Замок Игмор стоит на высоком холме, о замке Игмор сложены странные легенды. С незапамятных времен эти места окутаны тайнами и старинными преданиями — столь же зловещими, сколь невразумительными. Никто не знает, когда была сложена первая легенда, однако с тех пор, как люди поселились здесь, Игморский холм пользуется дурной славой — и будет пользоваться впредь, покуда высится он над равниной.

Рассказывают, когда явились в старину римляне, на холме было устроено языческое капище, друиды собирались ночами поклониться дубу, омеле и некоему демону, которого почитали божеством здешнего края. Люди в те времена боялись друидов, служили им, опасались прогневать суровых жрецов жестокого демона. Даже вожди подчинялись обитателям Игморского холма. Иначе судили римляне — в pax romana[2] имели право на существование различные культы, но повелитель был лишь один. Однако, даже разбив и изгнав местных князьков, солдаты империи долго не могли захватить Игморский холм. Неоднократно пришельцы осаждали капище, пытались взять то штурмом, то измором, но язычники во главе с верховным друидом, Носящим Лик Демона, отражали все приступы завоевателей, овладевших уже равниной — насколько хватало взгляда… Наконец римлянам удалось ворваться на Игморский холм, но торжество их было не полным — Носящий Лик Демона ускользнул, несмотря на то что захватчики обложили холм и стерегли подступы. Согласно преданиям, жрецу помог демон, которому поклонялись язычники.

Друидское логово разрушили и сожгли, на холме выстроили храм… однако простоял он недолго. Минуло едва ли пять лет, и римское святилище в свою очередь было разорено язычниками — и будто бы привел их все тот же Носящий… Впрочем, прежней власти друиды так и не возвратили.

То была эпоха героев, демонов, заколдованных мечей. На руинах храма и был позже возведен замок Игмор, а от баснословных времен не осталось ничего, кроме легенд да нескольких стен, сложенных римлянами столь прочно, что пережили века.

Романизированных кельтов покорили новые завоеватели, явившиеся с востока. Холм, господствующий над окружающими землями, недолго пустовал — слишком уж привлекательными показались новым хозяевам крутые обрывистые склоны. На древнем фундаменте возвели жилое строение, нарастили старые стены свежей кладкой. Так возник замок Игмор… С тех пор холмом владела одна и та же семья, а укрепление росло и росло. Пологий склон с единственной удобной дорогой перерезал ров, вершину увенчали стены с башенками и барбаканами… Кстати, когда новые владыки Игмора рыли погреба, обнаружилось немало занятных вещичек, напоминающих о древних преданиях.

Ubi sunt, qui ante nos in mundo fuere?..[3] Но прежние легенды постепенно были забыты, вытеснены новыми историями, благо господа Игмора весьма скоро прославились воинственным неуживчивым норовом. По собственному произволу они распоряжались в округе, не подчиняясь королевским наместникам, никто не смел прекословить этим грозным сеньорам, никто не мог противостоять им в бою… но могущество Игморов пошло прахом, когда в один день сгинули и повелитель замка на холме, и его единственный сын. При новых владельцах, потомках младшей ветви Игморов, замок обветшал, штукатурка в главном зале осыпалась, обнажив римскую мозаику, стены рва обвалились, кровля паласа прохудилась… Однако сами бароны не забывали истории рода. То один, то другой Игмор пытался вернуть прежние деньки и покорить земли, что видны с башен старинного замка, — без особого успеха.

Положение изменилось, когда бароном стал Фэдмар — сеньор воинственный, решительный, вспыльчивый и весьма предприимчивый. Он заставил соседей припомнить легенды о свирепых непобедимых Игморах… Рано овдовев (на этот счет также имелось родовое предание — дескать, баронессы Игмор никогда не бывают вдовами, они всегда умирают прежде супругов), Фэдмар Рыжий полностью отдался единственной страсти — разбою, который именовал «поддержанием фамильного престижа». При этом воинственном сеньоре Игмор снова стал знаменит, дружина увеличилась, старые укрепления были полностью восстановлены. Впрочем, барон выказывал совершенное равнодушие к роскоши и комфорту, он даже не озаботился заново покрыть штукатуркой стены зала, где проводил большую часть жизни, пируя с солдатами после очередного набега либо готовясь к новому дерзкому предприятию… Возможно, ему даже нравились изображенные на римской мозаике полуобнаженные мужчины и женщины, отправляющие некий варварский обряд…

Эта мозаика стала первым воспоминанием баронета Отфрида Игмора.

Когда Отфрид лишился матери, ему было четыре года. Единственное событие, касающееся этой женщины, сохранилось в памяти баронета — он, совсем маленький, держит баронессу за большую теплую руку и разглядывает мозаику, на которой сплетаются в странных позах полуобнаженные тела. Мальчик спрашивает:

— Что они делают, мама?

— Не смотри, сынок, — хрипловатым голосом отвечает женщина. Она больна, она всегда прихварывает. — Это еретическое изображение. Фэдмар, когда же наконец ты велишь замазать богохульство?

— Непременно, дорогая, непременно… — бормочет барон.

Он — огромный, лохматый — натягивает подшлемник, шуршит ремнями снаряжения. Рядом топчется оруженосец, нынче предстоит поход. Барон принимает из рук парня шлем, торопливо целует жену в щеку и уходит, громко звеня доспехами; его не интересует ничего, кроме предстоящей драки. Баронесса провожает супруга пустым взглядом и удаляется, ее широченные юбки подметают старинный римский мрамор пола. Отфрид остается один. Как всегда, один. Мальчик разглядывает мозаику, его смущает странная картина: люди на стене не то обнимают друг друга, не то сражаются. Отфрид уже знает, что такое «сражаться», он видел, как тренируются солдаты отца во дворе Игмора, а однажды наблюдал за настоящей схваткой — на их замок напали соседние сеньоры. Баронету было велено сидеть в спальне, но он не утерпел, выглядывал в окно. Он уже знает — когда сражаются, льется кровь, это некрасиво и грязно. На картине нет крови, все чистенькие, неестественно изящные. Тела гладкие, пропорциональные, вовсе не такие, как у солдат отца и тех женщин, что живут в замке. Слишком красивые, слишком… На этом воспоминание обрывается. Отфрид помнит собственное недоумение от того, что нет крови на неправдоподобно гармоничных обнаженных телах. Помнит, какие широкие юбки у баронессы — из-за этих юбок мальчику никак не прижаться к материнской ноге… Еще помнит нетерпение отца — Фэдмар торопится в набег. Больше — ничего.

После смерти матери маленьким баронетом никто особо не занимался и никто не называл его Оти — только Отфридом. Фэдмар, совершенно увлеченный войной с окрестными господами, почти не обращал внимания на сына, разве что одобрительно хрюкнул, когда застал малыша во дворе упражняющимся с отцовским кинжалом… да еще неодобрительно хрюкнул, когда обнаружил Отфрида пьяным на общем пиру. Барон справлял с латниками удачное завершение очередного набега, мальчишка (тогда ему было девять) пробрался в зал и сел в нижнем конце стола — там, среди конюхов и пастухов, не нашлось никого, кто решился бы сделать мальцу замечание, так как старшие, облеченные авторитетом вояки сидели с бароном в верхнем конце, спиной к богохульной мозаике. В общем, Отфрид успел попробовать вина, прежде чем был замечен отцом, и запомнил странное чувство, когда перед глазами все плывет, а голые люди на стене будто оживают, они движутся, подмигивают Отфриду и зовут в свой хоровод. Тени дрожат, тени пляшут, тени ползут, подбираются к ногам, ластятся и льнут…

Фэдмар не стал гнать мальчишку из-за стола или отчитывать при всех — сделал вид, что недоволен лишь местом, которое выбрал Отфрид. И во время следующего пира усадил сына поближе. Много пить, впрочем, не разрешал — пока не набрался сам. Пьяный Фэдмар воспринимал действительность иначе, нежели трезвый.

После того памятного застолья барон будто вспомнил, что у него есть сын, и время от времени стал заниматься тем, что можно считать «воспитанием», то есть свозил парнишку в город к портному, чтобы заказать наконец одежду по росту, а также велел двум солдатам постарше учить Отфрида фехтовать и держаться в седле. Когда Фэдмар впервые взял сына с собой в набег, мальцу было одиннадцать лет.

Дельце тогда было плевое, сущая ерунда — должно быть, поэтому барон и взял сынишку, чтобы получил боевое крещение, не подвергаясь особому риску.

Фэдмар собирался проучить обнаглевшего соседа, а для этого разорить пару его арендаторов. Под «наглостью» можно было понимать все что угодно, поскольку барон никогда не утруждал себя поисками повода, если собирался развлечься. В конце концов, можно было понимать и таким образом, что владеть землями, которые видны с башен Игморского замка, — уже достаточная наглость.

За три часа до рассвета Фэдмар разбудил сына и велел выходить. Отфрид побрызгал в лицо холодной водой, наскоро растер влагу по щекам грязным полотенцем (чистых полотенец в Игморе уже давно не бывало) и, застегивая на ходу проклепанную куртку бычьей кожи, спустился во двор, где уже гремели доспехами солдаты. Несколько факелов освещали двор. Конюхи, угрюмые и заспанные, вывели лошадей, баронет проверил подпругу и взобрался в седло. Завизжали барабаны механизма, загремели цепи, Фэдмар выругался — мост медленно пошел вниз, со стуком опустился на раздолбанные бревна, вбитые на внешней стороне рва для укрепления осыпающегося берега. Мальчишка-конюх с факелом побежал по мосту, топоча босыми пятками… и наконец кавалеристы потянулись гуськом наружу.

Отфрид ехал за отцом и зевал. Мыслей не было, даже любопытства баронет не ощущал. Он еще не вполне проснулся.

Латник, чей конь сошел с моста последним, принял у конюха факел, мальчишка опрометью побежал обратно. С лязгом и скрежетом заработали лебедки, поднимая мост. Оглядываться никто не стал — плохая примета. Фэдмар отдал приказ — и полтора десятка всадников поскакали в ночь. В руках первого горел факел, рыжие клочья уносились назад и умирали во тьме. Звенели кольчуги, гулко топали копыта. Позади трепетал огонь в руках замыкающего. Проскакали по дороге, минуя земли Игморов, потом свернули на тропу, чтоб обогнуть чужой замок по широкой дуге. Колонна въехала в лес, там Фэдмар придержал коня, сбавляя ход.

На опушке барон свистнул, пуская жеребца галопом. Уже начало светать, из низин поднимался туман, и в сером предутреннем свете хутор — цель вылазки — казался нарисованным углем на холстине.

На свист отозвались хриплым лаем псы, солдаты Игмора рассыпались цепью и понеслись следом за сеньором к строениям. Отфрид отстал, его лошадка была не такой быстрой, поэтому баронет достиг окруженного изгородью подворья позже других. Он видел, как отец заставил коня совершить гигантский прыжок и перемахнул невысокий забор, латники, придерживая коней, поскакали вокруг, вскоре ворота распахнулись, и солдаты, гремя оружием, устремились внутрь, на подворье. Отставший Отфрид заметил, как бородатый мужчина с мечом в руке перемахнул плетень и помчался к зарослям. Двое солдат пустили было коней следом за белой рубахой, хорошо различимой в сумерках, но Игмор остановил их окриком. Баронет уже знал, что убивать владельца хутора не планируется, отец собирался переманить его к себе на службу. Отфрид не спеша въехал во двор. Там хозяйничали солдаты — выгоняли из хлева орущую скотину, трое, спешившись, бросились в дом. Быстро вернулись, один тащил за волосы женщин, молодую и старую, другой волок мальчишку лет семи.

— Отпусти! — бросил барон.

Солдаты послушно отступили от пленников. Старухе Фэдмар объявил:

— Скажешь сыну, что жену и дитя сможет получить в целости и сохранности после того, как принесет мне присягу. Лучше служить Игмору, чем трусливым Лоренетам.

Старуха плюнула под копыта Фэдмарова коня, барон расхохотался.

— Собирайте барахло! — велел он латникам. — Уходим.

Солдаты согнали овец; загрузили в телегу, что попалось более ценного, усадили туда же хнычущую женщину с мальцом и покинули ограбленное подворье. Старуха, мать хозяина, стоя в воротах, бранила проезжающих мимо латников. Отфрид, слыша проклятия, втянул голову в плечи.

Обратно двигались медленно, отягощенные добычей. Отфрид как младший ехал позади и подгонял блеющих овец. Сбежавший парень наверняка успел добраться до замка сеньора и попросить о помощи, так что спешить не имело смысла, осторожность теперь была предпочтительнее, чем неосмотрительная суета. И в самом деле, когда кавалькада, миновав лес, выехала на дорогу, со стороны замка Лоренетов показались всадники. Солнце поднялось достаточно высоко, на стальных шлемах и наплечниках играли блики. Фэдмар велел троим солдатам и баронету продолжать движение, а сам с остальными развернулся против преследователей. Игморские кавалеристы выстроились поперек дороги. Чужаки придержали коней. Отряды простояли друг против друга несколько минут, затем сеньор Лоренета дал своим знак отступить.

После этой вылазки барон стал усаживать Отфрида по правую руку от себя за столом. Больше пьяному баронету не мерещилось движение на римской мозаике, потому что теперь он сидел в верхнем конце стола спиной к картине.

Владелец ограбленного хутора вскоре явился в Игмор — привез выкуп. Перейти на службу к барону он отказался наотрез — мол, служит Лоренетам и желает впредь хранить верность господам. Отфрид из-за отцовской спины смотрел, как мужчина кусает усы и опускает глаза, избегая взгляда Фэдмара. Волнуется за жену и сына, значит. Отфрид не понимал происходящего, не понимал, из-за чего так переживает этот человек… В конце концов Игмор расхохотался и велел парню забрать жену с ребенком без выкупа.

— Ладно, — заявил барон, — верность сеньору — это неплохо. Это было бы даже очень славно, когда б верность не являлась глупостью. Твои Лоренеты не защитили вассала, верно? Даже не попытались отбить пленников, а? Помнишь встречу на дороге? Лоренеты — трусы, и хранить им верность не умно. Служил бы ты мне, парень, тогда преданность сеньору имела бы смысл, потому что я не оставляю верных вассалов без поддержки. Забирай семью и подумай над моими словами… Твой Лоренет недостоин такого вассала.

За этим набегом последовали другие. Фэдмар методично наносил ущерб соседям, откровенно насмехаясь над их трусостью. Иногда кого-нибудь и убивали — для острастки. Не всегда дело заканчивалось мирно, стычки случались, но очень редко: барона боялись и предпочитали бегство сопротивлению.

Вскоре Отфрид научился разбираться во взаимоотношениях Игмора с владельцами окрестных земель — следует заметить, что разобраться было несложно. Все без исключения соседи числились врагами, со всеми отец находился в состоянии войны. Как-то, выбрав минуту, когда Фэдмар пребывал в благодушном настроении, сын поинтересовался, какой смысл в этом противостоянии.

— Семейная традиция, Отфрид, — ответил барон, запуская скрюченные пальцы в бороду. — Были времена, когда вся округа принадлежала нам, Игморам. С этого холма мы правили провинцией… все трепетали при упоминании нашего имени, потому что никто не мог противиться твоим предкам, сынок. Болтали о заколдованных доспехах и волшебных мечах, а я думаю: все дело вот в чем! — Фэдмар выпростал руку из дремучих зарослей на подбородке и постучал пальцем по лбу. — Наши пращуры знали, когда обмануть, а когда сдержать клятву. Умели напасть, когда враг слаб, и выждать, когда он силен. Я и сам так поступаю. А соседи — дураки и трусы. Они недостойны собственных титулов.

— Да, батюшка.

— Славные деньки миновали, — продолжал барон, — когда сгинул глава рода… Но я верну доброе времечко! И вся округа снова станет кланяться Игморам! Ты думаешь, к чему эти вылазки? Мы щиплем соседей за бока, переманиваем лучших людей… Понемногу, по чуть-чуть… Мое войско растет, казна пополняется. Когда-нибудь, а верней сказать, довольно скоро мы начнем брать приступом их замки… если они не признают нашей власти добровольно. Смотри, что делаю я, и запоминай. После бароном Игмором быть тебе, и тогда ты закончишь начатое. Все будут кланяться нам, Игморам. Вся земля, которую можно окинуть взглядом с верхушки донжона, будет нашей! Ты понял, Отфрид?

— Да, батюшка. А что изображает мозаика в зале? Это как-то связано с Игморами, с нашим прошлым?

— Нет, сын, это осталось от язычников. Игморы поселились на холме позже. Не забивай голову ерундой, думай о власти.

Отфрид кивнул и послушно задумался. Оказывается, Игморы не вечно властвовали над здешними землями. Были владыки до них… и будут после? Нет! Юный баронет полагает иначе — Игморы пришли навеки. Их власть, начавшись однажды, не прекратится никогда. Отец тоже не понимает — он собирает мощь по крупице, по песчинке, по зернышку… Как скучно! Когда Отфрид возмужает и станет бароном Игмором, он будет действовать иначе. Власть следует брать сразу, целиком, одним ударом — как древние Игморы! Он, Отфрид, понимает предков куда лучше, чем отец. Его, Отфрида, время придет. Скоро.

Потом минутный порыв прошел, мысль о могуществе спряталась, затаилась где-то в глубине памяти, но не исчезла совсем.

Отфрид упражнялся в фехтовании и верховой езде, участвовал в вылазках с солдатами отца, пировал, сидя спиной к старинной мозаике. Иногда играл — если никто не видел. Странные мысли, что-то вроде воспоминаний о будущем, являлись лишь изредка, когда юный Игмор засыпал, — тревожили, манили, будоражили, причиняли легкое беспокойство… и улетучивались поутру, подобно рассветному туману. Или подобно древним теням Игмора, прячущимся с восходом в темные закоулки.

Миновало никак не меньше года после первого «дела», в котором участвовал баронет, когда Игморам напомнили о том ерундовом набеге. Как-то у ворот замка затрубил рожок, солдаты и конюхи засуетились. Отфриду тоже стало любопытно. Парень поднялся на башенку — взглянуть на причину переполоха. На противоположном берегу рва всадники в красных и синих одеждах поверх блестящих лат рассматривали игморские ворота. Трубач, надувая щеки, непрерывно дудел, а знаменосец высоко держал значок с гербом его светлости графа Оспера — королевского наместника в провинции.

Завизжали лебедки, цепи с хриплым лязганьем потекли с барабанов — мост пошел вниз. Отфрид поглядел через плечо назад — во дворе собрались латники отца, и сам барон, накинув плащ, уже ставил ногу в стремя. Тяжело уселся в седле и, едва мост с гулким грохотом опустился, двинулся навстречу пришельцам. От группы в красном и синем отделился воин с роскошным плюмажем на шлеме, поехал навстречу барону. В центре моста всадники поравнялись. Красавец поклонился, Фэдмар кивнул в ответ. Отфрид навострил уши, но оба молчали. Гость вручил отцу пергаментный свиток, с которого свешивались на шнурках разноцветные печати, еще раз поклонился и развернул коня — не без труда развернул, так как мостик вовсе не широк. В уверенной повадке пришельца чувствовался большой опыт, этот франт был умелым кавалеристом, ему удалось выполнить маневр достаточно ловко. Поравнявшись со своими, красавец махнул рукой, свита развернулась и под визг рожка двинулась прочь.

Барон, не глядя вслед удаляющейся кавалькаде, перерезал шнурок и встряхнул пергамент, разворачивая. Пробежал глазами текст, скомкал письмо и сунул в карман. Затем пересек мост, развернул коня на берегу и поехал в замок. Отфрид бросился вниз, чтобы узнать новости. Когда копыта баронского коня гулко застучали в портале, солдаты налегли на лебедки, поднимая мост.

Во дворе Фэдмар поглядел сверху вниз на сына и велел:

— Тащи в кабинет перья и чернильницу да прихвати пергаментов побелей.

В комнате, гордо именуемой кабинетом, упомянутых предметов Игмор не держал, зато там всегда хранился запас вина.

Баронет кивнул и умчался — он расспросит отца в кабинете.

Когда Отфрид, груженный письменными принадлежностями, появился в комнате, Фэдмар уже был там. Развалившись в кресле, барон снова читал послание и бранился, поминая родословную проклятых Лоренетов, к предкам которых причислял псов, ослов, свиней и так далее — целый зверинец. Отцовская версия происхождения владельца соседнего замка Отфриду была давно известна, поэтому паренек выслушал поток сквернословия не моргнув глазом. Наконец Фэдмар швырнул пергамент на стол, так что украшающие письмо печати громко затарахтели, и объявил:

— Проклятые трусы!

— Лоренеты, батюшка? — подхватил Отфрид. Он знал, что отцовское красноречие требуется поддерживать короткими репликами. — Но ведь гонец не от них? Это графский герб?

— Да, Отфрид, нас почтил посланием его светлость Оспер. Треклятые Лоренеты, сучье отродье, принесли ему жалобу. Помнишь того парня, у которого мы прихватили бабу с гаденышем? Я ведь отпустил их, волоса на голове не тронул! Ч-черт, даже это припомнили. А вообще, список претензий большой.

Барон умолк, и Отфрид осторожно вставил:

— Да, батюшка. Список и должен был оказаться большим. Мы не сидим сложа руки.

— Верно, клянусь шпорами! — вскричал отец. — Список должен быть велик, и, ручаюсь, вскоре он пополнится! Лоренеты дорого заплатят мне за эту подлость! Жаловаться графу! Тьфу! Вот слизняки! — Барон, ворча, полез под стол и извлек кувшин. Встряхнул, выдернул зубами пробку. — Ладно, Отфрид, ты можешь идти. Мне надо сосредоточиться над посланием.

Последние слова Фэдмар произнес, наклоняя горлышко кувшина над серебряным кубком. Полилось вино.

— Письмо графу? — спросил Отфрид, раскладывая перед отцом пергаменты, чернильницу и футляр с перьями.

— Нет… — Барон сделал первый глоток, подумал, допил вино и кивнул: — Ступай!

Отфрид повернулся и пошел прочь, за спиной снова раздался плеск — барон наливал вторую порцию.

Теперь Отфрид задумался над тем, что в мире существуют и иные силы, помимо дружины отца и солдат соседей. Есть граф… Барона Фэдмара заметно беспокоит вмешательство этого вельможи в распрю с Лоренетами. Но граф — наместник короля, а его величество, конечно, куда могущественнее Оспера. Мир чересчур велик и сложен — есть в существующем порядке вещей нечто неправильное. Гораздо проще делить Вселенную на замок Игмор — и прочее. Делить людей на Игморов — и слуг. Когда-нибудь так наверняка и обернется. Наверняка.

К обеду отец не вышел — должно быть, увлекся сочинением письма, так что Отфриду пришлось сидеть одному во главе стола у стены, украшенной мозаикой. Было любопытно, что затевает барон, но Отфрид не беспокоился — по крайней мере имя адресата он сможет вызнать, когда станут снаряжать нарочного.

Гонец уехал на следующий день, да не один, а в сопровождении трех латников. Это было удивительно: никогда прежде отец не проявлял такой заботы о бумагах. Стараясь не подать виду, что заинтересован, Отфрид крутился поблизости, пока конвой снаряжался и седлал коней. Наконец прозвучал пункт назначения — замок Эрлайл. Название показалось знакомым, но кем приходится отцу адресат, юный баронет не припоминал.

Из разговоров Отфрид понял, что граф Оспер вызывает отца на суд. Истцы — не только Лоренеты, но и еще кое-кто из соседей. Лоренет же выступит представителем группы жалобщиков. Баронет видел, что отец волнуется, и старался пореже попадаться ему на глаза.

Через три дня вернулся посланец и привез письмо от господина Эрлайла. Барон нетерпеливо вырвал пергамент из рук гонца, прочел и немедленно просветлел лицом. Тогда Отфрид, набравшись смелости, попросил взять его с собой в Мерген на графский суд. Барон согласился и объявил:

— Как бы там ни было, Эрлайл выручит. Он сумеет что-нибудь придумать, вот увидишь. Да он уже придумал, клянусь хвостом Сатаны! Поедем вместе, конечно! Это окажется даже поучительно для тебя, Отфрид. Поглядишь на графа, да и на соседей забавно посмотреть, когда они вместе. Не будь меня, псы перегрызлись бы между собой… но когда рядом волк, свора скулит в лад.

Хотя барон и надеялся на этого Эрлайла, сын замечал, что Фэдмар все же обеспокоен предстоящим судом. Во всяком случае, собирался Игмор весьма тщательно, целый день подбирал платье, послал за портным в Трибур, ближний городок — подогнать костюм Отфриду, так как «малец успел вырасти из прежнего тряпья». Баронет, как и любой мальчишка на его месте, радовался всякому свидетельству собственного взросления, но, честно сказать, он был не слишком рослым для своего возраста. Неоднократно Фэдмар Рыжий сетовал, что сынок пошел в мать, тонковат в кости. Сам-то старший Игмор был мужчиной крупным и в плечах широким…

Неделей позже сборы были окончены. Между прочим, Фэдмар велел оруженосцу упаковать полный доспех. Из отцовских слов Отфрид понял так, что это посоветовал таинственный Эрлайл, но для чего могут понадобиться латы — оставалось неясным. Впервые баронет видел, что грозный Игмор слепо подчиняется другому человеку. Кто этот господин? Воображение рисовало огромного великолепного воина…

Отфрид старательно, затаив дыхание, вытерпел все примерки, чтобы портной как можно лучше скроил и подогнал по фигуре новый камзол и брюки. Не вертелся и даже носом не шмыгал. Хотелось не ударить лицом в грязь перед графом, да и перед Эрлайлом, которого так уважает отец.

Наконец все было готово, Фэдмар в последний раз велел сенешалю смотреть в оба, пока господа отсутствуют, наорал на выстроившихся во дворе латников, чтоб держались настороже, грозно оглядел свиту — отборных солдат, надевших по случаю выезда в столицу графства лучшие доспехи и плащи… Взвыли лебедки, загрохотал мост. Конвой выступил в Мерген.

Город, где обитал граф Оспер, поразил Отфрида. Огромный богатый Мерген, обнесенный могучими стенами, — не чета маленьким городишкам, расположенным поблизости от Игмора. Высокие дома с большими застекленными окнами, многолюдные рынки, толчея на узких улицах… Фэдмар уверенно ехал во главе конвоя, а оробевший баронет старался держаться поближе к отцу и вовсю вертел головой, разглядывая мергенские диковины. Выехали на обширную площадь, на другом конце которой высилась громада графского отеля. Отфрид впился взглядом в богато изукрашенный фасад, с удивлением осматривая колонны и барельефы — невиданная роскошь, куда как великолепное здание, даже в сравнении с замком Игмор, который прежде баронет считал вершиной архитектурного мастерства и роскоши…

У Отфрида была возможность как следует разглядеть прекрасный фасад, так как Фэдмар провел свиту вдоль здания, обогнул отель и въехал во двор. Здесь все было обычно — склады, конюшни, сараи… разве что прислуга одета богаче, чем в родном замке. Игмор назвал себя, гости спешились.

— Отфрид, познакомься с нашим родичем Эрлайлом! — рявкнул отец.

Парнишка, ожидавший увидеть грозного великана, был разочарован — перед ним стоял худощавый невысокий мужчина весьма болезненного вида, бледный, с тяжелыми мешками под глазами, непрерывно кривящий тонкие бледные губы.

— Это твой дядя Удвин Эрлайл, — со значением произнес барон.

Отфрид понял, чего от него хотят, и старательно поклонился обретенному родичу. Тут только до него дошло — это родня по материнской линии! Девичья фамилия матери — Эрлайл.

То, как отец обращается к родичу, удивило Отфрида. Обычно барон Игмор бывал грубым и нахальным, к тому же уважал только силу — тем не менее с хлипким Удвином он был вежлив и едва ли не почтителен. Осторожно обнял тщедушного Эрлайла и заговорил вполголоса:

— Ну, как здесь дела, кузен? Они уже роют мне могилу?

Родич пожал плечами:

— На этот раз Леверет уверен в успехе. Тебя его светлость нынче даже не пригласит отужинать, вот увидишь.

Фэдмар, притворяясь печальным, вздохнул:

— Да, кузен… но, надеюсь, с твоей помощью мне снова удастся выпутаться. Ты ведь поможешь мне, верно?

— Я постараюсь. Но… ad impossibilia nemo obligatur.[4]

Отфрид подумал, что этот родич, в отличие от лицемера Игмора, говорит искренне — он в самом деле постарается помочь барону… и в самом деле не уверен в успехе. Отец-то всего лишь притворяется, что озабочен и опечален, это он нарочно, чтобы Эрлайл сжалился. Со стороны сцена выглядела комично — здоровенный барон мнется перед невзрачным Удвином и как будто старается стать меньше ростом, чтобы не нависать так над родичем, от которого ждет помощи… Почему-то баронет решил, что Эрлайл видит отца насквозь, со всеми его незатейливыми хитростями, однако принимает условия и готов подыграть.

— Откровенно говоря, на тебя вся надежда… — бубнил Фэдмар.

— Ладно, — кивнул Удвин, — я же сказал: постараюсь. Ты приготовил список, о котором я просил?

— Да, вот он.

Суетясь без нужды, барон торопливо полез в поясной кошель, вытащил сложенный вчетверо пергамент и вручил родичу. Тот наскоро пробежал список глазами и поморщился — в который уже раз. Пожевал тонкими губами и вынес вердикт:

— Маловато. Ничего, что-нибудь придумаем… Audacter calumniare, semper aliquid haeret…[5] Ну ладно, идем, провожу тебя и твоих людей в отведенные нам покои. Скажи солдатам, чтобы сидели тихо и не навредили нам неуместной выходкой.

Последняя фраза была произнесена нарочно громко, дружинники услышали, так что барону только и осталось, что сопроводить пожелание кузена Удвина грозным взглядом.

Дворяне и сопровождавшие их латники зашли с черного хода в графский дворец. По дороге все помалкивали, Отфрид старался не глазеть по сторонам, шагал чинно и держался скромно, как и подобает юному дворянину хорошего рода. Пока они пересекали заднюю часть здания, сохранять спокойствие было несложно, но потом… Паренек дал себе слово, что как только станет бароном, непременно переиначит все в замке — велит украсить и заново отделать родовое гнездо, да так, что Игмор великолепием не уступит этому богатому дому.

Покои, отведенные ответчикам, были вполне комфортабельны — анфилада светлых просторных комнат. Чистота помещения была Отфриду в диковинку…

Фэдмар огляделся и задумчиво поскреб бороду.

— А что, кузен, как ты полагаешь, нет ли здесь каких-то тайных ходов? — громко спросил барон. — Или, допустим, секретных дверей?

Теперь, когда все было сказано, Игмор перестал притворяться, будто растерян и напуган предстоящим судом.

— Думаешь, кому-то придет в голову подослать убийц? — так же нарочито громко отозвался Удвин. — Нет, вряд ли. Ведь здесь мы — гости самого графа! Если бы кому и захотелось провернуть что-либо в таком роде, его светлость непременно разыщет и покарает убийцу, нарушившего святость его гостеприимства. Он ведь не захочет держать ответ перед его величеством — сам посуди!

Потом маленький Эрлайл еще раз огляделся и добавил шепотом, так тихо, что стоящий поблизости Отфрид едва расслышал:

— А вот подслушивать вполне могут. Taceamus igitur![6]

Намек был понятен, о делах здесь говорить не следовало, во всяком случае — говорить громко.

Ужин гостям подали туда же, в их покои. Когда стемнело и графские слуги принесли свечи, стали слышны приглушенные стенами звуки веселья. Фэдмар поймал за рукав лакея и тот, не смущаясь, пояснил: его светлость пирует с истцами. Симпатии вершителя правосудия были, таким образом, явлены недвусмысленно. Однако Фэдмар и Удвин только обменялись улыбками — как раз о таком обороте Эрлайл предупредил барона еще во дворе сразу по приезде.

Отфрид вертелся поблизости от старших и ловил каждое слово, он ничего не понимал в происходящем, однако лезть с расспросами не решался. Завтра все прояснится само собой. Да и к чему волноваться, если отец с дядей спокойны?

Поужинали господа тем, что привезли с собой — на этом настоял Эрлайл.

— Отравить нас, конечно, не решатся, — рассудил он, — но если тебе подсунут слабительного, как ты будешь выглядеть перед его светлостью?

— Ты в самом деле полагаешь… — Барон почесал затылок и с сожалением поглядел на присланную графом снедь. Потом со вздохом заключил: — Ладно, отдам солдатам. Парням сегодня повезло…

Впрочем, голодным никто не лег — предусмотрительный Эрлайл, оказывается, прихватил вдоволь провизии. Сам он почти не ел, грыз сухари, запивая из фляги, в которой, заподозрил Отфрид, было отнюдь не вино. Странный родич, странный… Совсем не похож на дворян, каких юный баронет знавал до сих пор.

Наутро господа собрались, Отфрид надел лучший костюм — тот самый, заботливо перешитый портным из старых парадных одеяний. Отец удивил баронета тем, что расчесался и даже попытался привести в порядок клочковатую бороду, чего за Фэдмаром отродясь не водилось… Волнуется все-таки, решил Отфрид. Солдаты, которым на суд идти не нужно было, тоже выглядели встревоженными. Никто, кстати, не жаловался на недомогание.

Отфрид робко заметил, подергав отца за рукав:

— Смотри, все наши здоровы, никакого слабительного не подсыпали.

— Значит, они настолько уверены в успехе, что не озаботились прибегнуть к специальным средствам, — отозвался дядя Удвин.

Тщедушный родич тоже переоделся и выглядел очень элегантно. В сравнении с богатым костюмом болезненно-желтое лицо Эрлайла выглядело еще более жалко, чем накануне.

Появился слуга в синем и красном, сообщил, поклонившись: его светлость отправился к заутрене — помолиться, а затем исповедаться, дабы с чистой совестью вершить суд; после службы состоится слушание дела, пусть господин Игмор будет готов — его вскоре пригласят.

Отец с дядей сели на лавки, Игмор принялся фальшиво насвистывать, Эрлайл — отбивать такт тонкими пальцами на рукояти меча. Отфрид тоже пристроился в углу и разглядывал извилистую трещину на потолке. Если склонить голову набок и смотреть сквозь ресницы, трещина напоминает дракона, а если широко раскрыть глаза и глядеть прямо, то совсем непохоже. Солдаты в соседней комнате притихли — должно быть, опасались привлечь внимание господина, когда тот нервничает.

Наконец сине-красный слуга явился снова и предложил следовать за ним. Фэдмар встал, переглянулся с родичем, тот пожал плечами… Отфрид пригладил складки камзола, поправил пояс, оттянутый слишком громоздким для хлипкого паренька мечом, и пристроился за старшими. В дверях Эрлайл пропустил племянника вперед, а сам подозвал оруженосца и отдал некие распоряжения. Что именно приказал своему человеку дядя, баронет из коридора не расслышал.

Слуга проводил их по галереям в другое крыло дворца, туда, где располагался зал. Подвел к украшенному витыми колоннами порталу, трижды громко стукнул и распахнул массивные створки. В зале стоял многоголосый говор, это было слышно даже из-за закрытых дверей, но, едва сине-красный постучал, стало тише.

Отец, следом Эрлайл, а за старшими и Отфрид двинулись в зал. Пока они входили, глашатай густым басом представлял ответчиков:

— Господин Фэдмар, барон Игмор, владетель Мэнса, сеньор Оквиля и Трейса, пожизненный судья Тренестрента, почетный член совета Рейкта…

Бас перечислял названия и титулы, являвшиеся ныне пустым звуком и свидетельствовавшие разве что о былом величии рода, к сегодняшнему дню утраченном.

— …с сыном! — заключил глашатай.

Имя баронета не прозвучало, что также являлось косвенным свидетельством пренебрежения, оказываемого холуями графа Оспера ответчикам. Слуги знают мнение господина и действуют в соответствии с хозяйским настроением.

Вслед за Игморами пришел черед Эрлайла, перечень его титулов оказался раза в три короче, чем у Фэдмара, но тоже вполне солидным. Тем временем Отфрид осторожно выглянул из-за спин старших родичей, и от горькой несправедливости сжалось сердце: зал был полон людей, чье предназначение — служить Игморам, но сегодня эти ничтожные человечки надувались от спеси при виде его, баронета Отфрида, при виде его скромного костюма, его старых потертых ножен… Они ухмыляются, предвкушают расправу… Мальчик сам не заметил, как рука сжала рукоять оружия. Придет час… Придет час, и все они заплатят за это унижение! Отфрид заставил себя разжать пальцы, вытянулся во весь свой невеликий рост и расправил плечи. Не сегодня, так потом — эти людишки обречены. Он отомстит, и чем дольше придется ждать, тем более жестокой будет месть Игмора. И еще одна мысль: отец действует неверно, отщипывая по кусочку силы и власти, которыми незаконно владеют чужие. Их слишком много в этом зале, если брать у них понемногу — не хватит жизни десяти поколений Игморов! Когда он, Отфрид войдет в силу, он станет действовать иначе. Он повергнет всех одним ударом. И тогда мир придет в равновесие — в нем будут лишь Игморы и слуги Игморов. Так будет правильно!

Подавив раздражение, Отфрид оглядел зал. В центре, спиной к высоким окнам восседал сам граф Оспер. Крупный мужчина с аккуратно подстриженной черной бородкой, утопающий в шитых золотом одеяниях синего и красного цветов, его окружают приближенные и телохранители. Разумеется, вассалы с прислугой также были наряжены в цвета сеньора. Поскольку расположился Оспер на подиуме и его кресло, напоминающее трон, было самым высоким, выходило, что золотой обруч с тонкими зубцами, символ графского достоинства, венчает красно-синий холм. По правую руку от Оспера находились места истцов — там расселись Лоренеты и прочие сеньоры, что принесли жалобы на Игмора. Слева также были приготовлены ряды сидений, однако они пустовали. Им суждено оставаться незаполненными до конца разбирательства, ибо ответчиков представляют лишь трое — отец и сын Игморы да Эрлайл.

Оставшееся пространство было заполнено скамьями и рядами кресел. Скамьи — для простолюдинов, жителей Мергена, пожелавших полюбоваться редким действом. Кресла — для персон поважнее, их заняли дворяне, не участвующие в распре. Старательно сохраняя показное спокойствие, ответчики прошли к отведенным им местам. Конечно, по сравнению с многочисленными истцами они выглядят сейчас довольно убого, подумал Отфрид. Что ж, поглядим, с каким видом эти надутые господа будут покидать зал, в который наверняка вступали с гордым и важным видом. Баронет был уверен, что уверенность отца имеет основание. Наверняка этот невесть откуда взявшийся родич приглашен неспроста, под загадочными фразами, которыми обменивался с ним барон, что-то кроется… Что? Это Отфрид скоро узнает. Мальчик занял место позади старших и приготовился слушать. Он предположил, что сейчас последует перечисление титулов господ, представляющих противную сторону и это затянется надолго, но нет — должно быть, глашатай назвал истцов, пока Фэдмар с союзниками следовал в зал. Так что сразу перешли к делу.

Глава семейства Лоренетов, краснощекий и толстый, поднялся, разгладил пышные усы и принялся бубнить, перечисляя многочисленные обиды, которые учинил ему и его соседям зловредный Фэдмар, барон Игмор. Голос толстяка был слаб, его слова вряд ли долетали до задних рядов, но граф Оспер кивал в такт, посверкивая золотом венца в разноцветных лучах, на которые был просеян витражами солнечный свет. Глядя на сеньора, кивали и окружающие графа сине-красные челядинцы. Впрочем, его светлость наверняка ознакомился со списком преступлений Игмора загодя и теперь вряд ли прислушивался. Лоренет бормотал и бормотал, монотонно и негромко. В задних рядах публики, не участвующей в судебном разбирательстве, уже слышались негромкие разговоры и скрип стульев — зрителям надоело. Да и союзники истца тоже, наверное, с трудом сдерживались. Об этом красноречиво говорили кислые гримасы на их лицах.

Наконец, когда шум в зале стал уже совершенно неприличным, Лоренет закончил свой перечень, поклонился графу и сел.

— Итак, — громко произнес его светлость, — что вы можете сказать, барон? Признаете ли, что совершили все, что описал господин Лоренет? Быть может, нам следует пригласить свидетелей?

После слов Оспера говор в задних рядах усилился, поскольку похоже было, что процесс идет к концу. Фэдмар встал и гулко откашлялся. Стало немного тише.

— Ваша светлость! Господа! Я прошу позволения моему родичу и союзнику благородному Эрлайлу выступать от имени ответчика!

Удвин поднялся. Зрители в задних рядах заелозили, гремя стульями — многие привстали, чтобы разглядеть рядом с могучим Фэдмаром невзрачную фигурку его родича. Оспер кивнул и поднял ладонь, жестом приглашая Эрлайла начинать. Тот поклонился графу, затем отвесил поклоны вправо и влево:

— Ваша светлость, господа…

Говорил Эрлайл негромко, но очень отчетливо. Публика притихла, навострив уши.

— Прошу меня простить. Я, признаться, не слишком внимательно прислушивался к перечню, что зачитал благородный господин Лоренет, но, зная кузена Фэдмара, не сомневаюсь: истец не только огласил деяния моего родича совершенно точно, но и многое опустил. Да, благородному господину Лоренету и другим благородным господам — тем, что сидят там, напротив, — новый поклон, — пришлось немало перенести от Фэдмара, ибо он горяч и вспыльчив. Клянусь мечом, они долго терпели, прежде чем осмелились хотя бы принести жалобу!

По мере того как Эрлайл говорил, в зале становилось все тише и тише. Потом раздалось несколько смешков.

Отфрид не верил своим ушам. Что такое говорит странный родич? Баронет покосился на отца — тот как будто доволен. Ухмыляется в бороду. Непонятно…

— Однако, — продолжал Удвин, — распря длится не со вчерашнего дня. Не знаю, с этого ли началось или с чего другого… Дед нынешнего Игмора, барон Унтрейт, был оскорблен прадедом присутствующего здесь господина Лоренета, и…

— О чем вы говорите? — недовольным тоном произнес граф. Вельможе казалось, что дело решено и ему вот-вот предстоит огласить приговор, но защитник завел странные речи.

— С вашего позволения, — не смущаясь тем, что его перебили, продолжал Эрлайл, — я готов зачитать список обид и оскорблений, нанесенных моим родичам Игморам Лоренетами, Гайсами, Торквельдами и прочими истцами. — Дворянин извлек из кармана свиток и высоко поднял его, давая длинному пергаменту развернуться. В зале снова послышались смешки.

— Постойте, постойте! — воскликнул Оспер. — Если господин Игмор имеет какие-то претензии к присутствующим здесь дворянам, он мог бы принести жалобу, как это сделали истцы.

— Увы, ваша светлость. Барон Игмор является вассалом его величества короля, а докучать сеньору мелкими просьбами считает неуместным. Как истинный дворянин, мой родич предпочитает подобные незначительные вопросы решать самостоятельно, не взывая к сеньору или местному правосудию. Итак, если позволите… — Эрлайл откашлялся и, поднеся список к глазам, близоруко сощурился.

— Постойте, дайте этот документ мне! — потребовал Оспер, протягивая руку.

По красно-синей пирамиде, увенчанной графской короной, прошло волнообразное движение сверху вниз, от последнего ряда отделился невзрачный субъект — должно быть, слуга низкого ранга, — подбежал к Эрлайлу и принял бумагу. Затем опрометью кинулся обратно и вручил документ кому-то у самого основания пирамиды, тот передал дальше… в конце концов пергамент оказался в руках Оспера. Вельможа развернул свиток и принялся читать.

В зале стало шумно, зрители обменивались впечатлениями — действо оказалось занимательным.

— Что это? — пробормотал граф. — Что за ерунда? Потрава посева… во время охоты… семь лет назад… на турнире оруженосец Гайса не уступил очереди у водопоя оруженосцу Игмора… тоже семь лет назад… А это… Пять лет назад? Оскорбил словом? Задержал гонца? Три года назад?

— Прошу прощения, ваша светлость, — печальным тоном произнес Удвин, и при его словах снова стало тише, гости прислушивались к негромкому голосу тщедушного защитника, — когда речь заходит о чести и достоинстве, мой родич не признает мелочей и не ведает срока давности. Оскорбление есть оскорбление! Мы с Фэдмаром будем весьма удивлены, если ваша светлость рассудит иначе.

Граф нахмурился. Задумался. Наконец произнес:

— Да, это так… но сегодня мы разбираем не обиды, нанесенные Игмору, а обиды, нанесенные им! Вот взять хотя бы это… нападение на вассала, похищение жены и ребенка…

— Да какое похищение! — рявкнул, поднимаясь, Фэдмар. — Ни малейшей обиды не нанесли. Игмор не сражается с женщинами и детьми! Да я!..

— Погоди, — осадил родича Эрлайл.

К удивлению Отфрида, отец послушно сел и затих. И снова заговорил дядя.

— Рискуя навлечь на себя немилость вашей светлости, — поклон графу, — я все же замечу, что нынче истцы и ответчик — не купцы или крестьяне, misera contribuens plebs.[7] Споры между благородными господами, если претензии взаимны, мы можем разрешить Божьим судом.

Удвин трижды хлопнул в ладоши — двери распахнулись, и в зал вступил оруженосец Эрлайла. Следом трое солдат Игмора внесли полный боевой доспех сеньора. Железо в их руках гремело и лязгало сочленениями, заглушая твердый стук подошв. Зал затаил дыхание. Латы выглядели угрожающе, от гладкой стали словно повеяло холодом.

Отфрида больше всего заинтересовали не перипетии судебного процесса, не аргументация сторон, даже не выражение лица графа Оспера, от которого, казалось бы, зависит исход тяжбы, — самым интересным было умение дяди Удвина увлечь зал, заставить, когда нужно, шуметь, а когда нужно, притихнуть. В этом было нечто сродни чуду — огромная толпа подчинялась мановению руки и негромкому слову тщедушного Эрлайла. Может, дядя — колдун? Может, он навел чары и волшебством заставил две сотни человек подчиняться его голосу и жесту? Вот сейчас, пока оруженосцы, гремя железом, шагают между рядами, зрители молча глядят на них.

— Да! — снова поднимаясь, рявкнул Фэдмар. — Я предлагаю решить наши тяжбы Божьим судом. Облачимся в доспехи, сядем на коней, возьмем оружие — и там, на ристалище, пусть Всевышний рассудит, кто прав!

Эрлайл улыбнулся, растягивая тонкие бледные губы. Зрители взвыли, предвкушая новое развлечение.

— Погодите! — перекрывая крики публики, возопил Оспер. — Если обиды, нанесенные господином Фэдмаром соседям, в самом деле велики, то в этом списке я вижу сущую ерунду, либо давние, давно забытые деяния!

Когда заговорил граф, шум унялся — отчасти.

— Я вынужден повторить, — повысил голос Удвин, — что для нас с Фэдмаром нет обид больших и малых, нет и срока, способного смыть обиду. Впрочем, если вашей светлости угодно, я готов зачитать оскорбления, произнесенные Лоренетом и другими сеньорами, сидящими на той стороне зала, не далее как вчера! На пиру у вашей светлости! И «поганый ублюдок» будет в моем списке самым безобидным! Мне зачитать перечень полностью?

Теперь весь зал заговорил. И участники процесса, и зрители, и свита Оспера спорили, кричали, размахивали руками.

— Довольно! — рявкнул Оспер. Вельможа покраснел, он был взволнован — да что там, граф пришел в ярость!

Зал притих.

— И мне странно, ваша светлость, — не унимался Эрлайл, — что вы не сдержали вассалов. Более того, сулили им поддержку. — Удвин вытащил из кармана новый пергамент, поменьше первого, и принялся неторопливо разворачивать.

— Довольно, — повторил Оспер, но уже без прежнего запала. — Нет нужды читать. Я признаю, что оскорбления были обоюдны…

Лоренет вскочил. Толстяк тяжело дышал, наливаясь малиновым румянцем.

— Ага! — взревел Фэдмар. — Значит, Божий суд! И Лоренет будет первым! Ну, держись, мешочек дерь…

Эрлайл с неожиданной силой дернул родича за рукав, так что верзила Фэдмар пошатнулся, и громко произнес:

— Кузен, не следует перебивать его светлость. Я уверен, граф сейчас произнесет справедливый приговор, и тебе не придется апеллировать к его величеству, нашему королю. — При этом он выразительно помахал своим документом.

После того как разбирательство было окончено, зрители, громко обсуждая занимательное действо, сгрудились у выхода из зала, истцы тоже торопливо направились к дверям, граф Оспер вполголоса спорил с дворянами свиты, а ответчики остались сидеть там же, на своих местах — ждали, пока схлынет толпа. Фэдмар, потянувшись, откинулся на спинку стула и заявил:

— Мне даже немного жаль, что его светлость не стал предлагать нам Божьего суда. Первым в списке истцов шел Лоренет, и я бы с удовольствием выбил из него…

— Кузен, не нужно жалеть, — с кривой ухмылкой перебил барона Эрлайл. — Не исключено, что тебе вскоре представится случай… Не нравится мне, как поспешно удаляются наши… э-э… оппоненты.

Игмор хохотнул и пояснил:

— А они всегда так удаляются — от меня.

— Кузен, мне вовсе не смешно. Я велел следить за Лоренетом и прочими… Посмотрим, посмотрим…

— Да брось, родич! — Фэдмар пребывал в прекрасном расположении духа. — Поедем ко мне, а? Устроим в Игморе пир, отметим удачное завершение дерьмового дельца! Дьявол возьми суды, я бы лучше сразился со всей этой сворой разом, чем препираться вот так на глазах Оспера. Поедем, а? Это будет праздник в твою честь, родич!

— Пир в мою честь? — Эрлайл наконец-то улыбнулся. — Это самое меньшее, чем я могу тебя отблагодарить! — горячо заверил родича Фэдмар. — Целиком твоя заслуга, что эти мерзавцы сегодня меня не… Постой-ка! А что с оскорблениями в мой адрес вчера на пиру у графа? Откуда ты знаешь?

Отфриду тоже было интересно, каким образом дяде Удвину стало известно, о чем говорили за столом у его светлости. Ведь они сидели вместе в покоях! Или дядя в самом деле владеет магическим искусством?

Эрлайл пожал плечами. Он глядел в сторону, поверх плеча Отфрида.

— Что? — Фэдмар перестал улыбаться. — Дай-ка мне эту бумагу!

Барон требовательно протянул руку, и родич не глядя сунул ему клочок пергамента. Отфрид обернулся, чтобы проследить, куда уставился дядя. Внимание тщедушного рыцаря было приковано к графу Осперу. Тот наконец-то закончил спор, поднялся с высокого кресла и направился к дверям. Свита потянулась следом, несколько человек торопливо бросились вперед, чтобы растолкать публику и освободить дорогу для его светлости.

— Граф взбешен, — заметил Эрлайл.

— Этого следовало ожидать, кузен, — пробурчал Игмор, разворачивая пергамент. — Что это? Здесь вовсе не брань… Гм-м… — Барон продекламировал:

И вот этим ты стращал Оспера?! Что ты мне подсунул, Удвин? Что это?

— Стихи. Ридрих сочиняет.

— Ридрих? Грамотей…

— Грамота нужна, Фэдмар, ты сегодня сам убедился, как воздействует исписанный пергамент на важных сеньоров. — Эрлайл проводил графа глазами и поднялся. — Ну что, пойдем и мы?

— Пойдем… Отфрид, — барон обернулся к сыну, — ты слышишь? Твой кузен Ридрих сочиняет стихи! А ты не любишь читать.

— Я умею читать, — насупился баронет. — А Ридрих — это кто?

— Ридрих Эрлайл, сын дяди Удвина.

Еще один родич. Рифмоплет.

— Да, но что с оскорблениями? — вспомнил старший Игмор. — Откуда ты узнал, что эта свора тявкала обо мне? Как ты мог их слышать?

Эрлайл снова скривил тонкие губы в ухмылке:

— А я и не слышал. Зачем слушать, если заранее известно, что они могут сказать? У них не слишком богатое воображение, знаешь ли. Я спросил себя: Удвин, что бы ты сам сказал, окажись на их месте?

— Однако граф попался на твою уловку! Испугался пустой бумажки! Удвин, ты великий хитрец! И великий обманщик!

— Да ну брось, родич. Scire leges non hoc est verba earum tener, sed vim ac potestatem.[8] Они в самом деле вчера бранили тебя — стало быть, я сказал правду. Правда, Фэдмар, — великая сила! Ничто не устоит перед правдой, даже графский суд!

Кузены рассмеялись, а Отфрид подумал: как же, правда… Дядя соврал, будто ему точно известно, о чем говорили сеньоры. Великая сила — ложь, и перед ней в самом деле не устоит ничто…

Отсмеявшись, родичи направились к выходу. Солдаты, гремя, несли за ними доспехи Игмора. Прошли по коридорам мимо графских латников, те проводили компанию равнодушными взглядами. Когда возвратились в свои покои, Эрлайл тут же удалился в уголок и принялся шептаться с оруженосцем, которому велел следить за Лоренетом и прочими. Коротко переговорив со слугой, Удвин заявил Фэдмару:

— Кузен, дело может принять серьезный оборот. Эти уроды ускакали сразу после суда. Об этом я и думал, глядя, как они торопятся прочь из зала.

— И что же? — Барон не разделял тревоги Эрлайла.

— Они могли приставать к его светлости, скулить, просить… не знаю, чего просить… но это было бы естественно. Нет, они удалились, даже не поплакав на груди Оспера. Очень спешили, Унтрейт дал в рыло графскому конюху — мол, недостаточно поспешно выводит лошадей. Лоренет торопил своих людей… Значит, замышляют гадость. Я советую тебе надеть доспехи.

Игмор засопел и принялся теребить бороду.

— Ладно, — согласился барон после минутного раздумья. — Только не здесь. Выедем за город, и я облачусь в латы. И солдатам велю кольчуги натянуть, а оружие держать наготове. Так?

Отфрид слушал и думал: дядя снова прав, поведение неудачливых жалобщиков в самом деле выглядит подозрительно. Поэтому баронет не стал возражать, когда отец велел натянуть кольчугу и держаться в середине колонны. В походе с командиром не спорят, а они сейчас словно в походе. Наскоро собравшись, дворяне и латники поспешили во двор к конюшням, Фэдмар заранее послал людей, чтобы приготовили лошадей и поклажу.

Они уже садились в седла, когда во дворе появился седой мужчина в красно-синем с серебряной цепью на груди — челядинец высокого ранга. Запыхавшийся — видно, спешил — слуга с поклоном обратился к Фэдмару от имени графа: его светлость надеется, что господин барон удовлетворен исходом дела, его светлость надеется, что господин барон понимает, как тяжело уследить за буйными вассалами и блюсти справедливость…

Игмор, взгромоздясь на коня, кивнул:

— Передай, я благодарю его светлость за правый суд и желаю графу всяческих благ… За мной!

Игмор пустил коня прямо на слугу с цепью, оказавшегося между бароном и воротами, красно-синий поспешно посторонился. Кавалькада, стуча копытами коней, двинулась прочь со двора. Эрлайл, как и обещал, отправился с Игморами — отметить пиром успешное завершение тяжбы. За городом они съехали с тракта в лесок, барон облачился в боевые доспехи. Несмотря на прежнюю браваду, Игмор не мешкал: едва закончив снаряжаться, тут же занял место во главе колонны и велел двигаться. Владения Лоренетов он желал миновать засветло.

Ехали осторожно, приглядываясь к придорожным зарослям и распадкам, где можно было бы устроить засаду. Отфрид уже немного разбирался в подобных вопросах, поэтому вертел головой вместе со всеми. Как и любому мальчишке, баронету хотелось бы отличиться — первым обнаружить затаившихся в кустах Лоренетов и заслужить похвалу отца или, к примеру, этого странного дяди Удвина. Доказать им всем, что он ничуть не хуже незнакомого Ридриха Эрлайла, пусть тот и сочиняет никчемные стихи! Да и о чем сочиняет-то? Подумаешь, колесница! Колесница, телега — для черни, а жизнь благородного человека проходит в седле! Какая, к дьяволу, колесница? И вообще — что проку в рифмованных строчках на пергаменте? Сила вовсе не в пергаментах, сила в другом! Если бы не графы и короли с их судами да законами — тогда он, Отфрид Игмор… тогда… Парнишка так размечтался, что едва не упустил момент, когда на гребне холма показались вооруженные всадники.

Лоренеты и их союзники были настолько уверены в успехе, что не стали утруждать себя устройством засад — не мудрствуя, они, едва завидев конвой Фэдмара, пошли в атаку. Огромный численный перевес был на их стороне, так что они, торопясь застигнуть Игмора в дороге, напали с тем снаряжением, которое оказалось при себе, не стали разъезжаться по замкам и имениям, чтобы вооружиться получше.

Они попросту расположились в стороне от дороги под прикрытием длинного пологого холма, огибая который, тракт отписывал дугу, — и выставили на гребне наблюдателей. Едва дозорные заметили движущуюся по дороге кавалькаду под знаменем Игмора, сеньоры и сопровождавшие их вассалы вскочили на коней, чтобы атаковать.

Кавалькада как раз растянулась по дороге, образующей петлю около холма, когда на вершину вылетели кавалеристы Лоренета и его союзников, не задерживаясь, перевалили гребень, поскакали к тракту. Они вопили и размахивали оружием, разбухшее вечернее солнце уже опускалось в багровую дымку над горизонтом, на лезвиях вспыхивали красноватые отблески. Солдаты Фэдмара поспешно дергали поводья, разворачиваясь, замыкающие пришпоривали коней, чтоб успеть образовать некое подобие строя или хотя бы попросту сбиться в кучу, прежде чем захлестнет атакующая волна, — иначе окружат и перебьют поодиночке многочисленные противники.

Один лишь Фэдмар, полностью снаряженный, поскакал навстречу вражеским конникам, хрипло ревя девиз Игморов: «Я выше вас всех!!!»

Богатырская фигура барона, сидящего на здоровенной лошади, не потерялась в толпе атакующих. Волна, летящая с холма, разбилась о него, как прибой о прибрежную скалу, расплескалась, осела. Одного противника, не успевшего убраться с пути, барон повалил наземь вместе с конем, огромный клинок описал широкий круг над пышным плюмажем на баронском шлеме и обрушился на врага. Фэдмар двинул жеребца в сторону, объезжая поверженного солдата, и снова крутанул оружие, осеняя себя шипящим ореолом тускло поблескивающей стали. На него налетали с боков, тыкали клинками, но барон двигался сквозь неприятельский строй, бросал коня то вправо, то влево — его путь отмечали разрубленные тела, теперь никто не орал боевых кличей, сражающиеся берегли дыхание. Над дорогой стояли лязг металла да вопли раненых.

Солдаты Игмора, сплотившись вокруг Эрлайла, продвигались к сеньору на выручку — а тот продолжал вертеться в кольце врагов, размахивая мечом и нечувствительно принимая удары. В узкую щель забрала барон высматривал Лоренета. Отыскал и, победно взвыв, устремился к маленькому толстяку. Тот и прежде держался в задних рядах, а теперь, заметив маневр Фэдмара, струхнул окончательно. Завизжал, дернул повод, разворачивая коня… Не успел. Фэдмар расшвырял латников, оказавшихся на пути, и навис над низкорослым рыцарем. Тот, вмиг побелев, вскинул меч, защищаясь. Барон привстал в стременах, занося клинок, и с шумным выдохом обрушил оружие на старинного недруга. С протяжным звоном столкнулись лезвия — Лоренет не сдержал удара, и два скрещенных меча упали на его голову, визг оборвался. Фэдмар на мгновение замешкался, глядя, как валится под копыта коней изуродованное тело врага, тут все разом бросились на барона, размахивая оружием. Рыжий был могуч, но такого натиска не мог сдержать даже он — и зашатался, не успевая отражать сыплющиеся с разных сторон удары…

Отфрид, как и было велено, следовал за дядей, а тот действовал расчетливо, разил короткими экономными движениями. Направленные в его сторону удары не парировал встречным выпадом, старался уклониться либо отводил клинки, подставляя меч под углом. Бросал коня в стороны, и при этом бил точно, выбирая незащищенные, уязвимые места. Время от времени он ложным взмахом заставлял противника уклонится, открыть бок и тут же двигался дальше, предоставляя оруженосцу довершить дело. Дважды, когда оруженосец не успевал, Отфрид, пришпорив коня, вырывался вперед и вонзал клинок в открывшегося противника. Сражаться, следуя за дядей Удвином, было легко. Время от времени, когда позволяла обстановка, баронет бросал взгляд туда, где над схваткой качался плюмаж отцовского шлема. Потом перья пропали, дядя заработал мечом быстрее, пробиваясь на выручку.

После гибели Лоренета его люди продержались недолго. Не прошло и десяти минут, как они, не вынеся натиска клина с Эрлайлом на острие, стали поворачивать коней… и вскоре на поле остались лишь люди Игмора да разбросанные тут и там окровавленные тела. Сам барон валялся поверх настоящего холма из тел изрубленных врагов.

Солдаты торопливо спешились, бросились к нему, перевернули. Отфрид осторожно поднял искореженное и заляпанное кровью забрало, из-под которого доносилось хриплое кудахтанье. Под измятой сталью показалась кровь — красная на рыжей бороде. Фэдмар смеялся. Сплевывал кровью, растягивал разбитые губы в страшной ухмылке. Барон Игмор был доволен — Лоренет пал от его руки.

Глядя на ухмыляющегося господина, стали смеяться и солдаты. Барону помогли встать, он стащил кольчужную перчатку и утер бороду, размазывая кровь. Поглядел на выпачканную красным ладонь и скомандовал:

— А ну-ка, хватит скалиться! Собирайте трофеи, ловите коней! Смерть поганца Лоренета я хочу немедля отпраздновать в Игморе! Однако ничего ценного на этом поле мы не оставим!

Солдаты принялись сноровисто обшаривать покойников, сдирать с них доспехи и одежду, подбирать брошенное оружие, а также ловить коней, оставшихся без всадников. Отфрид присоединился к ним — больше из любопытства. Мертвецов он не боялся. Случайно взглянув на дядю Удвина, баронет поразился — родич, только недавно увлекавший латников в атаку, теперь был похож скорее на покойника, чем на живого человека. Эрлайл пожелтел больше обычного, покрылся испариной и мелко дрожал. Оруженосец, одной рукой поддерживая рыцаря, другой помогал держать флягу. Удвин, который несколько минут назад размахивал мечом, теперь был не в силах справиться с легким сосудом. Перехватив взгляд племянника, Эрлайл вздохнул и отвернулся…

Меньше чем через час все было кончено. Раненых перевязали. Трофеи собрали и навьючили на лошадей. Стонов не было более слышно — если кто из неприятельских бойцов, оставшихся валяться в траве, и не помер сам, тех добили. Это не считалось жестокостью, скорее — coup de grâce.[9] Если не сумел убраться с поля после поражения — значит, не жилец. Наконец барон взгромоздился на трофейного коня (его жеребец погиб), в последний раз оглядел побоище, окрашенное светом сумерек в серые тона, и велел двигаться к замку.

В Игмор отправили гонца, и, когда тяжело груженная процессия достигла подножия холма, их уже ждала толпа вассалов Фэдмара с ярко горящими факелами. Мост поспешно опустили, челядь высыпала наружу, шумно приветствуя победоносного сеньора.

Сенешаль с поклоном встретил барона во дворе и, ухмыляясь в седую бороду, поздравил с успехом. Затем доложил: стол в главной зале накрыт, он, сенешаль, взял на себя смелость — приказал, чтобы из подвала подняли пару бочек с лучшим вином.

Барон ощерился, кривясь от боли в разбитых губах, и рявкнул:

— За мной! Идем к столу, выпьем за упокой души мешочка с дерьмом по имени Эдрик Лоренет! Он был плохим противником, был скучным, был трусом и прощелыгой, однако господь не послал мне злейшего врага, чем он… Ergo bibamus.[10]

Солдаты отозвались шумными возгласами и с энтузиазмом устремились за Фэдмаром в зал, где ждал накрытый стол. Отфрид чувствовал, что смертельно устал, но не подал виду — старательно улыбался, что-то вместе со всеми орал…

В этот раз его место оказалось слева от отца — справа сел Эрлайл. Слуги сновали по залу, выставляли последние блюда, двое вкатили здоровенную бочку, кликнули на помощь — им было не под силу установить сосуд стоймя. Еще двое поворачивали вертел с бычьей тушей. Жир стекал по красным бокам, с шипением падал в жаркое жадное пламя. Выбили дно бочонка, в чаши полилось вино — праздник начался…

Сегодня отец не запрещал баронету пить вволю — и Отфрид пил. Не потому, что ему нравился вкус вина или чувство опьянения. Просто все пили — здесь, как в атаке, отстающих не жалуют. И опять же как в атаке, у отстающих больше шансов к концу схватки удержаться на ногах. Но все пили, и Отфрид пил. Барон задавал темп, провозглашая тосты — то за храбрость в нынешнем бою, то за хитрый ум родича Удвина Эрлайла, то за упокой грязной поганенькой душонки мерзавца Лоренета, то за старшего сына покойного — дескать, хорошо б ему хоть немного отцовской зловредности, чтобы Игмору не пришлось скучать…

Пили часто, пили помногу, но Отфрид вскоре уронил голову на сложенные среди обглоданных костей руки и уснул. Снилась ему римская мозаика — та, что позади на стене. В центре — на месте языческого божка — рыжебородый отец, окруженный не нимфами да сатирами, а пьяными солдатами. Они терзают распростертого на земле Лоренета, вырезают или попросту вырывают куски алой плоти и заедают человечиной вино, пенящееся в кубках.

А в стороне — там, где римский художник изобразил танцующую в одиночестве грациозную брюнетку, — задумчивый дядя Удвин осуждающе глядит на пирующих, в его руке кинжал, он собирается ударить рыжебородого вождя сатиров…

Картинка застыла, замерли взметнувшиеся руки, перекошены в беззвучном крике рты. Странный сон.

Баронет очнулся, когда солнце вовсю светило сквозь мутные дешевые стекла. За столом никого не было. Отфрид знал, как это обычно происходит. Часам к трем-четырем младшие слуги и те солдаты, что потрезвее, будят и уводят охмелевших товарищей. Отец всегда уходит самостоятельно, даже если опьянел до такой степени, что не помнит себя. Может даже блевать на ходу — но уходит из-за стола на собственных ногах и гордится этим… Только юного Игмора нынче никто не осмелился тревожить. Искоса поглядев вправо-влево, паренек поднял голову — прямо перед ним, по другую сторону стола, стоял дядя Удвин, трезвый и бледный. Гость смотрел поверх головы племянника — наверное, рассматривал мозаику. В руках Удвина был кубок, на сей раз он вроде бы пил вино. Заметив, что подросток пришел в себя, дядя отсалютовал посудиной:

— Ну как? Голова не болит?

Отфрид прислушался к собственным ощущениям и медленно подтянул ноги, встал — на удивление легко.

— То-то же. — Дядя улыбнулся. — Хорошее вино. Прежние Игморы знали толк в напитках. Этим можно напиться до полусмерти, но наутро похмелье очень слабое. Даже я, хоть и хвораю, однако это вино могу пить без ущерба. Попробуй пройтись.

Отфрид послушно побрел вокруг стола. По дороге прихватил кусок говядины с блюда и, жуя, подошел к родичу. Тот в самом деле разглядывал римскую мозаику.

— А что здесь изображено, господин Эрлайл?

— Можешь звать меня дядей, так проще. Это остатки украшения храма. Аллегорическое изображение Вакха, справляющего некое языческое празднество с местными божками. Ты знаешь, кто такой Вакх? Нет? Бог виноделия, пьянства, веселья, безудержной гульбы… В здешних краях были собственные духи-хранители, которым поклонялись местные… Dii minores, dii minorum gentium…[11] Вот с ними и пирует здесь римский веселый бог Вакх.

Эрлайл рассказывал, размеренно покачивая кубком, который изящно держал тремя пальцами. Он будто бы беседовал сам с собой, на племянника не глядел, а Отфрид заинтересовался — его всегда влекла эта мозаика.

— Это изображение должно было символизировать мирное проникновение римского культа, его объединение с местными языческими верованиями. Римляне не знали, что такое религиозная нетерпимость и гонения иноверцев… — Эрлайл отхлебнул и продолжил: — До тех пор пока не объявились христиане. Римляне будто догадывались, что христиане займут их место в мире, будто мстили заранее… А к здешним божкам и их культам они были вполне лояльно настроены. Так вот, римские боги отрядили Вакха, лукавого и миролюбивого. Он является на местный праздник, предлагает духам-хранителям вино. Они принимают римского гостя, пируют вместе. Участники застолья провозглашают взаимную любовь… как будто.

— Как будто?

— Возможно, ты знаешь историю поселения на Игморском холме? Друиды со своими последователями напали на римлян, когда те обосновались здесь, и вырезали пришельцев — всех до единого. Впрочем, сперва римляне вышибли отсюда друидов, но не за их языческую веру, а потому, что друиды велели здешним варварам противиться завоевателям. Потому и мозаика такая, чтобы местные сочли, что можно жить в мире и со своими богами, и с пришлыми, но без друидов. Мол, боги уже помирились, нет нужды слушать вранье, будто боги велят убивать римлян… О, да здесь и подпись сохранилась! Надо же… Вон, внизу, видишь? Странно, буквы греческие.

— Греческие? — переспросил Отфрид. — А почему?

— Возможно, мозаику складывал грек. И еще допускаю, что он сам-то не слишком жаловал римлян… Да, это многое могло бы объяснить.

— Что объяснить, дядя?

Удвин сделал еще пару глотков и с минуту молча разглядывал изображение.

— Здесь много непонятного… Какой-то странный обряд. Не могу разобрать, чем они заняты — вон та группа в центре. Обнимают друг друга или сражаются? У них в руках ножи и сосуды с вином. Погляди, как странно они смотрят друг на друга. Улыбаются, а глаза холодные.

— А вон там, в стороне, кто? Вон та красивая дама?

— Местная богиня, надо полагать… Она почему-то не принимает участия в общем обряде, танцует в одиночестве. Странное изображение и странная подпись к нему.

— А что же здесь написано?

Удвин, запрокинув голову, допил вино, склонил голову по-птичьи набок и еще раз оглядел мозаику. Наконец изрек:

— «Эромахия».

— А что это значит?

— Не знаю. — Эрлайл со стуком поставил кубок на стол, повернулся и пошел прочь, бросив через плечо: — Надеюсь, твой отец уже проснулся. Мне тут кое-что пришло в голову. Хочу с ним обсудить.

Отфрид проводил странного родича взглядом и подумал: все-таки дядя ведет себя неправильно. Не пристало дворянину отвечать «не знаю», даже если в самом деле не знает. Всегда можно что-нибудь соврать, чтоб казаться умней, чем ты есть на самом деле.

«Кое-что», пришедшее в голову Эрлайлу, оказалось письмом графу Осперу. Вернее, теми изысканно-издевательскими выражениями, каковые, по мнению тщедушного рыцаря, в послание следовало включить, дабы его светлость почел за благо устроить над провинившимися дворянами показательную расправу — такую, что удовлетворит короля. О стычке донесут монарху, можно не сомневаться, слишком уж значительными оказались последствия. Посему граф должен предпочесть, чтобы новость явилась к его величеству не от барона Игмора и не в виде жалобы. Если все сложится гладко, Оспер сможет заявить: да, дескать, вышел курьезный случай, несколько мелкопоместных сеньорчиков, не удовлетворенных графским правосудием (а уж он-то, Оспер, принял сторону королевского вассала, благородного Игмора!), подстерегли барона и напали на него, будто разбойники с большой дороги. Ну, в итоге сами же и пострадали… Malum consilium consultori pessimum est.[12] И разумеется — разумеется! — граф Оспер строго наказал провинившихся вассалов. Сам.

Едва Эрлайл попытался изложить все эти соображения кузену, тот махнул рукой:

— После, родич, после! Идем к столу! Я обещал пир в твою честь!

Удвин криво ухмыльнулся:

— Меня вполне удовлетворил вчерашний вечер.

— Э, нет! — Фэдмар был настроен серьезно. — Вчера мы пили в мою честь! За победу над Лоренетом пили. Идем к столу! Ede, bibe, lude![13] — Затем обернулся к Отфриду: — А ты постарайся не засыпать раньше времени, сынок.

Конечно, за стол сели не сразу — слугам требовалось время, чтобы подготовить новые угощения и поднять из подземелья бочонки. Винный погреб находился в старой, заброшенной части замка. Туда без веской причины старались не заглядывать, опасаясь призраков невинно убиенных — а таковых за долгую историю Игмора накопилось порядочно. Еще более серьезной угрозой были прогнившие балки, грозящие обвалом… Этого добра в подземелье тоже имелось в избытке.

О письме Осперу барон вспомнил только посреди пира, когда уже порядком набрался. Не слушая уговоров подождать до завтра, потребовал писаря и принялся диктовать:

— «Его продажной светлости, собачьему графу Осперу, засранцу и трусу! Я, Фэдмар, барон Игмор и прочая, и прочая, заявляю тебе, гнусный мерзавец…»

— Очень остроумно, — вставил Эрлайл.

Барон, не слушая родича, быстрым движением влил в глотку полкубка вина и продолжил диктовать:

— «Не забывай, смерд в золоченых шпорах, что твои предки явились в эту страну волей короля как прислужники и управляющие монарших поместий, а краем…» — Фэдмар перевел дух, сунул кубок виночерпию и снова завел: — «А здешним краем тогда владели мои предки, благородные Игморы…»

Отфрид слушал, не отвлекаясь, — в пьяной речи отца ему чудилось нечто истинное, настоящее. Нечто такое, что таилось под спудом и наконец рвется наружу. Вот оно, то самое — Игморы должны владеть этим краем!

А барон не останавливался, диктовал и пил одновременно — до тех пор, пока не добрался до подписи:

— «Фэдмар, барон Игмор и прочая, и прочая, твой, шелудивая ты собака, природный господин!» — Потом хрюкнул, отобрал у писаря листок, сунул в карман, а грамотея заставил выдуть залпом чашу вина — заслужил, хорошо написал, правильно.

Писарь исполнил долг вассала с примерным тщанием — выпил и тут же свалился. Фэдмар пнул храпящего слугу сапогом, велел унести и провозгласил новый тост:

— За верных слуг!

Вассалы восторженно заорали, польщенные. Пир продолжался…

В этот раз юный баронет пил осторожно, понемногу, так что покинул стол вместе со всеми…

Наутро отец, отыскав в кармане смятый листок, перечитал и скорбно кивнул:

— Правда! Все, от первого до последнего слова, — правда!

Потом кинул пергамент в камин и, сопя, прижимал к прогоревшим углям кочергой до тех пор, пока листок не превратился в ком черной ломкой грязи.

Удвин Эрлайл гостил в Игморе неделю. Несколько раз, в перерывах между пьянками, родичи обсуждали дела. Фэдмар планировал отобрать у Лоренетов, ослабленных потерей главы семейства, сеньоральные права на Трибур — маленький городишко, тот самый, куда Игмор возил сына к портному. В здешнем нищем краю Трибур с его рынком и ежегодной ярмаркой считался самым доходным леном, владение им делало Лоренетов первыми среди местных дворян. Удвин дал барону ряд советов и обещал содействие, если дойдет до открытого конфликта. Разумеется, взамен Фэдмар посулил, что поделится доходами с города.

Отфрид внимательно следил за дядей и в конце концов пришел к выводу, что тот лишь притворяется хладнокровным созерцателем, а на самом-то деле так же алчен, как и отец. Просто ему не хватает отцовского задора и упрямства. Возможно, виной всему телесная слабость? Время от времени дядю одолевал кашель — Удвин бледнел, покрывался испариной и прижимал к губам платок. Хотя Эрлайл старался скрыть, насколько возможно, свой недуг, видно было — он очень нездоров.

Когда дядя Удвин собрался уезжать, Фэдмар вышел проводить гостя во двор замка. Напоследок кузены обнялись, барон дал знак опустить мост и взошел на стену — поглядеть, как отъезжает гость. Отфрид следовал за отцом. Облачко пыли, похожее на клок серой ваты, медленно удалялось по петляющей среди полей дороге. Барон бросил:

— Наш единственный родич.

— А почему?

— Так уж вышло. Когда-то давно твою пра-пра-пра… не помню в какой степени прабабку выдали за Эрлайла. Баронессы Игмор не живут долго — старинное проклятие тяготеет над нашим родом. И рожают наши жены мальчишек. Единственный раз родилась девочка — ее и выдали за Эрлайла. С тех пор Игморы берут жен только из этого, родственного, семейства. Вроде бы таким образом удается ослабить действие древней напасти, фамильного проклятия, тяготеющего над нашим домом. В общем, мы в родстве с Эрлайлами и более ни с кем. Не знаю, верить ли в проклятие, но и твоя мать умерла молодой… Да…

— Ты любил ее? — Отфрид осмелился задать вопрос, который постоянно его мучил.

— Она была хорошей женой, — вздохнув, сказал Фэдмар, — и хорошей баронессой Игмор. Все-таки Эрлайлы понимают, что это значит — принадлежать к нашему клану. Есть в них такое… достоинство.

— Но все же? Любил?

— Игморы никого не любят, сынок. — Барон положил руку на рыжие кудри Отфрида, но быстро убрал ладонь. — Помнишь наш девиз? «Я выше всех!» Мы никого не любим и никого не боимся.

— Но отец, я ведь люблю тебя… — робко протянул Отфрид.

Барон не ответил, запустил пятерню в бороду и склонил голову.

— Если тебя интересует история рода, — переменил он тему, — я покажу тебе пару книг. Полистай — может, отыщешь кое-какие ответы.

Прах, поднятый копытами коней Эрлайла и оруженосца, осел, всадники пропали вдали. Барон, тяжело вздыхая и поглаживая бороду, повел сына в комнатушку, служившую библиотекой. Там на покрытых пылью полках стояло два десятка книг. По виду переплетов легко было заключить: библиотекой давно не пользовались. Больше паутины, чем здесь, Отфрид видел лишь в замковой часовне.

Фэдмар провел толстым пальцем по корешкам, посыпалась пыль. Наконец барон выбрал одну книгу, отряхнул и сунул под мышку.

— Эту тебе читать рановато, а остальные погляди.

Отфрид задумался — как раз на той книге, что отец ему не дает, на металлической застежке выгравировано: «История Игморов».

— А когда мне будет позволено прочесть эту? — поинтересовался мальчик.

— Как только я помру, бери и читай, — отрезал барон. Заметив, что сын обиделся, добавил несколько мягче: — Когда прочтешь, сам поймешь, почему я так говорю. Мой папаша, земля ему пухом, тоже когда-то сказал мне, чтоб я не смел прикасаться к этой книжке. Считай, что такова родовая традиция. Мы, Игморы, уважаем обычаи.

Борьба за право обирать Трибур длилась три года. Фэдмар действовал в своей обычной манере, подобно волку, загоняющему оленя, — серия мелких укусов, непрерывно, безжалостно, пока жертва не ослабеет и не откажется от борьбы. Теперь, когда старший Лоренет пал и возглавлявшаяся им коалиция мелкопоместных дворянчиков распалась, барон перестал опасаться и чаще устраивал набеги. На деньги, уплаченные в качестве компенсации сеньорами, устроившими засаду, он нанял больше солдат и с удвоенным усердием терроризировал округу. С другой стороны, он всячески щадил трибурцев. Время от времени встречался с выборными из городского совета и нашептывал им, как было бы здорово общине сбросить ярмо зависимости от негодных Лоренетов, притесняющих город, и зажить, пользуясь благами самоуправления. Эти слова никого не удивляли — трибурцы не чуяли ни малейшего подвоха, так как полагали, что Игмор стремится только лишь ослабить старинного врага. Новый сеньор Лоренет, сын прежнего, унаследовал отцовский вялый, нерешительный нрав и не осмеливался открыто чинить отпор проискам барона. Прибегать к покровительству графа Оспера он тоже не решался — его светлость был сердит на вассалов из-за неуклюжих действий покойного Лоренета с союзниками.

В комбинации вокруг Трибура Эрлайлу отводилась более тонкая роль — хитрец натравливал на город некоего Сьердана, мелкого дворянчика, давным-давно пропившего все, что имел, и залезшего в долги. Господин Удвин, известный своей рассудительностью и добросердечием, неожиданно принял участие в судьбе бедолаги, выкупил его долги и оказывал покровительство, ничего не требуя взамен — на первый взгляд. На самом деле Сьердан обязался чинить всевозможный вред трибурцам, нападал на их купцов, устраивал налеты на предместья, ни на день не оставляя в покое. Незадачливый управитель поместья, он оказался отчаянным и предприимчивым воякой. Община пожаловалась сеньору, и Лоренет выступил против злодея. Однако тот сумел отбить первый приступ, а затем на помощь Сьердану явился его «друг и покровитель» — Удвин Эрлайл. Лоренету пришлось убраться ни с чем. Оспер также воздержался от вмешательства. Все понимали — за спиной Эрлайла маячит грозный барон Игмор, а уж с этим-то графу связываться не хотелось.

Обсуждая дела с трибурскими синдиками, Фэдмар в ответ на жалобы только разводил руками: да, Сьердан — разбойник, да, да, Игмор сожалеет, что городу выпали такие неприятности, но Эрлайл, родич и союзник барона, впредь будет точно так же чинить отпор и противодействие Лоренетам, даже если, увы, таковые действия окажутся во вред добрым трибурцам. Горожане роптали, они были недовольны сеньором, неспособным защитить их от разбойника Сьердана…

Отфрид участвовал во всех предприятиях отца, теперь барон иногда доверял подростку руководить небольшими набегами, впрочем, непременно посылал с наследником кого-то из старых, опытных солдат. Помимо военного дела, баронет неожиданно увлекся чтением. В пропыленной библиотеке, ключ от которой он таскал теперь с собой, нашлись жития святых, полдюжины героических романов, книга сонетов и пара исторических трактатов. О происхождении Игморов и о проклятии, довлеющем над родом, Отфрид не нашел почти ничего. Какие-то скудные упоминания о том, как варвары отвоевали страну у римлян и о том, что некий Аварих по прозвищу Злой Меч выстроил башню на Игморском холме, используя остатки римского храма. Затем этот буйный непокорный человек принялся чинить вред всему краю, а на все упреки отвечал: «Я выше вас всех», имея в виду неприступное укрепление, возведенное им на возвышенности посреди равнины…

Не слишком-то много сведений.

Зато паренька весьма увлекли сочинения, повествующие о похождениях благородных героев. Особенно заинтересовало Отфрида выражение «возлечь», непременно завершающее сюжеты с прекрасными дамами… Четырнадцатилетний баронет уже начал заглядываться на молоденьких горожанок, когда бывал с отцом в Трибуре и Мергене… Баронет гораздо лучше разбирался в способах заточки клинков, чем в девушках, и всей душой мечтал исправить упущение. Частенько он останавливался перед старинной мозаикой и подолгу разглядывал волнующие изгибы женских фигур, и белокожих томных красоток, окружающих римского гостя, и танцующую вдалеке от общего веселья смуглую брюнетку с угрюмым лицом. Древний скульптор — грек или кто он там — был великим искусником, ни в одном фолианте из отцовской библиотеки не отыскалось ничего столь же возбуждающе прекрасного. Мрачная танцовщица запомнилась подростку. Даже несколько раз приснилась.

Пока Отфрид мечтал, дело с Трибуром двигалось к запланированному финалу, и наконец горожане отказались признавать Лоренета сеньором, поскольку он, негодный господин, не в состоянии защитить вассалов. Разумеется, община направила письма его светлости Осперу, в столицу королю, а еще епископу — прошение дозволить трибурцам отступиться от клятвы.

Бедняга Лоренет, раздавленный неудачами, оказался уже не в силах привести непокорных горожан к повиновению военным путем; его поместье было разорено, дела пришли в беспорядок. Разумеется, в ответ на письмо с отказом от ленной присяги Трибур получил послание, в котором угрозы перемежались с увещеваниями… но подкрепить претензии военной силой господин уже не мог. Граф также не стал поддерживать Лоренета в его притязаниях. Город освободился от вассальной зависимости.

Однако община напрасно надеялась, что настанут счастливые деньки. Господин Сьердан совершенно обнаглел. Теперь, когда злодею не приходилось опасаться Лоренета, он устроил укрепленный лагерь на расстоянии трех полетов стрелы от трибурских ворот и грабил кого хотел под самыми стенами. Горожане созвали ополчение и взяли бастилию Сьердана штурмом. Месяцем позже рыцарь-разбойник возвратился с вновь набранным отрядом наемников и принялся за старое…

Трибурские синдики собрались на совет.

«Друг общины» барон Игмор в тот день оказался в городе, и его пригласили принять участие в обсуждении проблемы. Несколько бюргеров помоложе обрушились на барона с упреками — дескать, проклятому злодею покровительствует родич Игмора. В ответ барон, ухмыляясь в дремучую бороду, развел руками — господин Эрлайл такой же владетельный сеньор, как и сам барон, и он, Фэдмар, не властен принудить кузена отказаться от дружбы с тем, кто ему, кузену, мил. Впрочем, барон пообещал съездить в Эрлайл и обратиться к родичу с увещеваниями. Уже покидая ратушный зал, Игмор обернулся и с порога бросил через плечо — дескать, если бы у трибурцев был сильный сеньор, уж он-то защитил бы город от разбойников…

Только теперь те из горожан, кто посмекалистее, начали догадываться об истинных мотивах барона. Но большинство не верили — как-никак три года кряду господин Игмор поддерживал общину в борьбе за свободу…

Фэдмар в самом деле навестил кузена в Эрлайле. С собой барон прихватил сумму, достаточную для того, чтобы Сьердан мог еще не меньше полугода содержать своих наемников…

Во время отцовской отлучки Отфрид предпринял попытку пробраться в спальню барона, где тот прятал запретную книгу. Баронету удалось отпереть замок и проникнуть в комнату, но беглый осмотр не выявил искомого, а устраивать серьезный обыск парень не решался — опасался быть уличенным. Неудача только подогрела в нем желание овладеть таинственным фолиантом — раз уж отец так тщательно прячет его, значит, есть тому причины! Очень хотелось вызнать, что за тайное проклятие довлеет над женщинами семейства Игмор и куда подевалось былое могущество рода. И еще — что такое «эромахия»?

Вернувшись от кузена, барон позвал сына и объявил:

— Отфрид, плод созрел. Вот-вот свалится, остается только протянуть руку. Идем со мной.

По дороге Фэдмар рассказывал:

— Этот мерзавец Сьердан жаден и неглуп. Я даю прощелыге деньги — немного, но вполне достаточно, чтобы содержать отряд. Вдобавок ему достается кое-какая добыча… У мерзавца хватает ума точно следовать инструкциям Удвина и не хапать сверх меры. Боюсь, когда он с нашей помощью поднимется из грязи, станет опасным соседом. Ничего, пока что главное — Трибур. Понимаешь?

— Да, отец.

— Сейчас их выборные заседают почти непрерывно. Никак не могут решить, что делать с этой своей свободой.

— Да, отец.

— Ничего, я им подскажу…

Барон привел парня в кабинет и остановился перед гобеленом, изображающим батальные сцены. Внизу рыцари на поджарых лошадках, выставив пики, гнали по полю пехоту, побежденные бросали оружие. Повыше было изображение битвы, там кавалерия только теснила пеших противников, сомкнувших большие миндалевидные щиты. Сражение и преследование разделяла толстая горизонтальная черта. Отфрид оглядел вытканных воинов и выжидающе уставился на отца. Тот, ухмыляясь в бороду, завернул грубое полотно и накинул край на гвоздь.

— Видишь?

— Что именно, отец?

Перед Отфридом была стена из грубо отесанных камней.

— Нет, не видишь, — удовлетворенно констатировал барон. — Смотри теперь.

Старший Игмор медленно, чтобы сын успел разглядеть и запомнить, положил руку на булыжник с черной прожилкой и с силой надавил. Что-то глухо щелкнуло. Фэдмар ткнул растопыренными пальцами пониже приметного камня — часть кладки повернулась, открывая нишу прямоугольной формы. Мальчик заглянул из-под отцовской руки — внутри покоились туго набитые мешочки. Барон вытянул один и подкинул на ладони. Мешочек звякнул. Фэдмар подумал с минуту и, пробормотав: «Эти бюргеры жадны», — взял еще.

— Завтра отправимся в город. Что уставился? Я нарочно показываю тебе, где лежит серебро. Ты уже большой, Отфрид, теперь я тебе доверяю. Понял?

— Да, отец.

— Если со мной что-то случится, это серебро поможет тебе продержаться… хотя бы на первых порах.

— Да, отец. Баронет пялился в темный проем, пока отец не вернул камень на место и не опустил гобелен с вытканной битвой. Отфрид надеялся высмотреть, где барон прячет «Историю Игморов». В тайнике книги не было. Хотя отец сказал, что доверяет, — однако фолиант по-прежнему был для сына под запретом. «Что-то есть в старой книге, — подумал Отфрид, — что-то такое, что старик бережет от меня более, чем деньги…» Вслух, конечно, он ничего не сказал.

Днем позже барон отправился в Трибур — «на приступ», как он сам выразился. С собой Игмор взял полтора десятка латников. Отфрид тоже поехал с отцом. Перед городом дорога сворачивала, огибая невысокий холм. На возвышенности баронет увидел воинский лагерь — повозки, палатки. С одной стороны холм защищал прорытый вешней водой овраг, с другой — там, где проходила дорога, — вбитые колья в рост человека, переплетенные лозой, и опрокинутые набок повозки. За оградой разгуливали вооруженные люди, поднимался дым костров. Стан разбойника Сьердана. Лагерь на холме выглядел довольно убого, но баронет хорошо видел — взять в конном строю его будет непросто.

Разбойники проводили баронский конвой равнодушными взглядами — хорошо вооруженный отряд их не интересовал, слишком трудная добыча.

В Трибуре барон занял лучшие комнаты на постоялом дворе и вроде бы ничем не занимался.

Но Отфрид знал — по вечерам отец тайно встречается с членами городского совета. Не со всеми, разумеется, а с теми, кто мыслит более здраво и практично. Этим барон старательно вдалбливал: сильный господин куда предпочтительнее, чем сомнительные блага свободы, и особенно хорошо будет тем, кто продемонстрирует господину преданность. Что толку в «свободе», когда все равны? А Игмор готов выделить лучших и возвысить их над толпой. Лучшим есть над чем задуматься, ох есть…

В то время как барон обделывал свои делишки, Отфрид и латники, приехавшие в город, скучали. В непрерывной череде пиров, набегов и стычек они отвыкли жить спокойно и мирно, а потому чувствовали некоторую неуверенность, ожидали подвоха.

Баронет несколько раз выезжал за ворота — поглядеть на лагерь Сьердана. Однажды он стал свидетелем разбойного нападения на купцов. Вернее, увидеть Отфриду ничего не удалось — стычка произошла по другую сторону холма. Сперва парень даже не сообразил, что именно там стряслось, — ветер донес крики и звон металла, весьма отдаленно напоминающие звуки боя. С опозданием баронет сообразил, что за бугром идет драка — ни бряцанья доспехов, ни громко выкрикиваемых девизов. Разбой на большой дороге все же несколько отличается от благородной схватки. Потом из-за холма показались повозки. В этот раз купцам удалось отбиться, люди Сьерадана захватили только один фургон с товаром. Избитые купцы оборачивались, сыпали проклятия, грозили кулаками, не забывая при этом нахлестывать коней. Разбойники провожали беглецов обидными насмешливыми выкриками.

Вечером баронет пересказал увиденное отцу, но Фэдмар отмахнулся:

— Пусть. Завтра заседание совета общины, там все решится. Скоро этих купцов щипать буду я, а не Сьердан. — Затем, перехватив недоуменный взгляд сына, пояснил: — Я имею в виду, на законных основаниях. Подати цехов, налоги с торговли — верный доход. Мы сможем увеличить число латников и… — Игмор по привычке запустил руку в дремучие заросли на подбородке и задумался.

У барона были далеко идущие планы… У Отфрида — тоже. Он собирался просить отца доверить какое-нибудь самостоятельное дело. Например, представлять Игморов в Трибуре, собирать подати и охранять горожан от разбойников. После того как они с отцом станут хозяевами, Сьердана надо будет уничтожить, раз уж отец полагает, что со временем разбойник может стать опасным.

Отфрид попытался заговорить с бароном, но тот был совершенно погружен в собственные мысли. Фэдмара слишком занимал завтрашний совет, чтобы он обратил внимание на тонкие намеки сына. Разговора не вышло.

Наутро Фэдмар отправился в ратушу, чтобы присутствовать на заседании совета города. Отфрид выспался (дома, в Игморе, приходилось вставать куда раньше) и отправился на рынок. Просто так, поглазеть на городскую жизнь. Четверо солдат, которым барон велел неотступно следовать за наследником, отправились с парнем. Поехали, как обычно, верхом. Этот способ передвижения был предпочтительнее — всадник в тесноте городской улицы менее поворотлив, но Отфрид никуда не спешил, а так пешеходы сторонятся, уступая дорогу, и сразу видно, кто здесь выше. Игмор — выше всех.

Баронет лениво ехал вдоль торговых рядов, разглядывая не столько товары, сколько молоденьких горожанок. Его внимание привлекла блондинка с глубоким вырезом на платье. Румяная пухленькая девица лет восемнадцати. Ничем в общем-то не примечательная — однако баронет сразу выделил ее из толпы. На какой-то миг подростку показалось, что девушка похожа на одну из спутниц Вакха — там, на игморской мозаике. Отфрид направил коня следом за горожанкой, объехал и украдкой взглянул ей в лицо — нет, не похожа. Но все же что-то в ней было особенное, во всяком случае так решил юный Игмор. Сам себя не понимая, баронет поехал за девушкой, медленно, но и не теряя незнакомку из виду. Возможно, случись им познакомиться или хотя бы встретиться еще раз-другой — из мимолетного взгляда, из случайного впечатления могла бы вырасти первая юношеская влюбленность Отфрида Игмора… Но получилось иначе.

Блондинка вышла на площадь. То ли она не обращала внимания на пятерых всадников, следующих за ней, то ли делала вид, что не обращает внимания. Первое вполне возможно — баронет с солдатами просто ехал от рыночной площади к ратушной, передвигались они с обычной скоростью… Мало ли зачем едут по городу господа?

Отфрид, опустив голову, тайком косился на соблазнительно колышущиеся прелести шагающей впереди девушки и ощущал в груди странное томление. Никогда прежде с баронетом подобного не случалось — странное чувство, странное!..

Перед ратушей стояли около десятка молодых людей, по виду — подмастерья. Смеялись, болтали, размахивали руками. Странно, что они в будний день не работают в своих мастерских, но об этом баронет не задумывался. Поймав краем глаза группу горожан и услыхав хохот, Отфрид вдруг решил, что смеются над ним. С чего эта мысль пришла к нему? Бог весть… Досада на самого себя, смятение из-за незнакомых ощущений, общее недовольство миром, свойственное четырнадцатилетнему подростку, — все сплелось воедино, вспыхнуло в груди баронета. Отфрид свернул и приблизился к группе молодых трибурцев. Те притихли, поглядывая снизу вверх на всадника. Глядели, впрочем, довольно нагло — это правда. Отфрид заставил коня сделать еще шаг, выпростал сапог из стремени и неожиданно сильно ударил в лицо самого нахального из местных парней. Спроси его кто в этот миг, из-за чего он так поступает, баронет не знал бы, что ответить. Но спрашивать было некому и некогда. Все разом пришли в движение — подмастерья схватили ножи и палки, невесть по какой причине имевшиеся у них под рукой, солдаты конвоя кинулись на выручку к баронету, обнажая мечи. Вспыхнула потасовка, почти сразу же и завершившаяся. Подмастерья бежали, оставив у дверей ратуши три неподвижных тела. Из тех, кто скрылся, большинство были ранены.

На шум из здания высыпали члены трибурского совета и барон. Бюргер, первым показавшийся в дверях, почему-то выкрикнул: «Сюда! Бей предателей!» — однако при виде окровавленных тел и вооруженных всадников смешался и сунулся обратно. Его подхватили и вытолкали наружу те, что бежали следом… Драка уже прекратилась. Отфрид спрыгнул с коня и подошел к отцу, вытирая на ходу окровавленный клинок. Фэдмар отвесил сыну мощную оплеуху, от которой парень покатился кубарем по земле. Отфрид мигом вскочил, стискивая побелевшими пальцами рукоять оружия.

— Возвращайся на постоялый двор, гаденыш! — рявкнул барон. — Сиди там и носа не высовывай! Астон!

Названный латник поспешно подбежал к сеньору и склонился, ожидая приказов.

— Астон, пригляди за баронетом, чтобы он не смел появляться в городе! Головой ответишь! — И тише добавил: — Оружие держать наготове. Здесь дело нечисто…

Ожидая барона, Отфрид дулся и судорожно пытался сообразить, как себя вести. Никогда прежде ни отец, ни кто-либо другой не поднимал на него руку, и теперь парень то возмущенно мечтал о мести, то… то… сам не знал, как быть. Сейчас он старался подыскать несуществующие провинности подмастерьев, которыми можно было бы объяснить внезапно вспыхнувший гнев. Выходило неубедительно — подросток уже чувствовал, как нелепо прозвучат его выдумки.

Возвратился старший Игмор затемно. Вошел в комнату, где баронет злился на себя и на весь мир, сидя в темноте. Поставил на стол свечу, оглядел нахохлившегося сына и в ответ на сбивчивые: «Отец, я никогда не… никогда не смей меня…» — только махнул рукой и ухмыльнулся:

— Судьба.

Отфрид удивленно примолк.

— Игморы не просят прощения, сын, потому я не извиняюсь. Да ты и в самом деле виноват. Ты совершил непростительную глупость, напав на городских в тот момент, когда их старшие спорили, проситься ли под мою руку. Ты мог все испортить.

— Но, отец! Они же оскорбили меня! Они…

— Молчи лучше. Молчи и слушай. Совет нынче с утра пошел не в нашу пользу, есть там один человечишко… — Барон покачал головой. — Надо же, какая мелкая пакость этот старшина ткачей, однако сумел переорать почти всех. Правда, когда ты затеял свару на площади, дело еще не решилось.

— Отец, я не… — Рассудительные слова и незлобивый тон отца окончательно обескуражили Отфрида.

— Погоди, дай закончить. — Фэдмар в самом деле был настроен вполне благодушно. — Этот ткач, как оказалось, привел на площадь десяток своих работников и велел им, если даст сигнал, вломиться в ратушу и силой заставить синдиков голосовать против меня. Вот с ними ты и схватился.

— Да, — сообразил Отфрид, — у них были дубинки…

— Конечно, в зале находился я, и в моем присутствии, — барон опустил руку на эфес меча, — они палками не слишком бы помахали. С другой стороны, могло получиться гораздо хуже, снеси я на глазах городских старшин башку-другую. Как ни крути, а это были бы тоже их соотечественники… Но что сделано, то сделано. Когда вскрылся дурацкий план ткача, твоя драка с подмастерьями предстала в ином свете. Как же, бунтовщики собирались поколотить добрых бюргеров, склонных к мудрому решению, но мой сын сорвал их замысел! Кстати, почему ты вообще на них напал?

Отфрид совсем смешался и не знал, что сказать. Барону ответ не требовался.

— Хотя не важно. Мы, Игморы, можем лупить городскую шваль и без повода. Только учти: я не желаю повторения подобных выходок! Один раз все вышло довольно гладко, но впредь не спеши распускать руки. Городские — вовсе не то, что наши сервы, у здешних хамов гонору не по чину много. Ты понял?

— А я, — баронет налился румянцем, — тоже хочу сказать! Если ты еще хотя бы раз поднимешь на меня руку…

— Ты меня убьешь? — Барон снова усмехнулся, но теперь в его ухмылке не было радости. — Что ж, мы ведь Игморы. Рано или поздно…

— Что ты хочешь этим сказать? Что — рано или поздно?

Фэдмар пристально поглядел на сына. Потом отвел глаза. — Нет. Когда-нибудь ты все узнаешь, но не от меня. Зачем дразнить судьбу?

— Что я узнаю, отец?

— Отфрид, после моей смерти разыщи книгу и прочти — узнаешь всё. Судьбу невозможно обмануть, мы все бегаем по кругу… Ut fata trahunt,[14] как сказал бы твой дядя. Круг не разорвать. — Барон еще минуту помолчал и буркнул: — Круг не разорвать, но пусть рок настигнет нас как можно позже. Больше я тебе ничего не скажу. Узнаешь все из книги после моей смерти.

Наутро за Игмором явились — просить снова принять участие в общинном совете. Приглашали вежливо, с почтительнейшими поклонами. Барон, собрав в кулак бороду, кивнул в ответ и сказал, что не придет. Пусть трибурцы подумают как следует и примут верное решение своим умом, без него. Когда выборные, вздыхая, удалились, отец пояснил Отфриду:

— Мое отсутствие подействует на дураков сильней, чем если б я торчал там и пялился на них. Кому нужно, уплачено, и они справятся — скажут нужное слово в нужную минуту. А остальные пусть знают, что я не так уж заинтересован в сеньорате, чтобы терять время, слушая их баранье блеянье. Зато если не я, то кто избавит Трибур от разбойников Сьердана?

— Наверное, ты прав, отец… Можно мне в город?

— Нет, Отфрид. Как я вчера сказал, так и будет. Посидишь здесь. К тому же, полагаю, нынешний совет продлится недолго. Подождем!

И верно, едва колокола отбили полдень, к постоялому двору явились городские старшины. Барон вышел на крыльцо, вокруг тут же собралась толпа — прохожие и постояльцы, высыпавшие полюбоваться церемонией. Трибурские синдики, смущаясь и опуская глаза, попросили господина Игмора принять общину под свою руку и быть им защитником. Отфрид полагал, что отец теперь злорадствует, но внешне барон был серьезен. Он, теребя бороду, заявил, что одобряет принятое общиной решение и собирается быть им добрым и справедливым господином. Глядя на грустные лица горожан, Фэдмар ухмыльнулся и добавил:

— Да не кисните так, мои добрые мастера! Никто не покушается на ваши вольности, меня интересуют только денежки из городской казны, клянусь Пречистой Девой! Станете платить честно и сполна — получите мою защиту. Вот увидите: если через час проведем церемонию, я еще до захода солнца избавлю вас от Сьердана!

Утешение не подействовало — как раз именно денежки, а вовсе не вольности беспокоили синдиков, право распоряжаться средствами города ускользало от них… но поскольку вокруг были зрители, они принялись с кислыми улыбочками благодарить его милость за добрые слова и благие намерения. Барон остановил их, подняв руку: — В церковь, мои добрые мастера! Ступайте в церковь, готовьтесь к церемонии! Не будем терять времени. Или вы собираетесь вынудить господина Сьердана сниматься с лагеря и трогаться в путь на ночь глядя?

Толпа (а людей перед входом на постоялый двор собралось изрядно) разразилась рукоплесканиями. Для прохожих, не знакомых с подоплекой происходящего, все было прекрасно и весело: добрые горожане по своей воле признают сеньором храброго дворянина, который понимает их чаяния да нужды, как славно! Синдики направились в церковь — готовить церемонию, барон велел подать коня. Зеваки загалдели — они пришли в восторг от того, что их так замечательно развлекают. Многие двинулись вслед за городскими старшинами к храму за добавкой. Нечасто удается стать свидетелем такого праздничного зрелища, а принесение присяги барону трибурской общиной тоже обещает стать замечательным развлечением.

Отфрид Игмор следовал за отцом, сохраняя на лице приличествующее случаю слащаво-спокойное выражение. Он все размышлял над отцовскими словами: «Круг не разорвать… Круг не разорвать!»

Во время церемонии Отфрид скучал. Священник долго долдонил молитвы, хор распевал гимны, горожане, которых набилось в собор так, что яблоку негде упасть, сопели, чесались и шумно вздыхали, разглядывая фрески на потолке. Баронету фрески не понравились — языческая мозаика в Игморе куда красивее. Отец застыл, подобно статуе, и казалось, не сменил позы до тех пор, пока не пришла пора ему клясться и прикладывать перстень с печаткой к пергаменту… Зрители оживились, теперь все уставились на господина. Глядя на барона, Отфрид старался не вертеться. Парню казалось, что старик неким образом роняет достоинство, участвуя в этом фарсе. Не дело для Игмора — заключать договор с теми, у кого следует просто брать. Просто брать без всяких условий… Игмор выше их всех!

Наконец скучное действо подошло к концу. Барон, сопровождаемый свитой, вышел из храма — новые вассалы посторонились, теснясь и толкаясь, чтобы образовать проход от алтаря к дверям. Фэдмар Рыжий шагал, высоко задрав подбородок и не глядя по сторонам — справа и слева стояли его вассалы, чего на них глядеть! Отфрид, оказавшись на площади, невольно зажмурился и прикрыл глаза ладонью: после полумрака солнце ослепило. Перед собором людей было еще больше — пожалуй, весь город собрался. Синдики призвали земляков приветствовать господина. Раздались хлопки, довольно жидкие. Барон громогласно объявил, что сейчас же немедленно отправляется прогнать от ворот разбойника Сьердана. Аплодисменты зазвучали громче. Фэдмару подвели коня, он взгромоздился в седло и велел латникам ехать следом.

Трибурцы провожали всадников до ворот, затем высыпали наружу, чтобы поглядеть, чем обернется дело. Многие выстроились на стенах — сверху будет лучше видно. Баронет ехал за отцом и раздумывал, как пройдет встреча со Сьерданом. Игмор с конвоем неторопливо покинул город и направился к холму, на котором обосновались грабители. Солдаты, следовавшие за бароном, привычно щелкали пряжками, на ходу подгоняя снаряжение, и лязгали мечами, проверяя, легко ли клинки покидают ножны. Суеты в их действиях не наблюдалось, люди все были привычные.

Разбойники высыпали на изгородь, окружающую лагерь. Они без страха наблюдали за приближением отряда. Их предводитель взгромоздился на телегу и ждал, опустив ладонь на рукоять меча. Баронет с любопытством уставился на этого человека, о котором много слышал. Рыцарь-разбойник был худощавым сутулым мужчиной чуть выше среднего роста, держался спокойно и уверенно. Лицо обветренное, щеки впалые, перебитый нос, смахивающий на ястребиный клюв, придает хищное выражение.

Барон подъехал поближе, латники за его спиной рассыпались цепью.

— Господин Сьердан, — спокойно произнес Игмор, — можете покинуть это место. Ваша служба окончена.

Рыцарь левой рукой поскреб небритую щеку, правая по-прежнему покоилась на рукояти оружия.

— В общем-то здесь неплохо… — протянул он.

Барон молчал. Сьердан оглянулся на своих людей — их было больше двух дюжин против десятка солдат Игмора.

— И потом, что делать моим людям? — продолжил грабитель. — Если вернусь в поместье, мне столько бойцов не понадобится. А этим я обещал службу до наступления холодов.

Разбойники стали переглядываться. Их мало интересовали взаимные обязательства дворян, а хорошее местечко и легкую добычу терять не хотелось.

— Дюжину, а то и больше, я возьму к себе, — ответил барон. — Отныне город принадлежит мне, так что потребуются люди — стеречь новое стадо.

Теперь наемники Сьердана старательно расправили плечи и приосанились — каждый надеялся приглянуться барону, чтобы получить место на его службе. Отфрид, державшийся до сих пор настороже, сменил позу и убрал ладонь с рукояти клинка. Дело сладилось.

Через полчаса над лагерем Сьердана поднялся вонючий дым — уходя, разбойники жгли все, что не могли прихватить с собой. Барона в трибурских воротах встретили приветственными криками. Отфрид оглядел толпу и расстроился: давешней блондинки не видно, а симпатии черни ему были безразличны. Он — Игмор. Он выше их всех. Сидя в седле, баронет смотрел поверх голов.

После того как Трибур перешел под руку барона, Фэдмар подолгу пропадал в городе. Соседи вели себя тихо, а у Игмора хватало забот в новом владении — следовало расставить верных людей на вновь создаваемые должности, наладить систему контроля за сбором пошлин, да мало ли… Набеги прекратились, латники вздыхали и втихомолку шептались, что, мол, хорошо бы, если затишье ненадолго.

В замке объявилось довольно много новых людей — бывших солдат Сьердана. Отец велел следить за ними, но Отфрид не слишком утруждал себя заботами, он знал: Фэдмар велел сенешалю приглядывать за ним самим. Это было обидно, поскольку баронет считал себя достаточно взрослым… Ну, раз ему не доверяют, то и делать он ничего не станет.

Несколько раз барон привозил в замок гостей — трибурских синдиков. Фэдмар пировал с гостями, обращался с ними снисходительно, хотя и не обидно. Плебеи должны были почувствовать, как велик барон Игмор, какая пропасть отделяет его от них — мелких людишек, каковых на свете слишком много. И еще — как славно, что его милость знает их по именам, общается с ними и сажает за стол в старинном зале с языческой мозаикой. Эта честь уже сама по себе есть великая награда за верность. Не считая должностей и жалованья, разумеется. Здесь, в замке, должности и жалованье не считают благом. Благо — верная служба сеньору, это истинная ценность. Во всяком случае, такой образ мыслей Фэдмар желал вдолбить в головы новых вассалов, мерящих все иной мерой и признающих лишь меркантильные достатки. Баронет в застольях участия не принимал вовсе, либо скучал за столом и старался поскорее покинуть пир. Его не интересовали маневры отца — трибурцы должны подчиняться Игмору не потому, что они думают так или этак, а потому, что подчиняться Игмору для них будет правильным. Отцовские усилия вызывали у наследника легкое недовольство, время от времени перераставшее в раздражение, свойственное, конечно, его возрасту.

Так что Отфрид, устранившись от дел, оказался предоставлен сам себе, но был вынужден неотлучно находиться в замке. Он перечитывал старые книги, часами скучал у окна, глядя пустыми глазами на унылые окрестности. Между тем душа баронета витала далеко — в призрачных далях, весьма далеких от реальности, зато хорошо описанных в рыцарских романах. Частенько Отфрид разглядывал мозаику. Юноша фантазировал, выдумывая имена и судьбы изображенным на ней мужчинам и женщинам. Невесть с чего ему взбрело в голову, что Эромахия — имя смуглой брюнетки, в одиночестве танцующей в верхнем углу, вдалеке от окруженного сотрапезниками Вакха.

Отфрид уже знал, что «тавромахия» означает «бой быков», а «эрос» — «любовь», однако как связать два корня единым смыслом, не мог сообразить. «Убиение любви»?.. Необычное слово, и странно будет, если окажется, что таково имя смуглой дамы в углу картины. В мечтах подростка внешность танцовщицы с римской фрески странным образом переплелась с воспоминаниями о блондинке из Трибура, хотя внешность девушки он уже позабыл. Тем легче ему мечталось, что память не была помехой фантазии.

Однажды в гости приехал дядя Удвин. С сыном. Наконец-то баронет увидел этого кузена… Ридрих Эрлайл оказался симпатичным пареньком, двумя годами старше Отфрида, розовощеким, с каштановыми кудрями и длинными ресницами.

Пожалуй, кузен чуточку походил на покойную мать Отфрида. Вот такие приятные с виду юноши сочиняют стишки да баллады, подумал юный Игмор. Все рифмоплеты — зазнайки и недотепы.

Держался новый родич несколько неуверенно и скорее застенчиво, чем гордо, так что Отфрид, сперва глядевший на кузена с неприязнью, в конце концов решился заговорить с гостем. Раз он грамотей и рифмоплет, то, может, знает по-гречески?

Пока отцы совещались в кабинете Фэдмара, баронет отыскал Ридриха в зале с мозаикой и сразу же перешел к делу:

— Ты знаешь, что здесь написано?

Кузен еще раз поглядел на стену (совсем как отец, господин Эрлайл), похлопал красивыми ресницами и задумчиво произнес:

— По-моему, это греческие буквы. «Эромэхия»?

— «Эромахия», — поправил Отфрид. Рифмоплет в самом деле оказался образованным. — А ты знаешь, что это означает?

Эрлайл пожал плечами. Пожалуй, он не такой уж зазнайка, подумал баронет.

— «Эрос» — «любовь», а «махия» — «убиение», — пояснил Игмор. — «Убиение любви»? Как ты думаешь?

— На греческих островах во время охлократий демократов убивали палками. Это называлось «скиталомахия».

— Скитало… как?..

— «Скитала» — «палка». Получается, «эромахия» — «убиение любовью». Но я не уверен, что…

Тут в зал вошли слуги, старший попросил его милость баронета и его милость гостя посторониться — господин барон велел готовить стол к трапезе, в честь приезжих нынче будет пиршество. Разговор молодых людей прервался. Отфрид, не имевший приятелей среди сверстников, вдруг проникся к Ридриху симпатией, и расставаться с вновь обретенным другом не хотелось.

— Идем во двор? — предложил младший Игмор.

— Идем.

Юноши спустились в тесное пространство, огражденное стенами. Ридрих неожиданно заинтересовался древней кладкой в дальнем углу. Ровные каменные блоки — такие массивные, что и трое дюжих работников не смогли бы поднять, и так плотно пригнанные, что в щель невозможно вставить лезвие ножа, образовывали заднюю стену жилого здания. Эрлайл положил ладонь на кладку и двинулся за угол, приглядываясь к камням. Отфрид побрел следом.

— Интересно, — пробормотал гость.

— Да чего там интересного? Стена.

— Странная кладка, старинная. Римская, наверное.

— Ну да, римская. Какая же еще? — Отфрид пожал плечами. Для него в здешних камнях не было ничего любопытного.

Родичи уже обогнули палас и оказались в тесном закуте между внешней стеной и зданием. В тупике было темно и сыро, небо закрывала галерея, проходящая за бруствером, а перед юношами высилась башня.

— Это ты здесь все время живешь, вот и привык, — пояснил Ридрих, озираясь. — От римлян сохранилось не так уж много построек… тем более Игмор — очень древнее место. Здесь и раньше было интересно. Друидское капище было. Верховный жрец умел внезапно появляться и исчезать так, что никто не знал, где он сейчас находится. Чудеса!

— Здорово, — согласился Отфрид. — А мне отец не позволил прочесть книгу об этом. Говорит — потом. Скажи, Ридрих, а кем мы друг другу приходимся?

— Мой отец — двоюродный брат твоей матери. Ну и вообще, у Эрлайлов в предках дама из рода Игмор. Ты ведь знаешь?

— Знаю. Но без подробностей. Есть какая-то легенда о проклятии наших женщин.

— Есть такое предание, верно. Жены Игморов часто умирали молодыми. — Ридрих наклонился и положил руки на камень в основании стены. В этом месте кладка оказалась нарушена, несколько камней отсутствовали, и пролом был заделан наспех, неровными булыжниками. — Смотри, а этот плохо держится. И вообще здесь дыра.

— Ну, дыра. Когда-то часть стены вывалилась, заложили кирпичом да обломками. Внизу погреба, но туда ход есть из башни. А с этой стороны если и была дверь, о ней давно забыли. Да и как не забыть? Даже следа не осталось. Лучше расскажи о наших предках.

Ридрих Эрлайл наконец повернулся к родичу:

— Да я и сам толком не знаю. Говорят, у Игморов всегда рождались мальчишки, а жены болели и вскоре умирали. Давно, когда Игморы правили краем. Ну вот, как-то родилась у Игмора дочь, ее выдали за Эрлайла, моего предка. С тех пор Игморы берут жен в нашей семье. Родная кровь лучше противится действию проклятия, зато у нас, Эрлайлов, завелась эта странная хворь…

— Я видел, твой отец болеет. Он кашляет.

— Он все время такой. Дышит тяжело, быстро устает. Меня, кажется, болезнь обошла.

— Но дерется господин Удвин здорово. — Отфриду очень хотелось сказать новому приятелю что-то хорошее.

Ридрих кивнул:

— Да, папа бьется так, чтобы меньше двигаться. И не любит рубящих ударов — на замах уходят силы, а он бережет дыхание. Поэтому у него оригинальная манера, он и меня обучил. Хочешь, кое-что покажу?

— Конечно!

Отфрид убедился — кузен не только опытный, но и очень чуткий партнер в поединке. Он не пользовался оплошностью младшего родича, а всякий раз старался обратить внимание баронета на ошибку, подсказать верный прием. Причем его объяснения были вовсе не обидными. Двигался Ридрих в самом деле мало, будто экономил шаги и берег вдохи, так что, не сбиваясь с ритма, успевал пояснять:

— Главное — уверенность. Ты должен помнить, что взял меч в руки для того, чтобы победить. Значит, вначале — меч в руках, а в итоге — выигранный бой. Ну и, зная начало и конец, остается лишь выбрать короткий путь между ними. Желательно — самый короткий…

В общем, это соответствовало настроению юного Игмора, не забывавшего девиз «Я выше вас всех!». Только побеждал Ридрих в самом деле очень быстро.

Намахавшись мечами, юноши пошли в зал, где, наверное, уже начиналось застолье. По дороге Отфрид выспрашивал приятеля о боях и турнирах.

— Да, я участвовал в ристалище, — рассказывал Ридрих. — Один раз, в Мергене. Его светлость Оспер давал турнир… Но я не стяжал славы. Один раз победил, во втором поединке потерял стремя, ну и… А в mêlée[15] мне отец не позволил участвовать. Сказал, не дело, в сутолоке могут покалечить. Понимаешь, я слишком легкий, меня запросто можно спихнуть с коня.

— Но один бой ты все же выиграл? — Отфрид восхищался родичем все больше и больше.

— Да, один выиграл. Когда поединок, я вижу противника, могу собраться, отразить удар. А в общей схватке не заметишь, как налетят сбоку, сзади. Поэтому папа не позволил, сказал, для первого раза я неплохо выступил. Он вообще турниров не одобряет.

— Вот скажи… — Баронет задумался, как бы половчее спросить о том, что его волновало даже больше турнира. — Вот… с женщинами… у тебя когда-нибудь?..

Ридрих ответил не сразу. Отвел взгляд, покраснел. Наконец прошептал:

— Однажды. Только я был пьян и плохо помню. Это случилось тогда же, в Мергене, после первого дня турнира. Я плохо пью, понимаешь ли. Отец почти не употребляет вина, так что я не привык. У нас мало пьют, а там, на пиру, я даже не понял, как напился. И там одна дама… В общем… — Младший Эрлайл смутился и умолк.

Отфрид, хоть и видел, что родич не желает рассказывать, все же не спешил сменить тему:

— Ну, а как ты полагаешь, может ли «эромахия» означать «убиение любовью»? Любовью можно убить?

— Э… я не знаю. Думаю, нет. Любовь — это же наоборот.

Обоим казалось, что они говорят о важном, о некой тайне, о таком, что старшие скрывают от них. Молодые часто воображают, что у родителей есть секреты, которые можно раскрыть, назвав одно слово, тогда как для понимания некоторых вещей слов недостаточно — это следует пережить. Пережить не раз, не вмиг — а долго, годами. Все имеет название, заключенное в слове, но не все раскрывается словом.

Родичи вошли в зал, где их отцы в самом деле уже садились за стол. Однако, кроме Фэдмара с Удвином, там никого не оказалось. Это не было пиром, просто взрослые решили продолжить беседу за едой. Даже прислугу отослали, барон как раз наливал вино — себе полный кубок, а Удвину чуть-чуть. Юноши тихо заняли места рядом со старшими. Те разговаривали, не обращая внимания на сыновей.

— Я понимаю, что тебя не может не беспокоить Сьердан, — заявил Фэдмар. — Этот… э-э… anguis in herba.[16] Но наш прохвост замарал себя чем только возможно. Он в долгах, он известный злодей, он помог нам против Лоренета, так что вся свора моих соседей настроена против него. Не упускай его из виду, только и всего! Придумай для него заботы.

— Да, я тоже полагаю, что мне следует придумать, чем занять Сьердана, — кивнул Удвин. — Если он по-прежнему станет служить нам, то не захочет искать нового покровителя из опасения лишиться меня. Что скажешь?

— Славная мысль, родич! Я даже попробую помочь тебе с поисками забот, которыми мы озадачим Сьердана. У меня как раз намечаются некоторые трения с Гайсами. Собирался сам их вразумить, но если хочешь, предоставлю это твоему ручному разбойнику. Мне, видишь ли, не слишком выгодно: вместо того чтобы провернуть все самому и заграбастать кое-какую добычу, я буду платить Сьердану.

— Я понимаю, кузен, понимаю…

Удвин Эрлайл был еще печальнее обычного, он не торопился пить даже небольшую порцию вина, налитую в его бокал. Похоже, рыцаря обуревали невеселые предчувствия.

Наутро Эрлайлы уехали. Отфрид, накануне проболтавший с Ридрихом допоздна, едва ли не до утренних сумерек, был опечален. Только что впервые нашел друга — и вот они расстаются. Игмору не пристало дружить, Игмор выше всех, а тут отыскался родич, спокойный, внимательный, терпеливо отнесшийся к странностям Отфрида… Сблизиться с родичем — не зазорно.

Пока провожали гостей, баронет еще держался, но когда пыльный хвост за отъезжающей кавалькадой растворился в полях, ушел к себе в спальню и предался унынию. Даже всхлипнул пару раз, хотя прекрасно знал — мужчине реветь не пристало.

Первые недели после отъезда родственников Отфрид грустил, перебирал в памяти все, что можно было обсудить с кузеном, мысленно обращался к Ридриху, воображал ответы родича. Несколько раз собирался написать, но передумал. Письмо нужно отправлять с нарочным, отец узнает и, разумеется, прочтет. Барону не понравится, что сын забивает себе голову глупостями (в письме были бы исключительно «глупости»). А если в Эрлайле порядки хоть немного напоминают игморские, то и дядя Удвин, всегда чересчур серьезный, прочтет тоже. Что этот мрачный господин подумает о племяннике? Нет, так не годится!

А вскоре барон позволил Отфриду поехать в Трибур. Разумеется, с наследником отправили нескольких доверенных слуг — людей солидных и надежных вроде лучника Астона. Эти только изображали свиту, а на самом деле, хотя и кланялись юному Игмору, следили за каждым шагом баронета. Впрочем, Отфрид был достаточно осмотрителен, не чудил, и вассалы ни разу не воспротивились развлечениям молодого господина. Более того, сами — должно быть, в соответствии с инструкциями Фэдмара — сводили юнца в некое веселое заведение без вывески… Узкоплечий невысокий баронет, рыжий, веснушчатый, с бесцветными глазами, не обольщался относительно собственной внешности, однако он был сыном хозяина города! Так что веселые девицы, прислуживавшие в заведении, проявили к пареньку особое внимание, и Отфрид принял их симпатии как должное. Вскоре он перестал смущаться, совершенно освоился и наконец постиг ту сторону жизни, о которой так и не поведал замечательный кузен Ридрих. В итоге баронет стал появляться в гостеприимном доме еженощно, познал много нового и волнующего… и убедился, что любовью вполне возможно убить — во всяком случае, вполне возможно убить тем, что он теперь называл любовью. Белокурая горожаночка, которая когда-то произвела на юного Игмора столь сильное впечатление, баронету не встретилась, но Отфрид о ней и не вспоминал. В популярном заведении без вывески хватало прекрасных дам. Оказалось, что с девицами легко общаться, более того — они могут быть неплохими собеседницами. Как ни странно, эти молоденькие женщины осведомлены о различных сторонах жизни и подчас неплохо разбираются в сложных вопросах… Хотя главным было, разумеется, не это. Отфрид наведывался в веселый дом вовсе не ради разговоров.

Память о зарождавшейся дружбе с кузеном Ридрихом постепенно стерлась, потускнела. Иногда юный Игмор по-прежнему мысленно обращался к родичу, но все реже. Это стало чем-то вроде игры, которую хранишь в душе из сентиментальности, но по мере взросления стесняешься назвать ее вслух.

Потом приехал отец, и как-то они вместе отправились в заведение без вывески. Фэдмар много пил, шутил, громко смеялся, щипал сговорчивых девиц за упругие прелести и в конце концов удалился на второй этаж с двумя хохочущими служаночками, не проявляя ни малейшего стеснения в присутствии сына. Баронет воспринял это как должное — он уже догадался, что поездка в Трибур была с самого начала задумана отцом именно с целью пополнить его, Отфрида, образование. Очень хороший отец, заботливый, лучше всякого друга.

Заметил Отфрид еще вот что: барон не только кутил с девицами, но и внимательно расспрашивал, о чем говорили завсегдатаи. Иногда человек может выболтать дурочке из веселого дома довольно интересные вещи. Младший Игмор, заметив отцовский интерес, тут же принялся вспоминать, не говорил ли сам чего-нибудь лишнего веселым девушкам? Вроде нет, баронет с детства привык к одиночеству и не доверял никому. Никому и никогда. Разве что Ридриху… Сложись жизнь иначе, они могли бы в самом деле стать друзьями.

Снова встретиться кузенам довелось двумя годами позже.

Лето заканчивалось, все чаще шли дожди. Барон почти не покидал Игмор надолго, зато едва ли не каждый день выезжал с отрядом латников осмотреть окрестности. Близилось время жатвы, кое-где сервы уже собирали урожай. Если когда и следует опасаться набега — так именно сейчас. В прошлые годы Фэдмар сам разорял соседские феоды именно в это время, чтобы нанести максимальный ущерб недругам. Теперь же, когда окрестные дворяне были запуганы и покорны, а доходы из Трибура наполняли баронскую казну лучше и вернее любого разбойничьего набега — теперь Игмор решил провести конец лета в мире и спокойствии. Пусть господа убедятся, каким добрым может быть соседство с Игмором — при условии, разумеется, что барону станут кланяться достаточно часто и достаточно низко. Игмор — выше всех.

Понятно, что дворяне, владеющие землями вокруг Игморского холма, приняли новый порядок, стиснув зубы, и будь у них хоть немного больше отваги — вцепились бы ненавистному барону в горло. Отваги, конечно, им недоставало, зато злобы имелось в избытке. Солдаты барона держали оружие наготове, на летней ярмарке в Мергене Игмор распорядился купить верховых коней. Те, на которых солдаты объезжают поля днем, будут отдыхать, но и для ночной вылазки в конюшнях приготовлены свежие скакуны.

Под вечер зарядил дождь, Фэдмар решил, что нынче выезжать не придется, и велел готовить зал. Не для большого пира, разумеется, а так — поужинать с латниками, выпить, поговорить… Преимущества мирной жизни!

Веселье только начиналось, но в зале уже стоял шум, вкруговую пошли первые кубки, когда распахнулась дверь и вбежал солдат — один из тех, что стерегли ворота и потому оставались трезвыми. Воин откинул капюшон плаща; на плечи сбежали струйки воды, взблескивая оранжевыми искристыми огоньками в свете факелов.

— Ваша милость! Ваша милость!

Фэдмар поднял руку, призывая к тишине пирующих, — многие, сидевшие спиной ко входу, не обратили внимания на вновь прибывшего.

— Ваша милость! Беда!

Следом за латником в зал ввалился еще один человек, тоже в доспехах и вооруженный. Этот был без плаща и шлема, порядком промокший — должно быть, дождь зарядил не на шутку. Пришелец, пошатываясь, двинулся через зал к барону, солдаты тяжело заерзали на скамьях, разворачиваясь, чтобы поглядеть. Отфрид привстал и даже открыл рот от удивления, узнав кузена. Левый рукав кольчуги Ридриха был изрублен в клочья, под мокрыми волосами, облепившими лицо, виднелась широкая ссадина, проходящая через всю щеку от левой брови к углу рта. Рана была неглубокой, и кровь уже смыло дождем.

Ридрих, пошатываясь, побрел вдоль стола.

— Дядя… — промолвил юноша, и его голос дрогнул. — Дядя Фэдмар, Эрлайл сожжен, отца убили.

— Кто?! — взревел Игмор, грузно поднимаясь. — Кто?!!

— Все. Лоренеты, Гайсы… да все они там были… Latrante uno latrat stati met alter canis…[17] Сьердан предал, открыл им ворота. Он явился к нам, говорил с отцом, а его люди тем временем…

— Довольно! — Барон выбрался из-за стола и торопливо подошел к племяннику, положил руки ему на плечи.

— Я убью Сьердана! — вдруг тонким голосом выкрикнул юный рыцарь. — Я убью их всех!

— Мы убьем их, — перебил Фэдмар, делая ударение на «мы». — Я с тобой, родич. Эй, люди! На коней! Мы отомстим за брата Удвина, эти псы не уйдут от расплаты!

Солдаты засуетились, кто-то бежал вооружаться, кто-то — передать конюхам приказ седлать лошадей. Барон сильнее сжал плечи Ридриха. Отфрид встал рядом с отцом. Что сказать, он не знал. Все вышло как-то слишком неожиданно.

— Ридрих, ты быстро скакал? Они все еще там, в Эрлайле? — Барон привычно прикидывал план набега.

— Думаю, нет. Замок горел. Это здесь ливень, а у нас не было дождя. Все пылало, когда я… Я дрался с ними, но что я мог один? Я поскакал сюда, загнал коня, должно быть…

— Коня я дам. Ты только скажи, где их искать? Куда они убрались из горящего Эрлайла?

Тут только, показалось Отфриду, кузен пришел в себя. Взгляд Ридриха стал осмысленней.

— Я не знаю, дядя… Но Сьердан — самый подлый из них. Его вина, его предательство… Я его убью, клянусь.

— Мы убьем всех. — Теперь Фэдмар тоже заговорил спокойно. — Смерти Удвина я им не спущу, вот увидишь. Убьем всех, одного за другим… Хотя, если подумать, проще застать их нынче пирующими. Они наверняка перепились как свиньи, таков их обычай — радоваться, когда скопом одолеют одного. Поспешим, родич. Отфрид, помоги кузену подобрать коня и шлем. Ридрих, ты ведь сможешь держаться в седле?

Эрлайл шумно сглотнул. Выпрямился и так посмотрел на Фэдмара, что тот выпустил плечи племянника и даже отступил на шаг под этим взглядом.

— Ты только не отставай от меня, дядя, когда поскачем.

С собой барон взял три десятка солдат — маловато против коалиции окрестных сеньорчиков, но Фэдмар рассчитывал, что победители непременно перепьются и окажутся легкой добычей. Отфрид, досконально изучивший отцовские повадки, был уверен, что бароном движет вовсе не месть, а трезвый расчет. Старший Игмор дорожил кузеном, высоко ценил его советы, уважал за выдержку и образование, но со смертью Удвина все добрые чувства теряли смысл. Фэдмар действовал во имя одной лишь выгоды. Месть за «любимого родича» была прекрасным поводом разделаться разом со всеми недругами, а если сейчас они пьяны и беспомощны — этим обстоятельством непременно нужно воспользоваться.

Дождь утих, но тучи все еще заволакивали сырое небо. Кавалерия тяжело прогромыхала по мосту, который немедленно был поднят, едва задние копыта последнего коня ступили на землю по другую сторону рва. — Галопом! — взревел Игмор, первым пришпоривая коня.

Ночь наполнилась грузным топотом, бряцаньем стали, осветилась рыжими клочьями пламени, которые встречный ветер рвал с факелов и швырял назад, в распоротый мрак…

Факелы долго не продержались, сгинули, задохнулись в теплом влажном дыхании ночи, огонь умер, изодранный ветром. Фэдмар рявкнул новый приказ — колонна пошла медленнее… Из-за туч выглянула луна, заливая серебряным светом пропитанные дождевой влагой луга и перелески; барон снова пришпорил жеребца, задавая солдатам аллюр. Ридрих тут же обогнал его. Колонна неслась тяжелым галопом, жеребцы разбрызгивали копытами жидкую грязь. Коней не берегли, драться предстояло не в седлах, так что скорость теперь была важнее. Воины спешили к Эрлайлу, чтобы проследить, куда направились победители. Но скакать к сожженному замку не пришлось. Ридрих, оторвавшийся от колонны, высмотрел впереди на дороге два силуэта — воин в кольчуге на боевом коне и священник, прикрывающий капюшоном тонзуру, на семенящем ослике.

Заслышав топот копыт позади, путники остановились, и тут из темноты вылетел Ридрих, на ходу обнажая меч. Встречный потянул оружие из ножен, но не успел — юный рыцарь на всем скаку врезал рукоятью ему в лицо. Не издав ни звука, солдат свалился в грязь. Ридрих, натягивая поводья, заставил своего коня встать на дыбы. Ослик священника переступил копытами, обходя неподвижное тело упавшего солдата. С лязгом и грохотом из мрака вылетели люди Игмора, окружили место стычки.

Барон велел снова разжечь факелы, один латник, спешившись, склонился над поверженным воином. Потом выпрямился и развел руками:

— Шея сломана. Не повезло парню.

— К дьяволу, — отрывисто бросил Ридрих, оборачиваясь к перепуганному священнику. — Отец, куда вы ехали? Отвечайте быстрей!

Попик, сжавшийся в седле, молчал. Ридрих вырвал факел из рук латника и поднес к побледневшему лицу под капюшоном:

— Отче, вам ничего не грозит. Отвечайте смело, куда вы направлялись.

— Меня позвали причастить умирающего, — пролепетал священник. — Некий солдат умирает от ран, так мне было сказано.

— Tempori parce! Кто послал за духовником? Nomen! Nomen![18]

Попик с испугом поежился, исподлобья глядя на юного Эрлайла.

— Этот человек, которого вы сразили, мой юный господин, он торопил меня, хотел поспеть к пиршеству, его отправил господин Лоренет… Вассал господина Лоренета умирает.

Ридрих выпрямился в седле и поглядел на барона:

— Дядя, они пируют в Лоренете. Молю господа, чтоб Сьердан тоже оказался там.

Латники, охраняющие ворота замка Лоренет, были недовольны. Нынче по случаю великой победы господин дает знатный пир, им бы перепиться на радостях… но зал набит рыцарями, совместно с сеньором провернувшими дельце. Простых воинов на пир не зовут. Да еще велено стеречь с удвоенным тщанием — его милость будто ошалел от собственной дерзости. Злобный барон Игмор сумел нагнать такого страха, что, даже победив, господа пьют дорогое вино, поминутно озираясь. Трусят, ждут возмездия. Metus cum venit, rarum habet somnus locut.[19]

Однако чем сильнее страх господина Лоренета, тем с большей жестокостью он накажет нерадивых вассалов, так что латники в самом деле с удвоенным усердием вглядывались в посеребренную лунным светом ночь. Хотя и прикидывали, конечно, что вряд ли нагрянет нынче грозный барон. Да он и не знает поди о гибели родственника. Сегодня сеньоры собрали целое войско, чтобы взять захудалый замок Эрлайл. Никто не должен был ускользнуть, когда союзники ворвались в ворота и началась резня. Некому принести злую весть в Игмор, так что разбойник Фэдмар узнает о бедствии, приключившемся с родственником, только завтра. А то и послезавтра. Игморы никому не друзья. Кто станет беспокоиться ради них и спешить с известиями к Рыжему? А потому солдаты тоже пили — сперва украдкой, таясь; потом, когда сеньоры охмелели и некому стало следить, сделались смелее.

Согбенную фигуру на осле латники заметили издали. Путник приблизился к воротам, но стучать ему не пришлось — из бойницы свесился стражник с факелом. Дрожащее пламя осветило накидку священника.

— Benedictio Domini sit vobiscum,[20] — произнес пришелец. Голос выдавал его юный возраст. — Я отец Азельмин. Некий воин принес весть, что здесь нуждается в исповеди несчастная душа.

— А, это священник, — пояснил снизу, от ворот, другой солдат. — Удо умирает, просил позвать попа из Гизеры. А где Мито? Где солдат, которого за вами послали?

— Остался в Гизере, — покачал головой священник. — Боюсь, он предастся излишествам. Так сужу, ибо господин Мито отправился в «Колесо Фортуны», а мне сказал, что в Лоренете ему точно не перепадет вина.

— Мито хитрец… — протянул солдат во дворе. — Наверное, стащил деньжат в Эрлайле и сегодня упьется, как епископ. А мы тут сидим трезвые, словно магометане… Ну что, я открываю?

Тот, что с факелом, прикрываясь ладонью от пламени, вгляделся в скудно освещенные окрестности.

— Отче, вы один? По дороге никого не встретили?

— Пустынна округа, — заявил попик. — Я брел ut in deserto.[21]

Во дворе замка зазвенели доспехи, двое солдат, отставив алебарды, взялись за тяжеленный брус, запирающий лоренетские ворота. Отец Азельмин терпеливо ждал, пока латники вытянут засов и распахнут створки. Когда проход стал достаточно широк, ткнул пятками ослиные бока, понукая животное. Стражники, зевая, посторонились, чтобы затворить ворота, когда священник минует их.

Поравнявшись с латниками, пришелец откинул капюшон плаща. Макушка его оказалась не выбрита, а на шее блеснули звенья кольчуги. Тот солдат, что был ближе, не успел отшатнуться, в его глаз вошел нож. Другой схватил алебарду и быстро нанес удар, но когда лезвие коснулось седла, лжесвященник уже соскочил на землю. Осел, по бедру которого скользнула отточенная сталь, взревел и помчался, брыкаясь, по двору. Алебардщик завыл, получив удар копытом.

Ридрих Эрлайл быстро нагнулся и выдернул из ножен сраженного им латника короткий клинок. На крик осла во двор сбегались солдаты — топали, гремели доспехами, лязгали мечами. Эти звуки совершенно заглушали топот десятков копыт — по дороге к Лоренету летели всадники во главе с бароном Игмором. Солдат с факелом орал, чтоб скорей запирали ворота; он уже видел отблески серебристого лунного света на шлемах солдат, несущихся к Лоренету во весь опор…

Первый лоренетский солдат, похоже, был в стельку пьян — он бежал, выпучив глаза, и слепо размахивал над головой секирой. Ридрих сделал шаг навстречу, резко пригнулся — противник перелетел через него и, гремя доспехами, покатился по земле. Двое следующих помешали друг другу, оба спешили разделаться с пришельцем, чтобы успеть затворить ворота. Юноша отступил вправо, солдаты столкнулись. Ридрих рубанул того, что оказался ближе, и отпихнул вопящего противника на товарища. Раненый вцепился в одежду приятеля и повис на нем, заливая кровью. Эрлайл снова сместился, чтобы между ним и толпой оказались эти двое, и ударил локтем в лицо третьего — солдат хотел проскочить вдоль стены к порталу и оказался в неудобной позиции. Удар отшвырнул его, воин шмякнулся спиной и затылком о камни… Потом все смешалось, на Ридриха бросились с трех сторон, он присел, увернулся, отбил удар, отпрыгнул… Доставшийся ему клинок был слишком коротким, пришлось отступать и уклоняться. Лезвие секиры с шорохом просвистело над рыцарем, задев волосы, копье скользнуло по кольчуге, распоров поповский плащ. Ридрих взмахнул левой рукой, чтобы складки плотной ткани обвились вокруг древка, и, резко развернувшись, выдернул копье из рук солдата. Правая рука послала меч — удачно, клинок вошел под ремень шлема и засел в черепе. Тем временем обезоруженный копейщик потерял равновесие и рухнул под ноги товарищам. Тесемка на шее лопнула, Ридрих швырнул плащ в лицо новому противнику и, перехватив копье двумя руками, попытался парировать удар меча, направленный сверху прямо в лицо. Древко раскололось, юноша отпрянул и споткнулся о пьяного солдата, который до сих пор возился на земле. Перекувыркнувшись через лоренетского вояку, стоявшего на четвереньках, Эрлайл вскочил с подобранной секирой в руках… и едва успел отпрыгнуть вбок, чтобы не быть затоптанным — в ворота ворвались кавалеристы с Фэдмаром во главе.

— Бей! — орал барон. — Никого не щадить! Игмор выше всех! Смерть им!

— Смерть! Смерть! — ревели игморские солдаты, расшвыривая пеших противников. — Смерть! Игмор!

Для обитателей замка «смерть» и «Игмор» нынче означали одно и то же…

В тесном замковом дворике скрыться было некуда — кавалеристы вмиг растоптали и расшвыряли застигнутых врасплох солдат Лоренета, а затем, спешившись, устремились вслед за Игмором в палас, где пировали сеньоры. Там не было никого, кто мог бы оказать сопротивление — господа перепились на радостях, что сумели наконец-то погубить ненавистного Удвина Эрлайла. Они орали тосты и девизы, провозглашали здравицы в честь хозяина — шумели так, что даже не расслышали звуков битвы во дворе замка.

Барон первым ворвался в зал. Под руку ему попался молоденький тщедушный служка с кувшином вина. Фэдмар схватил беднягу и швырнул через зал. Кувшин разбился, расплескивая алые брызги, парнишка с визгом пронесся в воздухе и рухнул на блюда с объедками перед Лоренетом. Хрустнули кости, крик оборвался. Пухлый низенький Лоренет — весь в отца, покойного Эдрика, — привстал, белый как полотно, разевая рот… Барон, подняв меч, шагнул в зал, следом бросились латники — вытаскивали пьяных рыцарей из-за стола, рубили, кололи, сдергивали с пальцев дорогие перстни, срывали цепи и медальоны. Игмор медленно пересек зал, нанося удары вправо и влево. Лоренет со страху потерял способность рассуждать и не мог сдвинуться с места — только смотрел на смерть, шагающую к нему с мечом… дрожащей рукой схватил со стола широкий нож…

Игмор легко отбил жалкое оружие врага и ухватил Лоренета за ворот. Крякнув, потянул через стол к себе. Коротышка завизжал и вцепился в служку, который так и остался лежать среди обглоданных костей и огрызков. Два тела рухнули под ноги барону, Фэдмар отбросил ногой мертвого виночерпия и надвинулся на Лоренета. Тот проворно перевернулся и сделал попытку уползти под стол на четвереньках. Удар стальной поножи отшвырнул толстяка на открытое пространство. Игмор занес клинок. Сталь столкнулась со сталью — Ридрих подставил под баронский меч лезвие секиры.

— Минуту, дядя. Лоренет, отвечай, почему здесь нет Сьердана? Где этот разбойник?

— Он… он… — Коротышка затравленно переводил взгляд с одного врага на другого. — Его здесь нет. Пощадите!

— Где Сьердан? — Ридрих склонился над хозяином замка и ткнул обухом топора в зубы. — Где? Он отправился в свой замок?

— Да… Он хитрый, он будто знал. — Лоренет сплюнул кровью из разбитого рта. — Сбежал в свое логово. Это он все и придумал, сам предложил открыть ворота Эрлайла. Пощадите меня!

Ридрих отступил на шаг. Барон внимательно следил за ним. Лоренет, обнадеженный тем, что еще жив, приподнялся, бормоча, что даст выкуп… Ридрих, коротко взмахнув секирой, всадил лезвие в череп врага. Тот, не издав ни звука, рухнул на труп виночерпия, когда Эрлайл разжал кулак и позволил рукояти выскользнуть из пальцев…

— Верно, родич, — одобрил Фэдмар. — Хороший удар. А я уж решил, что ты задумал пощадить нашего поросенка.

— Aut non tentaris, aut perfice,[22] — буркнул Ридрих. — Я отправляюсь к господину Сьердану.

Фэдмар вздохнул, шагнул к племяннику и положил ему тяжелую ладонь на плечо.

— Ридрих, сынок, послушай меня, оставайся. Сьердан — хитрый лис. Слышал, о чем толковал этот боров? Сьердан подстроил набег, он же все и рассчитал. Сейчас негодяй засел в замке и выкурить его оттуда будет непросто.

— Да.

— Ты согласен со мной?

— Нет.

— Нет?

— Нет. Сьердан умрет сегодня. Nunc.[23] Я верю борову, — Ридрих пнул мертвого Лоренета, — Сьердан это устроил, он же и расплатится вместе со всеми.

Молодой рыцарь дернул плечом, стряхивая дядину руку, и побрел вдоль столов. В зале среди мертвецов и луж крови хозяйничали солдаты Игмора. Грабили покойников, вырывали из мертвых рук серебряные кубки. Подхватывали с блюд и чеканных подносов не успевшую остыть снедь. Те воины, что побрезгливее, выбирали куски, не забрызганные кровью.

Отфрид со скучающим видом брел по залу. Ему показалось, что одно из распростертых на полу тел чуть шевельнулось. Баронет пнул мнимого покойника сапогом — тот вздрогнул.

— Ага… — Младший Игмор занес меч.

— Пощадите! Помилуйте, я не виноват!

— Значит, ты попадешь в рай, — флегматично резюмировал баронет, нанося удар.

Юный Эрлайл нагнулся, щелкнул пряжкой и содрал с мертвеца пояс с ножнами, подобрал меч. Проходя мимо стола, прихватил несколько кинжалов, которыми разделывали мясо господа, лежащие теперь мертвыми. Отфрид проводил кузена взглядом и налил вина в изящный бокал, украшенный чеканкой.

В дверях рыцарь остановился и оглядел залитый кровью зал.

— Ридрих! — окликнул его барон. — Если передумаешь, возвращайся в Игмор, я буду рад тебя принять. Если не появишься к завтрашнему… верней, уже к сегодняшнему вечеру, я закажу панихиду. Половину добычи собираюсь пожертвовать Мергенскому монастырю, пусть попы отпоют Удвина как полагается — так, чтобы ангелы слышали, какую душу заполучили. Не вернешься к вечеру — велю поминать в молитвах Удвина и Ридриха. Но лучше послушай меня, не езди к Сьердану. Рано или поздно он сдохнет от моей руки, обещаю.

Солдаты прекратили возню, все взгляды скрестились на юном рыцаре.

— От моей руки, сегодня. Прощай, дядя Фэдмар.

Ридрих, не оглядываясь и твердо ступая, вышел из зала. Барон пожал плечами и велел:

— Отфрид, пригляди, чтобы люди не разобрали все серебро Лоренетов. Астон, возьми парней, обойди замок, комнату за комнатой. Я не хочу, чтобы нынче кто-то уцелел в змеином гнезде… И не хочу оставить здесь ничего ценного. Потом все сожжем.

Ридрих выбрал на конюшне лучшего жеребца, принадлежавшего, наверное, хозяину замка, и принялся торопливо седлать. Послышались шаги, вошел Отфрид.

— Кузен, послушай, не езди, а? Мы тебе поможем, возьмем замок Сьердана приступом. Не езди, послушай отца…

Ридрих затянул ремни подпруги, привычно подогнал стремена и повел коня во двор. Баронету пришлось посторониться.

— Кузен, ты погибнешь, — пробормотал младший Игмор. — Это просто безумие! Не езди — и останешься жив.

Ридрих вставил ногу в стремя, задумчиво поглядел на родственника:

— Et propter vitam vivendi perdere causam?[24] Есть дела, которые надлежит исполнять… Если я не убью Сьердана сегодня, то завтра он может доказать дяде Фэдмару свою полезность. Ты его не знаешь, а я хорошо изучил. Этот толстяк, там, в зале, — он верно сказал. Сьердан хитер и все рассчитывает заранее. Поэтому я еду. Прощай.

— Удачи! — Отфрид нерешительно поднял руку.

Ридрих тронул бока жеребца каблуками, и вскоре топот стих в ночи, заглушенный криками и ревом пламени, уже поднимающегося над замком Лоренет.

Сперва конь нес рыцаря уверенно, животное хорошо помнило дорогу. Потом, когда владения Лоренета закончились, Ридрих позволил жеребцу умерить аллюр. Ему приходилось несколько раз бывать в Сьердане, но узнать дорогу ночью юноша не мог. Всякий раз, когда тракт выходил на пригорок, Эрлайл привставал в стременах и вглядывался в серебристую ночь. В округе царила тишина.

Наконец вдали показался огонек — крошечная красная точка светилась на такой высоте, что не могла быть ничем иным, кроме как окошком или бойницей, а, за исключением донжона разбойничьего замка, высоких сооружений в нищих владениях Сьердана не имелось. Теперь Ридрих уверенно направился к цели. Удачно, что злодей не погасил свечу.

Соваться верхом к самому замку Эрлайл не решился, оставил коня в роще неподалеку, а сам направился к стене, стараясь держаться тени. Наверняка замок охраняется на совесть, бандиты Сьердана не могут не знать, как ненавидит их вся округа. Поэтому Ридрих решил не искать участок стены пониже, а забраться в освещенное окно. Оно выглядело достаточно широким, чтобы худощавый юноша мог протиснуться в него без труда — благо, башня выходила фасом наружу, стены примыкали к ней с обеих сторон. Последнее обстоятельство тоже показалось удачным — заметить карабкающегося человека с галереи, идущей вдоль парапета, невозможно, так как башня несколько выступает из пояса стен — боковые бойницы позволяют вести фланговый обстрел по врагам, штурмующим стену.

Когда-то Сьердан был окружен рвом, но теперь земля осыпалась, и Ридрих подобрался к самому основанию башни. Здесь он тихо снял кольчугу и заново перетянул пояс, сзади заткнул за него кинжалы. Перевязь с мечом подогнал и тоже пристроил за спину, чтобы ножны не били по ногам. Прислушался и положил ладони на здоровенные камни, выпирающие внизу из кладки. Нащупал выступы для ног, поднял руки, зацепился, поставил сапог на покатую грань… Медленно, осторожно выбирая место для следующего шага, Эрлайл полез вверх.

Кладка была в скверном состоянии, это облегчало путь. Только поднявшись на высоту двух человеческих ростов, Ридрих не смог отыскать новой опоры. Вытащил из-за пояса кинжал и всадил между камнями — плотно, по рукоять. Подергал, убедился в надежности приспособления и стал карабкаться дальше. Macte animo, generose puer: sic itur ad astra.[25]

Время от времени Ридрих, задрав голову, высматривал окошко, подсвеченное оранжевым. Выше кладка сохранилась получше, да и сложена была из камней меньшего размера, здесь подниматься стало труднее. Однако Ридрих не спешил, отыскивал места, чтобы поставить носок сапога. Он берег кинжалы. Когда окно оказалось совсем рядом, использовал последние клинки, чтобы подготовить местечко для передышки — одному Всевышнему известно, сколько придется висеть, выжидая удачного момента. Из проема доносился негромкий говор — Сьердан был не один. Его собеседник, скорее всего, разгуливал по тесному помещению: голос то приближался, то удалялся. Говорил гость, хозяин отвечал коротко, односложно. Похоже, Сьердан находился далеко от окна. Ридрих убедился, что меч легко покидает ножны и что не зацепится за стену, когда придет пора прыгать внутрь. Потом взял в зубы последний кинжал, ощущая легкий пряный вкус соуса, которым слуги Лоренета поливали говядину. Теперь они все мертвы — и повара, и гости, вкушавшие мясо с приправой… Впрочем, эти двое, от которых Ридриха отделяет толстая стена, тоже мертвы, напомнил себе юноша. Правда, им это пока еще неизвестно. Что ж, mores cuique sui fungunt fortunam.[26]

В башне раздался новый шум — стук, скрип, невнятное бормотание. Затем Сьердан отчетливо произнес:

— Да, поставь на стол и ступай. Больше нас не беспокоить, понял? Проследишь, чтобы никто сюда не лез.

Ридрих решил, что сейчас те, кто внутри, смотрят друг на друга, и рискнул осторожно заглянуть внутрь. Седой человек, должно быть слуга, ставил на стол кувшин, хозяин замка наблюдал за ним, стоя вполоборота к окну. Кроме них, в комнате находился гость Сьердана — полный дворянин с роскошными черными усами. Судя по синим и красным цветам, преобладавшим в одежде, он из свиты графа Оспера.

Ридрих быстро отшатнулся, чтобы не быть замеченным слугой, когда тот повернется. Скрипнула дверь.

Господа молчали — наверное, ждали, чтобы старик убрался подальше.

— Ну, хорошо, — нарушил наконец паузу гость, — вы изъявляете желание служить Лиге…

— Я готов служить Лиге… Лиге Добра и Справедливости, так вы ее называете? Так вот, я хочу заметить, что прежде всего желаю быть полезным его светлости. Человеку моего положения необходим могущественный покровитель, а его светлости не помешает деятельный дворянин, чтобы представлять его интересы в здешнем краю. Я вполне подхожу.

— Хм… я вас понимаю… Но как мне доказать графу, что именно вы подходите лучше, чем, к примеру, Лоренет? Лоренеты — почтенный и богатый род.

— О, это ненадолго. Завтра или послезавтра Игмор разорит их владения. Разумеется, взять замок ему не под силу, но в принадлежащих Лоренетам землях не останется камня на камне.

— Игмор, Игмор… Вечно этот смутьян…

— Он будет занят в Лоренете, когда подойдут солдаты Лиги. Верней всего — захватить барона там, а потом и замок не устоит! — Сьердан заговорил торопливо, он, по-видимому, гордился своим планом. — Если бы пришлось сражаться с Игмором на его горе, осада могла затянуться, но я все спланировал. Смотрите сами: барону доносят, что Лоренет убил его ненаглядного родича Эрлайла, барон отправляется мстить, тут подоспеют люди его светлости, в поле они одолеют барона — и в провинции не останется ни одного дворянина, способного помешать планам Лиги. После этого господин Оспер сможет увести ополчение — Лоренетов, Гайсов и прочих сторонников, — чтобы включить их в армию Лиги, идущую на столицу. При этом кто-то должен присматривать здесь…

— Вы, Сьердан?

— Разумеется, я. Вы сами видите, я здесь враг всем, у меня нет союзников и друзей, тем крепче я стану держаться за покровителя.

Ридрих услышал плеск — Сьердан наливал вино. Потом шаги — гость взял бокал и принялся расхаживать по комнате. — Что ж, в ваших доводах есть немалый резон, — рассудил вассал Оспера, — все обстоит именно так. Едва вы, господин Сьердан, попытаетесь сделать хотя бы один неверный шаг, его светлости даже не понадобится самому карать вас. Достаточно будет намека, чтобы здешние сеньоры разделались с вами собственными силами.

— Я понимаю, понимаю, — спокойно ответил рыцарь-разбойник. — А потому стану всячески избегать неверных шагов.

— Это хорошо, что понимаете. В таком случае… в таком случае… Неплохое вино! Вот уж не подумал бы, что здесь, в этих развалинах, может храниться столь прекрасный напиток!.. А, догадываюсь! Вы держите свои припасы в чужих закромах, а?

— Да, и беру по мере надобности. То там, то здесь… где плохо лежит.

Оба рассмеялись. Ридрих напрягся — голос усатого дворянина раздавался все ближе и отчетливее, гость с бокалом в руке подошел к окну.

Свет, струящийся из окна, померк — дворянин из Мергена любовался звездным небом. Пора! Ридрих вцепился в рукояти кинжалов и перебросил тело вдоль стены к слабо освещенному проему. Левая нога встала на карниз, а правой юноша ударил приезжего господина в лицо. Тот как раз делал глоток, и сапог Ридриха, угодивший в дно бокала, вбил сосуд в рот вместе с зубами. Дворянин, поперхнувшись вином, выпучил глаза и с хрипом повалился навзничь, Эрлайл рухнул на него и пригвоздил кинжалом правую руку к доскам пола, тут же проворно перекатился и вскочил на ноги, выдергивая меч. На Сьердана юноша не смотрел, но был уверен, что разбойник не растеряется. Так и вышло — клинок хозяина замка врезался в пол там, где только что был Ридрих. Взлетели щепки и пыль.

Не теряя времени, Эрлайл перешел в атаку. Его манера боя, с экономными короткими движениями, как нельзя лучше подходила для поединка в тесной комнате, тогда как Сьердан привык рубить сплеча и теперь чувствовал себя неуверенно. Ридрих, стиснув зубы, наседал на противника, атаковал, оттесняя от двери. Мельком он взглянул на дворянина, распростертого на полу, — тот лежал неподвижно, закатив глаза. Похоже, потерял сознание от боли. Убедившись, что с этой стороны опасности нет, Эрлайл сосредоточился на поединке. Он опасался, что Сьердан позовет своих людей, но тот дрался молча, берег дыхание. Чтобы ускорить развязку, Ридрих после очередного выпада отвел меч далеко вправо, приоткрывая бок, — заманивал. Атака разбойника оказалась столь стремительной, что Эрлайл едва не поплатился, но все же сумел вывернуться из-под удара, пропуская Сьердана мимо себя слева, а когда тот проскочил — пихнул в спину. Разбойник споткнулся о лежащего дворянина из свиты Оспера и рухнул на пол. Ридрих прыгнул следом и припечатал сапогом ладонь противника с зажатой рукоятью. Сьердан зарычал, но руку разжал, Ридрих отшвырнул неприятельский клинок и позволил противнику сесть.

— И что теперь? — осведомился Сьердан, массируя ушибленную кисть. — Мы можем договориться? К примеру, я расскажу тебе о планах заговорщиков…

— Не надо, — бросил Ридрих, покачивая острием меча перед носом врага. — Я услышал достаточно. Лига Добра и Справедливости. Заговор против короны. Люди Оспера идут сюда, чтобы помочь местным сеньорчикам одолеть Игмора, а затем все вместе двинутся на соединение с основными силами бунтовщиков. Знаешь, Сьердан, а ты плохо рассчитал. Твой план совсем негодный — Лоренет уже догорает.

— Как?

— Благодаря мне. Я прорвался из Эрлайла, прискакал в Игмор, а потом обманом открыл ворота Лоренета. Будущих членов твоей Лиги перебили пьяными, так что отсюда Оспер подкреплений не получит… А дядя Фэдмар к утру вернется в свой неприступный замок на горе. Это означает — его не захватят в поле. Ты проиграл, Сьердан.

— Но ты не убил меня сразу. Значит, у тебя что-то на уме, молодой Эрлайл?

— Я всего лишь хотел сообщить, что гениальные планы, о которых ты заливал приезжему господину, пошли прахом. Не тешь себя воспоминаниями на том свете.

С этими словами Ридрих проткнул грудь разбойника. Тот выгнулся, захрипел, на губах вздулись и опали красные пузыри. Руки Сьердана подломились; он, выпучив глаза, осел на пол. По впалой щеке сбежала последняя струйка крови. Убийца поставил ногу на мертвое тело и высвободил клинок. Раненый сине-красный застонал, приходя в себя. Эрлайл склонился над ним и выдернул кинжал. Боль в пронзенной ладони вернула дворянину сознание. Он медленно сел, левой рукой утер кровь и вино, затем с трудом прошамкал разбитым ртом:

— Хфо фы?

— Я сын Удвина Эрлайла.

— Э-э…

Юный рыцарь отступил на шаг, занося оружие.

— Передай отцу, что он отомщен…

Ридрих вытер меч о сине-красный камзол, сорвал с убитого дворянина плащ и принялся рвать его на полосы. Он устал и чувствовал, что обратный путь по стене проделать уже не сможет — потребуется веревка…

В замок Игмор Ридрих добрался к полудню. Он не спешил. Торопиться было некуда и незачем — у юного Эрлайла не осталось ни семьи, ни замка. Стоит объявиться в собственных владениях — и он превратится в желанную добычу родни рыцарей, зарезанных нынче в Лоренете. Где-то на юге живут родственники Эрлайлы… Ридрих их не знает, не пришлось познакомиться. Остаются Игморы — грубые, кичливые, заносчивые. Но отец крепко поддерживал их, из-за союза с кузеном Фэдмаром он и погиб. Сыновний долг, как его понимал Ридрих, велел отправиться в Игмор… Юноша дрался и скакал почти сутки без перерыва, только теперь, когда больше некуда стало бежать, он осознал, что остался один и прежней жизни конец. Прошлое никогда не вернется, надо все начинать заново… Vita nova.[27] Но как начать? И чем его встретит замок Игмор?

Стражники опустили мост и посоветовали искать барона на втором этаже, в зале с римской мозаикой. Ридрих спешился и оглядел двор. Повозки с лоренетской добычей стояли не разобранными. Юноша направился в зал.

Там был накрыт стол, за которым расселись участники вчерашнего набега. Похоже, возвратились они лишь под утро и выглядели очень вялыми. Ни есть, ни даже пить воинам после бессонной ночи не хотелось, собрались просто потому, что таков был обычай, заведенный у Игмора. Некоторые дремали, опустив головы на сложенные руки, прочие вяло жевали. Отфрид спал, развалившись на стуле и вытянув ноги. Фэдмар, завидев родича, махнул рукой:

— А, одумался! Правильно, племянник. Садись, выпей за отца.

— Дядя, у меня важные новости. Я застал Сьердана беседующим с доверенным человеком графа Оспера.

— Ты все же наведался в разбойничье логово? — Барон не скрывал удивления. — Ты побывал там? И?..

Дремавшие солдаты встрепенулись и уставились на юного рыцаря. Отфрид вскинул голову, зевнул, сглотнул слюну и принялся тереть кулаками глаза.

— Я убил обоих. — Ридрих обогнул стол и тяжело плюхнулся на скамью рядом с бароном. Тот протянул родичу кубок и сам налил вина. — Но сперва я послушал, о чем они толкуют.

Фэдмар восхищенно крякнул и, когда Эрлайл отхлебнул вина, тут же плеснул в кубок племянника новую порцию. Потом ткнул локтем Отфрида, так что тот едва не свалился со стула.

— Ты слышишь? Вот это я понимаю! Вот это молодчина! Слышишь, Отфрид, как поступает настоящий мужчина? Ридрих, ты истинный Игмор! Твой отец был замечательным человеком, но ему недоставало… не то чтобы смелости, нет… этакой душевной подвижности, что ли. Я не знаю, как это зовется по-ученому, но он бы не стал подслушивать…

— Я не подслушивал, я просто ждал удобного момента, ведь их было двое там, в башне, — пожал плечами Ридрих. — Но пока я торчал там, Сьердан с мергенцем наговорили вполне достаточно. Qui habet aures audiendi, audiat.[28] Желаете, чтобы я сказал сейчас же, при всех? Речь пойдет о заговоре против короны.

Фэдмар припал к кубку, махнув свободной рукой — мол, говори. Юный рыцарь кивнул и продолжил:

— Некие важные шишки составили заговор, назвались Лигой Добра и Справедливости. Собираются низложить его величество, насколько я понял. Что лигисты намерены делать дальше и кто еще поддерживает заговор, парочка не обсуждала. Граф Оспер — один из них, этого достаточно.

— Да, для нас достаточно, — кивнул барон, — это значит, что мои враги — бунтовщики и изменники. Стало быть, то, что мы совершили, — не просто набег, а подавление мятежа! И после резни в Лоренете я как верный вассал его королевского величества смогу обрушиться на…

Ридрих поморщился:

— Дядя, дослушай. Они сами планировали напасть на тебя. Из Мергена идет большой отряд людей Оспера, они вот-вот объявятся здесь.

— Ах, вот как… — Фэдмар нахмурился, собрав бороду в кулак.

— Да, это и было главной целью Сьердана, который придумал напасть на наш замок, чтобы выманить тебя из Игмора. Лигисты рассчитывали, что ты выступишь не сразу, да еще задержишься в лоренетских землях, хотели захватить тебя там.

— Захватить? Стало быть, их довольно много, если они так уверены…

— Да. Они не ждали, что Лоренет будет взят с ходу. И армия Лиги уже готовится к маршу на столицу. Король не поможет против отряда, высланного сюда Оспером, но в Игморе можно держаться достаточно долго — пока его величество…

— Нет! Нет, дьявол меня забери, и еще раз нет! — Барон стукнул кулаком по столу, бокал опрокинулся и с дребезжанием покатился по скатерти, оставляя кривой винный след, расплывающийся алыми потеками. — Я не стану ждать в замке, мы нападем на них! Устроим засаду, перехватим на марше! Я — Игмор! Я всегда нападаю.

Ридрих вздохнул. Он смертельно устал, ему не нравился дядин план, но он достаточно хорошо изучил нрав барона, чтобы понимать — спорить бессмысленно. Probatum est.[29]

Из-за стола Ридрих отправился спать и встал только на следующее утро. Обитатели замка глядели на рыцаря с почтением, старались угодить во всем — то ли им велел барон, то ли всех восхищали недавние подвиги юноши. Во всяком случае, проснувшись, Ридрих — хотя и помнил, что свалился, даже не сняв сапог, — обнаружил себя в постели, а рядом на лавке новое платье… великоватое — должно быть, из гардероба хозяина замка. Стало быть, Эрлайла раздели, раны промыли и перевязали. Кто и когда за ним ухаживал, рыцарь не помнил.

После завтрака он отправился поговорить с дядей, но выяснилось, что барон покинул замок — отправился в Трибур. Отфрид отыскал кузена и стал выспрашивать подробности вчерашней вылазки. Эрлайл неохотно и скупо пересказал свои приключения, в конце заметил, что не согласен с планом барона.

— Отец не слушает никого, если желает драться, — развел руками Отфрид. — Сейчас ему втемяшилось, что если он разобьет людей Оспера, то станет господином всего края. В чем-то он прав, конечно… В Лоренете мы перебили добрую четверть здешних дворян, да еще Сьердана ты прикончил. — Баронет встряхнул рыжими кудрями, которые отпускал с недавних пор, и с надеждой поглядел в глаза родичу: — А может, у нас выйдет? Ведь Игморы всегда побеждают? Побьем этот отряд, потом двинем по окрестным землям…

Отфрид улыбнулся — парнишке рисовались радужные перспективы, ему очень хотелось стать господином края.

Ридрих только пожал плечами. Futura sunt in manibus deorum.[30] Кто знает, чем завершится дело… Вслух сказал другое:

— А зачем отец поехал в Трибур?

— В городе быстрей можно вызнать новости. И еще, — Отфрид зачем-то понизил голос, — в Трибуре он встречается со шпионами. Всякого, кто наведается сюда, могут заметить и уличить, поэтому наши доносчики никогда не появятся в замке. Ну, разве что выпадет особый случай.

Ридрих кивнул и задумался. Да, это верно. В Игмор не часто являются чужие. Замок пользуется зловещей славой, сюда не приезжают просто так, навестить соседа, мало кто своей охотой окажется в гостях у барона. Игмор выше всех.

Фэдмар вернулся под вечер и созвал на совет ветеранов. Баронет с Ридрихом, разумеется, тоже присутствовали. Хозяин велел подать вино и снедь, но никто, кроме него, к еде не прикасался, все уже отужинали, так что Игмор ел, пил и рассказывал одновременно.

— Их около четырех сотен, — сообщил барон, прожевывая холодную говядину, — и они в самом деле заявились к Лоренету, надеясь поймать нас.

Ридрих кивнул — вышло в точности, как говорил перед смертью Сьердан.

— Да, племянник, все подтвердилось. Итак, вместо нас мергенцы нашли в Лоренете только угольки. Говорят, этот молодчик, что командует людьми графа, очень ругался. Еще бы, ему небось Оспер велел набрать здесь войско, а перед ним только прогоревшее дерьмо. — Барон коротко хохотнул и принялся жадно хлебать вино.

— А кто у них в начальниках? — решился задать вопрос старый латник. — Капитан Ральх Эстермон? Или нет?

— Нет, говорят, какой-то новый. Молодой, в зеленых доспехах.

Барон выдохнул, рыгнул и подставил кубок сыну. Поскольку младших слуг к военному совету не допустили, Отфрид исполнял нынче обязанности отцовского кравчего. Баронет налил вина. Фэдмар тут же отхлебнул и продолжил:

— Кавалерии у них маловато, больше пеших лучников — должно быть, надеялись пополнить конницу здесь, набрать местных. Если сумеем подстеречь их и напасть из засады, стрелки окажутся бесполезны. Я сперва-то трибурским синдикам намекнул, что хочу созвать ополчение — ну, для обороны замка. Они в штаны наложили. Ха-ха!

Вслед за господином рассмеялись и солдаты — но осторожно.

— Так вот, я велел им самим город стеречь, но они, конечно, радеть не станут, сдадутся после первых выстрелов… Знаю я их. Поэтому засаду нужно устроить прежде, чем этот молодчик в зеленом приведет свою банду к Трибуру. За это город заплатит мне щитовые. Стало быть, завтра я с утра поеду искать место.

На этом совет был в общем-то окончен. Ничье мнение барона не интересовало, он все продумал заранее и теперь собрал подручных, только чтобы отдать приказы. Это никого не удивило, в Игморе подобное было в порядке вещей.

— Может, на всякий случай подготовить замок к обороне? — спросил Ридрих. Ему, гостю и герою, можно было нарушить установленный в замке порядок.

Фэдмар бросил на родича хмурый взгляд, допил вино. Потом решил:

— Верно. Сенешаль, Астон, займетесь этим с утра. Если нужно, возьмете деревенских сколько требуется. Обойдите стены. Проверьте стрелы в оружейной. Фураж подвезите, сенокосы-то уже начались… Да, сервам скажете — в счет оборка, пусть не ноют. Время у нас пока есть. Зеленый-то, говорят, созывает местных дворян, так что если будет их ждать, то застрянет у погорелого Лоренета надолго. Хрен кто к нему явится после того позавчерашнего дельца… Вроде всё.

Барон поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Солдаты Оспера задержались у сожженного Лоренета на неделю, их командир все еще ожидал, что под его знамя соберутся местные сеньоры. Ожидал тщетно — резня, учиненная Игмором, обескровила дворянство края, а на уцелевших нагнала такого ужаса, что они предпочитали сидеть запершись в замках и не слушали щедрых посулов эмиссара Лиги. Многие припомнили зловещие легенды, окутывающие Игморский холм, страшную славу прежних его обитателей. Воспоминания об ужасах прошлого были невнятны, противоречивы, наверняка сильно преувеличены, но оттого казались еще страшнее.

Общее уныние усиливалось тем обстоятельством, что сам барон постоянно носился по округе, сопровождаемый двумя десятками латников, — выведывал планы зеленого рыцаря, собирал слухи и, разумеется, следил за настроением соседей. Настроение было угнетенное, а слухи из столицы пришли довольно скверные. Восстание началось, о Лиге Добра и Справедливости заговорили открыто. Напыщенные лозунги, выбранные бунтовщиками, никого не соблазняли. Разумеется, никто не зовет к измене и подлости, все злодейства в этом мире совершаются под знаменами, на которых начертаны благие намерения. Давно известно — malus bonu ubi se simulat, tunc est pessimus.[31] Посему местные отнеслись к известиям о междоусобице равнодушно — под знамена Лиги не спешили, но и о правах его величества радеть не собирались. Разве что детишек взволновали новости — с утра до вечера малышня, разделившись на роялистов и лигистов, вела бесконечные войны среди лопухов и черемухи. Ребята постарше глядели на них с завистью — им было не до игр, начался сбор урожая, и подростки трудились вместе со взрослыми.

Купцы рассказывали, что его величество бежал из мятежной столицы, там теперь хозяйничает Лига. Король держит путь в северные области, он созывает сторонников, а объединенные войска мятежных вассалов преследуют его по пятам. Главой Лиги молва называла герцога Энриха. Впрочем, формально сеньоры, возглавляющие бунт, считались равными — во всяком случае, это они провозглашали публично. Косвенным подтверждением известий, доставленных торговцами, служил сам план Оспера, собирающего войска именно здесь, на севере графства. Война приближалась, и его светлость наверняка рассчитывал после победы над Игмором присоединить набранных здесь людей к войску Энриха, преследующему короля.

Все это барон рассказывал по вечерам, когда возвращался из рейда. Полученные сведения только укрепили Фэдмара в желании разбить войско графа — тем больше будут его заслуги перед королем и тем больше, соответственно, награда… если победит его величество, разумеется. Об ином исходе в замке Игмор старались не говорить — к чему дразнить демонов? Spes bona confirmat animos datque vires.[32] Обитатели крепости на горе готовились к обороне — чинили поврежденные стены, заново оснащали оперением стрелы, приводили в порядок доспехи и конскую сбрую. Крестьяне, которых пригоняли в замок для тяжелых работ, глядели с опаской и не скрывали радости, покидая Игмор к вечеру.

Барон присмотрел несколько удобных местечек, где можно будет устроить засаду лигистам. Новых людей он не набирал, опасаясь предателей и графских шпионов, а за солдатами, служившими прежде Сьердану, велел приглядывать своим ветеранам. Наконец лазутчики донесли — войско зеленого рыцаря снялось с лагеря у пепелища и держит путь на север, приближаясь к Игмору. Фэдмар сразу повеселел и велел выступать навстречу. Он бодрился и всячески старался вдохнуть боевой дух в своих людей, однако солдаты не слишком рвались в бой: как-никак их едва набралось полсотни против отряда в четыреста человек. Разумеется, все понимали, что две трети неприятельского войска составляет прислуга, но и она может принять участие в драке, да если и не считать сервов — все равно численный перевес противника оставался внушительным. Воины, разумеется, не роптали — бессмысленно. Если Игмор решил дать бой в поле, отговорить его невозможно. Игмор выше всех. Так что собственные сомнения и страхи воины держали при себе, к тому же каждый тешил себя надеждой — их грозный предводитель всегда побеждал, так почему бы ему не выиграть и в этот раз? Не счесть, сколько раз барон оказывался в неудачной ситуации, однако в конце концов неизменно брал верх над куда более сильными соперниками. Наверняка и в этот раз фортуна окажется к нему благосклонна!

Фэдмар предполагал, что лигисты сперва отправятся к Трибуру, чтобы занять город, а уж потом приступят к осаде Игмора. Это было бы логично, поскольку взять замок непросто и скорее всего такой подвиг потребует немалого времени. Однако люди Оспера снялись с лагеря и направились к родовому гнезду барона. Возможно, их начальник попросту был чересчур самонадеян, а возможно, у него не было сомнений, что город падет, едва прервется связь с сеньором…

Как бы там ни было, лазутчики доносили: враг держит путь к Игморскому холму, оставляя в стороне дорогу на Трибур. Барон объявил:

— Прекрасно! Я присмотрел отличное местечко, чтоб встретиться с мергенскими щеголями! Клянусь копытом Сатаны, нам даже не придется ничего готовить заранее. Мы побьем их!

Ридрих сперва отнесся к дядиным словам довольно скептически, но когда своими глазами увидел «отличное местечко», решил, что шансы, пожалуй, в самом деле есть. Тракт, проходя через лес, сужался и огибал небольшой холм, поросший искривленными елями, а к повороту примыкала просека, почти незаметная с дороги, поскольку ее прикрывал густой подлесок, разросшийся после того, как ушли лесорубы. Уйди чуть в сторону от дороги — и откроется вырубка, где молодой лес не успел подняться, оттуда можно прискакать галопом, тоненькие низкие деревца не станут помехой. Большую часть графского отряда составляет пехота — эти не устоят, если на них внезапно ударить. Тогда наверняка начнется паника, солдаты побегут, к тому же по другую сторону дороги болотце — глядишь, и туда кто-то из лигистов угодит, удирая от всадников. Единственное слабое место в плане Фэдмара — нужно очень точно рассчитать момент удара и вовремя дать команду гнать коней. Чуть запоздать или начать немного раньше — все пропало. Это понимал и барон, потому велел Астону, самому толковому солдату, затаиться у дороги, чтобы дать знак, когда придет время атаковать. Латник хмуро кивнул — понимал, какая на нем ответственность.

Оставив наблюдателя в кустах, Фэдмар с остальными отправился по просеке в лес. До появления неприятельской колонны оставалось не меньше часа, но держались все настороже. Отфриду отец велел забраться на дерево и наблюдать. Должно быть, хотел подстраховаться на тот случай, если Астон не сможет подать знак вовремя. Разумеется, сам солдат об этом не знает и будет стараться, как если бы в самом деле все зависело только от него. Затем барон отдал еще один удививший Ридриха приказ:

— Бейте сильно, но поглядывайте в мою сторону. Едва велю, отступать на просеку — и за мной во весь опор. Вовсе не обязательно истребить их всех в первом бою, всегда ведь можно повторить. Кто отстанет или потеряется — пробирайтесь в Игмор. Но лучше не теряйтесь.

В самом деле, подумал Ридрих, всех лигистов убивать не обязательно, если цена победы окажется чересчур велика. Достаточно нанести такой урон, что они не смогут взять Игмор. А долго осаждать замок враги не станут — когда их войско, преследующее короля, окажется неподалеку от здешних краев, Оспер, конечно, отзовет своих псов для участия в общей охоте…

Потянулось ожидание. Солдаты спешились. Кое-кто бродил, чтобы размять ноги, несколько человек присели в тени на краю вырубки. Один снял шлем и вполголоса молился, другой строгал палочку кинжалом, задумчиво разглядывая отлетавшие щепки. В ожидании неизбежной схватки солдат охватила странная смесь скуки и тревоги. Когда закончится вынужденное безделье и начнется схватка — кто из них уцелеет? Кому суждена гибель? В круговерти рукопашной эти мысли отступают, но ожидание делает их нестерпимыми. Скорей бы уж началось.

Издалека послышалась птичья трель — Астон подавал знак. И тут же сверху, из древесной кроны объявил Отфрид:

— Они показались.

Барон махнул рукой, одновременно призывая к тишине и приказывая готовиться к скачке и бою.

— Что видно? — окликнул он сына.

— Пока немного, лес скрывает. Знамена вижу. Сейчас… Сейчас…

Латники без суеты, но быстро садились в седла, пристегивали шлемы, готовили оружие.

— Ну? — нетерпеливо поинтересовался Фэдмар.

— Вот они выезжают… Впереди, кажется, Эстервель… Еще кто-то с желто-лиловым гербом, потом еще… Вроде я их знаю.

— Ясно, — констатировал барон, — первыми едут наши, местные. Показывают дорогу… Или этот дурень, графский лакей, ждет, что мы встретим их прямо на дороге? И нападем первыми? Даже дозор не выслал — надеется, что ударим в лоб и первыми растопчем местных, набранных здесь?.. Много их, Отфрид?

— Едва ли полтора десятка конных вместе с вассалами. Три значка вижу точно. О, вот показались люди графа. Впереди рыцарь в зеленом. Отец, он настоящий великан!

— Какой еще великан? — поморщился барон. — И говори тише.

— Но нас не услышат…

— Я не хочу пропустить знак Астона. За этим зеленым едут конники? Да? Так я думал! Хе-хе… Потом пойдет пехота, тогда всем готовиться. Отфрид, когда поскачем, спустишься, прихватишь Астонова коня — и за нами следом!

— Да, отец. Идет пехота!

Барон с лязгом опустил забрало и пошевелил меч в ножнах. Солдаты подобрались в седлах. Наконец-то. Сейчас!

Отфрид вполголоса считал проходящих пехотинцев, ему было плохо видно, и он слегка нервничал. Пеших шагало довольно много, они растянулись по дороге… Наконец баронет заявил, что показались верхушки фургонов — обоз, идущий в хвосте конвоя. Даже если за повозками следует арьергард, он не сможет протолкаться мимо телег. Едва Ридрих успел об этом подумать, Астон высвистел условный знак, барон рявкнул: «Вперед!» — и первым пустил коня галопом. Солдаты тяжело поскакали следом. Здоровенный конь Фэдмара продирался сквозь молодые побеги не успевшего подняться леса, ломал хрупкие стволы и топтал в щепу кусты.

Солдаты в сине-красном, шагающие в хвосте пешей колонны, не успели сообразить, что надвигается на них, они только завертели головами, прислушиваясь к внезапно раздавшемуся топоту, когда из придорожных зарослей вырвался Игмор с воздетым к верхушкам сосен мечом. Ветви качнулись, пропуская кавалеристов, потом кустарник смяли, растоптали, вбили в землю — всадники вылетели плотной толпой, врезались в бредущую по тракту колонну, принялись рубить и топтать копытами. Девизов никто не кричал, так велел барон. Разумеется, в голове колонны не могли не услышать воплей гибнущей пехоты, однако вряд ли там быстро сообразили, что происходит.

Игморская кавалерия продвигалась вдоль дороги, ее путь отмечали распростертые тела в синем и красном, пехотинцы валились один за другим, даже не успев схватиться за оружие, потом опомнились, кинулись в стороны, под защиту леса. Однако пешим продраться сквозь густой колючий кустарник было непросто, всадники скакали следом, рубили, кололи. Ридрих решил в этот раз не торопиться, не лезть в гущу боя — немного чести ему, дворянину, топтать беззащитных пехотинцев.

Когда стрелки разбежались, перед рыцарем оказался головной фургон обоза. Кучер сразу же кинулся в лес, так что дорога оказалась заблокирована, Ридрих видел, как впереди возницы дергают поводья, тщетно пытаясь развернуть повозки. От этого неразбериха только усиливалась, фургоны сцепились, кони нервничали, пытались встать на дыбы… Просвистела первая стрела, за ней другая, третья.

Ридрих оглянулся — это Астон, удобно расположившись на дереве, достал лук и посылает стрелу за стрелой. Потом появился Отфрид с Астоновым конем, солдат спрыгнул в седло… Впереди раздались новые крики, Ридрих развернул жеребца и поскакал к голове разгромленной колонны. Пеших солдат на дороге не осталось, и кавалеристы Игмора столкнулись с конными латниками в сине-красных плащах. Среди неприятельских воинов выделялся рыцарь в зеленом, он в самом деле превосходил ростом всех, кого Ридрих встречал до сих пор. Даже верзила Фэдмар рядом с этим гигантом казался не слишком крупным. Однако размеры противника не испугали барона, он направил коня к верзиле. Тот поскакал навстречу, подняв палицу. Вот всадники поравнялись, палица верзилы столкнулась с длинным мечом Фэдмара, металл издал протяжный звон. Ридриху почудилось, что дядя пошатнулся в седле, с трудом сдерживая удар противника. Однако барон быстро привстал в стременах и взмахнул длинным клинком. Зеленый натянул повод, Игмор поднял коня на дыбы, заставив противника осадить жеребца, и развернулся на узкой дороге. Не медля, рявкнул:

— За мной, отступаем! — и пришпорил скакуна, направляя прочь с дороги, на просеку.

Пролетая мимо сына, Фэдмар дернул повод коня баронета, увлекая за собой, следом поскакали латники. Ридрих оказался в середине колонны и помчался вместе со всеми.

Кавалеристы графа промедлили несколько мгновений — они не ждали столь скорого бегства, а когда устремились в погоню, людям Игмора удалось порядочно оторваться. Барон разразился смехом. Он хохотал во все горло, он добился своего — несколько десятков солдат в синем и красном остались валяться на дороге… Но Ридриху чудились в этом смехе непривычные нотки. Прежде он не замечал в голосе барона Игмора этих странных интонаций. И еще — сражаясь с великаном в зеленых доспехах, Фэдмар ни разу не выкрикнул родового девиза «Я выше всех!»… что в общем-то могло бы показаться неуместным. Впервые.

Всадники помчались галопом. Сперва по просеке — мелькают древесные стволы, с хрустом ломаются зеленые стебли под копытами, встревоженный стрекот птиц… Потом за широкой поляной пошел молодой лес, там убавили аллюр, поскакали тише, петляя между деревьями. Игмор вылетел на опушку и здесь придержал коня. Латники высыпали из чащи за сеньором. Кое-кто проскакал дальше, прежде чем сообразил, что барон остановился. Наконец солдаты окружили Фэдмара, ожидая приказов. Барон ухмыльнулся:

— А ведь этот зеленый не решится оставить свою пехоту!

— Погони не слыхать, — подтвердил пожилой латник, оглядываясь в поисках поддержки.

— Да они сразу отстали, — вставил Астон. — Я в хвосте скакал, они только сунулись за нами, но не стали гнаться.

— Тогда едем в Игмор, — велел барон. — Я думаю, для одного дня сделано достаточно. Полсотни, а то и больше мы нынче положили.

Ридрих снова обратил внимание — барон выглядит не столь самоуверенным, как обычно. Похоже, зеленый рыцарь сумел удивить дядю, хотя они всего-то обменялись ударами. Что-то случилось непривычное, странное — иначе Фэдмар не стал бы удирать, не в его обычае избегать драки. Разумеется, высказывать догадки вслух рыцарь не стал и, когда Отфрид нагнал его и легкомысленно заявил, что, дескать, дельце отлично сладилось, только кивнул.

Поскольку просека вывела на дальнюю сторону леса, пришлось сделать крюк. Солдаты вряд ли прислушивались к интонациям господина, для них все было просто — засада, атака… и домой с победой! Если сеньор считает вылазку удачной, верным вассалам следует быть довольными. По дороге латники разговорились, вспоминая перипетии схватки, принялись обсуждать нанесенные и полученные удары. Выходило, что в самом деле здорово — потоптали пехоту, удрали от графской кавалерии без потерь. Несколько царапин — ерунда. Чего же еще?.. Потом говорить надоело, ехали молча, несколько человек уже клевали носами…

До замка оставалось не больше десятка миль, когда Отфрид вскричал, вытягивая руку:

— Смотрите! Смотрите!

Латники встрепенулись, завертели головами — и заорали, перекрикивая друг друга. Западнее, там, где низкое распухшее солнце уже окрасило горизонт в рыжие тона, тянулась полоса пыли, над которой золотистыми искорками вспыхивали шлемы. Наперерез людям Игмора рысью двигалась колонна кавалерии. Кто это, сомнений не было. Зеленый рыцарь все-таки надумал оставить пехоту и поспешил с конницей по тракту, чтобы перехватить барона на марше.

— Галопом! — скомандовал Фэдмар, первым пришпоривая жеребца.

Солдаты, подгоняя лошадей и озираясь, поскакали следом. Впереди находился перекресток, туда нужно было поспеть раньше красно-синих. Люди графа тоже заметили противника и принялись торопить коней. Несколько минут прошло в бешеной гонке, потом стало ясно — Игмор успевает.

Ридрих скакал в стороне от дороги, под ним был отличный жеребец, захваченный в замке Лоренет, и юноша не волновался, что отстанет. Оглядываясь, он хорошо различал лица преследователей, видел герб зеленого рыцаря на щите. Верзила не поспевал, его конь изнемогал под тяжело вооруженным наездником… Кавалькада с грохотом миновала перекресток, сворачивая к Игмору. Разрыв постепенно увеличивался, у местных кони были получше. Когда барон достиг подножия холма, голову колонны преследователей от последних вассалов Фэдмара отделяло не меньше полумили. Сеньор съехал на обочину у самого рва, пропуская своих людей — демонстрировал равнодушие к опасности. Солдаты, придерживая коней, гуськом спешили по подвесному мосту в замок. Ридрих, который по-прежнему оставался позади, услышал зычный крик командира преследователей:

— Эй, барон! Постой! Не беги! Или ты трус?

Последние латники торопливо проскочили мимо господина, и тут — Ридрих не поверил своим глазам — Фэдмар посмотрел на проем ворот, вздохнул, рывком опустил забрало… и повернул коня. Барон принял вызов.

Латники, уже успевшие покинуть седла, поднялись на стены, чтобы следить за поединком. Ридрих с Отфридом и несколько солдат остались перед рвом. Сине-красные замерли широким полукольцом у начала подъема на Игморский холм, там, где скат еще был пологим. Вперед выехал зеленый рыцарь. Его конь тяжело дышал, бока животного вздувались и опадали под попоной, словно кузнечные меха. Гонка далась скакуну тяжело, но для поединка на склоне холма резвость не требовалась. Игмор с протяжным лязгом извлек из ножен меч, графский вассал приготовил палицу на длинной рукояти. Противники пустили коней шагом, сближаясь.

Ридрих разглядывал герб на зеленом щите — белую башню в одном углу и белые же полосы в другом, — но не мог припомнить, кому принадлежит эмблема. Командир сине-красных был не слишком знатен, а возможно, он издалека, и потому его герб здесь незнаком.

Противники съехались вплотную, барон ударил первым. Зеленый спокойно отразил выпад щитом и пустил коня в сторону, чтобы вынудить барона развернуться. Фэдмар осадил своего жеребца и заставил его попятиться, сохраняя преимущество: драться удобнее, находясь выше, а склон здесь был довольно крут. Барон снова ударил, рыцарь парировал палицей. Железо заскрежетало о железо, Игмор пошатнулся в седле. — Зачем твой старик решил с ним сразиться? — спросил Ридрих баронета.

Тот пожал плечами, не сводя глаз с дерущихся. Должно быть, сам толком не понимал, что двигало отцом, когда он откликнулся на вызов. Тем временем соперники съехались вплотную и уже били в полную силу — зеленый теснил, Рыжий отступал, пытаясь сохранить преимущество и остаться выше. С каждым ударом становилось более очевидно — чужак сильнее, его палица отбивает клинок Игмора, а барон с трудом отражает выпады зеленого. Так, пятясь, Фэдмар почти достиг моста, где за схваткой наблюдали его люди. Здесь он решил, должно быть, что дальше отступать нельзя и, подняв коня на дыбы, нанес мощный удар сверху, усиливая собственный замах инерцией падения. Зеленый подставил щит. Клинок с лязгом и скрежетом расколол щит надвое, и тут палица обрушилась на кирасу Игмора слева. Любого другого противника сокрушил бы удар барона, но рыцарь держался крепче, чем его щит. Копыта баронского жеребца глухо ударили о землю, лязгнули тяжелые латы, Фэдмар зарычал и вывалился из седла. Зеленый пришпорил коня, чтобы достать барона, прежде чем тот сможет подняться, но на пути был потерявший всадника жеребец… Кони столкнулись, скакун Игмора звонко заржал. Ридрих и Отфрид кинулись к Фэдмару, тот тяжело поднялся, опираясь на меч.

Зеленый ударил лошадь барона по крупу, жеребец поскакал в сторону, рыцарь снова пришпорил своего скакуна… Фэдмар сам шагнул навстречу, пригнулся, пропуская палицу над головой и рубанул по ногам чужой лошади.

Турнирные правила запрещают увечить лошадей, но здесь не ристалище. Раненый конь пронзительно завизжал, и тут Ридрих хватил мечом зеленого рыцаря. Разумеется, и это было против правил, но к месту поединка уже неслись от подножия холма красно-синие. Меч Эрлайла угодил врагу в плечо, выше было не дотянуться, зеленый махнул палицей, почти не целясь, его конь бесился от боли в ноге, рыцарь с трудом сдерживал жеребца. Ридрих закрылся щитом, но не сдержал удара, его собственный щит ударил по шлему, в ушах зазвенело, и перед глазами вспыхнули алые круги. Барон снова рубанул коня противника по ногам, зеленый начал заваливаться вместе с жеребцом и в падении шарахнул палицей по шлему Фэдмара. Барон выронил меч, зашатался… попятился… и рухнул на руки спешившихся Отфрида и Астона, едва не свалив и их…

Сквозь красную пелену Ридрих увидел, что зеленый возится на земле, придавленный упавшим конем, животное истекает кровью и бьет копытами, позади крутятся красно-синие. Он развернул коня и поскакал на мост следом за Астоном и баронетом, волокущими Фэдмара в замок. Из-под смятого и расколотого шлема барона хлестала кровь…

Астон с Отфридом, хрипло дыша, волокли потерявшего сознание барона — здоровенная туша, закованная в доспехи, была чересчур тяжелой. Ридрих догнал их и придержал коня, на узком мостике было не развернуться, даже помочь тащить Игмора не получится. Оглянувшись, Эрлайл увидел, что зеленый рыцарь сумел выбраться из-под упавшей лошади, сине-красные всадники уже скакали слева и справа от него, устремляясь к мосту. Баронет с солдатом наверняка не успевали к воротам. Оттуда орали латники, махали руками, выкрикивали проклятия и требовали поторопиться. Зеленый тоже вопил, веля своим людям прорваться внутрь, пока мост не поднят.

Ридрих рванул повод, ударил коня каблуками, заставляя подняться на дыбы, — на него уже неслись графские конники, передний выставил пику и подобрался в седле, готовясь нанести удар. Эрлайл скатился с седла, ткнул жеребца в круп клинком… и едва увернулся от удара копытом. Конь заржал и бросился по мосту, столкнулся с сине-красным, с треском разлетелись перила, графский солдат обрушился вместе с лошадью в ров, здоровенный жеребец из лоренетской конюшни столкнулся со следующим всадником… Ридрих, не оглядываясь, побежал по мосту к воротам. Барона уже втаскивали внутрь. Над головой засвистели стрелы — высыпавшие на бруствер солдаты стреляли в красно-синих латников.

Едва Ридрих ввалился в полумрак портала, латники дружно уперлись в створки, спеша затворить ворота. Гулко грохнуло, лязгнули засовы… Тут барон, которого усадили в нише у стены, пришел в себя, ухватил Отфрида за руку и притянул к себе. «Книгу, — разобрал Ридрих, — возьми у меня… в спальне… зашил… зашил в подушку…» Что было дальше, слушать не стал — побежал на стену. Там царила суета, все орали. Не получая приказов, солдаты делали привычную работу. Лучники пускали стрелы, высовываясь чуть ли не по пояс за бруствер. Лигисты были внизу, у самых ворот, а ответный огонь защитникам замка не грозил — вражеские стрелки еще в пути.

Ридрих тоже перегнулся через парапет между зубцами и поглядел вниз — латники графа суетились на мосту, подняв щиты над головой. Ворота заперты, проникнуть в замок у всадников не было никакой возможности, но командир в зеленых латах размахивал палицей и орал на своих людей, запрещая отступать. Эрлайл сообразил — пока мост нагружен весом вооруженных кавалеристов, его не удастся оторвать от земли. Юноша побежал вдоль бруствера к барбакану; там несколько человек, напрягаясь и кряхтя, тщетно пытались провернуть барабан подъемного устройства. Воины орали друг на друга, несколько человек бестолково суетились вокруг, давая бессмысленные советы… Еще на бегу Ридрих заорал, размахивая рукой: «От барабана! Пошли вон! Не крутить!» — но его не слушали. Никто попросту не обратил внимания на крики молодого господина, люди Игмора не привыкли получать приказы от хозяйского родича. Ридрих добежал, ввалился в помещение и выдохнул:

— Нет! Не вертеть!

Тут раздался резкий гулкий звон, будто Всевышний в небесах порвал струну гигантской арфы, и красные от натуги солдаты повалились на пол. Лопнула цепь — теперь моста не поднять. Ридрих сокрушенно махнул рукой и устало прислонился к стене.

Внизу стало тише, зеленый дал своим людям разрешение отступить… но на мосту остались трупы людей и лошадей, поднять его оставшейся цепью по-прежнему невозможно. Ридрих спустился во двор. Там Астон вяло препирался с сенешалем. На тело барона никто не глядел. С Фэдмара уже сняли искореженный шлем. Старший Игмор был мертв…

— Где баронет? — спросил Ридрих.

Сенешаль махнул рукой в сторону паласа, Астон пояснил:

— Молодой господин убежал в дом. Покойный ему что-то прошептал, и он тут же… Что нам делать, господин Эрлайл?

— Несите все, что найдется тяжелого, — камни, доски, мебель. Я думаю, нужно завалить портал, заложить наглухо ворота. Мост поднять не удастся, так что завтра следует ждать штурма.

— Ну вот, я же говорил! — подхватил сенешаль. — Сейчас пошлю людей, распоряжусь, чтобы готовились… Астон, возьми кого-нибудь, и начинайте таскать стрелы из арсенала. Сложите вот здесь и вон там, у лестницы, пусть будут под рукой…

Ридрих побрел к жилому строению, бросив через плечо:

— Разыщу баронета.

Юный рыцарь уже видел — если лигисты возьмутся за осаду всерьез, Игмор вряд ли устоит. Надеяться можно лишь на чудо. И зачем барону понадобился этот дурацкий поединок? Contra rationem…[33]

Ридрих вошел в палас. Здесь было тихо, шум, поднятый у ворот, не доносился сквозь старинные толстые стены. Рыцарь припомнил, что барон перед смертью говорил о книге, зашитой в подушку. Вероятно, Отфрид в отцовской спальне, там и следует его искать… Цоканье сапог по плитам рождало гулкое эхо в пустом паласе. Ридрих подумал: в Игморе нет женщин, а то непременно раздавался бы плач… Он вспомнил пылающий Эрлайл и стиснул зубы — его месть не окончена, когда-нибудь и граф получит свое. Для этого нужно выжить, уцелеть, если замок будет взят лигистами.

Из баронской спальни не доносилось ни звука. Ридрих постучал в дверь — внутри зашевелились, раздался шорох. Рыцарь постучал снова:

— Отфрид, я знаю, что ты там. Открой, нужно поговорить…

Тишина.

— Ну же, Отфрид! Я слышу, ты внутри.

— Ридрих… мне тут кое-что… В общем, я не могу… Ты иди командуй обороной. Ты же лучше меня справишься. Иди, Ридрих! Пожалуйста, иди!

У парня истерика? Заперся в отцовской спальне… Конечно, Отфрид привык во всем полагаться на старика, а полчаса назад барон был убит. Ну что ж, пусть поплачет, что ли… Ридрих пожал плечами и отправился во двор. Суматоха под стеной улеглась — латники расхаживали по парапету, изредка останавливались, указывали руками друг другу что-то у подножия холма. Несколько человек таскали доски и складывали перед воротами. В дальнем углу двора солдаты рыли землю и наполняли бочки — ими укрепят баррикаду. Вырытые камни подавали наверх, на стену — завтра булыжники полетят в штурмующих лигистов. У стены установили широкий ящик, в него складывали связки стрел. Хорошая обстановка. Никакой паники. Воины Игмора готовы драться, с такими людьми, быть может, и удастся отбиться. До сих пор зеленый рыцарь показывал себя отличным воином и плохим полководцем. Если он не сумеет правильно организовать штурм, у защитников появится шанс.

К Эрлайлу подошел сенешаль:

— Готовимся, ваша милость.

— Хорошо. Мне нравится, что все заняты делом.

— Они, — сенешаль махнул рукой в сторону ворот, где копошились солдаты, возводя баррикаду, — понимают, что после драки в лесу нам не приходится ждать пощады. Или выстоим, или хоть побьем графских сколько получится.

— Верная мысль, — одобрил Ридрих. — Я говорил с баронетом. По-моему, его приказов ждать не стоит. Распоряжайтесь сами. Если что-то изменится, позовите меня. Я буду во дворе или… или в том зале с мозаикой.

— Да, господин.

Ридрих оглядел двор и побрел к паласу. Остановился, понаблюдал, как солдаты копают землю в углу под стеной. Обогнул яму и прошел вдоль строения. Вассалы Игмора проводили молодого господина равнодушными взглядами и вернулись к работе. Ридрих обогнул угол здания и оказался в темном тупике. Было сыро и пахло мочой — наверное, солдаты иногда забегали в закуток, чтобы облегчиться.

Когда-то, давным-давно, они бродили здесь с Отфридом. Вели какой-то разговор о предках, о старых временах… Вот и остатки римского строения, что привлекли внимание Эрлайла тогда, в детстве. А здесь почти ничего не изменилось… разве что… Ридрих подошел поближе. Да, так и есть — дыра в старинной кладке сделалась шире, камни, которыми заложили щель, осыпались, и в стене чернел неровный провал. Интересно. Юноша полез в дыру, скребя кольчугой о камни. Пожалуй, если снять кольчугу, здесь можно будет протиснуться.

Он выбрал место пошире и просунул голову внутрь. Насколько можно было разобрать, за стеной был широкий коридор, а дальше — лестница вниз. Правда, толком не видать, стена толщиной не меньше трех футов. У Ридриха возникла занятная идея. Что ж, если замок не устоит… то… в самом деле…

Наутро сенешалю пришла светлая мысль — сжечь мост. По его приказу солдаты с барбакана вылили изрядное количество масла, а затем вниз полетел факел. Quae ferrum non sanat, ignis sanat.[34] Ридрих, наблюдавший за операцией, велел принести на стену воды.

Солдаты, столпившиеся у бруствера, жадно наблюдали за тем, как пламя лижет настил моста, разбегается оранжевыми и голубыми язычками… Увы, их надеждам не суждено было оправдаться — старые, насквозь отсыревшие доски, к тому же покрытые толстенным слоем грязи, никак не желали гореть, но лигисты переполошились. За ночь подошла их пехота, графские солдаты разбили лагерь у подножия холма. Вылазки осажденных им опасаться не приходилось — узкий мост препятствовал не только штурму, но и контратаке из Игмора. Увидев огонь на мосту, люди Оспера бросились с ведрами вверх по склону. Солдаты на стене взялись за луки. Лигисты отбежали, потом выстроились, загородились щитами и подступили к мосту снова. Несколько ведер воды ситуации не изменили, но мост и так не желал загораться, новые порции масла не помогали, к тому же огонь грозил перекинуться на ворота. Quae vero ignis non sanat, insanabilia reputari oportet…[35] Сенешалю показалось, что створки уже тлеют, и он махнул рукой:

— Ладно, лейте воду, тушите… Жалко, с огнем не вышло. Посмотрим, что станут делать господа на той стороне.

На той стороне тоже не сидели сложа руки. С утра в лагере лигистов появились местные крестьяне, повозки доставляли колья и доски, стучали молотки, мычали и блеяли пригнанные на убой животные. Слуги ставили шатры для благородных господ, солдаты мастерили шалаши. Было ясно, что осаждающие намерены оставаться под горой, пока замок не падет. К вечеру число знамен над лагерем выросло. Почуяв добычу, слетелись стервятники — возможность раз и навсегда разделаться с ненавистным Игмором привлекла на сторону зеленого рыцаря еще нескольких окрестных дворян. До сих пор они выжидали и присматривались, к кому присоединиться выгоднее. Должно быть, вести о вчерашнем поединке уже успели облететь округу — поражение старшего Игмора стало решающим аргументом.

Ночь прошла в тревожном ожидании. Отфрид показался из паласа, наскоро оглядел баррикаду в портале, прервал, не выслушав до конца, пояснения сенешаля — мол, понятно, понятно — и снова скрылся. Солдаты хмуро переглядывались да пожимали плечами, кое-кто сплюнул вслед молодому господину. Они, конечно, будут драться — но не за этого сопляка, а за собственную жизнь. Una salus victis nullam sperare salutem.[36]

На второй день осады из лагеря лигистов выкатили неуклюжее сооружение — что-то вроде сарая, посаженного на здоровенные колеса. Рама была собрана из массивных дубовых брусьев, а стенки с перекрытиями — довольно тонкие, во всяком случае так решили солдаты на стене. Лигисты хотели сделать машину не только прочной, но и по возможности легкой, чтобы мост выдержал ее вес. Недостатка в рабочих руках осаждающие не испытывали, они заставили трудиться крестьян из владений Игмора. Те подчинялись беспрекословно, хотя и без охоты, разумеется. Пока возводили конструкцию, лигисты не беспокоили замок, все надежды они возлагали на таран. Естественно, отвесные склоны Игморского холма делали приступ с других направлений невозможным.

Наконец с рассветом третьего дня осады машину повлекли по склону вверх, к мосту. В утреннем прозрачном свете матово поблескивали бычьи шкуры, которыми обтянули бока и крышу сарая на колесах. Сооружение обильно полили водой. Из передней стенки выступало грубо заостренное рыло тарана — массивного бревна, подвешенного к верхним балкам на цепях.

Защитники угрюмо наблюдали за приближением противника и стискивали оружие. Кто-то вполголоса читал молитву, кто-то ругался. Астон попробовал пальцем тетиву и сплюнул. Ридрих пробормотал: «Ad rem».[37] Штурм начался.

Осадная машина вползла на мост, и тут защитники начали пальбу. Из бойниц и из-за парапета на таран обрушились десятки стрел, но неуклюжее сооружение продолжало двигаться, неумолимо приближаясь к воротам. Стрелы если и пробивали перекрытие, то входили неглубоко и не наносили штурмующим никакого ущерба.

Кое-кто из лучников заранее приготовил стрелы, наконечники которых были обмотаны промасленной паклей, теперь их подожгли и пустили в ход — на крыше и стенах осадной машины с шипением и треском расцвели крошечные костерки. Не помогло и это, сырые шкуры не загорались. Когда двускатная кровля оказалась под стеной, солдаты Игмора принялись швырять камни. Булыжники с грохотом и треском обрушились на машину. Наиболее увесистые оставляли на обтянутой кожами крыше угловатые вмятины — доски настила трещали, но держались. Должно быть, атакующие чувствовали себя очень неуютно под непрерывной бомбардировкой, но работу свою они исполняли: машина подползла к самым воротам, и таран ударил — сперва негромко, вполсилы, затем, по мере того как атакующие раскачивали тяжеленное бревно, мощней и мощней. Гулкие толчки сотрясали ворота и барбакан над ними, защитники чувствовали дрожь стены под ногами, но продолжали пускать стрелы и швырять камни. Оставшиеся кувшины с маслом опорожнили на крышу машины, затем снова полетели горящие стрелы. Масло стекало по стенам осадного сооружения, загоралось, с треском разбрасывая искры, собиралось лужами под ногами лигистов… Над мостом тянулись струйки жирного черного дыма, ветер трепал их, унося вдоль стены, расплетал в серые прозрачные пряди.

— Еще масла! Еще! — орал сенешаль.

Добавили новую порцию, снизу защитникам подали в котлах тлеющие уголья, огненные струи осыпались на таран, раскаляясь на лету. Таран бил и бил, а покрывающие машину кожи начали тлеть, расходиться дымящимися прорехами, обнажая обугленную древесину. Теперь защитники замка уже не думали о том, что могут поджечь ворота, — гораздо большей опасностью казался таран, от ударов которого створки хрустели и прогибались. С внешнего берега рва к тарану бросились лигисты с ведрами, их встретила ураганная пальба со стен и из бойниц. Ни один водонос не сумел пробиться на мост или отступить — полегли все. У кромки рва выстроились лучники в синем и красном, соратники прикрывали их щитами. Однако огонь осаждающих оказался малоэффективным, им приходилось пускать стрелы снизу, тогда как люди Игмора били сверху вернее. Поэтому очередную партию лигистов с ведрами снова расстреляли, лишь двоим сине-красным удалось добежать до тарана и выплеснуть воду на дымящиеся бока осадного сооружения. Бежать обратно солдаты не рискнули и укрылись в машине. Там, должно быть, стало невыносимо жарко, уголья осыпались с крыши под ноги штурмующим, поджигали масло, лужами скопившееся на мосту… После очередного особенно удачного броска тяжелый камень расколол доску настила крыши, обломки прогнуло внутрь, там кто-то истошно заорал. Теперь осажденные метили в пролом. Солдаты со стен требовали дать им еще углей, чтобы всыпать в прореху на головы лигистов…

Таран перестал колотить в измочаленные створки, и осадная машина медленно поползла прочь. Защитники замка разразились торжествующими воплями.

Ридрих, вместе с солдатами швырявший камни и таскавший угли, присел за парапетом, стащил шлем и вытер обильный пот… Над мостом поднималось душное марево, порхали крошечные кусочки сажи, ветер причудливо закручивал серые дымовые шлейфы над Игморским холмом. Сегодня, кажется, отбились. А завтра? Truditur dies die…[38]

Ночь прошла неспокойно. Никто не веселился, солдаты не слишком радовались отступлению лигистов, все знали — завтра штурм возобновится. Сенешаль предпринял еще одну попытку уничтожить мост, велел тащить из паласа старую мебель и швырять с барбакана, стараясь бросить подальше от ворот. Когда куча достигла уровня нижних бойниц, обломки подожгли. За ворота уже никто не беспокоился, таран превратил их за день работы едва ли не в щепу, створки держались скорее благодаря тому, что их подпирала баррикада. На огонь большой надежды не было, но солдаты столпились у парапета по обе стороны ворот и глядели, заслоняясь ладонями от жара и клубов дыма, пока пламя не опало. Дважды из темноты по ту сторону рва выступали лучники лигистов и принимались пускать стрелы. Им не отвечали, обороняющиеся берегли снаряды.

Когда деревянные обломки сундуков да кроватей догорели и превратились в груду алых углей, стало ясно — мост цел. Вниз пламя не пошло. Защитники не стали обсуждать неудачи, пожали плечами и разошлись. Отфрид так и не показался на стене — ни во время штурма, ни к вечеру. Баронета никто не вспоминал, никто не ждал его приказов.

В лагере у подножия холма тоже не прекращалась работа — стучали топоры и молотки, визжали пилы, начальники орали, подгоняя подчиненных… Должно быть, там команды рабочих трудились, сменяя друг друга, чтобы остальные могли выспаться. Хотя какой может быть сон, если стоит такой стук? Защитники замка дремали на стенах в обнимку с оружием.

Наутро шум в лагере лигистов стих. Осажденные разглядывали сооружения, возведенные за ночь. Ридрих увидел, помимо осадной машины, которую привели в порядок и заново покрыли шкурами, несколько щитов на колесах. Похоже, люди Оспера разобрали обозные телеги, чтоб изготовить эти приспособления. Щиты имели длинные рукояти, за которые могли взяться по несколько человек сразу, на них же щит опирался, когда стоял на месте. Сверху к дощатому заграждению крепились полого скошенные назад навесы — прикрытие от летящих сверху стрел. Вокруг осадной техники суетились плотники, что-то подгоняли напоследок. Защитники ждали. Наконец линия щитов с тараном в центре тронулась с места и поползла к замку. Подвижные прикрытия выстроились вдоль рва справа и слева, а таран вполз на мост. Время от времени из-под бортов с шорохом летели угли. За ночь кострище не остыло, под слоем пепла оставались горячие угли, и лигисты отшвыривали их на ходу вправо и влево. Острый передний конец тарана, сбитый и почти стесанный вчера, нынче был окован листами железа, теперь он превратился в грозное жало, напоминающее наконечник чудовищного копья. Когда машина подползла поближе, в нее полетели стрелы и камни. Штурм возобновился.

Окованный железом таран довольно скоро разнес ворота и теперь колотил в баррикаду, стена дрожала все сильнее под ногами обороняющихся, время от времени из портала доносился глухой звук падения, завал распадался на части под ударами. Сегодня поджечь настил машины не удалось — из-за подвижных щитов, остановившихся у самого рва, осаждающие успевали выбежать на мост и окатить бока сарая, в котором работал таран. Люди Игмора осыпали горящими стрелами сооружения за рвом, два щита удалось сжечь, но на исход штурма это не повлияло, таран продолжал бить в рассыпающуюся баррикаду — размеренно и неумолимо. Из лагеря подтягивались лигисты, перебегали от укрытия к укрытию, скапливались поближе к воротам. Едва откроется проход — несколько десятков человек будут готовы ворваться во двор замка. Защитники продолжали пускать стрелы и швырять камни — уже не надеясь разрушить таран, а потому лишь, что им не оставалось ничего иного. Ридрих пошел вдоль бруствера к лестнице, ведущей вниз, во двор. Астон обернулся и пристально поглядел на бредущего рыцаря, тот буркнул:

— Разыщу баронета.

Солдат пожал плечами и снова взялся за лук. Какая разница, уйдет этот юнец или останется на стене. Нынче не спастись никому. Кого не убьют во время приступа, тех прикончат, настигнув в замке.

Спустившись во двор, Ридрих с минуту наблюдал, как вздрагивает баррикада под сводами портала. Каждый удар тарана изнутри выглядел так, будто неуклюжая груда бочонков, бревен и обломков мебели дышит. Как живая…

Несколько солдат грели смолу в котлах. Когда баррикада рухнет, вар поднимут на стену, чтобы встретить раскаленными потоками первых лигистов, осмелившихся вступить незваными в Игмор. Врагов слишком много, всех смола не остановит. Будто угадав мысли Эрлайла, один из солдат, утирая пот закопченной грязной ладонью, спросил:

— А что, мой господин, сколько там собралось людей, за стеной? Сотен шесть-семь?

— Да, пожалуй, не меньше шести, — подтвердил юноша.

— Хорошо, — с гордостью заявил солдат, — с меньшим числом они бы не управились!

Последняя радость обреченного — знать, что его гибель оплачена дорогой ценой. Ридрих кивнул и побрел к паласу. У двери оглянулся — не смотрит ли кто вслед? Нет, никому нет дела до него. Все стараются обставить собственную смерть получше… Юноша еще раз огляделся и шмыгнул за угол — туда, где приметил расселину в стене.

В закутке Ридрих остановился. Здесь размеренные удары тарана были почти не слышны, толстые стены гасили звук. Рыцарь расстегнул пояс с ножнами, стащил кольчугу… Куда деть снаряжение? Когда лигисты ворвутся в замок, они станут нарочно разыскивать защитников, чтобы отомстить сполна. Негоже оставлять кольчугу и шлем у самой стены… Ридрих сгреб доспехи в охапку, подкрался к углу паласа и выглянул во двор. Никто не смотрел в эту сторону. Рыцарь швырнул брякающий сверток в вырытую солдатами яму, ткнул сапогом край — земля мягко осыпалась, скрывая брошенные доспехи. Избавившись от кольчуги, Эрлайл шмыгнул в тупик, последний раз оглянулся и стал боком протискиваться в узкий лаз.

Чтобы пробраться внутрь, пришлось вытащить несколько кирпичей, благо держались они слабо… Ну, вот и все. Внутри было сыро, пахло тленом и гнилью. Свет, скудно струящийся в пролом, обрисовывал полого уходящий вниз земляной пол и сложенные из грубо отесанного песчаника стены коридора. Ридрих побрел в темноту. Ни малейших сомнений он не испытывал — ясно же, что Игмор нынче падет, а погибать вместе с обитателями замка Эрлайлу не хотелось. Кто он здесь? Гость? По отношению к семейству хозяев у него нет никаких обязательств, он не вассал Игморам и на службе не состоит. Единственный долг, оставшийся у Ридриха, — это месть. Отомстить графу Осперу, затеявшему всю интригу, из-за которой погиб отец и был сожжен Эрлайл. Обиднее всего, что о Ридрихе и его семье никто не думал всерьез, их смахнули, будто мелкие фигуры с шахматной доски — для того лишь, чтобы добраться до Игмора! Вот это пренебрежение обиднее всего! За него-то Осперу предстоит поплатиться, а значит, сегодня последний Эрлайл обязан выжить. Когда пешка доберется до последней линии, у нее появится шанс.

Юноша вдруг вспомнил суд над Игморами. Отец рассказывал, как ловко ему удалось провести графа Мергенского. Удвин припугнул вельможу тем, что якобы подслушал его разговор с вассалами… Быть может, Оспер уже в ту пору вел мятежные речи, чтобы привлечь местных дворян к Лиге? Тогда становится ясно, почему он ни за что не желал огласки…

К тому же Игмор виноват и в нынешнем поражении. Старик был отличным вождем, в меру храбрым и в меру подлым… Но на этот раз барон переоценил себя. Не взбреди в голову заносчивому упрямцу устраивать вылазку — все, наверное, обошлось бы. Да и после можно было укрыться в замке, поднять мост… но вот приспичило остолопу Фэдмару затевать идиотский поединок с верзилой в зеленых доспехах! На кой дьявол ему это сдалось? Теперь и сам лежит с разбитой башкой в зале, украшенном римской мозаикой, и мост из-за него поднять не успели. А сопляк Отфрид? Похоже, кузен совсем ошалел от страха… Нет, Ридрих не станет умирать ради этих родичей, он укроется здесь, в старой части Игмора. В подземельях можно отсидеться — два, три дня… вряд ли потребуется больше. Когда искать защитников замка перестанут, Ридрих попробует выбраться. А сюда, в заброшенный подземный лабиринт, лигисты не заглянут.

Пройдя несколько десятков шагов, Ридрих скорее ощутил, чем увидел, что проход стал шире, рыцарь оказался в довольно просторной галерее. Время от времени раздавался глухой удар, своды дрожали, на голову сыпались клочья мха и куски сгнившей штукатурки.

Под ногами захлюпало, дальше коридор затоплен — интересно, как высоко поднимается вода? Снова над головой бухнул таран, посыпалась склизкая дрянь, с плеском падая на залитый водой пол. Ридрих даже различил расходящиеся по луже круги. Странно, что в подземелье не совсем темно — похоже, фосфоресцируют стены и своды… Юноша шагнул в воду и побрел, держась за осклизлые кирпичи. Неглубоко, едва-едва по щиколотку. Снова грохнул таран, посыпались ошметки, и через несколько секунд еще удар, теперь звук другой, протяжный, дробный. Осыпалась баррикада. Конец, замок пал. Ридрих замер и несколько минут прислушивался — вроде бы доносятся крики и звон оружия? Во всяком случае, таран больше не колотит. Эрлайл пожал плечами и двинулся дальше.

Вскоре коридор раздвоился, Ридрих выбрал правый ход, там суше. Галерея закончилась лестницей, ведущей вниз. Понятно, почему здесь нет воды на полу — имеется сток. Ступени покатые, покрыты слизью — незачем туда идти, неровен час оскользнешься, так и башку недолго разбить. Юноша плотнее запахнул куртку и сел, привалившись к стене…

Накануне выдались жаркие деньки, Ридриху никак не удавалось отоспаться, а в галерее темно, тихо, сыро, но не холодно… клонит в сон…

Из дремоты Ридриха вывел плеск и топот в галерее. Юноша вскинул голову, прислушиваясь. Торопливые шаги, хлюпает вода, по стене скачут отблески — кто-то бежит, в его руке фонарь… Тени мчатся по стенам, подпрыгивают и корчатся. Следом — еще шаги, тяжелые. Хриплое дыхание. Тот, что с фонарем, сворачивает влево, преследователи — за ним.

Ридрих встал, вытащил меч и осторожно направился к развилке. Подкрался и выглянул из-за поворота. Двое догнали беглеца, тот выронил фонарь; пламя, вспыхнув напоследок, с шипением умерло в черной воде на полу. В темноте метались тени, стальные лезвия высекали искры. Ридрих едва различал силуэты, а дерущимся и того хуже — ослепнув, когда погас огонь, они рубили наугад. Беглецу не повезло — выбранный им левый коридор заканчивается тупиком, непонятно, зачем вообще был проложен ход… Ридрих, стараясь ступать тише, двинулся к дерущимся. Одиночка, прижатый преследователями к стене, отбивался с трудом. Новый удар отшвырнул его, от толчка вывалился кусок кладки, с грохотом осыпались камни, и человек провалился в образовавшуюся дыру. Мечи нападавших с шорохом рассекли пустоту.

Ридрих бросился на них, рубанул того, что ближе. Пораженный им человек заорал, рыцарь ощутил теплую струю, хлынувшую на руку. Он поспешно выдернул меч и едва успел отбить удар второго противника — клинок с хрустом сломался в руке. Ридрих ударил врага рукоятью в челюсть, тот завизжал, отшатнулся. Эрлайл прыгнул следом, оба упали в грязь. Прижимая правую руку противника коленом, рыцарь нащупал горло, сжал, наваливаясь всем телом, вминая врага в хлюпающую, чавкающую грязь. Пальцы лигиста заскребли по рукаву — слабее и слабее… В проломе показался спасенный Ридрихом беглец, но помощи не требовалось — по телу врага пробежали последние конвульсии, он умирал.

— Я… сейчас зажгу…

По тонкому голосу Ридрих узнал кузена.

— Фонарь? Не получится, намок.

— Нет, я и свечей захватил… Сейчас.

Вспыхнул огонек, свеча разгорелась, выхватывая из тьмы исцарапанное грязное лицо баронета. Тут же серебристые очертания, обрисованные фосфоресцирующей плесенью, исчезли, растаяли, их стало не различить в оранжевом свете живого пламени. По разрушенной кладке поползли странные тени.

— Ну и зачем ты сюда бежал? — спросил Ридрих.

— Здесь подземный ход, можно уйти из замка. Я в книге вычитал. Это очень важная книга, понимаешь… Жаль, я потерял ее, когда убегал от этих…

Ридрих поднял руку — ему послышались голоса в галерее. Может, еще лигисты? Схватив Отфрида за рукав, он увлек парня в пролом, потом торопливо втащил покойников — сперва одного, потом другого — и обрушил камни потревоженной кладки. Вышло удачно, дыра, через которую родичи вошли в новую галерею, завалена, а следов в луже не осталось. Эрлайл огляделся — тесная галерея, черный проход уводит наклонно вниз. Тени колеблются, вздрагивают, льнут к беглецам, пляшут под сводами в такт движениям Отфрида, сжимающего свечу.

— Идем!

Чуть позже Ридрих вспомнил, что у него нет оружия, и отобрал у кузена кинжал. Тот не стал спорить — похоже, баронету даже пришлось по душе, что есть некто, принимающий решения за него. Свеча догорела, освещенное пространство съежилось вокруг огарка. Отфрид поджег от мигающего огонька новую свечу. Тени попятились.

Коридор все тянулся и тянулся, плавно закручиваясь, но не делая резких поворотов. Потолок был довольно низким, но стены, выложенные камнем, выглядели надежно. Ридрих предположил, что они движутся по спирали к основанию Игморского холма. Стало холоднее… Справа показался темный прямоугольник, дыра в стене — развилка? Отфрид посветил — оказалось, что это не коридор, а крошечное помещение.

— Склеп, что ли? — задумчиво произнес Ридрих.

Тени вздрогнули. Отфрид просунул руку со свечой внутрь, кузены прильнули к щели. На полу два скелета — абсолютно голые, ни клочка плоти, ни пряди волос, ни остатка одежды. Только на одном тускло поблескивал медальон, привешенный к цепочке, обвивающей позвонки у самого черепа, а другой сжимал рукоять меча. Лезвие скрывалось между ребрами того, что с медальоном. Покойники лежали, обхватив друг друга руками, сплетясь в ком. Чеканный медальон темного металла, украшенный камешками; огонь свечи отразился в полированных гранях крошечными искорками.

Беглецы протиснулись внутрь, Отфрид быстро схватил цепочку (затрещал хребет, череп откатился в сторону) и меч. Конец клинка был обломан, сколот.

— Ты знаешь, кто это? — спросил Эрлайл.

— Предки, — пробормотал Игмор, избегая Ридрихова взгляда.

— Vestigia semper adora…[39] Ну, идем? Холодно здесь…

Отфрид, прикрывая свечу ладонью, протиснулся из склепа наружу, Ридрих наугад сунул руку в нагромождение костей, пальцы встретили что-то твердое и гладкое.

Пропустив кузена со свечой вперед, Ридрих зашагал следом. Украдкой он разглядел находку — ничего интересного, отломанный кусок клинка с острием, ерунда. Сам не понимая зачем, юноша сунул его в карман… и уперся в спину Отфрида.

— Эй, что там, почему встал?

— Свеча гаснет. Ридрих, смотри — пламя отклоняется. Здесь сквозняк?

Эрлайл поглядел через плечо кузена на рваный лоскут пламени. Тени метались и плясали на древних стенах. Тени знали больше, чем Ридрих.

— Да, родич, похоже, мы почти выбрались… знать бы еще, куда…

Подземный ход оканчивался у подножия холма. Двери не было, коридор попросту выходил из чрева горы наружу, в буйные заросли. Ветви кустов и ползучие побеги опутали проем и скрывали его от взглядов лучше любых искусственных ухищрений. Ридриху пришлось поработать кинжалом, чтобы прорубить лаз в сплетении ветвей. Родственники выбрались наружу и несколько минут моргали и щурились, привыкая к дневному свету. Перед ними за узенькой площадкой, сплошь поросшей зеленью, начинался широкий овраг, промытый стекающими со склонов потоками дождевой воды, позади высилась громада Игморского холма, увенчанная серыми стенами. Отсюда, снизу, укрепления едва виднелись — разглядеть можно было только зубчатый бруствер и башни, стена оставалась скрыта зарослями.

Постояв несколько минут, юноши двинулись вниз — в овраг, на дне которого звенел ручеек. Следовало умыться и хоть немного привести себя в порядок, из-под земли они выбрались перепачканными с ног до головы, будто бесы из преисподней — облепленные паутиной, красноватой глиняной пылью и той склизкой дрянью, которая светилась в подвалах Игмора. Ридрих шел первым, придерживаясь за кусты, чтобы не потерять равновесия на крутом склоне, позади пыхтел Отфрид. На иссушенном солнцем скате было жарко, душно, при каждом движении клубами поднималась пыль.

Спустившись к ручью, беглецы замерли — среди камней лежала голова Астона. Струйки воды мягко шевелили волосы и уже нанесли пожухлых листьев в перекошенный рот. Обезглавленное тело солдата висело на искривленной акации в десятке шагов ниже по течению. Сбросили со стены. Правая рука трупа была отрублена по локоть. Ридрих отвернулся и побрел вверх по течению — к выходу из оврага. Оставаться рядом с мертвецом не хотелось. Отфрид догнал родича и зашагал рядом. Несколько минут шли молча, потом баронет заговорил:

— Ридрих, я знаю, почему они руку отрубили, Астон был хорошим стрелком, все знали. Слышишь? Это точно кто-то из наших, местных, кто-то, кто Астона помнил.

— Может, и так, — буркнул Ридрих. Ему не хотелось обсуждать смерть солдата. — Я думаю, нам лучше податься из этих мест куда-нибудь. Citissime.[40] Здесь и нас кто-нибудь может узнать.

— Это верно, — вздохнул Отфрид. — А куда мы пойдем?

— Не знаю. К северу отсюда, должно быть, война. Туда нам и нужно — отыскать короля… если он еще держится.

— А что, если пойти в Трибур? Это наше владение и…

— А что, если трибурский совет захочет купить милость победителей нашими головами? Нет уж, лучше разыскать его величество.

— Наверное, ты прав, — вздохнул Отфрид. — Ты меня не бросишь, Ридрих? Мы же родичи…

— Par nobile fratrum…[41] Нет, не брошу. Идем-ка в лес…

Избегая дорог и стараясь не показываться на открытом пространстве, юноши зашагали прочь от Игмора. Забрели в лес и отыскали ручеек. Уже вечерело, поэтому здесь решили провести ночь. Умылись, отряхнули одежду. Вскоре село солнце, стало холодать, но разводить костер беглецы не решились. Мало ли, кто может заметить огонь в лесу — а сейчас любой встречный наверняка окажется врагом. Барона не любили вассалы и ненавидели враги, так что желающих свести счеты с последним Игмором отыщется немало. Лучше уж избегать любых встреч. Юноши выбрали для ночлега густые заросли кустарника, где их наверняка не потревожит случайный путник, прижались друг к другу и заснули.

Разбудил их холод. Под утро лес остыл, от ручья тянуло зябкой сыростью. Кузены, поеживаясь, вылезли из кустов и побрели по лесу. На север — туда, где гремела война и где никому не было дела до последнего отпрыска некогда славного рода Игморов… Их семьи уничтожены приверженцами Лиги — стало быть, Ридрих и Отфрид теперь роялисты. Ipsa olera olla legit…[42] Этот выбор сделали за них, но придется ему следовать…

Ридрих с Отфридом брели, избегая больших дорог. На них никто не обращал внимания — наступило время сбора урожая, селяне пропадали в полях, а если в округе показывались отряды вооруженных людей, юноши уходили с тракта и выжидали в лесу. Поначалу они больше прятались и делали короткие переходы. Ворованными овощами вполне можно было прокормиться, погода стояла теплая… Но по мере того как беглецы удалялись от родных мест, боязнь быть узнанными отступала, они все смелее выходили к жилью.

Чаще стали встречаться вооруженные путники, все они, как и Ридрих с Отфридом, спешили на север. Где-то там шла война, люди короля отступали, их преследовали войска Лиги, повсюду вспыхивали схватки. Многие сеньоры объявляли себя роялистами или лигистами, чтобы, пользуясь случаем, свести счеты с ненавистным соседом. Это не было «правильной» войной, страну охватил хаос, все дрались против всех.

Время от времени к дороге выходили вооруженные шайки. Многие щеголяли в одежде с чужого плеча и не имели ни знамен, ни гербов. Двое оборванцев не вызывали интереса у таких, но изгнанники все же держались подальше от подозрительных вояк.

Стали попадаться разоренные поместья, брошенные деревни, по обочинам дороги валялись разбитые повозки и трупы лошадей. Наконец кузены достигли края, где совсем недавно прошли армии короля и Лиги. Мрачная картина — сожженные поля, пепелища на месте поселков, безлюдные пустоши там, где кипела жизнь. Изредка встречались замки — их стены носили следы штурмов, на подступах высились обгорелые остовы осадной техники. К укреплениям беглецы не приближались, обходили. Если на дорогах попадались путники — все были вооружены, все держались настороженно. Как-то беглецы вышли к равнине, на которой недавно отгремело большое сражение. Голые обобранные трупы громоздились рядами, а там, где располагался центр боевых порядков, мертвые люди и лошади образовали настоящий холм. Ридрих с Отфридом напрасно обходили равнину в поисках одежды и оружия — мародеры потрудились на славу, не оставив ничего ценного. Только о покойниках некому было позаботиться… Настоящий храм войны, где и солдаты, и грабители отслужили мессу, каждый на свой манер. Трудно сказать, кто победил в схватке, но судя по тому, что армии ушли на север, Лига одерживала верх — если не на этом поле, то в войне в целом.

— Упорная была схватка, — заметил Отфрид, оглядывая трупы.

— Да. Но меня беспокоит не это. Скоро станет невозможно прокормиться в одиночку… Не пора ли и нам принять участие в кампании?

Хотя в этих местах непрерывно шли схватки между войсками его величества и дружинами мятежных сеньоров, истинный хозяин страны был один — война. Война собирала здесь налоги, война венчала и отпевала, война подчинила себе производство и торговлю, все молились и поклонялись ей одной… Если война безраздельно властвует в здешнем краю, то служить следует ей. Примерно в таком духе высказался Ридрих и напоследок предложил кузену вступить в вольный отряд — один из тех, что рыщут в округе, называя себя то роялистами, то лигистами, в зависимости от того, кем выгоднее оказаться сегодня. Чтобы приглянуться капитану, желательно быть вооруженными и выглядеть поприличнее.

Ридрих отыскал на поле обломок древка и на очередном привале примотал к нему кинжал — получилось короткое копье. Пока он готовил оружие, баронет пытался привести в порядок обломанный конец древнего меча из склепа. Подобные попытки он уже предпринимал несколько раз — клинок не поддавался. Лезвие выглядело вполне прилично, но отточить острие так и не удалось. Еще Отфрид время от времени украдкой разглядывал медальон. Вот и теперь Ридрих увидел, что кузен задумчиво вертит в пальцах старинную вещицу. Перехватив взгляд спутника, баронет торопливо накинул цепочку на шею и спрятал реликвию под рубахой. Медальон, насколько успел заметить Ридрих, выполнен в виде страшной оскаленной морды, рогатой, клыкастой, а глаза блестят красным — должно быть, крошечные рубины вставлены. Затейливая штучка, конечно, и сделана искусно… но ценности небольшой. Явно не золото и не серебро, какой-то темный металл.

Ридрих закончил мастерить, встал, взвесил копье в руке и сделал пробный выпад. Вдруг баронет вскрикнул и ухватился за грудь.

— Что с тобой? — обернулся к нему Эрлайл.

— Нет, ничего… — буркнул баронет, глядя в сторону. Но сам полез под рубаху.

Потом на ткани проступило крошечное темное пятнышко — древним медальоном укололся, значит…

Ридрих выбрал отряд капитана Риллона — эти выгодно отличались от других солдат фортуны, попадавшихся до сих пор кузенам. Отфрид, как обычно, доверился родичу. Впрочем, преимущества казались очевидными. Во-первых, под началом Риллона состояло больше ста человек, то есть капитан имел амбиции и был достаточно удачлив, чтобы содержать столько солдат. Во-вторых, в его лагере соблюдался некий порядок, что пришлось Эрлайлу по душе. Наконец, Риллон сильно напоминал покойного барона Игмора — такой же хриплый, крикливый, заросший буйной бородой, вечно сердитый. Правда, Фэдмар был рослым мужчиной, а капитан оказался коротышкой, зато обладал широченными плечами и бочкообразной грудью, которую подпирал круглый и твердый, будто нос английского когга, живот. При небольшом росточке меч у Риллона был здоровенный.

Капитан хмуро окинул взглядом волонтеров. Выглядели ребята не очень-то браво. К тому же последний месяц выдался для кондотьеров довольно тощим: ни добычи толковой, ни возможности наняться к какому-нибудь щедрому сеньору — так стоит ли набирать новичков? Война, похоже, идет к концу, Лига побеждает… С другой стороны, умные люди твердят, что как раз после того, как сеньоры одолеют, работы наемникам только прибавится. Победители непременно передерутся между собой, словно стервятники на трупе королевства. Тогда ловкий солдат сумеет озолотиться… Но когда это будет? А пока что вот два сопляка просятся на службу и что им ответить?

Ридрих легко читал несложные мысли капитана, написанные на нахмуренном челе, и держался спокойно — делал вид, что не слишком-то озабочен ответом. Дело изложено — они с родичем, опытные бойцы, ищут доблестного полководца, под началом которого их таланты найдут применение. Риллон вполне подходит. Что скажете, господин капитан?

Кондотьер несколько минут разглядывал изодранную одежку кузенов, самодельное копье Ридриха, обломанный меч Отфрида… Что сказать?

— По правде говоря, — наконец прохрипел военачальник, — выглядите вы, ребятки, не шибко.

Отфрид вздохнул, а Ридрих демонстративно отвернулся, разглядывая лагерь наемников. Большинство людей Риллона смотрелись ничуть не лучше новичков. Frontis nulla fides.[43]

Капитан проследил взгляд юнца и снова умолк, ухватив в горсть седоватую бороду.

Риллона окликнули по имени.

— Я здесь! — рявкнул военачальник.

В стороне, за лагерными шалашами и палатками, послышался гомон, звали капитана. Солдаты зашевелились, подтягиваясь к центру лагеря, где Риллон принимал новичков. Застучали копыта, из-за шатра выехал кавалерист. Судя по дрянной одежке и нечищеному шлему — один из наемников.

— Капитан! — крикнул вновь прибывший. — Приближается обоз! Клянусь копытом Вельзевула, большущий обоз! Сто фургонов, двести, не сосчитать!

— Да ты и собственных пальцев не сосчитаешь, — огрызнулся Риллон. — Охраны много?

— Человек пятьдесят конных, не больше.

— Флаг?

— Герцога Энриха!

Конь под вестником не стоял спокойно, пританцовывал, дергал повод, косился на собиравшихся вокруг воинов. Не слишком опытный наездник никак не мог унять животное.

— Ладно, — решил Риллон. — Если обоз принадлежит Лиге, значит, сегодня мы — роялисты! Эй, бездельники! К оружию!

Солдаты разразились веселыми воплями, а капитан обернулся к Ридриху:

— Вот что, парни. Вам повезло, я беру вас. Для начала держитесь поближе ко мне, хочу поглядеть, на что вы способны. Возьмем обоз, а потом я решу окончательно. Если с имуществом Энриха у нас сложится гладко, вы получите долю в добыче. Половинную от моих ветеранов. А потом жизнь покажет… Годится?

— По рукам, — откликнулся Ридрих. — Вы не пожалеете, капитан.

Обоз взяли легко — настолько легко, что это не могло не показаться странным. Фургонов было меньше ста — разведчик, конечно, преувеличил. Но все же караван внушительный: когда голова конвоя поравнялась с холмами, позади которых расположились солдаты Риллона, хвост терялся у горизонта, среди сожженных полей. Где-то неподалеку все еще догорали посевы, край неба затянуло серым маревом, и в воздухе порхали черные частички пепла.

Охрана каравана — полсотни латников в блестящих шлемах и новеньких плащах с гербами герцога Энриха — растянулась вдоль тракта. Около половины кавалеристов ехали впереди, прочие — где придется. Несколько человек съехали с дороги и пылили по обочине, поднимая копытами крошечные смерчи золы и пыли. Четверо всадников вылетели из лощины навстречу обозу и, будто удивившись, замерли, разглядывая лигистов. В руках у переднего наемника был измызганный флажок, на котором легко различалась роялистская корона. Минуту всадники разглядывали надвигающийся конвой, потом завопили, развернули коней и помчались прочь. Охранники с улюлюканьем понеслись следом, нырнули в лощину… но вместо четверки перепуганных роялистов их встретил частокол пик. Скакавшие первыми налетели на копейные жала и свалились вместе с конями. Те, что неслись следом, пришпорили скакунов — услыхав крики, они решили, что их товарищи настигли роялистов, и завязалась драка. Не меньше дюжины всадников угодили в ловушку, прежде чем солдаты Лиги сообразили, что происходит. Разглядев, что против них сильный отряд, люди Энриха остановились и принялись разворачиваться, что сделать было затруднительно из-за тесноты. Латники натягивали поводья, лошади ржали, сталкивались, вставали на дыбы… Люди Риллона успели добежать до лигистов и скинуть с коней еще нескольких. Остальные поскакали к обозу, крича: «Засада! Берегись!» Наемники бежали следом, не соблюдая строя, и тоже кричали — разумеется, не роялистские девизы, а отборную ругань.

Конным лигистам так и не удалось собраться для отпора, наемники догоняли, кололи пиками, набрасывались по трое и по четверо на одного, стаскивали возниц с передков фургонов, бежали вдоль дороги, не давали разворачивать повозки… Лигисты останавливались, огрызались, но нападающих было намного больше. Наконец кавалеристы не выдержали — уцелевшие поскакали прочь. Их провожали насмешливыми криками и угрозами.

Возницы разбегались, за ними никто не гнался — наемников больше интересовала добыча. Оказалось, что основную часть груза составляют ячмень и пшеница. Несколько фургонов везли масло в здоровенных кувшинах, нашлось и вино. Бочонок тут же вскрыли, солдаты столпились вокруг и поочередно тянулись кружками к алой струе, льющейся в дорожную пыль… Удачный день!

Отфрид с Ридрихом, как и было велено, оставались поблизости от капитана. Коротышка Риллон прохаживался вдоль вереницы повозок, радостно бранился и, загибая толстые пальцы, подсчитывал добычу. Двое солдат приволокли к нему пленных — раненного в ногу латника и возницу — и поставили на колени.

— Эй вы, а ну отвечайте! — грозно шевеля усами, насел на них капитан. — Почему такая слабая охрана? Почему вас мало? Разве Лига не ждет этого обоза?

Солдат шмыгнул носом, возница тяжело вздохнул и покосился на товарища по несчастью. Тот глядел в сторону.

— Ну? — рявкнул Риллон.

— Так встретить нас должны, — промямлил возница. — Охрана была большая, потом прискакал какой-то, начальнику нашему чего-то сказал…

Солдат-лигист, должно быть, сообразил, что все равно кучер расскажет, и решился:

— Был гонец его светлости. Герцог очень ждет обоза, поэтому выступил навстречу. Скоро будет здесь.

— Вот черт! — Капитан дернул себя за бороду. — Сколько людей с герцогом?

— Так откуда же нам знать? — солдатик развел руками. — Но думаю, порядочно. Нам велели сопровождать обоз, мол, скоро герцог встретит.

Ридрих стоял рядом и внимательно слушал. Из разговоров в лагере он уже знал: его величество занял порт Фэ-Давиано, армия Лиги осаждает город, но нуждается в провианте, поскольку окрестности разорены. Разумеется, вождь бунтовщиков очень заинтересован в припасах, захваченных Риллоном, а потому не удивительно, что его светлость самолично отправился встретить конвой. Удравшие лигисты наверняка уже нашли Энриха и поведали о засаде… Герцог вот-вот будет здесь, а наемникам с обозом не удрать. — Эй вы, бездельники! — заревел капитан. — Бросайте вино, дьявол вас забери! Разворачивайте повозки, негодяи! Спешите, если жизнь дорога! Началась суета, несколько повозок Риллон велел поджечь, а большую часть каравана солдаты развернули и полем двинулись прочь от тракта. Несколько человек, поднимая целые тучи пыли с золой, затаптывали следы колес, ведущие от дороги. Простенькая хитрость, но быть может, хотя бы авангард герцога проскочит, не разглядев новые колеи…

Вереница повозок углубилась в холмы. Чем дальше от тракта — тем медленнее. Солдаты подгоняли лошадей, перебегали от одного фургона к другому, орали. Все нервничали, несколько раз вспыхивали ссоры, наемники хватались за оружие, появлялся капитан, руганью разгонял спорщиков… Потом кто-то глазастый приметил новый столб дыма за холмами — вояки решили, что это люди герцога обнаружили их покинутый лагерь. Спокойствия от такого предположения не прибавилось.

Наконец возы пересекли целину и выбрались на проселочную дорогу. Здесь дело пошло быстрее.

Ридрих старался держаться поближе к капитану — не потому, что тот велел, а чтобы скорее узнавать новости. Отфрид пару раз приставал к кузену с расспросами, тот отмахивался. Что на уме у Риллона, Ридрих не понимал — ведь невозможно двигаться долго с такой скоростью, да еще по бездорожью. Лошади утомились, солдаты тоже.

Прискакали конные разведчики. Старший — тот, что принес в лагерь весть о приближении каравана, — заорал, свесившись с седла:

— Капитан, куда ты ведешь конвой? Дозоры лигистов уже наседают вам на пятки, вот-вот заметят!

— Заткни пасть! — рявкнул Риллон. — Мы идем к Бендену, там переправимся через реку. Если Энрих догонит, отобьемся на мосту.

Всадник, с трудом сдерживая горячащегося жеребца, злобно ощерился:

— Риллон, моста нет! Его сожгли позавчера. Вас прижмут к реке и всех перебьют. Прощай, покойник! Хей!

Разведчик пришпорил коня и поскакал прочь, его люди — следом. Вездесущая черная пыль поднялась клубами из-под копыт, застилая удаляющихся всадников. А весть о том, что впереди река и сожженный мост, уже распространялась по каравану. Солдаты стали собираться вокруг капитана. Поднялся шум. Кто-то требовал бросить добычу, кто-то предлагал разбегаться и искать спасения поодиночке. Риллон принялся орать, приказывая двигаться дальше. Пока они не обнаружены — есть надежда. Пока они вместе — есть надежда. А одиночкам не уцелеть. Несколько человек поддержали командира, но остальные орали по-прежнему. Тут-то вдалеке на гребне пологого бугра показались силуэты всадников. Спорщики примолкли, разглядывая чужаков. Те постояли несколько минут и пропали из виду, спустившись по дальнему склону.

— Ну что, дьяволово семя, дождались?! — рявкнул Риллон. — А ну слушать меня! Кто не хочет сегодня поужинать в преисподней, шевелись! Гоните обоз.

Пожилой наемник, из тех, кто сейчас поддерживал командира в споре, выступил из толпы:

— Куда, капитан? Сейчас эти возвратятся с подкреплением.

— Повозки загоняйте в лощину, — Риллон указал рукой, — а сами станем здесь, на склоне. Если не будете трусить, отобьемся. Вряд ли Энрих привел много людей.

— Наверняка он привел лучших, — буркнул старый наемник, но послушно отправился к повозке.

Следом за ветераном потянулись другие. Спорить стало не о чем. Уйти не удастся — ни вместе, ни поодиночке. Ясно же, что, если отряд разбежится, конные разъезды Лиги переловят всех. А вместе — привычней. Поэтому, хотя показная бодрость капитана не слишком вдохновила солдат, наемники подчинились. Они — солдаты. Qualis vita, et mors ita.[44]

Бойцы Риллона выстроились на склоне холма неровными шеренгами. Капитан прохаживался вдоль рядов, бормотал ругательства, время от времени перемежая брань бодрыми возгласами вроде:

— Ну? Чего такие кислые, ведьмино отродье? Скучно вам? Сейчас повеселимся!

За перекатом, позади наемников, сгрудились повозки захваченного каравана, а на гребне соседнего бугра уже выстраивались для атаки кавалеристы герцога. Всадники были в новеньких блестящих латах, над пышными плюмажами их шлемов реяли знамена — пестрый штандарт Лиги и собственные гербы Энриха. Продолговатые наконечники пик сверкали под ярким солнышком чередой вертикальных слепящих бликов. Солдаты удачи хмуро разглядывали противника, ожидая атаки.

— Почему они не нападают? — поинтересовался Отфрид, вытаскивая из ножен обломанный клинок.

— Может, пехоту ждут, — пожал плечами Ридрих.

Кавалерия на холме зашевелилась, длинные огоньки над строем лигистов погасли — пики взяли наперевес. Риллон занял место в шеренге, соседи раздались в стороны, длинный меч капитана требовал пространства для размаха. Вдруг Отфрид отпихнул локтем кузена и выступил из строя. Ридрих покосился на парнишку — баронет странно изменился: чуть выступают челюсти, нависают надбровные дуги, глаза будто засветились угольками, лицо превратилось в застывшую маску. Ридриху показалось, что он узнаёт эту гримасу, но хоть убей не смог припомнить, где и когда видел нечто похожее.

— Прикрывай мне спину! — властно бросил Отфрид, поднимая нелепо обрубленный клинок.

Предводитель кавалеристов на холме поднял руку, знаменосец принялся размахивать штандартом. С грохотом и бряцаньем кавалерия устремилась вниз по склону. Сперва шагом, потом скорей, скорей, скорей, набирая разбег… На опустевшем холме показались неприятельские пехотинцы, они шли густыми рядами, переваливали гребень, торопились за конницей, но на них наемники уже не глядели. Солдаты Риллона сперва подались назад, потом, смыкая ряды, тесной массой шагнули навстречу набегающему валу конницы. Отфрид выступил на несколько шагов из шеренги, Ридрих следом… Топот нарастал, вздрагивала земля под ногами, вот уже можно различить лица всадников… побелевшие пальцы, стиснувшие древки пик… Ближе, ближе…

Отфрид шагнул навстречу врагу, взмахнул оружием — древний клинок в его руке превратился в размазанный блестящий полукруг. Ридрих только успел заметить, как срубленный наконечник пики полетел в одну сторону, а всадник свалился в другую. Фонтаном ударила кровь — у лошади почти отсечена голова. Вот это удар! Пораженный Эрлайл едва успел развернуться, чтобы всадить копье в бок кавалеристу. Древко раскололось в куски, Ридрих, пригнувшись, кинулся к сбитому ударом Отфрида воину (тот пытался выбраться из-под лошадиной туши), ударил сапогом в лицо, вырвал меч… Вокруг был кромешный ад, скакали кони, с криками метались наемники, их сбивали, топтали копытами… и среди ада шагал Отфрид с застывшей маской вместо лица, рубил вправо и влево — широкими алыми струями плескала кровь, со скрежетом разваливались латы, взлетали отсеченные конечности. На него бросались сбоку, сзади, старались достать издали, кавалеристы направляли на юнца коней… но Игмор чудесным образом оставался на ногах.

Ридрих догнал родича, пристроился сзади и зашагал, отбивая предназначенные баронету удары, тоже что-то кричал, рубил, рубил. Плечо обожгло — ткнул пикой кавалерист, его тут же смел с седла уродливый меч Отфрида Игмора…

К месту схватки подоспели вражеские пехотинцы, откуда-то вынырнул Риллон, рев капитана перекрыл вопли и звон оружия. Военачальник размахивал здоровенным клинком, наемники стали мало-помалу собираться вокруг него, образуя подобие клина. Капитан повел их за Отфридом, неутомимо сшибающим солдат герцога — одного за другим. Те уже начали понимать, что сражение пошло не так, им обещали легкую победу… Вот они дрогнули, попятились, избегая попадаться на пути Игмора, потом побежали. Вдруг поле перед Отфридом стало тихим и пустым. Баронет, с ног до головы залитый кровью, опустил руку и неуверенно поглядел на Ридриха, лицо у парня снова стало прежним, губы дрожали.

Подбежал Риллон, принялся орать, хлопать по плечам — он поражен, сколько лет в битвах, а не видел ничего подобного! Сам Всевышний послал вас, парни! Капитан доволен, вы получите двойную, нет, тройную плату!..

Ридрих только поморщился, когда капитан задел раненое плечо, а Отфрид растерянно хлопал глазами — то неуверенно поглядывал на вопящего капитана, то озирался на груды трупов, громоздящиеся там, где они с родичем только что прошли сквозь строй лигистов.

Потом кузены спустились к реке и забрели по колено. Ридрих осторожно обнажил плечо, чтобы промыть рану, баронет содрал липкие, пропитанные кровью лохмотья, в которые превратилась рубаха, и разделся до пояса — на тощем белом торсе множество неглубоких порезов. Эрлайл подумал: как странно, что кузена не изрубили в куски, пока он, Ридрих, добывал меч… И амулет из склепа не болтается на цепочке, а прилип к груди слева, кожа вокруг слегка припухла. Отфрид перехватил взгляд и отвернулся, потом, поднимая волны, торопливо зашагал к берегу, выбрался на траву и поспешно напялил Ридрихову куртку. Quantum mutatus ab illo![45]

Отряд Риллона потерял половину людей, а уцелевшие все получили ранения — кто тяжелее, кто полегче. Второго сражения отряду было уже не выдержать. Поэтому капитан сразу после боя погнал людей в путь, даже покойников толком обобрать не разрешил. Впрочем, наемники обладали большим опытом и немалой сноровкой — вряд ли на месте битвы осталось много ценностей.

Риллону приволокли позолоченный шлем с пышным плюмажем, наверняка утерянный важным сеньором. Капитан ухмыльнулся в бороду и напялил трофей на всклокоченную шевелюру, а потом снова принялся торопить солдат — необходимо срочно покинуть эти места, пока не нагрянули лигисты с подкреплением, иначе котловина, где стал обоз, легко превратится в ловушку, бежать-то некуда, если в самом деле Бенденский мост разрушен… Наемники изловили пару лошадей, и капитан отправил гонцов — разыскать его величество и доложить, что верный роялист Риллон ведет конвой к Фэ-Давиано. Остальные заняли места на облучках и погнали отдохнувших лошадей. Людей не хватало, так что и пленным (тем, что попались с конвоем накануне) доверили по фургону. Риллон, отдавая приказ относительно пленных, буркнул, ухмыляясь: «Хотя, конечно, стоило их прикончить». Наемники сочли это удачной шуткой и посмеялись. После победы всем было весело, солдаты превратились в благодушных добряков. Beneficium latronis non occidere.[46]

Капитан выбрал северо-восточное направление, удаляясь от лагеря лигистов, но сохраняя возможность свернуть к Фэ-Давиано, где засел король. Двигались весь вечер и всю ночь. Солдаты то клевали носами, то тревожно вглядывались в темноту.

С рассветом поднялся туман. Риллон гнал бы людей и дальше, да видел, что солдаты и кони измотаны, к тому же в тумане легко сбиться с пути. Капитан объявил привал и выслал на ближайшие высотки дозорных. Через два часа туман стал рассеиваться, вскоре примчался караульный — приближается войско, знамен пока не разглядеть. Капитан растолкал спящих и принялся натягивать трофейные доспехи — те, что поновее. Если настигают лигисты, то не важно, в каком виде принять смерть. А если это люди короля — Риллон желал выглядеть прилично, как подобает доблестному роялистскому военачальнику. Солдаты в тревоге ждали. Они разглядывали холм, на котором засели разведчики, и гадали, чем обернется дело. Наконец увидели, как дозорный вскочил, размахивая сорванной каской и вопя — разглядел королевское знамя!

Наемники гурьбой кинулись к дороге, кто-то истерически хохотал, кто-то в припадке радости выкрикивал богохульства… Все ликовали — так, должно быть, веселится осужденный на смерть узник, вдруг узнавший, что казнь отменяется. Сегодня судьба их помиловала, и воины были счастливы.

Коротконогий Риллон отстал, голова королевского конвоя уже приблизилась к радующимся солдатам, над туманом колыхались знамена, украшенные короной. Криками и тычками капитан проложил дорогу к обочине и, оправляя ярко-красную ленту через плечо (знак капитанского достоинства), выступил навстречу господам. Впереди под знаменем ехал крупный осанистый вельможа с мужественным лицом. В черных волосах серебром блестели седые пряди, а взгляд был твердый и внимательный.

— Ваше величество… — начал было капитан.

Серьезный господин, ехавший под знаменем, покачал головой и украдкой показал за спину, одновременно отъезжая в сторону. Вперед выдвинулся другой всадник — невзрачный, с мятыми одутловатыми щеками и круглыми заплывшими глазками. Даже дорогие латы не делали короля ни величественным, ни привлекательным.

— Ваше величество! — ничуть не смущаясь, заревел Риллон. — Ваше величество! Позвольте повергнуть к стопам, так сказать, мою скромную добычу! Обоз, сто повозок с провиантом! Вашему величеству! Пробился с боями! Стяжал в схватке!

— Что за шлем у вас на голове, капитан? — бесцветным голосом поинтересовался король.

— Э… прошу прощения… — Риллон торопливо сдернул богатый шлем с головы и обернулся к своим. — Эй, бездельники, шапки долой перед величайшим из монархов! Кланяйтесь его величеству!

— Пустое. — Король вяло поднял руку в перчатке. — Мы в походе, оставьте церемонии, покройтесь. По-моему, это шлем мерзавца Энриха? Что скажете, господа? Вы как полагаете, граф?

— Откуда у вас этот шлем, капитан? — спросил красивый сеньор, тот, что ехал во главе конвоя.

— Взял в бою! — бодро ответил Риллон. — У нас вышла славная драка с людьми герцога. С людьми проклятого предателя, хочу сказать. Их было никак не меньше полутысячи, но мы им всыпали! Отстояли обоз!

— Коня капитану, — молвил король. — Садитесь в седло, мой друг. Сопровождайте нас, а по дороге расскажете о своих подвигах. Мы с удовольствием выслушаем вашу историю. Граф Мервэ, распорядитесь, чтобы кавалеристы взяли обоз под охрану…

К Фэ-Давиано колонна прошла окружным путем, его величество избегал встреч с отрядами лигистов. Чем ближе к новой королевской резиденции, тем чаще попадались пикеты и разъезды, причем казалось очевидным, что роялисты расположились здесь давно — стоянки дозорных были хорошо обустроены. Шалаши, вытоптанные полянки вокруг костров, рогатки и колья, вбитые по сторонам дороги… Ридрих оглядывал встречных солдат — они выглядели не очень-то радостно. Понятное дело, до сих пор королевские войска отступали, терпя поражение за поражением, пока не закрепились в Фэ-Давиано, обнесенном мощными стенами, и отбили наконец-то натиск мятежников. После того как приступы не принесли успеха, лигисты отступили от города, собираясь с силами… Интересно, насколько изменит ситуацию дерзкое нападение Риллона? Из фраз, которыми обменивались латники королевского конвоя, Эрлайл заключил, что лигисты, обложившие город, крепко нуждаются в провизии.

Наемники дремали на облучках. После тревожного ночного бдения и радостной встречи наступила апатия, усталость дала себя знать. В город их не пустили, велели расположиться в лагере под стенами. Капитан уехал с королевской свитой, захваченный обоз увели в Фэ-Давиано кнехты графа Мервэ. Уставшие бойцы не противились: раз капитан теперь беседует с его величеством, он и сговорится о награде. Расположились, где было указано, и развели костры. О героях не забыли — парой часов позже в лагерь наемников доставили обед, явился лекарь с двумя помощниками. Словоохотливый врачеватель поведал, что Риллон приглашен на пир, устроенный его величеством в честь победы. При дворе полагают, что без обоза, перехваченного наемниками, лигистам придется туго. Сейчас капитан пьет без удержу и так же — без удержу — хвастается великими подвигами. Впрочем, заслуги этого головореза в самом деле велики, и похоже, сам герцог Энрих, главный бунтовщик, серьезно ранен в схватке.

Риллон возвратился под вечер. Его, мертвецки пьяного, доставили слуги в ливреях с нашитыми желтыми коронами — королевские лакеи. Капитана, который, не просыпаясь, бормотал богохульные ругательства, довольно бережно выгрузили из конных носилок. Предупредительность слуг простиралась столь далеко, что они не отбыли, пока не удостоверились, что геройский кондотьер устроен соратниками на ночлег.

Отфрид, наблюдая за брутальным поведением командира, бросил тихо, так, что услышать мог только кузен:

— Интересно, что он врал королю? Должно быть, обо мне не вспомнил.

Ридрих хотел ответить колкостью, но вдруг глаза Игмора блеснули странным красноватым светом. Или это отражается огонь костра? Эрлайл моргнул — наваждение пропало, перед ним снова был обиженный мальчишка Отфрид, надувший губы и бормочущий:

— А почему бы мне не явиться к его величеству? А что, назову себя, расскажу, что отца убили лигисты за верность престолу… Заодно расскажу, как мы выиграли этот бой против Энриха!

— А что ты помнишь о схватке?

— Честно сказать, ничего не помню. Я рассердился, очень… а потом… не помню, но уж точно знаю — я сегодня убил многих. Вот пойду к королю…

— Брось, родич, — рассудительно заметил Ридрих. — Зачем тебе?

— Ну как же! Я барон Игмор…

— Понимаешь, глядя на тебя, ни за что не верится, что ты дрался как герой романа. Да и что ответит король?

— Что?

— Nomina sunt odiosa…[47] Ну, допустим, ты докажешь, что ты — наследный барон Игмор. Тебе дадут коня, шлем с перьями и зачислят в свиту его величества. Там ты будешь прозябать в толпе дворян, изгнанных лигистами из владений. Я думаю, таких немало околачивается при дворе. Ну, раз или два тебя пошлют куда-то с поручением, и только! А в отряде Риллона мы частенько будем драться.

Отфрид оживился:

— Пожалуй, ты прав!

— Еще бы. Est socia mortis homini vita ingloria![48] Я, знаешь ли, хочу повстречать на поле боя графа Оспера. Это из-за него погиб мой отец… и твой.

— Ты прав! Клянусь чем угодно, ты прав! — В волнении Отфрид приподнялся у костра, и снова Ридриху почудилось красноватое свечение в глазах кузена. — Мы останемся с наемниками и будем убивать! Да, мы будем много убивать!

Людям Риллона позволили отдыхать две недели, затем капитан получил приказ занять позиции поближе к лагерям лигистов. Серьезных боевых действий не велось, но частенько вспыхивали стычки между наемниками и небольшими бандами мятежников, пробирающимися к Фэ-Давиано. Риллон неизменно одолевал — впрочем, разбитые группы лигистов больше напоминали разбойничьи шайки, чем отряды регулярной армии. В сущности, это и были банды бродяг, сперва собиравшихся поживиться под знаменами Лиги, а теперь вынужденных промышлять на свой страх и риск. Дела у мятежников шли все хуже, даже важные сеньоры, вдохновители восстания, с трудом могли прокормить своих людей, а уж о случайных соратниках, прибившихся к армии, никто не думал заботиться. В поисках пропитания оборванцы разбрелись по округе, пытались пробраться к Фэ-Давиано…

Люди Риллона, встретив таких бродяг, избивали их без пощады, а капитан после всякой «славной победы» отправлялся в ставку его величества — доложить об успехе. Он даже вызубрил «Veni, vidi, vici»[49] и повторял всякий раз, к месту и не к месту. Коротышку принимали довольно холодно, но по-прежнему хвалили его рвение, сулили в будущем — когда королевская власть восстановится — земли, титулы и должность при дворе. Должно быть, наглый хвастун надоел всему окружению короля, но его терпели — заслуги удачливого наемника были в самом деле велики. Уже стало совершенно очевидно: получи Лига вовремя обоз с провиантом, короля наверняка бы выбили из Фэ-Давиано, сил у Лиги месяц назад было довольно. Но голодные, не получающие жалованья солдаты отказались идти на штурм мощных городских укреплений, да и недуг главы бунтовщиков герцога Энриха обернулся раздором среди руководителей Лиги. Мятеж выдыхался, страна изнемогала от междоусобиц, морем в Фэ-Давиано прибывали посланцы из провинций — даже те вельможи, что поначалу благосклонно приняли известие о Лиге Добра и Справедливости, теперь сообщали, что поддержат его величество, буде роялистская армия явится в их края… Однако король выжидал. То ли его величество не вдохновляли вести о плачевном положении Лиги, то ли просто он боялся довериться случаю, если лигисты дадут сражение.

Отфрид проявил себя в боях отважным и удачливым рубакой. Он смело бросался на толпу врагов, оставляя там, где прошел, груды изрубленных тел, сам же отделывался разве что царапинами. Дрался юнец все тем же обломанным клинком из склепа. На привалах он часами старательно затачивал острие, но без успеха — меч так и остался обрубком. Точильные камни крошились в пальцах баронета, а клинок по-прежнему заканчивался поперечным сколом. Старый наемник как-то попытался научить паренька правильному обращению с точилом — в ответ на его бормотание, что, дескать, оружие нужно любить, а без чувства не выйдет хорошей работы, Игмор холодно отрезал: «Я не люблю. Я не люблю никого и ничего, я не испытываю чувств ни к оружию, ни к людям. Поэтому ни оружие, ни люди не могут мне повредить». Старик смешался, убрался прочь — с тех пор никто не рисковал давать советов удачливому молодцу.

Ридрих по-прежнему повсюду следовал за кузеном, Игмора это устраивало, странную неуязвимость паренька солдаты привычно объясняли тем, что Ридрих прикрывает баронету спину. Эрлайл уже доказал, что ловко владеет оружием, однако в его мастерстве не обнаруживалось ничего сверхъестественного — тем не менее наемники дружно предпочли списывать везение Игмора на доблесть спутника… Отфрид невозмутимо переносил отчужденность товарищей по отряду, словно в самом деле перестал испытывать какие-либо эмоции. Он был совершенно равнодушен к собственной внешности, мало интересовался добычей, ходил в чем попало, его нечесаную рыжую шевелюру узнавали издалека. Похоже, и лигисты уже начали избегать схватываться с наемниками, если замечали баронета. Предпочитали бегство.

Ридрих обзавелся трофейным оружием, подобрал вполне приличные меч и кольчугу. С родичем он общался все реже, уж больно странным и нелюдимым стал Игмор. А тот вовсе не тяготился одиночеством, но по-прежнему требовал, чтобы Эрлайл следовал за ним в схватках. Баронета тоже устраивало, что его неуязвимости и доблести есть такое объяснение. Он получал тройную оплату, Ридрих — двойную, и ветераны отряда не протестовали. Отфрида уже боялись, хотя никому из соратников юнец не сделал ничего плохого.

На севере сильнее ощущалось приближение зимы. С моря потянулись тучи, все чаще лил дождь, наемники перенесли стоянку дальше от дороги, на пригорок, и соорудили шалаши. Теперь набеги лигистов прекратились вовсе — то ли всех мародеров уже перебили, то ли уцелевшие отступили на юг. Главные силы мятежников засели в укрепленных лагерях и не тревожили солдат короля. Время от времени мимо лагеря Риллона проходили группы конных латников в цветах графа Мервэ, их высылали следить за неприятельскими войсками. Ходили слухи, что у солдат Лиги вышел провиант и им придется отступать.

Хмурые кавалеристы, кутаясь в длинные плащи с капюшонами, уходили в серую пелену дождя, их провожали сочувствующими взглядами. Всадники ежились, по темным накидкам стекали струйки воды… Тяжела служба у грозного графа, ничего не скажешь! Изо дня в день непогода заставляла наемников укрываться в шалашах, а угрюмые всадники проезжали мимо лагеря, и грязь летела из-под конских копыт.

Дожди шли больше месяца, затем похолодало. Поутру лужи на разбитой дороге замерзали, в течение дня ледок таял. Если день выдавался солнечный, то к вечеру в лужах снова была вода, если пасмурный — голубоватая пленка льда истончалась, но не исчезала. И вот наконец кавалеристы Мервэ возвратились из рейда раньше обычного. Они промчались по подмерзшей дороге, расшвыривая пластинки льда (этот день был пасмурным) и пласты грязи. Солдаты постарше, проследив взглядом за всадниками, начали неторопливо собираться. Наверняка скоро в поход. И точно — к Риллону явился гонец, капитану приказано поднимать отряд и двигаться на юг, лигисты отступают, король велит их преследовать.

Лагерь пришел в движение, наемники оживились: погоня за бегущим врагом — это именно такой способ ведения войны, при котором бедным солдатам удачи могут выпасть счастливый случай и богатая добыча. Можно, правда, и угодить в засаду…

Риллон давно готовился к этому дню, по его распоряжению отряд обзавелся собственным обозом — фургоны с запасом сена, чтобы преследовать, не отвлекаясь на поиски фуража. Лошади не способны долго двигаться на голодный желудок так неутомимо, как наемники, почуявшие добычу…

Солдаты двинулись по дороге, держась следов, оставленных конными разведчиками. Около трех часов пополудни отряд Риллона достиг неприятельского лагеря. Костры, разведенные лигистами, успели погаснуть, угли остыли. Шалаши и палатки, оставленные мятежниками, должны были обмануть разведку роялистов, теперь-то стало очевидно, что враг снялся и ушел еще накануне. Солдатам хотелось задержаться и осмотреть брошенный бивак повнимательнее, но Риллон криками и бранью погнал отряд дальше.

— Вперед, ведьмино отродье! — орал командир, потрясая волосатыми кулаками. — Скоро сюда нагрянут королевские солдаты, и вас, дурней, всё едино прогонят. Вперед, за лигистами! Там добыча, там!

Солдаты снова выстроились неровной колонной и зашагали по пашне вдоль дороги, превратившейся в реку застывающей грязи. Подул ветер, в воздухе закружились мелкие колючие снежинки. Солдаты кутались в плащи, опускали капюшоны и брели дальше. Капитан оказался прав — не прошло и часа, как наемникам попалась первая брошенная повозка и рядом — павшая тощая кляча. Воз был пуст, разумеется, но капитан оживился и снова принялся торопить солдат:

— Вперед! Вперед! Они сгрузили барахло на другие телеги, тем скорее выдохнутся остальные лошади! Вперед, добыча ждет на дороге!

Несколькими милями дальше снова встретилась брошенная повозка, потом — еще две… Эти были груженые, теперь лигисты не задерживались ради поклажи, торопились убраться подальше. Риллон оставил десяток людей перетащить содержимое в свои фургоны, а сам с остальными поспешил за уходящими мятежниками. Солдаты устали, но упрямо шагали за капитаном, они уже поняли — чем дальше, тем обильнее будет добыча. Ридриха трофейное барахло не слишком интересовало, но он шагал за другими, время от времени поглядывая на кузена. Отфрид неутомимо переставлял ноги, задрав подбородок, будто разглядывал серые небеса. Его странно изменившееся лицо напоминало Эрлайлу о чем-то смутно знакомом…

Под вечер снег повалил хлопьями, густой, липкий, тяжелый. Горизонт сжался, пропали темнеющие вдали леса, пропали столбы дыма, поднимающиеся где-то на юге. Наемники шагали, увешанные белыми комьями, на ходу превращаясь в снежные статуи. Под равномерным вязким покровом уже было не разглядеть, где осталась лужа, где торчит камень — солдаты спотыкались, проваливались, однако упрямо продвигались вдоль дороги. Колея скрылась под мягким мокрым одеялом, но брошенные повозки по-прежнему отмечали путь отступления лигистов…

У каждой задерживались, осматривали, откапывали из-под снега жалкую добычу. Наемники выбились из сил, однако виднеющиеся сквозь белую пелену повозки взывали к их алчности. И солдаты снова брели, вглядываясь в белесую муть, заполнившую мир перед ними, соединившую землю и небо — впрочем, земля и небо тоже стали белесой мутью. Ничего не осталось в мире, только заснеженные поля да брошенные фургоны.

Отряд догнал гонец. Впереди, сказал он капитану, лежит городок — там, может статься, окажется арьергард Лиги. Если так, мятежников следует выбить из города и занять его именем короля. Солдаты покинули очередной фургон лигистов, подтянулись и зашагали бодрее — скоро привал, скоро ночлег. Гонец проводил их задумчивым взглядом, спешился, накинул поводья на оглоблю и принялся копаться в куче барахла, оставленного наемниками.

Дорога опустилась в поросшую лесом лощину. Здесь было темнее и еще холоднее. Отфрид пробормотал сквозь зубы:

— Будь у лигистов хоть капля отваги, они бы устроили нам засаду здесь. Подходящее местечко.

— Тебе этого хочется? — поинтересовался Ридрих, которому хотелось лишь одного — забиться куда-нибудь под крышу, в тепло и уснуть. — Желаешь подраться?

— Не мешало бы согреться, — кивнул баронет и зашагал сквозь монотонно опускающиеся мягкие хлопья…

Вскоре голова колонны наемников вышла к окраине. Но города не было — лишь груды почерневших от сажи камней, между ними тлели угли. Снег медленно опускался в золу, шипел на углях, талая вода растекалась серыми лужами среди руин… Тут солдаты припомнили дымы на горизонте, справа и слева от дороги, — они были видны, пока мир не заволокла серая пелена. Лигисты, отступая, жгли поселения, оставляя за собой засыпанную снегом пустыню.

Риллон отдал приказ: устраиваться среди развалин, отыскать что-нибудь подходящее для ночлега. Приказ исполнен, отряд занял город. Дальше соваться незачем.

— Разве мы не отправимся за бунтовщиками? — недовольным тоном поинтересовался Отфрид. — Если продолжить марш, мы наверняка настигнем лигистов прежде, чем взойдет солнце. Вряд ли они убрались далеко.

Капитан смерил наглеца хмурым взглядом, но Отфрид был лучшим солдатом, потому командир удостоил его ответа:

— Вряд ли, напав на арьергард, мы возьмем большую добычу. Теперь же ясно, что они заранее отправили, что поценнее, в тыл. В брошенных повозках только дрянь и рванье… Лучше обшарить окрестности — мы получим не меньше без боя. Послушай меня, Отфрид, хороший солдат думает прежде всего не о сомнительной драке, а о верной добыче!

— Значит, я плохой солдат, — равнодушно пожал плечами юноша. — Добыча меня мало волнует, мне бы хотелось прирезать хоть сколько-нибудь лигистов.

Но спорить с капитаном он не стал, побрел прочь, расшвыривая сапогами тлеющие угли.

Ночь отряд Риллона провел в руинах под наскоро сооруженными навесами — в ход пошли пологи фургонов и обломки сожженных домов.

К утру подоспели отставшие солдаты, которым капитан велел загружать добычей повозки. По их словам выходило, что главные силы королевской армии идут очень медленно, выдвинув далеко вперед отряды наемников. Если лигисты готовят засаду, наемниками пожертвуют без сожаления. Обычное дело, подобное отношение — часть условий, признаваемых при найме обеими сторонами: солдаты удачи рискуют жизнью в первых рядах, зато могут грабить повозки, брошенные отступающим врагом. Бойцы регулярной армии им завидуют.

Днем наемники обшарили окрестности — ничего и никого, пустыня. Риллон отправил разведку. Дозор прошел в южном направлении не меньше десяти миль — все покрыто снегом, а следов не видно. Девственно-белый нетронутый мягкий снежок — лучший часовой, он без обмана укажет, если его потревожит чья-то нога. Лигисты ушли, не оставив никого и ничего…

Только сутки спустя объявился гонец, доставил приказ графа Мервэ, королевского маршала. Наемникам велено оставаться на месте, следить, не появится ли враг, и докладывать о замеченных передвижениях лигистов. Сообщения слать в Фэ-Давиано, двор по-прежнему находится там. Капитан расспросил посланника, тот пояснил: регулярная армия начала движение на юг, но повалил снег, а потом разведчики доставили известия — отступающие мятежники разоряют местность перед королевской армией, опустошают широкую полосу не только вдоль тракта, но также захватывают окрестности вправо и влево. В таких условиях марш невозможен. Его величество дал приказ возвращаться. Двор перезимует в Фэ-Давиано, а с весной война возобновится…

Отфрид, в числе других слушавший рассказ гвардейца, сплюнул на грязный снег и заявил:

— Жаль. Теряем время.

Риллон не стал отвечать, но было видно, что капитан сердится. Впрочем, и он опасался пререкаться с баронетом. Когда Отфрид попросил позволения отправиться в вольный поиск, все были только рады, и Риллон с облегчением отрядил юнца следить за окрестностями. Что Ридрих будет сопровождать родича, не обсуждалось — это само собой.

Когда они остались наедине, Эрлайл спросил:

— Зачем тебе этот вечный поиск? Могли переждать зиму в тепле.

— Может, поймаем хоть парочку лигистов. Я давно не дрался. Идем, хоть какое-то развлечение…

— А если я не хочу?

— А чего ты хочешь? Сидеть в обгорелых развалинах, разгребать уголь? Трудиться хочешь? Сейчас капитан велит всем работать, обустраивать зимовье. Я скажу, чтобы нам тоже приготовили местечко. Хоть от этой докуки избавимся… Ты, Ридрих, лучше научи меня латыни. Я собираюсь возвратить земли и титулы, мне предстоит общаться с важными господами, латынь окажется полезной.

— Ладно. Quanti quisque amicos facit, tanti fit ab amicis.

— Что это значит?

— «Как кто ценит друзей, так и друзья ценят его». Тебе не мешало бы спросить, чего хочу я.

— Не беспокойся, Ридрих, — баронет глядел холодно, — я позабочусь о тебе как добрый родственник. Если тебе недостает честолюбия, то у меня хватит на двоих. Так как ты сказал? Повтори-ка насчет друзей? Это глупая фраза, но я постараюсь выучить и ее.

Кузены каждый день с утра отправлялись обходить окрестности — безрезультатно. Ни лигистских лазутчиков, ни местных жителей. Зато все чаще попадались волчьи следы — похоже, в окрестностях обосновалась довольно крупная стая. Хищники подбирались все ближе к сожженному городку. Наконец Ридрих и Отфрид встретились со зверями во время очередной вылазки. Несколько тощих волков выступили на опушку и замерли, задрав морды — принюхивались. За кустами мелькали темные силуэты, здесь собралась вся стая. Ридрих замер, стиснув копье. Отфрид же с невозмутимым видом зашагал к зверям. Он даже не прикоснулся к мечу, но волки пришли в замешательство. Человек приближался к стае, серые пятились, поджимая хвосты, один из вожаков заскулил, повернулся… бросился прочь, за ним и остальные. Волки скрылись. Баронет спокойно встал к лесу спиной и усмехнулся:

— Они умные. Умнее людей. Ладно, давай еще по латыни что-нибудь.

— Fur furem cognoscit, lupus lupum.[50]

Зима прошла без тревог, будто и нет никакой войны. Солдаты Риллона восстановили несколько домов и как могли обустроились среди развалин. Им было скучно, бытовые заботы не могли надолго занять привыкших к походам воинов, наемники часто ссорились, ежедневно случались драки. Капитан даже слегка поощрял буянов, хотя, конечно, старался не допускать крайностей. Он считал, что потасовки дают выход неизбежной агрессии и поддерживают боевой дух в отряде. В присутствии Игмора, однако, наемники становились смирными. Не затевали свар, когда баронет оказывался рядом.

Впрочем, Отфрид каждый день, если не было метели, отправлялся бродить по окрестностям, сопровождаемый родичем. Баронет вынашивал некие планы относительно собственного возвышения, для этого выспрашивал у Ридриха расхожие фразы на латыни — считал, что знание поможет войти в высшее общество. Об уроках фехтования он не заикался: после памятной схватки с людьми Энриха юный Игмор считался непревзойденным бойцом… да так оно и было, хотя Ридрих помнил, что прежде родич не отличался ни особой силой, ни великим умением.

Еще баронет стал следить за внешностью — начал тщательно расчесывать длинные рыжие кудри, подобрал из добычи наряд поприличнее. Изменился Игмор и телом, стал крепче, шире в плечах, лицо будто отвердело, утратило юношескую припухлость. И взгляд… Никто не мог выдержать прямого взгляда холодных серых глаз Отфрида, все отворачивались. Ридрих с тревогой отмечал изменения, происходящие с родичем, но не решался ни спросить кузена, что с ним, ни поделиться тревогой с кем-либо. Товарищи по отряду не знали Игмора прежде, а потому не смогли бы понять причин волнения Эрлайла. К тому же юнца все боялись — с каждым днем все больше. Волки в самом деле оказались умнее людей: стая ни разу не возвратилась к городу после встречи с баронетом.

Но день шел за днем, Отфрид сторонился наемников, те отвечали взаимностью… Так миновала зима. Весна в этом году случилась ранняя. Уже в марте стало пригревать солнце, сугробы проседали, истекали звонкими ручейками в лощины и овраги. В лесах, в тени деревьев, снег по-прежнему лежал синеватым рыхлым одеялом, но одеяло истончалось с каждым днем, ветшало, покрывалось прорехами.

Солдаты, глядя на раскисшую дорогу, гадали, когда земля просохнет. Едва тракты станут проходимы для армий, война возобновится. Ждали гонцов из Фэ-Давиано. Но на севере у моря, хотя снег и сошел даже раньше, чем здесь, было влажно. Вряд ли его величество решится оставить комфорт городского отеля и велит выступать по раскисшему тракту.

Так что ждать, судя по всему, предстояло довольно долго. Единственное важное известие, полученное Риллоном, — смерть Энриха. Главарь мятежников, вождь Лиги, скончался, так и не оправившись после ранения, полученного в схватке с вольным отрядом неподалеку от Бендена. Возможно, этим объяснялось бездействие лигистов — вожаки делили власть. И тем скорее бы должны выступить войска роялистов, но нет — король с Мервэ выжидали по-прежнему.

Отфрид как-то в паузе между зубрежкой латыни осведомился, что думает Ридрих о планах его величества. Эрлайл ответил, что королю стоило бы поторопиться ударить по лагерю мятежников, прежде чем они изберут нового предводителя. Баронет рассмеялся и заявил:

— Ты ничего не понимаешь. Капитан тоже вчера орал, что нужно выступать… Нет, торопиться не следует. Лига никогда не обретет нового вождя, с каждым днем раздоры ослабляют мятежников. Не для того они отказались подчиняться королю, чтобы признать над собой другого сеньора.

— Но Энрих…

— Энрих был дураком — невероятным, удивительным глупцом, его не боялись признавать старшим, потому что не считали опасным. И вместе с тем он был достаточно родовит. Другого такого болвана Лига не найдет, хотя никто из них не отличается умом. Эти сеньоры — стадо, которому нужен пастух. Я бы смог. Игмор выше всех. Так было в старину, и так будет. Держись поближе ко мне — и ты, родич, станешь свидетелем возвышения рода Игморов.

— Malum consilium consultori pessimum est.[51]

Улыбка сползла с тонких губ баронета.

— Не говори ерунды, Ридрих. Игмору стоять над человеческим стадом — это не злой умысел, нет. Это было бы правильно… и это будет. Вот увидишь, родич, это будет.

Первые лигисты объявились в округе к началу апреля. Снег сошел, талые воды все еще заполняли овраги и старицы, а дорога пока что оставалась раскисшей полосой грязи. Из-за распутицы Отфрид ограничил маршрут их с Ридрихом вылазок ближайшей округой. Наемники пробирались по возвышенностям, избегая ложбин, превратившихся в болота. Чужие показались на дальнем холме — несколько фигурок в серой одежке, едва различимой среди грязи и прошлогодней листвы. Должно быть, лигисты тоже заметили наемников, но не спешили нападать. Между противниками была заболоченная низина, тем не менее Отфрид двинулся напрямик.

Лигисты, несмотря на численный перевес, предпочли сбежать. Пока родичи, увязая в грязи и проклиная распутицу, пересекли раскисшую ложбинку, холм опустел. Зато Ридрих обнаружил довольно много следов. Лигисты наведывались в эти края частенько, однако держались так осторожно, что ни разу не были замечены — до нынешнего дня. Отфрид рвался в погоню, Ридрих с трудом отговорил кузена. Перепачканные и усталые, они возвратились в лагерь, чтобы доложить капитану о чужаках. Но Риллона не было, он отправился в Фэ-Давиано узнать новости и выпросить провианта — припасы в лагере подошли к концу. Воспользовавшись отсутствием начальства, Отфрид заставил десяток солдат принять участие в охоте на лигистов.

Затемно группа наемников выступила из лагеря и двинулась обходным путем к холмам, где наследили мятежники. Маневр увенчался успехом — солдаты углядели огонек костра. Сам Отфрид, прихватив, как обычно, Ридриха, решил напасть на неприятеля. Остальные должны были перекрыть мятежникам пути отступления, наемников это вполне устраивало: в предстоящей драке большой добычи не предвиделось, и никому не хотелось рисковать зря. Оставив товарищей в кустах, кузены осторожно двинулись в обход, озираясь на рыжие отсветы пламени. Лигисты оказались настолько беспечны, что не выставили стражу, и Отфрид сумел подкрасться чуть ли не к самому костру незамеченным.

Восемь фигур, расположившихся вокруг огня, оставались неподвижными… Вот один, должно быть, что-то услыхал и поднял голову — тут Отфрид перестал таиться и бросился, размахивая мечом, к спящим. Ридрих не ждал, что родич нападет вот так сразу, не подав знака заранее, а потому чуть замешкался. Когда он добежал к биваку лигистов, Отфрид уже зарубил двоих и теперь отбивался от шестерых мятежников, которые еще не вполне пришли в себя, но атаковали довольно бодро. Впрочем, слаженности в их действиях не было, они скорее мешали друг другу. С появлением Ридриха ситуация изменилась. Двое лигистов бросились наутек — возможно, они решили, что вслед за Ридрихом появятся новые противники. Четверо замешкались — похоже, совсем ошалели. Они скакали вокруг костра, бестолково размахивали оружием и, должно быть, жалели, что не сбежали вслед за более расторопными приятелями.

Эрлайл легко отбил несколько ударов и ткнул одного из нападавших в бедро, чтобы тот не мог сбежать. Ридриху хотелось заполучить пленного. Лигист завопил и повалился наземь, едва не угодив в угли. Зато Отфриду хотелось только убивать, он разил насмерть, и вскоре на полянке у наполовину затоптанного костра лежало пять мертвых и умирающих. Шестой лигист, раненный Ридрихом, попытался уползти в кусты, Эрлайл шагнул следом, но Отфрид оказался проворнее — подскочил, пригнувшись, и одним ударом снес солдату голову.

— Зачем? — бросил Ридрих, вытирая клинок драным плащом убитого лигиста. — Я хотел взять его живым… допросить.

— Брось, — возразил баронет, — такие нам не нужны. Погляди, это же голодранцы, что они могут знать?

Ридрих оглядел мертвецов — в самом деле, убитые были наряжены в лохмотья.

— Зато их присутствие здесь говорит о многом, — продолжил Игмор. — Эти крысы всегда следуют впереди и позади движущейся армии. Войско лигистов пришло в движение. Наверное, и король тоже выступил из Фэ-Давиано… Интересно… Представляешь, тысячи людей устремились кто на север, кто на юг, а нам досталось жалкое отребье! — Баронет злобно пнул труп сапогом.

Начало светать, вскоре к затухающему костерку сошлись остальные наемники. Двоих сбежавших лигистов также прикончили — да их и лигистами-то назвать можно было очень условно. Скорее, дезертиры, неудачники… Кто-то посетовал, что капитан не получит пленных и будет недоволен. Но Риллон, возвратившийся через два дня, не стал ругаться по этому поводу — он привез новые распоряжения. Войско роялистов действительно снялось с лагеря, и наемникам было велено двигаться к юго-западу — все верные королю войска предполагалось стянуть к замку Иргес. Начиналось большое наступление…

Покидая развалины, люди Риллона поступили точно так же, как и лигисты осенью, — подожгли жалкие хижины, в которых пережили зиму. Банды дезертиров, когда вознамерятся пограбить оставленный лагерь, не найдут ничего ценного. Капитан повел наемников, держась возвышенностей, чтобы повозки со скарбом не вязли в грязи. Цель марша, замок Иргес, находилась довольно далеко к югу — следовательно, при дворе были убеждены, что войска Лиги отступили, однако Риллон на всякий случай забирал к западу и переходы делал короткие. Западнее должны двигаться основные силы роялистов, там будет безопаснее. Еще одна мера предосторожности — Риллон не велел поднимать знамени с короной. Узкий значок с роялистским символом укрепили на фургоне в середине колонны, ближе к хвосту, да к тому же на коротком флагштоке. Любой встречный, прежде чем напасть, постарается выяснить принадлежность отряда — в лучшем случае, разумеется. В худшем случае нападут, не разбираясь… но худшие случаи — часть работы наемных солдат.

Путь отряда лежал среди сожженных поселков и заброшенных, не распаханных на зиму полей. Сады повсюду были вырублены, а мосты разрушены. Местность выглядела странно безлюдной. Изредка вдалеке появлялись тощие серые дымки — одинокие костры, конечно, жгли не воинские отряды. Скорее всего шайки бродяг, вроде той, что разгромил Отфрид. Эти сами спешили убраться с пути солдат удачи. Только на третий день марша наемникам повстречался конный разъезд с королевскими гербами. Усатый рыцарь, возглавлявший группу кавалеристов, строгим тоном велел Риллону поторопиться — авангард роялистов уже опрокинул сторожевые отряды Лиги, и вскоре главные силы короля соберутся у Иргеса. Если лигисты решатся дать бой, состоится генеральное сражение.

Капитан огрызнулся в ответ, что ведет своих людей с той скоростью, каковую считает подходящей в распутицу, но все же распорядился прибавить шагу. Кроме того, приказал поднять королевское знамя и нести его в голове колонны. В здешнем краю было теплее, дороги в лучшем состоянии, так что в самом деле можно было двигаться быстрее.

Один из ветеранов отряда предложил капитану забраться куда-нибудь в лес подальше от дороги и выждать несколько дней, а уж когда станет ясно, чей верх… Мол, раньше всегда так поступали.

— Старые времена прошли, — отрезал коротышка, топорща усы, — теперь станем героями, и пусть его величество поглядит, как мы деремся. Это раньше я мог выбирать, к кому присоединиться, а теперь капитан Риллон — известный роялист! После того как от моей руки пал герцог Энрих, пути в стан мятежников больше нет. Зато мое имя знают при дворе.

Риллон уже столько раз твердил, что смертельную рану главарю Лиги нанес именно он, что и сам, похоже, поверил в собственную выдумку.

— Ну вот и погодить бы нам, — гнул свое пожилой солдат, — не переть на рожон…

— Нет, клянусь хвостом Вельзевула! И не смей лезть ко мне с этой глупостью! Я твердо решил стать графом где-нибудь на юге и всерьез намереваюсь уменьшить численность тамошней знати! Я, дьявол забери, желаю, чтоб появились выморочные земли — тогда его величеству будет где испоместить верных сподвижников!

Капитан откашлялся и заорал так, чтобы его слышали солдаты в колонне:

— Эй, вы все! Запомните, я собираюсь стать графом! И каждый может рассчитывать на пост при моем дворе либо на собственное поместье! Но чтобы освободилось тепленькое местечко для вас, придется постараться. Слышите, вы, бесовское отродье?! Кто пришибет рыцарька, тот сам станет господином в его земле! Держитесь графа Риллона, парни, бейтесь крепко, и собственный замок вам обеспечен! Граф Риллон вас всегда поддержит!

Солдаты оживились — пусть посулы командира звучали фантастично, зато как приятно вообразить себя в собственном замке, окруженного прислугой… А почему бы нет? Когда, как не в смутные времена, храбрый солдат может разбогатеть?

Наемники свернули круче к югу. По дороге, минуя обремененную повозками колонну, проносились всадники — то поодиночке, то большими отрядами. А впереди, за темной зубчатой полоской леса, поднимались дымы множества костров. Похоже, королевская армия в самом деле готовилась к решающей битве.

Отфрид окликнул родича:

— Что скажешь? Как тебе предложение капитана? Хочешь стать владетельным сеньором, а? — Баронет ухмылялся, но глаза его оставались холодными.

— Comes facundus in via pro vehiculo est,[52] — буркнул Ридрих. — Вот повезло, наш капитан — большой шутник.

— Как, — притворно удивился Игмор, — ты не веришь собственному командиру? Experto credite![53]

— Credo, quia absurdum.[54]

— Нет, Ридрих, нет! Credo quia verum![55] Риллон прав, и у меня будет собственный замок, вот увидишь! — с деланным воодушевлением провозгласил Отфрид. Потом добавил тише, так, чтобы не слышали шагающие рядом солдаты: — Правда, сам он вряд ли получит графский венец.

Риллон остановил отряд за пару миль до лагеря королевской армии. Велел свернуть с дороги и располагаться на ночлег, а сам отправился разыскивать начальство. Возвратился капитан злой: к королю его не допустили, даже Мервэ не пожелал принять наемника. Некий дворянчик, имени которого Риллон не знал, приказал вести отряд в обход лагеря и расположиться между позициями роялистов и войском Лиги.

— Вот еще! — сердито рассказывал капитан. — Стану я гонять людей на ночь глядя туда и сюда по указке какого-то франта!

Риллону подали флягу вина, и капитан сделал богатырский глоток. Шумно выдохнул, смахнул с усов капли и продолжил:

— Я ему сказал, что сам знаю, где стать с отрядом и что делать. Нечего нам мешаться среди этих закованных в железо болванов!

Солдаты, собравшиеся послушать командира, одобрительно зашумели.

— Это верно, — поддакнул один из ветеранов, — мы всегда так поступали! К чему спешить?

Риллон снова отпил из фляги.

— Так вот, переночуем здесь, а завтра поглядим, чем заняться. Если начнется потасовка с Лигой, мы ввяжемся — и покажем бунтовщикам, каков отряд капитана Риллона в деле! А если драки не будет, то нам и в арьергарде местечко сыщется. Так-то!

Он запрокинул голову и вылил остатки вина из фляги в глотку. Красные струи потекли по румяным щекам на грязный воротник. Капитан допил, рыгнул и утерся рукавом. Оглядел собравшихся наемников.

— Ладно, — буркнул, — давайте, что ли, жрать… И глядите мне, шлюхины дети, чтобы в бою меня не опозорили!

Наутро в лагерь прискакал посыльный, совсем юный паж в новеньком камзоле с гербами и принялся истошно вопить, выкликая капитана. Едва солдаты, разбуженные криком, продрали глаза, появился другой кавалерист — с таким же поручением. Кто-то из приближенных Мервэ рассылал гонцов в такой спешке, что двое получили одно и то же задание. С рассветом лигисты большими силами напали на лагерь королевских войск и раздавили передовые части, не успевшие сплотиться для отпора. Хотя потери, понесенные роялистами, были невелики, в их стане началась неразбериха, и теперь маршал пытался навести порядок.

Вчерашняя запальчивость Риллона обернулась теперь мудрой предусмотрительностью — займи наемники позицию, указанную придворным щеголем, это они оказались бы жертвами первого натиска мятежников. Капитан, успевший с вечера основательно набраться, с трудом вылез из фургона, где спал, обнявшись с винным бочонком, и выслушал сбивчивые крики посыльных. Гонцы, перебивая друг друга, торопливо кричали, чтобы капитан вел своих людей в бой. Риллон зевал, чесал волосатую грудь под расстегнутым камзолом, кивал. Потом заявил:

— Мы выступаем. Доложите его величеству, капитан Риллон немедленно выступает, чтобы исполнить долг!

Тот гонец, что постарше, быстро заявил, что при дворе и так никто не сомневается в рвении господина капитана, а он, посланник, лучше останется здесь и проследит, как и что. Молоденький паж, прибывший первым, промямлил, что получил точно такое же напутствие, он тоже остается. Капитан оглядел обоих храбрецов, расхохотался и велел солдатам вооружаться. Обозные фургоны, принадлежащие отряду, сдвинули в круг, при них остался за старшего старик, что вчера советовал не торопиться, и с ним — десять наемников, таких же ветеранов. Остальные выстроились колонной и зашагали по тракту — навстречу им неслись звуки отдаленного сражения, все громче и отчетливей.

Сначала дорога шла сквозь заросли. Весенний лес выглядел пустынным и светлым — пока что листва не закрыла небо, сквозь причудливый узор ветвей косо били солнечные лучи, пели птицы. Птицам не было дела до двуногих, которые собрались убивать себе подобных…

У опушки капитан остановил наемников и велел приготовить пики. Копейщики выступили вперед, и отряд развернулся в боевой порядок. Чуть в стороне лежал лагерь роялистов, а сражение сместилось к югу — королевские войска перешли в контрнаступление и, похоже, уверенно теснили лигистов.

Наемники двинулись мимо лагеря. Шагали они скоро, капитан торопился принять участие в победоносном наступлении. Гонцы, привстав в стременах, осмотрели поле брани, потом переглянулись и в один голос объявили, что пора, пожалуй, им разыскать начальство и доложить, что поручение исполнено. Когда дело идет к триумфу, лучше оказаться на глазах командира. Наемники проводили пажей хохотом.

— Tellum imbelle, sine ictu,[56] — подмигнул кузену Отфрид, ухмыляясь своей новой холодной улыбкой. Он делал успехи, латынь давалась баронету очень легко. Слишком легко.

Вскоре стали попадаться первые убитые, большей частью кавалеристы. Основное побоище происходило правее, здесь же сшиблись конные отряды, высланные обеими сторонами, чтобы предотвратить обход с фланга.

Риллон отдал приказ развернуться вправо. Поле боя представляло собой слегка всхолмленную равнину, поросшую кустарником и небольшими деревцами, склоны бугров теперь усеивали неподвижные тела. Капитан отправил молодых, легких на ногу солдат на ближайшие возвышенности справа и слева — оглядеться, а сам повел отряд в теснину. С левого холма заорал разведчик — приближаются какие-то люди, немного. Пехота. Флагов над ними нет. Отфрид, хищно раздувая ноздри, протиснулся, растолкав копейщиков, вперед — он рвался в бой. Наемники сторонились, опасаясь оказаться поблизости от обрубленного клинка. Баронету не было дела до соратников — он вел себя так, будто один на этом поле.

Капитан прибавил шагу, чтобы снова оказаться впереди, но к Игмору и он не приближался. Несколько человек, бродивших впереди между мертвыми телами, при виде наемников пустились наутек и скрылись в тенистой лощине. Обычные мародеры, быть может даже не принадлежащие ни к тому, ни к другому войску, бродяги и отребье. Люди Риллона шагали дальше, не обращая внимания на двуногих стервятников. Вдруг те с воплями бросились обратно — следом за ними тяжелым галопом скакали всадники.

— Лигисты! К бою! — скомандовал Риллон, разглядев пестрые гербы приближающихся дворян.

Солдаты сомкнули строй и выставили пики. Рыцари, не меняя аллюра, растоптали незадачливых мародеров и понеслись к замершим наемникам. Первый дворянин налетел на стальные жала, опрокинул нескольких солдат, раненый конь поднялся на дыбы. Риллон обрушил на кавалериста длинный меч, скакавшие следом за господином латники пустили коней в проложенную сеньором брешь…

Остальные всадники осадили коней перед щетиной тускло отсвечивающих наконечников. Отфрид, растолкав копейщиков, вырвался из строя с занесенным коротким мечом. Чуть запоздавший Ридрих кинулся следом, а баронет уже двигался среди мечущихся кавалеристов, размахивая клинком. От каждого удара Игмора кто-то падал. Нападавшие еще не успели сообразить, что произошло, — как обычно. А когда сообразили, бросились скопом на Отфрида, Ридрих торопливо подбежал к родичу, увернулся от косо опускающейся палицы, наугад ткнул мечом, промахнулся… Отклонил неуверенный выпад, ухватил левой рукой за древко, рванул… Латник с воем вывалился из седла, меч Ридриха настиг его в падении. Тут Эрлайл краем глаза заметил нового противника, обернулся. Кавалерист, так и не нанеся удара, вдруг упал вместе с пронзительно заржавшей лошадью — Отфрид подрубил ей задние ноги.

Наемники тем временем снова сомкнули ряды и надвинулись, грозя выставленными копьями, на потерявших разгон всадников. Ридрих подбежал к родичу, они — спина к спине — отбивали удары проносящихся латников. Где-то совсем поблизости хрипло ревел Риллон, призывая солдат атаковать…

Конники, не выдержав натиска, повернули лошадей и поскакали в лощину, из которой только что вылетели галопом. Наемники следовали за ними несколько минут, потом остановились, чтобы наскоро обобрать убитых.

Затем отряд снова выстроился колонной и зашагал в обход заросшего кустарником бугра. Миновали возвышенность — и перед ними открылось поле сражения. В отдалении темной громадой высился Иргес, окруженный валами. На равнине перед замком разворачивали ряды многочисленные лигисты под разноцветными знаменами; уступающие числом королевские солдаты храбро атаковали.

— Ага! — взревел Риллон. — Вот они, мерзавцы, предатели! Бунтовщики! Бей Лигу! За мной!

Отфрид, уже с ног до головы покрытый красными брызгами, ухватил Ридриха за рукав, пятная чужой кровью, и сильно рванул, разворачивая вправо.

— Смотри! — закричал баронет. — Смотри на их левый фланг! Ты видишь?

Эрлайл увидел. Под сине-красным знаменем отдавал команды высокий чернобородый вельможа. Граф Оспер, их общий враг. Наемники двигались на соединение с левым флангом роялистов, Ридриха с Отфридом от графа отделяли несколько тысяч человек, убивающих друг друга…

В центре кипела схватка кавалерии — массы тяжеловооруженных всадников колыхались, двигались в такт, будто единый чудовищный организм, будто гигантский зверь, который катается по влажной земле, раздирает себя когтями, рычит и воет… и бьет в барабаны.

С обеих сторон неслись девизы, команды, крики боли и ненависти. Над полем развевались многочисленные знамена всевозможных оттенков — в целом зрелище было весьма внушительное и красивое, если, конечно, глядеть издали. Когда наемники приблизились к левому флангу роялистов, поле боя предстало совсем иным: тысячи ног сбили влажную землю, обильно политую кровью, в вязкую грязь, в топкое болото, где пехотинцы проваливались по лодыжки, а кони — по бабки. Роялистские арбалетчики пятились, расстреливая последние болты, никто не озаботился подвезти им запас. Немногочисленные копейщики то и дело бросались в контратаки, чтобы прикрыть собственных стрелков. Пехота Лиги наседала, стараясь добраться до арбалетчиков, а за спинами пеших маячили конные латники, уже выстраивающиеся для последней атаки. В центре роялисты как будто одолевали… но их правый фланг не мог продвинуться, так как на стенах Иргеса тесно, чуть ли не плечом к плечу, выстроились стрелки и пускали тучи стрел, едва войска короля пытались атаковать.

Отфрид ткнул кузена локтем в бок и выкрикнул:

— Давай убьем Оспера! Ты же этого хочешь? — И сразу, не дожидаясь ответа, побежал к перестраивающимся для атаки лигистам, размахивая кургузым клинком.

Ридрих, бормоча ругательства, бросился догонять, а за ним — остальные наемники. Капитану ничего не осталось, кроме как с бранью припустить следом — он не успел не только отдать приказ, но даже принять решение, а отряд атаковал многократно превосходящего противника…

Довольны были одни лишь роялисты: им наконец-то выпала передышка, и они воспользовались ею, чтобы отступить. Никто не верил, что менее двухсот наемников сумеют хотя бы отогнать лигистов. Зато Отфрида не смущало ничто: ни брань соратников, ни грозный вид врага. Баронет врубился в строй лигистов, и его натиск, как обычно, был стремительным и кровавым. Игмор размахивал мечом вправо и влево, с одинаковой легкостью круша щиты, латы и живую плоть. Должно быть, вид его перекошенного, залитого кровью лица был ужасен — лигисты пятились и пытались достать его сзади или дотянуться издали копьем, благо оружие баронета было коротким. Ридрих вертелся в кольце направленных на него и родича клинков, отбивал, увертывался, изредка успевал сделать ответный выпад… Позади надсадно пыхтели наемники, пробиваясь на выручку. Отфрида не смущали чужие копья, он с показной беспечностью двигался сквозь строй лигистов, с каждым шагом нанося удары. Вправо — влево — вправо — влево… Кровь била фонтанами из рассеченных артерий, вопили раненые и умирающие, лигисты отступали перед баронетом все быстрее, позади хрипло орал Риллон…

Ридрих получил сильный удар по шлему, в глазах потемнело, рыцарь рухнул на колени… Добить его не успели — наемники сомкнули щиты над упавшим товарищем. Ридрих, шатаясь, поднялся и снова упал, дрожащие ноги отказывались держать. Тут капитан заорал вдвое громче прежнего, а наемники разразились победным кличем — лигисты бросились наутек, не вынеся натиска. Бежали и пехота, и кавалерия, так и не вступившая в драку с отрядом Риллона…

— Отличная работа, капитан! — раздался над головой Ридриха знакомый баритон. — Ваш натиск решил дело!

— Как всегда, ваша светлость! — бодро откликнулся кондотьер. — Передайте его величеству: капитан Риллон не подведет!

Темная пелена перед глазами Ридриха начала бледнеть и таять, но видел он пока еще плохо.

— Можете не сомневаться, — холодно прозвучал тот же голос, — я передам королю, как отличились вы и ваши люди. Особенно этот, рыжий.

Только теперь Ридрих вспомнил, кому принадлежит баритон, — это же Мервэ, маршал. Застучали копыта, звук стихал — граф с конвоем удалялся. Кто-то крепко ухватил Ридриха за ворот и рывком поставил на ноги. Эрлайл помотал головой — наконец-то в глазах прояснилось. Перед ним стоял Отфрид, мокрый от пота и от крови лигистов. Длинные рыжие волосы спутались, слиплись влажными прядями.

— Оспер удрал, — весело сообщил баронет. — Жаль, я хотел догнать его и поквитаться.

Ридрих стащил шлем и ощупал внушительную вмятину. Наемники разбрелись, никому не хотелось оставаться рядом с Отфридом. Как обычно.

— Ты в самом деле так ненавидишь графа?

Баронет склонил голову набок и задумчиво поглядел куда-то вдаль:

— Пожалуй, нет. Я хочу ненавидеть, но не… Помнишь, старик сказал: для того чтоб наточить меч, нужно его чувствовать? Мне очень хочется кого-нибудь ненавидеть или чувствовать хоть что-то… а я не могу. — Холодные серые глаза Отфрида затуманились, он потер мокрым рукавом мокрый лоб. Взгляд снова стал стальным. — Я надеялся, что опять смогу испытать ненависть, злобу, презрение… или удовольствие, если доберусь до графа и своими руками… Однако не смог, нет. А Оспер удрал. И меч наточить так и не выходит. In statu quo ante.[57]

Замок Иргес осаждали три дня — довольно вяло. На приступ роялисты не ходили, несколько раз группы арбалетчиков подбирались к укреплениям и обстреливали стены, гарнизон отвечал… При дворе ожидали капитуляции. После битвы банды мятежников разбрелись по стране, Лига фактически перестала существовать.

Маршал Мервэ отправил кавалерию преследовать уходящего противника, отряды конницы один за другим возвращались в лагерь под стенами Иргеса с докладами: лигисты, за которыми они гнались, укрылись в таком-то городе или замке либо рассеялись, разошлись по лесам. Пленные рассказывали — лигисты так и не сумели избрать нового вождя взамен скончавшегося Энриха. Отступив от Иргеса, вожаки утратили связь друг с другом, сеньоры засели в родовых владениях, а наемные солдаты Лиги, оголодавшие за зиму, не видят больше военачальника, способного оплатить их службу. Исходя из этого, король с Мервэ ждали, что гарнизон Иргеса капитулирует, ибо рассчитывать на помощь осажденным не приходится…

В самом деле, на третий день господин Иргес отправил парламентеров, чтобы выяснить, на каких условиях он может сдаться его величеству. Ответ короля был мягким и милостивым — при дворе, по-видимому, хотели привлечь колеблющихся и тех, кто не числился в закоренелых мятежниках, на свою сторону. Всем им будет явлен пример: сдайтесь, как владетель Иргеса, и получите прощение. Об этом наемники знали со слов Риллона. Еще коротышка рассказывал, что Мервэ осуждает добрую политику короля, он предпочел бы жестокими казнями запугать лигистов, а не добиваться их расположения…

Капитан снова был в фаворе, его ежедневно принимали при дворе, приглашали на военный совет, увеличили выплаты на содержание солдат (предполагалось, что численность отряда возрастет) — в конце концов, именно отчаянная атака наемников на левом фланге решила исход иргесского побоища. Риллон теперь вовсю хвастался, что он, верный слуга короля и отважный военачальник, сам повел отряд в наступление, хотя все произошло иначе — атаковали наемники вопреки приказам капитана, и в бой их увлек Отфрид… Разумеется, теперь об этом не вспоминали, а Риллон был героем и с удовольствием хвалился. Правда, Игмора он старательно избегал.

Баронет теперь оставался совершенно равнодушен к похвальбе капитана. Юноша сторонился всех и снова принялся точить обломанный клинок. По-прежнему безуспешно. Ридрих несколько раз заговаривал с родичем, надеялся раздуть ту искорку человечности, что мелькнула в глазах Отфрида, когда тот говорил о мести Осперу. Однако баронет оставался таким же неподатливым и неизменным, как его меч. Глядел холодно, отвечал односложно. Он стал еще более замкнутым, чем до сражения.

Тем временем Иргес капитулировал, в замок вступил королевский гарнизон, а самого сеньора пригласили сопровождать его величество в походе на столицу. Присутствие при дворе вовсе не напоминало положение заложника — скорее, господину Иргесу была оказана милость. Его величество был подчеркнуто благожелателен с «гостем», всячески демонстрировал приязнь… Вскоре роялисты оставили лагерь под стенами замка и двинулись на юг — неторопливо, рассылая вправо и влево отряды, которым поручалось занять города и укрепления. Часто двор делал остановки, король давал пиры, принимал знаки покорности от местных дворян знати. Если провинциальные сеньорчики сами выдавали известных зачинщиков бунта — их наказывали, бросали в темницы, лишали титулов и земель. Казнили лишь нескольких знаменитых лигистов, запятнавших себя громкими преступлениями. Впрочем, таковых было немного. Раскаявшихся принимали милостиво, отпускали с прощением и напутствием рассказывать всем о королевской доброте и привлекать ко двору сомневающихся. Прием срабатывал — новые и новые господа являлись к его величеству изъявить покорность. It fama per urbes viresque acquirit eundo.[58]

Риллон по-прежнему ошивался при дворе, много пил во время застолий, без смущения хвастался подвигами (которые от пира к пиру становились все невероятнее). Время от времени капитан напоминал, что надеется на великую награду, сравнимую с его великими же заслугами.

Ридрих с тревогой поглядывал на кузена — как тот воспримет наглого выскочку? Отфрид лишь холодно улыбался да без устали терзал кургузый меч. Баронет извел бесчисленное количество точильных камней. Будь на его месте другой — наемники посмеялись бы, но рыжий юнец внушал сослуживцам такой ужас, что они сами разыскивали новые и новые оселки, где только удавалось, и вручали баронету. Не сами вручали — передавали через Ридриха. Лишь бы рыжий сидел над своей старой железякой и никого не трогал… Солдаты считали, что парень — кровожадный убийца и, поскольку отряду не приходится участвовать в схватках, может напасть на кого-то из своих. Возможно, их опасения не были совсем уж лишены основания…

А сражений и в самом деле не происходило на протяжении нескольких недель — провинции возвращались под власть короля большей частью мирно. Иногда вспыхивали стычки, в основном дрались кавалеристы авангарда. До серьезных боев дело не доходило — лигисты, те, что не желали раскаяться и принять прощение, предпочитали бегство.

Наконец войско достигло родных краев Отфрида и Ридриха. Впереди лежал Мерген. Стало известно — Оспер не желает покориться королю, он готовится защищаться. Как только Риллон принес эту весть, Отфрид оживился.

Когда передовые колонны королевской армии добрались к Мергену, город был готов к обороне. Под знамена Оспера сошлись множество лигистов — закоренелые мятежники и разбойники, запятнавшие себя преступлениями. В смутные времена таких всегда находится немало — они сотворили несчетное число беззаконий, пользуясь царящим в стране хаосом. А теперь, когда возвращались королевская власть и королевское правосудие, этим злодеям терять было нечего, и они собрались дать решительный бой роялистам. Граф, которому тоже не приходилось надеяться на пощаду, привлек на службу наемников, сражавшихся в прошлом году на стороне Лиги, и платил щедро. Теперь, когда предстояло драться за собственную жизнь, Оспер не экономил.

Кое-какие шансы у бунтовщиков в самом деле имелись: город был неплохо укреплен и в изобилии снабжен всем необходимым. Если удастся отстоять Мерген до зимы, то с холодами осада, вероятно, будет снята, тем временем на юге мятежники соберутся с силами, да и воспрянут духом, а граф Оспер станет признанным главой Лиги. Это значит — в будущем году новая кампания, новая кровь…

Понимали это и при дворе, потому к Мергену стягивались все верные его величеству войска. Бои начались еще на дальних подступах к городу — Оспер высылал против идущих с разных сторон роялистских отрядов дворянскую кавалерию. Для обороны стен всадники не так уж полезны, зато графу было выгодно как можно дольше оттягивать начало осады, потому конница Лиги действовала активно. Колонна, в которую входил отряд Риллона, двигалась к городу очень медленно, солдаты проходили в день не более десяти миль, поскольку каждые два-три часа вынуждены были отражать налет кавалерии.

Наконец к началу июля роялисты вышли к Мергену. Атаки конницы прекратились еще накануне, лигисты отступили. Теперь предстояло брать город. Наемники с тревогой разглядывали длинные серые стены и приземистые пузатые башни. Те, кто поопытнее, объясняли молодым товарищам, что для них штурм — особенно опасное дело, во время приступов пехота всегда несет большие потери, но и добыча может оказаться знатной. Отряду Риллона указали место против одной из башен и велели укрепиться на случай вылазки горожан. Наемники, разумеется, считали себя бывалыми вояками и презирали бюргеров, а потому никаких мер предосторожности принимать не стали.

Ночью солдаты Оспера, не зажигая факелов, одновременно открыли все ворота и тихо выступили из города. Кроме того, горожане сбросили со стен веревочные лестницы, спустились в ров и тихонько двинулись к позициям роялистов. Согласно плану графа, напасть планировалось одновременно по всему периметру. Замысел был хорош — люди короля, утомленные маршем, спали крепко. К тому же они еще не успели возвести собственные укрепления, так что в действиях мятежников имелся немалый резон.

К счастью для наемников, на преодоление стен и рва осажденным потребовалось довольно много времени — кавалеристы Лиги, первыми вышедшие из ворот, напали на роялистов гораздо раньше. Шум битвы, завязавшейся у ворот, разбудил солдат Риллона — и тут на них из темноты с воплями бросились мергенцы. Горожане были полны отваги, они твердо намеревались храбро защищать родной город, но как солдаты сильно уступали наемникам. Атаку бойцы Риллона отразили без особого труда и почти сразу обратили неприятеля в бегство. Преследовать убегающих запретил капитан — когда началась схватка, на городских стенах вспыхнули факелы, освещая выстроившихся за бруствером лучников. В лагере роялистов пылали палатки и фургоны, ночь сразу осветилась многочисленными огнями — стрелкам цели видны, как на ладони, приближаться к городским укреплениям сейчас было бы самоубийством. Когда к месту побоища подоспела королевская кавалерия, которую Мервэ благоразумно расположил во второй линии, нападение из города удалось отразить. Лигисты отступили, осаждающие разожгли костры перед своими позициями, а сами выстроились в полной готовности за цепочкой огней в темноте. Повторного нападения не последовало.

На следующий день мергенцы отдыхали после ночной вылазки, а роялисты начали возводить палисады и копать неглубокие рвы перед своими позициями. Началась правильная осада…

На четвертый день под стены Мергена прибыл король. Для его величества разбили огромный шатер алого цвета — настоящий дворец из яркой ткани. Ставку обнесли валом и частоколом, так что образовался лагерь в лагере — и довольно обширный. Разумеется, охраняли резиденцию монарха лучшие воины. Каждый вечер в шатре давали пир, а каждое утро его величество объезжал позиции. Граф Мервэ и другие военачальники показывали королю осадные сооружения, объясняли предназначение того или иного устройства.

Роялисты постепенно окружали осажденный город кольцом валов и палисадов. По мере того как к войску присоединялись новые отряды, позиции осаждающих расползались вдоль стен Мергена, вот-вот фланги должны были замкнуться и опоясать осажденных сплошным кольцом. Лигисты тоже не сидели сложа руки. Время от времени они устраивали вылазки, атаковали солдат, ведущих осадные работы, — и поспешно отступали, едва на помощь саперам приходила тяжелая кавалерия из лагеря. Такие налеты не могли удержать осаждающих, валы вокруг Мергена росли, а дощатые укрытия стрелков подбирались к стенам. Наконец расстояние между первой линией осады и городскими укреплениями сократилось до такой степени, что арбалетчики короля смогли начать обстрел бруствера крепости. Осажденные отвечали, но довольно вяло. Действия арбалетчиков не слишком волновали жителей Мергена, куда больше их пугали осадные машины.

Справа и слева от главной ставки возводились штурмовые башни — тяжелые, неуклюжие сооружения на массивных колесах. Первый этаж был оснащен тараном, второй и третий имели узкие бойницы в обращенном к городу фасе, они предназначались для стрелков. Верхнюю площадку также должны были занимать стрелки. Помимо этого, третий этаж, согласно расчетам королевских инженеров, приходился вровень с зубцами городской стены, а потому был снабжен своего рода воротами и подвесными мостками. Ветераны, разглядывая строящиеся громадины, утверждали, что башни не смогут приблизиться к стенам настолько, чтобы пустить в ход таран и мостки — помешают окружающие Мерген рвы. Следовательно, сперва придется сравнять дорогу, по которой пойдут башни, а это непростое дело.

Самые наблюдательные обратили внимание на валы вокруг ставки его величества. Их непрерывно поднимали, досыпая свежую землю. Значит, где-то неподалеку от роскошного алого шатра постоянно роют ямы, причем грунт вынимают в большом количестве. Что там происходит? Те из наемников, кто помоложе, пытались разведать, что творится поблизости от королевской резиденции. Omne magnifico est![59] Но королевские гвардейцы тщательно охраняли подступы к своему лагерю и прогоняли любопытных.

Между тем день шел за днем, наемников не заставляли даже укреплять лагерь, более того — им несколько раз велели сменить позиции, так что в конце концов отряд Риллона расположился перед алым королевским шатром. От стен Мергена их отделяли позиции арбалетчиков, ежедневно уходивших на помосты, чтобы вести перестрелку с осажденными.

Ветераны отряда ворчали — мол, если то, что происходит позади, под охраной гвардейцев, позволит разрушить стену, значит, им, наемникам, выпадет идти на приступ первыми, потому их лагерь и передвинули сюда… Если так, рассудил Ридрих, то скоро начнется штурм, решающий момент близок. Он поделился подозрениями с Отфридом, но тот лишь пожал плечами. Баронет говорил все меньше и меньше, стал даже более замкнутым, чем прежде. То, что овладело Игмором, укоренялось все глубже. Reformatio in pejus.[60]

Осада тянулась и тянулась. Лигисты изредка предпринимали вылазки — все реже и реже, да и все менее успешно, поскольку солдаты короля, замкнув кольцо вокруг города, укрепили позиции по всему периметру. Штурмовые башни так и не были достроены, сооружающие их рабочие каждый день вяло копошились вокруг ажурных каркасов — без особого результата. Несколько кавалерийских отрядов Лиги кружили по лесам около лагеря, изредка осмеливались нападать, но едва наткнувшись на сопротивление, сразу обращались в бегство. Сеньоры, не успевшие присоединиться к Осперу в городе до того, как замкнулось кольцо осады, теперь боялись атаковать огромный лагерь королевских войск, но и отступить также не решались. В Мергене решалась и их судьба.

Граф Мервэ направил против этих лигистов несколько отрядов кавалерии, время от времени роялисты встречались в окрестностях города с мятежниками, происходили стычки… Из провинций долетали противоречивые известия, сеньоры то признавали королевскую власть, то слали уклончивые обращения. Все ждали, чем завершится осада. Если победит король, то после поражения Оспера у Лиги не останется надежд. Если граф удержится в Мергене до зимы, сеньоры задумаются, к кому следует присоединиться в будущем году. Простых солдат это не слишком беспокоило, они неторопливо возводили укрепления вокруг города и радовались, что их не гонят на приступ.

Словом, через несколько месяцев осаждающие обжились, обустроились. Они ничего не ждали, ни к чему не готовились — просто проводили лето в праздном безделье. Арбалетчики ежедневно возобновляли обстрел городской стены, горожане теперь отвечали совсем редко — всем было ясно, что сами по себе стрелки города не возьмут. Поначалу мергенцам, особенно молодежи, должно быть, показалось интересным участвовать в настоящей войне, вести перестрелку, но королевские арбалетчики стреляли достаточно метко, чтобы охладить пыл горожан.

Однажды Риллон возвратился с очередного «совещания» в красном шатре пьяным даже более обычного и громко объявил, чтобы солдаты готовились — завтра на приступ.

— Атаковать храбро! — разглагольствовал охмелевший капитан. — Его величество самолично станет любоваться сражением! Так что глядите мне, не трусить!

Молодой солдат робко напомнил, что штурмовые башни вовсе не готовы.

— К дьяволу башни! — рявкнул Риллон. — Завтра поутру стены перед нами рухнут, и останется только войти в городок и забрать все, что найдется ценного! Ясно? На совете объявили: Мерген нам отдается на три дня. За три дня мы там…

Капитан махнул рукой и побрел, расталкивая столпившихся солдат, к своему шатру. По пути он бормотал, что ему непременно нужно выспаться и что Мерген — неплохой городок, но он, Риллон, не желает быть здесь графом, потому что завтра всё разграбят, вот он сам первым и станет грабить, то есть взимать контрибуцию, то есть военную добычу… то есть… ну, это… в общем… Капитан удалился в кусты за палатку, оттуда послышалось мощное журчание.

Наемники проводили командира недовольными взглядами — их любопытство не было удовлетворено… но делать нечего, и они тоже отправились по палаткам. Расходясь, прикидывали так и этак, что случится завтра. Ридрих, тоже ходивший послушать капитана, возвратился в шалаш, который делил с родичем. Отфрид, равнодушный ко всему, сидел у входа перед костерком и меланхолично скрипел оселком.

— Что говорит капитан? — осведомился баронет, когда Ридрих полез мимо него в шалаш. — Завтра берем Мерген?

— Да.

— Хорошо. Если повезет, мы поймаем Оспера. Интересно, ненавижу ли я его? Завтра проверим. — Отфрид подкинул хвороста в огонь, поднял оселок и задумчиво уставился на камень, поворачивая его перед глазами, подставляя сточенные грани оранжевым отблескам.

Ридрих не решился уточнить, каким способом станет кузен проверять свои чувства к вождю Лиги. Он давно не понимал Отфрида… да и не хотел понимать.

Наутро у королевского шатра затрубили горнисты, началась суматоха. Шум разбудил наемников, они принялись неторопливо снаряжаться к бою.

— Сегодня мы узнаем, что изобрели придворные мудрецы, — буркнул Ридрих, натягивая доспехи. В этот раз он предпочел кольчуге проклепанную куртку толстой кожи, усиленную стальными пластинами на плечах и груди. Придется преодолевать ров, карабкаться по стенам, драться в тесноте мергенских улочек… Легкое снаряжение предпочтительнее.

— Quidquid latet apparebit,[61] — отозвался Отфрид.

Баронет, обычно предпочитавший драться без доспехов, нынче, против собственного обыкновения, снарядился как на турнир. Напялил пластинчатые латы, шлем с высоким плюмажем. Перехватив недоуменный взгляд родича, Игмор пояснил:

— Сегодня хочу выглядеть поприличней. Надеюсь, его величество станет наблюдать за штурмом и отметит мое усердие.

— Собираешься просить аудиенции? Назвать себя?

— Да, уже пора. Довольно мы, родич, барахтаемся в этой грязи, пора вернуть достойное нас положение. Игмор выше всех.

Тут из палатки выбрался Риллон — опухший, красный, сердитый. И сразу же стал орать на солдат, браня за то, что копаются:

— Его величество король глядит на вас! Олухи! Лодыри! Бездельники, дьявол вас разорви! Позорите меня перед всем двором! А ну живей, шевелись! Хватайте свои железки, лентяи, шлюхино отродье, дармоеды! Живей, живей! Сегодня штурм!

Особого впечатления крики капитана не произвели. Наемники спокойно продолжали готовиться к бою. Несколько ветеранов подошли к командиру. Тот, выдав обычную утреннюю порцию ругани, уже унялся и недовольно сопел, потирая опухшие веки.

— А что задумали шишки? Как будем брать город? — поинтересовался старый солдат. — Башни как стояли, так и стоят недостроенные, рвы не засыпаны. Я думал, сперва дорогу сравняют, и…

— Увидишь, — буркнул капитан. — А думать тебе не положено. Твое дело — сражаться.

— Это да, это правильно, — согласился пожилой вояка. — Но в город-то как мы войдем?

— Говорю, увидишь. — Риллон сплюнул.

— Да может, ты сам не знаешь? — Другой старик решил применить хитрость.

— Я-то знаю. Меня его величество на военных советах всегда первым спрашивает. Без меня… — капитан рыгнул, — без меня ничего не решают.

— Ну так скажи, все равно сейчас уже…

Риллон оглядел наемников, собирающихся вокруг него, чтобы послушать. Солдаты уже вооружились, надели доспехи и были готовы выступать.

— Ладно. Расскажу. Все эти башни, тараны и прочая суета — это для них, — капитан кивнул в сторону города, — чтобы не беспокоились и не ждали приступа. Они видят, что башни пока не достроены, и спят себе спокойно. На самом деле наши умники придумали подкоп. И меня, конечно, спросили, да. Я так и сказал королю: да, верно, подкоп — самое правильное. Рыть пришлось долго, потому что ниже рва, а под рвом своды шурфа укреплять…

— Неужто от самого нашего лагеря до стен прокопались? — удивился молоденький наемник.

— Labor omnia vincit improbus,[62] — наставительно заметил Отфрид.

Солдат покосился на баронета и на всякий случай отодвинулся подальше. Игмор проводил его улыбкой.

— В общем, — продолжал капитан, — подкопали под фундамент, подставили бревна. Сегодня бревна выдернут, стена обвалится… А после — наша работа. Мы пойдем на приступ, арбалетчики прикроют… Ну, чего такие кислые? Гляди веселей! Король отдает нам город на три дня! Время милостей прошло! Кто хотел покориться по доброй воле, тот уже успел это сделать — так говорят при дворе. А кто до сего дня упорствует в мятеже — те пусть пощады не ждут. Поняли? Три дня город наш! Все добро бунтовщиков станет нашим!

Тут показались конюхи с огромными тяжеловозами в поводу. Могучие кони грузно ступали, покачивая массивными головами, аккуратно расчесанные гривы тряслись в такт поступи гигантов. Лошадей завели в ограду, окружавшую ставку его величества, — оказывается, именно там начинался подземный ход. Наемники проводили процессию заинтересованными взглядами, затем капитан скомандовал построение. Ридриху было бы любопытно поглядеть, как дюжину ломовиков опутают сбруей, как впрягут в тянущиеся из-под земли толстенные канаты… но, разумеется, наемных солдат к алому шатру не подпустят. Капитан повел их в противоположном направлении.

Отряд расположился в тени позади помоста, на котором выстроились арбалетчики. Те пока бездействовали — должно быть, не хотели до срока привлекать внимание осажденных.

Потянулось ожидание. Над головами наемников по помосту расхаживали арбалетчики, с грохотом передвигали тяжелые щиты, негромко переговаривались. Солдаты Риллона присели, прислонившись к сырым холодным доскам, несколько человек принялись бродить, переступая через вытянутые ноги товарищей, — им было невмоготу оставаться на месте от волнения.

Ридрих наблюдал за капитаном. Тот не сводил глаз с алого шатра, чего-то ждал.

— Albo dies notanda lapilo,[63] — пробурчал Отфрид, вертя в пальцах оселок.

Снова взревели трубы, капитан встрепенулся. Из-за валов, окружающих алый шатер, показались знаменосцы с королевскими штандартами, за ними кавалеристы в начищенных латах… наконец и его величество, сопровождаемый графом Мервэ. Маршал — в доспехах вороненой стали, в темном плаще и с пышным черным плюмажем на шлеме. Конь под графом также был вороной масти. Темная фигура Мервэ оттеняла светлый силуэт короля, нарядившегося в посеребренные латы и восседающего на белом жеребце. Монарх поджимал губы, недовольно хмурился, поминутно прикладывал ладонь ко лбу, будто у него болит голова. Маршал, напротив, выглядел подтянутым и сосредоточенным. Трубы смолкли. Взгляды наемников, арбалетчиков, кавалеристов и знаменосцев скрестились на его величестве.

Король огляделся, вытащил кружевной платок, промокнул губы… поднял руку и легонько взмахнул — белая ткань развернулась, платок затрепетал в налетевшем ветерке. Мервэ обернулся и кивнул. Позади, за валами, послышались щелчки кнутов, заржали тяжеловозы, натягивая толстенные канаты. Канаты, уходящие под землю, в разверстый зев подземной галереи, натянулись, задрожали, звеня, будто струны чудовищной арфы. Понукаемые ломовики тяжко переставляли ноги, широкие копыта упирались в землю, оставляя глубокие отпечатки, выворачивая пласты дерна. Снова затрубили горнисты…

На стенах Мергена началась суета: горожане заметили движение в лагере роялистов, они видели короля, окруженного свитой, но, что именно происходит, пока не понимали. Арбалетчики, не получая команды, пустили несколько болтов, однако мергенцам было не до стрелков — стена начала дрожать и шевелиться под их ногами. Послышались глухие удары — это упряжки тяжеловозов выдернули бревна, подпиравшие фундамент городских укреплений. По стене поползли быстро расширяющиеся трещины, основание ее начало разваливаться и проседать, защитники заметались за бруствером, но убраться с опасного участка они не успели — кладка развалилась и обрушилась огромными кусками в ров, земля расступилась, открывая вырытую королевскими саперами галерею, тучами поднялась пыль… Зубцы гребня стены, толстенные фрагменты основания, кувыркающиеся в воздухе фигурки защитников, куски кладки — все утонуло в серой пелене…

Роялисты разразились торжествующими воплями, заглушив и грохот падающих камней, и рев труб.

Риллон, выхватив меч из ножен, первым выбежал из-за деревянного щита, за которым укрывались наемники, и вперевалку потрусил ко рву, к обвалившейся стене, в клубящийся желтовато-серый сумрак. Солдаты толпой устремились за ним — на приступ.

Наемники бегом преодолели расстояние, отделявшее позиции арбалетчиков от разрушенной стены Мергена, скатились в ров, стали карабкаться по кускам кладки, по развороченным земляным скатам. Вслед за ними из роялистского лагеря уже торопились новые и новые отряды пехоты. Ближайшие ворота распахнулись, из города по двое в ряд, сверкая доспехами, потекла кавалерия Оспера — всадники тут же разворачивались и бросались наперерез живому потоку, стремящемуся к бреши в городских укреплениях. Доскакать лигисты не успели — их встретила конница роялистов, у ворот завязалась ожесточенная схватка, мятежники дрались отчаянно, они знали, что сражаются за свою жизнь и изо всех сил стремились прорубить дорогу к пролому, растоптать королевскую пехоту, не допустить в город…

Ридрих этого видеть не мог, он поспешно карабкался по здоровенным глыбам — к пролому, чтобы успеть занять его прежде, чем городские опомнятся и выстроятся для отпора. Где-то позади хрипло бранился Риллон, коротконогий толстяк отстал на крутом склоне, загроможденном бесформенными обломками.

Над головой с шорохом неслись арбалетные болты — королевские стрелки били поверх голов атакующих наемников. Ридрих задрал голову и увидел в оседающей пыли между иззубренными краями пролома силуэты вооруженных мергенцев. Наемники не успели, теперь придется прорубать дорогу в плотном строю горожан. Первые атакующие уже выбрались наверх, арбалетчики прекратили обстрел, послышались вопли, звон оружия. Лигисты выстроились в проломе плотными рядами, выставив пики. Командовал ими здоровенный рыцарь в зеленых доспехах.

Первых наемников мергенцы спихнули копьями обратно в ров, солдаты удачи безуспешно пытались закрепиться у стены. Ридрих сменил направление и стал карабкаться правее. Вылез, встал у края рва и двинулся, прижимаясь к стене, туда, где из-за развороченной кладки высовывались длинные пики лигистов. Поблизости взревел капитан — он наконец-то выбрался из рва, тут же получил крепкий тычок в нагрудник и покатился вниз, осыпая проклятиями горожан, их копья, графа Оспера и весь белый свет заодно.

Эрлайл несколько минут наблюдал за движением пики ближнего лигиста, примеряясь к темпу. Потом улучил момент, ухватил древко и рванул что было сил. Хрустнули суставы, но копейщик не удержался и не сообразил выпустить оружие — потерял равновесие и свалился в ров, на клинки карабкающихся наемников. Ридрих метнулся в пролом, срубил наконечник с копья следующего лигиста, отпихнул еще одного, пытавшегося занять место сброшенного в ров… присел, пропуская вражеский меч над головой, прыгнул, нанося удар, отпихнул ополченца локтем, снова рубанул, отвоевывая с каждым движением полшага ровного пространства надо рвом. Этого оказалось достаточно — наемники хлынули за Ридрихом, отбивая и раздавая удары, передние падали, по их телам напирали все новые и новые, а внизу, во рву, уже столпились несколько сотен человек — ревущих, потрясающих оружием, рвущихся в город…

Словно бурлящий поток, пробивший запруду на одном крошечном участке и раздирающий брешь все шире и шире, солдаты Риллона ломились в город. Капитан снова выбрался из рва, протолкался в передний ряд и заработал мечом. Лигисты сперва попятились, ошеломленные натиском, потом снова сплотили ряды, перегородив узкие улочки. Возглавлявший их верзила в зеленом разил палицей с чудовищной силой; после того как он смел нескольких наемников, к нему боялись приближаться. Зеленый рыцарь, призывая соратников, двинулся на роялистов, они снова попятились…

Риллон, размахивая оружием, устремился к великану, нанес удар — зеленый парировал палицей с такой силой, что капитан не удержался на ногах, отлетел, свалив еще двоих солдат. Тут в первом ряду рядом с Эрлайлом возник кузен. Против обыкновения сегодня Игмор не спешил в рукопашную.

— Отфрид, узнаёшь? — Ридрих указал на зеленого рыцаря. — Это ведь он прикончил твоего старика. Перед мостом, помнишь?

Баронет обернулся, поглядел на родича, и Ридриху почудилось, что прорези глухого шлема, увенчанного высоким белым плюмажем, тлеют изнутри красным.

— Albo dies notanda lapilo, — снова произнес баронет, его голос, хрипло прозвучавший из-под забрала, показался Ридриху чужим и незнакомым.

Отфрид оттолкнул молодого солдата, тот, загремев доспехами, ткнулся в плечо товарища. Наемники торопливо попятились, раздались в стороны, чтобы дать дорогу Игмору. Баронет оказался перед зеленым, тот взмахнул палицей и обрушил оружие на шлем противника. Казалось, баронет не пошевелился, но палица просвистела, едва задев белый плюмаж, Отфрид шагнул навстречу мергенскому рыцарю, сокращая расстояние, и взмахнул коротким клинком. Удар пришелся в грудь, зеленый пошатнулся и невольно сделал шаг назад, сохраняя равновесие. Толпа горожан отпрянула вместе с ним, наемники подались вперед. Под началом зеленого были большей частью бюргеры из городского ополчения, как солдаты они не могли тягаться с наемниками Риллона. Этим воякам еще кое-как удавалось удерживать край рва да прикрывать спину верзиле-рыцарю… Теперь они с тревогой следили за ходом поединка, опасаясь потерять лучшего бойца.

А зеленый рыцарь пятился, его удары никак не могли достать странного противника. Отфрид наступал, с каждым выпадом отвоевывая шаг, великан шатался под ударами тщедушного баронета. Наконец Игмор сумел дотянуться и нанести сильный удар по шлему зеленого, тот подставил палицу, кургузый клинок разрубил окованное древко и врезался в забрало зеленого шлема. Венчавший оружие верзилы стальной шар, вращаясь, описал дугу и рухнул в толпе ополченцев, завизжал мергенец, в которого угодил нелепый снаряд…

Риллон, потрясая мечом, выкрикивая угрозы и проклятия, ринулся на лигистов, наемники устремились за ним, обтекая справа и слева огромную фигуру в зеленых латах, медленно клонящуюся и заваливающуюся навзничь… Замелькали клинки, горожане оказались более не в силах сдерживать отчаянный натиск. Те, что были потрусливее и теперь оказались в задних рядах, бросились наутек, ополченцы посмелее еще пытались отбиться, сдержать напор осаждающих на узких улочках, но все было бесполезно — их сбежавшие товарищи показались снова, они кричали, что роялисты входят в Мерген…

Кавалерия Оспера потерпела поражение, самого графа никто не видел, в суматохе ворота не успели запереть — конница короля ворвалась в город на плечах бегущих лигистов.

Когда Риллон увлек наемников в атаку, Отфрид не последовал за всеми. Он выдернул из толпы двоих молоденьких солдат, указал на поверженного великана в зеленом и велел:

— Поднимите этого молодца! Поглядите, что с ним.

Солдаты, не решаясь ослушаться, торопливо стащили покореженный шлем — лигист был жив, но без сознания. Богатырь оказался совсем молодым парнем. Правильные черты лица; черные кудри, мокрые от пота, облепили высокий лоб. Силач, красавец, непобедимый воин… Должно быть, зеленый рыцарь до сегодняшнего дня чувствовал себя любимцем судьбы — Fortunae filius est![64] Но сегодня удача отвернулась от него.

— Accidit in puncto quod non speratur in anno…[65] — задумчиво пробормотал баронет и надолго замолчал, разглядывая пленника.

Молодые наемники тоскливо глядели на странного сослуживца. Им хотелось бежать в город, где уже начинался трехдневный грабеж, но ослушаться Отфрида солдаты не смели.

— Вот что, — сказал наконец Игмор, — свяжите этого молодчика и тащите следом за мной. Ридрих, идем!

Эрлайл покорно побрел за кузеном. Сколько раз он задавался вопросом: зачем слушается младшего родича? Почему? Ридрих не испытывал перед Отфридом того суеверного ужаса, что баронет внушал солдатам Риллонова отряда, но… но повиновался, как все. С другой стороны, Эрлайла вовсе не влекла мысль о грабеже, и он ощущал нечто вроде любопытства: чем займется баронет? Зачем ему зеленый? Подлинным любопытством это не было — Ридрих понимал, что станет свидетелем чего-то страшного, отталкивающего… и все-таки желал присутствовать при расправе. Странное, темное влечение — нечто такое, что напомнило выражение глаз танцующей богини, которую Ридрих видел на римской мозаике. В замке Игмор.

Мерген не умирал. Город рушился, истекал кровью, корчился от боли, но не умирал. Отфрид Игмор вышагивал по улицам, вертел головой вправо и влево, чтобы лучше разглядеть сквозь узкие прорези шлема, как мечутся перепуганные горожане, озабоченно снуют солдаты, врываются в дома… То и дело со звоном и хрустом разлетались окна, сыпались осколки. Визжали женщины, хрипло ругались роялисты, причитания бюргеров прерывались глухими ударами. Бежать было некуда, во все ворота вступали люди короля. Штурм завершился, последние очаги сопротивления подавлены, теперь в Мерген вошли те, кто в бою всегда оказывается последним, позади боевых частей, — холопы, обозная прислуга, маркитанты, разбойники и подонки всех мастей, лишь притворяющиеся наемными солдатами.

Последних за месяцы осады скопилось у Мергена немало; будто падальщики к умирающему животному, они стянулись к осажденной крепости. Их не прогоняли, шайки подобного сброда — непременные спутники любой победоносной армии. Иногда такие даже бывают полезны, им поручают всевозможные делишки, которыми замарать себя негоже честному солдату. Теперь эта шваль, не принимавшая участия в приступе, рвалась в город заняться грабежом. Нечасто выпадает случай убивать, насиловать и грабить на законном основании.

Игмор продвигался по одной из радиальных улиц — от окраины к центру. Следом двое новобранцев волокли зеленого рыцаря. Тот начал приходить в себя, но без поддержки конвоиров, наверное, не смог бы идти. Воин с трудом переставлял ноги, никак не попадая в такт с наемниками. На голове его была неглубокая рана, и по кудрявым черным волосам стекала кровь. Последним шел Ридрих, ему картины насилия не доставляли никакого удовольствия.

Если неосторожный горожанин оказывался поблизости от баронета, Отфрид, не оборачиваясь, бил мечом — путь Игмора отмечали изуродованные тела; Ридрих ограничивался тем, что раздавал мергенцам пинки.

У дома с зеленым щитом над дверью баронет остановился. Белая башня в одном углу и белые же полосы в другом — знакомый герб. Ошибки быть не может. Дверь приоткрыта, здесь, похоже, успели похозяйничать победители.

Пленник уже почти оклемался, он встряхивал головой, отбрасывая слипшиеся пряди, падающие на глаза. Отфрид с минуту разглядывал крыльцо. Затем скомандовал:

— Locus classicus…[66] Ридрих, возьми этого… а вы двое — свободны. Идите прочь. Предавайтесь излишествам сколько угодно, но где-нибудь подальше отсюда.

Оба солдатика тут же скрылись. Их ждали сундуки мергенцев, а также жены и дочери последних… И еще солдатам ужасно хотелось оказаться подальше от Отфрида — да как можно скорее.

Баронет поднялся по ступеням, толкнул дверь и вошел. Ридрих втащил зеленого рыцаря следом. Миновали несколько помещений, потом коридор вывел в большой зал.

Там оказался Риллон, он обернулся к вошедшим. Лицо капитана пылало багровым румянцем, в руке — объемистая фляга.

Отфрид объявил:

— Капитан, этот дом — моя добыча, я одолел хозяина.

Риллон сердито зашевелил усами, он был порядком пьян. Отфрид бросил кузену: «Погоди здесь», — и, приобняв капитана за плечи, увлек прочь. Командир упирался и пыхтел: «Но!.. Но!.. Но ты, это…»

Ридрих выволок пленника на середину зала и толкнул — зеленый свалился, загромыхав тяжелыми латами. Чем закончился спор, Эрлайл не расслышал, спустя минуту возвратился баронет. Стащил шлем, тряхнул головой — рассыпались по плечам рыжие кудри. Улыбнулся и сказал веселым голосом:

— Итак, начнем!

От этой улыбки Ридриха передернуло.

Зеленый рыцарь завозился, скребя доспехами по полу. Баронет подошел, склонился над пленником и придавил ногой. Потом извлек из ножен уродливый меч.

Ридрих отошел в сторону, он уже начал догадываться, что сейчас произойдет. Баронет ударил лежащего сколотым обрубком — тупой клинок проломил доспехи. Рыцарь заорал от боли. Отфрид со скрежетом извлек меч из пролома в зеленой кирасе и принялся править оселком. Пленник замычал, стиснув зубы. Баронет, по-прежнему улыбаясь, бросил:

— Ничего, ничего, omne initium difficile est.[67]

Из пробитых доспехов начала сочиться кровь. Ридриху видеть отвратительное действо не хотелось, но необъяснимое темное любопытство заставило обернуться.

Баронет снова ударил пленника, тупой клинок вдавил, смял латы, будто пергамент, а Игмор снова стал точить окровавленную сталь. Зеленый то орал, то издавал протяжные стоны, то рычал сквозь зубы. Отфрид, придавив беднягу сапогом, размеренно правил острие. Ferrum ferro acuitur.[68]

Ридрих не поверил глазам — окровавленный металл поддавался оселку, кургузый обломок становился острием… Баронет покосился на родича и подмигнул:

— Ferrum quando calet, cudere quisque valet![69] Пожалуй, это оно и есть — испытывать чувство. Оказывается, мне не нужен граф Оспер, хватит и этого ублюдка.

— Это… — Ридриху и говорить не хотелось, но он почувствовал, что видит нечто сверхъестественное, наблюдает mirabilis,[70] — потому, что он убил барона?

— Да! — с неожиданной злобой выкрикнул Отфрид. — Он убил отца, нарушил связь! Прикончить старика должен был я! Пророчество гласит: младший Игмор убивает старшего, круг не разорвать! А этот дылда помешал мне…

Баронет сильнее придавил жертву к полу и с особенным остервенением вонзил кургузый меч в бок распростертого рыцаря, тот взвыл. Распахнулась дверь, ведущая во внутренние покои, вылетела молодая женщина, с криком бросилась к зеленому, обняла, прильнула к окровавленным латам, заходясь плачем. Отфрид отшвырнул ее и выпрямился… и Ридрих торопливо подхватил незнакомку, прижал к себе, стиснул — если выпустить, баронет не задумываясь убьет ее.

Игмор с минуту наблюдал, как женщина выгибается в руках родича, и вернулся к прежнему занятию.

Поначалу зеленый дергался, стараясь освободиться от ремней, которыми его связали наемники, потом обмяк, затих в кровавой луже. Женщина билась в объятиях Ридриха, обрывая кружево о заклепки доспехов, рыдала, трясла головой… Наконец баронет, оглядев меч, остался удовлетворен — клинок обзавелся острием. Коротковат, конечно, но уже не выглядит обрубком. Отфрид склонился над зеленым рыцарем:

— Жив? Вот и хорошо. Поживи еще немного. Ридрих, тащи девку сюда.

Отфрид расстегнул и сбросил латы, подхватил из рук кузена взахлеб рыдающую женщину. С треском разорвалось платье на груди… Пленница пронзительно завизжала, Ридрих снова отвернулся. То, что началось теперь, ему видеть не хотелось вовсе. Постепенно крики и плач стихли, слышались только хрип умирающего рыцаря, прерывистое жаркое дыхание парня да стоны женщины. Зеленый испустил последний вздох — и тут же шумно закряхтел Отфрид.

Баронет поднялся, подошел к зеленому и помочился на труп. Потом подтянул штаны, щелкнул пряжкой и объявил Ридриху, кивнув на неподвижную женщину:

— Можешь взять… Или я должен был прикончить и ее?

Он не спрашивал, просто рассуждал вслух. Ридрих подошел к женщине и склонился над ней. Отфрид, пожав плечами, поднял кирасу, шлем, поглядел искоса… Эрлайл осторожно обнял женщину, она раскрыла глаза — огромные, черные, будто окна, распахнутые в ночь. Похоже, Ридриха она не видела, вообще ничего не видела…

Отфрид несколько минут наблюдал за кузеном, потом вышел из зала. Спешить некуда, Мерген отдан во власть победителей на три дня. Но город не умрет.

Его величество въехал в завоеванный город лишь наутро. Мудрая предусмотрительность! Ночью в Мергене царил хаос, королевская армия потеряла несколько десятков человек, при том что уцелевшие лигисты прятались по чердакам да подвалам и не помышляли о сопротивлении. Солдаты ссорились между собой из-за добычи, женщин, да и просто из пьяного куража. То и дело вспыхивали драки. В южной части города не в меру ретивые люди кого-то из высокопоставленных придворных решили занять богатый особняк для сеньора — на беду здание оказалось захвачено наемными солдатами, а вернее сказать — бандитами, которые отказались уступить добычу. Латники попытались взять дом приступом, но, потерпев неудачу, обозлились и подожгли. В конце концов недавним противникам пришлось вместе с мергенцами тушить пламя, грозящее перекинуться на соседние постройки. Тем не менее сгорело несколько кварталов. На пепелище снова началась поножовщина…

В центре, в особняке Оспера, произошла последняя схватка — довольно много вассалов мятежного графа, не надеющихся на пощаду, решили подороже продать свои жизни. Бой шел не меньше часа, а когда наконец роялисты ворвались во дворец и захватили остатки казны Лиги, кавалеристы передрались с арбалетчиками из-за богатой добычи. Ночью разгул продолжался, в Мергене возникло еще несколько пожаров, пьяные солдаты носились по городу, резали горожан и друг друга. Повсюду кричали женщины…

Наконец под утро растерзанный город стих. Пожары удалось погасить, на руинах вяло поднимался серый дымок. Перепившиеся завоеватели храпели, где кого свалил сон. По улицам потерянно бродили всклокоченные, оборванные горожане. Они были перепуганы и шарахались от любого встречного. Тут и там валялись изуродованные тела, обобранные, раздетые. Собаки слизывали запекшуюся кровь и, едва чуяли приближение человека, поджав хвост, бросались прочь — точно так же, как хозяева…

Когда двор торжественно въехал на улицы, всадников встретила тишина. Король и граф Мервэ равнодушно взирали на царящее вокруг запустение. Кони под ними фыркали, переступая через мертвецов. Немногочисленные бодрствующие вояки приветствовали короля и спешили убраться прочь. Проводив взглядом очередную шавку, метнувшуюся в подворотню, маршал заметил:

— А в Мергене не голодали. Завершись приступ неудачей, осада могла бы затянуться.

— С чего вы взяли, граф, что здесь не голодали?

— Собаки, ваше величество. Когда в осажденном городе начинается голод, собак съедают. Однако, к счастью, штурм удался.

— Да, граф, ваш план сработал, — кивнул король. Его величество бросал слова в пустоту, не глядя на собеседника, а сам поворачивал голову то вправо, то влево, разглядывая картины разорения и смерти. — Эти осадные башни оказались хорошей идеей. Лигисты глядели только на них и не подумали, что мы ведем подкоп. Однако следует отдать должное отваге нашей пехоты. Кстати, кто первым ворвался в Мерген?

— Капитан Риллон. Его отряд атаковал брешь в городских укреплениях и оттеснил мергенцев от стены.

— Да, да! — подхватил король. — Капитана следует наградить, хотя этот мужлан порядком мне… гм-гм…

Отфрид, сопровождаемый, как обычно, кузеном, уже несколько минут брел в голове процессии, выжидая удобного момента. И вот случай представился.

— Ваше величество! — обратился к монарху баронет. — Позвольте доложить. Капитан Риллон, к несчастью, убит. Мы нашли его уже мертвым.

Ридрих удивленно уставился на родича, но смолчал.

— А ты, юноша, служил под его началом, не так ли? — Король пригляделся к Игмору. — Постой-ка, я помню. Маршал, а вы узнаёте этого молодца?

Граф кивнул:

— Да, ваше величество, это отличный воин. Как тебя звать, парень?

— Ваше величество, ваша светлость… — Юнец вертел в руках шлем с приметным белым плюмажем — делал вид, что смущен. — Пришло время открыть мое подлинное имя. Я Отфрид, сын барона Игмора.

— Как?.. — Король заинтересовался и натянул повод.

Вслед за монархом остановился весь кортеж. Придворные сгрудились позади его величества и маршала, вытягивая шеи.

— Это меняет дело, — вставил граф Мервэ.

— Да, — продолжил Отфрид, — мой несчастный отец погиб, защищая наш замок… Вчера я сквитался с убийцей и более не связан обетом.

— Как это занятно! — заметил один из придворных.

— Да-да! — тут же подхватили остальные. — Это благородно! Несчастный юноша! Каков герой! Отважный баронет! Он исполнил обет!

Король задумался, насупив брови.

— Несчастный барон Фэдмар! — наконец припомнил имя. — Так, значит, он пал в бою… Увы, несчастный род верных наших вассалов! Он мог угаснуть, позабыться… Ran quippe boni![71]

— Vel optima nomina non appelando fiunt mala,[72] — смиренно заметил Отфрид, склоняя голову и сгоняя с лица улыбку. — Позвольте представить моего спутника — Ридрих Эрлайл, также потерявший отца в войне с Лигой.

На Ридриха никто не смотрел, двор обрел нового любимца — Игмора. Одной игрушки вполне довольно.

Мервэ, звякнув черными латами, тяжело обернулся в седле и задрал подбородок — высматривал кого-то позади, среди оруженосцев и пажей. Отыскал взглядом, еле заметно кивнул. Тут же по конвою прошло волнообразное движение — от головы колонны к хвосту прокатилась серия кивков, коротких окликов, сдержанных жестов. Мальчишка-паж протиснулся вдоль стоящего кортежа, спрыгнул на мостовую и предложил коня Отфриду, даже стремя придержал. Баронет, не глядя на юнца, сел в седло. Он снова стал Игмором. Король указал ему место рядом с собой и тронул коня. Отфрид поехал рядом, на половину лошадиного корпуса отставая от короля и графа. Ридрих отступил в сторону, давая дорогу, он был даже рад, что его оставят в покое.

Мервэ подал новый знак — полдюжины латников, с поклонами минуя его величество, ускакали вперед. Отфрид догадывался, что едут они к резиденции Оспера. Куда же еще? По дороге король припомнил, что видел баронета в бою; герой скромно склонил голову.

Вскоре показался графский дворец, процессия пересекла площадь и въехала во двор. Там под присмотром латников, высланных вперед маршалом, суетились солдаты — наводили порядок, стаскивали трупы в угол. Монарх и свита спешились. Несколько десятков пажей и слуг, опережая короля, устремились в здание. Затем и его величество направился в зал, Отфрид по-прежнему шагал чуть позади. В зале его окружили придворные, все поздравляли, хвалили, забрасывали вопросами. Среди них выделялся сеньор Иргес — прощенный лигист. Высокий, представительный вельможа держался заносчиво, говорил громко. Вокруг суетились грумы и лакеи — накрывали стол. Намечался торжественный обед по случаю победы над главным бунтовщиком.

Его величество, прихватив Мервэ и других вельмож позначительнее, удалился совещаться.

Вскоре по городу разъехались глашатаи — объявить королевскую «милость»: мергенцам, которым посчастливилось пережить ночь, гарантирована личная безопасность. Солдатам было велено собраться под знамена. Вскоре к глашатаям присоединились отряды конных и пеших латников, эти не ограничивались словами — нескольких мародеров тут же на месте забили до смерти сапогами и древками алебард. Остальным, сразу притихшим, было сказано: они в городе на три дня, и город принадлежит им, но сейчас всем приказано немедля собраться под знамена своих капитанов. Затем по Мергену поехали повозки, на которые горожане складывали трупы — и погибших земляков, и павших с обеих сторон воинов. Обнаружился граф Оспер — неподалеку от южных ворот в наряде простого лучника, с рассеченной головой. Должно быть, бунтовщик собирался удрать, но не смог пробиться из города, погиб в схватке. Нашли и Риллона — бедняга капитан лежал в подвале небогатого дома, разрубленный — вместе с доспехами — от плеча до пояса. Оставалось загадкой, зачем нелегкая понесла бравого вояку в подвал убогого строения, где не предвиделось приличной добычи. Но загадки мертвецов не занимали уцелевших.

В это время Отфрид, окруженный господами из свиты короля, с любезной улыбкой рассказывал о своих приключениях. Вопросы в изобилии сыпались со всех сторон — придворные лизоблюды спешили свести близкое знакомство с будущим фаворитом его величества. Баронет пользовался тем, что собеседников слишком много, и отвечал выборочно. Подробности побега из замка Игмор он умолчал, зато охотно живописал подвиги в отряде капитана Риллона.

В ответ на просьбу кого-то из франтов показал меч — коротковатый, с грубо отточенным острием. Придворные знатоки тут же припомнили Куртану — меч английских королей, официальный меч, со времен Эдуарда Исповедника используемый в церемонии коронации, тот, мол, тоже короткий и щербатый. Разумеется, «Куртана» от латинского curtus — «укороченный, выщербленный, куцый». Да, тут же подхватил другой знаток истории, Куртаной владел легендарный Тристан, а меч потому и обломан, что благородный герой сломал клинок, нанеся удар Моргольту в поединке — кусок лезвия застрял в черепе ирландца… Отфрид не спорил, только улыбался. Он-то прекрасно знал, что его меч был сломан в подземелье, когда младший Игмор убил старшего, как надлежит в их роду. Круг не разорвать… Лишь по несчастной случайности сын погиб вместе с отцом — семейные реликвии остались пылиться в подвале, и звезда Игморов закатилась. Но это в прошлом, теперь он, барон Отфрид, вернет роду былое могущество!

Вскоре разговор снова коснулся подвигов баронета в нынешней кампании. О бывшем начальнике Игмору тут же поведали, что это был хам, выскочка и просто-напросто удачливый плебей, его при дворе терпели с немалым трудом. Отфрид не возражал — да, он и сам не слишком высокого мнения о капитане, но желал оставаться в авангарде, чтобы выследить личного врага, убийцу старого барона, а для этого наемный отряд — подходящее место службы. Толпа щеголей тут же рассыпалась в комплиментах — что за отважный юноша! Отфрид глядел на улыбающиеся лица и размышлял: «Я вижу вас насквозь, вы все меня ненавидите. Мол, только избавились от пройдохи капитана, ходившего в любимцах короля, как на голову свалился новый вояка, да похуже прежнего, потому что родовит, знатен… Явился и теперь ототрет, лишит милостивого внимания его величества… Ничего, скоро у вас появится возможность избавиться от меня, и вы ухватитесь за нее, не сможете не ухватиться!»

Выслушав похвалы, Игмор скромно потупился и произнес:

— Ах, мои добрые господа, вы так любезны… Но я и далее хотел бы сражаться, так сказать, в авангарде. Мой наследный замок по-прежнему в руках мятежников. Если бы его величество отдал мне под начало отряд бедняги Риллона — ручаюсь, я отбил бы Игмор у врага! И привел бы тамошних сеньоров к покорности!

Вдруг баронет заметил, что придворные стихли и глядят ему за спину.

— Отличная мысль! — произнес позади холодный голос. Маршал Мервэ. — Я как раз беседовал с его величеством о том, что Игмор неприступен, а край охвачен мятежом.

Отфрид медленно обернулся, но перехватить взгляд всесильного графа не сумел — тот уставился в сторону.

— Итак, я… — начал баронет.

— Итак, вы принесете оммаж его величеству и отправитесь отвоевывать исконное владение. В качестве барона Игмора.

Отфрид улыбнулся. Ничего другого он и не хотел.

— А отряд Риллона?

— Получите его. К тому же я бы хотел, чтоб вместе с вами Мерген покинули еще несколько отрядов. Лигисты изрядно укрепили Игмор, и теперь, говорят, замок стал совершенно неуязвим для приступа. Вам понадобятся солдаты. И еще одно… Отойдем в сторону, мой юный друг…

Когда по улицам, выкрикивая распоряжения маршала, двинулись глашатаи, Ридрих отправился разыскивать сослуживцев. После того как на его глазах латники из личной гвардии Мервэ расправились с парочкой смутьянов, рыцарь подобру-поздорову свернул в подворотню и дальше пробирался дворами. Солдат Риллонова отряда он отыскал в южной части города. Наемники заняли несколько домов в купеческом квартале и выжидали. На всякий случай, чтоб не цеплялись гвардейцы, на улице установили знамя, под которым отряд ходил в бой, — довольно грязное полотно с вполне различимой, однако, роялистской короной. О гибели командира здесь уже знали и теперь ожидали, как обернется для них дело. Ясно, что война идет к концу, так что неизвестно, потребуются ли его величеству солдаты удачи.

Ридрих поздоровался и присел в сторонке, стараясь не привлекать лишнего внимания. С расспросами к нему никто не приставал, судьба Отфрида товарищам по оружию была безразлична.

Разговоры, которые вели между собой наемники, вращались вокруг двух тем — как бы сбежать из города и где теперь отрядный обоз. Солнце перевалило зенит, стало жарко, солдаты расположились на мостовой в тени, некоторые прятались в домах. То и дело кто-нибудь вставал, прохаживался, чтобы размять ноги… и снова, звякнув доспехами, занимал место у стены. У кого нашлась еда — жевали. Время шло. Настроение у всех было подавленное. Со смертью Риллона солдаты утратили значительную часть того, что их объединяло. Ветераны уже начали собираться кучками, шептаться, тогда как солдаты, недавно принятые в отряд, неуверенно косились друг на дружку и боялись довериться товарищам, заговорить первыми.

Ближе к вечеру загрохотали колеса, подъехали фургоны с принадлежащим солдатам имуществом. Во главе кортежа на породистом жеребце выступал Отфрид. Теперь он выглядел как подобает барину.

— Слушайте внимательно! — бросил Игмор с седла. Сделал паузу, чтобы те, кто укрывался от жары в зданиях, тоже вышли к нему, затем продолжил: — С нынешнего дня вы служите мне, барону Игмору. Жалованье получать станете прежнее, пока я не завладею собственным замком. Потом увидим, но, думаю, лучших приму на службу, вакансий будет много — мой род владел крупными феодами, которые нуждаются в охране и присмотре. И еще: к нам присоединятся люди из других отрядов, так вот — я не хочу, чтобы среди моих солдат возникли трения из-за того, что кто-то возомнит себя ветераном. Вы все равны передо мной. Девиз моего рода: «Игмор выше всех!» Запомните это!

Воины переглянулись — не слишком-то веселый поворот… Вот тебе и паренек из отряда…

Отфрид отыскал в толпе кузена и велел:

— Ридрих, держись поближе ко мне. Я полагаю, твое общество окажется полезным.

Эрлайл медленно прошел между сослуживцами — те расступались перед ним и глядели, пожалуй, с сочувствием. Кому охота оказаться рядом с этим барончиком? А Ридриху придется.

Впрочем, Отфрид привел отрядный обоз — это было неплохо. К тому же посулил службу после окончания войны — и это неплохо также. Ну а что господа высокомерны и заносчивы — так обычное ведь дело… Солдаты, успевшие за день проголодаться, разобрали запасы из фургонов, плотно поужинали. Против выпивки новый капитан не возражал — толика винца подняла настроение вояк. Местные, осмелев, вышли из укрытий, стали заглядывать в собственные дома. Им не мешали. После штурма прошло достаточно времени, чтобы солдаты утратили кровожадный запал…

Ночью Ридриха разбудил Игмор.

— Идем, только тихо! — шепотом велел барон.

— Куда? — осведомился Эрлайл, подбирая оружие. Спал он в одном из захваченных домов, одетым. Оставалось только сапоги натянуть.

Отфрид не стал отвечать, поглядел, как кузен обувается, и направился к выходу. Минутой позже Ридрих присоединился к нему. Барон зашагал по улице, залитой серебряным светом луны. По дороге, не оборачиваясь, принялся объяснять:

— Сейчас провернем одно дельце, пока все дрыхнут. Мне все равно, но Мервэ почему-то хочет сохранить это в тайне.

— Мервэ? Маршал?

— Да, это его затея. Такое условие он мне поставил… Но я не против. В тайне так в тайне. Даже лучше — потом я всегда смогу пригрозить, что раскрою наш с ним секрет. — Отфрид издал короткий смешок.

Ридриху ничего здесь смешным не казалось, ему хотелось спать, к тому же он подозревал, что грозить маршалу — довольно опасно.

— А что нужно сделать?

— Тебе — самую малость. Всю работу выполню я. Это тоже одно из условий Мервэ. Ты только проследишь, чтобы из дома никто не вышел. Понимаешь? Уйти не должен ни один. Постой-ка, мы пришли. Подожди здесь. — Отфрид, не оборачиваясь, указал место около угла здания, а сам свернул в переулок.

Ридрих выглянул — что станет делать родич? Тот прошелся вдоль довольно большого строения. Дойдя до дверей, замер, прислушиваясь. Что-то барону не понравилось, и он отступил на несколько шагов. Привстал на носки, заглянул в окно (рамы были выломаны), подтянулся, влез на подоконник… исчез внутри. Ридрих наблюдал и прислушивался. Ночной город затаился, замер. Ни звука в округе. Тени затаились среди серебряных лоскутов лунного света, как хищники в засаде.

Минутой позже из окна, в которое проник Игмор, послышался шорох, негромкий стук, вскоре барон появился на пороге. Ридриху показалось, что странные тени выползли из дверного проема следом за родичем и улеглись у его ног, будто псы… Лунный свет стекал с короткого клинка и лужей скапливался у сапог Игмора, среди теней. Барон махнул рукой, Ридрих покинул убежище и направился к кузену. Приблизившись, разглядел, что кургузый меч обильно покрыт кровью, которая стекает в лужу на мостовой. Отфрид спокойным голосом приказал:

— Стой здесь и гляди, чтобы никто не вышел. Я быстро. — С этими словами он опять скрылся в здании.

Ридрих послушно обнажил меч и встал рядом с выходом. Изредка из дома доносились негромкие звуки — невнятные возгласы, возня, мягкий стук падающего тела… Потом послышались осторожные шаги. Вряд ли кузен стал бы так тихонько красться, рассудил рыцарь, и приготовился. Из дома осторожно выглянул человек. Ридрих ухватил незнакомца за ворот, рванул на себя, сдергивая с крыльца. Ударил в висок рукоятью меча — человек обмяк. Ридрих позволил телу соскользнуть наземь. Вскоре возвратился барон — этот шагал уверенно, не таясь.

— Дело сделано, — объявил Игмор. — Что у тебя?

Ридрих указал на неподвижное тело.

— Один? Пытался сбежать? — Отфрид склонился над незнакомцем, разглядывая. — А, оруженосец… Он мог меня видеть.

Барон сорвал с пояса бесчувственного человека кинжал и ткнул в грудь. Оруженосец дернулся и распластался на камнях. Лужица лунного света расплылась по груди мертвеца, соскользнула на мостовую…

— Не думаю, что маршалу так уж мешал дурень Иргес, — задумчиво произнес Игмор, — но так он решил… Мервэ. Что ж, я исполнил свою часть сделки, теперь можно покинуть город.

На следующий день латники Мервэ пригнали несколько десятков оборванцев — Игмору предлагали взять их в отряд. Из неких соображений маршал решил удалить бродяг из Мергена под благовидным предлогом, а не избавиться от них более привычным способом. Должно быть, при дворе считали, что не пришло время проявлять излишнюю жестокость к тем, кто более или менее на стороне короля. Пока что не пришло время.

Как и было обещано, в Мергене войска стояли три дня. Солдаты, покидая по истечении этого срока город, были рады. Трехдневного грабежа им все-таки не позволили: богатый торговый центр был слишком важен короне, чтоб его могли отдать на растерзание наемным головорезам. Погром, длившийся один день и одну ночь, должен запомниться горожанам надолго и вбить в головы верность короне. Его величеству более угодно грабить город самому и на протяжении веков, а посему недопустимо, чтобы его грабили другие, пусть и всего лишь три дня. Est modus in rebus.[73]

По дороге Отфрид наводил порядок в отряде. На марше, разъезжая вдоль колонны, и во время привалов, у костра, барон подзывал то одного, то другого солдата из прежнего Риллонова отряда — отдавал распоряжения, выспрашивал. Ридрих повсюду сопровождал родича — присматривался, прислушивался. Распоряжения юнца оказались вполне здравыми и отличались рассудительностью. Игмор разделил людей на четыре роты, в каждую командиром назначил старика-ветерана. Может, это были не самые сообразительные солдаты, зато они более или менее доверяли друг другу и знали службу. Новичков барон распределил так, что они повсюду оказались в меньшинстве среди старослужащих — теперь чужаки находились под присмотром и не могли собраться для бунта. Наемники подчинялись спокойно: с одной стороны, загадочная фигура их нового командира внушала суеверный страх, с другой — его приказы нельзя было не признать правильными.

Впрочем, четверо новобранцев сбежали во время марша — должно быть, им казалось, что лучше действовать на свой страх и риск, чем подчиняться странному начальнику.

Отфрид не возмущался и не стал задерживаться, чтобы разыскать и покарать дезертиров. Создавалось впечатление, что две сотни вооруженных людей не слишком-то нужны ему, он ведет такую толпу постольку, поскольку этого требует статус. Многочисленная свита — признак богатого и могущественного сеньора. И если людей в отряде станет чуть меньше — не важно, лишь бы не мешали ему в пути, для этого Отфрид и установил дисциплину, для этого и организовал походный порядок…

К Игморскому холму солдаты шагали, не задерживаясь. Местные жители провожали их настороженными взглядами, смотрели вслед и возносили хвалу господу, что опасность миновала… на сей раз опасность миновала. Все понимали, что за первой колонной роялистов появятся и другие — и не все пройдут мимо. Весть о падении Мергена уже достигла здешнего края.

В пути Ридрих помалкивал, зато Отфрид сам принялся рассказывать родичу о том, что случилось в графском дворце. Они ехали рядом — Игмор на отличном жеребце, королевском подарке вновь обретенному вассалу, Эрлайл — на низкорослой лошадке из обоза.

— Понимаешь ли, родич, — неторопливо повествовал барон, — эти придворные прощелыги сочли, что меня могут приблизить к трону. Ну еще бы, моя романтическая история, неизменная удача в бою, мои подвиги, моя молодость и красота, наконец…

Ридрих покосился на родича — тот не шутил, а совершенно серьезно рассуждал вслух.

— …поэтому они так легко и быстро снарядили нас в поход. Ex tempore.[74] Представь себе, мне даже выдали серебра на жалованье солдатам.

— Много? — осторожно вставил Ридрих, чтобы как-то наметить собственное участие в разговоре.

— Нет, на месяц. Думают, что мы все погибнем в течение этого срока! Игмор, как расписал Мервэ, укреплен новыми хозяевами, там размещен большой гарнизон. Если бы не дурацкий поединок, затеянный стариком… Но мы отвоюем Игмор, и все пойдет по-прежнему, даже лучше… Так вот, они отправили нас на смерть, полагая, что все эти люди, — барон широко повел рукой, его конь тихо всхрапнул, косясь на седока, — полягут, штурмуя неприступную твердыню. Маршал решил, что его тайну я унесу с собой в могилу. Вот потому с нами услали всю шваль, всех мерзавцев, кого только смогли переловить на мергенских улицах. Их тоже отправили на верную смерть.

Отфрид болтал громко, не смущаясь, что солдаты в колонне услышат последнее рассуждение.

— Что ж, — закончил он, — господина маршала ждет сюрприз. Большой сюрприз! Да и прочих, кто шипел мне в спину.

— А что случилось с Риллоном? — вдруг спросил Ридрих. Вопрос вырвался сам собой, рыцарь не собирался поднимать щекотливой темы.

Отфрид молча отвернулся, самодовольная улыбка покинула его лицо. Потом он буркнул:

— Я не забуду, как эти черви глядели на меня там, в Мергене, во дворце. Я не забуду ни одного жеста, ни одного слова. Многим придется пожалеть.

Возможно, последняя фраза и была ответом на вопрос о судьбе Риллона… А может, и нет.

У подножия Игморского холма наемники остановились. На протяжении последнего дня пути все они рассматривали замок, венчающий холм — шагали и поглядывали на темный силуэт в ослепительно голубом августовском небе. Чем ближе подходили солдаты, чем выше приходилось задирать голову, чем рельефнее вырисовывались башни и бастионы, тем мрачнее делались воины. Игмор казался неприступным.

Достигнув подошвы холма, наемники смогли оценить и крутизну скатов. Вдобавок новый комендант укрепил стены, а перед мостом, по эту сторону рва, вырос новый бастион. Теперь все глядели на Отфрида — что скажет юный капитан? Понимает ли, насколько сложно взять его родовое гнездо? Не погонит ли в самоубийственную атаку?

— Что, насмотрелись? — нарушил молчание Отфрид. Он ухмылялся. — Сильно укреплен мой замок?

— Сильно, — решился ответить один из стариков, — штурмом не взять.

— Вам повезло. — Улыбка сползла с лица капитана. — Вы будете нести службу в неприступной крепости. Располагайтесь пока что здесь.

— Разбить лагерь? — уточнил тот же ветеран.

— Разбить лагерь, — согласился Игмор. — Выставить караулы. Ваша задача — не допустить вылазки гарнизона. А мы на разведку. Ридрих, за мной.

Родичи спешились. Ридрих не удивился — барон повел его вокруг холма, туда, где под самым крутым склоном находился вход в подземелье. Новые хозяева подправили укрепления; разумеется, замок снабжен припасами и оружием, но если лигисты не сумели обнаружить древний ход…

Отфрид шел первым, Эрлайл — следом. Глядя в спину родичу, Ридрих размышлял. Эти странные перемены, произошедшие с сопляком и с его мечом… Период молчания завершился, теперь Игмор снова заговорил — но на человека больше походить так и не стал… То, что засело в юном Отфриде, освоилось в новом теле, овладело им. Научилось пользоваться.

Откровенно признаться, Ридриха пугали метаморфозы, произошедшие с кузеном, пугали невероятная сила и неуязвимость, странный меч и изменившееся лицо. Omnium rerum vicissitudo est,[75] но то, что случилось с Отфридом, несомненно должно было иметь сверхъестественное объяснение.

Да и обстоятельства смерти Риллона (зарубленного, похоже, со спины) заставляли задуматься: кто окажется следующим? Капитан мешал Отфриду возглавить отряд, а Ридрих знает о бароне довольно много — неведомого никому более… Вот сейчас они вдвоем, свидетелей нет. Если Отфрид возвратится в лагерь один, никто не спросит о судьбе Ридриха.

Несколько минут они разглядывали склон Игморского холма — сперва пологий, потом — более крутой и, наконец, уходящий почти отвесно вверх, к невидимым отсюда стенам.

— Ну, ладно, идем! — бросил Отфрид и, не дожидаясь ответа, первым направился к поросшему кустами склону.

Раздвигая ветви, они прокрались между скалистым откосом и обрывом — овраг стал шире, теперь только узкая кромка отделяла его от почти вертикального ската горы, увенчанной замком Игмор. Вот и ход — черный провал, совершенно скрытый от солнца густыми зарослями. Барон, раздвинув ветви, заглянул в темноту и что-то неразборчиво буркнул себе под нос.

Ридрих осторожно, чтобы не звякнуть металлом, обнажил меч. Сейчас самый удачный момент. Потом можно будет наврать что угодно — наплести о замковой страже, устроившей засаду, о рушащихся стенах оврага, о змеях и о призраках игморского подземелья. А можно попросту сбежать — никто не вспомнит простого солдата…

Отфрид, согнувшись, полез в черный зев подземной галереи. Ридрих перехватил рукоять поудобнее, отвел руки и что есть силы ударил барона в спину. Подлый удар, но когда имеешь дело с дьявольским созданием, все средства хороши. Эрлайл не надеялся справиться с родичем в честном бою.

Клинок прошел по касательной, едва скользнув по ребрам. Барон вынырнул на свет и, пригнувшись, ушел от следующего удара. Он улыбнулся чужой улыбкой, вытаскивая короткий меч. Тот самый меч, instrumentum diaboli.[76] Ридрих с трудом сообразил, что промазал. Как это было возможно? Он уже понял, что пропал, но отчаянно атаковал. Клинки встретились в воздухе, чудовищная сила смела Эрлайла с обрыва, он почувствовал, что падает, выронил оружие и вцепился в кусты, болтая ногами в пустоте — больше тридцати футов отделяли его от ручейка, журчащего на дне оврага.

Барон поглядел сверху вниз на кузена и улыбнулся:

— Ты слишком спешишь, родич. Думаю, мне не помешал бы свидетель… а может, даже летописец, чтобы запечатлеть историю возвышения Игмора. Ты мог пожить еще. Впрочем, и без тебя обойдусь!

Улыбка Отфрида стала шире, он занес меч над головой — Ридрих разжал руки и молча полетел, ударяясь о выступы скалы… Барон вонзил короткий клинок в землю под ногами, кусок почвы с кустами откололся от обрыва и рухнул за Ридрихом, захватывая по пути камни и широкие пласты глинистого склона.

Отфрид с минуту любовался обвалом, затем убрал меч в ножны, повернулся и полез в черный проем…

Ридрих пришел в себя на дне оврага. Поблизости журчал ручеек, звук был удивительно мирным, добрым. Рыцарь открыл глаза — перед ним пялил пустые глазницы череп.

С минуту Ридрих лежал, соображая, что произошло. Почему он выжил? Сильно ли пострадал? Воспоминания возвращались с трудом — злая улыбка Игмора, падение… да, конечно — перед ним череп лучника Астона. Ридрих свалился на ту самую акацию, где год назад висел обезглавленный труп с отрубленной по локоть рукой. Если ветви смогли удержать покойника, сброшенного со стены, то упавшего с гораздо меньшей высоты — и подавно… Потом сверху обрушился устроенный Отфридом обвал. Ридрих тут же ощутил, что придавлен землей и камнями. Да все вокруг было засыпано комьями рыжей глинистой почвы. Сразу заболел бок и правая нога. Рыцарь осторожно пошевелился. Похоже, нога сильно повреждена, но главное — он жив, он спасся. Сегодня судьба уберегла его… для чего? Чтобы выяснить это, предстоит прежде всего выбраться из оврага.

Ридрих подполз к ручью, задел по дороге череп, тот откатился в сторону, внутри зашуршали комочки земли да камушки. Рыцарь погрузил в воду руки — сразу же заболели многочисленные порезы и ссадины, — ополоснул лицо. Напившись, лег на спину и уставился в небо. Солнца не видно, но, сейчас, наверное, утро. Значит, он провел в овраге вчерашний вечер и ночь. Что случилось за это время в замке? В любом случае лучше убраться подальше…

Ридрих сел и осторожно ощупал бок. Похоже, два ребра сломаны… Да и нога разболелась совсем нестерпимо. Эрлайл, скинул изодранную куртку, вытащил из сапога нож и нарезал плотную ткань полосами. Подобрал несколько подходящих палок и плотно примотал к пострадавшей ноге, вышло что-то вроде лубка. Напялив то, что осталось от одежды, медленно поднялся и, цепляясь за кусты, попытался сделать шаг. Ногу будто обожгло, Ридрих со стоном свалился. Пришлось ползти вдоль ручья — туда, где год назад они с Отфридом поднялись к дороге. По дороге Ридрих подобрал длинную крепкую палку. Теперь он мог кое-как ковылять. Идти было тяжело, нога онемела, цеплялась за корни и прочные побеги сорной травы, отзываясь острой болью. Нескладная тень, серая на фоне рыжей травы, корячилась и изламывалась перед Ридрихом. Тень постоянно вырывалась вперед, а человек отставал, пытался нагнать, спотыкался, стонал от боли… Тень останавливалась и ждала.

Ридрих несколько раз садился, переводил дух и снова карабкался по склону. Ему пришло в голову, что Игмор может отправить солдат отыскать его на дне оврага. Нужно скорее убираться отсюда. Ex tempore.

Почти у самого края Ридрих сорвался и проехал с десяток футов, отчаянно цепляясь за стебли. Растения рвались, выворачивались из рыхлой почвы… В конце концов поврежденная нога ударилась о камень, и беглец потерял сознание.

Когда он очнулся, солнце стояло в зените. Ридрих подобрал палку, служившую посохом, и снова стал карабкаться, цепляясь за покрытые рыжеватой пылью кусты. Стало жарко, в зарослях трещали кузнечики, сновала какая-то мелкая живность. Малейший звук отзывался гулким эхом.

Наконец Эрлайл выбрался из оврага и огляделся. Здесь, наверху, дул легкий прохладный ветерок, шелестя листвой. Никого. Ридрих несколько минут сидел, собираясь с силами, потом встал и, тяжело опираясь на палку, заковылял прочь от проклятого Игморского холма, а зловещий замок слепо пялился ему в спину темными провалами бойниц.

Беглец брел, держась зарослей и тенистых низин, ему хотелось как можно дальше убраться от замка и лагеря наемников у подножия холма. Наконец он решил, что прошел достаточно, и оглянулся, чтобы сориентироваться. Холм с замком по-прежнему нависал над Ридрихом — огромный и мрачный. Значит, не так уж много он проковылял… Но сил больше не было, и Ридрих свернул к дороге. Вышел, встал между колеями… и тут в глазах потемнело, ноги подкосились, беглец медленно опустился на колени, выронил посох и завалился на бок, подняв облачко сухой мелкой пыли.

Когда сознание вернулось к Ридриху, он почувствовал сперва боль в сломанной ноге, а затем — что чужая рука шарит в кармане куртки. Грабитель не спешил, копался в лохмотьях медленно, основательно. Потом полез в другой карман, кряхтя и одышливо посапывая.

Ридрих открыл глаза — над ним склонился полный мужчина средних лет, одетый как небогатый купец или приказчик. Заметив, что жертва очнулась, грабитель покачал головой, пробормотал: «Живой, вот незадача-то…» — и поднял увесистую дубинку. Ридрих пнул толстяка здоровой ногой в голень, тот пошатнулся. Дубина подняла облако пыли рядом с виском Ридриха. Он перекатился, вытаскивая из-за голенища нож — снова рядом глухо тюкнуло о землю оружие купца.

Эрлайл притворно застонал и расслабился. Мародер шагнул следом и снова склонился над распростертой жертвой. Ридрих стиснул зубы и, превозмогая жгучую боль, оттолкнулся левой рукой от земли, вскочил. Нож вошел в объемистое брюхо незадачливого вора, толстяк взвыл, Ридрих повис на нем, вырвал нож и ударил снова, потом еще и еще… Купец повалился в пыль, Эрлайл оказался сверху и бил до тех пор, пока жирное тело под ним не перестало дергаться.

Несколько минут Ридрих переводил дух, потом сел и огляделся. Рядом стоял небольшой фургон, печальная лошадка качала головой и косила на рыцаря грустным карим глазом. Больше — никого. Что ж, неудивительно, этой дорогой пользовались редко, даже странно, что купчишку занесло сюда.

Ридрих в свою очередь обшарил карманы убитого, стащил с него исколотую окровавленную куртку и неловко напялил. Потом отполз немного к обочине, ухватил мертвеца за предплечье и, упираясь в землю левой ногой, подтащил к себе. Снова отполз и снова потянул грузное тело. Затащив труп в кусты, швырнул подальше собственные лохмотья и на четвереньках пополз обратно. Подобрал палку, служившую посохом, встал, заковылял к повозке. Лошадь все так же безучастно разглядывала нового хозяина. Ридрих, двигаясь медленно, чтобы не пугать животное, подошел к фургону, положил палку, ухватился руками и с трудом втащил ставшее непослушным тело на облучок. Размотал поводья, завязанные прежним возницей…

Главное — убраться подальше отсюда, туда, где никто не вспомнит молодого господина Эрлайла.

Лошадка мерно топала, фургон, поскрипывая, катился по дороге. Ридрих осторожно передвинул ногу, заключенную в самодельные лубки, уселся поудобнее… и заснул. Несколько раз он приходил в себя — и снова погружался в забытье. Лошадка все так же влекла фургон по дороге, иногда останавливалась, тогда Ридрих, очнувшись, понукал ее.

Наконец впереди показалась деревня, послышался собачий лай, Ридрих встрепенулся и шлепнул вожжами клячу, та затопала живее — да скотинке тоже хотелось скорей оказаться у жилья, где ее, несомненно, распрягут, напоят и дадут корм. Въехав на деревенскую улицу, Ридрих потянул поводья и притворился, что потерял сознание, — обеспамятевший чужак не обязан ничего объяснять. Лошадка свернула к обочине и стала щипать пропыленную траву, неровными клочьями торчащую из-под забора.

Местные сперва издали присматривались к замершему фургону, затем стали медленно подходить. Один заглянул под полог, другой потрогал плечо неподвижного возницы. Ридрих, еле сдерживаясь, чтоб не заорать от боли, сполз с облучка. Его осторожно подхватили и понесли — бережно, стараясь не бередить поврежденную ногу. Добрый знак. Он еле слышно застонал и, будто придя на минуту в себя, прошептал, старательно подражая манере простолюдинов купеческого сословия:

— Не погубите, люди добрые, не дайте пропасть… Во имя Господа прошу, помогите… Разбойники напали, едва отбился… Батя найдет меня, батя вознаградит… Потом раненый обмяк и замолчал. Все прошло как нельзя лучше — крестьяне тихо заговорили между собой, что, ежели в самом деле отец купчика объявится, то за спасение родного дитяти отблагодарит, проявит щедрость. Стало быть, пока что следует бедолагу выхаживать.

Несколько дней Ридрих провалялся в забытьи — не притворном, а истинном. Он в самом деле сильно расшибся, когда свалился в овраг, да и последующие подвиги отняли много сил. Изредка больной приходил в сознание, оглядывал грязные стены и низкий потолок горницы… Крестьяне раздели его и уложили на широкую лавку, ногу и ребра туго перевязали.

Со временем Ридрих почувствовал себя лучше, дольше бодрствовал и начал узнавать людей, появляющихся у его ложа. Чаще всего в горнице крутился молоденький паренек — вероятно, хозяйский сын. Немного реже заходил сам хозяин — сутулый плечистый бородач. Как-то Ридрих, улучив момент, потянул крестьянина за рукав и, сделав вид, что говорит с трудом, прохрипел:

— Хозяин, а хозяин… слышишь, человече добрый, ты продай, если нужно, чего в фургоне-то… Траты покроешь, какие из-за меня. А уж как батя мой объявится, так все сполна возместит…

Бородач подумал, кивнул, высвободил рукав из Ридриховых пальцев и ушел, тяжело топая босыми пятками. Ридрих не был уверен, что поступил правильно — он не проверил, много ли денег в кошельке зарезанного им владельца фургона… однако, судя по скромной одежке, вряд ли покойный был богачом. Вез он глиняную посуду, не очень-то прибыльный товар.

Ранами и переломами постояльца занимался местный знахарь — тощий старикан, весь поросший седой шерстью. Хозяин звал его Лешим. Изредка Ридрих замечал девиц, которые украдкой разглядывали гостя, — может, родня хозяевам, а может, соседки. Заметив, что раненый пришел в себя, девчонки убегали, визгливо хохоча. Эти люди не интересовали беглеца, он знал, что они не задержатся в его жизни надолго.

Постепенно Ридрих оклемался, но по-прежнему притворялся, что слаб и беспомощен. Ему хотелось удрать, поскольку приютившие его крестьяне наверняка разыскивают мифического «батю» и вполне могут столкнуться с родней или друзьями настоящего владельца фургона. К тому же слух о спасенном незнакомце мог дойти до Отфрида Игмора… если тот еще жив. Ридрих был уверен, что кузен жив. Надежнее было бы убраться отсюда подобру-поздорову, но у беглеца не было ни одежды, ни оружия, ни денег. Да и на ногах он не держался…

Ридрих начал отсыпаться днем, а по ночам потихоньку вставал и пробовал ходить. Скоро начнется страда, хозяева будут надолго уходить из дому. Возможно, тогда побег станет возможен. Однако вскоре выяснилось, что бодрствует по ночам не только Ридрих. На третью ночь, когда он добрался до середины комнаты, приоткрылась дверь и заглянул хозяйский сын. Оглядел Ридриха, замершего в неудобной позе, улыбнулся и спросил:

— Ну что, поговорим?

— Ладно, иди сюда.

Рыцарь доковылял до лавки и сел. Крестьянин, ухмыляясь, переставил табурет и опустился рядом. В окно струился лунный свет, зубы паренька отливали голубоватым в полумраке.

— Я чего, — начал юнец, — я сразу к тебе стал приглядываться.

— Ну и что?

— С тобой все не так. Я ж за тобой все время ходил, слышал, как ты не по-нашему бормочешь.

— Ну и что? Башкой треснулся, заговариваюсь.

— Одежку я твою стирал, сушил, штопал. Так куртка-то не с тебя снята, широкая. Опять же дырки в ней. У тебя бока побитые, но не глубоко, а в куртку ножиком ширяли, кровища хлестала. Дырки — в аккурат под твой нож.

— Не моя куртка, — пожал плечами Ридрих, — с мертвеца снял. И что?

— Рубаха твоя, штаны — не купецкие! И нож какой!

Эрлайл понял, что отпираться бессмысленно, и задумался, оглядывая парнишку, а тот улыбался еще шире — должно быть, in sancta simplicitate[77] пребывал в совершенном восторге от собственной проницательности.

— Ладно, все равно я один не справлюсь… из-за ноги. Если поможешь мне — получишь сто марок серебром. Что скажешь?

— А чего делать надо? — осторожно осведомился молодой крестьянин. Улыбка его погасла.

— Тебе ничего не надо, только поможешь мне добраться до места да сундук откопаешь.

Глаза паренька округлились, даже гигантская сумма в сто марок меркла по сравнению с сундуком. Сундук серебра!

Ридрих решил не перегибать палку.

— В сундуке — старье всякое, рухлядь, книги, — пояснил он, — и деньжата тоже есть. Но пешком я не дойду. Найдешь, чем мою клячу оседлать?

— Придумаю чего-нибудь… — Паренек медлил, он явно что-то задумал.

— Принеси мне одежду, нож, подыщи какую-нибудь палку. Пока я соберусь, оседлай лошадку. Лопату прихвати. Сейчас же двинем, пока все спят. Тут недалеко, миль десять на север. Вернешься через день, зато с деньгами. Давай!

Парень принес Ридриховы пожитки, сказал, что оседлает кобылу и придет помочь выбраться из дома. Отсутствовал он почти час. Ридрих не дождался и побрел сам, держась рукой за стену. Старательно ступая потише, миновал комнату, где храпел хозяин, вышел в сени. Выглянул с крыльца — во дворе уже ждала лошадка под самодельным седлом из мешковины и старых ремней. Хозяйского сына не было. Умный мальчик. Ридрих присел на ступенях и стал ждать.

Юнец появился с улицы, в руках у него была палка. Сейчас Ридрих не боялся — пацан ждет, что его отведут к кладу. Значит, не нападет, пока не доберутся до места.

— Палку вот… искал… — смущенно пробормотал парень.

Ридрих с трудом поднялся, взял импровизированный костыль и велел:

— Идем. Выйдем со двора — там пособишь мне на лошадь взобраться.

За воротами парень приблизился и подставил плечо, чтобы помочь калеке вскарабкаться в седло. Ридрих положил левую руку на плечо пареньку, сжал и с размаху огрел палкой по голове. Потом осторожно опустил обмякшее тело на дорогу, связал парню руки за спиной и заткнул рот. Через несколько минут тот пришел в себя и возмущенно замычал.

— Тихо! — велел Ридрих. — Дружки твои где ждут? У северной околицы? Значит, я двину на юг.

Парень замычал громче, и Эрлайл ткнул его палкой под дых:

— Заткнись. Надо бы тебя прибить, да отца жалко. Отец твой, похоже, добрый человек… Поклажу из моего фургона можете продать, только тихо, осторожно, не то сыщется родня хозяина, вам только хуже будет. — Потом с трудом вскарабкался на кобылку и стукнул пятками в твердые лошадиные бока…

До полудня Ридрих ехал к югу. Сперва избегал больших дорог, потом свернул на тракт. Колокола на звоннице небольшого городка как раз отбивали полдень, когда Эрлайл въехал в ворота. Беглец рассудил, что достаточно удалился от мест, где его могут помнить, к тому же за время недуга он отощал и оброс, так что перестал походить на молодого барина, каким был прежде, до восстания Лиги, и каким его знали в здешних краях.

На постоялом дворе было пусто, хозяин вышел во двор самолично принять нового постояльца. Смирная кобылка под самодельным седлом, да и штопаная одежка с чужого плеча выглядели довольно подозрительно, но за время войны развелось немало странных путников. Перехватив цепкий взгляд хозяина, Ридрих демонстративно потряс полой слишком широкой куртки и заявил:

— Попал в переделку. Хорошо, местные подобрали, выходили. А другого барахла и лошадки в деревне не смог раздобыть. Можно здесь найти лошадь под седлом?

Хозяин поскреб щеку, зевнул:

— Поищем. Как с деньгами?

Ридрих не спеша снял с пальца перстень. Трофей, память о службе в отряде Риллона. Довольно дешевый.

— Марок пять хотелось бы наличными вернуть, — пояснил рыцарь, протягивая безделушку хозяину. — Лошадь, седло, обед, одежду. Сегодня же собираюсь уехать.

Кабатчик немного оживился, повертел в пальцах перстенек и, должно быть, остался доволен — bis dat, qui cito dat![78] Снова зевнул, жестом пригласил гостя пройти в трапезную и пообещал, что все устроит.

Ридрих, хромая, прошел в помещение и сел за стол. Кабатчик подозвал толстую девицу, велел накормить гостя и удалился. Путник отставил посох и вытянул поврежденную ногу. За соседним столом лысый мужчина в кожаной куртке, испещренной царапинами, наверняка оставленными кольчугой, прихлебывал пиво и рассказывал:

— …А я говорю, что никакой это не наследник старика Фэдмара, а самый настоящий дьявол.

Слушатели — двое пожилых горожан — дружно охнули и приникли к кружкам.

— Судите сами, — продолжал лысый, — когда лигисты захватили Игмор, перебили всех. Как мог уцелеть молодой господин? Никак не мог! Доподлинно известно, что был он тогда в замке, был! Значит, сгинул вместе со всеми. И вдруг невесть откуда объявляется молодец, да не один, а с целым войском!

Слушатели ахали, кивали и хлебали. Лысый прикончил пиво в своей кружке, ему тут же налили новую порцию. Рассказчик сделал большой глоток и снова заговорил:

— Да, так вот, объявился… И не похож на подлинного. Ну, не то чтоб вовсе не похож, тоже рыжий, росту такого же, как господин Отфрид. А лицо — другое. Все, кто помнит прежнего, в один голос твердят: вроде и есть сходство, а все же не тот. Подменыш! Взгляд злой, острый. Глянет — как огнем ожжет! И главное-то — что?

— Что? — послушно переспросили приятели лысого.

— Главное — как попал на гору? Те, которые в замке, господа из Лиги, они боялись, мост не опускали, ворот не отворяли… А этот, который новый Игмор, невесть откуда взялся прямо в палатах, да и пошел по замку, убивая всех. Говорят, разрубает пополам с одного удара, а самого сталь не берет!

— Помолиться надо было! — твердо заявил один из слушателей.

— Эх… — Лысый махнул рукой. — В такую минуту чего только не делают — и молятся, и проклинают. Кто Господа поминает, а кто Нечистого. К бабке не ходи — из лигистов двое-трое точно псалмы твердили! Однако же не помогло. Которые в замке, они сами с перепугу ворота потом распахнули и с холма бросились — а там солдаты. Никто не ушел. Хотите, отправляйтесь сами полюбоваться: все до единого по стенам развешаны.

— Все мертвые? — ахнул горожанин.

— Теперь уж все…

Возвратилась девица, принесла Ридриху обед. Он тотчас уткнулся в тарелку. А лысый солдат за соседним столом продолжал расписывать, какие чудовищные зверства учиняет новый барон Игмор… Слушатели не удивлялись — jus summum saepe summa malitia est…[79]

Несколько лет Ридрих не возвращался в родные края. За это время закончилась война, Лига ушла в историю, превратилась в легенду — так оказалось удобнее для всех, ибо все были виновны в равной степени. Или же в равной степени невиновны. Во время мятежа к Лиге примкнуло население многих провинций, так зачем припоминать то, что минуло без следа?

Иногда клеветники, принося жалобы в суд, присовокупляли к перечню проступков и участие обвиняемого в мятеже, но королевские бальи не слишком прислушивались к подобным наветам, ибо многие из них также были не без греха. Об участии в Лиге старались не вспоминать — даже если доносы имели основания. Легенда есть легенда, к чему ворошить былое?

Покойный граф Оспер упорной обороной Мергена все же сумел завершить войну — хотя и не таким образом, как собирался. Со взятием мятежного города восстание Лиги прекратилось. Никто более не желал продолжать распрю, все стремились к миру.

Королевская армия, простояв весну и лето на месте, утратила инерцию, поредела и растеряла боеспособность. Наемники разбрелись, поскольку добыча, взятая в Мергене, не оправдала месяцев ожидания, а Мервэ взялся насаждать дисциплину жестокими мерами. Многие сеньоры разъехались по замкам, чтобы собрать урожай и навести порядок в вотчинах. К тому же близилась осенняя распутица, и начинать новую кампанию его величество не желал.

Что же до бунтовщиков, они также стремились к примирению. Наиболее упорные погибли в Мергене, а уцелевшие лигисты представляли в основном умеренное крыло партии мятежа. Они изначально-то вовсе не настаивали на полной ликвидации королевской власти, а потому на переговорах были весьма покладисты.

В итоге обе стороны — и роялисты, и выжившие заговорщики — оказались склонны к мирному решению дела. Переговоры тянулись всю зиму, послы ездили в обе стороны: ко двору, обосновавшемуся в Мергене, и на юг, в замки тамошних графов… В конце концов к весне были выработаны условия мирного соглашения — лигисты получали прощение, подтверждали верность престолу, сохраняли свои владения и титулы. Те, кто половчее, даже выговорили кое-какие привилегии. На этом восстание завершилось, вины и прегрешения были прощены, преданы забвению, навсегда забыты.

Ридрих остался на юге. Залечить раны как следует не удалось — закончились деньги, которые беглец выручил, продав лошадь. Пришлось наниматься охранником, благо на юге солдаты требовались постоянно. Страну терзали банды дезертиров, повсюду разбойничали местные дворянчики, обнаглевшие от безвластия. Притом многие храбрецы из местных удовлетворяли страсть к приключениям на севере — кто в рядах роялистов, кто в армии Лиги; на юге разбойничали пришлые, и никому не знакомый беглец не вызывал особого подозрения. Эрлайл без труда находил службу — то в дружине рыцаря-разбойника, то в охране купеческого каравана. Надолго он нигде не задерживался — считал, что рано или поздно любой купец будет ограблен, а любой разбойник попадется. Stat sua cuique dies.[80]

Когда законная власть начала восстанавливаться, Ридрих послужил даже в страже богатого торгового города у южного моря. Сломанные кости срослись, Эрлайл перестал считаться беглецом, обзавелся связями, приобрел хорошего коня, оружие. Но воспоминания о том, что произошло на севере, не давали ему покоя. Ридрих был уверен, что оказался невольным пособником дьявола, выпустил на волю нечто древнее и темное — benefacta male locata malefacta arbitror,[81] — и эти мысли беспокоили, тревожили, звали в путь. И еще любопытство. То самое странное, темное любопытство, зародившееся, когда Ридрих увидел изменения, происходящие с душой и телом родича, прикоснулся к тайне. Кто такой теперь Отфрид Игмор? Или, вернее сказать, что он такое?

В один прекрасный день Ридрих собрал вещички, распрощался с немногими приятелями, которых успел завести в городе у моря, и отправился на север. Его путь лежал в Мерген. Новости сходятся в большие города… Разумеется, не в Мергене началась история Отфрида Игмора, не в Мергене она завершится, но кое-что, случившееся там, тоже манило Эрлайла.

В Мерген изгнанник явился пешком. Лошадь он продал по дороге, чтобы ничем не походить на воина или тем более дворянина. На нем была добротная одежда, приличествующая человеку свободному, но небогатому, в руке — палка. Хромота прошла почти бесследно, однако посох — примета пешехода…

А город быстро поднялся после разгрома, учиненного несколько лет назад. Это было видно и по тому, как запружена повозками и путниками дорога. Чем ближе к воротам, тем оживленнее становился тракт, тем гуще поток странников. У Мергена было и вовсе людно. Многочисленные землекопы углубляли ров, каменщики возились на стенах, путники толпились перед воротами, слишком узкими для такого количества желающих войти в город или покинуть его. Ридрих вертел головой, разглядывая, как восстанавливают укрепления. Внутри стен повсюду шли строительные работы, руин почти не осталось, на их месте поднимались новые дома в два, а то и в три этажа. Верхние этажи выступали, нависая над улицей, выше широких окон торчали балки с блоками — приспособления для подъема грузов.

Расположен город очень удачно, на перекрестке торговых путей, его пересекает судоходная река. С севера и юга купцы везут в Мерген товары, здешние графы всегда жили в роскоши, однако непрерывно растущее богатство лишь распаляло алчность Оспера. Воистину, avaritia nequa copia, nequa inopia minuitur.[82] Нынче городом правит епископ. Теперь его величество не решился вручить власть над доходным феодом светскому владыке. Внешне никаких отличий не видно, разве что несколько больше на улицах священников, но этой братии всегда было много в Мергене.

Ридрих медленно шагал по городу, приглядываясь к изменениям, его путь лежал в центр, где расположены дома богачей.

Вот и знакомое здание. Зеленого щита больше нет, его отломали и, судя по всему, давно — скол замазан краской, не вполне подходящей по тону к той, которою выкрашен фасад, но пятно не слишком выделяется. Со временем старая и новая краски почти слились, приобрели сходный сероватый оттенок… Странник пошел вдоль строения, поглядывая на окна. Стекла, выбитые после штурма, снова вставили, да получше прежних — прозрачные, дорогие. Сквозь них видны красивые шторы. Здесь снова живет важная особа, к таким не подступишься с вопросами о прежних хозяевах отеля. Да и вряд ли почтенный господин изволит знать, куда выгнали проклятых лигистов, занимавших дом прежде. Вот если бы кто-то из челяди подвернулся… хотя у важных особ и челядь бывает под стать — чванливая, заносчивая.

К счастью, из двухэтажного домика напротив вперевалку вышла толстая бабенка. Ридриху понравились ее круглые румяные щеки и добрый взгляд, соседка выглядела добродушной и болтливой. Постукивая посохом, Эрлайл двинулся к ней, вежливо окликнул — не знает ли добрая госпожа, что сталось с жившей здесь семьей? Тетка в самом деле оказалась болтушкой. Она поведала Ридриху не только о вдове рыцаря, проживавшего в доме под зеленым щитом, но заодно рассказала все городские новости. Пришелец слушал, не перебивая, терпеливо кивал и поддакивал. Внимание — единственная благодарность, которую он мог предложить добродушной горожанке, да той ничего иного и не требовалось… Наконец толстуха выговорилась и тут только догадалась спросить, кем приходится странник прежним жильцам и для какой надобности разыскивает их. Ридрих соврал, что лет шесть назад, еще до войны, бывал в Мергене и имел дело с зеленым рыцарем, а теперь вот снова в городе и решил узнать, не требуются ли слуги доброму и щедрому господину… а тут вот такое…

— Как же шесть лет назад? — тут же удивилась соседка. — Господин с супругой вселились как раз за год до войны…

— Значит, я перепутал, не шесть лет, а… четыре с половиной, — равнодушным тоном поправился Ридрих, ругая себя за оплошность.

Но добрая тетка не заподозрила обмана и снова принялась объяснять, где можно отыскать вдову зеленого рыцаря. Да только слуги ей теперь не по карману, печально заключила толстуха. Ридрих поблагодарил ее и удалился.

Вокруг шумела пестрая толпа, Мерген торговал, обменивал, ткал, ковал, тачал, шил и отпускал грехи… Здесь все были при деле.

Ридрих вышел к городскому рынку и остановился. Сновали хозяйки с кошелками, полными снеди, крикливыми стайками носилась детвора. Грохоча окованными ободами колес по булыжнику, катились телеги. Здесь кипит жизнь, здесь звенят монеты, здесь последний нищий не умрет с голоду, всегда найдется сердобольный прохожий, готовый швырнуть грош в подставленную шляпу.

Ридрих расслышал — сквозь гомон толпы и стук колес пробивается печальная мелодия. Он побрел, оглядываясь в поисках музыканта, перешел дорогу и увидел ее. Напротив въезда на рынок спиной к Эрлайлу на вросшей в землю древней каменной тумбе сидела женщина. Бесформенное черное платье не позволяло разглядеть фигуру, видно только, что у нее прекрасные черные волосы. Сейчас, правда, они были растрепаны и в беспорядке лежали на плечах, да и платье оказалось оборванным и смятым. В руках женщина держала лютню. Мелодия, едва пробивающаяся сквозь базарный шум, звучала надрывно и печально. Слушая музыку, хотелось жить и плакать.

Ридриху показалось, что тень, которую отбрасывает лютнистка, удлиняется и шевелится внизу. Странная тень… Бродяга шагнул в сторону, чтобы заглянуть сбоку.

У ног женщины копошилась одетая в лохмотья босая девочка трех или четырех лет. Рядом стояла кружка с несколькими медяками. Лицо лютнистки по-прежнему было скрыто растрепанными волосами, но сомнений не осталось — это она.

Девочка, играя, бросила в кружку камешек, кружка звякнула, женщина, всхлипнув, ударила малышку по затылку, ребенок заревел. Мать, бережно отстранив лютню, прижала дочь к животу, поцеловала пушистую макушку и принялась утешать. И вот уже они заплакали вместе. Ридрих, стоя в стороне, наблюдал. Он боялся ошибиться и боялся не ошибиться. Глядя на девочку, снова и снова подсчитывал месяцы: да, вполне вероятно, что девочка — его дочь или дочь Отфрида. Барон рыжий, у Ридриха волосы каштановые. Девочка же пошла в мать — брюнетка… Так не определишь.

Выждав несколько минут, чтобы дитя утешилось, Ридрих направился к лютнистке. Та уже начала наигрывать новую мелодию. В кружку полетела серебряная марка, женщина подняла глаза, огромные, черные. Ее лицо оказалось неестественно бледным, щеки впали, губы потрескались. Похоже, она тяжело больна. Ридрих разглядел, что пальцы лютнистки тонкие и грязные, ногти красивые, но она за ними не ухаживает. Зато лютня — чистенькая, блестит лаком, будто новая. Об инструменте хозяйка заботится.

— Если б малышка танцевала, тебе давали бы больше, — заметил Ридрих. Нужно с чего-то начать разговор.

— Ты? — Голос у женщины все тот же — тонкий, звонкий, но теперь звучит, как надтреснутый колокольчик. — Помню. В тот день.

— Да… — Ридрих опустил глаза. — Иначе барон Игмор убил бы тебя.

— Я знаю. Но, может, так было бы лучше? — Женщина тоже уставилась в сторону, пальцы замерли, не доведя мелодии до конца. Лютню она держала очень бережно — такую чистенькую. Инструмент странно выделялся рядом с обтрепанными лохмотьями вдовы и ребенка. — Лучше для всех. Почему ты здесь?

— Я хотел его убить. Не вышло.

— Его нельзя убить.

— Почему?

— На нем ведь медальон? Маска демона с красными глазами?

— Откуда ты знаешь?

— Зигунд два месяца был комендантом в Игморе, он привез книги из замковой библиотеки.

— Зигунд — твой муж? Зеленый рыцарь? Он убил старого барона Фэдмара.

— Я знаю. Если хочешь, идем с нами, я живу за рынком. Прочтешь сам о проклятии Игморов. Ты умеешь читать? Книги до сих пор у меня.

— Ты хранишь книги?

Женщина пожала плечами:

— Это был последний подарок Зигунда.

— Habent sua fata libelli…[83] А лютня?

— Его первый подарок…

Женщина назвалась Ианной. Когда Ридрих произнес собственное имя, рассеянно кивнула. Потом нагнулась, закашлялась, отворачиваясь и заслоняя рот рукавом, сгребла монеты из кружки и поднялась:

— Идем!

Было похоже, что ее не слишком интересуют житейские мелочи. Раз Ридрих дал марку, на сегодня «работа» окончена, марки хватит надолго. Ианна отряхнула подол, девочка (пока шел разговор, она сидела и пристально разглядывала незнакомца) встала. Путь лежал через рыночную площадь. Первой шагала Ианна, она бережно прижимала к себе инструмент и разглядывала овощи, изредка останавливалась, спрашивала цену. Ридрих держался позади, постукивая посохом, а девочка (ее звали Лассой) семенила, вцепившись в мамину юбку, и поминутно оглядывалась на чужого дядю. Ридрих с трудом выдерживал взгляд малышки, ее глаза казались глубокими, будто два черных омута. Ласса не улыбалась.

Ридрих заметил, что Ианна выбирает продукты подешевле, и осторожно положил тяжелую ладонь ей на плечо:

— Ты не будешь голодать и нуждаться. Я обещаю.

— У тебя много денег? — Ианна попыталась улыбнуться, но так и не смогла растянуть бледные потрескавшиеся губы.

— Пока есть.

— А после?

— Заработаю. — Ридрих пожал плечами. — И к тому же я всегда могу кого-нибудь ограбить. Это несложно.

Ианна снова попробовала улыбнуться, на этот раз более успешно, на скулах проступили красноватые пятна. Женщина снова закашлялась, привычно прикрыв рот рукавом.

— Мне осталось недолго, я знаю, — тихо бросила она, не глядя на спутника.

— Ты часто говоришь «я знаю», — заметил Ридрих.

— Я в самом деле знаю… но уже не смогу воспользоваться этим знанием. Я скоро… — Она покосилась на дочь и оборвала фразу. — Семя Игмора — яд. Но если ты хочешь позаботиться о ребенке…

— Ласса — его дочь?

— Или твоя.

Девочка выпустила материнскую юбку и взяла Ридриха за руку. Тонкие розовые пальчики облепили шершавую ладонь воина. Эрлайл неуверенно погладил пушистую макушку, но глянуть в черные омуты глаз Лассы не решился.

— Я буду заботиться о ней как о собственном ребенке, — промямлил он, и тут же сам почувствовал фальшь этих слов. — В конце концов, мы в родстве с Игморами… и… ну, в общем, в любом случае…

Ианна поглядела на него с интересом.

— Да, — припомнила она, — ты же Эрлайл. В родстве. Я знаю.

— Мой предок женился на баронессе Игмор, с тех пор в нашем роду иногда случается так, что человек болеет… вот как ты теперь. Да, верно! — И с жаром добавил: — Мой отец хворал, не мог ни есть, ни пить вволю, но жил как подобает воину и дворянину. И умер отнюдь не в собственной постели.

— Как он умер?

— Пал с мечом в руке, защищая замок от многочисленных врагов. Поверь, они дорого заплатили. А тем, кто уцелел, отомстил я.

— Отомстил, — неожиданно четко произнесла Ласса. Это было первое слово, сказанное девочкой вслух в присутствии Ридриха.

Ридрих сам купил еды. Ианна не возражала, глядела равнодушно, как нежданный гость тратит деньги. Потом привела в убогий домик на окраине, у самой городской стены. Путь к жилищу лютнистки проходил по кривому узкому переулку. Здесь улицы не были вымощены камнем, как в центре, а дома — убогие развалюхи. Здесь было темно, поскольку верхние этажи сходились теснее, почти скрывая небо, здесь пахло мочой и гнилью. Здесь двери были распахнуты, там и сям на пороге сидели старухи с черными морщинистыми руками и бледными одутловатыми лицами. Они провожали чужака настороженными взглядами. Ианна прибавила шагу, будто торопилась миновать переулок и скрыться от старух. Ласса по-прежнему цеплялась за Ридрихову руку…

Домик вдовы оказался самым убогим в этом переулке — низенькое строеньице с облупившейся темной краской на стенах, зажатое между соседними зданиями. Отпирая замок, Ианна снова закашлялась, уронила ключ… Ридрих видел, что она торопится и от этого волнуется, не может попасть в скважину.

Наконец они вошли. Ианна, захлопнув дверь, привалилась к ней всем телом — будто хотела надежнее отгородиться от мира с противными запахами окраины и цепкими взглядами старух. Ласса пробежала через единственную комнату, топоча твердыми круглыми пятками, и забилась в угол между стеной и растрескавшимся сундуком. Ридрих догадался, что это обычное убежище девочки, должно быть, малышка постоянно укрывается в закутке. Однако когда гость стал выгружать снедь, Ласса выбралась из угла и медленно приблизилась к столу, не сводя огромных глаз с растущей горы вкуснятины.

Ридрих подхватил ребенка и, усадив на стул, придвинул к еде. Девочка оглянулась — мать не обращала на нее внимания, копалась в старом сундуке, шуршала рваным тряпьем… Ласса вцепилась в снедь.

Ианна выпрямилась — в руках была книга в простом черном переплете, «История Игморов». Подошла к столу и вдруг, закашлявшись, пошатнулась. Гость подхватил ее, а другой рукой поймал книгу, едва не вывалившуюся из ослабевших пальцев. Их ладони встретились. Ридрих осторожно перехватил «Историю Игморов», положил рядом с продуктами и снова прикоснулся к изящной кисти лютнистки… Ианна придвинулась к нему и поглядела в глаза — снизу вверх. Девочка уплетала свинину, косясь из-под нависшей челки то на мать, то на пришельца.

Вдова погладила дочь и тихо произнесла:

— Ласса, тебе нельзя столько мяса сразу, животик заболит.

Девочка послушно оставила недоеденный кусок со следами маленьких зубов, осторожно сползла со стула и поплелась в свой угол. Ианна прижалась к Ридриху, он ощутил страшную худобу женщины, почувствовал через несколько слоев ткани, как часто стучит ее сердце и тяжело поднимается упругая грудь… Потом она отстранилась и пододвинула «Историю Игморов» поближе к гостю:

— Почитай.

Ридрих послушно сел за стол, повернулся к мутному окну и раскрыл книгу. Ианна присела рядом. Ласса выгребла из-под сундука груду тряпочек и щепок — немудреные игрушки. Эрлайл стал читать — сперва древние легенды, больше похожие на детские выдумки, чем на предания. Смысл было тяжело разобрать из-за обилия архаических терминов и давно вышедших из употребления оборотов речи. Потом начались переводы римских хроник, изобилующие латинскими фразами…

Стемнело, Ианна встала, чтобы взять свечу. Ридрих поглядел в угол — там девочка подняла повыше раздвоенный сучок, наряженный в лохмотья. Мужская фигурка. В другой руке у ребенка была острая щепка, похожая на кинжал. Малышка стала наносить «мужчине» удары щепкой, перехватила взгляд Ридриха и очень серьезным тоном пояснила:

— Отомстил.

Ианна поставила на стол медный подсвечник, Ридрих продолжил чтение. Потом заметил, что Ласса уснула в углу. Он встал, поднял невесомое тельце и перенес девочку в кровать — за занавеску, разгораживающую единственную комнату убогого дома. Затем возвратился к столу и снова взял книгу. Ианна придвинулась к гостю, положила тонкие пальцы на его ладонь. Ридрих отложил книгу и обернулся к женщине.

— Отомстил, — вдруг донеслось из-за занавески.

— Она иногда разговаривает во сне, — прошептала Ианна.

Ридрих осторожно прикоснулся губами к ее губам — бледным, потрескавшимся. Стул под увеличившейся ношей скрипнул, когда Эрлайл медленно, не прерывая поцелуя, посадил Ианну себе на колени…

«И стали они жить-поживать да добра наживать…» — все сказки, которые Ридрих рассказывал Лассе, заканчивались одинаково, но девочка слушала внимательно, как будто не догадывалась, что ожидает героев в финале, а затем удалялась в угол разыгрывать новые истории с самодельными куклами. Ее мистерии также заканчивались одним и тем же: «Отомстил». Ридрих сперва удивлялся, потом решил, что лучше попробовать научить ребенка танцу — может, позабудет прежние игры. Он попросил Ианну, чтобы показала, как играют на лютне. Женщина неохотно расставалась с инструментом и ревниво следила, как твердые пальцы Ридриха прижимают струны — сперва неумело, потом все увереннее.

Ученик освоил несколько простеньких мелодий, и на этом уроки закончились. Так прошло три недели. Деньги у Ридриха были, даже хватало на хорошее вино для Ианны. Он надеялся, что небольшие порции пойдут больной на пользу. Quem medicamenta non sanat, natura sanat.[84] Женщина в самом деле почувствовала себя немного лучше — может, вино помогло, а может… может, то, что Ридрих не решался назвать любовью…

Потом монеты были истрачены, Ианна снова собралась на рынок — играть. Ридрих осторожно отговорил — хотел попробовать сам. Прошло еще несколько дней…

Однажды, набравшись смелости, Ридрих попросил у Ианны инструмент, та улыбнулась бледным ртом и заявила:

— Нет, пойдем вместе. Лютню тебе не доверю, еще сломаешь. И потом, мне тоже хочется послушать.

Так что на рынок отправились втроем. Ианна заняла обычное место на тумбе у въезда в торговые ряды, она быстро уставала, не могла подолгу стоять. Ридрих взял лютню и отошел в сторону, где было местечко попросторнее. Девочка увязалась за ним.

Откашлявшись, Ридрих запел:

Вокруг певца стали собираться люди. Как всегда в подобных случаях, столпившиеся зеваки привлекали внимание прохожих, и чем больше людей останавливались вокруг лютниста, тем скорее к ним присоединялись новые слушатели.

В круг шагнула Ласса, улыбнулась, повела тонким плечиком — и пошла в пляс. Девочка сразу уловила ритм, ее прыжки и смешные неуклюжие пируэты удивительно попадали в лад с аккордами Ридриха — такими же неумелыми. Несколько человек принялись хлопать в такт.

Слушатели развеселились — восторг вызывала и песенка, и смешной танец крошечной плясуньи. Люди смеялись, орали, притопывали, хлопали себя по ляжкам и толкали соседей локтями. Наверняка в толпе орудовали воришки, и кое-кто лишился кошелька…

Последние слова толпа встретила неистовым хохотом и одобрительными воплями — мергенцам песенка пришлась по душе. Ридрих, ухмыляясь, поклонился, снял шляпу, вручил девочке и тихонько подтолкнул. Ласса с широкой улыбкой двинулась по кругу, в шляпу щедро посыпались медяки. Кто бросал плясунье мелкие монеты, кто — яблоки. Девочка возвратилась к Ридриху, с трудом удерживая шляпу, наполненную медяками и фруктами. Толпа зашумела, требуя новых песен. Ридрих запел еще, потом еще. Ианна протолкалась к ним, Ридрих отдал вдове кошель — тяжелый. Ars alit artificem.[85] Ласса не могла остановиться, приплясывала, мчалась по кругу, даже без музыки. Зрители смеялись, хлопали в ладоши. Вокруг были только счастливые лица.

Песни закончились, Ридрих стал исполнять заново весь репертуар, начиная с «Монаха и цыганки». Вдова сходила в торговые ряды, возвратилась с кувшином пива, певец промочил горло — все кругом орали, требуя продолжения. Однако платили теперь с каждым разом все меньше и меньше, многие уже бросили в шляпу все, что могли себе позволить, но не уходили. В конце концов Ридрих развел руками — мол, устал, всё…

Люди стали разбредаться, несколько человек подошли — похлопать по плечу, поблагодарить. Звали приходить снова и снова, мол, они будут торговать и завтра, хорошо бы послушать еще веселых песенок.

Когда последние слушатели разбрелись, Ианна прижалась к Ридрихову плечу и спросила:

— Помнишь, ты сказал, что можешь кого-нибудь ограбить, если выйдут деньги?

— Да, я не отказываюсь, — ухмыльнулся Эрлайл. — Пение не главный мой талант. С мечом у меня выходит лучше, чем с лютней, клянусь.

— Верно, играл ты отвратительно… И эти ужасные куплеты… «Мешок дерьма»… — Ианна сморщила нос и отобрала лютню.

Ридрих развел руками:

— Qualis avis, talis cantus.[86] Зато всем нравится.

— Ты рискуешь. Не забудь, теперь в Мергене правит епископ. На тебя непременно донесут.

— Кто?

— Мир не без добрых людей. Всегда найдется доносчик… Хотя бы нищие, у которых ты отбил сегодня доход. Не думал о них? Здесь, на рынке, кормятся несколько десятков человек. Меня терпели, потому что я мало собирала. А ты… — Ианна выразительно похлопала по разбухшему кошельку.

— Ладно, — кивнул Ридрих. — Я внесу изменения в репертуар. Придумаю что-нибудь, порочащее церковь не столь ужасно.

Веселые, даже почти счастливые Ридрих с Ианной пошли по базарным рядам, выбирая снедь. Как похоже на мужа с женой… похоже на подлинное счастье… похоже на любовь… Ласса все не могла остановиться, она вилась вокруг старших, приплясывала и тихонько пищала: «Мешок дерьма, мешок дерьма…»

В переулке Ридрих насторожился, придержал девочку и передал сверток с покупками Ианне.

— Что? — спросила она, почувствовав тревогу спутника.

Вместо ответа Ридрих указал ей ладонью место за собственной спиной и перехватил палку поудобнее. Вопреки обыкновению, сегодня двери убогих домишек были затворены, а старухи исчезли.

Эрлайл первым двинулся к дому, приглядываясь и прислушиваясь, женщина с дочкой — следом… Вот в полумраке впереди от темной грязной стены отделилась темная грязная фигура, потом еще одна и еще… Попрошайки, которых Ридрих лишил сегодня заработка. Нищих было семь человек, в руках они держали ржавые ножи, костыли и посохи. Эрлайл уверенно двинулся навстречу. Первые, вереща, кинулись на него, размахивая палками. В тесном переулке им было не развернуться. Ридрих ткнул одного в грудь, оборванец отлетел, подавившись криком. Затем, быстро перевернув посох в ладонях, рыцарь обрушил его на голову второму противнику. Тот рухнул как подкошенный, Ридрих переступил через неподвижное тело и сам зашагал к остальным попрошайкам, вращая посохом. Оружие с шорохом описывало круги… По пути Ридрих, не задерживаясь, оглушил первого голодранца, который отхаркивался и никак не мог восстановить дыхание. Нищие сперва попятились, ошеломленные, затем скопом ринулись на конкурента — все-таки их оставалось пятеро против одного. Ианна схватила девочку и прижала к себе, чтобы та не видела драку. Маленькая плясунья вывернулась из материнских рук и жадно уставилась на побоище. Через несколько минут все было кончено.

— Отомстил, — констатировала Ласса. И добавила: — Отойди, мешок дерьма.

На следующий день, едва Ридрих появился у въезда на рынок, мгновенно собралось около десятка слушателей — певца запомнили. Вчерашняя история повторилась: горстка слушателей привлекла зевак, многим захотелось поглядеть, из-за чего собираются прохожие. В этот раз Лассе в шляпу кидали меньше монет, куплеты-то были знакомые, но люди по-прежнему хлопали, просили петь еще. Ридрих пел и при этом настороженно поглядывал, как среди публики снуют нищие в лохмотьях. В перемещениях оборванцев просматривался некий порядок — Эрлайл заподозрил, что конкуренты замышляют подлость.

Ожидания оправдались. Как раз когда дошел черед до «Монаха и цыганки», в толпе показался попрошайка, украшенный огромным — в полщеки — свежим кровоподтеком. За ним следовали монах, писарь в темном камзоле и двое стражников. Монах шагал, перебирая четки и глядя перед собой, будто погружен в раздумья, при этом он ловко проскальзывал между людьми в толпе. Стражники скучали и хмурились.

Ридрих, едва заметив опасность, сменил песню и затянул на тот же мотив скучную историю о монахе и солдате. В новой истории святоша при помощи натужных аргументов одерживал верх в споре с ландскнехтом — мол, наемника никто не любит, а монаху рады повсюду и всегда:

Заканчивалась песня появлением чертей, которые забирали вояку в пекло. Слушатели сперва притихли, озадаченные переменой, затем, заметив причину, стали хохотать. Ловкий ход Ридриха оценили по достоинству. Монах послушал, солидно покивал и удалился. Один из сопровождавших его стражников задержался, чтобы кинуть Лассе грош.

Так и повелось — день за днем Ридрих пел на рынке, Ласса танцевала. Ианна то ходила с ними, то оставалась дома. Ей снова стало хуже, а когда затянули осенние дожди, она слегла и вовсе перестала покидать лачугу. Женщина перешивала к зиме старые одежки. Мастерицей она оказалась никудышной, шила плохо, постоянно колола пальцы иглой, но будто не чувствовала боли.

Ласса стала говорить немного чаще, однако по-прежнему предпочитала молчать. Очень любила танцевать, даже забросила игру с щепками и тряпьем. Как-то она пожаловалась, что ее напугал «грязный дядька». Ридрих ушел и возвратился вечером — без посоха, с ободранными кулаками и ссадиной на скуле. Сел за стол и задумался, глядя в угол.

— Зачем ты? — спросила Ианна, присаживаясь рядом.

— Я думаю, теперь попрошайки станут обходить тебя и ребенка десятой дорогой.

— Я не об этом. Зачем ты с нами? Я думала, ты хочешь убить Игмора, но теперь ты знаешь его секрет. Пока на нем медальон, он неуязвим. Сразить Отфрида можно родовым мечом, но барон с ним не расстается. Я считала, ты явился, чтобы узнать секрет… Ты прочел книгу, но не покинул нас… Почему?

Ридрих вяло улыбнулся:

— Ты больше не говоришь «я знаю»? Прежде ты произносила эти слова слишком часто.

— Да. Сейчас я не знаю… Я не знаю, что держит тебя с нами, но я очень рада. Мне казалось, в этом мире никто никого не любит.

Тяжелый вздох женщины перешел в кашель, и улыбнуться ей так и не удалось. Снова не удалось. Зимой вдова умерла. Скончалась тихо, просто не проснулась поутру…

Когда Ридрих полез в сундук, чтобы отыскать платье получше, в котором можно было бы похоронить Ианну, увидел, что она шила только для девочки и для него. Себе на зиму бедняжка ничего не готовила. Она в самом деле знала.

Ридрих рассчитался с владельцем домика на окраине, распродал и раздал соседским старухам жалкое наследство Ианны, а затем покинул Мерген. В этом городе его и Лассу ничто не держало. Время от времени они будут возвращаться сюда, приходить на кладбище — к высокой мраморной стеле, которая слишком роскошна для нищей лютнистки. Что ж, curatio funeris, conditio sepulturae, pompa exsequiorum magis sunt vivorum solacia, quam subsidia mortuorum.[87] Ридрих не думал о расходах, заказывая надгробие, он просто сделал то, что считал нужным сделать. И жалел, что сделал слишком мало…

Ридрих с Лассой нигде не задерживались надолго. Так уж выходило, что, проведя неделю-другую в новом месте, они вдруг понимали — пора. Их судьбой стала дорога. Ридрих пел, подыгрывая себе на лютне, Ласса танцевала. Инструмент бродяга содержал в образцовом состоянии, будто исполнял клятву, которую так и не дал Ианне. Он считал: покойная была бы рада, что ее лютня чистенькая и ухоженная. Играть Ридрих так и не выучился, но ему и не требовалось большого мастерства, чтобы вывести незамысловатый мотив. Зато Ласса танцевала все лучше и лучше. Ридрих не учил девочку, с его больной ногой было не до танцев, — малышка сама находила нужные движения, чутко ловила ритм и умела двигаться с необыкновенной грацией. Она всегда танцевала — даже сидя за столом в харчевне, двигалась так, будто продолжает начатую накануне, на деревенской улице, пляску.

Иногда ночью Ридриху не спалось, и он прислушивался к дыханию девочки, оно было ровным и размеренным. При этом дитя ни на секунду не оставалось спокойным. Ласса двигалась — чуть-чуть, еле заметно. Она танцевала даже во сне.

Деньги им давали неизменно щедро. Веселые, с незамысловатым юмором, песенки Ридриха нравились слушателям, а танец Лассы всегда восхищал. Неоднократно им делали предложения — остаться при постоялом дворе или трактире надолго, выступать каждый вечер, сулили постоянную плату, иногда весьма щедрую. Странники отказывались и снова уходили. Даже зимой, когда любой бродяга рад постоянному пристанищу, даже зимой Ридрих с Лассой выбирали дорогу.

Когда танцовщица подросла, на нее стали засматриваться мужчины — Ридрих ревниво ловил жадные взгляды, устремленные на девушку, и сокращал время пребывания в городе или деревне, где, как ему казалось, к Лассе проявляли слишком пристальное внимание. Иногда чересчур назойливых кавалеров приходилось вразумлять. Оказалось, что Лассе хорошо удается не только танцевать — в драке она двигалась не менее стремительно, чем в пляске. Ридриху снова пришлось дать воспитаннице несколько уроков, и здесь он учил куда увереннее. В искусстве боя рыцарь разбирался много лучше, нежели в танцах…

Они странствовали на юге, бродили по дорогам у теплого моря, купались в зеленой мутноватой воде, иногда ходили от порта к порту на каботажных судах и несколько раз дрались с загорелыми матросами, которым приглянулась маленькая плясунья. Бывали они и на севере, в Фэ-Давиано, странствовали и дальше — на запад, туда, где у подножий городских стен бился серый студеный прибой, а люди были суровы и немногословны. Везде песни Ридриха пользовались успехом. Пылкие южане хлопали в ладоши, хохотали во все горло, подпевали, норовили пуститься в пляс с девчушкой… Степенные северяне сдержанно кивали и чуть-чуть раздвигали губы в приличной улыбке — давали понять, что песня и танец пришлись по душе. Но щедро платили за искусство и те и другие.

Центральные области королевства лютнист с танцовщицей старались миновать поскорее, а в Мергене не задерживались дольше, чем требовалось, чтобы сходить на кладбище. К Игмору они никогда не приближались, обходили десятой дорогой. Изредка странники слышали удивительные рассказы о бароне — больше похожие на страшные сказки, нежели на правду.

Ласса выучилась читать и, если было время, подолгу листала «Историю Игморов». Говорила она еще реже, чем при жизни матери, предпочитала изъясняться жестами — это ей удавалось. Одно волнообразное движение загорелой руки юницы или легкий поворот стройного торса бывали красноречивее многословной проповеди — если, разумеется, собеседник был склонен задуматься над смыслом движения. Чем старше становилась Ласса, тем реже мужчины думали, глядя на нее. Внешность девушки будила не мысли, а чувства…

Она перестала отбрасывать волосы с лица — черная густая вуаль волнистых прядей скрывала черты. У девочки появилась новая привычка — резким выдохом приподнимать свисающие на лицо локоны. Ридрих с тревогой приглядывался к воспитаннице, ее лицо напоминало ему виденное в юности изображение. Кроме Ридриха, вряд ли кто мог уловить сходство — мозаика, изображающая древнюю богиню, находилась в Игморе, а туда мало кому удавалось попасть. И тем более мало кому удавалось возвратиться оттуда.

Ридрих видел: девочка внимательно прислушивается к рассказам об Отфриде Игморе. Никто другой не сумел бы заметить, как Лассу интересует это существо и все, что с ним связано, — плясунья ни словом не выдала любопытства. Но опекун не нуждался в словах, он слишком хорошо понимал ее жесты.

Однажды Ридрих сделал воспитаннице подарок, старинный амулет. Ласса стала носить его на груди, под одеждой.

Весна заканчивалась, стало тепло, и Ридрих с Лассой, как обычно, направлялись из южной провинции, где перезимовали, на север — к Фэ-Давиано. По дороге посетили Мерген, проведали могилу Ианны на кладбище, прошли мимо рынка… Ласса погладила старую каменную тумбу, вросшую в землю у въезда в торговые ряды. Они никогда не выступали в городе. Это не обсуждалось, само собой вышло, что в богатом Мергене, где народ щедрый и веселый, они не зарабатывали ни гроша. Здесь их интересовало только кладбище.

После кладбища, не задерживаясь, направились к городским воротам. Протолкались между повозками, всадниками и пешеходами, которых всегда много на выходе из Мергена, миновали виселицы с гниющими свидетельствами епископского правосудия и зашагали по пыльной дороге, удаляясь от города на север. Ридрих шел первым и потому не сразу заметил, что девушка остановилась. Оглянулся, пожал плечами и побрел обратно.

Ласса пристально разглядывала столб, вбитый у обочины рядом с перекрестком. Потемневшие от времени заостренные доски указывали направления. Девушка медленно обходила столб по кругу, легко переступая босыми ногами и приподнимаясь на мыски.

Ридрих подошел и встал рядом. Ласса поглядела на него через плечо, вернее повернула к нему скрытое черными прядями лицо. Девушка выбрала другую дорогу.

— Это путь на Трибур, — заметил Ридрих.

Ласса переступила с носка на пятку и коротко кивнула. Она продолжала свою пляску — как всегда. Чуть изгибалась в талии, приподнималась и разводила руками, поводила плечами — каждый ее жест оказывался звеном в изящной цепочке танца. Даже мешочек со скарбом, висящий за плечами, колыхался в ритме нескончаемой пляски.

— Владение Игморов, — пояснил лютнист.

Ласса снова склонила голову, разведя руки в стороны. Она знала, чье владение город Трибур.

— Ты полагаешь, пора? Танцовщица плавно провела ладонью под ключицами, задержав пальцы на тесемке, уходящей под одежду. На девушке была длинная свободная юбка темно-красного цвета, зашнурованный жилет оставлял голыми плечи. Волосы на затылке она стригла довольно коротко, так что была видна шея, перечеркнутая тесьмой, на которой висел амулет.

— Твоя мать была бы недовольна… наверное… — Ридрих не стал спорить, он просто размышлял вслух.

Ласса сделала еще один крошечный плавный шажок от тракта на Фэ-Давиано в сторону дороги к Трибуру. Она приняла решение и настаивает. Мать она помнила совсем плохо, сознательная жизнь Лассы прошла рядом с Эрлайлом. Он научил ее танцевать… вернее, не научил, он подсказал, что жизнь — это танец. Теперь Ласса всегда танцует. Ясный только ей одной ритм и неслышная мелодия ведут плясунью во владения Отфрида Игмора.

Ридрих кивнул, подтянул лямку заплечного мешка и шагнул к воспитаннице. Если она так решила… Рано или поздно это должно было произойти. «Всему свое время, и время всякой вещи под небом». Конечно, он мог бы проявить твердость, отговорить Лассу, но что дала бы отсрочка? Предопределенное должно исполниться, круг не разорвать — так написано в «Истории Игморов». Чем дальше, тем крепче овладеет Отфридом темная сила, доставшаяся ему в наследство от древних обитателей Игморского холма. Чем дальше, тем Отфрид опаснее. Он наверняка и сейчас-то куда более смертоносен, чем в юности, когда отравленная им Ианна смогла выносить дитя и даже протянула несколько лет после этого. Быть может, теперь барон убивает дыханием? Взглядом? А потом будет еще хуже. Раз Ласса решила, что хочет встретиться с Игмором теперь, — значит, так тому и быть. Круг не разорвать.

Чем ближе к Трибуру, тем безлюднее становилась дорога. После оживленного Мергенского тракта запустение смотрелось особенно странно. Полчаса Ридрих и Ласса прошагали, не встретив ни одного проезжего. Лес тихонько шелестел кронами, пели птицы, пару раз дорогу перебегали зайцы. Обычный лес, обычный тракт — только путников не видно.

Наконец на развилке с проселочной дороги свернул крестьянин на телеге. Повозка шла налегке, груз, укутанный холстиной, занимал не много места. Над тканью, жужжа, вились мухи. Еще одна стайка насекомых сопровождала понурую клячу.

Возница оглядел бродяг и, должно быть, счел подходящими попутчиками, во всяком случае придержал лошадку, дожидаясь. Когда бродяги поравнялись с повозкой, поздоровался: «День добрый!» Ридрих кивнул, Ласса помахала рукой. Возчик тряхнул вожжами, трогаясь. Несколько минут путники молча шагали рядом с телегой, затем общительный крестьянин начал:

— Так я говорю, и погодка нынче на славу…

— Да, — согласился Ридрих, — тепло. И тишина какая…

— Тишь да гладь, да божья благодать! — подхватил попутчик, обрадовавшись тому, как легко завязался разговор. — А чего шуметь? Дорога — дело спокойное. А ты, девка, не хочешь прокатиться? А то подвезу…

Ласса тряхнула головой, спутанные кудри от движения взлетели, открыв на миг белозубую улыбку, а Ридрих заметил:

— Здесь и впрямь дорога спокойна. Вот на юге разбойники шалят. Иначе, чем большими караванами, люди не странствуют.

— Нет у нас разбойников, — пояснил возница, — всех господин барон переловил, а иные прочь подались. Кому охота в клетку?

— В клетку?

— Ага. Его милость господин барон велел яму вырыть, туда клетки ставить. В клетках — разбойники, кого поймали. Низкие клетки, тесные, не разогнуться, ног не вытянуть. На эти клетки поверху — новый ряд. В них опять же люди. Которые пойманные грабители.

— Это зачем же? — удивился Ридрих.

— А так. Чтоб нижним на головы гадили. А потом — еще клетки, на второй ряд сверху. После войны-то ворья развелось много, то ли солдаты, то ли просто злодеи беззаконные… кто их разберет? Вот их господин барон и велел — в яму. Самолично отправлялся ловить воров, будто на охоту. Кого поймали — в клетку, в дерьмо. Еще из замковых нужников бочками возили да туда же, чтоб и верхним досталось.

Ридрих покосился на спутницу — как будет реагировать? Не раздумает ли наведаться в Игмор? Ласса легкомысленно притопнула. Он снова обернулся к крестьянину и покачал головой:

— А как же доставали тех, что внизу? Наверняка ведь многие помирали, невозможно в такой яме долго протянуть.

— А нижних и не доставали, кому они надобны — в дерьмо за ними нырять? — Крестьянин задумчиво почесал затылок. — Хотя, ежели бы его милости такое в голову пришло, так и нырять бы заставил… нашего брата.

— Не ослушались бы?

— Я ж толкую — кому охота в яму? Если господин повелит, наше дело — исполнять… Однако не велел покойных поднимать, по сей день в яме гниют. Так что повывелись в нашем краю разбойнички-то. На дороге тихо. И в Трибуре не воруют, не обвешивают. Тишь да гладь, вот о чем я толкую…

Крестьянин чмокнул губами, подгоняя лошадку. Спутники попались легкие на ногу, от повозки не отставали.

— А с соседями ваш барон как, ладит?

— Теперь ладит… — Возчик помахал ладонью, отгоняя мух, которые вились над грузом. — А поначалу много шума было. Господин Игмор, как с разбойниками управился, за соседей взялся. Хотя и разница-то невелика: что те беззаконники, что эти. Его милость им сразу — я, дескать, выше всех. Ну, сперва-то соседи думали воспротивиться, да где там! Сколько ни собирались на господина Игмора, какой бы силой ни приходили, а конец один.

— В яму?

— Нет, благородным господам его милость позаковыристей казни выдумывал, ежели кого угораздило живым к нему в руки угодить. Это как забава стала — каждого иначе казнить, ни разу не повториться.

— Ишь ты! Выдумщик, значит.

— Верно, выдумщик. А хоронить всех велел на собственном кладбище. И господ рыцарей, и людей их.

— Это на каком же кладбище?

— На собственном, говорю. Велел господин барон устроить кладбище под холмом, у самого замка. Сторожей назначил, платит щедро. Шурин мой у него сторожем. Говорит, на кладбище господин Игмор денег не жалеет. За свой счет все устроил — могилы, надгробия, даже дорожки мощеные. И сторожам велено не лениться, прибирать, порядок блюсти, птиц прогонять. Его милость за все платит, вот как. Родные-то господ павших его уж так просили, так убивались — выдай, мол, тела-то для погребения. Не отдал. Но похороны каждому устроил знатные.

— Щедрый господин, — заметил Ридрих.

— Щедрый, — согласился крестьянин. — Еще бы не быть щедрым, когда ему вся округа платит. Все, что с игморских башен видать, господин барон своим числит, все ему принадлежит, и все по его слову вершится.

Попутчики разом, будто по команде поглядели туда, где над лесом виднелась верхушка Игморского холма, увенчанная силуэтом замка. В жарком майском воздухе контуры башен плыли, растворялись; казалось, они просвечивают насквозь, будто призрачный замок из легенды. Крестьянин размашисто перекрестился.

— Так уж и всё ему принадлежит? — подхватил разговор Ридрих. — И окрестные сеньоры даже не пытались жаловаться?

— Пытались, как не пытаться — и епископу, и самому королю, говорят, в столицу писали… Да только пользы нет от жалоб. Наш барон даже в Мерген не ездит кланяться, не боится никого. Если епископ желает с ним поговорить, то должен сам к господину Игмору явиться. Барон-то ему не подвластен! Вот и теперь его священство в замок едет, через день или два будет в Трибуре. Я потому и собрался, что такой случай. Кабанчика зарезал, свезу в Трибур. С епископом-то целая орава, пожрать все горазды, так я свининкой поторгую. Говорят, в Трибуре теперь от монахов черно, половина епископских дармоедов уже там. А ты, человече хороший, как я гляжу, музыкант? — Крестьянин кивнул на Ридрихову лютню. — Так, стало быть, и ты в Трибуре заработаешь. Только девку лучше спрячь. Неровен час, попадется на глаза господину Игмору, когда он в Трибур явится его священство встречать. Беда получится.

Ласса повела плечами и снова показала улыбку. Она не боялась — наоборот, стало интересно. Ридрих спросил:

— Зачем прятать? Она танцует, людям нравится.

Крестьянин сразу погрустнел — должно быть, сообразил, что сказал лишнее, но отступать было некуда, и он начал неохотно рассказывать, что его милость иногда забирает приглянувшихся женщин и девиц. Увозит в замок, тешится с ними — когда одну ночку, а бывает, что и по неделе в Игморе живут гостьи.

— И что же там с ними происходит?

— Известно, что… Да вы не подумайте, господин барон отпускает их в конце концов. Они по-доброму уходят, даже с подарками. Щедрый он — господин Отфрид-то…

— Так что же не так? — не отставал Ридрих.

— Помирают они. Сказывают старики, имеется проклятие на этом замке и на баронах наших. Будто жены Игморов долго не живут, и чем далее — тем сильней проклятье. Если молоденьким барон женился, то успевает жена ему дитя родить, а нашему поздно уже, он за тридцать три перешагнул, теперь — всё.

Ласса покачала головой, провела рукой по тесьме, уходящей в вырез жилетки, а Ридрих снова спросил:

— А что — тридцать три?

— Да ты что, человек хороший! — Крестьянин даже выронил вожжи, чтобы получше всплеснуть руками. От этого движения мухи, облепившие укутанную в тряпье свинину, взлетели жужжащим роем. — Неужто не слыхал? Тридцать три — возраст Иисуса! На ком проклятие наложено, тому после тридцати трех не жить. Ну а ежели проклято… ну, это вот, это самое вот это если проклято… то, стало быть, какая баба с бароном ночь провела, та долго не протянет. Вот я и говорю: спрячь девку, не то увезет господин Игмор в свой замок. Он на какую глаз положит, ту увозит, не глядя, какого звания и сословия, хоть бы и монашка, а хоть бы госпожа благородная. — Крестьянин нахмурился и смотрел в сторону.

— И что ж, никто не осмеливается за женщин вступиться?

— Осмеливались поначалу, — угрюмо буркнул возница. — Осмеливались, ага. Шурину моему работы прибавилось. Шурин, говорю, смотрителем на кладбище у Игморского холма.

За городскими воротами спутники расстались, крестьянин отправился на рынок, а Ридриху захотелось осмотреться, тем более что для выступления было рановато. Когда случайный попутчик удалился, бродяга придержал Лассу за руку. Девушка повернула к нему скрытое локонами лицо и чуть склонила голову вправо.

— Ты заметила, как наш новый приятель стал сдержан и немногословен, предупредив тебя о странностях Игмора?

Ласса повела рукой, продолжая бесконечный танец.

— Да, именно, — кивнул Ридрих. — Он сказал, что барон увозит приглянувшихся девушек, а потом будто пожалел, что предупредил.

Девушка привстала на носки, задрала подбородок и качнула торсом вправо-влево. — Нет, — покачал он головой, — крестьянин не боится, что мы донесем. Да и какое дело Отфриду? Я уверен: он любит старинные легенды, родовые предания о проклятиях и всю эту чушь, которая, если вдуматься, гораздо безобидней правды. Да барон наверняка сам же и распространяет слухи.

Плясунья присела, отведя руки в стороны округлым плавным движением. Ридрих заметил, что на них обращают внимание, и зашагал прочь, объясняя на ходу:

— Просто наш свинопас слишком поздно додумался, что если барон увезет тебя, то на некоторое время его землячки будут в безопасности. Здесь никому нельзя доверять. Помни — мы во владениях Игмора, город виден с замковых башен. Здесь Игмор — выше всех.

Ласса остановилась и произнесла вслух:

— Мама часто повторяла: в этом мире никто никого не любит.

— Да. Она была необыкновенно умной женщиной.

— Но ты сумел ее переубедить. — Девушка повела плечом и отвернулась.

— Ласса, послушай, я сделал для Ианны все, что мог, однако она умерла! Я с тобой, я снова исполню все, что в моих силах, но я не всемогущ. А здесь, в этом краю, Игмор выше всех! Твою мать я не смог уберечь, проклятие Игморского холма убило ее…

— Что ты можешь знать о проклятии Игморского холма? — неожиданно резко бросила девушка. — Друиды с их маской демона не были истинными хозяевами края, а меч и вовсе появился здесь при римлянах! Игмор выше всех, но кто настоящий Игмор?

Под таким натиском Ридрих опешил — никогда прежде Ласса не произносила столь длинных тирад, да еще с подобной запальчивостью.

— Девочка, послушай меня…

Но она уже шагала по улице обычной танцующей походкой, и Ридриху оставалось только последовать за плясуньей. Подходящее для выступления время еще не наступило, торговля на рынке была в разгаре. Даже в маленьких городках, вроде Трибура, люди, занятые покупкой и продажей, не склонны отвлекаться на пустую забаву. Вот к часу или двум пополудни, когда с заботами будет покончено, усталые и довольные трибурцы окажутся готовы швырнуть грош-другой хорошенькой танцовщице, тем более что монеты, выторгованные в упорном получасовом споре, — своего рода премия, знак удачи. Так почему бы не истратить добытое в тяжком труде на приятное развлечение?

Странники зашли в харчевню, разместившуюся неподалеку от рынка, и присели за стол рядом с компанией монахов. Святые отцы пили пиво, жевали баранину под острым соусом, сыто отрыгивали и жаловались друг дружке, как неохота отправляться в сатанинское логово, господним попустительством вознесенное на холме, ближе к небесам, тогда как следовало бы проклятому замку проклятого Игмора низвергнуться в бездны, к геенне. А ведь отправляться в дьяволову пасть предстоит не далее как нынче. Сегодня его милость барон пожалует в Трибур — встретить епископа на своей земле. Ридрих внимательно поглядел на девушку. Та поводила плечами, и за столом продолжая бесконечный танец. Ласса была спокойна — спокойна, как статуя, как древняя богиня с мозаики в замке Игмор.

Ридрих с Лассой взяли вина и сыра. Монахи за соседним столом заказывали новые порции пива, жевали, хлебали и пялились на девушку. Плясунья не обращала на них внимания, она задумчиво накручивала на палец черный локон да тихонько выстукивала ногой под столом такт своего вечного танца. Часом позже донесся звон колоколов, отбивающих полдень, бродяги покинули заведение и направились к рынку. Навстречу шагали несколько человек, в основном хозяйки с корзинами снеди. Верный знак — пора начинать песни.

Ридрих на ходу расчехлил инструмент и стал напевать, подыгрывая себе на лютне. Ласса, приплясывая, вилась вокруг, то приседала и разбрасывала руки, то запрокидывала голову и так изгибалась в талии, что черные волосы едва не касались земли. Чудесным образом локоны, скрывающие лицо, не рассыпались.

Девушка ни на миг не оставалась на месте, непрерывно двигалась, так что ее невозможно было толком разглядеть. Когда оборачивалась, длинная юбка приподнималась, открывая босые ноги, из-под которых разлеталась веером дорожная пыль. Певец остановился, как обычно, у проезда к торговым рядам.

Тут же столпились люди, стали хлопать в такт. Ласса со шляпой, приплясывая, обходила зрителей по кругу. Когда кто-нибудь швырял медяк, девушка резко выдыхала, черные пряди, скрывающие лицо, взлетали, показывая на миг улыбку — ослепительно белые ровные зубы между влажными губами. Все больше людей собиралось в круг. Покидавшие рынок трибурцы подходили поглядеть, для чего сбежалась толпа, и присоединялись к зрителям. Вдруг над головами пронесся крик: «Барон едет! Барон едет!» Площадь вмиг опустела, остались мужчины да старухи.

Застучали копыта, на площадь въехал барон, за ним — хмурые солдаты. Латники в полном снаряжении, в кольчугах и шлемах, на пиках трепещут значки. Барон — один из всех — не надел латы, на нем была легкая куртка, под расстегнутой рубахой поблескивала цепочка старинного медальона. Игмор не выглядел ни злобным, ни сердитым. Впрочем, он теперь всегда таков. Убивает своей рукой или отдает приказ палачам — господин Отфрид не кажется разгневанным. Барон направил коня в круг, люди посторонились, а бродяга продолжал наигрывать на лютне веселый мотивчик.

Ласса закружилась на месте, привстав на носки, темно-красная юбка на миг поднялась широким кругом, открывая стройные ноги. Пыль, поднятая взмахом подола, завилась мутными клубами.

Барон, уронив поводья на луку седла, дважды свел ладони в замшевых перчатках и полез в карман, подзывая девушку. Та подбежала, протягивая шляпу. Игмор, перегнувшись в седле, склонился над ней, опустил в шляпу серебряную монету и кончиками пальцев отвел черные кудри. Лицо танцовщицы — как у статуи древней богини, неправдоподобно правильное, разве только глаза чуть узковаты. Ласса улыбнулась и провела розовым кончиком языка по губам, не переставая перебирать ногами на месте. Она танцует, она всегда танцует.

Отфрид остался удовлетворен осмотром. Когда он выпрямился, волосы снова закрыли лицо приплясывающей девушки. Барон не поглядел на Ридриха, он наблюдал за танцем Лассы. Так происходило со всеми и всегда — когда Ласса танцевала, никто не замечал певца.

— Эй, музыкант, — бросил барон, любуясь пляской, — приходи завтра под вечер в Игмор. Если мне понравятся твои песни, награжу по-королевски.

Ридрих кивнул, не прерывая песни:

На ночь остановились на постоялом дворе. Обычное заведение, похожее как две капли воды на прочие, выстроенные на тракте от Фэ-Давиано до Южного моря. И трактирщики в них похожи будто братья. Здешний хозяин, толстый и краснощекий, неотличимый от любого другого владельца подобного заведения, уже знал, что новые постояльцы приглашены в Игмор, и глядел странно. То ли жалел бедолаг, то ли радовался, что завтра барон точно останется в замке — раз уж музыкантов на вечер зазвал — и, стало быть, не появится в Трибуре. Ридрих попросил принять на хранение заплечные мешки, в замок он собирался отправиться налегке. Владелец постоялого двора изобразил задумчивость — мол, если вдруг пропадет что… а ему отвечать… Тогда бродяга предложил ждать их неделю, а если не объявятся — забрать скудное имущество себе.

Глазки толстяка забегали — lucri bonus est odor,[89] — он уже прикидывал, как по истечении уговоренного срока вступит в права наследства, и оглядывал зал — не слышал ли кто из сидящих за столами постояльцев?

Ридрих не без злорадства заявил:

— Там ничего ценного — так, тряпье. Но если тебе не хочется связываться…

— Ладно, ладно, — поспешно перебил хозяин, — чего же не помочь? Хорошим-то людям чего не помочь? А не хотите вечером у меня попеть, поплясать? И вам прибыток, и постояльцам радость.

Ридрих задумался — в общем-то, предложение было хорошее, немного заработать странствующим артистам никогда не повредит… Но понадобятся ли эти деньги? Завтра им петь в замке… и там… Лютнист тряхнул головой, отгоняя зряшную мысль, и отказался:

— Завтра к вечеру нужно уже в Игмор добраться. Сегодня хотим отдохнуть.

— Ну, как желаете, как желаете… А если все же… так я… столы сдвинем, местечко отыщем попросторней, а? Народ-то под вечер пьет, деньгу тратит, так и вам бы…

Ридрих, не дослушав посулов толстяка, пошел к лестнице, ведущей на второй этаж, к спальням. Ласса танцующей походкой — следом. Собравшиеся в зале проводили ее взглядами, над столами прокатился шепоток, кто-то тихонько присвистнул. Артисты прошли, не оборачиваясь: поведение постояльцев было им привычно, на плясунью так глядели все и всегда. Это не было подлинным вожделением — тщедушная девчонка не могла возбудить страсть в грубых мужчинах, Ласса не вписывалась в их представление о женской красоте, простолюдины не столь романтичны, они предпочитают дам покрупнее. Вместе с тем в движениях маленькой плясуньи было нечто этакое, нечто, способное раздуть романтический огонек в заскорузлых сердцах торговцев и пахарей, даже монахов — всех собравшихся в зале постоялого двора. Глядя на Лассу, мужчины мечтали — мечтали не об этой девушке, а просто мечтали. Грезили. На несколько мгновений им открывалось нечто несуществующее, эфемерное, запредельное… Нездешнее. Минутой позже они забудут танец Лассы и вернутся к пиву, станут обсуждать своих и чужих жен, подсчитывать барыши да убытки, но никогда им не забыть, что в простой, привычной, знакомой жизни была эта минута, когда они любовались танцующей походкой девушки, скрывающей лицо. Будет ли завтра мечтать Игмор? Способен ли он мечтать?

Заскрипели ступени. Почему-то во всех постоялых дворах спальни на втором этаже, а ступени лестниц скрипят совершенно одинаково…

Эрлайл подумал: как странно, вот они сейчас поднимутся в комнату, разденутся, лягут спать — как обычно, как бывало каждый вечер уже много лет подряд… Завтра в это время — в Игморе. Да живы ли будут они сутки спустя? И придется ли послезавтра снова снять комнату на постоялом дворе, привычно взойти по скрипучей лестнице, раздеться и лечь в кровати? Завтра — тот самый день, к которому Ласса, танцуя, идет всю жизнь, всю короткую жизнь. Что станется с ней, чем закончится встреча с Игмором? А если завтра она исполнит задуманное — как будет жить без этой главной цели? Сможет ли жить?

В комнате Ридрих присел на кровать и пристально поглядел на девушку. Ласса, поводя бедрами, приблизилась и остановилась перед ним. — Вот так ты будешь танцевать перед бароном?

Ласса кивнула и закружилась, медленно сгибая колени. Юбка приподнялась, расходясь вокруг танцовщицы.

— Это лишнее, он и так соблазнится, раз уж пригласил нас.

Плясунья присела, юбка кругом лежала на полу, накрыв краешком сапоги Ридриха. Ласса поводила плечами, маленькая грудь подрагивала под грубой тканью. Эрлайл склонился над воспитанницей и осторожно отвел в сторону закрывающие лицо локоны. Узкие черные глаза девушки были холодны и спокойны. Она не улыбалась.

— Ты точно решила? Ты уверена?

Ласса подняла руки и мягко отстранила пальцы Ридриха. Волосы упали, снова окутывая лицо спутанной вуалью. Плясунья резко выпрямилась и отступила на шаг. Ридрих опустил глаза.

— Я постараюсь оказаться рядом, — глядя в пол, буркнул он, — matre pulchra filia pulchrior.[90] Но ты уж будь поосторожней, ладно? Помни, с чем имеешь дело.

Когда Эрлайл поднял глаза, девушка танцевала, она обходила тесную комнатенку, кружась, и тени метались по стенам, приплясывая в такт. Ни одна половица не скрипнула под ногой Лассы, хотя Ридрих знал — доски отзовутся протяжным визгом, если он сделает хотя бы шаг.

О чем думает их с Отфридом дочь? Чего ждет от завтрашней ночи? Он ни разу не спрашивал, Ласса и подавно не заводила разговоров о цели многолетнего странствия, начавшегося когда-то зимой в Мергене… Долгий, долгий путь — от серой стелы на мергенском кладбище к римской мозаике в замке Игмор. Завтра конец. Finis coronat opus.[91]

В путь отправились немного раньше полудня. Хозяин постоялого двора, избегая Ридрихова взгляда, принял мешки, пробурчал, что напрасно отказались вчера петь гостям, и кивнул на прощание. Странники покинули Трибур. За воротами налетел ветерок, принес запахи полей. Ридрих глубоко вдохнул… Зашагали по дороге, впереди — между лесом и пушистыми мятыми облаками — маячила вершина Игморского холма, тянулись к небу башни, пока еще казавшиеся серыми черточками.

У города дорога была оживленной, но чем дальше, тем реже встречались повозки и пешеходы, а через час тракт обезлюдел. Иногда попадались распаханные поля, но никого не было видно — снова странное запустение. Птичьи трели, возделанная земля — и никого. Местные жители боятся лишний раз оказаться у дороги, по которой ездит господин Отфрид Игмор…

Ласса шагала молча, Ридрих сперва тихонько напевал легкомысленные куплеты, потом и ему передалось гнетущее настроение здешней земли. Этот край виден с замковых башен… Эрлайл упрятал лютню в чехол. Потом поля сменились лесом, на дорогу легла зубчатая тень, стало прохладнее. Шагали в молчании. Ридрих гнал навязчивые мысли и косился на Лассу — как она, не волнуется? Девушка выглядела спокойной, шла, как обычно, будто танцуя.

Снова поля и снова лес, река, мостик. И неизменно — Игморский замок впереди, башни, с которых видна эта земля, все ближе, все выше возносятся к белым нежным облакам.

Под вечер вышли к замку. Ровное пространство у подножия холма, которое прежде лежало в запустении, теперь было ухожено и заполнено удивительно правильными рядами крестов. Похожие друг на друга, сработанные одними и теми же каменотесами, могильные знаки окружали Игморский холм. Их разделяли посыпанные песком дорожки, выложенные по краю белыми камешками. Перед каждым крестом — огражденная площадочка, чтобы родня могла постоять здесь, отдавая долг памяти покойному. Но невзирая на эту предусмотрительность, кладбище было пустынно, никто не явился проведать мертвецов.

Ридрих остановился, осматривая замок — теперь для этого нужно было запрокинуть голову. Игмор высился над равниной — могучий, зловещий, непоколебимый. Крепость выглядела еще более мрачно на фоне проплывающих над башнями облаков — трепетно-розовых в лучах закатного солнца. Округа была окутана кладбищенским покоем, как и вся земля, которую можно охватить взглядом с башен Игмора. Живые — в домах, мертвые — на кладбище у подножия холма. Его милость барон желает властвовать и над живыми, и над мертвыми, все послушны его слову. Живые — подчиняются его закону. Мертвые — лежат там, где указал Игмор. Игмор — выше всех!

— Ну что, — обернулся к спутнице бродяга, — на штурм?

Ласса дунула, выпятив нижнюю губу, — волосы взлетели, девушка улыбалась. Как показалось Ридриху, улыбалась ободряюще, как будто желала поддержать его. Неужели он так скверно выглядит? Turpe senex miles…[92] Бродяга вздохнул и первым ступил на песок, устилающий дорожку, — как Одиссей на щит, брошенный в прибой у троянского берега… Ласса уверенно зашагала следом.

Из-за вереницы крестов к ним вышел кладбищенский смотритель — костлявый долговязый тип в темном камзоле. В руках сторож держал рогатку, у пояса болтались тушки подстреленных птиц и плоская сумка.

— Кто таковы?

— Музыканты, — пояснил Ридрих. — Званы его милостью петь и плясать в замке.

— А-а… — протянул долговязый. — Верно, нынче господин Игмор пирует с епископом.

Взгляд сторожа задержался на Лассе, он вроде собирался что-то сказать… но передумал, махнул рукой и побрел прочь. Свернул с дорожки, сунул за пояс рогатку, вытащил тряпочку и принялся стирать с креста птичий помет. Возможно, ему было жаль Лассу. Возможно, он хотел предупредить о странностях барона, но все же смотрителя куда больше занимали проблемы мертвецов, нежели заботы живых. Возможно также, что для него Ласса уже была будущей подопечной и он раздумывал, где поставить новый крест.

Путники побрели между могилами к замку. На крестах мелькали имена, которые Ридрих помнил с детства, — Лоренеты, Гайсы, Торквельды… Вот они лежат у подножия холма. Игмор — выше всех.

Путники поднялись на холм. По дороге Ридрих разглядывал новые укрепления замка. Игмор казался совершенно неприступным — вблизи это становилось еще более очевидно. Вход охранял вновь выстроенный бастион, по парапету, за зубцами, расхаживали солдаты, звякая при каждом шаге тяжелой броней. Когда Ридрих с Лассой подошли к воротам, створки, скрипя, распахнулись. Четверо латников стояли в портале, поджидая гостей. Старший поднял ладонь, приказывая остановиться.

Пришельцы послушно замерли, солдаты обыскали их, особенно старательно — Ридриха. Отобрали нож, который он носил за голенищем, и потребовали снять чехол с лютни. Лассу обыскивали не столь тщательно: девушка вряд ли могла пронести под скудными одежками серьезное оружие. Ридрих попытался пошутить — мол, он думал, на девчонку бравым воинам смотреть приятнее, а здешняя стража, оказывается, больше глядит на старых бродяг. Латники не обратили внимания на его слова — продолжали обыск. Для них Ридрих с Лассой были тем же, что и для кладбищенского смотрителя внизу, — работой. Здесь не было острословия, веселья, развлечений. Были господин барон и слуги, исполняющие работу по его слову.

Кроме ножа, у лютниста не нашлось ничего подозрительного — горстка мелких монет да запасные струны. Окончив обыск, старший латник — снова жестом, не произнося ни слова, — пригласил следовать за ним. Ридрих разглядывал солдат и гадал, производит ли на них обычное впечатление танцующая походка девушки? Уносятся ли они мыслями в нездешнее, глядя на Лассу? По виду игморских латников ничего нельзя было понять, их угрюмые лица оставались непроницаемы.

Вслед за воином гости пересекли узенький, прижатый ко рву дворик. Солдат махнул рукой — на барбакане загремели механизмы, под лязганье цепи мост пополз вниз. Даже в мирное время мост поднят, к тому же теперь его прикрывает новый бастион. Странно, подумал Ридрих, к чему такие предосторожности? Отфриду в его нынешнем состоянии нечего опасаться военного нападения, он неуязвим… Еще одна причуда барона? Еще одно свидетельство того, что здесь все происходит по его слову, все подчиняются заведенному им порядку? И ведь вряд ли монахов, сопровождающих епископа, обыскивали, как лютниста, хотя под сутаной можно пронести что угодно. Мост лег на упоры, латник кивнул — ступайте. Странники зашагали по настилу. Мост новый, прочный, да и цепи, отметил Ридрих, выглядят куда надежнее тех, что были при старом бароне.

В проеме по ту сторону рва поджидали двое солдат, такие же молчаливые, как и воины в наружном бастионе, — жестами пригласили следовать за ними, причем один указывал путь, а другой шел позади гостей. Ридрих оглядывался, определяя, какие изменения случились в Игморе за минувшие годы. Многое выглядело иначе, чем прежде. Во дворе было чисто, свободное от построек пространство даже начали мостить тесаным камнем. Дальний угол уже был выложен, в стороне грудой свален булыжник и аккуратно сложены инструменты каменотесов. Сейчас, под вечер, работа окончена или, быть может, тружеников прогнали на время визита епископа. Мощеный двор — признак богатства и могущества. Отфриду, наверное, тесно в наследных владениях — землях, которые видно из замка… Ридрих подумал: если нарастить донжон, поднять еще на этаж, то с верхушки будет видно дальше, чем теперь. Постройки тоже выглядели обновленными, стены аккуратно выкрашены, выходящие во двор окна блестят дорогим тонким стеклом. Сейчас между рамами — багровые отблески заката.

Стражники привели музыкантов к паласу. Ридрих ждал, что их проводят наверх, в зал, но солдат велел подождать в тесной комнатенке у входа. Пир уже начался, а относительно певца и танцовщицы никаких приказов не было. Сейчас о гостях доложат его милости и, если барон велит, позовут развлекать гостей. Солдаты удалились, хлопнула дверь, лязгнул засов.

Когда гости остались наедине, Ридрих — на всякий случай шепотом, вдруг подслушивают — сказал:

— А здесь все изменилось. Ты слышала голоса пирующих? Они шумят на первом этаже. Раньше зал располагался вверху, там и гостей принимали.

Девушка кивнула.

— Мне будет трудней сообразить, где тебя искать. Но, видимо, спальня барона теперь на втором этаже. Что ж, постараюсь разобраться.

Ласса привстала и прошлась по тесному помещению. Плавно обернулась к Ридриху, приседая и разводя руки. Потом провела пальцами по тесьме на шее и сложила ладони на груди — там, где под низким вырезом скрывался амулет.

— Да, — кивнул Ридрих. — Ты обойдешься без меня, конечно…

И подумал: «…Но я постараюсь оказаться рядом». Он прислонился к стене, запрокинул голову и закрыл глаза, прислушиваясь к приглушенному толстыми стенами шуму большого пиршества.

За дверью раздались шаги, проскрежетал засов — за артистами пришли, но не латник, а молодой хмурый парень в темно-зеленом камзоле, должно быть оруженосец или конюх. Ридрих поднялся и зашагал за юнцом, Ласса — следом. По дороге лютнист пытался сообразить, где теперь могут располагаться покои барона. Впрочем, идти пришлось недолго — только коридор пересечь. Угрюмый провожатый распахнул тяжелые двери и кивком указал — мол, идите. Похоже, говорят в замке Игмор нечасто.

Ридрих, на ходу стаскивая с лютни чехол, вошел в помещение. У порога остановился, оглядываясь. Ласса проскользнула следом. Они оказались в большом зале прямоугольной формы. При бароне Фэдмаре здесь была казарма — вернее, анфилада небольших комнат, где жили латники. Теперь перегородки снесли, заменив их колоннами и пилястрами, а свод укрепили новыми балками. Поперек зала поставили стол, в центре восседали Отфрид с епископом, слева расположились монахи и клирики из свиты его преосвященства, справа — солдаты Игмора. Пир был в разгаре, по залу шныряли слуги с подносами и кувшинами, гости пили, закусывали. Несколько игморцев уже успели опьянеть, свита епископа оказалась покрепче. Впрочем, и пьяные солдаты вели себя пристойно.

Когда музыканты вошли, Отфрид повернул голову и окинул их быстрым взглядом. Выглядел барон прекрасно — сидел прямо и глядел ясно, в отличие от охмелевшего епископа. Светлый костюм Игмора выделялся между темными одеяниями монахов и яркими куртками, в которые вырядились солдаты. Правильные черты лица, ухоженная рыжая шевелюра, гордая осанка — все отличало барона среди вассалов и гостей. На короткий миг Ридриху показалось, что родич узнает его, господина Эрлайла, в седом сутулом бродяге. Но нет, взгляд серых глаз барона миновал музыканта, не задержавшись. Мельком осмотрев артистов, Отфрид снова повернулся к епископу и возобновил прерванную беседу.

Петь Ридрих не стал — за столом стоял многоголосый гомон и никто все равно не услышал бы куплетов, поэтому он ограничился легким мотивчиком, а Ласса пошла вдоль стола. Сперва медленно, затем быстрее и быстрее перебирая ногами. Летучая походка перешла в танец… Лютнист двинулся следом, искоса наблюдая, как участники застолья оборачиваются к девушке, как их челюсти движутся все медленнее и наконец замирают, как стихают разговоры и зависают в воздухе кубки, не донесенные до рта. Все ближе к середине длинного стола, все выше ранг и богаче одежды гостей…

Вот и барон с епископом.

— Да, вы в своем праве, — нудным голосом твердил клирик. — Но до войны эти господа были ленниками мергенских графов… Alias,[93] держали земли от Оспера — те самые земли, которые вы, барон, теперь числите своими.

— Ваше преосвященство, — голос барона был четким и звучал резко после бормотания епископа, — actus testantibus,[94] феоды, о которых идет речь, издавна были собственностью моего рода. Еще раз повторю: эти земли мои, и я не отступлюсь от собственного имущества.

— Но владевшие ими господа… — Епископ говорил с видимым трудом, то ли потому, что был уже порядком пьян, то ли потому, что боялся собеседника и не желал разозлить грозного барона. Последнее вернее.

— Владевшие ими господа, — перебил священника Игмор, — давно лежат здесь неподалеку, у подножия холма. Vixerunt.[95] Нынешние держатели спорных ленов — дальняя родня исконных владельцев. Права их сомнительны, и я не думаю, что они захотят настаивать на…

Тут танцующая Ласса, оказалась в центре зала, и спорщики, прервав разговор, уставились на девушку. Теперь Ридрих не опасался, что кузен признает его, — кому охота приглядываться к оборванному бродяге, когда танцует Ласса?

— Recuperata pace artes florescunt…[96] — выдавил из себя епископ.

— Ars longa, vita brevis![97] — подхватил Игмор. — Давайте выпьем и бросим скучные беседы! Поглядите, как отплясывает эта малышка!

Епископ, не сводя мутных глаз с Лассы, залпом осушил кубок. Барон, покосившись на гостя, улыбнулся и пригубил вина. Подскочил мальчишка кравчий и подлил вина клирику. Отфрид отвернулся от мрачного священника, откинулся на спинку массивного стула, формой напоминающего трон, и принялся наблюдать за пляской Лассы.

Ридрих отступил в сторону, продолжая наигрывать. Струны тихо звенели, Ласса кружилась в танце — как всегда. Приподнималась на цыпочки, припадала к полу, разбрасывала руки, выгибалась в талии… Девушка погрузилась в танец, не замечая устремленных на нее взглядов, не слыша стихающих разговоров… Не сводя с нее глаз, солдаты пили, пили и монахи, и в наступающей тишине все четче и пронзительнее звучала лютня.

Получасом позже Ридрих, сидя в тени под колонной, лениво перебирал струны. На него никто не смотрел. Внимание пирующих было приковано к девушке. А Ласса кружилась, приплясывала; странным образом ее движения, не совпадающие с немудреным перебором струн, образовывали со звуками некое единство… Два ритма — звуки и движения — то сливались, то распадались, из их диалога возникала иная, новая сущность. За окнами уже окончательно стемнело, слуги внесли новые свечи, зажгли факелы на стенах и пилястрах. Многочисленные тени плясуньи метались по стенам и колоннам, создавая причудливую иллюзию — как будто сама ночь, выглядывая из темных закоулков, подкрадывается к столу, изгибается в поклонах, ластится к ногам… но замышляет недоброе. Ночь кралась следом за танцующей девушкой, оборачивалась тенью, пряталась от свечей у широкой юбки…

Епископ осоловелыми глазами следил за пляской теней. Он уже не старался держаться бодро и, подпирая голову вялой ладонью, бессвязно бормотал, что если бы не обстоятельства… то он бы… однако сан обязывает! Да, сан… Конечно, барону, лицу светскому, куда проще. Собственный замок, права и честь! Вот он, епископ, тоже бы… Кстати, готовят барону совсем недурно, совсем… И вот эта танцовщица — это свежо, да, свежо… Нечасто в нынешние скудные времена встретишь… да, да…

Потная ладонь выскользнула из-под щеки, священник уронил голову, потом с видимым усилием выпрямился, из уголка мятого рта тянулась серебристая ниточка слюны. Барон с улыбкой покосился на гостя. Сам он сидел прямо и любовался вовсе не игрой теней. Его не интересовало вино, ел он мало, почти не чувствуя вкуса, но маленькая плясунья может сделать вечер достаточно занятным. Девушка, в очередной раз обойдя зал, остановилась перед столом, она кружилась, кружилась… От вращения веером поднялась юбка и волосы образовали черный нимб вокруг лица с застывшей белозубой улыбкой.

— Хватит! — бросил Отфрид.

Лютня смолкла. Девушка замерла, опустившись перед хозяином замка, сжавшись, — но и в этой смиренной позе танец продолжался, Ласса играла плечами, так что низкий вырез грязного жилета непрерывно шевелился, то и дело становилась видна впадина между маленьких грудей, там отсвечивал тусклым металлом массивный амулет.

Епископ с шумом втянул слюну и пробормотал:

— А ничего, ничего… Сколько ей лет, как по-вашему? Пятнадцать? Шестнадцать? Вполне, знаете ли, ничего…

— Не важно сколько, — холодно произнес барон, со стуком опуская на скатерть кубок с недопитым вином, — но семнадцать ей не будет никогда. Они не живут долго, это проклятие моего рода, должно быть… У меня не будет наследников, увы.

Отфрид поднялся из-за стола.

— Идем со мной, дитя!

Ласса встала гибким движением — это продолжался ее бесконечный танец, она всегда танцует. Локоны взлетели, приоткрывая нижнюю часть лица, девушка улыбалась. Барон понимающе кивнул — ну разумеется, она не девственница. Уличная плясунья, странствует с мужчиной. Впрочем, это тоже может оказаться занятным.

Епископ бросил в спину Игмору:

— Э… друг мой… м-м… сын мой, вы ведь не станете возражать, если я потом исповедаю это дитя?

Барон не ответил, он шел прочь, увлекая за собой Лассу. Если она окажется слабенькой, вопрос об исповеди может приобрести несколько иной смысл.

Отфрид с девушкой поднялись на второй этаж. Там все было новым — дорогие белые свечи ярко горели в начищенных подсвечниках, пестрые гобелены украшали свежеокрашенные стены. Новенькие двери. Все перестроено, нынешний Игмор переделал покои на свой лад, только тени остались прежними — когда хозяин замка привел гостью в пустынную галерею и пламя свечей задрожало вдоль стен, темные любопытные змейки возникли в закутках и углах, потянулись к ногам пришельцев, заструились танцующими призраками по стенам…

Вот опочивальня. Отфрид остановился, толкнул дверь — Ласса вошла и с любопытством огляделась. Перед ней была широкая кровать. Над кроватью — старинная мозаика, изображающая игры языческих богов.

После того как барон покинул зал, прошло около двадцати минут. Солдат постарше поднялся, подавая пример юнцам, стоя допил вино и направился к дверям. Тут же встал еще один ветеран, за ним — другой, третий… Проскрежетала отодвинутая лавка, вассалы Игмора поднимались и покидали зал. Глядя на них, и клирики зашевелились. Вот у нижнего края стола вскочил молодой монашек, покосился на соседей, его примеру последовал другой… К гостям подошел слуга с подсвечником и предложил проводить в отведенные им покои — в другое здание. По заведенному в Игморе обычаю в паласе приезжие не ночуют.

Отяжелевшего епископа двое монахов бережно взяли под руки, подняли и повели к выходу. Вскоре в зале осталась только прислуга.

Ридрих будто заснул в своем углу. Сервы Игмора начали убирать со стола, подхватывая на ходу объедки и допивая вино из кубков. Один из слуг, обгладывая баранью ногу, подошел к музыканту и легонько пнул:

— Эй, бродяга, пошел прочь! Проваливай, говорю! Ночевать в замке таким, как ты, не положено. Завтра в час пополудни приходи, заберешь свою маленькую шлюху.

Слуга выпроводил музыканта во двор, там поджидали два стражника. Ридрих послушно побрел между ними, сжимая в кармане тяжелый мешочек с монетами. Во дворе было темно, свет едва пробивался из узких, похожих на бойницы, окон. Сонные солдаты то и дело зевали. Когда зашли в тень, Ридрих уронил лютню, схватил стражника за нашейник доспеха и с разворота ударил кулаком в лицо, потом, согнув руку, добавил локтем. Воин с негромким протяжным лязгом съехал по стене, прежде чем его напарник успел сообразить, что произошло. Бродяга отшвырнул второго стражника — тот повалился лицом в грязь, Ридрих прыгнул ему на спину, затягивая на шее бедняги струну. Через несколько минут хрип стих. Рыцарь встал, осторожно поднял лютню, вытер рукавом и пробежал пальцами по инструменту — не сломалось ли что при падении. Отыскал в стене нишу и аккуратно пристроил там свою драгоценность.

Потом вытащил из ножен задушенного стражника меч и шагнул к тому, которого оглушил первым…

Отфрид сбросил камзол, распахнул на груди рубаху. Скидывать сапоги не стал — лень. Расстегнул пояс с привешенным коротким мечом и улегся на кровать, спиной на подушку. Ласса танцевала перед ним, изгибаясь самым невероятным образом. Руки девушки скользили вдоль тела, оглаживали, расправляли ткань, обрисовывали скудные прелести… Она неторопливо потянула шнурки у талии. Барон наблюдал с улыбкой — в самом деле занятно, хоть что-то новое, он так устал от единообразных развлечений. Отфрид кивнул плясунье и похлопал ладонью по кровати рядом с собой. Под распахнутой рубахой мерно приподнималась выпуклая мускулистая грудь, перечеркнутая темной от времени цепочкой. Под тонким белым шелком слева угадывалась выпуклость — амулет.

Ласса выскользнула из юбки и одним прыжком оказалась верхом на Игморе, он почувствовал животом твердые ягодицы, которые ходили ходуном — она продолжала танец. Девушка запрокинула голову, разглядывая сквозь падающие на глаза волнистые локоны стену с мозаикой. Барон медленно поднял руки, крепко взялся за низкий ворот жилетки, разорвал шнуровку. Между грудей на тесьме висел треугольный стальной амулет, широкий, со скошенными гранями — слишком громоздкий для хрупкой плясуньи.

— Что это у тебя?

— Вот что! — Смуглые кулачки с зажатым обломком меча опустились на поросший рыжим волосом торс. — Вот! Вот!

Барон зарычал, но сильные ляжки танцовщицы вжали его в мягкую перину, он барахтался под Лассой, а она продолжала свой танец:

— Вот! Вот!

Он ерзал, он чувствовал, как кровь бьет из ран, треугольный нож поднимался и опускался, Ласса покрылась темными брызгами, по лицам и фигурам греческих богов стекали алые струйки.

Барон рванулся из-под девушки вместе с периной. Отфрид, Ласса, постель — вместе съехали на пол.

Игмор успел вскочить первым, сжимая укороченный меч, Ласса только-только подобрала под себя ноги, но встать уже не успевала — барон занес оружие.

Распахнулась дверь — между Отфридом и Лассой бросился Ридрих, поднимая отнятый у стражника меч. Столкнулись клинки, бродяга отлетел в угол, сжимая рукоять с обломком в два дюйма длиной, ударился о стену. Косо срубленное лезвие солдатского меча врезалось в низкий потолок опочивальни и задрожало, гудя на низкой ноте. С треском пополз вниз гобелен, накрывая упавшего. Ридрих отшвырнул тяжелую ткань, но подняться не смог, его грудь была располосована наискось — рана неглубока, но кровь текла и текла…

Барон, шатаясь, надвигался на него. Позади Игмора поднялась девушка, запрыгнула на спину, обвила тонкими ногами. Левой рукой она что есть силы рванула цепочку амулета, правой вонзила треугольное лезвие туда, где металл намертво врос в плоть, туда, где въелся фамильный амулет, проклятие Игморов, вырвала нож и вонзила снова, и снова, и снова… Отфрид повалился навзничь, девушка встала над ним, сжимая облепленный кровавыми клочьями медальон. Красные глаза маски сердито сверкали. Ласса застыла, словно статуя древней богини, покрытая жертвенной кровью.

— Это… невозможно… — прошептал Игмор. — Только… только мой меч…

— Или его обломанный наконечник, — ощерился Ридрих. — Помнишь меня?

— Ты?.. Эрлайл… А она?

— Дочь.

— Чья?

— Дочь.

— Я понял! Я помню! Доченька, милая, дай медальон, дай! Все еще можно исправить. Дочь… filia…[98]

Ласса молчала. Она не танцевала, лицо приоткрылось узкой щелью между слипшимися от крови черными прядями.

— Отдай медальон, все можно исправить! — Отфрид корчился на полу и хрипел, не в силах подняться. Его руки тянулись к девушке. — Отдай, зачем он тебе? Как ты сможешь доказать, что дочь мне? Отдай, а я завтра же объявлю тебя наследницей! Ну? Баронесса Игмор! Отдай! Ридрих, ты скрыл от нее, ты скрыл, что она моя дочь? Она не любит тебя! В этом мире никто никого не любит! Моя дочь не любит те… бя… ни… кого… не любит…

Эрлайл улыбнулся. Он ничего не скрывал — девочка сама решила явиться сюда. Явиться — зачем? Ласса молчала. Она знает ровно столько же, сколько эти двое — каждый из них может быть отцом. И скорее это Отфрид. Круг не разорвать — младший Игмор убивает старшего, как там, в подземелье. Круг не разорвать. Огонь свечи дрожит, тени пляшут по мозаике. Темные змеи ползут из углов, льнут к голым ногам танцовщицы…

В одной руке Лассы стальной обломок, в другой медальон. Соблазн велик. Всего лишь надеть цепочку на шею, приложить красноглазую морду к груди, там, где так долго болтался треугольный амулет — отколотое острие фамильного меча…

Ридрих, тяжело дыша, привалился к стене и обмяк. Перед его глазами римская мозаика. Но это не опочивальня Отфрида, это зал. У стены — двое мальчишек. Разглядывают изображение…

— …Ты знаешь, что здесь написано?

— По-моему, это греческие буквы. «Эромэхия»?

— «Эромахия». А ты знаешь, что это означает?

— «Эрос» — «любовь», а «махия» — «убиение». Убиение любви? Как ты думаешь?..

Теперь Ридрих знал, что означает «Эромахия»… Эромахия — древняя богиня, нимфа Игморского холма, владычица этих мест. Это она танцует одна, это она — единственная из всех — не желает принять участие в пиршестве Диониса-Вакха. Ей безразличны пришельцы с их масками демонов и мечами, с их порядками и законами. Эта земля во власти Эромахии, богиня всегда отыщет способ возвратить отнятые у нее права. Не сразу, так годом позже… веком позже… Что века для бессмертной богини?

И что означает ее имя? «Убиение любви»? «Убиение любовью»? Кто знает… Да имеют ли власть над богиней греческие слова? «В этом мире никто никого не любит», — сказал демон, завладевший Отфридом Игмором… «В этом мире никто никого не любит», — сказала Ианна… «Но ты сумел ее переубедить», — напомнила Ласса… Или это слова Эромахии?..

Ридрих пришел в себя, но не хочет открывать глаза. Слышит тихий треск, потом — легкие шаги. Ласса идет к нему. Что происходит? Ридрих не хочет видеть, как девочка с медальоном, вгрызающимся в плоть на груди, приближается и заносит меч. Он верит, что Ласса обломком заклятого клинка распорола простыню и идет, чтобы перевязать его рану…

Впрочем, думаю, что предисловие писать не нужно… (лат.).

Римский мир (лат.).

Где те, которые до нас жили на свете? (лат.).

К невозможному никого не обязывают (лат.).

Клевещи смело, всегда что-нибудь да останется (лат.).

Итак, будем молчать (лат.).

Жалкий податной народ (лат.).

Знание законов заключается не в том, чтобы помнить их слова, а в том, чтобы понимать их смысл (лат.).

Удар милосердия (фр.).

Стало быть, выпьем (лат.).

Младшие боги, боги младших родов (лат.).

Дурной умысел оборачивается против замыслившего зло (лат.).

Ешь, пей, веселись! (лат.).

Как повелевает рок (лат.).

Общая схватка, «куча-мала» (фр.).

Змея в траве; скрытая опасность (лат.).

Когда лает одна собака, тотчас лает и другая (лат.).

Береги время!.. Имя! Имя! (лат.).

Когда приходит страх, редко спится (лат.).

Да будет с вами благословение Божие (лат.).

Как в пустыне (лат.).

Или не берись, или доводи до конца (лат.).

Сейчас (лат.).

И ради жизни потерять смысл жизни? (лат.).

О, прекрасный духом, благородный юноша, так восходят к звездам (лат.).

Каждому человеку судьбу создают его нравы (лат.).

Новая жизнь (лат.).

Имеющий уши, чтобы слышать, да услышит (лат.).

Проверено (лат.).

Будущее в руках богов (лат.).

Когда плохой человек представляется хорошим, тогда он наихудший (лат.).

Добрая надежда укрепляет дух и дает силы (лат.).

Без разумного основания (лат.).

Что железо не излечивает, то лечит огонь (лат.).

Что даже огонь не лечит, то следует признать неизлечимым (лат.).

Для побежденных спасенье одно — не мечтать о спасенье (лат.).

К делу (лат.).

День спешит за днем (лат.).

Всегда чти следы прошлого (лат.).

Как можно быстрее (лат.).

Известная парочка братьев; достойная парочка (лат.).

Горшок сам себе выбирает овощи (лат.).

Наружности никакого доверия (лат.).

Какова жизнь, такова и смерть (лат.).

Как он изменился по сравнению с прежним! (лат.).

Благодеяние разбойников — не убить (лат.).

Об именах лучше умолчать; имена ненавистны (лат.).

Бесславная жизнь для человека подобна смерти (лат.).

Пришел, увидел, победил (лат.).

Вор узнает вора, а волк — волка (лат.).

Дурной умысел оборачивается против замыслившего зло (лат.).

Веселый спутник в дороге заменяет экипаж (лат.).

Верьте опытному! (лат.).

Верю, потому что нелепо (лат.).

Верю, ибо это истина! (лат.).

Копье невоинственное, без удара (лат.).

В прежнем состоянии (лат.).

Идет молва по городам и набирает силу (лат.).

Все неизвестное представляется величественным! (лат.).

Изменение к худшему (лат.).

Все тайное становится явным (лат.).

Все побеждает упорный труд (лат.).

День, который следует отметить белым камешком (лат.).

Вот сын Фортуны! (лат.).

В один момент случается то, на что не надеешься и годами (лат.).

Классическое место (лат.).

Всякое начало трудно (лат.).

Железо острится железом (лат.).

Когда железо горячо, каждый может ковать! (лат.).

Чудесное (лат.).

Хорошие люди редки! (лат.).

Даже самые славные имена забываются, если их не вспоминать (лат.).

Есть мера в вещах (лат.).

Исходя из требований момента (лат.).

Все подлежит изменению (лат.).

Орудие дьявола (лат.).

В святой простоте (лат.).

Вдвойне дает тот, кто дает быстро (лат.).

Высшее право часто есть высшее зло (лат.).

Каждому назначен свой день (лат.).

Благодеяния, оказанные недостойному, считаю злодеяниями (лат.).

Жадность не уменьшается ни богатством, ни бедностью (лат.).

Книги имеют свою судьбу (лат.).

Кого не излечивают лекарства, того излечивает природа (лат.).

Искусство кормит творца (лат.).

Какова птица, таково и пение (лат.).

Заботы о погребении, устройство гробницы, пышность похорон — все это скорее утешение живым, чем помощь мертвым (лат.).

Великая вещь — любовь (лат.).

Запах прибыли приятен (лат.).

Прекрасной матери еще более прекрасная дочь (лат.).

Конец венчает дело (лат.).

Жалкое зрелище — старый солдат (лат.).

Иначе говоря (лат.).

По письменным свидетельствам (лат.).

Их уже нет в живых (лат.).

Искусство процветает после возобновления мира (лат.).

Искусство долговечно, а жизнь коротка (лат.).

Дочь (лат.).