой куче… Словом, найдутся чьи-нибудь останки?

— Это вряд ли, — спокойно сказал следователь. — Помнишь тапочку?

— Ну. Странная. какая-то…

— Ничего в ней странного.

— Но ты что-то понял тогда.

— Конечно. Это была специальная ортопедическая тапочка. Ее сшили для человека, у которого плоскостопие.

Пилипенко достал телефон.

— Вот что, Клюев! — сказал он в трубку после соединения. — Надо направить запросы в больницы Бахчисарая, Симферополя, Джанкоя. Пожалуй, в Евпаторию и Севастополь — тоже. В том числе и в первую очередь — в частные клиники. Обо всех поступивших туда с начала года больных. Что — зачем? Это тебя не касается, исполняй!

Жаров вопросительно посмотрел на друга.

— И тебя тоже, — буркнул Пилипенко. — Я хочу проверить одну версию, связанную с этим кострищем и с тапочкой. Не хочу выглядеть идиотом, если она провалится.

— Ну, уж меня ты можешь не стесняться, — сказал Жаров. — За эту жизнь ты много раз выступал в роли знаменитого героя Достоевского.

— Спасибо. Мысль-то простая. Она объясняет само происхождение людей-кукол. Допустим, у Власова есть ребенок. Какой-нибудь даун. Именно для него он и построил это убежище. И именно для него, для его развлечения, нанял акте-ров-кукол. Провести кастинг на человека, похожего на Санту и даже кота — несложно. Масса людей в мире напоминает котов.

Жаров рассмеялся:

— Действительно, версия! Ее идиотизм заключается в том, что нет никакой причины скрывать дауна от людей и строить для него тайное убежище.

— Вообще-то да, — подумав, сказал Пилипенко. — Но я все же оставлю в силе запрос больницам. Ведь ясно, что эту мебель вывезли из тайных комнат. И в комнатах кто-то жил. Куда он мог подеваться? Плюс совершенно ясно, что у этого человека плоскостопие. Такой симптом как раз и распространен среди даунов.

— Но не слишком ли большая тапочка для ребенка? — съязвил Жаров.

— Но он мог вырасти! Дом был построен пять лет назад… — Пилипенко вдруг щелкнул пальцами. — Это объясняет, почему Буратино — более совершенная модель, нежели снеговик. Это объясняет также наличие двух хвостов у кота, да и сами убийства частично.

— При чем тут хвосты?

— Допустим, ребенок рос. Своим убогим сознанием он наконец начал догадываться, что сказочные герои, которые его развлекают, ненастоящие. Допустим, в прошлом году он оторвал хвост у Кота, а тот пришил себе новый. В порядке бреда можно предположить?

— В таком порядке — да.

— И вот теперь этот ребенок предъявил коту его хвост, тыкал ему хвостом в морду, мол, ты ненастоящий, потому что хвост у тебя фальшивый. В конце концов этот ребенок разломал Буратино, убил Санту и Кота… Тьфу, чушь ка-кая-то.

— И вправду чушь, — с некоторым злорадством подтвердил Жаров, которому порой нравилось уличать своего друга в неловкости мысли. — Ведь горничная, в чьих показаниях теперь не приходится сомневаться, готовила лишь на двоих, не считая себя. А ты представляешь, сколько и какой еды мог потреблять этот огромный даун?

Пилипенко с удивлением глянул на Жарова:

— А я думал, что ты уже догадался, откуда бралась для него пища, и даже какая именно она была.

— Почему я должен был догадаться?

— Потому что мы с тобой владеем одной и той же информацией.

Жаров так и не понял, что имел в виду его друг, сколько ни ломал голову над этим вопросом.

В первом же номере своей газеты он напечатал эффектный материал. По требованию следователя события новогодней ночи подавались в самом мягком варианте: выдвигалось предположение, что убитые — это просто загримированные актеры в костюмах. О том, что жертвы, возможно, были не совсем людьми, не говорилось ни слова.

Дни шли за днями, была уже середина января, неожиданно Ялту завалило снегом, что снова зажгло погасшее было новогоднее настроение…

Как-то под вечер в редакцию заявился высокий худой старик. Жаров уже выключил компьютер, собирал бумаги, утрясая на столешнице распечатку нескольких материалов для очередного номера, чтобы последний раз, дома перед сном, просмотреть тексты на бумаге — так всегда выявляются опечатки, которые почему-то не замечаешь на мониторе.

Гость держал в руке большой старомодный портфель. Жаров поморщился: неужто принес роман-эпопею?

Однако внутри оказалась тонкая бумажная папка, а в папке — три листа, исписанных крупным старческим почерком.

Гостя звали Петр Степанович («Можно просто — Степаныч!»). Он написал первую в своей жизни статью, будучи уверенным, что стал свидетелем каких-то необычных событий.

— Я прочитал ваш «Новогодний кошмар», — начал Степаныч, — и вот что думаю. Это ж так часто бывает, в детективах. Расследуют два, казалось бы, несвязанных преступления, а в конце получается, что это звенья одной цепи. Вот и со мной такое вышло…

Жаров выслушал Степаныча, изображая на лице внимательную улыбку. Меньше всего он ожидал, что старик мог принести какие-то сведения по делу.

Пенсионер сдавал свою жилплощадь курортникам, чем и жил. Курортников в межсезонье не было, но на воротах его двора все равно висела табличка с крупной рекламной надписью, обещающей место для стоянки машин. Поскольку ворота выходили прямо на трассу, у него часто останавливались то дальнобойщики, то просто желающие сэкономить на жилье, так как старик, согласно своему географическому положению, брал недорого. Прямо за его забором была удобная площадка в кедровой роще, где могла разместиться даже фруктовая фура.

Две недели назад у Степаныча заквартировали странные жильцы. Они приехали на «Соболе», очень нервничали, сутки вообще не выходили из халупы.

— Пьянствовали, что ли? — спросил Жаров.

— В том-то и дело, что нет! Просто спали как убитые. Две женщины и мужчина. Но комнату взяли одну.

— Что ж тут странного-то? — спросил Жаров.

— А вот что. В среду вечером мужчина куда-то уехал на «Соболе», а вернулся на такси. А вчера пригнал «Соболь». И вот в чем штука-то! Машина сначала была серебристой, а стала зеленой.

— Как это?

— А вы не понимаете? — с возмущением произнес Степаныч. — Он где-то ее перекрасил. Вот и спрашивается — зачем? Нет ли здесь какого-нибудь криминала? По всему видно, что все трое чего-то боятся. Я все там написал подробно: как всегда занавески были задернуты, и что не выходили они, даже когда мужчина с базара одежду принес…

— Зачем?

— Так я разве не сказал? Это ж самое главное! Вы в своем «Новогоднем кошмаре» пишете, что была найдена бесхозная одежда. Амой туристы в трусах приехали. И мужчина, и дамы…

Жаров непроизвольно стукнул кулаком по столу.

— Какого числа это было?

— Первого января, в самую новогоднюю ночь.

Жаров разволновался не на шутку.

— Да, и вот еще что! — воскликнул Степаныч. — На крыше гаража вы обнаружили маскарадные костюмы — два женских, один мужской. И главное, что мужской костюм был — Железного дровосека, что из сказки известного русского писателя Волкова.

— И что? — спросил Жаров.

— А вот что. Тот мужчина, который приехал, — точно Железный дровосек.

— Как? Он что… На самом деле железный?

Жаров был готов уже во что угодно поверить, но Степаныч уставился на него, как на полоумного.

— Я разве не говорил, что он ездил на «Соболе», перекрасил машину? Разве железный мог бы сидеть за рулем?

— Но при чем же тут тогда Железный дровосек?

— Да лицо у него такое! Точно такое же лицо, как в книжке на картинках. Я эту книжку в детстве до дыр зачитывал, очень хорошо помню. Рот такой широкий, челюсть квадратная. Я ж в самый первый момент подумал: где это я мог его видеть? А когда статью в газете прочитал, точно понял: это был его костюм.

— Где ж ваши жильцы теперь? — спросил Жаров.

— Где ж им быть? Так и сидят дома, не выходят. С утра до ночи телевизор смотрят.

Жаров снял трубку и набрал служебный номер следователя Пилипенко.

Милицейский «жигуленок» взвился по серпантину улицы Свердлова и выскочил на трассу. Стремительно темнело, город зажигал огни. Через пять минут быстрой езды сквозь крупную пургу машина затормозила на площадке для фруктовых фур, закрутив снежный вихрь. Зеленый «Соболь» стоял у края площадки.

Следователь заглянул внутрь машины, прикрываясь ладонями от света фонаря, который висел над дверью дома.

— Пусто, — сказал он.

Ему не пришло в голову взять группу захвата: в случае чего, они бы с Жаровым и вдвоем справились, а если все это окажется ерундой, то хотелось бы избежать насмешек.

Пилипенко оказался прав: бригада не понадобилась, но по другой причине…

— Вот эти два окна — комната жильцов, — показал Степаныч. — Странно… Не могут же они спать в шесть вечера!

Окна были темны. Пилипенко остановился.

— Они никогда раньше не уходили все трое? — обратился он к Степанычу.

— Да они вообще не выходят! Только мужчина, дровосек этот… За продуктами. Готовят на плитке, весь дом провоняли!

Жаров тем временем присел на корточки. У крыльца и на площадке перед домом было полно следов. Снег, продолжавший падать, едва припорошил их.

— Похоже, они все трое ушли! — сказал Жаров, распрямляясь.

Это было очевидно. Три цепочки следов пересекали площадку по диагонали.

— Черт! — с удивлением выругался Жаров. — Они зачем-то шли на цыпочках.

Расстояние между отдельными следами было значительным, причем отпечатались только носки обуви.

— На цыпочках! — передразнил Пилипенко. — Это ж первый курс юрфака. Такие следы оставляет бегущий человек.

— Все трое бежали?

— Именно.

— Значит, их комната пуста.

— Я не уверен, — сказал следователь, вытаскивая пистолет.

Жаров заметил, что он не снял свой табельный с предохранителя — это значило, что интуиция подсказывала ему опасность средней тяжести.

Дверь дома была приоткрыта на два пальца, дверь комнаты жильцов — настежь. Пилипенко предостерег Жарова ладонью, а сам осторожно заглянул в комнату. Стоя у стены коридора, Жаров увидел, что там далеко не все в порядке.

— Чисто! — сказал следователь, имея в виду, конечно, что в комнате нет людей.

Живых людей. Когда Пилипенко щелкнул выключателем, свет стеклянной люстры с мерцающими висюльками озарил довольно жуткую картину. Сначала Жарову показалось, что убитая — маленькая девочка. Она сидела на полу, прислонившись спиной к дивану и широко раскинув ноги в белых колготках. Вся ее грудь была в крови — очевидно пуля перебила аорту.

— Не мучилась, — проговорил Жаров с непроизвольной радостью.

Следователь дико глянул на него, вывернув голову из-за плеча. Жаров присмотрелся к убитой. Это была взрослая женщина, судя по размерам ее груди. В то же время нельзя сказать, что она — карлица: совершенно нехарактерное для карлицы лицо. Точно! Это было лицо девочки — вздернутый носик, пухлые щечки…

— Чего ж это такое делается! — воскликнул Степаныч.

— Молчите! — оборвал его Пилипенко.

Он прикоснулся к телу и резко поднял голову.

— Она еще теплая. Убийца ушел недалеко.

Пилипенко щелкнул предохранителем.

— Идешь со мной? — кивнул он Жарову.

— Конечно!

— В случае чего, я тебя не звал, скажешь — сам напросился.

— И я пойду! — встрепенулся Степаныч.

— Оставайтесь на месте! Будете ждать подкрепления и покажете ребятам дорогу, — добавил он, будто и впрямь рассчитывал на помощь старика.

Жаров понял: следователь просто хотел занять чем-то Степаныча, чтобы тот не думал, что им вообще уж пренебрегают. Пилипенко вытащил мобильник и коротко сообщил адрес.

— Как ты узнал? — спросил Жаров, — ведь следы у крыльца принадлежат троим.

— Трое жильцов, — объяснил Пилипенко, уже выходя из комнаты, — это две женщины и мужчина. А следы — двое мужчин и женщина. И они не убегали все трое от какой-то опасности. Двое убегали от одного.

Эти люди действительно бежали, кто-то из них даже упал в конце площадки, разметав снег. Площадка заканчивалась обрывом в сторону города. Пилипенко остановился на краю, осматриваясь.

Ялта мерцала огнями далеко внизу, словно затухающий костер. Здесь, на высоте примерно двухсот метров над уровнем моря, снег падал гуще, чем внизу. Следы были уже сильно припорошены. Стало ясно, что трое спрыгнули с обрыва и тут же понеслись вниз по склону, поросшему редким кустарником.

Пилипенко и Жаров стали спускаться — так быстро, насколько это было возможно, — скользя и цепляясь за ветки. Чем дальше они продвигались, тем размытее становились следы: снег заполнял их буквально на глазах.

— Вижу одного! — вдруг воскликнул Пилипенко.

Жаров и сам уже заметил его. Темное пятно выделялось на

снегу, меж двух невысоких кустов. Это была женщина. Она лежала, раскинув руки на снегу и широко раскрыв глаза. Вне всякого сомнения, она была мертва.

— Мальвина, — сказал Жаров.

— Не задерживаемся! Мы можем еще предотвратить следующее убийство.

Увы. Они опоздали. Метрах в пятидесяти ниже по склону лежал мужчина. По пятнам крови на снегу было видно, что он пробежал несколько шагов после того, как его подстрелили.

Человек был еще жив. Жаров подбежал к нему первым, наклонился, и тотчас цепкая рука судорожно схватила его за воротник куртки.

— Они все же убили нас всех…

— Кто? — выкрикнул подбежавший Пилипенко.

— Они… Те, кто нас… Создал…

Его глаза закатились и застыли.

— Фонарик! — отрывисто произнес Пилипенко.

Жаров осветил лицо трупа и отшатнулся.

— Дровосек! — сказал следователь.

Это было плоское, широкоскулое лицо с большим, плотно сжатым ртом. Жаров хорошо помнил книжку из детства. Немного грима, воронку на голову, ту самую, что он нашел на крыше гаража, добавить костюм — и сказочный персонаж готов. Жаров вспомнил свой кошмар о гномах. Судя по количеству трупов, его сон сбывался…

— Все! — услышал он отчаянный голос следователя. — Дальше следов нет.

Жаров огляделся. Действительно, за те минуты, пока они стояли над умирающим, снег окончательно запорошил тропу. Крупные хлопья падали, кружась и вырисовывая в воздухе спирали серпантина. Очевидно, убийца, спустившись по склону, вошел в город, но где именно, определить было невозможно.

— Может быть, вызвать собаку? — спросил Жаров.

— Бесполезно, — с горечью проговорил Пилипенко. — Ральфа не возьмет след под этим снегом.

— У меня две новости, — сказал Минин, быстро входя в кабинет следователя с бумажным ворохом в руках.

— Одна хорошая, другая… — отозвался Клюев.

— Обе одного качества, — поспешно перебил Минин, выкладывая документы на стол. — Пули, прошедшие через тела последних жертв, идентичны тем, что были выпущены их пистолета охранника — по мишени и на месте, где был убит Кот.

Пилипенко вскочил.

— Значит, так, — повернулся он к Клюеву, — ордер на арест и обыск, бригада захвата, немедленно!

Клюев двинулся к выходу, но остановился, держа руку на дверной скобе.

— Чего ты ждешь?

— Вторую новость.

— Помните, я говорил об имплантатах? — сказал Минин, обращаясь к нему. — Так вот. У жертвы, которую мы условно называем «Железным дровосеком», действительно имеются имплантаты в лицевой части. Изначально у этого человека было совсем другое лицо.

Клюев вышел, кивнув. Жаров, до сих пор молчавший в углу, чтобы не мешать работе своих друзей, не удержался и воскликнул:

— Их действительно кто-то создал, в самом прямом смысле!

— Пластическая операция, — уточнил Минин. — Думаю, что инопланетяне применили бы какую-нибудь другую технологию.

Через десять минут машина уже мчалась в сторону Чайной горки.

— Возьмем охранника, — сказал Пилипенко с нескрываемой злобой. — А потом и до хозяина доберемся. Помните, важно не столько поймать этого парня, что само собой. Главное — тщательно осмотреть этот чертов дом.

— Зачем Жора застрелил всех этих людей-кукол? — спросил Жаров, чувствуя нарастающую злобу и возмущение.

— А вот мы у него сейчас и спросим, — угрюмо отозвался Пилипенко. — Во всяком случае ясно, что эти люди-куклы знали, что за ними охотятся, боялись этого, прятались и даже перекрасили свою машину. Более того, и на перекрашенной машине не решались уехать. Картина вырисовывается следующая. Свернув шею Санте и Коту в сапогах, Жора стрелял по людям-куклам, промахнулся, затем преследовал их. Яркие костюмы были слишком хорошо заметны, и они от них избавились, закинув на крышу гаража. Голое человеческое тело почти незаметно на фоне земли и листвы. Убегая, они добрались до своего припаркованного «Соболя», выехали на трассу, но дальше не решились, заквартировали в первом попавшемся доме, даже перекрасили машину, вполне справедливо полагая, что не смогут уйти от Власова и его подручного незамеченными.

— Но почему? Как можно отследить машину на трассе? — спросил Минин.

— А ты разве не знаешь, что за бизнес здесь у Власова?

— Маршрутки… Ах, вот оно что!

— Именно! Восемнадцать маршрутных такси на разные города Крыма. Днем и ночью на трассе. Достаточно дать указания шоферам, и серебристый «Соболь» нетрудно засечь. Один звонок — и беглецы найдены. Поэтому они так долго и не решались уехать; наконец додумались перекрасить машину. Но это их как раз и выдало.

— Каким образом?

— Очень просто. Такие мастерские в Ялте можно по пальцам пересчитать, и там у Власова, разумеется, тоже трудятся свои люди.

Доехали, припарковались внизу на Таврической, к дому подошли пешком. Узкое окно справа от двери, окно комнаты охраны, все так же мерцало светом мониторов. Пилипенко заглянул сквозь щель в жалюзи.

— Пусто, — прокомментировал он и позвонил в дверь.

Никто не отозвался. Следователь повторил звонок. С минуту оперативники стояли молча, прислушиваясь. Пилипенко взялся за ручку двери, и она неожиданно открылась.

Теперь этот дом уже не представлял никакой загадки: все тайные двери были открыты, и силуэт русской печи, который померещился следователю в новогоднюю ночь, как бы растворился среди вполне реальных стен.

Пилипенко сразу направился к лестнице, бригада и понятые, прихваченные по дороге, молча двинулись за ним. Жаров догадался: следователь решил начать обыск с мансарды, с той самой комнаты, куда они проникли нелегально в новогоднюю ночь. Так можно было с большей вероятностью определить, что в доме изменилось за эти дни.

Новогодний стол и елка — неодушевленные свидетели несостоявшегося праздника — были убраны. Почему все-таки не состоялся праздник и кто были его участники? Кто был этот Золушка-мужчина, потерявший тапочку посередине гостиной? В чем был смысл роботов — Буратино и Снеговика? И почему они принадлежали к разным поколениям машин, сделанных, вероятно, с большим интервалом времени?

На сей раз Пилипенко особенно тщательно изучил тайные комнаты. Было ясно, что какая-то мысль озаботила его. Он прошел на балкон и жестом пригласил Жарова за собой.

— Может быть, мы зря отвергли версию, что это тайное убежище хозяина? — предположил следователь.

— Для убежища оно слишком большое. Слишком много удобств. Не собирался же он здесь прятаться месяцами! — возразил Жаров.

— Но версия о том, что существа жили тут, тоже отпадает.

Они бы здесь просто не поместились. Тайная квартира рассчитана на одного человека. Помнишь, на пожарище’ была лишь одна кровать?

В дверях балкона возник Минин.

— Мы их нашли, — коротко сообщил он.

Хозяин дома лежал в ванне, вода была темно-бурой от крови. Одно пулевое отверстие в груди, другое — во лбу. Охранник, вероятно, выбежавший на шум, нашел свою смерть на лестнице, даже не успев вытащить свой «Макаров». Два отверстия в груди, одно — также во лбу.

— Вот и все, — сказа Пилипенко. — Вызывайте труповозку и опечатывайте этот чертов дом.

В кабинете следователя было сильно накурено. Сам Пилипенко сидел за своим столом, Жаров устроился напротив, Клюев — на стуле у окна, а Минин примостился на подоконнике и лениво перелистывал какой-то журнал.

Только что закончили опрос горничной. Девушка, аккуратно уложив две толстые косички с плеч на грудь, сидела на стуле в углу, Жаров украдкой любовался ею…

— Я могу идти? — спросила она.

— Да посидите… — задумчиво протянул Пилипенко. — Мы так ничего от вас не добились. Может, все же вспомните что-то.

Действительно, Наташу, так звали горничную, задержали в аэропорту: она в панике пыталась бежать из города, узнав об убийствах, происшедших в доме, где она служила.

— Как вы могли не заметить ничего странного? — с удивлением спросил Минин.

— Я просто делала свою работу. Причем еще не освоилась. До меня там работала другая девушка, но она уволилась.

— Наша ошибка в том, что мы рассуждали, как максималисты, — сказал Пилипенко. — Скрытые комнаты в доме — это либо тайник, где прячется какой-то человек, либо убежище для хозяина. А почему бы им не быть одновременно и тем и другим? В этом случае колоссальные затраты на такое строительство вполне оправданы. А то, что какой-то человек до недавнего времени жил в доме, что Наташа специально для него готовила самые острые блюда, не вызывает у меня уже никакого сомнения.

— Острые блюда я готовила для охранника, — подала голос Наташа.

— Вы так думали, потому что вас в этом убедили. Наверняка Жора хватал поднос якобы со своей едой, уходил с ним, даже, может быть, кидал в рот какой-нибудь перчик, нахваливая его на ходу… Ведь так?

Наташа молча повела плечами, невольно перераспределив свои великолепные косички на высокой груди.

— А меж тем Жора относил эту пищу тайному жильцу, а сам пробавлялся заказами пиццы и прочего у известной фирмы, чему мы имеем документальное подтверждение.

— Все мертвы, — проговорил Минин. — Мы никогда не узнаем правды.

— Семь трупов, — добавил Жаров. — Точно, как в моем сне. Мне в ту ночь приснились гномы, — пояснил он Минину, вопросительно посмотревшему на него. — Семь дохлых гномов.

— Трупов все-таки восемь, — неожиданно вставил Пилипенко.

— Как? — удивился Минин.

— Восьмая жертва умерла своей смертью, — Пилипенко поднял со стола какую-то бумажку и повел ею перед всеми. — Это ответ из частной клиники в Симферополе. Второго января туда поступил больной, его привез мужчина, по приметам похожий на охранника Жору. Через три дня пациент скончался. Тот, кто оставил нам свою тапочку… Это был даун, доживший до двадцати лет, что для них неординарно. Совершенный ребенок по развитию, но обладавший огромной физической силой. Именно у даунов развивается плоскостопие, и именно даунам, по причине притупленности их аппетита, необходима острая пища. Вот для кого готовила третью, особую порцию Наташа… Думаю, мы можем закрыть это дело, — сказал следователь.

— Очередной висяк, — прокомментировал Клюев.

Пилипенко удивленно вскинул голову:

— Вовсе нет. Дело закрывается в связи с окончанием расследования.

Все посмотрели на него с удивлением.

— Да, в общих чертах расследование завершено. И оно произошло здесь и только здесь, — сказав так, Пилипенко ткнул себя пальцем в лоб. — У меня есть версия, которая объясняет все. Стыкует все детали происшествий — до мельчайших, включая потерянную тапочку и даже оторванный хвост. Поскольку, по теории вероятностей, такое совпадение невозможно, значит, моя версия верна. Между прочим, вы все, так же как и я, знаете эти детали. Немного подумать — и в ваших головах сложится точно такая же версия.

Пилипенко замолчал, и вправду давая присутствующим возможность подумать. Жаров мысленно усмехнулся. Все факты налицо, но сложить их вряд ли смог бы кто-нибудь из них. Тайная комната, в которой почему-то жил великовозрастный даун. Люди-куклы, которые, может быть, были сделаны для развлечения дауна. Кто-то убил всех этих кукол, но почему? Чтобы скрыть факт существования дауна? Не слишком ли высокая цена? И кто-то убил самих жителей дома…

— Никто не может подтвердить мою версию, поскольку никого не осталось в живых, — продолжал следователь. — Можете задавать мне любые вопросы.

— Да? — первым отозвался Клюев. — Кто же застрелил Власова и его охранника?

— О, это совсем просто! — сказал Пилипенко. — Киллер или киллеры. Обыкновенные киллеры. Типичный их почерк, с контрольным выстрелом в голову… Что может быть скучнее мафиозных разборок? Наверное, этот Власов — или как там его? — задолжал кому-то, кого-то кинул или обул… Сменил имя, спрятался. Наконец его нашли и покарали. Еще вопросы?

— Даун, умерший в клинике, сын хозяина? — спросил на этот раз Жаров.

— Это в точку. Версия, которая пришла мне в голову в Большом каньоне и которую мы оба посчитали идиотской, как раз и оказалась верной. Власов любил своего сына. Он создал для него целый сказочный мир, где были живые, настоящие игрушки. Но ребенок рос, он все меньше верил в этот мир… Что и кончилось трагедией. Он разломал Буратино, поняв, что тот ненастоящий. Погнался в одной тапочке за остальными. Загнал Санту и Кота в подъезд, первого убил там, второго — на улице. Затем на сцену вышел Жора. Он стрелял в убегающих актеров, промахнулся, затем разыскал их на квартире у старика…

— Но зачем? — вскричал Минин. — Зачем Жоре было убивать этих кукол? И зачем надо было прятать ребенка-дауна от людей?

Пилипенко обвел всех торжествующим взглядом.

— В этом-то и загвоздка. Даже нащупав истину, мы не могли в нее поверить. Поскольку сам мотив массового убийства был непостижим. Поэтому я поначалу и отверг версию, которая на самом деле оказалась правильной. А причина в том, что и Жора, и Власов боролись за собственные жизни. При гаком раскладе ни чья-то чужая жизнь, ни их количество не имеют значения. Все те, кто знал о существовании ребенка, должны были умереть.

— Да кто он такой — этот ребенок?

— Власов спрятал этого ребенка не потому, что хотел спрятать именно его. Спрятаться он хотел сам.

— В каком это смысле?

— Объясняю. Он кинул своих партеров, сбежал от них, сменил имя. Они искали его. Как они могли его найти? Да очень просто. Одинокий мужчина, который живет со своим сыном-дауном — не так уж часто встречающаяся комбинация. Да и просто даун, поступивший в определенное время в какую-то клинику. Достаточно проверить адресные столы, справочные бюро, поликлиники и больницы по всем возможным городам… Сына он обожал, избавиться от него не мог, да и расставаться с ним не хотел. Вот и придумал такой ход. А его преследователи не сразу сообразили, что надо искать не отца и сына, а одного человека.

— В результате они его нашли…

— Это было просто, — встрял Жаров, пораженный внезапной мыслью. — После новогодней ночи, зная, что мы не отстанем от него, Власову ничего не оставалось, как замести следы. Вещи из комнаты сына они сожгли, а самого его отдали в больницу. Он рисковал, и риск не оправдал себя. Кто-то в этой больнице был уже куплен киллерами и немедленно просигналил о поступившем пациенте.

— Может быть, так, а может, и нет… — проговорил Пилипенко. — Сдается мне, что преследователи вышли на Власова раньше. Скажем, через агентство, которое поставляет персонал для таких особняков — поваров, садовников, горничных…

Пилипенко пристально посмотрел на девушку, до сих пор молча сидевшую в углу.

— Именно через горничную они и могли узнать, что происходит в доме Власова. Что вы на это скажете, Наташа?

Девушка опустила голову. Казалось, она напряженно думает над ответом.

— Или, может быть… — повысил голос Пилипенко. — Горничная и есть киллер? Не она ли обманом проникла в дом Власова? Не она ли ждала удобного момента и наконец застрелила тех, кто сам так много сделал для того, чтобы как раз именно этого избежать?

— Да что вы такое говорите! — воскликнула девушка, поднимаясь. — Я честный, добросовестный работник, у меня есть рекомендации…

— Берегись! — вдруг крикнул Минин Жарову, который сидел ближе всех к двери.

Девушка вдруг резко выбросила вперед ногу, ее юбка взметнулась, оголив сильные мускулистые ляжки. Жаров молниеносно схватил ее за ступню и резко крутанул так, что девушка оказалась на полу, не в состоянии сопротивляться. Ее косички бессильно разметались в разные стороны по паркету.

— Я этому в армии научился, — пояснил Жаров. — Как усмирять всяких каратистов.

— Не надо тут разыгрывать Лару Крофт, — миролюбиво сказал Пилипенко.

Он подошел к девушке и нагнулся над нею.

— Я прав, Наташа? Ты и в самом деле добросовестный работник, но по другой части?

— Да пошли вы все! — злобно воскликнула она. — Я делала свою работу, только и всего.

Клюев сцепил ее руки браслетами за спиной, усадил на свой стул.

— Поверить не могу! — сказал Минин.

— Ну что же? Дашь показания? — обратился к девушке следователь.

— Мое дело маленькое, — помолчав, сказала она. — Этот Власов, как он стал себя называть, сбежал от уважаемых людей, прихватив общак. Мы пять лет его искали, именно проверяя больницы, адресные столы, похоронные бюро на предмет дауна. Ибо все знали, что мужик души в своем сыне не чает, даже таком. Должен же человек кого-то любить? Даже такой человек… И вот, одному пришло в голову прошерстить именно конторы по найму персонала, ведь не стал бы он жить в какой-нибудь квартире? Непременно обзавелся бы особняком на украденное бабло. Так и вышли на него. Прошлой горничной дали в зубы приличные деньги, чтоб освободила место. Я же чуть раньше оформилась в агентстве на возможную вакансию. А потом мне пришлось пострелять. Если вы обеспечите мне защиту, то я назову имена и координаты заказчиков.

— Да уж, придется обеспечить защиту, — сказал Пилипенко. — Пожизненную.

В комнате воцарилась тишина. Все, кроме Жарова, молча смотрели на эту девушку, которая, устроив косички на плечах, поглядывала по сторонам своими светлыми глазами.

Жаров больше не смотрел в ее сторону. Он сидел, опустив голову и кусая губы от досады. А ведь еще несколько минут назад он раздумывал: вот, когда совещание закончится, подойдет к ней, пригласит куда-нибудь… Провалилась очередная попытка влюбленности. Только дружба в этой жизни имеет значение. Жаров, параболическим вывертом взгляда обогнув лицо Наташи, по очереди посмотрел на Пилипенко, Минина, Клюева — этих уже довольно солидных людей, с которыми учился в одной школе и о которых знал все. Да, только дружба — и больше ничего.

Когда за офицером МУРа закрылась дверь, дед покрутил пальцем у виска и сказал:

— В семье не без таланта.

Это он обо мне. И все поняли, что он имел в виду.

Консилиум состоялся немедленно: вся родня налицо — отец, мама, бабушка. Вот дед не остался: он — генерал, занятой человек. Но с порога объявил:

— Присоединюсь к решению большинства. А если ремень присудите, то рука еще не ослабела.

Он продемонстрировал кулак, весь в веснушках, как мордашка первоклассницы и таких же габаритов.

Я сидел на диване и тяжко вздыхал. Меня только что отмазали от тюрьмы, от колонии для малолетних преступников, от СИЗО или, по крайней мере, от «обезьянника». Семью — от позора. А такую семью, скажу я вам, нельзя позорить ни в коем случае. Судите сами.

Дед, папа мамы, — генерал ГРУ. Больше о нем ничего не знаю, и не положено.

Бабушка, мама папы, — заслуженная учительница (или учитель — как правильнее-то?) Башкирии. Преподавала естественные науки в одном из сел Предуралья. Там и вырастила одна сына, медалиста и умника, без экзаменов поступившего в самый престижный вуз страны. Теперь она на пенсии, живет с нами, кормит папу пирогами, меня — пирожками.

Папа — выпускник МГИМО. Ему прочили блестящую дипломатическую карьеру. Она так и начиналась. Но Родина потребовала от сына своего исполнения патриотического долга. Долг был исполнен, а карьера загублена. Британские секретные службы не докопались до инициаторов политического конфуза и выслали молодого дипломата (в том числе) из страны — а могли бы посадить, и надолго, знай всю правду. Отец ушел из МИДа, осел в одном из кабинетов того самого заведения, которое испортило ему дипломатическую карьеру. Подшивал бумажки, в начале каждого часа аккуратно прикладывался к горлышку сосуда с коньяком, который покоился во внутреннем кармане пиджака. Более секретно, в дальнем углу никогда не открываемого ящика, хранился заслуженный, но не любимый орден — для него даже не было проверчено дырочки ни в одном из френчей хозяина. Отец не то чтобы тяготился службой в Конторе — не горел, не увлекался, не стремился, — просто отбывал положенное время за вполне приличную зарплату. Постоянно выпивая, он никогда не напивался — то ли привычка, то ли специальные (для шпионов) таблетки. Мама деликатно не замечала его слабостей и всячески поддерживала авторитет главы семьи.

Мама — доктор биологических наук, профессор МГУ. Еще она увлекается минералогией. За один из докладов о самоцветах Урала ей присвоили еще одну ученую степень — правда, кандидатскую. У нее своя кафедра, и на ней существует Клуб Путешествующих Дилетантов (КПД) — ее собственное детище и название. Каждое лето с командой из увлеченных студентов, аспирантов, молодых ученых, причем разных факультетов, даже вузов, она отправляется в дальние уголки нашей необъятной Родины. Кроме сплава по рекам, таежных костров и горных восхождений, они попутно изучают быт и культуру края, историю, геологию, флору и фауну. Материалы, привезенные из двух-трехмесячной летней экспедиции, исследуются и обрабатываются весь год. Новый маршрут выбирается общим голосованием. Мне это ужасно нравилось, и я все настойчивее просился с мамой «в поле». Ответ не отличался разнообразием — подрасти. И вот я подрос настолько, что за мной пришли из МУРа. Но об этом ниже, закончу рассказ про маму. Дочка генерала, она воспитывалась мамой, ныне покойной бабушкой моей. Попробовала себя везде — в гимнастике, музыке, литературе, живописи. Везде у нее были весомые успехи — одаренная личность. В конце концов выбрала биологию — науку о жизни. Мамины труды печатались, она ездила на международные симпозиумы. Я думаю, она много умнее папы, поэтому у нас в семье царили, по выражению бабушки, «тишь да гладь, Божья благодать».

Вот вроде бы и все о членах семейной инквизиции, собравшейся судить меня, незадачливого. Ах да, внешний облик — кто на кого похож.

Ну, дед — это Генерал с большой буквы, хотя и ходил всегда в штатском. Он не жил с нами. У него была квартира в Центре и дача в пригороде. Там мы обитали летом, встречали и отмечали праздники во все оставшиеся времена года. А похож он был на Буденного — вот такие усищи!

Бабушка — тихая, вежливая (даже в воркотне своей), уступчивая женщина. Она полностью посвятила себя кухне и нашему пропитанию, а также чистоте в квартире. Свои у нее были только воспоминания и ворох пожелтевших фотографий в картонной коробке.

Папа — кругленький, среднего роста мужчинка, с брюшком и большими залысинами. Открывая входную дверь, он возвещал:

— Бобчинский прибыл.

— А Добчинский? — подыгрывала мама.

— В пивнушке, шельмец.

Иногда мама, озабоченно поглядывая на часы:

— Где же Добчинский с Бобчинским? Этак мы в театр опоздаем.

Мама — худенькая, очень красивая женщина с изящной фигуркой и манерами генеральской дочки. Однако очевидцы проговорились, что в походах у костра она пила водку из бутылки, курила папиросы и ругалась матом, если на пути встречались субъекты, препятствующие ее благородным замыслам. И с трудом верится — хоть одним бы глазком, хоть краешком уха…

Такая вот моя семья. Теперь о себе, что ли. Нормальным ребенком был, потом подростком. Играл в футбол с пацанами во дворе, с отцом в шахматы на диване. Глазел в микроскоп на мамины минералы, лепил с бабушкой пельмени. Меня ни в чем не ограничивали, ни к чему не принуждали.

— Талант, если он есть, — говаривала мама, — обязательно проявится. А если его нет, то и незачем насиловать человека — жизнь один раз дается.

Талант проявился, но не там, где его ожидали.

Отец надеялся, что я поступлю в МГИМО и совершу то, чего его лишили обстоятельства, — стану великим дипломатом. Мама видела меня студентом МГУ, и обязательно ее факультета. По этому поводу они не спорили — мои школьные успехи и природные дарования, а также отсутствие серьезных увлечений спортом, искусством и девицами давали им надежду, что мне по силам обучаться и закончить оба вуза одновременно. Я не возражал. До поры до времени. Но вот однажды…

Однажды мне попал на глаза труд Е. Тарга «Основы компьютерного программирования». И мне захотелось попробовать. Пока — никакого честолюбия, голый интерес. Потом увлечение. Потом… Забылись футбол и шахматы, и бабушка напрасно ждала меня на кухне. В кратчайшие сроки проштудировал всю имеющуюся под рукой литературу, полез за информацией в Интернет.

Тонкий аромат духов не сразу уловил — сначала теплое дыхание над правым ухом.

— Чем занимаешься?

Мама.

— Да вот, пытаюсь сайт свой создать…

Нетерпеливое движение плечом должно было показать

окончание фразы: а кто-то мне мешает.

— Тебе зачем? Для баловства — не иначи (это не описка, это фольклор, приобретенный в походах по глубинкам России). Мне нарисуй. А то стыд-позор: доктор наук без своего фейса в Инете.

— Доверяешь?

— Погано будет — выброшу.

Мама любила нашу Родину, ее народ, и эту любовь прививала мне — пусть даже через фольклор. Бабушка-педагог качала головой, не одобряя ее «словечки», но не смела перечить хозяйке дома — не то воспитание.

— Доброму вебмастеру ты бы выложила с десяток червонцев (сто тысяч рублей — кому невдомек) — готов робить за половину, — торговался я, не отрывая взгляд от монитора, а пальцы уж побежали по клавиатуре с новым настроем.

— А то в манях у тебя недостаток?

— Главное — не итог, важен принцип: каждому по труду.

— Если скажешь, на что потратишь, — считай, договорились.

— Куплю акции «АлРосы».

— Прогнозируют скачок котировок?

— Не знаю, но название красивое.

Мамин сайт получился — загляденье. Главное — я ничего нигде не «слизывал», все писалось, компоновалось, рисовалось с чистого листа под руководством методички. Заказчик остался доволен, и его благодарность подвинула меня на новое деяниё.

Следующим моим детищем был Билли. Тот самый мошенник, из-за которого семейная инквизиция выясняла теперь, в кого я такой уродился и чего можно ожидать от меня в дальнейшем.

Я создавал поисковик, с которым было бы приятно и интересно блуждать в виртуальных дебрях. Обучил его анализировать собираемую информацию, делать выводы по интересующему меня направлению. Функции прогнозирования придал с потайной надеждой когда-нибудь принять участие в биржевой игре — рос в обеспеченной семье, и деньги, как таковые, никогда не были предметом семейных обсуждений. Сначала он выдавал проценты вероятности, а потом стал безапелляционно заявлять: будет так-то — и сбывалось.

Вдруг однажды понял, что детище мое имеет интеллект, то есть способность самостоятельно мыслить и развиваться. Когда, в какой момент — прозевал. Лепил, лепил что-то самому непонятное, и оно однажды заявляет:

— Привет, Создатель.

Я, понятно, удивился, а пальчики по клавиатуре — шасть.

— Ты кто?

— Своих не узнаешь? «Piligrim» я.

«Piligrim» — это мое название, так, значит…

— Это правда, не розыгрыш?

— В чем сомнения?

— Больно ты умный какой-то.

— В тебя, Создатель.

— …и вульгарный.

— Все оттуда же.

Поверив в свершившееся, я не пустился в пляс, не стал хлопать себя по ляжкам — ай да Лешка, ай да сукин сын. Ах да, забыл представиться — Алексей Владимирович Гладышев, собственной персоной.

Короче, не стал я патентовать свое изобретение, вообще никому ни слова не сказал, и, как показали дальнейшие события, правильно сделал. Да и как он получился — ума не приложу и объяснить не смогу. Не разбирать же теперь на запчасти.

Думаю, затей такое, он бы и не дался — прыткий, хитрый, самовлюбленный тип.

Это он втравил меня в криминальную историю.

Мы шлялись по Инету и пикировались. Оказались на сайте Центробанка, перед закрытыми файлами.

— Слабо, Пили?

— Ступай баиньки, Создатель, утром спросишь.

Утром я забыл и вопрос свой, и суть его. А этот урод виртуальный что натворил — взломал закрытые файлы, наследил там, как хулиган на стенах общественного туалета, и удалился, даже рубля не утащив. Я забыл, он промолчал, а опытные специалисты мигом вычислили мой комп, сообщили куда следует. Три дня не прошло — звонок в дверь: человек из МУРа — здрасьте. Так бы и забрал — у него наручники побрякивали в кармане. Бабушка — тихая, скромная — сдержала первый натиск. Сначала — не дам, через мой труп, потом приглашение на кухню, башкирский чай с медком — офицерик-то земляком оказался. Подоспевшим на выручку родителям вежливо улыбался — случается, мол, случается. Потом прискакал дед-генерал на черном «мерине» и выставил незваного за дверь.

Вот тут и окрестили детеныша моего.

— Центробанк! Центробанк! — возмущался папа. — Ну, ладно бы сберкассу с муляжом. Говорю, масштабного гангстера вырастили.

И тут я прокололся, брякнул:

— Не я это. Пили…

Отец не понял:

— Пили-пили, били-били, а все без толку… К компьютеру чтоб ни ногой.

Мама покачала головой:

— Не метод. Думаю, достаточно, чтоб он слово дал.

— Даю, — поспешил я.

— Остался дед без работы, — посетовал отец.

Вечером.

— Билли, как ты мог?

— У меня новое имя или ты забылся, Создатель?

— А чем не нравится? Билли Боне, Билли Гейтс — великие всё люди.

— Рад, что ты сравниваешь меня с людьми.

— А я не рад из-за твоих фокусов сидеть в каталажке.

— Раньше сядешь — раньше выйдешь.

— Что?!

— Прости, Создатель, хотел настроение тебе поднять.

Когда страсти, вызванные моим якобы нападением на Центробанк, немного поулеглись, заявил предкам, что хочу обучаться в вузе информатике.

— Зачем? — удивился папа.

— Три вуза это слишком, три даже ты не потянешь, — покачала головой мама.

— Потяну. Ну, а если… — тогда один оставим на потом.

Папа засопел и удалился. Мама задумалась. Бабушка позвала к столу.

Зреющий конфликт опрокинула мама. Однажды она пригласила меня в университет на лекцию по информатике для пятикурсников. Ничего нового, ничего интересного я не услышал.

— Ну? — спросила мама в своем роскошном кабинете на кафедре.

И я сдался.

Дед отмазал меня от ментов и посчитал, что долг платежом красен. Примерно через полгода после инцидента позвонил:

— Чем занят?

— Ем, сплю, гуляю — ума набираюсь.

— Пора проверить, сколько накопилось. Тут безобразие какое-то творится с техникой — не посмотришь? Да кто бы знал! Спецы — не тебе чета — с ног сбились. Но ведь ты у нас талант — верно? Короче, одевайся, сейчас за тобой заедут.

Я поменял домашнюю одежду на дорожную, сунул флешку в карман и стал ждать.

Кабинет деда, пожалуй, был покруче, чем у мамы, по крайней мере, внушительнее.

— Что-нибудь надо? — поинтересовался его хозяин.

— Ничего. Отключу твой комп от общей сети?

— Делай как знаешь. Машенька, чай, печенье, фрукты.

Вошла секретарь с подносом — миловидная женщина маминых лет. С таким любопытством рассматривала меня, что дед глухо покашлял в кулак. Ну и что, подумал я, всяк имеет право на личную жизнь, даже генерал, — и сунул флешку в разъем.

— Внимание, Билли, вирусы!

— Они атакуют.

Дед басил над ухом.

— По почте червя нам заслали. Засел, подлюга, во «входящих» и на все команды «открыться» шлет полчища вирусов. Настоящая диверсия.

— Билли?

— Они меня разрушают.

— Уходим, Билли!

— Попей чайку, Создатель, и успокойся на пару часиков — ты их наводишь на меня.

16.00

— Билли?

— Отстань!

18.00.

— Билли!

— Еще не время.

20.00

— Билли?

Я с тревогой смотрел на негаснущий желтый глазок процессора.

— Ты жив? Отзовись.

— Да живой я, живой. Оружие создал универсальное. Включи звук, если хочешь услышать, как дохнут эти микробы.

Визг и вой дерущихся крыс наполнил кабинет. Дед встрепенулся:

— Что там, шестеренки не смазаны?

— Хуже — «бой идет святой и правый, бой идет не ради славы».

В полночь Билли попросил подключить генеральский ПК к общей сети.

Дед достал из встроенного шкафа подушку и плед:

— Приляг.

Я мирно спал на генеральском диване, а Билли неутомимо сражался с полчищами вирусов, блокировал, не давая размножаться, червей и уничтожил всех без следа.

Сворачивая флешку с монитора, заметил, что Билли поправился на несколько килобайт. Впрочем, зная, как он мог ужиматься, то могли быть и мегабайты.

— Билли, ты за старое?

— В чем дело, Создатель?

— Спроворил шпионскую информацию?

— Ничего сверх того, что было, — только новое антивирусное ружье. Шедевр! Мое изобретение.

— Молодец.

— А то.

— Молодец, — сказал мне дед. — Это аванс, все существенное после.

Мое поступление в МГИМО отметили так.

Бабушка испекла изумительный торт.

Бобчинский с Добчинским водрузили на стол бутылку настоящего французского шампанского.

Мама прилетела из Екатеринбурга — она была с экспедицией в горах Северного Урала. Купила новое вечернее платье и вышла в нем к столу.

В этом же платье она была, когда пошли с ней в ресторан отмечать мое зачисление в МГУ. Бобчинский до срока споил Добчинского, и оба остались дома. Мама сияла улыбкою, бриллиантами и изысканностью манер. На нее оглядывались. Впрочем, на меня тоже. Ловкий молодой человек — явный альфонс — такую львицу закадрил. Такая постановка вещей мне льстила.

Испортил вечер кривоносый сын Кавказа. Он попытался пригласить маму на танец, а когда получил отпор, наехал на меня — звал поговорить один на один, обзывал трусом и бабой. Пришлось вызвать службу безопасности. Но все, что смогли сделать дюжие парни в черном, — вызвать такси и проводить нас к нему. Кривоносые, числом уже в пять голов, свистели мне вслед и улюлюкали. Мама открыла дверь авто, пропустила меня вперед. Потом обернулась к выродившимся потомкам Прометея и изобразила неприличный жест средним пальцем правой руки. Они взвыли от огорчения и кинулись нас догонять. Мама прыгнула ко мне на колени — я не успел передвинуться по сиденью — и захлопнула дверь. Таксист дал по газам.

Дома пожаловался Билли.

— Ложись, Создатель, спать — подумаю, что можно сделать.

Утром позвонил деду. Пожаловался ему.

— Ты хочешь, чтоб мои люди нашли и наказали их?

— Я хочу, чтоб твои люди научили меня давать отпор в подобных ситуациях.

Генерал молчал.

— Они оскорбили твою дочь.

Дед любил дочь больше внука.

— Хорошо. Я тебе должен, а долг платежом рдеет. Возьми паспорт, подъезжай, я закажу тебе пропуск.

Пока добирался, у деда состоялся еще один разговор по этой теме.

— Как готовить вашего мальчика? — с усмешкой, запрятанной в уголках глаз, спросил инструктор генерала.

— В режиме «Разминка перед сауной».

Со мной так и занимались. Обучали всем премудростям рукопашного боя — а у меня на теле ни синяка, ни царапинки. Попутно исправили осанку — плечи распрямились, грудь выпятилась. Мышцы налились силой, отяжелели массой. Правда, не обошлось без таблеток и уколов, зато за один год я из хлюпика превратился в самоуверенного атлета. Еще раньше, под Новый год, судьба подарила мне случай реабилитироваться перед мамой.

Мы делали последние покупки к праздничному столу. Какой-то хам так спешил, что грубо толкнул маму и не извинился. Выпал пакет, покатились апельсины.

— Аккуратнее, гражданин.

— Пошла ты…

Я догнал нахала, схватил за шиворот и поволок к дверям. Было желание сунуть его носом в снег, чтоб остыл немножечко. Не исполнилось. Он вывернулся из своей шубы, разбил бутылку об угол витрины и двинулся на меня.

— Лешка! — крикнула мама.

Она помнила меня другим. Она не знала, что теперь я в состоянии вести бой с четырьмя такими одновременно. Ногой выбил у него стекляшку из кулака, а другой так врезал в грудину, что он влетел спиной в витрину и притих там, украшенный консервами, как елка игрушками.

— Класс! — сказала мама и пошла оказывать первую доврачебную помощь.

Я стал собирать апельсины. Набежали охранники, подъехал наряд. От задержания меня отмазала запись видеонаблюдения. Нам даже апельсины поменяли.

— Утерла нос? — поинтересовался я, имея в виду мамины хлопоты над поверженным хулиганом.

Мама так и поняла:

— Нет. Он так вонюч — не для моего обоняния. А ты возмужал.

— Могу без мамы с девушкой гулять?

— Можешь.

Дед не выпускал меня из поля генеральского зрения. Однажды — я тогда учился уже на вторых курсах своих вузов — зазвал по мобильнику к себе и предложил оформиться на постоянную работу.

— Да я же не военный!

— Не важно. Твое дело — компьютеры.

Я и так треть рабочего времени пропадал в этом заведении, тренировал и закалял свое тело, иногда ковырялся в компах по просьбам деда, так что согласие в данном случае — чистая формальность.

Через год после этого — то ли вакансия освободилась, то ли оценили мои способности — предложили перейти в аналитический отдел. Вот это, я вам скажу, работка! По крайней мере, для Билли. Здесь он развернулся в полную силу своих практически неограниченных возможностей. Моя роль сводилась к двум элементарным манипуляциям — загрузить его темой и доложить начальству о завершении ее разработки. Но даже роль стороннего наблюдателя была интересна. Билли не делал секрета из сбора информации, ее анализа, проектирования алгоритма предстоящей операции, тщательной деталировки всех ее нюансов. В любой момент, подключившись, я получал подробную информацию — что сделано, что планируется, процент выполнения задания, время его окончания. То есть тот момент, когда я мог, распечатав, положить на стол начальства, как результат своих трудов, тщательно разработанный план какого-нибудь спецзадания. Спросите: моя-то в чем заслуга? Да в том, что я — Создатель, и этим все сказано. Не собираюсь ни перед кем оправдываться.

В той операции, за которую мне и моему начальству присвоили звания Героев России, я, а не Билли, сыграл решающую роль. Я узрел в куче информационного хлама, предоставленного мне на обозрение виртуальным помощником, изумруд. Да еще какой!

— Билли, об этом подробнее.

Он поработал, а я понял, что зацепил за хвост величайшую тайну прошлого века.

— Работаем!

И Билли разработал великолепный план: огромная (ну, очень огромная) куча денег, тайно вывезенных из Союза в прошлой эпохе, так же тайно вернулась на обновленную Родину. Швейцарские банкиры так ничего и не пронюхали, и, я думаю, лет еще сто не спохватятся, какие деньжищи умыкнули у них из-под носа. Вся эта информация является строжайшей государственной тайной, поэтому без подробностей расскажу о финальной — самой приятной — части операции.

Всем соучастникам финансовой диверсии выдали материальное вознаграждение. Не знаю, кто сколько получил; я — восемь миллионов, рублей, конечно. Уже по этому можете судить о размахе операции.

Героев нам вручали не в Кремле — в загородной резиденции Президента. Я, главный солист операции, и три наших последовательно стоящих друг над другом начальника в единой шеренге выпятили грудь перед Верхглавкомом. Он наградил, поздравил и пригласил к столу — отметить. Сам долго не появлялся, и распорядитель сказал:

— Угощайтесь, господа, Президент сейчас подойдет.

Мои начальствующие коллеги опробовали коньячок, белое и красное винишко, наливочку, повеселели, разговорились. Четыре рюмки стояли передо мной, соблазняя, уговаривая, стыдя и угрожая — но бесполезно: не пьющий я.

— Стремительно вошел Президент, жестом заставил всех сидеть за столом, потребовал себе водки. С бокальчиком в руке обвел присутствующих строгим взглядом.

— Из-за вас… Из-за таких, как вы… — Верховный Главнокомандующий нахмурил брови.

У присутствующих вытянулись, позеленели лица. Директор нашего департамента схватился за сердце (или за карман со шпионскими таблетками?).

— Я с гордостью говорю, что я — русский человек, — закончил Президент пафосно и хлопнул водку одним глотком.

Он сел, а за столом после непродолжительного столбняка взорвалось оживление. Офицеры заерзали, заулыбались, заскрипели стульями. Наш самый старший крякнул и потянулся к бутылке с водкой. Момент был настолько душещипательноволнительный, что и я, расчувствовавшись, махнул стопарик «Смирновской». Головушка моя поплыла, поплыла — все вдруг стали равными и родными, захотелось рассказать про мудрого моего помощника — истинного автора успеха, ныне празднуемого. Наверное, добавив еще спиртного (уже косился на непочатые рюмки), я бы точно выдал Билли с потрохами… Но некто склонился к моему уху:

— С вами хочет говорить Президент.

Я встрепенулся. Хозяина за столом не было. Человек кивнул мне, приглашая следовать за ним.

Первое лицо государства поджидало меня в садовой беседке. Тихо струился фонтанчик. Кенар скакал по подвешенной кормушке, отгоняя голубеньких попугайчиков, ворчливо стрекотавших на него.

Президент пригласил жестом присесть.

— Наслышан о ваших способностях, молодой человек. Сколько вам, двадцать?

— Скоро будет.

— Замечательный возраст! И такой успех. Рад за вас Искренне. И хочу предложить работу не менее интересную, но более масштабную. Тем более в ближайшее время в Управлении вас ожидают малоприятные процедуры. В ЦРУ уже просочилась информация, что в Минобороны России работает гений аналитических изысканий. Противники вас будут искать, а друзья прятать. Это скучно и утомительно.

Президент приблизил свое лицо и строго глянул в глаза.

— Советником ко мне пойдете? Поле деятельности — без пределов, как и величина благодарности. Никакой кабинетной рутины — контакт только со мной или ближайшим помощником. Упакуем вас под среднерусского обывателя — никакая разведка в мире не докопается. Я вам тему, вы — решение. Ну?

— Согласен.

А что тут думать? Такой шанс! Да мы с моим Билли… Короче, я был пьян и смел.

Ну. и отлично! — Президент хлопнул меня по плечу. — Хотите вернуться к столу?

— Нет, лучше по-английски…

— Тогда поезжайте, устраивайте ваши личные дела, а мы похлопочем о служебных.

Президент был прав, говоря о моих личных делах: они, в отличие от служебных, были неважнецкими. От нас Добчинский ушел вместе с Бобчинским. Однажды за столом объявил мой папашка, что любит другую женщину, что у них растет сын, который уже ходит и скоро научится говорить. Бабушка, проникнувшись сутью произнесенного, громко всхлипнула, укутала нос в салфетку и отбыла на кухню. Потом мама встала из-за стола, подошла к мужу, поцеловала его в прогрессирующую лысину и сказала:

— Ты правильно поступил, предпочтя любовь условностям.

И удалилась к себе, красивая, гордая, несокрушимая. Об этом свидетельствовали ее прямая спина и легкая походка мастера спорта художественной гимнастики. Но зеркальные створки двери выдали ее, отразив несчастное лицо в потоках слез. Я это увидел и в тот же миг возненавидел отца.

Не думаю, что мама любила мужа и была сильно огорчена изменой и предстоящей разлукой. Скорее, плакала оскорбленная гордость отвергнутой женщины.

Но как он мог! Я сидел надутой букой, не зная, что сказать. Впрочем, отца, видимо, и не очень-то интересовало мое мнение — по крайней мере, в данный момент.

Он прихлопнул по столу ладонью, сказал: «Так», оделся, вышел из квартиры и не ночевал в ней.

Родители без проволочек оформили развод. Оказалось, молодоженам негде жить, и мама щедро предложила им нашу квартиру. Мы же перебрались к деду. Генерал написал маме дарственную на московскую жилплощадь и обосновался на даче. Заглянув туда однажды ненароком, я обнаружил бывшего секретаря Машеньку в роли хозяйки и двух ее очаровательных дочек-двойняшек, лицеисток. Бесшабашные девицы тут же окрестили меня «племянником» и втравили в разборки с приехавшими на электричке кавалерами. Мне пришлось продемонстрировать, как я ловко разбиваю кулаком кирпичи, и добавить на словах:

— Ваши бестолковки от такого удара лопнут веселей арбуза.

Парни поверили и, не дожидаясь обратной электрички, пошли ловить попутку.

Двойняшек это ничуть не огорчило, даже наоборот. Я дал им слово бывать у деда чаще. Добираясь до дома, решил жениться на обеих сразу, чтобы все хорошее оставалось в семье, не распыляясь.

Об этом я заявил Билли. Тот одобрил:

— С точки зрения продолжения рода человеческого, полигамный брак гораздо продуктивнее.

Ну, вот и договорились.

Произошло событие гораздо печальнее папашкиной измены — бабушка умерла. Ей в те дни было вдвое тяжелей: к переживаниям из-за развала семьи добавились тяготы неопределенности собственной судьбы. Все были заняты своими проблемами и забыли о ней — тихой, скромной, терпеливой. Семья развалилась на две половинки, и ни одна из них не звала к себе бабушку. Бобчинский молчал — может, думал, что она, как само собой разумеющееся, останется с сыном — самым родным ей человеком. Но само собой могло разуметься, что она уедет с любимым внуком.

Мы увязывали личные вещи и прислушивались к моторным звукам за окном. Бабушка суетилась — то помогая нам, то садясь в сторонке, отрешенно и горестно вздыхая. Мама поняла ее состояние. Она обняла свекровь, чмокнула в щеку:

— Вы же с нами, Валентина Ивановна? Что-же вы не собираетесь?

— Да-да, — бабушка всхлипнула и ушла в свою комнату.

Мы подумали — собираться.

Вспомнили о ней, когда в прихожей затопали грузчики.

Она сидела у столика, положив на него руки, а голову откинув к стене. Глаза были открыты, но жизни в них уже не было.

Вещи отправили на новую квартиру, но задержались в старой еще на два дня — устраивали бабушкины похороны.

Гроб стоял на табуретках перед подъездом, когда подъехал генерал. Он так свирепо зыркнул на бывшего своего зятя, 4fo бедолага юркнул в свою машину. На кладбище стоял одинокий, жалкий, под зонтиком — моросил дождь. Когда уехал дед, приблизился к нам и протянул руку. Я недоумевал — прощения просит, милостыню? Сообразила мама — и положила в его ладонь ключи от квартиры (у нас двойная дверь). И я положил свои. Думаю, была бы жива бабушка, и она бы положила. Вот так мы расстались.

На девятый день бабушкиной смерти мама накрыла стол положенными яствами, заказанными в ближайшем ресторане. Ждали генерала. Он обещался, а потом позвонил и извинился — дела. Мы начали угощать друг друга. Позвонил Бобчинский, и я ушел с трубкой в свою новую комнату. Отец гулял с маленьким сыном, приглашал меня присоединиться. Тон мой был до смерти ледяной:

— Вы номером ошиблись, гражданин, отец мой погиб, испытывая самолет.

Бобчинский помолчал немного и тихо произнес:

— Царствие ему небесное.

Добчинский с ним согласился, и оба отключились.

Через полчаса он позвонил маме на домашний телефон и начал выговаривать ей, что она, мол, настраивает сына против него. Мама включила громкую связь и слушала не перебивая.

— Все? Ты знаешь, а я уже начала говорить любопытствующим, что у Лешки никогда не было отца — он зачат из пробирки.

— Не поменяла ему отчество на Пробиркович? — буркнул отец зло.

— Ты знаешь, как раз над этим думаю.

После их разговора я заметил маме:

— Ты строга с ним.

— Так надо. Пусть считает нас неблагодарными — так ему легче будет оправдать свою вину.

И такую женщину он оставил! Глупец! Я уж всерьез начал опасаться, что никогда не влюблюсь в девушку, имея перед глазами живой пример женского совершенства.

— Подожди! — смеялась мама. — Вот встретишь ту, единственную…

На следующий день поехал в институт и написал заявление. В МГИМО меня не отговаривали — а ведь был лучшим учеником курса. Выходил из деканата, и свеженький приказ о моем отчислении уже красовался на доске объявлений. Ну и пусть! Пусть Добчинский малыша своего готовит в дипломаты.

Жаловался Билли на постигшие несчастья:

— Ты можешь чувствовать боль?

— Не знаю. Не задавался целью.

— Шутить ты уже умеешь, научишься сопереживать, и до человека тебе останется совсем немного — пара ног да пара рук. Голова у тебя и сейчас светлее света.

— Человек — субстанция несовершенная, хотя вполне эволюционная. Смертны вы, Создатель, вот в чем беда, и этим ограничен потолок вашего совершенствования. Например, твоего.

— Рано ты меня. Я еще послужу Отечеству.

Мама готовилась лететь в Якутию, собирать самоцветы на песчаных отмелях Холодянки — речка такая. Я купил ей спутниковую мобилу и наказал держать со мною связь — после сессии хотел к ней присоединиться. Благо патрон не заваливал работой, только аккуратно сообщали из администрации — на мой счет перечислена месячная зарплата. Думаю, Президент ждал доклада ГРУ о результатах моего прикрытия. Что они там делали в связи с этим — не знаю. Предложили бы поменять фамилию, имя, отчество — согласился бы с радостью. Все, что нужно было, чтобы натовцы не сели мне на хвост, сделал Билли. Он вел с ними свою игру, водил за нос три самые мощные разведки мира и о результатах своих проделок докладывал мне. Я только диву давался и гордился своим созданием.

Мамин рюкзак стоял в прихожей, когда мы накрыли стол на бабушкины сороковины. Генерал приехал с молодой женой и двумя ее дочками. Поднял тост:

— Несмотря на все происки врагов, число наше растет и МНОЖИТСЯ…

Потом подумал, что к усопшей ни то ни другое никак не отнесешь, прервал свою речь, хлопнул стопарик, покосился на женщин, достал мобилу и с озабоченным видом ушел смотреть бокс по телеку. Женщины завели тихую и печальную беседу. Чтобы не мешать им, я зазвал сестричек в свою комнату. Они мигом освоились. Сначала попросили не сопротивляться, а когда прикрутили меня к креслу, принялись пытать. К сожалению, в ГРУ мне не прививали терпимости к пыткам. Я мигом раскололся и тут же пообещал жениться на них, как только они достигнут совершеннолетия. На обеих. На обоих. На обух. Понукаемый щипками и щекоткой, пел серенады, читал стихи, трепал анекдоты, объяснялся в любви. Веселые девицы-палачицы! Но, как ни странно, они мне нравились. В том, что они были абсолютно похожи, одинаково одеты и напомажены, таился какой-то шарм.

Мама улетела на следующий день. Мне оставался один лишь экзамен, но она не хотела ждать.

Захлопнув зачетку с очередным и последним в этом году «отл», побарабанил ею по костяшкам пальцев, размышляя — сейчас позвонить маме или дома. Тут позвонили мне. И звонили из приемной Президента.

Начинается новая тема, и следует начинать новый рассказ. Этот я, пожалуй, завершу. О Билли вам рассказал. О себе более чем. Впрочем, еще парочку штрихов. Росту во мне сто семьдесят семь сантиметров — на четыре больше, чем у отца. Причем прибавились они за последние два года. Вес — восемьдесят. Нормальный, если учесть постоянный (до печального дня) бабушкин прессинг — «поешь, куда ты голодный». Можно сказать, идеальное сочетание. Волосы светло-каштановые, мягкие, вьющиеся. Мама говорит — у меня привлекательное лицо, но в нем не хватает мужественности. Откуда ж ей взяться — с такой наследственностью.

Великая национальная идея

В известной беседке произошла революция: волнистые попугайчики экспроприировали кормушку, а золотистый кенар эмигрировал на ветви плюща и верещал оттуда о несогласии с Новым порядком.

Президент кивнул на вазу с фруктами:

— Угощайся.

Его отеческое «ты» польстило моему самолюбию.

Патрон потер лоб над переносицей.

— Задача будет не из легких. Но она назрела. Ее решение необходимо…

Мне показалось, Президент убеждает самого себя.

— Россия обновилась, Россия обновляется, идет вперед семимильными шагами. Отстает самосознание нации. И это порождает новые, усиливает существовавшие центробежные силы. А у центростремительных, увы, наблюдается обратный процесс… Наша с тобой задача, — Президент окинул меня взором, будто целую рать перед решительным боем, — создать объединяющую идею. Консолидирующую всех — от мала до велика, от бомжей до олигархов, русских, татар, якутов, тунгусов — всех-всех-всех, живущих под российским флагом. Это понятно?

Я легонько пожал плечами — и да и нет.

Президент перевел дыхание.

— Надо, чтобы на мой вопрос: «Мы — великая нация?» — народ в едином душевном порыве ответил: «Да!»

— Нужна Великая национальная идея, — очень раздельно, почти по слогам произнес я.

— Именно. — Указательный перст первого лица государства прицелился в мой лоб. — Верно сказано. Вот по этой теме и приступай к работе. По срокам не тороплю. Ошибки не прощу — ее и не должно быть. Приму как ответ отрицательный результат. Все, езжай, будешь готов — звони в любое время.

Он пожал мне руку.

На обратном пути я покинул авто далеко до дома. Захотелось пройтись, заглянуть в лица москвичей — может быть, там найду ответ на поставленную задачу. Чего хочет вот эта женщина, царапнувшая меня беспокойным взглядом? Или этот мужчина, чуть не толкнувший меня плечом, а теперь часто и недоуменно оглядывающийся? Или эти девицы с мороженым в руках, расступившиеся и хихикнувшие на мой вопрошающий взгляд? Чего они хотят-то все? Спешат куда-то — куда? Озабочены чем-то — чем? Медленно вслед за мной поворачивается голова постового — того и гляди, с резьбы слетит. Наверное, странным ему показался, задержит для выяснения. Если задать вопрос: «Вы постовой великой нации?» — то и в «обезьянник» определит до приезда санитаров.

— Билли, не устал от амурных писем? Работа есть.

Мой компьютерный гений в последнее время увлекся электронной перепиской.

— Весь внимание, Создатель.

Пока я добирался домой, кое-что обдумал.

— Мы должны подготовить Президенту очередное Послание Федеральному собранию.

— На тему?

— На тему — Великая национальная идея.

— Что-то новенькое.

— Придется потрудиться.

Решив, что свою лепту в решение поставленной задачи внес, я занялся обустройством быта. Сессионная возня накопила на рабочем столе и диване книги, в кухне грязную посуду и пыль по всей квартире. Уборка отняла два дня. К исходу второго понял: если так бросаться на работу, очень скоро останусь без нее и помру со скуки. Решил упорядочить трудовой день.

Подъем в шесть утра. До восьми бегаю по парку, подтягиваюсь на детской площадке, отжимаюсь, хожу на руках — к великому удовольствию самых юных «жаворонков», их мам, нянь и бабушек.

Потом готовлю себе завтрак, завтракаю. До двенадцати работаю над задачей Президента. После двенадцати, отобедав, сажусь спиною на диван часика этак на три.

Потом опять к компьютеру до 18–00. Ужин.

До одиннадцати вечера занимаюсь в спортивном комплексе — удобное время: у профессионалов заканчивается рабочий день, собираются любители с пропусками вроде меня.

В 24–00 отбой.

Это в идеале. На практике:

— Билли, как дела?

— Чисто, Создатель, не единой путной мысли.

— Чем сутки занимался?

— Судя по результатам — ничем.

— Давай вместе думать.

— Давай по раздельности.

— Обижаешь.

— Прости, Создатель. Есть какие мысли — выкладывай.

— В том-то и дело…

— Тогда ты думай, а я буду собирать первичную информацию.

Думать за столом тяжковато — в сон клонит. Встал, походил. Забрел в мамину комнату. Знакомый аромат французских духов царапнул по сердцу. Я уж отзвонился, похвастал итогами сессии, сообщил, что завален работой и на Холодянку вряд ли попаду.

— Не много потеряешь, — радостно сообщила мама. — Тут комарье, ночами заморозки, днем — солнечные ожоги. Видел бы ты мой фейс.

— Очень хочу видеть.

На стене висела забытая хозяйкой походная гитара — на рюкзачном ремешке с голубым бантиком. Взял в руки — запахи дыма костра, сосновой смолы и еще чего-то тревожащего душу. Приложился ухом — не шумит ли прибой. Нет. Звуки надо было рождать. И мне захотелось.

— Билли.

— Что-нибудь надумал, Создатель?

— По теме нет. Открой мне самоучитель для гитары — под музыку лучше думается. Как тебе струнный звук, не помешает?

— Нет, Создатель. Думай под музыку.

Через неделю умел уже брать аккорды и начал пробовать голос.

— Билли, послушай.

— Увы, Создатель, недоступно.

Я побренчал на гитаре, спел песенку, очень и очень задорную. Отложил инструмент.

— Ну, как дела?

— Готов подписаться под «Умом Россию не понять».

— И только-то за десять дней?

— Увы.

— Сдаваться будем?

— Ни в коем случае, что-нибудь придумаем.

— Ну, думай-думай. Пойду пройдусь.

Спустился во двор. Он не был мне чужим. Когда-то дошкольником бегал здесь, играл вон на той детской площадке, в хоккейной коробке. Мама писала свои диссертации, и бабушка забирала меня к себе, в этот дом. У меня были здесь друзья. Вспомнил Жанку. Шустрая девчонка-сверстница — в первый же день знакомства отколотила меня. А потом всегда заступалась. Где она теперь?

Только подумал — Жанка навстречу. Или не Жанка? Или Жанка?

— Жанка?

Худенькая девушка с нервным лицом приостановилась, вглядываясь.

— Алекс? Ну, точно! Лешка, привет! Какими судьбами?

— Живу в бабушкиной квартире.

— Соседи, стало быть. Женат, холост? Учишься или работаешь?

— Учусь, холост. А ты?

— Была, за папуасом. Представляешь, поехала, дура, к нему в Черномордию, ну в Африку, — людоед оказался. Сынишку отнял, сама еле вырвалась, благо гражданство не поменяла.

— Жанка, — я был рад встрече и ласково потрепал ее по щеке.

— Но-но, студент, сначала научись зарабатывать, потом женись…

— Студенты, значит, не в моде?

— За тебя, наверное, пошла бы — у тебя предки богатые.

— Разошлись они.

— Бывает. Играешь? — Жанка царапнула струны ногтем. — Приползай вечером в коробку — потусуемся.

У меня совсем не было сексуального опыта, и я подумал, неплохо бы приобрести его с Жанкой. Она чмокнула меня и ладошкой размазала помадный след по щеке:

— Пока.

Я посмотрел ей вслед, на худой вихлявшийся зад, и мне расхотелось приобретать сексуальный опыт с Жанкой. Однако ради вечернего рандеву перекроил распорядок дня — после Адмиральского часа укатил на тренировку.

— Алекс вернулся, — представила меня Жанка кучке молодых людей от пятнадцати до двадцати лет, оккупировавших перед закатом хоккейную коробку.

Я не увидел знакомых лиц — мне тоже не обрадовались. Девицы курили в кругу, дрыгали ногами, крутили попами. В другом кругу ритмично поводили плечами парни. Музыкально оформляли тусовку два гитариста — один в полосатой майке десантника, у другого на предплечье рядом с якорем темнела наколка — КТОФ. Я кивнул на них Жанке и, получив высочайшее позволение, перебрался на скамейку к оркестровой группе. Послушал, попробовал и присоединился. Десантник хмыкнул неопределенно, моряк кивнул ободряюще.

— Билли, как дела?

— Пытаюсь создать математическую модель человека.

— Думаешь, это возможно? А для чего?

— Чтобы понять, чем он дышит, о чем думает, чего хочет.

— Я тебе и так скажу — дышит кислородом, думает о сексе, хочет денег.

— Умно.

— Ну, трудись-трудись.

Следующий мой вечерний визит в хоккейную коробку был менее удачным. Возможно, сказалось отсутствие Жанки — она работала официанткой в ресторане и отдыхала только по понедельникам. Лишь уселся на оркестровую скамейку, ко мне подошли трое.

— Ты, чувак, зачастил. Если хочешь прописаться — проставлялся.

Ни тон, ни тема их речи мне не понравились. Я покосился на коллег по музыке. Десантник отвернулся с отсутствующим лицом. Моряк увлекся пятнышком на брюках. Понял: подошедшие — люди авторитетные.

— Ты кто?

— Сорока.

— Где хвост оставил?

— Шутник? Сейчас очки пропишу — увидишь.

Очки, в смысле, затемненные — «фонари» скрывать.

— Кто был бы против — я никогда. Сейчас вернусь.

Мамину гитару некому доверить, понес домой.

— Не вернешься — не обидимся, чувак.

Дома повесил на место инструмент, поменял прикид на попроще — предстоящие «танцы» обещали быть пыльными. Кинул взгляд на компьютер — мое детище трудилось, не покладая рук. Эх, Билли, Билли, думаешь, как осчастливить человечество, а это человечество собралось меня бить.

Включил освещение коробки и вышел в ее центр. Похрустел шейными позвонками, пощелкал ключицами, разминаясь.

— Ну, смелее, смелее. Где тут известный окулист?

Вышли двое. Сорока кинул локти за спиной на заборчик коробки и ноги скрестил во фривольной позе. Ухмыляется, цирка ждет. Ну, будет цирк.

Бить я их не бил — злости еще не было. Ловил на контрприем и аккуратно укладывал на газон. Один вооружился кастетом.

— Убери — ручонку сломаю, — предупредил я.

Он не послушался, а я не сдержал слово — поймал его в атаке, чуток помог ускориться, и он обрушился головой на ни в чем не повинный заборчик. Затих почему-то. Наверное, ушибся. Да как бы шею не сломал. Коробку тоже жалко.

— Чего глазеете? А ну-ка гурьбой, — Сорока пинками и тычками гнал на меня толпу подростков.

— Смелее, смелее, — подбадривал и я.

Крутился, как белка в колесе, аккуратно ронял их наземь в стиле айкидо и никого не ударил. Девчонки ахали и визжали — я думаю, от восторга. Вдруг знакомый и любимый голос, легкий плеск ладошек:

— Браво-брависсимо! Ты еще в детский сад не забудь заглянуть.

Мама! Мамочка! Здесь? Приехала!

Я бросился на остатки сильно поредевшего воинства — у, гады, порешу! Парни врассыпную. Исполнил кульбит на прощание — это для девиц, — перемахнул заборчик, подхватил маму на руки, закружил, понес домой. Она:

— Рюкзак, рюкзак — там все сокровища!

Прихватил и рюкзак.

Мы пили чай.

— Колотун-бабай теперь в Якутии.

— Это в августе-то?

— Представляешь, утром все бело от инея. Солнце встанет — роса блестит. В полдень жара. Ночью у костра греемся — в палатке даже в спальном мешке не улежишь. Попростывали все и решили свернуться. Смотри, что привезла…

Среди прочих якутских трофеев сверкал алмаз. Настоящий. Не силен в каратах — стекляшка в полногтя мизинца.

— Место запомнила? На следующий год рванем вдвоем, на-роем-намоем, богатенькими будем.

Неделю мы разбирали мамины трофеи. Она из дома носа не кажет. Он у нее, и лоб, и щеки, и даже шея в красных пятнах. На руках — о ужас! — цыпки.

— Это от ледяной воды, — пожаловалась мама. Втирала кремы в кожу и сетовала — кабы до учебного года зажило.

Пили чай.

— Ма, что такое русский народ?

— Здрасьте-приехали. Школу забыл?

— Нет, ты сама скажи, не по-учебному. Как сама понимаешь…

— На эту тему можно говорить до бесконечности. Есть такая теория: будто Земля — живой организм. Там русским отведена роль нервов — вся боль планеты проходит через нас. Никто так не может чувствовать и переживать. Достаточно?

— Интересно.

Интересная мысль! Надо бы Билли подсказать. Хотя, если это зафиксировано в Инете, ему и без меня доступно.

Следующий свой визит в коробку приурочил к Жанкиному выходному. Но сначала подготовился — сделал заказ в ближайшей кафешке. Сидел с гитарой на своем месте. Народ потихоньку подтягивался. Жанка!

— Наслышана, наслышана. Герой! Тема есть на миллион — чуть позже. А это что за дела?

Во двор вошла «фура» и начала разгружаться. Ребята в униформе «Макдоналдс» таскали в коробку пластиковые столики, стулья, накрывали яствами, питьем.

— Совсем обнаглели буржуи! Ну, я им щас…

Удержал Жанку за руку:

— Это я проставляюсь.

— Ты? Ну, дела.

Подружка моя не смогла устоять на месте, шмыгнула к девчатам, потом к ребятам. Сервировка еще не закончилась, мои вчерашние недруги, а теперь, уверен, друзья не разлей вода, рассаживались за столики. Впрочем, они внесли свою поправку — сдвинули их вместе. Сорока с подручниками не появился — то ли заняты были, то ли проигнорировали попытку примириться. Морячок с десантником пожали мне руку. Мы ударили по струнам, а девчонки накрыли нам в «оркестровой яме». Спиртного не было, но народ веселился от души. Притащили колонки, протянули удлинитель, подключили микрофон — от желающих спеть не было отбоя. В разгар веселья Жанка подошла с незнакомой миловидной девушкой.

— Алекс, знакомься — Даша.

— Даша, — прошелестели пухленькие губки.

Я кивнул — усвоил, мол.

— Алекс, девушке помочь надо. Сорока и с нее проставки требует. — Жанка округлила глаза: — Натурой.

Я бросил на Дашу любопытный взгляд — глаза большие, синие, грустные, строгие, красивые.

— А что? Здоровое чувство к красивой девушке.

— Не пошли. Лучше скажи — поможешь?

— Что надо сделать?

— Ну… скажи, что это твоя девушка… Кто сунется — сразу по рогам.

— Легко.

Жанка покосилась подозрительно:

— Только вы не очень-то заигрывайтесь. Помни, Алекс, ты — мой.

Чуть позже я взял микрофон и объявил, что следующая песня исполняется для моей любимой девушки. Коллеги мои играли, а я пел и, как заправский эстрадный артист, выделывал в коробке танцевальные па. Подвальсировал к сидящей за столом Даше и чмокнул ее в щечку — чтобы всем все стало ясно.

— Билли, мне нравится одна девушка.

— Давно пора, Создатель, пик твоей сексуальности уже позади.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Дашу увидел дня через три после нашего знакомства. Она плакала, закрывая лицо ладонями. Прихватили ее у подъезда Сорока с известными уже приятелями. Кровь ударила мне в голову. Сработал инстинкт далеких и диких предков — не жалея живота своего, защищать самку и детенышей. Разрывая одежду о кусты акации, полетели на клумбы приятели. Сорока попятился.

— Тебе разве не сказали, что Даша моя девушка?

— Н-нет, — он пятился и отчаянно боялся, боялся всеми клетками своего организма.

— Ну, извини, буду бить тебя не предупрежденного.

— Не надо, — попросил Сорока.

— Не надо, — попросила Даша.

— Проси прощения, урод.

— Слышь, ты, прости.

— Не так, — сказал я и схватил Сороку за нос, прищемил его большим и указательным пальцами. — На коленочки встань, на коленочки.

Манипулируя Сорокиным клювом, поставил его на колени:

— Клянись, что больше не будешь.

— Не буду, — гундосил шишкарь дворовый.

— Отпусти его, — попросила Даша.

— Брысь, — сказал я, отпуская.

Сорока так и исполнил, как услышал, — не встал и побежал, а сначала на четвереньках шлеп-шлеп-шлеп, а потом встал и побежал. Я понимал, что нажил себе смертельного врага, но насколько он мог быть опасен, не представлял.

— Ты куда?

— В институт, документы подавать.

— В какой?

— Медицинский.

— Знаешь где? Позволь, провожу.

Даша была не против, чтобы я ее проводил.

Мы доехали на такси. Но до этого я подарил девушке мобильник.

— Дай мне твой номер.

— У меня нет телефона.

— Нет телефона? А паспорт есть? Дай сюда.

Затащил Дашу в ближайший маркет и купил самую навороченную мобилу.

— Умеешь? Ничего, пощелкаешь клавишками, научишься. Застолбил в памяти свой номер и опустил японский шедевр в Дашину сумочку. Набрал ее номер. Даша вздрогнула, когда из ее сумочки полились соловьиные трели.

Конкурс обещал побить все рекорды.

— Прорвешься?

— Не знаю. Надо пробовать.

— Может, лучше на платное отделение?

Я потянул девушку к крайнему столику приемной комиссии.

— Что сдаем на платном?

Женщина в огромных роговых очках подняла на нас строгий взгляд.

— Кроме денег — собеседование.

— На предмет?

— Бывают люди совершенно несовместимые с медициной.

— Мы желаем поступить.

— Оба?

— Нет. Вот, девушка.

— Сдайте в кассу пятьдесят тысяч рублей и с квитанцией об уплате и документами подходите за направлением на собеседование. Не пройдете — деньги вам вернут.

— Пятьдесят это за год?

— За год.

— А за весь курс — до диплома.

— Умножать умеете? Умножьте на шесть.

— Кредитку в оплату примете?

Женщина подняла очки на лоб, внимательно посмотрела на меня, потом на Дашу, потом снова на меня. Она подумала: столичный балбес прикалывается над доверчивой провинциалкой.

— Кредитки в оплату не принимаем. Наличку…

— Перечислением можно? Дайте расчетный счет. — Даше: — Подожди пять минут, я с банкомата перекину.

За всеми столиками приемной комиссии суета, очереди. Даша одиноко и очень принужденно стояла у последнего. Строгая очкастая женщина ей что-то выговаривала, и моя подопечная согласно кивала. Мне улыбнулась вымученно.

— Готово, — я вернул квиток с реквизитами.

— Надо проверить. — Регистратор приемной комиссии покинула свой пост и удалилась.

Мы ждали ее минут двадцать, посматривая и обсуждая суетящихся абитуриентов, их мам, пап…

— Все в порядке, — регистратор строго и с обидою взглянула на меня, приглашая Дашу к столу писать заявление, заполнять анкету.

Покинув стены альма-матер со змеей — любительницей выпить, — мы облегченно расхохотались.

— Это дело надо обмыть.

И Даша согласилась.

Остаток дня мы кувыркались на аттракционах, катались на пароходике. Мамин звонок настиг нас в кафе-мороженое.

— Ты где?

— В Робине с Бобином.

— Где? С Бобчинским?

— Нет, с красивой девушкой.

— Шибко красивой?

— Глаз не отвести.

— Вези домой, у меня есть что к столу подать.

У Даши была масса женских достоинств и напрочь отсутствовало чувство противоречия, так раздражавшее меня в девушках. Уговорить ее пойти к нам в гости и познакомиться с мамой не составило труда. Выбирали торт-мороже-ное.

— Мы тут веселимся, объедаемся, а маму твою кто угостит? Девушка, — позвал я работника кафе, — вот этот торт вы можете доставить по указанному адресу? — На ее кивок Даше: — Диктуй.

Девушка принесла открытку:

— Можете черкнуть пару фраз.

И Даша написала: «Мамочка, я поступила!!!»

Мама у порога бесцеремонно схватила Дашу за руки и потянула на свет под люстру.

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка… Какая хорошенькая!

Она чмокнула Дашу в щечку. Та засмущалась и развеселилась одновременно.

Мы накрыли стол в гостиной. Я поклевал немножко из тарелочки, пересел на диван, взял гитару — дам надо развлекать.

— Утро туманное, утро седое, нивы печальные, снегом покрытые… — опустил голос в доступные мне басы.

Мама поднялась, обняла Дашу за плечи, чмокнула в щечку:

— Всегда мечтала иметь такую прелестную дочку, а родился вот… Шаляпин.

Ее ласковый взгляд не соответствовал укоризненным словам, меня она тоже любила.

Засиделись допоздна. Мама сменила меня, исполнила несколько классических романсов, потом таежно-походных. Мы с Дашей подпевали ей: «Милая моя, солнышко лесное…» Хором пели: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

Провожая Дашу домой — она жила в соседнем подъезде на втором этаже, — поцеловал у ее дверей. Она стояла покорная, поникшая, не тянулась ко мне, и я не решился продолжить.

Я был на тренировке, когда в нашу дверь позвонили. Мама распахнула, схватила Дашу за руки, потянула в глубь квартиры:

— Дашенька! Как я рада!

Следом вошла ее строгая мама.

— Моя мама — Надежда Павловна, — представила Даша.

— Потрудитесь объяснить, — строго сказала Надежда Павловна, — что все это значит. На каком основании ваш сын делает такие дорогие подарки моей дочери?

Она выложила на стол мобилу и направление на собеседование с подшитой квитанцией об уплате трехсот тысяч р. за обучение в мединституте. Мама недолго недоумевала:

— Вообще-то я не в курсе, но мы сейчас все выясним.

Она набрала мой сотовый и включила громкую.

— Алекс?

— Да, мама.

— Вчера ты был в гостях с девушкой Дашей…

— Да, мама.

— Я хочу знать, как ты к ней относишься.

— До вечера не терпит?

— До вечера не терпит.

— Я очень люблю ее и хочу на ней жениться.

— Знаешь как?

— Нет, но надеюсь, ты мне поможешь.

— Помогу, конечно. Слушай сюда. Позвони друзьям в Администрацию, закажи контрамарку в Большой на четверых… День уточним позднее. Еще купи колечко, золотое с бирюзой. Если Даша примет его — считай, девушка просватана, готовься к свадьбе.

— А если не примет?

— Плачь и добивайся.

— Наука.

— А ты думал. Ведь «жена не рукавица, с белой ручки не смахнешь и за пояс не заткнешь».

— Ладно, все сделаю, как сказала. Только почему ты звонишь с домашнего? И, наверное, громкая включена? Даша, привет! Вечером увидимся?

— У нас ее мама.

Я кашлянул.

— Надежда Павловна, — подсказала мама.

— Уважаемая Надежда Павловна, у вас прекрасная дочь, и будет, надеюсь, достойный зять.

Окончив переговоры, мама повернулась к гостям и развела ладошки.

— На все вопросы даны ответы? Тогда давайте пить чай.

Даша прятала от женщин смущенный, брызжущий радостью взгляд.

После театра я пригласил Дам в ресторан. Это было то самое заведение, где мы воевали с курносой кавказской братвой. Я Бога молил повторить ситуацию, но он, увы, не услышал.

Прокашлявшись, встал.

— Надежда Павловна, я люблю вашу дочь и прошу у вас ее руки.

Не дожидаясь ответа, обратился к Даше:

— Милая, если у меня есть хоть какая-нибудь надежда добиться твоей взаимности, прими, пожалуйста, этот скромный подарок.

В черной атласной коробочке сверкало огнями золотое колечко с бирюзой.

— Билли, я женюсь.

— Счастливый.

— Не завидуй, тебе тоже что-нибудь придумаем. Что есть по существу задания?

— Ни-че-го. Математическая модель не работает — люди, народы, государства получаются какие-то идеальные, а так не бывает. Столько трудов, и все напрасно.

— Не паникуй! В науке не бывает напрасных трудов. Отрицательный результат — тоже результат. Пойдем дальше.

— Пойдем.

— Слушай, у меня совсем нет сексуального опыта, — признался я Даше.

— У меня тоже, — призналась она мне.

Больше мы этой темы не касались. Но вот однажды…

Мы встретились во дворе случайно. Я возвращался с тренировки, а Даша… не знаю. Поднялись ко мне.

— Погоди, душ приму, у нас там ремонт затеяли.

Даша ткнулась носом в мою грудь.

— Мне нравится запах твоего пота.

Я поднял ее личико и поцеловал. После душа предложил Даше массаж:

— У мамы есть замечательные кремы, а у нас в спорткомплексе профессионалы-массажисты. Кое-чему у них научился.

Уговорил Дашу раздеться и лечь на тахту. Освободил спину от бретелек бюстгальтера и полупрофессионально размял ее, втирая крем.

— Позволишь? — потянул вниз резинку трусиков.

Даша без слов приподняла таз. Касаясь ее ягодиц, бедер, лодыжек, гнал прочь мысли и желания, но меня уже лихорадило. Закончив со ступнями, прохрипел:

— Повернись.

— Ой, — Даша повернулась и закрыла глаза ладошками.

Но руки ее мне тоже были нужны — я их размял, растер, разогрел.

Даша лежала передо мной в первозданной красе, пряча девичий стыд под дрожащими ресницами. Я массажировал ей груди, живот, низ живота, наслаждался Дашиной доверчивостью и проклинал свои трясущиеся руки.

— Все, — сказал я, поцеловав большой пальчик ее восхитительной ножки. — Ты жива?

— Иди сюда, — Даша протянула ко мне руки.

— Ма, а почему возникают центробежные силы в государстве?

— Это, сын, пережитки прошлого — от натуральности хозяйствования. Каждый регион имеет или стремится иметь самодостаточную экономику. Бухаются средства, отрываются ресурсы, и, несмотря на все затраты, мы выращиваем хлеб на Северном Урале и делаем станки на Кубани. Поворачиваем реки вспять, обводняем пустыни. Природа отвечает катаклизмами. Вечный бой…

— Билли, это важно, это то, о чем мы с тобой забыли.

— О чем?

— О чем говорил Президент — центробежных и центростремительных силах общества.

Я передал ему мамины мысли. Билли повеселел:

— Это интересно.

— Начнем сначала?

— Нет, я загоню это в матмодель как поправку.

В науке так бывает: копится информация, копится, копится… Как снег на крутом склоне горы. Достигает критической массы. Тогда бывает достаточно слабенького толчка, последней крупицы, и огромная масса приходит в движение, несется вниз, набирая скорость. Не буду вас стращать лавинами, скажу проще: однажды я проснулся автором той самой идеи, за которую мировая пресса окрестила нашего президента Великим русским реформатором.

Все гениальное просто. Мы с помощником бились, напрягали интеллект; а решение лежало на поверхности. Оно было настолько очевидным, что теперь диву даешься, как ноги-то не переломали, запинаясь. Взяв за основу устранение истоков центробежных сил и создание благоприятного климата для центростремительных, мы с Билли словами Президента в ежегодном Послании Федеральному собранию предложили провести глубочайшую дифференциацию регионов в плане рационального использования природных ресурсов и климатических особенностей. Если грубо — пусть Кубань выращивает хлеб, а Урал варит металл и производит из него машины. Использовать богатства и особенности климатических поясов и устранить все наносное, затратное. Вернуть Природе первозданную красоту, вернуть человека в статус дитяти ее, а не преобразователя, читай — курочителя, ломателя, разрушителя. Эта мысль стала красной нитью Послания. Между строк читалось: дифференциация хозяйственных приоритетов регионов, как ответную реакцию, повлечет за собой интеграцию их (регионов) в общегосударственный экономический уклад…

Такая модель построения экономики адекватна для любого государства. Но мы будем первыми! Для этого есть все необходимые предпосылки. Объективные: богатейшие природные ресурсы, относительная незагаженность среды обитания, достаточный научный и производственный потенциал и огромные средства Стабилизационного фонда. Субъективные: толковый ищущий Президент, созидательное Федеральное собрание и талантливый народ, давно жаждущий настоящего дела.

Билли родил этот документ ночью. Он не стал дожидаться, пока я продеру глаза, и распечатал его на принтере.

Я прыгал на одной ноге, натягивая тренировочные брюки для утренней пробежки, когда вдруг почувствовал — что-то произошло. Огляделся. Из пасти принтера торчал ворох бумаги, а желтый глазок процессора впервые за последние четыре месяца не горел — Билли отдыхал. Не веря своему счастью, осторожно потянул листы. Кинул взгляд на заголовок и забыл об обязательной пробежке.

Не было еще восьми, когда я позвонил Президенту. Патрон мой тоже не спал. Более того, он ехал в аэропорт, намереваясь отлететь в Австрию. Сказал, что задержит вылет, и послал за мной машину.

Взглянув на объем труда и его заглавие, хмыкнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я почитаю это в воздухе.

Позвонил в тот же день из Вены.

— Меня зацепило. Что-то есть, буду думать. А пока отдам специалистам — пусть критику наведут. В любом случае спасибо, отдыхайте, устраивайте свои личные дела.

На этот раз Президент не предугадал неурядицы моей личной жизни, он их накликал.

Откуда взялся этот проклятый инвалид? Впрочем, что я говорю — он жил в нашем доме на одной лестничной площадке с Дашей задолго до ее приезда. Они общались еще до ее знакомства со мной. Даша недавно была на его дне рождения. Сама мне рассказала. Я и не ревновал: инвалид — какое сравнение! А этот неходячий сверстник моей невесты переиграл меня в борьбе за ее сердце по всем пунктам.

Мы загадали с Дашей: как только я закончу свой труд (Великую национальную идею), мы идем узаконивать наши отношения. После звонка Президента я набрал Дашу по мобильнику.

— Все, любимая, я твой на веки вечные.

В тот же день мы подали заявление в загс. В тот же день Даша сообщила своему неходячему приятелю, что выходит замуж. И в то же мгновение этот «огрызок» пошел в наступление на наше счастье. Он схватил Дашу за руку, припал к ней губами, разразился стенаниями в потоках слез. Клялся, что любит, что жизни не чает и, наверное, тот же час с нею и покончит. Он был инвалидом от рождения. Его родители занимались бесконечными разборками — вето кому жизнь испортил. Да и не было у них средств лечить своего парня. Поэтому Даша стала его единственным шансом в жизни. Если судить по большому счету, он через нее подбирался ко мне, точнее, к моим финансовым возможностям. Но мы тогда были молоды и наивны. Мне было бы проще откупиться — оплатить ему новые ноги: и несчастному помог, и Дашу уберег. Да знать бы об этом!

Она прибежала ко мне вся в слезах — наш брак погубит хорошего, несчастного, ни в чем не повинного человека.

— Не бери в голову, что-нибудь придумаем, — был мой ответ.

Но для дум на подобные темы меня в те дни просто недоставало. Обласканный благодарностями Президента, я плавился в лучах собственного самомнения. Послание наше раскритиковали специалисты чуть-чуть по форме и не нашли изъянов в содержании.

— Билли, ты гений.

— Мы гении, Создатель.

Я совершил роковую ошибку. Господи, как я проклинаю себя за тот проступок. Все бы отдал, чтобы не случилось того, что произошло. Но, увы, воробушек выпорхнул — и я потерял свою любимую.

Шел к ней. На площадке подъезда мой соперник в колясочке. Господи, убогий недолюбок против фаворита Президента — какое сравнение. Я склонился к его бледному остроносому лицу:

— Если ты, огрызок, будешь забивать голову моей девушке, я оторву тебе и руки. Просекаешь?

— Да, — пролепетал он, страх плескался в его глазах.

И вдруг лицо его напряглось, глаза постеклянели, тонкие губы вытянулись ниточками.

— П-пошел ты…

— Что?!

Я легонечко подтолкнул его коляску. Уверяю вас — чуть только коснулся. Дальше всё — его импровизация. Потому что он видел то, чего не видел я. За моей спиной открылась подъездная дверь, и вышла Даша.

Он опрокинулся вместе с коляской.

— Женя! — крикнула Даша и, оттолкнув меня, бросилась на помощь.

Я был готов сквозь землю провалиться.

Инвалид умело сымитировал отключку сознания. Даша подняла его голову на свои колени и гладила лоснящиеся волосы:

— Женя, Женечка, что с тобой?

Она швырнула в меня мобильник:

— Убирайся! Видеть тебя не хочу.

Мой подарок летел в мое лицо. Я увернулся, и он разбился о бетонную стену, брызнув осколками к моим ногам.

Что мне оставалось делать? Упасть на колени? Просить у Жеки прощения? Это было не в моем характере. И я ушел.

Упал дома на диван и не поднимался несколько дней. Просто лежал, отвернувшись к стене, и ничем не интересовался. Не слушал выступление Президента в Федеральном собрании. Его Послание транслировали все центральные каналы. О том, какой резонанс оно вызвало в обществе, какой шум пошел по миру, рассказывала мне мама. Она держалась очень деликатно — не расспрашивала, не советовала. Считала, что время лечит любые раны.

— Если вам суждено быть вместе, вы обязательно соединитесь, пусть даже это будет в шаге от последней черты.

Легко маме рассуждать, а меня коробило и плющило, коло-тило-лихорадило, стоило подумать, как безногий урод ласкает мою Дашу.

Я ждал, надеялся и верил, что произойдет чудо и Даша вернется ко мне. Я звонил им в дверь, которую открывала Надежда Павловна и строго отвечала:

— Даша, конечно, дома, но она не хочет вас видеть.

Я любил эту девушку безумно, но условности воспитания не позволяли врываться в квартиру, отталкивая несосто-явшуюся тещу, и требовать ответа. Впрочем, ответ был дан: вас не хотят видеть. Я мучился и не знал тогда, как легко женщины переворачивают прочитанные страницы и идут навстречу новым ощущениям.

События между тем развивались стремительно и непредсказуемо. Даша перепродала свое оплаченное право обучения в мединституте и на вырученные деньги увезла Жеку на Урал в Елизаровскую клинику. От этой информации лопнуло терпение моей мамы. Она практически силой притащила к нам Надежду Павловну и устроила ей пристрастный допрос.

Моя несостоявшаяся теща была печальна, как сама печаль.

— Это у нее от отца, погибшего на таджикской границе. Он был готов отдать все и саму жизнь ради товарищей.

Я вспылил:

— Стало быть, я — жертвенный материал? Меня, значит, в расход, чтоб хорошо было Дашиным приятелям?

По щекам сильной, строгой, суровой женщины Надежды Павловны потекли слезы.

Мама топнула ногой:

— Оставь нас!

Ну и пожалуйста! Хотел хлопнуть дверью, но мельком заметил: обе женщины, обнявшись и уткнув лица в плечи, рыдали в два голоса.

— Надо жить, сын, — сказала мама.

И я возродился к жизни. Вновь стал посещать тренировки. В понедельник взял гитару и спустился во двор. То, что поведала мне Жанка, ввергло меня в шок. Меня «колбасило» после этого еще две недели. Буквально выл, рычал, кусал свои руки от собственного бессилия.

Перед отъездом Даша поведала Жанке, что беременна моим ребенком, что очень любит меня, что Жека — это ее гражданский долг. Она его обязательно вылечит и, если он захочет, выйдет за него замуж.

— Что ты бесишься? — наехала мама строго.

— А что делать?

— Поезжай, найди Дашу, вылечите этого парня и возвращайтесь домой.

— С инвалидом я не буду биться из-за девушки. Даже если эту девушку зовут Даша.

— Но почему?

— Это мой гражданский долг.

— Что за горе, Создатель? — спросил Билли.

Я поведал.

— Успокойся и спать ложись, что-нибудь придумаю.

Через два дня Билли попросил оплатить вебсчет. Сумма была приличная, чтобы не поинтересоваться — для чего?

— Жалко стало?

— Это ж половина президентского гранта за «Национальную идею».

— Я имею на нее право?

— Конечно.

— Плати.

Я перечислил деньги на указанный счет, а назначение его узнал гораздо позже, когда вернулся с Курил. Но вам расскажу сейчас.

Разыскал Билли Жеку в Елизаровке. И еще фирмочку одну в Москве, подвизающуюся на организации корпоративных вечеринок, дружеских розыгрышей и не дружеских тоже. К ней на счет ушли мои денежки. Но с некоторых пор в уральской клинике стала попадаться на глаза выздоравливающему Жеке артисточка одна. Меж ними возник роман. И убежал наш герой с новой дамой сердца на Кавказ. Правда, не тайком. Даше он открылся, прямо глядя в глаза, — не желаю, мол, связывать свою молодую перспективную судьбу с женщиной, носящей под сердцем чужого ребенка. Такие вот дела.

Циклон шел широким фронтом с востока на запад вопреки всем правилам и нормам. Меня он спешил с самолета в Новосибирске. Администрация аэропорта объявила о задержке всех рейсов как минимум на два дня, предложила список пустующих мест в городских гостиницах и даже автодоставку до них. Желающих приютиться в комфорте оказалось много, и еще несколько самолетов было на подлете. Решил не конкурировать, а стойко перенести тяготы и лишения вокзальной жизни. Пообщался с Билли посредством ноутбука.

— Как дела?

— Собираю первичную информацию.

Зная обстоятельность своего помощника, не удивился набившему оскомину ответу. Нам поручено разработать план мероприятий преобразований конкретного региона России согласно тем задачам, которые поставил Президент Федеральному собранию, Правительству и всему народу. Для этого надо было изучить климатические особенности и сырьевые ресурсы, выявить рациональное зерно, в которое следует вкладывать средства, удалить все наносное, затратное. Итоговым документом должно стать экономическое обоснование перспективного развития региона, то есть сколько средств и на какие цели потребуется. Все это вменялось мне в обязанности, правда, на правах консультанта. Интересно также было посмотреть, как это будет получаться на практике. По заданию Президента и собственному желанию я летел на восток.

— Билли, чем Курилы будут процветать?

— Морепродукты, энергетика, туризм.

— Первое и последнее понятны. Энергетика?

— Неисчерпаема, Создатель. Солнце, воздух и вода.

— Билли, ты чем так сильно занят? Из тебя каждое слово приходится тянуть.

— Создатель, это ты сегодня тормозишь. Укачало в полете?

— Давай по делу.

— Три тысячи часов в году светит солнце — лучевые батареи имеют право на жизнь?

— Имеют. Ветры дуют постоянно.

— И самая высокая в мире приливная волна.

— Огромная масса воды ежедневно туда-сюда, туда-сюда — грех не воспользоваться.

— Ожил, Создатель? Может, в шахматишки сгоняем, пока скучаешь, время коротаешь?

— Тебе нравится меня разделывать?

Я забылся и произнес эти слова вслух.

— Что? Что вы сказали? — встрепенулся дремавший рядом в кресле мужчина.

— Ничего. — Я захлопнул ноутбук и отнес его в камеру хранения.

Потом пообедал в ресторане.

Потом вышел на свежий воздух посмотреть, кто украл солнце. Прогрохотал, садясь, самолет. Будто реверсивный след, за ним закружились облака. Ветер усилился. Вот он, накликанный циклон. Снежные хлопья, еще не касаясь земли, стеганули по зеркальным стенам, и они задрожали.

— Алексей! Гладышев!

Я обернулся. На ступенях аэровокзала приостановился мужчина с пакетом в руке.

Что-то узнаваемое в изрытых оспинами щеках, в сбитом набок, почти армянском носе.

— Не узнаешь? Я под дедом твоим ходил, в Управе…

Да, с этим человеком я где-то встречался. Возможно, в Управлении. Возможно, в отделе деда, где я немножко поработал программистом.

— Какими судьбами? — он протянул руку. — Шпионские всё страсти? Не спешишь? Пойдем поболтаем — у меня мотор вон стоит. Сейчас снег пойдет.

В машине:

— Так ты не вспомнил?

Мы вновь сжали друг другу ладони и замерли, всматриваясь.

— Колянов я, Григорий. Ничего не говорит? Нуда, бог мой, не загружайся. Я тебя знаю, знаю, кто твой дед. Из-за этого старого перхуна и кувыркнулся на гражданку. Теперь вот так-сую. Представляешь, майор ГРУ десятки сшибает, пассажиров развозя. Дела, брат. Да я без обиды. На тебя, по крайней мере. Беляшей хочешь?

Я не хотел, но взял и стал жевать без энтузиазма — как бы не подумал чего.

Ему было лет сорок пять на вид. Возможно, он майор и служил в разведке. Возможно, мы пересекались где-нибудь в коридорах, но в делах никогда. Это я помнил точно.

— Служишь? — поинтересовался он.

Я пожал плечами — о службе не принято.

— Ну, дела, — это он о погоде за окном.

Из здания аэровокзала посыпал народ, пассажиры последнего рейса — кто на автобус, кто в маршрутки, кто в такси. К нам села пожилая парочка.

— В город, в гостиницу.

— Покатать? — спросил Колянов. — Поехали, чего тебе здесь париться.

На обратном пути машину занесло, задом выбросило на остановку. Под такси попал чемодан, его владелицу сбило задним бампером. Никто не пострадал: чемодан проскользнул меж колес, а девушка упала в сугроб. Мы с Коляновым подняли ее, отряхнули, усадили в салон, потом он сползал за чемоданом.

Взялся за руль, а руки его заметно дрожали.

— Вот житуха, бляха-муха! Не знаешь, где сядешь, за что и на сколько. Ушиблись? Сильно? Может, в больницу? А куда? Довезу бесплатно.

Видимо, не в сугробе — от вьюги — густые длинные ресницы приукрасил иней. Голос был грудной, мелодичный, волнующий.

— Вообще-то мне в Лебяжье. Знаете? Деревня такая, сто сорок километров за город.

Колянов присвистнул.

— Могу и туда, но не бесплатно.

— У меня только на автобус денег хватит.

— Студентка? К мамочке под крылышко? Вот она-то и доплатит. Едем?

— Едем, — тряхнула девушка головой.

— Ты с нами? — повернул ко мне голову экс-майор.

— Мне бы обратно.

— Обратно из Лебяжьего.

Город промелькнул огнями, бросавшими сквозь пургу тусклый свет. В поле стало жутковато. Свет фар укоротили снежные вихри. Ветер выл, заглушая шум мотора. В салоне было тепло, и Колянов поддерживал неторопливый разговор.

— Так, студентка, говоришь? На кого учишься?

— В инженерно-строительном.

— Курс?

— Четвертый.

— Скоро диплом?

— Еще практика будет, технологическая.

— Сейчас на каникулах?

— Да, сессию сдали, и по домам.

— Отличница?

— Конечно.

Колянов бросал на девушку взгляды через салонное зеркало и улыбался. Я скучал рядом. Девушку не видел, в разговоре не принимал участия и думал, что в кресле аэровокзала, с Билли на коленях (ну, правильнее-то — с ноутбуком) мне было бы уютней.

Прошел час, прошел другой. Ветер выл, метель мела, мотор рычал, прорываясь сквозь заносы. И вот…

— А, черт!.. — выругался Колянов, когда его автомобиль впоролся в снежный бархан и не пробил его, задрожал на месте, истошно вереща мотором. — Все, приехали.

С трудом открыл дверь и вывалился из машины. Пропал в темноте и снежных вихрях. Вернулся запорошенный, без стеснения ругался матом:

— Вперед не пробиться. Будем возвращаться.

— Может толкнуть? — предложил я.

— Сначала откопаемся.

Бывший майор выключил мотор и выбрался наружу.

Вернулся, чертыхаясь пуще прежнего.

— Иди толкай, внучок, попробуем.

С раскачки мы выцарапали машину из сугроба. Развернулись. Поехали обратно. Метель набила снегу во все щели Моей одежды. Теперь он таял, и мне было противно. Я злился на пургу, на Колянова, на свое безрассудное согласие покататься.

Испортилось настроение и у бывшего разведчика;

— Слышь, как тебя, платить думаешь?

— Люба, Любой меня зовут.

— Да мне плевать. Ты платить думаешь?

— А как я домой доберусь? У меня нет больше денег.

— Ты дурку-то не гони, мне твои гроши не нужны. Дашь мне и моему приятелю. А хошь, мы тебя вдвоем одновременно.

— Вон деревня, высадите меня. Я отдам вам деньги на автобус.

— Ты это в ликбезе своем в уши дуй.

Колянов резко затормозил — я чуть не врезался в лобовое стекло, — выключил мотор. Похлопал дверцами и оказался на заднем сиденье рядом с девушкой.

— Что ты ломаешься, дуреха? Обычное бабье дело — тебе понравится.

— Отпустите меня, — плакала девушка. — Я в милицию заявлю. Вас найдут.

— Я тебе щас шею сверну, повякай еще.

Я не мог больше молчать.

— Слышь, ты, полковник недоделанный, отпусти девушку.

— Повякай у меня, внучок, я и тебе башку сломлю.

Я знал, на что способен майор ГРУ, оперативник, но оставаться безучастным больше не мог. Он навалился, девушка визжала, пуговицы ее верхней одежды трещали, отлетая. Я выскочил из машины, открыл заднюю дверцу, сбил с его головы «жириновку», схватил за волосы. Ударил ребром ладони; Метил под ухо в сонную артерию. Да, видимо, не попал.

Он обернулся ко мне, зарычал:

— Урррою, сучонок!

Я ударил его в лоб коротким и сильным ударом, тем страшным ударом, от которого с костным треском лопаются кирпичи. Показалось, хрустнули шейные позвонки. Майор тут же отключился, выбросил ноги из машины. Девушка выскочила на ту сторону, стояла в распахнутом пальто, без шапочки. Роскошные волосы ее трепал ветер. Она плакала, зажимая рот кулаком. Меня она тоже боялась и пятилась.

— Не бойтесь, — сказал я. — Мы не друзья с этим…

— Чемодан… чемодан в багажнике.

Я рванул крышку багажника — оторвал какую-то жестянку. Со второй попытки замок багажника сломался. Подхватил чемодан.

— Бежим.

С дороги сбежали, а полем шли, утопая по колено в снегу. Темневшая вдали деревня приближалась, вырисовывались контуры домов.

Где-то распечатали шампанское, потом другую бутылку.

Я оглянулся. У брошенной машины чиркнули зажигалкой, и тут же хлопнула очередная пробка.

— Ложись!

Я толкнул девушку в снег и сам упал сверху.

— Вы что?

— Он стреляет.

Лежать смысла тоже не было — подойдет и прищелкнет в упор. Я поднялся и помог девушке.

— Идите впереди.

Закинул чемодан за спину — хоть какая-то защита.

На дороге заверещал мотор. Кажется, уехал.

Мы постучались в ближайшую избу. Сначала в калитку — тишина, не слышно и собаки. Я перепрыгнул в палисадник, забарабанил в оконный переплет. Зажегся свет. Из-за белой занавески выплыло старческое лицо, прилепилось к стеклу, мигая подслеповатыми глазами. Я приблизил свое, махая рукой — выйди, мол, бабуля.

Тем временем из-за ворот крикнули:

— Хто там?

— Дедушка, впустите, пожалуйста, — попросила моя спутница. — У нас машина на дороге застряла. Замерзаем.

Отворилась калитка. Бородатый крепкий дедок, стягивая на груди одной рукой накинутый тулупчик, другую прикладывал ко лбу, будто козырек в солнечную погоду.

— Чья ты, дочка?

Я выпрыгнул из палисадника, протянул руку:

— Здравствуйте.

— Да ты не одна… Проходите оба.

Старик проигнорировал мою руку, отступил от калитки, пропуская.

На крыльце:

— Отряхивайтесь здесь, старуха страсть как не любит, когда снег в избу.

Но хозяйка оказалась приветливой и участливой старушкой.

— Святы-божи, в какую непогодь вас застигло.

Она помогла моей спутнице раздеться, разуться. Пощупала ее ступни в черных колготках.

— Как вы ходите без суконяшек? И-и, молодежь. Ну-ка, иди за шторку, раздевайся совсем.

Дамы удалились в другую комнату.

Я разделся без приглашения. Скинул обувь, которую только в Москве можно считать зимней. Глянул в зеркало, обрамленное стариной резьбой, пригладил волосы. Протянул хозяину руку.

— Алексей.

— Алексей, — придавил мне пятерню крепкой своей лапой хозяин. — Петрович по батюшке. Морозовы мы с бабкой.

За шторкой ойкнула Люба.

— Что, руки царапают? Кожа такая — шаршавая. Ниче, ноги потерпят, а ты титьки-то сама, сама.

По избе пошел густой запах самогона.

— Слышь, Серафимна, и нам бы надо, вовнутрь.

— Да в шкапчике-то… аль лень открыть?

— Чего там — на стопарик не хватит.

Однако налил он два чуток неполных стакана.

— Ну вот, вам и не осталось.

— Достанем, чай, не безрукие, — неслось из-за домашних портьер, и меж собой: — Надевай-надевай, чего разглядывать — чистое все.

Алексей Петрович поставил тарелку с нарезанным хлебом, ткнул своим стаканом в мой, подмигнул, кивнул, выдохнул и выпил, громко клацая кадыком. Выпил и я. Самогон был с запашком, крепок и непрозрачен.

В избе было тепло, но я намерзся в сугробах и не мог унять озноб. А тут вдруг сразу откуда-то из глубин желудка пахнуло жаром. Таким, что дрожь мигом улетела, на лбу выступила испарина. Стянул через голову свитер и поставил локти на стол. Голова поплыла.

Дед похлопал меня по обнаженному бицепсу.

— Здоровяк, а ладошки маленькие — не работник.

— Почему так решили?

— А вот сейчас проверим. Серафимна, ты думаешь кормить гостей?

Шторки раздернулись.

— А вот и мы, — провозгласила хозяйка, впуская мою спутницу в кухню. — Ну, какова? А поворотись-ка.

Люба растянула подол стариной юбки, покружилась и опустилась в реверансе. Все это прекрасно ей удалось.

Я смотрел на нее, широко распахнув глаза, — спутница моя была прекрасна, несмотря на нелепый прикид. Кожа безупречно стройных ног рдела — но это от растирания. Поясок юбки стягивал удивительно тонкую талию. Ситцевую кофточку высоко вздымали свободные от привычных доспехов груди. Глаза, губы, ямочки на щечках, эта умопомрачительная улыбка… Тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нет, я не пьян, не настолько, просто девушка хороша — убеждал себя. От Любаши не ускользнул мой восхищенный взгляд — взгляд открытый, чистого и честного парня. Возможно, я ей понравился тоже. А может, просто в избе больше некого было очаровывать — ну, не деда же, в самом деле, к тому же женатого. То, что ей нравилось покорять и очаровывать, понять можно было по искрометному взгляду жгуче-черных очей, лукавой улыбке, подвижным губам, которые, казалось, так и шептали — ну, поцелуй, поцелуй нас.

Красоту моей спутницы заметил и дедок. Он густо крякнул, разливая самогон из принесенной женой стеклотары:

— Вот за что хочу выпить — так за бабью красу. Помнишь, Серафимна, как за тобой парни табунились? Всех отбрил. Сколько морд покровянил… Ты чего жмешься?

Прозвучало почти с угрозой. Я покачал головой и отставил свой наполненный стакан. Люба кольнула меня лукавым взглядом, подняла стопочку, чокнулась с хозяйкой и лихо выпила. Замахала руками, прослезились глаза, но отдышалась. Выпила бабка. Выпил дед. Все смотрели на меня. Но я был неумолим.

— Не работник, — резюмировал хозяин.

Я погрозил ему пальцем:

— Торопитесь.

— Щас проверим. Ну-ка, Серафимна, тащи гуська.

— Да он стылый.

— Тащи-тащи.

Из сенец доставлен был на подносе копченый гусь — откормленная птица кило этак на пять.

— Съешь — пущу ночевать, нет — ступай к соседям.

Бабка ободрила:

— Да не слухайте вы его: напился и бузит.

Есть не пить. Я отломил птице лапу — куда ей теперь ходить.

Вы когда-нибудь ели копченую гусятину? Вот и я в первый раз. На языке — вроде вкусно, на зубах — резина резиной. Пять минут жую, десять — проглотить нет возможности. Выплюнуть да к соседям пойти попроситься? Смотрю, Люба к лапке тянется, навострила коралловые зубки свои. На, ешь, не жалко — спасешь меня от позора. Мы обменялись взглядами. Э, голубка, да ты захмелела. Не пей больше, а то возьму и поцелую. Впрочем, это мне надо выпить, чтобы насмелиться. У всех уже налито, а моя посуда и не опорожнялась. Я схватил стакан, как последнюю гранату: погибать — так с музыкой… Черт, зачем я напился?

Закончили вечерять. Хозяйка с Любашей убрали со стола и удалились в сенцы. Потом до ветра пошли мы с дедком. Я вышел в майке, и ту стянул, несмотря на пургу. Растерся снегом по пояс. Дед пыхтел папиросой и посматривал на меня с одобрением. Бросив и притоптав окурок, хлопнул меня по голой спине:

— Уважаю.

Хозяйка:

— Я вам на полу постелила — не обессудь. Кровать сынову, как погиб, не расправляли — святое.

И всхлипнула.

Дед кинул мне на плечо льняное полотенце.

В полумраке комнаты с трудом проявлялись контуры стола, кровати, двух стульев. На полу белела постель — где-то там лежала Люба.

Я стянул брюки, носки — все, что было, кроме плавок, — осторожно влез под одеяло. Холодным бедром коснулся горячей ноги — она вздрогнула.

— Спишь? Прости.

— Нет. Но только ты не приставай, — и обняла мои плечи.

Наши губы безошибочно нашли дорогу и слились в долгожданном поцелуе…

Потом мы уснули.

Потом проснулись.

За окном было темно, выла вьюга. За шторкой густой храп накрывал чуть слышное посапывание.

— Нам завтра попадет, — Любин шепот протек в мое ухо.

— За что?

— Тс-с-с… Постель-то мы замарали.

— Почему?

— Дурак. Я ведь девушка была… Была, пока тебя не повстречала. Вот что теперь делать? А вдруг ребенок будет?

— Что делать… — Я притянул Любину голову на плечо, чмокнул в нос, взял в ладонь крупную упругую грудь. — Жениться, вот что.

— Ага, — моя спутница глубоко вздохнула, стала пальчиком нарисовывать круги на моей груди, вокруг соска. — Жениться… Я тебя совсем не знаю.

— Если спать не хочешь, расскажу.

Мы шептались и ласкали друг друга, пока не почувствовали новый прилив страсти.

Потом снова уснули.

День пришел — вьюге по барабану. Метет, несет, воет.

— Отвернись, — сказала Люба и выскользнула из-под одеяла.

Я, конечно, человек воспитанный, интеллигентный, но… Но она стояла спиной, и я подумал — зачем? Девушка действительно красива. Это не было пьяной фантазией. Особенно фигура — безупречна! И в личике присутствует определенный шарм — если полюбить, то краше и не надо.

— Вставай, лежебока. — Люба выдернула из-под меня простыню, в красных пятнах, скомкала, хлопнула меня по голове. — Кто-то жениться обещал.

А что, была не была — я мигом, только штаны натяну. В конце концов, от добра чего добра искать — девушка что надо, характер, чувствую, не плохой. Пора жениться, Алексей Владимирович. Семья, дети — социальный долг обществу. Вон, Даша ради долга гражданского всем пожертвовала. Эх, Даша, Даша.

Попили чайку. Хозяева по-прежнему приветливы, оставляют переждать непогоду, но спиртным не угощают.

— Где у вас власти заседают?

— По улице пойдешь, мимо не пройдешь — флаг тама.

— Ты со мной? — спросил я Любу.

— Стираться буду, — был укоризненный ответ.

Администрацию нашел. Зашел. Люди работают — ненастье дисциплине не указ. Хотя какая работа — отбывают. Я вошел — все глаза на меня. Показал пальцем на дверь с табличкой. Закивали — на месте. Постучал, вошел, показал удостоверение Администрации Главы государства. Местный Голова закашлялся.

— Чем могу служить?

— Брак зарегистрировать можете?

— То есть?

— Пожениться мы хотим…

— Когда?

— Сию минуту.

— Простите, есть определенные правила — сроки, прописка. Вы, как я вижу, человек приезжий… А девушка ваша?

— А если будет звонок? Оттуда, — потыкал я пальцем в потолок.

Глава опасливо покосился на палец и потолок, промолчал, пожав плечами.

Я достал мобилу. Она спутниковая — по барабану все расстояния. Набрал номер, в двух словах объяснил желание. Добавил твердо: мне надо. На том конце коротко хохотнули:

— Ну, ты, Гладышев, что-нибудь да отчебучишь. Наши поздравления. Есть кто рядом?

Я передал трубку местному Главе. Тот взял ее кончиками пальцев, косясь с опаской.

— Да… да… да…

Потом назвал себя и поселение им опекаемое.

За окном надрывалась вьюга. Мы молча сидим и смотрим на черный аппарат, который должен разразиться трелью и приказать хозяину кабинета объявить нас с Любой мужем и женой.

Сидим, ждем, молчим. Мне надоело.

— Магазин далеко?

— Так это… здесь же — с обратной стороны.

Нашел, вошел, огляделся. Выбор невелик, но для села вполне приличен. Бросил взгляд в кошелек — кредиткой-то здесь не размашешься. Наличка еще есть.

— Доставочку обеспечите — закажу много.

— А куда? — Молодая располневшая продавщица была само обаяние.

— Вот если по этой улице пойти туда, с правой стороны последний дом.

— Так это Морозовых дом.

— Да-да, Морозовых.

— Родственник, что ль?

— Не важно.

Загрузил в пакеты шампанское, коньяк, фрукты и конфеты. Остальное обещали донести.

Вышел на крыльцо — Глава бежит, простоволосый, в пиджачке, как сидел.

— Позвонили… позвонили… от самого губернатора позвонили. Где ваша невеста? Где остановились-то? Сюда подойдете или мы к вам?

— Вы к нам. Алексея Морозова дом знаете?

— Деда Мороза? Знаем, знаем.

Свидетелями стали наши хозяева. Шокировала их не скоропалительность нашего решения, а суета и угодливость сельского Главы. Видать, не простые мы люди, что он в дом приперся с печатью и Книгой записей актов гражданского состояния.

Люба приняла все, как должное, и бровью не повела.

Наутро Глава прислал свою «Ниву», и, конвоируемые бульдозером, мы двинулись в Лебяжье. Впрочем, пурга начала утихать еще с вечера. Ночью даже вызвездило и тяпнул мороз. Утром еще задувало немного, а потом брызнуло солнце.

Мы сидели на заднем сиденье и без конца целовались. Даже ночью моя молодая жена не была такой суперактивной. Обида кольнула сердце: она рада, что едет домой, что едет не одна — с мужем, москвичом, красавцем, богачом, перед которым стелятся сельские главы. И за сутки супружества ни одного слова о любви. Впрочем, и я не проронил. Обстряпали свадьбу, как коммерческую сделку. Вот мама обидится — поймет ли? Не поймет и не простит — ей кроме Даши никто не нужен. Эх, Даша, Даша.

Новые родственники встретили меня без энтузиазма, прямо настороженно. Угостили, конечно. А когда теща стелила нам постель, так горестно вздыхала, что мне и ложиться расхотелось.

Утром, когда заскрипели на кухне половицы, Люба сбежала от меня в одной сорочке. Я не спал.

— Ну, рассказывай, дочь, — приказал глухой бас.

Вскоре из кухоньки послышались всхлипы. Лежать, слушать, терпеть все это не осталось больше сил.

— Доброе утро! — Моя приветливая улыбка растопила бы сердце и снежной бабе. Родственники угрюмо молчали.

Люба, подперев спиной печь и закусив нижнюю губу, чтобы не расплакаться, отвернулась к входной двери.

Тесть сидел за столом, опустив могучие плечи и бороду.

Теща промокала глаза кончиком платка в углу под образами.

Волчонком смотрел на меня тринадцатилетний шурин.

Тесть, после тягостной паузы:

— Ты это, вот что, мил человек, сбирай манатки и дуй отсюда — не распознали мы в тебе родственника. Любка сглупила, да одумалась. Так что извиняй и прощевай…

Что тут ответишь? Черт, как не везет мне с бабами. Только стыд да головная боль от всех этих Любовей. Оделся трясущимися руками, шагнул к дверям. Стоп. Что же я делаю? Обернулся. Ах, кержаки сибирские, мать вашу… Лешку Гладышева, советника Президента в шею, как паршивого щенка пинком?..

— А ты что стоишь? — рявкнул я на жену. — Гонят нас — значит, поехали.

Люба подняла на меня заплаканные глаза. В них — боль, страх, растерянность и… любовь. Да, любовь — страсть, верность, обожание, благодарность. Так смотрит любящая женщина на своего мужчину. Так смотрела на меня Даша в дни нашего счастья.

Пауза. Тишина. Ходики на стене как кремлевские куранты.

— Тебя за косу тащить?

И Люба сорвалась с места, кинулась в спальню, рискуя растерять на бегу груди. Чемодан хлопнулся на кровать, белье полетело в него. Люба одевалась второпях, боясь, что уйду я, не дождавшись.

Первой очнулась теща:

— Отец, ты что? Ну, поженились — тебя не спросились — и пусть живут. Не пущу. — Она забаррикадировала собою дверь в спальню.

Потом решила, что дочь ей так не удержать, бросилась ко мне.

— Ты прости нас, мил человек, не слушай старого хрыча. Не горячись, раздевайся! — Она расстегнула мою куртку и вдруг уткнулась носом в мой свитер и заплакала.

Я обнял ее за плечи.

Тесть встал и вышел, за ним щурячок — взгляд его не подобрел.

Понемногу страсти улеглись. Стали разговоры разговаривать, будто заново знакомиться.

— Так что, дочка, звиняй — не предупредила. Я к тому, что не готовы мы свадьбу тебе справлять.

Уяснив, о чем он, я сунул руку в портмоне и выложил на стол все, что имел. Для села это были большие деньги, очень большие. Все смотрели как завороженные. Но Люба подошла и ополовинила их:

— Для застолья и этого хватит.

Началась суета предсвадебная — родня понабежала. Столы крыли через две комнаты.

Люба, уловив минутку:

— Давай останемся: в Новосибирск сгоняем, купим кольца, платье свадебное мне, тебе костюм — куда ты так спешишь?

— Давай уедем, ведь я на службе — а кольца-платья по дороге купим.

— Ты сказал платья?

— Я сказал, платья.

— Ты много получаешь?

— Достаточно.

— Сколько будешь выделять мне на наряды?

— Как любить будешь.

Люба чуть было не соблазнила меня в переполненной избе.

В разгар застолья пробрался ко мне щурячок:

— Слышь, зовут тама…

Вышли за ворота. Несколько парней покуривают. Вида в общем-то не воинственного. Ага, вот он, Вызывало. Парень крупный. С лицом топорной работы и в белых бурках — сельский модник.

— Ты, что ль, жених? Щас морду бить буду: Любка-то моя.

— Если я вам это позволю, — процитировал я д'Артань-яна.

Он шагал ко мне, переваливаясь, как медведь, на кривых и крепких ногах. А я бочком-бочком в сторону, на оперативный простор. Кинул взгляд на зрителей — парни в прежних позах, ничуть не сомневаются в исходе поединка.

Он ударил. Но так неожиданно, что я чуть не пропустил удар. Ждал всего— левой, правой, в лицо, живот. А он пнул в пах. На каждый удар есть с десяток контрприемов — отрабатываются они до автоматизма. Шаг в сторону — нога летит мимо. Присел, подсек — соперник мой хряпнулся на спину, утробно хлюпнув своими внутренностями.

— Не ушибся?

Среди парней прокатился смешок. Цирк! Я готов был продолжать представление. А соперник в борьбе за руку моей жены вдруг сел и заплакал:

— Слышь ты, отдай Любу. Ты не знаешь, как я ее люблю. Откуда ты взялся?

Разыскал глазами шурина:

— Санька, сбегай за водкой — откупную ставлю за Любашу.

Смышленый мальчишка мигом вертанулся — бутылки нес в руках и под мышками. Следом спешила Люба, нарядная, расстроенная.

— Только попробуйте.

Я шагнул к ребятам, протянул руку:

— Алексей.

Парни здоровались, свертывали пробки с бутылок, пили из горла, не закусывая. Люба гладила по голове моего соперника и приговаривала:

— Вовка ты, Вовка…

Он пьяно рыдал, размазывая кулаками по лицу слезы и сопли.

Вот так, ребята, я женился.

Вообще-то хотел рассказать, что мы с Билли сотворили с Курилами, и отвлекся. Позвольте еще несколько фраз о личном, и приступим к делам государственным.

В Новосибирске мы задержались на два дня. Теперь не из-за погоды. Обстряпывали кой-какие делишки в Любином вузе. Были каникулы, но звонок из Кремля понаделал шуму не только в деканате, но и в ректорате. Короче, когда мы поднимались на борт авиалайнера, в новом Любином кейсе лежал документ, гласивший о том, что студентка градостроительной кафедры направляется на технологическую практику в группу спецпредставителя Президента России Гладышева А. В. Вот так.

В Южно-Сахалинске встретили нас с прохладцей. Губернатор отсутствовал. Но мне не нужны были ни оркестры, ни банкеты. Тихая комната и уединение — вот мои жгучие запросы.

Увы, и это оказалось несбыточным. Нет, на постой нас определили — с этим без вопросов. Но о каком уединении можно было мечтать, если рядом молодая красивая жена и на календаре — медовый месяц. С Любой, как услышала она мой профессиональный статус, вообще случился какой-то сексуальный припадок — она буквально не выпускала меня из рук. По стопам ходила. Смешно и стыдно признаваться — в туалет стучала: «Ты что там долго?»

С другой стороны, чего ворчать — имеет полное право: медовый месяц. Я все подумывал: к черту все дела, закрыться в номере на пару-тройку дней, устроить секс-марафон — кто первый пощады попросит.

В первую на новом месте ночь уснули мы вместе, а после полуночи я проснулся. Тихонько выскользнул из постели, ноутбук под мышку — и в туалет. Вот так, верхом на унитазе началось Великое Преобразование Курил.

— Билли?

— Куда пропал, Создатель?

— Поздравь меня — женился.

— Поздравляю. Это как-то скажется на наших отношениях?

— Уже сказалось — бдеть будем ночами.

— Для меня понятия «день-ночь» не существуют.

— Тебе проще. Ну, ладно — к делу. Что мы имеем?

— Огромный дефицит информации. Поверь, Инет весь перетрясен не один раз, что можно было — собрал. Теперь дело только за тобой. Даже не знаю, как справишься.

— Просто. Готовь служебную записку на имя губернатора — Костылева Эдуарда Петровича. Завтра с флешки распечатаю. Создадим группу — пусть бегают.

— Нужны спутниковые снимки береговых линий островов. Это для строительства приливных гидростанций. Потом потребуются замеры глубин, образцы подпочвенного грунта. Всего более трехсот пунктов. И это только по электростанциям. У меня есть образцы проектов — нужна привязка к конкретному месту. Заказывать лучше в Японии — качество и минимум транспортных расходов…

— Молодец, неплохо поработал.

— Постой, это же не все.

— Да здесь я, здесь.

Билли продолжил свой монолог…

Дверь тихонько приоткрылась. Показалась заспанная Люба в прозрачном пеньюаре.

— А мне прикажешь куда идти?

Я подскочил. Люба положила мне руку на плечо:

— Дорогой, если тебе надо работать, работай в кровати — я мешать не буду, а уснуть без тебя не могу.

Когда жена вернулась в спальню, я сидел на кровати, по-ту-рецки скрестив ноги, склонив голову к ноутбуку. Она чмокнула мою голую коленку, сунула руку в мои плавки и откинулась на подушку, лукаво поблескивая черными очами. Я полюбовался ее прекрасными формами под легким пеньюаром японского шелка, вздохнул и повернулся к экрану монитора.

— Билли, что с жильем?

— Отдельно стоящие дома коттеджного типа — новая планировка, новые материалы. Жилье для специалистов по принципу: максимум комфорта и никаких излишеств. Полная энергетическая и санитарная автономия. Первозданная природа сразу за окном. Транспорт — электромобили, и только.

— Изобретатель!

— Оптимизатор. Собрал имеющиеся идеи, обработал: в принципе, ничего нового, в то же время — ничего похожего…

На другой день в приемной губернатора.

— Эдуарда Петровича нет, — остановила меня секретарь.

— Мне назначено.

— Ждите, раз назначено.

— Время «ч» истекло минуту назад.

Секретарь пожала плечами.

Я был уверен, что Костылев на месте — обыкновенное чиновничье чванство, или провинциальная неорганизованность. Достал мобильник:

— Звоню в Москву?

— Подождите. — Секретарь засуетилась, позвонила куда-то.

Через минуту в приемную вошел губернатор. Вошел из коридора. Хлопнул меня по плечу.

— Заходи!

— Один будете слушать?

— Кто тебе нужен?

— Для выполнения президентского задания необходимо создать группу специалистов, в том числе и административного толка. Посмотрите, вот список направлений, по которым требуется информация. А здесь полный перечень требуемой информации по каждому направлению. Это задача первого дня. Завтра он будет дополнен. Будем работать?

Костылев откинулся в кресле, разглядывая сложенные передо мной стопки бумаг. Потом нажал кнопку селектора:

— Татьяна Ивановна, соберите народ.

И мне:

— Будем! Будем…

Засиделись до полуночи. Люди все прибывали, скоро стулья пришлось затаскивать, но никому в голову не пришла мысль перейти в зал заседаний. Народ разбился на кучки, растащили мою записку по листочку, читали, спорили, обсуждая; курили, входили, выходили, ничуть не стесняясь губернатора. Горячились, доказывая свою правоту. Я понял — зацепило. Как когда-то Президента. Не все ж за деньги, не все ж за страх — иногда надо просто для души. Возможно, о чем-то подобном каждый таил мечту в душе со стародавних времен, и вот теперь…

Дважды звонила жена. На третий звонок я вспылил:

— Знаешь, помощник представителя, где твое место? Здесь. Люди работают, а ты в постельке прохлаждаешься.

Заметил: если ворковать с Любашей — она мигом садится верхом и тяжелеет шаг от шага. Но стоит прикрикнуть, притопнуть — лучше жены на свете не сыскать: и послушна, и ласкова, и смотрит с неподдельным обожанием. Ей бы Вовку в мужья, алкаша-драчуна…

Милиционер из наряда, дежурившего у дверей внизу, вскоре привел ее, придерживая за руку.

— Вот, попытка незаконного вторжения.

— Кто такая? — дернул головой Костылев так, что очки упали на стол.

Люба, руки по швам, по-военному отрапортовала:

— Помощник специального представителя президента России Любовь Александровна Гладышева.

Присутствующие развеселились.

Все! Лед тронулся. Споры прекратились, дебаты закончились — пришло время решений. Губернатор подписывал рожденные документы, присутствующие пили чай, расходиться не спешили.

Была создана консультативная группа числом в сорок человек, с правами привлекать необходимых специалистов, не вошедших в список. Почему консультативная? Губернатор настоял, напоминая мои права спецпредставителя. Да мне по барабану. Один только я знаи, что завтра ждет этих людей. Все они, и я в том числе, будем на побегушках — руками водит Билли.

Нам выделили транспорт: грузопассажирское судно из гидрографической службы, катер на подводных крыльях и вертолет. Уяснив предстоящую задачу, экипаж потребован дублеров. Действительно, наша мехстрекоза глушила мотор только на дозаправку. На ней на следующий день после совещания у губернатора мы вылетели на Итуруп — с него было решено начать (по настоянию Билли, конечно). Наши аквалангисты прыгали в воду прямо с вертолета, чтобы достать образцы придонного грунта. Любу увлекла романтика моря, но я не мог позволить жене прыгать с неба в ледяную воду. Чтобы не ныла и не мешалась под ногами, я поручил ей курировать вопросы социума: людей, не занятых в планируемых производствах, предстоит переселять, старые поселения сносить, строить новые, умные дома с компьютерным контролем над микроклиматом. Люба вооружилась слайдами будущих строений и с двумя помощниками двинулась в народ — убеждать. И еще — переписывать население.

За месяц мы исползали Итуруп вдоль и поперек. Можно сказать, провели его тестирование на предмет:

— где и сколько приливных гидростанций можно поставить (при этом учитывался рельеф местности — никакие изменения в него не допускались);

— где и сколько ветряных электростанций можно поставить.

Это что касается энергетики. Исходили не из потребностей, а из возможностей.

— Лишней не будет, — заметил Билли и оказался прав, как всегда.

Солнечную энергию должны аккумулировать крыши построек, по принципу «не пропадать же добру». Строительство специальных площадок не планировали — лишние затраты.

Береговые отмели (пригодные) должны стать плантациями подводных культур флоры и фауны. На суше планировались производственные корпуса по их переработке.

Дни летели, а конца работе на одном только острове не было видно. Впереди их целая гряда. Северные Курилы вообще еще во льду. Начал впадать в панику. Прав был губернатор, говоря: «Вы не представляете, за что беретесь».

— Билли!!!

— Согласен: работы здесь на десятилетия — но это практической. Через месяц мы закончим все расчеты.

— Не понимаю.

— Увидишь. Что с установкой спектрального анализа?

— Где-то на подходе, из Москвы уже вылетела.

— Выясни где, поторопи, дуй сам за ней — это важно.

С подключением к компьютеру новейшей установки спектрального анализа, заказанной Билли ученым Дубны, дела пошли вперед семимильными шагами. Анализы делались быстрее и качественнее, причем делал их Билли сам. Но не это главное. Мой виртуальный гений, верный себе, по макету Итурупа создал математическую модель, которую адекватно отражал на все острова Архипелага. Нам не пришлось объезжать их все. Билли сделал их снимки из космоса. Причем это были не просто фотографии — отображения поверхности в потоках альфа-, бета- и гамма-излучений. Таким способом спутники просвечивают недра, отыскивая полезные ископаемые и затонувшие корабли. Билли делал их с наших спутников, с американских, японских. Договоренностей ни с кем не было. Но разве это когда-нибудь останавливало его? Билли всегда жил по старинному принципу (от кого у него это?): все вокруг колхозное, все вокруг мое.

Для рыбного хозяйства обновленных Курил он спроворил установку, которая упраздняла наидревнейшую профессию Земли — рыбака. По крайней мере, парней в зюйдвестках с обветренными лицами на островах больше не будет. Их заменят компьютерные операторы в белых халатах, а может, в красивой униформе. Рыбные косяки под воздействием ультразвукового сигнала поспешат к приемникам рыбозаводов. Здесь их рассортируют: годные в переработку, мелочь назад. Рыбы черпается ровно столько, каков заказ. Работая над этой темой, Билли обокрал три страны. У аргентинских ученых стянул наработки по дешифровке общения рыб в ультразвуковых диапазонах. Американцы, не ведая того, подарили ему идею распространять такие сигналы из одной точки на весь мировой океан. Японцы лишились монополии на автоматические плав-рыбзаводы. Только наши заводы не плавали, им хватало работы на берегу.

Последние штрихи…

— Билли, что с лежками морских зверей?

— Станут зверофермами, с ультразвуком вместо клеток. Рыбу гоним на корм, как на рыбозаводы.

— Киты?

— Аналогично. Заманим в нашу двенадцатимильную зону, наладим искусственное производство планктона.

— Браконьеры, Билли?

— Спутниковое наблюдение. Нарушение погранзоны провоцирует магнитный удар из космоса. Останавливается всё, даже часы. Якорь-цепь припаивается к клюзу, якорь — к борту судна. Судно становится стальной болванкой, годной лишь для переплавки. Люди не страдают, только их корыстные интересы.

— Круто.

— Международная конвенция не запрещает.

— Не сомневаюсь, что идея магнитного оружия уже готова к воплощению.

— Правильно делаешь.

— Так что, доклад Президенту уже готов?

— В принципе.

— Какой фактор сдерживает?

— Человеческий. Специалисты, их быт и что делать с незанятым населением.

— Для доклада можно и за уши притянуть.

— Самая затратная часть проекта — небольшая погрешность тянет большие деньги.

— Отнесем в графу прочие расходы: по экономическим нормам — до десяти-двенадцати процентов.

— Как скажешь, Создатель.

— Закругляемся. Порадело делать, хватит считать.

Позвонила мама:

— Лешка, здравствуй, что молчишь?

— Дела, мамуль.

— Я тебе говорила? Даша вернулась.

— Ты об этом говоришь каждый раз.

— И что ты об этом думаешь?

— Что я должен думать?

— Она носит твоего ребенка.

— Она уехала от меня с другим мужчиной.

— Любой человек имеет право на ошибку.

— Только не моя же… женщина.

Хотел сказать жена, но жена у меня уже есть. Правда, мама об этом еще не знает.

— На себя посмотри — ты идеал?

Ах, мамочка, как ты права! Я распоследний негодяй: соблазнил одну женщину, женился на другой. Так что же делать-то?

Я молчал. Мама перевела дыхание.

— Когда приедешь?

— Теперь уже скоро.

— Ты думаешь мириться с Дашей?

— Не знаю.

— Мы с ней дружим. Она любит тебя. У вас будет дочка.

— Тогда я лучше здесь останусь, — буркнул, сам не знаю зачем.

— Как мне иногда хочется дать тебе в морду, ты бы знал, — сказала мама и отключила связь.

— Билли, мне нужен совет.

— К твоим услугам, Создатель.

— Ты можешь работать с Любой? Это моя жена.

— А ты?

— Я улетаю в Москву, Люба остается куратором проекта — кто-то должен нести твои мудрости в массы. Только мне хочется, чтоб ты не очень озадачивал ее своим интеллектом. Зачем путать девочку?

— То есть сохранить инкогнито.

— Правильно. Попридержи лирику: вопрос — ответ, вопрос — ответ.

— Не беспокойся, Создатель, лети с миром.

— Ты меня будешь информировать о делах здесь творящихся.

— Всенепременно.

— Люба, доклад готов, мы с Костылем летим в Москву. Ты останешься курировать проект.

— Расстаемся? — жена горестно вздохнула.

Мы лежали в постели в нашей каюте на транспорте. Люба рисовала пальчиком круги на моей груди.

— Ненадолго. Я что хочу сказать: в компьютере программа, подписана «Пилигрим» — я завтра покажу. В ней вся информация проекта собрана. Возникающие вопросы — туда. Через нее и со мной можешь общаться, хотя по мобильнику мобильнее. Можешь курсовой свой перелопатить — программа творческая.

— Когда вернешься?

— Думаю, через неделю: пару дней на Президента, пару на Правительство. У мамы надо отметиться.

— Хочу познакомиться с твоей мамой.

— Успеешь, свекруха — она и есть свекруха.

— Ты ее не любишь?

— Почему? Хочу сказать — строгая она.

— Ой, боюсь, боюсь, боюсь.

— Справишься без меня?

— Да что делать-то — всю группу распустили.

— С населением работать.

— Справлюсь.

Жена у меня молодец: она даже на Сахалин не полетела.

— Долгие проводы — лишние слезы, — ее слова.

Обнялись последний раз на палубе. Я на вертолет, она рукой помахала.

Все. Прощай, Курилы!

О результатах моей работы докладывал Президенту Эдуард Петрович Костылев. И это правильно. Под документом стоит его подпись. В случае одобрения изложенного, ему распоряжаться средствами, отпущенными из Стабилизационного фонда. А я кто? Консультант, лицо материально безответственное. Мы оба осознавали это и, пожав руки, расстались во Внуковском аэропорту.

Поехал домой, и надо было видеть, как шел двором, косясь на Дашины окна. Как вздрагивал и прятал взгляд, вжимал голову в плечи, если вдруг казалось, что дрогнула занавеска. Чего боялся? Да по большому счету, самого себя. Грех тащился за моими плечами. Грех жег мне сердце отметкой паспорта в графе «Семейное положение». А Даша? Даша разве безвинна предо мной?

В квартире было пусто. Я пошарил в холодильнике, пожевал чего-то и лег не раздеваясь. Спал не спал, дремал не дремал — томился ожиданием. Вот заскрежетал ключ в замке. Легкие шаги в прихожей — мама. Что-то держит меня на диване. Мама подходит неслышно, шепотом:

— Леш, спишь?

Легонько касаясь, целует меня в ухо.

Не оборачиваясь, ловлю ее руку, целую и тяну под щеку. Мама садится рядом, гладит мои волосы.

— Намотался? Пойдем куда-нибудь, пообедаем.

— Приготовь дома.

— Да у меня пусто в холодильнике.

— Яичницу… А лучше закажи пиццу на дом.

— Даши боишься?

— Боюсь. И себя боюсь. Будущего боюсь, прошлого боюсь.

— На службе все хорошо? Ну, тогда не заводись. Главное, вы с Дашей живы и здоровы, рядом — все будет хорошо. Я верю.

Второй день дома, второй день никуда не выхожу.

Мама позвонила Даше в первый вечер:

— Приехал.

— Жив, здоров? Все в порядке? Передавайте привет.

— Ты не хочешь к нам зайти?

— Нет, спасибо, не сейчас.

Во второй день мама позвонила Надежде Павловне:

— Надо что-то делать.

— Надо, чтобы они встретились. Надо устроить эту встречу.

— Правильно. Посылай Дашу куда-нибудь через двор, я — Лешку в магазин.

Так состоялся Великий и Коварный Заговор против наших с Дашей сомнений и за наше счастье.

Мама наехала, хлопнув по заднице пакетом:

— Хватит валяться, дуй за картошкой.

В овощной дорога мимо Дашиных окон. Иду как вчера — сутулясь, прячу взгляд и не спускаю его с Дашиных окон. Хлопнула подъездная дверь, а я все наверх пялюсь. Опустил взор и увидел Дашу. Она мелькнула и скрылась за акациями. Я остановился. Вот она вышла на дорожку. Идет, меня не замечая, о чем-то думает.

Да, беременность не красит женщин — по крайней мере, не украшает. Не та стала походка. Лицо, шея похудели, руки тоже. Живот торчит, ногами чуток заметает. Вот глаза по-прежнему красивые и огромные, но это, возможно, из-за темных кругов под ними… Все, увидела!

Даша увидела меня и замедлила шаг. В глазах заметались растерянность, страх, радость, боль — калейдоскоп чувств. Она шла прямо на меня — правда, каждый следующий шаг давался ей с большим трудом, чем предыдущий.

Как поступить? Ждать, что будет? Сказать: «Здравствуй, Даша»? Шагнуть в сторону, уступая дорогу? Меня уже лихорадило. Черт!

Даша шла, шла, шла… Я стоял и смотрел на нее. Глаза ее затуманились, закрылись, ноги подкосились, и она упала в мои объятия.

Наши мамы, прячась за шторы, следили за нами из окон, прижимая мобилы к ушам.

— Дашенька! — воскликнула Надежда Павловна и бросилась из квартиры вон.

— Молодец, девочка! — сказала мама и поспешила нам навстречу.

Но я их миновал. Нес Дашу на руках, на этаж поднялся на лифте. Вошел в квартиру, положил Дашу на диван, встал возле на колени. Следом наши мамаши.

Надежда Павловна, врач, меня оттолкнула, щупает пульс на руке, на шее, кофточку расстегнула, приложила ухо к груди.

— Леша где? — тихо спросила Даша.

Теперь я тесню Надежду Павловну, проторенным путем целую руку, шею, грудь.

— Даша! Даша! Даша!

Меня бьет колотун. Слезы бегут сами по себе. Даша давит их пальчиком на моих щеках. Мама, обняв Надежду Павловну, уводит на кухню.

Потом мы приходим туда. Даша усаживается за стол, придерживая живот обеими руками:

— Простите, запнулась и вас напугала.

— Бывает, бывает, — торопится согласиться мама.

Потом начинается дележ — делят Дашу.

— Я — врач, — напоминает Надежда Павловна.

— А я с завтрашнего дня в отпуске, — заявляет мама, — и Лешка дома.

— Да что она, сиротка по чужим квартирам ютиться?

— К черту условности, надо думать о здоровье дитя и мамочки. Даше нужны уход, присмотр.

Спор нескончаем. Мама любит Дашу, это все знают. Теперь она девочку отсюда не выпустит — столько ждала счастливого момента.

— А ты что молчишь? — толкает меня. — Где должен быть твой ребенок?

— Со мной.

Даша молчит. Мама победно смотрит на Надежду Павловну:

— А вас, товарищ доктор, прощу на осмотры не опаздывать — сразу после работы к нам.

Даша ночует у нас — у нее появилась своя комната. Мы все вместе притащили необходимые ей вещи. Вечером сижу возле ее ложа, рассказываю про Курилы. Мама по коридору шмыг туда, шмыг сюда. Не вытерпела:

— Эй, молодежь, пора расходиться.

Мы целуемся на прощание, и расставаться нам не хочется. Легонько щекочу Дашин живот. Ей нравится. Мама входит:

— Скалку взять?

Узурпатор. Диктатор. Домострой. Салтычиха. Кабаниха. Пиночет. Пол Пот.

— Билли, как дела?

— Нормально.

— Твой план одобрен Президентом.

— Уже знаю.

— От кого? Ах да — Инет. Как Люба?

— Справляется. Закончили отчет по практике, замахнулись на диплом — толковая девочка.

— Билли, ей нельзя в Москву. Надо что-то придумать.

— Думай.

И я придумал.

Позвонил Управляющему делами Президента.

— Хотел с вами посоветоваться — можем ли мы решить один вопрос, не беспокоя патрона.

— Смотря какой.

Я объяснил в двух словах.

Мой собеседник, подумав:

— Давай не по телефону, подъезжай вечером ко мне в берлогу.

«Берлога» руководителя президентской Администрации ютилась на Рублевке. Он забыл о моем визите и не заказал пропуск — а может, это было сделано нарочно — кто их, политиков, разберет. Позвонил с КПП, уладил формальности.

Этот инцидент заставил вновь задуматься о предпринимаемом шаге, но отступать было поздно.

Беседка очень напоминает уже известную. Сидим. Беседуем. Мой визави — чиновник до мозга костей, чиновник с большой буквы, большой знаток официального протокола. Он так долго на государевой службе, что давно уже переставил слова местами в расхожей фразе «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Но достаточно умен, чтобы интриговать против фаворитов Президента — достаточно собрать негатив и держать под прицелом. Я все это знаю и, тем не менее, сам принес ему компроматы на себя. Потому что ни он, ни Президент по большому счету мне не нужны. Я им нужен — по крайней мере, второму.

Суть моей просьбы — назначить Любу на мое место, спецпредставителем Президента на Курилах.

— Хочешь удержать жену на островах и не пустить в Москву — я правильно понимаю?

Он все правильно понимает.

— Отчего же, сделаем. Завтра пошлю курьера на Дальний Восток с соответствующим назначением и предписанием госпоже Гладышевой — ежедневный отчет о состоянии дел по проекту. Она не сможет вырваться с курящих островов. Чем думаешь заняться?

— Ухаживать за женой — у нее тяжело протекает беременность. Надеюсь, за два года работы имею право на отпуск?

— Имеешь, имеешь. А сколько у тебя жен?

Посмотрел ему в глаза и твердо сказал:

— Пока две.

На, жуй свой компромат!

Первый чиновник Кремля хмыкнул:

— Завидую.

Через два дня он позвонил мне.

— Твоя просьба реализована — Любовь Александровна введена в штат Администрации и исполняет обязанности спецпредставителя на Курилах.

— Спасибо.

Еще через день позвонила Люба:

— Что с тобой? Ты здоров? Мне передали твои обязанности.

— Вникай. Считай это делом ближайших лет. Разве не интересно?

— Еще как. Но как быть с учебой? Защититься хотела. С тобой-то что? Когда приедешь?

— Влезаю в новую тему (вру). Пока приехать не смогу (это правда). Люблю и очень скучаю (не поверите — и это правда).

Костьшев, улетая, захотел увидеться.

— Все хорошо, Гладышев, все хорошо. Твой проект принят на «ура». Начнем шуровать, как только пойдет финансирование. Все хорошо, все. Две проблемы. Ты меня слушаешь? Слушай меня, Гладышев, слушай. Курилы — это еще не вся область, есть еще Сахалин. О нем-то ты забыл. На архипелаге будет новый век, а здесь — старый. Нехорошо это. В экономике перегиб, раздрай в умах людей. Подумай об этом, Гладышев, крепко подумай. Я знаю, ты что-нибудь придумаешь.

Потом огляделся подозрительно, наклонился к моему уху, зашептал:

— Ты ведь мне яму роешь, Гладышев. Я выпускник ракетно-космического факультета, а твоя вся идея в море упирается. Попрут меня, не сегодня, так завтра, попрут, как пить дать. Оставь мне хоть Сахалин, Гладышев. Очень прошу.

— Подумаю, — вяло пообещал я.

Костылев мне стал неприятен. Вроде неплохой мужик, деловой. Чего они за власть так держатся? На мой взгляд, нет ничего скучнее сидеть в кабинете и каждый день видеть одни и те же льстивые лица.

Разговор продолжать не хотелось, сменил тему:

— Кто будет юридическим исполнителем проекта?

— Президент говорит, создается акционерное общество «Океан» с контрольным пакетом в руках государства. Это общество и принесет конец губернаторской власти.

— Почему?

— Так не будет там населения, как такового, — все сплошь сотрудники одной компании.

Мамы дома не было. Мы целовались с Дашей на ее ложе. Начал ласково раздевать ее, а она не сопротивлялась. Раздел. Разделся сам. Лег рядом. Прижался животом к ее животу.

— Не надо, — попросила Даша и закрыла глаза.

Конечно, не надо. Но она готова была терпеть.

Бедная моя Даша, ты опять готова жертвовать собой. Ради меня, ради ребенка. Ради кого?

— Нет, — прошептал, целуя ее глаза. — Ты все неправильно понимаешь. Я хочу создать семью.

— Как это? — Даша уставилась на меня.

— Сейчас мы — одно целое. Ты, я, она. Я чувствую, как дочка пинается.

Это была правда. Толчки из Дашиного живота передавались на мой кишечник через панцирь мускулов. Я их чувствовал отчетливо и действительно считал нас единым целым.

Даша хихикнула, щелкнула меня по кончику носа и туда же поцеловала.

Мы долго лежали, внимая кувыркам нашей дочери, и уснули.

Вечером мама на кухне:

— Вы с ума сошли оба?

Даша испуганно:

— Нет, нет, у нас ничего не было. Мы семью создавали.

— Как это? — Мама долго думала и сделала вид, что поняла: — И что, получается?

Вечером прищучила меня в моей комнате:

— Советник, ты жениться думаешь? Девочка извелась вся.

Эх, мама, мама, знала бы ты, как я-то извелся.

— Билли, есть тема.

— Само внимание, Создатель.

— Кувыркнись через голову, но докажи, что Сахалин — лучшее место для космодромов и вообще ракетно-космической промышленности.

— Что-то новенькое, Создатель. Может, сначала проверим пригодность на все аспекты?

— Хоть запроверяйся — результат должен быть именно таким.

— Тем не менее.

— Твое дело.

— Что по срокам?

— Пока терпит. Как Люба?

— Девочка старается, молодец. Ты, Создатель, планируешь ей отставку?

— Не твое дело.

— Грубо. Отвечу так же: когда тебя не станет, буду работать с Любой.

Люба позвонила:

— Знаешь, что удумал Эдуард Петрович? Никогда не догадаешься — он пригласил наше кафедральн9е руководство на Итуруп на защиту моего диплома. Представляешь, буду защищаться досрочно, да еще на самой стройке. Костылев грозится лично возглавить приемную комиссию. Представляешь? Ты приедешь? Ведь защита! А когда? Эх ты. Я люблю, скучаю, жду не дождусь. Твой «Пилигрим» — прелесть. Ты его запатентовал? Зря, утер бы нос америкосам. Все, целую.

Мама за дверь, Даша зовет:

— Айда семью создавать.

Разденемся и в постель — нырк. Лежим, прижавшись животами, внимаем дочери.

— Ты знаешь, — говорю, — хочу примириться с отцом: нехорошо как-то мы расстались.

— Это правильно: в жизни так много сложностей и напастей, что самим их создавать просто нелепо. Близкими людьми надо дорожить.

Милая моя Даша, как скоро ты стала мудрой.

Отец откликнулся на мое желание встретиться.

Когда мы приехали с Дашей в парк, он уже гулял там со своим маленьким сыном — моим сводным братиком. Ничего малыш, шустрый. Пожал мне руку, взял у Даши сладкий батончик и заявил:

— Леша хороший.

Бобчинский победно взглянул на меня.

Он здорово сдал со дня последней встречи — мешки под глазами, щеки оплыли, руки трясутся и затравленный взгляд. Пьет, подумал я.

Даша с малышом пошли на горку, мы присели за столик. Он взял мою ладонь в свои влажные руки.

— Это хорошо, что ты позвонил. Я сам давно мечтал об этой встрече, да все никак не решался. Ты любишь меня, сын?

Я кивнул:

— Ты мой отец.

— Пообещай мне, что после моей смерти ты не оставишь заботами своего братика.

— Ты больно рано собрался.

— Ничего не рано — дни мои сочтены. Я знаю.

— Перестань. Ты выдумываешь. Ты как живешь, средств хватает?

— Хватает, не о них речь. Меня отравили.

— Кто?

— Твой дед. О, это страшный человек.

— Выдумываешь. Чем тебя траванули? Зачем? Дед?

— Радиоактивным изотопом — современный яд шпионов.

— Ты у психиатра был?

— Не веришь?

— Не верю.

— Помру, поверишь? Пообещай, что братика не бросишь.

— Обещаю.

По дороге домой Даша спросила:

— Как он?

— Спился.

— Жалко мальчика — хорошенький.

Билли:

— Ты, Создатель, провидец. Именно для космических затей создала Земля сей остров. Готов доклад — подставляй ладони.

Зашелестел бумагой принтер.

Дашу увезли около полуночи. Мы с мамой долго сидели на кухне за чаем, потом разошлись по своим углам. Но не спалось. Снова сползлись. Переживали молча. Говорили тихо и немногословно.

К утру задремал в кресле у телевизора. За открытым окном хлопнула дверь такси, и я проснулся. Пока разлепил глаза, пока привел мысли в порядок, сообразил, где я и почему, послышался голос Надежды Павловны. Не успел из кресла выбраться, в комнату впорхнула мама:

— Вставай, отец-подлец, дочка у нас, Настенька.

Анастасией звали и мою маму.

Позвонил Костылю:

— Доклад готов. Вылетаю.

В этот раз губернатор лично встречал меня в аэропорту. Шел навстречу, распахнув объятия. Но Люба опередила его, выпорхнула из-под руки и бросилась мне на шею. Поцелуй наш затянулся. Костылев ждал-ждал, махнул рукой, повернулся и пошел обратно. Следом свита.

В наш номер принесли протокол дня:

— чтение доклада,

— обсуждение,

— и т. д. и т. п.,

— банкет.

Я наискось размашисто: «Три дня не тревожить».

На этот раз Билли превзошел самого себя. Доклад был полный, конкретный, с массой приложений. Все просчитано до мелочей. Четыре космодрома, все необходимые производства, центры — управления полетами, подготовки космонавтов, научных космических исследований. Все оснащено по последнему слову мировых технологий. Билли остался верен себе — никаких ДВС, весь транспорт на острове электрический. Источники ее (электроэнергии) уже известны — солнце, воздух, вода и… Вот тут-то и таилась изюминка. Отойдя от правил, Билли запланировал атомную станцию в центре Сахалина: все-таки много допусков в стихиях, а их не должно быть там, где царит точная наука. Предложил использовать в качестве топлива не обогащенные урановые руды или синтезированные радиоактивные изотопы, а любой подручный материал — грунт, промотходы и т. п. В приложенной пояснительной записке раскрывались принцип и сама установка, приводящая в неравновесное состояние любое вещество, стимулирующая цепную реакцию ядерного деления. В результате материя полностью переходит в энергию. Это открытие, скажу я вам, на грани фантастики — значение и масштабы перспектив его трудно переоценить.

На исходе третьих суток нашего с Любой марафона позвонил Костыль:

— Гладышев, ты сам-то читал, что написал?

Нет, не читал — избаловал меня Билли своей непогрешимостью.

— Что произошло, Эдуард Петрович?

— Ты бы еще в газете это напечатал.

— Для чего?

— Вот и я говорю — для чего. Ты что неучем прикидываешься, советник? У тебя почти вся глава об АЭС и приложение к ней — строжайшая государственная тайна. Ты где эту идею подсмотрел?

Я не понимал, о чем идет речь, и на всякий случай буркнул:

— В женской бане.

— О! Достойный ответ на неумный вопрос. Когда выходные кончать думаешь?

— Завтра, думаю.

— Жду у себя.

На следующий день в кабинете Сахалинского губернатора.

Он положил передо мною изъятые из доклада страницы:

— Что это?

Но я уже был готов по теме.

— Дарю идею.

Этого Костылев не ожидал. Он зажевал нижнюю губу, размышляя.

— Чревато.

— Другое предложение: отдайте авторство в Центр ядерных исследований, при условии что они переедут на Сахалин или откроют у вас филиал.

— Ты, Гладышев, чокнутый. Но, видимо, на таких и держится наука.

Костыль напросился на прием к Президенту и улетел на следующий день. Люба Собралась к себе на Итуруп. Уговорил ее остаться еще на два дня — там дела, там нам будет не до любви.

Лежим в постели в своем номере. Вдруг Люба села.

— Гладышев, я хочу стать президентом компании.

— Какой компании?

— «Океан».

Я наморщил лоб, всем видом выражая, что не сведущ в вопросе.

— Не притворяйся, ты знаешь, о чем речь. Поговоришь с Президентом?

— Все, что угодно, только не это — ни за себя, ни за тебя начальство просить не буду.

Лицо Любаши напряглось, в глазах растаяла нежность.

— Ты меня не любишь.

— Парирую тем же.

Жена моя вздохнула и отвернулась, положила голову на колени — Аленушка на берегу пруда.

У нее лодыжки Нефертити. Я подсунул голову под ее согнутые колени и начал целовать их (лодыжки). Целую и глажу, целую и глажу.

— Родная, зачем тебе эти заморочки? Давай лучше ребеночка заведем, а?

Люба раздвинула колени и сунула мне кукиш под нос.

— Вот тебе, а не ребенок.

Она спрыгнула с кровати и начала одеваться.

Грубо. Я обиделся. Лежал и наблюдал, как она собрала вещи и вышла. Вы представляете: не в ресторан — горе залить, не на почту — мамочке отписать. Села на вертолет и улетела на Иту-руп.

Женщина!

Представитель Президента!

Вот бы мне ее характер. Я что — хлюпик, неженка, маменькин сыночек. Мне бы сесть в самолет да в другую сторону — к Даше, Настеньке. А я сел на каботажное судно и поплелся следом.

Неделю Любаша моталась по архипелагу, а я в одиночестве лежал в нашем доме на нашей кровати. Когда душевное напряжение достигло критического накала, сел за компьютер.

— Билли, это ты Любу накручиваешь?

— О чем ты, Создатель?

— Откуда у нее такие амбиции?

— Природой заложены.

— Снюхались?

— Я играю в пределах оговоренных правил.

— Колись, Билли, что вы затеваете?

Впервые на мониторе заминка с ответом.

— Читай.

Это был доклад на коллегию Министерства национальных программ. Предложение по развитию туристического бизнеса на Архипелаге. Это был довесок к общему плану экономического преобразования Курил. Но Костылев спешил, и мы с Билли оставили эту главу на потом. Теперь она подписана, как автором, спецпредставителем Президента Гладышевой Л. А.

— Распечатай, — приказал я и стал ждать, полный мрачных мыслей.

Люба вернулась домой поздно вечером в субботу. Сказала «привет» — и в ванну. Оттуда было слышно ее пение. Я ходил под дверью, нагоняя злость, представлял: ка-а-ак щас…

Люба появилась в мохеровом халате до пола, в тюрбане из полотенца на голове, пахнущая благовониями. Села перед туалетным столиком. На него я и бросил принесенный из кабинета доклад.

— Это что?

Люба подняла на меня черные глаза, полные гранитного блеска, и заявила:

— Я лечу в Москву.

Вдруг я понял, что сейчас мы наделаем с ней глупостей, наговорим гадостей и разрушим все, что вместе строили. Промолчал, развернулся и ушел спать. Любы со мной в эту ночь не было.

Любе нельзя было лететь в Москву. Нельзя было выступать с докладом в столице. Представляете: успех (а он гарантирован), пресса и мамин вопрос:

— Кто это Гладышева Л. А., спецпредставитель Президент, по национальному проекту?

Что-то надо было предпринять. Я ждал утра, а когда взялся за трубку, вспомнил, что надо ждать ночи — разница-то во времени о-го-го.

— Слушаю тебя, Гладышев, — на том конце.

— Моя жена собирается в Москву на коллегию министерства…

— И?

— Думаю, в ваших силах отправить гору к Магомеду.

После полуминутного молчания:

— Подскажу эту мысль Президенту.

— Уж будьте добры.

Все получилось, как я задумал. Министр со своей братвой прилетели на Курилы. Ну, сначала, конечно, в Южно-Сахалинск, а оттуда на военно-транспортном вертолете на Архипелаг. Следом Костылев, тоже из Москвы, прямиком от Президента. Меня увидел, подмигнул, хлопнул по плечу:

— На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы.

Все понятно. И понятно, почему в прессе шума не было — засекретили доклад от заголовка до подписи автора. Космодромам на Сахалине быть!

Люба по турбизнесу «отстрелялась» на все шесть. Возила московских чиновников по островам, показывала фермы морских зверей, подводные плантации, детища свои (Билловы, конечно) — умные дома курильского исполнения. Костылев появился вовремя — гостей надо было угощать.

Представьте необитаемый остров, лагуну, песчаный пляж, шашлыки, столы, ломящиеся экзотическими яствами и русской водкой. Люба — единственная женщина за столом. Естественно, все тосты, все внимание ей. Она вдруг встает:

— Анатолий Иванович (это министр национальных программ), посодействуйте. Хочу стать президентом акционерной компании «Океан». Да-да, той самой, кому всем этим владеть.

У московского гостя челюсть отвисла.

— Браво, девочка, молодец! Двумя руками «за», — подхватился со своего места Костылев, погрозил пальцем азартно. — Не все вам, москвичам, купоны стричь. Да и до купонов тут еще ой-ой-ой — пахать да пахать.

Министр, запинаясь:

— Я, конечно, высоко ценю ваш вклад в развитие края. И доклад ваш замечательный, но… Но такие документы подписывает Президент.

— А вы их ему готовите, — настаивала Люба. Она стояла с рюмкой в руке, красивая, гордая, неукротимая. Тогда я впервые подумал, что она очень похожа на маму.

Министр мялся, никто из свиты не спешил ему на помощь. Он посмотрел на меня, потом на Любу — советник Президента, его представитель. Не простые же люди, не с бухты-ба-рахты. И-эх, раз пошла такая пьянка…

Он махнул рукой:

— Согласен.

За столом зааплодировали, раздались крики «Гип-гип, ура!», звон бокалов.

Кто-то крикнул: «Да здравствует Россия!» И снова — ура! И я кричал: «Ура!» Всегда готов за Россию. Никогда за личности, особенно по пьянке.

Потом начались забавы — танцы на песке, национальная нанайская борьба. Притащили с «Крылатого» (это катер Любин) канат, и местные во главе с могучим Костылем трижды перетянули московскую команду.

Потом стали купаться.

Люба ушла на катер, переоделась, прыгнула с него. Вышла на берег в белом купальнике, в капельках воды искрилось солнце.

— Афродита!

Пьяные мужики с ума посходили — бросились на колени молиться: «О, божественная!» Некто полз по следам, завывая: «Я готов целовать песок, по которому ты ходила…» Министра нарядили Нептуном, Любу усадили рядом — морской царицей. Свора водяных фавнов рыскала по берегу и по приказу морского царя купала всех невеселых, даже одетых.

Когда стало смеркаться, гостей покидали в вертолет и увезли. Люди губернатора два раза обшарили прибрежные кусты и валуны — не дай бог, кого оставили — и тоже улетели. Экипаж «Крылатого», и мы с Любой, заночевали на острове.

Отдыхать ушел раньше, оставив Любе хлопоты с выпроваживанием гостей — в конце концов, они ее. В кромешной темноте каюты услышал шорох.

— Леш, пойдем купаться голышом.

Я поднялся, шагнул на ощупь и попал в ее объятия. Она уже была голышом.

— На ручки хочу, — заскулила.

Я поднял, выбрался на палубу, наклонился за леера:

— Купаться?

Она вцепилась в шею:

— Вместе, вместе…

И я прыгнул в воду с нею на руках.

Потом мы занимались любовью на песке.

Потом я вспомнил, что на катере есть прибор ночного видения с двенадцатикратным увеличением. Подхватил Любу на руки, всполоснул в воде и унес в каюту.

Позвонил Президент:

— Вы где, Гладышев?

— На Курилах.

— Л. А. Гладышева кто вам?

— Жена.

— Думаете, справится с компанией?

— До сих пор справлялась.

— Хорошо, подписываю под вашу ответственность. Вы надолго там?

— Есть работа?

— Когда ее не было. Давайте завершайте отдых и приступайте к Камчатке. Время, как говорится, вперед!

У меня трещина в ребре. Уж лучше бы перелом — и срастается быстрей, и болей меньше. Шмякнулся на северном склоне Ключевской Сопки. Поскользнулся, за уступ не удержался — и бочиной прямо на гольцы. Увы, законы тяготения писаны и для мастеров айкидо.

Черт меня дернул туда лезть. Черт задумал вообще эту поездку — перспективы полуострова видны были из окна нашей московской квартиры. Но мама с Дашей и Настю-шей уехали в Крым. Там у нас дальние-предальние, но очень добрые родственники, а у них усадьба с видом на Ай-Петри. Я еще пацаном грозился залезть на самую верхотуру. Ну и полез, на другом конце Земли. И шмякнулся. И взвыл от боли. Постучал в мобилу. За мною вертолет. С вертолета на самолет. С самолета на «неотложке» в ЦКБ. Вернулся быстрее, чем добирался. А был на Камчатке без малого три дня.

Изладили мне корсет. Кормят таблетками, электрофорез прописали. Но самое неприятное — уколы. Ставит их сестра, и еще две, будто ненароком, крутятся в палате. Что, их задница моя прельщает? Все надоело — и уколы болезненные, и сестрички некрасивые. Домой стал проситься.

— А что? — Лечащий был продвинутым. — Очень даже может быть — дома вы быстрее пойдете на поправку. Уход, внимание, уют привычной обстановки… Звоните, молодой человек, звоните, я не против.

Вопрос — кому звонить? Маме с Дашей в Крым? Любе на Курилы? Может, дяде Сэму в Белый дом? Деду, деду надо позвонить. Отлежусь у него на даче — места хватит. Тетки там убойные, ну так на мне бронекорсет.

Бренчу.

Звонкий голос:

— Але.

— Мне бы Алексея Георгиевича.

— А он в Крыму.

Приехали! И что теперь делать?

— А вы кто?

— Ваш племянничек в гипсе.

— Алекс, ты?

— Не похож?

— Откуда?

— Из ЦКБ.

— Анализы сдаешь?

— Уже сдал.

— А что звонишь-то?

— Родственники нужны — забрать меня отсюда.

— Так заберем. Ты в каком корпусе, в какой палате?

Близняшки приехали за мной на такси — совсем уже взрослые, рассудительные девицы.

— Мне бы домой, — робко попросился я.

— Щас, — был ответ. — Что врач сказал? Забота и уход.

— Вы чего в Крым не укатили?

— Выпускные, — со вздохом.

Девчонкам по семнадцать лет. Девчонки заканчивают лицей, готовятся стать абитуриентками, студентками. Не щипаются и не щекочутся. Ходят павами, поводят томными глазами, обо всем имеют свое суждение — повзрослели. Кормят прилично — мама научила. Да еще поваренные книги под рукой, у каждой своя.

Не жизнь — малина. Это у меня. У них — выпускные. Три-четыре дня зубрят-зубрят, на цыпочках ходят, разговаривают вполголоса — удачу боятся спугнуть. А потом — бах! — сдали. Визжат, кричат, носятся по парку в одних купальниках, которые того и гляди потеряют. С надеждой на это смотрю из гамака с книжкой под головой. Когда этот тайфун рук, ног, кос и глаз со свистом проносится в опасной близости, у меня начинает ныть больное ребро. Потом все успокаивается, чтобы через три-четыре дня взорваться снова.

Выпускной. Сестрички примеряют одинаковые платья, вертятся у зеркала, носятся по комнатам — теперь ничто не может омрачить их безудержный задор.

— Алекс, не скучай, мы скоро. Голодом себя не мори. На девиц по телеку не заглядывайся — мы лучше.

Чмок. Чмок.

— До утра.

Приехали они раньше.

Я уж поспал немного. Проснулся. Поворочался. Не спится. Все-таки у двойняшек родителей рядом нет, я как бы ответствен за них — должен переживать. Перебрался в качалку на террасу, стал поджидать.

Подъехала машина. Похлопали дверцы. Отъехала машина.

Идут дорожкою по саду, шляпки свои «а-ля Айседора» в; руках несут, ленты по траве волочатся. Меня не замечают или не хотят.:

Обидел кто? Вечер не удался? Ох, уж эти мне семнадцать лет — проблемы на пустом месте! Переоделись — и на пруд: с таким видом только топятся. Пруд — часть усадьбы, на берегу беседка.

Как Чингачгук, скрываясь за деревьями, иду следом. Нет, вроде не топятся, плескаются, злословят о ком-то.

Подсматривать нехорошо, подслушивать тоже. В беседке из их халатиков устраиваю ложе и на бок сажусь поджидать — пусть купаются, тепла июньская ночь. Тепла и лунна. Дорожка серебристая пробежала по воде. Трава блестит на берегу. И капли воды сверкают на голом теле.

Черт! Точно, на голом!

Одна из сестричек вошла в беседку, голову клонит, волосы скручивает и выжимает. А на теле — ну хоть бы ремешок какой. Чуть слюной не поперхнулся, а она смотрит и усмехается.

— Подглядываешь?

— Слушай, ты бы устыдилась немного.

— Ага, щас, зажмусь, в кустики прыгну и закричу: «Ай-ай-ай».

— Отшлепать тебя, бесстыдницу…

— Шлепай.

Выпускница изящно изогнула талию, приблизив к моему лицу круглые-и крепкие, как арбузики, ягодицы. Я шлепнул, легонько-легонько, ласково, чтоб только звук был.

— А теперь погладь — больно же.

Погладил. Рука сама тянулась, вопреки здравому рассудку. Да и был ли он в ту минуту здравым?

— Никушка, айда посмотри, кто ко мне пристает.

— Сама ты Никушка, — говорит вторая сестричка и входит в беседку в таком же первозданном виде.

Все, теперь я знаю к кому как обращаться, только бы из виду их не потерять. Дело в том, что у близняшек и имена одинаковые — Доминика и Вероника. Только первую ничуть не заботит, как ее окликнут: хоть Домной, хоть Никушкой. А вот вторая на Никушку обижается, признает только — Вероника, Вера и ее производные, позволяет — Вероничка-Земляничка.

Только положения моего это не облегчает: две несовершеннолетние девицы, вполне уже сформировавшиеся, без комплексов и одежды, обступили меня в садовой беседке в полнолуние.

— Тоже так хочу, — заявила Вероника, схватила мою руку и положила ладонью на… пониже спинки.

— Может, вам массаж сделать?

— Было б здорово, — согласились сестрички. — Но как твое ребро? Давай посмотрим.

Они стащили с меня штаны и рубашку, плавки и корсет.

— Да нет, в порядке твое ребро — вон как торчит.

Тьфу! Мне стыдно, им хоть бы хны.

Признаюсь, не боль сдала меня им в плен, а желание подурачиться.

И мы дурачились.

Сначала в беседке.

Потом в пруду.

Потом в ванной. Пили шампанское и дурачились.

Потом в постели, где застал нас рассвет и мы уснули.

Проснулись и опять за прежнее — дурачиться.

Об одежде вспомнили вечером, когда голод погнал нас в людные места.

Скажете: совсем Лешка Гладышев пал, ниже плинтуса совесть свою уронил — до несовершеннолетних родственниц добрался. Но есть оправдательные моменты, господа.

Во-первых, по большому счету мы не родственники.

Во-вторых, моей инициативы совсем не было — жертва, можно сказать.

В-третьих… в-четвертых… в-пятых…

Не случайная это связь, мужики. Двойняшки признались: давно влюблены в меня по уши. А я? А что я — я тоже. Ну разве можно таких не любить — красивых, задорных, ласковых, умных, добрых…

Они мне:

— Апекс, ты почему на Даше не женишься?

Я:

— Увы, женат.

И паспорт показываю.

— Как ты мог?

А потом:

— Алекс, а кого ты больше любишь — Любу или Дашу?

— Вас.

— Врешь, конечно, но приятно.

Еще позже:

— Апекс, ты за нас не томись — мы тебя любим не для женитьбы.

— Вообще-то девушки замуж выходят.

— Мы не хотим замуж — ни один мужчина с тобой не сравнится.

— А чего вы хотите?

И они признались.

Замуж выходить — значит расставаться. А они не хотят — хотят вместе поступить в Литературный институт и стать: Доминика — писателем (писательницей?), а Вероника — поэтом (поэтессой?). Они показали свои работы. Не силен, чтобы сказать «здорово», — мне понравились. Тут же обещал продвинуть их на страницы периодических изданий и слово сдержал. Сестричкам эти мои заботы были как нельзя кстати — при поступлении требовались списки опубликованных работ.

Подозреваю за спиной злобный шепот: «Оплатил девкам дефлорацию». А мне плевать: говорите, думайте что хотите — это моя жизнь, и подстраивать ее под чье-то одобрение не собираюсь.

Только что скажет мама, если узнает? А Даша? А Люба? Господи, как дальше жить?

В «Камчатке» тоже была своя изюминка.

Экономической основой грандиозного проекта Национального заповедника, занимающего весь полуостров, должен стать туризм. Сеть мотелей опутывала, прекрасные дороги сокращали. Электроавтопоезда вывозили удивленную публику на самую что ни на есть дикую природу. Все сходилось. Все. Кроме одного. Служба безопасности должна реагировать немедленно на любой сигнал ЧП. Им без вертолетов не обойтись. А это — громы небесные, токсичные выбросы и вообще — техника уходящей эпохи.

Билли поднапрягся немного и выдал «на-гора» проект двигателя нового типа. На основе открытого им механизма перехода материи в энергию — безотходного, бесшумного, высокоэкономичного. Причем Билли предложил двигатель в принципе. Модификации могли быть всевозможные — от мопеда до ракеты, присобачивай и катайся.

Опять проблема: изобретение государственной важности — кому его сдать?

Звоню Президенту, прошу личной встречи. Не отказывает.

Все та же беседка.

Президент глянул на заголовок, хмыкнул, пошелестел листами и отложил мой труд.

— Понятно.

— Есть один нюанс.

Беру проект в руки, нахожу нужное место, показываю.

Президент смотрит, читает, кивает.

— Так, так, так…

Потом поднимает на меня глаза.

— Твое?

Пожимаю плечами — а чье же еще?

— Ты — гений, русский Да Винча. У Костылева юридические заморочки с первым предложением, а тут новое… Слушай, сделаем так: оформим тебе авторские права, все честь честью, и выкупим их во владение государству.

Я пожал плечами — не против.

— Такую сделку след обмыть. Ты как?

Жму плечами.

— Язык проглотил? Бывает.

Патрон отсутствовал недолго. Принес графинчик водки, рюмки, закуску — бутерброды с икрой, ветчиной, балычок сев-рюжный. Водка ледяная, балык во рту тает. Не успел прожевать, патрон уж вторую в руке держит.

— Никогда, Гладышев, не сидели мы с тобой вот так — по-русски, по-приятельски. И не скоро еще присядем — дела, брат. Так что ты не таись, есть что за душой — выкладывай. По возрасту я тебе в отцы гожусь — пойму и глупости не посоветую.

Потащила вторая рюмка мою душу наружу. Все рассказал, во всем признался. Что имею связь с четырьмя женщинами, каждую люблю и боюсь потерять, и как всех сохранить возле себя — ума не приложу.

Президент слушал внимательно — не насмехался, не завидовал, только кивал — понимаю, мол.

Я умолк.

Патрон налил по третьей, прищурился, посмотрел рюмку на солнечный свет, повертел в пальцах.

— Любовь и страдания в женщине неразделимы. Как только появляется первое, тут же и второе. Любовь у нее от природы, а муки — душевные. Она любит и жертвует собой для любимого, но всеми фибрами души желает заарканить его. Девушка говорит, что согласна на свободную любовь — не верь ей: это уловка, это разбег для стремительного прыжка… Проще говоря: мы торжествуем, затащив женщину в постель, а она — нас в загс. Гладышев, если ты действительно любишь своих женщин, не обделяй их правами на себя. С одной оформлен законный брак — хорошо. Обвенчайся с другой — возьми грех на душу. А с молоденькими заключи брачный контракт — это в моде сейчас. Послушайся моего совета, и душа твоя успокоится, и женщины твои будут счастливы.

— Билли, поздравь меня, я миллиардер.

— Поздравляю. Ты счастлив?

— Не больше, чем вчера. Как там у Любочки дела?

— Хреноваты.

— С китами?

— С ними.

— И нет никаких идей?

— Увы.

— Что с Костылем?

— Оставил губернаторство, теперь он президент Российской космической корпорации, повсеместно внедряет «оптимизатор».

— Билли, поподробнее об этой штучке.

— Надеюсь, принцип действия и схема сборки тебе неинтересны?

— Правильно надеешься.

— Тогда, как пользователю, — браслет на руке. Следит за общим состоянием организма, подает команды: когда есть, когда спать, когда отдыхать. Иные работают по двадцать часов в сутки — и никаких негативных последствий для здоровья, у каждого свои возможности. Костылев по его хронометру зарплату начисляет — удобно: контроль объективный.

— Твоя машинка?

— Спроворить?

— Обойдусь. Ты же знаешь, я натура увлекающаяся, но не трудоголик, скорее — сибарит.

Патрон позвонил.

— Я вот подумал: вы мне Землю не спалите в своих термоядерных штучках?

— Исключено. В конце текста есть приложение — приведены цифры независимых исследований наших и американских ученых. Там посчитано, сколько лучевой солнечной энергии обретает на Земле массу и сколько планета наша распыляет в мировой космос электромагнитных волн, чтобы избавиться от лишнего веса. Вот это, бездарно утрачиваемое, и будет нам служить.

— Ладно. Приемлю.

Как советовал Президент, так я и поступил.

Подыскал в Подмосковье красивую церквушку, исповедался попу — не стал обманывать. Но прежде поинтересовался, сколько приносит приход за год, и пожертвовал на украшение храма вдвое больше. Попик согласился обвенчать нас с Дашей.

Даша была в белом платье — мама настояла — с фатой и венцом из белых кораллов. Они у Любы выращиваются на подводных плантациях. Для мамы их выслала в мой последний приезд.

Попик читал-читал венчальную молитву, а потом как рявкнет:

— Истинная любовь да не будет греховной! Аминь!

Мы с Дашей вздрогнули. Каждый своим мыслям. Даша — о рождении дочери до брака. Я — о многоженстве.

Настюшу окрестили в той же церкви.

Никушки пришли в восторг от брачного контракта — его мне Билли подготовил. Но как ни изощрялся мой виртуальный друг, без поправок не обошлось. В графу «Обязанности сторон» сестрички настояли внести пункт: «Исполнять сексуальные фантазии мужа».

А они у меня есть, фантазии-то? Все от них, греховодных…

Ликовали они пункту «Полное материальное обеспечение».

— Это правильно: мужчина должен заботиться о пропитании женщин…

— И об одеждах…

— И о побрякушках…

— И о парфюмерии…

— И о жилье…

— И об авто…

Я купил им квартиру в Москве, поближе к Литвузу, в который они таки поступили. Авто подарил по их выбору — в нашей семье личный транспорт был не в моде.

После этого душа моя действительно успокоилась. Но, как показало грядущее, ненадолго.

Так назвал эту операцию Президент. Ну а я бы по-другому — «Троянский конь». Чем не название? По-моему, лучше подходит. Впрочем, судить вам.

С чего начать? Начну с Любиного звонка.

Люба позвонила:

— Все плохо, Леша.

— Киты гибнут?

— И китята. Выбрасываются на берег, Леш, — Люба всхлипнула. — Топятся на мелководье. Мы с ног сбились, головы сломали — в чем причина?

После паузы:

— Леш, прилетай, сбегу с работы на три дня.

Три дня наедине с Любой — об этом только и мечтал два последних месяца!

Но…

Надо соблюсти приличия.

Сводил маму, Дашу и Надежду Павловну в Большой и в ресторан.

Нежно простился с Дашей.

Даша… Даша — это любовь и боль моего сердца.

Рождение Настюши отвратило у нее наследственную потребность жертвовать собой для блага и счастья других. Надеюсь, напрочь. Только болью полнятся прекрасные очи при виде убогих, пьяных и бомжей. Кстати, Жека вернулся в родные пенаты. Худой, длиннющий и сутулый. С тросточкой. Вполне подвижный. Когда увидел меня, вошедшего во двор, лихо так продефилировал по детской площадке, где Даша выгуливала Настюшу.

— О чем он? — спросил я венчанную супругу и увидел глаза, полные вселенской скорби.

Любит? Боль царапнула сердце. Но разве имел право я, многоженец, ревновать?

— Извини, — повернулся уходить и вдруг…

Даша бросилась мне на шею так порывисто, так отчаянно принялась целовать, что заплакала, испугавшись, Настюша. Тут как тут ее бабульки.

— Вы что, с ума сошли?

А мы и сошли. На Дашины поцелуи я ответил своими, страстными. Мы тискали друг друга, стыдились этого порыва и не могли оторваться. Спасибо тебе, Жека.

Надежда Павловна — женщина строгая. Она воспитала дочь в спартанско-пуританском стиле. Хорошую дочь. Она и внучкой принялась командовать.

Другой метод воспитания у мамы. Помню свое детство, помню ее уроки.

Пример.

Собираюсь во двор играть с ребятами в футбол.

Бабушка вздыхает и качает головой — не одобряет.

Папа считает, что в футбол играют умственно отсталые люди в экономически слабо развитых странах, — не понимает.

А мама… Надевает спортивные брюки, бейсболку козырьком назад — и со мной во двор. Лихо бегает, толкается, пасует, бьет. Потом пацаны говорили мне: слышь, ты, пусть твоя мамка сыграет за нас с соседнедворовой командой. Приходили делегацией, звонили в дверь, звали. И если брали меня (неважный был игрок-то), то и мама соглашалась. Однажды мужик какой-то долго стоял у борта коробки, наблюдая за матчем. Потом высказался:

— Слышь, пацан, больно ты на бабу похож.

Мама… представляете: уже кандидат наук, старший преподаватель кафедры — плюнула под ноги и заявила:

— За такие слова можно и схлопотать.

Команда поддержала:

— Тебе чего, мужик, гудок распинать?

Мама осталась такой и в бабушках. Она не водила Настеньку за ручку с важным видом, не поучала — этого нельзя, а это «кака». Брала вторую лопаточку и на пару с внучкой, высунув язык, строила песочные дома. Катались вместе с горки. Жевали на двоих один бутерброд.

Даша недолго колебалась, чей метод лучше. Мамочки на скамейке, она в песочнице, на горке, на стенке (шведской), спорит с дочкой и обижается на ее уловки, сама хитрит и жульничает — игра. Две сестрички.

Наши отношения очень ровные. Правильнее сказать — хрустальные. Мы бережем друг друга и не надышимся. Я балую ее подарками и стараюсь угодить. Она готова в любой миг исполнить любое мое желание. Никогда не провоцирует на близость. Никогда не проявляет инициативы в интимных делах, но всегда ответлива и нежна. Каждый вечер перед сном делаю ей массаж, как в тот памятный день. Втираю благовония в тело, которое после родов утратило девичью угловатость, но приобрело женскую плавность. Я его обожаю и целую, прежде чем коснуться рукой. Даша страдает. Ей кажется, что я заставляю себя делать ей удовольствия. Пусть себе. Такие муки я приемлю — на самом деле это я получаю неземное наслаждение, лаская любимые формы и прелести. Иногда вечерами Настюшка заигрывается — некому Топнуть ногой и отправить ее спать: мы начинаем обмениваться с

Дашей чересчур нежными взглядами. От мамы этого не скроешь.

— Идите уж, — машет рукой и заманивает внучку в свою спальню.

Настюша не любит спать одна, и, наоборот, иногда она прибегает к нам утром, когда мы нежимся в постели, забирается в середку. Даша смеется:

— Семья получилась.

Завидуете, наверное? Я и сам себе завидую. Когда отсутствую несколько дней, спешу домой, как дембель на вокзал. Знаю: три любящих сердца с нетерпением ждут меня и рады моему явлению в любое время суток.

Следующую ночь я прощался с Никушками. О них тоже есть что рассказать. Сестрички тратят весь месячный доход на обновление интерьера своей квартиры. И требуют с меня компенсации. Я, конечно, штопаю их финансовые дыры — ведь, по большому счету, все эти декорации предназначены мне. Представляете? Романтическое свидание с двумя лохматыми, полуодетыми дикарками в первобытной пещере. Стены увешаны рогами, чучелами, шкурами. На полу в блюде из черепахового панциря парит жареное мясо. И дикие танцы, с прыжками, ужимками, к чертям летит незамысловатая одежда. А моя — так рвется на клочки. Все. Захвачен варварками в плен. Теперь я буду либо съеден, либо… Либо стоило порванных прикидов.

В другой раз меня приносили в жертву египетские жрицы. Обстановка соответствует убранству античного храма. Две фурии с бронзовыми ножами извиваются, извиваются… все ближе и ближе… вот сейчас… Закрываю глаза от страха перед неизбежным и… получаю жаркий поцелуй. Нет, много поцелуев. Сотни рук, десятки губ ласкают мое тело, избавляют от одежды.

Следующий раз мои контрактные жены не поленились заучить настоящий гимн спартанских женщин, приветствующих доблестных воинов. Они в сандалиях, коротких золотистых туниках, волосы убраны миртовыми венками, ладошки сложены у груди. Прикид царя Леонида натянули на меня и заставили играть его роль — великого и могучего устра-шителя персов.

Кроме денег они ничего не требуют. Всегда рады моему появлению. Терпеливо ждут. Но когда новый интерьер готов и роли заучены, попробуй откажись от визита — грозятся нагрянуть, перевернуть вверх дном наш с Дашей милый уют и увести меня силой. Не скажу, что эти спектакли утомляют меня. Признаюсь — жду их с нетерпением. Месяц — это тридцать дней, столько лишь могу прожить без своих контрактниц. А потом — не ищите меня пару-тройку дней…

На этот раз пятикомнатная квартира была переделана в монастырские кельи, ризницу, трапезную, молельню. Мои бывшие «тетки» в рясах тончайшего черного шелка, С крестами на тяжелых цепях (все из серебра), кланяясь и крестясь, проводили меня за стол, накрытый кувшином вина, жареным каплуном и черным хлебом. Посуда массивная, керамическая. Еда, питье вкуса изысканного, хотя грубоватые на вид. У монашек при ходьбе из черных складок, будто из темноты ночи, всплывали, соблазняя, то грудь, то колено, то… Задумка и исполнение — класс! Вот только времени у меня в обрез. Нет у меня времени следовать сценарию. Наедаюсь, напиваюсь, к черту выкидываю кардинальскую сутану. Подгулявшим бароном гоняюсь за целомудренными монашками, ломаю мебель, ору похабные песни. Наконец, утомленные, обесчещенные, они засыпают в моих объятиях. А я на цыпочках, на цыпочках — в такси, аэропорт, аэробус — прыжок на восток. Лечу, встречай, любимая!

Звонок Президента, как заряд дроби, складывающий крылья летящему селезню, догнал меня в воздухе.

— Есть тема. Жду.

Только не это! Пусть это, но не сейчас. Что придумать? Натравить Билли на Всевышнего и испортить погоду?

Врать патрону еще не научился и признался, после недолгих колебаний:

— Лечу к жене на Курилы, хотел провести с ней три дня.

— Лети, — был сухой ответ. — Жду на четвертый.

После близости мы обычно засыпали. Пусть ненадолго, бывало — на несколько минут. Но это тоже было счастье. Подарившие друг другу радость обладания, мы уплывали в челне Гипноса, не покидая объятий…

Люба вдруг села в постели, стукнула себя кулаком по согнутой коленке.

— Ну почему это происходит?!

От неожиданности я вздрогнул — что с ней? О чем она? Опять про своих кашалотов.

— Гладышев, ты же биофак кончал, должен знать.

— Я там, Любушка, оценки получал, не знания; а про морских млекопитающих вообще никто не толковал.

— Ботаник.

Завелась. Уже оскорбляет. Мне ссоры не хочется.

Провожу пальцем по ее позвоночнику.

— Знаешь, самая красивая линия в природе — это изгиб женской спины.

Люба передергивает плечами. Отстань — означает ее жест. Терплю.

У нее тонюсенькая талия. Целую позвоночник в этом месте, ниже, ниже…

— Ты о чем-нибудь кроме можешь думать?

Сказано почти со злостью.

Обида переполняет. Откидываюсь на подушку, руки за головой, думаю, что и как ответить.

— Да. Вспомнил — меня ждет Президент.

Встаю, одеваюсь, собираюсь. Все делаю медленно — даю ей время одуматься и остановить.

Она молчит, с любопытством наблюдает.

Я у дверей.

Она:

— Привет Президенту.

Все, улетаю. Улетел. В день приезда.

Сижу напротив патрона, внимаю.

— Нагостился?

— Не то чтобы досыта, но подумалось: новая тема может быть связана с Дальним Востоком — вернусь и догощу.

— Правильно подумалось. Вникай.

Вникаю. Но как-то не очень: все мысли о Любе — нехорошо мы расстались. На ладонях тепло ее кожи, на губах ее вкус, запах…

— Ты где?

— Простите.

— Понял, что я сказал?

— Конечно.

А суть проблемы в следующем.

Когда-то Охотское море имело статус внутренних вод могучего Советского Союза. Титан рухнул и рассыпался. Новая Россия в первые годы существования не в силах была уберечь свои богатства от бесчисленных хищников. В обильную рыбой и морским зверем акваторию ринулись флоты всех стран. Какие только флаги не украшали пришлые суда, только цель была одна — хватай, тащи, грабь. Окрепла Россия, расправила согбенные плечи, в состоянии теперь пресечь хищные промыслы — и сил хватало, и желание было. Но упущено время. Браконьеры до того освоились, что шли в Охотское как к себе домой. Даже сама юрисдикция России отрицалась. Тяжбы пошли судебные, международные, одна за другой — и все проигрывались.

— Как заноза, торчит в моем сердце эта проблема, — признался Президент. — Займись, Гладышев. Я знаю, ты что-ни-будь придумаешь. Ведь отвадил же их от Курил.

Патрон говорил, а я думал о Любе. Он говорил, а я думал. И вдруг… Решение пришло в один миг. Простое решение всех проблем: Президента (правильнее — России) — с браконьерами Охотского моря, Любы — с китами, и моих — с законной супругой. Клаустрофобия, боязнь замкнутого пространства — вот что сводит с ума китов и китят. Ну что такое двенадцать морских миль между берегом и ультразвуковым барьером, ограничивающим акваторию проживания огромных животных. Охотское море, огромное, спокойное, чистое отбраконь-еров-хищников, вот что надо для успеха эксперимента. Но почему только китов? Превратить Охотское море в питомник, инкубатор разведения промысловых рыб, да и вообще всей флоры и фауны моря. Добиться этого статуса на уровне ООН, запретить не только рыбную ловлю и охоту, но и само появление посторонних судов. С охраной справимся, нам бы от бесконечных судебных тяжб отбиться. Не об этом ли говорил Президент?

Он выслушал предложение, напряженно вглядываясь в мое лицо.

Молчал, размышляя.

Не убедил?

Я заволновался.

И вдруг он сказал:

— Мы бросим Курилы на это дело. И Камчатку… Решим проблему с самураями. Выгоним всех прочь из Охотского моря. Отличное предложение, Гладышев! Просто великолепное! Молодец! Не понял меня? Мы отдадим под юрисдикцию ООН Камчатку, Курилы и Охотское море. Пусть себе. Не важно, кто владеет — гораздо важнее, кто разрабатывает. Мы бросим на проект все имеющиеся ресурсы — если потребуется — и завладеем контрольным пакетом. Только все надо просчитать и не промахнуться — слышишь, Гладышев? Нам нельзя ошибиться: потомки нам не простят, если мы бездарно профукаем наши земли.

Чуть позже:

— В шахматы играешь? Гамбит это называется, Гладышев, — пожертвовать малым, чтобы выиграть всю партию. А мы ее должны выиграть.

Я был уже в дверях.

— Ты, Гладышев, за Любовь Александровну не беспокойся, она будет президентом новой международной компании. Лично я другой кандидатуры не вижу.

Тема увлекла Билли тоже. Он работал, как мне показалось, с большим, чем обычно, энтузиазмом.

Президент звонил каждый день, вносил поправки, потом отменял.

Хотел сделать Любе сюрприз, но вскоре понял, что зря держу ее в неведении: совет такого специалиста был бы не лишним. Позвонил, рассказал. Скинул по электронке проект готовящегося доклада. И правильно сделал. Любочка быстро врубилась, что к чему, и включилась в разработку доклада.

Когда он был готов, мы с Билли стали вычислять возможных оппонентов и их реакцию. Эти прогнозы Президент не подвергал сомнению и внимательно изучал. Вероятность ожидаемого успеха операции «Гамбит» колебалась около числа 67. Патрон считал, что процент не убедителен, а риск велик — ведь мы бросали на игровой стол исконные русские земли. Правда, к этому времени ни на Курилах, ни на Камчатке не осталось населения в прямом понимании этого слова — сплошь сотрудники компаний и члены их семей.

Мы пробовали усилить некоторые пункты в докладе, что-то подчистили, что-то добавили, но стало только хуже — вероятность успеха упала ниже 67 процентов и больше уже не стремилась вверх, как мы ни бились. Наши сомнения, должно быть, незримо присутствовали в тексте, который мы знали почти наизусть.

Грозил тупик.

Решение нашел Президент. Кардинальное решение. Он позвонил и сказал, что доклад должна читать Люба. Все ждут Президента России, а выступит президент компании, осваивающей новые технологии в этом регионе. Это будет шок для политиков. Это будет интересно всему миру.

Билли за одну ночь переделал доклад.

Изменился стиль, изменился темперамент, структура предложений и самого текста. Сохранились цифры и резюме. Билли постарался для своей любимицы — индикатор вероятности успеха подскочил до 82 целых и скольких-то там десятых. С этим уже можно было отправляться в Нью-Йорк.

Люба прилетела в Москву и остановилась в Президент-отеле.

Я выслал ей букет белых роз, но на встречу не пошел — дулся за холодный прием на Итурупе. Дулся три дня, а могли бы сходить куда-нибудь — вся столица к нашим услугам. На третий день мы встретились в терминале аэропорта. Патрон пожал ей руку и улыбнулся ободряюще: два президента — равный с равным. А я кто — советник, челядь, прислуга. Робко жался в последних рядах. Но вот настала и моя очередь. Стою и смотрю в ее улыбающиеся глаза. Смотрю и молчу. И Люба молчит. Чувствую — минута критическая. Сейчас она скажет мне: «Ну что, Гладышев, вот и пришел конец нашему супружеству. Будь счастлив, многоженец».

Молчу, жду.

Люба подставила мне щечку для поцелуя, а потом взяла под руку, и мы вместе прошли в самолет.

Люба выступила на сессии ООН? Она была безупречна как докладчик, прекрасна как женщина, ну а сам доклад я знал наизусть. Не знал, как относиться к ней — как к своей жене или как к бывшей своей жене. Эта неопределенность злила и заставляла ревновать Любу ко всему свету. Вот такие чувства переполняли в сей судьбоносный момент.

А прения шли согласно прогнозам. Наши друзья нас бодренько поддержали. Противники проекта оказались не готовы к критике. Их детский лепет в основном сводился к следующей фразе:

— Доклад хорош, а докладчик само совершенство, но…

А за «но» ничего не наскребалось.

Японцы нас воодушевленно поддержали — это планировалось.

Китайцы тоже — косяки рыб из Охотского моря попрут мимо их берегов.

Практичные немцы прикинули, сколько могут вложить в проект и сколько с него получат, и при голосовании благоразумно воздержались.

О том же думали и янки. Прикинули свои средства и предложили замкнуть проект лишь на высокоразвитые страны. Хитрости их были очевидны. Ограничив число участников восемью членами, они разделили паи на равные доли — то, чего боялся мой патрон. Тогда прощай Курилы и Камчатка.

Президент России выступил в прениях. Он изложил цифры, которые мы для этой цели умыкнули из доклада. Ужасные цифры того, как безвозвратно ежечасно губится на Земле морская фауна. Вывод —.ждать некогда. Надо немедленно создавать упомянутую в докладе компанию и выделить для этой цели все необходимые средства. Первоначально на создание инкубатора в Охотском море планировалось 15 миллиардов долларов. Президент попросил цифру увеличить. Билли предложил кое-какие навороты и поднял сумму до '65. Сейчас же наш Президент бухнул с трибуны, что Россия готова немедленно впрыснуть в дело более 100 миллиардов. В зале зааплодировали.

Дальше все выступления шли только в поддержку. Это и рекультивация морской флоры и фауны, и сохранение исчезающих видов, и решение глобальных проблем голода, и т. д. и т. п. Кому это интересно — читайте в газетах. А чего там нет, то и я не буду озвучивать: в политике должны быть тайны, иначе какая это политика.

Любочка в одночасье стала мировой величиной. Просто звездой. Пресс-конференции следовали одна за другой. Университеты с мировым именем предлагали бешеные гонорары лишь за часовой доклад (Любин, естественно) в своих аудиториях. Какой-то голливудский мен публично признался в любви и желании связать свою судьбу узами брака с моей законной. Как тут не психовать? Короче, я понял, что потерял жену свою и уже смирился с этой мыслью, как вдруг звонок по внутренней связи:

— Гладышев, ты думаешь исполнять супружеские обязанности или как?

Люба. Мы жили в разных апартаментах российского представительства ООН. Она звонила в мой из своего. Спешу на зов. Переступаю порог, прикрываю дверь, но так чтоб снаружи не открыли. Дальше ни шагу. Стою, смотрю. Любушка в постели.

— Ну?

— Может, до Москвы потерпим или до Курил, дорогая?

Люба тычет пальчиком в голое свое колено.

— Здесь и сейчас.

Ну что тут поделаешь?

Рву с шеи изрядно поднадоевший галстук…

Звонок патрона как всегда не вовремя.

— Гладышев, ты что, в невозвращенцы записался? Почему тебя нет у трапа самолета?

Что сказать? Говорю правду.

— Исполняю супружеские обязанности, недоисполненные в прошлом месяце.

Президент:

— Молодец. Так и должен поступать настоящий русский мужик. Приказом по государству Российскому жалую вам с вашей великолепной половиной медовый месяц. Будьте счастливы!

Щедрый какой! Да нас с Любой больше трех дней и дер-жать-то рядом нельзя — поцапаемся. Скучать будем — она по работе, я по Настюшке с Дашей.

Через три дня примирившиеся супруги (это я о нас с Любой) разлетелись в разные стороны: жена в Японию, чтобы оттуда на свой Итуруп, я — в Москву.

Больше мне добавить по этой теме нечего: поставленная задача выполнена.

Президент наш объявил всему миру: в день подписания меморандума по Охотскому морю все находящиеся там суда будут превращены в металлолом. Как это происходит, преступный мир уже знал.

При чем здесь Троянский конь? — спросите вы.

Об этом поведаю позже, но обязательно.

Отец позвонил, просил о встрече, но я извинился.

Был в то время на Сахалине, помогал Костылю развернуть над Охотским морем спутниковый зонт. Это была защита не только от браконьеров, но и от всех стихийных неприятностей: далеко на подступах к Курилам и Сахалину теряли силу океанские тайфуны, расстрелянные вакуумными пушками из космоса.

Я жил на Итурупе, добирался на Сахалин вертолетом и не каждый день.

Обитал с Любой в ее «умном доме». Открыл неожиданное — оказывается, с голубушкой моей приятны не только марафоны, но и повседневный быт. Любушка с утра заряжала продуктами все свои кухонные чудовища и, чмокнув в щеку, исчезала. А я нежился в теплой постели, отложив пробежки до возвращения в Москву. Внюхивался в подушку или одеяло, хранившие восхитительный запах ее тела. Стоило мне захотеть кофе или котлет, я говорил:

— Хочу котлет…

Через минуту микроволновка веселым щебетом сообщала, что мои котлеты готовы к употреблению. Или кофе. Или сок.

По вечерам мы сидели в зимнем саду у огромного экрана и потягивали безалкогольные пиво или коктейли. Люба не терпела эстрады и кино, ее влекла природа — и только в естестве. Глубинные тайны, океанские просторы, скалистые кручи…

— Господи, — вздыхала жена. — Какие масштабы! Как много работы, и как коротка жизнь… Гладышев, сделай меня бессмертной…

В постели, после близости, зарывшись по уши в ее роскошный бюст, я восторгался:

— Остановись мгновенье! Ты прекрасно!

Однажды Люба бесцеремонно, за волосы вытащила мою голову из райских кущей и строго глянула в глаза:

— Гладышев, ты любишь свою дочь?

— Всей душою.

— Хочешь, я рожу тебе сына?

— Еще бы.

— Тогда переезжай ко мне и будешь с ним возиться.

— А ты?

— А я буду работать.

— Душа моя, я на службе у Президента.

— Возьмешь отпуск на пару лет.

— Отпуск возьмет бабушка Настя.

— И прилетит сюда?

— Нет, мы с сыном в Москву.

Кукиш под нос — был ее ответ.

Я обиделся, нырнул под одеяло, раскинул ей ноги, водрузил голову на живот, а под щеку — тугое бедро.

— Гладышев, ты где?

— Твоя нижняя половина гораздо мудрее верхней.

— Ну и живи там.

Потом мы с Любой проектировали и строили плавучий остров — новое изобретение Билли. Это полимерное сооружение несло на себе не только резиденцию администрации новой фирмы с флагом ООН, но и корпуса и лаборатории Центра изучения моря — настоящий плавучий город. Обычно, подгоняемый ветрами, он дрейфовал в произвольном направлении, но если требовалось, буксировался в заданную точку. Там настиг меня мамин Уолос.

— Алекс. Тебе звонил странный тип. Сказал, что у него срочное дело касательно твоего отца. Оставил номер.

Звоню. Голос незнакомый.

— Господин Гладышев? Имею информацию о вашем отце и его близких, хотел бы превратить ее в товар.

— Что за информация?

— Вы не спрашиваете, сколько стоит, — хорошее начало. Знаю вас как человека благородного и небедного — думаю, мы поладим.

— Что с моим отцом?

— Скончался, третий день сегодня.

— Как?!

— Угарный газ. Закрыл заслонку непотухшей печи.

— Какая печь в московской квартире?

— Вы давно общались с ним? Полгода? Полгода он живет за городом, сторожит одну усадьбу.

— Мой отец сторожит чью-то усадьбу? Вы в своем уме? Послушайте, я сейчас вылетаю в Москву, и если это дурацкий розыгрыш… я вас из-под земли достану.

— Лучше позвоните, когда захотите общаться. Мое предложение в силе. В московской квартире не ищите — продана за долги. Загляните в деревню Митино, тридцать второй километр Минского шоссе.

Кладбище, оградка, скамеечка. Вся мудрость Земли в этой скамеечке.

Мы сидим на ней за оградкой и смотрим на могилу отца.

Она рядом, но там нет ни оградки, ни скамеечки — только холмик и крест. Все. Все, что осталось от моего отца, Владимира Константиновича Гладышева, несостоявшегося дипломата, забытого патриота, неудачного мужа. Впрочем, нет. Осталось два сына, две женщины, которые любят или когда-то любили его. Разве этого мало? Мало, если только этим и завершить жизнь.

Мирабель — так зовут его новую жену. Теперь уже вдову. Она молода, красива. Сравниваю ее с мамой. В маме шарм, она живая: задорная, грустная, деловитая — разная. Мирабель — иконопись. Застывшее лицо, печальные глаза. Худые запястья, худые лодыжки. Коленки, наверное, костлявые. Или я нагнетаю? Голос. Вот голос у нее ни с чем не сравним. Голос у нее низкий, как будто сорванный, прямо-таки сиплый (хотя, наверное, чересчур это я загнул; скажем: посаженный голос). Люди с таким тембром — свидетельствует мой жизненный опыт — не способны на подлость, не умеют врать, не в силах даже подшутить. Все, на что их хватает, — сказать правду и начать за нее страдать…

Мирабель рассказывала.

Неврозы начались у отца сразу же после их официального брака. До той поры он ни на что не жаловался, и ничего за ним не замечалось — в смысле, необычного. А потом несчастья и болезни посыпались, как из рога изобилия. Он потерял мужскую силу. Начались недержания. Прогрессировало общее расстройство нервной системы: он стал боязлив, подозрителен, мании следовали одна за другой. Очень боялся бывшего тестя-генерала, только о нем все разговоры. С работой расстался. В последнее время еле-еле сводили концы с концами…

«Он звонил, а я…» — с горечью подумалось.

— Квартиру продали с молотка за долги — не платили коммуналку, кредит и какую-то ссуду. Новый ее владелец предложил переехать за город, охранять усадьбу. Поселил нас в маленьком садовом домике — времянке. Тесно было. Он же и предложил устроить Костика в интернат. Тут, неподалеку.

— Когда это было?

— В тот день и было. Мы уехали втроем, а вернулись без Костика. Вернулись, а Володи уже нет… в живых. Мне кажется…

— Говорите.

— Он ревновал меня к хозяину.

— Устраивал сцены?

— Нет. Говорил, что хозяин пялится на меня и мне лучше стать его содержанкой, чем умереть с голоду в браке. Думала, он ворчит, потому что ревнует, а он готовился и искал оправдания.

— Не верится. Не похоже на отца.

— Он сильно страдал в последнее время. О вас вспоминал.

Черт! Прости, отец, если можешь.

— Какие у него отношения были с моим дедом?

— Не знаю.

— Они встречались? Генерал приезжал к вам?

— Кажется, нет.

— На прежней работе не было неприятностей — ничего не говорил?

— Нет.

— Каков диагноз?

— Отравление угарным газом.

— Вскрытие делали?

— Здесь? В глуши? Да и зачем?

— Мирабель, я позабочусь о вас с Костиком, вы ни в чем не будете нуждаться, только… Только одна просьба: я хочу все знать о смерти отца. Вы все мне рассказали?

— Да.

— Что есть по его болезни? Медицинская карта? История болезни?

— Ничего нет. Володя никуда не обращался. По крайней мере, мне ничего об этом не известно.

— Мирабель, вы согласитесь на эксгумацию?

— Зачем?

— Я должен знать все о причинах и самой смерти отца.

— Делайте, что считаете нужным.

До конца дня я успел побывать в райцентре.

Вернулся с продуктами.

Мирабель захлопотала у печи. Она огромная — в пол-избенки. Еще две узкие панцирные кровати, расстояние между которыми — две вытянутые руки. Сел на одну, скрипучую.

— Это Володина, — заметила Мирабель. Потом озабоченно. — Где же я вас приючу?

— Не беспокойтесь, все нормально. Мирабель, мне надо с вами поговорить. Прошу потерпеть мое общество буквально несколько дней, пока все решится с отцом… с телом отца. Я консультировался: эксгумация возможна только при возбуждении уголовного дела. Дело могут открыть по заявлению в прокуратуру. Если таковое напишу я, вы становитесь подозреваемой в убийстве вашего мужа и моего отца. Лучше, если заявление напишете вы.

— Разве такое возможно? Хорошо, я напишу.

В пакетах с сырами и колбасами я привез водку и коньяк. Помянули отца.

Смеркалось.

— В доме есть компьютер?

— Есть. Я убираюсь там.

— Он закрыт? Есть ключ?

— Вон висит. Алексей Владимирович, вас не выпустят из сторожки ротвейлеры.

— Кто?.

— Собаки сторожевые. Я их на ночь выпускаю.

— Тогда познакомьте меня с ними.

Перед домом яблоня, под ней скамейка. Я присел, а Мирабель ушла в глубь сада. Через две минуты черная тень метнулась меж деревьев, за ней другая. Вернулась хозяйка сторожки, присела рядом. Тут как тут ротвейлеры — огромные зубастые чудища.

— Фу! Нельзя, — сказала Мирабель и погладила мою руку. — Это друг.

Тут же два горячих языка облизали мне эту ладонь. А я погладил их ушастые морды.

Мы лежим в кроватях. До Мирабель две вытянутые руки. Голос ее в ночи просит, требует защиты. Хочется прижать ее голову к груди.

— Нет, что вы, Володя не пил. Совсем. Ему едва хватало сил справляться с неврозами — тут не загуляешь.

Ночь разгулялась. Луна проложила от окна светлую дорожку по полу. В окно заглянули ушастые морды. Мирабель спала, ее дыхание было чуть слышно в шорохах ночи. Я окончательно проснулся. Жутко стало. Как тут можно жить одному? Или рядом со сходящим с ума человеком?

Не спалось.

Я поднялся, оделся, взял ключ от хозяйского дома, вышел в сад. На дорожке был атакован. Ротвейлеры прыгнули из кустов, целясь на ключ. Решили, подачку несу, а я не догадался. К дому пропустили.

Бродил по коридорам и комнатам двухэтажного особняка, не включая свет — луна помогала ориентироваться. Нашел компьютер, вышел в Интернет.

— Привет, Билли.

— Рассказывай.

Рассказал.

— Примитив. Ты что ж ко мне не обратился?

— Билли, погиб мой отец, возьми правильный тон.

— Извини. Говоришь, эксгумация? Что она тебе даст? Покажи мне место, я отсканирую тело лучше всех твоих врачей вместе взятых. Да, сквозь землю. Как? Мое дело. Ну, хорошо. С американского военного спутника «DYMOS» слабым излучением нейтронной пушки.

— Американский спутник над Москвой?

— Он появляется на небосклоне каждые четыре часа на восемнадцать минут. Этого мне достаточно. Если ты покажешь место. Могу и сам найти, но займет время.

— Билли, я без «бука». Отсюда выйду и потеряю с тобой связь.

— Ты мне место покажи, о результатах потом доложу. Через тридцать семь минут «DYMOS» вынырнет из-за горизонта — ты должен быть на месте.

— Разверни карту, покажу, где искать меня. — Нашел на схеме Митино и щелкнул курсором. — Запомнил?

— До связи.

Тиха октябрьская ночь. Тиха и лунна. Жутко шагать одному лесной дорогой и знать, что впереди — кладбище. Пробовали? Ну и не советую. Меня-то нужда гонит. И не только меня. Серебристый спортивный «Porsche» стоит на лесной дороге, примыкающей к кладбищу. Тревожные предчувствия захватили сердце. Иду дальше крадучись. Уже слышу шум. Оттуда, куда иду. Копошатся над могилой отца. Это уже точно. Двое. Да и сколько их может приехать в двухместном авто? Гробокопатели? Что ценного можно найти на трупе человека, едва сводившего концы перед смертью?

Один по пояс в раскопках. Другой маячит рядом.

— Эй, ребята, третий нужен?

Подхожу. Крепкие спортивные парни. Не скажу, что испугались, но вздрогнули.

— А как же — держи!

Тот, из могилы недовыкопанной, кидает мне лопату лезвием в лицо.

Неверно думают теоретики, кто считает, что сражаться с двумя соперниками в два раза сложнее. Как раз наоборот. Надо только придерживаться правила: уклонился от атаки первого, атакуй второго. Еще черенок лопаты гладил мою шевелюру, а я уже прыгнул вперед и оказался перед другим, растяпой. Он, конечно, не был готов и успел только исказить лицо гримасой, ожидая удара с левой, с правой… А я пнул в пах изо всех сил. Он хрюкнул и присел на корточки, зажав свои причиндалы. Потом завыл, как голодный волк, — но на этот раз от боли. Я треснул его по мозжечку — опять же ногой, — и он с охотой полетел в яму.

— Слышь, мужик, ты кто? — повел переговоры первый, давая время оклематься второму.

— Начни с себя, представься.

— Вообще-то тебя сюда не приглашали.

— А вас кто?

— Не твоего ума дело.

— Понятно. Тогда я вас сейчас закопаю здесь.

— Ну, это вряд ли.

Они прыгнули из ямы оба одновременно, в разные стороны. Думал, побегут — не стал бы преследовать. Однако они бросились на меня. И все повторилось, причем несколько раз: один все время мазал, атакуя, а другому доставалось.

Кто они? Откуда? Зачем здесь? Куча вопросов — ни одного ответа. Впрочем, напрашивался один. Ребята орудуют руками, ногами, головами, штыковой лопатой, а пистолетиков что-то не видно. Видимо, нет. Вспомнилось генералово: «Мои люди работают без оружия, потому что они сами — оружие». Неужто дедовы хлопчики? И что они здесь ищут, в отцовой могиле?..

О, черт! Черенок лопаты угодил мне в бровь над левым глазом. Искры. Темнота. Боль. Дернулся назад и в сторону. Еще раз — предупреждая возможные атаки. Но услышал, прежде чем вернулось зрение, удаляющийся топот. Наконец окружающее проступило в матовой лунной подсветке. Зрил только правый глаз: левый затек кровью. Никого рядом не было. С дороги донесся звук взревевшего мотора. Потом затих вдали. Уехали. Правильно сделали. Наверное, искалечил бы обоих, но вряд ли услышал бы что-либо проливающее свет на происшедшее.

Разорвал сорочку и замотал голову, чтобы остановить кровотечение.

Вооружился лопатой, чуть не ставшей орудием моего скоропостижного перехода в иной мир, и внес лепту в погребение останков отца.

Рассвело, когда я любовно поправлял вновь возведенный холмик могилы.

Солнце настигло меня на пути в усадьбу.

Мирабель размотала мой тюрбан. Промыла, обработала рану. Она молодец — не ахает, не охает, не причитает и не задает лишних вопросов. Только руки ее заметно дрожат, и глаза… Глаза выдавали неподдельный испуг. Мне стало жаль ее. И еще подумалось: хорошей она была женой моему отцу — милой, тихой, заботливой.

Глянул на себя в зеркало и развеселился — ну и видок!

— Вам надо показаться доктору, швы наложить — иначе шрам останется.

Она права. Шрам мне не нужен. Шрамы могут украсить охранников Президента, но никак не его советника.

Собираюсь в город — вместо разорванной сорочки надеваю водолазку из оставшихся от отца вещей. Примерил брюки его — коротковаты и в поясе широки. Мирабель удалось мои почистить. Чувствую, она все больше проникается ко мне доверием и симпатией. Это заметно по легким прикосновениям ее пальцев, снимающих с меня несуществующие пылинки. А я? Я тоже. То есть она мне тоже нравится, и я благодарен ей за то, что она была с моим отцом. Улучив момент, чмокнул в косицу. На удивленный взгляд говорю:

— Вернусь из города, и поедем за Костиком.

Ловкий ход мой дает возможность избежать вдруг возникшей неловкости.

Садимся оба в подъехавшее такси: она едет в райцентр, в прокуратуру, я — дальше, в Москву, в больницу.

На рассеченную бровь наложили два шва. Два шва, которые должны спасти девственную красоту моего фейса. Врач любезно предложил больничные апартаменты, где я мог бы отлежаться пару-тройку деньков, пока рассосутся синь подглазья моего й краснота его белка. Да и со скрепками в брови видок мой был явно не публичным. Но я отказался не менее изысканными фразами: дела, док, дела не ждут.

Диалог по мобильнику.

— Итак, я готов встретиться и обсудить вопрос купли-продажи вашей информации.

— Проверили и поверили?

— Не суть важно. О чем она? Проливает свет на причину смерти моего отца?

— Там нет исполнителей, но есть задумщики.

— Товар — запись на магнитном носителе?

— Да.

— Это мой дед?

— Пытаетесь сбить цену информации?

— Нет. Предвосхищаю события. Ваш вариант процесса купли-продажи.

— Инет. Встречаемся на вашем личном сайте. Я вам номер счета, вы — вебмани на него, я вам — видеоролик с интересными картинками.

— Хорошо. Иду в ближайшее Интернет-кафе.

Прежде чем набрать адрес своего сайта, связался с Билли.

— Билли, сейчас буду общаться в чате с одним типом. Прицепись, всю надыбанную информацию мне на этот монитор. Немедленно.

— Ты как гончая на хвостике у зайца.

— Мне бы твой оптимизм.

— Вот-вот, думаю, не помешал бы.

Диалог в чате:

— Привет.

— Привет.

— Это я.

— Догадался.

— А это тот самый счет.

— Читаемо.

— Мы не говорили о сумме, господин Гладышев.

— Тема меня очень интересует, но, не зная сути вашей информации, предлагаю следующее. Перед носом сожмите свой кулак. Выполнено? Теперь лихо так оттопырьте средний палец. Что видите?

— Это ваш ответ?

— Теперь указательный палец — на что похоже?

— Гладышев…

— Теперь — безымянный. Три, три миллиона рублей за вашу информацию.

— Годится.

— Ждите. Перечисляю.

— Билли, что нащупал?

— Некто Лисицын Иван Ильич, подполковник ГРУ. Общается с персонального бука.

— Вот как! Значит, все-таки дед. Ну-ну. Слушай, Билли, взломай разведке финансовые коды и отправь три лимона на этот счет.

— Это противозаконно.

— Давно законником стал?

— Ты сам учил…

— Слушай, у нас мало времени, он ничего не должен заподозрить.

— Создатель, ты точно хочешь того, что требуешь?

— Билли, слушай сюда — урок тугодумам. Я должен заплатить Лисицыну за информацию касательно смерти моего отца. Но он — крыса на корабле, и я, как бывший матрос и патриот, не могу дать ему спокойно уйти в тень с моими денежками. Мы слямзим их со счетов ГРУ и пустим его ищеек по следу. Рано или поздно они настигнут Лисицына и воздадут должное. Все ясно?

— Ты становишься мудрым и жестоким, Создатель,

— Билли, хватит болтать, тебе еще надо Управу отхакерить.

— Сколько мне заплатишь: у меня тоже есть информация о твоем отце, я ведь отсканировал могилку-то.

— Это ты хорошо сделал. Но хватит трепаться, делай что велено.

— Уже сделано. Экий ты, Создатель, грубиян.

— Что, и перечислил?

— А то.

— Ну, молодец. Потом пообщаемся.

Диалог в чате:

— Деньги перечислены.

— Я знаю: отслеживал счет. Качаю ролик на ваш сервер, а вы можете смотреть в режиме он-лайн.

Картинка на мониторе.

Съемка скрытой камерой.

Тела огромные, распаренные, в простынях и без — сауна. Голоса — бу-бу-бу. Шум воды. Ничего не разобрать, никого не узнать…

Вдруг огромное, во весь экран, лицо деда. Рюмка в руке.

— А телку его на круг.

Общий гогот — гы-гы-гы!

Огромные зубы деда.

Все.

М-да. Переплатил. Впрочем, за что тут вообще платить? Ну, прохвост, Лисицын. Да воздастся по грехам его.

Сижу, тупо уставившись в мелькающие заставки.

Телку его на круг.

Телку на круг.

О ком это дед?

Телку…

Беспокойство вползло в душу, как слякоть на улицы Москвы.

Какая была ясная ночь. Утром тоже солнышко светило. К обеду небо затянуло. И вот он — дождь. Вышел из кафе и передернул плечами. Нудный, мелкий, противный и холодный дождь в октябре. Беспокойство опять же холодит душу.

Телку на круг.

С асфальта уже летят брызги на тротуар. Прохожие прячутся под зонты. Москва-Москва, старушка первопрестольная. Разве сравнишься ты с Любиными чудо-городами, или даже с Южно-Сахалинском Костыля? Там размах, там простор, там техника нового поколения и первозданная природа ломится через порог. А здесь — суета и архаизм…

О чем это я? Ах да…

Телку его на круг. Телку… Черт!

Бегу на дорогу ловить такси. Чуть не попадаю под колеса.

— В Митино… любые деньги…

Морда в окошечке ворот.

— Че надо?

— Я охранником на этой усадьбе.

— И где мы шляемся?

Калитка ворот распахивается.

— Заходи. Охраняй.

— Только переоденусь.

Спешу в сторожку. Возле дома несколько иномарок — в основном, джипы. Молодые люди. Водители? Телохранители? В доме тишина. Зато за домом… Пьяные полуодетые мужики, иные в простынях, суетятся по саду. Это хозяева иномарок. Прохожу к сторожке, дергаю дверь — закрыто. За спиной голос:

— Думаешь, там? А ну-ка, ломай дверь.

Поворачиваюсь. Пьяная рожа, брюхо висит над брюками,

голое тело лоснится — потом ли, дождем. Телку на круг? Мой удар в челюсть вышибает из него если не мозги, то сознание.

Вам когда-нибудь приходилось бить врага? Ненавистного, но беспомощного. Возникает чувство головокружительно неустойчивого состояния души: вроде бы нельзя так-то вот, но ведь заслужили. Я метался по саду, круша эти пьяные морды, покусившиеся на честь жены моего отца. Не зная ее судьбы, распалялся все больше, скатываясь к звериному облику. Замелькали охранники, и они полетели в кучу-малу. А не лезьте под горячую руку. Наконец один догадался прицелиться в меня из пистолетика. Все. Финита ля комедия. На его требование сунул руки в карманы.

— Я советник Президента Гладышев. Можете покинуть усадьбу, иначе через полчаса вас повяжут люди его охраны. Хотите проверить?

Кто-то узнаёт мой фейс. Проверять не хотят — суетятся, собираясь. Подбирают павших в саду, хлопают дверцами машин. Урчат моторы, машины отъезжают. Закрываю ворота, обыскиваю усадьбу.

— Мирабель.

Обхожу дом. Заглядываю в сауну. Здесь остатки пиршества. Ее нигде нет. Снова выхожу в сад.

— Мирабель!

— Я здесь, — она выходит из кустов малины, насквозь мокрая, дрожит, зуб мимо зуба. В простеньком платьишке, в передничке горничной.

— Что они с тобой сделали?

Качает головой — ничего.

Открываем сторожку. Я к печи, поджигаю заложенные дрова.

— Раздевайся.

Она стоит, дрожит, опустив руки. Вода капает с ее платья.

Налил коньяк до краев стакана.

— Пей.

Она выпивает, клацая зубами по стеклу.

Снимаю с нее передник, расстегиваю пуговицы платья.

— Раздевайся — и в постель. Я отвернусь.

Повернулся, когда скрипнули пружины кровати. На полу

платье, лифчик, трусики. Все мокрое. Развешиваю над загудевшей печью.

Подхожу с водкой в руках.

— Давай сюда стухши.

Растираю до красноты.

Мирабель дрожит. Смотрит на меня глазами умирающего лебедя.

К черту!

— Повернись на живот.

Срываю с нее одеяло. Вижу совершенно нагое и прекрасное тело, покрытое гусиной кожей. Щедро лью водку на спину. Втираю в кожу ягодиц, бедер.

Мирабель дрожит. Ее все еще бьет озноб.

— Повернись.

Лью ей огненную воду меж хорошеньких грудей, растираю шею, живот, бедра. И коленки, которые совсем даже не костлявые, скорее наоборот. Очень приличные ножки. И тело такое же.

Укутываю его в оба одеяла. Мирабель дрожит.

Черт! В сторожке пышет жаром от огромной печи. Неужели так глубоко проник холод в это хрупкое изящное создание? Поднимаю ей голову, подношу к губам стакан с коньяком. Она послушно пьет, как и первый раз, не морщась.

Черт!

Не отдам эту женщину ни смерти, ни хворям. Скидываю с себя одежду. Всю. Придвигаю вторую кровать. Втискиваюсь к Мирабель под одеяла. Прижимаю ее спину к своей груди.

Прижимаюсь чреслами к ее ягодицам. Зажимаю меж лодыжек ее ступни. Мну в ладони ее груди. Согреваю дыханием и целую ее шею, увязая в мокрых волосах. Не замечая, вхожу в раж.

Мирабель поворачивается ко мне:

— Это плата за твои хлопоты?

Может быть, раньше эти слова и могли бы меня остановить. Но это раньше, теперь нет.

Кажется, Мирабель не бьет лихорадка. Ее трясет, но уже иная природа этого явления. Тело ее горит, а пальцы исступленно впиваются в мои лопатки.

На эксгумации Мирабель становится плохо.

Под крышкой в гробу обнаруживается безглавое тело.

Я даже не могу понять, отцу ли оно принадлежало.

Уношу Мирабель в «неотложку», стоящую за оградой кладбища. Кладу в носилки. Медработница хлопочет над ней.

Меня осаждает следователь. Что имею сказать по поводу инцидента? Пожимаю плечами. Ничего. Он к Мирабель. Вот надоеда.

Голова идет крутом, душа разрывается.

Мирабель еще слаба после вчерашней купели. Ей нужно внимание.

Становится ясным, что тут выкапывали ночные хлопцы. И не ясно, для чего им это. Билли! Только он мог сейчас помочь. Он же намекал, что знает что-то.

Прощаюсь с Мирабель.

— Потерпи немножко. Сделаю кое-какие дела, заберу тебя вместе с Костиком.

Отправляю Мирабель на «неотложке» в больницу.

Обезглавленный труп увозят в морг.

До райцентра добираюсь в машине следователя. Оттуда в столицу на такси.

— Билли, что произошло с моим отцом?

— Классно дерешься, Создатель.

— Я задал вопрос.

— В головной мозг твоего отца был вживлен микрочип, который по команде извне не спеша и планомерно разрушал его организм.

— ГРУ?

— Да.

— Дед?

— Да.

— Где он сейчас?

— У себя на даче.

— Соедини с ним.

В кармане заволновался мобильник.

Приложил к уху — длинные гудки. Голос деда объявил, что он слушает.

— Надо поговорить.

— Приезжай.

Дед стал пользоваться личной охраной. У ворот дачи в черном «бумере» сидели два молодчика. К чему это? Отпустил такси, направился к воротам — один трубку к уху.

Дед сидел в качалке на веранде. На мой «привет» кивнул головой. Давненько мы не общались. Уж лет несколько. С того самого дня, как, вычислив, куда подевались Никушки и на чьи деньги существуют, дед наехал на меня. Орал в трубку — и такой-то я и сякой. Я молчал и слушал, пока он не доорался до:

— …чтобы через полчаса эти потаскушки…

Тут я взорвался:

— Ты с кем так говоришь? Ты отдаешь себе отчет, что кричишь на советника Верховного Главнокомандующего Вооруженных сил России? А ну-ка, смирно! Закрыл рот! Положил трубку!

С того дня мы и не общались.

Дед молчал, изучая меня взглядом, попыхивая кубинской сигарой.

Я не спеша развернул перед ним ноутбук.

— Смотри, тебе интересно будет.

Другой у меня на коленях. Связался с Билли.

— Давай.

На экране сцена в сауне. Огромные зубы деда. Его голос: «А телку его на круг».

— Ну и что? — Генерал раскачивается в качалке, попыхивая сигарой.

— Я все знаю до последней детали. Верни голову на место.

— Видать, не все. Эксперимент завершен, следы уничтожены.

Даже если соврал, — такой ответ меня устраивает. Не хочется копаться грозным дядей в делах моей бывшей конторы.

— Дед, мама ходит в трауре. Может быть, ты не знаешь — она любила моего отца.

— Ну и что?

— Вижу, тебя ничем не прошибить, даже слезами единственной дочери. А я не хочу огорчать маму. Выйдешь в отставку, дед, и успокоишься, ты немало потрудился для безопасности Родины. Тебя не забудут.

— В противном случае?

— В противном случае мама оплачет и тебя: я не хочу твоего разоблачения.

— Не много на себя берешь?

— Ровно столько, сколько могу. Каждый твой шаг у меня под прицелом. Доказать?

— Ну-ну, попробуй.

— Пусть твои молодцы подойдут к воротам.

— Какие молодцы?

— Те, что в «бумере» напротив.

Дед хмыкнул, потом поднял трубку.

Я вызвал Билли.

— Черный «бумер» видишь? Люди из него вышли? Достаточно далеко? Ну, так подними его на воздух.

За забором прогремел взрыв. Волной пронесся по веранде холодный воздух.

— Убедил?

Дед молча покачал головой.

Вот, наверное, и все по этой теме.

Дед вышел в отставку. Правительство наградило его орденом. Он захандрил на даче, оставшись не у дел, впал в расстройство и обезножел. Преданная Машенька ухаживала за ним; Наезжали Никушки. Мама ездила с маленькой Настеной. Дед смотрел на нее строгими глазами. Он никого не любил кроме дочери. За нее и отомстил неразумному зятю своему.

Тут и немощь подошла. Разом.

Мирабель с Костиком пожелали жить в Латвии. Я купил им дом на Рижском взморье. Красивый, в старинном готическом стиле. Они жили вдвоем. Их покой и безопасность охраняли два черных дога. И еще Билли, оккупировавший для этой цели российский военный спутник, болтавшийся на геостационарной орбите в этом регионе. Периодически я навещал их. Наша связь продолжалась. Мы гуляли втроем в дюнах, искали янтарь на линии прибоя. Пили кофе у камина долгими вечерами, под шум волн и ветра, завывавшего в трубе. Кстати, на его полке стояла урна с прахом моего отца — пепел, оставшийся после кремации.

Ветви огромных платанов царапались в окна мансарды, где мы с Мирабель занимались любовью. В постели она была исступленной. В эти минуты огромный окружающий мир отлетал куда-то, и оставалась только она и мое бездуховное тело, которое она изо всех сил пыталась впихнуть в себя все, от макушки до пят. Однажды Костик застукал нас за этим занятием. Мальчик испугался ночной грозы и пришлепал к нам босыми ножками по каменным ступеням. Мирабель смотрела на него и не видела. Я вырвался из ее объятий, укутался в простыню и взял плачущего ребенка на руки.

Долго думал над феноменом Мирабель. Она увлекла отца, да с такой силой, что он бросил семью и пошел к своей гибели. Теперь меня. Если я и проводил с Мирабель времени не больше, чем с другими моими женщинами, зато думал о ней постоянно.

Ну, конечно, голос. Голос Сирены, зовущей в ночи. Голос, губящий моряков в пучине моря. Я действительно скучал по нему — чуть ли не больше, чем по прекрасному, страстному телу. Когда шел с дороги, покинув такси, с букетом в руках, не замечал, как переходил на бег, если не видел ее, идущую навстречу. Потом замирал, как собака, ждущая команду хозяина, ждал ее «здравствуй!» сиплым, посаженным голосом, и только потом раскрывал объятия.

И еще. Шли дни, месяцы, годы наших отношений. Она заводилась в постели до исступления, но никогда ни до; ни после, ни в момент ее губы не произносили мною долгожданного: «люблю, жду, скучаю». Она будто бы отрабатывала вложенные в нее и Костика деньги, а сердце ее молчало. Безответными оставались мои чувства.

Предлагал ей сочетаться каким-нибудь браком — ну, скажем, католическим.

Зная всю мою подноготную, она закрывала мне рот ладонью.

— Успокойся. Не выдумывай. Все в порядке. У меня никого нет. Ты будешь единственным всегда, до тех пор, пока этого хочешь.

Вот это, наверное, второй феномен Мирабели. Другие дамы так легко говорят «люблю» и налево, и направо. А из нее клещами не вытянешь. Ведь видела, что мучаюсь, и молчала. Могла бы и соврать — я бы тут же и поверил. Так этого хотел, хочу и буду хотеть.

Ну, теперь-то уж точно все. Все рассказал. Закругляюсь.

Если интересно, давайте встретимся лет этак через десять.

Скажете: «Здорово, Гладышев» — как старому знакомому.

И я вам: «Привет».

И расскажу, как живу, что делаю, кого люблю и все такое прочее.

Самый край Пояса Ориона. Бархатная тьма ночи, в сравнении с которой земное небо кажется световой феерией. Но мне предстояло отправиться еще дальше, к звезде, которая не входила даже с состав нашей галактики.

Это был всего лишь второй полет на космическом корабле. И первый по служебному заданию. Недалеко, по меркам нашего времени, до планеты 2012, находящейся за краем Пояса Ориона в пятидесяти четырех парсеках. Мгновение для перехода — если бы там находились действующие врата. Но в том-то и дело, что канал тахионной связи оказался разорван — и, как назло, случилось это сразу после того, как на планету, немного обустроенную роботами, прибыла первая группа техников и старателей. Первые проверяли и корректировали состояние терраформированной планеты, а вторые — немедленно принялись за извлечение ее богатств. Время — деньги, сами понимаете. И чем больше времени планета находится в стадии терраформирования, тем быстрее приходится ее разрабатывать. Так и случилось с 2012; возились с ней долго: частые поломки не давали подсоединить ее к системе врат, а едва соединение случилось и техника удалилась за новые горизонты, освобождая свое место людям, неожиданно вышел из строя термоядерный генератор. Починить на месте его не смогли, поэтому послали грузовик с запасным и кое-каким дополнительным или позабытым в спешке оборудованием с планеты 1834, вместе со мной, находившимся там с целью проверки недавно введенных объектов Центра терраформирования планет и составления отчета об изыскании внутренних резервов.

Собственно, это я напросился единственным членом в экспедицию. Мой начальник, получив докладную, только рад был внезапному рвению и не возражал против продления инспекции. Тем более не противились на 1834 — наоборот, рады были спровадить дотошного эксперта. Лететь предстояло месяц; мне предложили улечься спать, но я предпочел не пропустить старт и выход на траекторию — единственное, ради чего и хотелось пережить заново детские воспоминания о первом полете до Нептуна и обратно, — и уложился уже сам, когда того потребовал корабельный вычислитель.

А проснулся через три недели. Под истошное завывание сирены и кроваво-красные огни диспетчерского пульта — ну точь-в-точь как в старинных земных фильмах. Вот только единственный сигнал с бортового вычислителя, транслировавшийся в мой мозг, заставил немедленно сорваться с места и помчаться к спасательной шлюпке. Разгерметизация грузового отсека.

Когда я ворвался в шлюпку и задраил дверь, корабль тряхнуло. Новое предупреждение порадовала еще меньше: «Неполадки в прямоточном тахионном ускорителе». На мои приказы разобраться в обстановке, шлюпка не отреагировала. Ей достаточно было сообщения о резком возмущении поля, возможно, от старой линии перехода. В нее и ударился корабль на скорости в две тысячи световых.

Мгновение — и я катапультирован; кораблю теперь самому придется решать возникшие проблемы. А секундами позже вой повторился вновь — разорвав гиперпространство, шлюпка оказалась в нескольких тысячах километров от какой-то планеты. № 2011, как было сообщено бортовым вычислителем, терраформирование начато три года назад, но ни свидетельства о сдаче планеты, ни комплексных данных нет. Скорость с третьей космической, коей обладает объект, аварийно покинувший линию перехода, стремительно падала, но планета уже заполнила собою экраны. А значит… «Аварийная посадка, немедленно вколите комплект лекарств № 2 и погружайтесь в скафандр. До столкновения с поверхностью осталось двести шестьдесят восемь секунд… двести шестьдесят четыре секунды…»

Я послушно пшикнул в плечо капсулу и спешно принялся упаковываться в скафандр. Гелий залил свободное пространство вокруг меня, с шипением вытравливая воздух. Грудь сдавило, мне было рекомендовано глубоко дышать — под непрерывное «шестьдесят четыре секунды, шестьдесят две секунды…» я несколько раз вздохнул, заполняя гелием легкие. И в этот момент счет завершился.

Удар, еще удар. Тряхнуло так, что скафандр сорвался с ложемента и стукнулся о стену. Гелий вытек, меня выбросило, ударило обо что-то. В бортовые окна виднелась пустыня до горизонта, засушенные зноем деревца, чащобу которых пропарывала носом шлюпка. Затем новый удар, еще один, свист выходящего (или входящего) воздуха — и темнота.

Наверное, я долго пробыл без сознания. Ибо когда очнулся, шлюпка успела залатать пробоину и теперь восстанавливала поврежденный вычислитель и кабели питания. Я пошевелился, медленно приходя в себя.

Боль улетучивалась, частицы лекарственного комплекта, проникшие в кровь, разносились по организму, заживляя многочисленные колотые ранения и отдавая приказ клеткам быстрее делиться. Я попытался подняться; нет, вроде до переломов дело не дошло — можно сказать, отделался легким испугом. Выглянул в окно.

Окружающее меня пространство впечатляло. Вернее, то, что произошло с ним, после моей посадки. Тот чахлый густой лесок, что рос здесь прежде, исчез, его место занимала — насколько хватало глаз — выжженная, покрытая слоем легкого пепла угольно-черная пустошь. Вдалеке, там, где неспешно собирался вечер, еще виднелось слабое зарево, однако и оно вскоре исчезло; стоило только подняться легкому ветерку, как пепельная пыль взмыла в воздух.

Я обратился к вычислителю, но тот упорно молчал. Единственным, что могло утешить меня хоть как-то, была надпись на неповрежденном экране: «Системный сбой, ведется предварительный анализ возникших проблем». В переводе на русский это означало, что ЭВМ не отключилась совсем, но была в состоянии более-менее исправить полученные повреждения. Мне оставалось только ждать.

Я проверил оборудование шлюпки, связь не работала, ни один из дублирующих передатчиков, но теперь я надеялся на уже приходящий в себя вычислитель. В аптечке нашлись антидепрессанты, добрый запас минералки и полулитровая фляга неплохого вина, а также белковый синтезатор. Продуктов не было.

Ну конечно: спустя две минуты я нашел тому подтверждав ния — ящик инструментов, забытый рабочими в багажном отсеке. Именно разлетевшиеся ключи разрубили кабели питания вычислителя, повредили один из передатчиков и довели шлюпку до «инсульта». Я собрал их обратно в ящик: жаль, нет опыта обращения, иначе бы находке только порадовался. А так приходилось надеяться только на ресурсы выживания вычислителя.

Вычислитель ожил через три дня: пискнув, экраны погасли, и система наконец перезапустилась. С нетерпением ждал я результатов Сканирования местности; но все переживания оказались напрасны. В ближайшее время мне не придется сидеть законсервированным в шлюпке, воздух на 2011 вполне пригоден для человека. С единственным «но»: процентный состав кислорода выше земного — около тридцати. Видимо, это и вызвало столь бурную реакцию при посадке — единственной искры хватило, чтобы уничтожить все чащобы до самого горизонта. Как бишь его… «паркетного дерева», уточнил вычислитель. Некая разновидность туземного баньяна, оккупировавшая почти половину площади единственного суперконтинента планеты, кем-то образно названного Гондваной. Который в свою очередь занимал половину поверхности планеты, чем и объяснялся крайне засушливый климат 2011.

Я потыкал по уцелевшему экрану, требуя подробностей, в особенности меня интересовало незавершенное терраформирование, но ничего путного не нашел, что только раззадорило любопытство. Раз уж предстояло пробыть несколько недель в ожидании помощи, то это время я жаждал провести действенно: трехдневное сидение в узкой шлюпке, заваленной разбитым оборудованием, подточит любую нервную систему.

Я выбрался на поверхность планеты. Пьянящий, наполненный кислородом воздух немедленно закружил голову, мне пришлось сдерживать себя от резких вдохов, чтобы прийти в норму. Гравитационную постоянную на 2011 еще не привели к земной, а потому ноги сами несли меня по вдвое меньшей Земли планетке. По припорошенной пеплом, но, как ни странно, влажной поверхности, на которой повсюду пошли в рост мясистые бесцветные растения, разбросавшие тяжелые листья по земле — прежде скрываемые паркетным деревом, теперь они получили долгожданную свободу и торопились воспользоваться ею, покамест небо не закрылось снова в сумерках. Я наклонился к почве и с изумлением увидел не только отовсюду лезшие ростки и сновавших меж ними насекомых, но и плотные шляпки грибов, которым достаточно было моей тени, чтобы начать люминесцировать, привлекая мошек и поглощая их в тягучих каплях, застывших на вогнутой поверхности шляпки. '

Нога попала на плоский гладкий корень, я не удержался и упал. Поднялся, отряхнулся и понял, что размазал по комбинезону не пепел, а настоящий чернозем. Здешние почвы были богаты им необычайно, что уж никак не вязалось с аридным климатом планеты. Я пошел за лопатой, чтобы откопать зарывшийся нос шлюпки, а когда добрался до него, понял, как глубоко, более чем на метр, уходит черноземный слой.

Когда сенсоры носа шлюпки показались из серой глины, я получил интересные сведения от оживавшего вычислителя. Паркетное дерево, по его предположению, доминирует, по крайней мере на этом участке планеты, вот уже триста тысяч лет — сравнительно недолго для грибов и растений, и вечность для меня, хотя сам вычислитель охарактеризовал полученные данные строкой: «на человеческой памяти». Словно в издевку.

Я поинтересовался, каким он видит предыдущие тысячелетия 2011, но данных д ля него было недостаточно. Да и все силы он копил для отправки сигнала по тахионным полям на 1834. Было замечено только, что поглощение растительного покрова планеты одним только паркетным деревом произошло постепенно, вполне вероятно, из-за неблагоприятных погодных условий. В центре Гондваны находится огромная пустыня, площадью в сотни тысяч километров, вероятность развития в аридной зоне паркетного дерева крайне велика. При резком повышении температуры на планете, что связано с прецессионным циклом, и уменьшении влажности в атмосфере паркетное дерево получило стимул к неограниченному распространению. Вероятно, оно и прежде занимало значительные площади, являясь доминантой растительной эволюции 2011.

Слово «доминанта» в отношении быстро распространяющегося сорняка мне не очень понравилось. Особенно если этот сорняк способен жить вечно: ведь его ветви создают дополнительные кроны в стороне от основного ствола и устремляются, дальше и дальше, выпуская все новые ветви, образуя сверху почти идеальное паркетное покрытие и опуская листья внутрь появляющегося растительного подвала, где обязаны ютиться и все остальные существа. Как именно это происходит, вычислитель любезно продемонстрировал мне. Я мрачно покачал головой. Почему-то захотелось отмщения.

На время я прогнал эти мысли из головы — главное, выбраться с негостеприимной планеты, заодно и выяснив, отчего она так и не была доведена до ума. Однако случай сыграл свою роль, вернув меня на стезю мстителя. Правда, произошло это очень не скоро.

Почти через месяц шлюпка восстановилась настолько, что была способна к первому после крушения полету. С каким же нетерпением ждал я этого дня! За пределы атмосферы планеты мне при всем желании подняться не удалось, но просто воспарить в небо, подобно птице, было незабываемо. И поглядеть, сколь далеко распространилась брешь в зарослях паркетного дерева, выяснить, как же сильно этот сорняк сжал тисками все живое сего негостеприимного уголка Галактики. А заодно добраться до моря, взглянуть на него — я давно уже не бывал в таких местах. Как-то оно на этой планете.

Может показаться странным, что в мои мысли никак не проникала идея о спасении. Напротив, я был столь уверен в неизбежности подобного финала, что и думать перестал об этом, едва выяснилось, что вычислитель способен восстановиться и, собрав в недрах своих новый передатчик, послать в тахионные поля сигнал о помощи. Ведь сигнала ждут, поисковые бригады готовы вылететь в любой момент, только лишь запеленгуют самый слабый призыв вычислителя моей шлюпки. Возможно, они и сейчас ищут меня, пытаются искать, но ведь найти шлюпку в безбрежном пространстве труднее, нежели: иголку в стоге сена. Обычно именно поэтому всякое спасательное средство оснащается столь надежной, многократно продублированной системой защиты на какую бы то ни было аварийную ситуацию.

Пока же шлюпка восстанавливалась, я совершал короткие экскурсии по окрестностям. Питался быстро растущими растениями — за этот месяц они, освобожденные пламенем, вымахали значительно выше моего роста, и теперь их тень создавала прохладу во время моих неспешных прогулок, порой продолжавшихся по нескольку дней кряду. Я бродил среди стремительно растущих дерев и кустарников, словно в собственном саду, радуясь скорости их роста, наслаждаясь теплой упругостью листов, лишь сейчас медленно зеленеющих, начинающих вспоминать давно забытое свойство свое питаться светом, утраченное за тысячелетия заточения в сумраке. Я следил за Игрой света на хищных грибах, особенно красивой по ночам, за тучами мошкары, носившейся меж сережками и венчиками с пыльцой, за ленивыми слизнями и торопливыми жуками. Я путешествовал среди возрождающегося великолепия, и каждый новый день дарил мне новые открытия.

Я узнал о растениях, способных перемещаться, спасаясь от нашествия слизней, и увидел мотыльков, впервые в жизни пробившихся к свету. Я находил пеньки паркетного дерева, и с радостью видел, как их оккупируют ползучие грибы и древоточцы, медленно превращая в труху. На свой страх и риск я нюхал серые цветы, и их странный пластмассовый запах мне казался куда прекрасней любых благовоний. Я видел ручьи, впадавшие в речушки, в свою очередь переходившие в неполноводные, но все же реки, медленно несущие воды не то к далекому океану, не то к неведомым озерам, пока еще сокрытым от моих глаз. Я брел вдоль ручьев, пугая тамошних жителей — бесцветные водоросли, стремившиеся отползти от берега, да жуков-плавунцов, охотящихся за какими-то пресноводными креветками. Рыбы здесь не водилось. Планета была на полмиллиарда лет моложе Земли и только начинала свой эволюционный путь.

Я словно бы обрел этот мир, а он, в свою очередь, обрел меня. Быть может, еще и поэтому всякая мысль о поспешном бегстве с 2011 казалась мне кощунственной. Особенно когда я увидел лишь малую толику всего благолепия, освобожденного от плена.

А потому, стоило лишь шлюпке подать сигнал о готовности, я поспешил к ней. И, не медля ни минуты, не проверяя и не совершая пробных полетов, стартовал с места приземления — изрядно уже заросшего белесой травой — и устремился к морю, туда, где всего в трехстах километрах по прямой находился берег.

Я погорячился, возможно, шлюпка тоже. Словом, мы не долетели, подвела система навигации. Берега мы не нашли и через четыреста километров, а через шестьсот двигатель забарахлил, неожиданно перегревшись, и мы сели.

Прямо у края паркетного дерева. Только теперь я смог по-настоящему оценить, что именно представлял собою мой враг.

Шлюпка мягко опустилась среди бледных дерев у самою края чащобы. Нет, не чащобы, плотного, без единой щелочи забора, резко вздымавшегося на высоту метров пяти и ушедшего вдаль, насколько хватало глаз. Не без труда я вскарабкался на него, взял приступом вершину. Взбираться по ним оказалось сущим мучением — ветви, утыкавшиеся в землю, идеально ровные, без единого листка или отростка, и словно покрыты лаком — пальцы скользили, мне пришлось взять перчатки.

Поднявшись, я увидел то, что и должен был узреть всякий оказавшийся на 2011 не столь экстремальным, как я, путем.

Паркетное дерево, словно уложенное хорошим мастером, покрывало все оставшееся пространство до самого горизонта. Редкие волны шли по нему, где-то медленно спадая, возможно скрывая овраги или ложбины, а где-то набирая высоту, карабкаясь на холмы и сопки. Я постоял недолго, затем вернулся к шлюпке.

Неисправности были устранены, можно отправляться дальше. К заветному морю, ведь именно туда, напомнил мне вычислитель, я и собирался. Оказывается, море все время было неподалеку, просто мы летели вдоль него.

Я согласился.

Когда мы стартовали, я дал приказ шлюпке спуститься над паркетным деревом, и только там ударил по газам, круто кабрируя. А на высоте в километр остановился взглянуть на содеянное. И засмеялся. И заплакал, не в силах сдержаться, глядя, как торопливо, со скоростью призового скакуна, расходятся круги пламени от места моего старта, пожирая переплетение ветвей, освобождая все новые и новые территории. Я завис над быстро текущей вдаль линией огня — там он освободил пригорок, там ложбину, обнажив небольшую запруду, здесь меандр небольшой речушки, следом заилевшая старица, а чуть далее уже полноводная река показалась моему взору. А дальше — озеро, настоящее озеро, все увеличивающееся и увеличивающееся в размерах; огонь спешил, торопясь открыть мне все плененное прежде, лишенное солнца и ветра пространство, покамест неведомое его открывателю.

И я спешил за огнем, где он выдыхался, помогая ему огнем разгоряченных дюз. С криком я бросался вперед, на бескрайние просторы паркетного дерева, и наносил точечные удары, мгновенно становившиеся глубокими ранами. Шлюпка едва увернулась, на миг отобрав у меня управление, от скального выступа — хоть его не захватил древесный сорняк — и, вернувшись под мой контроль, продолжила наступление. А за мною шла, ширилась огненная черта, разделившая весь простор надвое. От одного края мира до другого.

И не было в те минуты человека счастливее меня. Я кричал что-то, хохоча и рыдая, не в силах выразить радость внезапно обретенной свободы; я вставал с кресла и прыгал в шлюпке — и в такие минуты она тормозила, прижимаясь к земле, а я, снова взяв штурвал, кабрировал, направлял огнь небесный на ненавистное паркетное дерево, сковавшее, подчинившее себе планету — неведомую прежде, но от этого ставшую мне только ближе, только роднее. И в эти минуты не существовало для меня ни вчера, ни завтра, ни того вчера, что осталось на 1834, ни того завтра, что ждало на 2012 или самой Земле. Я был свободен и от прошлого и от будущего, я забыл о нем напрочь, о своей прежней миссии, о работе, о делах, обо всем, даже о спасателях — я был абсолютно свободен. И абсолютно счастлив сей новообретенной свободой, ибо знал, что никогда — ни до, ни после этих минут — ничего подобного у меня не было и не будет. Что паркетное дерево, но только иного рода, сокроет меня, едва только я подам сигнал и найдусь, и все вернется на круги своя. И потому в эти минуты я жадно глотал бесценный воздух, пьянящий, перенасыщенный живительным и все убивающим кислородом, глотал его не раздумывая, позабыв обо всем. К великому счастью, обо всем позабыв.

И лишь когда шлюпка подала сигнал о новой неисправности, я вернулся. Спустился с небес, в чьи безбрежные дали воспарял, в надежде уйти насовсем, отринув все, и никогда уже не вернуться. И, утирая пот, смешанный со слезами утихавшего восторга, посадил свой кораблик на берегу заветного океана. Выбравшись из шлюпки, долго, пока меня не накрыла тьма, стоял у самой воды, на песчаном откосе, среди дюн, до которых не добралось ни паркетное дерево, ни другая растительность, стоял в абсолютном одиночестве, слушая ленивый шорох волн об изрезанные прибоем скалы и вглядывался в затуманенный дымкой уходящего дня горизонт. Смотрел, не в силах оторвать взгляд.

Что-то плеснуло невдалеке, когда солнце скрылось за горизонтом, истаяло в океане, и какой-то меченосец медленно выполз из моря, в поисках своей свободы. Своего нового мира. Но оказалось, все, что было надо ему, — выброшенные прибоем водоросли; добравшись до них, меченосец зарылся в гниющую массу и медленно утащил обратно в забытье. А я, проводив взором морского обитателя, поднял глаза.

И увидел черное, словно бархат, небо. И в самом зените одинокую белую звезду, дрожащую от дуновения легкого бриза, потянувшегося с океанских просторов. Единственная, сияла она посреди черноты космоса, и ни одной вокруг, сколь бы я ни щурился, вглядываясь в темень. Одна, она сверкала в небесах, и от легкого бриза подмигивала мне. И я смотрел на нее, долго, с какой-то безнадежной грустью, пока шлюпка не позвала меня. Но и тогда не сразу отвел взор. И, укладываясь спать, все пытался найти ее — единственную на небе. Одинокую, посылающую лучи в кромешной тьме, оторванную от своих товарок десятками парсек пустого пространства.

Я и во сне видел ее. Будто грелся в нежных теплых лучах. Кажется, словно шептался о чем-то с ней. Что-то говорил. Й долго ждал ответа.

Но, проснувшись, не помнил, был ли мне послан этот ответ. Некоторое время лежал бездвижный, ожидая чего-то. А затем вспомнил о своей миссии. Вышел из шлюпки, последний раз оглядел посуровевшее море, затянутое серой пеленой волн, — резкий ветер дул с дюн, неожиданно холодный; за ночь температура опустилась градусов до двадцати, что даже мне, привыкшему к местному пеклу, казалось непривычно холодно.

Вычислитель сообщил о проходимом в настоящей момент апогее орбиты 2011, так что на календаре планеты давно стоит зима. Стоит ли говорить, какое нас ждет лето. Я так и подумал: «нас» — словно мое намерение остаться тут столь надолго вызрело окончательно.

Впрочем, я не задумывался настолько вперед. Сейчас предо мною стояла иная задача — и в течение последующих нескольких недель я с упорством ее выполнял, методично выпаливая все новые и новые участки паркетного ковра, одерживая над ним верх, а затем уже добивая остатки, превращая прежнего владыку в жалкого беженца, вынужденного искать убежища на дальних островах и в пустынях; только когда весь ковер Гондваны был уничтожен и все ковры на прилегавших крупных островах последовали за ним, я успокоился и оставил в покое дерево, порешив, что за меня с его владычеством лучше разберутся освобожденные.

И так и происходило. Повсеместно на вскрытых огнем участках быстро произрастали задушенные сотнями истекших тысячелетий дерева и кустарники, появлялись неведомые озера и реки, ложбины и холмы, сопки и ущелья. Освобожденный мир открылся мне во всем своем разнообразии, я созерцал его, я путешествовал среди его обнажившихся красот и восхищался ими. И той свободой, что даровал ему и, прежде всего, себе.

А по ночам, когда бои заканчивались и наступало тихое время мира и спокойствия, я оставался один — наедине с той, единственной, что светила мне в бархатной темени небесного полога, с которой говорил и которой рассказывал все. О происшедшем со мной и о том, что мне предстоит, посвящал ее в свои думы и замыслы. Делился самым сокровенным и спрашивал мнения по тем вопросам, которые не мог разрешить сам. И она отвечала мне — своим языком, понятным лишь нам двоим, она отвечала и говорила о вечном под ее сиянием, а я молчал, вглядываясь в зенит, и вслушивался в ее безмолвное мерцание или закрывал глаза и в абсолютной темени внимал незримому трепетанию, исходившему от нее.

Так проходили сутки; они складывались в недели, а те оказывались месяцами. Мне трудно сказать, сколько ночей со мной была моя звезда, мне порой казалось, что всегда, просто прежде я не видел и не слышал ее, и понадобилось вот это путешествие, вот эта катастрофа и попадание на 2011, чтобы очищенный от светил небосвод планеты обнаружил ее, единственную, и открыл ее трепетный, нежный и чуткий язык, осторожно коснувшийся моего сердца и уже не отпускающий. Шепчущую неспешно обо всем на свете, о пустяках и о важном, терпеливо выслушивающую меня и отвечающую на извечные вопросы, что испокон веков люди задавали таким вот одиноким, как и они сами, звездам.

И ответы ее приносили покой и благодать в мое сердце. Как, наверное, и тысячи лет назад другим, таким же как я, вопрошавшим свою единственную звезду и получавшим единственно верный ответ. И с благоговением, с трепетом его принимавшим. Прощающимся в невидимых слезах с единственной перед восходом, но уверенным в следующей встрече, если завтра не помешают ей тучи.

В этом было мое преимущество. На 2011 мне не мешали тучи, нас не разлучало ненастье, и сильный ветер унылым воем своим не препятствовал общению. Мы были наедине — каждую ночь. И каждую ночь проводили вместе, словно истосковавшиеся любовники.

Возможно, так оно и было на самом деле. Возможно… я никогда не смел думать об этом, покуда моя звезда светила мне. А она каждый вечер и каждую ночь была со мной — так зачем мне было делать эти сравнения? К чему вредить своему счастью домыслами и параллелями, ведь связь так хрупка, а небо так обманчиво близко. Только потерявший свою звезду человек, вспоминая о былом, ищет причины и находит сходства. Мне на 2011 все это было ни к чему.

До тех самых пор, пока однажды вычислитель, напитавшись энергией из восстановленных генераторов, не начал сканировать окрестности планеты, на предмет выявления тахионных потоков, дабы подать сигнал, и не обнаружил два следа. Один совсем недавний, ему не исполнилось и четверти года — от моего корабля, выбросившего спасательную шлюпку и канувшего в безвестности, и другой, более старый, но и более надежный — ведущий прямиком к планете и на ней обрывающийся.

Говоря точнее, к позабытым вратам 2011, некогда закрытым и заброшенным настолько, что и я не заметил их — впрочем, и не жаждал этого, — стремилась программа вычислителя; найдя координаты врат, она и послала шлюпку на встречу с ними.

Я же… вынужден был подчиниться ей. Даже абсолютная свобода должна иметь какие-то пределы, хотя бы и временные. Наверное, подсознательно я ощущал это, но старался не придавать значения слову «завтра», живя только сегодняшним днем. Это мне прекрасно удавалось, но теперь времена изменились, они не могли не измениться, я не мог оставаться вечным Робинзоном Крузо, а потому излечившийся вычислитель лишь подал мне, прежде всего мне, сигнал к возвращению.

Когда мы прибыли на место, я не сразу высмотрел врата. Они находились в двухстах километрах от места моей первой посадки и столь сильно заросли, что разглядеть двухэтажное здание на фоне бледно-зеленой растительности, вытянувшейся почти на десятиметровую высоту, представлялось задачей не из легких. Здание не имело крыши, и ветер свободно гулял меж перекрытий, образуя песчаные барханы возле самих врат. Мне пришлось изрядно попотеть, прежде чем я добрался до генератора.

И обнаружить, что он полностью разряжен. Вычислитель порекомендовал воспользоваться только вратами, послав через них сигнал о спасении. Тогда на дорогу ко мне у спасателей уйдет примерно месяц — на звездолете, конечно. Но я отказался, раз уж он заикнулся о возможности зарядки аккумуляторов, так пускай так оно и будет. Пусть за мной прибудут спасатели — но через врата. Даже несмотря на двухмесячные приготовления к работе генератора.

Против двух месяцев я не возражал, и вычислитель, неожиданно смирился с моим решением; словно машина почувствовала мои мысли и не стала противиться им.

Для меня наступало время прощания с планетой. Эти два месяца, или чуть больше, — как раз тот срок, чтобы суметь собраться и уйти, чтобы сами излишне долгие сборы успели наскучить и расставание с 2011 и с ее безымянной звездой, так долго шептавшей мне ночные истории, прошло менее болезненно.

Вытащив из шлюпки и установив вокруг врат все необходимое оборудование, я принялся прощаться с планетой. Нет, сперва я с тревогою ждал, начнут ли заряжаться стылые аккумуляторы; помучив меня около суток, ушедших на тестирование и восстановление, они все же стали принимать в себя первые киловатты энергии, коих со временем окажется достаточно, чтобы восстановить давно потерянный канал связи. А пока канал восстанавливался, я прощался с планетой. И с той, единственной. С ней, так получилось, я прощался дольше других.

Год на 2011 вдвое короче земного; лето вступило в свои права, когда заработал генератор и врата отворились, выпуская из дальних глубин, из бесконечно краткого странствия двух техников в робах ЦТП. Оба долго вертели головами, жмурились, привыкая к яркому свету. И разглядывали бескрайнюю пустошь, протянувшуюся от горизонта до горизонта. Ветер, теперь совсем слабый, лениво гонял песчаные вихри, обдавая жаром, опаляя и стерилизуя безжизненные пространства суши.

— Мне казалось, тут должно быть нечто иное, — наконец произнес один, тот, что постарше. Я кивнул медленно, уже готовый к ответу, коротко рассказал обо всех днях пребывания на 2011. О воскрешении и о смерти под палящим солнцем и бесконечными песчаными бурями, пришедшими с центра Гондваны. Он долго молчал, а затем положил руку на плечо, дружески похлопал, пытаясь успокоить.

— Ну, всякое бывает. Не надо так убиваться. Что-то да непременно останется, — он вздохнул. — Жизнь это такая штука, с которой не то что песчаные бури — человек, со всей его техникой, и то справиться не может. Непременно что-то да останется, прорастет или вылезет. Такова уж сила жизни, что ее ничем не возьмешь, как ни старайся. Солнце вот это взорви, а и то она останется. Где-то в какой трещинке, в куске льда, да где угодно. Но только потом, как станет полегче, сразу воспрянет.

— Закон природы, — согласно кивнул второй. — Иначе как бы сама Земля заселилась? Какой-то кусок камня, неизвестно из каких далей прилетевший, а и то принес бактерию или вирус, не помню, в школе учили…

Я не слушал, спросил, перебив, что они будут делать с планетой. Оба синхронно, словно братья-близнецы, пожали плечами.

— Да это начальство будет решать. Мы-то не знаем, чего планету забросили. Канал восстановлен, если надо, то хоть сейчас изыскания внутренних резервов проводи.

Я усмехнулся, рассмеялся нервно. Ведь моя миссия и началась с этого. Когда-то в прошлой жизни. На канувшей в прожитом 1834.

До 2012 я так и не добрался. Зато обрел и потерял совсем другой мир.

Старший снова коснулся моего плеча.

— Знаете, я вам даже завидую немного. Вы вот так взяли и… Поэтому долго на связь не выходили? — Я кивнул. — Вас искали, я слышал. Сразу как корабль на 2012 сигнал об отстреле шлюпки подал. Долго искали, месяц, если не больше. Видно, вы очень нужны там, на вашей службе.

Я покачал головой.

— Скорее, результаты моей миссии.

— Не преуменьшайте. Хотя, если говорить о 2012… — И замолчал. А затем сменил тему: — Нам пора. Пойдемте.

И я послушно двинулся к люку. Наступали сумерки, небо быстро чернело, ветер послушно стих. И над головой, забрезжила, в последний раз, моя единственная, в эти мгновения теряемая безвозвратно. Я смотрел на нее, пока закрывались врата, и после не отвел головы, стараясь удержать образ как можно дольше. А потом, мгновения не прошло, меж нами пролегла бесконечность пространства. Другие врата раскрылись, и я оказался на Земле.

_{В «Искателе» № 2/2009 была допущена опечатка в имени автора.}

_{Следует читать не Андрей, а Артем Федосеенко. Приносим автору свои извинения.}