Дорис Тейлор — лентяйка от природы. Ей скоро стукнет тридцать, и уже трудно поддерживать свой вес в норме одной диетой. Поэтому ее любимый комплекс упражнений — усесться на крыльце в кресло-качалку со стаканом апельсинового сока и рулетом с корицей и, отталкиваясь время от времени ногой, умиротворенно качаться. Но, Господи, как ей нравится наблюдать за моряками Уэст-Пирса. В любое время дня, зимой и летом или в межсезонье любители бега трусцой появляются у ее дома с регулярностью, позволяющей проверять время, и чем жарче на улице, тем меньше на них надето.

А нынешний июль — чертовски жаркий.

О Господи, когда же природа сжалится!

И в это теплое субботнее утро Дорис сидит в своем любимом кресле. Рулет уже съеден, а сок ждет на столике. Через широкое окно за ее спиной доносятся пронзительные вопли героев мультяшек, сопровождаемые изредка хихиканьем Кэтрин. Каждую субботу мать поддразнивает девочку, что в ее-то возрасте она так увлекается мультфильмами, и всякий раз Кэт награждает женщину мудрым взглядом все понимающего ребенка, язвительно бросая что-то насчет полуобнаженных моряков и их мускулистых тел. Потом в одной ночной рубашонке плюхается перед телевизором на ковер, завтракает мороженым и погружается в мир своих мультдрузей.

Ах, эти субботние утра в доме Тейлоров!

Дорис уже потянулась за своим стаканом, когда ожил телефон. Она с минуту слушала его трели, но не дождалась вопля "ма!" от своей дорогой малютки. Очевидно, звонили дочке. Ее, девятилетнюю, вызывали по телефону гораздо чаще, чем мать. Проклятье, в свои почти тридцать лет она ведет менее насыщенную светскую жизнь, нежели Кэтрин.

Иногда Дорис чувствует себя старушенцией. За Грега она вышла в девятнадцать и уже через несколько месяцев овдовела. В двадцать родила Кэт и растила ее одна. Изредка ходила на свиданья, но большинство мужчин в городе — восемнадцати-, девятнадцати- и двадцатилетние моряки — были настолько молоды, что она казалась себе распутной теткой. Те немногие достаточно взрослые холостяки, к которым ее влекло, интересовались отнюдь не браком, постоянством и воспитанием чужого ребенка.

Ну да ладно. Никто из них так и не вызвал у нее серьезного интереса.

Ни один из них не смог заставить ее забыть отца Кэтрин.

Но наблюдать за ними забавно, подумала она, когда по улице пробежали два лейтенантика, приветливо помахавшие ей.

Охваченная внезапным беспокойством, она поднялась с кресла и подошла к верхней ступеньке. Сегодня утром что-то уж очень тепло и, судя по всему, будет еще теплее. Лужайку нужно бы подстричь, но лучше оставить это на более прохладные вечерние часы. Можно и не поливать, хотя все уже и так изрядно подсохло. Для нее навсегда останется тайной, как при такой высокой влажности, когда на улице словно в парилке, так мало воды попадает в почву.

Дорис спускается по ступенькам и сходит с дорожки в траву. Они переехали в этот дом, когда Кэтти было пять и малышку было легко ублажить, да и любила она мать еще достаточно, чтобы быть при ней. С ее помощью — пятилетней-то — были выполоты все сорняки перед домом и разбиты клумбы вдоль тропинки до подъездной дорожки, вокруг двух пальм и магнолии.

К сожалению, интерес дочки к цветоводству и компании матери улетучился к тому времени, когда ей исполнилось семь, и вся эта трудоемкая работа летом легла на плечи Дорис. Через год-два, надеется она, Кэтрин станет достаточно корыстной, чтобы ее помощь можно было купить за разумную сумму. До тех пор клумбы и сорная трава, которая вот-вот заглушит цветы, — ее забота.

Она бредет вдоль подъездной дорожки, нагибаясь, чтобы вырвать сорняки, одолевающие резеду и левкои, потом направляется к тротуару, чтобы взять газету из поблекшего красного почтового ящика. Развернув ее, она пробегала заголовки первой полосы — политика и морские дела, — когда звуки шлепков по тротуару привлекли ее внимание. Зная, что Кэт будет смеяться, она тайком подглядывает из-за газеты за обнаженным до пояса бегуном в поношенных кроссовках и полинявших красных шортах. Мощные телеса, обычно снисходительно фыркает Кэт с видом женщины, еще не поддавшейся очарованию противоположного пола. Красивые тела, думает Дорис с широкой улыбкой. Особенно этот. Длинные ноги, узкие бедра и тонкая талия, широкая грудь. Строен, атлетическое сложение.

И что-то знакомое во всей фигуре.

Ее улыбка угасает, когда оценивающий взгляд останавливается на лице бегуна.

Слишком знакомое. О Господи, нет! Она едва не выкрикивает его имя, чтобы утвердиться в своей догадке, но ей и не нужно подтверждения, достаточно охватившего ее внезапного шока и внутренней дрожи.

Теодор Хэмфри.

О Боже, это же Тед!

Она-то думала, что уже никогда больше его не увидит. Какое-то время ее мольбы были о том, чтобы он исчез из ее жизни. Когда же это случилось, она уже молилась, чтобы он вернулся.

Ее молитвы, похоже, не пропали даром.

Плохо, что надеяться она перестала уже девять лет назад.

Тед…

Дорис не видела его с того дня, когда их с Грегом батальон отправился в Корею за новой славой, а для многих — и на погибель. Дорис поцеловала на прощание мужа, сказав, что любит его и будет скучать, а Тед наблюдал за ними со скептическим выражением в глазах много повидавшего на своем веку человека.

Это было десять лет назад.

Батальон отплыл, и она больше никогда не видела двух жизнерадостных парней. Грегори Тейлор погиб в далекой, опаленной войной стране вместе с патрульной командой от взрыва, устроенного проклятыми красными. Она так и не узнала, как Теду удалось спастись. Он не связывался с ней после смерти Грега. Даже не навестил ее по возвращении в их городок. Не написал записочки, не позвонил по телефону, не поинтересовался, как она все пережила. А ведь был лучшим другом Тейлора и даже больше, гораздо больше, — и все же после его гибели вел себя так, будто Дорис не было на свете…

Он бежит большими красивыми шагами, минует подъездную дорожку соседнего дома и вот уже всего в нескольких ярдах от нее. Шок уступил место чему-то вроде паники. Она не хочет, чтобы он видел ее, не хочет встречаться с ним вот так — неподготовленной, ошеломленной, сбитой с толку. О Господи! Не желает она встречать его, пока Кэт дома и в любой момент может выскочить на улицу.

Неуклюже, на сразу же налившихся свинцом ногах она попятилась к дому. Долой с улицы, на подъездную дорожку, мимо цветочных клумб. У нее это должно получиться. Если только она заставит работать свои мышцы, хоть чуть-чуть ускорит шаг, то достигнет спасительного дома, и он никогда не узнает…

— Эй, Дорис! — позвала ее соседка с другой стороны улицы. — Спасибо, что одолжила мне вчера свою машину.

Звуки шагов смолкли — и ее собственных, и более тяжелых и быстрых на улице. Мгновение она пялилась пряма перед собой, потом с кривой улыбкой повернулась на голос Салли и вяло помахала ей. Соседка села в свою машину, подала назад и, посигналив в ответ, уехала. Дорис растерянно таращилась на освободившуюся мостовую, прикусив нижнюю губу. Заметив, что Тед остановился, она желала одного — чтобы он побежал дальше, как если бы не видел и не знал ее. И жалела, что не сбежала, как только узнала его. Жаждала скрыться в безопасном месте, где могла бы предаться воспоминаниям и страдать в одиночестве. В том состоянии, в котором пребывала последние десять лет.

С тех пор, как он оставил ее.

Краем глаза она едва видела его. Отчетливо слышала, как он учащенно дышит — потому ли, что утро вдруг стало таким тихим или потому, что она все еще была настроена на его волну? Десять лет назад между ними возник странный контакт, незримая связь, которая позволяла им чувствовать друг друга и которую никто, даже Грег — благословенно будь его доверчивое сердце! — не заметил. Могло ли это чувство превозмочь все, что случилось — ее брак, смерть Грега, рождение Кэтрин и, наконец, пребывание в одиночестве все эти годы?

С силой сжав в руке свернутую газету, она подумала: может, повернуться и уйти? Всего лишь пара шагов до дома, до безопасности. В конце концов, это же он пропадал неведомо где и с кем.

Но прежде чем она собралась с духом и скрылась, прежде чем успела даже пошевельнуться, он сделал шаг навстречу. Сначала в поле ее зрения появились его кроссовки — кожаные, дорогие, хоть и поношенные. Грег когда-то говорил, что Тед бегает так много, что обувь просто горит на нем. Грег подначивал его, спрашивал, от чего он убегает, не замечая, что друга это отнюдь не забавляло, что он никогда не отвечал на поддразнивание. Может, он и в самом деле пытался скрыться от чего-то или кого-то?

Но Дорис обратила на это внимание. Больше того, даже догадывалась, чего старается избежать Тед. Она сама была частью того, от чего он убегал.

Тяжело дыша от усталости и жары — а, может быть, и от удивления? — он остановился в нескольких шагах от нее.

— Привет, Дорис.

На десять лет стал старше и на сотню смертей — круче, и все же голос не изменился. Да она и слышала его мало, если не считать те немногие часы, что они проводили вместе, но как же он запомнился. И она все еще слышала этот голос в своих снах. Мучаясь от своей вины.

Я не сделаю тебе больно, Дори.

Доверься мне, Дори.

Ты не любишь его, Дори.

— Хэй, Тед, — произнесла она предательски изменившимся голосом.

Прежде чем отвести глаза, она все же украдкой посмотрела на него — на его крепкую челюсть, темные глаза и прямой нос, неулыбчивый рот. Волосы у него каштановые, коротко постриженные — не совсем наголо, как стригутся многие морские пехотинцы, но очень коротко. Давным-давно она часто задавалась вопросом, какие они, отрасти он их до нормальной длины: шелковистые или жесткие? Какое ощущение они вызвали бы у нее, если бы она прикоснулась к ним, если бы они не были такими короткими, как предписано уставом корпуса морских пехотинцев? И стыдилась, думая об этом. Она принадлежала Грегу Тейлору, а невеста Тейлора не должна была задаваться подобными вопросами относительно его друзей.

Но невеста проделывала и гораздо более ужасные вещи с его лучшим другом.

Она ненавидела Теда за это, проклинала себя и даже Грега. Было время, когда она ненавидела всех… кроме Кэтрин. Ее невинной малышки.

— Я и не знал, что ты все еще в Уэст-Пирсе, — тупо проговорил он.

Сжимая газету, она сложила руки на груди.

— Откуда тебе было знать? После того, как ваш батальон отбыл, я ничего не слышала о тебе.

Тед взглянул на нее исподлобья. Она почувствовала его холодный, пронзительный взгляд, хоть и не смотрела на него.

— Когда я должен был напомнить о себе, Дорис? Когда тело Грега положили в гроб? Или когда ты хоронила его?

Если бы десять лет назад он смотрел на нее так, она бросилась бы искать убежище. В те времена она боялась его.

Нет, не совсем так. Он ни за что бы не обидел ее ни словом, ни взглядом. Несмотря на всю свою крутость, несмотря на свой суровый образ жизни, он проявлял в отношении к ней необычайную нежность, которой даже Грег не отличался.

Нет, она боялась не его, а желаний и чувств, которые он вынуждал ее испытывать. Боялась того, к чему все эти чувства могли привести. Но даже сейчас, будучи уже вполне взрослой и зрелой, зная о жизни больше, чем хотела бы, она жаждала убежать от него.

Но не убежала. Не отступила, а лишь негромко произнесла:

— Ты мог бы, по крайней мере, извиниться!

— Извиниться? — повторил он. — За что же ты хочешь моего извинения? За то, что я жив, а Грег мертв? Или…

Он замолчал, нахмурившись. Ему и не нужно было продолжать. Она прекрасно знала, что последовало бы за этим "или". Так что это все еще волнует его. Те несколько часов, что они провели вместе, — два или три — все еще давят на его совесть. Два или три часа. Их хватило, чтобы показать, сколь недостойными доверия Тейлора были его лучший друг и подруга.

— Ты мог бы выразить сочувствие по поводу гибели Грега.

— Ты знаешь, как мне было больно.

Осмелившись взглянуть на него, она заметила усталость в его глазах и почувствовала себя мелочной. Конечно, она все знала. Он действительно любил Грега. Они были неразлучны — работали вместе, тренировались вместе. Знали, что в один прекрасный день они могут попасть на войну, воевать бок о бок, даже умереть вместе. Однако Грег погиб без друга. Не один, нет. Вместе с ним погибли девяносто шесть человек, но не Тед. И, видит Бог, она не хочет, чтобы он извинился за то, что выжил, а Тейлор — нет. То, что Теодор Хэмфри жив и невредим, было ее единственным утешением, когда пришло кошмарное известие.

Она сомневалась, что пережила бы и его смерть.

Тяжелый вздох вырвался из ее груди. Почему ты не позвонил мне? — хотелось ей спросить. Что помешало навестить меня? Как же ты, любивший Грега, не зашел к его вдове? Почему ты выбросил меня из своей жизни?

Сжав губы, она судорожно подыскивала, что бы такое безобидное сказать. Это было нелегко. Они с Тедом не снисходили до ничего не значащих разговоров — слишком это пресно и не романтично. Когда же дошло до потворства своим желаниям, они отдались самому естественному из них. И самому греховному.

Слава Богу, Грег так и не узнал об этом.

— Ты живешь здесь? — наконец спросила она. Простой вопрос, не могущий повредить ни одному из них, но ответ на него значил немало. Не должен он жить по соседству. Судьба не может быть такой недоброй после стольких лет, чтобы поселить их рядом. Ему всегда нравились долгие пробежки — пять, шесть, даже восемь миль. Может, он сохранил эту привычку и живет достаточно далеко отсюда?

— У меня квартира чуть дальше по улице.

Судьба бывает просто злой. Она проезжает мимо того многоквартирного дома каждый день — по дороге на работу, в бакалею, в кредитное общество, на заправочную станцию. Куда ни поедет, ей не миновать его дома.

— А ты?.. — она опять заколебалась. Не хотелось задавать этот вопрос, но ей нужно было знать ответ. Ради себя. Ради Кэтрин. — Ты женат?

Тед бросил на нее быстрый жесткий взгляд. Она приняла и его, и отсутствие обручального кольца за отрицательный ответ. И ждала, когда он спросит, вышла ли она вновь замуж или кольцо с бриллиантом на ее пальце — память о Греге. Она носит его уже десять лет. Поначалу было страшно даже снять его — оно осталось единственным связующим звеном с Грегом, но теперь все вошло в привычку. Утром она встает с постели, принимает душ, одевается и надевает часы, серьги и обручальное кольцо. И так каждый день.

Но он не спрашивает. Может, тем самым подчеркивает свое безразличие?

Почему ему не было наплевать до того, как они предали Грега? — с тоской спросила она себя.

Дорис переступила с ноги на ногу. Ее одолевало желание покончить с этим, свиданием, войти в дом и убедить себя, что не следует больше встречаться с ним.

Но и не хотелось отпускать его с такой легкостью.

Из-за Кэтрин.

— Ты давно здесь?

— Две недели.

Две недели он прожил на одной улице с ней, а она даже не подозревала об этом. Все же Уэст-Пирс маленький городок. В нем лишь один бульвар, несколько магазинов и ресторанов. Если она не наскочит на него вновь где-то в городе, то встретится с ним в гарнизонном магазине или в лавке на базе. Натолкнется на него в кредитном обществе или на почте, в аптеке или на приеме в морском госпитале. Рано или поздно он напомнит, что снова живет здесь, служит здесь.

Так или иначе, но она снова увидит его.

— Ты, наверное, служишь уже лет пятнадцать?

— Шестнадцать.

— Решил сделать здесь карьеру?

— Это все, что я умею. — Он пожал плечами, и она обратила внимание, как заиграли мускулы на его обнаженной груди. Кэтрин подтрунивала над тем, как она заглядывалась на соблазнительные мужские тела, и ей приходилось отговариваться, что это всего-навсего здоровое любопытство. Она лишь глазела на них, не больше того. Не было ни малейшего соблазна потрогать их, убедиться, действительно ли эти мышцы так крепки, как кажутся, такая ли мягкая и теплая кожа, какой она выглядит.

До сих пор глазею, подумала она, виновато отводя глаза.

Тед водил по асфальту носком кроссовки. Мышцы его ног были напряжены и разгорячены. Вредно останавливаться так резко после долгой пробежки. Он набегал уже много тысяч миль и настрадался от мышечных болей, чтобы знать — нужно не только разогреваться, но и охлаждаться постепенно. Но он услышал, как соседка напротив назвала имя Дорис, увидел ее, и его дыхание сорвалось. Он не смог бы пробежать и десяти ярдов, даже если бы от этого зависело, жить ему или нет.

Десять лет назад он полагал, что его жизнь зависит от того, сможет ли он сблизиться с Дорис или нет. И не имело значения, что девушка напугана до полусмерти. Не важно было и то, что она принадлежала кому-то, хотя этим кем-то был его лучший друг во всем проклятом мире. Он хотел ее, нуждался в ней и взял ее, поняв слишком поздно, что все якобы незначимое имело-таки значение. И то, что он считал своим спасением, стало, наоборот, его проклятием. Ведь платить за это приходилось каждый день на протяжении последних десяти лет.

Вот и сейчас…

Почувствовав, что она не смотрит на него, он бросил на Дорис быстрый взгляд. Десять лет срок немалый, но девятнадцатилетняя невинная девочка почти не изменилась в двадцать девять. Появились лишь тонкие морщинки у уголков глаз. Сохранила свою стройность, но тело обрело этакую мягкость и округлость, которых не было раньше. Те же пышные каштановые волосы. Глубокие темные глаза. Полные мягкие губы.

Все еще красива.

Проклятье.

Росло ощущение неловкости от молчания, и он наконец спросил:

— Что поделываешь?

Ее, кажется, обрадовал этот вопрос.

— Я учительница, — ответила она со смущенной улыбкой. — В четвертом классе. А летом подрабатываю у подруги в агентстве, занимающемся недвижимостью.

Школьная учительница. Совсем нетрудно представить ее в этой роли. Вполне почтенное занятие. Если бы судьба распорядилась по-другому, если бы Грег выжил в той проклятой войне, он закончил бы службу в морской пехоте, и они с Дорис вернулись бы в их маленький городок и зажили безмятежной жизнью. Она учительствует, а он пошел работать в страховом агентстве отца. У них превосходная семейка. После ухода отца на покой Грег берет его бизнес в свои руки. Они типичные представители среднего класса, уважаемые, превосходные члены общества.

От этой воображаемой картины ему стало не по себе.

Он никогда не дал бы ей всего этого.

О, он хотел бы дать ей все. А вместо этого все отнял.

Не пожалел и Грега.

Знает ли она? Подозревает ли, какую роль сыграл он в гибели Тейлора? Не этим ли объясняется горечь, сквозившая в ее голосе, когда она заговорила о муже? После того, как ваш батальон отбыл, я ничего не слышала о тебе… Ты мог бы, по крайней мере, извиниться… Хотя бы выразить сочувствие по поводу гибели Грега…

Загнав глубоко внутрь, туда, где им и место, вину и боль, он оглядел, прищурившись, дом за ее спиной. Ничего особенного — кирпичный, двухэтажный, чудесная веранда, лужайка с массой цветов. Немного великоват для одного человека, но страховки Грега вполне должно было хватить.

— Ты живешь здесь одна?

Не то чтобы это имело какое-либо значение. Ему наплевать на то, с кем она живет теперь. Плевать, если она снова вышла замуж (хотя он признал в единственном кольце на ее руке подарок Грега) или взяла жильца, или, черт побери, любовника. Ему-то какое дело?

— Нет.

Ответила она поспешно, как-то виновато, будто защищаясь, и ее щеки слегка порозовели. Итак, хозяйка этого дома живет с каким-то мужиком, подумал он с мрачным равнодушием, но что-то под ложечкой сжало — значит, не так уж ему наплевать. Интересно, почему они не поженились? Этот парень не желает связывать себя или ей неохота расставаться с положением вдовы? Хотя страховка мужа, скорее всего, была выплачена единовременно, и она лишь продолжает пользоваться другими льготами: скидкой в гарнизонном магазине, бесплатным медицинским обслуживанием…

Оставаться вдовой Грега было удобно и в других отношениях. Тейлор, без сомнения, вызывала большое сочувствие, когда кто-то узнавал, что она овдовела в девятнадцать, и еще большее сочувствие — при известии, что ее муж пал смертью храбрых. Десять лет назад вся страна видела его по телевидению. Вся нация была в трауре по погибшим и выражала сочувствие их семьям. Даже понастроили мемориалы в память о павших героях доблестной корейской и позорной вьетнамской войн.

И забыли о тех, кто выжил и видел, как умирают их друзья, кто благодаря судьбе или Божьей милости не пострадал во время взрыва. Все друзья — одногодки Теда — были погребены под развалинами казармы. Он помогал откапывать их, извлекать одно изуродованное тело за другим. Помог извлечь и тело Грегa. Ну почему, черт побери, он, которого никто не ждал и никто не любил, выжил, а погиб его лучший друг, у которого столько было впереди.

Дурные шуточки Господа Бога.

Прежде чем он надумал, что бы еще такое сказать — так всегда случалось у него с женщинами, она начала нерешительно пятиться от него, выдавив со смущенной улыбкой:

— Мне нужно идти…

Никогда Дорис не улыбалась ему так, как Греху или любому другому парню. Тогда улыбка у нее становилась очаровательной, теплой, немного поддразнивающей. Ему же доставались какие-то вымученные и настороженные гримасы.

Все ускоряя шаги, она быстро взбежала по ступенькам на веранду. У двери остановилась, оглянулась и, еще раз вымученно, стесненно улыбнувшись, исчезла в доме.

Стесненно… Некоторые вещи совсем не меняются. За все время, проведенное ими вдвоем, был только один момент, когда она не стеснялась. Несколько коротких часов она желала, чтобы он находился рядом, был таким, каким представлялся ей. В те упоительные часы она радушно приняла его, впустила в свою жизнь.

Лучше бы этого никогда не было!

Тогда бы он не потратил десять долгих лет, надеясь, что это повторится.

О Господи, если бы только никогда не знать ее.

Ладно, прошлое он не в силах изменить, но будущее-то можно держать под контролем. Теперь, когда известно, что она здесь, он постарается избегать ее. Уже не будет ни бегать мимо ее дома, ни ездить по этой улице. Черт, он с таким трудом получил разрешение поселиться вне базы. Теперь же лучше переселиться в казарму, как только кончится срок оплаченной аренды квартиры. База на полном самообеспечении и можно провести остаток службы, не покидая ее.

Он держался на расстоянии от нее, как и обещал когда-то Грегу, и сделает все возможное, чтобы сдержать слово в оставшиеся до увольнения три года. А потом уедет подальше — страна большая.

Отвернувшись от симпатичного домика и сладко пахнувших цветов, он пошагал по улице к своему дому. С шага перешел на трусцу, а затем и на быстрый бег, словно пытаясь ускорить течение времени. Похоже, он отдал большую часть своей жизни бегу, но это ничего не решило и не изменило.

Когда он остановится? От кого или чего бежит?

В квартиру он вошел не взбодренный как обычно после долгой пробежки, а отягощенный всколыхнувшимися воспоминаниями. И все же по привычке включил горячую воду и немного расслабился под сильными струями.

Будь неладна эта Дорис!

Он подчинился приказу и прибыл во Флориду. Как он мог вернуться туда, где его одолевали малоприятные воспоминания? Лучше бы уж ему было отправиться в Балтимор, туда, где вырос, обратно к семье, которая не желала его раньше и не желает теперь.

Он справлялся на телефонной станции насчет Дорис, и телефонистка сказала, что сведений о ней нет. Значит, решил он, давно куда-то уехала. В конце концов, Уэст-Пирс не был для нее домом, как не был он им и для Грега. Она переехала сюда, чтобы быть поближе к Тейлору. Когда же он погиб, ей незачем было оставаться здесь и, вероятно, хотелось вернугься в Флоренсвилл к своей семье или перебраться к новому мужу.

Сколько раз он ошибался за свою жизнь?

Кажется, постоянно.

Он небрежно обтерся полотенцем. Сегодня суббота, идти некуда, поэтому он не стал бриться, а только пробежал расческой по волосам и надел чистые шорты и футболку. Потом, прихватив бутылку сока, растянулся на диване, включил телевизор, попав на программу субботних мультфильмов, и негромко, но зло выругался.

Неожиданная встреча с Дорис сделала бессмысленными его усилия забыть ее. От этих попыток пришлось отказаться уже давным-давно. Он смирился с тем, что из-за смерти Грега и других обстоятельств он никогда не сможет избавиться от воспоминаний о ней. Но думать о ней, девятнадцатилетней и далекой, недосягаемой, — это одно, а знать, что она живет в полумиле от тебя на той же улице, — совсем другое.

Он начал рыскать по каналам в поисках чего-нибудь поинтересней, что отвлекло бы. Но это оказалось невозможным — Дорис заполнила все его мысли.

Как и в первый раз, когда они только познакомились, Грег попросил помочь его девущке переехать в новую квартиру, и Тед согласился. Все равно ему нечего было делать в тот субботний день, к тому же его разбирало любопытство. За два года знакомства с Грегом он только и слышал о Дорис Джеймсон. О том, как они росли вместе в соседних домах, что их родители дружили, а младшие братья и сестры тоже были очень близки. Что Дорис и Грег были лучшими друзьями с малолетства, а когда наступил юношеский возраст, их свидания стали естественным продолжением детских встреч. Ни у него, ни у нее не было тайных симпатий к кому-либо еще. И наконец они планировали пожениться, как только закончится четырехгодичная служба Тейлора в морской пехоте. Ну как было не познакомиться с девушкой, о которой так восторженно говорил Грег.

Они потратили целый вечер, помогая ей перевезти подержанную мебель и личные вещи в маленькую, с одной спальней квартирку, и в благодарность она накормила их ужином. В казарму они вернулись почти в полночь, и Тед уже совершенно определенно знал две вещи: между Грегом и Дорис не было ничего, кроме дружбы, пусть необычайно глубокой и крепкой, но всего лишь дружбы.

А между Дорис и ним могло бы быть чертовски больше.

Она пленила его в первый же момент. Никогда еще ни одна женщина не возбуждала в нем такое сильное желание. Но с самого начала он не предпринимал ничего ради удовлетворения своего чувства. Принимая регулярные приглашения друга, Тед всегда был вежлив, дружелюбен и сдержан, насколько это было в его силах. В конце концов, она была подружкой Грега, девушкой, на которой он собирался жениться.

Даже если между ними что-то и было не так.

Тед имел женатых друзей, так что знал, что к чему: отношения же этой пары не были ни на что похожи, что бы они там ни воображали.

Всякий раз, когда жених направлялся к Дорис, он приглашал кого-то еще — обычно Теда, часто пару других парней из батальона, и она, казалось, никогда не возражала. Девушка ни разу даже не намекнула, что предпочла бы этим шумным дружеским встречам свидание с любимым наедине.

Хотя Грег и питал, без сомнения, приязнь к женщинам, к своей избраннице он проявлял не больше романтического интереса, чем к сестре. И прощался с ней чисто братским поцелуем. Между ними не возникали ни страсть, ни желание, ни ревность.

И любовью они никогда не занимались, пока не поженились. Тед узнал эту интимную деталь, нарушив одну из общеизвестных заповедей.

Он считал, что они держатся вместе постольку, поскольку это было привычно и удобно, стало их образом жизни. Они неразлучны с детских лет и, по словам Грега, ничто не осчастливило бы два семейства так, как их брак. Сколько они себя помнили, родные только и говорили, что в один прекрасный день их дети поженятся.

Они готовились, недоумевал Тед, к супружескому общению, а не к любви с ее всепоглощающей страстью. Их манила тихая гавань, а не бурные шквалы неведомого.

Но все это не умаляло его вины, когда он соблазнил невесту своего лучшего друга.

Ему стыдно и больно вспоминать об этом.

Поток машин на шоссе, ведущем к Уэст-Пирсу, к концу рабочего дня, — как в кошмарном сне, и вторник не был исключением. Хотя квартира Хэмфри находилась лишь в двух милях от ворот базы и в семи от расположения его батальона, дорога домой вызывала раздражение с момента, когда он влился в этот поток и пока не свернул на Роуз-стрит через шесть с половиной миль.

Корпусу морских пехотинцев необходимо, размышлял он, установить гибкий график. Другие службы с успехом применяли его. Он бы с радостью приезжал на работу раньше и оставался бы дольше, лишь бы не попадать в час пик. Не то чтобы он так уж торопился попасть домой — никто его там не ждал. Просто он не любил торчать в дорожных пробках, сидя в машине как в ловушке, когда не оставалось ничего иного, как погружаться в раздумья.

Не хотелось ему думать о Дорис, а последнее время, казалось, все мысли только о ней. Что бы он ни делал, все каким-то образом напоминает ему об этой женщине — смотрит ли он телевизор, готовит ли себе ужин или завтрак, читает ли. Даже его ежедневная пробежка напоминает ему о том единственном разе, когда Грег уговорил ее пробежаться с ними, а она рухнула на траву через четверть мили и, задыхаясь, объявила, что не сделает больше ни шагу.

И не сделала. А они пробежали еще три мили — легче легкого для Теда, но предел для Грега и, когда вернулись в квартиру, увидели ее растянувшейся на диване с кулечком шоколадных конфет и поглощенной старым кинофильмом.

Прошлой ночью он даже разыскал подаренное ею карманное издание автора, которого он назвал при ней своим любимым писателем. Для нее эта книжонка ничего не значила — просто увидела ее в магазине и бросила в свою тележку, как бросила бы в нее пакет любимых чипсов, но для него она значила очень многое.

В ней был весь мир, целая эпоха.

Карманная книжонка. Все, что у него осталось от того рокового лета… Она и еще груз вины, от которого ему никогда не избавиться.

Субботняя встреча с Дорис потрясла его. Может, боги решили, что ему слишком хорошо живется с его виной, гневом и душевной пустотой и поэтому он нуждается в хорошей встряске, в том, чтобы ему разбередили старые раны? Или это была новая фаза его наказания за то, что он сделал, да и Дорис тоже? И вот он должен жить, зная, что она здесь, на этой же улице, по соседству. И при этом сознавать, что даже сейчас, после десяти суровых лет, он не может обладать ею.

Буду держаться от нее подальше, Грег. Клянусь!

Даже сейчас? Особенно сейчас.

Уличное движение остановилось совсем, и он нетерпеливо забарабанил пальцами по рулю. Раздумчивые выжидания хоть чуть скрашивали непривлекательность жизни в казарме. В ней он провел большую часть самостоятельной жизни. Дома удобнее, близко к работе, к тому же бесплатно, в обмен на квартирные деньги, от которых он раньше отказывался.

Забавно, как все получается. Когда шестнадцать лет назад он решил поступить в морскую пехоту, то не намеревался сделать на этом карьеру. И уж точно не собирался жить, есть, спать и дышать в казарме. Нет, он лишь бежал от домашней жизни, становившейся все невыносимей. Ему не хотелось покидать Джуди, но у него не было выхода. Его сестре только исполнилось семнадцать, ей оставалось закончить последний класс средней школы.

Этот год он собирался провести в казарме, экономя каждый цент. Как только она получит аттестат, тут же приедет к нему, и они заживут вместе. Он обещал ей это в тот день, когда покинул Балтимор.

Один год. Не так уж и долго. Любой может выдержать что угодно в течение года.

Но не Джуди.

Наконец он проехал через последний светофор, который был отключен, чтобы полицейские могли отрезать поток машин с поперечной улицы. Через несколько минут повернул с центральной автострады и покатил домой по бульвару Медоу, а затем и по Роуз-стрит. Он проехал мимо своего дома. К коттеджу Дорис.

Тед не собирался останавливаться и даже не надеялся увидеть ее. Он просто посмотрит. Подсыпет еще немного соли в душевные раны, открывшиеся при неожиданной встрече с ней.

Дом казался притихшим, подъездная дорожка пуста. На соседнем участке несколько пацанов и темноволосая девочка собрались на лужайке, сидя на велосипедах и громко болтая. Когда Тед развернулся в конце улицы и снова проехал мимо интересующего его объекта, девочка, вовсю нажимая на педали, мчалась по дорожке. В конце ее у ограждающего бордюра она резко дернула руль и послала свой велосипед вверх. Приземлившись по другую сторону препятствия, она развернулась юзом на заднем колесе, одарив мальчишек победной улыбкой.

Жуткая сорвиголова, с усмешкой подумал он. В детстве он не был знаком с девочками-сорванцами. Конечно, в его квартале мамаши не спускали глаз с дочек. Это был единственный способ удержать их в узде, и то не всех.

Например, его безнадзорную сестренку Джуди.

Миновав детей, он снова взглянул на коттедж Дорис. Его пальцы судорожно сжали руль, как только он заметил ее. За те несколько минут, что он доехал до конца улицы и обратно, она пришла домой, взяла почту и сейчас уже подходила к крыльцу.

Зная, что это глупо, Тед плюнул на все и остановился на другой стороне улицы. Он не выключил двигатель, не окликнул ее, не сделал ничего, чтобы привлечь внимание женщины, а лишь смотрел, как она поднимается по ступенькам, поворачивает ключ в замке и открывает дверь из металлический сетки. Только смотрел.

И этого было достаточно.

Что-то заставило ее оглянуться, и она застыла на месте. Через мгновение, распахнув дверь и положив куда-то почту и сумочку, хозяйка вернулась на лестницу.

Дальше по улице завопили детишки, и в зеркало заднего вида он увидел, как темноволосая девочка снова взлетела в воздух. Когда он перевел взгляд на дом, Дорис уже приближалась к нему.

На ней было летнее штапельное платье — легкое, ласкающее взгляд и льстящее ее фигуре. Собранные на затылке волосы удерживала широкая белая заколка. В ту давнюю ночь она тоже была в летнем платье, красном, точно того же оттенка, что и рубашка на нем, а прическу украшали изящные черепаховые гребни. Он легко извлек их, и волосы рассыпались по его рукам.

Вот чертовка! И как она умудряется выглядеть такой привлекательной и свежей после рабочего дня. Будто нарочно напоминает ему о той летней ночи, вызывая у него желание провести с ней еще одну ночь.

Но он же не имеет на нее никаких прав. Как не имел их и раньше.

Он опустил стекло и выключил двигатель, когда она подошла к почтовому ящику. Оперевшись одной рукой на столбик, поправила прядь волос и негромко произнесла:

— Хэй, Тед.

— Привет, Дорис, — небрежно бросил он.

Она посмотрела туда, где резвились детишки, потом перевела взгляд на его форму.

— С работы?

— Да, вот прозевал поворот.

Уголок ее рта приподнялся, глаза растерянно забегали. Она как всегда неспокойна, когда он рядом. Интересно, подумал он, как думал и раньше, что ее успокоит? Может, ему следует заговорить с ней, быть более приветливым, улыбчивым? Может, он должен больше походить на Грега?

Но он привык быть только самим собой, а такие не очень-то привлекательны. В обычных человеческих отношениях и в дружбе он был суховат и сдержан, исключая разве что Джуди. А родных просто избегал вот уже более пятнадцати лет, и они вполне могли считать его покойником. Что же касается отношений с женщинами… Единственной, от кого он хотел постоянства, была Дорис. Вот эта самая женщина, которой в тягость стоять здесь и разговаривать с ним. Эта прелестная Дорис, не желающая даже взглянуть на него.

Но тут она именно это и сделала. Не зыркнула, а действительно посмотрела и, открыто встретив его взгляд, чуть улыбнувшись, по-доброму спросила:

— Ну, каково тебе вновь в Уэст-Пирсе?

— Я бы предпочел оказаться в любом другом месте земного шара.

Прямота Теда не погасила ее улыбку. Увидев его в машине, остановившейся у ее дома, Дорис поначалу ощутила уже знакомую дрожь, но сейчас смогла справиться с нею, особенно после того, как Кэтрин и ее компания бросили велики и скрылись в соседнем доме. Почему бы теперь не поговорить, не привлекая любопытных детских взглядов.

— Уэст-Пирс не такое уж плохое место, — спокойно проговорила она, прекрасно понимая, что не город его беспокоит, а воспоминания о давнем пребывании в нем. — Когда-то он был твоим домом.

— Нет, он был всего лишь одним из многих местожительств.

Она присела на бордюрный камень поближе к нему, пригладив на коленях подол платья. Это положение почти на одном уровне с его лицом было, вроде бы, удобнее. Да и уместнее, поскольку не давало повода для быстротечного разговора. Теперь ей было легче оценить его привлекательность, от которой у нее даже прерывалось дыхание, когда она увидела его в первый раз, в пятый, десятый… Она всегда считала его обворожительным, загадочным, притягивающим к себе. И не знала, что делать с этим влечением. Такой серьезный, сильный, гипнотизирующий… А она была слишком юной. Совсем зеленой.

— Где еще ты побывал за это время? — спросила она, стараясь держать свои чувства в узде.

— В Ки-Пойнте, в Сиэтле. — В его взгляде появилась этакая отдаленность. — На Филиппинах, в Японии, на Кубе.

— Да уж, попутешествовал мальчик из Балтимора. — Не получились у нее ни поддевки, ни усмешки.

— А ты где побывала?

— Только здесь. — Она вздохнула еле слышно, грустно, даже с тоской. — Я никуда отсюда не уезжала, Тед.

Ее снова одолевали вопросы, которые хотелось задать еще в субботу. Все эти "почему". Почему ты не позвонил? Почему не приехал? Почему избегаешь меня? Если бы он приехал и застал ее в положении, то мог бы обо всем догадаться. Если бы был рядом, когда родилась Кэт, то сразу бы все понял. Посчитал бы месяцы и сообразил, что она была уже беременна, когда выходила замуж, что ее ребенок был зачат за месяц до свадьбы. И знал бы, черт его побери, чье это чадо.

Он обязательно признал бы свое отцовство и, быть может, не оставил и ее. И будь он рядом, можно было опереться на него и сказать всем правду. Она бы выдержала всеобщее осуждение и гнев, пережила бы и свой стыд. Эх, если бы он был рядом и помог ей!..

Тогда не пришлось бы лгать на протяжении десяти лет.

Господи, ну как справиться со всем этим?

Можно бы начать с того, что сказать Теду о дочери. Не что у них есть дочь, а у нее. Потом познакомить их. Ему будет достаточно одного взгляда на девочку, чтобы узнать в ее милых чертах…

Она вздрогнула. О Небо, как же ей не по себе.

— Когда приходит твой… жилец?

Вот, Дорис, сказала она себе, вот тебе благоприятная возможность. Всего-то и произнести: "У меня нет жильца, Тед, я живу с дочерью". Но что-то мешало ей признаться, и она едва выдавила из себя:

— Скоро придет.

— Он тоже морской пехотинец? А где служит?

Она долго таращилась на его машину — серую, запыленную, но относительно новую. Почему он решил, что она делит кров с мужчиной? Почему так плохо думает о ней?

Потому ли, что она переспала с ним, собираясь замуж за Грега? Или потому, что объяснила свою податливость чистым любопытством? Для этого, дескать, сгодился бы любой мужчина. Просто он попался под руку.

До сих пор помнит она недоуменное выражение на его лице, когда он одевался и уходил…

Он все еще ждал ее ответа, напряженно наблюдая за ней.

Ну какое ему до этого дело, уныло подумала она. Его холодная сдержанность свидетельствовала, что он больше не желает ее, ни капельки не любит и даже не хочет знать.

Но и пристальный, не отпускающий взгляд этого дорогого ей человека выдавал его чувства. Все имеет для него значение, хоть он и скрывает это. Он делает вид, что ему наплевать, как и с кем она живет. А сам не спускает глаз, ожидая ответа.

Что же ему сказать?

— Нет, — тихо ответила наконец Дорис, — она не служит. — Ей хотелось продолжить и дальше: она — девятилетняя девочка, слишком молодая для службы, но слова остались невысказанными.

Он проводил взглядом проезжавшую мимо машину, не находя нужных слов для разговора. В таком случае лучше спрашивать.

— Почему ты осталась в Уэст-Пирсе? Почему не вернулась домой, к своей семье?

Ей задавали этот вопрос и раньше, и она находила разные ответы. Ее притягивал этот городок. Было удобно находиться близко от базы, пользуясь выгодами, которые она давала семье погибшего. Здесь они с Грегом начали семейную жизнь.

Здесь ее бросил Тед.

Она выбрала вариант, который был не менее правдив, чем другие.

— Если бы я вернулась домой, наши семьи просто не дали бы мне дышать. Они и так доняли меня. Все боялись, что я сломаюсь. Кидались все делать за меня. Если бы я вернулась домой, как они и хотели, было бы гораздо хуже. Мне необходимо было опереться на кого-нибудь, но только не на них, — она помолчала, глубоко вздохнула и спросила: — Почему ты не позвонил, когда вернулся?

Он ничего не ответил, только смотрел прямо перед собой, выпятив подбородок.

— Я помню возвращение вашего батальона. Такое было ликование, как же — вернувшиеся герои, выжившие. Выпуски новостей передавали несколько дней. Я высматривала тебя по телевизору, искала имя или снимок в газетах и все думала, что ты обязательно позвонишь мне. Я ждала.

Наконец Тед взглянул на нее. В этот момент, даже если бы очень захотел, то не мог бы выглядеть еще более крутым морским пехотинцем. Холодное выражение глаз, твердо выставленная вперед челюсть, словно вырубленные из гранита черты лица.

Они уже сказали все, что могли. Не о чем больше говорить.

Наклонившись, он повернул ключ зажигания и мотор взревел.

Дорис встала, отряхнула платье, потом наклонилась, чтобы видеть его лицо.

— Может, тебе и не о чем говорить, Тед. Но мне есть о чем. Я хотела узнать некоторые вещи. Мне нужно было сказать тебе кое-что… — То, что не решилась высказать прямо сейчас, да еще в таких обстоятельствах. Встряхнув головой, она отступила на несколько шагов. — Забудь обо всем. Не принимай близко к сердцу.

Не сказав больше ни слова, он уехал. И ехать-то ему было всего несколько кварталов, но ей трудно было отделаться от ощущения, что он снова сбегал от нее.

Вздохнув, она проследила взглядом, как машина скрылась из виду. Но мысли о Теде не покидали ее ни на минуту уже с субботнего утра. Дочь провела воскресенье с дедушкой и бабушкой, а ей пришлось проработать два тягомотных дня. И все же у нее было достаточно времени, чтобы все заново обдумать и прийти к нескольким неизбежным выводам.

Тед имеет право узнать, что у него есть дочь.

Если он захочет стать отцом, Кэт придется познакомиться с ним. Поскольку она не может заставить девочку хранить подобную тайну, значит, правду должны узнать все: ее родители и сестры, семейство Тейлоров, знакомые. Она обязана признаться, что лгала им, и должна молиться, чтобы все они — в том числе дочь и ее отец — простили ее.

Вряд ли Тед будет снисходителен, поскольку то, что она натворила, не так-то легко простить.

Когда она шагала по подъездной дорожке, ее на всей скорости обогнала на велосипеде Кэт. У гаража она спрыгнула с него и, бросив на землю, подбежала к матери.

— Я рада, что ты дома, — проворковала она и обняла плечи матери худющими руками.

Дорис замерла, словно впервые почувствовала нежность этого объятия.

Что я наделала, с ужасом подумала она. Лишила Теда такой вот ежедневной ласковой встречи дома на протяжении девяти лет. Зная, как он одинок, она скрыла, что у него есть дочь. Его же дочери говорила, что Грег ее отец и в память об этом мнимом отце поставила на ее тумбочку фотографию чужого для девочки человека. Отказала Теду в радости и счастье, на которые имеет право всякий отец. Украла девять драгоценных лет у него и у Кэт, девять бесценных лет, которых уже не вернуть. Никогда.

То, что она натворила, не имеет оправдания. Теперь глупо даже думать, что он сможет ее простить. Нет, лишь возненавидит…

Хэмфри опустил губку в ведро, поднял ее, и вода заструилась по крыше машины. Еще и полдень не наступил, а он уже был на ногах больше шести часов и переделал все свои дела. После восьмимильной пробежки убрал квартиру, постирал белье и вымыл посуду, оставшуюся от вчерашнего ужина. Сходил за газетами. Вычистил машину внутри и теперь мыл снаружи.

Когда закончит с этим, решил он, перекусит чем Бог послал и придумает какое-нибудь занятие. Может, если повезет, проспит весь вечер. Поспать-то ему не помешает после беспокойной ночи. Но он знал, что не сможет заснуть. Просто будет лежать размышляя, припоминая. А если и задремлет, то обязательно увидит тот самый сон.

Уже давно он не видел его. Вчерашнее сообщение Дорис, подозревал он, вернет ему неотступное ранее сновидение. "У меня есть дочь", — сказала она. Дочь Грега. И мать не позаботилась за все эти годы о том, чтобы поставить его в известность. Как же больно, что она не пожелала поделиться новостью о самом важном событии в своей жизни. Должна же она была знать, что ему это не безразлично, что он хотел бы об этом узнать. Независимо от обещания, данного Грегу, он сделал бы все на свете ради дочери друга.

У Дорис была симпатичная дочка-сорванец.

Он не только сделал женщину вдовой, но и отнял отца у Кэтрин. Девочка нуждалась в своем отце, а не в одном из друзей Грега. Как и всем детям, ей нужен отец, а из-за Теда у нее никогда его не было.

И он еще думал, что знает, что такое вина.

Вина, смятение, боль и вызвали сновидение, детально воспроизводящее взрыв, убивший Грега. Все равно, что смотреть кинопленку, только еще реальнее. Он чувствовал сотрясение от взрыва, запах дыма и пыли, слышал крики и вопли.

Прямо-таки ощущал кровь.

Кровь Грега.

Когда это случилось, он находился в полумиле от барака, изможденный долгой пробежкой. У него не было сил, чтобы ужаснуться. Ругательства отмечали каждый его шаг. Будь проклята Дорис. Будь проклят Грег. Проклятье, проклятье! Он бежал, ненавидя ее за то, что вышла замуж за человека, которого не любила. Ненавидел Грега за то, что она принадлежала ему. Но больше всего он ненавидел себя, ибо Тейлор был его лучшим другом, а он позволил своей страсти к девушке отравить их дружбу.

Они находились уже три месяца на задании. Для Теда это были месяцы горечи и обиды, гнева и чувства вины и самого невероятного одиночества, которое он когда-либо знал. Он-то думал, что потеря Джуди опустошила его до конца и, оказывается, ошибался. Потеря Дорис была гораздо хуже, хотя она никогда и не принадлежала ему, чтобы ее терять.

Она была с Грегом всегда, с самого раннего детства. И вышла за него замуж, целовала на прощанье, писала ему почти ежедневно. Иногда почта не приходила по несколько дней, потом сваливалась целая куча писем. В них были все ее новости и заботы, тревога и любовь. И все только для Грега.

И накануне взрыва пришла почта. Пять писем и бандероль.

И опять для него.

В то раннее утро Тед пробегал милю за милей, жалея, что познакомился с Грегом, переживая, что соблазнил Дорис. Одновременно он тупо и уныло задавался вопросом, нет ли способа завладеть ею навсегда. Долго ли продлится брак, если они не любят друг друга. И он жаждал найти способ, как убрать Грега с пути. Если бы не он, наверняка можно было бы добиться ответного чувства Дорис. Она бы не замедлила понять, что между ними есть нечто особенное, что он может дать ей то, что никогда не даст Тейлор.

Если бы только он исчез.

И в тот самый момент раздался взрыв.

И Тейлор погиб.

Желание Теда осуществилось, и в потрясении он запоздало понял, как был жесток и недальновиден. Грег всегда будет стоять между ним и Дорис.

Всегда…

Он сменил ведро с губкой на шланг, когда на стоянку въехал красный "шевроле". Хотя он и видел его всего-то раза три, да и то как часть не стоящего внимания фона, он сразу же узнал автомобиль. И немало удивился. Он-то полагал, что после вчерашней встречи нескоро увидит ее. И уж во всяком случае не ожидал этого визита.

Гостья остановилась недалеко от его машины и вышла. Мгновение она просто стояла в нерешительности. Солнечные очки скрывали ее глаза, волосы были собраны в конский хвост. В коротких шортах и желтой рубашке, она выглядела невероятно юной. Хотя разница в их возрасте составляла всего шесть лет, Дорис всегда казалась слишком молодой для него.

Стала ли она думать по-другому или что-то иное привело ее сюда? А может, не дождалась, когда он сам появится у нее? Мог бы это и сделать. Да и сейчас пора бы бросить этот дурацкий шланг и подойти к ней.

Но прежде чем он шевельнулся, она уже приблизилась к нему и, не рискуя попасть под струю, остановилась в нескольких шагах, засунув руки в карманы.

— Хэй, Тед, — прозвучало ее приветствие.

Ей всегда нравилось именно так здороваться с ним, и он привык к этому небрежному, чисто южному "Хэй".

— Привет, Дорис.

Явно чувствуя себя неловко, она долго смотрела, как мыльная вода сбегает с машины на асфальт, растекаясь пенистыми ручейками.

— Не знала, найду ли тебя, — услышал наконец он. — Я ведь не представляю, в какой квартире ты живешь.

— Вот в этой, — махнул Тед рукой в сторону торца здания за спиной. Это была одноэтажная, с одной спальней пристройка к многоквартирному дому с мансардами. — Что привело тебя сюда? — сухо поинтересовался он.

Дорис спокойно переступила с ноги на ногу, жалея уже о своем визите. О такой неприветливой встрече и не думалось.

Что побудило ее приехать? — недоумевал Тед.

Однажды любопытство привело девушку к нему в постель. Она была девственницей и хотела узнать, что из себя представляет секс, а Грег решил подождать до свадьбы. Когда он отменил свидание с невестой в тот вечер, она посчитала это благоприятной возможностью для удовлетворения своего любопытства, и Тед вполне подошел для этого. Он принял за дурную шутку ее слова, что любой, кого подослал бы ей случай, оказался бы подходящим для нее, может, еще и лучше.

— Через полчаса мы встречаемся с дочкой, чтобы позавтракать, — прервал его мысли неуверенный голос гостьи. — Она ночевала у подруги, и мать девочки подвезет Кэт к ресторану. Хочешь присоединиться к нам?

Он опустился на корточки перед машиной и смыл сильной струей мыльную пену с фар. Воскресный ланч с Дорис и дочерью Грега? Он не отказался бы. Ему хотелось познакомиться с Кэтрин, посмотреть, что за ребенка произвели на свет два человека, которых он любил больше всех на свете. Любил и ненавидел.

Ему хотелось бы убедиться, что девочка растет нормально без отца, удостовериться в том, что беда, которая свалилась на нее, не была непоправимой.

— Хорошо. — Он встал, в последний раз ополоснул машину и отпустил рыжачок шланга. — Сначала мне придется привести себя в порядок. — Он был в одних полинявших шортах, запятнанных маслом и мокрых от брызг.

Она кивнула.

— Где встретимся?

— Я подожду, если не возражаешь.

Мысленно он увидел ее в своих скромных апартаментах удобно расположившейся на диване, рассматривающей его вещи. Слишком привлекательная картина, показалось ему, такого нельзя допускать. Ни к чему, чтобы его одинокая обитель заполнилась воспоминаниями о прошлом. И все же, отключив воду и сложив шланг под краном, он неохотно пригласил гостью за собой.

В квартире было прохладно и сумрачно. Алюминиевые жалюзи на широком окне гостиной были повернуты под таким углом, чтобы снаружи никто не мог заглянуть. Сжимая ключи от машины в руке, Дорис прошла на середину комнаты и неуверенно обернулась. Гостиная и кухня блестели той чистотой, которой она не могла добиться в своем доме. Единственная вещь, лежавшая не на месте, — воскресная газета, листы которой были разбросаны по кофейному столику и дивану. Разумеется, нечего даже и сравнивать этот безукоризненный, просто идеальный порядок с кавардаком в ее доме. Хозяин ведь не жил с девятилетним ребенком.

Хотя и это не исключено, если она расскажет ему все. Он, конечно, может настоять на совместном воспитании их дочери и половину времени жить с ней здесь. Больше того, он может потребовать полной опеки над ней в качестве компенсации за девять потерянных лет. И она не могла бы его винить, если бы он этого пожелал. Но, да упаси ее Бог, как ей-то жить без дочери?

— Я приму душ, — объявил он от двери. — Устраивайся поудобнее.

Гостья кивнула. Хозяин прошел через гостиную в спальню, а она так и не сдвинулась с места. Какое там удобство, когда ей предстоит познакомить его с их дочерью и все еще приходится лгать?

Она постаралась сосредоточить свое внимание снова на комнате. До прихода все представлялось иначе. Поскольку он холостяк и аккуратист, ей казалось, что квартира окажется стерильной и чисто функциональной. Но никак не приятной, уютной. А кругом мягкие креповые, бледно-зеленые и голубые пятна. На приставных столиках стояли растения. На стенах висели декоративные тарелки и картины, наверное, даже оригиналы, в большинстве своем в японском стиле. Справа от телевизора и стереомагнитофона — стеллаж, полный футляров для бобин с аккуратными наклейками. В углу — заставленный книгами шкаф с восточными статуэтками на верхней полке.

Небольшой столик использовался для фотографий. Сначала Дорис проигнорировала их, но смотревшие с них лица заставили пересечь комнату и вглядеться. В основном старые снимки. Пара черно-белых фотографий мужчины, сильно похожего на Теда. Его отец? Дед Кэтрин? Три карточки Теда с Грегом. Две были сделаны до того, как они приехали в военный лагерь, а на третьей они были сняты на фоне знакомого ей здания — последней казармы, в которой размещалась их рота. Она видела несколько похожих фотографий. На одном из снимков были изображены развалины: остатки стен тут и там, изогнутые стальные балки, гигантский кратер, наполненный кирпичом, кусками бетона и бытовыми вещами — скамьями, столами, обрывками одежды. Дорис передернуло от этой картины, заставившей перевести взгляд на портрет друзей. Двое мужчин в ее жизни, вздохнула она. Вот этого любила всем сердцем, но всего лишь как лучшего друга, а не как мужа. А вот этого…

Ее чувства к Теду настолько запутаны. Он сокрушил ее маленький идеальный мирок. Жизнь наивной девочки была спланирована на годы вперед — ее и Грега родителями. В ней не было места для неожиданно сильного, темноглазого мужчины.

Она любила одного, но опасно близко подошла к тому, чтобы влюбиться в другого. Тед возбуждал ее так, как это не удавалось Грегу, — гипнотизировал, очаровывал, пугал. Она и хотела его — О, Боже, как хотела! — и боялась. Он был не таким как все, а слишком серьезным, замкнутым, одиноким. Грег был открытым, надежным, уютным, а Тед — полной противоположностью.

Он всегда оставался загадкой.

В конце концов она выбрала надежность и определенность, хотя судьба распорядилась по-своему совсем скоро.

А ведь ее грызли сомнения, мучали укоры совести, когда она оказалась в церкви в спешно купленном свадебном наряде, когда дело было сделано. Все родственники думали, что она плачет от счастья, поскольку добилась осуществления мечты всей своей жизни и стала миссис Тейлор. И Дорис позволила им думать так, никому и не сказав, что плакала по другому человеку.

Дрожащей рукой она вернула фотокарточку на место и взяла еще одну — портрет незнакомой девушки. Школьный снимок. Столь же неестественная поза, в которой когда-то была запечатлена и она сама. Но Дорис улыбалась на своей фотографии, а эта девушка держалась напряженно и выглядела грустной. У нее были длинные прямые волосы, темно-каштановые, разделенные пробором посередине. Слишком много косметики, и глаза без всякой надежды, но все же симпатичная.

Кто она — родственница, сестра? Тед никогда не упоминал о родственниках. Насколько она знала, у него не осталось никого из семьи, и он не мог предложить Кэтрин деда и бабушку, тетушек или дядюшек. Он был один как перст… Но и его одного достаточно. Большего ей и не нужно.

А может, кольнула ее мысль, эта старая подружка, к которой он все еще питает достаточно теплые чувства, чтобы выставить ее фотокарточку после стольких лет?

Ух, отвернулась она от портрета, ревность действительно страшная штука…

— Ты готова? — послышался голос за спиной.

Все еще держа в руке фотографию, она повернулась и увидела его в двери спальни, одетого в слегка поношенные, обтягивающие джинсы и красную майку с короткими рукавами. Он часто носил красное — даже в ту роковую ночь. Интересно, ему просто нравится этот цвет, подчеркивающий его моложавую красоту, или пользуется им, потому что красный — один из цветов корпуса морской пехоты? У них вообще силен кастовый дух.

Его взгляд упал на фотоснимок, и она, еще раз взглянув на эти грустные-грустные глаза, вернула его на место. Теперь он знает, что она любопытна, но не пожелал ничего сказать о девушке — кто она, почему так грустна, что значила для него. Дорис и не стала спрашивать — нет у нее такого права.

Он открыл наружную дверь и, пропуская гостью вперед, спросил:

— Хочешь поехать на моей машине?

Она бросила тоскливый взгляд на новенькую спортивную машину и покачала головой.

— Я должна буду привезти обратно Кэт, поэтому лучше поедем на моей.

До ресторана было недалеко — несколько миль по тихим улочкам и вдоль пляжей. Кэтрин и привезшая ее женщина уже ждали их. Пока Тед стоял у машины, Дорис забрала дочь и ее спортивную сумку и поспешила обратно, избежав ответа на не очень-то деликатные вопросы о своем спутнике. Когда они пересекали стоянку, чтобы оставить сумку в машине, дочь спросила:

— Это из-за "меднолобого" мы гуляем сегодня в ресторане?

— Не говори так.

— Они с папой были хорошими друзьями?

— Наилучшими.

— Тогда почему ты ни разу не рассказывала о нем?

— Я очень давно не видела его, — попыталась она увильнуть. — Не знала, где он и чем занимается.

— Я должна называть его мистер Хэмфри?

Дорис замедлила шаги — вопрос оказался настолько болезненным, что она даже скривилась. Хорошие манеры были заложены в дочери с самого раннего детства. Она всегда говорила "пожалуйста" и "благодарю вас", Уважала старших — несмотря на свой любимый эпитет "меднолобый" — и никогда не называла их по имени. Никогда.

Но будь она, Дорис, проклята, если заставит дочку называть своего отца "мистером".

Она сняла с Кэт бейсбольную кепку, чтобы свободно рассыпались волосы, и обняла за плечи.

— Если он не будет возражать, думаю, ты можешь называть его Тедом.

Все равно это будет неправильно, грешно, но все же лучше.

Иногда людям приходится довольствоваться этим "лучше".

Тед выпрямился у двери, наблюдая за ними. Папина дочка? Нет, скорее мамина. Черт, ну конечно же, она дочь Дорис. Он ожидал смешения черт ее родителей, — более светлых волос, более светлой кожи, может, голубых глаз, а в ней преобладало все от матери. Стройная, длинноногая, лишь немного уступающая Дорис в росте — чудесная девчушка с лицом, обещающим настоящую красоту.

Забросив нейлоновую сумку и бейсбольную кепку в багажник, Дорис притянула девочку к себе. Она казалась самой себе встревоженной, нервной. Неужели Тед опять рассердится за то, что она скрывала от него эту часть своей жизни так долго? Не потеряет ли он самообладание в присутствии Кэт? Или ей не по душе то, что она вынуждена поделиться самым ценным в своей жизни с тем, кто якобы никогда не имел для нее значения?

Может быть.

Так и не справившись с волнением, Дорис натужно улыбнулась.

— Тед, вот моя дочь. Кэт, это Тед Хэмфри.

Самообладание девочки контрастировало с беспокойством ее матери. С детской непосредственностью Кэтрин протянула руку и вежливо поздоровалась. Пожимая маленькую, с тонкими пальчиками и нежной ладошкой ручонку, он приветливо поздоровался, не сводя с девочки глаз.

— Ма говорит, если вы не будете возражать, то я могу называть вас Тедом, а не мистером… Какое у вас звание?

— Сержант-артиллерист.

— Вас не называют "пушкарем"?

— Бывает, — засмеялся он.

— Я бы предпочла обращаться к вам по имени. Вы не возражаете, Тед?

Ему понравилось, как она это сказала, как серьезно отнеслась к знакомству.

— Хорошо.

— Меня зовут Кэтрин, но можете называть меня просто Кэт. — Она высвободила свою руку и обняла мать за талию. — Я хочу есть, ма. Мы можем уже войти?

Официантка проводила их к столику в кабинке. Кэт села рядом с матерью и не стала смотреть меню, а сосредоточила свое внимание на новом знакомом.

— Ма говорит, вы знали моего папу.

— Да, знал.

— Он погиб, вы ведь знаете. Я его даже не видела.

Тед с трудом проглотил ком в горле. Она говорила так сухо, без огорчения и печали. Может, трудно печалиться по тому, кого никогда не знал? Для нее Грег всего лишь имя, фотография. Она никогда не слышала, как он смеется, не чувствовала его объятий, не знала, какова она, отцовская любовь.

И "благодарить" за это можно и его, Теда Хэмфри.

— Вы были там, когда он погиб?

— Кэтти, — укоряюще покачала головой Дорис и положила руку на плечо дочери.

Девочка повернулась к ней, слегка склонив голову набок.

— Ты сказала, что он был лучшим другом папы. Если я не могу поговорить с ним, то с кем мне говорить?

— Если у тебя есть вопросы, можешь задавать их мне.

Кэт наклонила голову еще больше и посмотрела на мать из-под насупленных бровей.

— Ты там не была, — проворчала она, — а Тед был.

Да, черт возьми, он был там.

Подождав, пока официантка примет заказ, он негромко спросил:

— Что же ты хочешь знать?

Девочка задумалась, опустив подбородок на руку.

— Почему он должен был погибнуть? А вы нет?

— Кэтрин! — воскликнула мать, переводя взгляд с дочери на него. — Извини, Тед…

— А ты разве не задавалась этим вопросом, Дорис? — Он горько улыбнулся ей. — Я-то задумывался над ним не раз.

Он ждал, что она отведет глаза, но нет — выдержала его пристальный взгляд, и по ее погрустневшим темным глазам было нетрудно догадаться, что она задавалась-таки вопросом, почему он выжил, а муж погиб, какой поворот судьбы спас его, одинокого и неприкаянного, когда стольких людей не дождались родные и любящие. Обменяла бы она его жизнь на жизнь Грега? Несомненно.

Да он и сам сделал бы это.

Кэт ждала ответа, присматриваясь к взрослым с настороженным любопытством и нетерпением, чувствуя, что они что-то скрывают, недоговаривают. Тед угадал ее настроение и обратил на девочку полный сочувствия взгляд.

— Твой отец не любил подниматься рано. Обычно он брился и готовил свою форму с вечера, чтобы подольше поспать следующим утром. Он еще находился в постели, когда произошел взрыв.

— И он, наверно, даже не узнал, что случилось, — заключила Кэт с самым серьезным видом.

— Вероятно, так оно и было. — Тед надеялся, что этот факт послужит ей хоть каким-то утешением. Его самого он не утешал.

— А где были вы?

— Недалеко от казармы. Я встаю рано каждое утро ради пробежки. Я уже возвращался с нее, когда…

— Когда взорвалась бомба. Я все знаю об этом и о тех людях, которые сделали это потому, что они не любят Соединенные Штаты. Они хотели прогнать наших солдат, — проговорила она совершенно бесстрастно. О таких вещах маленьким девочкам и знать не следовало.

— Почему вы бегаете каждый день? — не унималась Кэт. — Это вас заставляют в морской пехоте?

— Меня заставлять не надо. Просто я привык бегать по утрам.

— Еще бы не нравилось — ведь это спасло вам жизнь, — хитренько усмехнулась она.

Затем посыпались другие, более легкие вопросы. Откуда вы родом? Были ли в других странах? Какие они, Корея, Япония, Филиппины? Вы научились говорить на их языке? У вас есть дети? А почему?

Последние вопросы заставили Дорис прикрыть рот дочери ладошкой.

— Ты самая любопытная девочка на свете, — встревоженно произнесла мать, взглянув на Теда.

Кэт оттолкнула ее руку.

— Ты сама всегда говоришь, что единственный способ узнать что-нибудь — это задавать вопросы. — Отдельно для Теда она сокрушенно сообщила: — Ма — школьная учительница в четвертом классе. Начиная с этого года, она будет преподавать в моей школе.

— Не так уж это и плохо, — заверила ее Дорис.

— Ага, точно. Ты могла бы подождать пару лет до перевода в мою школу. Я же пришла в нее первой.

— Тейлор довольно распространенная фамилия. Мы сделаем вид, что не знаем друг друга.

На этот раз Кэт закатила глаза вверх — глаза, несомненно, унаследованные от матери.

— Это только взрослые умеют делать вид, — заявила она, поочередно взглянув на своих наскучивших собеседников. Разговор с ними утомил непоседу и она вскочила. — Я пойду посмотрю бейсбольный матч.

— Только пока не подадут ланч.

Кэт выскользнула из кабинки, потом вдруг остановилась.

— А вы не хотите посмотреть, Тед?

— Нет, спасибо. Составлю компанию твоей маме. — Он проследил, пока она не исчезла за дверью, ведущей в другой зал, где игру показывали на большом экране. — Чудесная девчушка, — наконец проговорил он.

В глазах Дорис промелькнули тревожные искорки, взгляд выдавал уже знакомую робость. Что произошло? Может, она опасалась его сближения с дочерью? Или не желала, чтобы он хоть в какой-то степени участвовал в жизни этой ущемленной судьбой семьи?

Какие же чувства переполняют ее смятенную душу?

Дорис, кажется, уловила его немые вопросы.

— Иногда Кэт забывает, что она еще ребенок. С самого ее рождения мы жили только вдвоем, и боюсь, что я обращалась с ней как со взрослой чаще, чем следовало бы. Но в общем она неплохая. Сообразительная, умненькая, но слишком серьезная для своего возраста. Девочка прекрасно уживается и со взрослыми, и с детьми. — Сообразив, что не в меру разоткровенничалась, она глубоко задышала. — Ты уж извини ее за все эти вопросы о Греге. Дочь не понимает, что людям, знавшим его, больно говорить о нем.

— У нее только и осталось-то, что воспоминания других людей, — глухо проронил он. — И она имеет право интересоваться.

Его ответ, видно, еще больше насторожил Дорис. Ему хотелось встряхнуть ее, как-то убедить, что он не представляет для нее опасности, что ни за что на свете не причинит ей вреда. Он желал, чтобы она расслабилась и обращалась с ним — ну, пожалуйста, — как с самым близким человеком.

Он хотел бы протянуть руку, прикоснуться к ней, но не был уверен, что сможет ограничиться одним прикосновением.

— Кстати, Тед, — произнесла она ровно и тихо, лишь крепко сжав пальцы в кулак. — Меня обрадовало, что ты ухитрился не пострадать во время взрыва. Когда офицер, занимающийся выбывшими из строя, пришел известить меня о гибели Грега, я спросила его о тебе, но он ничего не смог или не захотел сказать мне. И только когда в газетах опубликовали полный список погибших, я узнала, что ты жив. — Она смолкла и какое-то время смотрела в окно, прежде чем продолжить. — Я удивлялась тому чуду, которое спасло тебя, но не тому, что ты продолжаешь жить, а Грега нет. Я никогда бы не пожелала, чтобы ты погиб вместо него, и не пожертвовала бы твоей жизнью ради него.

Покраснев, он уставился на скатерть. Она никогда никем не пожертвовала бы, а он сделал бы это. Он разрушил бы все — свою дружбу с Грегом, его отношения с Дорис, их будущее, если бы она дала ему хоть малейшую надежду. Он бы рассказал Грегу, как они вдвоем предали его. Он бы уничтожил своего лучшего друга, если бы взамен мог заполучить Дорис.

Уничтожил бы?

Он-таки сделал это, принес его в жертву.

И остаток своей жизни должен прожить с этим проклятием.

И с этой виной.

Тед устало опустился на софу, откинул голову назад и со вздохом облегчения закрыл глаза. Он в хорошей форме, в лучшей, по крайней мере, чем большинство мужчин его возраста, но сегодня вечером у него болели все мышцы тела. Ломило ноги и плечи, шея не поворачивалась…

Результат марш-броска с полной выкладкой в тридцатиградусную жару.

Десяток лет назад двадцатимильная пробежка по лесистой местности на родной базе была для него все равно, что прогулка по парку. Дистанция осталась той же, скорость не стала более высокой и местность не изменилась. Разницу составили прошедшие годы.

Он медленно наклонился, чтобы развязать шнурки на ботинках. Едва он справился с одним, как в дверь постучали.

— Проваливайте, — пробурчал он. Какой-нибудь сборщик пожертвований или кто-то еще, не менее назойливый. Он пока не познакомился со своими соседями, не получает никакой почты, кроме счетов, а со службы могли бы позвонить по телефону. Никто и не знает, где он живет.

А из знакомых — разве что Дорис.

Он заставил себя встать, кривясь от пронизывающей все тело боли. До двери было всего лишь несколько шагов, и он сделал их весьма осторожно. Повернул замок, распахнул дверь и в тот же миг почти забыл, в каком он ужасном состоянии.

— Хэй, Тед, — смущенно улыбнулась Дорис. — Может, я не вовремя?

— Что случилось?

Ее улыбку сменила виноватая гримаса, в глазах появилось настороженное выражение. Он поднял руки, как бы выражая приятное удивление и радушие.

— Заходи, Дори.

Как и в прошлый раз, она прошла на середину комнаты и остановилась. Очевидно, она зашла прямо с работы. На ней были бледно-желтая льняная юбка и блузка с кружевным воротником цвета созревшего апельсина, стянутые назад волосы закрепляла желтая лента. И пахло от нее восхитительно. Он почувствовал пьянящий аромат духов, когда прохромал вслед за ней к софе. А как прекрасно благоухала она в ту давнюю ночь — так сладко, так возбуждающе, и была чертовски хороша. И невинна, пока он не прикоснулся к ней.

Дорис озабоченно взглянула на хозяина.

— С тобой все в порядке?

— Сегодня батальон совершил марш-бросок. Двадцать миль, меньше чем за четыре часа. — Он осторожно сел, стал развязывать шнурки на втором ботинке, и, освободившись, наконец, от него, громко выругался.

Прежде чем он сообразил, что происходит, она подошла к нему и опустилась на колени. Потом высвободила его носок из-под резинки, стягивающей брючину, и стянула с ноги. Опустив стопу оторопевшего Теда на пол, она проделала то же самое со второй ногой. Было нечто странно интимное в этой женщине, стоявшей на коленях и снимавшей с него носки. Пришло яркое воспоминание о той ночи, когда она помогала ему снимать совсем другое — рубашку, джинсы, майку…

Слишком яркое.

Закончив, она присела на пятки и заметила:

— Ты ужасно натер ноги.

Он знал об этом, сразу понял, что появятся волдыри, как только пересек в первый раз ручей и его ботинки намокли, но пока еще не ощущал боли. Единственное, что он чувствовал, это ее руки — мягкие, нежные, прохладные.

Она поднялась с пола, примостившись на краешек кофейного столика. Улыбка сочувствия не сходила с ее лица.

— Ты думал когда-нибудь, что можешь стать слишком старым для подобных игрищ?

Он постарался выглядеть бодрым и неунывающим.

— Я морской пехотинец. Мы, меднолобые, — ребята крутые. Никогда не становимся слишком старыми.

— Дай-то Бог. Тогда просвети меня, какой толк в двадцатимильном марш-броске в такую жарищу, не говоря о покалеченных ногах?

— Откуда, к черту, мне знать? Я следую армейским порядкам. Мне приказывают — я выполняю.

Улыбка Дорис стала шире, и он мог лишь смотреть на женщину и почти физически ощущать вкус ее губ. Милая и очаровательная улыбка, и предназначалась она ему, но…

Проклятье, за что такие истязания.

— Обычно я не захожу к знакомым без предупреждения, — извиняющимся голосом сказала она, — но у меня не было иного способа повидать тебя. А теперь вижу, что явилась не вовремя…

Он повторил ранее заданный вопрос:

— Что случилось?

— Мы с Кэтрин будем рады, если ты придешь как-нибудь к нам на обед. Я подумала, что это могло бы быть и сегодня. Но тебе, очевидно, не до визитов.

Он поморщился, услышав это "очевидно", но молча признал, что она права. Единственное, чего он жаждал сегодня вечером, это попариться в горячей ванне, принять аспирин и лечь в постель.

Нет, поправка: попариться в горячей ванне, принять аспирин и лечь в постель вместе с Дорис. Он почувствовал бы себя лучше, если бы она снова прикоснулась к нему. Ему бы спалось лучше, если бы она лежала рядом.

Спалось бы, усмехнулся он про себя. После десяти лет забвения и тайного ожидания, если ему наконец удастся заманить ее снова в постель, ни черта не будут они спать, как бы ни болело все его тело. Он удовлетворил бы десятилетнее ожидание, голод, потребность.

Удовлетворил бы неистребимую потребность в любви этой женщины.

— Как насчет завтрашнего вечера? Тебе уже полегчает к тому времени?

— Ага, — сдерживая радость, пробормотал он, — это было бы чудесно.

Она потянулась за сумочкой, словно готовясь уходить, и он испытал внезапную тревогу. Сейчас она назначит время, попрощается и быстренько исчезнет. Он пытался придумать, что бы такое сказать, лишь бы задержать ее подольше.

Но она не встала и не назначила пока время обеда.

— В воскресенье вечером Кэт сказала мне, что ты ей нравишься, и была абсолютно уверена в том, что и она понравилась тебе.

Ты ей понравился. Приятно, конечно, но это признание не должно иметь никакого значения. Девочке всего лишь девять лет, ей может понравиться почти каждый, с кем она знакомится. Нет, все же имеет какое-то значение, более того, — значит чертовски много. Это его тронуло, у него потеплело на душе, которую слишком долго ничто не трогало.

— Она действительно мне понравилась, — признался он. — У тебя замечательная дочка.

В воскресенье в ресторане он похвалил Кэт, и на какое-то мгновение она ощутила тревожный холодок. И сейчас ее кольнуло горькое чувство вины и раскаяния. Но, как и в тот раз, она постаралась скрыть свою тревогу. Как же больно слушать, когда он говорит что-то приятное о девочке, которую они произвели на свет!

— Тед… — Она сделала глубокий вдох, открыла было рот и смолкла, опустив глаза.

— Неужели тебе так трудно говорить со мной? — мягко спросил он, вглядываясь в ее лицо.

Дорис наконец решилась посмотреть ему прямо в глаза.

— Да, — ответила она с невеселой улыбкой. — Всегда так было, с самого начала. Никогда не знала, что тебе сказать или как с тобой обращаться.

— А если как с другом?

— Но мы никогда не были друзьями. От знакомства мы сразу перешли к…

К занятию любовью. Он никогда не слышал от нее ни этих слов, ни признаний в своих чувствах, которые она испытала той ночью. Да и осталось ли воспоминание об этом?

С порозовевшими от стеснения щеками женщина не решалась сказать вслух о том, что было на самом деле. Фраза повисла в воздухе. Дорис как бы доверила ему закончить ее и продолжила свою мысль:

— Между нами так и не возникла дружба. Мы почти не говорили, и я ничего не знаю о тебе.

— Ты никогда ни о чем меня не спрашивала.

Вскочив на ноги, она пересекла всю комнату и, остановившись у двери, снова повернулась к нему лицом.

— Я боялась.

Она произнесла это тихо, стыдливо, словно признавалась в большом секрете. Неужели ей кажется, подумал Тед, что он ничего не помнит, обо всем забыл? Она была наивна, невинна и прозрачна как воздух. Такой и осталась, и все, что чувствует, проявляется на ее лице, в ее слишком выразительных глазах. Каждое желание. Каждое опасение.

— Чего же ты боялась? — сухо спросил он.

Она стояла неподвижно, словно захваченная врасплох, потом медленно и неохотно заговорила:

— Я была совсем юной, не знала тебя, а ты обо мне и знать не хотел. Ни тогда, ни после.

Скривившись от боли во всех суставах, он поднялся, осторожно направился к ней и остановился рядом.

— Ты так же молода и прекрасна.

— Мне двадцать девять, скоро и пятьдесят, — покачала она головой. — Последние десять лет здорово состарили меня.

Она подразумевает смерть Грега, понял Тед. Горе, от которого он и сам никак не мог избавиться, стеснило его грудь.

— Мне очень жаль, Дори, — печально произнес он. — Мне жаль, что Грег погиб, и тебе приходится одной воспитывать его дочь.

Она протянула руку, чтобы попрощаться, и ему захотелось коснуться ее пальцев губами. Но рука остановилась в дюйме от него и тут же медленно опустилась.

— Я лучше пойду.

Гостья стремительно открыла дверь и вышла. Пристально глядя на скромный желтый бант, украшавший ее гладкие темные волосы, он думал о приглашении на обед, о котором она совсем забыла, и об обиде, которую высказала в прошлую субботу. "Ты мог бы по крайней мере извиниться… Мог бы сказать, что переживаешь смерть Грега…"

И это все, чего она хотела от него? Извинения? И добившись своего, уже не нуждалась бы в нем?

Внезапно Дорис обернулась.

— Тебе надо принять аспирин и лечь в постель. Завтра приходи в любое время после пяти, если будешь в состоянии, а не придешь, перенесем на другой день.

— Обязательно приду, — повеселевшим голосом заверил он.

Улыбнувшись на прощание, Дорис пошла к своему "шевроле", припаркованному рядом с домом. Он прислонился к косяку двери и смотрел, как она отъезжает. Машина уже давно уехала, а он продолжал стоять, перебирая в памяти несколько последних минут.

Дорис дотронулась до него, улыбалась ему, по-дружески говорила с ним. Пригласила на обед, проявила сочувствие, разоткровенничалась.

Она даже упомянула ту ночь, когда они занимались любовью.

Ну и что, что ноги покрылись волдырями и все тело чертовски болит.

Денек-то оказался совсем неплохим!

В четверг вечером Дорис торчала перед зеркалом в ванной комнате, когда прозвенел дверной звонок.

— Я открою! — крикнула Кэтрин из гостиной, и через мгновение послышалось шлепанье ее теннисных туфель по коридору. Была уже половина шестого, и Дорис, вернувшаяся в пять часов, примеряла уже третий наряд.

Какая же я глупая, выругала она себя. Боже мой, это ведь не свидание. Просто Тед придет пообедать с ней и Кэт.

Всего лишь Тед.

Мужчина, с которым она провела самые незабываемые часы в своей жизни.

Мужчина, которого ей следовало предпочесть тому, за кого вышла замуж.

Мужчина, с которым зачала дочь.

Мужчина, которого так и не смогла забыть.

О нет, не было ничего глупого в ее робости. Тед Хэмфри оставил в ее жизни больший след, чем кто-либо еще. Его отношения с Кэт могут оказать самое благотворное влияние на девочку, а могут и исковеркать ее жизнь.

Она одернула новую нарядную черную майку, спускающуюся на мягкие серые брючки, и поправила ленту, стягивающую волосы в конский хвост, потом погасила свет и пошла вниз по лестнице. Ее босые ноги неслышно ступали по покрытым ковром ступенькам, и какое-то мгновение она могла видеть гостиную, будучи незамеченной.

Телевизор был настроен на вечерние мультики, их герои громко смеялись, но Кэт сосредоточила свое внимание на госте, забыв о детской передаче. Она что-то показывала ему и отчаянно жестикулировала. В воскресенье вечером дочь говорила о желании научиться лучше бросать мяч и рассчитывала, что Тед может помочь ей в этом. Она, похоже, не теряет времени зря.

Спустившись в гостиную, Дорис убрала звук в телевизоре, и, когда Кэт бросила мячик, поймала его. Отмахнувшись от неизбежного протеста, она покачала головой.

— Самое малое, что ты можешь сделать, это оставить гостя в покое и не требовать от него немедленной тренировки.

— Я и не требовала, ма. Я объясняла, что у меня не получается.

— Забери мячик и рукавицу, — строго сказала мать, — и сними наконец кепку и отнеси все в свою комнату.

Девочка стянула бейсбольную шапочку, распустила волосы и громким сценическим шепотом сообщила Теду:

— Скоро шеф-повару придется отправиться на кухню, тогда продолжим. — И они засмеялись, взглянув на Дорис. Кэт подхватила мячик, подняла с пола кожаную рукавицу и выскочила из комнаты.

Испытывая тошнотворный приступ нервозности, Дорис тихо поприветствовала его:

— Хэй, Тед.

— Хэй, Дори, — подделываясь под ее манеру, ответил он и опять засмеялся.

Его позабавила стычка с Кэт, подумала Дорис. В один прекрасный день, когда станет известна правда и он разделит с ней родительскую ответственность, когда он велит дочери в сотый раз убрать ее вещи и снять эту потрепанную бейсбольную кепку, ему уже не будет так весело.

Когда он разделит с ней ответственность… Как это будет? Как они поделят эту ношу? Удовлетворится ли он встречами с дочерью по выходным дням или потребует большего? А позволит ли большего его работа? Или они будут по очереди заботиться о Кэт — неделю здесь, неделю там? И не будут общаться между собой?

А когда его переведут… О Боже, что случится, когда закончится его служба в Уэст-Пирсе и его отправят куда-то еще? Он может оказаться на одной из баз в Ки-Пойнте или Пенсаколе, а то и дальше — где-нибудь в Монтане или на Аляске. Или его пошлют на другой конец земли.

Кэтти окажется на другом конце земли…

Она отмахнулась от этих нерадостных мыслей и слабо улыбнулась ему.

— Присаживайся, Тед. Как ты себя чувствуешь?

— О'кей.

Но она обратила внимание на едва заметную хромоту, когда он прошел к дивану и, скривившись, сел.

— Все так себя чувствуют после марш-броска? — спросила она, садясь в кресло, стоявшее под углом к дивану. — Или только те, кто постарше?

— Ха, по крайней мере я пришел к финишу. Чуть не половина восемнадцати-двадцатилетних парней из моей роты сошли с дистанции.

Она не удивилась, что он преуспел там, где спасовали мужики вдвое младше его. Этот мог добиться своего из чистого упрямства. Он вкалывал вовсю и никогда не сдавался.

Если не считать ее. Перед ней он спасовал довольно легко. Услышав, что они с Грегом собрались пожениться перед отправкой батальона, он смирился. А окажи Тед немножко больше давления — поговори ласково, поцелуй несколько раз, и, быть может, убедил бы ее дать ему шанс. Возможно, она и не порвала бы окончательно с Грегом, но, по крайней мере, отложила бы свадьбу, пока не разобралась со своими чувствами к Теду. Пока не позволила бы этим чувствам расцвести буйным цветом или завять и умереть.

Но батальон все равно уплыл бы. Грег все равно бы погиб. А она была бы беременной и одинокой, только лишилась бы всех льгот для вдов — выплат бесплатного медицинского обслуживания. По возвращении Теда она нуждалась бы в нем больше, чем когда-либо.

Но заполучи он ее, желал бы и дальше?

В коридоре наверху послышался шум, который отвлек внимание Дорис от неотвязных мыслей. Кэт съехала вниз по перилам, спрыгнула на пол и завопила:

— Ма! Я оставила велик у Сэма! Пойду заберу его!

— О'кей, только сразу возвращайся и не…

Фразу прервал хлопок двери и радостный крик ребенка, вырвавшегося на волю. На сей раз Тед постарался скрыть, что и эта сценка его позабавила.

— Она меня слушается почти так же, как и мои ученики.

— Вероятно, как любой девятилетний ребенок слушается свою мать, — усмехнулся он.

— Послушай, — с заговорщицким видом обратилась она к Теду, — скажи Кэт, что нездоров и не можешь быть тренером сегодня вечером. Она очень навязчивая. Если не скажешь ей твердо "нет", она заставит тебя выйти после обеда во двор и играть с ней.

— Она похожа на своего отца.

Прищурившись, Дорис посмотрела на него.

— Своего отца?

— Да, Грег мог уговорить любого. В этом деле он был большой мастак.

— Меня он никогда не уговаривал, а просто поступал по своему усмотрению, — попыталась улыбнуться мать. — У Кэт очень мало общего с Грегом. Может, потому, что никогда и не видела его.

— Она переживает, что у нее нет отца?

— А ты как думаешь, — вздохнула Дорис. — Большинство ее друзей живет в семьях с обоими родителями, а у нее только я. Есть вещи, которыми отец занялся бы с ней, а я не могу. Ну, играть в бейсбол или футбол, рыбачить, что-то там паять, чинить. Она говорит, что я хорошая мать, но никуда не гожусь как отец. Еще она говорит, что ей на это наплевать, поскольку у нее есть дедушки и дяди, но я-то знаю, что это не одно и то же. Что же касается того, что она никогда не видела Грега…

Она замолчала, нерешительно взглянула на Теда и уставилась в пол. Да, нелегкий разговор. Но от него никуда не уйдешь.

— Не думаю, чтобы Грег был для нее реальной личностью, — тихо заговорила Дорис. — Девочка видела лишь фотографии и слышала только семейные рассказы. Иногда мне кажется, что он превратился для нее в своеобразную легенду. Он был таким вот высоким, таким вот большим, загорелым, золотоволосым, голубоглазым. Она представляет его героем, прожившим замечательную жизнь, не имевшим недостатков, добрым, щедрым и справедливым, любимым всеми, кто его знал.

— Вполне соответствует тому Грегу, которого знал я.

— Вот и нет. — Она укоризненно посмотрела на него. — Грег был хорошим парнем. Если бы он прожил достаточно, чтобы повзрослеть, он стал бы отличным мужиком. Он был добрым и щедрым, очаровательным и мягким, и его любили. Но он был и незрелым. Своими шутками и поддразниванием он походил на школьника. Слишком импульсивный. В корпус морской пехоты он завербовался по прихоти. На мне он женился тоже по прихоти. Он не желал принимать жизнь всерьез. Ты знал его лучше, чем кто-либо, Тед. Неужели ты думаешь, что он женился бы на мне, если бы вас не отправили за океан? Думаешь, что по вашему возвращению из Кореи он был готов остепениться и стать настоящим мужем? Ты уверен, что он был готов стать отцом?

Дорис заметила, что ему стало неуютно от ее вопросов. Уже не чувствует ли он свою вину, участвуя в обсуждении достоинств и недостатков своего друга? Конечно, это грех — плохо отзываться о Греге, который не может ничего сказать в свою защиту, и уж совсем неприлично и несправедливо — после всего, что они сделали в тот незабываемый вечер. Она была уверена, что на все ее вопросы Тед ответил бы утвердительно. Так о чем же он задумался?

— Грег был бы в восторге от Кэтрин.

— Обязательно, — усмехнулась она. — Он считал бы ее самим очарованием. Он с удовольствием наблюдал бы, как она спит, старался бы смешить ее и играл с ней. С радостью хвастал бы перед своими корешами этой милой, живой маленькой игрушкой. Но он бы не испытывал восторга, когда его будили бы два-три раза каждую ночь, когда ему пришлось бы возиться с пеленками и сидеть с ребенком, пока я училась. Он вовсе не обрадовался бы новой ответственности. Уже нельзя было бы устраивать шумные вечеринки и играть ночи напролет в покер или нежиться целыми днями на пляже. Не было бы уже и посещений экспромтом ночных клубов. Ни кино, ни танцев, ни беспорядочной траты денег на свои прихоти.

— Просто ему пришлось бы повзрослеть чуть быстрее, чем хотелось, — неуверенно проговорил Тед. — Отец научился бы брать на себя ответственность. Ты-то научилась, а ведь была совсем юной. И ты была готова стать матерью не больше, чем он отцом, но приспособилась, справилась.

Он явно хотел спросить о чем-то — она поняла это по выражению его лица и догадывалась, какой вопрос вертелся у него на языке. Сказанные ею ранее слова — "у меня не было выбора" — и вызвали этот вопрос. Давай же, спрашивай, мысленно подталкивала она его. Напомни мне, что у меня был-таки выбор. Спроси, почему я не сделала аборт?

По правде говоря, она сама думала об этом. Такой была ее первая мысль, когда не осталось сомнений. Не помогли обращенные к Богу молитвы о том, чтобы она не забеременела, и уж во всяком случае — не от Теда.

Конечно же, это он помог ей оказаться в интересном положении. С охватившей сердце тревогой она задумалась о последствиях и убедила себя: нужно сохранить брак, и аборт представляет собой наилучшее, если не единственное решение. В его пользу было несколько обстоятельств: Грег, их брак, их семьи, ее гордость и ее стыд, а против только два: ребенок и Тед. Если бы даже она испортила себе и другим всю жизнь, в родившемся человечке для нее навсегда осталась бы часть Теда.

В конце концов решение оказалось простым. Грег не был принят во внимание, когда она пошла в постель с другим, и не мог быть принят во внимание, когда речь зашла о ребенке. Она хотела его, даже под угрозой крушения брака. Даже если бы это стоило ей уважения и любви родных, знакомых.

Она хотела ребенка.

Но Тед не задал ожидаемого вопроса, и она почувствовала разочарование. Если бы он спросил и она сказала бы ему, как сильно хотела родить и как много Кэт значит для нее, тогда бы можно было заговорить о самом потаенном. Может, она даже сказала бы, что не просто хотела стать матерью, а желала именно его ребенка.

Поднявшись с кресла, она села на диван рядом с ним.

— Давай не будем больше говорить о Греге, хотя бы сегодня. Проведем вечер, не вспоминая о нем.

Какая-то едва уловимая перемена произошла в нем. Он настороженно посмотрел на нее и съязвил:

— Однажды мы уже поступили так, и к чему это привело?

Его слова и тон задели ее, причинили душевную боль. Дорис хотела было ответить какой-нибудь язвительной шуткой, что хорошо умел делать Грег, или перевести разговор на безобидную тему. А еще лучше было бы выложить наконец откровенно, к чемy именно привел их проведенный вдвоем вечер.

Но вместо этого она поднялась, чтобы отправиться на кухню, и, поравнявшись с ним, с нескрываемым огорчением тихо произнесла:

— Жаль, что ты раскаиваешься в том, что произошло.

Тед остановил ее, взяв за руку.

— А ты не раскаиваешься?

В чем? Испытывать сожаление, что узнала единственный раз в своей жизни, какой удивительно страстной и нежной может быть любовь? Укорять себя за тy близость, которую испытала, и раскаиваться в том, что дала жизнь Кэтрин?

— Нет. — Она заметила, что ее ответ смутил его, и невольно улыбнулась. — Нет, Тед. Я бы не променяла тот вечер ни на что на свете. — Мягко отступив в сторону, она освободилась от его руки. — Сейчас появится Кэтти. Она составит тебе компанию, пока я займусь обедом.

Тед хотел последовать за ней на кухню, но, выглянув в окно, убедился, что мать права. Ее доченька неслась по двору на велосипеде так, словно за ней черти гнались, затормозила юзом на подъездной дорожке, спрыгнула и бросилась вверх по ступенькам. К тому времени, когда она захлопнула дверь и вбежала в гостиную, Дорис уже скрылась в коридоре.

С глаз долой, из сердца вон?

"Нет, Тед. Я бы не променяла тот вечер ни на что на свете".

Может, из сердца не совсем вон?

Видно, все не так, как он предполагал.

С загадочным выражением на лице Кэт уселась на диване, положив ногу на ногу.

— У меня есть папина бейсбольная перчатка. Правда, старенькая, но я берегу ее. Вы знаете, он играл в бейсбол, когда учился в средней школе. Здорово играл. Хотите посмотреть на нее? А может потренируемся?

— Только не сегодня, девочка. Я все еще не отошел после вчерашнего марш-броска. Давай займемся этим в ближайшие выходные.

Чуть склонив голову набок, она всматривалась в него, словно пыталась понять, можно ли ему верить на слово. Кажется, его предложение удовлетворило ее, ибо она кивнула.

— О'кей. От чего вы не отошли?

— От двадцатимильной прогулки с полной выкладкой.

— Ага, но вы же морской пехотинец, а им полагается быть лихими парнями. По-моему, немногие молодцы такие сильные и храбрые.

Он ухмыльнулся, приготовившись к занятной беседе.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты насмотрелась рекламы?

— Мама ругает меня, что я слишком много смотрю телевизор, а бабушка говорит, что мама в моем возрасте тоже не отрывалась от него. Бабушка сказала, что мама была ленивой. И когда было жарко, она только и делала, что лежала под кондиционером и смотрела телевизор. Даже сейчас она не очень любит ходить на пляж, говорит, там слишком жарко. Ну, конечно, жарко. Но это же пляж. Поэтому… — Кэт взглянула на телевизор в другом конце комнаты, все еще включенный, но без звука. — Хотите посмотреть мультики?

— Мне безразлично. Если хочешь, смотри.

— Не-а. Вы любите играть в карты?

— Конечно.

— Вы умеете хорошо тасовать колоду? Мне нравится играть, но Майк, он живет дальше по улице, говорит, что я тасую, как девчонка. Можете поучить меня?

Озорница скатилась с дивана, перешагнула через кофейный столик, сняла две колоды карт с полки рядом с телевизором и вернулась назад.

Тед взял правой рукой одну колоду и постучал ею по колену, чтобы подровнять карты. Разделив их на две половинки, смешал все вместе и одним щелчком снова подровнял. Кэт повторила его движения, но, когда она попыталась согнуть каждую половинку колоды так, чтобы карты скользнули вперемешку, они вырвались из ее рук и разлетелись по дивану.

— Ни у кого не получается с первого раза, — успокоил ее Тед, помогая собрать карты. — Попробуем еще раз.

Вторая и третья попытки закончились тем же результатом, но на четвертой половина карт попала на свое место, а половина рассыпалась.

— В каком классе ты будешь учиться осенью? — поинтересовался он, подрезая свою колоду.

— В четвертом.

— Держи карты большим пальцем здесь, а этим — здесь. — Он поставил ее руку, как требовалось. — Какой у тебя любимый предмет?

— Физкультура, — ответила она без колебаний.

— Ага, моя тоже, — заулыбался Тед.

— Мне нравится и математика, неплохо у меня с естественными науками. — Она наградила его обаятельной улыбкой. — Пишу я с ошибками и мой словарь всех шокирует.

— Это я заметил. Не так уж плохо, что мама будет преподавать в твоей школе, а? Она же не такая плохая учительница, чтобы ее не любили все дети, правда?

— Не-а. Она, вообще-то, хорошая. Большинство детей любит ее, за исключением мальчишки по прозвищу Дылда из ее старой школы. Наш телефон раньше был в телефонной книге. Он так разозлился на нее, что начал звонить по сто раз в день, и даже среди ночи, дал наш номер своим друзьям, и те тоже звонили. Поэтому нашего номера нет сейчас в телефонной книге.

Она замолчала и потерла нос, потом неуклюже начала смешивать карты.

— А кроме физкультуры вам нравилось еще что-нибудь?

— Английский, потому что я любил читать. Остальное меня не интересовало. Я уже знал, что не буду поступать в колледж, поэтому оценки меня не заботили. Просто хотел закончить школу.

— Почему? Если в школе вам не нравилось, почему вы ее не бросили?

— Я обещал отцу, что закончу ее. Для него это было важно.

— А то, что вы "пушкарь", для него тоже важно?

— Уже нет, — спокойно ответил он, вспоминая детство. У Кэт и у него было нечто общее — оба росли без отца. Но он по крайней мере помнил своего родителя. Первые девять лет жизни он прожил с ним. Она же совсем не знала своего — ничего, кроме фотографий и воспоминаний других людей. — Мой отец умер.

— Когда?

— Когда я был в твоем возрасте.

Что-то в его голосе, должно быть, тронуло ее и, забыв о картах, она вдруг положила свою ладошку на его запястье. Такой обычный жест, но у него внезапно сжалось сердце.

— Извините. Обычно, когда я задаю много вопросов, к тому же личных, ма говорит: "О, что-то мы сегодня слишком уж любопытны". — Девочка очень похоже изобразила мягкий голос матери, потом снова перешла на свой деловой говорок. — Хотите, сыграем, пока ждем?

— Я не очень-то знаю детские карточные игры, — предупредил он, не избавившись еще от странного ощущения при ее прикосновении.

— Вот и отлично, я сама не люблю детских игр. — Она довольно ухмыльнулась. — Сыграем в покер.

— Я играл в покер с твоим отцом каждую субботу.

— Он выигрывал?

— Только не тогда, когда играл твой партнер, — послышался насмешливый голос. Тед обернулся. Дорис стояла, прислонившись к косяку двери, сложив руки на груди. В узких брючках и цветастой майке, обтягивавших ее стройную фигурку, она скорее казалась старшей сестрой Кэтрин, нежели ее мамой. Только выглядела она красивее, чем десять лет назад.

Черты ее лица стали мягче, глаза — немного грустнее, но и мудрее.

— Так вы здорово играли, да, Тед? — заинтересовалась Кэт.

— Нормально.

— Нормально? — протестующе воскликнула Дорис. — Ты только взгляни на его лицо — оно словно высечено из камня. Выражение "покерная физиономия"[1] придумали, имея в виду как раз его лицо. Он регулярно обдирал твоего отца и всех остальных.

— А как с тобой, ма? — спросила дочь с хитренькой ухмылкой. — Что он выигрывал у тебя?

На лице Дорис застыла жалкая улыбка, глаза заволокла печаль. Теду стало обидно за нее, неловко за тот образ прожженного игрока, который создавало воображение девочки, и он принял ее вопрос в свой адрес.

Ну, в самом деле, что он выиграл у этой женщины, растерянно замершей рядом? Список короткий, но довольно приятный. Несколько поцелуев. Немного ее внимания. Наслаждение ее телом на протяжении трех слишком коротких часов. Очень много страсти. Но преследовали-то его те вещи, которых он не выиграл. Ее любовь. Ее обожание. Ее сердце.

Глаза Дорис предупреждали, что у нее нет ответа на вопрос дочери, однако ее губы раскрылись, словно она решила все же попытать счастья. Тед упредил ее своим вполне безобидным ответом:

— Твоя мама любила играть, а не выигрывать. Нам не удалось сделать из нее настоящего игрока.

— Ну, ма, — разочарованно протянула Кэт.

— Нельзя рисковать, если не можешь позволить себе этого, — возразила Дорис, не спуская с гостя глаз.

Она считает, размышлял Тед, что слишком много потеряет, если увлечется им, и он не мог не признать, что она права. Грег был надежной ставкой. Брак с ним давал ей все, чего она хотела. Ну а он? Он мог бы дать ей дом — у него остались все те деньги, что были скоплены для сестры, плюс дополнительные сбережения за пять лет, — но не больше. Он не может предложить ей семью взамен семьи Грега, которая стала частью ее жизни. Не сможет дать ей новых приятных знакомых или добиться признания со стороны ее старых друзей, что с легкостью удавалось Грегу. Он не способен с такой легкостью и так естественно вписаться в ее жизнь.

Но он безмерно ценил бы ее.

Занимался бы с ней горячей и страстной любовью.

Мог бы стать отличным мужем, заботливым отцом. Ей не пришлось бы беспокоиться, готов ли он к отцовству, или бояться, что не возьмет на себя такую ответственность. Ему даже в голову не могло бы прийти оставить ее одну воспитывать дочь или растить их детей.

Он бы любил ее.

Да, мог бы любить так, как не способен был Грег.

Дорис наконец отвела от него свой взгляд, и он увидел, как она улыбнулась Кэт.

— Иди умойся, золотце. Обед уже почти готов.

Дорис особо не утруждала себя разнообразием блюд — приготовила сандвичи с жареным цыпленком, салат из капусты и картофеля и свежую клубнику со взбитыми сливками на десерт. И гору посуды после такого обеда мыть не придется.

В кухне было слышно, о чем говорили дочь и гость в гостиной, пока она ополаскивала тарелки. С ее разрешения он объяснял девочке тонкости покера. Ей нравилось, как они общаются, как они совершенно естественно разговаривают друг с другом. Нечего беспокоиться и нервничать рядом с Тедом. Трудно было и представить, что он может проникнуться так быстро симпатией к кому бы то ни было.

У нее даже сердце упоенно заныло.

Вытерев руки, она наполнила два стакана ледяным чаем, принесла в гостиную и поставила на стол рядом с гостем и дочерью. Кэт подняла на нее глаза.

— Смотри, ма, я выиграла. Вот здорово будет, когда я сыграю с Сэмом.

— Ты можешь показать ему, но не играй на деньги, понятно? — Она пригладила дочке волосы, потом согнала ее со стула. — Хватит карт. Почему бы тебе не посмотреть немного телевизор? Скоро уже спать.

Девочка не стала спорить.

— Спасибо, Тед. Поиграем еще в субботу, ладно?

Когда Кэт вышла, Дорис опустилась на освобожденный ею стул.

— Эта маленькая картежница, пожалуй, кончит тем, что выиграет у всех соседских ребятишек их карманные деньги, — заметила она со вздохом. — Однажды прошлой весной я пришла домой пораньше и застала ее принимающей ставки от детей на то, что она перескочит на велосипеде через ограничительную стенку во дворе у соседей, и на то, сколько времени пробудет в воздухе. Я вовремя положила этому конец.

Тед отпил глоток холодного чаю и поперхнулся, но не от напитка, а от непроизвольного смешка. Ему вспомнилось уже виденное им преодоление препятствий в том же исполнении. Смутившись, он с озабоченным видом поинтересовался:

— Конец чему? Ставкам? Или прыжкам на велосипеде через стену?

— Я не позволю ни того, ни другого, — категорически заявила она. — Родители этих ребят очень расстроились из-за денег. Военный госпиталь не имеет ортопедического отделения, и если она переломает себе кости, придется обращаться к гражданским врачам. А кто может себе это позволить?

На его лице промелькнуло столь явное выражение вины, что мать заподозрила неладное. По ее спине пробежали мурашки. Переплетя пальцы вокруг своего стакана, она приказала типично учительским тоном:

— Давай-ка выкладывай все.

Он искоса посмотрел на нее с несвойственной ему робостью и опаской, чем еще больше насторожил.

— Я не предатель.

— Она опять берет ставки или выкидывает номера на своем велосипеде?

Тот же косой взгляд.

— От меня ты этого не слышала.

Дорис не удержалась от улыбки.

— Ты человек взрослый. А Кэт считает, что взрослые все выбалтывают. Так что она делала?

С минуту он нерешительно раздумывал, потом наконец ответил:

— Ну, скажем так: на прошлой неделе, когда я увидел ее впервые, она была в воздухе — футах в четырех от земли.

— Но она обещала мне, что не будет этого делать, — Дорис вздохнула с расстроенным и рассерженным видом. — Иногда просто не знаю, что мне с ней делать. Не хочу быть занудой, но не могу отступиться и позволить ей покалечиться.

Тед заговорил тихим, успокаивающим и слегка ворчливым голосом:

— Разве ты не делала в детстве ничего такого, что твои родители считали безрассудным? Или ты только и занималась тем, что валялась под вентилятором и слушала музыку?

Значит, ее дочка тоже порядочная болтушка. Какие еще маленькие семейные тайны раскрыла она этому человеку? Закинув ногу на ногу, она обхватила колено.

— Когда мне было десять, мы с подружкой обвязали концы веревки вокруг наших талий. Я надела роликовые коньки, а она села на велосипед и потащила меня на буксире по улице. — Дорис заметила, что он наблюдает за ней с интересом и спокойным вниманием, как те из немногих людей, кто действительно умеет выслушать говорящего.

— Все шло неплохо, пока подружка не стала спускаться с горки. Там, где дорога кончалась тупиком у подножья холма, она затормозила, а я полетела вверх тормашками. Ох, как ободрала руки, ноги, лицо. Один конек сломался, я вывихнула лодыжку и была приговорена к затворничеству в своей комнате на целую неделю.

— Значит, ты не всегда была такой напыщенной.

Напыщенная. Это слово сразу вызвало представление о банкирах в костюмах-тройках, бухгалтерах, чопорных классных дамах и старых девах. О людях, не умеющих искренне смеяться и любить, полнокровно жить. Ей не понравилось, что он назвал ее этим словом, пусть даже и добродушно.

— Так я напыщенная? — не скрыла она своего изумления.

Собрав карты, которые Кэт оставила раскиданными по столу, он тщательно сложил их, расправляя загнутые углы, потом ответил:

— Скажем так: тебе неведомо чувство раскрепощенности, чужды риск и приключения.

— Ну, не знаю. — Она подождала, пока он не закончил с картами, и, уловив его пристальный взгляд, смущенно улыбнулась. — Я легла с тобой в постель. Для наивной юной девушки, жившей без тревог и забот, это было большой авантюрой.

Он смотрел на нее погрустневшими глазами, неулыбчиво шевеля губами. Ей тоже было не до улыбок. Она подумала было извиниться за это напоминание, за то, что на такой минорной ноте кончается сегодняшний вечер. Хотелось взять обратно те обидные слова, которые она произнесла десять лет назад после того, как ее желание было удовлетворено и страсть улеглась. Когда до ее понимания еще не дошло, что же они наделали с лучшим другом Грега.

Нужно было признаться ему, что солгала, что не отдалась бы с такой же легкостью любому другому мужчине. Пусть он вспоминает только хорошее о том вечере, забыв остальное.

Она хотела бы повторить все сначала.

— Ты действительно раскаиваешься в этом, Тед? — Не получив ответа и заметив его замешательство, она робко переспросила: — Ты сожалеешь о том, что мы сделали?

Он не просто сожалел, он был разгневан и зол на себя оттого, что не давал выхода своему гневу.

— Грег был моим лучшим другом. Ты собиралась выйти за него замуж.

— Меня приучали к этой мысли с малых лет. Но наше намерение не было официальным. Мы даже не были помолвлены.

— Вот как ты оправдываешь это, Дорис? Это не было официальным? Ты же была его девушкой и ни с кем другим не ходила на свидания. Ты переехала в Уэст-Пирс ради того, чтобы быть ближе к нему, и после окончания его службы собиралась выйти за него замуж. Ты принадлежала ему, а я… — Отведя глаза, он, не сдерживаясь, выругался.

Дрожащей рукой Дорис притронулась к его плечу и сразу почувствовала напрягшиеся мышцы. Мгновение она подождала его реакцию и, не встретив сопротивления, мягко провела ладошкой по спине, попробовав таким своеобразным массажем снять напряжение, успокоить разгневанного мужчину.

— Мы, Тед. То, что мы сделали, сделали вместе. Ты не больше… — Что? Виноват? Ей не нравилось это слово. Разве недостаточно пережили они за прошедшие десять лет? — Ты не более ответственен за это, чем я.

Оттолкнув ее руку у он резко проговорил:

— Мы поступили ужасно, Дорис. И ничто на свете не изменит этого факта.

Разве она пыталась оправдаться? Нет, просто излила свою боль, устав за все эти годы от переживаний, от неотступного чувства скорби и вины. Но те немногие часы, что они провели месте с Тедом, слишком чудесны, незабываемы, чтобы ужасаться и раскаиваться. Ужасным было то, что она не сказала сразу же Грегу о своем увлечении, что согласилась выйти за него замуж в то время, как желала другого человека. Все — свадьба и покаянные письма, исполнение роли любящей жены и горюющей вдовы, выдающей дочь за ребенка Грега, — все это было ужасно, но с ее стороны, а не со стороны Теда.

А еще — этот вечер, полный недомолвок, укоров, покаяний…

— Так ты сожалеешь об этом? — снова спросила она. Ей хотелось верить, что он скажет "нет", что их любовная связь значила для него так же много, как и для нее. Ей просто необходимо было услышать именно это.

Он никак не мог посмотреть на нее, даже бросить взгляд в ее сторону. И было ясно, что если они встретятся взглядами, его глаза окажутся холодными и суровыми. Этот человек бескомпромиссен и тверд, безжалостен к себе и другим.

— Это было ужасно, — тихо произнес он, четко выговаривая каждое слово.

— Но ты-то сожалеешь об этом?

Наконец Тед взглянул на нее, и его темные глаза осуждающе посмотрели на нее.

— Да, — твердо проговорил он. — Каждый день, прожитый с того момента.

Должен существовать особый ад для тех, кто умышленно причиняет зло другим людям. Тед вспоминал боль, появившуюся в глазах Дорис, когда он солгал вечером в четверг. И слезы, что навернулись на ее густые ресницы, и как она растерянно заморгала и отвернулась. И как он холодно и поспешно пожелал спокойной ночи Кэт, спустившейся проводить гостя, после того как Дорис, не попрощавшись, оставила его сидящим за обеденным столом. Можно было прийти в отчаяние от того, как кончился вечер.

А все потому, что он солгал.

Человек, с которым обруилась Дорис, был его луший друг, и он сожалел, что ничего не сделал, чтобы помешать их браку. Сожалеть можно было о миллионе вещей, но только не о близости с ней. Господи, он все отдал бы, чтобы повторить это еще, и еще, и еще…

Ради чего же было говорить неправду? Ну почему он не посмотрел ей прямо в глаза и не ответил искренне:

— Нет, Дорис, я никогда не жалел об этом.

Может быть, он не посмел это сказать потому, что считал себя виновным в гибели Грега, а она этого не знала.

Или потому, что он дал обещание: "Я буду держаться в стороне от нее, Грег, клянусь тебе".

Помешала сказать правду и собственная необузданность, уже принесшая ему немыслимые страдания. Боже, как он переживал! Только на этот раз все могло быть еще хуже. Ведь теперь ему была нужна не только жена Грега, но и его дочь. Он хотел стать частью их жизни, которую так бездумно исковеркал много лет назад и к которой сейчас не вправе прикасаться.

Он хочет занять место Грега в их семье.

И он не стал причиной того, что это место свободно.

Но все это не оправдывает его ложь.

Ничто и никогда не оправдает его, если он причинит ей новую боль.

Господи, да неужели только на это он и способен…

Заглянув в стенной шкаф, он снял коробку с верхней полки. При очередном переезде он обязательно освобождался от всего лишнего — от старой одежды, старых книг, от ставших ненужными сувениров, — но эта коробка сопровождала его повсюду. Она пережила шестнадцать лет разъездов благодаря металлическому шкафчику, в который он запер ее. Пережила даже тот трагический взрыв. Погибли десятки парней, еще больше было ранено, а этот жалкий короб с его скудным содержимым остался целым и невредимым.

Вернувшись в ярко освещенную спальню, он поставил картонку на кровать и открыл ее. Находившиеся внутри предметы, как и фотографии, которые Дорис разглядывала в гостиной, были его сокровищами. Они напоминали о добрых временах в жизни.

Немного добра — за тридцать пять лет.

А вот и другие снимки: матери и отца, его самого с Джуди, несколько фотокарточек Грега и портрет Дорис. Плохого качества моментальный снимок, сделанный кем-то однажды ночью в ее квартире. Освещение было скудным, комната — как в тумане, но, черт побери, девушка была красива.

Сохранилась и модель самолета, которую помог закончить отец всего лишь за несколько дней до своей смерти, и карманная книжка любимого писателя, подаренная ему Дорис. Перочинный ножичек отца. Все открытки и письма от Джуди — они давно перестали приходить. Украшенная гербом их школы грамота за участие в легкоатлетических соревнованиях. Несколько значков за выигранные забеги.

В углу коробки была и цель его поисков — бейсбольный мяч. Старенький, утративший свой белый цвет, со стершейся надписью. С этим мячиком он был капитаном всех бейсбольных команд, в которых играл пацаном. В его округе мало кто мог приобрести нужную экипировку. Жившим там семьям едва хватало зарплаты, чтобы оплатить аренду жилья и продукты. Он же имел все снаряжение и потому главенствовал в играх. И он был гордым обладателем этого мячика.

Со вздохом он оставил мяч на кровати и поставил коробку на место. Наступил субботний ветер и, если Дорис не передумала, Кэт ждала его. Он должен бы пощадить самолюбие женщины, но если дочь окажется разочарованной, виноватой в этом будет ее мать, а не он.

Когда несколько минут спустя он подъехал к их дому, Кэт стояла на подъездной дорожке и колотила бейсбольным мячом в стену дома медленно и размеренно, чем могла довести мать до безумия. Увидев гостя, девочка сунула мяч под мышку и повернулась в его сторону.

— Я боялась, что вы не приедете, — радостно закричала она.

— Мы же договорились о точном времени, ведь так?

— Мне казалось, вы захотите позавтракать с нами. Каждую субботу мы ходим на ланч в одну пиццерию недалеко от нашего дома, но мама сказала "нет". Вы случайно не поругались с ней?

Он засунул руки в задние карманы джинсов.

— Почему ты так думаешь?

Кэт пристально посмотрела на него.

— Потому что она ушла наверх и оставила вас одного в четверг вечером. Потому что не спустилась вниз, чтобы пожелать вам спокойной ночи, когда вы уходили. Мама придерживается хороших манер и никогда никому не грубит. Никому, как бы плохо они себя ни вели.

Итак, Тейлор-старшая любезна со всеми на свете, кроме него. Что еще нового?

Он подошел к девочке поближе.

— Если ты против моего появления здесь, мне придется уехать. Я у вас потому, что обещал, а я всегда… В общем, стараюсь делать то, что обещал.

Кэт задумалась на минутку, потом вдруг бросила себе под ноги мяч.

— Спрошу у мамы, — недовольно пробурчала она. Подойдя к парадной двери, девочка вежливо постучала, вместо того чтобы просто войти. Дверь тут же открылась и в ней промелькнула Дорис. Мать с дочерью перекинулись несколькими словами и Кэт вернулась, одним прыжком миновав ступеньки.

— Ма говорит, вы можете войти.

Она могла по крайней мере выйти и хотя бы взглянуть на него. Хоть бы позволила увидеть себя, если не желает смотреть на него.

— Ты всегда стучишь в свою дверь? — спросил он, следуя за Кэт к заднему двору.

— Мама моет полы, поэтому не хочет, чтобы я по ним ходила, и заперла парадную дверь. Мне приходится пользоваться черным ходом.

Задний двор не был так ухожен, как передняя лужайка. Здесь росли старые деревья, ронявшие пересохшие ветки и листву на дорожки и некошеный газон, на крышу веранды. Цветы с этой стороны дома выращивали только в горшках — красные герани, петунии и азалии, отдыхающие после буйного весеннего цветения. Трава росла редко — слишком много тени.

Кэт оставила на задней веранде две перчатки — все же две, заметил он, хотя она и думала, что он не придет, — но не принесла мячик, надеясь на него. Его рука легко вошла в перчатку Грега. Немного свободна — хозяин был крупным мужчиной, — но вполне годилась.

У девочки оказалась сильная бросающая рука — даже сквозь перчатку его ладонь ощущала силу ее броска, но точность оставляла желать лучшего. Он сделал несколько подсказок, но в основном служил ей целью.

— Ты играешь в команде? — спросил Тед через некоторое время.

— Не-а. — Она остановилась, чтобы заправить волосы под кепку. — Мама говорит, что я могу играть только в одну игру, потому что тренировки занимают слишком много времени, и я выбрала футбол. Но мне он уже немного наскучил. Футбол мне нравится, но в нем легко поломать ноги или руки, а если это случится, мама запретит мне спорт вообще.

— А ты играешь когда-нибудь в куклы или во что-то в этом роде?

— Это еще зачем? — Она бросила мяч с особой силой. — Только потому, что этим занимаются девочки?

— Я этого не говорил, просто спросил.

Стянув перчатку, она обтерла руку о свою рубашку.

— Бабушка Джеймсон — это мамина мама — говорит, что я должна вести себя как девочка. Она хочет, чтобы я носила платья с оборочками, и покупает мне банты для волос и туфли, которые жмут. А бабушка Тейлор заставляет ее забирать их обратно. Она говорит, что неважно, как я себя веду, лишь бы не хулиганила.

Тед мог бы и догадаться о подобном обращении. Мать Дорис воспитывала только дочерей. Все три были симпатичными, женственными и отнюдь не сорванцами. Миссис Тейлор, напротив, воспитала трех мальчиков — атлетически сложенных и хулиганистых. Кэт явно унаследовала озорство и свои спортивные увлечения от отца.

— Ты часто видишься со своими бабушками и дедушками? — спросил он, бросая ей мячик.

— Довольно часто. Они же живут недалеко отсюда. Мои тетки часто забирают меня в субботу вечером, и я ночую у них. Каждое лето мои дедушки берут меня на рыбалку в глубокой воде. Мама однажды поехала с нами просто посмотреть, что это такое. И как же она разболелась! Почти все плавание она провела в ванной комнате яхты. Сказала, если мы немедленно не вернемся на берег, то можем выбросить ее за борт и дать ей утонуть, потому что более несчастной уже и быть не может.

Брошенный ею мячик пролетел над его головой справа, и девочка кинулась за ним. Разгоряченный, вошедший в азарт, Тед побежал вслед, но юная спортсменка обогнала его и радостно засмеялась. Подобрав мяч, они уселись на траве.

— Вы когда-нибудь выходили в океан? — спросила она, утирая лицо рукавом.

— Пару раз я был в круизах по морям и океанам.

Кэт восторженно посмотрела на него.

— Настоящие путешествия? Или на военном корабле?

— На военном.

— Когда я была маленькой, я слышала разговоры о круизах по Средиземному морю и думала, что это увеселительные плавания, знаете, как в телевизионной рекламе. И даже хотела поступить на службу в Военно-морские силы и плавать через океан, пользоваться на корабле бассейном, развлекаться и есть всякую вкуснятину. Все равно, что на каникулах. Потом я узнала, что все вовсе не так весело, как показывают по телевизору.

Она говорила так серьезно, что Тед не мог удержаться от смеха.

— А когда ты, Кэтти, перестала быть маленькой? Тебе сейчас уже девять.

— Мама говорит, что мне девять и скоро исполнится сорок девять. А дед сказал, что я родилась старой.

Сзади со скрипом открылась дверь дома.

— Детка, — позвала мать, — подойти сюда на минутку, пожалуйста.

— Давайте сделаем вид, что мы не слышим, — предложила озорница. — Если я пойду, мама придумает для меня какое-нибудь дело. Всегда так бывает, когда она вежливо просит меня. А я бы просто посидела здесь в теньке.

Тед отдал ей перчатку и поднялся.

— Ты делай вид, что не слышала, а я узнаю, в чем дело. Мне так и так нужно поговорить с ней.

— Вы собираетесь извиниться за то, что вели себя ужасно в тот вечер?

Он ухватил козырек ее кепки и натянул ей на лицо.

— Твоя мать права. Ты слишком любопытна.

— Если я передумаю и войду в дом, я не застану ваших поцелуев или еще чего? — поинтересовалась она, игриво выглядывая из-под козырька. — Я спрашиваю потому, что мне не нравится смотреть на такие вещи, разве только по телеку — тогда можно просто выключить его.

Он успел сделать уже несколько шагов, потом вернулся и присел на корточки.

— И часто ты видишь здесь такое?

Ее лукавая улыбка была под стать ехидному голоску.

— Не скажу, мистер Хэмфри.

— Ну, ты тот еще ребенок! — Стянув с нее кепку, он разлохматил волосы и пошел через двор. Через мгновение мимо пролетел сильно пущенный мяч.

На маленькой квадратной площадке стояли столик для пикника из красного дерева, бамбуковые стулья и газовый гриль. Три ступеньки вели на веранду. Она была занята гамаком и потрепанным плетеным креслом-качалкой. Еще одна ступенька вела в дом. Гость оказался в небольшой прихожей. В кухне рядом чем-то занималась хозяйка.

Она стояла к нему спиной и тихо подпевала радиоприемнику. На ней были бледно-голубая мужская рубашка на пару размеров больше и обтягивающие белые джинсы. Босые ноги придавали ей уязвимый вид. Он постоял в двери, наблюдая, и тихо вошел в кухню.

— Долго же ты шла, — сказала Дорис, не оглядываясь. — Возьми, пожалуйста, пару стаканов из шкафчика, миленок, и наполни их льдом. И передай мне лимоны со стола.

Он взял один и, подойдя сзади, вложил в ее протянутую ладонь. Ее пальцы обхватили лимон, дотронувшись до незнакомой руки. Женщина окаменела.

Мгновение стояла тишина — даже передававшаяся по радио музыка, казалось, замерла.

— Извини, — медленно выдохнув, проговорила она так, словно и не думала извиняться, — мне показалось, это Кэт.

— Я так и решил, не меня же называть миленком.

Тед стоял сзади и чуть в стороне от нее — так близко, что улавливал тонкий запах духов, слышал прерывистое дыхание и ощущал ее тревогу. Ему передавалась дрожь прикоснувшихся к нему пальцев. Чувствовалось, как напряглись мышцы ее руки, шеи, лица. Интересно, расслабится она, если погладить ее руку или изящную шейку?

Он засомневался, зная, что лишен душевной способности сделать так, чтобы эта женщина расслабилась.

— Дори…

Поспешный голос хозяйки прервал его:

— Я тут готовлю лимонад. На улице страшно жарко, а Кэт так долго играла на солнце. Она любит свежий лимонад, только чтобы был очень сладкий. Девочка такая костлявая, что ей не повредит немного…

— Дорис.

Так же неожиданно заботливая мать смолкла. Он взял лимон из ее ладошки, положил на разделочный столик и медленно повернул женщину лицом к себе. Такое положение не было более интимным, чем то, в котором они стояли перед этим, но могло выглядеть таковым. Она смотрела куда-то вниз, и его взгляд вполне естественно остановился на ее губах. Казалось, еще мгновение, и он прильнет к ним. Но в ушах соблазнителя все еще звучал предостерегающий намек Кэт насчет поцелуев и тому подобного.

— Кэт сообщила, что я вел себя ужасно в тот вечер и это вызвало у тебя ответную грубость.

— Да, вероятно она забыла, что нельзя говорить такое взрослому человеку, — не поднимая глаз, огорченно ответила Дорис.

— Но она права. Я был несдержан и солгал тебе.

Женщина совсем сникла, продолжая пялиться на какую-то точку на его груди.

Он неуверенно приложил кончики пальцев к ее щеке. У нее была мягкая и теплая раскрасневшаяся кожа. Ему всегда хотелось прикоснуться к ней, с самого первого раза, когда они только познакомились. Увидев девушку, он бесцеремонно, не смущаясь присутствия жениха, протянул руку, прямо-таки заставляя ее обменяться рукопожатием. Занятие с ней любовью было всего лишь исступленным слиянием тел, а самые трепетные чувства он испытал от вполне невинных прикосновений — вроде теперешнего. Он мог бы пролежать всю ночь, лишь обнимая любимую, гладя ее волосы, лаская спину и грудь, притрагиваясь к лицу.

Если бы только она подарила ему целую ночь.

— О многом я сожалею, Дори, — мягко проговорил он, отрывая пальцы от ее лица, — но только не о том вечере с тобой. Как бы это ни было плохо и несправедливо по отношению к Греху, я не сожалею о нашей близости и никогда не сожалел. Даже зная, как ужасно все обернулось, я бы не хотел вернуться в прошлое и все изменить.

Дорис молча повернулась к разделочному столику и занялась своим делом: разрезала пополам лимоны и стала подкладывать в соковыжималку. Она знала, что он пристально наблюдает за ней, но не оглядывалась, боясь встретиться с ним глазами. Неторопливо выжала все лимоны, выбрала косточки, вылила сок и мякоть в высокий стеклянный кувшин. Добавив холодной воды и насыпав сахару, помешала, пока он не растворился. Когда все это было проделано, нож и выжималка ополоснуты, столик вытерт, а остатки лимонов выброшены в мусорный бачок, она, сполоснув руки, наконец повернулась к нему лицом.

— Я бы многое сделала по-другому, если бы только могла.

— Что, например? — настороженно спросил он.

— Я бы не так вела себя с тобой.

По его глазам было видно, что он все помнит. Ее нападки и оскорбления. И как во всем пыталась обвинить его. Будучи виноватой сама, она хотела возложить всю ответственность на него и выглядеть чистенькой. Эта попытка причинила ему глубокую боль, а у нее вызвала большой стыд.

— Я бы не так вела себя тогда, — повторила она. — Во всем, что сделала, чего не успела. Мне кажется, что, будь я тогда лет на пять постарше, могла бы поумнее разобраться с тобой и с Грегом. Не допустила бы такого срама.

— Если бы ты была на пять лет старше, вы бы с Грегом были уже женаты.

Она отвернулась опять, взяла три стакана из шкафчика слева от раковины, наполнила их льдом, налила лимонаду и один протянула ему.

— Если бы у нас было время проверить себя в браке, не думаю, что он продлился бы долго, — призналась она с мучительным для себя прямодушием. — Помнишь, что ты сказал, когда пришел в последний раз в мою квартиру?

И опять глаза и весь облик Теда выдали его. Ей было ясно, что он не забыл подробности той встречи. Они разговаривали на ее кухне буквально спустя полчаса после того, как он узнал, что они с Грегом должны пожениться через четыре дня. Он был в гневе и отчаянии, пытался отговорить ее. Она же испытывала страх и уговаривала себя согласиться на уже объявленный брак.

А ведь он оказался прав.

"Ты не любишь его, Дори, во всяком случае ты любишь его не так, как женщина любит мужчину… Ты не будешь счастлива с ним… Он не вызовет в тебе тех чувств, которые ты проявила ко мне… Ты никогда не будешь хотеть его так, как хочешь меня".

Не добившись ничего своими уговорами, он крепко поцеловал ее. Ее моментально бросило жар. Сразу же захотелось его и, как ни стыдно это признать, прямо там, в крошечной кухоньке, но ее желание уже стало неисполнимым. Перед ней стоял совершенно другой человек — холодный, недоступный, высокомерный. Она выгнала его и, когда он ушел, расплакалась, словно предчувствовала его правоту.

Спустя четыре дня, стоя в церкви городка, в котором выросла, вся в белом атласе и кружевах, она поняла, что совершила ошибку…

— Грег был мне близок, — тихо проговорила Дорис. — Я любила его, но не так, как женщина любит мужчину. Ты был прав во всем.

— Я же хотел… — Тед оборвал фразу, услышав, как открывается задняя дверь.

Дорис слабо улыбнулась. Он хотел сказать, что я получила то, что заслужила. Пытался предостеречь меня, но я не желала слушать.

В кухню вбежала Кэт, держа под мышкой бейсбольные перчатки, и поспешно кинулась к стакану с лимонадом, стоявшему на разделочном столике. Проглотив парой глотков половину его содержимого, она улыбнулась гостю.

— Ну, вы целовались или что там еще? По крайней мере, мама уже не кажется сердитой.

— Кэтрин! — зардевшись, всплеснула руками мать. — Ты забываешься!

— Ну, ма, я что — не должна была замечать, как ты дуешься из-за него весь день вчера и сегодня?

— Что ты не должна, так это лезть в дела, которые тебя не касаются, — принялась отчитывать ее Дорис, забыв про румянец, опаливший ее лицо. — И сними эту…

Прежде чем она договорила, Кэт смахнула с головы кепку, отсалютовала ею матери и швырнула в коридор. Когда она там криво повисла на крючке, девочка издала восторженный вопль и крутанулась на месте.

— Во какая у меня меткая рука!

Расстроенная Дорис обхватила дочь за плечи.

— У тебя меткая рука, болтливый рот и пустая голова.

— Сама знаю, — согласилась Кэт с детской непосредственностью. — Но я всего лишь твой ребенок, и ты должна любить меня.

— Угу. Если ты пришла надолго, забирай свой лимонад и пойди умойся.

— Потом поиграем в покер, о'кей? И ты тоже, ма?

— Я уже забыла, как в него играть, детка.

— Тед научит тебя.

Дорис украдкой взглянула на стоявшего у разделочного столика гостя со сложенными на груди руками. Он не принял, но и не отверг предложения Кэт. Это зависело, подсказывала улыбка на его лице, только от нее самой.

— Не берись за безнадежное дело, — посоветовала дочь.

— Почему безнадежное?

— Сама сказала, что забыла, значит ты плохой игрок.

Женщина вздохнула и многозначительно проговорила:

— Я никогда не знаю, что приберечь, а что сбросить.

Она рассчитывала, что он поймет истинное значение ее слов, и его потемневшие глаза подтвердили, что он-таки понял.

— Может, мне удастся когда-нибудь научить тебя, — неуверенно произнес Тед.

Уроки, которые он преподал ей в прошлом, были одновременно и горьки — по ее вине, — и сладки. Ну а те, которые решит преподать в будущем, могут оказаться такими же… или — да поможет ей Бог — более суровыми, чем все, что она вынесла до сих пор.

— Ну же, ма! — Кэт дергала ее за руку, стараясь привлечь к себе внимание. — Это же будет весело.

— Ну ладно. Но сначала приведи себя в порядок. — Она подождала, пока шаги дочери не затихли на лестнице, и покачала головой. — Иногда мне кажется, что она растет малолетней преступницей.

— Нет, она чудесный ребенок. Ты должна гордиться ею.

Его добрые слова наполнили ее и радостью, и болью. Они оба могли бы гордиться дочерью. Оба должны любить ее и стараться защитить, разделяя вдвоем невероятную сладость родительских уз. Она же должна найти способ сказать ему об этом, просто обязана.

И скажет. Скоро.

Но пока что ей нужно выиграть время. Нужно заново узнать его. Ей необходимо проводить с ним больше вечеров наподобие сегодняшнего. Необходимо поговорить с ним, извиниться перед ним, возместить ему все то, что произошло по ее вине. Но пока нужно отсрочить тот момент, когда он может возненавидеть ее.

Нельзя допустить окончательного краха их отношений.

— Какие проблемы, Дорис? — озабоченно спросил он, вырвав ее из плена обуревавших мыслей. — Каждый раз, когда я говорю что-то хорошее о Кэт, у тебя такое выражение, словно… — Он подыскивал подходящие слова и, не найдя их, недоуменно пожал плечами. — Будто тебе не по душе, что она нравится мне или что я нравлюсь ей.

Она протестующе закачала головой.

— Это неправда. Я хочу, чтобы вы были… — Друзьями? Это было бы невыносимо обидно для них обоих. Между ними существует нечто гораздо прочнее и важнее, нежели простая дружба, — неотъемлемая кровная связь между дочерью и отцом. Семейную связь — вот чего она хочет.

И чтобы семья включала и мать. Не желает она оставаться одиночкой.

— Я хочу, чтобы ты полюбил ее, — несмело проговорила Дорис. — Она моя дочь! Тед, а ты… — Моя первая и истинная любовь. Моя страсть, мое наваждение. Отец моего ребенка. В конце концов она сделала трусливый, менее всего подходящий выбор из возможных: — Ты лучший друг Грега.

— Тогда отчего такое страдальческое лицо?

— Не знаю. — Она выдавила из себя жалкое подобие улыбки. — В следующий раз я постараюсь исправиться.

Его взгляд не смягчился. Он может быть самым суровым и холодным человеком, который ей когда-либо попадался. И самым нежным и любящим, успокоила она себя и попыталась подольститься.

— Ну же, Тед. Я ведь извинилась, а?

— Нет, не извинилась.

Дорис нерешительно подошла к нему и с силой сжала его руки.

— Я сожалею, Тед. Сожалею обо всем, что когда-либо наговорила тебе, обо всем, что я сделала, а не должна бы. Я была молодой, глупой и застенчивой, испугалась пойти на риск. Я сожалела об этом прошедшие десять лет и буду сожалеть до конца жизни. Удовлетворен?

Ее взгляд упал на их руки. У него были длинные пальцы и мозолистые ладони, кожа темная и чуть жесткая. В этих руках таилась огромная сила, скрытая мощь, которая может смягчить боль с той же легкостью, что и причинить ее. Сильные, нежные, заботливые руки. Как ей не хватает их!

Медленно, словно и не хотел этого, он поменял положение их рук и теперь уже сам перебирал ее пальцы. Чуть потеплевший взгляд замер на лице женщины.

— Нужно гораздо больше, чтобы удовлетворить меня, — послышался его шепот.

Еще минуту назад ей было просто приятно держать эти руки в своих. Но сейчас, когда его пальцы, перестав двигаться, внезапно сжались, вызывая в ней дрожь, это стало угрозой. Сладкой, соблазнительной, полной обещания, но тем не менее угрозой.

Со смешком, выдавшим ее взволнованность, Дорис высвободилась из этого опасного плена и подошла к ближайшему шкафчику.

— Ты не стал привередливым, а? — спросила она, расплывшись в широкой улыбке. — Не забыл, чем я потчевала тебя на протяжении двух месяцев? Кажется, тебе нравилось. У меня есть чем умилостивить дорогого гостя.

С верхней полки она взяла коробку воздушной кукурузы и пакет его любимого шоколадного печенья с кремом, достала вазочки. Тед безучастно похаживал по кухне. Интересно, о чем он думает? Ее не покидало предчувствие, что, узнав всю правду, он не сдастся так легко, будет настаивать на своем, заставит ее объясниться и, неизвестно, простит ли? Бог свидетель, он-таки имеет право на объяснение. Просто она боялась, что не сыщет слов, чтобы хоть чуточку оправдать себя, добиться его понимания и прощения.

Хозяйка поставила угощение на стол. Отрешившись от своих мыслей, он сел, благодарно кивнув, и протянул руку за попкорном.

— Я не стал привередливым, Дорис, — нарушил наконец он молчание. — Просто я всегда был жадным, когда это касалось тебя. Я взял все, что ты можешь дать, а хотел большего — все сразу.

С кончика языка у нее готов был сорваться вопрос: что значит "все сразу"? Да, была страсть, была любовная связь. Но большего она не могла себе позволить, потому что была слишком напугана, думала, что на самом деле любит Грега. Разве ей не твердили всю жизнь, что она должна выйти за него заму, разве все не ждали этого?

Ей тоже хотелось бы большего — романтической любви, уверенности в будущем, заботливости любимого человека. Насколько другой была бы их жизнь, если бы она дала ему шанс, о котором он просил, если бы попыталась проверить свои чувства к нему. Она не сомневалась, что он вернулся бы к ней после корейской кампании. Женился бы на ней, радовался ребенку. Они создали бы для Кэт настоящую семью — с матерью и любящим отцом. А она сама была бы избавлена от долгих лет лжи и одиночества…

Тед, очевидно, понял ее состояние. Он поднялся и взял вазочку с печеньем.

— Спорю, что Кэт оно тоже нравится. Бери свой лимонад и приходи в гостиную. Мы покажем тебе, как нужно играть.

И скрылся в коридоре. Несколько секунд спустя Дорис услышала топот детских ног — дочь неслась по лестнице к гостю.

Большего… Да, она хотела большего. Просто не поняла этого до того, как стало слишком поздно.

Теперь всегда будет слишком поздно.

Они сразу отказались от игры в покер "по правде" и поддавались Дорис, но ей пришлось все же бросить свои карты.

— Вы играйте дальше, — сказала она, поднимаясь и собирая пустые стаканы, — а мне нужно заняться обедом.

Складывая в кучу зубочистки, которыми они расплачивались вместо денег, Тед проводил взглядом хозяйку, потеряв интерес к игре. Сидевшая напротив него Кэт собрала и растасовала карты и положила колоду перед ним. Он не подснял, а сразу взял верхнюю. Это оказалась дама червей. Одна ушла готовить — пришла другая. Все в масть, усмехнулся Тед. Надо бы помочь Дорис.

— Я думаю, хватит на сегодня, — обратился он к маленькой партнерше.

Сощурив глазки, девочка понимающе ухмыльнулась.

— Вы отошлете меня смотреть телевизор, а сами пойдете на кухню целоваться?

Вырубленная из камня "покерная физиономия", о которой говорила Дорис, была единственным средством спасения от разбиравшего Теда смеха.

— Тебе тоже не возбраняется пойти на кухню. Уверен, всем найдется дело в приготовлении обеда.

— Нет уж, спасибо. Я все же посмотрю немного мультики. — Она смешала свой выигрыш с его более внушительной кучкой зубочисток и выбежала из гостиной. Через мгновение он услышал, как наверху заработал телевизор на слишком большой громкости.

Он сложил карты, подобрал остатки печенья и отправился на кухню. Дорис шинковала овощи, пока в кастрюле с холодной водой оттаивал кусок мяса.

— Ты оказалась права, — заметил он, ставя почти пустую вазочку на разделочный столик. — Ты безнадежна.

— Ха, я же выиграла две раздачи, — возразила она.

— Верно, но ты выиграла их потому, что сама не знала, что делала. — Он остановился рядом с ней и пустил воду, чтобы сполоснуть руки. — Смысл в том, чтобы играть расчетливо, а не выигрывать случайно.

— Выигрыш есть выигрыш, и не важно, как ты его добился. — Она подождала, пока он обсушит руки, и передала ему нож, попросив нарезать лук. Прошло десять лет с тех пор, как они готовили вместе, подумал он, подавляя yxмылку. Она же ведет себя так, будто это было только на прошлой неделе.

Открыв микроволновую печь, Дорис потыкала вырезку указательным пальцем и переложила с тарелки в пакет, наполненный аппетитно пахнущим маринадом.

— К тому же, — продолжила она начатый разговор, — я безнадежна только в азартных играх.

— И в спорте, — добавил он. — Кэт говорит, что и моряк из тебя совсем никудышный. Да и рисковать ты не очень-то любишь.

— Ну-ну, давайте, объединяйтесь с дочерью против меня. — Она улыбнулась ему беззаботно и поддразнивающе. — А ты-то намного ли лучше? Ты-то чем рискуешь?

— Я же пришел сегодня сюда, а?

— Ух, словно для этого нужна смелость.

Он закончил с луком, переложив его в поданную хозяйкой тарелку, и потянулся за тремя огромными перцами, которые она оставила в сушилке, — зеленым, темно-красным и цвета чистого золота.

— Нужна отчаянная храбрость, чтобы быть рядом с тобой, — отшутился он, ловко нарезая колечки сладкого красного перца.

— Почему? — Ее улыбка уже не была поддразнивающей, а стала мягкой и чувственной. — Я же не кусаюсь, ты ведь знаешь.

— Как мне помнится, один раз ты чуть не сделала это.

— А как мне помнится, тебе это понравилось.

Понравилось? Господи, да это было просто восхитительно! Она открылась со всей страстью и пылкостью, не пряча упоения близостью, неутолимой жажды, любопытства… А ее поцелуи, сладкие, но неумелые, ее ласки, столь нетерпеливые и откровенные! Казалось, что вот-вот она просто проглотит его.

И он был без ума от ее невинности и разбуженных им женских начал.

Он же любил ее!

— Итак… — Желая сменить тему, пока они снова не увязли в прошлом, он ухватился за первое, что ему пришло в голову. — Что мы готовим?

— Уичито[2]. Тебе все еще нравится ковбойская пища?

— Еще как. Все время, что мы были в Корее и на Филиппинах, я жутко тосковал по добротной техасской еде.

Она ухватила колечко красного перца и стала жевать его, прислонившись к шкафчику и наблюдая за его работой.

— Тебе понравилось на Филиппинах?

— Ага. Там отличное место для семейных. Я бы вернулся туда в мгновение ока.

— Ты жалел когда-нибудь, что у тебя нет семьи?

Он взглянул на нее, соображая, с чего бы она стала такой задумчивой.

Разрезав последний перец на аккуратные колечки, он вытер руки и повернулся к ней лицом. Уже не к месту были поддразнивания и беззаботность.

— Я всегда думал, что женюсь, обзаведусь детьми и проведу жизнь в трудах и выплатах за дом, машины, отпуска, за университетское образование детей и их свадьбы. Никогда не представлял, что останусь холостяком в тридцать пять.

— А что случилось? — тихо спросила она, с печалью в голосе и на лице. — В чем дело-то?

Он ответил прямо и откровеннее, чем она ожидала.

— В тебе. Я хотел тебя. Ты же выбрала Грега. На этом и поставим точку.

Дорис резко повернулась, ухватила пакет с мясом, блюдо и щипцы и выскочила за дверь. Какое-то время он оставался на месте, потом медленно подошел к окну. Женщина неподвижно стояла у газового гриля, спиной к дому. Ее плечи были напряжены, голова опущена.

Прямота и откровенность не всегда впрок, подумал Тед, направляясь во двор. Задняя дверь хлопнула, ступеньки заскрипели под его тяжелыми шагами, но Дорис не повернулась, только окаменела еще больше.

— Ты предпочла бы, чтобы я опять солгал? — спросил он, останавливаясь сзади нее. — Ты хотела бы услышать, что я никогда не собирался жениться и мне наплевать на семью? Хотела бы, чтобы я сказал, как счастлив оттого, что один? Что бесповоротно привык к своему образу жизни, слишком эгоистичен, чтобы быть хорошим мужем и отцом?

— Нет, я не хочу, чтобы ты лгал.

Он едва расслышал ее тихий голос при легком шелесте листвы и шипении газа в гриле.

— Я говорю правду, и это не должно удивлять тебя, Дорис. Ты всегда знала, что я хочу тебя. Думаю, я, черт побери, дал ясно это понять во время нашей последней встречи. — Он долго умолял ее тогда, пока не понял, что не добьется руки единственно любимой женщины. Так и остался один.

А ей пришлось скрывать свои чувства, более того — пойти на обман. Его плоды она уже пожинает, а ведь они могут быть еще горше.

— Тебе следовало бы держаться подальше от меня, — глухо проговорила она, уставившись на мерцающие огоньки в гриле. — Я могу принести большие неприятности.

Он приблизился к ней, сделав шаг. Неприятности? Ну уж теперь его этим не испугать. Если бы можно было начать все сначала, он никогда не отдал бы эту женщину другому.

— Я причинила боль стольким людям, — снова послышался ее голос.

Тед придвинулся еще на шаг.

— Кому?

— Тебе. Грегу. Кэт. Нашим семьям.

— Грег погиб, так и не узнав, что мы натворили. Он любил тебя, Дорис, и думал, что ты любила его. И это было все, чего он хотел. Что же касается Кэт, то она — чудесный ребенок, которого я когда-либо видел. Ты не сделала ей ничего плохого.

— Она так и не узнает…

Не узнает своего отца, молча закончил он фразу. Но это случилось по его, Теда, вине. По его, а не по вине Дорис.

Он сделал последний шаг и, поддавшись непреодолимому желанию, обнял ее сзади. Она не старалась высвободиться, как он ожидал, и даже поддалась, откинув голову на его плечо.

— Ты же мечтал о том, чтобы никогда не знать меня.

— И что бы это мне дало?

— Ты уже сказал — жену, детей, свой дом, машины…

Может, она и права. Может, если бы не встретил ее, то влюбился бы в кого-то еще. Женился бы на одной из тех женщин, с которыми иногда встречался, и его давние надежды исполнились бы.

Но ведь он никого не полюбил, остался холостяком, но не забыл той короткой, но сильной страсти, которую познал с Дорис.

— Нет, — задумчиво ответил он. — Этого я уже не хочу. Наша любовь была самым прекрасным мигом в моей жизни, и я запомнил его навсегда.

Они долго стояли молча, пока Дорис осторожно не выскользнула из его объятий. Открыв пластиковый пакет, она вытащила щипцами мясо и положила его на решетку. Раздалось шипение, в воздух поднялись струйки дыма, и аромат вырезки заполнил все вокруг. Дорис отрегулировала пламя, присела на столик для пикников и посмотрела на Теда.

— Я мало знаю о тебе.

— Ты знаешь достаточно.

Она покачала головой. Ей известно самое важное. Что он отличный мужик, честный и порядочный. Что проведенный ими вместе вечер дорого стоил ему, если говорить о его гордости, стыде и вине. Конечно, он крут, как каждый морской пехотинец, но нежен так, как может быть нежен только он. Его прикосновение возбуждает. И вот только сейчас, когда он обнял ее, чтобы утешить, в сознании забилась мысль о вещах более интимных, нежели утешение.

Он был восхитительным любовником, а мог занять в ее жизни гораздо большее место.

Он стал бы любящим отцом для Кэт.

Он был бы прекрасен для нее, если бы она не солгала ему, не обманывала целых десять лет.

Она знала, что он разобьет… Нет, она сама, а не Тед, уже виновата в том, что у нее разбито сердце. Все дело в ее лжи, эгоистичности, трусости.

Господи, когда же она снимет с себя этот тяжкий груз!

Позже, прошептал в ней беспокойный голос. Следует хорошенько поразмыслить обо всем. Сейчас же она выбрала более безопасную тему, чтобы задать вопрос, на который он будет не прочь ответить.

— Я, например, знаю, что ты любишь бегать, но не знаю почему.

— Ради тренировки. Чтобы быть в форме.

Не удовлетворившись ответом, она пожала плечами.

Тед пододвинул стул и удобно уселся, положив ноги на столик рядом с ней. На нем были старые кроссовки, довольно поношенные, уже не соответствующие украшавшей их марке высшего качества, но слишком удобные, чтобы выбросить. Кстати о беге… Сколько миль пробежал он в них? Сотни? Тысячи?

— В школе я входил в команду по легкой атлетике, — заметил он.

Сначала Дорис удивлялась пристрастию Теда к бегу. В отличие от него Грег был прекрасным спортсменом. С успехом занимался греблей, борьбой, был капитаном футбольной команды и подающим в бейсбольной. Людям достаточно было взглянуть на него, чтобы автоматически подумать: "Спортивный парень!" А Тед… Он никогда не проявлял особого интереса к спорту, особенно к его командным видам, казался равнодушным и даже отчужденным в отношениях с людьми, даже с теми морскими пехотинцами, которых он считал друзьями.

Но позже она стала догадываться, в чем дело. Легкая атлетика не коллективный вид спорта, если не считать эстафету, соревнования носят индивидуальный характер. Вне сомнения, Тед преуспевал там, где он делал все сам и для себя.

— Но почему легкая атлетика? — поинтересовалась она. — Не могу вообразить, что многие из мальчиков сказали бы: "Я хочу быть звездой легкой атлетики, когда вырасту".

Тед тоже сомневался в этом, но ведь не многие мальчики растут в тех условиях, в которых пришлось вырасти ему.

— В нашей округе, — усмехнулся он, — просто необходимо было иметь быстрые ноги. Иначе ты рисковал быть арестованным или подстреленным, если не хуже.

Что могло быть хуже для подростка, пыталась сообразить она, чем быть арестованным или подстреленным? Нечто совершенно чуждое той жизни, которой жила она.

Вдруг посерьезнев, он продолжил:

— Я рос в довольно суровом районе Балтимора. Такие места показывают по телевидению — в Нью-Йорке или Майами, в Чикаго или Бостоне. Они практически одинаковы. И выглядят, как зоны боевых действий. Половина зданий приговорена к сносу, и вторую половину следовало бы приговорить к тому же. Витрины магазинов забиты досками, стекла разбиты, половина жителей прозябает без отопления и воды. Трущобы. Правильное слово. Трудно представить, насколько подходит это название, пока не поживешь там.

Дорис судорожно проглотила ком в горле. Она давно подозревала, что до своего поступления в морскую пехоту он вел нелегкую жизнь. Этим, должно быть, объяснялась его заметная зрелость среди одногодков и даже взрослое выражение глаз, которое преследовало ее с самой первой встречи.

— Я начал бегать еще пацаном. Это позволяло мне найти занятие вне дома, а при моем-то отчиме это было главной заботой. Поблизости не было ни одной беговой дорожки и оставалось бегать по улицам. Я открыл, что в нескольких милях в любом направлении существовал совершенно иной мир — такие места, о которых даже не подозревал. Бегая, я мог быть кем угодно и откуда угодно. И уже не чувствовал себя несчастным ребенком из бедного района. Это было освобождением, бегством от жизни, которую никак не назовешь приятной.

— А от чего ты убегаешь сейчас?

— Я пытался в течение десяти лет убежать от тебя, от Грега, от самого себя, но это не срабатывает и ничего не меняет. Это было первое, чему я научился, когда мне было десять лет. Когда останавливаешься, оказываешься там, откуда начинал бежать. Бег никуда тебя не приводит.

— Ну, не знаю, — соскользнув с краешка стола, она слабо улыбнулась. — Он привел тебя в такие места, о существовании которых ты даже не подозревал. А самое важное… — Она сделала паузу, пока переворачивала мясо на решетке, потом присела на корточки рядом с его стулом и взяла его за руку. — Самое важное, что бег привел тебя сюда.

Утром в воскресенье, когда Дорис еще только одевалась, зазвонил телефон. Поскольку Тед должен был вот-вот заехать за ними, она вышла в коридор и наклонилась над перилами на верхней площадке лестницы, чтобы лучше слышать голос дочери. Она надеялась, что это был не Тед, что он не отменял и не откладывал поездку. Она жаждала увидеть его вновь.

Вчера был необыкновенный день. Он обнимал ее, улыбался, признался, что любит ее. Господи, он даже разоткровенничался, поделился с ней своим нелегким прошлым.

И ей было любопытно, что принесет сегодняшний день.

— Эй, бабуська! — донесся снизу детский голос. Дорис вздохнула с облегчением — это звонила ее мать.

Она уже повернулась, чтобы пойти в ванную комнату, когда ее остановили слова дочери:

— Мы сегодня будем завтракать с Хэмфри, новым маминым другом. Он скоро заедет за нами. Он никогда не опаздывает. Он морской пехотинец, а им не разрешают опаздывать, ты знаешь. Он куда-то повезет нас, а потом я не знаю, что мы будем делать.

— Благодарю тебя, дочка, — пробурчала Дорис, входя в ванную комнату. Теперь мать будет любопытствовать, что это у нее за новый "друг", постарается разузнать все о нем, задаст миллион вопросов в той тревожной манере, которая всегда проявлялась у нее, когда возникал разговор о каком-либо мужчине, едва появившемся на горизонте.

Иногда ей казалось, что мать против нового замужества и хочет, чтобы она провела остаток своей жизни вдовой, верной Грегу, тоскующей о своей единственной истинной любви и чахнущей от одиночества. Ее устраивало нынешнее положение вещей: взаимоотношения Джеймсонов, Тейлоров, Дорис и Кэтрин. Если же она вновь выйдет замуж, ее новый избранник и его семья — если таковая окажется — нарушат существующий баланс. Тейлоры будут вытеснены со своего естественного места, и матери — Дорис была почти уверена — не понравилось бы это.

Она сказала однажды родительнице, что не дает ей поводов для беспокойства. Те немногие мужчины, с которыми она встречалась в недавние годы, не представляли какой-либо опасности для взаимоотношений Тейлоров и Джеймсонов. Ни один из них не вдохновил ее даже на подобие той дружбы которая была у нее с Грегом; ни один из них и близко не подошел к тому, чтобы пробудить в ней ту страсть, которая влекла ее к Теду.

Но когда она говорила это матери, Грег давно уже был мертв, а Тед оставался лишь мечтой из прошлого.

Но сейчас он вернулся.

Глядя на свое отражение в зеркале, она забрала волосы назад и закрепила их тяжелым деревянным гребнем. Потом побрызгала на себя духами и стала надевать свои "драгоценности": серьги из китового уса, маленькую дурацкую булавку на грудь, часы на левую кисть и золотую цепочку — на правую. В белом керамическом блюдечке, в котором хранились часто надеваемые украшения, осталось только обручальное кольцо.

Кольцо, подаренное Грегом.

Поколебавшись, Дорис взяла его и поднесла к свету. Оно нуждалось в чистке — бриллианты потеряли свой блеск. Симпатичное колечко стоило больше, чем Грег мог себе позволить на свою зарплату в морской пехоте при его-то расточительности. Она всегда подозревала, что большую часть стоимости кольца оплатили его родители, но никогда не спрашивала их об этом, а они молчали.

Женщина неторопливо надела его на палец левой руки, как и полагается, потом сняла и примерила на правую[3]. Не по размеру — пальцы на правой руке были тоньше.

Слишком свободное для одной руки, но неуместное для другой.

Зажав кольцо в кулаке, она прошла в свою спальню, открыла небольшую деревянную шкатулочку на туалетном столике и положила его туда. Закрыв крышечку и отвернувшись, она вспомнила, как Тед говорил накануне об опыте освобождения. Сейчас стало понятно, что именно имел он в виду.

Впервые за десять лет она почувствовала себя действительно свободной.

Дорис уже спустилась до середины лестницы, когда ее позвала Кэт:

— Ма, телефон!

Одновременно затренькал дверной звонок.

— Скажи бабушке, что я не могу подойти сейчас к телефону, — велела мать, направляясь к двери.

Не подчинившись, дочка бросила трубку на пол и выбежала ей навстречу.

— Я открою дверь, а ты поговори со своей мамой.

— Детка, делай то, что тебе сказали.

Девочка притворно вздохнула.

— Я не собираюсь обманывать ее.

— Я и не прошу тебя обманывать. Скажи ей, что у меня гость и я позвоню сама. Попозже, если удастся.

Она дождалась, пока Кэт вернется в гостиную, прежде чем открыть дверь. На крыльце стоял Тед, разговаривавший с хозяином соседнего дома. При ее появлении он закончил разговор и внимательно посмотрел на нее. Она выбрала сегодня короткие и свободные шорты цвета хаки и легкую белую блузку, чтобы чувствовать себя удобно и не страдать от жары, но от одного его взгляда ей показалось, будто она совершенно раздета.

А ведь хотелось бы!

— Прекрасно, — только и сказал он, но так, что у нее сердце замерло.

— Хэй, — хрипло приветствовала она гостя.

Его взгляд остановился на ее лице, и он улыбнулся.

— Хелоу, Дорис.

— Хелоу, — отозвалась она. — Смотришь на меня такими глазами и говоришь только "Хелоу, Дорис". Не слишком ли это официально?

— Какими глазами?

Отступив на шаг назад, она подвергла его такой же инспекции, и замершее было сердце приятно ожило. О Господи, как же он красив! Стройный, сильный, темный, как сам грех, и вдвойне опасный. От одного его вида она вся слабеет, у нее просыпается жажда. И ее взор не в силах скрыть это.

— Ах, такими глазами, — ухмыльнулся он. — От такого взгляда меня одолевает желание…

Прежде чем он успел продолжить, распахнулась дверь и на веранду выскочила Кэт.

— Хэй, Тед. Куда мы поедем на ланч? Я уже проголодалась.

Ему понадобилась секунда, чтобы оторвать свой взгляд от Дорис, всего секунда, за которую трепетный жар, уже охвативший ее, удвоился.

— Это решать тебе и твоей мамочке, — ответил он, взглянув на Дорис.

— Что если нам поехать на огастонские пляжи? Там форт со старинными пушками, — подсказала она.

— А нельзя ли подальше от всего, что стреляет и пахнет войной, — изобразил он испуг на лице.

Девочка наградила его снисходительным взглядом.

— Ну, вы ошибаетесь. Там уже давно не стреляют, как в ваших лагерях. Это же музей, где можно только смотреть.

Дорис обняла дочь и притянула к себе.

— Вот здорово, Кэт, спорю, что туристы в Огастоне с удовольствием послушают тебя. — Теду она пояснила: — Это чудесный старый портовый городок с историческими достопримечательностями, отличными ресторанчиками. И самое прекрасное — расположен довольно близко от дома моих родителей в Флоренсвилле.

С самым бесхитростным видом Кэт подтвердила:

— Мама права. В Огастоне есть замечательные ресторанчики. А если мы окажемся близко от бабушкиного дома… Бабуська сказала, что я сегодня могу переночевать у нее, а завтра меня привезут домой.

Тед прислонился к перилам веранды и сложил руки на груди.

— Почему же ты ходишь вокруг да около вместо того, чтобы прямо попросить об этом?

— Вокруг да около, — передразнила она, растягивая гласные. — Мне нравится это выражение. Ну, я хожу вокруг да около потому, что маме попадет от бабушки за то, что она отказалась сейчас поговорить с ней по телефону. Она велела мне сказать бабуське, что ее нет…

— Кэт, — прервала ее Дорис, но дочка не обратила на это внимания.

— …и что ее срочно увезли на пикник…

— Кэтрин!

— Но я сказала, что мама еще на веранде со своим другом и что такому маленькому и наивному ребенку, как я, лучше бы не соваться туда, чтобы не видеть, что она там делает.

— Кэтрин, хватит уже! — взмолилась мать, сильно покраснев. — Ты хочешь провести ночь в доме бабушки?

— Ха, разве я непонятно говорю?

— Тогда поднимись наверх и упакуй свою сумку. Не забудь зубную щетку… И оставь там свою дурацкую бейсбольную кепку.

Когда дверь захлопнулась, Дорис зажмурилась и тяжело вздохнула. — Этот ребенок то еще сокровище, — огорченно проговорила она.

— Ты прекрасно знаешь, что так оно и должно быть. Я сам пережил это, а как может быть иначе без отца. Мне было любопытно, как ты живешь. Если бы я знал, что у тебя есть Кэт, проявил бы хоть чуть забо… внимания.

Внимания? Ее судьба даже заботила его? Оговорка Теда тронула ее.

— Как жаль, что ты ни разу не позвонил мне за последние десять лет, — с тоской проговорила она. — Обидно, что сама не сделала этого.

— Ты же не знала, где я нахожусь.

Но она могла разыскать его. В любое время за все эти годы можно было поехать в их воинскую часть и объяснить начальству ситуацию. Его бы нашли, где бы он ни был размещен, и сообщили бы, что он стал отцом, что у него есть маленькая дочурка, которая очень в нем нуждается.

Вина за то, что она этого так и не сделала, всегда мучила ее. Вот и сейчас…

— Так что за неприятность приключилась у тебя с матерью? — напомнил он своим вопросом о новых заботах в придачу к старым печалям.

— Кэт преувеличивает, но в основном все правда. Я воспользовалась твоим приходом как предлогом, чтобы отложить разговор с матерью. Послушай, Тед…

Она заколебалась. Ей так хотелось провести с ним сегодня как можно больше времени, но если он разделит сомнения, которые она собирается высказать ему, это станет невозможным. И все же она должна это сделать, иначе может поставить и его, и себя, и родителей в неловкое положение.

— Я могу завезти Кэт в Флоренсвилл после ланча. Тебе не придется туда ехать.

Какое-то время Тед изучающе смотрел на нее. Вначале ему показалось, что она просто не желает, чтобы он поехал с ними. Но в ее лице не было и намека на желание поскорее распрощаться с ним. Дорис выглядела смущенной, будто стыдилась чего-то.

— Есть какая-то причина, по которой мне не следует ехать?

— Ну, родители, разумеется, не поведут себя невежливо, однако… Понимаешь, я не очень-то бегала на свидания после смерти Грега. Не могу даже припомнить, когда это было в последний раз.

Это вдохновляло. Ему и самому нечем было похвастаться. Он смутно припомнил свое последнее свидание и то только потому, что женщина поставила ему ультиматум: будь мужчиной или убирайся. Он убрался и совершенно не жалел об этом.

— Как бы то ни было, но мои родители, особенно мать, думают, что я все еще принадлежу Грегу.

— И их может возмутить то, что ты с другим мужчиной.

Она пожала плечами.

Если посмотреть на это с казуистической точки зрения, то он мог посчитать слова Дорис за подобие комплимента — ведь родители воспримут его вторжение как угрозу ее положению неутешной вдовы. Но чисто по-человечески это выглядело несколько иначе. Вместо того, чтобы бороться за Дорис с самим Грегом, что следовало делать десять лет назад, сейчас ему придется выступать против ее родителей и, хуже того, — против отца их внучки.

Он оказался не в состоянии побороть соперника во плоти. Как же можно посягать теперь на память о павшем герое?

— А ты как думаешь, Дори? — поинтересовался он. — Кем ты себя чувствуешь? Вечной вдовой? Маминой дочкой? Или одинокой матерью, женщиной, полной нерастраченных чувств?

Она посмотрела на свои руки, и он заметил отсутствие кольца с бриллиантами. От него осталась только полоска бледной кожи. Он провел пальцем по этой полоске, почувствовав небольшое углубление. Женщина носила это кольцо годами — более трех тысяч шестисот дней, — а сейчас сняла его. Сейчас она избавилась от него.

— Грег мертв, — ответила она едва слышно, сжав пальцы Теда. — А я жива. Мы были женаты, но жили вместе только четыре дня. И уже десять долгих лет я его вдова. До каких же пор вдовствовать?

Пора снять кольцо? Пора начать жизнь заново? Он не стал спрашивать. Его вполне удовлетворило отсутствие кольца. Это уже хорошо для начала.

— Так… — Он осторожно потянул ее за руку, и она придвинулась ближе. — Ты предпочитаешь позавтракать здесь, в Огастоне или в Флоренсвилле?

Такой простой вопрос, а вызвал такую чудесную улыбку.

— В Огастоне есть замечательные ресторанчики.

— Ладно, — согласился он, — поедем в Огастон.

В наступившей тишине казалось, что кондиционер работает необычно громко, и Дорис выключила его. Когда он затих, стало слышно тиканье настенных часов. Напряженное молчание нарушало даже биение ее собственного сердца и медленное, неровное дыхание гостя.

Итак, Хэмфри думает, что она будет обвинять его в смерти Грега. В этом нет необходимости. Он уже сам это сделал. Какой же тяжкий груз приходится ему нести на своих плечах: смерть сестры, любовная авантюра с ней, Дорис, гибель друга! Каким невероятно сильным должен быть человек, чтобы пережить все это!

Никто не может обвинить его, даже если бы захотел. Ведь известно, каким невероятно ленивым был Грег. Ну и что, если даже он сказал: "Эй, Тед, разбуди меня утром, и я пробегусь с тобой". Это вовсе не значит, что он действительно отправился бы на пробежку. Утром перед ним встал бы выбор: оставить свою уютную постель ради тренировки или поспать подольше? Скорее всего, не сомневалась она, он сделал бы выбор в пользу последнего. Так что не в чем винить Теда.

Да и к чему все эти обвинения. Ничего уже не изменишь. Это не воскресит мертвого и добавит страданий чудом уцелевшему.

Тед ждал, когда она бросит ему в лицо самые суровые и горькие слова. Но Дорис думала иначе: как помочь этому человеку избавиться от комплекса вины? Как тяжело ему было жить все эти годы с мыслью, что он стал причиной смерти своего лучшего друга. Не потому ли он избегал ее все эти годы, чувствуя себя виновным в гибели Грега? Возможно. Можно даже представить, как он рассуждал: теперь она свободна, но я не имею на нее никаких прав, потому что на моей совести лежит гибель ее мужа…

— Сколько раз в неделю Грег вызывался пробежаться с тобой?

Неожиданно прозвучавший вопрос показался Теду ничего не значащим и он рассеянно ответил:

— Не знаю. Раза три-четыре.

— И сколько раз в неделю он действительно выходил на пробежку?

— Один-два раза. Иногда ни разу.

— Так что маловероятно, что он вышел бы пробежаться в то утро.

Тед нахмурился.

— Он просил меня разбудить его.

— Но ты же будил его множество раз, когда он просил тебя, и все же бегал один, так?

Ответа не последовало, и комната вновь погрузилась в тишину.

— Извини, Тед, — наконец заговорила женщина, — но я не понимаю, как ты можешь винить себя. Может быть, если бы ты разбудил Грега и он побежал бы с тобой, то остался бы жив. Может быть, если бы я возражала настойчивее, когда он поступал в морскую пехоту, он передумал бы и остался в безопасности в Флоренсвилле. Может быть, если бы его отец не служил морским пехотинцем на Тихом океане, Грегу даже в голову не пришло бы пойти по его стопам. Но нельзя же всю жизнь отталкиваться от всевозможных "может быть". Все эти "что если", "если бы только" могут свести тебя с ума, но ничего не изменят. Факт заключается в том, что Грег мертв и убил его взрыв, устроенный этими проклятыми красными. Но не ты.

— Но ведь все могло быть иначе, Дорис, и это не дает мне покоя.

— Знаю. Но если ты думаешь, что к твоим самобичеваниям я добавлю свои обвинения, то ты ошибаешься. Я этого не сделаю. Не ты навлек смерть на Грега. Ты умер бы сам, если бы мог спасти ему жизнь.

— Иногда именно этого я и желал, — подавленно прошептал он.

— Не говори так, Тед, — упрекнула она его. — Твоя жизнь не менее ценна, чем его.

— Ага, — язвительно усмехнулся он. — У него была жена, ожидающая ребенка, семья. Всем было бы наплевать, если бы я погиб вместо него.

— Жаль, что ты так думаешь. Потеря Грега причинила мне боль, даже большую, чем я могла себе вообразить. Но ты… Если бы это случилось с тобой, я не знаю, как смогла бы все выдержать…

Женщина остановила на нем свой взгляд. Печальные у него глаза — точь-в-точь как на фотокарточке его сестры. И ей отчаянно захотелось сказать ему что-то, от чего бы он улыбнулся, что пробудило бы в нем надежду.

Ей захотелось сказать о его дочери.

Дорис сделала глубокий вдох, судорожно соображая, с чего начать, как его подготовить, как объяснить. Но какие бы слова ни подбирала, они ни на что не годились, и она бросилась, как в омут.

— Тед…

И не сладила с собой. Можно было выбрать какое угодно начало: Тед, мне нужно поговорить с тобой о Кэтрин… Тед, помнишь ту ночь, когда мы занимались любовью, не заботясь о последствиях?.. А ты знаешь, Кэт не дочь Грега… Тед, у тебя есть дочь…

Так много простых и понятных слов, и так трудно произнести всего несколько.

Она не может рисковать добрыми отношениями с Тедом. Трудно даже представить, что их дружба, всколыхнувшиеся чувства увянут и умрут, так и не успев расцвести.

Она не должна допустить, чтобы его доверие и расположение к ней обратились в ненависть.

Невыносима даже мысль, что, открыв правду, уже навсегда потеряет его, только начав любить по-настоящему.

Спохватившись, что не уделяет гостю должного внимания, она смущенно улыбнулась.

— Как насчет чая, который предлагала нам мать и от которого я так неблагодарно отказалась? — Не дожидаясь его ответа, Дорис поднялась и поспешила на кухню.

Я скажу ему, пообещала она себе, беря из шкафчика два стакана и наполняя их льдом. Я скажу ему все и сделаю это очень скоро.

Тед озадаченно ухмыльнулся. Сегодня по дороге с работы он размышлял о том, что Дорис стала зрелой и уверенной в себе женщиной. Чертовски верно. Девочка, в которую он влюбился десять лет назад, несмотря на только что высказанное несогласие, боялась-таки его тогда. Она никогда не пошла бы с ним в темноту, не подошла бы так близко по собственной воле. Содрогнувшись, она бросилась бы к Грегу за защитой. К Греху, который никогда не вызывал у нее любовных чувств.

Какими бы сладкими ни были его воспоминания о девятнадцатилетней девушке, двадцатидевятилетняя женщина казалась в сто раз лучше. В сто раз слаще.

— И как же ты докажешь? — стараясь не выдать волнения, сдержанно поинтересовался он. — Прошлого не исправишь.

— Да, — согласилась она. — Но восприятие прошлого может с годами меняться.

— Я не хотел бы копаться в собственных восприятиях.

— Когда-то я боялась, не спорю, но не тебя, — задумчиво продолжала Дорис. — Я боялась нас двоих. Тогда даже не было места для этого "нас". Все знали, что я люблю Грега, и верили в это. Все, кроме тебя. И меня.

— Ты постаралась убедить себя в этом только на один вечер.

Она досадливо рассмеялась.

— И зачем я говорю тебе все это? Ты знал.

Его ладонь слегка прикоснулась к ее волосам.

— Ты была невинной девушкой, с которой я когда-либо был знаком. Я знал, что всю свою жизнь ты укрывалась за чьей-то надежной спиной. Знал, что ты отчаянно хотела полюбить Грега и не желала рисковать всем ради меня.

— Я была совсем юной, — виновато прошептала она.

— Дорогая моя, в десять лет я чувствовал себя более взрослым, чем ты в двадцать.

— Может быть, — согласилась она. — Я была наивной, глупой, невинной.

— Только не после того, как я прикоснулся к тебе.

— Хотелось бы мне, чтобы все было по-другому, — вздохнула Дорис. — Чтобы я была мудрее, а не такой слепой и упрямой девчонкой. — Она потянулась к его руке и сильно сжала в своих. — Жаль, что я причинила тебе тогда боль.

Ему самому было бы приятно успокоить ее, заверить в том, что ей уже незачем чувствовать себя виноватой. Но она-таки сделала ему больно своим недоверием, тем, что оттолкнула по-настоящему любящего ее человека. Она разбила его сердце. Но как же ему недоставало ее, как же он скучал по ней.

Дорис отпустила его руку и он, прислонившись спиной к металлической сетке, ограждавшей веранду, качнул коленом гамак.

— Это твой или Кэт? — поинтересовался он.

— Общий. Мы обе предпочитаем кресло-качалку. Ей нравится, как оно поскрипывает при каждом движении.

— Ну, разумеется. А тебе нравится предаваться в нем лени.

— У меня мало для этого времени.

Начатый раньше разговор, заинтриговавший Теда, не получался.

Он сел в гамак, почувствовав, как под его тяжестью провисли веревки, поднял ноги и лег. Найдя подушку, подложил ее под голову.

— Я-то считал, что гамаки вешают между двумя высокими деревьями.

— Попробуй. Москиты съедят. Если бы веранда не была ограждена металлической сеткой, я бы ни за что не вышла сюда ночью.

— Милая, ты не знаешь, что такое москиты, если ты не побывала во Вьетнаме. Да и на Филиппинах их хватает. Я думал, что эти хищники сожрут меня живьем.

Женщина медленно и неслышно, словно тень, обозначенная лишь более светлым цветом одежды, подошла к гамаку.

— Тебе, должно быть, было очень одиноко на другом конце света, так далеко от дома.

— Да не очень, у меня нет дома, Дори. Я забыл о нем после смерти Джуди.

— Ты больше не виделся со своей матерью? Не интересовался братьями?

Он повернул голову, пытаясь разглядеть ее лицо.

— Когда мать вновь вышла замуж, ей пришлось сделать выбор: муж или мы. Она выбрала его. В нем она нуждалась больше, чем в нашей любви. Ее занимали нажитые с ним дети больше, а мы росли сами по себе. Когда сестра умерла, наша мать и ее семья получили то, чего добивались — они избавились от нас обоих. Им было наплевать на нас. Они не горевали по Джуди.

— И поэтому ты не скучаешь по ним. — В ее голосе чувствовалось смущение. — Но она же твоя мать.

Он потянул ее за руку и заставил присесть на край гамака.

— Ты сама невинность, — проговорил он с ухмылкой. — Не все любят своих детей, Дори. Не все заботятся о них. Ты же воспитательница и должна знать об этом.

— Они… пренебрегали тобой?

Х-м, пренебрегали. Жестоко обращались, наверняка хотела она сказать, но не могла заставить себя произнести это. Но и слово "пренебрегать" достаточно точно отражало реальную ситуацию.

— У нас было, где жить, что есть и во что одеться, но не более того.

В их семье не знали привязанности, не было любви, но хватало злобы. Их отчим имел тяжелый характер, и его мишенями с легкостью становились Тед и Джуди. Ради сестры он старался подставляться отчиму.

Дорис сжала его пальцы.

— Отчим… он бил тебя?

— Бывало.

— Поэтому ты начал бегать? Чтобы держаться подальше от него?

— Ага. В целом это срабатывало.

— Поэтому твоя сестра была так несчастна?

— Он побил ее несколько раз, и в конце концов я положил этому конец. Но, конечно же, он здорово ее доставал. Постоянно придирался к ней, давил на нее, выставлял ее дурочкой, никчемной. То же самое он пытался проделывать со мной, но я был упрям. И только больше ненавидел его за это. Джуди же не выдерживала, позволяла ему глумиться над собой.

— Как я сочувствую тебе, Тед, — прошептала она.

Они замолчали, погруженные в свои мысли, пока пушечная канонада на полигоне милях в десяти от городка не прозвучала с такой силой, что сотрясла дверь из металлической сетки и окна. Дорис замерла, а он хмыкнул.

— Как тебе нравятся ночные учения?

— Сначала я принимала выстрелы за грозу, но потом сообразила, что гром не может греметь с такой регулярностью. Когда-то это сводило меня с ума, но со временем я привыкла. Но вот такие громкие звуки все еще пугают меня. А Кэт даже не замечает их. Вы там стреляете в любое время дня и ночи. Но дочь выросла под эти звуки, и для нее они обычны, как пение птиц и стрекот кузнечиков.

Теду хотелось вернуться к началу их разговора и он спросил:

— Ты все еще хочешь доказать что-то, Дорн? — Не дождавшись ответа, он протянул руку и тронул ее за плечо. — Позволь мне обнять тебя.

Он не пытался уговаривать ее, обещать, что удовлетворится одним объятием, не будет назойливым. Просто выразил откровенное желание, которое так совпадало с ее собственным. Догадывался ли он, что именно этого она и ждала с того момента, как вошла в дом сегодняшним вечером, — оказаться в его объятиях?

— Никогда не могла сообразить, как аккуратно залезть в гамак, — засмеявшись, предупредила она. — Если мы оба свалимся на пол, заранее прошу прощения.

Но с его-то помощью не было ничего проще, чем улечься рядом, положив голову на сильное мужское плечо, — чего еще ей было желать. И когда его руки обхватили ее, она почувствовала себя в его власти и тут же вспомнила, как лежала вот так, именно так, в тот жаркий августовский вечер. Правда, тогда они оба были обнажены. Их сердца бешено колотились — ее сильнее, чем его, — и дышали они шумно и судорожно.

В состояние шока она пришла позже. А в те первые мгновения удовлетворение от любовных утех было слишком ошеломляющим, чтобы можно было о чем-то думать. Она только и могла, что упиваться его нежностью и отдавать без остатка свою. Он все знал — что и когда делать, где и как касаться ее, чтобы привести в неописуемый божественный экстаз.

Он точно знал — жаль, что лишь в те мгновения, — как заставить ее забыть Грега, забыть о верности ему, в которой она была так уверена. Он заставил ее затратить память обо всем на свете, кроме его нежности и ее собственной страсти, слившихся в возвышенном аккорде любовного гимна…

— Тед, ты влюблялся когда-нибудь?

Он замер от неожиданного вопроса, но лишь на мгновение.

— Так это от тебя Кэт унаследовала любопытство?

— Это слишком личное?

На такой вопрос ответить не трудно, особенно, когда прижимаешь к себе любимую женщину.

— Не может быть что-то слишком личным, если мы с тобой лежим вот так?

— Ты ходил на свидания в эти десять лет?

— Иногда.

— Почему ты не женился?

— Ну, прежде нужно же влюбиться.

— Не знаю, — прошептала она. — Я вышла замуж за Грега из преданности. А скорее — по обязанности. Потому что все ожидали от меня этого. Я почти верила, что именно этого я хочу.

— Потому что ты чувствовала себя виноватой в том, что переспала со мной.

— И это тоже. Вина — мощная побудительная причина.

— Поэтому я и не пришел к тебе, когда наш батальон вернулся домой, — признался он. — Я чувствовал себя виноватым за то, что соблазнил тебя, что пытался увести у друга невесту, желал его исчезновения, даже смерти. Я знал, что не смогу находиться в Уэст-Пирсе, и держался подальше от тебя. Поэтому еще до возвращения я договорился об обмене с одним сержантом из Норфолка. Пробыв здесь всего несколько дней, я отбыл в Виргинию.

— Ты не соблазнил меня.

Сейчас Дорис была так близка к нему, интимно близка. Подняв голову, она смогла различить его улыбку.

— Да я просто совратил невинную девушку.

— Нет, в тот вечер все было иначе.

Действительно, он не был назойлив, настойчив в домоганиях. Даже малейшего намека не подал, а лишь коснулся ее, и она — благословенно будь небо — вспыхнула. То, что началось как простое прикосновение, превратилось в неуправляемый пыл, разгорелось страстью, неодолимым желанием близости.

То было чудесное спасение от неутоленной жажды любви.

— Тед!

Он гладил ее волосы и, освободив от ленточки, расчесывал пальцами. Сильные руки, тяжелые и грубоватые, но так нежны их прикосновения.

— Тед, мне нужно сказать тебе…

Ласки мужчины осторожно привели его пальцы к кончикам прядей, к ее плечу, к мягкой коже, обнаженной круглым вырезом блузки. Даже такое простое, невинное прикосновение вызвало томительную боль в ее грудях, сделало прерывистым дыхание, оставив невысказанными слова.

Эти слова Дорис готовила долго, но сейчас они могли подождать.

Она не могла.

— О, Тед, — прошептала она, прижимаясь лицом к его груди, когда пальцы легко и нежно заскользили по ее телу.

Задняя дверь, заскрипев, открылась, и свет залил веранду. Дорис вздрогнула, зажмурившись от внезапного освещения. Попыталась сесть, но Тед не позволил ей.

Кэт обиженно уставилась на них.

— Почему вы мне не сказали, что выйдете на воздух? Я вас искала.

Лицо и голос девочки выдавали лишь явное неудовольствие, что о ней забыли, а не смущение и растерянность от увиденного.

Тед как ни в чем не бывало приподнялся и сел, опустив ноги на пол. Дорис неуклюже последовала его примеру.

— Дом не такой уж большой, — проговорила она виноватым, чуть хрипловатым голосом. — Так что долго искать тебе не пришлось. Ты не можешь заснуть?

— Я совсем не спала, — захныкала Кэт.

— Вот как? — Дорис не стала заострять внимание на заспанном виде дочери, на ее припухших глазах и следе, оставленном на лице одеялом, на растрепанных волосах.

— У меня болит рука. Как я могу спать со сломанной рукой, а?

— Так чего ты хочешь, моя сладкая?

— Хочу, чтобы ты пошла наверх и полежала со мной. Ты могла бы почитать мне.

Если бы у меня был выбор, мечтательно подумала Дорис, я бы предпочла разделить постель с Тедом, а не с капризничающей дочкой. Но я же мать, И выбора у меня нет.

— О'кей. Возвращайся наверх, я приду через минуту.

— Хочу, чтобы Тед отнес меня.

— Миленок, стыдно!

— Все в порядке, — прервал ее гость. — Мне уж пора идти, и я занесу ее. — Придерживая сломанную руку, он аккуратно поднял девочку и вошел в дом. Вздохнув, мать последовала за ним, заперла дверь и выключила все лампочки, зажженные дочерью в ее поисках. Когда она добралась до своей спальни, Тед уже уложил Кэт в постель и подоткнул стеганое бабушкино одеяло.

— Если мне наложат гипс, приедете посмотреть на него?

— Не смогу, детка. Мы будем в поле до конца недели. Можем увидеться в субботу, если не возражаешь.

Кэт не пожелала отпустить его с такой легкостью.

— А что вы делаете в поле?

— Учимся, спим на земле, едим ГУП…

— А я знаю, что это такое — Готовая к Употреблению Пища. Я даже пробовала ее. Очень вкусно, а печенье — просто блеск. Нам дал попробовать папа Сэма.

Дорис сделалось грустно, когда он пожелал Кэт спокойной ночи и вышел в коридор.

— До субботы далековато, — заметила она, спускаясь по лестнице.

— Да не очень. Та артиллерия, что мы слышали сейчас, в следующие несколько ночей будет стрелять в вашу честь.

Остановившись у входной двери, она сиротливо улыбнулась. Хоть это будет напоминать ей о нем.

Сверху раздался нетерпеливый голос:

— Мам! Я жду!

— Она не даст тебе соскучиться. Ты и оглянуться не успеешь, как наступит суббота.

— Х-м-м. К тому времени я уже устану потакать ей и отправлю ее на уик-энд к деду с бабкой.

Проходя мимо нее за дверь, Тед замер, коснувшись ее руки. Почувствовав, как женщина вздрогнула и чуть подалась к нему, он решительно шагнул вперед, бросив напоследок:

— Ты ничего не доказала, Дорис. Сделай это в следующий раз!

Дорис лежала на боку, положив голову на руку, слушая дождь за окном и глядя на спящего Теда. Ночные учения сказались-таки на нем: после второго любовного тура морской пехотинец уснул легко и естественно, как дитя. Он спал на спине, спал беспробудно, не шевелясь, если не считать легкого ритмичного колыхания простыни над его грудной клеткой.

Она не задумывалась, как долго лежит и наблюдает за ним. Знала лишь, что провела весь вечер в постели любимого человека. Это было… Ее рот искривился в самоукоряющей усмешке. Она — школьная зрительница и не может найти слов, чтобы описать последние несколько часов.

Лучшие мгновения в ее жизни.

Да, да, именно так.

Ее рука скользнула под простыню на его грудь. У него была гладкая и невероятно теплая кожа, несмотря на прохладу в квартире, которая вынудила их накрыться. Десять лет назад, когда он был моложе и фанатичнее в спорте, кроме ежедневного бега на бесконечные мили, его увлекало и поднятие тяжестей. Тогда он был еще мускулистее, но и сейчас нравился ей не меньше. Она считала его красивым, в самом деле физически неотразимым — с мощной широкой грудью, с рельефными мускулами. Необузданная мощь и естественная грация. Мечта любой женщины.

Определенно — ее мечта.

Вздохнув, она приподнялась повыше, чтобы увидеть часы на ночном столике. Уже почти шесть. Пора собираться домой и… может быть, захватить любимого с собой?

Не беспокоя его, она тихо выскользнула из постели. На полпути к ванной комнате наткнулась на его майку и с радостью натянула на себя. Слишком велика — он носил майки с обтяжку, но длинна, чтобы прикрыть достаточно. Она поспешила в ванную комнату, с улыбкой подняла с пола махровое полотенце, собрала свою все еще мокрую одежду и направилась по притихшей квартире в прачечную комнату.

Сушилка давно уже отключилась. Ее звонок, извещавший о конце цикла, прозвучал давно, но им в тот момент было не до него. Они занимались слишком соблазнительным и неотложно приятным делом, чтобы отвлекаться.

Наверху сушилки стояла корзина с сухим и аккуратно сложенным бельем — майками с коротким рукавом, вроде той, что была на ней, шортами, трусиками, носками. На высокой перекладине висела камуфляжная форма, которую сержант-артиллерист носил большую часть времени — пять курток и пять пар брюк. Только переехав в Уэст-Пирс, когда она еще верила, что любит Грега, и собиралась выйти за него замуж, ей казалось даже приятным иметь форменную одежду в шкафу и солдатские ботинки у двери. Но этого так и не случилось. Когда отбыл батальон, муж оставил ей только коробку с личными вещами и кое-что из гражданской одежды.

Она продолжала думать, сейчас даже больше, чем раньше, что смена камуфляжа на выходное платье, армейских ботинок — на модные туфли может доставить приятное удовольствие и ей, и их обладателю.

Продрогнув, она выхватила из корзины пару форменных носков Теда, защитного цвета, шерстяных, великоватых для нее, но казавшихся достаточно теплыми, чтобы от них отказаться, и натянула на ноги. Открыв сушилку, вынула из нее по одному полотенца, встряхивая каждое и аккуратно складывая на гладильной доске. Самые тяжелые из них, оказавшиеся внизу, еще сохраняли жар и согревали пальцы. Освободив камеру, загрузила в нее свою одежду и запустила в работу.

Какое-то время она стояла, прислонившись к машине, прислушиваясь к ее шуму и чувствуя вибрацию. Сушка займет минут пятнадцать или даже двадцать, и она может провести их здесь без всяких удобств, подрожать от холода в гостиной или насладиться жаром мужского тела в постели.

Ухмыльнувшись, она выключила свет и поспешила в спальню.

Тед не понял, что его разбудило: то ли он уже выспался, то ли бьющие в окна струи дождя или непривычные шорохи в его холостяцкой квартире.

Или ощущение того, что Дорис уже не лежит под боком?

Он замер без движения, прислушиваясь к любому звуку, могущему выдать ее присутствие. Ванная комната открыта, в ней горит свет, но ее не видно. Дверь спальни тоже нараспашку, но ниоткуда не доносится ни звука.

Ему хотелось отделаться от неприятного ощущения под ложечкой. Не могла же она уйти, не попрощавшись. Он резко поднялся, чтобы осмотреть ванную. Ее одежда — шорты, цветастая кофточка и прочие пикантные предметы туалета, оставленные на тумбочке, исчезли, а полотенце, которое он стянул с нее, аккуратно висит на положенном месте.

Неужели ушла? Она просто не могла этого позволить. Наверное, пьет воду на кухне, звонит по телефону или…

Он услышал голос, что-то тихо напевавший, за мгновение до того, как Дорис появилась в двери. Она была в его майке и его же носках, изрядно поношенных, полинялого зеленого цвета, великоватых для нее. Ее спутанные волосы разметались, а были такими ухоженными, когда они ложились в постель. И все же выглядела она самым очаровательным образом.

Совершенная красавица.

Увидев его, исчезнувшая гостья прислонилась к двери, сложила руки под грудями, обтянув их майкой и интригующе укоротив ее длину, и зазывно улыбнулась.

— Хэй, морячок, с пробуждением!

Его плоть снова неумолимо набухала. Они уже дважды предавались любовным утехам, причем во второй раз не торопились, распаляя друг друга, растягивая удовольствие. Но хватило одного ее взгляда, одной улыбки и негромкого приветствия, чтобы он захотел ее снова.

— Пленительный у тебя наряд, — проговорил он охрипшим голосом. — Не приводилось мне видеть хоть одного морского пехотинца, который так вызывающе носил бы форменную майку.

Она пожала плечами, еще более обтягивая на себе ткань и вынуждая его судорожно сглотнуть ком в горле.

— Оливковый — не мой цвет.

— На тебе он смотрится восхитительно. — Он перевел на мгновение взгляд на часы и тут же снова посмотрел на нее. — Я уснул, надо же.

— М-м-м. Я наблюдала за тобой все время.

Это привело его в замешательство. Спящий мужчина кажется особенно уязвимым. В этот момент он не в силах себя контролировать. Но было в этом и нечто трогательное. Сама она не задремала, не оставила постель в поиске книги или журнала, не поставила музыку, не стала смотреть телевизор. Просто осталась рядом и наблюдала за ним.

Волнительно.

— Так зачем ты выскочила из постели?

— Да засунула свою одежду в сушилку. Скоро мне идти домой. Когда Кэт ночует не дома, она всегда звонит пожелать мне спокойной ночи.

— Я-то надеялся, что ты останешься здесь, — признался он.

— А я ожидала, что ты пойдешь со мной. У меня очень удобная кровать.

— Знаю, видел.

— Видел? — Она рассмеялась. — Милый, в той кровати ты изменил всю мою жизнь.

— Каким образом?

Ее беззаботное настроение вдруг улетучилось. Оттолкнувшись от двери, она пересекла комнату.

— Ты научил меня таким вещам, о которых я никогда и не узнала бы.

Дорис оказалась в ногах кровати, и Тед, игриво подтолкнув искусительницу на матрас, повалился рядом.

— Так чему же я тебя научил?

— Ты подарил мне страсть и наслаждение, открыл дивный мир блаженства. Ты помог понять, как отчаянно я могу хотеть и как сильно — чувствовать. — Она терлась об него, как кошка, заставив, раскинувшись в неге, постанывать. — До той ночи я была наивной. Думала, что знаю, чего хочу от жизни, а ты показал мне, как я ошибаюсь. Жалко, что мне не хватило смелости признать это тогда же. Сожалею, что наговорила тебе такого, причинила боль. Не могу простить себе, что не ухватилась за тебя обеими руками, чтобы никогда уже не отпустить.

Ему и сейчас делалось больно при одной мысли, что может потерять ее снова. Нет, теперь не отдаст эту женщину никому.

Лаская его, пощекатывая кончиком пальца дужки губ, соблазняя пах своим жаром, она пробудила в нем столь неодолимое желание, что оно отозвалось трепетом во всем теле.

Обхватив бедра шалуньи, он мягко усадил ее верхом на себя и притянул к возбужденной плоти.

— Мне неприятно разочаровывать тебя, милая, — любовно пророкотал он, предвкушая удовольствие, — но и после той ночи ты осталась наивной. Верно, поняла кое-что, но в душе не потеряла невинности.

— Научи меня еще чему-нибудь, Тед, — зардевшись, потребовала она. — Чему-нибудь новенькому.

— А как насчет повторения страсти, наслаждения и дивного блаженства?

Она обольстительно улыбнулась и повела плечами.

— Я полностью в твоей власти.

Его руки скользнули под майку на ней, обжигая кожу, казавшуюся зябкой от истомы. Они воспламеняли, скользя по животу и ребрам, охватывая груди, поддразнивая соски. Ее веки затрепетали и прикрыли глаза, голова откинулась назад.

— Я хочу тебя, Тед, во мне, — жалобно промурлыкала кошечка.

Тед вспомнил негласный Устав МП: "Доведи женщину до кипения".

— Сейчас, — продолжал он нежно пощипывать горячие бугорки. — Помнишь первое, что я сказал тебе, когда мы наконец оказались в постели той ночью?

— "Ты красивая девушка, Дорис", — покорно, полубессознательно повторила она. — Ты был… — У бедняги прервалось дыхание, когда он одним движением стянул с нее майку и впился губами в набухшие соски. — Ой! — вскрикнула она и прошептала: — Ты был первым мужчиной, назвавшим меня красивой.

Тед вскинул голову. Ну уж Грег-то… Но нет. Еще до того, как познакомить их, Тейлор очень много рассказывал о Дорис, о том, какая она замечательная, какая забавная, умная, дружелюбная, приятная по всех отношениях, но физической красоты будто не замечал. Симпатичная, обычно говорил он. Миловидная. Но никогда — красивая, стройная, длинноногая.

— Я считал тебя самой красивой женщиной, какую я когда-либо встречал. Ты и сейчас такая.

Не отпуская ее, он приподнялся, подоткнул подушки под спину и освободился ногами от простыни, которая слегка прикрывала его. Сама красивая встала над ним на колени, обхватила прохладными пальцами разгоряченную отвердевшую плоть и опустилась, вбирая в себя полностью. Один застонал он неизбывного сладострастия, другая содрогнулась всем телом.

— А что первое сказала ты? — спросил знаток негласного Устава, тыкаясь ртом в ее грудь, медленно проводя языком по соску.

Наездница издала горловой смех, и Тед почувствовал, как он отозвался вибрацией внутри нее.

— Я никогда раньше не видела обнаженного мужчину, — оправдалась скромница. — Естественно, что так удивилась.

— И ты здорово выразила свое удивление: "Ну и ну!" — Он точно передал ее интонацию.

— Я была под впечатлением. Испытывала благоговение и изумление.

Откинувшись назад, любовник провел кончиками пальцев по ее грудям, увидев, как кожа покрылась пупырышками. У нее были восхитительные груди — полные, мягкие и отзывчивые на ласку. Ему доставляло огромное удовольствие глядеть на них, ощущать их тяжесть в руках, жадно втягивать ртом.

— Еще… — сластена изогнулась всем телом в безмолвной мольбе о новой ласке, и он поспешил ублажить ее, поддразнивающе посасывая сосок, покусывая его, оглаживая языком, лишая ее последних сил.

— О да, Тед… — еле слышно произнесла женщина со сладкой болью в голосе. — Пожалуйста…

Удерживая ее руками за бедра, он подсказал, как нужно медленно двигаться взад и вперед вдоль его тела, почти теряя и снова втягивая в свои глубины. Послушная ученица нашла нужный ритм, разжигающий жажду обоих и сладостно утоляющий ее.

Чем острее была потребность испить чашу сладострастия до дна, тем ускореннее и пыльче были движения, пока вожделенные фазы не совместились, выбив желанную искру. Любовники забылись в пламенном объятии.

Вечером в понедельник Дорис попросила соседку присмотреть за Кэт, а сама поехала с Тедом обедать. Это было по-настоящему их первое свидание, не могла не подивиться она. Она стали любовниками, совершили грехопадение, дали жизнь дочери, влюблены друг в друга, по крайней мере она, но у них никогда еще не было свидания.

После обеда, без всяких околичностей, как само собой разумеющееся, он привез ее к себе домой. Войдя в гостиную, Дорис бросила сумочку на кофейный столик и они сразу же поспешили в спальню. Здесь было прохладно и полутемно — горела одна неяркая лампочка. Любовники не нуждаются в притворстве и жеманном обольщении, а лишь в невинной разминке и легкой болтовне. Но у матери и свои заботы.

— Кэт расстроилась, что мы не взяли ее с собой, — бросила она, распуская перед зеркалом волосы.

— Как-нибудь на неделе выведем ее пообедать. Мне твоя дочь очень приятна.

Дорис скинула туфли на низких каблучках, кремового цвета и с бантиками. Кэт постоянно поддразнивала ее за эти бантики на туфлях и в волосах, а Тед уверял, что с ними она выглядит юной и неотразимой. Но и без них хотелось выглядеть именно такой под его неотступным влюбленным взглядом.

— Она очень тебя полюбила.

— Отлично. Мы будем друзьями.

Гостья начала расстегивать платье — светлое, льняное, с фигурным вырезом, украшенным изящными ручными кружевами. Расправившись с несколькими пуговками, модница вдруг заметила, что любвеобильный хозяин не торопится. Он стоял прислонившись к стене, не отрывая от возлюбленной глаз.

— Тебе тоже полагается кое-что снять, — застеснялась она.

— Я любуюсь тобой.

Щеки скромницы залил румянец.

— Может, мне выйти в ванную?

— Я ведь по-настоящему и не видел, как ты раздеваешься. Мы слишком торопились или разоблачались по углам.

Морской пехоте нужен стриптиз? Смущенно потупившись, Дорис снова занялась платьем. Еще оставались три пуговки на лифе и полдюжины до низа подола. Она медленно расстегнула каждую, потом, поведя плечами, освободила одну руку, другую. Оглядевшись, заметила стул в углу и бросила платье на него.

Собираясь на свидание, она пожалела, что не увлекается красивым бельем, подчеркивающим сексапильность форм, и надела то, что было: легкий лифчик с аппликацией в виде розочки, вшитой как раз между грудями, и прозрачную нижнюю юбочку цвета слоновой кости. Милые и достаточно пикантные вещицы, но Тед, казалось, не обратил на них внимания, гипнотизируя взглядом совсем другое.

Извиваясь под нижней юбкой, Дорис со смехом стянула колготки.

— Эти штуки не снимешь так, чтобы выглядеть сексуально, — последовал ее комментарий, но блеск мужских глаз свидетельствовал, что зрелище вполне возбуждающее.

Теперь на ней остались только лифчик и прозрачная юбка, а почитатель прекрасного все еще полностью был одет. Облизнув пересохшие губы, прелестница освободилась от лифчика и, высоко подняв его, позволила розочке на двух парашютиках спланировать к ногам зачарованного зрителя. Туда же секунды спустя последовала и никчемная слоновая кость.

Остались серьги, часы и браслет…

Оторвавшись наконец от стены, Тед подошел к стриптизерше.

— А ты изменилась за последние десять лет, — проговорил он осипшим голосом.

— Я прибавила в весе.

— Тебе это на пользу. — Сделав еще полшага, он коснулся пальцами ее пышных персей. — Твои груди стали полнее, бедра — более округлыми. Тогда ты была худеньким подростком. Теперь же ты…

Прикусив нижнюю губу, когда его ласкающие пальцы коснулись ее соска, она ждала, что он скажет. Но ни один из комплиментов не доставил бы такого удовольствия, как произнесенные им слова:

— …Женственна, — закончил он. — Ей Богу, Дорис, ты красивая женщина!

Она прижалась к нему, раздвигая ногой его бедра и обвив шею руками. Мягкая ткань рубашки наэлектризовывала ее нежные соски, они отвердели и даже заболели, а его возбудившаяся плоть опаляла даже через одежду.

— Я тоже считаю тебя красивым.

Он ухмыльнулся:

— Ни разу не слышал.

— Я так считала и считаю. В первый же раз, встретив тебя, я решила, что ты самый симпатичный морской пехотинец… Самый красивый мужчина. И глаза… Твой взгляд преследовал меня.

Этот замкнутый красавец заинтриговал ее, очаровал так, как не мог ни один мужчина. Она лежала ночами напролет, думая о нем, а принимая небрежные поцелуи Грега, задавалась вопросом, насколько приятнее были бы поцелуи Теда. Если бы только тогда услышать от него то, что услышала сейчас…

Оторвавшись от любимого, она запечатлела невинный поцелуй на его щеке, вытянула подол рубашки из джинсов и стащила ее через голову. Его горячая шелковистая кожа приманивала поласкать не только сильные грудные мышцы и брюшной пресс. Женские руки опустились к джинсам, пальцы расстегнули пряжку и чуть потянули вниз язычок молнии.

— Есть что-то маняще сексуальное в мужчине, одетом в тесные, полинявшие джинсы, — прошептала она и склонилась, целуя его пока лишь в пупок.

— В самом деле, зачем же ты пытаешься снять их? — Он потянулся к ней, но Дорис увернулась от нетерпеливых рук и опустилась на колени. На нем были любимые старые кроссовки. Она распустила шнурки, сняла с него обувь и носки. Взглянув вверх, женщина увидела дразнящую картину того, что таили тесные джинсы: полинявшая почти до белизны ткань, туго натянутая пахом, распалила бы самое искушенное воображение. Это было невероятно внушительное зрелище, достаточно возбуждающее, чтобы почувствовать слабость в коленках.

Дорис и не собиралась вставать на ноги.

Присев на пятки, она провела рукой по его ногам. Это были конечности бегуна — мускулистые, сильные, твердые, но при всей их мощи она почувствовала, как задрожали мышцы бедра, когда ее рука, поднялась выше. Она нежно гладила выпуклость, скользила пальцами с легким нажимом по набухшей плоти. Когда ее рука скользнула под ткань и повторила долгую, медленную ласку, он судорожно втянул в себя воздух. Она освободила его от остатков одежды и поцеловала в самое интимное место.

Любовник громко застонал, но не стал останавливать сладострастницу. Расставив ноги, вцепившись руками в ее плечи и закрыв глаза, он позволил исследовать таинства, скрывавшиеся под джинсовой тканью, позволил искушать себя, вкушать, покусывать.

— Дорис, — почти жалобно протянул он.

Она почувствовала нетерпение в его голосе, какое-то неясное сочетание мольбы и укора, самопорицания. Женщина подняла голову — их глаза встретились. Тед не пошевельнулся, не оттолкнул, но и не притянул к себе. Он позволил ей решить самой, как далеко зайдет всепоглощающая страсть.

А Дорис хотела его всего-всего.

До капли.

Тед нервно мерил шагами свою квартиру. Он не помнил, чтобы еще когда-нибудь был так взбешен и потрясен, как сейчас. Даже тогда, когда отчим ударил его в первый раз, когда впервые побил и Джуди. И в тот раз на кухне у Дорис, когда она кричала сквозь слезы, что любит Грега и собирается за него замуж. И когда держал тело Грега, раздавленное бетоном.

Проклятая Дорис.

Она не имела права.

Ее тайна не принадлежала ей одной. Будь она неладна. Он имел право знать, что стал отцом, видеть свою малютку-дочь, наблюдать, как она растет, любить ее, быть рядом с ней. Он имел полное право, черт побери… а Дорис лишила его этого права.

Потому что боялась признаться своей семье в том, что спала с другим мужчиной, не с Грегом.

Потому что хотела избежать стыда, связанного с признанием, что была уже беременна до того, как легла на брачное ложе.

Стыдилась взять на себя ответственность за то, что натворила.

Не решалась отказаться от удобного положения вдовы Грега.

Не смела нарушить устоявшейся дружбы семей Джеймсонов и Тейлоров.

Не хотела, чтобы он стал отцом ее дочери.

Этот последний довод вызывал самую невыносимую боль. Она предпочла мертвого героя живому, дышащему, реальному отцу. Она поверила, что Грег, который даже не подозревал о скором рождении Кэт и мог бы возненавидеть прижитую дочь, был бы лучшим отцом, чем настоящий родитель.

Даже мертвый, Грег все еще наносил ему поражение. Даже живого она считала его, Теда, недостойным собственной дочери.

Не находя покоя, Тед прошел в спальню, переоделся в шорты, майку и кроссовки. Нелепо бегать в полной темноте, глупо носиться без нужды ночью и в дождь, но нужно же чем-то отвлечь себя. Если он останется дома, не избавиться от взвинчивающей энергии протеста против несправедливости, гнев и боль просто убьют его.

Сунув ключ в карман, он вышел в беззвездное хмурое небо и повернул в сторону, противоположную дому Дорис. За последние несколько недель он забыл, что можно бегать и по улицам, не проходящим мимо милого сердцу коттеджа. Сейчас он уже сомневался, что когда-либо захочет приблизиться к нему снова… разве что ради Кэт.

Только ради своей дочери.

Моросивший слегка холодный дождь набирал силу и промочил легкую одежду насквозь, но не заставил искать тепла и покоя, уюта и ласки. Ему не дана эта радость. Бежал он ровно, даже не пытаясь миновать лужи, забыв, что надел новые кроссовки и их кожа уже не будет прежней после такой пробежки. Ничто уже не будет таким, как прежде, после сегодняшней ночи, так чего беспокоиться о каких-то кроссовках.

Ничто не станет таким, как хотелось бы.

Ничто.

У него есть дочь. Дочь. Милая Кэт с темными глазами и очаровательной мордашкой, с трогательной хитренькой улыбкой и детской непосредственностью: "я-уже-взрослая", "я-еще-маленькая". Ему бы быть взволнованным, изумленным, вне себя от радости, и в глубине души он таким себя и чувствовал.

Но его дочь, его маленькая девочка называла папой другого мужчину, любила магического и мифического героя-отца, образ которого создан в детском воображении матерью и двумя семьями. Он, Тед, ей тоже нравился, даже больше, чем можно было бы ожидать, но реальный родитель вправе рассчитывать на ни с чем не сравнимую любовь.

Что бы там ни думала Дорис, он заслуживает большего.

Ничто уже не будет таким, как прежде. Не только между Кэт и Тейлорами, но и, вероятно, между ней и Джеймсонами. Бог свидетель, Элиза Джеймсон уже питала сильную неприязнь к нему, воспринимая как угрозу статусу вдовы героя. Когда же эта бабка, мать и теща узнает правду, то просто возненавидит новоявленного зятька. Ему-то на это наплевать, коль скоро она не переменит своего отношения к внучке только потому, что она дочь не Грега, а его.

Изменятся и отношения между Дорис и Тейлорами, между нею и ее родителями. Они тоже будут в гневе от обмана, им будет больно и стыдно за возмутительную ложь.

Ничто уже не будет таким, как прежде, между Дорис и ним.

Он не сможет разлюбить ее, черт побери. Если бы смог, то перестал бы любить сейчас же. Он бы стер из своей памяти светлое воспоминание о ней, а из души — всякое доброе чувство. Перестал бы хотеть ее, нуждаться в ней, думать о ней. Забыл бы странное выражение на ее лице в кухне, эту смесь страха, дурного предчувствия и одновременно облегчения, как если бы она знала, что ей будет больно, но что эта боль будет легче, чем страх. Не стал бы помнить ее слезы и муку в голосе, когда она оправдывалась перед ним, а он хотел заключить ее в объятия, высушить ее слезы и заверить, что все будет хорошо.

Смахивая капли с лица, ночной бегун язвительно усмехался. Он разгневался на женщину за ложь и одновременно испытывал искушение солгать самому себе. Не будет все хорошо. Просто они найдут такие отношения, которые позволят им жить и дальше — ради Кэт.

Так что же будет дальше? Не сегодня-завтра она все скажет дочери. Дай мне немного времени, попросила она. А сколько же его понадобится, чтобы открыть всем правду — дни, месяцы, годы? Она не сделала этого за прошедшие десять лет. Ни в последние четыре недели.

Не может он больше ждать, оставаясь в стороне, пока Дорис соберется с духом, пока Кэт вырастет, повзрослеет и мать посчитает, что пришло время сознаться. Не станет он разыгрывать роль старого друга отца девочки, будучи — черт побери! — ее отцом.

Его путь пролегал через парк. Он замедлил бег и прошагал остававшиеся несколько ярдов до детской площадки. Присел на качели, широко расставив ноги, наклонившись вперед и свесив голову, постепенно замедляя дыхание.

А может, подождать?

Как ни ненавистна эта мысль, как ни больно даже думать о притязании Тейлоров на его дочь, в конце концов ребенок — это главное. Ее чувства следует пощадить в первую очередь. Признание матери может причинить неизлечимую боль.

Девочке будет тяжело узнать, что мать лгала, что дедушка и бабушка, которых она так любит, в действительности ей никто. Что любимый папа, о котором все говорили, в действительности не ее отец.

Как все переживет детская душа? Примет ли его Кэт в качестве отца? Или болезненно взбунтуется и возненавидит родителей за то, что они перевернули ее мир с ног на голову?

Конечно, ей легче будет узнать обо всем, когда она станет старше. Ну что же, он подождет еще десять лет, но уже не даст отделить себя от дочери, станет частью ее жизни, хотя бы — проклятье! — в качестве друга семьи, если не отца.

Ну а в жизни Дорис?

За последний час и без того зыбкая мечта о браке превратилась просто в химеру. Он не был уверен, останутся ли у него желания и надежды после сегодняшней ночи. Сможет ли он простить ее за то, что она все эти годы предпочитала Грега, скрывала дочь и лишила ее и его стольких лет радости?

Сможет ли он любить Дорис сильнее, чем ненавидеть?

Холодный дождь кончился, стало чуть теплее, но в душе было зябко, в мыслях — пасмурно.

Ничего не решив, Тед встал с качелей и вернулся на дорожку. Первые шаги были вялыми, ноги непослушными и, разогревая мышцы, он плавно перешел сначала на трусцу, а потом и на быстрый бег.

Он убегал. Убегал опять.

И всегда оказывался там, где начинал.

Субботний вечер был необычно тихим, душным, безветренным. Подобное затишье предшествовало буре. Метеорологи предсказывали грозу и ураганный ветер, и Дорис уже слышала редкое отдаленное погрохатывание то ли грома, то ли артиллерии — она не знала, да и не заботило это ее. Какая там еще погода, когда разваливается вся жизнь. Не буря, а настоящее торнадо уже пронеслось час назад над ее головой!

…Сегодня была первая из череды суббот, в которую они с Кэт не наслаждались ставшим уже ритуальным ланчем в пиццерии. Тед заехал за дочерью около одиннадцати и повез ее в Огастон. Дорис проводила их, села в свою машину и направилась на северо-восток, в Флоренсвилл.

К своим родителям.

И к Тейлорам…

Вернувшись домой, она потерянно побродила по пустым комнатам, вышла на веранду и забралась в гамак, изнывая от духоты.

Взгляд остановился на быстро тающей солнечной полоске мрачнеющего неба, слух тревожно улавливал каждый звук замершей в предгрозовой тишине природы.

Сверкнула молния.

Ей и раньше нравилась гроза, и она часто наблюдала за ней из гамака со свернувшейся рядом калачиком дочерью. Гром когда-то напугал Кэт, когда она была поменьше, и каждую следующую грозу малышка испуганно прижималась к матери. Со временем она преодолела свой страх, но до сих пор ей было спокойнее пережидать ярость разгулявшейся стихии, уютно пригревшись в материнских объятиях.

Все это было раньше, а теперь…

Вчера вечером, когда дочь вернулась после обеда с Тедом, она прошла прямо в свою комнату, не сказав ни слова. А сегодня утром никак не реагировала на попытки разговорить ее. Проглотила свой состоявший из одного мороженого завтрак перед телевизором, оделась и в ожидании Теда вышла поиграть с Сэмом. Она даже не попрощалась, садясь в машину.

"Я никогда не буду снова любить тебя".

Сколько может гневаться маленькая девочка? Эта мысль не оставляла ее в покое. Долго ли будет ненавидеть ее? Прошло лишь сорок восемь часов, как дочь все узнала, а ощущение такое, будто — целая жизнь. Они всегда были безгранично близки и тем труднее сейчас переносить этот разлад.

Снова раздалось грохотание, на этот раз ближе и продолжительнее. Определенно гром. Гроза приближалась. Она печально отметит конец одного из худших дней в жизни Дорис.

С другой стороны дома послышалось ровное гудение хорошо отрегулированного автомобильного двигателя, потом хлопанье дверок. Прибыли дочь и Тед. Дорис знала, что он обязательно проводит Кэт в дом, и так она увидит его хоть на минутку. Ей и хотелось этого отчаянно, и одновременно было страшно, что боль от встречи окажется невыносимой.

Разумеется, первой из-за угла показалась дочка, следом — Тед. На ней была новенькая бейсбольная кепочка, а в здоровой руке — целая куча подарков. Похоже, первая вылазка с Тедом в роли отца прошла удачно.

Дорис была обижена, что ее не догадались пригласить. Она бы и не поехала — ее вовсе не интересовали старинные пушки форта в Огастоне, но само приглашение было бы приятно.

Она уже сидела в гамаке и, откинув волосы с лица, тихо приветствовала их:

— Хэй, Кэт, Тед.

Дочь распахнула на веранде дверь из металлической сетки и поспешила прямо в дом, даже не взглянув на мать, а лишь приостановившись, чтобы бросить отцу через плечо:

— Спасибо за поездку, Тед, и за подарки. До скорого!

— О'кей. — Тед осторожно прикрыл дверь на крыльцо в тот момент, когда Кэт с шумом захлопнула кухонную, и остановился, как неприкаянный. Ну, конечно, он, как и дочь, не желал оставаться с ней наедине.

Дорис опять прилегла в гамаке. Она не стала бы упрекать Теда, если бы и он тихо и молча улизнул, но ему вроде и не хотелось уходить. Засунув руки в карманы, он подошел к плетеному креслу-качалке, поставил ногу на нижнюю перекладину и стал со скрипом покачивать.

— Мы пообедали на обратном пути, — наконец проронил он.

Не поворачивая в его сторону голову, Дорис кивнула. Так оно и лучше — теперь не придется готовить обед, который дочь все равно не разделила бы с ней, а самой есть не хотелось.

— Мы осмотрели огастонский форт, прокатились на катере, побродили по сувенирным лавкам для туристов.

— Ей наверняка все понравилось.

Женщина почувствовала на себе пристальный мужской взгляд. У нее возникло ощущение, что даже в полутьме он мог разглядеть ее лучше, чем ей хотелось бы. Не очень-то хорошо она выглядит последние два дня — и нервы, и слезы, и эта сердечная боль…

— Ты здорова? — негромко спросил он.

— Нет. — Ее прямота заставила его почувствовать себя еще более стесненно. Он перестал скрипеть качалкой и подошел к гамаку. Дорис не хотелось вызывать к себе жалость и она добавила: — Просто устала сегодня. — И вообще, подумала она, не хватит ли с нее этой прямоты и честности, из-за которой теперь придется страдать всю оставшуюся жизнь.

Тед сел в кресло, развернув его так, чтобы оказаться лицом к ней.

— Кэт сказала, что ты собиралась съездить в Флоренсвилл.

Ее доченька, должно быть, подслушивала, когда она звонила своим родителям и родителям Грега, чтобы договориться о встрече, ибо не говорила ей, куда собирается. Она не хотела, чтобы Кэт знала о поездке, пока сама не разберется, как новости отразятся на семейных отношениях.

— Ты им сказала?

— Да.

— И они…

— Они были ошеломлены!

Да, да, не расстроены, не рассержены, не разочарованы, не встревожены. А именно шокированы, ошеломлены, разгневаны. Они обвиняли и осуждали. Мать кричала на нее. Отец наградил ее таким убийственным взглядом, что не хотелось жить. Он с силой сбросил со своего плеча ее руку и отвернулся. Ее свекор неподвижно сидел с побелевшим лицом, не произнося ни слова. Он выглядел так же, как и в тот день, когда она сообщила ему, что погиб Грег — потрясенным, испытывающим запредельную боль. Свекровь заплакала, а Джим обозвал грубыми и оскорбительными словами.

Стыд. Это слово только и звучало. Тебе должно быть стыдно всю жизнь, бросил ей в лицо Стив. Лечь в постель с этим мужчиной — это значит потерять последний стыд, кричала мать. Но больнее всего была отповедь отца — ты опозорила нас, Дорис. Осрамила свою семью, своего мужа, свой брачный обет, себя.

— Что они сказали?

Дорис сжалась в гамаке, повернувшись набок и уткнув голову в согнутые колени. Сожмись она чуть больше, пришло в голову Теду, и ее бы не отличить от зародыша, испугавшегося появляться на свет Божий, на глаза людские в срамном виде. Обычная и весьма приличествующая поза для человека, оказавшегося в большой беде, особенно в ее совсем скверной ситуации.

— Не очень-то я их обрадовала.

Мягко сказано. Мать расстроилась до такой степени, что сказала, что лучше бы дочери не появляться у них, пока они не придут в себя, пока не разберутся в своих чувствах и не поймут, смогут ли когда-нибудь простить ее за такое ужасное поведение и обман.

Все оскорблены и угнетены, и всецело по ее вине. Она заслуживает наказания за то, что причинила столько бед, но… сколько же страдать ей самой? Сколько боли и позора придется перенести, пока на чашах Немезиды не уравновесятся тяжкий груз вины и кары, и пока невесомый — покаяния и искупления!

Истинное горе!

— Почему ты так поступила, Дорис?

Плотно сомкнув веки, она поддалась стихиям природы, впитывая освежающую прохладу ветра, который порывами пробегал по веранде, принося запахи накрапывающего дождя. Теперь, когда Тед и Кэт дома, она готова к буре. Дождливая ночь нужна, как союзник ее слез, вот только из-за молний их не спрятать…

Чувствуя, что мужчина наблюдает за ней, она медленно открыла глаза. Грозовые тучи затемнили небо, ускорив наступление сумерек. Она едва различала черты его лица, но не сомневалась, как если бы видела при дневном свете, что оно сурово. Неумолимо.

— Это казалось самым легким выходом из положения, — со вздохом ответила Дорис. — Все верили, что я была хорошей женой Грегу, что верна ему, что Кэт его ребенок, и я не стала никого разубеждать. Так было удобно для всех.

Это лишь повторение того, что он наговорил ей во вторник ночью, выругался про себя Тед.

— Отвечай на вопрос, черт побери. Не прячься за мою версию.

— Нет у меня никаких ответов, — устало возразила она. — Мне было девятнадцать. Я была глупой, эгоистичной. Совершила ошибку. Мне было трудно и хотелось, чтобы стало легче и не мне одной. Я сделала выбор, он оказался неправильным. Теперь я плачу за него и буду еще долго платить. Если тебя это не устраивает, ну что ж, извини, это все, что я могу сказать.

— Почему ты не сообщила мне, что беременна, после гибели Грега?

Она нервно рассмеялась.

— После гибели Грега я едва могла одеться самостоятельно. Не могла даже подумать о том, чтобы приготовить себе обед. Целую неделю я провела в постели, рыдая.

— А позже? — нетерпеливо бросил он. — После того, как прошло первое потрясение?

— После? — отозвалась она, как эхо. — У тебя так и бывало? После смерти твоего отца, после смерти Джуди и Грега ты оплакивал их несколько дней, а потом жил, как прежде?

Что на это ответить? Даже сейчас, много лет спустя, он все так же скорбел по потерянным им дорогим людям.

— После похорон Тейлора я стояла у его могилы, уже на пятом месяце беременности, сжимая в руках флаг, который мне дали парни из почетного караула, и ко мне подошла его мать, обняла и сказала: "По крайней мере, у нас будет его ребенок. В нем будет жить память о Греге".

Дорис перекатилась к краю гамака в противоположную от середины веранды сторону, встала и, прислонившись плечом к угловому столбу, уставилась в ночь, окутавшую замерший городок. Его тишину тревожно нарушали раскатистые предвестники приближающейся грозы, а темноту вспарывали далекие молнии…

— Оставшиеся месяцы беременности и особенно первые годы жизни Кэт я пользовалась всей той любовью и поддержкой, которые только можно было ожидать от семейства Грега. Его братья приезжали сюда и помогали по дому. Пока я была в школе, родные тетки сидели по очереди с малышкой. Меня приглашали на все семейные праздники, чтобы я не чувствовала себя одинокой. Устраивали дни рождения — и свои и наши с дочкой, приглашали на праздники Дня всех святых, Пасхи, Четвертого июля[5]. На Рождество они помогали мне делать покупки, готовить, украшать дом задолго до его наступления, полагая, что мне особенно тяжело даются дни, близкие к дате гибели Грега…

Дождь пошел сильней, Дорис подняла руку и прижала ладонь к металлической сетке, тряхнув ее. На перила стекли жидкие ручейки.

Где же ливень, гроза, буря, подумала она?

— А что бы сделал ты, Тед?

— Я был бы здесь, если бы все знал.

— Знал бы, если бы связался со мной, — с укором прошептала она.

Тед поднялся с кресла и хотел подойти к Дорис, но мешал гамак. Их разделяли всего несколько шагов и… гнев и боль. И масса ошибок.

Она права. Если бы он пришел к ней, когда батальон вернулся на родину, то наверняка заметил бы, что женщина готовится стать матерью. Он бы обязательно прикинул и смекнул, что ребенок-то его. Но какая от этого была бы разница?

— Если бы я появился, ты сказала бы правду? Ответила бы матери Грега, что не будет живой памяти о ее сыне? Призналась бы, что ребенок, на которого она так рассчитывала, вовсе не ее внучка? Побоялась бы!

— Нет! — с обидой, но уверенно возразила Дорис. — Я была одна и если бы рассказала правду, то потеряла бы помощь и поддержку близких людей. Тейлоры отвернулись бы от меня. И моей семье пришлось бы нелегко. Мое признание все равно не вернуло бы тебя. Я была бы совсем одинокой. Но если бы ты был здесь и я знала, что могу положиться на тебя, что ты будешь со мной, когда родится Кэт, поможешь мне растить ее, будешь любить, я рассказала бы им все…

Это он обязан был не допустить обмана. Если бы ей не хватило смелости, сам бы громогласно объявил Дорис возлюбленной и признал свое отцовство.

Если бы только он знал.

Если бы она ему все рассказала.

— Я поклялся, что буду держаться подальше от тебя. — Тед увидел, как женщина вздрогнула и повернулась к нему с таким обескураживающим взглядом, словно вот-вот выпалит: "Все вы такие после первой ночи". Но она выжидающе молчала и ему оставалось лишь торопливо и сбивчиво продолжить: — Я помог откопать тело Грега и чувствовал себя настолько виноватым перед ним, что… Это моя страсть к тебе, зависть и ревность к нему стали причиной его гибели. И я поклялся перед его прахом, что больше не подойду к тебе. Это было наказание самому себе за то, что желал его исчезновения, за то, что принес горе и тебе и его семье.

Дорис молча повернулась спиной к покаявшемуся обвинителю, ухватилась за перекладины мокрой от дождя сетки и прижалась к ней лбом. Гроза не торопилась показывать свой буйный норов, но установила некое равновесие между дневной духотой и сырой ночной прохладой.

А может, эта грозная стихия вообще обойдет стороной и их городок, и ее дом, и ее израненную душу…

Тед наблюдал за женщиной, мучаясь мыслью о том, как плохо ей будет теперь и в собственной семье, и с семьей Тейлоров. Что они сами переживают, какую кару уготовят виновной? Как они будут относиться к ней, разрушившей надежды и на вечную вдову Грега, и на живую память о нем, и на примерную дочь, сестру, невестку?

Когда разрушительница надежд заговорила, ее голос дрожал от слез, а в неожиданном вопросе затаилась материнская тоска:

— Ты собираешься забрать ее, Тед?

— Забрать ее…

— Кэт, — прошептала она. — Ты хочешь, чтобы дочь жила с тобой? Потребуешь опеки? Заберешь ее у меня?

Удивленный отец попытался преодолеть не только разделявшее их расстояние, но и появившуюся в последние дни душевную отчужденность. Размашисто перешагнув через гамак и став за спиной напуганной нелепой мыслью матери, он мягко положил теплые ладони на ее холодные и мокрые руки.

— Неужели ты думаешь, что я пойду на такое, Дорис? Ты же ее вскормила, вырастила. Дочь любит тебя…

— Уже не любит, — прервала она его со всхлипом.

Нерешительно, сожалея, что так долго мучит ее, он осторожно повернул Дорис лицом к себе и неуклюже притянул к груди.

— Кэт все так же любит тебя, дурочка. Она просто переживает, что мы все страдаем.

Он сжимал ее в объятиях, гладил по волосам и одновременно упрекал себя — ведь вчера еще зарекся никогда больше не обнимать эту женщину.

Х-м, может, ему и не дышать больше никогда?

Как бы сердит он ни был, каким бы обманутым себя ни чувствовал, он не мог отпустить ее так легко. Не мог отказать себе в такой близости.

В конце концов она отступила на шаг, обхватила ладонями щеки и подняла на него глаза.

— Что же делать, Тед?

— Не знаю, — честно ответил он.

— У меня было столько надежд, — тихо и печально промолвила она. — Я так мечтала…

Безумие спрашивать об этом, но он все-таки спросил:

— О чем?

— О нас. О Кэт. О том, чтобы создать семью. О том, чтобы заново влюбиться.

Нестерпимая боль пронзила его. Одно дело самому думать о браке с этой женщиной, о любви и семье. Долго, очень долго мечтал он об этом. Но как же больно слушать, как обо всем том же говорит она.

— Ты обманула меня, Дорис. Ты столько лет прятала от меня мою дочь. Я уже не смогу восполнить все эти годы. Не смогу разделить с ней эту часть ее жизни.

— Прости за все, — тоскливо произнесла она. — Если твоя неприязнь ко мне так велика, тебе не обязательно видеть меня. Я не буду тебе мешать. Можешь встречаться с Кэт, когда пожелаешь, а я… я…

Тед шагнул к ней, прикоснулся губами к ее рту, заставив замолчать.

— Ты считаешь, что, не видясь с тобой, мне легче забыть тебя? Ты думаешь, я перестану… — Он оборвал фразу. Любить тебя. Именно это он и собирался сказать. Неужели ей непонятно, что он влюблен в нее, и не собирается скрывать это. И тем не менее, ни разу не говорил ей этих слов. И не мог сказать сейчас.

— Тед, пожалуйста…

Он снова коснулся ее губ, не давая говорить. Пожалуйста, не целуй меня? Пожалуйста, не оставляй?

Да ему только и нужно — быть рядом с ней. Трогать ее, целовать, ощущать языком ее рот, прижимать к себе, чувствовать биение ее сердца. Ему нужен даже вот этот тихий вздох, легкий жест и эта виноватая улыбка, вызывающие желание, вожделение и, да поможет ему Бог, разжигающие любовь, которую он питает к ней.

Вот что ему нужно, только не сейчас. Он не может предаться любовным утехам, как бы отчаянно ни хотел этого. Это ничего не решит: удовлетворенная страсть угомонится, а все их проблемы останутся, причиняя обоим все ту же острую боль.

С ощущением, будто разрывает собственную душу, Тед оторвался от вожделенных губ и молча пошел к двери. Остановившись на пороге, оглянулся.

— Эх, Дорис, если бы ты знала, как… — Не закончив фразу, он сокрушенно махнул рукой, вышел под дождь и, быстро обойдя дом, залез в машину. Поскорее и подальше от снедающих сердце страстей и душевных мук.

Если бы он питал к этой женщине только ненависть, то мог бы уйти, не оглядываясь. Не испытывая боли. Но он не может смотреть на нее и не хотеть ее, как не может общаться с ней, не чувствуя себя таким обманутым, таким оскорбленным и… таким безнадежно влюбленным.

Ненавидь он ее лютой ненавистью, его мучению уже пришел бы конец. Собственная постель не казалась бы ему такой одинокой и постылой. Его сердце не ощущало бы подобную пустоту.

Испытывай он только ненависть, его бы не трогала ее растерянность и беззащитность. Он спокойно смотрел бы на нее и, видя и слыша, как она плачет, зная, как страдает, не разделял бы ее боль, не хотел бы помочь.

Но все в ней трогает его так, как ничто никогда не трогало. Он не уверен, будут ли они жить вместе, смогут ли простить друг друга, но не сомневается в одном: он не может без нее!

Дорис сидела в кресле-качалке на веранде и, подобрав одну ногу под себя и опустив другую на пол, отталкивалась время от времени. Наступил воскресный вечер, еще один тихий вечер, но на этот раз тишина никак не была связана с надвигающейся грозой. Безмолвие замерло внутри нее.

Последние четыре дня были самыми одинокими в ее жизни. В среду она не могла дождаться, пока Тед увез дочь, чтобы получить хоть немного покоя. Но в момент, когда они отъезжали, она хотела позвать их и упросить дочь остаться дома.

Позже позвонил Тед, передал, что юбиляр приглашает ее на уже вчерашнее празднование и признался без извинения, что отдал желтый конверт отцу. Она не была против того, что он взял письмо, не спросив разрешения, ее даже тронул этот жест, хотя и вызвал, вероятно, спор между родителями. Но ей был неприятен тот бесстрастный тон, которым он сообщил ей об этом.

Больше она его не слышала и не видела, как и кого-либо еще. Несмотря на отцовское приглашение, она не поехала на юбилей. Ее присутствие, убедила она себя, вызовет только проблемы, к тому же это была годовщина совместная и мама вправе исключить кого пожелает из своего праздника.

А Кэт так ни разу и не позвонила, чтобы пожелать ей спокойной ночи. В первую ночь, не дождавшись звонка, она долго пролежала без сна, хотя ждала и надеялась. Ждала и ночью в четверг. В пятницу не отрывала глаз от телефона, умоляя его зазвонить, а вчера задолго до сна уже оставила всякую надежду.

Но скоро Кэт будет дома. Ее должен привезти Тед.

Но даже когда они приедут, она, скорее всего, останется такой же забытой и одинокой.

Дорис снова взяла книгу, которую уже пыталась читать, и раскрыла на коленях. На веранде, несмотря на вечер, было жарко, но она предпочла жару гнетущему холодному безмолвию в доме. К тому же могло так случиться, что Тед проводит дочь до порога и уедет. Если так и произойдет, можно хоть взглянуть на него.

Она прочитала страничку или две, не поняв хоть что-нибудь из прочитанного, когда услышала шум спортивной машины. Не разбираясь в механике, удивилась тому, что уловила негромкий рокот двигателя и узнала его прежде, чем появилась машина Теда.

Он завернул на подъездную дорожку и заглушил мотор. Кэт выбралась из машины, оставив свои вещи, чтобы кто-то другой позаботился о них, как всегда.

— Можно, я зайду к Сэму? — спросила она, уже шагая в сторону от дома.

— Сначала спроси маму, — последовал строгий ответ.

— Вы сами можете разрешить мне.

— Но ты же знаешь, что я здесь не командую.

Вздохнув, Дорис подошла к верхней ступеньке крыльца. Две недели назад, с грустью подумала она, после четырехдневного отсутствия дочь стремглав кинулась бы на веранду, перепрыгивая через ступеньки, и бросилась бы к ней с объятиями, торопливо сообщая при этом, что она делала все это время и как сильно соскучилась.

Сегодня же, получив отказ Теда, она остановилась недалеко от крыльца и спросила:

— Могу я сбегать к дружку?

— Хорошо, но только на минутку.

Крутанувшись на месте, Кэт припустила через двор, а Тед поднялся по ступенькам, поставил сумки девочки у двери и присел на кресло.

— Мне бы хоть половину ее кипучей энергии…

На лице Дорис мелькнула усталая улыбка.

— Да уж. Бурливость дочери захлестывает меня.

— Зато у тебя были четыре дня умиротворяющего покоя?

— Я бы сказала — омертвляющего. — Она закрыла книжку и, скрестив на ней руки, прижала к груди. — А ты что поделывал? — Ей хотелось знать, чем он заполнил время, проведенное без нее и Кэт, испытывал ли ощущение пустоты, скучал ли по ней.

Хотел ли он еще ее, готов ли простить?

— Ничего особенного. Кэт сказала, что ты так и не появилась вчера на празднике своих родителей.

— Нет, — прошептала она. — Я предпочла побыть дома одна, чем явиться туда, где меня не желают видеть.

— Твой отец хотел, чтобы ты приехала.

— Но мать-то не хотела. — Дорис замялась, ненавидя свою стесненность в отношениях с Тедом и понимая, что сама дала повод для их натянутости. — Кэт довольна поездкой?

— Говорит, что повеселилась там. Уверяет, что родители Грега относятся к ней по-прежнему, любят и никто ни в чем не винит ни ее, ни тебя. — Тед пристально посмотрел на нее. — Тейлоры сказали ей, что она может и дальше называть их бабушкой и дедушкой, если мы не будем возражать. Я ответил, что не против, во всяком случае — со своей стороны.

— Это очень приятно. Ей было бы тяжело потерять людей, которых она всегда считала своими родными.

— А ты волновалась по этому поводу?

— Не особенно. Я была уверена, что и Тейлоры, и мои родители понимают, что ребенок тут ни при чем. Им проще винить меня…

— Ты не боялась потерять свою семью?

Грустно улыбнувшись, она ответила со всей откровенностью:

— Мне не до этого — страшнее было потерять тебя и Кэт.

— Ты думаешь, что такое может случиться? — Лицо Теда стало серьезным, посуровело и ей захотелось навсегда разгладить складки на его лице, но как это сделать? Разве что вернуться на десять лет назад и начать жизнь сначала, чтобы никогда уже не допустить их появления.

С надеждой в голосе Дорис сказала:

— Надеюсь, Кэт со временем переживет случившееся. Конечно, еще долго она не будет доверять мне, но однажды все же простит и будет любить, как прежде.

— А я?

Никто, кроме Кэт, не трогал так ощутимо сердце женщины, как этот мужчина…

— Не знаю, Тед, — прошептала она. — Ты сам должен ответить на этот вопрос.

— Ты же понимаешь, мы не можем продолжать в том же духе.

Ей хотелось услышать другие слова, а эти прозвучали так безысходно. Как последнее прости. А я могу, упрямо подумала она, отгоняя тревогу. Хочу видеть его, быть с ним, любить. Нельзя разрушать то, что было самым чудесным в ее жизни. Но как больно, если уже ничего не исправить.

Останется только одно — сохранить добрые отношения ради дочери. Быть вежливой и равнодушной. Видеть его, только когда он заезжает за Кэт и привозит назад. Передавать ему послания с дочерью, иногда говорить, но не прикасаться, не целовать, не…

— Нам придется принять решение, Дорис, — продолжил он. — Мы должны…

Голос Кэт с улицы прервал его.

— Ты специально это сделал, Майк! Как всегда! — прокричала она со слезами в голосе. — Я тебя отколочу как-нибудь и ты еще пожалеешь! — Она поспешно пересекла двор, бережно придерживая правую руку.

— Ну, нет! Только не это! — вскрикнула Дорис.

Кэт с шумом поднялась по ступенькам.

— Посмотрите на мою руку! — потребовала она, выставляя рану напоказ.

Мать кинулась к дочери. До перелома в этот раз вроде не дошло, но ссадина от локтя до кисти кровоточила.

— Майк опять толкнул тебя на камни?

— Да, и сделал это специально! — Вызов в детских глазах постепенно уступал место слезам. — Когда придет время снимать гипс, я разобью его о башку дурака.

— Майк? Это не тот паренек, который помог тебе сломать руку? — поинтересовался Тед.

— Да. Он просто здоровый хулиган, и я ненавижу его!

— Хочешь, я потолкую с ним? — Мягкое подтрунивание в голосе отца тронуло Дорис, но Кэт помрачнела еще больше.

— Нельзя. Он ябеда и все расскажет своему папаше.

— Мне ли бояться его…

— Он большой, в нем целых семь футов и у него мускулы вот такие, — обеими руками девочка изобразила в воздухе что-то похожее на поднос. — Он может раздавить вас, как жука. Однажды он накричал на маму. Ему ничего не стоит поднять ее одной рукой, но мама накричала на него в ответ.

Хоть раз, подумала Дорис с горькой усмешкой, дочь не преувеличивала. Отец Майка действительно мог бы сделать это, и сын продолжал вытворять все, что заблагорассудится. Но ребятишки продолжали играть с задирой, а с ними — и Кэт.

Дорис подхватила дочь под руку.

— Тебе надо промыть рану. Покажи Теду, где у нас антисептические средства.

Отец и дочь обменялись понимающими взглядами, и Кэт еле слышно спросила:

— Ма, а ты сама не можешь сделать это? — Глядя на родительницу любящим взглядом, бедолага добавила: — Пожалуйста, мамуля…

У Дорис радостно екнуло сердце. Кто бы поверил, что однажды она испытает такой трепет, когда дочь по-будничному — просто, доверчиво обратится к ней, как обращаются за помощью к самому близкому человеку. Это было лучшим, что случилось за последние десять дней.

— Разумеется, — мягко согласилась она. — Пошли на кухню.

Мать тщательно вымыла руки, а Тед усадил дочь на столик. Вытерпев под любящим взглядом родителей свои мучения, озорница воскликнула:

— Ну, Майк, берегись! Ты еще пожалеешь, что связался со мной.

Рассмеявшись, Тед опустил ее на пол.

— Тебе не приходило в голову, что ты нравишься этому задире и он просто не знает, как тебе это показать?

Кэт невозмутимо посмотрела на него.

— Скажете тоже. Я-то не стану любить мальчиков, пока мне не будет столько лет, сколько маме сейчас. Так вернее.

— Это уж точно, — подхватила Дорис намек дочери и суетливо занялась уборкой кухни.

Она тянет время, подумал Тед, наблюдая за женщиной. Не хочет продолжать прерванный разговор. Нет, ей придется выслушать все, что он собирался сказать. Они не могут продолжать в том же духе. Он неприкаян, Дорис несчастна, а Кэт… Слава Богу, хоть она начинает справляться со всем, что обрушилось на детскую душу. Но девочке было бы легче, если бы его отношения с матерью…

Дорис остановилась посреди кухни лицом к нему и еле слышно проронила:

— Пожалуй, мы можем продолжить наш разговор.

Он никак не решался сказать ей то, что пора бы уже сказать. Но и молчать больше не в силах.

— Я решил…

В ее глазах промелькнул страх.

— И что же ты решил?

Тед замешкался. Вот сейчас он наконец все скажет и в ответ услышит: нет! Ну что же, это короткое слово преследовало его десять лет. Но нельзя же терять последней надежды.

— Я хочу жениться, Дорис.

Ее лицо побледнело.

— Жениться? — еле слышно спросила она.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Хочу быть законным отцом и мужем.

Дорис замерла и несмело улыбнулась.

— Тед, ты хочешь сказать, что…

— Что я люблю тебя, Дорис!

бесстрастное, каменное лицо.

бифштекс по-техасски с запеченными на углях овощами.

Во многих странах замужние и женатые носят обручальное кольцо на левой руке, а вдовы и вдовцы — на правой.

военно-морская база США на Кубе.

День независимости США.