Звонок в дверь.

Я подскочил и некоторое время сидел с растерянным видом на синем канапе. Я подошел, пошатываясь, к письменному столу, открыл ящик, сунул туда рюмку и взглянул на часы. Девять часов вечера. Я пошел открывать.

В коридор вошел молодой человек. Он сделал шаг вперед, и свет из комнаты осветил его. Ему было не больше двадцати лет. У него были длинные курчавые волосы. Выражение лица мне показалось наивным. Надо сказать, что я встретил его не очень приветливо. На нем были синие брюки в белую полоску и зеленая замшевая куртка. Он носил очки.

– Простите за беспокойство, – сказал он. – Вы господин Тарпон?

– Он самый.

– Я долго колебался, прежде чем подняться к вам. Из–за позднего часа…

Он осекся. Я по–прежнему одной рукой придерживал дверь. Точнее, я стоял, опершись о дверь, чтобы не качаться.

– Мне можно войти? – спросил он.

– Зачем?

У него был растерянный вид.

– Разве вы не частный детектив?

Романтический тип. Я пожал плечами и посторонился. Он вошел. Я не сказал ему, что покончил с этим, что не занимаюсь больше этим делом, так и не начав его. Я был рад кого–нибудь видеть.

Я вошел в кабинет, включил свет и, тяжело опустившись на стул, указал ему на кресло. Он также сел.

– В чем дело? – спросил я.

– Меня зовут Алэн Люилье, – сказал он и замолчал. Казалось, он чего–то ждал, и я понял. Я открыл несколько ящиков письменного стола, в том числе тот, где стояла рюмка, и в конце концов нашел бумагу и карандаш и записал его имя. Он казался довольным.

– Почему вы пришли ко мне? Я хочу сказать, откуда вы знаете мое имя? – спросил я, думая, что это хороший вопрос. Его часто задают в американских фильмах, правда, лучше формулируют.

– Вы дали объявление в «Поиске».

– Да, действительно.

Я вцепился в край стола, преодолевая тошноту. Мне удалось сдержать себя.

– Хорошо, – продолжал я, – так что у вас за дело?

– Мне угрожают рэкетиры. Но лучше я начну с начала.

Он неуверенно посмотрел на меня. Я одобрительно кивнул. Он продолжал:

– Я открыл нечто вроде клуба, в пятнадцатом округе, с друзьями. Раньше в этом помещении размещалась бакалейная лавка. Есть погреб. В конце концов, я только управляющий. Я ясно излагаю?

Я кивнул.

– Кто владелец?

– Один старик, он пенсионер. Но он уехал в деревню. Бакалейная лавка принадлежала ему, но он никого не нашел, чтобы передать дело. Тогда он позволил нам попытаться встать на ноги, мне и моим друзьям. Сначала мы сами не очень верили в нашу затею, но потом все пошло. К нам приходит много народу. Я думаю, это благодаря группе.

– Секунду, – сказал я. – Какой группе?

– «Значение оргазма», – ответил он, и я широко раскрыл глаза, но он сразу уточнил: – Это название группы, джаз–рок–группы.

– А! – сказал я с облегчением, – поп–группа.

– Не поп, а джаз–рок.

– Хорошо. Дальше.

– Все шло как по маслу. Мы открыли клуб только осенью, а сейчас каждый вечер он набит битком. Прекрасный доход. Кстати, я вам хорошо заплачу, хотя я еще вас не спросил, сколько вы берете.

– Посмотрим. Какие у вас проблемы?

Он заерзал в кресле, достал сигарету, и я протянул ему пепельницу «Мартини». Продолжая говорить, он постоянно стряхивал пепел, гораздо чаще, чем это было необходимо.

– Месяц назад ко мне явились два типа, после закрытия, во время уборки. Люди пожилые и респектабельные, в костюмах, галстуках, вам понятен тип?

Я кивнул. Мне стало понятно. В общем, обыкновенные люди. Он стряхнул пепел со своей «Житан» и продолжал:

– Они сказали мне, что представляют некое «Агентство по страхованию старости» для владельцев ресторанов и кафе. Короче, они посоветовали мне сделать взнос, поскольку это представляет уйму выгод и льгот. Когда я отказался, они стали настаивать, объясняя мне, что это обязательно для всех. Тогда я понял, в чем дело, и посоветовал им убраться. Они ушли, но сказали, что вернутся. Я ответил им, что не стоит. Одним словом, на следующий вечер, когда я пришел открывать, я уже забыл про них, но дверь оказалась открытой, то есть я хочу сказать, что замок был взломан, а усилители испорчены.

– Усилители? – повторил я.

Молодой человек посмотрел на меня с сожалением.

– Усилители звука, – объяснил он. – Вам понятно, о чем я говорю?

– Нет.

Ему было искренне жаль меня. Он объяснил, что все инструменты электрифицированы и подключаются к одному усилителю, величиною со шкаф, с многочисленными розетками и с разным напряжением, и что без этого играть нельзя.

– А, и его сломали, – сказал я. – Понятно.

– Хотя мы и купили его уже подержанным, нам все же пришлось выложить за него пять тысяч франков.

– Это еще не трагедия, – сказал я.

Он молча и грустно посмотрел на меня.

– Типы вернулись в тот же вечер, – продолжал он. – Я с трудом удержался, чтобы не прибить их.

– Вы правильно сделали, – заметил я.

Он заскрежетал зубами, чтобы показать мне, насколько он крутой. Странно, что вообще–то он мог вызывать симпатию, но меня он почему–то раздражал.

– Они были лаконичны. Они потребовали двадцать пять процентов выручки. Либо, сказали они, у меня будут серьезные неприятности с руками. Надо сказать, что я играю на соло–гитаре.

– Вы были в полиции?

– Нет.

– Можно узнать почему? Я, знаете ли, не бог.

– Я начинаю отдавать себе в этом отчет, – сказал он. – Я не пошел в полицию, потому что, если бы я туда явился, клуб взлетел бы на воздух. Мусора нас не любят и вместо того, чтобы начать расследование, накормили бы нас кучей дерьма, а клиенты и музыканты за это время все разбежались бы.

«Допустим», – подумал я.

– Это было месяц назад. И вы не обратились в полицию. Что же вы сделали?

– Я заплатил.

– И теперь вам надоело.

– Да, потому что теперь они хотят уже пятьдесят процентов.

– Они обнаглели, – сказал я. – Они вас потопят.

– Они просто хотят убрать меня, чтобы посадить туда своего человека.

Я мог бы и сам догадаться об этом. Неожиданно я разозлился на молодого парня. Я встал, достал из ящика рюмку, налил себе виски и залпом выпил. Парень мрачно смотрел на меня.

– Вы думаете, я смогу вам помочь? – спросил я.

– Я как раз задаю себе этот вопрос.

Я его тоже раздражал.

– Мой ответ – нет, – сказал я.

Он встал и с презрением посмотрел на меня. Затем бросил окурок на палас и спокойно раздавил его ногой. Я поставил рюмку на край стола, но она покачнулась и упала, не разбившись. Я подошел к парню и схватил его за ворот. Он попытался оттолкнуть меня, ударив кулаком по ребрам, но я ударил его в живот. Он согнулся пополам. Он был хрупким. Мне стало стыдно. Я изо всех сил пытался побороть в себе стыд. Не знаю, как мы до этого дошли.

– Старый дурак, грязный легаш, – прошипел он.

Продолжая держать за ворот, я упер его в стену. Он был бледен. Его лицо под гривой курчавых волос походило на маску Медузы Горгоны.

– Послушай, малыш, – сказал я. – Перестань воевать и убирайся к чертовой матери. И лучше не только отсюда. Оставь свой клуб. Ты слышишь меня? Сделать уже ничего нельзя. Все кончено.

– От вас несет перегаром, – заметил он. – Вы основательно нализались. Отпустите меня.

Я отпустил его. Я запыхался.

– Вы отвратительны, – спокойно сказал он, после чего вышел и тихо закрыл за собой дверь. Я слышал, как он спускается по лестнице.

Только раз в жизни я чувствовал себя хуже, чем в тот момент.

* * *

После ухода парня я действительно принялся пить.

Я прикончил всю бутылку. Вернее, то, что в ней оставалось. Мне было очень плохо. Самым ужасным было то, что каждый раз, когда подступала тошнота, я вынужден был тащиться в туалет на лестничную клетку, спотыкаясь и ударяясь о стены коридора.

В конечном счете рвота остановилась, и я испытывал одно–единственное желание – отключиться. Я посмотрел на часы и обнаружил, что было еще не так много времени, как я думал, – половина двенадцатого ночи. Я поставил будильник на половину седьмого, откинул покрывало с канапе, задернул шторы. Разделся до кальсон и пошел на кухню, где выпил три стакана воды, затем вернулся в комнату, думая, что вижу ее в предпоследний раз, выключил свет и направился к кровати. Я лег и мгновенно заснул.

В полночь меня разбудил резкий звонок в дверь. Я быстро встал, перевернув ночной столик и вазу, в которой оставалась вода из–под цветов. Я подбежал к двери и открыл ее. В дверном проеме стояла страшно взволнованная девушка. Так как я не включил света, ее освещала лишь желтая лампа из коридора, но я сумел различить страх в ее глазах, а когда она открыла рот, чтобы заговорить, я заметил, что от дрожи и волнения у нее зуб на зуб не попадает.

– Господин Тарпон, вы узнаете меня? Впустите меня, пожалуйста. Я вам все объясню.

Не дожидаясь, пока я ее впущу, она оттолкнула меня и вошла. Я зажег свет и отметил, что стою в одних кальсонах. Девушка ничего не заметила. Она смотрела на меня широко раскрытыми красивыми глазами, но это был взгляд, устремленный не на меня, а как бы сквозь меня. Впечатление было настолько сильным, что я машинально обернулся. Закрывая дверь, я не видел лица девушки, когда она сказала:

– Гризельду зарезали.

Я оперся о закрытую дверь и посмотрел на девушку. Она присела на мою разобранную кровать, но в этот момент ей стало плохо: она побледнела и соскользнула с кровати на пол. Я внимательно посмотрел на нее. Нет, я никогда раньше не встречал этой девушки. Я решил сварить кофе.

Я сварил настоящий кофе в глиняной кофеварке с бумажным фильтром. Пока кофе просачивался через фильтр, я прошел в комнату. Девушка по–прежнему лежала на полу, но тут она слабо пошевелилась. Я натянул на себя брюки и сорочку и надел чистые носки.

– Это ужасно, – сказала девушка. – Из нее вытекла вся кровь. Ей перерезали горло.

– Хотите что–нибудь выпить? – предложил я.

Она энергично кивнула и попыталась встать на ноги. Она вцепилась в подушку, но только уронила ее на пол, рядом с собой.

– Оставайтесь на полу, чтобы не упасть ниже, – посоветовал я с крестьянской мудростью, которую унаследовал от своих предков. – Обопритесь спиной о кровать. Я принесу вам что–нибудь выпить.

Сказать это было легче, чем сделать. Я перерыл весь кухонный шкаф, прежде чем нашел бутыль сливового ликера, почти полную. Должно быть, я когда–то купил его в кондитерских целях, чтобы чем–то занять себя в течение всех этих месяцев.

Я поставил на поднос ликер, кофейник и две рюмки и принес все это в комнату. Я все обыскал. Я все обыскал, но так и не нашел своих ботинок. Я чувствовал себя усталым.

Девушка взяла бутылку ликера, отвинтила металлическую пробку и опрокинула в себя добрую половину содержимого, прямо из горлышка.

– Ох! – сказала она, сморщив нос.

Между прочим, красивый нос. И девушка красивая. Но не для меня – мелковатая. Маленький зад, маленькое треугольное личико, тонкая, с золотистым оттенком кожа, длинные каштановые волосы, рассыпанные по плечам. Об остальном можно было догадываться, так как на ней был костюм из светло–коричневой кожи, облегающий фигуру. Она была без сумки, но ее куртка изобиловала всевозможными карманами. Она достала из одного из них пачку «Голуаз», предложила мне сигарету, которую я взял, и стала рыться в кармане в поисках зажигалки. Я был уверен, что она достанет «Ронсон» в футляре из ящерицы или что–нибудь в этом роде, но ошибся, так как она вынула коробок спичек. Ей удалось зажечь спичку с первого раза. Либо она быстро пришла в себя, либо ей вовсе не было так плохо, как она хотела это показать.

– Значит, Гризельде перерезали горло? – спросил я.

Она кивнула, но как–то странно, головой снизу вверх, и выпустила клубами дым изо рта и носа одновременно. Ее зрачки не были расширенными.

– Кто такая Гризельда? – спросил я.

– Я живу вместе с ней в комнате, вернее, в квартире. Когда я вошла, я обнаружила ее… Это ужасно. Вся эта кровь…

– Вы вызвали полицию?

Она энергично покачала головой.

– Я сразу пришла к вам.

Сегодня у меня был день улова, который распространился и на ночь.

– Кто вы? – спросил я.

– Вы меня не помните?

Она, видимо, привыкла к тому, что люди ее помнили, и, быть может, она была права, – я не знаю. Она обхватила колени руками и уткнулась в них подбородком. В зубах она держала сигарету и от дыма прищурила один глаз. Я покачал головой, я не помнил.

– Не прошло и года.

– Год назад меня еще не было в Париже, – заметил я.

– Я знаю. Вы были жандармом в Бретани. Я была там на съемках, когда у вас брали интервью. Что вы на меня так смотрите?

– Я не знаю, как я смотрю.

Я попытался снова прикурить мою сигарету, но увидел, что она не погасла.

– Ладно, хорошо, – сказал я. – Вы были на съемках, однако это еще не объясняет вашего присутствия здесь.

– Отчасти объясняет, – сказала она. – Вы меня поразили, я хочу сказать, что была поражена, что, слава богу, есть хоть один нормальный человек. Позднее Эрве… Вы помните Эрве? Режиссера?

Я кивнул. Она продолжала:

– Позднее Эрве сказал мне, что вы ушли из жандармерии и стали частным сыщиком. Он сказал, что хочет поставить фильм «Кем они стали?» Кем стал жандарм, который ушел из жандармерии в период морального кризиса. Он считал забавным, что вы стали частным сыщиком. Я отсоветовала ему снимать этот фильм, я считала, что вы имеете право на то, чтобы вас оставили в покое.

– Вы были неправы, – возразил я. – Этот фильм сделал бы мне рекламу.

– Во всяком случае, когда я вернулась и увидела Гризельду, я сразу подумала о вас.

Ее била нервная дрожь. Я налил в стаканы кофе. Она спросила, есть ли у меня сахар, я ответил, что нет.

– Вы не шутите? У вас действительно произошло убийство? – недоверчиво переспросил я ее.

– Пошли к черту! – сказала она.

У нее был красивый розовый рот.

– Немедленно вызовите полицию, – предложил я.

– Я не могу.

– Можете, и вы это сделаете. Как вас зовут?

– В вас заговорил жандарм, – сказала она, но ее тон был несколько вопросительным.

– Послушайте, – произнес я отеческим тоном. – Если произошло убийство, или самоубийство, или я не знаю что, следует вызвать полицию, и точка. И нечего было бежать к частному детективу. Тем более, что в реальной жизни частный детектив занимается чаще всего разводами, охраной магазинов и в некоторых случаях промышленным шпионажем. Но не насильственной смертью. Вот телефон, снимите трубку и вызовите полицию. Наберите «семнадцать», и вас соединят с вашим комиссариатом. Кстати, где вы живете?

Она молча выпила кофе и так же молча поставила стакан на место.

– Будет лучше, если я им позвоню от себя, – согласилась она, – если вы действительно считаете, что это необходимо. Кроме того, мое присутствие на месте тоже будет необходимо. Я полагаю, они захотят допросить меня.

Она встала. Она крепко стояла на ногах, как будто бы и не было этого глубокого обморока. Я понял, что она лгала. Я тоже встал. Я стоял между нею и дверью, и было очевидно, что ей это не нравится.

– Позвоните отсюда, – предложил я. – Они пришлют за вами машину.

– Моя машина стоит внизу.

– Позвоните отсюда, – повторил я.

– Вы не понимаете, – быстро заговорила она. – Они упекут меня. Они решат, что ее убила я. Я вся перепачкалась в крови. Даже нож, и тот мой, с моими отпечатками.

Я удивленно поднял брови.

– Я переоделась, – объяснила она жалобным тоном, – потому что я вся перепачкалась. И нож мой. Кроме того, у меня есть мотив.

Я взял ее за руку и потянул к письменному столу.

– Послушайте, – сказал я, – я потратил на вас столько времени только потому, что, когда вы пришли, я еще не проснулся, и потому, что сначала не поверил в вашу историю про острый нож. Кроме того, вчера вечером я надрался, и у меня еще и сейчас в крови много алкоголя. Но вы немедленно позвоните в полицию, потому что чем скорее приедет полиция, тем лучше будет для всех, кроме убийцы.

Она попыталась вырвать свою руку, как упрямый мул, и зацепилась каблуком за палас.

– Дурак, паршивый мусор, – произнесла она, – это еще не все. В квартире есть наркотики, а в погребе полно бомб.

– Прекрасно, – сказал я. – На чердаке фальшивые деньги, в холодильнике похищенные украшения, а в чемодане труп китайца с микропленкой в зубах. Звоните!

– Хорошо, – вздохнула она и перестала сопротивляться.

Она направилась мимо меня к телефону и неожиданно схватила меня за шею. Я решил, что за этим последует эротический поцелуй, как в американском кино, и схватил ее за бедро. Я не понял, был ли это прием дзюдо или что–то другое, но я оторвался от пола и стукнулся головой об электрический радиатор. Мне было больно. Мои ноги зацепились за провод настольной лампы, которая упала, не выключившись, и я слегка запутался в проводе. Это и задержало меня. Плутовка в это время успела схватить телефонную трубку и стала ею орудовать, как молотком. Она прекрасно знала, куда бить. Мои отношения с пространством и временем неожиданно были прерваны.

Как только я открыл глаза и увидел потолок, то сразу все вспомнил. Я немного сомневался в том, как это произошло в реальности, но не сомневался в самих фактах. Я потрогал голову и почувствовал боль, которую нельзя было отнести целиком на счет виски. Однако я лежал на канапе на спине, под головой у меня была подушка. Я находился в темном кабинете, дверь в переднюю была открыта, и там горел свет. Я попытался сначала сесть, а потом и встать. За окном была ночь. Я взглянул на часы: половина четвертого. Я осмотрел квартиру – никого.

На подносе стояла бутылка сливового ликера, и моим первым желанием было осушить ее. Однако меня бросило в дрожь, и я чуть не умер, но все же удержался на ногах, а через несколько секунд мне стало лучше. На кровати, на месте подушки, лежала записка, написанная на листке, вырванном из моей новой телефонной книжки:

«Очень сожалею, что пришлось вас ударить, но я действительно не могла вызвать полицию. Все, что я сказала вам о наркотиках и бомбах, – чистая правда, так что вы должны понять. Жаль, что вы не смогли мне помочь. Еще раз выражаю сожаление о случившемся».

Записка была написана моей шариковой ручкой и подписана «М. Ш.» заглавными буквами.

Я решил сделать себе компресс и снова лечь спать, но вместо этого достал из–под канапе чемодан и стал его разбирать. Там находились нужные мне телефон и адрес.

Трубку сняли на восьмом гудке и сердитый голос сказал:

– Алло!

– Прошу прощения за беспокойство, мадам, но мне нужно срочно поговорить с Эрве Шапюи по очень важному делу.

Она спросила, знаю ли я, который час, и я ответил, что три часа сорок пять минут, и повторил, что дело очень важное, и на вопрос, кто говорит, я сообщил, что жандарм Эжен Тарпон, и что нет, это не шутка, и что я подожду.

– В чем дело? – спросил некоторое время спустя мужской голос, и я повторил свою литанию, объяснив, кто я и как сожалею о беспокойстве и все такое, но что мне срочно требуется получить кое–какие сведения.

– И вы называете это демократией, – риторически спросил Эрве Шапюи, – когда бывший жандарм может себе позволить беспокоить честных людей в четыре часа утра?

– Я ничего не говорил о демократии.

– Тем лучше для вас. Какая у вас проблема?

– Вы помните, во время интервью на съемки приехала девушка, хрупкая шатенка, которая владеет рукопашной. Вы понимаете, кого я имею в виду?

– Да, ну и что дальше?

– Мне необходимо знать ее имя и адрес.

– Зачем?

– Я не могу вам это объяснить, – сказал я.

– Ай–ай–ай, – сказал Эрве Шапюи. – Вы хотите меня заинтриговать. Вы могли бы сказать: «Я только что проснулся весь в поту, увидев ее во сне, и страстно возжелал ее. Если я ее сейчас же не увижу наяву, я сдохну». Так было бы намного понятнее. Вы же предпочитаете окутать это тайной, жандарм.

Последовало молчание. Я вздохнул.

– Я не могу вам объяснить, – повторил я. – Я не причиню ей зла – это все, что я могу вам сказать.

– Дело серьезное?

– Да.

Снова молчание.

– Сексуальное? – спросил Эрве Шапюи.

Я крепко сжал трубку в руке. Господи! За что ты сделал его ослом? Я набрал в легкие воздуха, чтобы выдохнуть нечто оскорбительное, но режиссер опередил меня.

– Ладно, – сказал он. – Ее зовут Мемфис Шарль. Будь осторожен. В последний раз, когда я решил соблазнить ее, она плеснула в меня грогом.

– Что это за странное имя? – спросил я.

– Она сама его выбрала, – ответил он и дал мне адрес. – Теперь повесьте трубку, – добавил он, – и оставьте меня наедине с угрызениями. Мне не каждый день приходится выдавать друзей полиции. Вы мне перезвоните и расскажете, а?

– Расскажу что?

Он бросил трубку. Сумасшедший тип.

Наконец–то я нашел ботинки. Они были в чемодане. Алкоголь убивает, подумал я, зашнуровывая ботинки. Я завязал вокруг шеи темно–коричневый трикотажный галстук, надел пиджак, проверил, на месте ли документы, и вышел на улицу.

Я взял такси на Севастопольском бульваре. Мемфис Шарль (ну и имечко!) жила в девятнадцатом округе. Метро еще было закрыто.

Шофер остановил такси на авеню Генерала Леклерка.

– Это напротив, – сказал он. – Вы хотите, чтобы я переехал на противоположную сторону?

– Нет, нормально.

– Тридцать два франка, – сказал он.

– Всего–то?

– Плюс чаевые, – незамедлительно добавил он.

В этом отношении я его разочаровал. Когда я вышел, он высунулся в окошко.

– Не знаю, какого черта я работаю ночью, – сказал он. – Все время нарываешься либо на шпану, либо на жмотов. В следующий раз пойдешь пешком, папа.

Трогаясь с места, он прижал меня к тротуару.

Я благоразумно подождал, когда он уедет, чтобы перейти на другую сторону. Если сведения режиссера точны, то Мемфис Шарль должна жить на вилле «Огюст Вантре». Я подошел к калитке.

– Входите, – сказал властный голос.

Из привратницкой вышел полицейский в форме и потащил меня внутрь виллы, как дрессированная овчарка.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Простая проверка, – ответил он. – Вы здесь живете? Предъявите ваши документы.

– Я здесь не живу. Я просто проходил мимо.

– Пожалуйста, документы.

В привратницкой был еще один полицейский в форме. Я полез за бумажником.

– Я проходил мимо, – повторил я. – Я дышал воздухом. У меня бессонница.

– Вы говорите, что проходили, но вы приехали на такси, – уточнил полицейский. – Такси остановилось на другой стороне, и вы перешли дорогу и проходили мимо…

Он взял мой бумажник, потому что ему казалось, что я долго вожусь, и стал просматривать документы, среди которых была моя визитная карточка: «Э. Тарпон, частный детектив». Он улыбнулся.

– Прошу вас пройти со мной, – сказал он.

Он сунул мой бумажник в свой карман и взял меня за локоть. Мы вошли в большой квадратный двор с лужайкой посередине. Вдоль четырех стен квадратного двора стояли четырехэтажные здания. В одном из углов четырехугольника на аллее застыла полицейская машина, невидимая снаружи. Первый этаж здания был ярко освещен, и в открытое окно были видны силуэты находящихся внутри людей. Внезапно сверкнула фотовспышка. Стоящие на крыльце полицейские советовали жильцам в халатах вернуться к себе, уверяя их, что смотреть нечего. Я и полицейский прошли мимо «пежо–404», внутри которого человек в штатском разговаривал по радиотелефону. Мой сопровождающий обратился к своим коллегам.

– Месье подождет, – сказал он. – Вы не уйдете? – спросил он меня, хлопая по карману, в котором лежал мой бумажник.

Ко мне подошли двое полицейских и встали по обе стороны от меня, с интересом меня разглядывая, в то время как мой сопровождающий входил в здание. Я оперся на автомобиль.

– Не опирайтесь, – сказал один из охранников.

– Почему? Вы можете пнуть меня?

Я не должен был этого говорить. Я оторвался от машины. Полицейский ничего не сказал, но не спускал с меня своих огромных карих глаз. Это был крупный детина с красным лицом. Тип живчика. Он походил на многих жандармов, которых я знал. Я отвернулся и стал наблюдать за освещенной квартирой. Подоконник был несколько выше уровня моих глаз, так что я мог видеть только верхнюю часть комнаты, а именно: этажерки с книгами, одну этажерку без книг, но с большой красной ароматной свечой для благовония. В другом конце комнаты располагались книжные стеллажи и на стене висел огромный фотоснимок популярного певца, имя которого у меня выскочило из головы. Гайгер? Джегер? Что–то в этом роде.

Я видел также часть боковой стены, выбеленной известью, и на ней отчетливо выделялась коричневая полоса, видимо крови.

В поле моего зрения появился фотограф. Он нацелил на что–то фотоаппарат, на что–то, находящееся на полу или на низком диване, и щелкнул.

Две электрические лампы, устремленные вниз, медленно перемещались по лужайке и клумбам. Небо начинало светлеть, но во дворе было еще темно. Мой первый ангел–хранитель вышел из здания с молодым человеком в плаще, волосы у которого были длиннее моих.

– Вот он, – сказал тот, что был в форме, указывая на меня пальцем.

Мужчина в штатском держал в руке мой бумажник. У него был очень большой нос, черные блестящие глаза и бледное лицо.

– Почему это окно было открыто? – спросил он, но вопрос предназначался не мне. – Следуйте за мной, господин Тарпон, – добавил он и направился к зданию. Я последовал за ним.

Первая дверь слева была открыта. Он впустил меня и закрыл ее. Мы оказались в маленьком коридоре, в который выходили четыре двери: две двери вели в комнаты, одна – в кухню размером с телефонную будку и еще одна – в совмещенный санузел.

Во всех комнатах горел свет и было полно полицейских, казавшихся крупнее, чем обычные люди.

Большеносый прошел в комнату, выходившую во двор, и я пошел за ним, задев локтем шедшего мне навстречу фотографа. Большеносый осторожно закрыл окно, стараясь не стереть с него отпечатки. В комнате стояли соломенный туфяк, пуфы, два низких столика из белого пластика и диван, на котором лежала мертвая девушка.

Она была блондинкой, но корни волос у нее были темными. Она была пухленькой – не моего вкуса, – но должна была многим понравиться, так как у нее были большие крепкие груди, большой рот, черные глаза (они были открыты и смотрели в потолок) и крутые бедра. Ее короткое черное платьице контрастировало с молочно–белой кожей. Оно было разорвано сверху донизу, и одна пуговица валялась на диване, а другая – на полу. Трусишки были разрезаны на две части, не разорваны, а именно разрезаны острым лезвием. Горло было перерезано таким образом, что виднелась сонная артерия и яремная вена, и это было ужасно. Тело девушки было исцарапано и искусано, по крайней мере, мне так показалось на первый взгляд и с расстояния двух метров. Все тело было в крови, и одна струйка стекала до самого пупка. Меня от этого не тошнило, я только почувствовал глубокую скорбь.

– Проходите, проходите! – сказал мне большеносый, отвернувшись от окна.

– Извините, – пробормотал я и вышел из комнаты. – Вы сказали, чтобы я следовал за вами.

– Пройдите сюда.

Он пригласил меня в другую комнату, похожую на первую, тем не менее отличную от нее. Большеносый крикнул с порога людям, столпившимся в коридоре, что здесь тесно для носилок, и все согласились, что нужно вынести труп через окно. Я стоял посередине комнаты, которая, на мой взгляд, принадлежала Мемфис Шарль. Голубой диван. Белые стены. Шкаф. Кухонный стол с подносом «Формика», электропроигрывателем «Филипс» и стопкой пластинок. Верхний диск назывался «Семь шагов к небу». Очень кстати. На полу, у стены, рядом с диваном стояли книги, телевизор и полиэтиленовый мешок с бигуди.

Рядом со столом, на одном из двух одинаковых стульев, сидел толстый тип. Он держал в руке записную книжку и враждебно смотрел на меня. У него были седые волосы ежиком, квадратное лицо, маленькие серые глаза. Другой полицейский, в штатском, молодой, подтолкнул меня к столу.

– Эжен Тарпон, – сообщил он. – Частный детектив, бывший сотрудник Национальной жандармерии. Гамлен задержал его у входа в виллу. Он приехал на такси и остановился на другой стороне улицы. Он собирался войти, но утверждает, что шел мимо, прогуливаясь.

– Я этого больше не утверждаю, – сказал я.

На моей карточке он не мог прочитать, что я бывший сотрудник Национальной жандармерии. Наверное, он нашел в моем бумажнике что–то другое, свидетельствующее об этом.

– Садитесь, Тарпон, – сказал тот из них, который сидел.

Я сел на другой стул, большеносый оперся о стену рядом с дверью.

– Я комиссар Кокле, – сказал сидящий. – А это офицер полиции Коччиоли.

– Очень рад, – заверил я. – Криминальная полиция?

Он кивнул.

– Хорошо, – сказал я и замолчал в ожидании вопросов. Они тоже, казалось, ждали продолжения.

– Зачем вы пришли сюда? – спросил наконец Кокле.

– Хотел навестить знакомую. Мемфис Шарль. Это молодая девушка, несмотря на имя. Впрочем, это псевдоним, сценическое имя. Я не очень хорошо знаю ее.

– Она шлюха, – подсказал Кокле.

– Откуда вы ее знаете? – почти одновременно с Кокле спросил Коччиоли.

– Насколько мне известно, она не шлюха. Откуда я знаю ее? В прошлом году я давал интервью для телевидения для передачи «Поле и глубина» о жандармерии. Эта девушка была на съемках. У нас возникла взаимная симпатия.

– Поэтому вы пришли к ней ночью, – сказал Кокле.

– Эжен Тарпон! – воскликнул Коччиоли.

Мы с комиссаром посмотрели на него. Он поднял палец.

– Так вот где я вас видел! По телевизору.

– Да, – сказал я.

– Вы убили человека, не так ли? На службе. Рабочего, участвующего в манифестации, в Сен–Бриек?

Я кивнул.

Кто–то постучал в дверь.

– Что там? – раздраженно спросил Кокле.

– Тело отправлено, – сообщил полицейский. – И мы нашли нож, кажется, тот самый, орудие убийства.

– Покажите.

Полицейский сделал знак, и в комнату вошел другой человек в штатском. Я видел его в «пежо», он болтал по радиотелефону. В руке у него была коробка, которую он протянул комиссару. Она была открыта, и в ней лежал перепачканный в крови нож, лезвие и рукоятка.

– Он лежал на клумбе, рядом со входом во двор, – объяснил полицейский в штатском.

– Хорошо. Занимайтесь отпечатками, – сказал Кокле, и штатский вышел с коробкой, а комиссар устремил на меня свои маленькие серые глазки.

– Значит, вы убили человека, – протянул он. – Плохо.

– Не будем об этом, – попросил я.

– Вы испытывали взаимную симпатию, – вернулся он к прежней теме разговора. – И теперь вы навещаете ее ночью, я хочу сказать – Мемфис Шарль.

Он произнес «Чарлз», на английский манер. Очень довольный собой. Редкая птица. Я не понимаю людей, которым легко дается учеба и которые тем не менее становятся полицейскими.

– Вы ошибаетесь, – сказал я. – Я знаю, что все это кажется странным, я хочу сказать, что это совпадение, то, что я пришел сюда сразу после того, что здесь произошло… Но я пришел навестить ее первый и единственный раз. Если вы возьмете у меня кровь на экспертизу, то обнаружите алкоголь. Я накануне надрался.

– Почему?

– Гм.

– Почему вы надрались?

– У меня была депрессия, – сказал я.

– Почему?

– В конце концов, вы меня достали, – заметил я.

Он улыбнулся, словно был рад тому, что я начал нервничать. Он встал, и я увидел, что он немного ниже меня.

– Тарпон, – сказал он, – вы понимаете, что, с учетом всего происходящего, вы вызываете интерес.

– Понимаю.

– Не считая того, что вы… (он хотел сказать какое–то грубое слово, но вовремя спохватился) частный детектив или я не знаю, кто еще. Как по–вашему, что я должен обо всем этом думать? Я думаю, естественно, о том, нет ли здесь определенной связи. Может быть, вас кто–нибудь вызвал сюда? Эта девушка, Мемфис Шарль?

– Нет.

Он постучал карандашом по зубам.

– Предположим, что этой Мемфис Шарль есть что скрывать, – сказал он с отсутствующим видом. – Вы не думаете, что в этом случае она обратилась бы к вам?

– Я не знаю. Я уже сказал, что недостаточно хорошо ее знаю. Разве не она вас вызвала? Ведь кто–то же позвонил вам? Мне кажется, что, если бы ей было что скрывать, она не обратилась бы к бывшему жандарму, который, очевидно, стоит на стороне закона.

– Есть два типа частных сыщиков, – сказал Коччиоли, – бывшие полицейские и бывшие уголовники. И если судить по их методике работы, то иногда эту грань провести достаточно трудно.

– Господи, – сказал я. – Речь ведь идет об убийстве, а не об адюльтере. С убийством не шутят.

– Где ты был в момент совершения убийства? – спросил Коччиоли.

«Дурак», – подумал я и спросил:

– Это было в котором часу?

– Пока еще не установлено, – сказал Кокле. – Скажите, ваша приятельница случайно не употребляла наркотики?

– Наркотики? – повторил я. – Что–нибудь вроде ЛСД? Нет. Я хочу сказать, что точно не знаю. Я вам уже говорил, что знаю ее плохо.

– Убийство в состоянии дурмана, – объяснил Кокле. – Это было бы смягчающее вину обстоятельство.

«Ничего себе, смягчающее вину! – подумал я. – Значит, они уже обнаружили наркотики». Я почувствовал, что вспотел под мышками. Значит, бомбы в подвале – это тоже правда? Во что я ввязался? Я посмотрел на Кокле и чуть было не выложил ему все, что знал, в подробностях. В конце концов, плевать мне на эту Мемфис.

– Послушайте, комиссар, – начал я. – Напрасно вы меня прощупываете. Я вам все сказал, и я устал. Я понимаю, что вам надо убить время в ожидании результатов вскрытия, отпечатков пальцев и прочего. Я предлагаю отправить меня в комиссариат, чтобы мои показания были официально зарегистрированы.

Кокле поднялся.

– Это может подождать до завтра. У вас действительно усталый вид. Возвращайтесь к себе, ложитесь спать, а я вас позднее вызову.

Я тоже встал и посмотрел на него. У него было открытое лицо. В какой–то момент мне показалось, что он собирается ударить меня, но я ошибался.

– Верните ему бумажник, – сказал он Коччиоли.

Тот протянул мне бумажник, я сунул его в карман, попрощался и вышел.

Я вышел из квартиры, и никто не задержал меня.

Выходя из здания, я заметил, что полицейские открыли маленькую дверь под лестницей.

– Предупредите комиссара, пусть придет посмотрит, – услышал я.

Я подошел к маленькой двери.

– Эй! Куда это вы направились?

Я быстро спустился по лестнице, около пятнадцати ступенек вниз. Под подошвой скрипел шлак.

– Эй, вы! Остановитесь, черт вас подери!

Я оказался за спиной двух полицейских, которые обернулись и свирепо посмотрели на меня. Тем не менее мне удалось увидеть поверх их широких плеч маленький погреб, освещенный электролампой, доску, поставленную на мостки, и шесть упаковок со взрывчатой смесью. Меня схватили.

– Простите, – сказал я, – где этот чертов выход?

Подбежал третий полицейский и вывернул мне руки назад.

– Не нервничайте, – посоветовал я. – Я просто заблудился. Это не преступление.

Я поднялся назад, отряхнул пиджак и брюки. Кокле вышел из квартиры и смотрел на меня с сожалением.

– Вы и правда пьяны, – заметил он. – Чтобы перепутать вход в погреб с выходом на улицу…

– Упрячем его за пьянство, оскорбление и противодействие, – предложил полицейский, который выворачивал мне руки.

Кокле покачал головой.

– Отпустите его. Этот человек сломлен алкоголем и угрызениями совести. Пусть спокойно идет.

Они проводили меня пинками под зад.

Начинало светать. Воздух был голубым и прохладным. Небо облачное с прояснениями. «Пежо» уехал, но вместо него, на аллее стояла другая машина, «рено–17». Люди разошлись по домам, и полицейские играли в карты на капоте автомобиля.

– Не облокачивайтесь, – посоветовал я.

Кареглазый послал мне один из тех взглядов, Что, будь он колом, он проткнул бы меня насквозь, как, кажется, говорил Жюль Верн. Тем не менее я беспрепятственно прошел двор и поравнялся с выходом. Я покрутил своим бумажником перед носом двух полицейских–охранников.

– Мне разрешили выйти. Вы видите, они мне его вернули, ваши шефы.

Они ничего не ответили, и я оказался на тротуаре авеню Генерала Леклерка. Я повернул направо и пошел в сторону Алезии. Сзади меня тронулась машина и медленно поехала за мной. Мотор был старый. Если они решили таким образом сесть мне на хвост, то это было слишком очевидно.

Машина обогнала меня, немного не доехав до Алезии, и остановилась возле тротуара, в десяти метрах от меня. Открылась дверца. Я пошел прямо ей навстречу. Вот так убивают в кино. Я открыл дверцу, но никто не разрядил в меня обойму. За рулем сидел старик, почти такой же насквозь прогнивший, как и его старая тачка. На нем был шотландский шарф, серое видавшее виды пальто и фуражка а–ля принц Уэльский на голове сатира. Он походил на Жана Тиссье.

– Что вам угодно? – спросил я.

– Пресса, – ответил он. – Журналист. Я могу подвезти вас?

– Покажите мне ваше удостоверение, – сказал я.

Я был уверен, что он не полицейский. Прежде всего, он был явно пенсионного возраста. И правда, вместо удостоверения он показал мне какую–то давно просроченную карточку.

– Оно просрочено, господин Жан–Батист Хейман, – вежливо заметил я.

– Я на пенсии, – пояснил он. – Я больше не работаю.

– Тогда непонятно, что вы здесь делаете в такое время? – спросил я рассудительно.

– Закройте дверцу и садитесь, черт возьми. Холодно.

Я исполнил его просьбу и повторил свой вопрос.

– Ба, – сказал он, трогаясь с места. – Старые рефлексы, если хотите. Видите ли, мне скучно, а когда мне скучно, я наведываюсь в разные заведения типа комиссариатов. У меня бессонница, а снотворное я не употребляю. Я предпочитаю прогулки. Иногда натыкаюсь на что–нибудь эксклюзивное. Вам куда?

– Простите? – не понял я.

– Куда вас отвезти? – крикнул он мне на ухо.

– А, – сказал я. – Прямо.

– У вас есть что–нибудь выпить?

– Я не глухой, – заметил я, потому что он продолжал кричать мне в ухо. – Нет, у меня нечего выпить. А в чем дело?

– Я хочу пить.

– Сожалею, – сказал я.

– Поехали на Монпарнас, – предложил он. – Я знаю там две или три забегаловки, которые открыты в это время.

– Я не поеду на Монпарнас. Я поеду к себе.

Он ничего не ответил, свернул направо и поехал по авеню Мэн.

Я не стал возражать. Впрочем, мне хотелось выпить кофе. Было шесть часов утра, и на дорогах попадалось много грузовиков. Нас с ревом обогнала испачканная грязью «ланчия».

– Вы не могли бы представиться? – спросил он.

Мы остановились на красном светофоре.

– Сегодня мой день, – вздохнул я. – Все вспоминают обо мне. Эжен Тарпон.

– Дело в Сен–Бриек.

Сзади послышались гудки.

– Да, – подтвердил я.

– Заткнись, старая калоша, – крикнул Хейман настигшему нас «торнадо» цвета помидора.

Мы медленно подъезжали к Монпарнасской башне, зловеще выделяющейся на фоне неба в свете восходящего солнца. Мой сосед повернулся ко мне:

– Чем вы занимаетесь, господин Тарпон?

– Частный детектив. Цена умеренная.

– Вы шутите!

– Хотелось бы.

Он рассмеялся, но, вопреки моим ожиданиям, смех его не был продолжительным.

– Вы знаете, что за нами следят от самой Алезии? – спросил он.

– Вы имеете в виду серый «пежо–404»?

Хейман кивнул.

– Детские игры, – вздохнул он. – Хотите, я уйду от них?

– На вашей–то «аронде»?

Он смерил меня холодным взглядом.

– Да, на моей «аронде».

– Я верю вам на слово, – сказал я, – но не стоит. Мне нечего скрывать.

Мы свернули на улицу Депар и выехали на Пляс–де–Рен.

– Вы все еще принимаете меня за полицейского? – спросил Хейман. – Поехали лучше ко мне.

При этих словах он резко развернулся на площади и помчался на полной скорости на улицу Арриве и несколько раз проехал на красный свет, как чокнутый.

– Это далеко? – спросил я.

– В пяти минутах.

Я думал, что если он не сбавит скорости, то через пять минут мы будем уже где–нибудь в Корбей. Лично мне больше пошел бы на пользу сон, но я ничего не сказал. Я повернулся вполоборота и через заднее стекло увидел вдали «пежо–404», проехавший на красный свет в погоне за нами. В следующую секунду раздался чудовищный скрип тормозов и огромный желтый «фольксваген» зацепил кузов «пежо». Бум! «Пежо» начал вышивать зигзаги, взобрался колесом на тротуар, перекрыв дорогу автобусу. Больше я ничего не смог увидеть. Я посмотрел на Хеймана. Его губы были растянуты в улыбке. Теперь я был почти наверняка уверен в том, что он не фараон, поскольку это было бы слишком закручено: сначала посадить меня в свою тачку, устроить слежку за другой, затем удрать на первой от второй только для того, чтобы внушить мне доверие. Но я обошелся без комментариев, так как если он не был фараоном, то его действия мне еще ничего не говорили о том, кем он был на самом деле.

Через десять минут (а не через пять, как он утверждал) мы проехали Ванвские ворота, пересекли Малакофф и оказались в Кламаре, на зеленой извилистой улице с маленькими садиками за изгородями из деревянной рейки и некрасивыми домиками. Хейман затормозил и взобрался на разбитый тротуар. «Аронда» остановилась в облаке пыли.

– Вы слишком быстро водите, – заметил я.

– Это еще что. Когда я выпью, вот тогда это действительно впечатляюще, – сказал Хейман и вышел из машины.

Он открыл решетчатые ворота и загнал машину. Я тоже вышел из машины и пошел за ним по аллее из желтого гравия к цементному двухэтажному домику, в котором было не более пяти метров в длину и пяти в ширину. Ставни были закрыты, и Хейман открыл их одну за другой, переходя из комнаты в кухню, гостиную внизу и спальню наверху.

Хейман больше не улыбался, он был мрачен. Он открыл секретер в спальне; стоящий рядом с кроватью, достал из него картонную папку, завязанную полотняным ремешком, и бросил ее на кровать.

– Давай ройся, господин Недоверчивый, – сказал он.

Я стал рыться. Недолго. В папке было полно газетных вырезок со статьями, подписанными «Ж. – Б. Хейман», датированными от тридцать пятого до шестьдесят девятого года. Хейман стоял у секретера. Он бросил мне книгу – маленький белый томик, изданный в Монако.

Книга называлась «Летящее перо». Это были его мемуары о своей журналистской карьере. Была даже его фотография.

– Я вас убедил, господин Недоверчивый?

– Я могу позвонить?

Он кивнул и проводил меня в гостиную, затем вышел и деликатно закрыл за собой дверь. Я снова позвонил Эрве Шапюи. Было шесть тридцать. Он снял трубку сам и бешено завопил. Я подождал, пока он успокоится.

– Поскольку вы журналист, я решил получить у вас кое–какие сведения, – сказал я.

– Пошли вы… Я не журналист, я режиссер. Какие сведения?

– Вы знаете журналиста Жана–Батиста Хеймана? – спросил я.

– Нет.

– Вы могли бы навести справки?

– Почему вы преследуете меня таким образом?

– Мне больше некого преследовать. Вы можете навести справки?

– Сейчас?

Когда я сказал «да», он выругался, затем добавил:

– Что вы хотите о нем знать?

– Его репутацию. Можно ли ему доверять.

На другом конце трубки мне ответили молчанием.

– Алло? – сказал я. – Вы еще здесь?

– М–м–м… Вы меня интригуете, Тарпон. Я вас ненавижу.

– Я пока ничего не могу вам объяснить. Вы можете навести справки и перезвонить мне?

Я дал ему номер телефона Хеймана, и мы оба повесили трубки. Я поднялся в комнату, где меня ждал мой пенсионер.

– Итак, господин Недоверчивый, вы навели обо мне справки?

– Да, – подтвердил я.

– Вы расскажете мне, что произошло на вилле, которую вы покинули утром?

– Да.

Он принес кофе. Кофе был плохой. Мы добавили в него немного водки. По крайней мере, так он хоть согревал. Мы выпили кофе, и я рассказал ему о девушке с перерезанным горлом, о наркотиках в квартире и о взрывчатой смеси в погребе.

– Кто эта девушка? – спросил Хейман.

– Я не знаю. Я слышал только ее имя – Гризельда, – но мне оно кажется вымышленным.

– Шекспировское имя, – сказал Хейман. – А фамилии вы не знаете?

– Нет, но я знаю, как зовут девушку, с которой погибшая жила в квартире.

Я рассказал ему то же самое, что отвечал полицейским. Что я встретил Мемфис Шарль во время съемок моего интервью, после событий в Сен–Бриеке, что записал ее адрес и решил навестить ее, потому что мне было тошно, и то, что я ее почти не знаю.

– Это то, что вы рассказали полицейским? – спросил Хейман. – Браво. И они вас отпустили? Теперь мне понятно, почему вы приняли меня за полицейского. Кто занимается этим делом?

– Комиссар Кокле.

Хейман кивнул и допил кофе. Он налил себе водки, на этот раз без кофе.

– Это интеллектуал, – сказал он. – Отпустить подозреваемого и установить за ним слежку – это точно в его духе. Он сразу понял, что вы связаны с другой девушкой, как ее…

– Мемфис Шарль, – напомнил я. – Но это неправда.

– Вы врете по–свински, – заметил Хейман. – Впрочем, неважно. Вы говорите, Мемфис Шарль? С вашего разрешения, я позвоню.

Он вышел из комнаты, не дожидаясь моего ответа, спустился по лестнице и закрылся в гостиной. Я спустился следом за ним и стал подслушивать под дверью. Мне показалось, что он звонил в Агентство Печати Франции и разговаривал со своим знакомым, специалистом по искусству.

– Некая Мемфис Шарль, – сказал он: – Мемфис как Теннесси, и Шарль как де Голль. Она снималась в телефильмах, что–то в этом роде. Хорошо, я жду. Ее приятельница тоже, но я не знаю ее фамилии, некая Гризельда. Адрес тот же. Спасибо.

Я оторвал ухо от двери с некоторым облегчением и поднялся наверх. Пять минут спустя Хейман вернулся с листом бумаги, на котором он что–то записал. Я пил уже третью чашку кофе, и кофейник был пустым. Я перегрузил им свой желудок.

– Ну! – воскликнул Хейман с тягостным оптимизмом. – Гризельда Запата – это имя жертвы. Так, по крайней мере, она себя называла. Такая же Запата, как вы или я. Ее настоящее имя Луиза Сержан, она родилась третьего января сорок пятого года в Курвилле, возле Анверме, в департаменте Сен–Маритим. Актриса, с позволения сказать. Мелкие роли в спектаклях под названиями «Запрещенные ласки», «Как излечить гомосексуалиста, не утомляясь» и еще «Желания татар». У вас интересные друзья, должен заметить.

– Я не знал ее, – сказал я. – Только ее приятельницу. Немного.

Хейман сел и налил себе еще водки. Он предложил и мне, но я отказался.

– Мемфис Шарль, вы говорите? – спросил он. – Это тоже не настоящее имя. Ее зовут Шарлотт Шульц. Тоже актриса и каскадерша. Поприличнее другой. Родилась в Париже в пятьдесят третьем. Мелкие роли в фильмах типа «Андерграунд», всевозможные каскадерские трюки. Скажите мне спасибо.

– За что?

– За сведения. Я пью за продолжение вашего расследования.

Он выпил.

– Я не веду никакого расследования, – стал отрицать я. – Я не сумасшедший. Я не занимаюсь убийствами.

Он пожал плечами.

– Что касается меня, – сказал он, – меня бы это очень занимало, то есть вести следствие.

– Давайте, – поддержал я.

– Вы хотите, чтобы я держал вас в курсе, если этим займусь?

– Черт побери, – проворчал я.

Зазвонил телефон. Хейман нахмурил брови и посмотрел на часы.

– Это мне, – заключил я.

Мы вместе спустились. Это был Эрве Шапюи.

– Ваш Хейман – дотошный старик, но с ним все в порядке. Вы это хотели узнать?

– Думаю, что да.

– В чем дело, Тарпон? Это имеет отношение к Мемфис Шарль?

– Если вы ее увидите, – попросил я, – скажите, чтобы она хотя бы позвонила мне.

– Но что случилось? – повторил он.

Мне бы тоже хотелось это знать.

Хейман проводил меня домой. По дороге я задал ему несколько вопросов, например, как он оказался против виллы «Огюст Вантре», когда я из нее выходил. Он искоса посмотрел на меня.

– Вы больше не думаете, что я полицейский, – ответил он, – но теперь вы подозреваете меня в совершении садистского убийства.

Я сказал ему, что просто навожу справки.

– Я был в комиссариате четырнадцатого округа, – объяснил он. – Я вам уже сказал, что мне было скучно, у меня была бессонница. И я отправился к полицейским, они меня знают. В наши дни тоже существуют некоторые такие молодые газетчики, которые толкутся в отелях или в полицейских участках в надежде на что–нибудь сенсационное. Как бы там ни было, я выпил с этими парнями теплого вина, я хочу сказать – с полицейскими, а потом парочка молодых газетчиков отправилась около половины двенадцатого на кровавую стычку негров у Орлеанских ворот. Что касается меня, то я не интересуюсь драками. Итак, я остался там, потягивая теплое вино и пытаясь обучить покеру этих остолопов. Около полуночи зазвонил телефон. Кажется, это была женщина. Она сказала, что на первом этаже виллы дерутся две девушки.

– Две девушки, – повторил я.

Он еще раз искоса посмотрел на меня. «Аронда» катила по бульвару Сен–Мишель, мы обогнали самосвал, в кузове которого приютились выходцы из третьего сословия. День обещал быть еще более холодным, чем накануне. В конце концов начинало вериться в весь этот бред об агонизирующей планете.

– Да, – подтвердил Хейман, – две девушки. Не удивительно, что Кокле решил установить за вами слежку. Он хочет разыскать Шарлотт Шульц. Может быть, он нашел еще какую–нибудь улику против вашей протеже?

– Она не моя протеже.

– Допустим. Впрочем, неважно. Так нашел или нет?

– Никакой, – сказал я и подумал о ноже и о каком–то мотиве, о котором она упоминала. Я попытался представить себе Мемфис Шарль, в прошлом Шарлотт Шульц, пришедшую просить у меня помощи в полночь и умышленно оглушающую меня телефонной трубкой. После чего она спокойно возвращается к себе и совершает убийство, о котором предварительно сообщила мне, как о свершившемся факте. После этого она исчезает в надежде, что я подтвержу ее алиби. Это было невероятно. Я запрокинул голову на спинку сиденья и вздохнул.

– Никакой, – повторил я, – А дальше?

– Что, «дальше»?

– Позвонила женщина и сообщила о том, что две девушки дерутся. А дальше?

– А дальше… Она повесила трубку, когда у нее спросили ее имя. Парни выехали на место происшествия и обнаружили там убитую. В комиссариате началась суматоха, и со мной больше никто не разговаривал. Фараоны. Неожиданно они стали очень суровыми и буквально чуть не выставили меня за дверь. Я им это припомню.

– Они нашли женщину, которая им позвонила? – спросил я.

– Насколько я знаю, нет.

– Хорошо, – сказал я. – А дальше?

Мы проехали мимо Дворца правосудия.

– Видя всю эту суматоху, – сказал Хейман, – я тоже решил пойти посмотреть на случившееся, но я уже потерял время. Когда я приехал, все было оцеплено и мне не разрешили войти. Я немного посидел в машине, подождал, ну, а остальное вы знаете.

Надеюсь, что знаю. Я ничего не ответил. Мы проехали Севастопольский бульвар. После того как Чрево Парижа уничтожили, можно ездить быстрее. По крайней мере, я слышал такое мнение. Когда Чрево было на месте, меня еще не было в Париже.

– Направо, – сказал я. – Первый поворот направо. Здесь. Стоп.

Было почти восемь утра. У меня раскалывалась голова, и я очень устал. Я не мог ни о чем думать. Я попрощался со старым журналистом и поблагодарил его.

– Вы будете держать меня в курсе, господин Недоверчивый? – спросил он.

– Хорошо. Вы тоже. У вас есть житейская сметка, мне это может пригодиться.

– Значит, вы расследуете?

– Не знаю. Вы мне верите?

Он посмотрел на меня и пожал плечами.

– Ладно, хорошо, – сказал я. – Привет!

Мы обменялись номерами телефонов. Я поднялся пешком на четвертый этаж и выдохся. Никто не поджидал меня на лестничной клетке – ни Кокле, ни кто–либо из его людей. Я вошел к себе в квартиру и запер дверь на ключ. Записка, оставленная Мемфис Шарль, по–прежнему лежала на письменном столе. Очень глупо с моей стороны. Я сжег ее в пепельнице, и сбросив пепел в раковину, смыл его водой. Мне очень хотелось спать, но вместо этого я сделал кучу разных дел. Сварил свежего кофе. Отправил по телефону телеграмму матери, в которой сообщал ей, что сегодня не приеду. Выпил кофе, сел за письменный стол и стал размышлять под равномерный стук швейной машинки Станиславского. Я ничего не придумал, лег и мгновенно заснул.

Я открыл глаза, встал с постели, прошел в кабинет, с неприязнью посмотрел на трезвонящий телефон и снял трубку.

– Алло? Это бюро месье Тарпона? – спросил некто бычьим голосом.

– Да, – проворчал я.

– Это месье Тарпон?

Я посмотрел на часы и увидел, что они показывали три. Я про себя помянул черта, потому что был уже день. Это будет мне уроком, как прибегать к излишествам, – и физическим, и алкогольным.

– Да.

– Это вы?

– Да. Кто говорит?

– Мне необходимо встретиться с вами.

– Но кто вы, месье?

– Жерар Сержан. Брат Луизы.

– Какой Луизы?

– Господи! – заорал в трубку этот идиот. – Моей сестры Луизы, которую зарезал садист.

Луиза Сержан. Гризельда Запата. Мне повезло с этим идиотом.

– А, да, – сказал я тоном, выражающим соболезнование. – Луиза, и вы ее брат, и вы хотите увидеться со мной.

– Да. Я только что вышел из морга. Я встретил вашего друга. Еврея.

Последнее слово он произнес шепотом. Приятный парень.

– Понятно, – сказал я. – Хеймана.

– Да, именно. Полицейские мне ничего не говорят, но он сказал, что вы – это другое дело и что вы берете недорого.

Посмотрим. Может быть, я и потрясу этого быка в трауре, а может быть, он окажется преуспевающим торговцем свиньями?

– Я жду вас, – сказал я. – У вас есть мой адрес?

– Да.

– Скажем, без четверти четыре.

– Хорошо.

– Примите мои соболезнования, – добавил я.

– Спасибо.

Он повесил трубку. Я тоже положил трубку и подумал о том, сколько мне у него просить денег. Мучимый сомнениями, я вышел купить аспирин и «Франс суар». На первой странице был помещен небольшой снимок Гризельды Запата. На усопшей были черные сапоги, шорты с бахромой и в руках ангорский кот, прикрывающий собой ее груди.

«Убийство актрисы, – говорил заголовок, – Убийцей мог быть грабитель (стр. 5)».

«А почему бы и нет, – подумал я – Грабитель или знакомый жертвы».

– Господин Тарпон?

Я собирался развернуть газету, чтобы прочитать статью на пятой странице. Парень был худым и бледным, с отдающим голубизной подбородком из–за густой щетины, с волосами цвета воронова крыла, в костюме цвета сливы. Мне казалось, что я уже встречал его в квартале.

– Тебе чего?

– Мне ничего. Но мои друзья хотят вам кое–что сказать. Загляните, пожалуйста, в отель.

– Нашел дурака. Пусть твои друзья мне позвонят, и мы условимся о встрече.

Я оттолкнул его рукой и пошел к себе. Он пошел за мной на некотором расстоянии. Должно быть, он переваривал мой ответ.

– Клянусь здоровьем моей матери, – сказал он наконец, – что вы очень пожалеете, если сейчас не пойдете со мной.

Я остановился. Он вынул из кармана ножницы. Это не считается оружием, это инструмент, и на них не надо разрешения, несмотря на то, что ими можно зарезать. И почему он клянется здоровьем своей матери? Вена на моем виске запрыгала.

– Это так важно? – спросил я. – Хорошо, не будем расстраиваться. Пошли.

Он вздохнул с таким облегчением, что мне стало не по себе. Мне бы действительно пришлось очень сожалеть, если бы я не пошел.

Я свернул газету и сунул ее под мышку! Мы вошли в холл маленького отеля, прошли мимо черной таблички, на которой золотыми буквами сообщалось о сдаче комнат на час и на день. Двадцатилетняя дама, которой можно было дать все тридцать, выставила передо мной свои прелести.

– Отвяжись, – сказал бледный сводник.

Она вздохнула, подняв грудь, и посторонилась, освободив проход.

Я пошел вверх по лестнице, поднялся на лестничную площадку, заглянул в пустынный коридор, затем повернулся к своднику и вмазал ему ногой по носу. Он упал на ступеньки и, пока соскальзывал вниз, я быстро прыгнул и приземлился обеими ногами ему на живот. Послышался страшный звук, состоящий только из согласных, без гласных, потому что моей жертве не хватало воздуха, затем он поехал вниз по ступенькам, как сани, и я присел на корточки. Когда мы таким образом вместе спустились на первый этаж, он стукнулся головой о плиточный пол холла.

– Опять бузят, – заметила порочная весталка с огромными грудями. – Ну, я пошла, – добавила она и удалилась. Я приподнял своего незадачливого сводника, который что–то лепетал, широко открыв рот. Его лицо стало такого же цвета, как и его костюм. Кроме того, я сломал ему нос. Он будет помнить меня до конца своих дней.

Он попытался достать свой режущий инструмент, и я спокойно забрал его у него из рук.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Он попытался меня укусить. Я ударил его головой о стену.

– Как тебя зовут?

– Цезарь.

Это имя ему подходило точно так же, как перчатка ноге.

– Послушай, Цезарь. Твои дружки хотят со мной поговорить. Я охотно их выслушаю, но я не люблю, когда мне угрожают. Где они?

– Гнида, – прохрипел Цезарь. – Ты меня взял только потому, что я отвлекся. Мы еще встретимся и тогда уж поговорим обо всем. Я отрежу тебе яйца.

– Разумеется, – терпеливо ответил я. – Где твои дружки?

– Наверху.

– Точнее, или я еще добавлю.

– Плевал я на тебя.

– Ты хочешь, чтобы я тебя изуродовал? – спросил я.

Мы обменялись еще несколькими фразами в этом же роде, пока он не сказал:

– Комната номер три.

– Сколько их?

– Двое.

– Кто они?

– Я не знаю. Эй, не надо! Я правда не знаю, клянусь. Мне поручено делать все, что они просят, но я их не знаю. Они даже не французы, эти педерасты.

Я отпустил его. У меня в руке был его инструмент. Он сразу же потрогал свой нос и сморщился от боли.

– Сволочь, – сказал он. – Мы еще встретимся.

– Не плачь, Цезарь, – посоветовал я. – По крайней мере, сейчас ты похож на крутого.

Он плюнул в меня. Я вытер пиджак, поднимаясь по лестнице. Я посмотрел на него сверху. Он сидел на прежнем месте, ощупывая свой нос. Он улыбнулся мне, вероятно, представляя себе мой изуродованный труп. Я вздохнул. По правде говоря, я ударил его, потому что испугался, так что гордиться было нечем. Пройдя по пустому коридору до комнаты номер три, я повернул ручку и открыл дверь ногой. Оба типа быстро встали.

– Эжен Тарпон, – устало сказал я. – Вы хотели меня видеть?

Оба – высокие, худые, равномерно загорелые (ультрафиолет, подумал я), черты лица вытянутые. В одинаковых темно–синих костюмах, от одного портного. Черноволосые. Тот, который был в черных очках, достал из бокового кармана маленький пистолет с глушителем и наставил его на меня, вытянув руку. Я этого не предусмотрел в своих расчетах.

– Где Цезарь?

Он говорил с иностранным акцентом. Американским.

– Внизу.

Он поднял брови (они показались над очками).

– Пойдемте, – сказал он.

– Куда?

– Увидите.

Он не оставил мне никакого шанса, так как держал меня на прицеле своего «ругера» двадцать второго калибра. Его приятель подошел ко мне и, обыскав, забрал ножны, шариковую ручку, часы и ключи. Теперь у меня не было ни одного твердого предмета. Тот, что обыскивал, взял меня за локоть. Я пошел в направлении, угодном этим господам. Ничего другого мне не оставалось.

Мы вышли из одной комнаты и вошли в другую, в конце коридора. Застекленная дверь выходила на внешнюю лестницу, ведущую в темный двор. Мы пересекли его, прошли еще одно здание и оказались в переулке. Черные Очки убрал свой пистолет, и я решил испытать судьбу. Когда я напряг мышцы, чтобы высвободиться, Черные Очки зажал в своей руке мой затылок, а его приятель стал выворачивать мне руку. Я завопил. Мне не оставалось ничего другого, так как в жандармерии меня не научили никаким таким красивым трюкам.

Возле тротуара стоял «торнадо» цвета помидора, который я уже где–то видел. Тип, сидевший за рулем, походил на двух других, как три капли воды. Мы сели в машину и поехали по Сен–Мартен. Я посмотрел на часы «Омега» на запястье Черных Очков. Без двадцати четыре. Я ничего не мог поделать. Я не успевал на встречу, назначенную с Жераром Сержаном.

Водитель «торнадо» был вежлив и осторожен. В нем угадывался человек, знающий цену правилам дорожного движения. Вокруг нас отцы семейств и избиратели рисковали жизнью ради того, чтобы выиграть пять минут. Наш шофер был не таким. Его гудок в шесть часов утра, его манера обгонять «аронду» Хеймана – все это совсем не для того, чтобы быть замеченным у нас на хвосте. Означало ли это, что, пока мы отрывались от полицейского «пежо», пока ехали в Кламар и обратно, ему посчастливилось сопровождать нас, оставаясь незамеченным?

В таком случае он был необычайный мастер. Я посмотрел на его затылок. У него был затылок функционера, но это ни о чем не говорило.

Мы выехали из Парижа через Орлеанские ворота (по улице Сен–Жак и далее) и вскоре оказались в лесу Веррьер. «Торнадо» свернул на грязную аллею. Я по–прежнему ничего не мог поделать, так как «ругер» был нацелен в мою грудь.

Мы остановились под деревьями. На деревьях распускались почки, а на земле лежали прошлогодние листья. Жизненный цикл Природы. А что сделают они с моим жизненным циклом? Оборвут или нет?

Шофер открыл свой подлокотник и достал телефонную трубку. Секунду спустя он уже говорил по телефону на английском. Из всего, что он сказал, я понял только «о'кей». Он положил трубку и закрыл подлокотник.

– Надо подождать, – сообщил мне Черные Очки.

Мы подождали. Недолго. Пять минут спустя приехал «мерседес», огромный, как катер – нестандартная модель лимузина с кузовом стального цвета и телевизионной антенной под багажником, с зашторенными окнами. Он остановился рядом с «торнадо».

– Выходите, – приказал Черные Очки.

Мы вышли и подошли к «мерседесу». У меня по–прежнему не было ни одного шанса. Я заметил, что дверцы «мерседеса» с внешней стороны были без ручек. Когда мы подошли, задняя дверца открылась, водитель «торнадо» наклонился и стал разговаривать с кем–то в «мерседесе», но из–за штор его собеседник оставался невидимым. Затем водитель повернулся к нам и кивнул головой.

– Вы пересядете в «мерседес», – сказал мне Черные Очки.

Левой рукой он подтолкнул меня к дверце. Шофер «торнадо» открыл дверцу, и я сел. Внутри лимузин был разделен стеклянной перегородкой на переднюю и заднюю части. В стекле было открытое окошечко. Из окошка торчал ствол пистолета, нацеленного на меня водителем «мерседеса». «Беретта, – подумал я, – тоже, поди, двадцать второго калибра». Мои похитители были большими поклонниками двадцать второго калибра, другими словами, либо они были слишком уверены в себе, либо действительно стреляли без промаха. Я склонялся скорее ко второй гипотезе, потому что я человек впечатлительный.

Я осторожно сел на желтое кожаное сиденье, глядя на водителя «мерседеса». У него были белокурые волосы, постриженные ежиком, карие глаза, тонкий нос, дорогой серый костюм и злое лицо. Дверцу захлопнули. Я заметил, что внутри на дверце тоже не было ручки. Как же она открывается?

Затем я посмотрел на человека, который тоже сидел на заднем сиденье, точнее сказать, на другом конце заднего сиденья, так как эта тачка действительно поражала своими размерами.

Это был господин лет пятидесяти с яйцеобразными головой и туловищем. Руки и ноги у него были короткими. Кисти рук – красные и широкие, а пальцы – короткие и толстые. Левая рука господина лежала на колене, а правой он держал носовой платок, довольно грязный, которым непрерывно протирал глаза красные и припухшие. Из них непрерывным потоком текли обильные слезы. Может быть, аллергия? Нос был крупным, подбородок утонул в жировой складке. У господина были пышные черные усы. Он вообще был низкого роста, не больше метра шестидесяти. Его черный костюм был изрядно помят, ботинки пыльные, а носки белые, шелковые. Сорочка на нем тоже была какая–то сомнительная. Такие сорочки с отстегивающимся воротничком обычно носят официанты, но на его сорочке ворота не было вообще. Галстука тоже не было.

Он произвел на меня удручающее впечатление. Он походил на эксцентричного клошара, вроде бывшего высокопоставленного чиновника Оттоманской империи, обнищавшего, но тем не менее сохранившего «мерседес». В этом было нарушение какой–то гармонии. Я от этого страдал. Я попытался тайком заглянуть в ствол «беретты». Затем перевел взгляд на представителя отбросов оттоманского общества. Он тоже посмотрел на меня, продолжая лить слезы. Прошло несколько минут.

– А что дальше? – спросил к.

– Тсс… – просвистел шофер.

Клошар никак на это не отреагировал. Он пристально смотрел на меня и плакал. Он был занят только этим. Он даже перестал вытирать глаза, и слезы текли по его лицу, по щетине, которой было не больше двенадцати часов, и она была седой, затем слезы стекали на его двойной подбородок и исчезали под сорочкой без воротничка. От всего этого мне было тошно.

Через четыре или пять минут, а может быть, два часа, клошар прикоснулся левой рукой к своему лицу. Он ощупал влажные щеки и седую поросль, не спуская с меня своих глаз. Они у него были черными. Белки его черных глаз были налиты кровью. Должно быть, он плакал уже давно.

Он наклонился немного вперед, протянул левую руку и открыл отделение в спинке переднего сиденья, рядом с маленьким телевизором. Достал бритву на батарейках и включил ее. Побрился, продолжая не спускать с меня глаз. Во время бритья он всячески гримасничал, вытягивая шею, чтобы натянуть кожу, и так же упорно смотрел на меня и упорно плакал, молча, обильно.

Закончив бриться, он убрал бритву на место, и мне показалось, что он впервые опустил веки. Его маленький пухлый рот задергался; он что–то сказал, но я ничего не понял. После этого клошар обмяк. Он потерял ко мне всякий интерес и больше не смотрел на меня. Дверца каким–то образом открылась. Шофер «мерседеса» сделал мне красноречивый жест дулом «беретты». Я вышел из машины и зажмурил глаза от дневного света. Интересно знать, сколько времени я провел в потемках.

Прежде чем Черные Очки закрыл дверцу, я увидел, что клошар включает телевизор. Он по–прежнему плакал. Затем дверца закрылась, «мерседес» тронулся и, проехав аллею, скрылся из вида.

– Вы вернетесь домой пешком, – сказал мне Черные Очки.

Его приятель бросил на землю мои часы, ключи и шариковую ручку. Черные Очки, его приятель и шофер сели в «торнадо» и уехали. Я запомнил номера обеих машин. Номера были французскими. Неожиданно я вздрогнул от шума турбины вертолета, пролетевшего над деревьями и чуть не лишившего меня барабанных перепонок. Я наклонился, собрал свои вещи и пошел пешком, как мне сказал Черные Очки. Было пять часов вечера.

Я доехал на автобусе до Со. Затем сел на электричку, сделал пересадку на Данфер и приехал домой на метро, растворившись в толпе усталых и грубых трудящихся. На улицах машины ехали черепашьим шагом вплотную друг к другу, и атмосфера была удушливой. Погода переменилась к лучшему, но было очень душно. Наконец я добрался до своего дома, и мне удалось осилить пешком четыре этажа. Я подыхал с голоду, но это было тридцать часов тому назад. К счастью, у меня пропал аппетит, потому что, когда я поднялся на свою лестничную клетку, я увидел Коччиоли, стоявшего перед моей дверью. У него был недовольный вид, а лоб был заклеен пластырем.

– Где вы были, Тарпон?

– В лесу.

– Я спрашиваю вас серьезно.

– Я прогуливался по лесу, – вздохнул я. – Вы желаете войти?

Я достал ключи. Он рассвирепел.

– Вы должны находиться дома, чтобы полиция могла в любой момент связаться с вами, – заявил он.

– Я делаю все, что в моих силах, – сказал я. – Что вам мешает установить за мной слежку, так будет надежнее.

Он еще больше рассвирепел, и я подумал, что сейчас он меня разорвет на части, но он все–таки постепенно успокоился.

– Вы плут, Тарпон, – сказал он. – Браво. Пользуйтесь жизнью. Никогда не знаешь, сколько дерьма придется съесть завтра.

Я открыл дверь.

– Когда вы меня вызываете? – спросил я.

– Судья вызовет вас в свое время.

– А! – сказал я. – Так вы проходите?

Он покачал головой и быстрыми шагами направился к лестнице. Я слышал, как он спускается. Я закрыл дверь. Мои окна выходят во двор – жаль, так как мне бы хотелось узнать, из какой машины он за мной следит. Во всяком случае, это не «пежо–404». От нее, по–видимому, мало что осталось. Я протянул руку к телефону, чтобы позвонить Хейману, но, как только дотронулся до аппарата, он зазвонил.

– Месье Тарпон?

– Он самый.

– Здравствуйте, месье Тарпон. С вами говорит Станиславский.

Я спросил, как он поживает. Он сказал, что прекрасно.

– Здесь у меня сидят два господина и ждут вас.

– Я поднимаюсь, – сказал я.

Я быстро достал чемодан из–под канапе–кровати. Дела принимали такой оборот, что я был готов ко всему. Я открыл коробочку из–под драже и вынул из нее мое личное оружие – «браунинг», сделанный в Польше по бельгийской лицензии во время немецкой оккупации. Остается только заплакать: у меня есть разрешение на его хранение, но не на ношение. Я сунул его в карман пиджака и поднялся на пятый этаж.

Дверь открыл Станиславский. Это маленький человек с морщинистым лицом. Очень плохо одет для портного. Но он всегда очень любезен. На свете мало людей, о которых можно так сказать.

Он не выглядел испуганным. Я думал, что в его комнате находится банда убийц, потому что теперь был готов ко всему, как я уже сказал. Поэтому я оттолкнул Станиславского, чтобы войти, держа руку в кармане. В ателье портного я увидел сидящего на скамейке Хеймана и полного молодого человека, вероятно Жерара Сержана.

– А! – произнес я.

– Что с вами, господин Тарпон? – спросил Станиславский.

– Извините меня.

Я вынул руку из кармана и глупо покрутил ею перед собой. Я не знал, что с ней делать, с этой рукой. В отчаяний я протянул ее толстому молодому человеку, который встал, облизав губы, и схватил мою руку.

– Эжен Тарпон, Жерар Сержан, – представил нас Хейман.

В то же время он продолжал играть указательным пальцем браслетом своих часов и вопросительно смотрел на меня.

– Я очень сожалею, что меня задержали, – сказал я Жерару Сержану.

– Неважно.

– Я уверен, что вы собирали сведения, – авторитетно заявил Хейман.

– Да, собирал, – подтвердил я.

Хейман встал и направился в мою сторону.

– Мы ждали вас возле двери, как вдруг я услышал шаги на лестнице. Я осторожно выглянул и увидел Коччиоли. Тогда мы поднялись этажом выше. Он остановился перед вашей дверью, долго звонил, а потом стал ждать. Мы не могли выйти вам навстречу, потому что я не хотел бы вмешивать в это дело полицию, как я объяснил нашему другу…

Он похлопал Сержана по плечу. Пока Хейман говорил, я рассматривал молодого человека. Он был скорее коренастым и плотным, чем толстым. У него были очень широкие плечи. Нейлоновая сорочка с черным трикотажным галстуком, на ногах ужасные желтые ботинки. Он был примерно моего роста, но вдвое шире. Большая светловолосая голова, круглые бледно–голубые глаза с густыми короткими ресницами. Он больше походил на пастуха, чем на торговца свиньями. Наверное, что он был на мели. Он совсем не походил на свою сестру.

– А потом, – закончил Хейман, указывая на Станиславского, – месье услышал шорох на лестничной клетке и открыл дверь, и я шепнул ему, что мы ждем вас, и он пригласил нас на чай.

Старый журналист тряхнул стаканом с чуть подкрашенной жидкостью.

– Я налью вам тоже, господин Тарпон, – тут же предложил храбрый портняжка.

Пока Станиславский наливал мне чай, я продолжал разглядывать Жерара Сержана, вернувшегося на свое место. Хейман снова сел рядом с ним, а я – на стул. Нет, пастух совсем не походил на свою сестру, но, глядя на него, я начинал лучше понимать ее. И меня ничуть не удивило то, что он рассказал о ней, пока мы пили чай.

– Она была старше меня на три года и вначале совсем не была распутной, – начал он. Поставив свой стакан на пол, он положил красные руки на раздвинутые колени и посмотрел на меня с вызовом, как бы ожидая возражений с моей стороны. Я кивнул. Станиславский деликатно вышел из комнаты и начал с чем–то возиться в соседней. Люди его ремесла постоянно должны вкалывать, чтобы выжить. Я хотел предложить всем спуститься ко мне, чтобы не мешать старику, но Жерар Сержан разговорился, и, кроме того, я подозревал, что Станиславскому было приятно видеть в своей мастерской частного детектива.

– И даже позднее, вы знаете, она оставалась чистой, – говорил Жерар Сержан. – Несмотря на всех этих мужиков, которые увивались вокруг нее, она оставалась чистой.

– Каких мужиков? – спросил я.

Он ответил не сразу. Он поведал сначала об их детских годах и о том, как он был тогда счастлив. Когда он рассказывал о курах и свиньях, его ангельские глаза загорались, и я живо представлял себе Анверме, этот райский уголок.

– А чем занимался ваш отец? – спросил я.

Он помрачнел.

– Я не успел его узнать. Он умер, когда я был еще младенцем. Мне было только два месяца.

– Простите, – сказал я.

– Он оставил нам дом и участок. Мы не были богачами, но мы могли жить спокойно в своей семье: мама, Луиза и я. Нам больше ничего не нужно было.

– И тогда из города приехал мужчина, – продолжил я скрипучим голосом.

Я уже догадывался об остальном. Он кивнул, и его лицо кирпичного цвета еще больше покраснело.

– Она была наивная, – объяснил он. – Ей нравилось выходить с ним, нравилось, что он покупал ей какие–то вещи. А когда он предложил ей поехать в город и работать на него, она очень обрадовалась.

Я посмотрел на Хеймана. Вид у него был усталый и скучающий. Но это, быть может, оттого, что он не любит чай.

Жерар Сержан продолжал рассказывать. Сначала его сестра работала в Гурне–ан–Бре билетершей в кинотеатре «Колизей», потому что этот тип был владельцем кинотеатра. Она часто ездила с ним в Париж по делам.

– Она встречала много дурных людей, – вздохнул Жерар Сержан. – Дело в том, что этот тип устроил нечто вроде киноклуба. Раз в неделю он демонстрировал эти фильмы… шведские, вы понимаете? Она не видела в этом ничего дурного, но я знаю, что все эти мужчины ухлестывали за ней. Надо сказать, что почти все эти киношники – иностранцы.

Он умолк и прикусил губу, глядя на Хеймана с неприязнью. Хейман и бровью не повел. Он залпом допил свой чай.

– Простите меня, – обратился к нему Жерар Сержан. – Я не хотел сказать, что все иностранцы – свиньи.

– Перестаньте философствовать и продолжайте ваш рассказ, – мягко сказал Хейман.

– Но вы поняли, что я хотел сказать?

Хейман встал и подошел к окну, выходившему во двор. Он стоял к нам спиной. Жерар Сержан вопросительно посмотрел на меня.

– Продолжайте, – разрешил я.

Он еще раз покраснел, допил чай, но быстро успокоился. В конце концов его сестра переехала в Париж. Она стала посещать… господ, которые работали в кино, а они обещали ей блестящее будущее в кино, и она начала сниматься в небольших фильмах.

– Какого рода фильмах? Вы можете вспомнить название хотя бы нескольких?

Он не знал, куда деть свои красные руки.

– «Запретные ласки», – подсказал я.

– Да, но она оставалась…

– Чистой, я знаю. – Я попытался улыбнуться, так как он, видимо, очень переживал и совсем не виноват в том, что дурак. – Можете не утомляться, – сказал я. – Я знаю, в каких фильмах она играла. Но ведь нужно же с чего–то начинать свою карьеру.

– Я был против, – уточнил он. – Но поскольку она оставалась чистой…

– А если даже и нет. Разве вы станете упрекать ее за любовную интрижку?

– Но я уверен, что этого не было. Она бы рассказала мне.

– Вы часто ее видели?

– Она приезжала к нам в Курвилль, а иногда я проведывал ее в Париже. Она привозила нам с мамой подарки. Когда она не могла к нам приехать, она посылала нам деньги. Вы понимаете, каким она была человеком?

– Хорошим, – вздохнул я.

– Лучше, чем вы думаете, – сказал он, глядя мне прямо в глаза, и мне тяжело было выдерживать этот взгляд, потому что она умерла, и довольно странным образом.

– Хорошо, – согласился я, – чего вы ждете от меня?

Хейман отошел от окна, и подошел к нам.

– Жерар Сержан обратился в полицию, и с ним там очень скверно обошлись. Он может вам сообщить некоторые важные сведения и имена. Он считает, что если он их представит полиции, то из этого ничего не выйдет, так как дело будет замято.

– Да, – подтвердил Жерар Сержан, – дело в том, что все они связаны между собой.

– Кто «они»? – спросил я.

Он сделал неопределенный жест.

– Иностранцы, – сказал Хейман. – Наш молодой друг считает, что во Франции всем заправляют евреи. Вот в чем дело.

– Я этого не говорил! – воскликнул брат Луизы.

– Поэтому, – продолжал Хейман, не обращая на него внимания, – я посоветовал ему обратиться к вам, как истинному французу и бывшему жандарму, который ушел из полиции, чтобы посвятить себя борьбе за очищение общества.

Я холодно посмотрел на него, но он не унимался.

– Я предупредил нашего друга, что вы берете дорого, – сказал он, – но ему это неважно. Он прекрасно понимает, что это плата, за неподкупность.

– И потом, это ради сестры, – добавил Жерар Сержан. – Я не постою за ценой, чтобы отомстить за нее.

Хейман уселся между нами. Он почти не давал мне вставить слово.

– Я объяснил ему, что вы работаете по заранее установленной таксе. Я сказал, что вы берете три тысячи пятьсот франков в качестве аванса, а остальная сумма будет зависеть от результатов расследования.

Он сошел с ума. Я открыл рот.

– Плюс все расходы, связанные со следствием, – продолжал Хейман.

– Я сейчас же выпишу вам чек, – сказал Жерар Сержан.

Я закрыл рот.

– Мы спустимся в ваш кабинет, – предложил Хейман. – Сержан выпишет чек, а после этого сообщит нам все сведения и имена.

Молодой человек встал. Он смотрел на мир с энтузиазмом. Я тоже встал. Хейман ущипнул меня за руку. Я посмотрел на него и пожал плечами. Мы попрощались со Станиславским, а затем спустились ко мне.

Жерар Сержан ушел, а Хейман остался. У меня в кармане был чек на три тысячи пятьсот франков, и я должен был держать брата убитой в курсе дела и звонить ему в отель, как только у меня будут новости. Мне самому было любопытно знать, какие меня поджидают новости и когда.

Согласно версии брата, все было предельно просто: один из шести или семи шалопаев, увивающихся за его сестрой, захотел с ней переспать, но, ничего не добившись, убил ее.

– Это маловероятно, – сказал я вслух.

– Разумеется, – согласился Хейман.

Он прислонился к подоконнику и смотрел на меня, прищурившись, как кот.

– Вы негодяй, – заметил я.

– Почему? Потому что я помогаю вам подоить этого подонка?

– Он сопляк.

– Вот именно такие сопляки и шли работать в милицию[1]. Вы слишком молоды, чтобы помнить это, но я помню.

Он сказал это таким тоном, что я понял, что сейчас не стоит его расспрашивать о том, какая существует связь между ним и милицией, либо между милицией и ним, либо кем–нибудь из его семьи или друзей. Я задам ему этот вопрос позже или никогда.

– Меня удивляет, – сказал Хейман, – что он не верит в то, что его сестру зарезала Мемфис Шарль.

– Быть может, он просто не знает о ее существовании.

Он посмотрел на меня странным взглядом.

– Что вы делали сегодня после обеда? – спросил он меня. – Вы не покупали газет?

– Купил, – сказал я. – Там пишут, что преступление мог совершить грабитель.

– Вы не читали последней информации, – спокойно сказал он.

Хейман сунул руку под свой фланелевый пиджак и достал из внутреннего кармана сложенную вчетверо «Франс суар». Я взял газету и развернул ее. На первой странице была фотография Мемфис Шарль.

На снимке было только ее лицо, что же касается покойной Гризельды, ее снимок поместили на пятой странице, и тоже только лицо. «Убитая актриса – жертва своей подруги?» – гласил заголовок, в котором вопросительный знак был поставлен только для проформы. Потому что картина была удручающей. Орудие преступления принадлежало Мемфис Шарль (она купила этот проклятый нож прошлым летом на Корсике, и Кокле уже все знал: когда он брался за дело, он был очень расторопным). На ноже не нашли никаких других отпечатков, кроме тех, которые принадлежали мадемуазель Шарль. Кроме того, в мусорном ящике нашли пакет с выпачканной в крови одеждой, которая тоже принадлежала ей. Добавьте к этому, что подозреваемая бесследно исчезла, и все становилось ясным.

– Ну и выражение лица у вас, – заметил Хейман.

Я ничего не ответил.

– Интересно, что они ни словом не обмолвились о наркотиках, – добавил он.

– Наркотиках? (Я был рассеян, так как пытался осмыслить полученную информацию.)

– ЛСД, – сказал Хейман. – И об их следах в крови жертвы. Поверьте мне, я целый день околачивался возле полицейских и собирал информацию по обрывкам их разговоров. Результаты аутопсии показали, что Гризельда была ими напичкана, впрочем, довольно легкими – гашишем, амфетаминами и прочими, употребляемыми молодежью.

– Прекратите, – сказал я. – Я подыхаю с голоду, и не портите мне аппетит.

Я намекнул ему, что со вчерашнего дня еще ничего не ел. Он посочувствовал мне.

– Давайте пообедаем на бульваре, – предложил он. – Заодно и побеседуем.

Я покачал головой. Я хотел сначала подумать.

– О чем, черт возьми?

– О том, что рассказал этот сопляк, – сказал я. – Придется копать.

– Тарпон, – заявил Хейман, – мне от вас плохо. Вы ведь знаете, где находится Мемфис Шарль. Стоит вам только передать ее полиции, как этот молодой дурак выложит вам еще столько же франков. Зачем ломать голову? Ведь это очевидно, что она пришила свою подружку.

– Слишком очевидно.

Хейман со стоном обхватил голову руками и стал ходить взад–вперед по кабинету.

– Ай–ай–ай, – стонал он. – Мы ведь не в Голливуде. Если все сходится, то это не означает, что сенатор стал жертвой умышленного покушения, это означает только то, что все сходится.

Я ничего не понял о сенаторе, но промолчал.

– Отпечатки на ноже, – сказал я, – мне не нравятся. Каждый любит поиграть ножом. Мне не нравится, что на ноже только ее отпечатки.

Хейман поднял руку к небу и сел в кресло для посетителей. Однако он ничего не сказал, а задумался.

– Возможно, она держала его в ящике стола, где никто его не видел и не трогал, – высказал он предположение.

– Возможно, – согласился я.

Я тоже так думал. Если бы я знал, где находится эта мерзавка, мне кажется, в этот момент я сдал бы ее в лапы полицейских. Быть может.

– Так что будем делать? – устало спросил Хейман.

– Думать, – вздохнул я. – Надо изучить список лиц, имена которых оставил Жерар Сержан.

Хейман развел руками, давая понять, что он подчиняется моему капризу.

– Сера, – прочитал я. – За тридцать. Режиссер «Запретных ласк».

Хейман с надрывом вздохнул. Он посмотрел на меня с некоторым презрением и брюзгливо сказал:

– Не знаю такого. Надо позвонить моему приятелю в Франс Пресс. Дальше?

– Алексис Горовиц. Сорок лет. Режиссер двух других фильмов, где снималась Гризельда.

– А также «Оргий КГБ». Этот фильм стоит посмотреть: шпионская порнография. Вряд ли он убийца.

– Вы его знаете?

– Лично – нет, но я о нем слышал.

Мы продолжали изучать список. Хейман уверял, что достаточно хорошо знает большинство из названных людей, чтобы утверждать, что они невиновны. Да, развратники, может быть, подонки, но не убийцы.

Мы дошли до конца списка.

– Эдди Альфонсио.

– Мошенник, – сказал Хейман. – Замешан в двух или трех делах. Несомненно, доносчик. Сводник. Я бы не удивился, если бы узнал, что он торгует наркотиками. Но убийца? Нет.

Он повторил свою песню. Я вздохнул.

– Это все, – сказал я.

– Вот видите, ни одного убийцы, – подытожил он. – Можно было не утруждать себя.

Я покачал головой.

– Я все–таки займусь тремя из этого списка, – сказал я. – Для начала. Прежде всего двумя продюсерами, Лысенко и Ваше. Отцы семейства, вы говорите? Вот именно.

Хейман грустно улыбнулся. По его мнению, у меня были такие же способности к психологии, как у лошади к навигации.

– Либо как у бывшего жандарма отсутствие способности мыслить, – заключил он.

– Третьим будет Альфонсио, – сказал я. – Мошенник – это хорошо. Мне было бы любопытно взглянуть, что у него в животе.

– Для начала займитесь чеком и отнесите его в банк.

– Банк уже закрыт, – заметил я. – Но я начну с обжорства. Я вас угощаю.

Он покачал головой.

– Благодарю вас, – отказался он, – но я предпочту копать дальше, потому что вам одному из этого не вылезти, судя по тому, как вы начали вести расследование.

Он устало поднялся с кресла.

– Что вас сегодня задержало? – спросил он.

– Вы все равно не поверите, – сказал я.

– Вы были с женщиной? Я хочу сказать – с Мемфис Шарль?

Я ответил, что я бы предпочел. Потом я написал ему на клочке бумаги номера «мерседеса» и «торнадо».

– Узнайте, кому принадлежат обе тачки.

Хейман, ворча, сунул бумагу в карман. Он ушел, пообещав позвонить мне. Он был в дурном расположении духа. Я даже не поблагодарил его за три тысячи пятьсот франков, я хочу сказать, за его участие, позволившее мне их прикарманить. Я не знал, предложить ли ему за это комиссионные. В этот момент у пьяницы внизу часы пробили восемь ударов и отвлекли меня от моих мыслей. День, как говорится, клонился к вечеру. Я решил пойти ужинать.

Выйдя из дома, я не удивился, когда увидел Коччиоли. Он сидел с заклеенным лбом в черном «ситроене» и прикрывался номером «Пилота». Меня так и подмывало подойти к нему и попросить отвезти меня в ресторан. По крайней мере, воспользуюсь его машиной. Но когда я сошел с тротуара, чтобы перейти улицу, на другой ее стороне произошло нечто ужасающее.

В наши дни полно разного рода чокнутых, но я впервые видел, чтобы прямо на моих глазах направляли огнетушитель на стоящую у тротуара машину.

Парень был бородатым, в зеленом брезентовом костюме и в шляпе с узкими полями. Он подошел к «ситроену» Коччиоли, держа в руке красный огнетушитель, и полил автомобиль какой–то жидкостью, которая вовсе не походила на углеродную пену. Он забрызгал стекла и кузов «ситроена». Ошеломленный Коччиоли выронил газету и сделал непроизвольный жест, как бы вытирая запотевшее стекло. Все это произошло в считанные секунды. Второй бородатый, в костюме, стоявший позади первого, бросил под машину какой–то снаряд, напоминавший железный обломок. Он тут же взорвался с глухим треском. В ту же секунду аэрозольное облако, окутывающее «ситроен», воспламенилось и машину охватило пламя: Еще секунда – и она взлетела на воздух, шипя и хрипя. У меня от ужаса отвисла нижняя челюсть.

– Быстро садитесь в машину, – приказал мне голос, и в мою спину уперся твердый предмет. Передо мной остановился старенький «пежо» серо–голубого цвета с открытой дверцей.

На другой стороне улицы пламя исчезло так же быстро, как и появилось. К небу поднималось облако дыма. Я увидел дымящийся «ситроен» с черными стеклами. Люди разбегались в разные стороны.

Меня уже тошнило от всех этих прогулок. Я не думал об опасности, я обернулся и ударил по запястью того, кто стоял за моей спиной. Это был араб в джинсах. Его револьвер («вебли» или что–то в этом роде) упал на тротуар.

– Не валяйте дурака, – сказал мне араб, неосторожно нагнувшись и подбирая свой револьвер. – Нас прислала Мемфис Шарль.

Я пнул его в подбородок, он покачнулся и плашмя растянулся на тротуаре. В этот момент меня ударили дубинкой по голове. Я очень рассердился. Я развернулся, держа наготове кулак, чтобы разбить чей–нибудь нос, но рука моя застыла в воздухе, так как передо мной стояла девушка. Она воспользовалась моим замешательством, чтобы нанести мне второй удар дубинкой. На этот раз меня прошибло от ее удара до самых пят.

– Может, хватит? – спросил я, толкнув в бок обезумевшую инженю.

Глядя поверх крыши «пежо», я увидел Коччиоли, вылезающего из машины. Открыв дверцу, он, видимо, устроил сквозняк или я не знаю что еще, но пламя вспыхнуло снова внутри машины и под капотом. Коччиоли хлопал себя по одежде. Люди снова стали разбегаться в разные стороны. Бородатых поджигателей не было видно.

Я присел, почувствовав сзади приближение араба. Он прыгнул на меня с яростным воплем, потрясая в воздухе своим «вебли» перед моим носом.

Я перевернулся на спину и освободился от него. Он дрался, как любитель, хотя я тоже, боюсь, не показал настоящего профессионализма, тем более что мои рефлексы были замедлены неуверенностью, в которой я пребывал. Кроме того, девушка снова подбежала к нам, нанося удары наугад и попадая чаще в араба, чем в меня. К счастью, эти дубинки «мануфранс» не очень опасны. Это всего лишь каучук, начиненный свинцом.

Прохожие останавливались посмотреть на нашу схватку, но не осмеливались вмешиваться. В какой–то момент, когда град ударов затих, я заметил мясника из лавки на углу, который бежал в нашу сторону с топориком в руке.

– Ладно, давайте прекратим, – посоветовал я своим противникам.

– Садись в тачку! – крикнул араб.

В его голосе слышались истерические нотки. Он был совсем желторотый и не походил на бандита. Он снова нацелил на меня револьвер с ржавым дулом. Если бы парень выстрелил, револьвер бы наверняка взорвался. У него бы оторвало руку, а я бы остался слепым и обезображенным.

Я предательски отскочил в сторону, когда раздался выстрел. Но это палил не араб. Прижимаясь к тротуару, я увидел бегущего Коччиоли. Он выстрелил в воздух во второй раз и крикнул что–то нечленораздельное. В уже наступившей темноте «ситроен» горел, как факел.

– Осторожно! – предупредил я. – Это дурак. Он нас всех сейчас перебьет.

В этот момент бежавший к нам мясник с топором в руке увидел Коччиоли, стреляющего в небо, и бросился к нему. Они схватились в тот миг, когда девушка нанесла мне новый удар по голове. В руке Коччиоли блеснула вспышка света, и девушка посмотрела на меня полными ужаса глазами.

– О–о–о–о!.. – закричала она, упав на меня.

Я помешал ее голове стукнуться о землю. И тогда из небытия возникли оба бородатых и подбежали к нам. Один из них ударил меня красным огнетушителем по носу.

– Прекратите! Посмотрите, что вы наделали своими глупостями! – гневно проговорил я слабеющим голосом.

Я весь обмяк и почувствовал, что меня подхватили под руки и бросили внутрь «пежо». Из глаз у меня по неизвестной причине текли слезы. Я упал в промежуток между задним сиденьем и спинками передних кресел. Я видел только пыльный коврик, в то время как люди ходили по мне, хлопали дверцами и гудели клаксоном. «Пежо» тронулся с места, скрипя сцеплением. Раздался еще какой–то треск, но я не был уверен, что услышал выстрел, быть может, это был выхлоп газа. Я почувствовал на своем лице что–то теплое и липкое и попытался приподнять голову.

– Кто–то истекает кровью, – сказал я. – Это девушка. По вашей дурости.

Я снова получил удар огнетушителем, затем чья–то нога опустилась на мою щеку и придавила мою голову к коврику. Он был грязный, но мне было на это плевать, мне было не до этого. Впрочем, через некоторое время давление ноги ослабло и мне надели на голову мешок из–под картошки. В мешке еще оставалась картошка. Я попытался чихнуть и освободиться от него, но мне скрутили руки за спиной и надели на них наручники, затем вторые наручники – на лодыжки.

– У девушки рана кровоточит, – кричал я из мешка. – Сделайте ей перевязку, черт возьми!

Меня снова ударили по голове. Сознание оставляло меня, хотя я и пытался его удержать, а не скатываться в туннель.

– Повязку, – повторил я еще раз, и они, видимо, снова меня ударили, так как сознание покинуло меня.

– Вы совершенно чокнутый, – заявил голос, который я почти узнал.

Я полностью разделял это мнение. Открыв глаза, я обнаружил, что лежу на кровати, на голове у меня уже не было мешка, но на руках и лодыжках по–прежнему были наручники, и, должно быть, меня привязали к кровати, так как я не мог пошевелиться. Я был распластан, как кролик в руках мясника.

Голос принадлежал Мемфис Шарль. Если бы я не был взбешен, я бы признал, что мне приятно снова увидеть ее. Она действительно была красивой. На ней был тот же костюм, что и накануне, и у нее был утомленный вид. Она ругалась с арабом и с одним из бородатых поджигателей, тем, который облил машину бензином из гигантского спрея и оглушил меня.

У меня раскалывалась голова, и это мешало мне думать. Поэтому мой взгляд блуждал. Комната была в запущенном состоянии. Обои цвета охры с розовыми цветами отсырели и отклеивались на стыках. Они были засижены мухами. Пол был неровный и грязный, усыпанный окурками и отвалившейся штукатуркой. Одно окно и дверь с укрепленной на ней вешалкой. За окном была ночь. Желтая лампа освещала комнату, кровать, плетеный стул, стоящий рядом с кроватью, и комод в стиле Второй империи, как я думаю. Его ящики выдвигались с большим трудом.

– Девушку, – процедил я сквозь зубы. – Куда вы дели раненую девушку?

Они сразу прекратили пререкания и с раздражением посмотрели на меня. Если я их раздражал, то не надо было меня сюда привозить, по моему мнению.

– Она выкарабкается, – сказала Мемфис Шарль.

– Врач, – сказал я, еле ворочая языком.

– У нас есть врач. (Это сказал араб надменным тоном.) У нас есть собственная санитарная служба.

– У кого это – у нас?

– Не отвечай, – быстро предупредил бородатый араба.

Тот пожал плечами.

– Мы – антиимпериалисты, – бросил мне бородатый презрительным тоном. – Вам не понять, – добавил он.

Я закрыт глаза. Мне хотелось проснуться в моей комнате, и чтобы мама принесла мне какао в постель, потому что я был болен, я бредил, я видел то, чего не было. Я открыл глаза и увидел все ту же комнату, как и до того момента, когда их закрывал. Трое ненормальных подошли к моей кровати и окружили меня. С одной стороны – Мемфис Шарль, а бородатый и араб – с другой.

– Я не империалист, – заметил я со здравым смыслом. – Почему вы меня привязали?

– Вы видите, что он полный дурак?! – воскликнула Мемфис Шарль.

Может, поблагодарить ее? Я попытался высвободить руку из наручников, но безуспешно, только рука заныла. Между тем три моих стража снова начали препираться над моей головой. По мнению Мемфис Шарль, меня вообще не следовало привозить сюда.

– Даже если он получил инструкции, – заявил бородатый, – он не стал менее опасен.

– И не стану! – крикнул я. – Не стану, если мне сейчас же не дадут что–нибудь съесть!

Они посмотрели на меня, как на сумасшедшего. Разве они поймут? Я же буквально подыхал с голода.

– Тебе дадут поесть, если ты все расскажешь, – сказал бородатый.

– Что, черт подери?

– Не валяй дурака, – ответил он. – Со мной этот номер не пройдет. Представь себе, что я знаю, кто ты такой, фараон.

– Все это знают, – вздохнул я.

– Я не про Сен–Бриек, – сказал бородатый. – Я говорю о другом.

У него было злое лицо, и мне стало страшно, потому что от него несло глупостью на двадцать метров, при том что он был фанатиком.

– Промышленный шпионаж, – добавил он.

Я заморгал глазами.

– Что?

Он повторил.

– Тебе это о чем–нибудь говорит? – протявкал он. – Имя Форан тебе о чем–нибудь говорит?

– Я… Да, допустим, – замялся я, широко открыв глаза.

– Сволочь! – крикнул бородатый и с размаху ударил меня по щеке.

Я заскрипел зубами. Араб взял своего приятеля за локоть, чтобы успокоить его. Он казался таким же ошеломленным, как и я.

– Что это за история? – шепнул он на ухо бородатому.

– Этот парень, – сказал бородатый, уставив в мой правый глаз свой указательный палец, – этот парень был в том же жандармском подразделении, что и Форан. Это многое объясняет.

– Это ничего не объясняет, – возразил араб. – Ты забыл, что Шарлотт обратилась прямо к нему. Ведь это же не он пришел к ней.

– Но он отказался ей помочь, а после этого его видели на месте убийства. В промежутке его проинструктировали, понятно?

Мне ничего не было понятно. В этот момент дверь в комнату распахнулась и появился второй бородач. В руке он держал автомат.

– Там какая–то машина едет в нашу сторону, с погашенными габаритными огнями.

Он размахивал руками, чтобы придать вес своим словам, и я от страха закрыл глаза. Если он будет продолжать так трясти своей пушкой, то скоро здесь будет четверо или пятеро тяжелораненых.

– Надо увезти парня! – крикнул первый бородатый, бросившись ко мне.

– Мы не успеем, – сказал второй бородач.

– Приказы даю я, – заявил араб не очень уверенным тоном.

Между тем первый бородач вынул ключи и открыл наручники, освободив мне руки. Я попытался сесть на кровати, но мои руки подвернулись, и я упал. Я абсолютно не чувствовал своих конечностей.

Второй бородач проковылял к темному окну и посмотрел вниз. За окном стояла черная ночь, как торт с тутовой ягодой.

– Они остановились! – крикнул он. – Они выходят из машины. Они направляются сюда.

Первый бородач снял наручники с моих лодыжек и поставил меня на ноги, поддерживая за галстук. Я тотчас же рухнул на пол.

– У меня онемели ноги. Я не могу идти, – сказал я.

– Быстро уходим! – крикнул второй бородач. – Они уже в саду! Ну и бордель!

Первый бородач посмотрел на меня с ненавистью.

– Вам остается только нести меня на себе, – предложил я. – Я вешу всего семьдесят шесть килограммов.

– Как хотите, а я ухожу, – сообщил первый бородач и выбежал из комнаты.

– Предатель! Мерзавец! – крикнул второй бородач, бросившись вслед за первым.

Было слышно, как они бегом спускаются по лестнице. Араб неуверенно посмотрел на меня. Вид у него был не слишком приветливый.

– Месье Тарпон, – обратился он ко мне, – если бы я был уверен в том, что предполагает мой товарищ, я убил бы вас на месте.

– Я не знаю, что он предполагает, – вздохнул я. – Я ничего не понял из того, что он сказал.

На первом этаже послышался звон разбитого стекла. Араб кинулся к двери.

– Быть может, мы еще встретимся, – бросил он, исчезая.

Я посмотрел на Мемфис Шарль, сидящую на кровати. Она была бледной и казалась еще более утомленной.

– Вы не уходите с ними? – спросил я.

– С меня хватит, – вздохнула она.

Кровь наконец прилила к моим рукам и ногам, и я сел на кровать, морщась от боли.

– Что с вами?

– Колет, – объяснил я, сжав зубы.

Я стал неловко растирать лодыжки. Мне стало еще больнее, но неожиданно боль прошла. Я стал прислушиваться к шуму внизу. Я услышал, как дважды хлопнула дверь. Кто–то поднимался по лестнице, кто–то очень осторожный. Если бы половица не скрипнула, я бы не услышал, что кто–то поднимается.

– Это не полиция, – сказал я, глядя на девушку.

Она побледнела и встала как раз в тот момент, когда в комнату влетел парень и прислонился спиной к стене. Красивый пируэт! И он нацелил на нас свой «ругер». Я уже видел эту пушку, и парня тоже. В «торнадо». В лесу Веррьер.

– Хелло! – сказал он.

Что я мог на это ответить?

Он медленно оторвался от стены. Он был без черных очков, и это было понятно, так как было за полночь. Его рука была вытянута вперед, а запястье ритмично покачивалось, так что дуло «ругера» описывало дуги в воздухе. Я не мог объяснить этот жест нервозностью, так как парень нервничал не больше, чем бутыль с молоком.

– Вы не двигаетесь, – сказал он, словно знал только настоящее время изъявительного наклонения.

В любом случае я был не в состоянии что–либо сделать. Я заметил, что Мемфис Шарль вся напряглась, мне даже показалось, что я вижу, как выступили ее мышцы под кожаной курткой.

– Делайте, что он вам говорит, – посоветовал я. Папаша–Ругер посмотрел на девушку и прищурил глаза.

– Кто она? – спросил он. – Это Шарлотт Шульц, да или нет?

Мне понадобилась секунда, чтобы вспомнить, что это ее настоящее имя. Я кивнул.

– Мы ждем, – скомандовал снайпер.

Мы подождали. Я полностью овладел своими руками и ногами.

– И чего мы ждем? – спросил я.

Он не ответил. Мне очень хотелось обезоружить его. В остросюжетных романах профессионального убийцу очень легко обезоруживают. Можно потянуть за ковер, и он падает, как дурак, либо в него запускают настольной лампой, либо бросают в камин баллончик с газом для зажигалки, и он взрывается, отвлекая внимание убийцы. Но в этой проклятой комнате не было ни ковра, ни настольной лампы, ни баллончика – ничего, кроме мебели и четырех стен. Папаша–Ругер открыл рот и произнес неодобрительно:

– Вы не двигаетесь с места.

Я замер. Я бы мог снять ботинок и запустить им в электролампу. Но у меня ботинки на шнурках, я не хиппи. Когда я попытался тайком развязать узел, Папаша–Ругер снова открыл рот.

– Тарпон, – сказал он, – прекратите валять дурака.

Я прекратил.

В этот момент в комнату вошел приятель Папаши–Ругера. Он держал под мышкой автомат бородатого номер два, а в руке – «маузер», который я определил сразу же, потому что это изящное и очень быстрое оружие, которое делает большие дыры.

Оба типа стали с живостью лопотать на своем языке, они разговаривали очень приветливо, что было неожиданно для двух убийц.

– Вы случайно не понимаете, что они говорят? – спросил я малышку без особой надежды.

Она кивнула. Вид у нее был совершенно ошеломленный.

– Они поймали моих… моих приятелей. У запасного выхода. Они закрыли их внизу.

– Живых? – спросил я.

Я был готов ко всему, даже к самому худшему.

– Кажется, да. Пока.

– Они говорят по–английски?

– На американском. Это подонки. Вы довольны?

– Я просто интересуюсь.

Человек с «маузером» поставил автомат у стены и прислонился к ней, направив на нас пистолет. Папаша–Ругер подошел к нам, избегая попасть на линию огня своего приятеля.

– Вы не двигаетесь, – сказал он. – Я вас обыскиваю.

Он снова взял мои ключи, мои часы и шариковую ручку, а у Мемфис Шарль – косметичку, пилку для ногтей и бумажник.

– Вы не двигаетесь, – сказал он (это был уже четвертый или пятый раз).

Он и его приспешник вышли, пятясь, из комнаты и закрыли за собой дверь. Я услышал, как в замке повернулся ключ. Некоторое время Мемфис Шарль и я оставались неподвижными и прислушивались к их шагам, удалявшимся по лестнице вниз, затем девушка подбежала к окну и открыла его.

– Позвольте мне! – крикнул я, неловко встав на ноги.

Она застыла, но не из–за меня, затем закрыла окно.

– Там внизу еще третий, – тихо произнесла она.

Я подошел к окну и посмотрел через стекло. Я еле различил силуэт человека, курящего у крыльца. Должно быть, это шофер «торнадо», предположил я. Он был слишком далеко, чтобы я смог прыгнуть на него.

Я осмотрел окрестности, чтобы представить себе декорацию. Мы находились на втором этаже дома, одиноко стоявшего посередине заброшенного сада, который я смутно различал благодаря свету, падавшему из комнаты. Вокруг была сплошная темнота, не считая нескольких огоньков на расстоянии одного или двух километров. В какой–то момент фары осветили горизонт и кривую линию холма.

– Где мы? – спросил я.

– В Валь д'Уаз. Недалеко от Мани–ан–Вексен.

Я повернулся к девушке.

– Вы хотели видеть меня?

– Что?!

Это было восклицание приглушенное, но не возмущенное.

– Вы, по всей вероятности, из леваков, – сказал я. – Либо Гризельда Запата была левачкой, но мне кажется, что скорее вы. Хорошо. Кто–то убивает Гризельду. Вы просите у меня помощи, и я вам отказываю. Хорошо. Вы ищете помощь в другом месте, у ваших друзей. Хорошо.

– Перестаньте говорить «хорошо»! – взвизгнула она.

– О'кей. Итак, вас приютили ваши приятели, и через некоторое время вы отправляете их за мной. Видимо, вы хотите мне сообщить нечто важное.

– О… – произнесла она, нервно дернув головой, но без отрицательного жеста.

– Добавлю к этому, что ваши друзья абсолютно чокнутые, – сказал я. – На кой черт им понадобилась эта диверсия? Вы уверены, что раненая девушка выживет?

Мемфис Шарль оперлась о стену. Под глазами у нее были круги. Она кивнула с некоторой неуверенностью.

– Я… я думаю, – сказала она. – Я не видела… раненую, они не привозили ее сюда, но пуля вышла, как мне сказали. Она вошла только в мякоть бедра и не задела кость. Они могут… У них есть все необходимое, чтобы помочь ей.

– Ну и заварили вы кашу, – сказал я.

Я заметил, что у меня дрожат руки. То ли от ярости, то ли от голода.

– Это вы ее заварили! – крикнула она. – Если бы вы с самого начала согласились мне помочь, мы бы сейчас не были здесь!

Интересно, где бы мы были. Вероятно, оба за решеткой. Я вздохнул. К чему дискутировать? Я присел на край кровати.

– Что они имели в виду, когда говорили, что я получил инструкции? – спросил я. – При чем здесь бывший жандарм Форан?

– Ни при чем.

– Ни при чем?! – крикнул я.

– У вас не будет сигареты? – спросила она.

– Нет.

– Вы раздражаете меня.

Это было уж чересчур, но я ничего не ответил, и ей пришлось обойтись без курения, но она тем не менее продолжала говорить.

– Вы знаете, – сказала она, – я чувствовала себя здесь как пленница. Конечно, эти трое парней и раненая девушка, которую вы видели, – все они мои друзья, но я не очень хорошо знаю их.

– Однако вы пришли к ним.

– Сначала я обратилась к вам, хотя вас практически не знала.

«Допустим», – подумал я и ворчливо сказал вслух:

– Продолжайте.

– Единственными, кого я знала и у кого был хоть какой–то опыт подполья, – это были они. Я думаю, они ультралевые.

На самом деле их левачество перешло все границы. Но я не хотел дискутировать. И так все было слишком сложно.

– Я знаю, – сказал я. – А взрывчатка в подвале тоже их?

– Я оказала им услугу.

Она обезоруживала меня, осмелюсь сказать.

– Одним словом, – продолжала она, – выйдя от вас, я пошла к ним. Мне, правда, пришлось кое–что приукрасить, для того чтобы они согласились мне помочь, но обойдемся без деталей.

– Нет, – сказал я, – не обойдемся без деталей. Что вам пришлось приукрасить?

Она снова нервно задергала головой.

– Я дала им понять, что это я должна была быть на месте Гризельды, что ее, по всей вероятности, убили по ошибке и что во всем этом замешана политика. Не смотрите на меня такими глазами!

– Какими глазами я на вас смотрю?

– Вы смотрите на меня, как мой отец, когда он считал, что я наделала глупостей.

– Я не ваш отец.

– Но вы считаете, что я наделала глупостей.

– А вы?

Она стала ходить по комнате, не глядя на меня. Она спросила еще раз, нет ли у меня сигареты, и я ей сказал, что по–прежнему нет.

– Я не представляю себе, – сказала она: – Они играют в жуткое кино, они говорят о терроризме ночи напролет, они боятся пользоваться телефоном, потому что уверены, что все телефоны Франции и Наварры прослушиваются. Из того, что я им рассказала, они навоображали себе бог знает что.

Она повернулась ко мне и снова тряхнула головой очень странным жестом, снизу вверх, вероятно чтобы откинуть волосы назад, но создавалось впечатление, будто она тонет и пытается удержать голову над водой.

– Это правда, что вы были в одном жандармском подразделении с Шарлем Фораном? – спросила она.

– Да. А почему вы спрашиваете об этом?

– Вы знаете, что он организовал патрональную милицию?

– Да, знаю, – сказал я.

Я не стал уточнять, что узнал об этом накануне от самого Форана. Она бы подпрыгнула до потолка.

– И этого достаточно, чтобы ваши друзья вообразили, что я доносчик? А почему, в таком случае, не израильский шпион?

– О! – воскликнула Мемфис Шарль. – Об этом они тоже думали…

Она села на кровать рядом со мной.

– Я хочу сдаться в полицию, – сказала она усталым голосом. – Я хотела… Стоило мне пробыть здесь несколько часов, как мне захотелось прекратить все это и сдаться в полицию. Но мои… друзья никогда бы не допустили этого. Я слишком много знаю, я знаю эту подпольную квартиру… Я заставила их поверить в то, что причастна к политическому убийству… Какая я дура!

– Не расстраивайтесь, – сказал я довольно рассеянно. – Это ничего не изменит. И это не объясняет мне того, почему меня схватили на улице.

– Я хотела вас видеть. Я думала, что вдвоем нам удастся отсюда выбраться.

– Очень мило с вашей стороны втянуть меня таким образом во все это дерьмо. В одиночку вы не могли из него вылезти. И вы надеетесь, что я вам поверю?

– Черт побери, – крикнула, она. – Почему вам все приходится объяснять по три раза! Они живут в мечтах. Они были уверены, что если я пойду в полицию, то меня убьют. Они хотели защитить меня, в том числе и от меня самой.

Я тряхнул головой, чтобы прочистить мозги. Я начинал терять связь с реальностью из–за недостатка пищи или сна – не знаю. Разумеется, история Мемфис Шарль была неправдоподобной, но что в наши дни правдоподобно? Двадцатилетние парни нападают на комиссариаты и закидывают их бутылками со взрывчаткой, и я убиваю парня, кинув ему в лицо гранату. Мир сошел с ума. Мне следовало поехать к маме, как я намеревался это сделать.

– Почему ваши друзья не пришли просто ко мне? – простонал я.

– Внизу стоял полицейский и следил за вами. Им пришлось нейтрализовать его.

– Пришлось, – повторил я.

– Во всяком случае, – сказала Мемфис Шарль, – даже если они были чокнутыми с самого начала, в конечном счете они приобрели на это право. Это как магия, – добавила она таинственно. – В конце концов все получается. Люди танцуют, чтобы вызвать дождь, и рано или поздно дождь пойдет.

– Дождь? – спросил я. (Я чувствовал себя абсолютно сбитым с толку.)

– Эти парни, которые напали на вас, – сказала Мемфис Шарль, – израильские агенты. Это очевидно.

Когда Папаша–Ругер открыл дверь, я еще не пришел в себя. Сумасшествие заразно. В моей голове все перемешалось! А Хейман тоже израильский агент? Может быть, действительно в тот вечер пытались убить Мемфис Шарль? К тому же меня не покидала мысль об отбивной с картофелем фри. В общем, в голове была полная каша. Беарнский соус тек по лицу палестинцев, то есть в моей голове.

– Вы идете с нами, – заявил Папаша–Ругер.

Я спросил куда. Он покачал головой и улыбнулся.

– Еще одно свидание с плачущим толстяком? – спросил я.

Он пожал плечами. Я взял Мемфис Шарль под руку. Мне было приятно прикоснуться к ней. Ее била нервная дрожь.

– Они закопают нас в саду, – заключила она.

– Замолчите, – сказал я. – Вы мне мешаете думать.

Пока мы выходили, Папаша–Ругер продолжал вращать в воздухе своей пушкой. На лестничной клетке нас поджидал человек с «маузером». Если бы я действительно думал, что они собираются нас укокошить, я бы в этот момент наделал много глупостей.

Но я думаю, что свихнулся лишь до какой–то определенной степени. Я послушно спустился по лестнице, держа под руку Мемфис Шарль. Убийцы шли следом за нами.

Лестница оканчивалась небольшим коридором, в обоих концах которого находились двери (одна внутренняя, подумал я, другая, с матовыми стеклами, – входная). В вестибюле было еще две закрытых двери. Нас толкали к входной двери, и я не знаю, как бы события разворачивались дальше, если бы я позволил им разворачиваться. Дело в том, что в этом подобии вестибюля я неожиданно услышал приглушенный протяжный звук, напоминающий стон недобитого кролика. Он доносился из–за одной из двух закрытых дверей, мимо которых мы как раз проходили. Я, не раздумывая, открыл дверь.

В комнате не было окон, и она освещалась лампой. Это была мастерская с проходящими по ней вдоль стен канализационными трубами. К ним, бледные как полотно, были привязаны оба бородача. Араб был прикручен к козлам. Одна его рука была зажата в тиски, и это он стонал, как недобитый кролик. Его пальцы были красно–черного цвета.

Я отпустил руку Мемфис Шарль. Папаша–Ругер схватил ее, чтобы удержать и не впустить в комнату. Его напарник уже доставал из кармана свой красивый «маузер». Я успел сделать шаг в мастерскую, и в поле моего зрения попали инструменты, висящие на стене справа. Я не осознавал, что делаю, так как мои действия опережали мысли. Я схватил молоток и ударил им по кисти человека с «маузером».

Он вскрикнул от боли и ярости, но сдержанно, сжав зубы, и я обрушился на него всем своим весом, размахивая молотком. Он упал на спину и стукнулся головой о плиты. «Маузер» упал на пол.

В этот момент Папаша–Ругер попытался нацелить на меня свое оружие, но Мемфис Шарль повисла у него на руке, кусая его и царапая. Одновременно она осыпала его такой отборной бранью, какой я еще никогда не слышал в устах девушки, несмотря на то, что я живу далеко не в аристократическом квартале. Снайпер тоже выругался и ударил девушку по голове, но в этот момент я хватил его молотком и он рухнул. Из мастерской неслись вопли двух бородачей, зовущих на помощь. Хорошо, что дом стоял особняком от других.

Я схватил Мемфис Шарль, оглушенную ударом и царапающую мне руку, и быстро втащил ее в мастерскую. Мимоходом я еще раз стукнул молотком по голове человека с «маузером», начавшего было шевелиться. В этот момент я заметил, что входная дверь приоткрылась, и запустил молотком в матовые стекла, подбирая с пола «маузер». Стекло разлетелось на куски, и я увидел шофера «торнадо» с ошеломленным лицом и «кольтом» в руке.

– Не двигайтесь, или я стреляю, – крикнул я как дурак, и он выстрелил в меня.

Раздался такой оглушительный грохот, что я закрыл глаза и на ощупь спустил курок «маузера». Когда же открыл глаза, шофера не было, а я сам находился в дверях мастерской, поставив одно колено на пол. Не помню, когда это я встал на колени. Я ощупал себя и убедился, что невредим.

Я обернулся и заметил, что Папаши–Ругера не было на том месте, где я его оставил. Когда их шофер стрелял, он как раз опускался на пол, и пуля из «кольта» угодила в его голову, а удар отнес его тело метра на два назад. Сейчас он лежал у основания лестницы, а его голова, или то, что от нее осталось – лежала на первой нижней ступеньке. Я недоумевал и спрашивал себя: неужели при жизни он так же плохо водил машину, как шофер стрелял?

– Что… что… Что произошло? – спросила меня Мемфис Шарль.

У нее стучали зубы. Она вся съежилась и прижалась к стене, уперев подбородок в колени и зажав уши руками. В вестибюле пахло порохом.

– Тсс… – произнес я, осматривая входную дверь.

Посередине нижней деревянной части я обнаружил след от моей пули, то есть «маузера» тридцать второго калибра, которая, в принципе, без проблем может пройти сквозь дверь. Я почувствовал во рту горький привкус, дополз до двери, зацепил створку одним пальцем и потянул ее на себя, готовый к новому обмену любезностями.

Обмена не последовало. Шофер лежал, распластавшись на спине, перед дверью. В его груди была черная дыра величиной с тарелку, и она продолжала увеличиваться. Свет, идущий из коридора, отражался в открытых глазах шофера. Выходит, я его тоже убил, не зная, за что. Мне стало плохо, и я поднес левую руку ко рту и вцепился зубами в фаланги пальцев. Меня сильно тошнило, но все обошлось.

Я с трудом поднялся, опустив руку с «маузером» вдоль туловища, и вернулся в мастерскую. Прежде всего мне хотелось заняться арабом, но Мемфис Шарль уже разжала тиски и освободила его руку. Оба бородача по–прежнему были подвешены к канализационным трубам, как совы на двери сарая, и ревели как ослы.

– Отвяжи нас! Отвяжи нас, сволочь.

– Отвязать их? – спросила меня Мемфис Шарль.

Я колебался. Я посмотрел на араба, который был еще привязан к козлам. Он положил перед собой раненую руку и дул на нее. У него было сломано три пальца. Ему было очень больно.

– Почему они так поступили с вами? – спросил я.

– Они хотели узнать, кто мы такие и что нас связывает с вами и с Мемфис. И с Гризельдой Запата.

– И что вы им сказали?

Араб презрительным жестом кивнул подбородком в сторону бородачей.

– Эти все выложили, к ним даже не успели прикоснуться.

Я вздохнул.

– Мне бы хотелось объяснить вам, что все это не имеет никакого отношения к Палестине…

– Мы это уже поняли, – перебил араб. – По тому, как они задавали вопросы. И по самим вопросам.

– Хорошо, – сказал я. – Ваш «пежо» здесь?

– В гараже. Под домом.

– Ваша рука сломана, и вам необходимо показать ее врачу. Сейчас я развяжу вас. Вы сядете в машину и уедете, я не спрашиваю куда. И чтобы я больше о вас не слышал. Понятно?

– Да.

Я, ворча, развязал их всех, и они мрачно смотрели на меня и на мой «маузер», потом сели в «пежо» и укатили.

Я вернулся в дом. Мемфис Шарль оттащила в мастерскую пока еще живого американца и привязала его к канализационной трубе. Клин клином вышибается, как сказал поэт. Я затянул узлы и обыскал парня. Я ничего не нашел в его карманах, кроме кредитных карточек на имя Луи Карузо, а также американского паспорта. Проживает в какой–то деревне в Нью–Джерси.

Пока я его обыскивал, он молча смотрел на меня. Я вышел из мастерской и пошел осмотреть оба трупа. В кармане шофера я нашел пару перчаток и сразу натянул их, чтобы не оставлять слишком много отпечатков пальцев. Конечно, при тщательном расследовании это не поможет, но кто может в наши дни рассчитывать на такое расследование?

Шофера звали Патрик Форд, а человека с «ругером» – Эдвард Карбоне. Все из одной деревни штата Нью–Джерси. В карманах у них было немного французских денег, которые я взял. Я забрал также вещи Мемфис Шарль (документы и косметичку) и мои (часы, ручку, ключи). Больше я ничего не нашел в их карманах – ничего, кроме паспортов и кредитных билетов. У Карбоне я взял «ругер» с двумя обоймами. Я снял перчатки и надел их на Карбоне. Это было очень неприятно. У меня на лбу выступил пот.

Затем я как можно тщательнее протер «маузер», сунул его в руку покойного Карбоне и согнул его пальцы. Я предупредил Мемфис Шарль, чтобы она не пугалась: раздался выстрел, и пуля врезалась в потолок. Пистолет упал на пол, но это было неважно, так как теперь на перчатках оставались следы пороха – для их дурацких тестов.

Я протер все, что можно было протереть, – молоток и разные места, за которые я хватался руками. Я не сомневался в том, что обязательно что–нибудь забуду, и это угнетало меня. Я вернулся в мастерскую. У Карузо был очень неважнецкий вид; Мемфис массировала себе виски.

– Спросите у него, на кого он работает, – сказал я.

– Я понял, – перебил Карузо и добавил что–то по–американски.

– Он говорит, – перевела Мемфис, – что вы можете делать с ним все, что захотите, но он ничего не скажет, так как в противном случае его патрон сделает с ним нечто гораздо худшее.

Я вздохнул и посмотрел на тиски. Я подошел к Карузо и с размаху ударил его по щеке.

– Сволочь, – сказал я. – Проклятая сволочь.

Он осклабился; я взял лезвие из ящика для инструментов и сунул его между пальцев раненого. Он содрогнулся.

– Да нет же, – сказал я. – Держи. Когда мы уедем, ты разрежешь веревки и уйдешь отсюда. Ты меня понял?

Он осоловело посмотрел на меня, но его пальцы сжали лезвие.

– Пойдемте, – сказал я девушке. – Оставим его.

И мы удалились.

Мы сели в «торнадо». Машина стояла на грязной дороге возле заброшенного сада.

Я спросил у Мемфис, что она сделала со своей машиной, и она сказала, что оставила ее в паркинге, прежде чем отправиться к своим дружкам. Она не сказала где, и я не стал настаивать.

Мне хотелось поскорее уехать отсюда. Соседи в конце концов должны вызвать полицию. Трое ненормальных, жаждущих освобождения Палестины, могут вернуться сюда, да мало ли что. «Торнадо» свернул с проселочной дороги на департаментскую автостраду. Я спросил у Мемфис Шарль, где мы находимся. Она знала дорогу и указывала мне направление. Наконец мы добрались до национальной автострады номер четырнадцать и взяли направление на Понтдаз и Париж.

Мемфис Шарль быстро нашла в машине «Мальборо» и зажигалку. Она предложила мне сигарету, но я сказал, что курение приводит к раку, и она не стала настаивать, даже не засмеялась мне в лицо. Силы ее были на исходе.

Я вспомнил о радиотелефоне, находящемся в подлокотнике. Я ждал, что он зазвонит, но он не зазвонил, хотя мы проехали уже довольно большое расстояние.

Я включил радио, чтобы поймать последние известия, но из него неслась одна какофония. Я хотел выключить его, но малышка попросила меня оставить, потому что это был Чик Кория или Гория, и я оставил его, но это не улучшило моего состояния.

– Вы уверены, что нужно идти в полицию? – спросил я, когда Чик закончил синтезировать хаос.

– Что же мне остается?

– Я не знаю. Не надо было вообще удирать.

– Я вас не выдам, – сказала она.

– Прошлой ночью, когда я был пьян, вы сказали мне, что у вас есть мотив…

– Забудьте об этом.

– Нет, вернемся к этому. Значит, у вас был мотив убить Гризельду Запата?

Она прикурила третью сигарету от окурка предыдущей.

– Она отняла у меня интересную роль в «Папаше – Длинное Дуло». Теперь Борнель–Вильмурен должен брать кого–то еще на эту роль.

Я остановил «торнадо» в паркинге, рядом с баром у дороги.

– Что вы делаете? – спросила Мемфис.

– Я хочу есть. Я съем целого быка, если мне его предложат, – сказал я и вышел из машины.

У них не было быка. Я утешился четырьмя сандвичами, двумя «карлсбергами», одним кексом и тремя чашками кофе.

Время от времени в бар входили шоферы грузовиков, выпивали по чашке черного кофе, слушали музыку и уходили. У стойки бара торчал местный пьяница.

– Молодежь! – кричал он. – Я не стану давать ей советы, если ко мне обратятся за ними, но я всажу свой нож…

– Хватит, Галлибе, – сказал хозяин бара.

В это время я заканчивал свою трапезу, а Мемфис допивала молоко, и мы продолжили наш разговор.

– Это не мотив, – возразил я.

– Вы не понимаете. Ради такой роли в детективном фильме Гризельда убила бы родную мать. Ей надоела порнуха.

– Гризельда – может быть, но вам это было не нужно.

– Мне? Но я ведь каскадерша. Мне тоже осточертели роли убийц на мотоциклах или подмены актрис в автомобильных гонках. Это не карьера.

– Вы мечтаете о карьере?

– Послушайте, Тарпон, – сказала она. – Я ушла из дому в шестнадцать лет, я подыхала с голоду. Теперь я жру, но никогда не знаю, буду ли иметь такую возможность в следующем месяце. Разве это жизнь? Мне нужны деньги.

Я ничего не ответил и сменил тему разговора:

– Вы думаете, полицейские воспримут это как мотив?

– Я не знаю, и мне на это плевать. У меня все равно нет выбора.

Я выпил третью чашку кофе.

– Вы могли бы остановиться в отеле, – сказал я, – и переждать два дня, пока я наведу справки. Когда я выясню некоторые вещи, вам не придется идти в полицию.

Она посмотрела на меня. Она выкурила уже шестую сигарету за последние полчаса. Она сказала, что я, должно быть, считаю себя Сэмом Спейдом (ей пришлось объяснить мне, что это герой одного романа).

– Я оказалась в руках невежественного провинциального бывшего жандарма, – прокомментировала она.

– Если вы предпочитаете руки полицейских…

– Все владельцы отелей – доносчики, – прервала она меня нравоучительным тоном. – Стоит мне войти в какой–нибудь отель, как они сразу же позвонят в полицию.

– Вы актриса, – сказал я. – Ваше ремесло заключается в том, чтобы походить на кого угодно, только не на себя.

Она задумалась, облизывая губы. Между прочим, красивый рот. Неожиданно ее усталость сменилась какой–то возбужденностью.

– Вернемся в машину, – попросила она.

Я расплатился деньгами покойников, и мы вернулись в машину. Малышка села на заднее сиденье и достала косметические принадлежности, которые у нее отнял покойный Карбоне, но которые я снова забрал у него.

– Не смотрите на меня, – попросила она. – Я хочу, чтобы вы увидели конечный результат и сказали мне о своем впечатлении.

Я развалился на сиденье и стал играть с радиотелефоном, который по–прежнему не звонил. Возле, аппарата лежала плоская коробка, оснащенная рядом клавиш. Под гибким пластиком лежал чистый лист линованной бумаги. Каждая клавиша должна соответствовать одной линии. Поддавшись искушению, я снял трубку, услышал странный гудок и нажал на первую клавишу.

Диск аппарата начал вращаться сам по себе. Я тотчас же положил трубку, и вращение прекратилось. Я улыбнулся, впервые за последние часы, достал лист бумаги и взял маленькую золотую шариковую ручку, прикрепленную к боковой поверхности аппарата. После этого я снял трубку и нажал на первую клавишу. Диск начал вращаться, а я стал записывать. Когда на другом конце провода раздался звонок, я уже записал на бумаге семизначный номер.

Телефон звонил долго, но никто не ответил. Я положил трубку, затем снова снял ее, нов этот раз нажал уже на вторую клавишу, и записал второй номер. На этот раз мне ответили. Вернее, я услышал в трубке вальс Штрауса, затем на фоне музыки автоответчик сказал мне порочным женским голосом, чтобы я не вешал трубку и что это отель «Хилтон». Поскольку мне нечего было сказать «Хилтону», я прервал связь и проделал тот же фокус с третьей клавишей. Ничего не произошло: диск не вращался. Таким образом я нажал по очереди на все шесть клавиш, четыре из которых не дали никакого результата, одна предложила мне отель «Хилтон», а другая – какой–то номер, который не отвечал. Допустим, что это номер «мерседеса». Допустим, что плачущий мужчина находится в «Хилтоне». Это уже кое–что. Я обернулся к Мемфис Шарль, чтобы сообщить ей о своем открытии, но потерял дар речи.

– Господи, – сказал я через некоторый промежуток времени.

– До такой степени? – спросила она, и я вздрогнул от ее измененного голоса. Это был скрипучий голос старой девы, сплетницы и ханжи.

– Ваш костюм не соответствует всему этому, – заметил я.

– Ничего не поделаешь.

Это действительно было так. Она снова села на переднее сиденье рядом со мной, и я включил мотор. Я не мог удержаться, чтобы искоса не поглядывать на нее. Она уложила волосы в шиньон и сделала близорукими глаза. Она сняла с ресниц тушь, но подвела брови. Ее рот уже не был красивым, и вся ее фигура обмякла. Она выставила вперед свой живот. Лицо ее блестело. Она стала некрасивой, и мне было очень забавно, так как я знал, что на самом деле это далеко не так.

– Это еще не все, – сказала она. – Подождите до завтра.

Мы проехали Понтуаз и повернули на Париж. В три часа ночи мы были на кольцевой дороге, а в три пятнадцать я припарковал «торнадо» на одной из улиц в Монруж. Выйдя из машины, я взглянул на номерной знак: накануне знак был другой.

Мы дошли до Орлеанских ворот. По дороге я бросил в сточную канаву «ругер» покойного Карбоне. Мы остановили такси и доехали до Монпарнаса, потом пошли на юг по улице Рене Мугиотта. В конце улицы, в довольно убогом квартале, где все предназначено для сноса благодаря проведению радиальной линии метро, я нашел подходящий отель: довольно сомнительный на вид, но все же не совсем низкопробный.

– Я должен подняться с вами, – сказал я. – Без багажа это выглядит вполне естественно. К тому же мне надо умыться. Ввиду того что я был в некотором роде похищен, полицейские наверняка устроили в моей квартире засаду.

Она молча кивнула.

– Надеюсь, вы не подумаете ничего такого, – добавил я.

Она прыснула мне в лицо. Очень мило с ее стороны.

– Хорошо, – просто сказала она, и мы вошли в холл, где дежурный (на вид алкоголик) протянул нам регистрационные карточки и ключи, едва взглянув на нас.

В номере был душ, но комната была неприглядной. Мемфис Шарль устало опустилась на кровать.

– Уф! Я выдохлась, – сказала она.

– Ложитесь спать, – посоветовал я. – Я приму душ и уйду. Я позвоню вам завтра в полдень, то есть сегодня в полдень.

– О'кей.

Я снял одежду и залез под душ. Мыла не было. Я долго вытирался, пытаясь думать, потом надел свою грязную одежду и вошел в комнату. Я хотел задать малышке еще несколько вопросов, но она заснула прямо в одежде, там, где сидела, посередине двухместной кровати. Я подумал, что мне некуда идти. С Хейманом пришлось бы долго объясняться, а мне очень хотелось спать. Я подвинул малышку в сторону, она что–то проворчала, но не проснулась. Я накрыл ее пуховым одеялом. Прежде чем лечь в постель, я постирал, как мог, свою рубашку и носки.

Хейман снял трубку на шестой гудок.

– Это скотство! – крикнул он, узнав мой голос. – Вы знаете, который час?

– Десять часов утра.

– Из–за вас я провел всю ночь у этих господ. В вашем доме полно легавых. Где вы были? Вас увезли на машине? Что означает весь этот бред?

Я обещал ему, что обо всем расскажу, и спросил, можно ли спрятать машину у него в саду.

– Спрятать в саду? Что вы имеете в виду? Захоронить? Вы пьяны?

– Нет, – вздохнул я, – я имел в виду поставить ее в вашем саду, за домом.

– Машина краденая?

– Между прочим.

– Между прочим! – с отчаянием повторил он. – Хорошо, Тарпон, приезжайте. Но на этот раз постарайтесь рассказать мне что–нибудь развлекательное, иначе это последняя услуга, которую я вам оказываю.

Я пообещал, повесил трубку, вышел из телефонной будки и спустился в метро. Я купил «Паризьен либере» и доехал на метро до Орлеанских ворот. В газете была моя фотография. Снимок был сделан еще в то время, когда я был жандармом с честным лицом. Никакого сходства. Речь шла о моем кровавом похищении, во время которого офицер полиции Коччиоли получил легкие ожоги и был контужен, кроме него был легко ранен еще один человек. Мясника арестовали, но затем отпустили. В статье говорилось, что, скорее всего, это акт мести левых сил. Отмечалось, что нападавшие были североафриканского типа, а, как известно, я в Сен–Бриеке… Короче, делался вывод, что мои похитители были, вероятно, маоистскими пролетариями, жаждущими мщения.

Ни слова о возможной связи моих злоключений с делом Гризельды Запата. Подозрительно. Тем более что полиция вообще запретила упоминать об этом деле. Я не понимал, почему.

Доехав до Орлеанских ворот, я пошел к «торнадо», стоящему на том месте, где я его оставил, осматриваясь по сторонам. Мне казалось, что за каждым углом должен прятаться полицейский, но все было тихо. Я сел в машину и беспрепятственно поехал. Четверть часа спустя я был в Кламаре и остановился перед домом Хеймана.

Он ждал меня в своем саду. На нем были фуражка, пуловер с кожаными вставками на локтях и шарф, обмотанный вокруг шеи. Он курил «Житан», и у него было брюзгливое выражение лица. Я чуть было не снес ползабора, когда стал закатывать «торнадо» на участок и огибать павильон. Я оказался в огороде.

– Давайте, давайте, – повторял Хейман. – Вы можете раздавить хоть весь салат, это неважно.

Я открыл дверцу машины и посмотрел на него. На самом деле он не был сердит, а только хотел таким казаться. Он предложил мне кофе.

– Спасибо, – сказал я, – но я предпочел бы выпить его в машине, потому что жду звонка.

Я похлопал по радиотелефону в открытом подлокотнике.

– От кого? – спросил Хейман.

– Я узнаю это, быть может, когда мне позвонят.

Он поморщился и пошел за кофе, быстро вернулся и сел рядом со мной, держа на подносе кофейник, две пластиковых чашки, сахарницу и одну кофейную ложечку.

Все это стояло как–то не очень устойчиво. Мы выпили кофе, он был вкусным и горячим. Перед нами открывался вид на огород, зеленый и жизнерадостный, за которым виднелись крыши домов, дымка над долиной и строящиеся здания. Погода была неустойчивая, но сейчас светило солнце.

Я рассказал Хейману то, что мог ему рассказать, то есть почти все, только в моем рассказе оба американца убили друг друга, пытаясь подстрелить меня.

– Кто поверит этому, Тарпон?

– Для начала вы.

Он бросил фуражку на пол машины, тяжело вздохнул и ударил себя кулаком по лбу.

– Успокойтесь, – сказал я.

– Хорошо, я уже спокоен, – ответил он, подобрав фуражку и водружая ее на свой череп. – Что вы собираетесь делать дальше?

Я сказал, что это зависит от того, как обстоят дела с уголовной точки зрения. Он сказал мне, что он заходил накануне вечером ко мне, в одиннадцать часов, чтобы выпить рюмочку и сообщить, что оба номера, которые я просил его проверить, оказались липовыми. Один из них принадлежал школьному автобусу, а другой вообще не был зарегистрирован. Как бы то ни было, придя ко мне, Хейман наткнулся на полицейских, и Коччиоли промурыжил его в течение шести часов.

– С небольшими паузами, – уточнил он. – Однако удовольствие сомнительное. Я знал, что вы наплели мне о ваших контактах с Мемфис Шарль, и подумал, почему бы не выложить им все, что я знаю об этом деле. В ваших же интересах, Тарпон.

– Разумеется, – огрызнулся я.

– Они спросили, зачем я к вам пришел, и я сказал им, что мы познакомились с вами в прошлом году, когда я собирался писать о вас статью в связи с делом в Сен–Бриеке. Короче, я решил оказать вам услугу и направил к вам Жерара Сержана. Так как они видели меня с ним в морге, то в любом случае узнали бы об этом. Они спросили, почему я пришел к вам в такое позднее время и что я вообще знаю о деле Луизы Сержан. Я сказал, что знаю гораздо меньше, чем они, а к вам пришел, чтобы получить комиссионные, так, как это я направил к вам Жерара Сержана.

Я едва не спросил Хеймана, должен ли я ему на самом деле, но что–то в его взгляде удержало меня. Он продолжал:

– Мне было тошно, а их это забавляло, и они отпустили меня как старого сводника. Мне было противно, но я утешал себя тем, что это необходимо вам.

– Мы ведь защищаем вдову и сироту, – сказал я.

– Сержан – сирота, потому что у него нет отца, – сказал Хейман, – но Мемфис Шарль – не вдова. Кроме того, я не уверен, что ее вообще можно еще защищать. В каком отеле вы ее оставили?

– Почему ее нельзя защищать? – спросил я, не ответив на его вопрос.

Хейман в четвертый раз прикурил свою сигарету, которая все время гасла.

– Сегодня ночью, – сказал он, – мне устроили допрос, но он носил характер беседы, потому что полицейские знают меня. Я узнал много интересного.

– Что именно?

– Гризельда Запата не была изнасилована, это была лишь симуляция изнасилования. Результаты аутопсии показали, что спермы в ней не было.

Он говорил резко, даже грубо, желая показать, что хоть он и старый, но крутой.

– Мораль… – сказал он.

– Это могло быть дело рук женщины, – высказал я догадку.

Хейман пожал плечами.

– Подождем еще немного, еще сутки, – сказал я. – Я хочу разобраться с друзьями Гризельды, имена которых нам сообщил ее братец. Кроме того, есть еще плачущий толстяк.

– Это какой–то бред, – заметил Хейман. – Абсурд. Вы уверены, что вы это не придумали?

– За кого вы меня принимаете?

– За беспардонного лгуна. Впрочем, чтобы такое придумать, у вас не хватит воображения. Что вы намерены предпринять в этом направлении?

– Это зависит от того, сможете ли вы мне помочь, – сказал я. – Если бы вы могли остаться здесь и ответить на звонок, когда позвонят…

– Если позвонят…

Я пожал плечами.

– Ладно, Тарпон, – вздохнул он. – А что я должен говорить, если позвонят?

– Мне необходимо встретиться с ними. Скажете, что вечером я буду в «Хилтоне». Пусть оставят для меня сообщение у администратора.

Он кивнул и после минутного молчания сказал:

– Вы потеряете много времени, если пойдете пешком. Пока я буду здесь сидеть как дурак, вы можете воспользоваться моей «арондой».

Пока я ехал к Ванвским воротам, у меня не выходило из головы то, что мне рассказал Хейман. Я имею в виду то, что он рассказал о Мемфис Шарль. В конечном счете вместо того, чтобы ехать на восток Парижа, как намеревался, я поехал прямо на Монпарнас. Я вел «аронду» с осторожностью, так как вообще не очень–то хорошо вожу, а сейчас у меня, кроме того, была замедленная реакция. Учитывая, что моя фотография красуется во всех газетах, я не хотел привлекать к себе внимания.

С большим трудом мне удалось найти место, чтобы припарковать машину. Когда я вошел в отель, было одиннадцать тридцать. Поскольку снимок мало походил на оригинал, я не очень рисковал, что меня кто–нибудь узнает. Однако, когда я проходил мимо администратора, он окликнул меня, и сердце мое сжалось.

– Ваш ключ, – сказал он, протягивая мне его.

– Моя жена вышла?

– Да.

– Она ничего не сказала?

– Нет.

Я поблагодарил его и поднялся в номер.

Уходя, я оставил на подушке спящей Мемфис записку. Сейчас в комнате не было ни ее, ни записки. Кровать была застелена, окно открыто, а комната выглядела еще более убогой. Ничто не говорило в пустой комнате о том, что здесь ночевала эта плутовка. Она обвела меня вокруг пальца. По крайней мере, я так думал, когда за моей спиной открылась дверь. Я обернулся и с враждебным удивлением уставился на входящую некрасивую незнакомку…

– Что вам угодно? – раздраженно спросил я и в этот момент узнал ее – Господи! – сказал я. – Я забыл, что теперь вы так выглядите, хотя от природы вы хорошенькая.

Не знаю, с какой стати я добавил это. Наверное, совершенно растерялся от того, что еще минуту назад был уверен, что она улизнула.

Она с сомнением в голосе поблагодарила меня и выложила на кровать пакеты. Ее движения были неловкими. На ней были очки, и она опустила их на нос, чтобы взглянуть на меня поверх оправы.

– Это не простые стекла, – объяснила она. – Я взяла их из сумки одной женщины, у «Инно». По всей видимости, у нее сильная близорукость, так как я ничего в них не вижу.

– Браво, – сказал я. – Ко всему прочему еще и мелкое воровство.

– По крайней мере, это делает меня совершенно неузнаваемой, не так ли?

– Не знаю, – вздохнул я. – Мне нравятся женщины в очках, потому что я их меньше боюсь. Я считаю, что вы обезобразили себя скорее всем остальным – шиньоном и прочим. Как вам это удалось?

– Профессиональная тайна, – сказала она, открывая пакеты.

Она купила себе новую одежду. Синюю юбку из грубого полотна и пуловер в резинку с короткими рукавами ярко–красного цвета. Она разложила одежду на кровати.

– В этом я действительно буду походить на пугало, – с удовлетворением заметила она. – Где вы были? Я видела вашу фотографию в «Франс суар» – плохой снимок. Вы на нем совсем неинтересный. Я купила вам пижаму.

Она вынула из пакета газету и пижаму и бросила их в угол кровати. По–видимому, у меня был ошеломленный вид, потому что она рассмеялась.

– Я проснулась первый раз на рассвете, – объяснила она. – Я была в шоке, увидев рядом с собой голого мужчину.

– Не голого. В кальсонах.

– Вы знаете, что вам очень идет быть раздетым? Почему вы одеваетесь как клоун?

Я возмущенно проворчал.

– Можете оставить себе эту пижаму. Я больше не буду здесь ночевать.

– Вы в некотором роде сбегаете, – заметила она.

– Я сбегаю до полуночи, а потом мне надо навестить полицейских.

– Сейчас я ваша клиентка, – заявила она. – Я выпишу вам чек. Вы не можете сдать свою клиентку полиции.

– Вы это где–то вычитали, – вздохнул я. – Мне не нужен ваш чек, и вы не моя клиентка. В любом случае я делаю то, что считаю нужным.

Она смерила меня изучающим взглядом и неожиданно прыснула. Смех разбирал ее. Она согнулась пополам и схватилась за живот. Ее очки свалились. Она рухнула на кровать, продолжая трястись от хохота. Я нахмурил брови. Она постепенно успокоилась.

– Он делает, что считает нужным! – выдавила она.

– Господи, – сказал я, – вы что, накачались наркотиками?

– Что вы сказали? – неожиданно спросила он изменившимся голосом.

Я повторил. Она протерла руками глаза и посмотрела на меня ледяным взглядом. Затем покачала головой.

– Нет, я не накачалась наркотиками, – сказала она. – Значит, вы продолжаете расследование?

Я кивнул.

– Мне казалось, мы стали друзьями, – вздохнула она.

Я не знал, что сказать. Я сел на единственный стул, рядом с кроватью, и начал задавать ей вопросы. Она угрюмо отвечала, почти рассеянно. Мы снова повторили «ход событий». Она была точна в своих показаниях – ни разу не сбилась.

В понедельник, то есть позавчера, она вернулась домой в одиннадцать часов или чуть позже. Откуда? От друзей, она дала их имена и адрес. Можно проверить. Когда она видела Гризельду в последний раз? Утром, за завтраком, а потом вечером, когда вернулась домой, но уже мертвую. Мемфис Шарль испачкалась в крови, приподняв труп, а потом она увидела окровавленный нож и подняла его. Она пришла в ужас, увидев, что вся в крови. Она переоделась, вышла, бросила нож на клумбу, а выпачканную одежду сунула в мусорный ящик и побежала ко мне.

– Вы не знаете, чем Гризельда занималась днем?

Она покачала головой:

– Нет.

– Вы отвечаете так, словно ваши отношения были натянутыми.

– Это так.

– Из–за фильма «Папаша – Длинное Дуло»?

– Из–за него и по другим причинам.

– По каким?

Она пожала плечами и закурила сигарету. Она купила «Голуаз», когда выходила за покупками, и открыла пачку в моем присутствии.

– По разным, – ворчливо ответила она. – Мне не нравился ее образ жизни.

– Она была шлюхой? Баловалась наркотиками? Вы это имеете в виду?

– Я бы не стала уточнять. Я имею в виду вообще стиль жизни, мировоззрение. Мы были просто абсолютно несовместимыми. Вы понимаете, что я имею в виду.

Я кивнул. Тогда я начал с другого конца. Я попытался узнать, знает ли она людей, желавших зла Гризельде. Я попросил ее попытаться вспомнить какую–нибудь незначительную деталь, неважно что, просто что–нибудь, что показалось ей необычным в тот вечер, в понедельник, когда она вернулась домой. Она ничего не вспомнила. Досадно.

– Вы закончили?

Я вздрогнул. Я не заметил, как погрузился в собственные размышления.

– Да, – вздохнул я.

– Вы в дурном расположении духа?

Ее голос звучал немного мягче, чем десять минут назад. Я кивнул и грустно посмотрел на нее.

– Может быть, нам вместе отправиться к фараонам, Тарпон? – предложила она. – Мы вместе влипли в историю. Нужно вовремя поставить точку.

– Подождем до полуночи, – упрямо возразил я.

– Если вам страшно из–за того, что вы убили, то я пойду одна и вообще не буду о вас упоминать.

Она уже говорила мне это в «торнадо», но меня это не устраивало. Хотя мне было наплевать, убил я или нет. В любом случае я уже сухим из воды не выйду. Но сейчас я уже так устал от этой истории, что мне хотелось самому быстрее с ней покончить, а не пускать все на самотек. Я поднялся со стула и покачал головой.

– Беру назад свои слова. Вы – моя клиентка, если хотите. До полуночи.

Она вынула чек из одного из карманов своей кожаной куртки.

– Сколько вы берете за час?

– Нет, – сказал я, – это бесплатно.

Я направился к двери и, не оборачиваясь, бросил на ходу:

– Советую вам не уходить отсюда. Попросите, чтобы вам принесли сюда обед. Я позвоню.

Я вышел из комнаты. Когда я закрывал дверь, то увидел, что она встала с кровати, держа в руке пижаму. Она показала мне язык, и я закрыл дверь.

Я вышел из отеля и подошел к «аронде». Прежде чем тронуться, с минуту неподвижно сидел за рулем, затем поехал в направлении семнадцатого округа, где проживал так называемый Эдди Альфонсио.

Этот мелкий коммерсант, приятель Гризельды, имя которого мне дал накануне Жерар Сержан, жил в красивом доме из тесаного камня неподалеку от площади Перер.

В то время как на редкость медленный лифт поднимал меня наверх, я подумал, что за пороки приходится расплачиваться, если даже папаша Эдди мог позволить себе только уютную однокомнатную квартирку в этом доме. Я убедился, что у него однокомнатная квартира и что она хорошо обставлена, так как дверь не была заперта, а поскольку на звонок никто не отвечал, я толкнул дверь и увидел комнату, разобранную кровать, перевернутый ночной столик, выдвинутые ящики стола, пол, заваленный бумагой и одеждой, и мертвого Альфонсио на паласе.

Я не мог все это так оставить. Я достал шариковую ручку и подошел к телефону. Трубка была снята и лежала на комоде. Я набрал номер ручкой и наклонился над трубкой. Я попросил соединить меня с Кокле. Меня соединили с Коччиоли – комиссара не было на месте. Я рассказал офицеру полиции о том, что обнаружил и где нахожусь. Он сказал, что выезжает.

Тем временем я решил порыться в комнате, хотя в основном мне было понятно, на что можно рассчитывать. Что касается Эдди Альфонсио, который при жизни был крупным малым с большим носом, с повадками хищника, постепенно перешедшими в повадки стервятника, с черными волосами и глазами цвета желтого топаза, то он был зарезан ножом в сердце. Лезвие ножа сломалось о ребра. Из синей шелковой пижамы торчал квадратный конец ножа. Крови было немного. Труп лежал на спине, голова была повернута к двери. Рукоятки ножа нигде не было видно – вероятно, ее унес убийца. Времени прошло достаточно, так как кровь подсохла и была коричневого цвета.

Над Ночным столиком было четыре небольших прямоугольных отпечатка. Они были липкими, как следы от лейкопластыря или скоча. Что–то, по–видимому, здесь висело, и это что–то тоже унес убийца. Одно из двух: либо убийца пришел сюда совсем не за этим, либо он был с приветом. Он перевернул в комнате все вверх дном, чтобы в конечном счете обнаружить то, что искал, пусть не на видном месте; но все–таки заметном. Во всяком случае, это было доказательством не слишком развитого интеллекта.

Напротив входной двери находилась другая дверь, она была тоже приоткрыта. Я толкнул ее коленом. Она вела в небольшую ванную комнату. В ванне лежал американский увеличитель «Дерст» и прочие фотопринадлежности, бумага и куски пластиковой ванночки. Все это, казалось, специально было поломано.

Я не обнаружил ни одного снимка ни в комнате, ни в ванной. Валявшиеся на полу обрывки бумаги были сценарием к какому–то фильму. Я прочел несколько из них. Фильм предназначался только для совершеннолетних.

У покойного Альфонсио было много дорогой и элегантной одежды. Я не стал тщательно изучать его гардероб. Я боялся, что меня арестуют, и мне надо было предупредить Мемфис Шарль. Я достал свою шариковую ручку, чтобы набрать ею номер, но внезапно меня охватило сомнение. Я не хотел расстраивать малышку, кроме того, я не был абсолютно уверен в том, что меня действительно упрячут в тюрьму. В конечном счете я набрал номер Станиславского. Я мог бы позвонить Хейману, чтобы рассказать ему то, что собирался, но меня остановила мысль о его журналистском нюхе. Пусть сам выправляет свою лодку и не топчет мои клумбы (если вам понятно мое выражение).

Храбрый портняжка был очень возбужден, сообщая мне о том, что произошло у меня: хождение взад–вперед полицейских и его подозрение, что они арестовали «вашего друга журналиста». Он спрашивал, что со мной случилось, где я нахожусь и прочее. Мне пришлось перебить его, так как впереди у меня не было вечности. Я надеюсь, что не слишком обидел его.

– Если я не позвоню вам завтра до полудня, – объяснил я, – то позвоните по этому номеру в отель и попросите мадам Малон. (Под этим именем мы с малышкой зарегистрировались в отеле.) Скажите мадам, что я в тюрьме и что я ей советую пойти в полицию.

– Вы в тюрьме, господин Тарпон!

– Нет, пока нет, – сказал я, – но это может случиться. Я объясню вам все завтра или послезавтра, а может быть, еще раньше. Сейчас у меня нет времени, извините меня. Итак, вы ей скажите, что я ей советую пойти в полицию, но если она предпочитает уехать на каникулы, то я о ней ничего не скажу.

– Я записал.

Он повторил все, что я сказал, и обещал все передать. Я поблагодарил его, еще раз извинился и прервал связь. Не успел я отойти от аппарата, как появился Коччиоли.

С ним был еще один полицейский в штатском, которого я раньше никогда не видел и который поморщился, увидев труп и бардак в комнате. Третий полицейский, в форме, остался на лестничной клетке. Внизу, разумеется, было еще несколько стражей порядка.

Коччиоли посмотрел на меня, устало покачав головой. Он не был сердит, скорее, он был грустен, хотя у него были некоторые основания дуться на меня. Его волосы стали заметно короче, должно быть, они обгорели, когда опереточные пропалестинцы атаковали «ситроен», а парикмахеру только осталось их уложить. Кроме того, вместо вчерашнего пластыря на носу у Коччиоли был пластырь на щеке. Его правая рука была перевязана. Он перехватил мой взгляд.

– Этот идиот мясник, – сказал он. – Он принял меня за одного из тех, кто напал на вас. Я тоже принял его за одного из них.

– Сожалею, – вздохнул я.

– Это не ваша вина.

Он сказал это не слишком убежденным тоном и устало посмотрел на меня.

– У меня к вам множество вопросов, – добавил он. – Это меня утешает.

– Я не уверен, что у меня есть на них ответы.

– Мы поищем их вместе.

Я пожал плечами. В квартиру осторожно вошли еще несколько полицейских. Судебный эксперт вынес заключение, что убитый в самом деле мертв и что, вероятно, был убит ножом – одним словом, подтвердил все, что было очевидно. Из ванной комнаты донесся голос другого полицейского, обнаружившего фотопринадлежности и позвавшего Коччиоли.

Когда Коччиоли вернулся в комнату, то, к моему великому удивлению, предложил мне спуститься вниз. На углу улицы был бар, и мы направились туда. Недавно я сделал открытие, что никогда не стоит упускать случая поесть, потому что неизвестно, когда может снова представиться такая возможность. Я заказал пива и горячий сандвич с сыром и ветчиной. Коччиоли попросил кофе. В течение минуты или двух он задумчиво помешивал кофе ложечкой.

– Расскажите мне о вашей жизни начиная со вчерашнего вечера, – сказал он наконец. – В общих чертах. Если я захочу уточнить, я скажу.

– Вы не поверите мне, – вздохнул я, откусывая кусок сандвича.

Он посоветовал мне не быть пессимистом, и я объяснил ему, что меня схватили неизвестные лица, как он это сам видел, и что я не успел даже разглядеть их, так как меня оглушили, и что я пришел в себя, услышав выстрелы.

– Выстрелы?

– Я был привязан к кровати в комнате, – сказал я. – В изолированном доме.

– Откуда вы знали, что дом изолирован?

– Я узнал это позже. Все по порядку.

Он кивнул. Я продолжал:

– Когда мне удалось высвободиться, выстрелы прекратились. Была поздняя ночь, но я не могу назвать точное время, так как мои часы остановились.

– Как это удобно! – процедил сквозь зубы Коччиоли.

Я промолчал.

– Я вышел из комнаты, обошел весь дом и обнаружил двух убитых.

Коччиоли чуть не поперхнулся кофе. Он выругался.

– Еще двое убитых? Кроме Альфонсио?

Я утвердительно кивнул.

– Дом был пустой, – объяснил я. – Только два трупа.

Я рассказал, что я обыскал трупы, и что одного звали Карбоне, а другого Форд, и что, по–видимому, они застрелили друг друга в перестрелке.

– Вы не вызвали полицию, – заметил Коччиоли.

– Позвольте мне вам объяснить, что я обо всем этом думаю. Вы видели у Альфонсио следы от скоча, над столиком? Вы обратили на это внимание?

– Обратил.

– Убийца что–то унес. После гибели Гризельды Запата все эти люди что–то ищут, вы согласны?

– Я не знаю.

– Что–то вроде маленькой записной книжки, – настаивал я.

– Шантаж, – сказал Коччиоли, – вы это имеете в виду? Луизу Сержан убивают, чтобы что–то взять у нее, но это что–то вовсе не у нее, а у Альфонсио, ее сутенера.

– Я не знаю, был ли он ее сутенером, я просто строю гипотезы.

– Он был ее сутенером, – категорично повторил Коччиоли, – это установлено полицией.

– Хорошо, – сказал я. – Допустим, что существует маленькая черная книжка и разные люди охотятся за ней. Допустим, что они хватают меня. Можно также допустить, что они дерутся между собой, не так ли?

– Но вы не маленькая черная книжка, Тарпон, – заметил Коччиоли.

Я вяло вздохнул.

– Но некоторые люди, в том числе некоторые полицейские, думают, что я знаю, где находится Мемфис Шарль. Они могут также думать, что эта вещь находится у нее, – то, за чем они охотятся, – черная книжка или еще что–то. Альфонсио, быть может, был сутенером Луизы Сержан, а Мемфис Шарль жила с ней в одной квартире.

Коччиоли почесал свой нос.

– Вернемся к вашей волшебной сказке, – сказал он. – Вы хотите сказать, что этой ночью две соперничающие группировки пытались заполучить вашу драгоценную персону, но ни одной из них это не удалось и все уехали, оставив вас привязанным к кровати, а также двух убитых на полу.

– Я ничего не говорил о двух соперничающих группировках. Я могу говорить только об этих двух типах – двух убитых, оставшихся со мной и что–то не поделивших между собой, возможно разошедшихся во мнении, что со мной делать дальше… и вот, – закончил я жалким тоном.

– Вы не могли бы придумать что–нибудь более правдоподобное?

– Я говорю то, что есть. Мне самому ничего не понятно.

Коччиоли вздохнул. Он допил кофе. Он дунул на стекло своих часов и протер их правым рукавом. Он раздражал меня.

– Вы не вызвали полицию, – повторил он.

– Меня здорово стукнули по голове, – сказал я, потирая затылок. – В этом доме не было телефона. Я вышел и пошел наугад. Я попытался остановить проезжающие машины, но вы ведь знаете, какие люди… Когда наконец одна тачка подобрала меня, мне не хотелось все еще более усложнять и просить, чтобы меня отвезли в жандармерию. Я приехал в Париж, и вот я здесь.

– И вот вы здесь, – повторил Коччиоли, недоверчиво глядя на свои часы. – Вам кажется, что я поверил в вашу историю?

– Нет, но все это обстояло именно так.

В действительности я был в отчаянии от своего рассказа. Сейчас я уже не сомневался в том, что кончу свои дни на тюремной койке. Однако Коччиоли не спешил. Мне кажется, что ему доставляло удовольствие переворачивать меня на гриле.

– Зачем вы пришли к Альфонсио?

– Вы прекрасно знаете, что Жерар Сержан нанял меня, чтобы расследовать убийство своей сестры. Я хотел задать ему несколько вопросов.

– Вы удачно выбрали момент. Хорошо, что консьержка видела, когда вы пришли, и хорошо, что кровь уже высохла.

– Я бы предпочел прийти раньше и встретиться с убийцей.

– Вы думаете, речь идет об одном и том же убийце в обоих случаях?

– Двух убийц было бы слишком много, – заметил я.

– Вы непоследовательны, Тарпон. Вы только что рассказали мне, что сегодня ночью два типа убили друг друга из–за вас.

Он был прав, я был непоследователен. Я насупился. Я объяснил ему, где приблизительно находится дом, в котором, вероятно, еще лежат трупы Карбоне и Форда. Он поднялся.

– Я позвоню отсюда. Подождите меня.

Он исчез. Я знал, что кто–нибудь следит за мной и, если я уйду, пойдет за мной следом. Я не хотел, чтобы вдобавок ко всему меня обвиняли в попытке к бегству. Достаточно уже того, что есть. Я заказал еще два пива и еще один сандвич.

Когда Коччиоли вернулся, он был разочарован, что я все еще здесь.

– Я должен подняться наверх, – сказал он. – Мы проверим вашу историю о доме. Вы можете доесть обед. Я жду вас наверху.

Ему действительно хотелось, чтобы я сбежал.

– Я иду с вами, – сказал я, на ходу заглатывая кусок.

Он мрачно посмотрел на меня. Я запил сандвич пивом, расплатился за обед и за кофе Коччиоли, и мы поднялись к Альфонсио.

В наше отсутствие полицейские хорошо поработали, но без видимых результатов. Они нашли фотоаппараты покойного Эдди – прекрасную коллекцию разной формы и величины, – но негативов и снимков не обнаружили. Тоже кое–что.

Мы вышли из здания, когда к подъезду подкатил фургон, приехавший забрать труп. Коччиоли предложил мне сесть в «симку».

В своем кабинете, вернее, в кабинете Кокле Коччиоли получил ответ на свой звонок из бара. Он ухмыльнулся, поблагодарил и повесил трубку, затем обернулся ко мне.

– Тарпон, вы сумасшедший?

Я не понял смысла его вопроса и сказал ему об этом.

– Не прикидывайтесь, – порекомендовал Коччиоли. – Ваш дом нашли. Но в нем никого нет. Он пустой. Ни живых, ни мертвых. Он продается, если вас это интересует.

Я покачал головой, совершенно ошеломленный.

– Они… Кто–то все вычистил, – пробормотал я.

Коччиоли встал и стукнул кулаком по столу. Он хотел что–то крикнуть, затем неожиданно выражение его лица изменилось, и он почесал свой нос. Должно быть, нос чесался из–за пластыря.

– Кто бы мог придумать нечто подобное? – задумчиво произнес он.

Я развел руками, чтобы показать, что полностью разделяю его мнение. Коччиоли сел, сохраняя на лице задумчивое выражение.

– Послушайте, Тарпон. Меня устраивает следовать инструкциям Кокле. Вы меня понимаете?

– Да.

– Это не означает, что мне бы не хотелось дать вам шанс.

– Я знаю, – подтвердил я.

– Если бы только вы мне сказали, где находится Мемфис Шарль, – вздохнул Коччиоли.

– Если бы только я это знал, – вторя ему, произнес я.

Он посмотрел на меня с отчаянием.

– Куда вы пойдете, – спросил он меня, – если я вас сейчас отпущу?

– Опрашивать других людей, знавших Гризельду Запата.

Он попросил назвать ему имена. Я назвал. Он их уже знал. Он помрачнел, потом сказал мне, что, учитывая все обстоятельства, он не отпустит меня сию же минуту, потому что ему хотелось бы еще раз по–дружески задать мне те же вопросы, чтобы быть уверенным, что он ничего не забыл. Он задавал мне вопросы по нескольку раз. К пяти часам вечера он утомил меня. В это время пришел Кокле и сменил Коччиоли. Офицер полиции вышел, не взглянув на меня.

– Коччиоли ужасно бестолковый, – объяснил мне Кокле голосом, полным симпатии. – Он чересчур усердствует. Это погубит его. Он большой гурман. Что касается меня, то я готов позволить вам вернуться к себе, пока вас не вызовет следователь.

– Хорошо, – сказал я.

– Я бы только хотел, чтобы вы мне сказали, где находится Мемфис Шарль.

– Я был бы рад, если бы мог.

– Вы не можете?

– Не могу.

– Профессиональная честь?

– Незнание.

Он тоже потер свой нос, хотя у него не было пластыря.

– Хорошо, – сказал он. – Начнем все сначала.

В шесть часов тридцать минут вечера они внезапно сменили тактику. Между тем полицейские Валь д'Уаз прочистили под гребенку заброшенный дом. В нем не было больше ни трупов, ни следов пуль (даже дверь была заменена), но я оставил там два четких отпечатка пальцев, и Мемфис тоже оставила их уйму. Обо всем этом я узнал позднее. А в данный момент папаша Кокле объявил мне, что я могу идти. Я подумал, что ему удалось за это время натянуть паутину филеров. Так и оказалось на самом деле, разумеется.

Я направился в сторону площади Шатле. Я был выжат как лимон. На улице было сыро и прохладно, и меня знобило. Я был совершенно выбит из колеи. Чем дальше разворачивались события, тем меньше я понимал, что происходит.

Я спустился в метро. Учитывая мое состояние, самое лучшее, что я мог сейчас сделать, это следовать ранее разработанному плану. В метро я по крайней мере согрелся.

Киноклуб продюсеров Лысенко и Ваше находился неподалеку от вокзала Сен–Лазар. Я вышел из метро и попытался вычислить моего филера. Ничего не вышло. По всей вероятности, они сменяли друг друга. Сейчас мне было на это наплевать. Позднее я сыграю с ними злую шутку.

Я был несколько удивлен, что бюро киноклуба было еще открыто, потому что шел уже восьмой Час, но автоматическая дверь в глубине мощеного двора оказалась открытой, и я вошел в холл с ковровым покрытием на полу, в котором стояли маленький письменный стол и стеллажи вдоль стен. На стеллажах я увидел большие алюминиевые коробки, на стене – афиши фильмов, изображающие девиц в объятиях мускулистых самцов. За письменным столом, склонившись над пишущей машинкой, сидела секретарша, в которой не было ничего сексапильного. Я ей сказал, что хотел бы увидеть месье Ваше или месье Лысенко.

– Вы условились о встрече?

– Нет.

– Их нет.

– Мне необходимо увидеть их сегодня, – настаивал я.

– Если речь идет о массовках, то мы уже набрали статистов, – ответила дама.

Я сказал, что речь идет не о массовках, а что я представляю брата Гризельды Запата. Дама выразила соболезнование.

– Бедная девушка. Это ужасно.

Я кивнул.

– К сожалению, сегодня вы уже не сможете встретиться ни с кем, – продолжила она без соболезнования. – Я запишу вас на завтра. Позвоните завтра после обеда, и я скажу вам, сможет ли месье Лысенко принять вас.

– А Ваше? – спросил я. – Его тоже нет?

– Он в Германии.

Дама начинала раздражаться.

– А Лысенко? Он тоже в Германии?

– Нет, он на съемках.

– На съемках?

– Да. На съемках фильма.

– Где?

– Когда он снимает фильм, его нельзя беспокоить.

– Вы хотите публичного скандала? – спросил я.

Она вытаращила глаза. Она не понимала, о чем я говорю. Я тоже не понимал, о чем я говорю, но делал вид, что знаю.

– Я думаю, что Лысенко предпочел бы встретиться сегодня со мной наедине, чем завтра на рассвете с полицейскими, – сказал я угрожающим и развязным тоном.

Она задумалась.

– Хорошо, – сказала она дрожащим голосом. – Поскольку это так срочно…

Она дала мне адрес.

– Они будут там до полуночи, – уточнила она.

– Спасибо, – сказал я.

Я развернулся и направился к выходу. В дверях я остановился, подождал тридцать секунд и открыл дверь. Дама уже набрала номер телефона и смотрела на меня с раскрытым ртом.

– Передайте, что я ему не советую удирать, – сказал я и закрыл дверь.

Я вернулся пешком к Сен–Лазару. Не очень–то гуманно с моей стороны таким образом терроризировать людей, но мне необходимо было расслабиться после сеанса в комиссариате.

На вокзале я купил билет в Гарш, туда и обратно, и у меня осталось чуть меньше пятидесяти франков, но у меня с собой был чек, выписанный Жераром Сержаном. Мне следовало бы поторопиться получить по нему деньги, пока толстяк не отказался от моих услуг из–за некомпетентности.

В поезде я попытался обнаружить мой или мои хвосты. Я не думал, что в пригороде они тоже будут пасти меня вдесятером. Вероятно, несколько полицейских ехали со мной в одном поезде. Я решил пройти через вагоны вперед на ходу поезда, но таких умных, как я, было много – в основном те, кто сел в последний момент и пробирался вперед, чтобы выйти прямо на вокзал на тех станциях, куда они ехали. Безнадежно.

В Гарше вместе со мной на перрон вышла целая толпа. Я подождал на платформе, пока поезд уедет. Таким образом я избавился от тех полицейских, которые остались в поезде на случай, если я в последний момент запрыгну в вагон. Теперь оставались те, кто следил за мной из зала ожидания или поджидал меня в уборной.

Когда я подошел к выходу, то увидел, что следом за мной идет молодой усатый парень. Он обогнал меня и вышел из здания вокзала.

Я остановился у плана Гарша. На улице стемнело, но движение еще было интенсивным. Я посмотрел по сторонам, но усатого не было видно.

Мне пришлось долго идти пешком, пока я не добрался по указанному адресу. Я понял, что окончательно выбился из сил, когда споткнулся о край тротуара и растянулся на нем во весь рост. Я поднялся на ноги, отряхнулся и снова пошел. Мне не оставалось ничего другого. У меня сильно ныло колено.

Улицы становились все более шикарными. Коттеджи отодвинулись и отгородились от проезжей части улицы зелеными занавесами. Я старался идти как можно быстрее, чтобы утомить моих преследователей. Машины и прохожие на улицах редели. Я снова увидел усатого парня, кроме того, второй раз за последние пятнадцать минут с интервалом около двух километров наткнулся на одну и ту же домашнюю хозяйку с продовольственной сумкой в руках и понял, что имею дело с женским вспомогательным отрядом.

Около девяти часов вечера я пришел наконец по указанному адресу. Передо мной стояла белая вилла, окруженная огромным парком, занимающим пространство трех улиц. Площадка перед домом была ярко освещена прожекторами, в свете которых двигались совершенно белые силуэты.

Я пошел к входу, думая, что меня остановит привратник, но никого там не было. Я спокойно вошел и быстро поравнялся с кучкой людей, суетившихся возле прожекторов. Ослепленный светом, я обо что–то споткнулся и упал второй раз за полчаса. Я был взбешен.

– Там какой–то идиот завалился на тропинке, – сообщил возмущенный голос.

– Извините, – сказал я, вставая на ноги и уворачиваясь от типа, желающего мне помочь (господи, я же еще не старик!).

Я объяснил, что мне нужен Лысенко. В этот момент из дома кто–то громко спросил, все ли готово. Все ответили «да», включая моего собеседника, взявшего меня под локоть и подтолкнувшего в тень между двумя кустами.

– Стойте здесь и не двигайтесь. Подождите.

Он оставил меня стоять и помчался к таинственному предмету.

Из открытой двери виллы выбежал высокий тип в темном костюме и полосатом бело–голубом галстуке, пересек террасу и прыгнул на гравий метрах в десяти от дома, где толпились люди. Мне не очень хорошо было видно, что происходит, и еще меньше понятно. Послышались различные романтические крики типа «мотор», «снимаю» и другие, затем из дома вышла девушка и устремилась на террасу. На ней был прозрачный пеньюар, а под ним красные трусы. У нее были пышные формы и баранье лицо. Высокий тип продолжал что–то ей кричать.

– Пройди вперед! Не так быстро! Оглянись! Ты встревожена! Ты дрожишь! Ты подносишь руку к горлу, всматриваясь в темноту! Вот так… Теперь зови его!

– Фабрис? – позвала девушка скрипучим голосом.

Никто не ответил.

– Хлоп! – крикнул высокий тип через некоторое время.

Девушка вскрикнула и поднесла руки к своей пышной груди. Я испытал шок, увидев, как между ее пальцев течет кровь. Она очень неловко упала вперед, на матрац.

– Стоп, – скомандовал высокий тип, и несколько голосов крикнули, что это было хорошо. Свет прожекторов убавили, и все вдруг разом заговорили и закурили. Мертвая встала и убежала в дом. Прежде чем исчезнуть, она чихнула.

– Бордель, – сказала она, – сдохнуть можно.

Я решил подойти к высокому типу, стараясь не запутаться в электропроводах.

– Месье Лысенко? – спросил я.

– В чем дело?

В его руке были листы бумаги, я думаю, сценария.

– Приготовьте мне кадр тридцать шесть, – приказал он своему окружению, прежде чем я ответил ему.

– Вы можете уделить мне минуту? – спросил я. – Я представляю брата Гризельды Запата.

– Бедная крошка, – бросил на ходу Лысенко. – Какой ужасный конец. Мы очень любили ее. Пойдемте.

Одним прыжком он оказался на террасе. Она сантиметров на пятьдесят возвышалась над уровнем парка, и мне пришлось опереться на руку, чтобы взобраться на нее. Лысенко широким шагом уже входил в дом. Я поспешил за ним.

Мы пересекли салон, опутанный проводами, в котором жертва предыдущей сцены, закутанная в твидовое пальто, пила горячее вино в обществе двухметрового черного гиганта.

– Через четверть часа снимем кадр номер тридцать восемь, – объявил им Лысенко на ходу.

Я шел за ним по узкой лестнице, ведущей в коридор второго этажа. В коридоре он открыл дверь в кабинет, в котором повсюду валялись листы бумаги. Лысенко закрыл дверь, и я обернулся как раз вовремя, чтобы получить сильный удар в челюсть.

Я отлетел к стене и стукнулся головой.

– Ну, подлец? – сказал Лысенко, идя на меня. – Пришел меня шантажировать?

Ему было лет сорок, и он был весь вылеплен из мышц и костей при росте примерно метр восемьдесят. У него был здоровый цвет лица, коротко остриженные волосы, квадратная челюсть и руки–кувалды, которыми он хотел разворотить мне челюсть. Я достал свою шариковую ручку.

– Не подходите, или я всажу вам ее в глаз, – сказал я.

Он собирался размазать меня по стене, но заколебался, так как я истошно завопил.

– О каком шантаже вы говорите? – спросил я более твердо.

Он переминался с ноги на ногу, ударяя кулаком по ладони другой руки. Вена на его виске подергивалась. Он с трудом сдерживался, чтобы не превратить меня в студень. Я достал левой рукой свой бумажник и бросил его на стол.

– Посмотрите, – сказал я. – А потом я уберу карандаш, а вы спрячете свои клешни, и мы сможем спокойно поговорить.

Он осмотрел содержимое бумажника и успокоился. Потом сел за стол и положил мой бумажник на его край. Открыв стол, он достал оттуда две рюмки, графин и коробку сигар. Быстро выпил рюмку, видимо чтобы успокоить свои нервы, затем плеснул в другую рюмку и снова в свою.

– Начнем сначала, – сказал он. – И извините меня. Когда я снимаю, становлюсь очень нервным. Ведь я артист…

Я кивнул. Он так же походил на артиста, как парашютист на десантника. Я отошел от стены. Моя челюсть посылала болевые сигналы в мозг и плечи.

– О каком шантаже вы говорите? – повторил я, ногой пододвигая к себе стул.

Я сел. Он протянул мне рюмку. Я обмакнул губы – это был «Арманьяк». От него у меня голова не пройдет.

– Забудьте об этом, – сказал он. – Что вас сюда привело? Вы сказали, что представляете брата Гризельды Запата?

Я ответил, что да, и что я пытаюсь расследовать убийство, и что меня интересует, что он думает обо всем этом. Он вознес руки к небу.

– Что я думаю, месье… э–э… Тарпон? Но я ничего не думаю. Я честный коммерсант и занимаюсь своим делом.

Он посмотрел на часы.

– Мне бы хотелось вам помочь, – сказал он. – Но, к сожалению…

– Нет, – перебил я. – Вам просто на это наплевать.

Он рассмеялся. Затем спросил, глядя на меня:

– Вы частный детектив? Наверное, это не слишком романтично?

– Не слишком, – подтвердил я.

– Но у меня кое–что найдется для вас, черт побери!

Он продолжал смеяться. Ему было весело. Он наклонился, чтобы поднять кейс, стоящий у ножки стола. Положив его перед собой на стол, он открыл его, достал конверт, из которого вынул снимок и письмо, и протянул их мне.

Фото было размером шестнадцать на двадцать три и сложено пополам, чтобы уместилось в конверте. На снимке без труда можно было узнать продюсера–режиссера и крашеную блондинку. Это была живая Гризельда Запата и не менее живой Лысенко, которые в голом виде предавались плотскому греху весьма странным образом, а именно при посредничестве кровати с балдахином и трапеции.

– Прочитайте письмо, – сказал Лысенко.

Я быстро отложил снимок и взглянул на отпечатанный на машинке текст без даты и подписи:

Грязная свинья. Снимок, который я тебе посылаю, говорит о том, что мне известны твои гнусные пороки. Хотел бы ты, чтобы он появился на первых страницах газет, либо ты предпочитаешь, чтобы его получила твоя жена? Мне все известно о тебе, грязный мерзавец. Ты должен искупить вину. Во–первых, ты должен прекратить свои мерзости. Во–вторых, ты должен взять в банке миллион старых франков и завтра, в четверг, в шестнадцать часов ты приедешь на своей машине на вокзал Монпарнас и положишь деньги в автоматическую камеру хранения, ключ к ящику которой я прилагаю. В шестнадцать часов ровно. За тобой будет установлена слежка. Не пытайся уйти от своей СУДЬБЫ, но ИСКУПИ ВИНУ, МРАЗЬ, и ты будешь прощен, а негатив уничтожен. Я ПЛЮЮ В ТЕБЯ.

– Вот ключ, – сказал Лысенко, когда я оторвал глаза от письма, и подкинул его на своей ладони. – Теперь вы понимаете, – добавил он, – это письмо взбесило меня. И тут еще моя секретарша сообщает мне, что со мной хочет встретиться какой–то тип, который угрожает скандалом.

– Вам не стоило мне это показывать, – сказал я. – Вы слишком доверчивы.

Он рассмеялся.

– Да мне плевать на это! Я сплю с девочками? Ну и что? Только кретин может думать, что меня можно этим шантажировать.

– У вас могут быть неприятности с женой, – сказал я.

Он снова рассмеялся.

– Этот дурак даже не навел справки о моей личной жизни. Я развелся шесть лет назад. «Мне все о тебе известно»! Не смешите меня.

И он снова рассмеялся.

– Когда вы это получили? – спросил я, когда он прекратил смеяться.

– Только что. В моем кабинете, по пневматической почте.

Он протянул мне конверт со штампом семнадцатого округа Парижа. Неподалеку от покойного Альфонсио. Письмо было отправлено в два часа дня, в то время, когда Альфонсио был уже холодным и им занималась полиция. Это интересно.

– Я должен спуститься вниз, – сказал Лысенко, осушив рюмку «Арманьяка». Надеюсь, что дал вам пищу для размышлений. Я понимаю, что вам хочется задать мне кучу вопросов о малышке Гризельде, но у меня много работы. Если вы захотите меня увидеть в офисе завтра днем, то позвоните.

– Секунду, – сказал я. – Вы знаете Эдди Альфонсио?

– Да.

– Он мог бы быть автором, снимка.

Лысенко встал. Он сдвинул черные брови, и я увидел, что он напряженно думает, либо делает вид, что думает.

– Эдди Альфонсио никогда бы не написал такого письма. Он дурак, но не настолько.

– Я не это хотел узнать.

Он снова задумался.

– Да, – вздохнул он. – Эдди мог бы сделать этот снимок. Стервец.

– А как давно?

– Восемь месяцев назад, во время съемок «Запретных ласк». Но поверьте мне: письмо отправил не он.

– Я знаю, – сказал я.

Он удивленно поднял брови, но ни о чем не спросил.

Я сунул в карман свой бумажник, а он убрал письмо и снимок, и мы вместе спустились вниз. Я не мог его удержать, так как не был представителем закона. Я сказал, что позвоню ему завтра днем. Я спросил его, не мог бы он навести справки о том, не получил ли кто–либо еще из его круга подобных писем. Он рассеянно пообещал. Я понял, что он ничего не сделает. Мы расстались. Было десять часов вечера, и мне не хотелось заставлять ждать плачущего человека.

Мой усатый филер стоял в тени, спрятавшись за машинами на стоянке. Я не хотел приводить его к человеку, который плачет, – ни его, ни его приятелей. С одной стороны, их присутствие могло не понравиться оттоманской развалине, с другой стороны, парням Кокле захотелось бы задать несколько вопросов плаксе, что также расходилось с моими планами.

Я неторопливо вернулся на вокзал Гарша, чтобы мои хвосты могли успокоиться. Когда я садился в поезд, следующий по направлению к Парижу, то увидел, что усатый тоже сел в него, равно как и подозрительная домохозяйка со своей сумкой, а также еще двое или трое типов из их команды.

Должно быть, они были весьма удивлены, когда я внезапно выскочил из поезда на ходу, на тихой станции Беконле–Брюйер, и помчался по платформе к выходу. Когда я обернулся, то увидел вдали силуэт усатого. Я стремглав выбежал на дорогу и помчался не сбавляя скорости к мосту Леваллуа, несмотря на боль в ноге и голове. В конце моста, как известно, находится конечная станция метро с тем же названием. Я на бегу достал из кармана билет и спустился на платформу. На мое счастье как раз подошел поезд метро, я запрыгнул в вагон, и двери захлопнулись. Я сел на кресло, чтобы отдышаться. Поезд тронулся. Уткнувшись горячим лбом в прохладное стекло, я увидел на платформе багрового от изнурительного бега и бешеной ярости усатого. Поезд погрузился в темноту туннеля.

В Перере я выскочил из метро и побежал по улице. «Аронда» Хеймана стояла на том месте, где я ее оставил, поднявшись к покойному Альфонсио. Я сел в машину. С четвертой попытки она завелась. Я взял направление на Марсово Поле.

Мне удалось припарковаться на переходе, в ста метрах от «Хилтона». Такое везение начинало беспокоить меня.

Когда я входил в отель, то столкнулся с молодым человеком, лицо которого уже видел где–то на афишах. Его сопровождала целая свита парней его возраста в клетчатых костюмах и целая армия носильщиков с чемоданами. Вокруг них сновало несколько фотографов. Молодой человек и его свита разместилась в двух сверкающих и обтекаемых «силвер гост». Что может со мной случиться в таком приличном заведении? Я направился к администратору.

Меня приняли с некоторой сдержанностью из–за моего помятого вида. Да, для вас есть сообщение, месье Тарпон. Некий Луи Карузо ждет вас в баре ресторана, расположенного на крыше.

Я сел в лифт. Когда я вошел в ресторан, было ровно двадцать три часа. Несмотря на поздний час, многие люди с аппетитом ели, а Стефан Грэйпли играл «Свит Джорджия Браун». Не успел метрдотель подойти ко мне, чтобы проводить к столику (либо выпроводить вон из–за моего подозрительного вида), как передо мной появился Карузо, костюм которого резко контрастировал с моим: на нем был смокинг лососевого цвета, как у музыканта оркестра, исполняющего танцевальную музыку. Он смерил меня мрачным взглядом.

– Мы спустимся, – сказал он.

У него не было такого сильного акцента, как у преставившегося Папы–Ругера. Я стоял в нерешительности.

– Мы спустимся только в номер, здесь, – уточнил он. – Для дружеской беседы.

Я согласился. Я еще раз подумал о том, что со мной ничего не может случиться в таком респектабельном заведении. Мы вошли в лифт и вышли тремя или четырьмя этажами ниже, прошли по длинному неуютному коридору без единого окна. Мне стало не по себе. Карузо нажал на звонок одной из дверей. Нам открыл человек, в котором я тут же узнал шофера «мерседеса». Мы вошли в холл.

– Позволите? – спросил Карузо, ощупывая мои карманы.

Я вздохнул, снял часы, достал шариковую ручку, ключи от моей квартиры и от машины Хеймана.

– Хотите, чтобы я снял ремень и вынул шнурки из ботинок? – спросил я.

– Нет, спасибо, – ответил шофер «мерседеса». – Проходите.

Мы прошли. Прекрасный номер с балконом, выходящим на освещенную Эйфелеву башню. Плачущий человек сидел в кожаном кресле перед низким столиком, на котором стояли бутылка «Мартеля», рюмки, сифон и ведерко со льдом. Он больше не плакал. Его огромные глаза были по–прежнему налиты кровью, но в остальном он выглядел совершенно нормально. Даже чисто. Он был тщательно выбрит и, как мне показалось, напудрен, но в то же время в его облике не было ничего женственного. На нем была куртка из алого щелка, черные брюки, белая сорочка без воротничка. Он курил «Манилу» и смотрел на меня.

– Здравствуйте, месье Тарпон, – четко и раздельно произнес он без видимого акцента.

Я поприветствовал его кивком и прошел в салон.

– Я вижу, что вы получили мое послание, – сказал я, усаживаясь в кресло.

Я сел, напуская на себя самоуверенный вид. Плачущий человек смотрел на меня задумчиво. Карузо и шофер стояли, опершись о дверь. Плачущий человек сделал им знак, и они удалились. Он продолжал молча разглядывать меня.

– Начинаем второе заседание? – спросил я.

– Второе заседание? Я не понимаю, – заявил он. – Месье Тарпон, мое понимание французского сводится к общим выражениям, к базисному арго и коммерческим терминам. Что значит «второе заседание»? Объясните, пожалуйста.

– Вы снова ограничитесь молчаливым разглядыванием моей персоны?

– По правде говоря, нет.

– Вы не могли бы для начала представиться? – спросил я.

– Меня зовут Мариус Горизия. У меня американское гражданство. Если угодно, я крупный бизнесмен.

– Угодно.

– Избавьте меня от ваших плоских шуточек, – приказал он монотонным голосом. – Я очень издерган. Я разыскиваю одного человека, чтобы уничтожить его. Если понадобится, я готов уничтожить и других людей. Вы меня интересуете. Ваше существование осложняет мои цели. Вы меня понимаете?

– Я понимаю то, что вы говорите.

– Если содержание моих слов кажется вам чудовищным, – заявил он, – это потому, что вам неизвестна степень моего могущества.

– Возможно, – согласился я, – Это вы распорядились убрать тела двух ваших телохранителей? Вы издерганы этим обстоятельством?

– Меня не забавляет все это! – крикнул он.

– Меня тоже, – гаркнул я в ответ.

Он стучал кулаком по ручке кресла. Его трясло. Видимо, от ярости. Он походил на капризного рассерженного мальчишку. Он внушал мне некоторый страх. Неожиданно он успокоился.

– Да, действительно, – вздохнул он. – Форда и Карбоне унесли и уничтожили. Они меня больше не интересуют. Меня интересуете вы.

– Вы тоже интересуете меня, – вежливо ответил я.

– Мне нужна Мемфис Шарль, – сказал Мариус Горизия.

Я принялся массировать свое колено. Оно продолжало болеть.

– Зачем? – спросил я.

Он не ответил.

– Чтобы уничтожить ее? – подсказал я.

– Вы должны знать, где она находится, – сказал он вместо ответа. – Я покупаю у вас информацию.

– Миллион франков, – выпалил я.

Он задумался. Клянусь, он воспринял мои слова серьезно. Затем покачал головой.

– Нет. Вы шутите. Это слишком. Я могу вам предложить пятьдесят тысяч франков. Без торга. Я мог бы получить сведения менее щепетильным способом, но предпочитаю этот, посредством денег, которые решают все.

– Вы позволите? – спросил я и, не дожидаясь ответа, налил себе коньяку. – Скажите мне, что вам нужно от Мемфис Шарль?

– Я хочу посмотреть на нее.

– Так же, как вы смотрите на меня?

– Именно так.

Он не шутил. Это было нелепо.

– И это все? – спросил я.

– Дальнейшее будет зависеть от того, что я замечу в ней.

Он поднял рюмку, вытянув руку в мою сторону.

– Ваше здоровье, – дружелюбно добавил он и залпом выпил свой коньяк.

Я тоже отпил глоток. Сколько времени можно жить спокойно с пятьюдесятью кусками? Мариус Горизия, я думаю, просаживает их за неделю, есть люди, которым бы этих денег хватило на год. При моем образе жизни и с учетом покупки автомобиля мне бы хватило их года на два. Я даже мог бы позволить себе месяц каникул на берегу Средиземного моря в хорошем отеле. Я отпил еще один глоток. Сколько времени можно прожить с пятьюдесятью кусками и с воспоминанием о человеке, которого продал? Ответ: в памяти не хранится, как говорит компьютер моего друга.

– Какая у вас цель? – спросил я.

– Но я вам только что назвал ее.

– Нет. Ваша конечная цель.

Его лицо сморщилось. Он налил себе еще коньяку и собрался выпить его, но поставил рюмку на место.

– Я хочу уничтожить убийцу той девушки, – сообщил он монотонным голосом.

Девушка – это не совсем верное слово.

– Вы говорите о Гризельде Запата? – спросил я для уточнения.

Он подтвердил. Я допил свою рюмку.

– Почему? – спросил я.

Он покачал головой.

– Вы не говорите мне правды, вы не ответили правдиво ни на один вопрос! – разгневанно заявил я и тут же удивился своему гневу. Я сам не понимал, почему внезапно занервничал и разгорячился.

Он пристально взглянул на меня, поднялся с кресла и подошел ко мне. Я хотел встать, но он зажал ладонью мне рот, и его пальцы впились в мою челюсть. Он буквально сдавил мою челюсть, и я попытался высвободиться. Рюмка выскочила у меня из руки и разбилась о низкий столик.

Мариус Горизия вытолкнул меня из кресла, и я упал на ковер. Я хотел подняться, но не смог. Он что–то подсыпал в мою рюмку. Я посмотрел на осколки рюмки на столе, который куда–то уплывал.

– Сволочь… – Это все, что мне удалось выговорить.

Он мило и нежно улыбнулся. Он стоял надо мной на четвереньках. Я чувствовал запах его лосьона.

– Расслабьтесь, – проворковал он. – Я ваш друг. Вы находитесь в преддверии рая.

Он сложил мои руки и согнул колени, после чего медленно перевернул меня на бок. Он на секунду поднялся, затем завернул меня в теплый шелковый халат, по крайней мере, по моим ощущениям это был халат.

– Не сопротивляйтесь, вы снова становитесь эмбрионом, – мягко прошептал Мариус Горизия в мое ухо. – Вы снова в утробе матери. Здесь тепло. Здесь влажно. Вы еще не родились. Вы еще совершенно невинны, ни за что не отвечаете. Я ваш друг. Вы можете просить у меня все, что угодно. Вы можете все мне рассказать. Я ваша мамочка.

Я еще понимал, что он говорит неправду, но мое сознание ослабевало и становилось податливым и вялым. Я знал, что мне нужно мысленно за что–либо зацепиться. Мне это не удавалось. Мне было хорошо, очень хорошо. Тепло. Я был невинен.

Вот!

Вот за что я мог зацепиться, господи!

Невинный. Надо же. Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Шум. Пот. Транспаранты. Прожекторы. В Форана летит гнилой помидор. Его рожа испачкана. Он выругался, но я не расслышал слов из–за шума и гвалта. Его лицо неприятно, это не из–за помидора, а из–за выражения. Выражения ненависти. Крики. Мостовая. Удар. Кровь. Огонь. Ранен. Кровь. Кровь. Умер. Отходите к зданию префектуры, черт побери!

Я отошел и вошел в здание префектуры. Здесь темно и тихо, долго, долго, долго…

– …ничего из него не вытрясешь, он за что–то цепляется, – сказал Мариус Горизия.

Я понял, что он сказал, несмотря на то что он говорил по–американски. Я немного учил английский на вечерних курсах. Конечно, я все забыл, но если к вам забираются в мозги, то оттуда всплывают разные вещи, как в пруду. Мариус Горизия с кем–то разговаривал. Но я улавливал только обрывки фраз. Я возвращался в реальность. В явь.

На поверхность пруда. Теперь можно распроститься со знанием иностранных языков. Челюсть моя онемела, во рту пересохло. Я лежал на полу, весь в поту, завернутый в шелковый халат. Пот стекал со лба в мои глаза, тек по щекам, попадал в рот. Я закрыл рот. Я услышал чей–то голос. Мои глаза были закрыты, но я почувствовал, что кто–то склонился надо мной и приставил к моему сердцу стетоскоп. Я приоткрыл веки. Какой–то тип поднялся на ноги. Это был молодой парень в твидовом костюме, в очках в прямоугольной черной оправе, с кожаным чемоданчиком. Он отошел и смотрел на меня с высоты своего роста, затем повернулся к Горизия, кажущемуся подавленным и усталым. Через некоторое время он вышел. Горизия вновь наклонился надо мной и протянул мне рюмку.

– Здесь нет наркотика, – сказал он, и я поверил ему, потому что он говорил тоном побежденного человека.

Я выпил. Я обжег горло и согрел внутренности.

Я прикрыл глаза. Горизия стал рассказывать мне, как он испугался, когда увидел мои конвульсии во время сна. Обычно люди расслаблялись, выпивая коктейль Мариуса, который я отведал без четверти двенадцать. Затем я погрузился в глубокий сон. Тогда Мариус вызвал своего личного врача. Очень любезно с его стороны.

– Вы решительно отказываетесь сказать мне, где находится Мемфис Шарль?

– Да, – выдавил я.

– Поймите, Тарпон, – сказал Мариус – Я хочу только справедливости. Я хочу найти убийцу девушки. Сначала я подумал о вас и о старике Хеймане, потому что вы оба были на месте преступления. Но я исключил Хеймана, потому что в момент убийства он находился в комиссариате. Что касается вас, то я увидел вас и понял, что вы не способны на такое.

– Но однажды я уже убил человека, – вымолвил я. – И я убил Патрика Форда.

– Я знаю, – тихо сказал Мариус, – но при других обстоятельствах. Я навел соответствующие справки. Я долго смотрел на вас и понял, что вы не убивали девушку.

– Вы поняли? – с раздражением воскликнул я. – Это так просто? Вы смотрите на человека, и вам становится понятно, что у него на сердце?

– Я сказал не совсем это.

Да, он действительно сказал не совсем это. Я вздохнул. Мне удалось сесть. Все тело ломило. Я взял рюмку.

– Хотите кофе? – спросил Мариус.

Я кивнул. Он снял телефонную трубку и попросил принести кофе. Я взглянул на него. Его щеки покрылись щетиной.

– Господи! – воскликнул я. – Который час?

Я повернулся к окну и увидел, что за шторами было светло, несмотря на то что в комнате горела люстра. Я хотел встать на ноги, но упал на ковер.

– Соберитесь с силами, – сказал Мариус, повесив трубку. – Ваше сердце еще не в состоянии переносить нагрузки. Это – следствие наркотика. Прошу извинить меня.

– Господи, который час? – повторил я. – Где мои часы, черт побери?

– Полдень.

Я был потрясен.

– Да, – сказал Мариус – Наркотик обладает продолжительным действием. Вот почему я вам сказал, что был очень встревожен и вызвал врача.

Двенадцать часов небытия! С судорогами! Неудивительно, что все тело ломит. А мне казалось, что прошло каких–нибудь четверть часа…

– Мне нужно позвонить, – вымолвил я.

Я должен был позвонить Мемфис Шарль, но я не мог сделать это отсюда. Я решил позвонить Станиславскому, чтобы сказать ему, что отменяю тот звонок, о котором его просил. Я надеялся, что не опоздал.

– Прошу вас сообщить мне номер, – услужливо сказал мне Мариус.

Я посмотрел на него. Мышцы моего лица расслабились.

– Не стоит, – сказал я.

Мне удалось встать на колени под неодобрительным взглядом Мариуса. В этот момент принесли кофе. Карузо поставил поднос на низкий столик. Я с удовольствием выпил. Карузо удалился. Я выпил три чашки подряд и почувствовал прилив энергии. Я ухватился за кресло и встал на ноги.

– Я пойду, – сказал я.

– Но вы не сообщили мне, где находится Мемфис Шарль.

– Я вам этого не скажу.

– Я хочу только посмотреть на нее, уверяю вас, Тарпон. Я хочу знать, может она быть убийцей или нет.

– Вы видели много убийц в своей жизни? – спросил я с иронией.

Мариус кивнул с серьезным видом.

– Да, конечно, – сказал он.

Моя ирония улетучилась.

– Какой бизнес вы представляете? Вы представляете мафию?

– Мафия, организованная преступность – все это чушь собачья, – ответил Мариус – Но я видел много убийц. Я умею их распознавать.

– Гризельда Запата шантажировала вас? – спросил я под влиянием проснувшейся интуиции.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Вы с ума сошли! – воскликнул он. – Моя бедная девочка!

И он заплакал.

В этот момент я понял, что дело было вовсе не в аллергии, как мне показалось накануне. Он плакал точно так же, как тогда в «мерседесе», при нашей первой встрече. Слезы текли из его глаз по лицу, а с лица капали на ковер. Как это он сказал минуту или несколько часов назад? Он изнурен, издерган. Да.

Он сел в кресло и высморкался в свой шелковый носовой платок.

– Я… б–больше не могу г–говорить, – сказал он довольно спокойным тоном.

Он плакал, и мне было омерзительно. Мариус Горизия был, по–видимому, законченным негодяем. Но мне стало жаль его. Думаю, что во мне заговорили крестьянские чувства. Чувство семьи, траур, мне было это понятно. Я запутался в своих ощущениях.

– Луиза Сержан, – спросил я, – была вашей дочерью?

Он кивнул, брызнув слезами во все стороны, затем быстро встал и подошел к комоду. Он резко выдвинул ящик, взял, черную картонную коробку, украшенную по бокам белыми эмблемами масонского типа, вынул из коробки разноцветный деревянный кубик, затем нажал пальцем на поверхность куба – и тот раскрылся. На ковер посыпались ажурные разноцветные палочки. Мариус нагнулся, собрал их и снова сел в кресло напротив меня. На боковой поверхности черной коробки я прочел надпись: «Головоломка, доводящая до безумия». Я думаю, это успокаивало его.

– В то время я был капитаном американских вооруженных сил, – сообщил он. – Господи, когда я думаю, что мадам Сержан была обыкновенной шлюхой!..

Он выкрикнул эту фразу. Я думаю, это тоже успокаивало его нервы. Говоря, он перебирал пальцами свои палочки, почти не глядя на них.

– А господин Сержан в конце концов повесился, не так ли? – спросил он небрежным тоном. – Его дочь была не от него, сын, впрочем, тоже. Люди смеялись над ним. Несчастный французский крестьянин.

– Жерар тоже ваш сын? – спросил я.

– Жерар? – Он посмотрел с недоумением. – А, брат. Нет, нет. Меня в это время там уже не было, я уехал. Я узнал об этом позднее. В Америке я был занят очень важными делами. Мне некогда было воспитывать дочь. У меня есть извинение.

Я кивнул. Что еще мне оставалось? Он продолжал:

– Я смог выбраться только в этом году. Наверное, мне не следовало этого делать. Это может повредить моим делам в Соединенных Штатах. Я имею в виду мое отсутствие. Но я приехал, потому что узнал о том, что моя девочка попала в… скверное положение.

Он посмотрел на меня.

– Да, в скверное, – подтвердил я. – У нее были неприятности.

– Эти фильмы… – сказал он. – И друзья. Развратные. Эдди Альфонсио и другие того же типа. Итак, я приехал. Она не знала, что я ее отец, вы понимаете? Прежде чем встретиться с ней, я установил наблюдение. Ее как раз и убили в тот вечер, когда я установил наблюдение.

Ему надоела головоломка, и он бросил кубик в угол комнаты. Куб снова рассыпался на двадцать щепок. Мариус развел руками.

– Убили, – повторил он.

Он снова заплакал, как фонтан. Губы его шевелились, но он больше не изрек ни слова. Он уже не вызывал во мне жалости. Я плеснул коньяк на дно моей кофейной чашки и выпил его.

– И теперь вы охотитесь за убийцей, – сказал я. – Чтобы уничтожить его.

Он кивнул, вытирая лицо носовым платком.

– И вы думаете, что убийцей может быть Мемфис Шарль, – добавил я.

– А вы так не думаете, Тарпон?

– Нет.

– И вы можете это доказать?

Я пожал плечами.

– Это из–за имитации изнасилования, – объяснил он. – Как если бы женщина хотела сделать вид, что преступление совершено мужчиной. Вы понимаете? Вы знаете?

– Я знаю, – сказал я. – А вы? Откуда вы это знаете?

– Ах, Тарпон, – сказал он, – я уже вам говорил, что я очень влиятельный человек. Если мне нужна информация, я получаю ее.

Говоря это, он немного приосанился, но в общем вид у него был подавленный. В конечном счете это был забавный допрос, но вел его я. И информацию получал тоже я. Я поднялся. Теперь я уже мог передвигаться без посторонней помощи.

– Мне действительно нужно идти, – сказал я.

– Нет, – прошептал он. – Мне нужна Мемфис Шарль, немедленно. Чем больше вы упорствуете, тем больше я ощущаю в этом необходимость. Вы понимаете?

– Я понимаю, – сказал я. – Тем не менее, я говорю «нет». И я ухожу.

– Луиджи! – позвал старый Мариус.

Дверь тут же открылась, и на пороге появился вышеупомянутый Карузо. Старик что–то сказал ему по–американски. Карузо посмотрел на меня с искрой удовлетворения во взгляде. Он пошел на меня.

– Давайте не будем драться здесь, – сказал я. – Я имею в виду «Хилтон». Вас за это упрячут, старина.

Карузо наступал на меня, а я отходил к окну. Быстрым движением он вынул из бокового кармана какой–то предмет из своей металлоколлекции. Это был «кольт». Он делает большие дыры. Пистотлет был даже без глушителя. Мне было страшно. Очень страшно. В этот момент зазвонил телефон. Карузо застыл на месте. Он щурил глаза, как сова на солнце. Только я не знаю, есть ли у сов веки.

Мариус снял трубку. Он слушал, наморщив лоб. Потом посмотрел на меня с озабоченным видом.

– Хорошо. Спасибо, – и повесил трубку.

– Все о'кей, Луиджи, – сказал Мариус. Карузо кивнул ему и с разочарованным видом вышел из комнаты, сунув «кольт» в карман своих брюк.

Мариус равнодушно взглянул на меня.

– Я знаю, где находится Мемфис Шарль, – сказал он.

Я ничего не ответил, потому что не верил ему. Я думал, что он покупает меня, чтобы я раскололся.

– Она арестована, – сказал Мариус – Мне только что позвонил один э–э… функционер. Они обнаружили ее машину на стоянке и устроили засаду, вы понимаете?

– Мышеловку, – рассеянно прошептал я.

– Вот именно. Итак, когда девушка подошла к машине, ее арестовали. Сейчас она в тюрьме. Вы можете идти, Тарпон.

Я пошел к выходу, думая о том, что мне придется теперь разгребать все это, но больше всего меня беспокоило сейчас другое. Подойдя к двери, я повернул голову и сказал:

– Если она в тюрьме, то вы не сможете заглянуть ей в глаза. Должно свершиться правосудие.

Он молча улыбался мне в ответ.

– Если это она убила мою дочь, то я уничтожу ее, – сказал Мариус – Где бы она ни находилась. Даже в тюрьме.

– Хорошо, – сказал я. – До свидания, Горизия.

– Прощайте, Тарпон.

Я вышел в холл. Карузо и шофер «мерседеса» сидели за маленьким столиком и играли в китайские шашки. Они вернули мне мои часы, ключи и ручку. После этого я вышел.

К ветровому стеклу «аронды» были приклеены два протокола о штрафе. Я их разорвал и выбросил в канаву. Мне некуда было спешить. Я сел в машину. Я чувствовал себя усталым и голодным. Я подумал, что мне лучше всего вернуться домой и ждать полицейских, которые рано или поздно придут за мной.

* * *

Когда я припарковал машину на улице Сен–Мартен, было пятнадцать минут второго. Я зашел в бакалейную лавку и купил банку мясного рагу с бобами и бутылку «Амстеля».

Поднимаясь по лестнице, я столкнулся с помятым человечком в коричневом костюме–тройке с перхотью на плечах и лысой голове.

– Вы месье Тарпон? Эжен–Луи–Мари? – спросил он меня с суетливым видом.

– Да.

– Вот повестка.

Он неловко открыл портфель и протянул мне лист бумаги. Я расписался в получении.

– Всего хорошего! – бросил он, исчезая.

Я должен был предстать перед следователем Деруссо завтра, в пятницу, в пятнадцать часов.

Я сложил бумагу настолько аккуратно, насколько мне позволяли мои руки, занятые консервной банкой и пивом, и сунул ее в карман. Я поднялся по лестнице и вошел к себе.

В квартире царил беспорядок, но не такой, какой оставляют после себя грабители. Такой беспорядок остается обычно после обыска без ордера. Очевидно, квартиру обыскали полицейские после моего похищения.

Я прошел на кухню, чтобы выложить на стол покупки, разделся и стал мыться над раковиной. В этот момент зазвонил телефон.

– Я звоню вам уже в шестой раз, – сообщил мне Хейман. – Я уже собирался звонить в полицию, чтобы отправить их в «Хилтон». Где вы были? Почему вы не позвонили мне?

Я кратко объяснил. Моя рука была в мыле, и трубка тоже стала мыльной.

– Горизия? – повторил Хейман. – Не знаю. Я вообще плохо знаю сегодняшний воровской мир. Я рядом с отелем. Вы в курсе?

– С каким отелем? В курсе чего?

– Не прикидывайтесь дурачком, Тарпон. Я говорю об отеле, в котором вы остановились с Мемфис Шарль. Под именем Малои. Есть новости. Неприятные. Печальные.

– Опечальте меня.

– Под ее матрацем нашли пачку гнусных снимков, – сказал Хейман. – На всех снимках изображена Гризельда с разными партнерами. Имена партнеров обозначены, но я не смог их узнать. Во всяком случае, это великолепный материал для шантажа. Но это еще не самое печальное.

– Опечальте меня еще больше.

– Вы помните о рукоятке ножа? Об окровавленной рукоятке? Альфонсио тоже был убит ножом.

– Да, – вздохнул я. – И нож сломался. Рукоятки не было.

– Мне кажется, ее нашли.

– Да.

Мы помолчали с полминуты. Было слышно наше дыхание.

– А малышка вам нравилась? – наконец спросил Хейман.

– Да, нравилась, – ответил я.

Едва я успел закончить разговор и вернуться к раковине, как телефон снова зазвонил. На этот раз на проводе был Жерар Сержан. Он хотел узнать, есть ли новости, что я делаю и что уже сделал. Я ему сказал, как обстоят дела. Я ни словом не упомянул ему о плачущем человеке, Мариусе Горизия, потому что не хотел расстраивать его рассказом о прошлом матери. Я рассказал ему почти все, включая мои перемещения с Мемфис Шарль. Рано или поздно он все равно узнал бы об этом.

Он воспринял все гораздо легче, чем я предполагал.

– Вы делали все, как лучше, – сказал он.

– Да.

– А что вы думаете делать дальше, Тарпон?

Я как раз задавал этот вопрос себе.

– Я не думаю, что девушка виновата, – сказал Жерар Сержан.

– Почему?

– Эти снимки… под матрацем, вы говорите? Это такой несерьезный тайник, особенно в отеле.

– Да, – согласился я.

Господи, как он меня раздражал!

– Вы продолжаете вести расследование? – спросил он.

– Да.

– Кроме того, девушка… – замялся он. – Видите ли, не женское это дело – убивать людей.

Еще один, считающий, что женщина – это нечто хрупкое, нежное и чистое. И все равно он раздражал меня.

Мы обменялись еще несколькими фразами, после чего я вернулся к раковине.

На этот раз мне удалось закончить процедуру, которую я начал. Я помылся и побрился, надел старые вельветовые брюки в крупный рубчик, клетчатую сорочку и черные нейлоновые носки. Я сунул ноги в тапочки, открыл банку рагу и выложил содержимое в кастрюлю, чтобы разогреть. Ел прямо из кастрюли и пил из горлышка. Во время еды я думал.

Я закончил есть без десяти три. Сегодня четверг. Вся эта история началась в понедельник вечером, и мне казалось, что за эти два с половиной дня я состарился на десять лет. Я подошел к телефону и снял трубку.

Лысенко только что приехал, и меня соединили с ним почти без всякого выпендрежа.

– Сегодня в четыре часа вы должны оставить деньги в обмен на гнусный снимок, вернее, негатив на вокзале Монпарнас? – спросил я.

– Я уже вам сказал, что не намерен…

– Да, – перебил я. – Я знаю. Если вас не затруднит, не могли бы вы приехать туда с чемоданчиком, набитым старыми газетами или чем–нибудь в этом роде?

Он задумался на секунду.

– Вы хотите устроить засаду?

– Да.

Он проворчал:

– Этот кретин и нам тоже устраивает ловушку на свой лад. Надо быть умственно неполноценным, чтобы требовать деньги таким образом Автоматическая камера хранения на Монпарнасе? Это силок для птиц, по его мнению.

– Да, – согласился я. – Я думаю, он собирается напасть на вас по пути.

– Что?

Он кричал. Но я думаю, он кричал скорее от возбуждения, чем от страха.

– Он назначает вам определенное время на Монпарнасе, в шестнадцать часов, – спокойно объяснил я. – Он хочет выследить вас и отнять деньги на пути следования. Это очевидно.

Лысенко на некоторое время утратил дар речи, затем сказал:

– Черт возьми, вам надо было быть сценаристом!

Я принял комплимент.

– Вы согласны исполнить то, что я вам предлагаю? – спросил я.

– Конечно! – крикнул Лысенко с энтузиазмом. – Вы будете эскортировать меня? Вы спрячетесь где–нибудь возле офиса, затем последуете за мной, а когда он попытается взять у меня чемоданчик, вы схватите его, да? Вы согласны? Я буду все это снимать! Какой великолепный фильм я сделаю! Вы думаете, что шантажист и убийца Гризельды – это одно и то же лицо?

Я сказал, что не знаю. Это не охладило его пыла.

– Мы это уладим, – пообещал он неопределенно. – В котором часу вы будете здесь, Тарпон?

– Если учесть интенсивность уличного движения, не раньше четырех. Я не буду заходить в офис. Когда вы выйдете, я буду уже в укрытии.

Он радовался как сумасшедший. Он охотно стал мне объяснять, как он будет одет, какой марки у него будет машина и какого цвета. Прежде чем повесить трубку, он попросил меня поторопиться.

Опустив трубку на рычаг, я подумал о том, что нужно позвонить Кокле. Но не позвонил.

Я кружил по квартире, пытаясь вспомнить, что сделал со своим славным «браунингом» тридцать восьмого калибра, куда я мог его засунуть позавчера, до похищения пропалестинскими молодчиками. Наконец я нашел оружие в ящике письменного стола, предварительно обшарив самые невероятные места. Разрешение на хранение оружия лежало сверху, прожженное сигаретой – это был след, оставленный силами порядка. Я проверил, заряжено ли оружие. Я не собирался стрелять из него на улице. Я даже по–настоящему не думал, что кто–нибудь на самом деле нападет на Лысенко. Но лучше быть ко всему готовым – поэтому я предпочел, чтобы пистолет был заряжен. В этом случае я смогу угрожать им с большей уверенностью.

Я сунул бельгийский «браунинг» в боковой карман вельветовой куртки, хорошо гармонирующей с брюками. Натянул куртку, надел ботинки и пошел к выходу. Часы показывали ровно четверть четвертого. В этот момент на мою руку упала капля крови.

Сначала я подумал, что это вода. Дом был старый, подпадающий под закон сорок седьмого года о снижении квартплаты, и домовладелец практически не занимался им. Так что в этом грязном бараке все прогнило: трубы, краны, стены. Поэтому я и подумал, что это протечка, что–нибудь неисправно у Станиславского. Но когда я рассмотрел внимательно каплю, то увидел, что она розового цвета. Я поднял глаза к потолку и увидел на нем небольшое темное пятно.

Я вышел из квартиры и поднялся наверх. Я звонил и стучал в дверь, но Станиславский не отзывался. Именно в этот момент я понял, что темное пятно на потолке было кровью портного. Тогда я изо всех сил ударил ботинком по замку. Посыпалась штукатурка, и дверь поддалась. Я вошел.

Здесь была настоящая битва. Храбрый портняжка мужественно сопротивлялся. Мебель была перевернута. Швейная машинка разбита. Обои на стене в комнате содраны. Стеллажи вдоль стен сломаны, книги валялись на полу и на кровати. Станиславский, видимо, вцепился в стеллажи, когда его убивали, и поэтому все рухнуло на пол.

Он лежал между кроватью и перегородкой, мой храбрый портняжка. Его тело было покрыто обрывками обоев и книгами. В спине зияло десять или пятнадцать ножевых ран. Как решето. Из него вытекла вся кровь. Я нерешительно потрогал его за плечо. Мне не хотелось верить в то, что Станиславский мертв. Я отказывался понимать, почему его убили.

Кровь уже запеклась. На мою руку упала, так сказать, последняя капля, просочившаяся сквозь пропитанный кровью потолок. Смерть наступила приблизительно час назад. Или еще раньше. Тело было холодным. Станиславский лежал на книге, до корочки промокшей от уже высохшей крови. Я вынул из–под него книгу и взял несколько страниц, которые он сжимал в своем кулаке. Высохшая кровь не похожа на кровь. Книга и вырванные страницы казались пропитанными кофе. Они были коричневого цвета и липкими. Это было отвратительно.

Орудия преступления нигде не было видно. Я буквально пробежал по обеим комнатам в поисках неизвестно чего, думаю, улик. Мои руки сильно дрожали, а зубы начали стучать. В ушах гудело, в глазах стоял туман. Я тихо ругался, стуча по перевернутой мебели.

Я положил пропитанную кровью книгу на телефонный столик. Это была «Массовая психология фашизма». Я нервно рассмеялся, вышел из квартиры портного и спустился по лестнице. Дойдя до второго этажа, я заметил, что по–прежнему держу в руке вырванные страницы, и сунул их в карман. Я продолжал спускаться, а мои зубы – стучать. Станиславский и его чай… Его манера называть меня господином. Станиславский, милый портной… Ах, господи!

На последних ступеньках я столкнулся с пьяницей–консьержкой.

– Ну и вид у вас, – заметила она.

– Месье Станиславский лежит мертвый в своей комнате, – сообщил я.

Она широко открыла рот. Не дожидаясь ее последующей реакции, я вышел из здания и повернул в сторону улицы Сен–Мартен.

Я сел за руль «аронды» Хеймана, тронулся с места и сразу набрал большую скорость. Я ехал по Сен–Лазар. В голове у меня гудело.

Не доехав до вокзала, я попал в пробку. Я сунул руку в карман и вынул вырванные из книги листки, в которые судорожно вцепился умирающий Станиславский.

Сквозь пятна крови можно было различить отрывок бредового текста: «…иудеизация жизни наших душ и меркантильная эксплуатация наших сексуальных инстинктов рано или п… (залито пятном) погубят наше потомство. Грех против крови и расы является…» – читал я.

По–видимому, это была цитата из Адольфа Гитлера. Я медленно продвигался в заторе машин, проехал мимо вокзала и пять минут спустя остановился у подземного перехода на повороте на маленькую улицу, где находился офис Лысенко. Отсюда мне хорошо был виден вход в офис. Было без трех минут четыре. Я снова заглянул в листы, которые держал в руке.

«Будем подразумевать под «пороком родителей“ их пагубную привычку смешивать свою кровь с кровью другой расы и особенно с еврейской кровью, смешивая таким образом «чистую кровь с иудейской и подвергая ее заразе мировой иудейской чумы“. Отметим, что социалистический антисемитизм является иррациональной сферой сифилитичной фобии. Согласно… всеми средствами за чистотой арийской крови».

Мне понадобилась минута, чтобы все осмыслить. В этот момент я уже знал, кто шантажировал Лысенко, кто поджидал его сегодня, сидя где–то в машине или бистро, напротив его офиса. И понял, что этот человек караулил Лысенко совсем не для того, чтобы взять у него чемоданчик. Я увидел Лысенко, выходящего из здания. В тот же момент Жерар Сержан выскочил из бистро.

В ту же секунду я, как безумный, вылетел из «аронды» на шоссе, пытаясь на ходу вынуть из кармана свой «браунинг»… Мушка прицела зацепилась за дыру в подкладке. Я дернул изо всех сил и вырвал подкладку вместе с оружием. Жерар Сержан тоже побежал. Он уже пересекал улицу. Лысенко, стоя на тротуаре, повернулся в мою сторону. Он видел, что я кричал, но ничего не понимал. В этот момент на него выскочил Жерар Сержан. Я застыл на месте, расставив ноги и вытянув руку с пистолетом на уровне глаз, как меня учили, и спустил курок. Выстрел оглушил меня. Жерар Сержан упал на четвереньки, под ноги Лысенко. Я не знал, куда я в него попал. Я увидел, что он пытается встать на ноги и вынимает из куртки нож. Лысенко бросил в его голову портфель и со всех ног побежал к офису.

«Все кончено», – подумал я, мелкой рысью подбегая к раненому. Он уже встал на ноги и повернулся ко мне. Вся правая сторона его лица была залита кровью. Меня уже тошнило от крови.

– Свинья, пьяница, сукин сын, – сказал Жерар Сержан, идя мне навстречу.

Я нацелил пистолет в его сердце.

– Брось нож, старик, – сказал я.

Он кинулся на меня, и я спустил курок, крича от отвращения. «Браунинг» заело. Позднее я обнаружил, что первая гильза не вышла. Из–за ржавчины. Жерар Сержан снова бросился на меня. Он упал на спину, а я – на колени. Он ухмылялся. Я увидел рукоятку ножа, торчащую между моими ребрами, и почувствовал внутри своего тела холод стали.

– Грязный жид, – сказал мне Жерар Сержан, и это было нелепо, так как я по национальности француз.

После этого мы оба потеряли сознание. Через некоторое время приехала полицейская машина «скорой помощи» и подобрала нас.

– Это больной человек, – сказал я Хейману.

Мой друг журналист сидел у меня в изголовье, на железном стуле с облупившейся кремовой краской, и запах его плаща смешивался с запахом больницы. Он кивнул и достал «Житан».

– Здесь нельзя курить, – заметил я.

– Плевать я хотел.

Хейман закурил сигарету. Он с наслаждением сделал сразу несколько глубоких затяжек, обслюнявив фильтр.

– Сумасшествие не является извинением, – сказал он.

Я вздохнул.

– Вы должны понять. Имейте воображение. Представьте себе его детство. Он на три года младше своей сестры. А его мать… Как сказал мне тогда Мариус Горизия, эта мадам Сержан – обыкновенная шлюха. Представьте себе. Они живут в небольшой деревне. Мать – деревенская шлюха. К ней ходят разные типы. Торговые представители, помощники мэра, солдаты, скотоводы. Отец повесился после нескольких лет беспробудного пьянства…

– Деревенские радости, – усмехнулся Хейман. – Я знаю. Я много лет проработал в газете и вел «Хронику происшествий». Наследственный алкоголизм, разрушающий семью. Но Сержан не произвел на меня такого впечатления.

Я осторожно пожал плечами, так как мне нельзя было шевелиться. Меня зашили всего сорок часов назад. Лезвие каким–то чудом не задело жизненно важных органов, но тем не менее проникло на целых пятнадцать сантиметров в мое тело. Слава богу, что ранение не было сквозным. Врач «скорой помощи» сказал мне, что я был «хорош».

– Жерар Сержан, – сказал я, – наелся в жизни дерьма. Отец – пьяница, мать – шлюха. Отец – самоубийца. Когда Жерар повзрослел, его сестра пустилась во все тяжкие. Мы должны были это понять еще тогда, когда он настаивал на ее чистоте, на абсолютной чистоте. Господи, почему мы ничего не поняли? Представьте себе брата и сестру, которые живут в одной комнате. Луиза возвращается на рассвете, Жерар выслеживает ее, подглядывая сквозь прищуренные ресницы за тем, как она раздевается. От нее пахнет мужчиной…

– Оставьте литературщину, – вставил Хейман.

– …а он не может ею овладеть, – продолжал я, как в бреду. – Кто угодно владеет ею, кроме него. Точно так же, как кто угодно мог овладеть его матерью, кроме него. Так продолжается несколько лет. Луиза уезжает с красивыми господами из города. Она снимается в омерзительных фильмах. Жерар время от времени навещает ее. Он знает, что она живет в распутстве. Она спит с евреями и иностранцами, то есть для Сержана – с людьми другой расы. Мы не знаем точно, когда Сержан стал развивать теорию о евреях и иностранцах. Мы можем только предполагать.

– Случаев у него было больше чем достаточно, – проворчал Хейман. – Их у любого человека предостаточно.

– Что касается перехода к действию, – вздохнул я, – я не располагаю подробностями. У меня не было времени заняться этим. Я напичкан лекарствами. Меня постоянно клонит в сон.

Хейман начал щелкать пальцами. Щелчки отдавались в моем мозгу. Мне было муторно.

– В понедельник вечером, – сказал журналист, – Жерар пришел к сестре. Он приехал на поезде за час до убийства. Это установлено. В течение десяти лет он мечтал овладеть Луизой. В тот вечер он решился. Неизвестно почему. Вероятно, это застряло у него в сознании. Во всяком случае, на этот раз он решился. Она стала сопротивляться. Ему не удалось полностью овладеть ею, так как его охватила немощность. Он убил ее. Все очень просто.

– Просто, – повторил я.

– Он взял нож Мемфис Шарль. Когда приступ прошел, он решил замести следы и позвонил в полицию. Изменив голос, сообщил, что две девушки дерутся на вилле.

Хейман сделал новую затяжку. В палате появился санитар, толкая перед собой столик с едой. Хотя мои кишки не были порезаны, я имел право только на рис, так как кишечник находился в состоянии послеоперационного шока.

– Сержан бродил по городу до утра, – продолжал Хейман. – Утром он снял комнату в отеле, сделав вид, что только что приехал в Париж с первым поездом. Затем, появился у своей сестры. Он притворился, что только сейчас, здесь, узнал об убийстве. Полицейские отвезли его в морг для опознания трупа. Там я перехватил его, чтобы передать вам. Я не знаю, почему он согласился. Быть может, он начитался детективных романов, либо ему понравилось играть с огнем.

– Со смертью, – поправил я. – И с наказанием.

– Перестаньте повсюду видеть влияние Фрейда, – усмехнулся Хейман. – Не стоит становиться мономаном, даже если вы увидели свет в одной книге по психоанализу.

– Пора, дамы–господа, – объявила в третий раз дежурная.

– Можно также предположить, что Жерар Сержан хотел быть в курсе ведения следствия, – сказал Хейман. – В общем, трудно сказать.

Дежурная подошла к нам. Хейман прикуривал потухшую сигарету.

– В злом деле всегда есть темные пятна, – с умным видом заявил Хейман между двумя затяжками.

– Пора уходить, месье, – сказала дежурная.

– Вы ведь видите, что я разговариваю!

– Послушайте, месье, уходите!

– Мне непонятен мотив других убийств, – сказал мне Хейман. – Или он действительно потерял управление…

– Уходите, месье! – с оттенком отчаяния произнесла дежурная.

Она покраснела от возмущения. Она была ужасно некрасива. Хейман встал. Достав из кармана своего плаща книгу в золотом переплете, он бросил ее на столик у моего изголовья. Это были «Три трактата по теории сексуальности».

– Несмотря на название, здесь не хватает изюминки, – заявил журналист. – Очень эффективное убаюкивающее средство. Я еще вернусь сегодня после ужина, и вы объясните мне с психоаналитической точки зрения мотивы других убийств.

После этого он ушел, ухмыляясь.

Выдержка из еженедельника «Детектив», из статьи под заголовком «Убийца–маньяк хотел покарать всех тех, кто добился благосклонности его сестры»:

«Вид крови на полуобнаженном теле, корчившемся в предсмертных судорогах, нарушил нормальное функционирование мозга убийцы, одержимого навязчивой идеей. Ему показалось, что он должен убивать дальше, убивать до тех пор, пока его не возьмут, либо до тех пор, пока будет, кого убивать. Ученым–психологам хорошо известен это комплекс вины. Отныне Жерар Сержан считает себя носителем смерти. Жалкий архангел, потрясающий своим ножом, как стальным членом, с исступлением налагает на других то наказание, которое ему хотелось бы, чтобы наложили на него. Стереть соитие.

Больной мозг убийцы почти автоматически обращается к тем, кто навязал соитие его сестре, которое он пытается теперь всеми силами смыть кровью.

Прежде всего он обрушивает свое возмездие на Эдди Альфонсио, распущенного красавчика, поработившего актрису, сделавшего ее своей вещью во время разнузданных оргий, которые он устраивал в фешенебельных кварталах для пестрого общества. Здесь собирались артисты с изношенными нервами, сутенеры, юнцы, режиссеры, охотящиеся за свежей плотью, и прочие представители «сладкой жизни», ищущие наслаждение в дыму марихуаны и алкогольных парах.

Кроме того, благодаря небрежности своей сестры Жерар знал, что у красавчика Эдди он найдет всевозможные компрометирующие снимки, которые сейчас находятся в руках комиссара Кокле и которые могли бы подорвать репутацию многих людей. Убийца принимает решение: его следующей жертвой будет Эдди Альфонсио.

В среду утром, 18 апреля, Сержан проникает к Эдди Альфонсио и убивает его. Одним ударом ножа. Нож ломается от спазм агонии. С шокирующим бесчувствием убийца спокойно обыскивает квартиру жертвы, безжизненно лежащей на ковре. Он находит то, что ищет, и только после этого уходит, унося в кармане окровавленную рукоятку своего оружия и снимки красавчика Эдди.

* * *

Безумный план мести

Еще до того как убийца узнал о существовании скандальных снимков, в его больной голове созревает безумный план мести. Не прошло и часа после смерти красавчика Эдди, как в четыре конца Парижа отправляются пневматические письма, адресованные ряду представителей той сомнительной среды, в которой расточала свои ласки Гризельда. В каждом конверте был снимок и послание одержимого с требованием уплатить миллион старых франков на следующий день, в разные часы дня и вечера. Всех получателей объединяет: все они в разное время были близки с актрисой, жаждущей наслаждений, и снимки зафиксировали момент доказательства благосклонности молодой женщины. Эта головокружительная череда смелых и откровенных сексуальных поз порождает пароксизм – порок, доведенный до крайности. В настоящее время эти фотографии находятся в руках полиции, которая тщательно оберегает общественность от проявления нездорового любопытства.

В соответствии с признанием, сделанным комиссару Кокле и офицеру полиции Коччиоли, преступник не собирался ограничиться шантажом своих жертв. Он жаждал крови. Только в смерти и изуверских ритуальных увечьях он видел искупление этих людей с внешностью добропорядочных отцов семейств, которые превратили чувственную Гризельду в предмет своего невообразимого распутства. Одержимый приговорил таким образом шесть человек. Каждого из них в свой черед ожидала рафинированная смерть.

…И только по чистой случайности на пути Сержана возникла неожиданная жертва – жертва, которая предопределила его участь.

* * *

Более двадцати ножевых ран

Эта жертва – Тадде Станиславский, портной шестидесяти пяти лет, живущий над частным детективом Эженом Тарпоном. Скромный труженик с удовольствием оказывает услуги своим соседям. Он обещал бывшему жандарму позвонить Шарлотт Шульц, она же Мемфис Шарль, скрывающейся в маленьком отеле, чтобы посоветовать ей явиться в полицию.

Именно тогда и настиг его перст судьбы. По одной из тех случайностей, которыми изобилует жизнь. В тот момент, когда портной собрался позвонить по телефону, раздался звонок в дверь. Это был Сержан. С наглым цинизмом убийца пришел сначала к Тарпону, чтобы узнать у того, как идет следствие, но детектива не оказалось дома.

Портной по своему характеру простодушен и доверчив. Он знает Сержана, которого уже видел в обществе Тарпона, и ему не приходит в голову, что этот упитанный белокурый юноша с голубыми глазками может быть изувером–убийцей своей собственной сестры и что он замышляет новые убийства.

Он впускает молодого человека к себе и даже, как потом покажет следствие, предлагает ему чашку чая. Не думая о тонкостях уголовного расследования, он звонит Шарлотт Шульц, в то время как Сержан находится в соседней комнате и подслушивает разговор.

В болезненном мозгу убийцы зарождается демонический план, и он требует у портного номер телефона девушки. Отказывается ли портной дать ему номер или соглашается? Мы не знаем. Решает ли Сержан убить и его, чтобы убрать нежелательного свидетеля, или невероятная жестокость, которую демонстрирует убийца, нанеся своей жертве более двадцати ножевых ран, является пыткой, к которой прибегает изувер, чтобы заставить портного говорить? Вероятно, мы этого никогда не узнаем.

Как бы то ни было, шестидесятипятилетний портной умирает, истекая кровью. Сержан, получив номер телефона, быстро устанавливает отель, в котором скрывается Шарлотт Шульц. Сержан проникает в номер девушки и оставляет улики, которые, как он надеется, позволят обвинить каскадершу в убийстве, в то время как он сам сумеет скрыться с миллионами, которые рассчитывает получить в тот же вечер. Но он не принял в расчет поразительную интуицию Эжена Тарпона…»

Статья была длинной, иллюстрированной шестью фотографиями. На двух снимках в очень откровенных позах была изображена Гризельда Запата, на одном – Мемфис Шарль, выходящая от судебного следователя Деруссо, еще на одном – Жерар Сержан после прохождения призывной комиссии. Был также снимок с комиссаром Кокле и офицером полиции Коччиоли и, наконец, частный детектив Эжен Тарпон, изображенный в жандармском мундире.

Через неделю я вышел из больницы, потому что мне надо было думать о хлебе насущном. Я вернулся в свою квартиру, где провалялся в постели еще две недели, пока шов не зарубцевался. Я узнал, что чек, выписанный мне Жераром Сержаном на три тысячи пятьсот франков, был без покрытия, так что мои дела не намного бы улучшились, если бы я успел инкассировать его до развязки событий.

Хейман чувствовал себя прекрасно и ежедневно навещал меня. Он давал деньги консьержке, чтобы она приносила мне еду и прочие необходимые вещи. Она, как всегда, была пьяной и рассказывала мне о своей семье. Меня это успокаивало.

Кроме того, благодаря Хейману я заработал две тысячи новых франков за эксклюзивность моих сообщений, благодаря которым он написал блестящий рассказ, напечатанный в газете и переведенный на итальянский для одного из еженедельников. Он сделал мне рекламу, необходимую для того, чтобы Кокле и Коччиоли не слишком донимали меня. Окончательно оправившись, я встретился со следователем Деруссо. Я провел в его обществе несколько неприятных часов, но в конечном счете мне не было предъявлено ни одного обвинения.

Спустя неделю после моей выписки из больницы я получил чек на миллион старых франков от некоего господина Террачини. Я не знал никого под этим именем, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что речь идет о Мариусе Горизия.

Таким образом, я оплатил расходы за лечение, внес квартплату и прочее. У меня оставалась еще куча денег.

Жизнь в некотором роде была прекрасной.

Когда я почувствовал себя лучше, то решил нанести визит Алэну Люилье, юноше, который приходил ко мне в тот памятный вечер, чтобы попросить меня защитить его от рэкетиров, и которого я ударил, потому что был пьян. Я хотел подбодрить его, сказать, чтобы он не отчаивался и что я буду вести его дело, что мы вместе попытаемся выплыть из этого моря дерьма, в котором все плаваем в одиночку.

Я потратил массу сил, чтобы найти его заведение, так как он не оставил мне своего адреса. Когда в конце концов я отыскал его так называемый клуб, мне сказали, что Алэн все бросил, уехал в горы, но никто не знал, куда именно и чем он теперь занимается, и еще мне сообщили, что этот клуб перешел в руки рэкетиров. Мне было очень досадно, как будто это все произошло по моей вине.

Меня навестила Мемфис Шарль. Она тоже сумела выйти сухой из этой истории. Она снова была обворожительной и шикарно одетой. В течение месяца она не подавала о себе вестей; как я понял, ей помешали сердечные дела. Новое увлечение. Она сообщила, что выходит замуж за звукооператора. Я поздравил ее. Больше я ее не видел.

Вот почти и все.

Нет, я забыл одну вещь: я не знаю, был ли замешан здесь Горизия, или это явилось результатом угрызений совести, или это безумие, или еще что–то, – но, находясь в камере предварительного заключения, Жерар Сержан свел счеты с жизнью, воспользовавшись гвоздем как орудием самоубийства.

Эполар оставил свой «кадиллак» у обочины тротуара, дошел пешком до угла улицы, где начинался Ботанический сад, и там облегчился. Затем он вернулся назад, закуривая на ходу сигарету. Это был высокий худощавый мужчина, походивший на военного врача, с седыми, подстриженными ежиком волосами, одетый в болоньевый плащ с погончиками. Он зашел в бар, заказал «Сансерр» и стал с наслаждением потягивать вино.

Часы показывали пять минут первого – д'Арси опаздывал. Но в этот момент молодой человек вошел в бар. Он хлопнул ладонью по болоньевому плечику.

– Чао.

– Привет.

– У меня свидание в два часа, а я еще не ел. Твоя машина далеко?

– Напротив, – сказал Эполар, расплачиваясь.

Они пересекли улицу. Под дворником «кадиллака» они обнаружили квитанцию для уплаты штрафа. Эполар бросил ее в лужу, и они сели в белую машину, испачканную грязью.

– Ты давно вернулся во Францию? – спросил д'Арси.

– Три недели назад.

– Видел ребят?

– Никого.

– Чем ты сейчас занимаешься?

Задавая вопросы, д'Арси открыл коробку для перчаток и стал там шарить.

– В кармашке сиденья, – сказал Эполар.

Д'Арси сунул руку в кармашек и достал плоскую серебряную флягу. Он отпил из горлышка. У него был красноватый цвет лица. Он потел. «Пьет по–прежнему», – подумал Эполар. Д'Арси отпил еще, и Эполар убрал фляжку, на которой были выгравированы птица, пожирающая змею, и девиз, написанный по–испански:

«Sulud у pesetas у tiempo para gustarlos»[2].

– Ты был в Мексике, – заметил д'Арси.

– Я был почти везде: в Алжире, Гвинее, Мексике.

– И на Кубе.

– Да, и на Кубе.

– Они обратили тебя в свою веру, – сказал д'Арси.

Эполар кивнул.

– А чем ты сейчас занимаешься? – не отставал д'Арси.

– Ты начинаешь раздражать меня, – нетерпеливо отозвался Эполар. – Что тебе, собственно, надо?

– Нам нужен эксперт, мне и товарищам, – ответил д'Арси.

– Эксперт по чему? Я эксперт по многим вещам.

– Товарищи и я, – сообщил д'Арси, – мы собираемся похитить посла Соединенных Штатов.

Эполар вышел из машины, с силой захлопнул дверцу, и пошел прочь через шоссе. Д'Арси побежал за ним. Начинался дождь, колючий и холодный.

– Не дури, – сказал алкоголик. – Я тебе еще не все объяснил.

– Я не хочу больше ничего слышать. Убирайся к чертям.

Эполар вернулся в бар и заказал еще одну рюмку «Сансерра».

Д'Арси остановился в дверях. Вид у него был несчастный.

– Можешь сам катиться к чертям, – произнес он наконец и ушел.

– Вот почему, – заключил Треффэ, – мы можем сказать вместе с Шопенгауэром, что «приверженец солипсизма – это сумасшедший, заключенный в неприступной крепости». У кого–нибудь есть вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Зазвенел звонок. Треффэ сделал безнадежный жест, пытаясь остановить шум, тут же наполнивший аудиторию.

– В следующий раз, – сказал он, повысив голос, – мы рассмотрим современный рационализм и его варианты. Кто желает сделать сообщение о Габриэле Марселе?

Поднялись две руки.

– Как всегда, одни и те же, – заметил Треффэ с оттенком сарказма. – Господин Дюкатель, вы что, будете слишком заняты в этот уик–энд?

– Да, – бесхитростно ответил ученик Дюкатель, я еду на охоту.

– Может быть, на псовую охоту? – иронично спросил Треффэ.

– Да, месье.

– Тем не менее я попрошу вас подготовить сообщение о Габриэле Марселе. К понедельнику. Теперь все могут спокойно расходиться.

Орда бездарей с шумом бросилась к двери. Треффэ застегнул папку под топот удаляющихся дорогих кроссовок. Он вышел из коллежа «Сент–Анж» через запасной выход. В этот момент с ним поравнялся «форд–мустанг» ученика Дюкателя и окатил его брюки грязной водой из лужи. Дюкатель резко затормозил и высунулся из машины.

– Прошу прощения, месье, – сказал он. Ему с трудом удавалось сдерживать смех.

– Жалкий идиот, – сказал Треффэ.

– Надо выбирать выражения, – ядовито заметил Дюкатель.

Треффэ повернулся к нему спиной и направился к «ситроену», стоявшему на другой стороне улицы. Молодой преподаватель философии быстро оставил позади Бане и, доехав до Орлеанских ворот, продолжил свой путь в западном направлении. Он рисковал остаться без работы. Ученик Дюкатель может пожаловаться своему отцу, а папаша Дюкатель выложит все господину Ламуру, директору коллежа с рожей ублюдка.

«Он похож на мочевой пузырь», – думал Треффэ, нажимая на переключатель скоростей. – Ему бы подошло это имя, равно как и всему заведению: коллеж Мочевой Пузырь».

Зажегся зеленый свет.

– Плевал я на них, – добавил вслух Треффэ.

Сзади раздался гудок. Молодой человек высунулся в открытое окошко.

– Свиное рыло! – крикнул он.

Мотоциклист в кожаной куртке тотчас же ринулся к «ситроену». Треффэ испуганно закрыл окошко. Мотоциклист ударил кулаком по дверце. Он походил на Раймона Бюссьера.

– Выходи, гаденыш! – крикнул он.

Треффэ вынул свой нож со стопорным вырезом и открыл дверцу. Он направил лезвие в сторону мотоциклиста.

– Ми килл ю[3], – рявкнул он с интонацией голливудского негра. – Я сделаю помочи из твоих кишок!

Тот понял общий смысл сказанного и попятился назад. Треффэ, смеясь, проехал на желтый свет и свернул на бульвар Лефевра.

Он припарковался на улице Оливье–сюр–серр, в двух шагах от своего дома. Выходя из лифта, услышал, что в его квартире звонит телефон. Он торопливо вошел и снял трубку. На другом конце провода был д'Арси.

– Что эксперт? – спросил Треффэ.

– Он отказывается.

– Обойдемся без него.

– Это глупо.

– Выкрутимся. Извини, звонят в дверь.

– Хорошо. Я перезвоню тебе.

– Не стоит. Вечером увидимся.

– Да, действительно. До вечера.

– До вечера.

Треффэ положил трубку и пошел открывать дверь. На пороге стоял невысокий широкоплечий парень его возраста, лет двадцати пяти. У него были завитые волосы. Он протянул Треффэ дешевый журнал.

– Федерация бретонских студентов–медиков… – начал он.

– Катись к чертям! – взбесился Треффэ и грубо толкнул бретонского студента.

В ответ тот, размахнулся и врезал Треффэ журналами. Треффэ ударил его по печени. Торговец выронил свои журналы, а Треффэ разметал их ногой по лестнице.

– Сволочь! – крикнул студент. – Мне тоже нужно зарабатывать на жизнь!

– Какое заблуждение! – воскликнул Треффэ, обеими руками толкнув в грудь бретонского студента. Тот упал спиной на лестницу и закричал от резкой боли.

Треффэ вернулся к себе и хлопнул дверью. Снова зазвонил телефон. Молодой человек быстро открыл бутылку «Кроненберга», закурил сигарету «Голуаз» и снял трубку.

– Марсель Треффэ слушает.

– Буэнвентура Диаз.

– Уже проснулся?

– Мне только что позвонил этот дурак д'Арси. Значит, его чертов эксперт отказывается.

– Да, значит. Плевать.

– Не согласен, – сказал Буэнвентура Диаз. – Теперь он в курсе. Это надо обдумать.

– Ах, оставь.

– Я пойду к нему. Ты идешь со мной?

– Что ты ему скажешь?

– Чтобы он удавился.

– Оставь, – снова посоветовал Треффэ.

– Нет.

– Как хочешь. А собрание?

– Я, быть может, опоздаю.

– Ладно.

– Что еще новенького? – спросил каталонец.

– Ничего. А у тебя?

– Ничего.

– Ладно, тогда привет.

– Привет.

Треффэ положил трубку и вскрыл почту: «Мари–Поль Шмулю и Никэз Урнен рады сообщить вам…» (Черт, значит, бедняжка наконец пристроилась.) Следующий конверт: Мэзон Радьез, самые низкие цены». Треффэ развернул проспект и изучил «Деревенские библиотеки». После этого он бросил проспект в корзину для мусора и пошел за новой бутылкой пива, дрожа от ярости. Он уселся в большое кожаное кресло, давно стершееся под задом его отца. Палас на полу также был стерт ногами его отца. Треффэ распечатал еще один конверт: «Ежегодный ужин анархистской ассоциации Пятнадцатого округа (группа Эррико Малатеста). После ужина – доклад на тему: Анархисты и иудео–арабский конфликт. Несколько предложений товарища Парвулуса». Бред. Треффэ скрутил бумагу в шарик и бросил его в угол комнаты. Почтовая открытка (на обратной стороне: «Рисовые культуры в районе Абиджана»): «Сынуля! В этом году не вернусь. Вероятно, я никогда не вернусь. Ты должен приехать ко мне. Я заразился сифилисом от дочери вождя одного племени. Сердечно приветствую тебя. Папуля».

Треффэ сунул открытку в ящик фамильного буфета, допил пиво и отправился обедать в бистро на углу улицы.

У Мейера после обеда завязался спор с женой, который закончился как обычно – Анни пыталась задушить его.

– Прекрати, черт побери! – крикнул он, когда она со всей силой надавила пальцами на его адамово яблоко.

Он пошарил рукой по столу, схватил стеклянную бутылку минеральной воды «Эвиан», заполненную на три четверти, и легонько стукнул ею молодую женщину по голове, в качестве предупреждения. Анни не прореагировала. Ее ногти вонзались в шею Мейера. Он вздохнул с отчаянием и ударил жену. Лишь после третьего удара Анни выпустила его шею, обхватила руками свою голову и с воплем повалилась на пол.

– Успокойся, моя крошка, успокойся, – сказал Мейер.

Анни продолжала вопить, и он заткнул уши.

– Дрянь! – крикнул Мейер.

Он вбежал в ванную комнату и протер лицо лосьоном. Посмотрев в зеркало, увидел, что Анни оставила глубокие борозды по обе стороны его шеи. Чтобы остановить кровь, он приложил спирт к ранам, и его глаза от резкой боли наполнились слезами. Однако кровь на коже продолжала выступать. Мейер побыстрее снял белую сорочку, но воротник все–таки успел испачкаться. Он снова посмотрел на себя в зеркало. Он увидел белокурого двадцатитрехлетнего человека с безвольным лицом, маленькими глазками цвета мертвой устрицы, с гусиной кожей. В соседней комнате Анни билась головой о стену. Он вернулся к ней.

– Успокойся, малышка, перестань. Я люблю тебя.

– Чтоб ты сдох, мразь, – ответила ему Анни. – Грязный еврей, – добавила она. – Я ненавижу тебя. Я поеду в Бельвилл и буду трахаться с американцами. Пусть меня трахают, – громко настаивала она.

Она стала массировать голову и заплакала от боли. У нее были тонкие и красивые волосы. Мейеру хотелось или застрелиться, или пойти на работу – одно из двух. Он посмотрел на часы. Четырнадцать пятнадцать. Если он хочет прийти вовремя, то надо немедленно выходить.

Анни внезапно перестала плакать и поднялась с пола.

– Сегодня ночью я нарисую красивую картину, – сообщила она.

– Ты покажешь ее мне?

– Нет. Я тебя ненавижу. Гниль.

– Пожалуйста, малыш, – сказал Мейер.

– Ладно, – ответила Анни тоном торговки рыбой. – Я покажу ее тебе.

Мейер еще раз протер свою шею, надел чистую сорочку и нацепил бабочку. Затем натянул вельветовый пиджак. В пивном баре он сменит его на белый, рабочий.

Анни вернулась с большой акварелью, на которой была изображена укрепленная крепость среди пустыни. Маленькие человечки в огромных колониальных касках пытались взять крепость штурмом, но было очевидно, что их усилия не увенчаются успехом. Кисть Анни изобразила также какую–то темную массу, падающую на них сверху.

– Это фекалии африканцев, – объяснила она. – Это мой дом.

– Очень красиво, – сказал Мейер.

Анни посмотрела на будильник.

– Дорогой! – воскликнула она. – Сейчас же уходи, ты опаздываешь.

– Да, – ответил Мейер, – я бегу.

– Извини меня за сегодняшнее. Я приму гарденал, и все наладится.

– Не очень увлекайся им, – посоветовал Мейер. В дверях он обернулся. – Я вернусь поздно. У нас собрание.

– Ты мне расскажешь?

– Да, – солгал Мейер.

– Извини, что я взвинтилась. Не знаю, что на меня нашло. Это нервы.

– Не бери в голову. Извини за удары бутылкой.

– Я люблю тебя.

– Я тоже, – сказал Мейер и вышел.

Он опоздал на пять минут. Пивной бар, расположенный возле вокзала Монпарнас, был битком набит. Мейер надел свою куртку официанта и быстро принялся за дело.

– Вы опять порезались во время бритья? – насмешливо спросила кассирша мадемуазель Лабев.

– Нет, сказал Мейер. – Это экзема. Когда у меня экзема, я ничего не могу поделать с собой и постоянно чешусь.

Мадемуазель Лабев посмотрела на него с отвращением. Мейер не обращал на нее внимания. Он думал о собрании, и это немного утешало его.

Позвонив Треффэ, Буэнвентура позволил себе вздремнуть. В три часа дня его разбудил будильник. Он сидел на кровати в нижнем белье. Во рту у него пересохло. Накануне он курил, пил и играл в покер до пяти часов утра. Он протер глаза, затем встал и прошел в ванную комнату, умылся, вымыл ноги, почистил зубы и побрился. После этого надел вельветовые брюки и свитер с заштопанными локтями. Вернувшись в комнату, Буэнвентура немного убрал за собой, взбил постель, перенес грязные рюмки в раковину, поставил пустые бутылки у стены, возле двери. На дне одной из бутылок оставалось немного «Марни», и Буэнвентура отправил содержимое в рот. Его передернуло и чуть не вырвало. Он открыл ставни и выглянул на улицу. На террасах многочисленных бистро сидели волосатые студенты. Буэнвентура закрыл окно, собрал разбросанные на складном столике игральные карты, залитые вином, и бросил их в корзину для мусора. Он подумал о том, что надо купить новые карты.

Каталонец снова сел на кровать и подвел итог в своей записной книжке.

Ночью он выиграл пятьсот семьдесят три франка. Хорошо. Полоса неудач казалась позади. Ему надо было купить пальто или по крайней мере, дождевик. Становилось прохладно.

Он рассовал деньги по карманам брюк и поношенного пальто, стертого во многих местах. Надел грязные носки и резиновые сапоги, натянул пальто, замотал шею черным шарфом. Надел на голову черную фетровую шляпу, изготовленную до второй мировой войны в Саррисберге в Пенсильвании. Своим худым и бледным лицом с пышными баками он походил на разбойника из современной постановки «Кармен».

Буэнвентура вышел из отеля «Лонгваш» и отправился пешком к д'Арси, который жил в маленькой однокомнатной квартире в старом доме по улице Роллен. Он постучал в дверь.

– Входи! – услышал он голос алкоголика. – Дверь не заперта.

– Это я, – сообщил для предосторожности Буэнвентура, толкая дверь.

Дело в том, что бывали дни, когда пьяный д'Арси прятался за дверью с молотком в руке, готовый нанести удар входящему. Буэнвентура с облегчением увидел, что пьяница лежит на диване в глубине комнаты с бутылкой «Могана» на животе.

Пол был покрыт толстым слоем раздавленных окурков и всевозможного мусора. На кухне на плите варился кофе в кастрюльке, и Буэнвентура налил себе чашку, раздавил муравья в сахарнице и направился к телефону.

– Мне приснилось, что я строгаю себе трубку, – рассеянно сообщил д'Арси.

Буэнвентура ничего не ответил. Он полистал справочник, лежащий возле телефона, и нашел адрес Эполара. Д'Арси смотрел в потолок.

– Мне нужно написать матери, – сказал он, – чтобы она прислала денег. Ты не мог бы одолжить мне две или три сотни?

Буэнвентура усмехнулся и выпил кофе.

– Спасибо за кофе. До вечера.

– Ты уже уходишь? – удивленно спросил д'Арси.

Каталонец уже закрыл дверь. Он пошел в сторону северо–запада. На бульваре Сен–Мишель его остановил человек в синем пальто.

– Полиция. Ваши документы.

Полицейский показал ему свое удостоверение. Буэнвентура с удовольствием дал бы ему по зубам, но неподалеку, возле фонтана, стояла группа из шестидесяти жандармов в касках и с винтовками. Каталонец вынул свои иностранные документы.

– Ваша профессия?

– Музыкант.

– Здесь написано «студент», – заметил полицейский, ткнув в бумагу своим толстым пальцем.

– Удостоверение просрочено. В то время я был студентом.

– Необходимо продлить.

– Да, месье.

Полицейский вернул ему бумаги.

– Можете идти.

Каталонец продолжал путь дальше, по–прежнему пешком. Прошло время компостеров, когда можно было ездить бесплатно с использованным талоном. Скорым шагом Буэнвентура дошел до улицы Руже де Лиля, что радом с садом Тюильри. Он вошел в дом, в котором жил Эполар, и прочел список жильцов, выставленный за стеклом привратницкой. Затем поднялся на третий этаж. К двери была прикреплена новая медная дощечка, на которой было выгравировано: «Андре Эполар, юридические советы». Под дощечкой находился глазок. Буэнвентура закрыл глазок рукой и позвонил. За дверью послышался шорох.

– Кто там? – раздался мужской голос.

Угадайте, – игриво ответил Буэнвентура. Лязгнул замок, и дверь приоткрылась. Буэнвентура толкнул ее ногой. Дверь распахнулась и с силой ударила Эполара в грудь. Он потерял равновесие и упал навзничь. Буэнвентура быстро вошел в квартиру и запер за собой дверь. Но реакция его жертвы оказалась более быстрой, чем он предполагал: Эполар тут же схватил его за лодыжку, и Буэнвентура оказался на полу. Удивленный, он попытался пнуть Эполара ногой, но промахнулся. В следующее мгновение его уже схватили за уши и стали бить головой о стену.

– Ты кончил, подонок?

Буэнвентура взглянул на Эполара. Оба противника не смогли скрыть удивления.

– Тома! – воскликнул каталонец.

– Карлос!

– Я уже не Карлос, – заявил Буэнвентура, поднимаясь с пола.

– А я не Тома, – сказал Эполар. – Меня зовут Андре Эполар. Между прочим, это мое настоящее имя.

– Буэнвентура Диаз, – сказал каталонец. – Это тоже мое настоящее имя.

– Да, такое не придумаешь, – заметил Эполар. – Какого черта ты напал на меня?

– Я не знал, что это ты.

– Не понимаю. Давай выпьем, и ты объяснишь мне.

Мужчины прошли по коридору в кабинет с тяжелым столом и двумя кожаными креслами. У стены стоял железный шкаф цвета хаки. Эполар открыл его и достал оттуда бутылку польской водки и две рюмки. Он сел на стол, а Буэнвентура опустился в кресло.

– За это стоит выпить, – заметил каталонец.

– Да, мы не виделись с шестьдесят второго года.

– Где ты пропадал?

– В Алжире. Я разрабатывал планы с троцкистами.

– Глупо.

– Ты по–прежнему анархист?

– Как видишь.

– Ах ты, Господи! – неожиданно воскликнул Эполар. – Ты случайно не связан с неким д'Арси?

– Да.

– Похищение посла?

– Именно.

– Вы спятили, – сказал Эполар. – А твой д'Арси – отпетый пьяница. Не уговаривай меня.

– Надо это обсудить.

– Не со мной. Лучше объясни, зачем ты сюда пришел и чем вызвана твоя агрессивность. Моя душонка жаждет знаний.

– Все очень просто. Д'Арси пообещал привести нам эксперта, некоего Андре Эполара. Я не знал, что это ты. Когда он сказал, что его эксперт отказывается, я решил нанести тому визит, чтобы посмотреть, не собирается ли он болтать о наших планах.

– Забавно, – сказал Эполар. – Если информация выдана, то выдана.

– Но так все–таки надежнее, – заметил Буэнвентура.

– Вы действительно хотите совершить это идиотское похищение?

– Да.

Эполар опрокинул рюмку и с сожалением покачал головой.

– Вы просто банда кретинов.

– Мы были бандой кретинов в шестидесятом году, – сказал Буэнвентура. – И ты тоже был с нами.

– Тогда это имело какой–то смысл.

– Не смеши меня, – крикнул каталонец. – Ты доволен результатом? Тебе нравится магометанский марксизм?

– К черту теоретические дискуссии, – сказал Эполар.

– Ладно. Делай, как знаешь. У нас сегодня вечером собрание. У некоего Треффэ. Я оставляю тебе адрес.

– Бесполезно.

– Но я все–таки оставляю.

Буэнвентура взял со стола блокнот и карандаш и нацарапал адрес.

– Что это за история с юридическими советами? – спросил он.

– У нас провалилась одна акция, – сказал Эполар. – Один спец должен был вернуть нам военные расходы Фронта национального освобождения. Речь идет о деньгах, присвоенных Кидером. Мне необходимо было пространство. В результате на прошлой неделе турки перевезли моего партнера в Германию вместе с кабинетом, арендованным до конца месяца и с «ситроеном» образца пятьдесят шестого года.

Буэнвентура хмыкнул и налил себе еще водки.

– Мы могли бы заплатить тебе как эксперту, – сказал он.

– Из выкупа, который получите за посла?

– Вот именно.

– Вы никогда не получите его.

– Почем знать? Приходи вечером.

– Нет.

Оставшись один, Эполар стал тревожно расхаживать по квартире. В одном конце коридора – кабинет, в другом – спальня с кроватью, стулом, маленьким столиком и большим шкафом. На столе лежат толстый юридический справочник, предназначенный для домохозяек, «Интимные записки» Роже Вайяна и несколько потрепанных детективных романов. В шкафу – сменная пара нижнего белья, две простыни, шесть пар хлопчатобумажных носков, два галстука, две нейлоновые сорочки и десятилетней давности пальто на верблюжьей шерсти. В карманах пальто маузер тридцатого калибра и китайский автоматический пистолет. Болоньевый плащ валяется на стуле.

Эполар прошел в ванную и посмотрел на свое лицо, ушибленное дверью при вторжении Буэнвентуры. Увидел лицо пятидесятилетнего мужчины с припухшими губами и ссадиной с левой стороны рта. Глядя на свое отражение в зеркале, он испытывал тягостное и до боли знакомое чувство, что зря прожил жизнь. Эполар родился в двадцатых годах на Антильских островах. В начале второй мировой войны он остается нищим сиротой, но у него была лодка, на которой он отправился в Южную Америку. Блокада Америки привела к дефициту печени трески на мировом рынке. Эполар стал ловить акул и на этом сколотил себе состояние. Несколько месяцев спустя он уехал во Францию, где влюбился и стал участником Сопротивления, Весной сорок четвертого года отряд Эполара был разбит в ожесточенной битве за Дофине. К тому времени он уже потерял свою любовь и утратил старые связи. Он завязал новые, с голлистами, и оказался в Веркоре.

После поражения в Веркоре чудом уцелевший Эполар начал всем сердцем ненавидеть голлистов и буржуазию. Он был очень одинок. Он стал убийцей. С сорок пятого по сорок седьмой год он убил пять или шесть человек по убеждению, но с материальной выгодой для себя. Оставшись на свободе благодаря удаче и подкупу, он вступил во Французскую коммунистическую партию. Забастовки на Севере. Эполар саботировал работу железнодорожных путей, по которым прибывали бронетранспортеры и карательные войска. Он решил убить Жюля Мока, затем отказался от своего замысла. Он не знал, куда податься. Перестал платить партийные взносы. В парижском предместье завел маленькую типографию.

С пятьдесят седьмого года он печатал всевозможные подпольные бюллетени, издаваемые фракциями, оппозиционными ФКП. Некоторое время спустя стал работать на французскую федерацию алжирского Фронта национального освобождения. И здесь встретил Буэнвентуру, который называл себя Карлосом, и д'Арси, бывшего уже в то время алкоголиком. В шестьдесят втором году Эполар уехал из Парижа в Алжир и занялся разработкой троцкистских планов. Он покинул эту страну после поражения Бен Беллы. Затем жил в Гвинее, уехал на Кубу и работал там при Энрике Листере. К тому времени его деятельность уже связана с коррупцией. Еще в Алжире он нажился на торговле чужим имуществом. На Кубе он занялся торговлей на черном рынке. Его отстранили от должности, и он уехал в Южную Америку. Там след его оборвался. И вот Эполар снова во Франции.

Он вынул из кармана пальто китайский пистолет и приставил дуло к шее. Палец держал на курке.

– Лучше уж пристрелить тебя сразу, – сказал он своему отражению в зеркале.

Вздохнул и не застрелился. Убрал пистолет – имитацию русского Токарева, посмотрел на часы. Было ровно семнадцать часов. Эполар решил, что вечером пойдет на собрание.

– Дерьмо! – сказал он зеркалу.

– Распорядок дня посла Соединенных Штатов, – объявил Буэнвентура, – довольно бессистемный.

Он разложил на столе карту Парижа. Чтобы освободить ему место, Треффэ и д'Арси сдвинули маленькие бутылки с пивом, которые только что открыли. Эполар медленно ходил вокруг стола, одной рукой держа бутылку «Кроненберга», а другую заложив за спину, втянув голову в плечи, сжимая тонкими губами фильтр сигареты. Время от времени кто–нибудь из присутствующих украдкой поглядывал на него.

– Каждое воскресенье Пойндекстер присутствует на восьмичасовой утренней службе в соборе на авеню Георга V, – продолжал докладчик. – Он никогда не ночует в апартаментах при посольстве, но всегда возвращается до мой, в свою резиденцию, расположенную неподалеку от кинотеатра «Шайо», правда, в разное время, в промежутке между одиннадцатью часами вечера и четырьмя утра. Время от времени посещает американский госпиталь в Нейи. За последние два месяца, в течение которых мы наблюдаем за ним, он был там трижды.

Каталонец водил пальцем по карте, отмечая места, посещаемые дипломатом.

– Однако, – добавил Буэнвентура, – в одном он точен, как швейцарские часы. Каждую пятницу он неизменно проводит вечер в клубе, на углу авеню Клебера и улицы Робера Сула.

– Как вы сказали? – спросил Эполар с интересом.

Буэнвентура удивился, что Эполар обратился к нему на «вы». Он повторил:

– Посол Пойндекстер проводит каждый вечер в пятницу в частном клубе, на углу авеню Клебера и улицы Робера Сула.

– Это бордель, – заявил Эполар.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Дом свиданий. Один из самых дорогих и шикарных в Париже.

– Черт, – ухмыльнулся д'Арси. – Еще одна брешь в завоеваниях Народного фронта.

– Это место находится неподалеку от резиденции президента Республики, – уточнил Эполар. – Охраняется полицией, а в дни посещения Парижа главой какого–нибудь африканского государства бывает оцеплено.

– Прекрасно, – сказал Буэнвентура. Все посмотрели на него.

– Скандал, – пояснил каталонец. – Его светлость похищена гошистами[4] в борделе. Вот находка…

Все рассмеялись. Даже Эполар улыбнулся, но проворчал:

– Это прекрасно, как мертвый кюре, но следует также рассмотреть другие возможности.

– Распорядок дня непредсказуем, – повторил Буэнвентура.

– Можно схватить его во время богослужения.

– Либо у него дома, – предложил Мейер. – Ночью.

– Дома нас могут поджидать всевозможные неожиданные сюрпризы – например, парни из ФБР. Это следует исключить априори. На церковной службе обычно присутствует минимум сто человек. Чтобы заставить их стоять смирно, надо иметь автоматы.

– Итак, остается бордель, – радостно резюмировал Буэнвентура.

– Это надо обдумать, – заключил Эполар.

Все переглянулись, кроме Треффэ, разглядывающего свои ногти. Эполар подошел к креслу и сел.

– Как вам удалось установить его маршруты?

– Тайная слежка, – сказал д'Арси.

– Тайная? Этот тип большую часть времени находится под наблюдением французских служб, не говоря уже его собственных телохранителях. Вы уверены, что сами не попали под наблюдение?

– Мы действовали с максимумом предосторожностей. Мы использовали «ситроен» Треффэ, и жандармы еще ни разу не побеспокоили нас.

Эполар повернулся к Треффэ.

– Вам не наносили каких–нибудь неожиданных визитов, например, из газовой службы? Или что–нибудь в этом духе?

– Нет.

Эполар потер нос. Он посмотрел по очереди на каждого из присутствующих.

– Я бы хотел заглянуть в ваши личные дела, – сказал он. – Как и почему вас взяли на заметку…

Он взглянул на Буэнвентура.

– Одно время ты и д'Арси были на мушке. Чем тогда кончилось?

Буэнвентура пожал плечами.

– Меня вызывали дважды в шестьдесят восьмом. В Париже и Флене. И оба раза это был Божон.

– Меня ни разу, – сообщил алкоголик.

Эполар опросил других. У Треффэ ни разу не было контактов с полицией. У Мейера тоже.

– С этой стороны все чисто, – заключил Эполар.

В понедельник утром негодяй Дюкатель не подготовил сообщения о Габриэле Марселе.

– Месье, у меня не было времени, – объяснил он.

Он молча усмехался, показывая свои желтые кривые зубы, похожие на собачьи клыки. Треффэ смерил его презрительным взглядом. Он был бессилен перед этим отпрыском богатых родителей, чья благотворительность распространялась на коллеж. Дурак был неуязвим.

– В таком случае, мой юный друг, я попрошу вас приготовить его к пятнице, – сказал Треффэ.

После этого он встал и начал читать лекцию о современном рационализме и его течениях, при этом ему с трудом удавалось побороть сон. Наконец, в десять часов прозвонил звонок. На улице шел колючий дождь. Треффэ прошел в преподавательскую, чтобы взять свой плащ, висевший там с середины прошлой недели. Мадемуазель Кугельман уже проверяла тетради. Возле двери стоял господин Дюво, засунув руки в карманы вельветовой куртки. От него всегда пахло вином. Он раскачивался на каблуках и смотрел на дождевые капли, стекающие по стеклу.

– Гнилая погода, – пожаловался он Треффэ. Молодой человек натянул свой прорезиненный плащ цвета хаки, пропитанный всевозможными запахами.

– Противная эпоха, – добавил Дюво. – Хотите выпить кофе?

Треффэ машинально посмотрел на часы и отрицательно покачал головой.

– Мне еще нужно зайти домой, – объяснил он. – Следующую лекцию я читаю только в два.

– Давайте лучше выпьем кофе и поболтаем. Преподаватель философии! – с вызовом бросил Дюво. – Что вы можете знать о жизни в вашем возрасте, я вас спрашиваю?

Он протянул руку и схватил Треффэ за ворот плаща.

– Дерьмо, – возмутился Треффэ и с яростью ударил его кулаком по шее.

Дюво громко вскрикнул и упал на пол. Мадемуазель Кугельман вскочила из–за стола и тоже завопила. Она подбежала к Дюво и помогла ему сесть. Треффэ с удивлением посмотрел на свой кулак.

– Я очень сожалею. Я не хотел… я не думал… Его душил смех.

– Бандит! Бандит! – причитал Дюво слабым голосом.

– Господи! – вопила мадемуазель Кугельман. – Что случилось? Что с вами? Вы отдаете себе отчет? Инвалида войны? Я все скажу господину Ламуру. Он узнает все.

– Господин Ламур ничего уже не узнает, – заявил Треффэ. – Его пустая башка набита дерьмом.

– Я все слышал, Треффэ, – сказал неожиданно появившейся Ламур.

– Господин Ламур, я на вас положил…

– Вы больны!

– Я дам вам по морде!

Господин Ламур, весь красный, выпятил вперед свой живот. Он был маленького роста. Молодой человек подошел к своему шефу, спрашивая себя, куда лучше ударить. Директор стоял прямо и торжественно, не желая отступать под восхищенным взглядом мадемуазель Кугельман. Дюво распластался во весь рост на полу, чтобы не принимать участия в драке: он притворился, что ему плохо. Треффэ легонько ударил по красной щеке директора и вышел на улицу, хлопнув дверью.

– Я давно уже все понял, но я хотел дать ему шанс, – заявил Ламур, протирая стекла своих очков, запотевшие от страха. – Этот парень – ничтожество. Он полный ноль.

Треффэ сел в свой «ситроен», закрыл дверцу, опустил стекло и выругался. Затем посмотрел на часы. Десять часов восемь минут. Он взял направление к Орлеанским воротам. Приехав в Париж, повернул на восток, к Данфер–Рошро, пересек улицу Гобелен и припарковался неподалеку от университета, избегая внимания многочисленных полицейских, толпившихся около зданий с винтовками на плече и касками в руке.

В пивном баре на бульваре Сен–Марсель его ждали за стойкой Буэнвентура и Эполар. Треффэ вошел в бар и присоединился к ним.

– Рюмку «Мюскаде», – сказал бармену преподаватель философии.

– Без двадцати одиннадцать, – сообщил Эполар, – Мы были на месте. Каждые полчаса пребывает новая группа. Лучше подождать до одиннадцати. Ты принес халаты?

– Да.

– А свинец?

– Да. В багажнике, вместе с халатами.

– Ты далеко отсюда остановился?

– В ста метрах.

– Хорошо.

Все трое выпили.

– Повторите, – велел бармену Эполар.

– Мне странно видеть тебя здесь, – сказал Треффэ бывшему террористу.

– Почему?

Треффэ неопределенно пожал плечами. Рюмки снова были наполнены.

– Разница между нами вот в чем, – пояснил Буэнвентура: – Эполар здесь, с нами, потому что не верит больше в революцию, в то время как мы здесь, с ним, потому что верим в нее. Эполар действует от отчаяния.

– Заткни свою глотку, – попросил бывший террорист благодушным тоном.

– Десять сорок пять, – отметил Треффэ.

Они снова выпили. Эполар расплатился. Все трое вышли из бара и боковыми улочками подошли к «ситроену». Нагнувшись над задним сиденьем, Треффэ вынул из багажника три белых халата. Они сняли в машине плащи и пальто, надели халаты и снова вышли. Треффэ держал в руке черный кожаный портфель респектабельного вида, в котором находилось четыре свинцовых бруска. Мужчины вернулись переулками на бульвар Сен–Марсель, который находился почти напротив Центра диагностики туберкулеза. Одна группа полицейских в форме только что вошла в здание, другая вышла из него.

– Ровно одиннадцать, – сказал Эполар. – Не торопитесь. Дайте им раздеться.

Никто не остановил их ни при входе в диспансер, ни в холле. Они шли с уверенным видом людей, знающих, куда идут. Казалось, они были поглощены профессиональными разговорами.

– … при такой скорости реакции оседания эритроцитов, – говорил Эполар, – невозможно что–нибудь найти…

Навстречу им шли два человека в белых халатах, рыжеволосая женщина и черноволосый мужчина, едва взглянувшие на них.

Мужчины прошли холл, и не колеблясь, толкнули двустворчатую дверь. Они оказались в длинной комнате, напоминающей вокзальный коридор, с рядами окон с левой и правой сторон и кабинками для раздевания, из которых доносились шорох одежды, бряцание ремней, кряхтенье тучных людей. Оставшись в одних кальсонах, полицейские выходили из кабин и направлялись на медицинский осмотр. Полицейская форма с ремнем и оружием оставалась лежать на табурете или висеть на вешалке.

Эполар вошел в пустую кабину. Треффэ тут же открыл свой портфель и протянул ему свинцовый брусок. Эполар взял его и прикрыл за собой дверь в кабинку. Треффэ и Буэнвентура направились к другим кабинкам.

Эполар открыл кобуру полицейского, вынул оттуда автоматический пистолет «вальтер», сунул в свой карман и вложил на его место брусок. Затем закрыл кобуру. С привычным весом на поясе полицейский не скоро обнаружит исчезновение пистолета, вероятнее всего, к окончанию своего дежурства.

В соседней кабине Буэнвентура проделывал точно такую же операцию.

Открыв третью кабину, Треффэ наткнулся на краснолицего полицейского в кальсонах и одном носке. Другой носок он держал в руке. Полицейский посмотрел удивленно.

– Простите, я ищу доктора Моро, – сказал Треффэ с улыбкой и тотчас же закрыл дверь. Он увидел Эполара, входящего в следующую кабину. На лбу Треффэ выступили капли пота. Он толкнул дверь в другую кабину – она была пуста. Молодой человек так же завладел пистолетом и вышел из кабины. Он поравнялся с Буэнвентурой и Эполаром. – Все в порядке, – сказал Треффэ.

– У меня тоже, – сообщил Буэнвентура.

– Итого четыре, – заключил Эполар и поспешил к выходу.

Треффэ весь вспотел. Он посмотрел на часы: одиннадцать часов шесть минут.

– Уф!

– Быстро в машину! – скомандовал Эполар.

Полицейские прохаживались по тротуару. Оба анархиста и Эполар перешли улицу.

– Надо было прихватить с собой и боеприпасы, – сказал каталонец.

– Боеприпасы – не проблема, – возразил Эполар.

Они дошли до улицы Плант, где был припаркован «кадиллак». На ходу сняв халаты и свернув их, они сели в белую машину и положили халаты с оружием под передние сиденья.

– Мы довезем тебя до «ситроена», – сказал Буэнвентура Треффэ. – Потом поедем перекусить в Кузи, и Эполар осмотрит местность. Мы не успеем отвезти тебя в коллеж к двум часам.

– Это уже неважно, – ответил Треффэ. – Я больше не вернусь в коллеж.

– Что–нибудь случилось?

– Ничего особенного, разве что у меня возникнут материальные проблемы.

– Досадно.

– Ничего страшного, – холодно заметил Треффэ, – тем более что после этой акции мы все разбогатеем.

Каталонец посмотрел на него с удивлением.

– Обсудим это позднее, – сказал Эполар.

– Ладно, – согласился Буэнвентура. – Так ты едешь с нами в Кузи?

– Нет. Довезите меня до «ситроена».

«Кадиллак» довольно легко маневрировал по узким улочкам. На несколько секунд он остановился возле машины Треффэ. Преподаватель философии вышел из машины, хлопнул дверцей и помахал рукой им вслед. «Кадиллак» удалился.

– Какой–то он странный, твой приятель, – сказал Эполар.

– У него мятущаяся душа, – ответил Буэнвентура. – Его мучают вопросы.

Каталонец усмехнулся.

Треффэ сел в «ситроен» и направился к себе. Когда красный свет светофора на улице Алезия переключился на зеленый, молодой человек резко нажал на педаль скорости и сломал оттягивающую пружину. Нога Треффэ полностью утопила акселератор. «Ситроен», рыча, тронулся на первой скорости. Треффэ выключил сцепление. Мотор работал на полную мощность. Треффэ доехал до перехода и остановил машину у тротуара. Он вышел из машины, открыл капот и обнаружил повреждение. В пятидесяти метрах от него находился магазин «Канцелярские товары». Треффэ направился туда. Деревянный рекламный щит советовал: «Поступайте как все, читайте Франс–Суар». Треффэ откашлялся и плюнул в рекламу. Он вошел в магазин, купил каучуковый круг, вернулся к машине и заменил сломанную пружину на широкой и плотный эластичный бинт. Машина нормально тронулась, только стартовый двигатель стал мягким. Треффэ добрался до своего квартала и оставил машину на улице Морштон.

Он поднялся к себе. Пять минут первого. Почты не было. Треффэ открыл бутылку «Кроненберга» и сел в кресло отца. Он придвинул к себе транзисторный приемник и нажал на клавишу.

– …приступили к работе после тайного голосования, – сообщила радиостанция «Европа». – Однако конфликт продолжается на предприятиях Гуро. Сегодня утром министр по труду принял делегацию представителей профсоюзов, изложивших господину Ларану свою точку зрения.

Треффэ выключил транзистор. Он чувствовал себя омерзительно. «Интересно, почему, – спрашивал он себя. – Может быть, из–за печени?» Тем не менее он допил пиво и отправился перекусить в близлежащее бистро. Однако после еды ему стало не лучше. «По–видимому, это нервы», – подумал он. Он вернулся к себе взбешенный, прошел в спальню и попытался уснуть.

На проселочной дороге «кадиллак» страшно трясло, а брызги холодной грязи прилипали к его бокам. Эполар остановился у барьера, представлявшего собой несколько колышков, связанных колючей проволокой. Каталонец вышел из машины, свернул барьер и прислонил его к столбу. «Кадиллак» въехал на прилегающий к дому участок, заросший серо–желтой травой.

Местность была холмистой и лесистой. Глинистая почва пропиталась водой. На вершинах гор и в расселинах виднелись голые деревья, черные силуэты которых поднимались к серому небу.

Ферма была построена в виде подковы. Главное здание с черепичной крышей коричневого цвета было каменным, покрытым сыроватой штукатуркой. Перпендикулярно к нему примыкали два крыла, в левом размещался гараж, а в правом когда–то было стойло. Главное здание было приземистым, с мансардой под крышей. Странно было видеть это одинокое сооружение в местности, где дома и хижины группировались в поселки. Ферма была старой и могла бы привлечь внимание ученого, изучающего проблему землепользования. Буэнвентуру и Эполара этот вопрос не занимал, они направились к застекленной двери дома.

Каталонец постучал по стеклу. Ответа не последовало. Он дернул за ручку, и дверь открылась. Мужчины вошли в большую комнату с кафельным полом, огромным камином, гигантским столом и лестницей, ведущей наверх.

– Эй, отзовитесь! – позвал Буэнвентура.

Дом ответил молчанием. Эполар сунул руки в карманы своего плаща, прошелся по комнате площадью не менее пятидесяти квадратных метров. Три больших окна с маленькими створками и деревянными ставнями; возле камина скамейка, четыре стула, два плетеных старых кресла. Под лестницей в глубине комнаты были две двери: одна вела на кухню, другая – на задний двор фермы. Именно в этот момент она открылась, и Эполар сдвинул брови, так как меньше всего рассчитывал встретить здесь, в этой дыре, подобное существо. Это была девушка, очень красивая девушка, к тому же и очень ухоженная. У нее были белокурые, рассыпавшиеся по плечам волосы, очаровательный носик, каре–зеленые глаза. Макияж был скорее британского стиля, чем французского. (Разглядывая девушку, Эполар бессознательно улыбался.) Щеки девушки были слегка подрумянены, рот подкрашен. Хлопчатобумажные черные брюки обтягивали ее маленький зад. На ней была блузка с яркими вертикальными полосами красного, розового, оранжевого и белого цветов.

Буэнвентура подошел к девушке и расцеловал ее в обе щеки.

– Привет, Кэш.

– Привет. А кто этот господин?

Эполар сунул в рот сигарету, впился губами в фильтр и стал рыться в карманах в поисках спичек.

– Андре Эполар, – представил Буэнвентура.

– Привет, – сказала Кэш Эполару.

Она протянула ему руку. У нее была маленькая сильная рука.

– Он идет с нами на дело, – сообщил каталонец.

– Дело?

– Похищение посла.

Кэш сдвинула брови.

– Я не ждала вас, у меня нечего есть.

– Мы были в Кузи, в машине у нас картошка и антрекоты. Мы можем поставить ее в гараж?

– Конечно.

Каталонец вопросительно взглянул на Эполара. Тот вынул ключи и протянул их молодому человеку.

– Я принесу жратву, – сказал Буэнвентура, взял ключи и вышел через застекленную дверь.

Эполар закурил сигарету. Кэш украдкой поглядывала на него.

– Хотите выпить скоч?

– Хочу.

Бывший террорист и троцкист сел на скамейку за огромный стол. Кэш открыла буфет из темного дерева, достала почти полную бутылку «Джонни Уокера» с этикеткой супермаркета, приклеенной к металлической пробке и три рюмки.

– Я принесу лед.

Девушка прошла на кухню, оставив дверь приоткрытой, подошла к большому холодильнику, затем вернулась в комнату со льдом и минеральной водой. Она наполнила три рюмки, опустив в каждую по три кусочка льда, и села напротив Эполара. Он, не отрываясь, смотрел на нее. Она волновала его.

– Вы похожи на Роже Вайяна, – сказала Кэш.

Для Эполара это было холодным душем. Его «я» молчаливо утверждало, что он – бывший борец, ставший канальей, бывший убийца, проживший пятьдесят лет – не поддается анализу. Последние полтора года он не прикасался к женщине, и самым ужасным было то, что до настоящего момента он не ощущал в этом потребности. Он неожиданно вспомнил об одной изобретательной кубинской проститутке и глупо покраснел. Раздавил сигарету о дно пепельницы, достал новую сигарету и тотчас же закурил.

– Не надо литературы, прошу вас, – сказал он.

– Вы не любите Роже Вайяна?

– Не очень.

– Вы знали его?

– Нет. Прошу вас, давайте поговорим о чем–нибудь другом. Литература меня не интересует.

– Но я напоминаю персонаж молодой буржуазной девушки из «Забавной игры», – настаивала Кэш.

– Какое это имеет отношение ко мне? Или вам хочется, чтобы я лишил вас невинности? – грубо спросил Эполар. – Между прочим, вы меня волнуете, – добавил он. – У меня нет никакого желания творить историю.

– Хорошо.

– Покажите мне лучше это жилище, – сказал Эполар, вставая из–за стола с рюмкой в руке и сигаретой во рту.

Кэш тоже поднялась.

Маленькая дверь под лестницей вела во фруктовый сад, простиравшийся на несколько гектаров. На заднем дворе фермы был крольчатник. Кролики что–то жевали.

– Я как раз кормила их, когда вы приехали, – сказала Кэш. – Но скучная домашняя работа – это не для меня. Я вообще не знаю, что для меня.

Эполар изучал участок. Многочисленные деревья были хорошей защитой от пуль. «Я с ума сошел, – подумал Эполар. – Не будем же мы держать здесь осаду. Если дойдет до этого, то лучше уж сразу сдаться. Все равно сопротивление безнадежно». Он вернулся в комнату. Поставив «кадиллак» в гараж, Буэнвентура тоже зашел в комнату, нагруженный двумя авоськами с антрекотами и картофелем.

– Я осмотрю помещение, – сказал Эполар.

– Давай. Я разведу огонь.

Каталонец отпил глоток и направился к камину. Он положил между поленьями смятые газеты, затем наломал щепок. Кэш показывала Эполару кухню. Окно выходило на задний двор фермы. Дверь из кухни вела в заброшенную мастерскую, затянутую паутиной.

Девушка вернулась в комнату, подошла к лестнице и стала подниматься наверх. Эполар последовал за ней, с восхищением глядя на ее маленький упругий зад. Наверху в коридор выходили четыре двери.

– Здесь ванная комната и три спальни, – сказала Кэш.

Эполар заглянул в ванную, свет в которую проникал через матовое стекло. Затем поочередно осмотрел все три спальни. Они мало чем отличались одна от другой: белые стены, два небольших окошка, в одной комнате – большая кровать, в двух других – по две маленькие, в одной – платяной шкаф, в других – комоды. Эполар поднял с пола грязную мятую брошюру «Маоистское движение во Франции».

– Надеюсь, ты не маоистка?

– Я же не полная дура.

Эполар бросил книгу на кровать и вышел в коридор, в котором пахло воском. Кэш закрыла дверь в спальню и легонько подтолкнула его к лестнице.

– Больше здесь нечего смотреть. По–моему посла нужно поместить в двухместной спальне, чтобы один из вас был при нем. Я буду в своей спальне, где одна кровать. Остаются еще две кровати. Во всяком случае, мне кажется, что кто–то должен дежурить внизу. Если их там будет двое, они смогут даже играть в карты.

– Не возьмете ли вы кого–нибудь из нас в любовники? – спросил Эполар, спускаясь по лестнице.

– Нет, никого. Хотите, я покажу вам гараж и сарай, или мы будем обедать?

– Еще не готово, – сказал Буэнвентура, когда Эполар и девушка спустились вниз.

– Посмотрим, – сказал Эполар. – А пока что выпьем и расслабимся.

Он все еще держал рюмку в руке. Выпив скоч, налил себе еще, погасил сигарету, закурил новую, закашлялся и сел. Буэнвентура перекладывал красноватые поленья. Он положил картофелины на угли, присыпал их пеплом, развернул антрекоты и нанизал на шарнирный гриль с длинной ручкой.

– С мясом придется подождать, – предупредил Буэнвентура, – так как картошка будет готова не раньше, чем через двадцать минут. – Затем он вернулся к столу и налил себе скоч.

– Ну, как дом? – спросил он Эполара.

– Годится.

– Разумеется. Нужно изучить карту. Дать тебе ее?

– Подождет.

– Что–нибудь не так?

Эполар неожиданно расхохотался.

– Меня смущает соседство девушки.

– Я не девушка, – сказала Кэш, – я шлюха.

– Не преувеличивай, Кэш! – сказал каталонец.

– Я женщина на содержании, – сказала Кэш. – Мой содержатель уехал на зиму в Штаты, чтобы совершенствоваться в маркетинге и рэкете. Это его дом.

– Но ты ему хранишь верность, – вздохнул Буэнвентура.

– Нет, – возразила Кэш.

– Я этого не знал.

– Да, – сказала Кэш. – Так что не стоит думать, что я недотрога, – уточнила она, холодно посмотрев на Эполара.

Эполар не знал, что и думать. Остановился на самом простом решении: эта девушка – шлюха, и он получит ее, когда захочет и где захочет. Он опрокинув рюмку и опустил глаза.

– Можно поинтересоваться, почему вы участвуете в этом?

Кэш ответила насмешливо:

– Я за всеобщую гармонию и против цивилизованного государства. Под моей холодной и изысканной внешностью скрывается и бурлит самая жгучая ненависть к технобюрократическому капитализму. Продолжать дальше?

Эполар смотрел на нее округлившимися глазами.

– Не утомляй себя, товарищ, – сказал Буэнвентура. – Тебе никогда не понять эту девчонку.

Треффэ проснулся от телефонного звонка. Он встал и снял трубку.

– Марсель Треффэ слушает.

– Буэнвентура Диаз.

– Ты где?

– Мы вернулись. Я у приятеля. Он считает, что все в порядке. Он попытается решить вопрос с транспортом, и если ему это удастся сделать быстро, то можно назначить акцию на пятницу.

– На эту пятницу!

– А почему бы и нет?

– У нас нет… э… хорошо, – сказал Треффэ, откинув волосы со лба.

– Завтра встречаемся у тебя. Предупреди остальных.

– Хорошо.

– Ладно, привет! У нас с Андре еще много дел.

– Хорошо.

Каталонец повесил трубку и повернулся к Эполару. Тот сидел за столом в своем кабинете. Он разложил там один из халатов и разбирал на нем автоматические пистолеты, чтобы проверить их состояние.

– Он действительно странный, – сказал Буэнвентура. Эполар посмотрел на него.

– Он боится?

– Не знаю. Не в этом дело. Ты удивишься, но я думаю, что он не согласен с нами с точки зрения политики.

– Почему я должен удивляться?

– Ты тоже не согласен в политическом плане, – сказал Буэнвентура, – но ты все–таки участвуешь в деле. Я уже сказал: от отчаяния.

– Ладно, не философствуй. На него можно рассчитывать, да или нет?

– Это мой друг, – сказал Буэнвентура.

– Я тебя спрашиваю не об этом.

– Но это мой ответ.

– В таком случае, – заявил Эполар, – обойдемся без него.

– Ты шутишь.

– Вовсе нет.

– Но Треффэ с нами! – сказал Буэнвентура. – Это он написал манифест. Он… Нет, черт побери, ты шутишь.

Каталонец начал расхаживать по кабинету, черные пряди волос падали ему на глаза, на лице застыла нервная ухмылка. Он опустился в кожаное кресло. В этот момент зазвонил телефон. Эполар снял трубку.

– Кабинет Эполара, юридические советы, – произнес он, затем поморщился, протянул трубку Буэнвентуре. – Это тебя, – сказал он, – Треффэ.

– Алло!

– Буэн, мне необходимо тебя увидеть.

– Зачем?

– Мне нужно с тобой поговорить. Наедине, пожалуйста.

– Тогда сегодня вечером. Приходи ко мне.

– В отель? Как угодно. Во сколько?

– В восемь?

– Хорошо. Поужинаем вместе. Быть может.

– Что значит «быть может»? – спросил Буэнвентура. – Это до такой степени… Ну, ладно. До восьми.

– Привет.

Каталонец не ответил. Треффэ не вешал трубки. Буэнвентура слышал его дыхание.

– Алло? Ты слушаешь? – спросил Треффэ.

Буэнвентура положил трубку. Эполар проницательно посмотрел на него.

– Он отказывается?

– Не знаю. Возможно. Я увижу его вечером.

– Ладно, – сказал Эполар. – Поговорим об этом завтра. Мне нужно съездить в Иври за боеприпасами и маши нами. Если твой друг откажется, не забудь предупредить об этом Мейера и д'Арси. Скажи им, что собираемся завтра вечером здесь, у меня.

Он быстро собрал пистолеты, завернул их в халаты, сделав небольшой тюк, и убрал его в железный шкаф цвета хаки. Они выпили по рюмке водки и, выйдя на улицу, разошлись в разные стороны.

В тот же вечер (это был понедельник) Эполар продал в Иври свой «кадиллак» и получил взамен двести пятьдесят патронов тридцать второго калибра для прожорливых «вальтеров». Кроме того, в пятницу, в четырнадцать часов ему обещали проржавевший старый «ягуар», способный, тем не менее, проехать еще несколько сотен километров.

Практичный Эполар потребовал в дополнение еще несколько бидонов масла. Подумал также и о том, что ручной тормоз наверняка вышел из строя, поэтому необходимо запастись тормозным башмаком на случай вынужденной остановки на обочине. Он воспользовался визитом в Иври, чтобы съесть прекрасный обед в кафе в обществе продавшего ему «ягуар» цыгана, с которым он вспомнил старые добрые времена, Средиземное море, перестрелку с бывшими гестаповцами. Он вернулся домой навеселе и в хорошем настроении.

В это время Буэнвентура и Треффэ находились в комнате каталонца. Треффэ отказался от участия в акции, объяснив свои мотивы. Окончив разговор, короткий, но напряженный и горький, друзья перестали быть друзьями и не пошли вместе ужинать. Позднее Буэнвентура предупредил д'Арси о том, что собрание назначено на завтра вечером у Эполара, и попросил его поставить в известность Мейера, у которого не было телефона.

Во вторник утром Буэнвентура пришел к Эполару и сообщил ему об отказе Треффэ. Он объяснил, что разногласия носят теоретический характер и, следовательно, не стоит опасаться предательства. Треффэ был его другом, и его возможные контакты с полицией надо исключить.

– Не нравится мне все это, – заявил Эполар.

– Я гарантирую лояльность Треффэ, – сухо сказал Буэнвентура. – Я верю ему так же, как и тебе.

Эполар на минуту задумался.

– Хорошо, – ответил он.

Во вторник вечером в кабинете Эполара собрались Буэнвентура, Мейер и д'Арси. Двух последних проинформировали об отказе Треффэ. Мейер не сделал никаких замечаний. Д'Арси грубо выругался и добавил, что ему, собственно, на это наплевать. Оба согласились с каталонцем, что не видят в поведении Треффэ никакой опасности.

Затем они обсудили план похищения посла Пойндекстера и свои действия в последующие дни.

К слову можно сказать, что в этот самый момент посол Пойндекстер присутствовал на постановке «Тристана и Изольды» после приема, проходившего в салонах отеля «Георг V». Посол был крупным мужчиной с вытянутой лысой головой, прозрачными голубыми глазами, спрятанными за очками в золотой оправе. Его лицо не покидало выражение легкого удивления, заинтересованности и внимания к собеседнику. Все эти оттенки были скрупулезно дозированы. Рядом с послом сидела его жена, крупная женщина с морщинистой шеей и лошадиными зубами. Однако это не мешало тому, что ее находили красивой и породистой. Она страшно скучала в течении уже сорока лет, но не отдавала себе в этом отчета. Это была респектабельная пара. Кроме них, в ложе никого не было, но за дверью стояли двое молодых полицейских, решительных; хорошо натренированных и проинструктированных ФБР. Двое других стражей порядка сидели в «ситроене 21», стоявшем неподалеку от «Опера», а третий, исполнявший роль шофера, курил «Пэлл–Мэлл», прогуливаясь около «линкольна».

В кабинете Эполара Буэнвентура демонстрировал снимки Пойндекстера, вырезанные из американских журналов. Некоторые из них были цветными. На этом собрание закончилось.

В среду террористы не выходили из своих домов. Вероника Кэш выкатила из гаража фермы свою «дофину» и поехала по магазинам за покупками. В одном месте она купила ящик пива и несколько пакетов лапши, в другом – ветчину и картофель, в третьем – вино, мясные консервы и еще много разных вещей в разных местах. Ей пришлось несколько раз возвращаться на ферму, чтобы разгрузить машину. Скоропортящиеся продукты были размещены в холодильнике, остальные – в бывшем стойле.

В четверг никто ничего не делал. Треффэ лежал в своей комнате и непрерывно курил. В комнате все пропиталось запахом табака. Небритое лицо молодого человека покрылось щетиной. Он грыз ногти. Попытался заняться чтением, но не мог сосредоточиться. Решил позвонить Буэнвентуре, встал и подошел к телефону. Набрав первые цифры номера отеля «Лонгваш», бросил трубку.

В пятницу анархистско–террористические коммандос похитили посла Соединенных Штатов Америки.

В четырнадцать часов Эполар был в Иври. Он получил зеленый «ягуар» выпуска пятьдесят четвертого года. Колени Эполара обдувало холодным воздухом из дыр в перегородке, отделявшей мотор от кабины. В Париже он нашел своих товарищей на площади Италии. Все забрались в машину. Эполар передал руль д'Арси. Руки алкоголика дрожали. Он положил их на руль, и тут же дрожь унялась. Машина спокойно направилась к Итальянским воротам. Четверо мужчин непрерывно курили и бросали окурки прямо на пол. Д'Арси выехал на Южную автостраду, осмелел и прибавил газу. На скорости сто двадцать километров машину начало раскачивать. Д'Арси проворчал что–то сквозь зубы, крепче вцепился руками в руль и еще прибавил газу. Тряска становилась невыносимой, задний мост машины качался сильнее, чем зад Софи Лорен. Водитель снял ногу с педали и перешел на сто километров, вытирая пот со лба.

– Сволочь Пепито, – заметил Эполар, – он поклялся, что она выжимает сто сорок.

– На такой дороге это не пройдет, – сказал д'Арси, – так что ограничимся стами.

Они сошли с автострады в Лонжюмо, взяли направление на Париж, петляя по узким улочкам, чтобы проверить поведение машины на виражах, на мостовой и при торможении. Наконец они вернулись в Париж через Орлеанские ворота.

– Без двадцати пять, – сообщил Эполар, – надо поторопиться, чтобы не попасть в пробку.

В пять часов «ягуар» стоял уже в третьем ярусе автомобильной стоянки на Елисейских Полях. Приятели поднялись на лифте, вышли на улицу, сели в метро, вышли на станции «Площадь Согласия» и стали ждать в квартире Эполара.

– Ты хорошо устроился, – заметил д'Арси, – в двух шагах от посольства.

Все разместились в кабинете и стали играть в «фак–ю–бади»[5], используя спички вместо жетонов.

По мере того как шло время, игроки все более нервничали. В конце концов д'Арси и Мейер вышли из–за стола и перешли в спальню Эполара. Алкоголик молча курил, поднося сигарету ко рту дрожащими руками. Мейер лежал на кушетке, оперевшись на локоть и пытался читать «Мертвым наплевать» Джонатана Латимера. Эполар и Буэнвентура остались в кабинете и играли теперь в «сыпучие пески». Каталонец все время выигрывал.

– Это уж слишком, – сказал Эполар.

– Покер – моя вторая профессия, – объяснил каталонец. – Мой единственный источник честного заработка.

– И ты называешь это честным! Буэнвентура осклабился.

– Что ты ноешь? Мы ведь играем не на деньги. Из комнаты вышел д'Арси.

– Семь часов, – сообщил он. – Может, пойдем поужинаем?

– Если тебя интересует мнение эксперта, – сказал Эполар, – то нам вредно ужинать. Если попадет пуля в живот, то лучше чтобы он был пуст.

– У тебя просто дар успокаивать, – сказал д'Арси.

Эполар выровнял кучку спичек.

– Три валета.

– Черт!

Каталонец забрал спички. Д'Арси, видя, что на него больше не обращают внимания, что–то проворчал и вернулся в комнату. Через час, ровно в восемь вечера, Эполар объявил, что пора приниматься за работу. Д'Арси вышел из квартиры, вооруженный отверткой и несколькими сменными лезвиями. Он остановился на углу улицы, влил в себя «Рикар», затем пошел в сторону площади Согласия и дальше – к площади Звезды, изучая стоящие здесь автомобили. Неподалеку от Малого Дворца он обнаружил «брейк–консул» со спущенным стеклом. Он проник внутрь и провозился там целых десять минут, снимая блокировку со сцепления. Наконец машина тронулась с места и, влившись в еще довольно интенсивное уличное движение, повернула на юго–восток, в сторону улицы Риволи. Д'Арси припарковался, отпил еще глоток «Рикара» и вернулся к Эполару.

– Пошевеливайтесь! – посоветовал он. – Я оставил машину на стоянке такси.

– Дурак, – сказал Эполар, протягивая ему пистолет, который алкоголик сунул в карман.

Все были готовы: с пистолетами в карманах курток, в кроссовках, кроме Эполара, надевшего кожаные ботинки. Они быстро спустились по лестнице, поеживаясь от холодного воздуха, дошли до улицы Риволи, сели в «консул» и поехали в сторону площади Звезды.

Девять часов десять минут.

Доехав до площади, «консул» свернул на авеню Клебера. Эполар считал светофоры.

– Следующий направо.

– Я знаю, – сказал д'Арси.

Эполар прищурил глаза, внимательно изучая машины на стоянках и людей на тротуарах.

– Стоп!

«Консул» замигал указателями поворотов и остановился на переходе. Эполар и Буэнвентура вышли из машины.

– Войдешь ровно через пять минут, – сказал Эполар Мейеру – Через десять минут ты остановишь машину на маленькой дорожке перед заведением, – сказал он д'Арси.

– Я знаю, – ответил д'Арси.

Дверца захлопнулась. «Консул» тронулся с места. Эполар и каталонец направились к борделю. Первая дверь, к которой вели три ступеньки, была из коричневого мореного дерева и с вырезанным в ней окошком. Небольшие, едва заметные буквы из позолоченного металла указывали: «Клуб Зеро». Эполар нажал на кнопку звонка и тут же отпустил палец.

В пятидесяти метрах от двери, сидя в «триумф–доломите», который американский посол использовал для своей еженедельной вылазки, агент Банкер оторвался от чтения «Рампара» и внимательно осмотрел двух мужчин, появившихся в дверях борделя. Он заметил, что один из них был в кроссовках, и ткнул локтем агента Левиса; дремавшего на сиденье, указав ему на заинтересовавшую его деталь туалета.

– Голубые, – решил агент Левис.

Окошко в дверях открылось, и в нем появилось лицо чернокожей девушки с тщательно уложенной прической, подведенными глазами и пухлыми губами.

– Что угодно господам?

– Я не был здесь целую вечность, – произнес Эполар светским тоном. – Вы меня не знаете, и я подозреваю, что не захотите даже впустить, так как я не член клуба. Но у меня есть рекомендации друзей, имена которых хорошо известны мадам Габриэль.

И для подтверждения своих слов, он назвал прозвище одного сенатора, под которым тот являлся сюда еще в пятидесятые годы, когда и Эполар посещал это заведение.

– Прошу вас подождать минутку, господин, – сказала черная девушка и закрыла окошко.

Эполар взглянул на часы. Прошло сто десять секунд. Еще через тридцать секунд дверь открылась, и к ним вышла дама в костюме от «Шанель».

– Я не помню вас, – заявила мадам Габриэль, – но поскольку вы друг господина Бишона, то я могу принять вас в баре, если угодно, господин…

– Люка, – сказал Эполар, – а это Жорж, мой протеже.

Буэнвентура поцеловал даме руку.

– Хорошо, – сказала она. – Проходите.

Они вошли в холл в стиле Людовика ХV, куда вела винтовая лестница.

Мадам Габриэль проводила гостей в бар, размещавшийся на первом этаже. В баре царил полумрак. На столиках в вазах стояли лилии, на стойке бара – красный телефон. За стойкой суетился бармен в белом кителе. Своей лысиной и пышными усами он напоминал известного саксофониста Ги Лафитта. За стойкой на высоком табурете сидел молодой белокурый парень и читал книгу на английском языке.

Прошло уже две минуты с тех пор, как Эполар и Буэнвентура вышли из «консула». Мадам Габриэль посмотрела оценивающим взглядом на каталонца. Его жалкая одежда вызывала у нее недоверие.

– Я ценю простоту, я бы даже сказал – аскетизм моего протеже, – с умилением произнес Эполар.

Мадам перевела взгляд на Эполара. У него был вид настоящего светского человека. Она успокоилась.

– Я угощаю вас, – сказала она и собралась уже пройти за стойку бара, когда агент Рикардо, оторвав глаза от своей книги и осматривая вновь прибывших, заметил, как оттопыривается карман у молодого человека. Он сразу решил, что в кармане оружие, и сунул руку в свой пиджак.

Эполар схватил за ножку табурет, на котором сидел Рикардо, и перевернул его. Агент, падая, выстрелил сквозь карман и попал в потолок. Выстрел, однако, был приглушен драпировкой и снаружи мог показаться выстрелом пробки от шампанского. Эполар тотчас же уложил американца ударом приклада по голове. В тот же момент Буэнвентура нацелил дуло своего пистолета на бармена.

– Повернись, положи руки на бутылки. Распрями пальцы.

Мадам Габриэль неподвижно замерла на месте.

– Здесь нет денег, – сказала она.

– Вы лжете, мадам, – сказал Эполар, отступая к двери бара, чтобы встретить ударом в челюсть входившую в этот момент негритянку, привлеченную звуком выстрела. Она рухнула на пол, как мешок.

Еще две с половиной минуты.

Эполар сорвал с двери гардины, вернулся в зал, разорвал их и связал негритянку, агента Рикардо и бармена (предварительно оглушенного ударом приклада по затылку). Он повернулся к хозяйке.

– Сколько людей находится сейчас внутри вашего заведения?

Мадам ничего не ответила. Эполар схватил нож, которым бармен резал лимоны, и подошел к женщине.

– Я спешу. Либо отвечайте, либо я раскрою вам рот этим ножом.

– Три клиента и три девушки, – быстро сказала она. – Еще рано.

– Ты ждешь других клиентов?

– Да.

– Когда?

Содержательница дома посмотрела на нож.

– Они скоро придут, так что советую вам уходить.

– В какой комнате находится посол Пойндекстер?

– Вы за ним пришли? Вы гошисты?

– Заткнись. В какой комнате?

– В голубой, – вздохнула старая сводница.

– Где она?

Прошло четыре секунды.

– На втором этаже. Вторая дверь направо.

– Хорошо, – проронил Эполар.

– Все равно у вас ничего не выйдет, – заговорила сутенерша. – Меня охраняют. Я вам советую… О! Не затыкайте мне рот, прошу вас, я боюсь задохнуться.

– Заткнись.

Эполар связал женщину, обмотав ее голову последним куском разорванной гардины. Мадам тихонько постанывала.

Прошло пять минут.

В дверь дома свиданий позвонил Мейер. Агент Банкер, сидящий в «триумф–доломите», наклонился вперед.

– Еще один тип в спортивной обуви, – заметил он с удивлением. – Надо пойти посмотреть, в чем дело. Что–то…

– О, Господи! – рассеянно проворчал агент Левис, включая сцепление.

Дверь борделя открылась, и Мейер вошел внутрь.

– Ты поднимешься со мной, – сказал ему Эполар, – а Буэн останется в баре.

Напротив дома свиданий, на втором этаже дома номер два, некто Бубун, возившийся со своей камерой «Санкио», с интересом отметил, что «триумф» американского посла на небольшой скорости направляется к «Клубу Зеро».

На втором этаже заведения вооруженные пистолетами Эполар и Мейер бесшумно вошли в голубую комнату. Посол Пойндекстер был очень удивлен. Он еще не перешел от слов к делу. Он сидел в кресле одетый, держа в руке рюмку коньяку и глядя на свою почти обнаженную партнершу, медленно снимавшую чулки. Это была очень красивая блондинка с великолепной кожей и презрительным выражением лица. Она вскрикнула и замерла. Мейер наставил на посла свой пистолет.

– Никто не двигается с места, – приказал Эполар вполголоса.

Он подошел к девушке со спины.

– Не бойся, – сказал он. – Мы не гангстеры и не садисты. Расслабься, я тебя оглушу, но следов не останется.

Девушка подчинилась с завидным самообладанием. Эполар ударил ее прикладом по затылку и, когда она начала падать, поддержал, с удовольствием коснувшись ее упругой груди. Он уложил ее на кровать, привязал, засунул чулок между зубов, натянув другой ей на голову.

– Прошу пощады! – воскликнул Пойндекстер.

– Заткнись. Если ты будешь слушаться, мы не причиним тебе вреда. Ты говоришь по–французски?

– Да, разумеется.

У посла дрожали руки.

– Пощады! – повторил он. – У меня есть жена.

– Заткнись. Вставай. Мейер, иди впереди него. А ты следуй за ним. Давай, пошевеливайся. Если будешь дурить, я убью тебя. Ты понял?

– Да. Пощады!

– Заткнись. Иди. Быстро. Прошло восемь минут.

Группа спустилась вниз. Во входную дверь позвонили. Эполар подтолкнул Пойндекстера в бар.

– Мейер, смотри за ним. Оборви телефонный провод. Я открою. Буэн, оставайся на месте.

Эполар направился к двери, правую руку с пистолетом держа за спиной. На пороге стоял агент Банкер. Он молча смотрел на Эполара.

– Что угодно, месье? – спросил Эполар.

– Не могли бы вы передать мадам Габриэель, что есть срочное сообщение для американца? – спросил агент Банкер с сильным американским акцентом.

– С удовольствием, месье, – сказал Эполар. (Через плечо агента Банкера он видел остановившийся напротив «триумф» с включенным мотором.) – Входите, пожалуйста. Вам придется немного подождать в баре.

Восемь минут сорок секунд.

Д'Арси остановился на переходе, на углу авеню Клебера. Отсюда он мог видеть входную дверь дома свиданий и человека, стоящего на ступеньках. Он нахмурил брови.

– Нет, спасибо, – произнес Банкер, отступив назад.

Боясь, что он уйдет, Эполар ударил агента дулом пистолета в солнечное сплетение. Банкер издал тяжелый вздох и стал заваливаться назад. Эполар схватил его за ворот и попытался втащить внутрь. Однако он не успел этого сделать, и его рука ухватила только полосатый галстук. Тем не менее агент не удержался на ногах и упал на спину на тротуар, уронив шляпу.

Д'Арси тронулся с места.

В доме напротив Бубун схватил свою камеру.

– Сюда! Тащите его сюда! – крикнул Эполар своим приятелям, увидев подъезжающий «консул». В ту же секунду агент Левис выскочил из «триумфа» и нацелил на бывшего троцкиста свой пистолет. Эполар выстрелил первым. Ветровое стекло «триумфа» рассыпалось. Агент Левис лег на шоссе. Подъехавший д'Арси, вместо того чтобы остановить машину, резко нажал на стартер и задавил человека.

– Все шито–крыто, – заявил он, останавливая «консул».

Бубун запустил камеру и в экстазе снимал сцену.

На звук выстрелов в домах стали открываться окна. Из арки с шумом выехали два полицейских мотоцикла и направились к «Клубу Зеро», откуда Мейер, Буэнвентура и Эполар выволакивали охваченного страхом посла.

– Беги! – крикнул Эполар д'Арси. Сам он решил сдаться властям, пока еще не было поздно, пока еще, как он надеялся, не было человеческих жертв.

– Как бы не так, – ответил д'Арси, выскочив из автомобиля и открыв огонь по мотоциклистам.

Первая пуля прошла слишком высоко. Вторая раздробила плечо одному полицейскому, который с грохотом слетел с мотоцикла. Пистолет д'Арси заело.

– Тем хуже, – сказал Эполар, нацеливая свой пистолет.

– Огонь, – добавил Буэнвентура, и оба выстрелили во второго мотоциклиста, которого тут же выбросило из сиденья.

Стоя у окна, Бубун ликовал и снимал.

Мотоцикл полицейского врезался в стоянку машин и завалился на бок.

Прошло девять с половиной минут.

Полицейский с перебитым плечом корчился посредине улицы и пытался прицелиться из пистолета. Второй лежал без сознания на капоте «пежо». Мейер и Эполар бесцеремонно загружали посла в салон «консула». Буэнвентура обошел вокруг машины, чтобы занять место рядом с водителем. Тут д'Арси заметил конвульсивные движения раненого полицейского, собиравшегося выстрелить. Алкоголик достал из кармана куртки алюминевую рогатку «Мануфране», зарядил ее стальным шариком и натянул каучук. Шар попал прямо в каску мотоциклиста, продырявил ее и застрял в голове. Оглушенный полицейский упал замертво.

Д'Арси сел за руль «консула».

– Пощады! Пощады! – продолжал стонать посол, раздражая этим своих похитителей.

Д'Арси на полной скорости дал задний ход. Агент Левис, уже полумертвый, жалобно вскрикнул, когда передние колеса снова проехали по нему. Машина доехала до угла авеню Клебера, повернула к площади Звезды. Было девять часов сорок минут вечера.

– Теперь я убийца, – тяжело вздохнул д'Арси.

– Успокойся, – сказал Эполар. – Ты стукнул американского агента и оглушил полицейского. Вот и все.

– Я убил полицейского.

– Из рогатки?

– Я убил его, – повторил д'Арси уже спокойным тоном. – Я хочу напиться до беспамятства.

– Сейчас не время, – заметил Буэнвентура.

Без четверти десять «консул» въехал на стоянку на Елисейских Полях. В третьем ярусе похитители всей группой пересели в другую машину. Связанного посла Пойндекстера – с кляпом во рту и с мешком на голове – сунули в багажник зеленого «ягуара». Эполар тщательно протер руль, управление, рычаги передачи и ручки «консула». «Ягуар» выехал со стоянки на авеню Георга V. Следуя по правобережной автостраде–экспресс, они вылетели через ворота Берси на кольцевую дорогу в десять часов, всего за несколько минут до того, как после объявления всеобщей тревоги ворота были перекрыты силами порядка.

Эполар разработал тщательный маршрут их выхода из лабиринта пригородных улиц.

Полицейские, естественно, не могли все блокировать. Вскоре после полуночи, потратив более двух часов, чтобы проехать расстояние менее шестидесяти километров (если измерить по прямой с высота птичьего полета, но сто двадцать по счетчику), зеленый «ягуар» въезжал на ферму Кузи. Как только они вышли из машины, пошел снег.

В пятницу после обеда министр внутренних дел отправился на уик–энд в свой замок в департаменте Эндр и Луара. В двадцать два часа десять минут, когда он с некоторым отвращением смотрел по телевизору дебаты, касающиеся аборта, его позвали к телефону и поставили в известность о похищении посла Ричарда Пойндекстера. Глава кабинета уже собирал у себя, на площади Бово, представителей полиции, армии, жандармерии и разведывательных служб. Он отдал приказ о перекрытии дорог по предусмотренному для таких случаев плану. Были предупреждены премьер–министр, президент и министр иностранных дел. Министр Внутренних дел одобрил действия главы кабинета и попросил прислать за ним вертолет. На лужайках, прилегающих к замку, были зажжены прожектора, и вскоре здесь приземлился СА–316. В одиннадцать тридцать министр был уже на своем рабочем месте, следя по радио за развитием событий.

В то же самое время Марсель Треффэ, будучи на грани нервного срыва после информации, переданной по радио в одиннадцать часов, выкурил последнюю из своих сигарет и вышел на улицу. Он дошел пешком до улицы Конвекта и купил в табачном ларьке четыре пачки сигарет. Когда он выходил из лавки, мимо него на бешеной скорости в западном направлении пронеслись двое моторизованных полицейских. У Треффэ засосало под ложечкой. Он проследил взглядом за мотоциклистами и увидел в нескольких сотнях метрах, на перекрестке улиц Лекурб и Конвента, заграждение. Он посмотрел назад, и заметил еще одно заграждение на улице Вожирар, примерно в пятидесяти метрах отсюда в северном направлении. У него учащенно забилось сердце, в горле пересохло, и он быстро зашагал к себе.

Придя домой, Треффэ включил свой старенький транзистор как раз в тот момент, когда, прервав поп–музыку, начали передавать сообщение Министерства внутренних дел:

«Сегодня вечером в Париже похищен Ричард Пойндекстер, посол Соединенных Штатов Америки во Франции. Нападение было совершено неизвестными коммандос, открывшими огонь по окружению посла, в то время как он выходил из клуба после ужина. Шофер посла, а также один французский полицейский тяжело ранены, другой французский полицейский убит. Правительство сделает все возможное, чтобы пролить свет на этот возмутительный акт и в самое ближайшее время обнаружить преступников, которые получат самое строгое наказание в соответствии с законом. Первые результаты следствия уже сейчас позволяют утверждать, что покушение совершено людьми, решившими по безумию или по трезвому расчету любой ценой спровоцировать беспорядки. Эти люди не должны надеяться на то, что Государство проявит слабость и мягкотелость. Они могут рассчитывать на некоторое милосердие только в случае немедленного отказа от своих преступных замыслов, которые вызывают искреннее осуждение французского народа».

Затем последовали комментарии журналиста, ведущего репортаж в прямом эфире с площади Бово. Он добавил к сказанному, что столица оцеплена и что правительство Соединенных Штатов отправило во Францию своего представителя. Треффэ курил одну сигарету за другой. Он поискал другие радиостанции, но они передавали музыку, и он перевел транзистор на волну «Франс–Интер». Но там уже перешли к интервью какого–то исследователя по поводу его последней книги. В полночь сообщение Министерства внутренних дел было повторено. Оно сопровождалось лишь некоторыми подробностями о перемещениях высокопоставленных лиц. «Европа 1» передавала то же самое. Прослушав информацию до конца, Треффэ подумал, что это еще не основание для того, чтобы менять свои привычки. Он переключился на короткие волны, нашел «Голос Америки» и стал слушать бархатный баритон Уиллиса Кановера. Час джаза посвящался Дону Черри. Треффэ удобно устроился в кресле и открыл пиво.

В это же время Буэнвентура Диаз слушал ту же самую музыку на ферме Кузи. Перед этим Пойндекстера заставили наглотаться снотворного. Сейчас посол был в порядке. Его уложили в двухместной спальне. С послом остался Мейер. Буэнвентура находился в общей комнате с д'Арси, который приканчивал бутылку скоча. Оба ели огромные сандвичи с сыром.

Эполар и Кэш уехали на «дофине» в Париж по национальной дороге номер тридцать четыре. Выехав из Лани, они наткнулись на заграждение, но полицейские проверяли только машины, едущие из Парижа. У Винсенских ворот было еще одно заграждение. Возле серого автобуса шесть полицейских морозили зады. Было холодно, дул пронизывающий ветер, крутя снежные вихри. О быстрой езде не могло быть и речи.

– Может, лучше вернуться? – спросил Эполар. Кэш сидела за рулем. Она ничего не ответила.

– А теперь, когда дело сделано, вам не страшно? – спросил ее Эполар.

– Мне наплевать.

– У вас горячая голова, – сказал Эполар, пытаясь шутить.

– Лучше помолчи, чем говорить глупости.

«Дофина» катила по заснеженным улицам Парижа. Они выехали на Севастопольский бульвар, дважды повернули направо, и вырулили на улицу Сен–Мартен. Полицейских здесь было мало, зато много проституток. Известно, что проститутки и воры дружат с полицией, и в таких кварталах ее всегда мало, особенно сегодня. «Дофина» остановилась. Кэш и Эполар вышли из машины. По соседству с табачными ларьками находились почтовые ящики, куда они бросили конверты, адресованные в редакции основных парижских ежедневных газет, в агентства французской и иностранной прессы, в Министерство внутренних дел. В конвертах лежал манифест, написанный Треффэ, Буэнвентурой и Мейером. Его с трудом размножили на бумаге для прокладки гравюр.

У входа в один из домов зябко ежились девушки в синтетических шубках. Эполар заметил среди них проститутку необыкновенной красоты с бледным лицом. Он и без того уже был возбужден близостью Кэш. Ему захотелось предложить ей ненадолго подняться в комнату отеля. Образ хорошенькой проститутки и Кэш на короткое мгновение смешались в его голове. Опустив последние конверты, Кэш повернулась к нему.

– Что ты смотришь на меня глазами жареного мерлана?

– Мне холодно, – процедил Эполар сквозь зубы и обнял Кэш. Она не вырывалась и была скорее заинтригована, чем сердита. Прерывисто дыша, он отпустил ее. – Я старый дурак, – осклабился он.

– Не кокетничай, – сказала Кэш. – Вернемся в машину. Она взяла его под руку и просто прижалась к нему. Они вернулись к машине. Прежде чем они выехали из Парижа, их трижды останавливали у заграждений. Каждый раз их просили открыть багажник, и полицейские освещали салон машины электрическими фонарями. Их ни разу не задержали. Эти остановки и общее тревожное состояние увеличивали возбуждение Эполара. Он сидел за рулем «дофины», объятый животной радостью, чувствуя на своем плече голову Кэш. В машине было холодно. Когда они вернулись в Кузи, было три часа ночи.

В ночь с пятницы на субботу министр внутренних дел почти не спал. Он совещался с представителями полиции, жандармерии, армии и разведывательных служб, опубликовал сообщение, ознакомился с подробными обстоятельствами похищения, приказал установить наблюдение за мадам Габриэль, ее персоналом, а также за двумя клиентами, присутствовавшими в борделе в момент похищения посла, и некоторыми девушками по вызову. Проведение расследования он поручил некоему комиссару Гоемону, всегда демонстрировавшему свою исключительную преданность государству. Министр держал в курсе событий президента, премьер–министра, министра иностранных дел и правительство Соединенных Штатов. Он отдал приказ о проведении тщательной чистки в гошистских кругах.

В пять часов пятьдесят минут он поднялся вздремнуть на последний этаж министерства. В семь часов пятнадцать минут его разбудил глава кабинета, который не спал всю ночь, был бледен и небрит.

– Случилось нечто необычайное, заявил глава кабинета.

– Что именно?

– Похоже, что похищение было заснято на пленку.

– На пленку? Кем? Гошистами?

– Нет. Пришли два агента разведслужб, они ждут внизу. Они сообщили, что некий проходимец, работающий по контракту на ЦРУ, находился в момент похищения напротив «Клуба Зеро» со своей камерой. ЦРУ собирает такие документы, чтобы иметь средство давления на людей, посещающих подобные заведения. ЦРУ официально ничего не сообщило, вот в чем проблема. Информация поступила от французских агентов разведслужб, просочившихся в ЦРУ.

– Просочившихся? Как это? – спросил еще не отошедший ото сна министр. – Что все это означает?

– Я принес вам кофе, вот…

– Хорошо. Нет, без сахара. Так что все это значит?

– Речь идет об одном французском агенте разведслужб, – объяснил глава кабинета. – Он сотрудничает с ЦРУ, где ему выплачивают жалованье. Это он передал сведения.

– Какие сведения? Кому? Я ничего не понимаю, черт побери!

– Сведения о том, что ЦРУ посадило в квартиру напротив «Клуба» своего человека с камерой, чтобы он снимал всех высокопоставленных лиц для досье… Эти сведения разведслужбы получили от агента, которого они имеют в ЦРУ.

Министр выпил кофе и промокнул подбородок бумажной салфеткой. Его взгляд был тяжелым, щеки дрожали.

– Где сейчас этот тип, этот оператор?

– Вот в этом и вопрос, – изящно ответил глава кабинета.

Министр соскочил с кровати, тряся головой. В голубой пижаме и босой он направился в ванную комнату, где включил в розетку электробритву. Глава кабинета оставался на своем месте, потирая губу указательным пальцем.

– Грязная история, – сказал министр.

– Тем более, что оба типа из разведслужб, которые ждут внизу, утверждают, что придется вести переговоры с Граблье, чтобы получить пленку.

– Отправьте этих двоих к Гоемону, – посоветовал министр. – Совершенно очевидно, что мы не будем вступать в торги с Граблье, по крайней мере, в министерстве. Составьте для Гоемона подробную записку, чтобы он лучше понял ситуацию.

– Хорошо, – сказал глава кабинета, но не двинулся с места.

– Что у вас еще?

– Гоемон не имеет полномочий для ведения переговоров.

– Черт бы вас побрал! Переговоров о чем?

– О пленке. Граблье потребует отмены санкций для своих, восстановления изгнанных ответственных лиц, финансирования диссидентов и приостановления судебного преследования и прочее и прочее.

Министр поморщился. Минуту он молча брился, затем выразительно произнес:

– До чего же неблагодарная работа!

Он положил бритву на место и вернулся в комнату.

– Я не могу на это пойти, – сказал министр, присев на край кровати и безуспешно разыскивая свои сигареты.

– Возьмите мои, – сказал глава кабинета, протянув ему пачку «Житаны». – Вот зажигалка. Есть другой вариант: они отправятся к Гоемону, и тот попытается воздействовать на них методом устрашения. В это время мы обезвредим максимум агентов Граблье, их можно даже обвинить в связи с похитителями. Так что можно дискредитировать сразу всех. Что же касается пленки, то в полиции эти господа в конечном счете все выложат. Всегда находятся такие, у которых сдают нервы.

– Поступайте, как знаете, – сказал министр. – Я оставляю за собой право вмешаться, когда мне будет угодно.

– Чтобы выразить свое неодобрение моим действиям?

– Это не исключено.

– Хорошо, – сказал глава кабинета, не выказывая горечи. – Я позвоню Гоемону.

– Пожалуйста, – сказал министр. – А я пока подумаю. Глава кабинета вышел.

«ГРУБАЯ ПРОВОКАЦИЯ ПРОТИВ ДВИЖЕНИЯ НАРОДНОГО СОЮЗА»

Гошистские коммандос убивают двух французских полицейских и шофера посла Соединенных Штатов Америки, после чего похищает последнего.

«СИЛЫ РАБОЧЕГО И ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ДВИЖЕНИЯ ГОТОВЯТСЯ ДАТЬ РЕШИТЕЛЬНЫЙ ОТПОР ПРОВОКАТОРАМ»

Эполар внезапно проснулся и сел на кровати. Ему понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить, где он находится. Сквозь щели в ставнях пробивался яркий свет, отражавшийся в неровном стекле окон. На соседней кровати, открыв рот, спал Мейер. Эполар с минуту смотрел на него, затем недовольно повернулся к стене, натягивая на себя одеяло. В комнате было холодно. Изо рта Эполара шел пар.

Эполар посмотрел на часы. Десять утра. За окнами уже было светло. Он бесшумно встал с кровати, стараясь не разбудить Мейера, взял со спинки стула брюки и натянул их. Мысленно возвращаясь к событиям вчерашнего дня, он подвел итог: двое убитых и один тяжелораненый. Во всяком случае, так передали по радио. Радоваться было нечему.

Эполар вынул из–под подушки пистолет, сунул его в карман куртки и вышел из спальни. Он приоткрыл соседнюю дверь. Буэнвентура сидел на стуле и читал детектив. Рядом с ним стоял другой стул, на котором поместились пепельница, полная окурков «Голуаз», коробок спичек, пачка сигарет, пистолет и запасная обойма. Посол Ричард Пойндекстер лежал на кровати с закрытыми глазами, криво надетыми очками и отвисшей нижней губой.

– Привет, – сказал Эполар. – Он не просыпался?

– Несколько раз просыпался и тут же снова засыпал. Так что все спокойно, никаких проблем.

Посол открыл глаза. Он нащупал руками очки, поправил их и тут же опустил руки.

– С–С… сумасшедшие! – воскликнул он громким голосом. – Вы с–с… сумасшедшие.

– Ты видишь, – сказал каталонец, – он меняется на глазах. Он уже не просит пощады.

– Я хочу поговорить с главным, – заявил Пойндекстер. – Я требую…

Его глаза снова закрылись.

– Сумасшедшие! – вымолвил он еще раз и снова заснул.

– Ты не устал? – спросил Эполар Буэнвентуру.

– Все в порядке.

– Не жалеешь?

– Не жалею. А ты?

– Тоже нет, – сказал Эполар.

– Ты можешь вернуться в Париж, – предложил каталонец. – Главное сделано. Зачем тебе рисковать из–за того, во что ты не веришь?

– Оставь, – сказал Эполар. – Я спущусь вниз, съем что–нибудь, выпью горячего кофе и вернусь сменить тебя.

– Можешь не спешить. Я не чувствую усталости.

– О'кей.

Эполар закрыл дверь и спустился на первый этаж. В камине общей комнаты полыхал огонь. Кэш сидела в плетеном кресле, поставив на колени чашку кофе с молоком, в которую она макала хлеб с маслом. Она была в красном махровом халате, надетом на черную пижаму. На ногах были носки, подбитые кожей.

– Вы восхитительны, – искренне заметил Эполар.

– Перестань говорить мне «вы».

Эполар пожал плечами. Кэш встала, поставила чашку на стол.

– Садись к огню, – сказала она. – Я принесу тебе кофе и бутерброды.

Эполар благодарно кивнул. Пока Кэш возилась на кухне, он подошел к окну с открытыми ставнями. Ощущение радости и комфортности, которое он испытывал в течение нескольких секунд, увеличилось при виде обильного снега, покрывшего ферму ночью. Сейчас над снежной пушистой белой массой, напоминающей крем «Шантийи» или пену в шампанском, светило яркое солнце.

Когда Эполар отвернулся от окна и его взгляд упал на лежавший на скамейке «стен», чувство комфортности исчезло.

– Что это за пушки? – спросил он.

– Это автомат, – ответила Кэш из кухни.

– Я и сам вижу. Откуда он взялся?

– Он мой. Семейная реликвия.

– Браво! И что он здесь делает?

– Он может пригодиться.

– Моя милая, – сказал Эполар, входя в кухню, – вбей себе в голову, что если полицейские нас обнаружат, то мы сдадимся. Даже в моем возрасте я предпочитаю тюрьму гробу. Сделай одолжение, разбери его и убери отсюда. Чтобы я его больше не видел, ты поняла?

Кэш намазывала маслом хлеб.

– Слушаюсь, шеф, – сказала девушка.

Эполар взъерошил ей волосы.

– Я не шучу, – сказал он, улыбаясь.

– Я знаю, шеф.

На кухонном столе стоял радиоприемник.

– Ты слушала радио в десять часов? – спросил бывший ловец акул и бывший террорист, играя волосами Кэш. – Что нового?

– Ничего интересного. Среди гошистов в Париже произведены тысячи арестов…

– Черт!

– Этого следовало ожидать.

– Да. Все равно пакостно.

– Наш манифест дошел до газет, но об этом прямо не говорят, словно они еще не решили, что будут делать дальше.

– Они и в самом деле не знают.

– Министру внутренних дел не дали ночью спать. Он совещался и отдавал распоряжения всю ночь, на площади Бово. Передано второе сообщение министра в том же духе: «Порядок в республике будет сохранен». В Марселе они задержали коммерсантов, в машине которых нашли динамит. – А «форд–консул»?

– Об этом не говорили.

– Значит, его нашли, – сказал Эполар.

Кэш положила бутерброды на красивый металлический поднос, поставила на него чашку, налила в нее кофе и молока.

– Сколько тебе сахара?

– Два кусочка. Что еще передали?

– Еще позицию разных партий, – сказала Кэш, кладя сахар в кофе с молоком. Затем она взяла поднос и радио и пошла в общую комнату. Эполар последовал за ней. – Коммунисты, разумеется, осуждают провокацию. Социалисты считают, что этот безответственный акт опасен для революционного фронта. Лига призывает наказать авантюристов. Агентство «Либерасьон» распространило коммюнике так называемой Новой Красной Армии, осуждающее мелкобуржуазных нигилистов, то есть нас, которые таким образом подыгрывают властям. Коммюнике заканчивается призывом: «Долой Нейманов».

– Нейман? Альфред? – ошеломленно спросил Эполар.

– Нет, Хайнц Нейман, – поправила Кэш, ставя поднос на стол. – Он имел какое–то отношение к Кантонской коммуне в декабре двадцать седьмого года.

– А–а… – протянул Эполар.

Он сел за стол с мрачным видом и принялся за бутерброды, искоса поглядывая на Кэш. Девушка сидела напротив него, положив локти на стол и опершись подбородком на кулаки. Она смотрела на своего визави и улыбалась.

– Занятная ты девушка, – сказал Эполар.

– А ты старый дурак, – заявила Кэш. – Я тебя ждала целый час сегодня ночью в своей спальне, представь себе. Почему ты не пришел?

Эполар поперхнулся бутербродом.

– По правде говоря… – сказал он, чтобы выиграть время, – я думал об этом…

– Надеюсь, – сказала Кэш.

– Но я сомневался, – продолжал Эполар, – я не был уверен… И пока я раздумывал… черт побери, я уснул.

Он взглянул на Кэш, которая едва сдерживалась от хохота.

– Мне очень жаль, – добавил он.

– Воплощение мужественности! – воскликнула девушка. – Он засыпает, раздумывая, и ему жаль. Смешно. Ты хочешь меня или нет?

– Да.

– Хорошо. Сегодня, Пей кофе и иди проветрись.

– О'кей, – сказал Эполар.

Он выпил кофе и встал.

– Я должен сменить Буэнвентуру, – сообщил он.

– Господи, какой дурак! – воскликнула Кэш. – Я чувствую, что у меня будет жалкий любовник.

Она вышла на солнце, Эполар – вслед за ней. Он чувствовал себя мерзко. Кэш взяла его за руку, оперлась на его плечо, и они обошли таким образом вокруг фермы. Через открытую дверь бывшего стойла они видели спящего д'Арси, зарывшегося в прогнившей соломе.

Немного позднее пара вернулась в дом. У Эполара полегчало на сердце.

– Сегодня, – повторила Кэш, и Эполар поднялся на верх сменить Буэнвентуру.

В субботу, в одиннадцать часов утра, глава кабинета принял Гоемона.

– Что вам удалось сделать?

Комиссар поставил локти на стол, прижав указательные пальцы к углам рта, что придало ему еще более горькое выражение, чем обычно. Гоемон был довольно высоким мужчиной, но сильно сутулился, и поэтому производил впечатление тщедушного человека. Его грушеобразную голову украшал восковой лоб интеллектуала. Жидкие брови и тонкие усы не красили лица, почти лишенного подбородка.

– Говорите, Гоемон.

– Мы нашли «форд–консул», на котором было совершено похищение. Это стоянка на Елисейских Полях, как я вам сообщил по телефону. Отпечатки не обнаружены. Нитки и пыль отправлены в лабораторию. Пока еще не найдено ничего такого, что могло бы продвинуть следствие.

– Досадно. Очень досадно, – сказал глава кабинета голосом, полным ярости. – Вам ведь известно, что они в своем проклятом манифесте назначили нам срок на полдень понедельника.

Гоемон достал маленькую голландскую сигару и с мрачным видом закурил ее.

– Хорошо, продолжайте, – разрешил глава кабинета.

– Машина принадлежит одному математику, – сказал комиссар. – Она была украдена. На стоянке никто ничего не видел. Ну и люди!

Гоемон тяжело вздохнул. Глава кабинета барабанил пальцами по столу.

– Теперь относительно мадам Габриэль, – продолжал комиссар. – Она по–прежнему под наблюдением. Я думаю, что нам удастся в конце концов сделать портреты–роботы обоих типов, которые…

– К делу! – перебил глава кабинета. – К делу, Гоемон, к делу!

– Простите?

– Мне наплевать на нормальный ход расследования! Что там с этими двумя агентами разведслужб?

– Для сведения, они даже не являются агентами разведслужб. Это так называемые корреспонденты. Я им быстро дал понять, что не собираюсь с ними шутить. Два часа в камере. Они не ожидали этого. Они действительно поверили, что мы прочистим группу Граблье. В общем, это детали. Я дал им понять, что французским правосудием нельзя манипулировать.

– Перестаньте язвить, Гоемон, – сказал глава кабинета угрожающим тоном. – Меня не интересуют методы, которыми вы пользуетесь в вашей работе. Меня интересует результат. Вы получили пленку?

– Я узнал имя человека, снявшего ее. Некий Бубун. Его сейчас разыскивают. Рано или поздно мы найдем его.

– Когда?

Гоемон развел руками.

– Мы нашли бы его гораздо быстрее, если бы сделали некоторые уступки группе Граблье, но, как я вам уже сообщил, я объяснил этим господам, что это невозможно.

Глава кабинета с неприязнью посмотрел на полицейского.

– Это все, что вы хотели мне сказать?

– Это все.

– Хорошо. Идите работать, Гоемон. Мы оба потеряли достаточно много времени.

Гоемон поднялся. Лицо его по–прежнему было мрачным.

– Вы позвоните мне? – спросил он. – По какому поводу?

– Если будут новости.

– Вас оповестят. До свидания, Гоемон.

Несколько лет назад, во время подготовки к президентским выборам, в Службе гражданского усиления была проведена чистка. Чистка коснулась секретаря службы Жозефа Граблье. Однако ему удалось захватить архивы и внедрить в различные службы порядка и безопасности своих агентов, которых он финансировал разными способами. Одновременно он стал Великим мэтром Международного братства друидов. Несколько месяцев спустя он был арестован вместе с членами своего генерального штаба и обвинен в вымогательстве денежных средств. В момент похищения посла Соединенных Штатов Америки Жозеф Граблье находился в тюрьме. На следующий день его освободили по состоянию здоровья. В тот же вечер он отправился в Мадрид. Спустя несколько часов после приземления самолета двое полицейских задержали Бубуна в одном семейном пансионе. В его комнате нашли камеру «Санкио» и около десяти бобин с восьмимиллиметровой пленкой. Сам арестованный и пленки были доставлены Гоемону.

Утром Треффэ купил несколько газет. В шестнадцать тридцать он спустился за «Монд» и «Фрчнс–Суар», а также чтобы перекусить в бистро. Вернувшись домой, он запер дверь и, увидев свое отражение в зеркале прихожей, тяжело вздохнул: красные глаза, четырехдневная щетина на щеках, взъерошенные волосы. Поверх мятой сорочки была накинута спортивная куртка. Треффэ обнаружил на ней новые дырки, прожженные сигаретой. Он решил принять ванну и захватил с собой в ванную комнату старенький приемник вместе с газетами. Включил воду и стал просматривать газеты в поисках новой информации. Ничего нового. Треффэ уже знал из сообщений по радио, что издательства и агентства печати получили манифест, отправленный ночью по парижской почте и подписанный: «Группа Нада». Группа требовала опубликовать манифест, а также заплатить выкуп в сумме двухсот тысяч долларов. В распоряжении властей было сорок восемь часов, то есть назначенный срок заканчивался в полдень в понедельник. В случае отказа правительства от выплаты выкупа, посол будет убит. В случае согласия – в прессе тотчас же должен быть опубликован манифест. Кроме того, он должен быть прочитан по радио и телевидению. После этого группа «Нада» передаст новые инструкции, касающиеся выкупа.

В «Монд» Треффэ нашел резюме и анализ манифеста: «Стиль манифеста поражает вульгарностью, – утверждала газета, – а наивность некоторых заявлений, свидетельствующих об архаичном анархизме, при других обстоятельствах вызвала бы только улыбку. Однако в данном случае эти заявления вызывают беспокойство и даже тревогу, поскольку требования, выставленные группой «Нада», как и сама акция этой группы, совершенно неоправданы».

Ванна наполнилась водой. Треффэ закрутил краны, снял одежду и забрался в воду. Он продолжал читать, сидя в ванне. Согласно передовице «Франс–Суар», террористы группы «Нада» забыли о том, что Франция – это цивилизованная и демократическая страна. И если резкая критика стала характерной чертой наших нравов, то политический терроризм не отвечает ни потребностям, ни желанию населения. Группа «Нада» должна отдавать себе в этом отчет. В заключение выражалась надежда, что здравый смысл возьмет верх.

«Монд», кроме того, предлагал информацию о действиях полиции и задавался вопросом, кто выиграет от порочного круга насилие – репрессии. Под заголовком «Черная страница» известный юрист проводил глупую параллель между темнотой совершенной акции и черным анархистским флагом. Целая страница была отведена для сообщений и заявлений различных организаций и частных лиц, а также дюжины левацких группировок. Треффэ чуть было не уснул в ванне и уронил газеты в воду. Он выругался и разложил их по краю ванны, чтобы высушить. Яростно грызя ногти, он мысленно возвращался к тому вечеру, когда имел горькую беседу с Буэнвентурой в его грязном гостиничном номере с картами, раскиданными по полу, и окурками в чашке из–под кофе.

– Не думаешь ли ты в самом деле, что мы должны отказаться от операции?

– Думаю, – сказал Треффэ. – Уходи.

– Ты не понимаешь. Я не хочу отделяться от вас. Я прошу отложить операцию, чтобы лучше все обдумать.

– Между нами уже не может быть диалога. Мне очень жаль, Треффэ. Ты перешел на другую сторону.

– Чушь, Буэн. Я прошу вас отложить операцию только потому, что я – анархист–коммунист.

– Пошли вы все в задницу, все коммунисты. Ты не первый, кого я знаю. Вы все схватите сифилис, сифилис компромисса, политики и марксизма. Убирайся, Треффэ. Я знаю все, что ты мне скажешь, и через пять дней все это будет написано в официальной прессе. Отложить операцию? Нет, это просто смешно. Я знаю, к чему это приведет. Я хочу напомнить тебе, что мой отец погиб в Барселоне в тридцать седьмом году.

– Мне уже надоело об этом слышать. Оттого, что отец погиб во время мятежа, его сын не становится умнее. Ты гораздо глупее отца. Ты скатываешься к терроризму, а это идиотизм. Терроризм оправдан только в том случае, когда революционеры лишены другой возможности самовыражения и когда их поддерживает народ.

– Это все, что ты хотел сказать?

– Да, – ответил Треффэ, которого внезапно охватило чувство безысходного отчаяния и усталости.

– Я передам твои замечания товарищам. А теперь убирайся.

– Буэн, мы уже четыре года вместе и…

– Убирайся, или я выставлю тебя силой.

– Я ухожу, чтобы не дошло до этого. Это было бы действительно слишком смешно…

Треффэ вылез из ванны и подошел к раковине, чтобы побриться. «Ужасно не то, что я не согласен с сумасшедшим, – рассуждал он, – а то, что я любил его и в течение четырех лет был уверен, что мы действуем бок о бок».

– Садитесь, мадам Габриэль. Я задержу вас ненадолго, и скоро вы сможете вернуться домой. Я попрошу вас взглянуть на эти фото.

Мадам вздохнула и кивнула головой. Гоемон подошел к ней и облокотился на спинку стула. В его руке были снимки с пленки, снятой Бубуном. Комиссар разложил снимки перед содержательницей «Клуба».

– О! Откуда эти фотографии? – воскликнула мадам Габриэль.

– Полиция работает эффективно, – неосторожно заметил Гоемон.

– Если бы она работала эффективно, то не допустила бы этого! – сказала мадам. – Я дорого плачу, я плачу достаточно за страховку, чтобы надеяться…

– Вы их узнаете? – перебил Гоемон.

Мадам вздохнула и, шевеля губами, принялась за работу.

– Это не очень четко, – сказала она, – этого, зрелого возраста, – узнаю, а вот и другой, тот, с которым они вместе вошли и набросились на нас. Остальных я не видела. Они замотали мне голову гардинами, и я думала, что задохнусь. Они нанесли мне ущерб по меньшей мере на две тысячи франков, – с яростью добавила она, – но это еще не все! Я имею в виду коммерческий ущерб, комиссар! Вы понимаете, что теперь мой «Клуб» будут обходить стороной…

– Посмотрим, Вернемся к снимкам.

– Я же вам сказала, что не видела остальных. Только этих двоих. Сволочи!

Комиссар указал на полноватого человека.

– А этого? Ваша… э–э… гостья, которая находилась с послом, тоже узнала мужчину зрелого возраста, но она уверяет, что с ним был другой. Она не видела волосатого.

– Возможно. После того, как мою голову завернули гардиной, я больше ничего не видела. Их было несколько, но я их не видела.

– Хорошо, – сказал Гоемон. – А теперь взгляните вот на эти снимки.

Он положил перед сутенершей пачку фотографий, не очень надеясь на успех. Ему удалось собрать фотографии всех левацких манифестантов, вооруженных рогатками. Фотографии были разного качества. Они были сняты во время различных демонстраций или выступлений после шестьдесят восьмого года. Увы, теперь казалось почти очевидным, что мадам Габриэль не видела стрелка, убившего мотоциклиста. Гоемон больше рассчитывал на специалистов по антропометрии, которые в настоящее время сравнивали снимки Бубуна с фотографиями зарегистрированных гошистов, а также с фото неопознанных лиц, закрывшихся носовыми платками (все они были стрелками из рогаток). Поэтому комиссар был искренне удивлен, когда мадам издала торжествующее восклицание.

– Вот он! – сказала она, ткнув пальцем в снимок. – Это он, волосатый! Здесь его очень хорошо видно. Я узнала его злые глазки! Вы не можете себе представить, какой у него злобный взгляд. Ах, как он на меня смотрел!

– Да, это хороший снимок, – заверил Гоемон, глядя на палец мадам Габриэль, указывающий на перекошенное от ярости лицо.

Было чистой удачей, что этот тип попал на пленку. На самок деле снимали одного стрелка из рогатки в мотоциклетной каске, в лыжных очках и с носовым платком у рта. Стрелок держал зубами платок, частично закрываясь, частично предохраняясь от газа. Но мадам не узнала стрелка, она узнала волосатого парня, стоявшего сбоку от него.

– Кажется, вы правы, – сказал Гоемон, сравнивая фотографию с нечетким снимком, на котором волосатый открывал правую дверцу «консула». – Вы уверены? – машинально спросил он.

– Разумеется. Я не стала бы давать клятву, но…

– Не беспокойтесь, клятвы не надо.

– Я уверена, что это он.

– Мы уточним. Посмотрите другие фото. Кто знает… Комиссар подошел к двери, приоткрыл ее и вполголоса посовещался с кем–то, стоящим в коридоре. Затем он прикрыл дверь и вернулся к мадам. Она без всякого интереса просматривала остальные снимки.

– Теперь я могу идти? – спросила она.

– Еще несколько секунд. Специалисты по антропометрии пытаются идентифицировать личность.

– Но это еще несколько часов!

– Нет, у них есть компьютер, – сказал Гоемон. – Это вопрос нескольких минут.

Действительно, через двадцать пять минут мадам Габриэль предложили новую пачку снимков, на этот раз очень четких, и она без труда смогла узнать волосатого агрессора.

– Буэнвентура Диаз, – повторил Гоемон, оперевшись о дверной косяк и улыбнувшись офицеру полиции. – Почему этого подонка еще не выкинули из Франции? Живет в отеле «Лонгваш», я знаю его. Это американский притон. Пойдем туда.

– Теперь я могу идти? – воскликнула мадам Габриэль.

– Да, но вы остаетесь в нашем распоряжении. Плантон, проводите мадам.

– Теперь я окончательно проснулся, – заявил Ричард Пойндекстер. – Я хочу поговорить с вашим шефом.

– У нас нет шефа, – сказал Эполар.

– Но вы понимаете, что я имею в виду.

– У нас нет шефа. Если вы хотите, то можете поговорить со мной.

Посол провел языком по своим маленьким пухлым губам.

– У вас не будет сигареты?

Эполар бросил ему пачку «Голуаз», лежавшую на столе, и коробок спичек.

Только не вздумайте что–нибудь поджечь.

– О, нет! Я не идиот.

Ричард Пойндекстер закурил сигарету.

– Я могу узнать, который час? – спросил он.

– Без четверти шесть вечера, суббота.

– Понятно. Меня накачали наркотиками.

– Снотворным, – сказал Эполар. – Ничего опасного, но возможны осложнения на печень.

– В настоящий момент я страдаю скорее – как вы говорите – от дьявольского голода.

– Сейчас вам принесут что–нибудь поесть. Верните мне спички, вместо того чтобы прятать их в кровати. А еще говорите, что не идиот. Мне теперь трудно в это поверить. Вы должны понимать, что ваша жизнь висит на волоске.

Посол достал коробок из–под одеяла и бросил его Эполару.

– Хорошо, – сказал Эполар. – Сейчас я попрошу принести вам поесть.

Он встал и стукнул каблуком по полу. В его руке был пистолет–автомат на случай, если дипломату захочется изображать из себя зуава. Затем он снова сел.

– Хорошо быть пленником, все для него, все ему служат, правда, обычно он не знает, для чего, – задумчиво заявил Пойндекстер. – Я был пленным в Германии. Вы тоже, может быть…

– Не пытайтесь перевести разговор на меня.

Посол издал смешок. Дверь открылась, в комнату вошел д'Арси.

– В чем дело?

– Он проснулся и хочет есть.

– Хотите сандвич? – спросил алкоголик. – Ужин будет позднее, но сейчас вы можете что–нибудь перехватить.

– Как угодно, мой друг, – сказал Ричард Пойндекстер. – Я вижу, что попал в надежные руки. Вы меня балуете.

– Сразу видно, что дипломат, – заметил д'Арси. – Сейчас будет сандвич. А потом я сменю тебя, – сказал он, обращаясь к Эполару.

– Кто вы на самом деле? – спросил Пойндекстер, когда алкоголик вышел. – Маоисты?

– Узнаешь позднее, – раздраженно ответил Эполар, Кем он был на самом деле? Он был не способен ответить, и это выводило его из себя.

– Я могу одеться? – спросил Пойндекстер.

– Нет.

– Вы долго собираетесь держать меня здесь?

– Увидишь.

– Вы собираетесь убить меня?

– Если я тебе отвечу, – заметил Эполар, – то лишу тебя сюрприза.

– У меня нет пепельницы, – заметил Пойндекстер.

– Бросай пепел на пол.

Посол умолк. Он курил сигарету, разглядывая Эполара, смотревшего на него. После продолжительной паузы Пойндекстер изрек:

– Цивилизованный народ не устраивает политических похищений.

– Я не принадлежу к цивилизованному народу.

– Забавно, – заметил Пойндекстер с пренебрежительной ухмылкой.

Эполар ничего не ответил.

– Не собираетесь же вы убеждать меня в справедливости ваших политических взглядов? – спросил посол, глядя на свою сигарету.

– Нет.

– Я полагал, что такова традиция в подобных случаях.

– Послушай, умная голова. Ты – государственный служащий высшего ранга, но сейчас ты ничто, ты вещь.

– Скажите лучше: дерьмо.

– Нет. Ничто. Вещь.

– Вы анархисты, – сказал Пойндекстер. – Я это понял по тому, как вы произнесли выражение «государственный служащий» – с неприязнью.

В комнату вошел д'Арси с двумя сандвичами на тарелке.

– Хорошо, – сказал Эполар, – я думаю, что мы на этом закончим разговор.

Он встал. Д'Арси положил сандвичи на колени посла и отошел от кровати с тарелкой.

– Смотри за ним, – приказал Эполар. – Этот господин – фразер. Он пытается осведомиться.

– Понятно.

Д'Арси взял пистолет–автомат и сел на стул.

– Пока, – сказал Эполар и вышел.

– В этом доме чертовски холодно, вы не находите? – спросил Пойндекстер д'Арси.

– Заткнись, – ответил алкоголик. – Если будешь трепаться, схлопочешь прикладом по затылку. У меня нет настроения говорить.

– Как угодно, – сказал Пойндекстер, натягивая на себя одеяло.

Дипломат стал жевать сандвичи. Оба молча смотрели друг на друга.

Выражение лица комиссара Гоемона становилось все более мрачным, что вовсе не свидетельствовало о печали. Он осматривал комнату Буэнвентуры Диаза, нагнулся над двумя или тремя лежавшими возле кровати книгами, чтобы прочитать заголовки. Его коллеги обошли комнату, втягивая носами воздух.

– Смотрите, – сказал один из них. – Вот анархистская брошюра: «Черное и красное». Название говорит само за себя.

– Вы идиот, – заметил Гоемон. – Это роман Стендаля.

– Извините, – сказал коллега, – но вы ошибаетесь. Я говорю «Черное и красное». Речь идет об анархистах в революционной Испании.

– Дайте–ка посмотреть. Да вы правы. Забавно. Действительно, я перепутал. Захватите это, я спускаюсь.

Внизу Гоемон подошел к управляющему Эдуарду и показал ему фото Буэнвентуры.

– Да–да, это он, – побледнев, сказал управляющий.

– Здесь у тебя играют, – сказал Гоемон.

– Что?

– Здесь по ночам играют в покер. Кто приходит сюда ночью играть в покер?

– Я не знаю.

– Так я тебе скажу. Американцы. Покер – это игра проходимцев и американцев. Надеюсь, что у тебя здесь нет проходимцев.

– Могу поклясться, комиссар.

– Значит, американцы. Американские дезертиры.

– Клянусь, я не знаю.

– Перестань клясться, – сказал Гоемон.

В этот момент в кабинет управляющего Эдуарда вошел вновь прибывший полицейский.

– Я принес снимки дружков испанца, зарегистрированных у нас, – сказал он.

– Садись, – сказал Гоемон Эдуарду. – Посмотри эти снимки.

– Все, что зависит от меня, комиссар, кл… обещаю сделать.

– Давай.

Гоемон положил на стол две пачки снимков. С одной стороны – американских дезертиров, с другой – французских друзей Буэнвентуры Диаза. Управляющий Эдуард смотрел очень внимательно. Он уверял, что узнал нескольких американских дезертиров. Затем он ткнул пальцем в снимок из другой пачки.

– Вот этого я знаю, я уверен.

Гоемон посмотрел на регистрационный номер снимка и справился в картотеке: Треффэ, Марсель, род. 3. 4. 41 в Париже, член Объединенной социалистической партии, 1960–1962, член Анархистской ассоциации пятнадцатого округа (группа Энрико Малатеста), 1962–1963, член Рабоче–Студенческого союза пятнадцатого округа, 1968, и т. д.

Полицейский наклонился к уху Гоемона.

– Этого не было на пленке.

– Я знаю.

Управляющий Эдуард просмотрел другие фотографии, но больше никого не узнал.

– Этот тип часто приходил сюда? – спросил Гоемон, крутя снимком Марселя Треффэ перед носом управляющего.

– Да, раньше он бывал часто, два–три раза в неделю.

– Когда раньше?

– В прошлом году. Вернее, я имею в виду весной.

– А до весны?

– Не уверен.

– А потом?

– Тоже приходил, но реже.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Представьте себе, в начале недели. Во вторник, нет, в понедельник вечером, как мне кажется. Они поссорились, если вас это интересует, господин комиссар.

– Поссорились?

– Во всяком случае, мне так показалось. Они оскорбляли друг друга, Диаз и этот тип. В комнате Диаза. Я как раз находился на этаже, и я слышал, как они ругались.

– На сексуальной почве?

– Нет, скорее на политической, как мне показалось. То есть я слышал, как один называл другого марксистом или революционером, я точно не помню.

– Все это подозрительно, – сказал Гоемон.

– А почему вы разыскиваете Диаза? – спросил управляющий Эдуард.

– Не твоего ума дело. Никто его не разыскивает, понятно?

– Понятно, комиссар. Но если он вернется, я позвоню вам?

– Да, позвони.

– У меня не будет неприятностей?

– Посмотрим, – сказал Гоемон. – Твой отель – это притон.

– Но я клянусь вам, что это не так. Откуда мне знать, что происходит в номерах? Я не имею привычки подслушивать у дверей.

– Во всяком случае, пока ты на правильном пути, тебе нечего опасаться, – сказал Гоемон. – Если ты увидишь одного из этих типов, что на снимках, быстро звони нам, хорошо?

– Да, да.

Зазвонил телефон. Полицейский взял трубку, послушал, протянул ее Гоемону.

– Да, – сказал Гоемон. – Вы уверены? С тысяча девятьсот шестьдесят второго? Это многое объясняет. Да, я понимаю. Я записываю.

Полицейский подал ему бумагу для записей. Гоемон быстро набросал: Эполар, Андре, дата рождения и дата возвращения во Францию, адрес («Этот не терял зря времени», – прокомментировал он про себя.) Он поблагодарил и повесил трубку, взглядом приглашая полицейского пройти в холл.

– Они опознали и другого типа на пленке. Он числится в картотеке со времен коммунистического Сопротивления. Во время алжирской войны он входил во Фронт национально–освободительного движения. Адрес уже есть. Поехали.

Полицейские остановились на улице Руже де Лиля, почти перекрыв машинами узкий проезд. Гоемон с двумя полицейскими поднялся наверх. Третий зашел к консьержке и потом присоединился к своим коллегам. Они обошли и обыскали всю квартиру, обнаружив в глубине шкафа китайский пистолет–автомат.

– Министр будет доволен, – сказал один из полицейских. – Речь идет о международном заговоре.

Гоемон смерил его мрачным взглядом, и тот умолк.

Один полицейский остался в квартире.

Гоемон с двумя офицерами полиции, пользующимися его доверием, отправился в пятнадцатый округ. Была уже ночь, когда они постучали в квартиру Треффэ. Преподаватель философии открыл дверь после второго звонка.

– Какого…

Гоемон толкнул дверь сильным ударом ноги. Треффэ отлетел назад. Трое полицейских быстро вошли в квартиру. Как только дверь за ними захлопнулась, комиссар схватил Треффэ за волосы и с размаха ударил головой о стену, В следующую секунду Треффэ получил сильные удары в печень и пах. Он упал на колени, и его вырвало. Гоемон отступил назад, чтобы рвота не попала на него, затем подскочил к Треффэ сзади и ударил его по голове. Молодой человек обмяк и завалился к стене. Он еще пытался защищаться. Гоемон наступил ему на руку, снова схватил его за волосы и поволок его таким образом в комнату. Там он уперся коленями в живот Треффэ, схватил его за уши и стал бить головой об пол.

– Где посол?

Треффэ хотел в него плюнуть, но слюна только растеклась у него по подбородку. Гоемон еще раз стукнул его головой об пол.

– Где посол?

– Пошел на… – прошептал Треффэ.

Гоемон отпустил его и улыбаясь, встал на ноги.

– Ты даже не спрашиваешь, кто я? Ты ведь сразу понял, что мы полицейские. Ты не спрашиваешь, о ком я говорю, о чем идет речь. Ты сразу все понял. Это странно.

Треффэ смотрел на него.

– Я не верю, что вы полицейские! – воскликнул преподаватель философии. – Покажите мне ваши удостоверения.

– Не валяй дурака! Слишком поздно! – сказал Гоемон, усаживаясь в кресло отца Треффэ. – Ты знаешь, что мы из полиции. Или ты думаешь, что мы из ЦРУ и разыскиваем Пойндекстера. Хотя в твоей романтической голове могла возникнуть и такая идея. Ладно, оставь романтику и будь реалистом. Мы поймали Буэнвентуру Диаза и Андре Эполара. Эполар не хочет говорить, он крепкий орешек, его так просто не расколешь. А вот твой приятель Диаз, как ты и говорил, просто сволочь. Он вызывает во мне отвращение. Я уже многих расколол, но не с такой скоростью. Мне хватило четверти часа, Это он дал нам твой адрес. Он уверяет даже, что ты убил мотоциклиста во время нападения. Однако я не верю ему, потому что мне известно, что тебя там не было. Видишь, я хорошо осведомлен. Так что можешь больше не переживать!

Гоемон с улыбкой ждал ответа. Но Треффэ молчал.

– Где посол Пойндекстер? – еще раз спросил комиссар.

Молчание. Гоемон вздохнул и кивнул своим подчиненным. Те схватили Треффэ и стали его избивать.

– Когда тебе надоест, дай знать, – сказал Гоемон молодому человеку.

Мейер, Буэнвентура, Эполар и Кэш ужинали в общей комнате, сидя перед камином, в котором полыхали дрова, время от времени потрескивая и посвистывая. Разговор не клеился. Спустя некоторое время Буэнвентура поднялся наверх сменить д'Арси, и алкоголик в свою очередь спустился поесть и выпить. Разговор оживился, вспоминали былое. Так прошло несколько часов.

– Все–таки я не понимаю ваших мотивов, – сказал Эполар.

– Достаточно того, что ты понимаешь свои, – сказала Кэш.

– Если бы речь шла только обо мне, то этого похищения вообще бы не было.

– То же самое можно сказать и обо мне, – вставил Мейер, который вообще говорил очень мало. – Мне просто все осточертело. Что–то должно было произойти. Быть может, я убил бы свою жену или напал на бензоколонку. Но то, что мы сделали, – нет, никогда. Это придумали Буэнвентура и Треффэ.

– В политическом смысле это нонсенс, – сказал Эполар.

– Значит, ты разделяешь мнение Треффэ?

– Не знаю. Может быть. Я не знаю, что думает Треффэ.

– Треффэ – это интеллигент, – сказал д'Арси. – Он всю жизнь будет есть дерьмо, говорить спасибо и опускать в урну недействительные бюллетени. Что поделаешь? Современная история порождает только едоков дерьма.

Алкоголик наполнил свою рюмку.

– За нас, – громко сказал он. – Я пью за отчаянных. И мне наплевать на политический резонанс. Нас создала сов ременная история, и это доказывает, что цивилизация приближается к своему концу. И поверьте мне, я предпочитаю захлебнуться кровью, чем дерьмом.

Он выпил.

– Вы смертельно скучны, – добавил он. – Перестаньте болтать. Мне надоело вас слушать.

Кэш встала.

– Я пойду спать. Приходи, – сказала она, обращаясь к Эполару.

Эполар нервно хмыкнул и тоже встал.

– Приятного вечера, – пожелал он всем остальным.

– Приятного вечера, товарищ, – ответил Мейер.

– Приятного ощущения, влюбленные, – сказал д'Арси.

Эполар поднялся вслед за Кэш. Когда он вошел в комнату, она ждала его, поеживаясь под одеялом на большой кровати. Эполар дрожащими руками скинул с себя одежду и лег рядом с Кэш. Он очень нервничал, и все кончилось очень быстро. Эполару хотелось умереть от стыда и отчаяния. Через некоторое время он решил повторить попытку. Его усилия оказались бесплодными. Кэш мягким жестом оттолкнула его. Эполар дышал, как мул, и скрипел зубами. Кэш поцеловала его в плечо.

– Я больше ни на что не гожусь, ни в какой области, – сказал Эполар.

– Старый дурак, – сказала Кэш с нежностью в голосе. – Это нервное напряжение, тревожное состояние. Завтра будет лучше.

Она нежно погладила его по щеке. Эполар видел, что она разочарована, но ничего не мог изменить. Кэш ошибалась, думая, что завтра будет лучше. Потому что завтра они будут убиты.

Треффэ находился в полубессознательном состоянии. Один из офицеров полиции продолжал механически его пинать. Другой обыскивал квартиру. Сидя в кресле отца Треффэ, Гоемон с раздражением смотрел на своего пленника, лежавшего на полу и больше не реагировавшего на удары. Он встал и прошел на кухню, где его подчиненный заканчивал общий осмотр квартиры.

– Он ничего не сказал? – спросил подчиненный.

Гоемон покачал головой.

– Надо попытаться вырвать ему яйца.

– Это уже пытка, – сказал Гоемон. – У нас пытка запрещена законом. Однако попробуем, если он будет продолжать упрямиться. Вы что–нибудь нашли?

Офицер полиции кивнул и разложил на кухонном столе некоторые предметы. Набитую свинцом дубинку. Десяток совершенно новых чековых книжек на разные имена. Записную книжку.

– Чековые книжки краденые, – сказал он.

– Этого мало.

– Держу пари, что они украдены «Левыми пролетариями» во время ограбления Народного банка в мае семидесятого.

– Я за это не поручусь, – сказал Гоемон, – но возможно, что вы и правы. Нам это мало что дает. Лучше посмотрим записную книжку.

Книжка была пустая, но в самом конце ее был список адресатов. Комиссар с интересом изучил его и обнаружил адреса Андре Эполара и Буэнвентура Диаза.

– Позвони в полицию, – сказал Гоемон. – Пусть проверят все адреса из этого списка и людей, которые там живут. Под благовидным предлогом.

– Благовидный предлог среди ночи! – воскликнул офицер полиции.

– Пусть найдут.

– А что делать с адресами из провинции?

– Пусть все проверят. Провинция может подождать до завтрашнего утра. Я сам улажу это в министерстве.

– Хорошо.

Офицер полиции пошел в прихожую звонить. Гоемон вернулся в салон. Он не ужинал и чувствовал себя усталым. Треффэ по–прежнему лежал на полу. Другой офицер полиции снял свой пиджак и курил сигарету.

– Ты подумал? – спросил Гоемон Треффэ.

– Я положил на тебя… мразь, – прошептал Треффэ.

Офицер полиции лениво пнул его ногой.

– Ты что, не понимаешь, что мы их возьмем в любом случае? Тем более что Диаза и Эполара мы уже взяли. Но ты мог бы нам помочь выиграть время. Я не вижу ничего зазорного в том, чтобы признать себя побежденным. Ты признаешь? Я называю это реализмом. Если ты нам поможешь, мы поможем тебе.

– Ты мне уже помог, мразь.

«Хорошо, – подумал Гоемон, – Он уже начал говорить, это прогресс». Комиссар стал жевать свои усы.

– Я накормлю вас дерьмом, это я вам обещаю, – сказал Треффэ слабым голосом, – если вы настоящие полицейские. Я ни в чем не виноват, а вы пытали меня. Неприятности я вам гарантирую.

– Бедный ягненок, – сказал Гоемон. – Он говорит о пытке, даже не представляя себе, что это такое.

– Вы ничего не сможете мне пришить, потому что я ничего не сделал, – сказал Треффэ угасшим голосом.

– Пока достаточно укрытия ворованных чековых книжек. Потом рассмотрим посягательство на государственную безопасность и соучастие в убийстве. Я буду держать тебя столько времени, сколько мне понадобится для того, чтобы ты разговорился.

– В таком случае арестуйте меня, – сказал Треффэ. – Вы не имеете права оставаться в моей квартире и удерживать меня здесь.

– Право, – сказал Гоемон, – я сам даю его себе.

– В таком случае… – сказал Треффэ и завопил во всю глотку.

Гоемон подскочил к нему и заткнул ему рот своей подошвой. Подбежал другой полицейский. Треффэ удалось на секунду вырваться, и он снова закричал во всю глотку. Гоемон достал из кармана бычий нерв и наотмашь ударил им по голове молодого человека. Тот сразу умолк и обмяк. Где–то внизу недовольные шумом жильцы колотили по батареям.

– Что будем делать? – спросил офицер полиции. – Заберем его?

– Придется, хотя зацепиться не за что. Подержим немного и отпустим.

– Я думаю, что рискованно сажать его к политическим, – сказал офицер полиции.

– После этого, – сказал Гоемон, – можешь мне поверить, он обо всем забудет.

– Кто там?

– Господин Ламур здесь проживает?

– Да, это я. В чем дело? Вы знаете, который сейчас час? Кто вы?

– Разведслужба.

– Вы из полиции?

– Да.

– Тогда входите. Чем могу быть полезен?

Господин Ламур открыл решетчатую калитку сада. Двое полицейских последовали за ним по аллее, вошли в дом. Госпожа Ламур, в бигуди, появилась на лестнице.

– Что случилось, Жозеф?

– Эти господа из полиции. Иди спать.

– Но в чем дело?

– Вы госпожа Ламур? – спросил один из полицейских.

– Да. В чем дело?

– Вы знаете Марселя Треффэ?

– Это хулиган! – воскликнула Югетта Ламур. Господин Ламур, директор коллежа «Сент–Анж», имел после этого беседу с обоими полицейскими. По его мнению, очень краткую, он бы предпочел рассказать им больше. Увы, он не знал друзей Марселя Треффэ. Нет, имена Буэнвентуры Диаза и Андре Эполара ничего ему не говорили. Но что наделал этот хулиган Треффэ?

– Простая проверка. Однако она не терпит отлагательства. Расследование должно оставаться в тайне, вы понимаете? Во всяком случае, до утра понедельника просьба ничего не разглашать. Надеюсь, мы можем рассчитывать на вас?

– Французская полиция всегда может на меня рассчитывать, – заявил заведующий учебным заведением.

Такие же визиты по адресам, указанным в записной книжке Марселя Треффэ, происходили по всему Парижу и в его пригородах.

Анни Мейер умирала от страха. Она уже вторую ночь оставалась одна и даже не знала, где Мейер и когда он вернется домой. Она рисовала. На ее рисунке были изображены два здания, стоящие в пустыне и разделенные стремительным потоком из грязи и дерьма. Чтобы проложить связь между домами, Анни нарисовала мостик, который показался ей очень хрупким. Вдруг она резко встала, ей послышался какой–то шум. Она взяла со стола кухонный нож. Он был ей страшен, но она повсюду брала его с собой, передвигаясь по квартире, чтобы защитить себя от нападения. Она обошла обе комнаты, вернулась к мольберту, подрисовала мостик. Добавила к нему подвесной, герметически закрытый тоннель. Затем стала рисовать собак разных пород, которые бежали к дому со всех сторон, пытаясь взять его штурмом. В этот момент в дверь позвонили.

Анни застыла на месте, затаив дыхание. В дверь снова позвонили. На этот раз звонок был продолжительным и настойчивым. Она услышала шепот за дверью, шарканье ног и наконец хлопанье дверей лифта. Незваные гости действительно ушли или это была ловушка?

Подождав еще несколько секунд, Анни подошла на цыпочках к окну, открыла его и высунулась наружу. Из дома вышли два темных силуэта. Один из них поднял голову, и Анни увидела светлое пятно его лица. Он указал на нее пальцем.

– Там кто–то есть! – услышала она.

Анни откинулась назад. Ее зубы сильно стучали. Минуту спустя она услышала, что двери лифта открылись. В этот момент она поняла, что она больна, что она душевнобольная и что Мейер прислал за ней санитаров, которые увезут ее в психиатрическую больницу. В то время как на дверь обрушивались удары, Анни вбежала в ванную комнату, схватила бритву Мейера и неловко вскрыла себе горло. При виде крови она пришла в ужас. Она громко закричала и бросилась из ванной в переднюю как раз в тот момент, когда полицейские сорвали дверь.

– На помощь! – крикнула она, обхватив руками шею, чтобы остановить кровь.

На рассвете Кэш выскользнула из кровати, на которой спал Эполар. Он открыл глаза.

– Ты куда?

– Покормить кроликов.

– Ты вернешься?

– Да. Спи.

Кэш вышла. Эполар сел на кровати и поморщился. Он порылся в карманах брюк, достал сигареты и спички, закурил и задумался. Нет, он не верил, что они получат выкуп и разбогатеют, и даже не верил, что останется живым.

Он встал и оделся. Черный камин в общей комнате был холодным. Буэнвентура пил кофе и слушал радио.

– Привет, – сказал Эполар и закашлялся от дыма сигареты.

– Привет.

– Ты видел Кэш?

– Она кормит кроликов.

– Ох, – простонал Эполар и сел за стол. Он налил себе кофе. – Занятная девочка, – сказал он.

– Хорошая девочка, – согласился Буэнвентура.

– Ты давно ее знаешь?

– Да.

– Вы спали вместе?

– Нет, – сказал Буэнвентура. – Она не захотела.

Эполар опустил глаза.

– Ты совсем не спал, – заметил он.

– Я спал пять часов. Вполне достаточно.

– Что говорят по радио?

– Сволочи! Я сомневаюсь, что они дадут ответ в последний момент. Я нервничаю.

Вошла Кэш. На ней была грязная коротенькая дубленка. Она откинула с лица прядь волос.

– Я вижу, что все уже встали, выпью с вами кофе.

Она села и налила кофе в чашку. Потом прибавила звук в приемнике. Транзистор жалобно протявкал.

– Черт! Батарейки сели.

– А запасных нет?

– Нет.

– Дело дрянь.

– Я съезжу за батарейками в девять часов, – сказала Кэш, – когда в Кузи откроются магазины.

– Я поеду с тобой, – сказал Буэнвентура.

– Зачем?

– Мне обрыдло сидеть сложа руки. Давит на нервы.

– Тогда поезжай сам на «дофине», а я останусь.

– О'кей.

Буэнвентура встал.

– Эй! – окликнула его Кэш. – Подожди до девяти, когда откроются магазины.

– Хорошо.

Каталонец снова сел.

Оставив своих коллег у Марселя Треффэ, Гоемон вернулся к себе около двух часов ночи. В восемь утра его разбудил телефонный звонок. Он спрыгнул с кровати и, спотыкаясь, побежал к аппарату.

– Алло? – спросил он, взглянув на часы, и выругался про себя.

– Комиссар мы их обнаружили! – на другом конце провода в голосе подчиненного звучал энтузиазм молодости. Он рассказал, что в соответствии с планом проверки адресов из записной книжки Марселя Треффэ, был допрошен управляющий отелем, в котором остановилась Вероника Кэш. Управляющий сообщил, что последние две недели она в отеле не появлялась.

– Ну и что из того? – раздраженно спросил Гоемон.

Он чувствовал себя разбитым. Шесть часов сна не улучшили его самочувствия. И ему казалось оскорбительным, что самые важные события происходят, когда он спит. Настроение у него было омерзительное. Стоя возле кровати в лиловой пижаме, он с ненавистью окидывал взглядом свое недавнее приобретение – однокомнатную квартиру. Комната казалась сейчас ему жалкой, тесной, плохо обставленной и вонючей.

– Учитывая довольно сомнительный образ жизни – она была на содержании, – а также ее нескрываемые симпатии к публичным беспорядкам, наши парни решили по казать ему снимки.

– Кому?

– Но, комиссар, управляющему…

– А… ну и что?

– Он опознал Диаза.

Гоемон закусил усы, потянулся левой рукой за голландской сигарой, изогнулся, как гимнаст, закуривая ее и не выпуская трубки.

– И эта Моника…

– Вероника, комиссар. Вероника Кэш.

– Моника или Вероника, какая разница? Не перебивайте меня! – рявкнул Гоемон. – Это у нее было два адреса по списку?

– Вот именно, комиссар. Второй адрес относится к пригороду. Это в шестидесяти километрах от Парижа. И спрашивается…

– Мой дорогой Паскаль, – сказал Гоемон возбужденно, – ничего не предпринимайте без меня. Я лечу в министерство.

– В какое министерство? – спросил подчиненный, который отупел после бессонной ночи.

– На площадь Бово, осел! – взревел Гоемон. – Ждите моего приказа! – и повесил трубку.

Он снял пижаму и, пренебрегая ежеутренней гимнастикой, быстро оделся (белая синтетическая сорочка, черный костюм, синий галстук с красными прожилками) и побрился электробритвой. Перед выходом открыл окно, чтобы проветрить комнату. Спустившись вниз, зашел в бар и выпил чашку крепкого кофе. Дом Гоемона представлял собой современную конструкцию, белые стены которой были покрыты живописными, часто непристойными, оскорбительными и угрожающими надписями. Гоемон заплатил за кофе и вышел на улицу. Он сел в свой «рено–15», припаркованный напротив огромного красного щита, который гласил: «Дрожите, богатые! Ваш Париж окружен и будет сожжен». Гоемон направился в сторону площади Бово.

У главы кабинета под глазами были черные круги.

– Что с этой самоубийцей? – спросил он.

– Я как раз собирался вам доложить, – воскликнул Гоемон. – Жена Мейера находится в реанимации. Она еще не в состоянии давать показания, но выкарабкается. Так что мы спасли ей жизнь!

– У вас есть другие новости?

– Есть! – сказал Гоемон и ввел собеседника в курс того, что только что узнал.

– У вас нет никаких доказательств, только предположение, что они находятся за городом, у этой Моники Кэш, – сказал глава кабинета.

– Вероники, – машинально поправил Гоемон. – Я полагаюсь на свое предчувствие и даю приказ оцепить усадьбу.

– Хорошо. Используйте на этот раз жандармерию. Я позвоню в военное ведомство. Кроме того, мне нужно предупредить префекта департамента Сены и Марны. Он, видимо, захочет сам отправиться к месту. Мы оповестим его в конце осады, если таковая будет.

– Не думаю, – сказал Гоемон. – Я знаю французских гошистов. Они предпочтут сдаться.

– Не забывайте, что они убили двоих человек, в том числе одного полицейского.

– Они сдадутся, я уверен.

– Я же, напротив, убежден, что они окажут сопротивление, – сказал глава кабинета.

Гоемон искоса взглянул на него, достал свою маленькую сигару и закурил ее, раздумывая.

– Кстати, – спросил его собеседник, – вы считаете, что имеет смысл взять их живыми?

– Если бы это зависело только от меня, я бы всех пригвоздил к стене, вы же знаете.

– Я ничего не знаю, Гоемон!

– Ну так я вам это говорю. Но я думаю об их заложнике… о после Пойндекстере.

– Да, – сказал глава кабинета. – Было бы ужасно, если бы они убили его во время штурма! Вы знаете, что подчас общественное мнение непроизвольно симпатизирует левым экстремистам. Однако невозможно испытывать никакой симпатии к людям, хладнокровно убивающим беззащитного пленника.

– Да, вы правы. А что касается этих людей, они уже продемонстрировали свою жестокость, убив двух полицейских, – добавил Гоемон.

– Одного полицейского, Гоемон. Одного полицейского и одного служащего.

– Ах да. Какое пренебрежение к человеческой жизни! – вздохнул комиссар.

– Меня не удивит, если они убьют своего заложника, – сказал глава кабинета.

Гоемон посмотрел на него.

– А господина министра это тоже не удивит?

– Нет.

– А американцев?

– Гоемон, дисциплинированный полицейский не занимается политикой, особенно международной. Неужели я должен вам об этом напоминать?

– Нет, месье. Хорошо, месье, – сказал комиссар.

Треффэ был сцеплен наручниками с батареей. Он сидел на полу, опершись спиной о стену. Вошел Гоемон, держа во рту свою маленькую сигару.

– Малыш, я решил навестить тебя перед отъездом. Мы знаем, где находятся твои друзья и посол Пойндекстер.

Треффэ молчал.

– Ты хочешь курить?

– Хочу.

Гоемон вынул сигару изо рта и поднес ее ко рту Треффэ.

– Если ты не брезгуешь полицейским…

– Мне наплевать.

Гоемон пожал плечами и сунул сигару в рот узника. Треффэ с удовольствием затянулся. Гоемон выпрямился.

– Ты мне симпатичен, – заверил он. – Я буду с тобой откровенен. Скажу тебе, что я ни в чем не уверен, я не знаю точно, где твои дружки. Признаюсь тебе, что я не арестовывал ни Диаза, ни Эполара.

Левой рукой Треффэ вынул сигару изо рта. Он немного дрожал от холода. Батарея была отключена. На молодом человеке были надеты только голубая хлопчатобумажная сорочка и старые вельветовые брюки. Боль во всем теле причиняла ему страдания, дыхание было зловонным, но на лице не было синяков. Его били по другим местам. Он задумчиво посмотрел на Гоемона.

– Однако, – сказал комиссар, – мне кажется, что я знаю, где твои приятели. Если ты подтвердишь мои предположения, я смогу выиграть время. Твои дружки так или иначе скоро будут в наших руках, но ты сможешь засвидетельствовать свою добрую волю.

Треффэ молчал.

– Кроме Диаза и Эполара, – сказал Гоемон, – есть еще два типа, и я думаю, что все они скрываются в Кузи, у Вероники Кэш. Что ты об этом скажешь?

Треффэ ничего не ответил, только стал еще больше дрожать. Гоемон пожал плечами и вырвал у него сигару. Он смял ее в шарик и высыпал на голову пленника смесь табака, пепла и искр.

– Как угодно, – сказал он» – Я еду в Кузи. Если я ошибаюсь, мы вернемся к этому разговору позднее.

– Подождите, – сказал Треффэ. – Я устал от всего этого. Я скажу вам, где они.

Гоемон остановился в дверях.

– Они на Корсике! – крикнул Треффэ. – Они улетели на частном самолете. Они на Корсике, но я не знаю точно, где именно. Клянусь, это правда!

– Не утомляй себя, бедолага, – сказал Гоемон и вышел.

– Что угодно месье, – спросил сельский продавец скобяных товаров.

– Шесть батареек.

– Какого размера, месье? Эти или вон те?

– Эти.

– Вы сказали шесть?

– Да.

Продавец упаковал батарейки в полиэтиленовый мешочек. Буэнвентура заплатил и вышел. Ему не хотелось сразу возвращаться на ферму. Он бесился от безделья. Он прошел мимо «дофины», стоявшей у тротуара, и вошел в бар на углу центральной площади Кузи и департаментской дороги. Каталонец устроился за стойкой и заказал рюмку вина. За стойкой пили горячее вино угольщики в грязной одежде. За кассой что–то вязала женщина лет пятидесяти с огромной грудью. Буэнвентуру угнетала спокойная атмосфера бара, пропахшего алкоголем и сыростью. Он отвернулся от стойки и через стеклянную дверь стал смотреть на дорогу. Шоссе было мокрым от растаявшего снега. Кое–где на обочинах лежали сероватые комки. Буэнвентура думал о Треффэ. Как бы ему хотелось, чтобы друг сейчас был рядом с ним. Он вспомнил, как они играли в покер, как разговаривали. Покер – медленная игра, и можно спокойно болтать. По дороге проехал серый грузовик, полный жандармов. Буэнвентура сунул руку в карман, достал монету в один франк, положил ее на прилавок, допил вино и быстро вышел. На дороге появился второй грузовик. Каталонец проводил его взглядом и побежал к машине. Тротуар был влажным и скользким. Каталонец сел в машину и включил мотор.

Буэнвентура объехал маленькую площадь и свернул на департаментскую дорогу, по которой следовали грузовики с жандармами. Второй грузовик отделяли от него каких–нибудь восемьсот метров. «Дофину» трясло. Ее прогнившее заднее крыло жутко скрипело. Грузовик свернул налево, на проселочную дорогу, ведущую к ферме. Один из грузовиков остановился на правой обочине, другой у самого въезда на проселочную дорогу, перекрыв ее. Из обоих грузовиков выскакивали люди в касках, просторных черных плащ–палатках, вооруженные карабинами. Буэнвентура, замедлив скорость, проскочил мимо. Ферма находилась в полукилометре отсюда, но ее не было видно из–за леса. Жандармы будут там через пять минут, но они, наверняка, захотят окружить ферму. На это уйдет минут двадцать. Буэнвентура прибавил газ, пытаясь вспомнить рельеф местности и подъездные пути к ферме. Проехав около двух километров, он наткнулся на новое ответвление дороги налево. Он свернул и поехал по рыхлому снегу, разметывая лужи холодной грязи. Дворники работали плохо. На узкой дороге задний мост кидало из стороны в сторону.

Он рассчитал, что находится где–то между жандармами и фермой, и свернул налево. Он сразу увидел ферму и резко затормозил. Колеса заклинило, машина сделала резкий поворот и съехала с дороги на правую обочину. Передние колеса погрузились в снег, и машина остановилась. От удара о руль у Буэнвентуры перехватило дыхание. Он открыл дверцу и вылез наружу.

Каталонец был весь в поту. Из его горла вырвался глухой стон, и он крепко сжал челюсти. Снял свое дырявое кожаное пальто и бросил его на снег. Подойдя к машине сзади, Буэнвентура нагнулся, ухватился за бампер и изо всех сил потянул машину на себя. Лицо его стало красным, на висках вздулись вены. Неожиданно левая нога подвернулась, и он упал, стукнувшись головой. Он громко и отчаянно выругался по–испански.

Каталонец поднялся на ноги и подошел к машине спереди. Он оперся об откос, погрузил свои подошвы в холодную глину и, тяжело вскрикнув, приподнял перед «дофины». Колеса вышли из ямы и машина опять стала на дорогу. Буэнвентура, обессилев, упал на четвереньки в грязную яму. Его стошнило.

Он вылез из ямы, поднял пальто и сел за руль. На первой скорости он ехал по дороге, в которой тракторы оставили глубокие борозды. Он с силой нажимал на газ, чтобы проехать глубокие лужи. Со скоростью сорок километров в час машина приближалась к ферме.

Из–за неровности дороги и растущих вокруг деревьев Буэнвентура не мог видеть ферму. Он судорожно вцепился в руль. Его бледное лицо было искажено от тревоги и желания убивать. Пот испарился с его лица, но вся одежда была мокрой. Он скрежетал зубами. Машина выехала на открытое место.

Ферма была расположена на небольшом плато. С западной стороны от нее проходила проселочная дорога, с восточной раскинулись черный сад, заснеженное поле, по которому ехал Буэнвентура.

Когда каталонец достиг края плато, он заметил справа, на расстоянии одного километра от себя, вооруженные фигуры, продирающиеся через кустарник. Буэнвентура остановил машину, вышел и отодвинул перегородку, ведущую на луг. Вернувшись в машину, он на полной скорости устремился к полю. «Дофина» словно оторвалась на секунду от вязкой глины, летя к ферме, не подававшей никаких признаков жизни, кроме сизого дымка, уносившегося к серому небу.

Справа из–за кустарников показались вооруженные люди, и Буэнвентура краем глаза увидел, что впереди них идет группа в штатском, в темных пальто и светлых плащах.

Внезапно колеса машины погрузились в мягкую и жирную грязь. Буэнвентура дал задний ход. Сцепление полетело. Мотор ревел. Схватив пальто, каталонец выскочил из машины и побежал к ферме, от которой его отделяли триста метров. Он бежал и кричал изо всех сил.

Было десять часов утра воскресенья. Посол Пойндекстер ел яичницу с ветчиной, которую ему принесли в постель. Мейер дежурил около него, читая потрепанный научно–фантастический роман. Пистолет лежал на стуле рядом. Остальные находились внизу. Эполар и Кэш холодной водой мыли на кухне посуду. Сидя в общей комнате, напротив камина, д'Арси потягивал пиво и собирался пойти поспать, так как он дежурил в комнате посла с двух часов ночи.

Алкоголик поморщился, поставил пиво на стол и торопливым шагом прошел на кухню.

– Вы ничего не слышали? Эполар обернулся.

– Нет, – сказал он, но, видя тревогу д'Арси, нахмурил брови, протянул руку к крану и закрыл воду.

Внезапно тишину разорвал продолжительный, настойчивый вопль. Кэш мокрыми руками открыла кухонное окно, выходившее на задний двор фермы. Они сразу увидели среди черных деревьев бегущего по жнивью и кричащего человека.

– Это Буэн, – сказал д'Арси.

Эполар окинул взглядом поле и содрогнулся, увидев слева движущиеся силуэты.

– Слева полицейские, – сказал он.

– Я выйду и выведу «ягуар». Спускайте вниз посла, – сказал д'Адси.

Он вышел из кухни, стрелой промчался по общей комнате и открыл входную стеклянную дверь. Посмотрев вдаль на проселочную дорогу, алкоголик не заметил ничего подозрительного. Дорога была пуста. Он бросился к гаражу, сел в машину и включил мотор.

Кэш быстро поднималась по лестнице на второй этаж дома.

Эполар неподвижно стоял у открытого окна, глядя на каталонца, добежавшего уже до фруктового сада. Буэнвентура бросил свое пальто на дороге, он бежал между черными деревьями, тяжело дыша. Он уже не мог кричать.

– Андре Эполар! Буэнвентура Диаз, Вероника Кэш и другие! – раздался отдаленный громоподобный голос. – Вы окружены!

Мегафон вздохнул. В двухстах метрах отсюда полицейские затаили дыхание. Гоемон убрал мегафон от своего рта. Рядом с ним стояли трое офицеров полиции и один офицер жандармерии, державший радио. Комиссар жестом указал «уоки–токи», который жандарм тут же протянул ему. Гоемон оперся о ствол вишни.

– Вы слушаете меня, Бле Де? Это Гоемон. Прием.

– Бле Де слушает, – сказал аппарат. – Мы находимся на западном краю фермы, на проселочной дороге, возле откоса. Кто–то только что вышел из дома и вошел в северное крыло фермы. Жду вашего приказа. Прием.

– Я даю предупреждение, – сказал Гоемон. – Если начнется перестрелка, не дайте никому уйти с вашей стороны. Стреляйте по фасаду и бросайте гранаты. Прием окончен.

– Вас понял. Прием окончен.

Госмон передал «уоки–токи» радисту и снова поднес ко рту мегафон.

– Эй, вы! Немедленно остановитесь или мы будем стрелять! С вами говорит полиция!

Буэнвентура продолжал бежать зигзагами между деревьями.

– Откройте по нему огонь! – приказал Гоемон.

– Но, комиссар, – начал офицер…

– Стреляйте, я говорю!

Офицер поморщился и повернулся к своим товарищам, растянувшимся справа метров на двадцать.

– Эстев! – крикнул он. – Откройте огонь по бегущему!

Жандарм Эстев, лучший стрелок, уперся коленом в землю и установил свой карабин. Буэнвентура несся к ферме со скоростью спринтера.

– Цельтесь в ноги! – крикнул офицер жандармерии.

– Цельтесь куда попало! – крикнул Гоемон.

Смутившись от такого приказа, жандарм Эстев выстрелил наугад. Буэнвентура закружился на месте, хватаясь руками за воздух, чтобы удержать равновесие, затем упал на спину. Он тотчас же поднялся и из последних сил пополз к дому. Дверь открылась, каталонец просунул внутрь голову, затем судорожно подобрал под себя ноги и захлопнул дверь каблуком. В окне кухни показалась белая тряпка.

– Они сдаются, – с облегчением воскликнул офицер жандармерии.

– Это ловушка, – заверил Гоемон.

В этот момент кто–то открыл огонь из автомата через узкое, как бойница, окошко второго этажа.

Кэш поднялась по лестнице и вбежала в комнату посла. Мейер стоял, держа в руке пистолет. Научно–фантастический роман валялся на полу. Официант пивного бара казался встревоженным.

– Что случилось? Кто кричал?

– Быстро! Нужно спустить посла вниз! – крикнула Кэш и подбежала к окну, выходившему на фасад дома.

Она увидела открытые двери гаража. С высоты второго этажа она увидела также на проселочной дороге, в шестидесяти метрах от фермы, группу черных касок, выделявшихся на белом снегу откоса.

– Черт! – сказала она Мейеру. – Слишком поздно. Не выходи отсюда. Сиди здесь и смотри за этим идиотом. Я сейчас вернусь.

Она стремглав бросилась в коридор и вбежала в свою комнату с неубранной кроватью. Сунув руку под кровать, вынула из–под нее свой «стен» и завернутые в тряпку обоймы. Кэш зарядила автомат. Внизу раздался выстрел из карабина, а в следующую секунду в заднюю дверь фермы начали стучать.

Тем временем Эполар стоял у окна кухни в состоянии полного замешательства. Он увидел, как закружился на месте каталонец, как он упал, снова поднялся, стал биться в дверь. Тогда он схватил белое полотенце и стал махать им…

– Прекратите ог…

Кэш стрелой выскочила из комнаты, разбила окошко в коридоре стволом «стена» и нажала на курок, разрядив всю обойму наугад. Пули терялись среди черных веток деревьев.

– Огонь! – крикнул Гоемон во всю силу своих легких.

Взвинченные криком, автоматной очередью, обломками деревьев, падающими на их каски, жандармы все до одного подчинились приказу. Вокруг Эполара зазвенели стекла. Удивившись, что пули не задели его, он бросился к двери кухни. Кто–то ударил его в спину, и он упал на кафельный пол, закрыв глаза. Пули свистели над ним, врезаясь в стены, отлетая рикошетом в буфет и холодильник, расстреливали парусник на настенном календаре.

– Где мой пистолет? – спросил Эполар слабым голо сом, но никто ему не ответил. Между тем огонь пожирал крольчатник, расположенный на заднем дворе фермы. Кролики взлетали на воздух, кружились, их разрывало на части. Воздух наполнился их агонизирующими криками, превращавшими ферму в кромешный ад.

Офицер жандармерии, побледнев от ярости, отошел на три шага в сторону, приказывая прекратить огонь. Половина второй обоймы, которую Кэш зарядила в автомат, застряла в бронежилете офицера, но другие пули попали ему в голову. Он упал на бок, крича от боли. Его крики были невыносимыми. Жандармы, поощряемые из мегафона Гоемоном, усилили огонь, чтобы не слышать крики и отомстить за своего шефа. Комиссар со своими помощниками ретировался к левому флангу жандармерии. Радист тем временем подполз к раненному офицеру. Он перевернул его на спину, но вопли только усилились. Радист обхватил офицера руками, чтобы оттащить его от пуль анархистов. Офицер потерял сознание и умолк.

Буэнвентура дополз на четвереньках до основания лестницы, превозмогая боль в левой руке. Окна фасада разлетались вдребезги.

В соответствии с полученными инструкциями в бой вступил новый отряд жандармерии. Снаряды зарывались в стене, в ступенях лестницы. Один из них попал в банку с пивом, стоявшую на столе.

– Здесь есть кто–нибудь? – спросил Буэнвентура.

– Да, – ответил Эполар из кухни, но каталонец не услышал его слабого голоса.

– Бросайте гранаты, тогда они вылезут из своей крысиной норы! – гремел голос Гоемона.

– Плинк! – ответили гранатометы. Два снаряда влетели в кухонное окно и разорвались, ударившись о кафель.

– У меня перебит позвоночник, – сообщил Эполар кафельной плите. – Я не могу пошевелить ни руками ни ногами. Меня нельзя даже транспортировать отсюда.

Обе гранаты разорвались одновременно, выпуская слезоточивый газ. Тело Эполара подбросило, осколки врезались в ребра, спину и ноги. Эполар закашлялся. Кухня наполнилась газом, который медленно улетучивался в окно.

Буэнвентура ощупал левую руку. Он нашел в рукаве свитера дыру, оставленную пулей, и разорвал рукав. Его бицепс покраснел и распух и причинял ему нестерпимую боль.

Кто–то спускался по лестнице.

– Не спускайся! – крикнул Буэнвентура.

Мейер не обратил внимания на предостережение. Полицейские продолжали расстреливать фасад дома. На шестой ступеньке лестницы пуля попала Мейеру в сердце. Он рухнул на ступеньки и заскользил вниз. Его тело упало на Буэнвентуру.

– Ты ранен, Мейер? Ты ранен? – спросил каталонец у мертвого.

Наверху стрельба прекратилась. Кэш никак не удавалось вынуть пустую обойму из оружия. Она видела, как Мейер выскочил из комнаты посла.

– С меня хватит! – крикнул он ей на бегу. – Я иду сдаваться! У меня есть жена!

Он скрылся. Кэш не упускала из виду дверь в комнату посла. Она подумала, что Мейер от волнения мог оставить свой пистолет в комнате. Она не знала, где Эполар, что делает д'Арси.

Гранаты, брошенные жандармами, попали в общую комнату и в три спальни верхнего этажа, где и разорвались. Кэш услышала крик в комнате посла, и в следующую секунду он выскочил в кальсонах, одной рукой закрывая лицо. В другой руке ничего не было.

– Не стреляйте в меня! – крикнул Пойндекстер, на которого Кэш направила дуло своего автомата с пустой обоймой.

– Ложись на живот к стене, дурак! И не двигайся.

– Я советую вам сдаться, – сказал посол. – Вы ведь видите, что сопротивление бесполезно. Хотя они не намерены вступать с вами в переговоры. Вам следовало сдаться раньше.

– Заткнись.

Буэнвентура схватил пистолет Мейера и стал подниматься по лестнице. В него не попали пули и он оказался наверху. Кэш нацелила на него дуло автомата, не узнавая его. Посол лежал на животе у стены. Буэнвентура был мертвенно бледен. Его левая рука повисла, кровь капала на пол.

– Буэн, это ты? Что с тобой? – спросила Кэш, сообразив наконец, что это каталонец. – Что ты делаешь?! – за вопила она.

Он оттолкнул ее, опустился на колено на пол возле Ричарда Пойндекстера и выстрелил ему в голову. Череп посла раскололся, волосы были обожжены порохом, кровь текла по его лицу на пол. Буэнвентура встал на ноги. Кэш стошнило от отвращения. Она смотрела на каталонца широко раскрытыми глазами.

– Они стреляют, чтобы убить, – сказал каталонец. – Они пришли, чтобы уничтожить нас, а не захватить.

Он задумался.

– По крайней мере, одним дипломатом будет меньше, – добавил он отсутствующим голосом.

Кэш уронила «стен» на пол.

– Я сдаюсь.

– Они убьют тебя.

Кэш обессиленно прислонилась к стене. Каталонец поднял автомат, высвободил заклинившую обойму, поставил на ее место новую.

Гранаты с шумом влетали в открытые окна и разрывались в спальнях и общей комнате. Газ заполнял коридор, расползаясь облаком по комнатам.

– Где Эполар? Где д'Арси? – спросил Буэнвентура.

Ему пришлось повторить свой вопрос из–за грохота и растерянности Кэш»

– Д'Арси в гараже, – ответила девушка, – А Эполар… я не знаю, где он.

– Но где же он может быть, я тебя спрашиваю?

– Он спустился вниз. Он внизу.

Кэш направилась к лестнице.

– Не спускайся! Мы можем пробраться в гараж через крышу.

Девушка в три прыжка оказалась на лестнице, объятая газовым облаком. Буэнвентура не видел ее, только слышал ее кашель.

– Черт! – сказал он. – Да здравствует смерть!

Сунув пистолет в карман брюк, и взяв «стен» в правую руку, он побежал в конец коридора, в противоположный конец здания. Боль в левой руке сводила его с ума, кровь по–прежнему текла из разорванной мышцы.

Кэш, давясь кашлем, спустилась вниз. Стрельба прекратилась. У подножия лестницы лежал труп Мейера. Кэш перешагнула через него и столкнулась лицом к лицу с Гоемоном, его помощниками и жандармом, вооруженным автоматом. На мужчинах были надеты противогазовые маски. Они смотрели на девушку сквозь бело–зеленое облако слезоточивого газа.

– Я сдаюсь, – сказала Кэш, кашляя и поднимая руки над головой.

Гоемон выстрелил ей в грудь. Девушка отлетела назад. Она упала на спину посреди общей комнаты.

– Ты этого не видел, – сказал Гоемон жандарму. – Думай о своей пенсии.

Одним прыжком Гоемон оказался у дверей кухни. Он бросил взгляд внутрь и увидел лежавшего ничком на полу Эполара. Офицеры полиции подошли к лестнице. Жандарм дал очередь вслепую, в туман, и офицеры стали подниматься по лестнице наверх.

Гоемон вошел на кухню. Он наклонился над Эполаром и приподнял за волосы его голову. Глаза раненого были красными и заплывшими, все лицо распухло.

– Не трогайте меня, – сказал Эполар. – У меня перебит спинной хребет.

Гоемон опустил голову Эполара, просунул под его туловище ногу и одним рывком перевернул его на спину. Эполар пискнул, как мышь, и изо рта вывалился язык. Гоемон потрогал его пульс и остался удовлетворенным.

Наверху Буэнвентура вошел в ванную комнату и повернул задвижку. Встав ногами на ванну, он осторожно приподнял черепицу крыши, чтобы оглядеть окрестности. Он находился в северной части главного здания, где крыша соприкасалась с крышей северного крыла, внутри которого находился гараж. Если бы у Буэнвентуры были с собой инструменты, он бы мог проникнуть в гараж, сделав дыру в стене ванной комнаты.

Стоя на ванне, Буэнвентура мог видеть крышу гаража. Справа от фермы находилась деревня. С этой стороны не было никакой атаки, так как ферма выходила к деревне торцовой стороной. Тем не менее в ста метрах от дома, за деревьями, скрывался взвод жандармов. Слева взгляд Буэнвентуры охватил оба крыла фермы и участок, выходящий на проселочную дорогу, занятую жандармами. Они прекратили огонь либо потому, что получили приказ, либо потому, что на ферме уже не отвечали на выстрелы. Они ждали инструкций, чтобы перейти в наступление.

Каталонец поднял свой автомат и ударил им по крыше. Около пятнадцати черепиц упали вниз. Молодой человек скользнул на животе вдоль откоса крыши дома и оказался на крыше гаража. Он яростно принялся приподнимать черепицы. Он был отличной мишенью для жандармов, столпившихся на проселочной дороге и притаившихся за деревьями с северной стороны.

– Эй, на крыше! – гаркнул мегафон. – Поднимите руки вверх и не двигайтесь! В противном случае мы будем стрелять!

Между тем Гоемон, прикончив Эполара, мысленно проклинал офицера жандармерии, давшего кому–то шанс остаться живым.

Буэнвентура оторвал еще три черепицы и нырнул в щель, прежде чем жандармы успели в него выстрелить. Он оказался на деревянном настиле, где раньше хранили сено. Подойдя к краю этой площадки, он увидел внизу зеленый «ягуар» с включенным мотором и открытой дверцей. Д'Арси сидел на месте водителя, свесив ноги из машины, и пил вино из горлышка литровой бутыли.

В другой руке алкоголик держал пистолет. Потягивая вино, он смотрел на Буэнвентуру.

– Это я, – сказал каталонец.

Д'Арси оторвал рот от бутылки.

– Я вижу, – заметил он. – Что происходит?

Буэнвентура спустился по лестнице с сеновала на земля ной пол.

– Они все погибли, я думаю, – сообщил он. – Я убил посла. Мы окружены и даже лишены возможности сдаться.

Д'Арси допил вино и швырнул бутылку о стену. Она разбилась.

– Ладно, – сказал он. – Сдохнем. Сдохнем в яме.

– Да здравствует смерть! – добавил Буэнвентура.

Он обошел «ягуар», открыл дверцу и сел в машину. Стволом «стена» он разбил ветровое стекло. Д'Арси захлопнул дверцу со своей стороны.

– Попытаемся прорваться по проселочной дороге, по которой мы сюда приехали, – предложил алкоголик. – Нас не достанут.

– О'кей!

– Прощай, друг.

– Прощай.

«Ягуар» медленно выехал из гаража, тут же повернул и направился к барьеру.

Жандармы как раз отодвинули барьер, чтобы подойти к ферме. Появление автомобиля застало их врасплох.

Д'Арси сидел за рулем, нажимая изо всех сил на стартер и не спуская глаз со щитка. Буэнвентура прижал «стен» к краю разбитого ветрового стекла и дал из него очередь по дороге. Он разрядил обойму раньше, чем они добрались до барьера. Жандармы в панике разбежались, зарывшись в снег и грязь кювета.

Полицейские, находившееся в доме, открыли по «ягуару» беспорядочный огонь из карабинов и автоматов: машина вся была изрешечена пулями.

– Цельтесь в шины! – крикнул офицер во весь голос.

«Ягуар» проехал барьер, пересек проселочную дорогу и выехал на тракторную колею, ведущую к полю, обсаженному кустарником. Боковые стекла машины рассыпались в мелкие куски. Представители сил порядка стреляли теперь по низу. На шинах не осталось живого места. Сзади кузов машины также был испещрен пулями.

Две пули попали д'Арси в грудь, еще одна – в шею и четвертая – в поясницу. Он упал головой на руль, его руки свесились вдоль туловища. Из сонной артерии выплеснулась кровь.

Нога д'Арси оставалась на стартере.

«Ягуар» продолжал мчаться по дороге, пропустив поворот, врезался в куст и свалился в глубокую яму, предназначенную для свалки. Сделав три кульбита среди мусора и отбросов, машина зарылась носом в дно ямы.

Буэнвентура стоял на четвереньках среди обломков, не понимая, как он сюда попал. Он смотрел на то, что осталось от машины, застыв в двадцати метрах от нее. Сначала загорелся бензобак, выплюнув извилистый столб пламени, затем вспыхнул мотор, после чего бак взорвался, подняв в воздух над долиной облако дыма и осколков. Каталонец пытался взобраться по отвесной стене ямы, соскальзывая вниз.

Ошеломленные полицейские, стоявшие на проселочной дороге, не могли видеть машину. Она исчезла за поворотом и теперь горела внизу, за пределами их поля зрения. Офицер отправил десять человек посмотреть, что случилось, и они побежали, пригнувшись над своими карабинами.

Когда они увидели догорающий остов машины, каталонец уже скрылся в черном кустарнике, росшем за краем оврага. Он вышел на тропинку, ведущую в Кузи параллельно департаментской дороге. Благодаря деревьям беглеца не было видно. Он бежал изо всех сил. Далее тропинка сворачивала и выходила к департаментской дороге. Кузи находился в пятистах метрах по этой дороге, но в ста метрах была бензозаправка. Буэнвентура задыхался, но продолжал бежать по направлению к ней. У него кружилась голова, рука кровоточила. Запястье правой руки распухло, но он бежал, не останавливаясь. Возле бензозаправочной станции стоял старенький «пежо». Его владелец в синем комбинезоне разговаривал с рабочим бензозаправки, крупным парнем с испачканными смазкой руками. Каталонец подбежал к ним и вынул из кармана пистолет.

– Полный бак, – приказал он. – Не двигаться.

Мужчины остолбенели. Рабочий продолжал наполнять бак бензином. Буэнвентура прислонился к «пежо».

– Вы хотите взять мою машину? – спросил мужчина в комбинезоне испуганным голосом.

– Да.

Владелец машины попытался усмехнуться и закашлялся.

– Она старая и ржавая.

– Послушайте, – сказал Буэнвентура. – Я один уцелел из группы «Нада», захватившей в пятницу посла Соединенных Штатов. Полиция хладнокровно перебила всех моих товарищей здесь, на ферме, неподалеку отсюда. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Вы один из анархистов, похитивших американского посла?!

– Послушайте, – устало сказал Буэнвентура. – Не забудьте об этом. Скажите об этом журналистам, вашу фотографию напечатают в газетах… Полицейские перебили всех нас. Они расстреляли всех на ферме, а посла убили мы, потому что полиция не позволила нам сдаться. Вы понимаете?

– А кто убил посла? – спросил рабочий.

– Вот дурак, – вздохнул каталонец.

Бак был наполнен. Рабочий вынул шланг и закрутил крышку бака.

– Повернитесь спиной оба, – приказал Буэнвентура.

Мужчины повернулись спиной. Каталонец оглушил прикладом пистолета мужчину в комбинезоне, вскрикнувшего от боли и упавшего на землю. Рабочий бросился бежать. Он скрылся в своей конторке. Буэнвентура запрыгнул в «пежо», включил мотор, развернулся и взял направление на Париж. Выбежав из дверей бензозаправочной станции, рабочий дал очередь по «пежо» из своего «симплекса». Свинец седьмого калибра хлестнул по крылу автомобиля. Каталонец нажал на стартер, и «пежо» скрылся за поворотом. Было десять часов двадцать пять минут утра. Бойня на ферме продолжалась менее получаса.

Информация была вскоре передана по радио. В час дня ее подхватило телевидение, сопроводив развернутым комментарием. Телезрители могут видеть ферму, «где произошла трагедия», осколки стекла на кафельном полу, запекшуюся кровь посла, черный остов «ягуара». Передавали соболезнования французского государства вдове посла и государству Соединенных Штатов. Коммюнике министра внутренних дел, сообщающее о восстановлении порядка, а также содержащее предостережения относительно будущих возможных эксцессов. Телеграмму президента Республики. Послание архиепископа Парижа. Телеграмму премьер–министра семье офицера жандармерии, боровшегося со смертью на больничной койке. Поздравительную телеграмму военного министра отряду мобильной жандармерии, занятому в боевых действиях в Кузи. Прокламацию анархистской группы, обвиняющий силы порядка, открывшие огонь по ферме без предупреждения и, таким образом, несущие ответственность за смерть посла. (После появления прокламации военный министр собирался ходатайствовать о возбуждении уголовного дела за искажение истины.) Конфиденциальное послание командующего отрядом мобильной жандармерии было направлено директору жандармерии и в военный трибунал относительно противозаконных действий комиссара Гоемона (вследствие чего военный министр передумал подавать заявление о возбуждении судебного дела по искажению истины, а срочно встретился с министром внутренних дел). Коммюнике революционно–анархистской подпольной организации, насчитывающей двенадцать членов (из которых четверо оказались просочившимися туда полицейскими), призывало всех революционеров убить по крайней мере пятьдесят полицейских, чтобы отомстить за погибших в Кузи.

Группа судебных экспертов готовила серию докладов, но общий ход событий был уже понятен широкой общественности. Окруженные террористы, вместо того чтобы сдаться, предпочли убить своего заложника и открыть огонь по силам порядка, взявшим дом штурмом. Андре Эполар – «странная фигура международного авантюризма». Натан Мейер – официант бара, охарактеризованный сослуживцами как человек замкнутый и неуравновешенный. Вероника Кэш – «пассионария» группы, убитая во время перестрелки. Бенуа д'Арси – «наследственный алкоголик и развратный тип», убитый за рулем дорогого спортивного автомобиля в перестрелке с полицейскими. И наконец, Буэнвентура Диаз, наиболее опасный из группы – анархист с большим стажем, без определенных занятий, которому удалось скрыться, и в настоящее время разыскиваемый полицией. Телевидение передало его фотографию: на телезрителей смотрел длинноволосый тип с худым бледным лицом и злыми глазами. Население дрожало от страха.

Буэнвентура также видел свое изображение на экране телевизора. Он доехал на «пежо» до долины Морен, затем блуждал около часа по незнакомым дорогам, пока не выехал к карьеру, на дне которого лежали останки грязных оранжевых грузовиков, рельсов, заржавленных вагонеток. Рядом с карьером он увидел железный вагончик для строителей и стоявший рядом с ним мотороллер. Буэнвентура оставил машину на дороге за карьером и взломал дверь вагончика железным брусом. Его лихорадило и знобило, он обливался потом. Внутри вагончика стояли кушетка, стол, лежали каски, клеенчатые плащи, разные бумаги. Ему повезло: он обнаружил начатую бутылку вина.

Буэнвентура решил передохнуть. Вероятно, до утра понедельника здесь никто не появится. Однако место было ненадежным. В долине могли проходить народные гуляния, либо какая–нибудь парочка, ищущая уединения, могла приехать сюда на «тачке» и обнаружить «пежо».

Каталонец перевязал рану на руке тряпкой сомнительной чистоты. Он чувствовал себя обессиленным. Отпил немного вина, но его тут же вырвало. Правой рукой он вытер подбородок, затем надел желтый клеенчатый плащ и вышел.

Мотор «пежо» не заводился. Буэнвентура плохо разбирался в машинах. Он нажимал на все что попало, но безрезультатно. Тогда, несмотря на слабость, он решил ехать на мотороллере. Трасса была почти пустой. Несколько машин обогнало его и несколько проехало навстречу, но никто не обращал на него внимания.

Наконец он свернул на боковую дорогу, ведущую к одиноко стоящему дому, перед которым была ухоженная, посыпанная гравием площадка. Дом был окружен деревьями. Это, по всей видимости, была дача, куда приезжали на уик–энд, и она была заперта. Буэнвентура разбил окно в гараже, залез туда и через него проник в дом. Он выбил дверь, связывающую особняк с гаражом. Войдя в небольшой холл, каталонец открыл первую дверь и оказался в приличном салоне, обставленном в деревенском стиле. В углу комнаты на плиточном полу стоял телевизор. Буэнвентура посмотрел на часы. Они остановились в десять часов двадцать три минуты. Он подошел к телевизору и включил его. Когда экран засветился, Буэнвентура увидел на нем свое изображение.

В течение всего воскресного дня были установлены многочисленные контрольные посты в департаменте Сены и Марны и в Париже, где была проведена новая облава среди левацких групп. На площади Шапель прошла небольшая демонстрация. Манифестанты скандировали: «Долой Гоемона! Гоемон – негодяй!» Демонстрация была разогнана, но заграждения оставались на улицах всю ночь. Некоторые еврейские лавочки были разграблены и выстрелом из револьвера был ранен один сутенер–малиец. С площади Звезды другие манифестанты, относящиеся к движению Обновленного порядка, были оттеснены к авеню Гоша, которую они огласили криками: «Демократия – ты прогнила! " Один оратор из французского национального революционного движения странным образом называл террористов «наши заблудшие товарищи» и был избит борцами за Обновленный порядок.

Буэнвентура не видел необходимости быть начеку. Он выключил телевизор, прошел во флигель и поставил свой мотороллер в коридоре, чтобы тот не был на виду. После этого он отправился в ванную и пустил воду. Разделся, морщась от боли, развязал повязку и осмотрел рану. «Красивый бицепс анархиста», – подумал он и усмехнулся.

В аптечке он нашел эфир и щедро оросил им рану. Ванная закружилась у него перед глазами. Он упал прямо в ванну, по его спине прошел холод. «Это смерть? " – подумал он. Но это был всего лишь эфир. Каталонец встал, но его шатало от боли. Он погрузился в воду, держа левую руку над ванной, чтобы не намочить рану. Правой рукой он достал из брюк, брошенных на деревянный табурет, сигарету и закурил ее, расслабившись в теплой воде. Он курил с наслаждением, стряхивая пепел прямо в воду.

Несколько минут он сидел совершенно неподвижно, в глубокой задумчивости. Затем достал свой пистолет–автомат и вынул из него обойму. Он стрелял только один раз, и у него оставалось еще семь пуль. Буэнвентура поставил обойму на место и вылез из ванны, расплескивая воду на плиточный пол. Он неловко вытерся одной рукой.

После этого каталонец повернулся лицом к ванне и погрузил голову в грязную воду. Затем взял из аптечного шкафчика ножницы и стал стричь свою мокрую шевелюру Он воспользовался также бритвой и кремом для бритья, причем запачкал им зеркало и нарисовал на нем круг.

Буэнвентура вернулся в салон босым, в старом домашнем халате, в карман которого сунул свой пистолет. Волосы его были коротко острижены и с грехом пополам уложены. Он был тщательно выбрит, но оставил пушок над верхней губой. Его мокрые ноги оставляли на полу следы. Ему было холодно. Он нашел в передней термостат отопления и поставил его на двадцать градусов.

На втором этаже в шкафу спальни каталонец нашел теплую одежду: вельветовые брюки и белый свитер, достаточно свободный, чтобы не давить на марлевую повязку. Сверху он надел охотничью клетчатую куртку с кожаными нашивками на локтях. Вся эта одежда была немного великовата, особенно брюки, обвисшие на его узких бедрах. Однако нельзя быть слишком требовательным, если ты к тому же убийца, беглец, загнанный зверь.

Прохаживаясь по дому, он начал насвистывать, затем свист перешел в песенку, старую глупую бессмысленную песенку, исполнявшуюся в ритме вальса:

Он мне сказал: «Вы хотите танцевать? "

И я ответила «да», не подумав…

Буэнвентура, напевая, спустился на первый этаж, не выключив за собой свет.

Он вошел в кабинет и увидел непривычное отражение в висящем на стене зеркале.

– Надо заставить танцевать Париж! – воскликнул каталонец.

Он обошел вокруг письменного стола из темного дерева. Глаза его блестели.

– Как жаль, что я не смог заставить Париж танцевать, – насмешливо сказал он.

Он остановился перед стеной, на которой висели ружье и карабин, снял их со стены и осмотрел. Ружье было двуствольным, карабин двадцать второго калибра фирмы «Эрма».

– Провидцы будущего, – проворчал Буэнвентура, вешая их на место.

Они его больше не интересовали.

– Бедолага лжеиспанец в смехотворном наряде, – заметил он, проходя мимо зеркала.

Он проголодался и пошел на кухню. Открыв банку рагу из бобов с дичью, он съел его холодным, орудуя маленькой ложечкой. Пища была жирной и невкусной. Он запил рагу красным вином из бутылки, на этикетке которой было написано: «Бутылировано специально для господина Вантрэ».

С головокружением и тяжелым чувством на сердце он вернулся в салон. В этом чертовом доме Али Бабы–Вантрэ не было хоть какого–нибудь крохотного радиоприемника. Ему пришла мысль. Он подошел к телефонному аппарату, набрал ИНФ–1, но услышал только неопределенные шумы. Должно быть, надо было добавить региональный номер, и Буэнвентура должен был обратиться к справочнику. Он подошел к телевизору и включил его. Показывали глупый фильм о войне в Корее. Каталонец сел в кресло напротив телевизора и тут же отключился из–за слабости от потери крови.

Когда он пришел в себя, адмирал Фредрик Марч по телевизору доверительно беседовал с Грэйс Келли о состоянии своей жены, страдающей из–за смерти сына, убитого красными.

– Она целый день сидит и вяжет детские распашонки, – печально сообщил адмирал.

Буэнвентура приглушил звук.

Пошатываясь, он направился в кабинет.

На столе темного дерева стояли электронные часы в зеленоватой стеклянной оправе, показывающие восемнадцать часов. За окнами стемнело. Буэнвентура выругался и поспешно обошел дом, выключая повсюду электричество. Он вернулся в кабинет, держа в руке маленький карманный фонарь, открыл ящик в поисках бумаги. В ящике он обнаружил дешевый мини–кассетный магнитофон.

– Это еще лучше, – сказал он темноте.

В ящике оказалось полно кассет, он взял одну из них, на которой было написано от руки: «Жоэль через три месяца».

– Пусть Жоэль катится к чертям, – проворчал Буэнвентура. – Катитесь все к чертям.

Он поставил кассету, установил микрофон, нажал на кнопку записи и стал диктовать подробный рассказ о похищении посла и осаде фермы. Чтобы заявление не показалось подделкой, он сообщил номер своего пистолета, из которого был убит посол, а также указал, где этот пистолет был приобретен.

Он нашел конверт, вложил в него кассету, запечатал его и написал на конверте адрес одного из агентств печати. Затем стал искать марку, но не нашел и сунул конверт в карман охотничьей куртки. Ему очень хотелось курить, но сигарет больше не было. Буэнвентура обшарил весь кабинет и салон, но табака не нашел. Опять взял магнитофон и поставил новую кассету с надписью: «Брак Маризы».

Он установил микрофон, нажал на кнопку записи и некоторое время сидел неподвижно с открытым ртом. Его лицо было очень сосредоточенным, как тогда, в ванне.

– Я заблуждался, – внезапно сказал он. – Гошистский терроризм и государственный терроризм, несмотря на различие своих целей, представляют собой две челюсти… – Он подыскал сравнение. – …одной идиотской западни, – закончил он и продолжат дальше: – Режим защищается от терроризма, что совершенно естественно. Но система не защищается от него, а напротив, поощряет и рекламирует. Отчаяние – это товар, обменная ценность, модель поведения, наподобие полицейского или святого. Государство мечтает о чудовищном и триумфальном конце во всеобщей гражданской войне, в которую будут вовлечены, с одной стороны, полицейские и наемники, а с другой – нигилистические коммандос. Это западня, расставленная для мятежников, и я попал в нее. И не я один, что огорчает меня более всего.

Каталонцу показалось, что он увидел промелькнувшую тень, и он машинально поднес руку ко рту. Он вспомнил своего отца, которого никогда не видел. Отца, погибшего на баррикадах вечером 4 мая тридцать седьмого года в Барселоне. Революционный пролетариат восстал против буржуазии и сталинизма. Отец Буэнвентуры Диаза был убит в долю секунды. Барселонская коммуна была разбита за несколько дней, а через некоторое время оклеветана.

– Осуждение терроризма, – сказал Буэнвентура в микрофон, – это неосуждение мятежа, но призыв к мятежу.

Он снова прервал свою речь и усмехнулся.

– Поэтому, – добавил он, – я заявляю о роспуске группы «Нада».

Он остановил запись.

– К тому же единогласно! – крикнул он в темноту, – соблюдая старые традиции.

Он вынул кассету из магнитофона, сунул ее в другой конверт, запечатал его и написал: «Первый и последний вклад Бэнвентуры Диаза в собственную историю».

Потом сунул конверт в карман охотничьей куртки и прошел в салон, чтобы посмотреть информационную программу по телевизору.

– Комиссар Гоемон, руководивший штурмом фермы в целях освобождения посла Соединенных Штатов… – заявил комментатор еще до появления изображения на экране. – Я прочту вам телеграмму, которую мы только что получили, – добавил он, когда появилось изображение. – Комиссар Гоемон отстранен от занимаемой должности по решению министра внутренних дел.

– Ну и дела! – сказал Буэнвентура.

– Вы не можете это сделать! – крикнул Гоемон.

– Разумеется могу, что вы о себе возомнили? – сказал глава кабинета.

– Я действовал согласно вашим инструкциям.

– Ваше имя кричат на улицах Парижа, – сказал глава кабинета. – «Гоемон – негодяй, народ сдерет с тебя шкуру» и «Гоемон – грязный болван, мы сделаем из тебя сосиску».

– Это прямые угрозы.

– Не говорите глупостей, Гоемон.

– В таком случае я скажу нечто разумное, – заявил комиссар испуганным голосом. – Вы действительно считаете, что пожертвовать мной необходимо?

– Вы не жертва, вы временно отстраняетесь от исполнения обязанностей.

– Ответьте на мой вопрос! – крикнул Гоемон.

– Это и в ваших интересах, Гоемон. Садитесь, Бога ради! – повысил голос глава кабинета.

Гоемон молча сел. Его собеседник поднялся и стал расхаживать по кабинету широкими шагами.

– В последнее время вы немного зарвались. Вы поставили себя над законом. Вы провели эту операцию непростительно грубо, и вы не будете прощены. Вы самовольно…

– Что самовольно? – перебил Гоемон.

– Молчите! Вы не в том положении, чтобы перебивать меня. Вы самовольно пошли на штурм фермы, прекрасно зная, что это может стоить жизни послу Пойндекстеру. Вы увлеклись партизанщиной, Гоемон, пошли на поводу у нездоровых инстинктов. Вы на грани психоза, Гоемон! Я помню ваши слова: «Если бы это зависело только от меня, я бы пригвоздил их к стене».

– Я не помню, что говорили вы, – сказал комиссар с яростью, – но знаю, что понял я.

– Ни слова больше, Гоемон! – крикнул глава кабинета. – Меня приводят в бешенство ваши фантазии!

Комиссар открыл рот, тяжело дыша. Глава кабинета остановился, глядя на него глазами инквизитора.

– Хорошо, – вздохнул Гоемон. – Я буду козлом отпущения.

– Я был бы вам благодарен, если бы вы не употребляли этого нелепого и тенденциозного выражения, выйдя из моего кабинета.

– Благодарен в какой степени?

Глава кабинета вернулся к своему столу и сел в кресло. Он закурил «Житану» и сквозь дым смотрел на Гоемона прищуренными глазами.

– Не скрою от вас, что придется принять соответствующие санкции дисциплинарного порядка, – сказал он. – После этого… Вам не повредит исчезнуть на некоторое время. Вы отправитесь к неграм для оказания им технической помощи.

– К неграм, – воскликнул Гоемон с нервной дрожью.

– Куда–нибудь в Африку, да, это хорошее решение. Если у вас есть садистские наклонности, вы можете их там проявить. В общем, посмотрим. Это не я решаю.

Гоемон молчал. Глава кабинета пожал плечами.

– Я сочувствую вам, Гоемон, – сказал он, – но ничего не поделаешь. Слишком много за вами накопилось. Попытка самоубийства жены Мейера. Протесты жандармерии, вы знаете… Все это накаляет общественность. Американцы тоже это понимают. Я разговаривал по телефону с их министром иностранных дел.

Глава кабинета снова поднялся, тем самым показывая, что беседа окончена. Гоемон тоже встал. Он побагровел и еле сдерживался.

– Попытайтесь поймать последнего анархиста, – сказал он хриплым голосом. – Если он начнет говорить, то тогда действительно вам придется туго.

– До свидания, Гоемон, – сказал глава кабинета. – Вы имеете право вернуться в свой кабинет, чтобы закончить неотложные дела. Что касается комнаты, держите ее под наблюдением. Вы поняли, Гоемон?

– До свидания, – сказал Гоемон и вышел.

Ночной холодный воздух обжег его лицо, когда он направился к своей машине. Некоторое время он неподвижно сидел, положив руки на руль и устремив взгляд в пустоту. Комиссар чувствовал себя раздавленным не более минуты. Он знал, что ему делать, чтобы отомстить. Гоемон поехал в свой офис.

Когда он вошел в комнату, в которой находился Треффэ, по–прежнему соединенный наручниками с радиатором, молодой человек поднял голову и посмотрел на комиссара запавшими глазами. Гоемон достал из внутреннего кармана бычий нерв и опустил его на голову Треффэ. Молодой человек закрыл глаза, его челюсть отвисла, и он рухнул на пол.

Вслед за комиссаром вошли двое его подчиненных.

– Выволоките его через черный ход и посадите в мою машину, – приказал Гоемон. – Ждите меня перед его домом.

– Патрон, вы уверены в том, что делаете? – спросил более молодой офицер полиции. – Я имею в виду… Почему не оставить его в покое?

– Почему? – крикнул Гоемон. – Почему! – повторил он и вышел из комнаты, пожав плечами и продолжая повторять это слово.

Выйдя на улицу, он был ослеплен вспышками фотоаппаратов. Журналисты ждали его на тротуаре. Они протягивали к нему микрофоны, засыпая его вопросами. Ослепленный Гоемон прокладывал себе дорогу сквозь толпу наподобие гребца.

– Позвольте пройти. Освободите проход.

Он дошел до черного «ситроена», стоявшего у входа.

– Я хочу сказать вам одну вещь! – крикнул он. – Из меня собираются сделать козла отпущения, но я во всем этом деле только исполнял полученные приказы.

Он усмехнулся. Журналисты выкрикивали вопросы, отталкивая друг друга, чтобы подойти к нему поближе. Он наслаждался своей властью. На его большом прыщавом лбу выступили капли пота.

– И еще одна вещь! – крикнул он. – Нас предупреди ли о планируемом похищении посла Соединенных Штатов Америки еще месяц назад. У меня был информатор в группе «Нада». Он не принимал непосредственного участия в подготовке акции, но ему было известно все, кроме даты похищения.

«Пусть теперь расхлебывают», – подумал Гоемон, представив себе выражение лица главы кабинета.

– Да, да! – крикнул он журналистам. – Этот информатор жив. Да, он на свободе. Нет, я не могу назвать его имени.

«Но, – подумал он, – его может назвать Буэнвентура Диаз», – и он ликовал, открывая дверцу «ситроена» и садясь в машину. Он включил мотор.

– Нет, мне нечего больше заявить!

Он поднял стекло. «Ситроен» тронулся, оторвался от толпы и покатил по мокрому шоссе, отражавшему мерцание фонарей.

Было около одиннадцати вечера, когда комиссар добрался до узкой улицы, на которой проживал Треффэ. Прохожих не было. На маленькой дорожке стоял «рено–15». Гоемон остановил «ситроен» позади него и вышел из машины. За рулем «рено» сидел офицер полиции. Другой офицер на заднем сидении караулил Треффэ, который был без сознания.

– Помогите мне поднять его в квартиру, – сказал Гоемон.

Когда они зашли в квартиру, Гоемон уложил Треффэ на полу в холле.

– Вы свободны, – сказал он полицейским. – Я обойдусь без вас.

– Патрон, разрешите мне остаться, – попросил полицейский помоложе.

– Нет, Сделайте одолжение.

Комиссар снял пиджак, протянул его своим подчиненным.

– Отгоните мою машину в сторону Берси, – сказал он, – и оставьте в том месте, где она не будет никому мешать. Положите мой пиджак на переднее сиденье, разбросайте бумаги, удостоверение и прочее.

– Но это будет видно.

– Это как раз то, что мне нужно, глупец. Это займет полицейских на некоторое время, – сказал комиссар полиции.

– О'кей.

– Постарайтесь по возможности затянуть время.

– О'кей.

– Пока, ребята, – сказал Гоемон.

– Постучим по дереву, – предложил молодой полицейский.

После того как по телевизору были переданы ночные новости, цитирующие заявление комиссара полиции Гоемона, Буэнвентуре, евшему паштет и пьющему коньяк перед экраном телевизора, понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что задумал полицейский.

– Мразь! – воскликнул он.

Несколько минут он оставался неподвижным, затем допил свой коньяк и спустился в гараж. Входя в дом, каталонец заметил там верстак. Он порылся в инструментах и нашел то, что ему казалось подходящим. Буэнвентура вернулся в дом и поднялся в кабинет, держа в одной руке фонарь, а в другой три пилы. Он пилил почти два часа. Не спешил. У него было мало сил, и он опасался, что из–за резких движений рана на его руке снова откроется.

Закончив пилить, он получил укороченный вариант ружья «шарлен», лишенного ствола и приклада. Карабин «эрма» был немного подлиннее и очень напоминал теперь «винчестер» из телесериала «Во имя закона».

Анархист набил карманы куртки патронами двенадцатого калибра, а магазин карабина – патронами двадцатого калибра. Он нашел в шкафу спальни просторный плащ цвета хаки с двумя внутренними карманами. Сунул оба отпиленных ружья в продырявленные карманы, утопив их в подкладке плаща, так что они повисли почти вертикально.

Буэнвентура натянул плащ поверх охотничьей куртки, во внутреннем кармане которой лежал его автоматический пистолет. Потяжелев на несколько килограммов, он спустился на первый этаж, выключил телевизор, вышел из дома через заднюю дверь и завел свой мотороллер.

– Смерть фараонам! – с яростью воскликнул он, оседлав мотороллер.

Каталонец медленно ехал по дорожкам, освещая их карманным фонарем. Добравшись до заснувшего городка, он разбил стекло одного «фиата», пересел в машину, без особого труда завел мотор и тронулся с места.

Ему удалось добраться до Парижа, не встретив ни одного заграждения, ни единого препятствия. Казалось, такова была Божья воля.

Он свернул с кольцевой дороги и въехал в Париж через ворота Плэн, доехал до улицы Лефевр и остановился, оглядываясь по сторонам и напевая песенку: «Он мне сказал: Вы хотите танцевать? "

– Дом, видимо, окружен, – пропел он на тот же мотив. Буэнвентура вышел из машины. Коньяк согрел его и возбудил. Оперевшись о «фиат», он неловко достал из правого кармана карабин «эрма». Левая рука по–прежнему причиняла боль.

В правой руке он держал укороченный карабин, спрятав в рукав, так что его почти не было видно, а в левой – свой пистолет–автомат. Экипированный таким образом, каталонец двинулся в путь извилистой неровной походкой карманника. Он полагал, что вскоре наткнется на полицейских, стоящих в оцеплении вокруг дома Треффэ. Ему ужасно хотелось перебить их всех, чтобы пробраться к своему другу. Он был очень удивлен, никого не встретив на своем пути. Должно быть, полицейские укрылись внутри дома, а также затаились на крыше, поджидая, когда он попадет в грубую западню, расставленную для него Гоемоном.

– Вы окончательно сошли с ума, Треффэ.

– Нет.

– Вы долго собираетесь ждать?

– Два дня. Три дня. Сколько понадобится.

Треффэ покачал головой. Он снова был соединен наручниками с батареей. Он сидел на полу, опираясь спиной о стену своего убогого холла. Комиссар Гоемон сидел в кресле его отца, в сорочке и бронежилете, с висевшим на плече автоматом и кольтом «кобра» на коленях. Горевший на кухне свет освещал часть холла желтым прямоугольником. Треффэ и Гоемон, разделенные этим прямоугольником, смотрели друг на друга. Пленник находился в состоянии крайней усталости. Его ввалившиеся щеки покрывала трехдневная щетина. Черные глаза запали. Разорванная сорочка была грязной, брюки обвисли. Сиявший напротив него Гоемон, хотя и вспотел, казался почти элегантным.

– Через несколько часов, – сказал Треффэ, – ваше начальство остановит эту игру.

– Возможно.

– Буэнвентура Диаз не придет, – добавил Треффэ.

– Он придет, чтобы убить тебя, сволочь, – огрызнулся Гоемон. – Я знаю людей этого типа. Когда они начинают убивать, они не могут остановиться.

– Он уже в Италии, старый дурак, – проронил Треффэ.

– В Италии? Почему в Италии?

– Или в Бельгии.

– Заткнись, педераст. Ты мешаешь мне думать.

– Тем лучше. Я прочту вам одну поэму. Что вы предпочитаете? Классику или барокко?

– Заткнись! – рявкнул Гоемон. – Когда в дверь позвонят, сегодня или завтра, я сниму твои наручники, и ты откроешь дверь. Для тебя это единственный шанс остаться живым.

– Никто не позвонит в дверь, – сказал Треффэ и стал читать поэму на английском языке.

– Ты заткнешь свою пасть, кретин? – спросил Гоемон, поднявшись с кресла и пнув пленника ногой в лицо.

Буэнвентура вошел в соседний дом. Он поднялся на последний этаж, увидел лестницу, ведущую на крышу. Но вход на крышу был закрыт на замок. Молодой человек пошел по коридору, в который выходили двери служебных помещений. На ходу он нажимал на ручки дверей. Третья дверь открылась. Буэнвентура заглянул в комнату и увидел в глубине маленькую кровать, на которой кто–то спал. Он вошел в комнату, слабо освещенную отражением уличных огней.

Человек на кровати захрапел. Буэнвентура подошел поближе и увидел тщедушного старика, дрыхнувшего без задних ног.

Каталонец отошел от кровати, осторожно открыл окно и, взобравшись на деревянный комод, сел на подоконник. Буэнвентура освободил свои руки, сунув «эрму» и пистолет в карманы плаща. После этого он растянулся на влажном шифере, ведущем на террасу. Температура была немного выше нуля, поэтому вода не замерзла, и кровля не была скользкой. Буэнвентура сантиметр за сантиметром пробирался к террасе, всматриваясь в темноту. Вокруг были трубы и телевизионные антенны, ни одной человеческой тени. Каталонец решился поставить ногу на террасу. Под подошвами его кроссовок заскрипел случайный гравий.

Вокруг никого не было.

Это встревожило Буэнвентуру. Он ожидал встретить орду полицейских, следящих за каждым его движением. Неужели они все толпятся на лестнице в доме Треффэ? Или он ошибся, и здесь не было ни западни, ни Треффэ, ни комиссара Гоемона?

Он быстро перешагнул через стенку, отделявшую его от террасы соседнего дома, и оказался на крыше дома Треффэ.

По–прежнему никого. Вокруг только трубы и телевизионные антенны. Буэнвентуре казалось, что и они смотрят на него насмешливо. Он посмотрел на часы, которые не забыл завести в доме Вантрэ. Четыре часа утра. Пролетариат спал в пригороде, служащие – в своих квартирах на берегу Сены. Пиццерии квартала Сен–Жермен закрывали свои двери за последними посетителями. Девушки из буржуазных семей пытались выгнать алкогольные пары сексуальным наслаждением. Клошары под мостами передавали друг другу венерические болезни. Интеллигенты прощались на углу бульвара Распай, давая обещание созвониться. В типографиях принимались за работу линотиписты, набирая крупные заголовки, говорящие об утренней бойне предшествующего дня. В зависимости от направления газеты передовицы были озаглавлены: «ПОЧЕМУ? ", либо «СКОЛЬКО НУЖНО КРОВИ? ", либо «АДСКИЙ КРУГ». Буэнвентура медленно обходил каждую трубу, чтобы не получить вдруг пулю в спину.

Когда он убедился, что на крыше не было ни одного кота и ни одного полицейского, то был ошеломлен. Однако не спешил проникнуть на лестницу дома Треффэ. Он схватил распорки антенн, предохранявшие их от срыва и поломки ветром, и с яростью связал их узлами, получив таким образом скользкий трос из пластика. Буэнвентура обмотав его вокруг трубы и стал спускаться вниз со стороны фасада по этому канату, намотанному на его правую руку. Он спустился, как паук, до этажа Треффэ. Его подошвы бесшумно коснулись подоконника, выходившего на балкон. Затем он спрыгнул туда и заглянул в окно, сквозь которое увидел салон, слабо освещенный светом, идущим из кухни, и силуэты двух мужчин, не заметивших его.

– Вы до сих пор не заметили Гоемона?

– Нет, месье.

– Вы пытались навестить этого Треффэ, Марселя Треффэ?

– Нет, месье.

– Так пойдите туда. Чего вы ждете?

– Ничего. Слушаюсь.

Буэнвентура Диаз перешагнул через окно салона с воплем радости и отчаяния, в то время как осколки стекла разлетелись вокруг него. В левой руке он держал свой укороченный карабин. Он опустился на колено на пол и открыл огонь по Гоемону, переключая рычаг «эрмы» правой рукой. Пули двадцать второго калибра погружались в спину комиссара. Гоемона отбросило вперед, и он стукнулся лбом о косяк двери. Его откинуло назад, и он лег плашмя на пол, за кресло отца Треффэ, продырявленное пулями.

Поскольку на комиссаре был бронежилет, его даже не ранило, а только контузило. Магазин «эрмы» опустел. Буэнвентура бросил карабин посредине салона и достал левой рукой свой пистолет–автомат.

– Смерть фараонам! – крикнул он в тот момент, когда Гоемон выстрелил в него из–за кресла и раздробил ему локоть.

Буэнвентура закричал и закружился на месте. Гоемон выстрелил еще раз и попал ему в грудь. Каталонец отлетел назад, наткнулся на окно и упал на спину. Он сунул в карман плаща правую руку.

Гоемон издал победоносный крик и бросился к террористу с кольтом «кобра» в руке.

– Да здравствует смерть! – сказал Буэнвентура, доставая из левого кармана отпиленный «шарлен», и разрядил оба ствола в лицо полицейского. От выстрела в упор голова Гоемона треснула, и в воздух, наподобие фейерверка, полетели мозги, кости и клочья волос, приклеиваясь к потолку, стенам и полу. Тело комиссара подпрыгнуло в воздухе и с шумом упало на спину посреди комнаты. Буэнвентура отбросил ружье и стал харкать кровью.

– Буэн, – сказал Треффэ, – ты ранен?

– Я подыхаю, – прошептал каталонец.

Треффэ яростно заерзал, дополз до тела комиссара и вывернул карманы его брюк. Он нашел ключи от наручников. Буэнвентура неподвижно лежал под окном с опущенным на грудь подбородком. Из его рта и носа тек красный ручеек, заливая белый свитер, охотничью куртку и плащ. Кровь из легкого пенилась, как разлитое пиво.

– В кармане куртки – магнитофонные пленки, – прохрипел раненый.

– Что ты сказал?

Каталонец не ответил. Треффэ освободился от наручников и подошел к своему другу, перешагнув через труп Гоемона. Он встал на колени перед Буэнвентурой. Он с минуту молча смотрел на него, потом умер.

– Прощай, дурачок, – сказал Треффэ, сотрясаясь от рыданий, перешедших в сильную рвоту.

Он открыл дверь в квартиру. На лестнице горел свет. Люди переговаривались на лестничных клетках о выстрелах, телефоне, полиции. Треффэ вернулся в квартиру, закрыл дверь на защелку и подошел к телефонному аппарату. Он набрал номер одного иностранного агентства печати, попросил к телефону знакомого журналиста. Тот подошел.

Через разбитое окно доносились сирены подъезжавших полицейских машин.

– Быстро записывайте, – сказал Треффэ, глядя на трупы. – Я расскажу вам подлинную историю группы «Нада»…

В парадном зале замка пациенты сидели на скамьях. Воспользовавшись рассеянностью персонала, они передавали из рук в руки литровую бутылку «Кирави», из которой пили через соломинку. На сцене около дюжины человек играли на разных музыкальных инструментах: пианино, саксофоне и рожке. Они пели: «Волнующая сладость и истома первого объятия…»

Некоторые зрители непрерывно аплодировали.

Мелодия песни проникала в комнату Жюли, но слов нельзя было разобрать.

В квадратной комнате с бледно–зелеными стенами стояли белая кровать, стол и стул. На окне была металлическая штора. На стене висела репродукция картины Ван Гога, изображавшей колосья пшеницы. Жюли стояла перед своим багажом: картонным чемоданом и полотняной сумкой. Это была высокая хрупкая девушка с впалыми щеками, густыми, рассыпанными по плечам черными волосами. У нее было бледное лицо с ярко накрашенным ртом. Она была красивой, но красотой несколько грубоватой. Ее можно было принять за переодетого юношу. Твидовый костюм был не по сезону теплым. Из коротких рукавов высовывались худые руки с большими смуглыми кистями.

В комнату вошла медсестра, крупная, похожая на лошадь женщина.

– Он приехал, – сообщила она.

– Уже?

– Вы не довольны?

– Я встревожена.

– Не волнуйтесь, милочка. У него хорошая репутация. Он занимается благотворительностью.

– Да, я знаю, – вздохнула Жюли.

Сестра подхватила чемодан, Жюли взяла сумку и последовала за ней. Выйдя наружу, женщины направились к угловой башне. Стояла чудная погода. Была весна. Перед фасадом замка Жюли заметила «линкольн». Шофер в черных очках читал газету. Он повернулся в сторону Жюли.

Женщины вошли в башню, по коридору подошли к двери, обитой белой кожей, и нажали кнопку переговорного устройства.

– Входите, входите.

Войдя в кабинет, Жюли оглядела рыжего, удивившись его моложавому виду и молодежному стилю одежды. Розенфельд поднялся ей навстречу с трубкой во рту. Лицо его было не таким веселым, как обычно.

– Жерар Хартог, Жюли Балланже, – представил он.

Хартог уставился на Жюли.

– Я предлагаю сейчас же отправиться в путь. Поговорим по дороге.

– Что? Уже?

– Вы могли бы прогуляться немного по парку, – предложил Розенфельд. – Познакомитесь. Жюли очень взволнована тем, что навсегда расстается с нами. Ведь она прожила здесь пять лет. Ее легко понять.

– Мне некогда, – сказал Хартог. – Идемте, Жюли, не будем терять времени.

– У пруда я мог бы предложить вам прохладительные напитки, – продолжал настаивать Розенфельд, но уже менее уверенным тоном.

Хартог даже не ответил ему. Он схватил чемодан Жюли и протянул руку доктору. Тот вяло пожал ее.

– Жюли, – сказал Розенфельд, – нет необходимости говорить вам, что…

– Очень справедливое замечание, – грубо оборвал его Хартог.

Он взял девушку под локоть и увлек ее к выходу.

Когда «линкольн» тронулся с места, сидевшая сзади Жюли оглянулась на замок. Она увидела махавших ей из окна лечащего врача и мадам Селиль. Под колесами автомобиля скрипел гравий. Наконец «линкольн» выехал на асфальтированное шоссе, и замок скрылся из виду. Машина набирала скорость, оставляя за собой буковый лес и покрытую опавшими листьями дорогу.

Жюли с восторгом осматривала интерьер автомобиля. У нее было ощущение, что она находится на борту корабля. Салон «линкольна» был отделан кожей и красным деревом. Жюли провела рукой по застежке–молнии в спинке переднего сиденья.

– Посмотрите, – разрешил Хартог.

Жюли увидела бар, радиотелефон, крохотный телеэкран и миниатюрную пишущую машинку.

– Это вовсе не волшебная машина, – сказал Хартог. – Она изготовлена людьми.

– Во всяком случае, на такую бедную девушку, как я, она производит очень сильное впечатление.

Продолжая играть застежкой, Жюли открыла новое отделение. В кармашке лежал пистолет, который она приняла за «кольт». На самом деле это был немецкий «арминиус» с коротким дулом. Рукоятка была сделана из пластика, и пистолет походил на игрушечный. Жюли быстро закрыла застежку. Хартог улыбнулся.

– Это для самообороны. Я ведь не король преступного мира.

– Вы король мыла.

Они рассмеялись.

– Вы представляли меня другим, не так ли? – спросил Хартог.

– Конечно. Я представляла вас пожилым вежливым господином.

– Это из–за моей репутации. Все считают, что я спятил или впал в детство. Хотите что–нибудь выпить?

– Мне нельзя.

– К черту! – воскликнул Хартог, и Жюли нахмурилась.

Молодой человек открыл бар и налил два стакана «Бэллэнтайна», добавив кусочки льда. Он протянул стакан Жюли.

– Деде! – обратился он к шоферу – Вам плеснуть?

– С удовольствием, – сказал шофер.

Хартог протянул ему стакан, и человек за рулем осушил его одним махом. «Линкольн» выехал на Западную автостраду и прибавил скорость. Он свернул на левую полосу. Спидометр показывал сто сорок километров. Пассажиры чувствовали себя уютно, как в спальном вагоне.

– Что вы обо мне думаете? Что вы обо мне знаете? – спросил Хартог. – У вас нет ощущения, что вы попали в волшебную сказку?

– Я не верю в сказки.

– В таком случае, кто я?

– Вы король мыла, масла и стиральных порошков. Вы очень богаты и занимаетесь благотворительностью.

– Не будем преувеличивать.

– Вы совершаете добро. По–видимому, вы пытаетесь этим преодолеть комплекс узурпаторства. Ведь ваше богатство не является результатом вашего труда. Вы стали обладателем огромного состояния после смерти вашего брата и его жены. Это, я думаю, способствовало развитию у вас комплекса вины, особенно если вы когда–нибудь желали им смерти. Любой человек в той или иной степени желает смерти своему ближнему.

– Браво! – воскликнул Хартог. – Вас учат этому в доме для умалишенных?

– Это не дом для умалишенных, а свободное заведение. Я могла выйти оттуда в любой момент.

– Почему же вы провели там пять лет?

– Вы читали мою историю и знаете почему.

«Линкольн» ехал вдоль Сены. Португальцы в пластиковых кепи орудовали отбойными молотками. Хартог вынул пачку «Житан» и предложил сигарету Жюли. Она закурила.

– Вам будет трудно узнать места. За пять лет многое изменилось.

– Я слышала.

– Вы интересуетесь градостроительством?

– Не очень. А вы?

– Более чем.

Жюли улыбнулась, выпустив дым через нос.

– Я знаю, – сказала она, – что вы сами сделали чертеж Института Хартога.

– Института Ганса–Петера и Маргариты Хартог.

– Но вы называете его просто Институтом Хартога.

– Официально он носит имя Ганса–Петера и Маргариты Хартог.

– Вашего брата и его жены?

Рыжий кивнул. Его губы были плотно сжаты. К нижней губе прилип табак. Сигарета была мокрой от слюны.

– Вы могли бы сказать, – добавил он, – что строительством этого института я старался подавить в себе чувство вины, которое возникло, потому что я желал смерти моему брату.

– Вы интересуетесь психоанализом?

– Не больше, чем вы градостроительством.

«Линкольн» пересек Сену и направился в Нейи. На улице Лоншан он свернул к зданию с фасадом, украшенным фреской из пластикового материала. Перед автомобилем раздвинулись автоматические двери. «Линкольн» нырнул в подземный гараж, в котором уже стояли два микроавтобуса «фольксваген», один «ситроен» и один «порше». «Линкольн» остановился на площадке, обозначенной световыми сигналами.

– Мы приехали, – сказал Хартог. – Здесь все принадлежит мне. Все здание.

Шофер вышел из машины и открыл дверцу Хартогу. Жюли выбралась с другой стороны без посторонней помощи. Между «ситроеном» и автобусом она неожиданно увидела широкоплечего мужчину в белом плаще с погончиками. Держа в левой руке сложенный журнал, он подошел к ним быстрыми шагами.

– Мразь, дерьмо, – произнес он.

Шофер «линкольна» быстро обернулся и набросился на мужчину с кулаками. Тот ударил шофера в грудь. Жюли с ужасом услышала хруст костей. Шофер с поднятыми кулаками отступил назад, покачнулся и рухнул на цемент, стукнувшись головой об пол.

Хартог попытался спрятаться в машине. Мужчина подошел к нему и зажал его дверцей. Хартог взвыл от боли.

Человек в белом плаще схватил его за воротник куртки, выволок из «линкольна» и швырнул на цементный пол.

– Прекратите! Прекратите! – завопила Жюли.

Не обращая на нее внимания, нападавший размахнулся и пнул Хартога ногой в ребра. Рыжий хрюкнул. Его лицо стало белым. Жюли бросилась в машину и открыла карман с пистолетом. Она направила оружие на мужчину в белом плаще через открытую дверцу машины.

– Прекратите! Или я убью вас! – крикнула она.

Тип оглянулся и взглянул на нее. У него был плоский нос боксера, большие светло–серые глаза. Желтоватые пряди волос свисали ему на лоб.

– Даже с предохранителя не сняла, – сказал он.

Рассмеявшись, он выбил пистолет из рук Жюли своим свернутым журналом. Потом пожал плечами и широкими шагами направился к выходу. Жюли быстро выскочила из машины и подобрала пистолет. Она не знала, что ей делать: преследовать обидчика или заниматься Хартогом, хрипевшим на полу. Пока она раздумывала, белый плащ скрылся за автоматическими дверями.

– На помощь! На помощь! – позвала Жюли.

Шофер, пошатываясь, встал на ноги. Он держался руками за живот.

– Вызовите врача, – прохрипел Хартог. – Я чувствую, что у меня сломаны ребра. Не трогайте меня.

– Полиция, – прошептала Жюли.

Зубы ее стучали.

– Нет, не надо полиции. Только врача. Быстро.

Согнувшись пополам и превозмогая тошноту, шофер наклонился вперед и вызвал врача по радиотелефону «линкольна». Жюли растерянно стояла возле распростертого Хартога.

– Я очень благодарен вам, – сказал раненый ослабевшим голосом. – А теперь, будьте любезны, уберите пистолет на место.

– Все это так ужасно.

– Боюсь, что может быть и хуже. Однако посмотрим…

Пока врач занимался Хартогом, шофер проводил девушку в дом. Здание было шестиэтажным. Два первых этажа были заняты пустыми кабинетами с толстым ковровым покрытием на полу и современной мебелью.

Лифт остановился на третьем этаже. Двери открылись, но шофер нажал на кнопку, и они снова закрылись.

– Здесь апартаменты патрона, – сказал он. – Сюда вы можете являться только по его приглашению.

Лифт поднялся на этаж выше.

– Выходите. Вы будете жить на этом этаже. Последний этаж занимает маленький паршивец.

– Вы говорите о маленьком Петере?

– Да, об этом паршивце.

– Он занимает весь этаж?

Шофер утвердительно кивнул.

– Патрон вас проводит туда. А сейчас я покажу вашу комнату.

Жюли последовала за шофером по темному коридору. Они вошли в просторную комнату с большим окном, выходящим на улицу Лоншан. Пол был обит синим ковровым покрытием. Стенные шкафы и стеллажи обшиты белым пластиком. На белой кровати лежало красное одеяло, покрывала не было. Белые стол и стул посредине комнаты дополняли интерьер. В комнате было слишком много незаполненного пространства, и поэтому она казалась неуютной. Жюли поежилась и сложила руки на груди. Шофер прошел на середину комнаты и поставил на пол чемодан. Он повернулся к Жюли.

– Меня зовут Андре, а вас?

– Жюли. Жюли Балланже.

– Вы случайно не родственница коммунистического лидера?

– Нет. У меня нет родственников.

– Я холост, – сказал шофер. – Хотите что–нибудь выпить?

Шофер подошел к низкому шкафчику и открыл его. Внимание Жюли привлек богатый ассортимент вин и проигрыватель. Шофер перехватил ее взгляд.

– Видите, патрон думает обо всем. Что будете пить? Скотч?

Жюли кивнула. Шофер протянул ей стакан. Себе он налил «Рикарда». Он отпил половину стакана и вытер губы рукавом.

– Что касается внешности, то вы гораздо лучше, чем старая Полно, – заметил он.

– Старая Полно?

– Предыдущая нянька. Совершенно чокнутая, да к тому же пятидесятилетняя. И дура. А что с вами?

– Со мной? Я не понимаю, – сказала Жюли. – Что вы имеете в виду?

– На чем вы свихнулись?

– Я выздоровела, – сказала Жюли.

– Еще бы! – воскликнул шофер. – Патрон помешался на благотворительности. Он нанимает только полоумных. Строит заводы для инвалидов. Тебе понятно?

– Не совсем.

– Ну, для этих парней в инвалидных колясках. Он заставляет их работать на конвейере. Кухарка страдает эпилепсией. У садовника только одна рука, это очень удобно для работы с садовыми ножницами. Личная секретарша патрона слепа. Лакей волочит ногу, так что не стоит удивляться, если еда окажется холодной. О няньке я уже говорил, ну а что касается тебя, ты сама все о себе знаешь.

– А ты? – спросила Жюли.

Она достала пачку «Голуаз» и зажигалку, затянулась, откинув голову назад, и выпустила дым через нос.

– Ну, а ты? – повторила она.

Шофер пожал плечами.

– Я был парашютистом. Подорвался на мине и не могу больше сгибаться.

– А тот тип, который набросился на Хартога в гараже?

– А, это другое дело, – сказал шофер. – Это друг патрона.

– Хорош друг!

– Бывший друг. Раньше Хартог ничего из себя не представлял. Он был архитектором и что–то строил с этим типом, Фуэнтесом, который напал на него в гараже.

– Что строил?

Шофер налил себе третий стакан. Он сел на белый стул за белый стол.

– Они вместе работали. У них была архитектурная мастерская. Дела шли неважно, и вдруг брат Хартога разбивается в своем самолете. Все деньги были у него и у его жены. Так Хартог стал опекуном мальчишки и хозяином всех бабок. Он бросил Фуэнтеса, чего тот не может ему простить. Время от времени он появляется здесь, чтобы набить Хартогу морду.

– Время от времени? – повторила Жюли. – Значит, это его хобби?

– Если бы можно было убрать его! – вздохнул шофер. – Ночную вахту я несу по очереди с лакеем; у нас есть «кольт». Два или три раза нам представлялась возможность всадить пулю в этого Фуэнтеса, но Хартог был против.

Жюли допила свой скотч и зябко поежилась. Шофер ободряюще улыбнулся ей.

– Нервничаешь? – спросил он.

После ухода шофера Жюли принялась разбирать свои вещи. Их было немного, а стенные шкафы казались огромными. Но когда она их открыла, то, к своему удивлению, обнаружила, что они уже наполовину заполнены одеждой, висевшей на плечиках либо лежавшей на полках. Жюли с интересом начала изучать содержимое шкафов. Одежда была новая и ее размера. В поисках зеркала Жюли набрела на ванную комнату. Она находилась за почти невидимыми дверями, обитыми в тон стенам комнаты. В ванной лежали мыло, перчатки для мытья тела, зубная паста трех сортов. Был даже крем для удаления волос с ног. Жюли от злости заскрипела зубами.

На стене висело большое зеркало, и девушка стала разглядывать себя. Она перемерила всю новую одежду, которая ей понравилась. Жюли рассмотрела себя также в обнаженном виде и осталась недовольна. Ей казалось, что она напоминает молодую лошадку: плечи слишком широки, а талия недостаточно тонка. Ее черные волосы с искусственной завивкой напоминали парик. Короче, она походила на юношу, недавно сделавшего операцию и превратившегося в девушку.

Она ничего не осмелилась взять из новой одежды, хотя отдельные вещи ей очень понравились. Надела свое вышедшее из моды черное платьице. Вся ее одежда была пятилетней давности. У нее не было ни одного украшения. Жюли поставила на стеклянную полочку над раковиной свою косметичку и сумочку с медикаментами, посмотрела на часы и решила, что пора принять таблетку тофранила. Она запила ее скотчем. Наконец разложила свои вещи и занялась книгами. У нее было несколько детективов, Фрейд в дешевом издании и учебники английского языка.

Расставляя книги, Жюли обнаружила пластинки, стоявшие сбоку от проигрывателя: Моцарт, Барток, нью–орлеанский джаз. Она включила радио, соединенное с проигрывателем, и подошла к окну. С трудом сообразив, как оно открывается, она отперла его и, опершись локтями о подоконник, стала разглядывать улицу Лоншан. Это была тихая богатая улица. Из радиоприемника доносился голос Клода Франсуа, его сменил сладкий женский голос, восхвалявший сначала шины, затем глистогонное средство и, наконец, журнал для мужчин. Жюли выключила радио и завела проигрыватель, поставив джаз. После этого она вернулась к окну. На город опустились сумерки, но вечер был теплым. Жюли показалось, что в лиловом свете уличных фонарей она заметила силуэт в белом плаще с погончиками.

Она высунулась из окна, чтобы лучше разглядеть его, но силуэт уже скрылся из виду. А может, ей все это померещилось?

В дверь постучали, и Жюли вздрогнула. В комнату вошел Хартог. На нем был белый пуловер, из–под которого виднелся белый бинт.

– Вы уже встали? – удивилась Жюли.

– А почему бы нет?

– Но ваши ребра?

– Два сломаны, но я хорошо затянут. Не беспокойтесь. Я вижу, что Деде вам все показал. Я хотел убедиться, что все в порядке, и предупредить вас, что через пятнадцать минут будет подан ужин. В дальнейшем вы будете питаться отдельно, вместе с Петером, но в первый вечер мы сделаем исключение и немного поболтаем. Спускайтесь, выпьем аперитив.

В салоне третьего этажа стояло несколько огромных кресел, обитых коричневой кожей.

– Наверное, вам не терпится узнать, почему этот тип напал на меня, – сказал Хартог.

– Андре мне объяснил.

– Ах так! Фуэнтес просто неудачник, но мне пока не хочется сдавать его полиции. Вы дрожите?

– Дело в том, что у меня аллергия на слово «п… п…»

Жюли еле смогла преодолеть себя.

– Извините, – проговорила она, – у меня аллергия на слово «полиция».

– Чем это вызвано? Травмой?

– Я не знаю. Когда мне было шесть лет, фермерша, у которой я жила, уговорила полицейских запереть меня на целый час в комиссариате, чтобы внушить мне уважение к властям. После этого у меня начались судороги.

– Я знаю. Читал вашу историю.

Они замолчали.

– Хорошо, – сказал Хартог. – Что касается Фуэнтеса, то я пока не принимаю никаких решительных мер против него. Как–никак он друг моей молодости. Нос с ним многое связывало. Даже сейчас он вызывает у меня восхищение.

Хартог хихикнул.

– Это случается, – заметила Жюли. – Вы тоже легко могли оказаться в его положении: архитектор–неудачник.

Хартог нервно дернул левым плечом и снова рассмеялся.

– Да, но он больше не архитектор. Плюнул на архитектуру. Работает мастером, рабочим… Неизвестно, где живет.

– Мне показалось, что я только что видела его на тротуаре.

– Возможно. Он слоняется…

– Это звучит утешительно…

Хартог рассмеялся, на этот раз более естественно. Он предложил Жюли сигарету и протянул ей большую настольную зажигалку из нефрита. В камне была инкрустирована золотом фигуру обнаженной женщины с сосками из рубинов. Рыжий поднялся.

– Я познакомлю вас с Петером. Ужином его покормит кухарка, а вы попытайтесь уложить спать.

Жюли поставила на стол стакан и вышла вслед за Хартогом. Они поднялись на лифте на последний этаж.

– Андре сказал мне, что вы нанимаете только калек, – сказала Жюли. – Это все объясняет.

– Что объясняет?

– Почему вы наняли меня.

– Но вы – другое дело.

– Почему?

– Вы нуждаетесь в любви, – спокойно ответил Хартог, – как Петер.

Лифт остановился, они вышли в темный коридор с ковровым покрытием. Одна дверь была открыта, из нее струился сероватый свет. Петер смотрел телевизор.

Наследнику Хартога было на вид лет шесть – семь. Полный и рыхлый, он был таким же рыжим и веснушчатым, как его дядя. Петер завороженно смотрел на экран. Передавали репортаж о голоде в Азии.

– Входите смело, – сказал Хартог. – Он знает о вашем приезде и о том, что вы замените Марсель.

Жюли вошла в комнату.

– Меня зовут Жюли.

Петер смерил ее взглядом, затем снова уставился на экран.

– Укладывайте его, – произнес Хартог. Жюли сделала шаг вперед.

– Довольно, довольно, – проговорила она неуверенным голосом. – Пора ложиться баиньки.

Петер был в махровой красной пижаме. Жюли подошла к нему и взяла его за руку. Он резко вырвал ее, но Жюли снова взяла его руку.

– Пойдем, малыш! Петер развалился в кресле.

– Давай вставай!

Петер не двигался. Жюли потянула его за руку, и он неохотно поднялся. Другой рукой он схватил на ходу деревянную собачонку.

– Давай, Петер! Идем же!

Ребенок выпрямился и, размахнувшись, ударил деревянной игрушкой по носу Жюли. Глаза девушки наполнились слезами. Она пошатнулась и отпустила руку мальчугана, схватившись за нос обеими руками. По ее щекам ручьем текли слезы.

Петер в отчаянии молча смотрел на нее, затем обхватил за талию, взял за руку и поцеловал.

– Все в порядке, – сказала Жюли.

Из носа у нее текла кровь. Она смотрела на Петера. В этом доме все было с изъяном, и она как будто была удивлена, что у него не оказалось перепончатых ног.

– Ты сделал мне больно, – заговорила она. – Очень больно. Но давай начнем все с нуля. Я хочу быть твоим другом. Завтра мы познакомимся, а сейчас уже поздно, и ты должен идти спать. Согласен?

– А телевизор?

– К черту телевизор. Иди спать. Телевизор будешь смотреть завтра.

Петер схватил деревянную собачку и запустил ее в экран телевизора. Горячее стекло, лампы, транзисторы, железные и пластиковые части с грохотом рассыпались:

– Ура! – заорал Петер во все горло.

Жюли с размаху ударила его по щеке. Ребенок отлетел к стене, но тут же вскочил на ноги и застыл в позе боксера со сжатыми кулаками. Жюли украдкой посмотрела на Хартога, собиравшегося выключить разбитый телевизор. Он оставался совершенно невозмутимым.

– Ладно, – сказала Жюли. – Ты ударил меня, я ударила тебя. Мы квиты. Завтра начинаем новую жизнь. Идет?

– Идет, идет! – закричал Петер. – Перестань все время спрашивать меня, согласен я или нет.

Он забрался в постель и натянул на себя одеяло. Хартог положил руку на плечо Жюли.

– Идемте ужинать.

Жюли проснулась от телефонного звонка. Снимая трубку, она взглянула на часы. У нее болела голова, во рту была горечь.

– Я вас разбудил? – спросил голос Хартога.

– Да.

– Прошу вас спуститься в мой кабинет.

– В какой?

– На первом этаже, дверь К. Я жду. Угощу вас кофе.

– Хорошо.

– У вас есть десять минут, – добавила трубка.

Жюли вылезла из–под одеяла и присела на край кровати, протирая глаза кулаками. Ее подташнивало, голова кружилась.

Лампочка освещала ванную сероватым светом, напоминающим устрицу. Жюли почистила зубы, расчесала волосы, проглотила две таблетки тофранила. У нее не было даже времени, чтобы принять душ. Она быстро подкрасилась и вернулась в комнату. На столе стояла ее маленькая пишущая машинка «Гермес Бэби», в которую был вставлен лист бумаги. Жюли наклонилась и прочла:

Нейи, 5 июня

Господину доктору Розенфельду

Замок Бож 78 – Гузи

Доктор,

должна вам признаться, что я долго колебалась, так как…

– О–ля–ля! – произнесла Жюли. – Ну и накачалась же я вчера!

Она вырвала лист, смяла его и бросила в алюминиевую корзину для бумаг. Девушка открыла шкаф и достала черные брюки и желтую блузу–тунику.

– Так можно и вылететь отсюда, – пробурчала она.

Она вызвала лифт. На первом этаже нашла дверь К (буква К была позолоченной и бросалась в глаза). Жюли постучала и услышала голос Хартога:

– Войдите!

Девушка вошла и закрыла за собой дверь.

Кабинет был квадратным, с белым столом, заваленным бумагой и папками, белым стулом, двумя большими креслами, обитыми белой кожей, и таким же диваном. Хартог сидел на краю дивана и разговаривал по сверхсовременному телефону. Рыжий был небрит. Из–под белого нейлонового халата выглядывала черно–синяя пижама. Он курил сигарету, стряхивая пепел в пепельницу, стоявшую у него на колене.

– Мне плевать на проект Гужона! – кричал он в трубку. – Я вам уже сказал, что мне нужно. Я отправил вам человека. Вам этого мало, черт побери?!

Жюли остановилась посредине светло–серого ковра. Хартог жестом предложил ей сесть. Он уронил пепел на пол.

– Пусть подотрется этим! – кричал Хартог в трубку. – Пешеходные дорожки между домами рабочих, автостраду до родильного дома. Расходы? Какие расходы? Все расходы я беру на себя. Хорошо. Позвоните мне послезавтра в Мюнхен.

Он повесил трубку, не попрощавшись, и повернулся к Жюли. Его лицо блестело. Вспотели даже корни очень тонких волос. Он прикурил сигарету от окурка предыдущей.

– Сейчас подадут кофе. Где этот чертов кофе?

В дверь постучали.

– Войдите!

Лакей принес кофе на белом подносе.

– Ты заставляешь себя ждать, Жорж, – проворчал рыжий.

– Мне пришлось варить его самому, – сказал Жорж с возмущением.

– Это почему же? Я плачу кухарке.

– Мадам Будью очень плохо себя чувствует, – сообщил Жорж. – У нее приступ эпилепсии. Она чуть не проглотила свой язык.

– Поставь поднос и уходи.

– Да, месье.

Жорж вышел. Хартог встал и вытер лицо черным носовым платком. Он открыл дверь в смежную комнату и скрылся за ней, продолжая говорить:

– Вчера вечером вы здорово опьянели.

– Возможно, – устало сказала Жюли. – Я ничего не помню.

– Алкоголь и транквилизаторы, да? – спросил он неожиданно игривым тоном. – Не стоит к этому привыкать. Особенно во время работы.

– Это было не во время работы.

– О'кей. Налейте себе кофе, прошу вас.

Жюли налила себе кофе. Хартог вернулся в комнату в брюках, но с обнаженным торсом и босыми ногами. Его грудная клетка была перевязана. В руке он держал бритву на батарейках. Рыжий сел за письменный стол и щелкнул пальцем по телефону.

– Эти идиоты! – с раздражением воскликнул он.

Он стал рыться в бумагах, лежавших на столе, разыскал большой рисунок, сделанный акварелью, и бросил его на стол перед Жюли.

– Смотрите. Это мой проект. Вы разбираетесь в архитектурных чертежах?

– Нет.

Рыжий казался разочарованным.

– Ладно, черт с ним. Я знаю, что он хорош, – вздохнул он.

– Вы разбудили меня в половине седьмого утра, чтобы показать ваши рисунки?

Хартог отпил глоток кофе и с интересом посмотрел на Жюли.

– Вы строптивая, – заметил он. – Мне о вас все известно. Воровка. Пироманка. Поздравляю.

– Разумеется, – сказала Жюли. – Все это есть в моей истории.

– Бедняки сами виноваты в том, что они бедны. Они бедные, потому что дураки.

– Не все получают наследство.

Хартог пожал плечами.

– Но я использую свое наследство с умом. А вы бы не знали, что с ним делать. Я имею в виду вас, Фуэнтеса и других вам подобных. Я же делаю дело.

– Деньги, – возразила Жюли. – Вы делаете деньги и рисунки.

Он поморщился, достал из письменного стола папку и вытряхнул из нее множество больших фотографий.

– Дело, черт возьми, дело!

Он чертыхался, ударил себя кулаком в грудь, но казался спокойным. Пот ручьем стекал по его гладкому и белому телу. Рыжий вскочил и включил бритву. Жюли рассеянно рассматривала фотографии. Дома. Здания. Мосты. На обратной стороне снимков было написано название места и стояла дата. Жюли допила кофе. Хартог выключил бритву.

– Вам нравится то, что я делаю?

– Когда есть деньги, можно делать все, что хочешь.

– Я создаю красоту.

Жюли ничего не ответила. Рыжий убрал бритву, не почистив ее.

– Мне необходимо дать вам некоторые распоряжения, – сказал Хартог неожиданно изменившимся голосом. – В восемь часов я должен улететь, меня не будет три дня. Вам придется обойтись без меня. Если понадобятся деньги, обратитесь к мисс Бойд, моей секретарше.

Жюли рассеянно кивнула. Она рассматривала один снимок.

– Вот это мне нравится, – прошептала она. – Да, очень нравится.

Хартог взял в руки фотографию и взглянул на нее. На склоне горы виднелись беспорядочно нагроможденные низкие строения. Это было похоже на древние руины с пристройками более позднего времени. Высохшие камни и шиферные плиты соединялись между собой нелепыми мостиками. Во внутренних двориках были посажены деревья, а крыши домов покрывали растения.

Лицо Хартога, а также шея и узкая грудная клетка покрылись красными пятнами до самого бандажа. Рыжий стал нервно чесать голову.

– Очень странный снимок, очень необычный, – сказала Жюли с восхищением. – Это ваша работа?

Хартог кивнул.

– Это мои грезы…

– Простите?

– Грезы, – повторил рыжий. – Место для увеселений и капризов. Орлиное гнездо…

По мере того как он говорил, к нему возвращался апломб.

– …Здесь я действительно дал волю своему воображению. В чем–то я, безусловно, наивен, но каждому человеку необходимо иметь такое место, где бы он мог уединиться, остаться наедине с самим собой. Здесь я отдыхаю душой.

Капля пота скатилась со лба Хартога на снимок. Он бросил его на письменный стол и отвернулся. Фото, не долетев до стола, опустилось на колени Жюли.

– Хотите выпить? – спросил Хартог, повернувшись спиной к девушке.

– В такую рань?

– Как хотите. Я, пожалуй, выпью.

Он подошел к бару и открыл его. В этом доме повсюду были бары. Мечта алкоголика.

– До свидания, – сказал Хартог, не оборачиваясь.

Со стаканом в руке он скрылся за дверью смежной комнаты. Жюли, оставшись одна, подошла к бару и налила себе немного коньяка, который выпила стоя, одним залпом. Это напомнило ей время, когда она, вся дрожа, стояла на рассвете перед стойкой бара и запивала черный кофе кальвадосом, перед тем как встретить новый день, полный сомнений, слез, усталости и отчаяния.

После отъезда Хартога Жюли пошла на кухню за завтраком для Петера. На кухне она застала Жоржа, сидевшего на краю стола и уминавшего недожаренную яичницу. На нем были брюки с подтяжками. У него были красные глаза. При виде Жюли он встал.

– Мадам Будью чувствует себя лучше, – сообщил он с полным ртом. – Я сейчас приготовлю что–нибудь для этого паршивца.

По его подбородку стекал яичный желток.

– Не беспокойтесь, – сказала Жюли. – Я сама что–нибудь приготовлю.

Она поставила на поднос пакет с кукурузными хлопьями, напоминавший пакет со стиральным порошком. Жорж спросил ее:

– Не могли бы вы мне открыть бутылку «Гиннесс»?

Жюли молча открыла пиво и поставила перед Жоржем стакан. Лакей с наслаждением отпил пива и явно почувствовал себя лучше. Его бледное лицо порозовело.

– Это правда, что вы из приюта для умалишенных?

– Правда.

Жорж смутился.

– А раньше вы работали прислугой? – спросил он.

– Раньше я была малолетней преступницей.

Жорж смутился еще больше.

– Извините меня, – сказала Жюли.

Девушка вышла из кухни с подносом. Под мышкой она держала фотографию, которую машинально прихватила с собой.

Петер сидел на полу и играл с маленькими машинками. Когда Жюли вошла, он посмотрел на свои электронные часы.

– Ты опоздала.

– Привет, – сказала Жюли.

– Где Марсель? Где старая Полно?

– Она уехала. Я заменяю ее.

Петер пожал, плечами.

– Ты опоздала, – повторил он.

– Твой дядя уехал. Мне нужно было с ним попрощаться.

– Он никогда не приходит ко мне.

Жюли поставила поднос на стол и налила горячего молока в растворимое какао и холодного молока в глубокую тарелку.

– Должно быть, он очень занят.

– Нет, он просто не любит меня. Никто не любит меня, кроме Марсель. Она сама мне это сказала.

– Она ошиблась, – заметила Жюли.

Петер ничего не ответил и сел за стол. Он высыпал в тарелку хлопья и с аппетитом принялся за еду. В дверь постучали. Жюли открыла. В коридоре стоял очень высокий белобрысый розовощекий мужчина в синем суконном костюме.

– Мадемуазель, я принес телевизор, – сообщил он.

Он указал на большую картонную коробку, стоявшую рядом с ним.

– Кто вы? – с удивлением спросила Жюли.

– Я принес телевизор. Это сюда?

Он посмотрел в свои записи.

– Я спросил внизу и меня отправили наверх.

– Телек! Телек! – закричал Петер и радостно запрыгал на месте.

– Да, – сказала Жюли, – это, по всей вероятности, сюда. Меня не предупредили о вашем приходе.

Белобрысый поставил огромную коробку в комнату. Жюли, охваченная внезапным беспокойством, подошла к окну и подняла металлическую штору.

– Куда мне его поставить?

Жюли, застыв от ужаса, смотрела вниз, на тротуар, где стоял человек в белом плаще с погончиками.

– Мадемуазель?

Проехал автобус. Белый плащ скрылся. Жюли обернулась.

– Мадемуазель, куда мне его поставить?

– Куда хотите. На пол. Вон туда, там антенна.

Жюли дрожала. Белобрысый гигант не спеша разрывал картон. Жюли гладила шелковистые волосы Петера.

– Ты видишь, твой дядя любит тебя, он думает о тебе, – рассеянно говорила она. – Он позаботился о новом телевизоре для тебя.

– Он всегда заменяет все, что я бью.

После завтрака Жюли решила отвезти Петера в Люксембургский сад.

– Я не хочу, – сказал Петер.

– Делай, что тебе говорят. Одевайся.

Жюли топнула ногой. Петер пожал плечами.

– Марсель была права: ты ненормальная.

Бледное лицо Жюли стало еще бледнее. Ее глаза сверкнули молнией. Она сделала шаг к Петеру. Мальчик попятился назад, испуганно глядя на девушку. Жюли повернулась и вышла из комнаты. К горлу подступили спазмы. В лифте она стала бить кулаком по стене кабины. Девушка вошла в свою комнату, спотыкаясь и обливаясь слезами. В ее руке по–прежнему была фотография. Она бросила ее на стол и стукнула по ней кулаком. Стянула с себя брюки и желтую тунику. Оставшись в трусиках и бюстгальтере, подошла к стене и ударилась о нее головой. Слезы застилали ей глаза. Она открыла дверцу шкафа и снова стала одеваться.

Жюли натянула дымчатые колготки, фисташковые шорты, оранжевую футболку. Направилась в ванную, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

– Катитесь все к чертям! – заявила она.

Потом проглотила четыре таблетки тофранила, запив их скотчем. Ее бил озноб.

Жюли подошла к столу, чтобы взять свою желтую замшевую сумочку, и снова увидела фотографию. Какой красивый снимок… Настоящий лабиринт, в котором легко заблудиться. Жюли перевернула снимок. На обратной стороне было написано: «Башня Мор. Кантон д'Олльерг. Центральный массив. 1967…»

Девушка сунула фотографию в сумочку. Зубы у нее стучали. Неизбежный кризис адаптации. Надо расслабиться. Написать доктору Розенфельду. Жюли искала глазами свою пишущую машинку «Гермес Бэби». Она никак не могла ее найти и даже не могла вспомнить, куда ее подевала. К черту! Широким шагом Жюли направилась к двери. Надо проветриться.

Когда Жюли с Петером вышли из такси у Люксембургского сада, было десять часов утра. Девушка казалась спокойной.

– Я никогда еще не был здесь, – сказал Петер.

– Ты наверняка приходил сюда.

– Нет, никогда. Марсель водила меня в Булонский лес.

Ребенок, ссутулившись, сунул руки в карманы вельветовых брюк и разглядывал камни на аллее сада. Затем он стал пинать камни ногой. Он походил на маленького сердитого старичка.

– Что ты хочешь делать? – спросил он.

– Гулять. Разговаривать.

– Скучища!

Жюли вздохнула.

– Я не нравлюсь тебе?

– Марсель мне нравилась больше.

– Здесь есть разные игры, пойдем посмотрим.

Девушка повела его в западную часть сада, где были расположены теннисные корты, площадки для игры в шары, парк развлечений для детей, карусель. Жюли и Петер проходили мимо сидевших на скамейках студентов, мамаш с детьми и стариков. Девушка, опьяневшая от воздуха, аромата цветов и оглушенная различными звуками, смотрела вокруг широко раскрытыми глазами.

– Я покажу тебе столько интересных вещей! – сказала Жюли примирительным тоном.

Петеру было наплевать. Он неохотно взобрался на огромного карусельного льва и дал пристегнуть себя ремнем. Он рассеянно ощупывал пальцами клыки зверя. Карусель завертелась. Петер смотрел в пустоту.

– Черт с тобой! – выругалась Жюли.

Она присела на ближайшую скамью. Прежде чем взять такси, она купила журнал «Мода». Теперь, листая журнал, с восхищением глядела на удлиненные воздушные силуэты женщин, парящих в немыслимых туалетах. Какие ноги! Какие волосы! Какие губы! Вот если бы она была манекенщицей! Со страниц веяло роскошью и изобилием. Девушка высморкалась в бумажный носовой платок.

– Ап! – услышала она над своим ухом.

Жюли подскочила. Она смерила надменным взглядом молодого длинноволосого человека с газетой «Монд» в руке, в куртке с капюшоном, джинсах и парусиновых туфлях на веревочной подошве. Он походил на вечного студента. Жюли не слышала, как он подошел. Он оперся о спинку скамьи и наклонился над ней.

– Спокойно. Не кричите. Посмотрите сюда.

Он раздвинул газету, и Жюли увидела пистолет.

– Он игрушечный? – спросила Жюли.

– Настоящий. Только без глупостей. Мы заберем мальчишку. Со мной еще двое. Если будете дурить, вас пристрелят. Предупреждаю, пули разрывные. В ваших интересах не устраивать паники.

– Я вижу, вы человек серьезный.

– Можете не сомневаться. Это – похищение. Как только карусель остановится, вы позовете. Петера. Не тяните резину.

Жюли быстро посмотрела по сторонам. Вокруг она видела только безобидных отдыхающих.

– Даже не пытайтесь, – сказал брюнет спокойным тоном. – Что вы выиграете? Мы не причиним вам вреда. Мы отвезем вас обратно и передадим письмо. Хартог уплатит выкуп. Мы вернем мальчика. Смотрите, карусель останавливается. Зовите его!

Над верхней губой молодого человека выступили капли пота. Его веко дергалось.

– Не нервничайте, – сказала Жюли. – Я буду послушной.

Карусель остановилась.

– Петер! – позвала девушка. – Петер! Иди сюда!

Петер покачал головой и вцепился в львиную гриву.

– Он не слушается меня, – сказала Жюли. – Пойдемте за ним.

– Хорошо.

Она встала. Молодой человек взял ее под руку, они вошли в огороженное решеткой пространство.

– Я хочу еще кататься! – крикнул Петер.

– Не спорь.

Жюли расстегнула ремень. Ребенок неохотно спустился на землю.

– Пойдем погуляем, – предложил ему молодой человек. – Меня зовут Биби, как Биби Фрикотена, легко запомнить.

– А кто такой Биби Фрикотен?

– Пойдем–ка, я расскажу тебе.

– Чепуха. Куда идем?

Биби схватил Петера за руку и подтолкнул Жюли. Они направились прямо к выходу Вавен. Когда они выходили из сада, возле тротуара остановился «рено–16» синего цвета. Биби открыл заднюю дверцу и сел первым, увлекая за собой Петера. Жюли на секунду замешкалась, но кто–то ее подтолкнул сзади, и она оказалась на сиденье автомобиля. Рядом с ней сидел белобрысый гигант, который утром доставил в дом телевизор.

– Вы… вы… – начала Жюли, заикаясь.

Она наполовину съехала на пол. Гигант схватил ее за руку и усадил на сиденье. У него были огромные голубые глаза почти без ресниц. «Рено» проехал вдоль решетки сада и повернул налево, затем по узким улочкам выехал на бульвар Распай и взял направление к Данфер–Рошро. От страха у Жюли стало бурчать в животе, и девушка согнулась от судорог. Биби и белобрысый закурили сигареты.

– Дайте мне сигарету, – промолвила Жюли.

Биби протянул ей свою сигарету. Салон заполнился дымом, и белобрысый опустил стекло.

– Закрой, – приказал шофер, не оборачиваясь.

Белобрысый закрыл окно. Жюли видела только бритый красноватый затылок шофера, выглядывающий из–под зеленой тирольской шляпы.

– У вас ничего не выйдет, – сказала девушка. – Еще не поздно отвезти нас домой.

– Заткнись!

Петер с тревогой смотрел на Жюли. Он боялся открыть рот. В его глазах стояли слезы, слезы ужаса. Девушка погладила его по голове.

«Рено» проехал Бельфор и повернул к Орлеанским воротам. Авеню генерала Леклерка была забита транспортом. Машина остановилась в пяти метрах от светофора. На перекрестке стояли регулировщики. Биби и белобрысый с беспокойством озирались по сторонам. На коленях Биби лежал пистолет. Биби придерживал его рукой. Водитель включил радиоприёмник, передававший джазовую музыку. «Рено» миновал Орлеанские ворота и выехал на южную автостраду, нырнул в туннель и снова вынырнул, увеличив скорость до ста двадцати километров.

– Спокойно, Ненэсс, – посоветовал белобрысый.

– Обойдусь без твоих советов.

– Во время оплаты дорожной пошлины, – тихо сказал Биби на ухо Жюли, – не делайте глупостей, а то мальчуган схлопочет.

– Да, да, конечно, – ответила Жюли. – Не волнуйтесь.

Она тяжело дышала, хотя внешне казалась спокойной.

Ей не верилось в реальность происходящего.

Дом, стоявший в долине, казался не настоящим: он напоминал скорее финский домик. Бревенчатые стены фасада были покрыты лаком. Перегородка единственной комнаты, обшитая дранкой, была окрашена эмалевой краской. В одном углу комнаты размещалась кухонная утварь, в другом – душ и туалет, отделенные от остальной части перегородкой, которая начиналась в десяти сантиметрах от пола и настолько же не доходила до потолка.

Долину окружали песчаные холмы с крутыми склонами, поросшими соснами, березами и вереском. Место было труднодоступным, уединенным. Оно находилось не более чем в ста километрах от Парижа.

С юга долина заканчивалась тупиком, с севера – узким проходом с песчаными обнажениями.

Сидя на крыльце домика, Томпсон смотрел на выход из долины.

Это был высокий и нескладный пятидесятилетний мужчина англосаксонского типа. Черты его смуглого лица были непропорциональны. Волосы напоминали небрежно приклеенную соломенную паклю. То же можно было сказать и о его небольших взъерошенных усах. Глаза были голубыми. На коленях Томпсона лежал карабин «зауэр» с девятизарядным магазином. На Томпсоне были спортивный костюм табачного цвета и бежевая сорочка. Он прислушивался к приближавшемуся гудению мотора.

В песчаном проходе появился «рено». Прибавив скорость, чтобы не увязнуть в песке, он быстро выехал на более твердую почву долины, усеянную сосновыми иглами. Машина остановилась перед домиком, среди деревьев. Дверцы открылись, и пассажиры один за другим вышли из машины.

– Где Фуэнтес? – спросила Жюли.

– А кто такой Фуэнтес?

– Это ее идея, – сказал Биби. – Она уверена, что нас прислал некий Фуэнтес.

– Нет, вы ошибаетесь, уверяю вас, – заверил Томпсон, вставая.

Жюли огляделась. Машина съехала с автострады в Немуре, затем долго петляла по дорожкам, пробираясь через лес. Девушка полностью утратила ориентировку.

– Пожалуйста, входите, – предложил Томпсон. – Вместе с ребенком.

– Вы гангстеры! – крикнул Петер.

– Я этого не отрицаю.

Они вошли в дом. В комнате с четырьмя окнами были четыре кушетки в виде нар: две – на полу, и две – над ними. Посредине комнаты стояли стол и складные табуреты.

– Садитесь, – приказал Томпсон. – Я сварил кофе. Малыш наверняка тоже хочет пить. Он выпьет стакан воды.

– Речь шла о том, что меня отвезут домой с письмом, – сказала Жюли.

Томпсон улыбнулся.

– Это чтобы не осложнять дела. Вам придется подождать.

– Сколько времени?

– Посмотрим.

– Что это за ружье? – спросил Петер. – Винтовка? Винчестер?

Томпсон ничего не ответил и положил оружие на кушетку. Он достал кофейник и четыре эмалированных чашечки. Все сели за стол. Белобрысый остался стоять в дверях, скрестив руки на груди. Он походил на Джека–потрошителя. У него были свиные глазки без проблеска мысли. Шофер по своему дебильному виду казался его братом. У него были такие же поросячьи маленькие глазки и такой же поросячий цвет лица. Он сел за стол, не сняв шляпы.

– Вы собираетесь заточить меня здесь? – спросила Жюли.

Никто не ответил ей. Томпсон разливал по чашкам кофе. Он пошел за сахаром и принес воды Петеру.

– Вы негодяи, – сказала Жюли.

– Заткнись! – крикнул шофер.

– Не будем нервничать, – заметил Томпсон. – Эта девушка права. Но кто может утверждать, что он не подлец?

– Старая песня, – возразила Жюли, – с волками жить и так далее.

Томпсон сел и положил локти на стол.

– Но это совершенно несправедливо, – вздохнул он. – С волками жить…

Жюли швырнула в него свою чашку с горячим кофе и бросилась к двери. Петер устремился за ней. Белобрысый ударил девушку левой рукой в подбородок, и она упала. Петер завопил во все горло и побежал к карабину. Томпсон, не вставая с места, схватил ребенка за волосы.

– Не двигайся. Не двигайся, или я сделаю тебе больно.

Он дернул Петера за волосы. По его лицу стекали капли кофе. Левой рукой он достал белый носовой платок и вытер лицо.

Тем временем Биби и шофер схватили за руки Жюли и проволокли ее к перегородке. Белобрысый хрюкнул и ударил девушку в живот. Она закричала.

– Стоп! – крикнул Томпсон. – Не оставляй следов. Следов не должно быть.

– Надо же проучить ее, – прохрипел белобрысый.

– Она уже поняла, – сказал Томпсон.

Жюли корчилась от боли и тщетно пыталась подтянуть колени к животу. Оба типа по–прежнему держали ее за руки. Она тихонько стонала. Томпсон приподнял Петера за волосы.

– Смотрите, мадемуазель.

Ребенок кричал и дрыгал ногами. Из его глаз хлынули крупные слезы.

– Прекратите! – заорала Жюли.

Она с трудом держала голову. Волосы закрывали ей глаза.

– Вы поняли?

– Прекратите! Умоляю вас!

– Вы поняли?

– Я поняла.

Томпсон поставил Петера на пол, не отпуская его волос.

– Я могу сделать ему еще больнее, – сказал он, – если вы не будете слушаться.

– Я буду слушаться, скотина.

Жюли отпустили. Она подбежала к Петеру и обняла его. Ребенок рыдал, его лицо стало багрово–красным. Томпсон вытер потные руки носовым платком.

– Меня тошнит от этого, – проворчал он.

Ненэсс, шофер, взялся за приготовление еды. В полдень он приготовил отбивные с овощным гарниром и подал сыр. На ужин поджарил сардины. Гангстеры прихватили с собой около десяти литров вина «Корбьер». Они пили умеренно. Томпсон пил воду. Перед каждой едой он проглатывал таблетки в черных капсулах.

За обедом Жюли постоянно просила подлить ей вина, и вскоре Томпсон стал наполнять ее рюмку без напоминания.

Стоявший на полу радиоприемник передавал информационные сообщения. О Петере и Жюли ничего не говорилось.

Жюли стало клонить ко сну. Томпсон убрал со стола, бросая пластиковые тарелки в полиэтиленовый пакет. Жюли прилегла на кушетку. У нее болели голова и живот. Она пыталась развлечь Петера, предлагая ему поиграть в «портрет». Голос ребенка дрожал, глаза были красными. Он вытянулся рядом с Жюли.

– Когда ты плеснула в него кофе, – спросил он, – ты собиралась убежать одна или со мной?

Жюли покачала головой.

– Я не знаю.

Петер прижался к девушке.

– Я люблю тебя больше, чем Марсель, – прошептал он.

Белобрысый гигант неторопливой походкой вышел из дома. Жюли подумала, что он будет караулить. С левой стороны долины, высоко над деревьями, беспорядочно громоздились скалы, среди которых мог легко укрыться человек, чтобы наблюдать сверху за происходящим в доме.

Ненэсс и Биби играли в очко на крыльце. Они вполголоса подсчитывали очки.

Томпсон лежал на диване в обнимку с карабином. Он смотрел в потолок. Его мучила отрыжка. Вероятно, давала себя знать язва желудка.

– Чего мы ждем? – спросила Жюли.

Томпсон сел на край кушетки, свесив свои длинные худые ноги. Он сутулился, чтобы не удариться головой о потолок. Его глаза были красными, пиджак и рубашка – в кофейных пятнах.

– Да, действительно, вы должны подписать одно письмо.

– Какое письмо?

Томпсон тяжело наклонился, чтобы достать из–под нижней кушетки потрепанный портфель из коричневой кожи. Он вынул из портфеля отпечатанное, на машинке письмо и положил его на стол.

– Подпишите письмо.

– Я могу прочитать его?

– Если хотите.

Жюли села за стол. Письмо со множеством опечаток было адресовано Хартогу. Девушка прочла текст.

Месье, я хочу сообщить вам, что Петер находится со мной. Я действовала необдуманно, под влиянием минутного порыва. Сейчас я успокоилась и могла бы вернуться к вам вместе с ребенком. Но это было бы слишком просто. Я не могу больше переносить унижения, которым вы подвергаете меня, вы и вам подобные. Смерть богачам!!! Я тоже хочу, как и вы, наслаждаться жизнью. Мне нужны деньги. Если вы сообщите в полицию, то я вздерну Петера на веревке или разрежу его ножом на мелкие кусочки. Следуйте моим инструкциям и ждите моего следующего письма, в котором я объясню вам, как передать мне деньги. Приготовьте миллион франков в мелких купюрах. Можете не волноваться за Петера: с ним ничего не случится, если вы будете благоразумны.

Жюли посмотрела на Томпсона. Она вонзила ногти в дерево стола. У нее задрожали губы и стали стучать зубы.

– Лучше посмейтесь над этим, мадемуазель, уверяю вас, – сказал Томпсон, отступая к кушетке, где он оставил свое оружие. – В конечном счете ваша невиновность будет доказана.

– Но это письмо! – произнесла Жюли. – Это письмо!

– Письмо сумасшедшей, только и всего. Нам все известно о вас. Вы понимаете, что для нас важно ввести Хартога в заблуждение. Вы это понимаете? Или вы на самом деле тронутая?

– Дайте мне еще стакан вина.

Томпсон кивнул. С карабином под мышкой он прошел в угол, служивший кухней, налил большой стакан и протянул его Жюли. Она залпом выпила вино.

– И вы надеетесь, что я это подпишу?

Томпсон открыл сумочку Жюли, лежавшую на кушетке рядом с Петером, порылся в ней и достал шариковую ручку.

– Вам придется подписать, – сказал он. – Вы ведь не хотите, чтобы я снова вздёрнул ребенка за волосы, или отрезал ему ухо, или сломал ему палец?

– Подождите, дайте мне подумать.

– Это вам не поможет. Мне очень жаль. Подписывайте.

Жюли взяла в руку шариковую ручку, которую ей протянул Томпсон.

– Вы напечатали его на моей машинке, – заметила она, – которую этот длинный дебил украл у меня сегодня утром.

– Да, – подтвердил Томпсон, – мы действовали наверняка.

Жюли подписала.

За ужином гангстеры слушали «Европу вечером». Информации по–прежнему не было. После ужина Ненэсс на «рено» повез письмо. Жюли и Петеру приказали укладываться спать. Томпсон тоже улегся на кушетке, не раздеваясь. Биби погасил в комнате свет.

– Я первым пойду на вахту.

Белобрысый хрюкнул в знак согласия.

– Я выйду с тобой. Я хочу курить.

– Быстрее возвращайся, Коко, – сказал Томпсон. – Ты должен сменить его в час ночи.

Белобрысый снова хрюкнул и вышел вслед за Биби. На окнах не было ставен, и Жюли видела за стеклом их силуэты. Они наклонились друг к другу, и на секунду их лица осветились, затем пламя погасло.

Девушка попыталась расслабиться. Она выпила много вина, но это не могло полностью заменить ей успокоительные лекарства, которые она привыкла принимать. Она вытянула руки вдоль туловища, ладонями вверх.

– Жюли, – позвал Петер с нижней кушетки. – Ты спишь?

– Нет.

– Я тоже не сплю.

– Постарайся уснуть. Думай о чем–нибудь хорошем. Думай о цветах.

– Я не могу.

– Не разговаривайте! – приказал Томпсон.

Жюли и Петер умолкли. Через несколько минут сломленный усталостью и бурными переживаниями ребенок уснул. Но Жюли еще не спала, когда в комнату вернулся белобрысый гигант. Он погасил свой окурок о подошву ботинка и на цыпочках подошел к кушетке Томпсона, чтобы взобраться наверх. Она не спала, когда долина осветилась на короткое время автомобильными фарами. «Рено» остановился под деревьями. В темноте Жюли не могла разглядеть циферблат своих наручных часов. Биби и Ненэсс вполголоса разговаривали и смеялись. Они стоя курили, затем салон «рено» осветился. Жюли увидела, что Ненэсс достал плед и устроился на заднем сиденье. Свет в машине погас.

Жюли не сомкнула глаз всю ночь. Она слышала, как гангстеры сменяли друг друга на вахте, как во сне бормотал Петер, как Томпсон отправился в туалет, как оттуда доносились его тихие стоны.

Томпсон не нес вахты. На рассвете белобрысый разбудил Ненэсса, спящего в машине. Жюли посмотрела на часы: было ровно пять. Окружающий пейзаж поразил ее своей красотой. Долина вырисовывалась на фоне кроваво–красного неба. Песчаные глыбы и высокие силуэты деревьев походили на окаменевших чудовищ. Долина окрасилась в голубой цвет, затем в желтый. Снаружи доносились приглушенные мужские голоса:

– Я не хочу засыпать сейчас, я боюсь.

– Ты сваришь кофе?

– Я боюсь разбудить Томпсона.

– Ну и плевать.

– Ему это не понравится.

– Да пошел он… Ведь это не он морозит свой зад на улице.

– Если хочешь, свари сам.

Голоса смолкли.

– Впрочем, плевать, мне не очень–то хочется кофе. Подожди, у меня в машине есть ободряющий напиток.

Какая–то возня. Скрип и хлопанье дверцы. Движение силуэтов в желтом предрассветном тумане.

– Бр–р–р! Хорошо!

– Согревает.

– Дай сюда.

Жюли наклонила голову, чтобы посмотреть в другой угол комнаты, еще погруженный в сероватую темень. Она встретила взгляд Томпсона, неподвижно лежавшего на кушетке с карабином. Девушка была уверена в том, что он тоже не спал всю ночь.

Петер проснулся от света в шесть часов пятнадцать минут и сразу вскочил, чтобы убедиться в присутствии Жюли. Девушка подняла его наверх и прижала к себе.

– Я люблю тебя больше, чем Марсель, – повторил Петер.

Томпсон встал с кушетки и пошел варить кофе. Биби проснулся от шума и, ворча, сел на кушетку. В комнату вошли братья–дебилы. Начался второй день.

Томпсон поставил на стол кофейник и тарелку с фасолью. Петер отказался есть и пить кофе. Томпсон дал ему воды.

– Мне надоело! – воскликнул ребенок. – Я хочу домой, почему вы держите меня здесь?

Петер заплакал и затопал ногами. Он плакал долго и безутешно. Когда кончились слезы и глаза высохли, он продолжал голосить.

– Почему вы держите меня здесь?

– Заткнись, наконец! – крикнул Ненэсс.

– Да, – сказал Томпсон Жюли, – заставьте его замолчать, мадемуазель, он действует нам на нервы.

После часа дня, когда все сидели за столом, поедая свиные отбивные, по радио передали информацию о Петере и Жюли. «Вероятно, речь идет о новом похищении, – сообщил диктор между двумя рекламными объявлениями. – Семилетний Петер Хартог, племянник Жерара Хартога, утром в среду вышел на прогулку со своей няней и не вернулся домой. Няня тоже исчезла. Полицейские, ведущие следствие, не исключают возможность похищения. Известно, что няня ребенка, молодая девушка, недавно вышла из приюта для…» и так далее… и так далее. «Конечно, еще рано делать окончательные выводы, поэтому мы переходим к другому сюжету, а пока – реклама». Томпсон выключил радио.

– Заканчивайте есть.

Он подлил Жюли вина и попытался улыбнуться. Неожиданно к его горлу подступила тошнота. Зажав рот рукой, он устремился в туалет. Девушка вопросительно посмотрела на окружающих.

– Полиция уже в курсе, – сказала она. – Еще не поздно отвезти нас домой. Вы прекрасно знаете, что похищения никогда не удаются.

– Заткнись! – крикнул Ненэсс.

Томпсон вышел из туалета. Его лицо было бледным до синевы и по нему стекали капли пота. Он достал из коричневого портфеля железную коробочку и высыпал из нее на руку несколько черных таблеток. Сунув их в рот, он сел на кушетку и начал жевать.

Жюли выпила стакан вина, чтобы снять напряжение. Она сразу поняла, что в вино что–то подсыпали. Во рту был горький привкус.

– Вы подложили мне снотворное?

– Успокойтесь, – ответил Томпсон. – Мы должны кое–что обсудить между собой, но я не могу оставлять вас одну в доме, лучше не рисковать. Не беспокойтесь, у вас будет только сонливость, и больше ничего.

Он поднялся. Его губы почернели от таблеток.

– Пока вы еще окончательно не отключились, я продиктую вам короткий текст.

Жюли почувствовала апатию. Она еще подумала о том, что следовало бы у него спросить название лекарства, но зевнула и расслабилась. Томпсон положил перед ней чистый лист бумаги и сунул в руку шариковую ручку.

– Быстро пишите, пожалуйста, мадемуазель, посредине листа.

Он направил ее руку.

– Пишите: я вас предупредила…

Жюли написала. Краем глаза она заметила, что Петер завалился на стол.

– Петер! Что вы с ним сделали?

– Он спит. Зачеркните то, что вы написали.

– Почему я должна зачеркивать?

– Быстро зачеркните! Пишите ниже: мне надоело, я больше не могу.

Жюли написала: «Мне надоело. Я не могу».

– Хорошо.

Голос Томпсона доносился издалека, словно у нее в ушах была вода. Она вцепилась в стол, на ее руку капала слюна.

– Это слизь улитки, – заметила она.

Ее взяли под руки и понесли.

– Петер…

– Успокойтесь. Расслабьтесь.

– Хорошо, доктор.

Четверо мужчин уложили Жюли и Петера в багажник «рено» и заперли его на ключ. Затем они вернулись в дом и уничтожили все следы своего пребывания здесь. Они закрыли ставни. Ненэсс перенес пакет с мусором в машину и сунул его под правое переднее сиденье. Томпсон подошел к машине со своим карабином и сумочкой Жюли. Он разобрал оружие и уложил его по частям в кожаный рыжеватый чемоданчик, обшитый изнутри бархатом пурпурного цвета. Ему несколько раз пришлось прерывать свою работу из–за спазм в желудке. Наконец он сел справа от Ненэсса, который занял место за рулем. Биби и белобрысый гигант заперли дом и в свою очередь устроились в машине на заднем сиденье. Все четверо обливались потом.

– Через несколько минут все будет кончено, – заметил Томпсон.

– Сейчас самый опасный момент, – сказал Биби.

Томпсон закрыл дверцу.

– Я знаю.

– Вы уверены, что они без сознания?

– Этой дозы хватило бы быку.

– Девка напичкана пилюлями. Может, у нее к ним иммунитет? Мне бы не хотелось, чтобы она открыла глаза и застала нас за этим делом.

– Да спит она, спит.

Лежа на спине в багажнике, Жюли, неспособная пошевелить кончиком пальца и совершить какое–либо волевое усилие, смотрела перед собой и слушала разговор мужчин.

Ненэсс разогрел наконец мотор, и «рено» тронулся с места, миновал выход из долины и оставил ее позади. Следуя по едва заметной колее, он проехал несколько километров по равнинам, покрытым вереском, редкими березами и елями. Наконец машина выехала на пустынную и узкую департаментскую дорогу, где стала набирать скорость.

– Спокойно, Ненэсс.

– Без тебя знаю.

– Высадите меня здесь, – внезапно сказал Томпсон.

Ненэсс притормозил.

– Здесь? Но вам придется бежать рысью до Немура.

– Здесь всего шесть километров. Я хочу пройтись.

– Вы уверены, что не хотите завершить прогулку с нами?

– Я действую в соответствии с планом, – ответил Томпсон. – Я не хочу знать ни о какой прогулке.

– Вы шутите, месье Томпсон, – неожиданно проговорил белобрысый гигант.

Томпсон открыл дверцу и вышел.

– Встретимся вечером в баре «Королевский герб», я буду там после четырех часов.

Он взял в руку рыжеватый чемодан и хлопнул дверцей.

– До свидания, господа, – сказал он в открытое окно и пошел бодрым шагом.

Машина снова тронулась.

– Придуривается, – заверил белобрысый.

– Томпсон – это мастер, – возразил Ненэсс – Второго такого нет, по крайней мере во Франции.

– Похоже, ему нездоровится, – проворчал белобрысый гигант.

«Рено» снова сбавил скорость. По бокам машину царапали ветви. Машина свернула с департаментской дороги и пробиралась по узкой тропе сквозь березовую рощу и вересковые заросли. Машину подбрасывало, и Жюли трясло в багажнике. Девушка слышала рядом глубокое дыхание Петера. Она лежала на смотанных рулонах веревки, и у нее болела спина.

Машина остановилась.

– Приехали, – сказал Ненэсс.

Молчание.

– Кто это сделает? – спросил Биби с тревогой в голосе.

– Мы втроем.

– Меня тошнит от этого. Ребенок…

– Меня тоже, – ответил белобрысый. – Ненэсс, если тебе не противно, сделай это без нас.

– Я скажу вам, что нужно делать, – придумал шофер. – Разыграем в наперстки. О'кей?

– Играем до первого очка. Это справедливо.

Жюли услышала хлопанье дверей. Ненэсс достал из кармана наперстки и рукой счистил пыль с утрамбованной дороги.

– Пять. Чья очередь?

– Моя, – сказал Биби.

– Очко!

– Это несправедливо, – возразил Биби. – Коко еще не бросал.

– Все, все, – закричал Ненэсс – Мы с братом пойдем пока покурим.

Они медленно скрылись среди деревьев. Биби подошел к багажнику машины. Жюли закрыла глаза. Сквозь закрытые веки она чувствовала яркий свет, от которого глазам было больно.

Биби отодвинул ее, как мешок, чтобы достать из багажника веревки. Их было две. На каждой из них он завязал скользящие петли и направился к высокой круглой скале, на фоне которой стояла береза. Место было выбрано заранее. Биби прекрасно знал, что ему делать. Он взобрался на скалу, наклонился и зацепил веревки за разветвление ствола березы. Обе скользящие петли повисли вдоль ствола примерно в двух метрах от земли. Молодой человек вытер со лба пот, застилавший ему глаза, спрыгнул со скалы и вернулся к машине. Он осмотрелся по сторонам. За деревьями и кустами силуэты обоих братьев невозможно было различить.

– Эй! – крикнул Биби. – Где вы? Помогите мне втащить девку на скалу!

– Обойдешься своими силами, – ответил спокойный голос Ненэсса в тридцати метрах от него.

– Сволочи, – сказал Биби неуверенно.

Он наклонился и неловко приподнял тело Жюли. Девушка была тяжелой. Биби взвалил ее на плечо и перенес к березе. Сначала прислонил ее к скале, затем обхватил за бедра, чтобы поднять над собой. Склон скалы был достаточно пологим. Место для повешения было выбрано удачно.

Наконец Биби поднял Жюли и накинул на шею девушки петлю. Осталось толкнуть ее, раскачать. Это было легко. Только бы не забыть бросить на землю обрывок письма, где было нацарапано: «Мне надоело. Я не могу».

Биби наклонился, чтобы снова поднять Жюли. Он ощущал податливость ее тела. Неожиданно ноги его нервно подкосились, ослабли мышцы.

В этот момент Жюли быстро провела правой рукой по груди Биби, выхватила из–за пазухи пистолет и всадила пулю в грудь своего убийцы.

Девятимиллиметровая пуля разорвала печень и вышла через ягодицу. Гангстер с воплем завалился назад, в кустарник. Жюли прыгнула следом за ним и оказалась на четвереньках. Биби продолжал орать во все горло. Девушка перескочила через него и, спотыкаясь, помчалась к машине. Она с радостью увидела, что ребенок по–прежнему крепко спит, схватила его на руки и понесла.

Тем временем братьям удалось наконец справиться с оцепенением. Они, словно быки, прорвались через чащу, бросились к машине и увидели лежащего на земле Биби и исчезающую в зарослях Жюли.

– Она убила его! – крикнул Коко.

– Оставайся с ним.

Ненэсс помчался вдогонку за Жюли, уже скрывавшейся из поля его зрения. Ветви царапали ему лицо. Он слышал впереди ее шаги, не далее чем в тридцати метрах от себя. Ненэсс достал на бегу пистолет. Он сделал это машинально, хотя знал, что необходимо поймать обоих, девушку и ребенка.

В этот момент он увидел их. Жюли бежала, держа ребенка на руках. Она пошатывалась и натыкалась на деревья. В следующее мгновение Ненэсс потерял ее из виду и прибавил скорость. Жюли остановилась, и он снова увидел ее силуэт. Она не могла уйти от него. Ненэсс усмехнулся, но в тот же миг почувствовал, как в тело вонзилась пуля. Он услышал пистолетный выстрел, упал на четвереньки и выронил свой пистолет.

«Как глупо!» – подумал он.

Ненэсс был в состоянии шока. Он ощупал себя и обнаружил рану в боку. Вскоре раздался голос Коко:

– Ты здесь? Что ты завалился? Я уже десять минут зову тебя, почему ты не отвечаешь? Где девка?

– Помоги мне встать, – сказал Ненэсс – Эта идиотка всадила мне пулю в бок.

Жюли была далеко. Она задыхалась и больше уже не могла бежать. Лес кончился, и она оказалась почти на голом месте. Ее ноги увязали в песке. Со всех сторон песчаную низину обступали скалы, на которых возвышались одинокие сосны. Ущелья между скалами заросли папоротником. Ничто не говорило о присутствии человека.

Девушка падала от усталости. Ей хотелось лечь на песок и уснуть. Петер по–прежнему спал у нее на руках. У Жюли болели плечи, руки и ноги. В туфли набились песок и вереск, она с трудом передвигалась. Ее дымчатые колготки были разорваны в клочья. Было три часа дня. На небе светило яркое солнце, но с запада надвигались облака. Жюли ориентировалась по солнцу.

В руке она по–прежнему держала пистолет, хотя до сих пор не могла поверить в то, что убила двух человек. Эта мысль забавляла ее. Выбившись из сил, девушка остановилась в тени ельника, за спиной была скала. Отсюда она могла хорошо видеть, что происходило впереди. Она перевела дыхание. Петер лежал на спине на песке и дышал ртом. Жюли потрясла его за плечо, но безрезультатно. Она приподняла его веки и поняла, что он без сознания. Ей ничего не оставалось, как ждать. Она подняла с земли ветку и начертила на песке большое сердце, внутри которого написала: «Здесь жила Жюли – бешеная собака».

Девушку мучила жажда. Она взяла Петера на руки и снова отправилась в путь, забыв в песке пистолет. Жюли вошла в березняк. Пройдя через него, она оказалась на вершине довольно крутого склона, у подножия которого простиралась долина. Вдали виднелись серые дома небольшого селения, в центре которого проходила дорога. Жюли начала спускаться. Прежде чем выйти на дорогу, она остановилась за скалой и, понимая, что не может в таком виде появиться в деревне, сняла с себя рваные колготки и попыталась освободить волосы от прутьев и листьев. Тем временем небо затянуло тучами. Войдя в деревню, Жюли услышала через открытые окна домов репортаж о футбольном матче. Девушка вышла по тропе на главную улицу деревни, которая одновременно служила и дорогой.

Жюли опасалась, что жители деревни засыплют ее вопросами, но двое–трое прохожих, которых она встретила, не обратили на нее никакого внимания. Что касается молодых людей, толпившихся у буфетной стойки, они смотрели только на ноги девушки. Один из них присвистнул. Жюли уверенным шагом прошла мимо них.

Она остановилась перед витриной галантерейно–табачно–газетной лавки. К фанерному щиту была приколота «Франс суар» с фотографией Жюли на первой странице. Плохая фотография, снятая несколько лет назад. «Няня маленького. Петера проходила курс лечения в психиатрической лечебнице, – прочитала она. – Она исчезла вместе с ребенком».

Жюли не вошла в лавку, чтобы купить газету, а быстро пошла прочь. На другой стороне дороги, на краю поселка, в пятидесяти метрах от Жюли висела трехцветная вывеска национальной жандармерии. Начал накрапывать дождь. Жюли могла войти в здание, укрыться от дождя, попросить защиты у сильных мужчин в мундирах, но она пошла в обратную сторону по узкому тротуару. На дороге появилась машина. Дождь усилился. Жюли подняла руку, чтобы остановить машину, и в этот момент обнаружила, что потеряла пистолет. Голубой «пежо» остановился, окатив ее брызгами. Дверца открылась. За рулем сидел краснолицый водитель лет сорока.

– Садитесь. Вам в Питивье?

– Да, да, – сказала Жюли, – мне в Питивье.

Томпсон, несмотря на спазмы в желудке, шел бодрым шагом, наполняя легкие воздухом. Он прошел таким образом шесть километров, отделявших его от Немура, и сразу отправился в гараж, где оставил свой серый «ровер». Он припарковал машину на городской площади, достал из багажника маленький чемодан и снял на один час комнату в отеле.

В шестнадцать часов, побрившись, переодевшись в белую сорочку и спортивный костюм цвета опавших листьев, он вошел в бар «Королевский герб». Томпсон чувствовал себя совсем больным. Он был очень бледен, на лбу выступили капли холодного пота. Посмотрел на часы. Жертвы уже должны быть повешены. Представил себе сцену: девушка и мальчишка, не приходя в сознание, испустили дух на веревке. Из их ртов вывалились огромные черные отвратительные языки. Боль в желудке стала постепенно затихать. К Томпсону подошел бармен. Томпсон заказал «Кампари» и разбавил его газированной водой. После первого глотка его сильно затошнило и пришлось мчаться в туалет, где его вырвало. Он вернулся в бар. Официант с беспокойством спросил:

– Вам нездоровится, месье?

Томпсон отрицательно покачал головой, сжав зубы. Официант отошел от него, но время от времени бросал на клиента встревоженные взгляды. Томпсон сидел неподвижно и больше не прикасался к стакану.

В бар вошел Коко. «Сейчас я почувствую себя лучше, – подумал Томпсон. – Он расскажет мне, как они умерли, и у меня прекратятся боли. Тогда я смогу поесть». Он посмотрел на белобрысого гангстера и сразу понял: что–то стряслось.

– Идемте, – сказал Коко, – быстро.

Томпсон спустился с табурета, оставив на прилавке пятифранковую монету.

На улице шел проливной дождь. Начиналась гроза. Коко и Томпсон добежали до «рено». Томпсон запрокинул голову назад, и дождь лил прямо в его открытый рот. Мужчины сели на переднее сиденье, на заднем полулежал Ненэсс. На его плечи был наброшен плащ.

– Он ранен? – спросил Томпсон. – А где Биби?

– Биби убит, – ответил Коко. – Ненэсс ранен в грудь, но пуля вышла сбоку. Ничего страшного. Девка и ребенок сбежали.

«Вот почему я страдаю», – подумал Томпсон.

– Что случилось? – поинтересовался он вслух.

– Это все она. Мы уже собирались ее вешать, но она проснулась, когда Биби держал ее на руках, достала пистолет и убила его.

– А дальше?

– Она убежала с мальчишкой. Ненэсс сказал, чтобы я оставался с Биби, а сам побежал за ней. Через несколько минут я услышал выстрел. В кустах ничего не было видно, и я не сразу нашел брата. Она ранила его, а сама исчезла. Я искал ее, клянусь, но не нашел. Она ушла.

– А ребенок тоже проснулся?

У Коко был смущенный вид. Он облизал свои толстые губы.

– Наполовину, – сказал он. – Не совсем. Ей пришлось его тащить.

– Я не понимаю, как это возможно, – удивился Томпсон. – Что вы сделали с Биби?

– Он был убит наповал, пуля пробила ему печень. Мы ничем не могли ему помочь, поэтому вырыли яму и закопали его.

– На месте?

– Да.

– Глупо, – проворчал Томпсон. – Достаточно, если она приведет туда полицейских. Они тут же обнаружат его могилу. И тогда они ей точно поверят. Глупо!

– Мы хотим вам сообщить, что выходим из игры, – заявил Ненэсс.

Глаза Томпсона сверкнули от ярости, усы задрожали.

– Это решаю я! – прошипел он. – Вы не выполнили работу. Мы должны свести счеты.

– Аванс мы оставляем себе, – сказал Коко. – Мы сожалеем, месье Томпсон, но вы шли на риск. Дело сорвалось, потому что девушка проснулась.

Он смотрел Томпсону прямо в глаза.

– Это ваша вина, – заключил он.

Ненэсс слабо пошевелил рукой под плащом, и Томпсон догадался, что он навел на него пистолет. По крыше автомобиля неистово барабанил дождь.

– О чем вы думаете? – презрительно спросил Томпсон. – Вы что, хотите устроить здесь перестрелку? Вы меня разочаровываете. Я скажу вам, что надо делать.

– Не стоит, месье Томпсон…

– Замолчите! Я свяжусь со своим клиентом и сообщу вам, требует ли он возврата денег назад. Не слишком надейтесь. Вы виноваты.

– Вы тоже, Томпсон, не слишком надейтесь, – прохрипел Ненэсс – Я имею в виду возмещение суммы.

– Сейчас бесполезно об этом спорить, – сказал Томпсон. – До свидания, господа. Я свяжусь с вами не позднее завтрашнего вечера.

Томпсон вышел из машины. Некоторое время он стоял неподвижно под дождем, затем втянул голову в плечи и быстрым шагом направился к своему «роверу».

После грозы между облаками, несущимися на восток, снова засияло солнце. Шоссе было мокрым от дождя. Краснолицый водитель напевал песенку.

– Надо же, как крепко спит ваш малыш! Просто обзавидуешься. Вот это сон. Это ваш ребенок?

– Нет, – ответила Жюли с акцентом, – это младший сын моей хозяйки.

– Вы француженка?

– Нет, я англичанка.

– Я это понял по вашему виду. По цвету лица – лилия и роза, вам понятно?

– Лилия?

– Это белый цветок, символ чистоты и красоты.

– А…

– Лилия и роза – это значит бледно–розовый, это поэтическое выражение.

– О! Понимаю…

– Вы должны очень нравиться французским мужчинам, не правда ли?

– Англичанам я тоже нравлюсь.

Жюли развлекалась, представляя себе французов и англичан, которым она нравилась. «Я что–то слишком возбуждена», – подумала она.

– Да, но что вы думаете о французах, – настаивал краснолицый водитель, – об их манере ухаживать?

– Я не знаю. Некоторые довольно грубы.

– Грубы? Вы хотите сказать, что они резки?

– Нет, грубы. Они говорят мне пакости.

Автомобилист с вожделением посмотрел на нее.

– Но вы должны понимать… э–э… девушка в шортах… Вы из Лондона? Вы студентка?

– Да, я учусь в Оксфорде, – подтвердила Жюли. – Я изучаю экономику.

– Вот это везение! – воскликнул водитель с энтузиазмом. – Я продавец. Я могу вас посвятить в практическую экономику. Вы едете только до Питивье?

Жюли развалилась на своем сиденье, вытянув вперед ноги и подрагивая мышцами ляжек.

– А вы едете дальше?

– Я должен только переговорить с одним клиентом – пять минут, не больше, – и поеду дальше. А вам куда?

– Мне южнее.

– Превосходно. Я еду в Сюлли, а оттуда в Бурж. Вас это устраивает?

Жюли посмотрела на мужчину. Он носил синий костюм в тонкую полоску. У него были курчавые темные волосы, маленькие глаза за большими очками в прямоугольной оправе и толстые губы. Он был из поросячьей породы.

– Вы очень любезны, – сказала Жюли.

Правой рукой она приветливо хлопнула автомобилиста по плечу, затем положила руку ему на грудь, вонзив ногти в ткань пиджака. Автомобилист стал свекольного цвета, на его губах появилась идиотская улыбка. Жюли убрала руку. Мужчина, красный и вспотевший, продолжал вести машину, кидая на девушку косые взгляды. Он не совсем понял ее жест и спрашивал себя, что бы это могло означать. Его кудри лоснились от пота.

– Не могли бы вы ненадолго остановить машину? – спросила Жюли.

– Остановить? Вы хотите остановиться? Ну, разумеется!

– Там, – попросила Жюли, – на грунтовой дороге. Она указала пальцем. «Пежо» резко затормозил и свернул на грунтовую дорогу.

– Остановите здесь.

Машина остановилась. Водитель выжал ручной Тормоз. Он бросил беглый взгляд на Петера, спящего на заднем сиденье. Жюли открыла дверцу.

– Подождите минутку, пожалуйста.

Она вышла из машины. Автомобилист нерешительно смотрел на нее в боковое зеркало с той же дурацкой улыбкой на губах. Он увидел, как она скрылась за изгородью. Автомобилист весь дрожал от вожделения. Жюли вышла из–за укрытия. Она как–то странно махала рукой.

– Принесите ваш домкрат! – крикнула она.

Автомобилист открыл дверцу и высунулся наружу.

– В чем дело? – спросил он.

– Быстро! Домкрат! Принесите его сюда.

– Но зачем? А, черт возьми! – произнес он.

Схватив домкрат, он побежал к Жюли. У него были короткие ноги и широкие бедра. Жюли, наклонившись, что–то разглядывала в заборе. Автомобилист смотрел на ее длинные раздвинутые ноги.

– Здесь! Здесь!

Он наклонился, и Жюли вырвала рукоятку у него из рук.

– Вот! Смотрите!

Он еще ниже наклонился и потерял равновесие. Жюли опустила домкрат ему на голову. «Я это предчувствовал», – подумал он, встав на четвереньки.

– Свинья! Гад! Сволочь! – кричала Жюли.

Он попытался встать на ноги. Жюли ударила его по лбу. Она рассекла ему лоб, из раны хлынула кровь и потекла по лицу доверчивого малого.

– Перестань! – сказал он умоляющим голосом.

Жюли ударила его еще дважды. Он упал на пыльную дорогу, застонав, почти без сознания. Попытался схватить Жюли за лодыжку, но тут на него обрушился последний удар. Он затих. Жюли обыскала его, нашла пачку «Житан», блокнот для записей, серебряную ручку и мелочь. В отделении для перчаток Жюли обнаружила документы на имя Эмиля Вантре и пятьсот франков. Она сунула деньги в шорты, сняла с Эмиля Вантре туфли и забросила их подальше, сняла с него брюки и разорвала их. После этого вернулась в машину. Ключ зажигания был на месте. Петер по–прежнему спал непробудным сном. Жюли быстро свернула на дорогу и прибавила скорость. Час спустя «пежо» выехал на Южную автостраду в Куртене. Жюли направилась к Средиземному морю.

Томпсон в мокром от дождя костюме поставил свой «ровер» на стоянке в Орли и занял место в самолете–такси. Утром следующего дня он вернулся в Орли на другом самолете–такси. Он снял на час комнату в отеле «Хилтон», отдал почистить и погладить оба своих костюма. Одетый в махровый халат с сине–коричневыми полосами, он сидел в комнате, попивая «Виттель», и время от времени отправлялся в туалет, где его рвало. Кожа приобрела мертвенно–бледный оттенок, глаза налились кровью. На смену рвоте приходил непреодолимый жуткий кашель. У него был заложен нос. Все тело горело. Он принял душ, но это не помогло. Все тело сотрясала дрожь, а зубы стучали.

Как только ему принесли чистую одежду, он быстро оделся. Надел рубашку стального цвета с отложным воротничком и костюм табачного цвета. Оплатил счет, сел в «ровер» и направился в Париж. Из–за тошноты ему было очень трудно вести машину. Он свернул с кольцевой дороги и въехал в Малакофф через ворота Брансьон. Томпсон остановил машину неподалеку от железнодорожного полотна, на узкой грязной улочке, где сквозь мостовую пробивалась трава. Он вышел из машины и направился к облезлому дому, к которому примыкали внутренний дворик и проржавевший ангар. В тротуаре, усыпанном разным мусором, были выбоины. Мимо шныряли бездомные кошки. К воротам была прикреплена старая табличка с полустертой надписью «Ридвей». Томпсон нажал на кнопку звонка рядом с решетчатой калиткой. Его лицо исказила гримаса боли.

Калитка отворилась. При виде Коко, одетого в синий комбинезон механика, Томпсон не выказал никакой радости.

– Я хочу завести машину во двор.

Коко осмотрел улицу подозрительным взглядом.

– Что решено насчет денег?

– Сейчас расскажу.

Томпсон вернулся к «роверу». Коко открыл ему ворота, и машина въехала во двор, где валялись колеса без шин, стиральные машины без мотора, кабина грузовика «додж» и «бьюик–родмастер», посаженный на обода. Коко закрыл ворота. Расставив ноги и упершись кулаками в бедра, он застыл в такой позе. Томпсон, кашляя, вылез из машины.

– Как чувствует себя ваш брат?

– Все в порядке. Вы хотите поговорить с ним?

– Да.

– Вы, как всегда, очень осторожны, месье Томпсон.

– Не дурачьтесь. Мне необходимо поговорить с ним.

Коко недоверчиво посмотрел на Томпсона и стал подниматься по короткой крутой лестнице со стеклянным навесом. Стекло в некоторых местах треснуло. Стоявшие на лестничной площадке щетки для чистки обуви были забиты толстым слоем высохшей грязи.

Ненэсс встретил их у входа в дом. Было видно, что он со вчерашнего дня не брился и не умывался. Голубые джинсы плотно облегали его. Под трикотажной футболкой вырисовывалась повязка. От него дурно пахло колбасой. Он держал перед собой винтовку «Тарзан» со спиленным стволом. Томпсон закрыл за собой дверь.

– Я пришел поговорить по–хорошему, – сказал он. – Уберите это.

Ненэсс поколебался, затем сунул винтовку в подставку для зонтиков, прикладом вверх.

– Что–нибудь выпьете? – спросил он.

Томпсон отрицательно покачал головой. Мужчины перешли в салон с тяжеловесной мебелью и натертым паркетом. Окно с кретоновыми гардинами выходило на железнодорожное полотно. Все трое сели за стол, покрытый клеенкой. Коко достал из огромного буфета бутылку перцовой настойки и три небольшие рюмки. Томпсон не стал возражать.

– Как ваша рана?

– Уже подсыхает. Не впервой…

– Я рад за вас, – сказал Томпсон. – Теперь о деле. Мне нужен шофер. Я разговаривал с моим клиентом. Он очень сердит, вернее, просто взбешен. Разговор был тяжелым. Потом по радио передали последнюю информацию. Вы слушали радио?

– Да, – ответил Коко. – Полиции ничего не известно.

– Разумеется. Девушка не обращалась в полицию. Она скрылась, и мы должны найти ее и убить. Я должен ее убить.

Он сложил руки на животе.

– Она исчезла? – переспросил Коко.

– Вчера вечером – но мы узнали об этом только ночью – она напала на одного автомобилиста, посадившего ее в машину вместе с ребенком. Она оглушила его домкратом, забрала бумажник и угнала автомобиль. Машину обнаружили на стоянке, на автостраде № 6, в сорока пяти километрах к северу от Лиона.

– Она рехнулась! – воскликнул Коко.

– Да.

Коко кивнул.

– Откуда вам это известно? – спросил Ненэсс.

– Мой клиент получил информацию непосредственно от полицейских. У него есть связи в полиции.

– И чего он хочет?

– Он хочет, чтобы я отыскал ее раньше полицейских и убил. Мне нужен шофер, так как я сам не могу вести. Я болен.

– Но ваш клиент требует невозможного, – возразил Коко.

Томпсон поморщился.

– Почему же? Я должен ее убить. И ребенка тоже.

Братья переглянулись. Томпсон спятил, это было очевидно, но, с другой стороны, речь шла о деньгах.

– Он платит две тысячи каждому?

Томпсон кивнул.

– Можно попытаться, – сказал Ненэсс.

– Мне нужен только шофер. Я возьму Коко, вы ранены.

– Мы с Ненэссом работаем только вдвоем, – ответил Коко.

– Хорошо, хорошо, – проворчал Томпсон.

Он вздохнул и протер свои покрасневшие глаза.

– Нас ждет самолет–такси. Детали обсудим по дороге.

Томпсон резко встал, уронив стул. На полу, у стены, убийца заметил дамскую сумочку. Он наклонился и поднял ее.

– Идиоты, – тихо, почти шепотом, сказал он. – Кретины! Ее сумочка! Это нужно уничтожить. Я заберу.

Он направился к выходу. Братья допили перцовку и встали.

Жюли не спала уже вторую ночь подряд.

Петер проснулся в шесть часов утра, проспав семнадцать часов. К полуночи его сон стал спокойным. Проснувшись, ребенок закричал. Жюли соскочила с кровати и поспешила к нему. Он сидел на своей кровати и, ничего не понимая, смотрел в серую мглу комнаты.

– Я здесь, Петер. Не бойся.

Петер обхватил руками шею девушки и прижался к ней.

– Жюли, где мы? Где гангстеры?

– Тсс! Мы в отеле. Мы убежали.

– Они преследуют нас?

– Нет.

– Их поймала полиция? Ты предупредила полицию?

Жюли высвободилась из его объятий. Ее знобило. Ребенок осмотрел просторную комнату с оштукатуренными белыми стенами. Кроме двух кроватей, в ней стоял старомодный туалетный столик с вмонтированной в него раковиной, кувшином и большим овальным зеркалом, прикрепленным к горизонтальной оси между двумя деревянными ставнями.

– Ты не ответила мне, – сказал Петер. – Ты предупредила полицию?

– Нет, я не ходила в полицию.

– Почему?

Жюли с отчаянием покачала головой, и ее черные волосы рассыпались вокруг белой шеи.

– Ты абсолютно голая, – с интересом заметил Петер.

– Я одеваюсь. Ты тоже одевайся. Мы пойдем завтракать.

– А как же полиция?

«Маленький негодяй, до чего же вредный, – подумала Жюли. – А впрочем, это я спятила».

– Я не пошла в полицию, потому что боюсь ее, ненавижу. Понял? – с яростью прошипела Жюли.

– Почему?

– О господи! – воскликнула девушка, садясь на край кровати.

Она не знала, плакать ей или смеяться. Натянула на себя шорты и пропитанную потом майку. Накануне, бросив «пежо», она проделала большой путь пешком, снова с Петером на руках. Она шла лесом, полями, узкими тропами и не могла точно сказать, сколько это километров – десять или двадцать. Все ее тело болело, голова кружилась.

– Я преступница, – непроизвольно вырвалось у нее, и она с беспокойством взглянула на Петера, чтобы посмотреть, какое это произвело на него впечатление.

Он захныкал.

– Это неправда.

– Правда. Я была в тюрьме.

– За что? За убийство?

– Одевайся.

За ставнями было светло. После того как Петер произнес слово «полиция», Жюли почувствовала, что задыхается.

– Объясни мне! – потребовал ребенок. – Когда я лег спать?

Девушка обхватила голову руками.

– Ты в самом деле хочешь знать? Ты хочешь знать все, как есть? Так вот, к твоему сведению, я сбежала. Ты веришь мне?

– Конечно, – сказал Петер. – Но ты должна доказать свою невиновность.

– Вот в этом и проблема, – вздохнула Жюли.

– В чем тебя обвиняют?

– В убийстве. Ты удовлетворен?

– Я верю тебе, – заявил Петер.

– В таком случае одевайся.

Девушка помогла ребенку одеться.

– Как ты докажешь свою невиновность?

– Мы должны вернуться к дяде Хартогу, – сказала Жюли. – Я объясню ему все.

Некоторое время она сидела неподвижно.

– Я не знаю, что говорю, – сказала Жюли. – Я поглупела, чувствую себя полной идиоткой. Нам нужно идти в… полицию. Я не знаю, что делать.

– Завяжи мне шнурки, – попросил Петер.

Снаружи донесся скрип покрышек тормозящей машины. Жюли подбежала к окну. В щель жалюзи она увидела черную крышу «пежо», остановившегося на посыпанной песком стоянке отеля. Из машины вышли мужчины в голубых плащах. Один из них поднял голову и осмотрел фасад. Это был молодой человек с подстриженными бобриком волосами. Он курил сигарету, сунув руки в карманы.

– Все спят, – сказал он.

– Черт, – сказал другой тип, – солнце уже встало. Пойдемте.

Молодой человек опустил голову. Оба голубых плаща скрылись из поля зрения Жюли. Минуту спустя Жюли услышала звонок во входную дверь внизу.

– Полицейские, – сказал Петер.

– Бежим! – воскликнула Жюли.

Она взяла ребенка за руку. Они вышли в коридор. Внизу послышались шаги.

– Иду, иду.

Жюли покрылась испариной. Она бежала по коридору, держась ближе к закрытым дверям. Одно окно выходило на крышу, покрытую листовым железом. Вдали виднелись приземистые зеленые холмы, окутанные туманом. Жюли вылезла на крышу. Петер смеялся. Девушка и ребенок съехали вниз. Навес был невысоким. Жюли спрыгнула на землю, следом за ней Петер. Она поймала его на лету. Они оказались во дворе отеля. В сарае пронзительно запел петух. Беглецы пробежали по коровьему навозу, свернули на тропинку, идущую вдоль каменной стены, и вышли на склон, поросший густой травой. Жюли поскользнулась, упала и покатилась с Петером по траве. Они встали и через лесонасаждения вышли к повороту дороги. Навстречу им ехал автобус. Жюли махнула рукой, и автобус остановился. Жюли и Петер быстро поднялись по ступенькам.

– Тебе повезло, что ты хорошенькая, – сказал кондуктор в белой куртке.

Дверцы закрылись, и автобус начал спускаться по склону. В салоне было душно. Крестьяне в шляпах, с корзинами на коленях дремали на исцарапанных сиденьях. У Жюли кружилась голова. Она села. Во рту был металлический привкус. Автобус выходил из одного виража и тут же попадал в другой…

Кондуктор потряс Жюли за плечо.

– Вам плохо?

Девушка открыла глаза и с недоумением посмотрела на площадку, окруженную деревьями, на которой остановился автобус.

– Я уснула, – извиняясь, сказала она.

– Конечная. С вас пять франков пятьдесят сантимов.

Жюли заплатила. Они с Петером вышли из автобуса, недалеко от остановки заметили кафе и сели за столик на террасе.

Жюли заказала сливки и какао. В кафе не было круассанов.

– Подожди меня секунду, – сказала она Петеру.

В двух шагах от кафе находилась булочная, а рядом с ней – табачный киоск. Девушка вернулась к столику с круассанами, сигаретами и газетами. Пока Петер ел, Жюли дрожащими пальцами прикурила «Голуаз» и развернула газету. Им посвящались пока что заголовки средней величины, с коротким сопроводительным текстом. Очевидно, у журналистов не было свежей информации. У Жюли раскалывался затылок. Она читала статью под заголовком «Узел затягивается». Журналист писал о Хартоге как о «молодом финансисте, имеющем много завистников в силу своего космического взлета». Жюли прочитала далее, что «в настоящее время совершенно невозможно связаться с промышленником. Как только Хартог узнал об исчезновении своего племянника, он тотчас же вылетел из Мюнхена, но вскоре снова оставил Париж, чтобы укрыться от репортеров на время, пока идет расследование».

– Он укрылся в башне Мор, – прошептала Жюли.

Девушка еще больше утвердилась в своем решении. Она была уверена, что сказочный дом и горный лабиринт находятся неподалеку отсюда. Скорее добраться туда, броситься в ноги Хартогу. Жюли с волнением представляла себе эту сцену. Богач поднимает ее, прощает, поздравляет, усаживает справа от себя, вдали от людей, от мира. Девушка встала, взяла Петера за руку и пошла оплачивать завтрак. Она спросила о дороге на вокзал. Они дошли до шлагбаума, откуда была видна платформа, над которой висела табличка. На белом фоне синими буквами было написано: «Боэн». Жюли не знала такой станции. Петер стоял рядом с ней, дожевывая свой круассан. Он был спокоен и с любопытством озирался вокруг. Они пошли в торговый центр, и Жюли купила серый некрасивый плащ, доходивший ей до колен, и карты. Выйдя из магазина, она заметила на другой стороне улицы огромную афишу с ярко–красными буквами на белом фоне.

ЗАКОН И ПОРЯДОК

МОЖЕМ ЛИ МЫ ЖИТЬ БЕЗ ПОЛИЦИИ И БЕЗ ЖАНДАРМЕРИИ?

ЧТО ОЗНАЧАЕТ УПАДОК ЦЕННОСТЕЙ?

В ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ВАС ОЖИДАЮТ ТРУДНЫЕ МОМЕНТЫ

Пауль Цвиккау

Жюли сунула карты под мышку. Взяв Петера за руку, она пересекла улицу и направилась к двери, находившейся под афишей. В небольшом холле с плиточным полом вполголоса разговаривали крестьяне.

Открытая дверь вела в конференц–зал, где сидели немногочисленные посетители, большинство из которых были пожилыми людьми. На сцене на фоне красно–золотого занавеса стоял человек. Когда Жюли опустилась на сиденье, он протянул руку в сторону занавеса и объявил:

– Пауль Цвиккау.

Из–за кулис выбежал молодой человек в очках, в черном костюме и коричневой рубашке. У него был аккуратный пробор.

– Хотелось бы вам жить, – выкрикнул он, – при режиме, который избавит человечество от преступлений, насилия, несправедливости и нищеты?

Аудитория молчала в знак согласия. Цвиккау расхаживал по эстраде, резким движением закидывая голову назад. Временами казалось, что он может сломать себе шею.

– Во Вселенной царят закон и порядок! – воскликнул он. – Когда мы смотрим на небесный свод, мы убеждаемся в этом, даже если от нас ускользает смысл движения небесных тел. Мы должны относиться с почтением к утверждениям великих ученых астрономов и атомщиков о том, что из года в год, из века в век звезды продолжают движение в пространстве, перемещаясь по своим орбитам с такой поразительной закономерностью, что позволяют нам предсказывать затмения на века вперед!

Оратор прокашлялся.

– Братья и сестры, слушайте меня! Господь Бог установил во Вселенной незыблемый гармоничный порядок. Разве он не способен сделать так, чтобы этот порядок и эта гармония царили на нашей планете, представляющей собою небольшой сгусток грязи, вращающийся в межзвездном пространстве?

Что мы видим? – вопрошал Цвиккау с ухмылкой. – Способен ли человек утвердить закон и порядок, положить конец насилию, несправедливости и нищете? Нет! Знаете ли вы, что может произойти в большом городе, если в нем не будет полиции? Так случилось в Монреале седьмого октября тысяча девятьсот пятьдесят девятого года, когда полицейские бастовали. Соблюдали ли в это время граждане закон? Нет! В Монреале тотчас же начались беспорядки, поджоги, грабежи и столкновения между таксистами! Люди вооружились камнями и дубинками, чтобы приступить к разрушительной оргии. Они разбили стеклянные витрины отеля «Королева Елизавета» и похитили товары. Они ограбили отель «Виндзор» и отель «Королевская гора». По оценкам правительства, город находился «на грани анархии». Только полиция стоит на страже закона и порядка!

Цвиккау приподнялся на цыпочки и поднял вверх руку, подчеркивая значимость своих слов.

– Что означают эти события? – продолжал он. – Откуда этот приступ ярости? А главное, что делать? Человек искренне искал. Он познал все режимы. Но он не обратился к своему Создателю! Его Создатель знает лучше кого–либо другого проблемы человека, потому что наблюдает за происходящим с начала сотворения мира.

– Да! – закричали голоса.

– Аллилуйя!

– Классно! – крикнула Жюли.

– Замолчите, сестра моя, – сказал ей служащий атлетического телосложения.

– Я вам не сестра, – возразила Жюли, но замолчала.

– Создатель! – продолжал Цвиккау. – Наш Господь Бог наведет порядок, создав такое государство, которое нам нужно. Ибо в Писании сказано, что Господь создаст царство, которое никогда не будет разрушено и не попадет под власть другого народа. Он разрушит и уничтожит все царства и воздвигнет себе царство вечное.

Жюли встала.

– Свинья, негодяй! – крикнула она.

Цвиккау спрыгнул с эстрады.

– Послушай меня!

Жюли схватила Петера и быстро выбежала из зала. Пророк выскочил следом за ними на улицу. Девушка бежала к вокзалу. Цвиккау повернул назад. Жюли подумала, что ей не следовало терять голову в то время, когда она должна думать о том, как уйти от своих преследователей. Она с удовольствием взяла бы в руки автомат и перебила всех. Ее пальцы обожгла сигарета.

– Куда мы идем? Что мы будем делать? – спросил Петер.

– Мы убегаем. Мы едем к Хартогу. В его красивый сказочный дом.

Жюли посмотрела в железнодорожный справочник, изучила дорожную карту и в конце концов установила, что они находятся в шестидесяти километрах к западу от Лиона. Но сколько километров еще оставалось до красивого дома в кантоне д'Олльерг, она определить не могла. Может, еще шестьдесят? Подошел пригородный поезд. Жюли купила два билета до Сент–Этьенна. Беглецы поднялись в вагон. Жюли вспотела под своим бесформенным плащом. Было душно. Петер молчал, испуганно глядя на Жюли зелеными недоверчивыми глазами. Жюли снова уткнула нос в карту.

– Мы едем в горы, – сказала она Петеру. – В горах нас никто не поймает. Мы будем путешествовать по горам и найдем красивый дом.

– Ты мне это уже говорила.

* * *

Они сошли с поезда в Монбризоне. Часы показывали половину второго. Жюли и Петер пересекли разогретую солнцем площадь и пообедали в бистро.

– Когда мы уедем отсюда? – спросил Петер.

– У нас есть время.

– Нет, за нами охотятся, – напомнил ребенок.

– Ты хочешь уехать?

– Да.

– Тебе не нравится со мной?

– Нравится.

– Хочешь, я куплю тебе игрушки?

– Не знаю. Какие игрушки?

– А какие ты хочешь?

– Мне все равно.

– Петер, мы можем остаться в горах, – сказала Жюли, – и жить как мать и сын. Никто и никогда не найдет нас.

– Полиция всегда находит преступников.

Жюли поморщилась.

– Доедай свой десерт.

– Я больше не хочу.

Жюли оплатила счет. Она сосчитала оставшиеся деньги: менее четырехсот франков. На глазах тают!

– Пойдем, – сказала она.

– Куда мы едем?

– В Маршон.

Они побродили по городу. Был базарный день. В центре городка кишела толпа народа. Жюли купила Петеру мороженое. Она смотрела по сторонам в поисках автобусной станции. Наконец на внешнем бульваре, напротив кафе, она обнаружила синюю колонну, на которой прочла: «Автобусная станция». Расписания не было. Держа карту в руке и глядя на солнце, девушка попыталась определить, в какую сторону направится останавливающийся здесь автобус. В этот момент мимо Жюли проехала черная «симка». Через опущенное стекло на них смотрел Коко.

Они оставили «ровер» на стоянке Западного Орли.

– Подождите меня, – сказал Томпсон братьям, когда они вошли в холл. – Я посмотрю, нет ли для меня послания.

Через минуту он вернулся, ссутулившийся, разрывая на ходу конверт. Коко и Ненэсс рассматривали холл, но с еще большим интересом они рассматривали ноги служащей. На обоих братьях были дешевые костюмы и клетчатые рубашки. Каждый держал в руке небольшой чемоданчик со сменой белья и оружием.

– Девицу уже дважды чуть не схватили, – заметил Томпсон.

– Это послание от вашего клиента?

Англичанин кивнул. Под глазами у него были темные круги, углы губ были опущены.

– Полиция едва не задержала ее в отеле, где она провела ночь. Затем она устроила скандал на собрании евангелистов в ста километрах отсюда. Кроме того, ее видели сразу и в Руане и в Альпах, что практически невозможно.

– Добропорядочные граждане повсюду видят зло, – усмехнулся Коко.

– Ваш клиент – парень не промах, – сказал Ненэсс. – Он в курсе всего.

– Его информируют, – вздохнул Томпсон. – Идемте: Трое мужчин дошли пешком до самого края аэродрома, где стояло несколько коммерческих и туристских самолетов. Рядом с павильоном серого цвета молодые мужчины в теннисках играли на газоне в шары. Томпсон подозвал одного из них.

– Доигрывайте без меня, – сказал тот своим партнерам и спросил Томпсона: – Куда летим?

– В Лион.

Томпсон устроился в самолете, затем наклонился над ухом пилота.

– Я хотел бы максимально приблизиться к Боэну. Это между Роанном и Сент–Этьенном.

Пилот, черноглазый брюнет с густыми волосами, почесал затылок.

– Ближайший аэропорт находится в Вильнев, неподалеку от Фера, – сказал он. – Есть еще один аэропорт южнее Сент–Этьенна, в Андрезье.

– Мне это ничего не говорит. Сейчас гляну на карту. Взлетай.

Пилот надел наушники, защитные очки в нейлоновой оправе и обменялся кабалистическими знаками с механиком. Заревели двигатели. Грациозный самолет был окрашен в кричащие желто–красные тона, а оба челнока в конце крыльев, представлявшие собой, видимо, резервуары для горючего, – в ярко–красный цвет. В фюзеляже располагалось шесть пассажирских мест, представлявших собой удобные кресла с подлокотниками, в которые были вмонтированы пепельницы. Ветер от винта прижал траву к земле. Пилот говорил по рации. Самолет застыл с блокированными тормозами.

– В Орли всегда приходится долго ждать, – сообщил пилот Томпсону. – Слишком много коммерческих самолетов.

Наконец тормоза были разблокированы. Самолет долго бежал по бетонной дорожке, закачался и взлетел. Томпсон прошел в салон, где сидели братья. Он был бледен, и глаза его закрывались.

– Я еще никогда не летал, – заметил Коко.

Томпсон разложил карту, отмечая пункты назначения ручкой с золотым пером. Он отлучился ненадолго в туалет, где его снова вырвало. Он уже почти привык к своему состоянию.

Братья с восторгом смотрели на землю в иллюминатор.

Томпсон вышел из туалета и подошел к пилоту, крикнув ему на ухо:

– Я смогу взять машину в Вильнев?

– Вы имеете в виду такси?

– Нет. Я хочу взять машину напрокат, без шофера.

– Нет, приятель.

– Я вам не приятель, – заметил Томпсон. Пилот побледнел.

– Извините, месье.

Томпсон улыбнулся.

– В таком случае отвезите нас в другой аэропорт, возле Сент–Этьенна. Я думаю, там нам удастся достать машину.

* * *

Машину они нашли легко. Это была довольно потрепанная черная «симка». Ненэсс проворчал:

– За неимением лучшего сойдет и эта.

Он сел за руль. Томпсон взял машину на имя Андре Пруста, предъявив соответствующие документы.

– Едем в Монбризон, – велел он Ненэссу, – затем в Боэн. Наведем справки на вокзале и на автобусной станции.

– Боюсь, что все безнадежно, – возразил Ненэсс. – Полицейские отыщут ее раньше нас.

– Нет, – сказал Томпсон, – не думаю.

«Симка» мчалась с бешеной скоростью. Коко заерзал на заднем сиденье.

– Тише, Ненэсс, тише…

– Заткнись!

Томпсон вздохнул и опустил глаза на колени. Он пристегнул ремень. Дорога шла прямо. Когда они въехали в Монбризон, было три часа дня.

– Сбавьте скорость, – приказал Томпсон. – Ищите указатели на Боэн или Роанн.

– Вот так встреча! – завопил Коко. – Там, там! Остановитесь! Там она и малыш!

Ненэсс затормозил. «Симка» зарулила влево. Ненэсс смотрел в зеркало машины, когда ощутил сильный толчок в бок машины. Разворачиваясь на месте, «симка» подрезала встречный «ситроен». Коко и Томпсон подпрыгнули на своих местах. «Симка» находилась в пятидесяти метрах от Жюли и Петера, неподвижно стоявших на краю тротуара, обсаженного платанами.

– Пристрелим ее и уйдем по четыреста девяносто шестой автостраде, – сказал Томпсон.

– Значит, мы не берем ее? – спросил ошеломленный Коко.

– Нет. Ее надо убить, это самое главное.

«Симка» с ревом мчалась на Жюли. Девушка наконец очнулась от оцепенения. Она схватила Петера за руку и побежала между стоявшими на тротуаре машинами.

Томпсон достал из куртки автоматический пистолет для стрельбы по мишени. Оружие было довольно необычным и напоминало по форме игрушечный пистолет. Другой рукой Томпсон лихорадочно опускал стекло дверцы.

В десяти метрах от цели машина неожиданно сбавила скорость. Мотор стал глохнуть, «симка» села на изношенную подвеску. Томпсон услышал над своим ухом выстрел, сделанный Коко. Жюли нырнула в пыль, но Томпсон заметил, что пуля застряла в крыше стоявшего «рено». Жюли быстро бежала, огибая машины.

У Томпсона было ощущение, что его внутренности перемалывает мясорубка. Он увидел в прицеле бледное лицо Петера и спустил курок в тот момент, когда Ненэсс резко повернул руль. Пули просвистели над ухом ребенка.

– Я раздавлю их, – сказал Ненэсс.

«Симка» едва сохранила равновесие, въехав на тротуар, и резко повернула.

– Мать твою!.. – выругался Ненэсс.

Жюли побежала с Петером в противоположную сторону. Коко выстрелил второй раз перед носом Томпсона, и горелый порох стегнул британца по лицу. «Симка» врезалась в «рено», стоявший на тротуаре, и оторвала у него крыло. Жюли спряталась за машину.

– Отрывайся, Ненэсс! – крикнул Коко. – Все к чертям!

Он разрядил обойму наугад. Пули сыпались во все стороны, врезаясь в кузова автомобилей. Летели стекла. С ревущим мотором «симка» прыгнула на шоссе, и Жюли осталась позади нее.

– Остановитесь, идиоты, я приказываю вам остановить машину! – заорал Томпсон.

Ненэсс ничего не слышал. У него были синие губы. Томпсон ударил его по пальцам рукояткой своего пистолета. Ненэсс резко затормозил.

– Ч–чего вы добиваетесь? – спросил он, заикаясь. – Что бы нас всех переловили?

– Надо убить их обоих.

– Через три минуты здесь будут жандармы.

– Разверните машину. Через три минуты я их убью.

Ненэсс не шевелился.

– Развернитесь, или я убью вас, – прошипел Томпсон, ткнув дулом пистолета в ребра Ненэсса.

Ненэсс заморгал и включил сцепление.

– Через три минуты, – процедил он сквозь зубы.

В ста метрах от них стала собираться толпа, за которой Томпсон увидел Жюли и Петера, сворачивавших на поперечную улицу. По мостовой бежали люди. «Симка» развернулась и помчалась прямо на толпу.

– Вот они! Это они! – кричали вокруг.

– Поезжайте прямо на них, – сказал Томпсон.

«Симка» неслась прямо на людей. Толпа стала быстро редеть. Ненэсс вцепился в руль. Когда машина круто повернула в мощеный переулок, взвизгнули шины. В конце переулка бежали Жюли и Петер. Они выбежали на мост. «Симка» помчалась за ними. Люди, идущие по шоссе, разбегались в стороны, прижимались к стенам домов и витринам магазинов. Раздавались вопли и проклятия.

За мостом тоже собралась толпа. Петер и Жюли растворились в ней. Ненэсс притормозил. Машина снова повернула налево и остановилась.

– Приехали, – сказал шофер.

Сотни людей толпились возле лотков, стоявших прямо на мостовой. Движение автотранспорта здесь было запрещено. В центре толпы виднелся высокий серо–коричневый силуэт Жюли. Томпсон с силой ударил кулаком по внутренней стороне дверцы.

– Мы с Коко пойдем пешком. Вы оставите эту машину на бульваре и угоните другую.

– Вы спятили! – прошипел Ненэсс.

– Через четверть часа встретимся на бульваре в баре «Флора». Не забудьте мой чемодан.

– Четверть часа! – простонал Ненэсс.

– До встречи, – бросил Томпсон.

Он вышел из машины и стал пробираться сквозь толпу, расталкивая людей локтями. Коко стоял неподвижно.

– Бежим, – сказал он.

– Нет, – вздохнул его брат. – Это шеф и хозяин. Мы должны подчиняться.

Жюли была оглушена. Перед глазами плыли черные круги. Она пробиралась сквозь толпу, волоча за собой Петера. Мальчик оцепенел от страха.

Жюли обернулась и заметила в толпе высокую тощую фигуру Томпсона со светлыми всклокоченными волосами. На расстоянии ста метров девушка различила звериный оскал его морщинистого лица. На углу улицы она увидела супермаркет и бросилась к стеклянным дверям.

Они бежали между рядами полок. Магазин был огромным, он занимал первые этажи домов всего квартала, В противоположном конце магазина другие стеклянные двери выходили на людную улицу. Жюли устремилась в эту часть помещения. Пока Томпсон не вошел в магазин, ей необходимо было выйти из него, чтобы потом затеряться в толпе. Она расталкивала покупателей.

Девушку отделяло от заветной двери всего несколько метров, когда в проеме появился Коко. Моргая глазами, он смотрел на остановившуюся перед ним Жюли. Он колебался, у него был растерянный вид.

Жюли резко развернулась, выкручивая руку Петеру. Ребенок громко заплакал.

– О! Прости! Замолчи! – закричала Жюли. – Сейчас все пройдет.

Она подбежала к продавщице.

– Мадемуазель, вызовите полицию, быстро!

– В чем дело?

– Полиция! Вызовите срочно полицию!

– Но вы можете мне сказать, в чем дело? – спросила продавщица, пятясь назад.

Она с кривой улыбкой на лице подозрительно смотрела на Жюли. Коко находился в двадцати метрах от них. Внезапно он бросился вперед. Жюли подбежала к ближайшей витрине, на которой была выставлена небьющаяся посуда и сбросила на пол тарелки. Они загрохотали, но не разбились.

– Вы с ума сошли! – закричала продавщица, отбегая в сторону.

– На помощь! – изо всех сил завопила Жюли.

Она дала пощечину продавщице и побежала, дернув Петера за руку. Мальчик потерял равновесие и упал. Жюли продолжала тащить его по кафельному полу. Ребенок орал во всю глотку. С другой стороны в двери магазина вошел Томпсон. Он неподвижно остановился в дверях, держа пистолет в опущенной вдоль туловища руке дулом вниз.

– На помощь! – кричала Жюли.

Но покупатели испуганно отшатывались от нее.

Она бегала зигзагами между рядами полок. Хватала на ходу все, что попадалось ей под руку, и бросала на пол.

Неожиданно дорогу девушке преградил служащий магазина. Он стоял, широко расставив ноги, как вратарь.

– Держите ее! – скомандовал он хорошо поставленным голосом.

Жюли ударила молодого человека головой в подбородок. Его голова запрокинулась назад, и он упал на плиточный пол. Жюли перешагнула через него. Служащий схватил Петера за ногу. Жюли взяла с прилавка нож из нержавеющей стали и стала размахивать им над Головой лежавшего служащего. Тот сразу отпустил ногу Петера и сжался в комок, прикрывая локтями глаза.

– Полиция! – закричал он фальцетом.

– Давно бы пора, – сказала Жюли.

В этот момент пуля пробила ей правую руку.

Томпсон не мог больше ждать. Магазин стремительно превращался в сумасшедший дом. Пробегая мимо витрин, Жюли все сметала на пол. Вокруг суетились и кричали люди, визжали женщины. Продавщицы стали звонить в свои маленькие ручные колокольчики, которыми обычно вызывали заведующего отделом, чтобы он проверил личность покупателя, расплачивающегося по чеку. Перекрывая весь шум и гомон, из громкоговорителя доносился чистый и сильный голос Баэз. Это был настоящий вертеп.

Томпсон вытянул руку с пистолетом, но в этот момент почувствовал такую резкую боль в желудке, что силуэт Жюли дрогнул в его прицеле. Девушка упала на пол. Томпсон дважды выстрелил в обезумевшую толпу. Вторая пуля размозжила голову одному из покупателей. Мужчина вытянул руки вперед, как пловец, и с грохотом рухнул на пол. Томпсона начало лихорадить. Его живот казался ему большим огненным шаром. Ноздри расширились от запаха пороха. Загремели выстрелы, но он не обращал на них внимания. Вокруг него бегали и кричали люди, но он искал глазами Жюли и Петера. Он бросился в один пролет, сбив с ног старую плачущую женщину. Во рту у Томпсона появился горький привкус. Он услышал оглушительный взрыв и подумал, что это Коко открыл огонь. Над витринами летели куски пластмассы. Магазин был охвачен паникой. «Я очень возбужден», – подумал Томпсон и сплюнул желчь на пол. Люди прижимались к стенам, ложились на плиты. Матери укрывали своими телами детей. Все кричали. Томпсон хохотал, как безумный.

Коко дрожал. Он смотрел на куски пластиковых игрушек, повторявших траекторию пуль. В его руке был старый «кольт», надежный и простой, но всегда при стрельбе немного отклонявшийся вправо. Он только что заметил в пролете Жюли и Петера и снова выстрелил, попав в бак для белья.

Коко боялся, что люди набросятся на него, но они в испуге разбегались, кричали, падали, давили друг друга. В трех метрах от него на полу в истерике билась толстая женщина, обхватив голову руками. Она била по кафелю своими толстыми ногами с выступающими венами. Коко отвернулся и посмотрел в сторону стеклянной двери, выходившей на площадь. Люди выбегали из двери, некоторые выползали на четвереньках. Коко дважды выстрелил по дверям, и куски стекла разлетелись в разные стороны. Толпа отпрянула назад и в панике рассеялась.

– Томпсон! – крикнул Коко. – Смываемся!

Но разве можно услышать что–нибудь в таком гвалте? Музыка в громкоговорителе неожиданно смолкла и сменилась страшным скрипом. Кто–то, видимо, толкнул проигрыватель. Из громкоговорителя донесся дрожащий голос:

– Не двигаться! Всем лечь и оставаться на своих местах. Это налетчики.

Возмущенный Коко поднял глаза и увидел взволнованного диктора в халате, взобравшегося в застекленную кабину, расположенную над продуктовым отделом. Он пустил пулю в кабину, и герой свалился со своего стула.

– Дурак, – сказал Коко.

Удивительно, сколько всего может произойти за двадцать пять секунд. Коко услышал один выстрел, затем – второй, третий. Это стрелял Томпсон. Вновь крики и вопли. Белобрысый гигант, очень возбужденный, оставил отдел спортивных товаров и направился к стеллажам с винами и прочими алкогольными напитками.

– Томпсон! – позвал он.

Неожиданно в поле его зрения оказалась Жюли. Ее правая рука была в крови. Левой она запустила в Коко бутылкой. Гангстер спустил курок огромного «кольта», и пуля попала в потолок, а Коко упал на спину, стукнувшись головой об пол. Он услышал над собой треск электрических лампочек и оказался накрытым пленкой из горящей жидкости. Голубоватое пламя охватило его брюки. У Коко загорелись волосы на ногах. Он бросил «кольт» на пол и стал бить себя руками по ляжкам. Жюли исчезла. Из–за лотка с напитками в Коко летели бутылки, и вскоре образовалось настоящее море горящей жидкости. Убийца сорвал с себя брюки и бросился в огонь. Он обжегся, подбирая свой «кольт». Его ноги горели. Он кинулся к выходу в трусах, чувствуя запах горелой кожи, его кожи.

– Бежим! Бежим! – кричала Жюли Петеру.

Она держала в руке литровую бутылку спирта, горлышко которой горело, как паяльник.

Пламя охватило отдел шерстяных изделий. Жюли бросила бутылку наугад, подальше от себя. Послышались новые вопли. Таща за собой Петера, девушка перешагнула через стелившиеся по полу голубоватые языки пламени. Навстречу ей бежала женщина в горящей юбке. Она толкала перед собой тележку с охваченными пламенем продуктами. Тележка уперлась в стеллажи с книгами, и книги тоже загорелись. Женщина плакала и корчилась от боли.

В магазине висела дымовая завеса. Люди кричали и кашляли. Сзади, со стороны дверей, через которые Жюли вошла в магазин, она услышала звон битого стекла. Двери разбились от натиска бегущих людей. По магазину гулял сквозняк, поднимая пламя до потолка. Работники магазина, выстроившись в каре, наступали на пламя с огнетушителями в руках. Один служащий, вооружившись топором, неистово рубил витрину.

Жюли и Петер, пройдя сквозь разбитые двери и ступая по осколкам стекла, оказались на улице. Толпа валом валила из магазина. Многие женщины были в истерике. Вопивших и отбивавшихся женщин мужчины выносили на руках. Тротуар был завален всевозможными товарами и продуктами. Толпа расступилась, пропуская Жюли и Петера.

– Вы ранены? А малыш?

– Все в порядке, не беспокойтесь.

К счастью, появлялись все новые пострадавшие. Они отвлекли внимание толпы от Жюли. Девушка была этому очень рада. Спрятав под плащом, насколько это было возможно, свою окровавленную руку, она протискивалась сквозь толпу. Вдали послышались сирены пожарных машин.

– Дорогу! Освободите проезжую часть!

– Это поджигатели!

– Это маоисты! Они стреляли на бульваре по машинам.

К магазину подъехали красные машины, из них выпрыгивали пожарные.

Девушка и ребенок прошли по улице метров пятьдесят и свернули к окружной дороге. Жюли, покачиваясь, сняла с себя плащ и прикрыла им раненую руку. Другой рукой она держала Петера.

Из магазина валил густой белый дым, обволакивая фундамент здания. Окна верхних этажей были открыты; люди высовывали головы, махали руками, что–то кричали.

На перекрестке улицы и бульвара из остановившихся машин высовывались водители и пассажиры, чтобы посмотреть, что случилось. К веренице машин подбежали двое пожарных и принялись регулировать движение, разгоняя любопытных.

Некоторые машины уже въехали на тротуар, и водители вышли из них, чтобы посмотреть на пожар. Жюли открыла дверцу одного «ситроена» с включенным мотором. Никто не обратил на нее никакого внимания.

– Садись, – сказала она Петеру.

– Но это не наша машина.

– Садись, тебе говорят.

Она подтолкнула Петера внутрь, захлопнула за ним дверцу, обошла машину и села за руль. У нее снова начали стучать зубы.

– Ты угнала машину! – заявил Петер.

Жюли включила первую скорость и поморщилась. У нее было ощущение, что в руку вонзились вилы.

– Нас посадят в тюрьму, – захныкал Петер.

Один из пожарных сделал Жюли знак, чтобы она скорее проезжала. Девушка нажала на газ и свернула на бульвар. Доехав до первого перекрестка, она выбралась на узкую и извилистую дорогу. За крышами последних домов на горизонте виднелись круглые зеленые холмы. «Все хорошо, – подумала Жюли, – все хорошо…»

С обгоревшими ресницами, почерневшими руками, с пистолетом в кармане перепачканной куртки Томпсон шел по мосту навстречу людскому потоку.

Люди спешили к месту пожара. Клиенты Дома печати выбежали на улицу. В давке был перевернут лоток с газетами. Над крышами домов поднимался все более густой и черный дым. Непрерывно выли сирены пожарных машин.

Охваченный пламенем магазин поливали струями воды из брандспойтов. Послышались звуки новой сирены, оповещавшей о прибытии жандармерии. Жандармы тотчас же принялись разгонять толпу. Маневры представителей сил порядка осложняло множество крестьян, спустившихся с гор за покупками. Центральная улица была забита лотками. В давке и суматохе их переворачивали. По земле катились фрукты и овощи. Их топтали, давили. Люди скользили и падали. Сквозь толпу с сиреной пробиралась машина «скорой помощи», чтобы увезти раненых и обгоревших.

Загорелись полы второго этажа здания, над магазином. Из окон стали выпрыгивать жильцы.

Томпсон шагал бодрым шагом, выпятив грудь. Он шел не оборачиваясь. Толпа вокруг него редела. Он добрался до внешнего бульвара и оказался в пятидесяти метрах от бара «Флора».

Ненэсс сидел на террасе за пивом. Лицо его было покрыто капельками пота. Увидев Томпсона, он встал и положил на стол несколько монет. Перед баром стоял «форд–капри» с включенным мотором. Суматоха, охватившая город, облегчила задачу Ненэсса. Он без труда спрятал в укромном месте «симку» и завладел другим автомобилем. Город был охвачен паникой.

– Где Коко? – спросил Ненэсс.

Томпсон покачал головой. Его губы были белыми от высохшей слюны. Глаза Ненэсса угрожающе сузились.

– Вы устроили пожар?

– Это она, чертовка, – задыхаясь, сказал Томпсон. – Подожгла супермаркет. Но я ее все–таки задел на этот раз. Он схватился рукой за живот.

– Где Коко? – повторил шофер.

– Там. Он обгорел. Там черт–те что: полицейские, пожарные. Бежим. Надо бежать.

Томпсон подошел к машине и открыл правую дверцу «форда». Он весь дрожал. В висках стучала кровь. Уши были багрового цвета. Ненэсс грубо схватил его за плечо и начал трясти.

– Ты хочешь смотаться, бросив моего брата, Томпсон?

– Где мой карабин? – спросил Томпсон. – Ты не забыл мой карабин?

Он старался освободиться от хватки Ненэсса. Заметив в салоне «форда» на заднем сиденье чемоданчик, с облегчением вздохнул. Ненэсс снова начал энергично трясти его за плечо.

– Ты хочешь бросить Коко!

По бульвару промчалась полицейская машина. Томпсон втянул голову в плечи.

– Надо сматываться! Оставь меня!

– Ну нет! – крикнул Ненэсс.

Томпсон изо всех сил пнул его в пах. Ненэсс отступил назад к краю тротуара. Согнувшись от боли, он сунул руку во внутренний карман своего дешевого пиджака. Томпсон обеими руками обхватил его шею. Ненэсс застонал и сел на край тротуара. Его глаза стали вылезать из орбит. Он снова попытался достать оружие. Томпсон схватил его за руку и сломал ему запястье о свое колено. Ненэсс потерял сознание.

Коко в трусах бежал по улице с «кольтом» в руке.

– Держите его! Держите его! – кричали ему в спину.

Белобрысый гигант выбежал на бульвар. Он колебался.

– Поджигатель! – кричали преследователи, которых становилось все больше. – Он вооружен! Держите его!

Обгорелые ноги Коко страшно болели. Он бежал по тротуару к бару «Флора». Он увидел, как от него отъехал и начал быстро набирать скорость «форд». Коко заметил своего брата, сидевшего на тротуаре перед баром. Ненэсс покачивался. «Он пьян», – подумал Коко.

– Стой! Именем закона, остановитесь, – раздался властный голос.

Коко побежал быстрее.

– Стой!

Коко услышал выстрел из пистолета, направленного дулом вверх. Он обернулся и увидел бежавших за ним жандармов и ревущую, как на стадионе, толпу. Коко разрядил в них свой пистолет. У него оставалось три пули. Он с удовлетворением увидел упавшего на четвереньки жандарма. Трое других остановились, расставив ноги и вытянув вперед руки. Они открыли огонь почти одновременно.

– Они убьют его, – пробормотал Ненэсс.

Все его тело ныло от боли. Он увидел, как колени Коко согнулись, и он с криком рухнул в пыль.

Одна нога Ненэсса была согнута, а другая оставалась необычно прямой, негнущейся. Ему удалось подняться и выудить из кармана левой рукой свой пистолет. Он выстрелил, но ни в кого не попал. Жандармы беспорядочно стреляли в ответ. Ненэсс увидел пули, вылетавшие из спины Коко с кусками мяса и ткани. Коко перевернулся на спину, не выпуская из руки «кольта». Ненэсс вздохнул, и из его маленьких глаз потекли слезы. Он бросил пистолет и стал ждать, когда его арестуют. В этот момент хозяин бара выбежал на террасу и разрядил в ухо Ненэсса оба ствола своего охотничьего ружья.

«Форд–капри» со скоростью сто тридцать километров в час катил по автостраде № 496. У Томпсона было ощущение, что он проглотил кипящее растительное масло. При новом приступе тошноты он стукнулся подбородком о руль.

Ему пришлось снизить скорость из–за крутых поворотов. Покрышки визжали. Томпсон вел машину зигзагами.

Километров через пятнадцать он резко затормозил и съехал на заросшую травой дорожку, которая петляла по сосновому лесу. Колея была глинистой. Машину трясло на ухабах. От резкого толчка Томпсон стукнулся лбом о стекло. Мотор ревел. Низ машины задевал за гранитные камни, торчавшие из земли. Временами колеса проскальзывали по скользкой от грязи траве, и машину заносило. Горячие шины обволакивало облако дыма.

Лес по обе стороны колеи становился все гуще. Ветви деревьев царапали дверцы «форда». Начался крутой подъем. Капот машины возвышался перед Томпсоном, как нос корабля. Убийца скрипел зубами. Внезапно машину подбросило от удара по заднему мосту, и она стала оседать. Шасси издало протяжный стон. Томпсон свернул влево. «Форд» врезался в куст, воткнулся между двумя деревьями, и его подкинуло на небольшой расселине. Передний бампер зарылся в мох и землю, мотор хрипел от перегрева, передачи полетели, каркас стал оседать на искореженные амортизаторы.

Томпсон выключил сцепление.

Секунду он сидел неподвижно, опершись о руль. Спазмы в желудке прошли. Он слышал, как в лесу пели птицы.

В отделении для перчаток лежали начатая пачка «Кэмел» и дамская зажигалка. Томпсон сунул в рот сигарету, прикурил и, закашлявшись, спустил ноги на землю. Он вернулся на дорогу по жирным следам, оставленным шинами. Центр колеи, заросший травой, был весь исцарапан, словно по нему прошлись примитивным плугом. Убийца вырвал пучки мха, чтобы закрыть ими следы в том месте, где «форд» неожиданно свернул с дороги, потом приподнял раздавленный куст.

Растительность была здесь густой, так что машину с дороги почти не было видно. Томпсон вернулся к машине и осмотрел ее, ворча что–то под нос. Пепел, который он забывал стряхивать с сигареты, падал на его пиджак.

У «форда» был жалкий вид. Передачи и подвеска сломаны, из–под заднего моста на мох вытекала липкая жидкость. Томпсон открыл переднюю дверцу и осмотрел салон машины. Радиоприемника, к сожалению, не было. Там находились два чемодана братьев и один его, с карабином. На полу возле заднего сиденья Томпсон обнаружил сумочку Жюли, и тотчас же тошнота возобновилась.

Дрянь! Он знал, что не убил ее. Ему говорила об этом его боль, снова мучили спазмы в желудке. Он открыл сумочку, вытряхнул ее содержимое на траву и стал топтать ногами рассыпанные предметы: бумажник, платочек, фотографию, пилку для ногтей…

Придя в себя, убийца наклонился, собрал и сложил в сумочку перепачканные предметы. Затем с сумочкой в руке пошел на разведку по лесосеке. Вокруг стояли высокие стройные деревья.

Ему повезло, что «форд» испустил дух в таком месте. Пройдя сто метров, Томпсон вышел на опушку леса. Сосны начали редеть, сначала перемежаясь полянами, а затем полностью исчезли. Присев на корточки в тени искривленной сосны, Томпсон всматривался в идущий вверх склон, усеянный желтыми и розовыми пятнами цветов. Послеполуденное солнце удлиняло тени предметов, придавая им удивительные формы. Бордовый «форд» был бы заметен на нем, как муха на лбу младенца.

Прищурив глаза, Томпсон посмотрел на бледно–голубое небо, по которому плыли едва заметные волнистые облака. Сейчас на всех окрестных дорогах, должно быть, поставлены заграждения, а вертолеты жандармерии облетают долины. Убийца пожал плечами и вернулся в подлесок.

Чтобы не заблудиться, он примечал камни, стебли, оставлял небольшие царапины на коре сосен.

Пробираясь по склону, он нашел подходящее место – расселину, в которой журчал ручей, наполовину скрытый растительностью. Засучив рукава, Томпсон стал ощупывать руками черную грязь берега. Ручей пробуравил узкий проход в перегное. Увеличив дыру, Томпсон сунул в нее сумочку Жюли, утоптал ее ногами и засыпал сверху глиной. Покончив с сумочкой, он решил проделать ту же операцию с чемоданами братьев. Но работа предстояла большая, а тем временем полиция могла обнаружить брошенный «форд». Томпсон отказался от своего плана.

Необычно легкой походкой он вернулся к «форду». Он уже два дня ничего не ел и почти привык к коликам в животе.

Солнце низко опустилось над поляной. Томпсон открыл чемоданчик, в котором были аккуратно уложены детали карабина. Он тщательно смазал их и отполировал. После этого сел в машину и стал дожидаться ночи.

Жюли ехала в основном на второй скорости. Она не могла пользоваться правой рукой, чтобы выжать переключатель скоростей. Рука с запекшейся кровью повисла вдоль туловища.

– Тебе больно? – спросил Петер.

– Нет. Не знаю.

– Но ведь ты должна чувствовать боль.

Жюли покачала головой. Дорога сильно петляла, и девушка теряла ориентировку. Ее левое запястье ныло куда сильнее, чем раненая рука.

– А пуля вышла? – спросил Петер.

– Не знаю.

– Если она не вышла, ее надо извлечь, – посоветовал мальчуган.

– Помолчи, – сказала Жюли. – Хотя нет, лучше говори.

– Мы скоро приедем?

– Не знаю. У меня нет карты.

– Мы заблудились?

– Нет. Я примерно помню план. Надо ехать на запад. Поэтому солнце и слепит нам глаза.

Внезапно мотор дал сбой, чихнул и заглох. На боковом щитке загорелся красный глазок. «Ситроен» бесшумно катил по инерции. В ветровое стекло дул ветер. Жюли отпустила руль, чтобы выжать стартер, и мотор зарычал. Переключатель скоростей завибрировал. Минуту спустя мотор снова заглох. Впереди был крутой подъем. Жюли свернула к обочине и поставила машину наискось. Девушка выжала ручной тормоз, поставила переключатель скоростей на мертвую точку, надавила на стартер. «Ситроен» надрывно кряхтел, но мотор не заводился. Жюли взглянула на боковой щиток. Стрелка–указатель меры емкости опустилась ниже нуля. Девушка тяжело вздохнула, едва сдерживая рыдания.

– Почему она не едет? – спросил Петер.

Жюли вышла из машины. Она зябко поежилась от прохладного воздуха. Взяв с сиденья свой испачканный кровью плащ, неловко накинула его на плечи. Неожиданно опустилась на асфальт прямо посредине дороги. Петер выскочил из машины, подбежал к Жюли, схватил ее за плечо, пытаясь приподнять.

– Все в порядке, – прошептала Жюли.

Она уцепилась за машину и приподнялась. У нее кружилась голова.

– Дальше пойдем пешком, – решила она.

– Еще чего! – закричал Петер. – С меня довольно.

– Если хочешь, – спокойно сказала Жюли, – можешь оставаться здесь, на опушке глухого леса. Но учти, что в лесу живут огромные серые совы.

– Не хочу! Не хочу! – воскликнул мальчуган.

Немного пошатываясь, Жюли отправилась в путь. Петер семенил за ней. На землю опустилась тень, но наверху, за гребнем горы, небо походило на медный поднос. Узкая дорога была безлюдной. С тех пор как они выехали из Монбризона, им встретилось лишь несколько машин да редкие прохожие, и то вблизи от города. За последний час им не попался ни один человек, ни одно селение.

Жюли и Петер поднимались к залитому солнцем гребню горы. Дорогу пересекла узкая тропа. На столбе висел указатель с названием близлежащего поселка. Жюли оно ни о чем не говорило.

«Возможно, мне удастся взобраться на этот гребень, – подумала она. – Я лягу там и умру».

Она шла, склонив голову на грудь.

– Понеси меня, – попросил Петер.

Она не ответила. Небо затягивалось серо–голубыми облаками.

Вскарабкавшись на гребень горы, девушка подняла голову и остановилась, глядя на заходящее солнце.

У подножия горы лежала долина, покрытая лесом. За ней виднелась другая гора, еще более крутая, чем та, на которую взобрались беглецы. Солнце освещало вдали, на линии горизонта, низкое строение, беспорядочное и странное нагромождение зданий.

– Ты видишь этот замок? – спросил Петер.

– Это башня Мор Хартога, – прошептала Жюли.

– Нет, это не башня. Она приземиста и безобразна.

– Идем. Спускаемся.

Дорога, ведущая в долину, петляла, удаляясь от причудливого строения. Жюли надумала идти прямиком, через лес и поля, но потом вдруг переменила свое решение и побежала вниз по крутому склону. Ее каблуки врезались в землю, и каждое движение отдавалось в раненой руке. Петер прыгал вокруг нее, забыв об усталости.

Солнце скрылось за башней Мор. Жюли и Петер, спустившись в долину, увидели ручей. Вода в нем бурлила и искрилась. Жюли с тревогой смотрела на белый водоворот.

– Вот мост, – Петер показывал на примитивное нагромождение ветвей, досок и бревен. Жюли направилась в сторону моста.

Мост представлял собой ненадежную конструкцию, покоившуюся на нескольких больших валунах. Казалось, его сооружали пьяные бойскауты. Веревки, которые некогда связывали его и крепились к ближайшим деревьям, прогнили и разорвались. Доски тоже были гнилыми.

На долину спустилась ночная мгла. Жюли шагнула на мостик и ощутила на своем лице холодное дыхание горного потока. Девушка ухватилась рукой за перила, идущие с одной стороны моста. Мост накренился под ее весом, и она покачнулась. Ей казалось, что она весит не меньше слона. Доски сгибались и скрипели под ее ногами. Жюли остановилась посредине моста, с ужасом глядя на ржавый гвоздь, торчавший из дерева. Доска раскололась, изогнутый гвоздь полетел в водоворот. Жюли оступилась, и нога ее повисла в воздухе. Девушка вцепилась в перила. Все кружилось у нее перед глазами. Она стояла на четвереньках и с беспомощным отчаянием озиралась по сторонам, ища глазами Петера. Петер позвал ее уже с другого берега.

– Ты идешь или нет? – спросил он нетерпеливо.

Мост зашатался, и Жюли бросилась вперед. Она упала на колени в прибрежную тину как раз в тот момент, когда мост рухнул. Доски закружились в водовороте, затем, подхваченные течением и окутанные пеной, с головокружительной скоростью понеслись, расщепляясь, к скалам. Темнота и пучина поглотили их.

Вся в грязи, Жюли с трудом выкарабкалась на берег. Ее била лихорадка. Петера она не видела. Сейчас она думала лишь об одном: в ста метрах отсюда, за выступом горы, стелился зеленый ковер из травы и цветов, посредине которого возвышалась башня Мор. Там ждал ее Хартог.

Хартог полулежал в шезлонге на террасе виллы. На нем были черные очки, белые брюки и рубашка в сеточку. Лицо его осунулось, на нижней губе вскочила лихорадка. Он был небрит. На кафельном полу возле шезлонга стояли наполненная окурками пепельница и высокий стакан, в котором плавал листок мяты.

Шофер Деде в темном костюме подошел к нему сзади на цыпочках.

– Есть новости? – спросил рыжий сквозь зубы.

– Второй бандит умер во время перевозки в госпиталь. Заграждения пока ничего не дали. Полиция наблюдает за окрестностями с вертолетов.

– Не понимаю, что могло случиться, – прошептал Хартог. – Куда делась эта сумасшедшая?

Шофер пожал плечами, сунул руки в карманы и стал смотреть на Средиземное море. Волны перекатывали гальку под самой террасой.

Вблизи башня Мор выглядела еще более странной, чем на фотографии. Она не имела ничего общего с башней и не возвышалась над горой, а простиралась по ее склону. Похоже, здесь раньше стояли постройки вроде горных хлевов. Жители Оверни называют их «жассериями» – навесами для скота. Но сейчас они были погребены под нагромождениями камней, напоминавшими то неровные террасы, то низкие купола. По конструкции башня Мор напоминала приплюснутый сиамский храм.

Петер остановился возле строения, в котором зияла черная дыра наподобие входа в туннель. Жюли, запыхавшись, догнала его. Она вся дрожала. Небо окрасилось в фиолетовый цвет. На гору легла тень. На горизонте медленно плыла желтая луна.

– Никого нет, – сказал Петер.

Каменный лабиринт был темным. Жюли подошла к темной дыре, споткнулась о булыжник. В густой траве что–то покатилось и зазвенело под ее ногами. Ей показалось, что это была консервная банка. В туннеле мелькнул тусклый свет. Жюли подошла ближе и стукнулась лбом о занавес из стеклянных и деревянных шаров, которые начали раскачиваться и стучать друг о друга. Между шарами Жюли увидела комнату. Резким движением левой руки она раздвинула занавес и вошла внутрь.

Она оказалась в сводчатом зале, обставленном обычной мебелью: кухонный стол, стулья. Петер прижался к девушке.

– Эй! Кто–нибудь! – крикнула Жюли.

К стене, окрашенной эмалевой краской, был прикреплен огромный календарь с фотографией кошек в корзине. Жюли смотрела на него, прищурив глаза. Девушка неуверенно подошла к стене и положила руку на лубочную картинку. Ее длина была не менее пятидесяти сантиметров. Может быть, это галлюцинация? Жюли издала сдавленный крик, попрятались, задела стул и почувствовала, что волосы на ее голове начали вставать дыбом. Сиденье стула было на уровне ее груди, а крышка стола – на уровне подбородка.

– Это замок великана! – закричала Жюли, обернулась и округлившимися от ужаса глазами увидела, как из тени, из другого конца нелепого зала, вышел человек в рабочем комбинезоне. Желтые пряди волос свисали на его широкий лоб. Это был Фуэнтес. Жюли отступила назад и упала.

Томпсон проснулся в горячем поту. Его лицо, на которое падал солнечный луч, пылало жаром. Он с тревогой огляделся, но вокруг все было спокойно. Лишь пели птицы и шелестела трава. Томпсон взглянул на часы. Они стояли. Он поднял голову и посмотрел на солнце. Утро давно наступило. Томпсон уже не помнил, когда он так поздно просыпался.

Он встал и вновь почувствовал себя плохо. С трудом дойдя до опушки леса, опустился на траву. Далеко в горах паслись коровы.

Томпсон почесал заросшую щетиной щеку. Он уже давно не брился и давно не ел, но одна мысль о еде выворачивала его наизнанку. Если бы ему удалось пройти сквозь заграждения в городе, он обратился бы к врачу… Хотя нет, врач засыплет его вопросами, да и вообще это опасно. Местные газеты уже наверняка пестрят заголовками типа «Бойня в Монбризоне».

Томпсон встал, его колени дрожали. Он направился к ручью, чтобы утолить жажду, и лег на живот. Когда его губы коснулись воды, ниже по течению вдруг что–то плеснуло, и в следующее мгновение он ощутил удар. Томпсон опустил руку в воду и схватил за жабры бьющуюся форель. Он с любопытством смотрел на рыбу, которая, судорожно открывала и закрывала рот. Убийца сдавил ей горло и заломил голову. Форель неистово билась. Томпсон еще сильнее сдавил ей горло, и под его пальцами хрустнули кости. Убийцу охватило ощущение счастья. Он ногтями вспорол рыбе живот и впился зубами в ее мясо. Оно было безвкусным и жестким, как мясо сырого моллюска. Но Томпсон жадно пожирал плоть. Рыбьи кости царапали его горло, но он продолжал трапезу, находясь в сильном возбуждении, вызванном смертью живого существа.

Он почувствовал тошноту лишь двадцать минут спустя, когда начался процесс пищеварения. Значит, не все потеряно. Он подождал, когда пройдут спазмы, и вернулся к ручью, чтобы подкараулить новую жертву. В ручье, как оказалось, водилась не только форель, но и другая живность. Томпсон никогда раньше не занимался охотой. Сейчас это был выход, пусть временный, но протянуть какое–то время можно.

Жюли пришла в себя. Она лежала голой на низкой кровати, посредине сводчатого зала. Ее охватила тревога. Где Петер? Она позвала:

– Петер!

Жюли почти не слышала своего голоса и решила, что оглохла. Хотела встать, но ей это не удалось. Голова откинулась на подушку без наволочки. Девушка с трудом перевернулась на бок, снова попыталась крикнуть, но из ее пересохшего горла вылетел лишь слабый стон.

Жюли смотрела на пол из каменных плит, на красный плетеный стул из пластикового материала (такие стулья можно увидеть на террасах провинциальных баров), на высокую каменную стену со стеклянной дверью. Снаружи светило яркое солнце. За дверью девушка различала лишь тени…

Когда Жюли очнулась во второй раз, свет приобрел оранжевый оттенок. Жюли подвинулась на край кровати и упала на пол. Она ощутила в руке пронзительную боль. Жюли ощупала руку. Рука была перевязана, и она не могла согнуть ее в локте. В дверях появился Фуэнтес.

– Почему вы лежите на полу? – спросил он.

– Грязный убийца! – сказала Жюли слабым голосом, ища глазами оружие.

Фуэнтес нагнулся и поднял девушку. Он был полуобнажен, и Жюли ощутила прикосновение его тела к своему.

– Где Петер? Где Хартог? Что вы хотите? Изнасиловать меня?

Жюли было трудно говорить. Она совсем обессилела.

– Поспите. Вам нечего бояться.

Жюли снова впала в забытье. Временами, когда приходила в себя, лишь отмечала, что день сменился ночью, а на смену ночи снова пришел день. Фуэнтес кормил ее бульоном при помощи соломинки. Жюли закашлялась, проливая бульон на грудь. Она была теперь одета в поношенную мужскую сорочку. В какой–то момент ей показалось, что она видит Петера, но он почему–то был в парике. Галлюцинация.

– Я уже могу говорить, – констатировала девушка.

Сказав это, она с удивлением открыла глаза. Фуэнтес в шортах цвета хаки и рубашке цвета зеленого яблока сидел на краю кровати. Он был небрит, и под глазами у него были темные круги.

– Во всяком случае, у вас уже нет жара, – сказал он.

– Я очень устала, – заметила Жюли.

Она ощупала свою перевязанную руку. Боль почти не чувствовалась.

– Вы знаете, что пуля была трассирующей? – спросил Фуэнтес – Вам повезло, что она вышла. Какой негодяй стрелял в вас?

– Томпсон, – ответила Жюли. – Вы это прекрасно знаете.

– Да, – улыбнулся Фуэнтес, – Петер мне рассказал. По его словам, я возглавлял банду и тому подобное.

– Петер… Что вы с ним сделали?

Фуэнтес поскреб щетину.

– Он играет на холме.

– Я не верю вам.

– Напрасно.

Жюли нервно засмеялась. Фуэнтес ухмыльнулся. Он достал из кармана сорочки «Житан» и прикурил сигарету.

– Вам я не предлагаю. Вам пока нельзя.

– Я уже давно здесь?

– Ровно неделю.

Жюли вскрикнула от удивления. Фуэнтес пожал плечами.

– Вот видите, я не убил вас. Скорее, даже выходил.

Его голос звучал спокойно и размеренно.

– Я не бандит и не преступник. Вы тоже не преступница, несмотря на утверждения Петера. Признаться, я не очень хорошо понял, что произошло. Дети любят сочинять. Гангстеры, пожар… Расскажите лучше сами обо всем.

Жюли рассказала. Через открытые двери комнату заливал солнечный свет, в котором были особенно хорошо видны кружившаяся пыль и сигаретный дым. Выслушав Жюли, Фуэнтес помрачнел.

– Удивительная история, в которой есть даже Голгофа, восхождение, замок. Я понимаю теперь, какой вы испытали шок, увидев меня.

Жюли кивнула. Теперь она была спокойна.

– Это мой дом, – сказал Фуэнтес – Я здесь живу. Этот дом никогда не принадлежал Хартогу, и он его не строил.

– Но он утверждает обратное.

– Да. Паршивый пес.

– Замолчите! – воскликнула Жюли.

Фуэнтес поморщился. У него был очень усталый вид.

– Теперь моя очередь рассказывать, – заговорил он. – Слушайте.

– Жили–были двое молодых людей, Хартог и Фуэнтес. Они были архитекторами и работали вместе. Оба нуждались. Фуэнтес был более талантливым, извините за самовосхваление. У него было больше идей. Хартог в основном разделял их. Фирма существовала благодаря ему, так как его богатая семья поставляла заказчиков, которые щедро платили за проекты.

Внезапно брат Хартога и его жена Маргарита погибают в авиакатастрофе, и Жерар Хартог становится богатым наследником. Теперь он может осуществить все свои архитектурные замыслы. Однако у него возникают трения с Фуэнтесом, не желавшим строить ни заводы, ни кварталы для рабочих: Хартог не может понять, чего хочет Фуэнтес, и порывает с ним. У него много хлопот с деньгами. Но он тем не менее желает строить, реализовать свои проекты. Фуэнтес в ярости. Не правда ли, все это напоминает роман или фильм с Гарри Купером в главной роли?

Фуэнтес оставляет архитектуру. Как Гарри Купер, он работает чернорабочим, строителем, иногда прорабом. В горах Центрального массива он покупает овчарню и начинает строить нечто вроде довольно дурацкого лабиринта. Делает он это, когда свободен и не пьян (а надо заметить, пьет он регулярно).

Время от времени, когда он напивается в Париже, он наносит визиты Хартогу, оскорбляя его и обвиняя в плагиате. При случае бьет ему морду.

Жюли слушала рассказ, открыв рот. Фуэнтес встал, вышел и тотчас же вернулся с банкой пива. Он пил, шагая взад и вперед по комнате, и сопровождал свой рассказ широкими жестами.

– Самое забавное, что Хартог завидует Фуэнтесу. Он завидует – это очевидно. Он похитил снимки дурацкого лабиринта, а когда вы ему сказали, что вам нравится это сооружение, он выдал его за свое творение. Дурак! Безмозглый осел!

Фуэнтес рассмеялся, потом сильно закашлялся, и казалось, он никогда не остановится.

Жюли надела свои шорты с пятнами высохшей крови и мужскую рубашку, рукава которой закатала. Она начала вставать и понемногу ходить, опираясь на руку Фуэнтеса. После пожара в супермаркете прошло девять дней. Она смотрела на огромную мебель в комнате, где потеряла сознание в тот момент, когда увидела Фуэнтеса.

– Фантазия, – сказал Фуэнтес – Когда мы вырастаем, то забываем, что были детьми. Здесь можно вспомнить об этом. Вы тогда очень перепугались.

– Я была в таком состоянии…

Жюли взобралась на гигантский стул и прыснула, как девчонка. Фуэнтес с бутылкой пива в руке добродушно смотрел на нее. Через крохотное оконце, похожее на бойницу, Жюли наблюдала за Петером, игравшим в пятидесяти метрах от лабиринта. Ребенок стрелял из примитивного лука, который ему выстругал Фуэнтес. Жюли никак не могла привыкнуть к новому облику Петера. За неделю он загорел, похудел, окреп, его манеры изменились. Он целый день проводил на воздухе, бегая среди цветов. Жюли подумала, что его вполне можно было снять на рекламный ролик «Возвращение к природе».

– Я уже в состоянии отправиться в путь, – сказала Жюли, не любившая природы.

Она спустилась с гигантского стула, раздвинула занавес из стеклянных шаров и вышла на солнце. Фуэнтес шел за ней следом.

– Вам больше некуда идти, – заметил он.

– В полицию.

– Это далеко.

– Разве у вас нет машины?

Жюли обернулась. Фуэнтес покачал головой.

– У меня был старый джип. Недавно я его разбил. Я очень много выпил. Теперь нужно немного подкопить деньжат, хотя мне это претит.

Он аккуратно поставил у стены пустую бутылку.

– Идемте, я покажу вам свою печь, – предложил он.

Они пошли вдоль лабиринта. Жюли заметила лестницу и недосягаемый сад на круглой башне, высотой не более трех метров.

– Вы могли бы здесь остаться еще на недели, на месяцы, – сказал Фуэнтес, явно желая убедить в этом Жюли.

– В моей сумочке остался снимок. Рано или поздно они поймут, где я, и явятся сюда.

– У меня есть все необходимое, чтобы встретить их, – спокойно заметил Фуэнтес.

Они подошли к печи. Это было каменное сферическое строение, выбеленное известью. Снизу шел дым.

– Что вы имеете в виду?

– У меня есть ружье.

– Вы не знаете Томпсона. Ружье не остановит его.

Фуэнтес усмехнулся.

– Ружье может остановить любого.

– Вы не поняли. Он застигнет нас врасплох и всех перебьет.

– Вы насмотрелись слишком много фильмов ужасов, – заметил Фуэнтес.

Он открыл печную дверцу, которая походила скорее на ставни из толстого проржавевшего металла.

– Я привез их из Нормандии. Смотрите, я кладу дрова вот сюда.

Фуэнтес сунул поленья в огонь. Жюли притронулась к каменной кладке печи. Камень был раскален.

– Мои горшки стоят сверху. Я как раз готовлю обед.

Фуэнтес хлопнул нижним ставнем.

– Дров, слава богу, здесь хватает. Стоит только спуститься вниз.

Жюли представила, как он колет дрова. Видно было, что он умеет делать многое.

– Завтра я отправлюсь в полицию, – заявила она.

– Я пойду с вами, – сказал Фуэнтес. – Вы можете влипнуть в историю. Необходимо, чтобы они вам поверили. Вы считаете, что вам поверят? Я должен найти вам адвоката.

– Я уже не боюсь полицейских, – твердо произнесла девушка.

Петер играл неподалеку от них. Ему было весело.

Хартог все больше времени проводил в шезлонге. Он непрерывно кусал губы, отчего они даже вспухли. И непрерывно смотрел на Средиземное море, моргая глазами с бесцветными ресницами. Плавно скользили по водной глади парусники: ветра почти не было. Причаливший к берегу пузатый весельный баркас покачивался на зыби.

Деде привез почту.

– Вскройте и прочтите, – сказал Хартог.

Деде достал из верхнего кармана пиджака пилку для ногтей и вскрыл конверт. Прочитав очередное послание, он бросал его на низкий столик возле шезлонга.

– Накладная местного поставщика… Предлагается подписка на серию книг под общим названием «Мартирология Эроса…» Отчет мисс Бойд.

– Читайте.

– Гм… «Месье, довожу до вашего сведения…»

– Про себя, – перебил его Хартог. – Прочтите и скажите, есть ли что–нибудь важное.

Деде молча прочитал два исписанных листа бумаги.

– Она считает, что ваше отсутствие тормозит дела, – сказал он наконец. – Она перечисляет все, что отложено, понимает ваши обстоятельства, но настаивает на вашем возвращении в Париж либо на передаче ей ваших полномочий.

– Куда она сует свой нос?

Деде не ответил и положил письмо на столик с корреспонденцией.

– Ладно, хватит, – сказал рыжий. – Пусть никто меня не беспокоит.

– Хорошо, месье.

Деде бесшумно вышел с террасы. Он терял уважение к своему патрону, как–то сдавшему после всей этой истории. Подумать только, так переживать из–за какого–то мальчугана, которым раньше он даже не интересовался! Конечно, надежда, что они живы (мальчуган и чокнутая), с каждым днем уменьшалась, ну и что из этого? Мальчишка был никчемным. Деде было больше жаль девушку, такую забавную и симпатичную.

Он сел в холле виллы и развернул «Плейбой». В его обязанности входило никого не впускать к Хартогу.

Рыжий развалился в шезлонге, закрыв глаза. Услышав шорох на пляже, он вздрогнул. Открыв глаза, приподнялся в шезлонге. К террасе вплотную приблизилась маленькая лодка с низкой посадкой. Из нее вышел Томпсон. Он был небрит, в грязных лохмотьях и еще более худ. Тем не менее Хартог сразу узнал наемного убийцу.

Он встал с шезлонга и больно ударился о низкий столик.

– Вы сошли с ума! – сказал он. – Что вам здесь надо?

Томпсон поднялся на террасу. Он был босым и оставлял на плитах мокрые следы. Хартог тревожно озирался по сторонам, но, казалось, никто их не видел.

– Вы убили их? – спросил он шепотом.

Его распухшие губы дрожали от волнения. Томпсон покачал головой. Лицо рыжего выразило полное отчаяние. Он схватил Томпсона за шиворот, но тот резко ударил его по рукам. Хартог сделал шаг назад. И это называется убийца! Смех! Он так тщательно обдумывал свой план, так долго окружал себя калеками, кривыми, хромыми и прочими ненормальными, что все уже к этому привыкли. Наконец он взял в дом эту сумасшедшую, чтобы она сбежала с мальчишкой, повесила его и потом повесилась сама. И такая красивая комбинация должна лопнуть из–за этого олуха, дебила, ублюдка. Рыжий посмотрел на Томпсона. Он дошел до ручки: щеки его впали, глаза были потухшими и красными.

– Мы можем поговорить спокойно? – спросил Томпсон. – Где–нибудь в укромном месте, чтобы не привлекать внимания любопытных?

– Я не хочу с вами разговаривать, – сказал Хартог. – Уходите. Вы должны были убить их, но вы… вы…

Рыжий топнул ногой.

– Я убью их, – устало проговорил Томпсон. – Я хочу их убить, пусть это даже будет последнее, что я сделаю в жизни. Мне необходимо поговорить с вами. Я хочу получить некоторые сведения.

– Я сообщил вам все необходимое, – с раздражением ответил Хартог. – Уходите. Убирайтесь. Нам не о чем больше говорить.

– Речь идет об архитектуре, господин Хартог, об одном архитектурном ансамбле. Нечто вроде лабиринта… в Центральном массиве.

Хартог посмотрел на него как на сумасшедшего.

День клонился к вечеру. Деде отложил «Плейбой» и прошел на кухню виллы. Похоже, что Хартог не собирается выходить, значит, Деде снова придется самому готовить ужин. Ворча сквозь зубы, он открыл огромный холодильник. Запасы иссякали. Хартог сидел на вилле уже больше десяти дней. Деде не был силен в кулинарии, он мог приготовить только омлет, яичницу и зажарить мясо.

На этот раз Деде решил открыть консервы: рагу из бобов с птицей. Он выдвинул ящик стола и стал искать консервный нож. В этот момент за стеной он услышал голоса. Деде прислушался, но слов различить не мог. Однако он был уверен, что это не телевизор, так как аппарат был установлен на другом конце виллы и не был переносным. Переносной телевизор не работал.

Шофер снял трубку внутреннего телефона и позвонил в салон. Трубку долго не снимали.

– В чем дело? – услышал он наконец голос Хартога.

– Мне показалось, что я слышу голоса, месье. Я решил предупредить вас…

Хартог молчал. Деде слышал дыхание своего патрона.

– У меня посетитель, – сказал наконец Хартог. – По делу. Он прибыл морем и вышел с пляжа. Прошу не беспокоить меня, Андре.

– Хорошо, месье.

– Секунду… Андре, отправляйтесь в город и купите курицу или кролика. Живых. Когда вернетесь, позвоните мне.

– Хорошо, месье.

– Это все. Пошевеливайтесь.

– Хорошо, месье.

Деде повесил трубку. Хартог был чудаком. Живого кролика! Шофер вернулся в холл, взял ключи от «фиата» и вышел.

Хартог стоял рядом с телефоном, опершись на стену. Томпсон сидел напротив него в кресле, свесив руки.

– Когда вы вспомнили об этой фотографии?

– Позавчера, – сказал убийца. – Видите ли, я постоянно все прокручивал в голове. Я искал, за что зацепиться, что навело бы меня на ее след. Не знаю, почему мне раньше это не пришло на ум. Но ведь это не адрес, да и видел я фотографию всего лишь один раз и мельком. Кроме того, я был тогда в бешенстве.

– Что дальше?

– На обороте снимка было написано: «Центральный массив». Но ведь он очень большой, нельзя просто так отправиться на поиски. Я очень слаб. Я подумал, что вы, как архитектор, должны знать. Это такая конструкция, которую не сразу забудешь.

– Да. Вы правы, – заметил Хартог.

К нему вернулось самообладание.

– Значит, вам известно, где это находится? – спросил убийца. – Вы скажете мне?

– Не знаю, – ответил Хартог. – По–моему, вы сейчас ни на что не годитесь.

Томпсон встал. Он нервно царапал подбородок длинными грязными ногтями.

– Я гожусь только на то, чтобы убить их, ее и малыша, – сказал он. – Если я не убью их, я сдохну.

– Вам следует обратиться к хорошему психиатру. У вас психосоматическая язва желудка. Послушайте, я дам вам денег, чтобы вы исчезли. Уезжайте, куда хотите, только подальше отсюда.

Томпсон покачал головой. Хартог начал расхаживать по серо–голубому ковру, держа руки за спиной.

– Вы в моих руках, – сказал Томпсон, – но я не хочу этим воспользоваться. Я хочу только закончить свою работу. Для этого мне необходимы сведения.

– Но нет никакой гарантии, что они там, – голос Хартога стал вкрадчивым. – Кроме того, она могла уже уйти оттуда.

Он зашел за письменный стол, быстро выдвинул ящик и протянул руку, чтобы взять свой пистолет и убить Томпсона, но в этот момент Томпсон запустил ему в грудь хрустальной пепельницей. У Хартога возникло ощущение, что его лягнул мул. Он согнулся и упал. Падая, он вцепился рукой в ящик, который вывалился на него. Пистолет оказался на ковре, в тридцати сантиметрах от его руки. Скорчившись от боли, рыжий стал кататься по ковру в надежде схватить оружие, но Томпсон пнул пистолет ногой, и он отлетел к стене.

– Хартог, будьте благоразумны, – сказал убийца абсолютно спокойным тоном.

Он наклонился над Хартогом, помог ему встать и стал массировать ему желудок. Боль отступила. Хартог с облегчением вздохнул.

– У вас прекрасная реакция, – заметил он.

– Вы видите, на меня можно положиться, – заявил убийца.

Хартог посмотрел на пол блуждающим взглядом.

– Хорошо, – сказал он. – Я поеду с вами. Там, наверху, есть один человек… Только не перебивайте меня!

Томпсон оперся о письменный стол.

– Мразь, – прошептал Хартог. – Я знаю, что он порассказал ей. Я знаю, что он считает меня убийцей. Я убиваю маленьких детей. Это неправда, Томпсон. Я создаю красоту и гармонию. Впрочем, я вам уже говорил.

Рыжего охватила дрожь.

– Они там, наверху, все трое. И они не идут в полицию, потому что ждут меня. Они хотят убить меня, Томпсон. Я знаю это.

– Вы это знаете?

Хартог кивнул.

– Мы должны убить всех троих, – сказал он. – Мальчишку, девушку и мужчину.

– Это будет вам стоить дороже на двадцать тысяч франков, – заметил Томпсон.

– Это неважно, – ответил Хартог. – Я согласен.

Томпсон умылся, побрился, причесался и надел чистую одежду. В гардеробе Хартога, помимо его собственной, висела одежда разных размеров на случай, если придется выручить кого–либо из подручных. Томпсон надел белые брюки, тельняшку и синий блейзер. Он оставил усы и стал похож на резервиста из Королевской армии. Причем на резервиста, страдающего бессонницей: у него были обвислые щеки, мешки под глазами, сухая кожа.

Шофер Деде вернулся из города и позвонил Хартогу по внутреннему телефону. Он сообщил, что раздобыл живую курицу. Хартог сходил за ней. Томпсон схватил курицу и заперся с ней в ванной комнате. Убийца поведал Хартогу о своих проблемах, и Хартог не хотел на это смотреть.

Когда Томпсон вернулся, Хартог внимательно поглядел на него, но не увидел ни одной капли крови ни на одежде, ни на лице. Но у самого Хартога надолго пропал аппетит.

Вместе с Томпсоном он изучал карту юго–западной части Франции.

Они определили маршрут до башни Мор и время, за которое туда можно добраться. Они решили застигнуть противника врасплох и появиться в лабиринте на рассвете. Хартог предупредил Деде, что он уезжает на «фиате» и вернется через день, к вечеру.

В двадцать два часа рыжий и убийца направились в гараж и сразу выехали в путь.

В это время в лабиринте Жюли спала безмятежным сном.

Жюли приподнялась на кровати. Ее разбудил какой–то шум, но, может быть, ей это только приснилось. Она посмотрела на часы: пять часов тридцать минут. У Жюли не было никакого желания вставать в такую рань, чтобы встретить рассвет. Она снова опустила свою черноволосую голову на подушку без наволочки. Из коридора послышался шорох, словно там была большая мышь. Жюли спрыгнула с кровати и натянула шорты. В полумраке коридора она различила Петера с луком в руке, подбиравшего с пола стрелы, которые он обронил.

– Почему ты встал в такую рань?

– Я не хочу спать.

– Поспи еще немного.

– Но сегодня последний день, – сказал Петер. – Когда мы вернемся, мне негде будет стрелять из лука.

Жюли пригладила рукой свои густые кудри.

– Ладно, как знаешь! – вздохнула она. – Пойду сварю кофе.

– А я пойду – постреляю! – Петер побежал по темному коридору. – Я вернусь, когда кофе будет готов.

– Петер!

Он скрылся.

– Вот чертенок! – улыбнулась Жюли.

Она вернулась в комнату, села на кровать, но ей уже не хотелось спать. Траву и цветы еще покрывала роса, небо было молочного цвета. Жюли подумала, что Петер может простыть. Девушка вышла из комнаты и по коридору прошла на нижнюю террасу, посредине которой протекал ручей. Она умылась, почистила зубы, затем отправилась в шестиугольную кухню, где поставила кофейник на плиту.

Когда кофе начал подниматься, стекла обоих кухонных окон окрасились в желтый цвет. Жюли открыла одно из окон и стала искать глазами Петера, чтобы позвать его, но его не было на плато. Он спустился ниже.

Еще ниже в заросшем лесом ущелье проходила глинистая дорога, на которой застрял «фиат». Томпсон и Хартог тщетно пытались вытащить его. Они нервничали, так как выбились из графика. Перед этим они плутали по лесу в течение двух часов.

Из–за деревьев Петеру было плохо видно машину и двух мужчин. Он бесшумно подошел поближе и, спрятавшись за дерево, наблюдал за ними, готовый в любую секунду пустить свою стрелу в «бледнолицых».

* * *

Жюли налила себе кофе в чашку, поднесла ее к губам и обожглась. Поставив чашку на стол, девушка вышла из кухни и чуть было не заблудилась в лабиринте коридоров и комнат. Она переступила порог комнаты Фуэнтеса. Неудачливый архитектор лежал на спине на своей кровати в шортах цвета хаки. Половина его комнаты была заставлена пустыми бутылками из–под пива. Волосы на груди были липкими от пива. Он храпел. Жюли с сожалением посмотрела на него. Ей было жаль, что он не был красивым молодым человеком, который бы попытался ее соблазнить. Она бы отбивалась и царапала ему лицо, потому что мужчины не вызывали в ней никакого желания, но тем не менее жаль, что Фуэнтес не был интересным мужчиной.

Ее размышления были прерваны выстрелом.

* * *

– К черту машину! – сказал Томпсон. – Мы уже пришли. Осталось всего несколько метров до этого проклятого лабиринта. Пошли!

– Но потом нам нужно будет быстро уехать, – ответил Хартог, – и понадобится машина.

Он ломал ветви пихты и подкладывал их под колеса «фиата».

Томпсон пожал плечами, достал из машины свою полотняную сумку, в которой лежал чемоданчик с оружием. Он открыл его на заднем сиденье и тщательно собрал карабин. Магазин был полон. Взяв карабин в руки, Томпсон, улыбаясь, обернулся. Между деревьями, в пятидесяти метрах от себя, почти на уровне земли, он увидел лицо Петера. Убийца вздрогнул. В его желудке началось кровотечение. В ту же секунду он вскинул карабин и спустил курок. Он целился в лицо ребенка, но попал только в ухо.

Жюли начала метаться, но спустя полминуты после выстрела она подумала, что ей послышалось. Она подбежала к окну, пристально всматриваясь в залитое солнцем плато, усеянное желтыми и розовыми цветами на высоких стеблях. Петера не было видно.

– Проснитесь же! – крикнула она, не оборачиваясь к спящему архитектору.

Петер стремглав взбирался по склону, крепко прижимая к груди свой лук со стрелами. Он был напуган до того, что даже не мог кричать. Кровь хлестала из оторванной мочки уха. Томпсон разрядил в него вею обойму, и пули врезались в ветви сосен, разбрызгивая по сторонам иглы, щепки, капли росы и древесный сок. Но больше ни одна пуля не задела Петера. Убийца стрелял, согнувшись пополам от боли и икая. Его рвало пенистой кровью и желчью прямо на карабин.

– Безмозглый дурак! – проревел Хартог.

Томпсон не слышал его. Он кинулся вдогонку за Петером. Сосновые ветви с колючими иглами хлестали и царапали его лицо. Он оставлял за собой липкую розовую слюну, свисавшую с веток отвратительными волокнами. Слизь блестела на солнце. Томпсон как безумный карабкался по склону. Он остановился на секунду, когда затвор карабина щелкнул вхолостую.

Убийца поморщился и на бегу стал рыться в карманах в поисках патронов. Потом освободил обойму карабина и проворно заменил ее, продолжая подъем. Гильзы, которые он вставлял в обойму, были испачканы желчью и кровью.

* * *

Жюли трясла Фуэнтеса за плечо.

– Оставьте меня! – ворчал архитектор.

– Проснитесь, ради бога!

Фуэнтес сел на кровать.

– Что случилось?

– Петер! Они стреляют!

Фуэнтес протер глаза кулаками и вздохнул. Нервы Жюли были на пределе. Она снова начала трясти его изо всех сил.

– Где ваше ружье?

* * *

Хартог посмотрел вслед бегущему Томпсону, затем перевел взгляд на застрявшую в глине машину. Он выругался сквозь зубы, открыл дверцу «фиата», взял свое оружие и сунул в карман куртки коробку патронов тридцать второго калибра. Затем стремглав бросился за Томпсоном.

Пока Томпсон перезаряжал карабин, Петер пробежал метров тридцать по открытой площадке, отделявшей его от плато. Башня Мор находилась в ста метрах от него. Он бежал к башне и кричал во все горло. Его лицо было залито слезами.

* * *

Фуэнтес открыл стенной шкаф, в глубине которого стояло его ружье, прислоненное к стене. На полу шкафа валялись консервные банки, старые журналы по архитектуре и всевозможные картонные коробки.

– Куда я дел патроны, черт их побери? – спросил Фуэнтес.

* * *

Томпсон находился в самом крутом месте подъема; он встал на четвереньки. Его мучили кашель и тошнота. Он держал карабин под мышкой, прикрыв ствол указательным пальцем, чтобы в него не проникла вода. Хартог поравнялся с ним, обошел его и пополз по мокрой траве.

Петер с воплем подбегал к башне Мор.

* * *

Фуэнтес нашел наконец нужную коробку и высыпал ее содержимое на пол. Это были гильзы почти цилиндрической формы с основанием желтого цвета, с картонным телом зеленоватого цвета в разводах, с патронами из крупной дроби. Фуэнтес начал заряжать ружье, рассчитанное на четыре выстрела.

– И вы называете эту дубину ружьем! – воскликнула Жюли, выбегая из комнаты и устремляясь на кухню.

– А что же это, по–вашему, как не ружье? – спросил Фуэнтес.

Петер бежал к лабиринту. Правая сторона его лица была в крови. Увидев его в окно, Жюли застонала. Она схватила столовый нож.

– Пошевеливайтесь! – крикнула она Фуэнтесу.

Он вошел в шестиугольную комнату, как был: в шортах, босиком, без рубашки. Лохматые пряди свисали ему на лоб, закрывая глаза. В его руке было ружье. Он подошел к Жюли, стоявшей у окна, и увидел бегущего и кричащего Петера. На краю плато, в шестидесяти метрах от ребенка, появились Хартог и Томпсон.

– Это Томпсон, – сказала Жюли.

– И Хартог…

Томпсон приложил карабин к плечу, широко расставив ноги. Фуэнтес выбил стекло стволом ружья и выстрелил. Хартог упал навзничь. Томпсон отскочил в сторону.

– Внимание, – предупредила Жюли. – Он хочет выйти из поля вашего зрения.

Фуэнтес не ответил и выстрелил во второй и третий раз. После каждого выстрела он передергивал затвор ружья. Донная часть и полуобгоревшая картонная гильза падали на кухонный пол.

Хартог продвигался на корточках, как паук, сминая под собой траву и цветы.

– Смотрите за Томпсоном! – закричала Жюли, схватив Фуэнтеса за руку.

Томпсон бежал, пригнувшись, делая прыжки из стороны в сторону. Петер мчался прямо к кухне.

– Пусть малыш пробежит! – крикнул Фуэнтес.

В этот момент Петер поскользнулся и упал. Фуэнтес вздохнул и спустил курок ружья. Хартог подскочил в воздухе, как акробат. На секунду его ноги поднялись выше головы, он рухнул в мокрую траву и покатился вниз. Томпсон скрылся за углом башни Mop.

– Ха! – крякнул Фуэнтес с удовлетворением.

Жюли стремительно выбежала из кухни. Фуэнтес выбросил гильзу. Хартог барахтался в траве. Фуэнтес нетерпеливо озирался по сторонам.

– Где патроны? – ворчал он.

Жюли мчалась к Петеру, вопившему из последних сил. Он все еще прижимал к груди лук и стрелы. В тот момент, когда девушка переступала порог башни, ее правая нога на чем–то поскользнулась, и она упала на спину. Снаружи на плато опять раздался выстрел. Она мгновенно поднялась и вбежала с Петером в открытую дверь. Что–то ударило о стену коридора, то был еще один выстрел. Жюли увидела, каблук ее правой туфли оторван первой пулей. Томпсон стрелял в нее из конца лабиринта. Он добрался до угла здания и выбил окно. Жюли посмотрела на оторванную мочку уха Петера. Голова не была задета.

– Петер, беги и прячься! Быстро! – сказала она, подталкивая его вперед.

Он сделал три шага и обернулся к Жюли. Он был весь в слезах и протягивал к ней свои ручонки.

– Спрячься! – закричала Жюли.

Ей удалось напугать его. Он скрылся в коридоре. Девушка побежала на кухню.

* * *

Хартог был ранен в правое плечо. Он встал на ноги, переложив оружие в левую руку. Пошатываясь, направился к углу здания следом за Томпсоном.

Разбив окно, убийца проник внутрь башни Мор. Он бежал вдоль темного коридора и, толкнув плечом дверь, оказался во внутреннем дворике, где протекал ручей. Прижимаясь к стене, он быстро перескакивал с одного места на другое. Вертясь, как волчок, он пересек открытое пространство, открыл дверь и ворвался в пустую комнату. Он скрежетал зубами. Глаза вылезли из орбит. По подбородку текла слюна.

Жюли вошла в кухню. Фуэнтеса там не было. Он вернулся в свою комнату, чтобы перезарядить ружье. Когда Томпсон появился в дверном проеме, он повернулся, держа ружье на прицеле. Увидев незнакомца, Фуэнтес так опешил, что забыл спустить курок. Томпсон опустился на колено под наведенным на него дулом ружья и раздробил пулей бедро Фуэнтеса. Архитектор упал на земляной пол и завопил от боли.

– Бросьте пушку, – приказал Томпсон. – Где девка и мальчик?

Фуэнтес покачал головой. Томпсон, не целясь, выстрелил от бедра в его правый локоть. Сустав затрещал. Фуэнтес взвыл. Его ружье упало на пол.

– Не дурите, – сказал Томпсон.

Фуэнтес спустил курок большим пальцем левой руки. Дробь пролетела, почти касаясь земляного пола, поднимая пыль и мелкий гравий. Пуля раздробила Томпсону ногу. Убийца чуть было не выронил из руки карабин. Он держался за дверь, стоя на одной ноге и недоуменно разглядывая свою разорванную, безжизненную ногу. Кровь текла из раны, как из водопроводного крана.

– Я не причиню вам вреда, – печально сказал Томпсон. – Мне нужны только девушка и мальчик. Я должен убить их. Вам этого не понять.

Скорчившись от боли, Фуэнтес пытался левой рукой взвести курок ружья. Томпсон оперся плечом о косяк и выстрелил в третий раз. Пуля попала в живот раненого. В этот момент Жюли подошла сзади к убийце и вонзила в него столовый нож.

Хартог, пошатываясь, шел по лабиринту. Его плечо онемело, стучало в висках. Он пересек зал с гигантской мебелью и вышел в сырой и темный проход, возможно подземный, затем вскарабкался по лестнице, которая вывела его в заросший сад на крыше здания. Отсюда было удобно наблюдать за лабиринтом крыш, террас и двориков, образующих башню Мор. Он завидовал Фуэнтесу, и эта картина еще раз напомнила ему, зачем он сюда пришел – чтобы убить. Пистолет он держал в левой руке. Хартог присел на корточки среди цветов и стал ждать. Внутри здания раздавались выстрелы. Он насчитал четыре.

Томпсон так резко обернулся, что рукоятка ножа выскользнула из руки Жюли. Стальное лезвие осталось в спине убийцы, качавшегося на одной ноге. Девушка застыла в проеме двери, белея от ужаса, со стиснутыми зубами. Лежащий на спине Фуэнтес не подавал признаков жизни. Он весь был залит кровью.

Томпсон, морщась и гримасничая, попытался поднять свой карабин, но потерял равновесие и был вынужден опереться на свое оружие, как на костыль. Какое–то время он оставался в такой позе.

Жюли убежала. Она неслась по коридору, с трудом сдерживая крик.

– Я убью тебя, тварь! – заорал Томпсон.

Из его рта вылетел поток брани на английском. Он выпрямился. Все мышцы лица напряглись. Он забыл о своей ноге. Взяв в руки карабин, убийца стал преследовать девушку, волоча раздробленную ногу.

Девушка поднималась по лестнице. Томпсон успел заметить ее исчезающие ноги. Жюли выбежала на террасу, тревожно озираясь по сторонам, и убедилась, что это был тупик. В этот момент она увидела Хартога, возникшего из цветов, как сатана, на другой террасе. Жюли увидела его поднятую левую руку и вспышку выстрела. Она почувствовала сильный удар в левую руку. Пошатнувшись, упала на лестницу, закричала и покатилась вниз по ступенькам.

Внизу лестницы Томпсон поджидал Жюли. Он вскинул карабин, прицелился в сердце девушки и выстрелил. Но в дуло карабина набилось много земли, и оружие взорвалось, оторвав обе руки и челюсть убийцы. Он упал замертво носом вперед.

– Дядя Хартог! – позвал Петер с террасы.

Хартог обернулся и увидел ребенка в десяти метрах от себя. Рыжего забила дрожь. Он снова поднял свой пистолет.

– Старый дурак, – сказал ребенок, пуская стрелу в лицо своего дяди.

Плохо направленная стрела стегнула Хартога по глазам. Рыжий вскрикнул и отскочил назад. Земля закачалась под его ногами, он упал на спину и полетел на три метра вниз. Он стукнулся головой о керамическую плиту. Свод печи, сложенный из больших камней, плохо соединенных между собой известковым раствором, рухнул. Хартог вместе с камнями свалился на горячие горшки. Промежуточная перегородка печи тоже рухнула и обвалилась в горящие угли. Сначала загорелись рыжие волосы Хартога, затем одежда. В течение нескольких секунд рухнувшая каменная гора ходила волнами. Затем все стихло.

Фуэнтес перенес несколько операций и выжил. Жюли пришлось проделать много километров, прежде чем она встретила пастуха, оказавшего ей помощь. В течение недели она находилась под стражей, пока не были выяснены все обстоятельства дела и проверены ее сбивчивые объяснения. Затем некоторое время она провела в лечебнице, а позже затерялась в этом большом мире. Никогда больше Жюли не видела ни Петера, ни Фуэнтеса.

Но в то утро ребенок стоял на крыше лабиринта, глядя на дымящиеся нагромождения, под которыми лежал обугленный труп его дяди. Петер никак не мог понять, почему дядя оказался на стороне бандитов, но так как он всегда ненавидел Хартога, то эта проблема не слишком долго его занимала.

Он оставил свой наблюдательный пост и стал спускаться по лестнице к Жюли. Жюли сидела на ступеньке и рыдала.

– Ты живая, – сказал Петер. – Ты ранена.

Жюли прижала его к себе, вздрагивая от рыданий, с ужасом думая о том, что в любой момент может появиться Хартог. Мальчик высвободился из ее горячих объятий, прошел по коридору и остановился возле обезображенных останков Томпсона.

– Он умер, – заявил он.

Петер уколол труп своим луком, чтобы окончательно в этом убедиться. После этого он отправился на поиски Фуэнтеса, но заблудился в доме и не нашел его. Он снова оказался на свежем воздухе со стороны дома, противоположной печи. Стояла великолепная погода, воздух был чист и прозрачен, и Петер был очень рад, что перестрелка задержала их отъезд. Его ухо очень болело, и ему не хотелось, чтобы его мазали йодом. Он побежал играть в индейцев.