Воображение подобно Солнцу, свет коего неосязаем, но может поджечь дом, если пройдет сквозь линзу. Воображение правит жизнью человека. Если человек напряженно думает об огне, то он сам охвачен пламенем; если он думает о войне, он вызовет войну. Все зависит лишь от того, может ли воображение человека стать Солнцем, то есть от того, способен ли он в совершенстве вообразить себе то, что желает. Так сказал великий ученый и маг Парацельс, и под этими строками я готов подписаться.

За мной, Читатель, за мной! Я покажу тебе воображаемый мир. Этот прекрасный мир ты более нигде не увидишь, кроме как здесь. Так давай же окунемся в безбрежный океан воображения. Здесь все: волшебство, магия, приключения. Все, что волнует и привлекает тебя. Так вперед!

Ранним утром в год одна тысяча шестьсот третий от Рождества Христова по дороге, ведущей прочь от славного града, что называется Прага, ехали два путника. Солнце по-весеннему нежарко припекало, а потому путники были довольно тепло укутаны в необычные для иных земель, кроме чешской, хламиды, напоминающие одновременно туники гордых римских патрициев и сутаны священнослужителей. Подобные одеяния могли бы вызывать недоумение, однако же местные жители, по преимуществу селяне, везущие в Прагу на продажу добытые тяжким трудом дары природы, едва завидев наших путников, тотчас ломали перед ними шапки, кланялись, а когда путники проходили мимо, часто-часто крестились. Ведь одеяния на путниках были не чем иным, как университетскими мантиями, столь полюбившимися в последнее время жителям пражского района, прилегающего к Староместской площади, что у церкви Девы Марии Снежной, более известного как улицы Колдунов. Селяне справедливо полагали, что лучше уж лишний раз поклониться — спина, чай, не обломится, — чем навлечь на себя гнев мага. Тогда уж и урожая не будет, и скотина плодиться перестанет, и торговля не пойдет, да чего там, даже, упаси нас Господь, жена так обозлится, что хоть из дома беги. А потому жители окрестных деревень старались быть крайне почтительными с путниками.

Наши герои ехали на осликах, милых кротких созданиях с узкими мордочками и длинными ушками, что неторопливо трусили по успевшей уже высохнуть под весенним солнцем дороге. Шаг их был преисполнен некоего благоговейного трепета и крайнего внимания, оказываемого седокам. Видимо, умные животные понимали, что везут не каких-то там школяров-недоучек, регулярно производимых Пражским университетом, но ученых мужей, склонных к созерцательному образу жизни, а потому не терпящих тряски. Изредка один из осликов останавливался около роскошных репейников, только-только зазеленевших у края дороги. Тогда сидящий на нем путник легонько ударял ногами, обутыми в сапоги, по округлым бокам осла, и тот, недовольно прядая ушами, устремлялся далее прочь от репейника, представлявшегося сладким угощением лишь таким кротким тварям, как ослики.

Одному путнику на вид было уже более пятидесяти лет, его аккуратно подстриженная небольшая борода уже серебрилась сединой, что делало мужчину похожим на благообразных библейских мудрецов с полотен фламандских живописцев, ставших с недавнего времени столь модными в Европе. Мантия мужчины была оторочена мехом, а на голове красовалась маленькая меховая шапка, укрывавшая от ветра голову с начавшими еще в юности удлиняться залысинами, делавшими более обширным и без того высокий лоб. Зоркий взгляд из-под очков скользил по открывавшимся путнику красотам местного пейзажа, достойного кисти самых великих живописцев. Так как дорога наших путников лежала на север, то красивые долины, представшие их восторженным взорам, оттенялись горным хребтом, вместилищем богатств Чехии, коими она так знаменита. Хоть мужчина и выглядел очень уверенным, однако внимательный Читатель, верно, подметил, что сидел он на ослиной попоне весьма неустойчиво, видимо из-за большей привычки к кабинетному креслу.

Что ж, пора нам представить его. Это не кто иной, как библиотекарь самого чешского короля Рудольфа II, Платон, прозванный Пражским за то, что родился и вырос в сем славном граде, да и, по собственному честному признанию Платона, никуда далее Нуслей не ездивший. Всю свою сознательную жизнь просидел Платон в библиотеке, сначала как ученик старого библиотекаря, а затем и сам стал библиотекарем и хранителем несметных фолиантов и манускриптов, собранных во дворце Рудольфа II. Чрезвычайно начитанный, он предпочитал сохранять свою мудрость в себе, не высовываясь и почти не встревая в ученые споры, коими так славен двор чешского короля, собравший в последнее время практически всех хоть сколько-нибудь значительных чародеев, магов, волшебников и оккультистов Европы, сбежавшихся под крылышко Рудольфа, тем более что во всех остальных местах на них велась охота и травля Священной инквизиции, столь усердно отправлявшей на костер людей, интересующихся магией, что скоро уж, кажется, наука эта совсем вымрет, уступив место схоластике.

Платон, прозванный родителями, людьми также чрезвычайно начитанными и учеными, в честь известного древнего мудреца, был от природы своей скромен, в спорах и диспутах участвовал, лишь когда спрашивали его мнение по тому или иному вопросу, а оттого считался другими чародеями человеком неопасным для их положения при дворе. Многие даже прибегали в спорах к Платону Пражскому как к третейскому судье, разбиравшему суть дела с тщательностью, достойной всяческих похвал. Видимо, из-за этой черты характера король Рудольф и выбрал Платона в качестве следователя для выполнения миссии, заставившей библиотекаря переместить свое ученое седалище с удобного кресла на ослиную попону.

Второй путник был значительно моложе. Было ему не более шестнадцати лет от роду. Щеки юноши цвели, словно маки, радуя глаз горожан своим здоровым румянцем, более характерным для деревенского жителя, нежели для горожанина, привыкшего к узким прокопченным улочкам и спертости воздуха. Мантия молодого путника, более простая и скромная, нежели у его старшего товарища, была покрыта густым слоем пыли. Казалось, будто юноша валялся в ней на дороге, что было недалеко от истины. На самом деле виной тому послужила маленькая оплошность, случившаяся в дороге. Когда они только выехали за городские стены, юноша, который с утра был весьма невысокого мнения о своем старшем спутнике, считая его недотепой и тихоней, устремил своего осла во всю прыть, думая, будто под ним скачет молодой горячий рысак. Ослик, некоторое время быстро перебиравший ногами, решил, что такое усердие уже избыточно, а потому резко встал посреди дороги, как вкопанный. Молодой путник, не ожидавший подобного маневра, по инерции перелетел через голову осла и упал прямо перед ним в самую пыль. Ну и хохотал же неторопливо подъехавший к месту событий Платон, пока юноша отчаянно ругал осла и хлопал себя по мантии, выбивая тучи пыли!

Юношу звали Йошка, и был он подмастерьем придворного аптекаря. Как-то библиотекарь сильно простудился, и Йошка принужден был каждое утро таскать ему микстуру и свежезаваренный травяной настой. Аптекарь считал, к величайшему удивлению Йошки, пана Платона человеком, достойным всякого уважения, а потому старался, чтобы тот поскорее поправился, посылая подмастерье каждое божье утро с завернутыми в тряпицы склянками в самый дальний конец дворца. Там располагалась библиотека, в которую, к неудовольствию юноши, приходилось перебираться через огромный двор перед королевским дворцом. Естественно, никому это не понравится проделывать, особенно когда на улице хлещет, как из ведра, дождь!

Так они и познакомились. Позднее аптекарь, пан Ванек, имевший склонность к чтению, не раз заглядывал к пану Платону. И всякий раз он брал с собой подмастерье, разумно считая, что тот, следя за мудрой игрой в шахматы и слушая не менее мудрые речи двух начитанных людей, сам наберется ума-разума. Йошка же был невысокого мнения о библиотекаре, считая его недотепой, не умеющим достичь многочисленных материальных благ при дворе, как многие собравшиеся там маги и волшебники. Что ж, дорогой Читатель, простим Йошке эти воззрения незрелой молодости.

Йошке было чрезвычайно неприятно, что он столь позорно пал в прямом и переносном смысле слова в глазах своего старшего товарища. Он долго выговаривал ослику в длинное ухо грозные слова обещаемого возмездия, а затем столь же долго дулся на пана Платона, предпочитая не разговаривать с ним и односложно отвечать на вопросы, изредка задаваемые старшим товарищем и нынешним наставником. Но прекрасный солнечный день, изумительные виды, открывающиеся путникам, в конце концов сделали свое дело, и юноша заговорил, забыв про прежние надуманные обиды. Путники как раз проезжали мимо раскидистой яблони, росшей подле дороги, когда Йошка предложил пану Платону спешиться и немного перекусить в тени дерева. Ученый муж был не против, и путники, скоро спешившись, отпустили осликов пощипать травку, а сами уселись под яблоней.

Йошка хоть и слыл среди сверстников известным прохвостом, однако же был добрым юношей. Он расстелил перед Платоном Пражским чистую скатерть, на которой разложил съестные припасы: изрядный кусок окорока, выклянченный на кухне у дворцового повара, хорошенько прокопченный перед этим на крюке над углями, затем полкруга козьего сыра, к которому пан библиотекарь имел склонность, да еще краюху хлеба и вареный сладкий картофель. В угол скатерти была поставлена бутыль с пивом, оплетенная лозой специально для использования во время путешествия. Вслед за тем наши путники, наскоро воздав хвалу Господу за ниспосланный обед, предались трапезе. Пища, вроде бы и не изысканная, прямо-таки таяла на глазах. Всему виной был аппетит и молодой организм Йошки, который, взявши в одну руку здоровенный ломоть окорока, а другой ухвативши полкраюхи хлеба с возложенным на нее отрезанным куском сыра, набивал себе рот за двоих, тем более что библиотекарь ел мало, старательно и аккуратно отщипывая перстами кусочки от сыра и задумчиво посылая их в рот. Но Читателю надо знать, что юноша был чрезвычайно любопытен, так как по прошествии некоторого времени он спросил у устремившего вдаль взор свой библиотекаря, в чем же заключается конечная цель их путешествия.

— Неужто, пан Платон, мы едем в городок? — Тут Йошка назвал местность на севере Чехии, которую я, с позволения Читателя, опущу дабы не утруждать местных жителей излишним любопытством к истории их родного городка, тем более что времени прошло достаточно, чтобы все нижеизложенное успело уже забыться. Далее я намерен называть местность просто Городок.

— Неужто вас послали из-за того дела? — продолжал допытываться Йошка с набитым ртом, возвращая пана королевского библиотекаря из грез в реальность.

Платон погладил ладонью холеную бороду, смахивая с нее воображаемые сырные крошки, так как он не только ел чрезвычайно аккуратно, но не любил неопрятность в собственной внешности, и ответил, глядя на любопытствующего юношу, отданного ему другом-аптекарем в качестве помощника в это путешествие:

— Да.

Видя, что сей краткий ответ вряд ли удовлетворил любопытство Йошки, пан Платон счел должным более подробно изложить цель путешествия:

— Его Величество послал меня для расследования того дела, кое ты имел в виду.

Йошка захлопал длинными и пушистыми, как у девицы, ресницами. Удивительно, сказал он самому себе, как это наш мудрый король Рудольф, которого всегда отличали поступки, полные учености, послал для расследования такого важного дела со мной тихого библиотекаря? Тут Платон, словно бы догадавшись о том, что в эту минуту думал юноша, сказал:

— Его Величество решил, что именно я наиболее подхожу для сего расследования происшедшего в Городке необъяснимого явления.

Тут его внимание было отвлечено небольшой телегой, проезжавшей по дороге мимо них. Некий поселянин, загорелый и кряжистый, всю жизнь провозившийся в своих грядках, вез в город мешки с зерном. Поравнявшись с нашими путниками, крестьянин оглядел сидевших под яблоней пана Платона и Йошку и поклонился. Путники учтиво кивнули в ответ. Видя, что городские жители не сторонятся его, поселянин остановился, рванув поводья на себя. Тотчас же из-за вороха мешков высунулась милейшая мордашка и круглыми от любопытства глазами уставилась на пана Платона и его юного спутника.

— Простите, ученые паны, что я к вам обращаюсь и отвлекаю от трапезы, — молвил селянин, снимая старую грязную шапку и подходя к сидевшим под яблоней. — Позвольте спросить, нет ли среди вас, случаем, доктора?

Не успел пан Платон и рта раскрыть, как Йошка, напустивши на себя важный вид, строго спросил крестьянина, какого доктора он имеет в виду:

— Доктора богословия или же доктора юриспруденции? А может быть, доктора языков?

Поселянин замялся, тиская в грубых руках шапку.

— Нет, просто доктора.

Йошка так и прыснул в кулак. Он хотел уже было сказать, что среди них нет «просто доктора», как королевский библиотекарь прервал его:

— Тебе надо лекаря? Я могу тебе помочь.

Поселянин радостно закивал головой, устремив все свое внимание на ученого мужа.

— Не мне, дочке моей. — Он кивнул в сторону мордашки, испуганно таращившейся из-за мешков с зерном на незнакомцев. — Болеет она у меня, прямо беда. Вот я и решил ее в Прагу свезти, доктору показать.

Пан Платон внимательно посмотрел на девчонку.

— А мешки с зерном, стало быть, нужны для оплаты лечения? — предположил он.

Крестьянин тяжело вздохнул. Видно было, что ему очень уж не хотелось расставаться с добытым тяжелым трудом зерном, но здоровье дочери было для него дороже. Пан Платон легко поднялся, подошел к телеге и тщательно осмотрел девочку. Хотя в Европе еще и не закончилась волна чумы, истреблявшей целые города, однако же было видно, что библиотекарь не боится общаться с больной. Йошка также опасливо подошел к телеге и глянул на девочку. Ей не было на вид и семи лет. Выглядела девочка крайне болезненно, причем низ подбородка ее отливал желтизной.

— У твоей дочери желтуха, — констатировал пан королевский библиотекарь, оглядев ребенка. — Всему виной плохая печень и не более того. И что же, в твоей деревне нет ни одной бабки, которая знает травы и умеет ими пользоваться? — спросил он у смиренно стоявшего подле него крестьянина, все еще мнущего шапку в руках.

— Да как же нету. Есть. Да только нет у нее никаких сил вылечить мою дочку. Болеет, — беспомощно развел руками крестьянин.

— Да, странно, — пробурчал себе под нос библиотекарь, отойдя от телеги обратно к дереву.

В задумчивости оглядевшись, он внезапно задрал голову, заметив почти на самой верхушке прошлогоднее яблоко. Плод, переживший зиму и каким-то чудом избежавший жадных рук путников и птичьих клювов, висел высоко на ветке, радуясь солнечным лучам и чистому синему небу.

— Думаю, я могу тебе помочь, — сказал библиотекарь.

Не успели Йошка и крестьянин и рта раскрыть от удивления, как пан Платон легонько тронул ладонью ствол дерева, другую же выставив вперед. И тотчас же яблоко, продержавшееся на ветке бог знает сколько дней и не поддавшееся ни сильным ветрам, ни тяжелым снегам, упало прямо в подставленную библиотекарем ладонь. Словно завороженные смотрели отец больной девочки и юноша на сморщенный плод, поданный паном Платоном Пражским, который предварительно сказал что-то яблоку, поднеся его к самым своим губам.

— Держи! А теперь езжай домой, и пусть девочка съест это яблоко. Утром завтрашнего дня она будет здорова, — объявил библиотекарь.

Крестьянин, казалось бы, колебался, испуганно глядя на протянутое яблоко, и не решался его брать, видя в плоде некое проявление колдовства, когда неожиданно из телеги высунулась худенькая детская ручка и ухватила «лекарство».

— Спасибо, пан, — пискнула девочка и вонзила в яблоко зубки.

Удивительно, казалось, что яблоко было сморщенным и старым, однако едва маленькие зубки прокусили его, как брызнули капли сока.

— Волшебство, — прошептал Йошка, а крестьянин судорожно перекрестился.

Пан Платон же усмехнулся, потрепал ласково русую девичью головку и возвратился к прерванной трапезе. Поселянин, пришедши в себя, стал стаскивать с телеги причитающиеся за лечение мешки с зерном, но королевский библиотекарь и слышать ничего не захотел о вознаграждении.

— Господь с тобой, — отмахнулся он от поселянина. — Куда же я с этими мешками?

И, правда, что библиотекарь делал бы с зерном, совершенно непонятно. Бормоча слова благодарности, крестьянин подхватил под уздцы мула, уже успевшего свести знакомство с осликами, и покатил обратно к себе в деревню. Вечером он не преминул рассказать о великом волшебнике и лекаре, которого повстречал по дороге, едущем на осле в сопровождении не то юноши, не то девушки, не то самого дьявола. А уже утром крестьянин благодарил Господа, ниспославшего здоровье его единственной дочке.

Оставленный один на дороге Йошка подошел к сидевшему подле расстеленной скатерти Платону и, усевшись напротив, с уважением посмотрел на старшего спутника, чего не делал ранее. Это неудивительно, ведь прежде Йошка считал, что для ведения следствия в Городке должен был поехать не пан Платон, а знаменитый Михаэль Майер, доктор философии, более сведущий в таком тонком деле, как магия. Теперь же, воочию увидев мастерство библиотекаря, юноша не знал, что и думать, а потому спросил:

— Думаете, магическое яблоко поможет больной девочке?

Платон удивленно взглянул на спутника:

— Магическое? Это яблоко было самым обычным.

— Почему же, в таком случае, вы сочли, что оно может помочь несчастной? — не отступал Йошка.

— Потому что печень девочки в нем нуждалась, — ответствовал пан Платон. Видя, что юноша не понял, он добавил: — Печень была насыщена желчными выделениями, и кислота, имевшаяся в яблоке, нейтрализовала бы ее.

— Что же вы тогда шептали? — удивился юный спутник, хлопая по привычке длинными ресницами.

— Слова великого лекаря и мага Парацельса: «Подобное лечится подобным».

Йошка замолчал, подумав, что не так уж мудрый король Рудольф был не прав, посылая старого библиотекаря для выяснения столь запутанного и странного дела.

Не буду мучить далее Читателя и объясню, что же заключало в себе то дело, о котором так часто упоминали наши путники и которое они ехали распутывать, подобно королевским следователям по особо важным делам. Дело сие заключалось в необычном исчезновении пана Карла Новотного, великого мага и алхимика, удалившегося от суеты двора Рудольфа II в Городок и проводившего там свои изыскания трансмутации простых металлов в благородное золото. Случилось так, что этот маг и алхимик, отличавшийся несомненными качествами человека спокойного, рассудительного и чрезвычайно пунктуального, что всегда отличало алхимиков, внезапно не пришел утром в местный трактир, где он ежедневно столовался. Трактирщик, забеспокоившийся об отсутствии постоянного посетителя, уведомил об сем событии пана бургомистра. Вдвоем они отправились в домик к пану Новотному. А надо сказать, что маг жил один, даже не допуская присутствия у себя прислуги. Придя к дому, трактирщик и пан бургомистр обнаружили, что входная дверь закрыта изнутри. Кое-как открыв дверь и войдя в домик, они, к своему изумлению, не нашли внутри мага. При этом в домике был идеальный порядок, однако почти все книги и записи мага исчезли. Вообще же внутреннее убранство поразило трактирщика и пана бургомистра своей пустотой. Об исчезновении было тотчас же доложено в Прагу, а так как пан Новотный был человеком весьма известным, то король повелел завести следствие по делу о его пропаже. Вот вкратце суть дела, по которому ехали в Городок пан библиотекарь и его юный спутник, переданный ему в дорогу аптекарем в качестве помощника.

Лишь только путники собрали скатерть, оседлали осликов и вновь тронулись в путь, как любопытный Йошка, которому не терпелось побыстрее разобраться в крайне интересном для него деле с исчезновением пана Новотного, заговорил о нем, не преминув высказать свою точку зрения на эту тему, причем весьма занимательную:

— Что до меня, то я считаю, что пан Новотный занимался черной магией! — заявил он, держась подле библиотекаря, неторопливо трусившего на ослике и задумчиво оглядывающего пейзажи. — Он продал душу дьяволу, который его и забрал с собой.

— А ты не так уж далек от истины, Йошка, — изрек Платон.

Юноша, чрезвычайно довольный неожиданной поддержкой пана королевского библиотекаря, чей авторитет после случая в дороге сильно возрос в глазах спутника, сразу же начал развивать свою мысль. По его словам, пан Новотный, который долгое время занимался Великим Деланием, устав проводить опыт за опытом, решился на крайний шаг и вызвал себе в помощь дьявола. Но, видно, что-то у него пошло не так с нечистым, и сатана или один из его приспешников, демон, сумел взять над алхимиком верх и утащил его в ад. Такой взгляд на события был далеко не нов в те времена в Европе, где пылало множество костров с еретиками, колдунами и ведьмами. Лишь в славной Чехии да далекой Англии уцелели некие подобия островков свободной мысли, позволявшие людям открыто заниматься алхимией, прозванной Великим Деланием, и магией, соотнося, правда, ее с изучением Божественного Глагола. Йошка высказал мысли, гулявшие при дворе короля Рудольфа II после исчезновения пана Карла Новотного. Тем более что сам король, как говорили, ждал со дня на день открытия алхимиком секрета трансмутации металлов. А ради чего же еще окружил себя Рудольф столькими магами, как не для пополнения казны, рассуждал Йошка, трясясь на осле подле пана Платона Пражского. Платон покивал головой, соглашаясь с юношей, и сказал, что тот, даже не зная и половины того дела, по которому они едут, близок к истине, сведения о которой тщательно сокрыты королем.

— Какие сведения сокрыты? — сразу же навострил уши любопытный подмастерье королевского аптекаря.

— А такие, что пан Карл не просто так пропал, а по особой причине…

— По какой же причине? — так и запрыгал на попоне от охватившего его волнения Йошка.

Ослик удивленно оглянулся на седока, думая, не сошел ли тот с ума, но Йошке и дела не было до какого-то там осла. Он круглыми от любопытства глазами смотрел на своего старшего спутника, ловя каждое его слово.

— Дело в том, что пан Карл, мой товарищ и старинный приятель, получил в недавнем времени перед самым своим переездом в Городок некую книгу, — объявил пан Платон, перейдя с громкого разговора на тихий полушепот, хотя на дороге, кроме него и юноши, никого не было. — Настоящую колдовскую книгу. Утерянный гримуар. Настоящий, с росчерком самого князя утренней звезды. — Тут библиотекарь выразительно глянул на помощника блестящими из-под стекол очков глазами.

Глаза у пана Платона всегда блестели, как заметил Йошка, когда речь заходила о новых книгах, уж тем более таинственных.

— Что это был за утерянный гримуар? — затаив дыхание, спросил Йошка.

Юноше на миг показалось, что солнце, уже начавшее клониться к западной стороне горизонта, внезапно потемнело, а мимо пронесся холодный ветерок. Йошка мелко задрожал, будто ветер тот нес на себе Самаэль, демон лихорадки, приходящий с востока, и стал озираться кругом. Пан Платон же выражал собой чрезвычайное спокойствие и присутствие духа и своим примером успокоил юного спутника.

— Сей гримуар, по слухам, является одной из самых загадочных и заповедных книг, кои имеются на земле, — объявил все тем же полушепотом пан королевский библиотекарь.

Чрезвычайное волнение охватило юного следователя, а именно так мысленно называл себя Йошка, и он стал нервно теребить в руках концы поводьев, доселе мирно висевших на шее осла. Суть дела, разбирать которое ехали путники, становилась все более таинственной и чрезвычайно увлекательной. Платон, заметив, что глаза у Йошки стали совсем уж круглыми от любопытства, однако же виду не подал и, к величайшему разочарованию юноши, перевел тему разговора совсем в иное русло, пространно рассуждая о ранней весне, выдавшейся в этом году, и о том, как хорошо быть молодым, когда кажется, что все тебе подвластно и разрешимо.

— И впереди можно встретить изумительную любовь, первую и свежую, как те желтые цветы, коими уже пестрят окрестные поля, — указал пан библиотекарь в направлении ближайшего холмика у дороги, сплошь усеянного только что распустившимися одуванчиками.

Хоть и был Йошка зеленым юнцом, задиристым и самоуверенным, впрочем, как и все мы в эти золотые годы, однако он догадался, на что так туманно намекает его старший спутник, а потому сказал с большим почтением:

— Прошу простить меня, пан… э-э, мастер Платон, за неучтивое к вам отношение, а также за ту недостойную выходку с крестьянином. Прошу также нижайшего дозволения звать вас учителем, а себя — вашим учеником.

Платон добродушно улыбнулся и кивнул, давая понять, что извинения приняты.

— Прекрасная погода, сын мой, стоит, так что забудем о прошедшем.

Так сам собою утвердился между Платоном Пражским и Йошкой иерархический взаимопорядок, принятый во всяком обществе, особенно в мужском. С этого самого момента юноша уже звал старшего спутника не иначе как своим учителем и мастером, а себя учеником. Видимо, великие возможности и знания, случайно приоткрытые в дороге паном библиотекарем, ранее казавшимся юноше таким тихим и невзрачным, сильно повлияли на мировоззрение Йошки.

Багровый шар солнца медленно клонился к закату, когда путники выехали на гору, с которой им открылся прекрасный вид на Городок, раскинувшийся в низине. Крыши домов, покрытые большей частью глиняной черепицею, багровели в лучах заходящего солнца. Даже обитая железом крыша ратуши, в иные часы зеленая, и та, казалось, была охвачена пламенем или же засеяна сплошь маковыми полями, это уж как кому более по душе приходится. Картина предстала перед уставшими путниками столь красочной и завораживающей, а Городок казался таким славным, почти игрушечным, что путники остановили своих понурых осликов и долго любовались, устремив взгляды вдаль.

Вдоволь налюбовавшись красотой пейзажа, путники въехали в черту города, а вернее, миновали заставу, такую ветхую, что, казалось, она была выстроена еще во времена славных гуситов. Мирно сидевший подле заставы одинокий вояка, чьи роскошные и ухоженные усы указывали на необременительную службу в здешних местах, встал и испросил у панов дозволения поинтересоваться, кто они и куда держат путь. Тут пан Платон еще выше вознесся в глазах Йошки, вынув из глубочайших рукавов мантии пергамент, снабженный огромной королевской печатью красного сургуча, и подав его оторопевшему усачу. В пергаменте говорилось, что податель сего является тайным следователем Его Королевского Величества Рудольфа II и всякий обязан незамедлительно следовать его указаниям и способствовать ходу ведения расследования. Да, такой документ кому попало король давать не будет, подумалось юноше, во все глаза смотревшему, как ранее неторопливый и чрезвычайно важный вояка старательно гнет перед ними спину, указывая дорогу, по которой должны будут проехать паны, чтобы добраться до самого наилучшего постоялого двора в Городке.

— Насколько я знаю, постоялый двор в Городке только один? — как бы невзначай поинтересовался у усача библиотекарь и, не дав тому рта раскрыть дабы начать оправдываться, тронулся в путь.

Солнце уже совсем село за горизонт, на землю тихо опустились сумерки, а потому скорее интуитивно, нежели старательно разбирая дорогу, путники добрались до постоялого двора, спешились и вошли в дверь, над которой призывно горел масляный фонарь. Пан Платон первым переступил порог постоялого двора, а стало быть, первым столкнулся с выбежавшим на стук копыт о мостовую хозяина — дородного мужчины с таким доброжелательным выражением лица, что хоть сейчас оставайся у него на постой до конца жизни. Масленые глазки почти полностью скрывались за его огромными ярко-красными щеками, трясущимися на ходу, словно рождественский студень из свиных ножек и хрящиков. Однако сей факт не помешал пану Платону заметить, как за показным добродушием у хозяина постоялого двора на миг промелькнула в глазах тревога.

— Просим, просим! — восклицал хозяин, препровождая предполагаемых постояльцев через большую залу на первом этаже, где ярко горел открытый очаг, на котором жарился дивный окорок. Там за столиками с кружками пива сидело человек пять-шесть других постояльцев, любовавшихся, как румянятся бока окорока. — А у меня как раз готова комната. И как раз для двоих.

Пройдя залу трактира, путники поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в свою комнату. Тотчас же пан Платон велел хозяину, чтобы тот послал мальчишку отвести осликов в стойло и распорядился на кухне, чтобы ему с учеником быстро приготовили легкий ужин. Пока он выговаривал хозяину, чьи щеки уже успели из ярко-красных стать пунцовыми, чему виной, видимо, было желание угодить новым постояльцам, Йошка осмотрелся и нашел комнату весьма привлекательной. Здесь стояли две широкие деревянные кровати в углах, а также небольшой письменный стол у камина с приставленным к нему не ларем, а настоящим шкафом. С поперечной балки у потолка свешивалась лампа, что придавало комнате некое подобие торжественной залы. Видимо, хозяин предоставил им свою лучшую комнату, решил Йошка и не ошибся. Едва только дробный стук шагов убегавшего выполнять поручения хозяина затих, как Платон подтвердил предположение юноши.

— Да, сын мой, нас встретили, как настоящих посланцев Его Величества. Лучшей комнатой. Думаю, что слухи о нашем приезде распространились в Городке несколько раньше, чем мы успели выехать из Праги, — констатировал он, неторопливо обходя комнату и все тщательно оглядывая.

Закончив осмотр и удовлетворенно кивнув некоим своим мыслям, Платон предложил Йошке спуститься в общую залу и отужинать, после чего уже насладиться законным отдыхом. Юноша с радостью согласился.

На ужин, который расторопный хозяин уже успел самолично расставить на столе, чем немало подивил присутствующих постояльцев, привыкших, что этим обычно занимается мальчишка-половой, были поданы крылышки куропаток, варенные с винным соусом бобы, сыр и пиво. Далее был подан поджаренный окорок. Отужинав и отметив только, что здешнее пиво имеет какой-то сладковатый привкус, Платон и Йошка вернулись в комнату, где улеглись, юноша в углу, а библиотекарь у окна, и почти мгновенно попали в объятия к Морфею.

Пробуждение Йошки было подобно восходу весеннего солнца — таким же радостно возбужденным и шумным. Бросив мельком взгляд на кровать у окна, на которой под горами одеял покоился, как ему казалось, мастер Платон, юноша настежь раскрыл окно, впуская в комнату свежий весенний воздух, который он сразу же вдохнул полной грудью. Во дворе стоял голый по пояс пан Платон и тщательно растирался. Стоящий рядом мальчишка-слуга время от времени окатывал из ведра странного постояльца холодной водой, набранной из колодца. Решив, что учитель наложил на себя некий обет в церкви, чтобы вернее было разрешить таинственное дело с исчезновением пана Новотного, и отметив про себя, что для старика тело пана Платона весьма крепко, подтянуто и мускулисто, Йошка попытался было спрятаться внутрь, но не тут-то было. Он был тотчас же замечен библиотекарем, так некстати поднявшим голову и обратившим взор свой на окно.

— Похвально, сын мой, что ты столь рано пробуждаешься, — заметил мастер, хорошенько вытирая тело полотенцем, поданным расторопным мальчишкой. — Однако тебе непременно надобно присоединиться к утренней процедуре, кою ты только что видел.

Заметив, что от высказанного предложения лицо ученика непроизвольно передернулось, видимо, юноша представил себе, до чего же холодна колодезная вода при соприкосновении с телом, пан Платон счел должным добавить:

— Считай, что это начало обучения. То есть приказ.

Йошка потащился вниз по лестнице во двор, зайдя лишь по пути к хозяину на кухню и распорядившись о приготовлении завтрака. При этом юноша думал о том, что не зря все-таки Платона за глаза называют монахом-расстригой, чему подтверждение он только что лицезрел во дворе в виде странного обряда, а также постоянное обращение к нему учителя: «сын мой», которое также указывало на некую причастность мастера к духовному сану. Что ж, уважаемый Читатель, я не буду лукавить и сразу же отмету всяческие подозрения твои в том, что Платон Пражский был расстригой.

Но все оказалось далеко не так страшно, как воображал Йошка. Конечно, юноша при первом обливании заорал как оглашенный, распугивая мирно скребущих навозную кучу в углу двора кур, однако вслед за холодом наступило нежданное тепло, разлившееся по телу откуда-то изнутри. Йошка раскраснелся, от него пошел пар. Платон, наблюдавший за процедурой, показал юноше, как ловко можно двигать руками и всем телом, чтобы размять затекшие за ночь члены и прогнать возникшее тепло через них.

— Так поступали еще величайшие мудрецы древности, — сказал пан библиотекарь, усаживаясь за стол трактира, что размещался на первом этаже постоялого двора и в котором они с Йошкой вчера так славно поужинали. — Знаешь ли ты, сын мой, что знаменитый математик Пифагор, прозванный властителем чисел, в молодости участвовал в Олимпийских играх и даже был награжден лавровым венком за победу в кулачном бою тяжеловесов?

Йошка принужден был отрицательно покачать головой. Ну и дела, подумал он. Он вспомнил, как в компании с другими юными подмастерьями не раз насмехался над паном Платоном, коего король, к удивлению остальных, ценил даже выше, чем доктора философии Михаэля Майера, о котором я, как заметил внимательный Читатель, уже упоминал ранее. Приглашенный ко двору Рудольфом II Майер прославился в Праге своей «Тайной тайн», весьма упрощавшей понимание зашифрованных алхимических текстов, часто представленных в виде мифологических аллегорий.

Однажды (правда, Йошка сам не был тому свидетелем, но ему подробно рассказал о случае присутствовавший в обеденном зале королевского дворца поваренок Франтишек) пан Платон во всеуслышание назвал книгу доктора Майера набором надуманных и натянутых иллюзий, достойных более графомана, нежели достойного и столь уважаемого при дворе доктора философии. Ух и разозлился же Михаэль Майер на эти нелицеприятные слова придворного библиотекаря! Он в сердцах бросил салфетку об пол, назвал библиотекаря недоучкой, не удосужившимся по окончании университета получить степень магистра, и, разумеется, с дозволения Его Величества вызвал пана Платона на научный диспут, который ученым заменяет дуэль. Пан Платон, право слово, тоже оказался не промах. Как утверждал Франтишек, библиотекарь поддержал идею и лишь добавил в нее, по его словам, незначительные дополнения об условиях диспута, максимально приблизив их к правилам, принятым в Древней Элладе. После окончания научного диспута, как только третейский судья, коим единогласно был избран Рудольф II, скажет, кто же победил в споре, проигравший должен тотчас же принять чашу с ядом.

Доселе злобный и чрезвычайно шумный доктор Майер, нападавший на невозмутимо сидящего за обеденным столом библиотекаря, внезапно сник и стал бубнить что-то вроде «это не по правилам». Положение спас сам король, заявивший, что он читал «Тайну тайн», которая ему понравилась, и что в мире нет хоть сколько-нибудь одинаково схожих мнений относительно литературы: кому-то книга может нравиться, кому-то нет, а кому-то нравится лишь отчасти.

Теперь же, снедаемый любопытством, Йошка не преминул, вспомнив об этой истории, поподробнее расспросить мастера Платона о возникшем недоразумении между ним и доктором Михаэлем Майером.

— Тебя интересуют, сын мой, следствия, тогда как настоящий мудрец предпочел бы доискиваться до причины, побудившей сей спор, — ответствовал пан библиотекарь, налегая на гречневую кашу, хорошенько перемешанную с бараниной. — Суть в том, что доктор Майер предпочел достойным научным изысканиям пошлую публикацию своих досужих домыслов. Дело касается Королевского искусства, кое не терпит легкомысленного к себе отношения.

— В чем же суть сих домыслов? — навострил уши, услышавши о «Королевском искусстве», Йошка.

Дело в том, дорогой мой Читатель, что в голове юноши давно уже зрела мысль о том, чтобы податься в алхимики, коих столь много развелось в те времена в Праге. Родившийся в семье бедного рудокопа, подавшегося на поиски лучшей доли в Прагу, Йошка желал всей душою, желал страстно и трепетно вырваться из той нищеты, в которой пребывала его бедная семья, отдавшая последние гроши, оставшиеся еще от материного приданого со свадьбы, аптекарю Ванеку, чтобы тот взял мальчика в подмастерья и дал ему, кроме воспитания, денежную профессию. Ведь и мы иной раз мечтаем, особенно это происходило в детстве, как было бы хорошо, если бы мы вдруг обнаружили клад.

Йошка мечтал о том счастливом дне, когда он возложит на алтарь науки некий металлический слиток, взамен коего через определенное время получит слиток золотой. Отсюда возникла у него та тяга к знаниям в области Королевского искусства, а иначе — алхимии, о которой упомянул пан Платон.

— Хорошо ли ты знаком с мифологией Эллады? — спросил юношу мастер, отламывая от краюхи хлеба мякиш и скатывая его на ладони в шарик.

— Поверхностно, — откровенно признался Йошка, более всего боявшийся теперь, что учитель махнет на него рукой, а по возвращении в Прагу доложит пану Ванеку, что ученик оказался негоден к обучению. Тогда конец его мечте стать алхимиком и разбогатеть.

Если бы подобные мысли посетили юношу еще сутки назад, то он посмеялся бы над ними, назвав мастера Платона старым хрычом, а себя причислив к избранным сливкам общества юных дарований двора Его Величества. Ныне же, после того как библиотекарь открылся ему с совершенно иной стороны, Йошка причислил себя к олухам царя небесного, а пана Платона возвел в высокий ранг мудрейших из учителей.

— Среди мифов, дошедших до нашего времени с тех далеких лет, когда Эллада была центром земного разума, имеется сказание о путешествии аргонавтов, мореплавателей на корабле, именуемом Арго, под предводительством Ясона… — начал терпеливо объяснять пан Платон, закончивши завтрак и тщательно вытирая рот рукавом мантии, как это было принято среди галантных людей того времени.

Библиотекарь достал откуда-то из глубин просторной мантии трубку, тщательно набил ее табаком и раскурил от уголька, принесенного Йошкой из кухонного очага.

— Так вот, целью путешествия сих отважных и достойных мужей было некое царство, лежащее, как и наше королевство, в горах, к востоку от Эллады и называемое Колхидой, — продолжил он. — В том самом королевстве огромный и злобный дракон охранял золотое руно — сиречь баранью шкуру из чистого золота.

Было даже заметно, что у Йошки уши зашевелились при слове «золото». Он даже не заметил, что у входа на кухню столпились трактирные мальчишки и прочая прислуга постоялого двора и с вниманием слушают библиотекаря, вообразив, что тот рассказывает новую сказку, до которых столь падки все чехи.

— Для того чтобы добыть золото, Ясону пришлось столковаться с царской дочерью, убить злого дракона, засеять землю, победить волшебное войско да, чуть не забыл, еще укротить двух диких быков, — добавил пан Платон. — Так вот, сей подвиг доктор Майер провозгласил «Королевским искусством», утверждая в своей «Тайне тайн», что в этом мифе заключен секрет трансмутации. На самом деле сие триумфальное заявление притянуто за уши. В мифе говорится о геройском подвиге, и только.

И тут к их столу подошел поперек себя шире хозяин постоялого двора, ловивший с дальнего угла каждое слово постояльцев, и поинтересовался, как панам нравится в его скромном жилище и не нужно ли им еще чего-нибудь.

— Вы, уважаемый, если не ошибаюсь, и есть тот самый хозяин трактира, который первым поднял тревогу по поводу исчезновения Карла Новотного? — обратился к нему мастер Платон.

— Точно так, — склонил голову дородный хозяин. — Я этот самый и есть. А что такое? — тотчас поинтересовался он, даже как будто несколько угрожающим тоном.

Вместо ответа пан Платон предъявил пану трактирщику королевский документ, оказавший такое магическое действо вчерашним вечером на стража, охранявшего заставу Городка. Щеки трактирщика, ранее пунцовые, мгновенно обелились, едва лишь он бросил взгляд на красную сургучную печать с личным оттиском печати Его Величества, расположенным аккурат под фразой об обязанности всякого, кому предъявляется сей документ, незамедлительно следовать указаниям и способствовать ходу ведения расследования, ведомого паном, предъявителем документа.

— Что я должен делать? — испуганно спросил трактирщик, стоя в полупоклоне перед попыхивавшим невозмутимо трубочкой Платоном.

— Прежде всего, давайте познакомимся, — предложил пан библиотекарь. — Как мне вас величать?

— Паливец, — представился пан трактирщик.

— Очень хорошо, пан Паливец. Меня зовут мастером Платоном, а моего ученика Йозефом. А теперь, с вашего позволения, я попрошу вас на время передать дела жене и проследовать с нами в домик пана Новотного, чтобы на месте удостовериться, что все осталось в том виде, в каком вы обнаружили обстановку, войдя туда.

Покуда пан Паливец собирался, грозно шепчась с женой, такой же дородной и пышнотелой, как и он сам, на кухне, Йошка спросил пана Платона: как учитель догадался, что перед ним и есть тот самый трактирщик, поднявший шум по поводу исчезновения алхимика?

— Очень просто, сын мой, — сказал мастер, аккуратно выбивая золу из выкуренной трубки на стол. — Перед тем как отправиться сюда по поручению нашего дорогого короля, я тщательно изучил все записи, ведомые по нашему делу, а также данные, найденные мной об этом Городке, которые раз в четыре года по поручению короля составляются на каждый населенный пункт. Из них-то я и узнал, что в Городке только один трактир и находится он прямо в постоялом дворе.

Пан трактирщик, чрезвычайно взволнованный своей новой ролью, присоединился к нашим вчерашним путникам, а ныне следователю и его помощнику, и вся компания отправилась через Городок к противной от заставы окраине, на которой среди прекрасных садов располагался маленький домик пана Карла Новотного. Шагая по мощенной гладко отесанным булыжником дороге, пан Паливец неустанно разглагольствовал, какое их Городок замечательное место для уединенного и спокойного жития и как правильно и благоразумно поступил достойнейший и ученейший муж, коим являлся пан алхимик. Пан Платон внимал сим речам с неизменной доброжелательной улыбкой на лице, а Йошка по преимуществу считал ворон, беспрестанно оглядываясь по сторонам и изучая местность.

Вскоре наши следователи вышли за городскую черту и тотчас же оказались, как я упоминал, среди прекрасных садов, где ветки уже зазеленели первой свежей изумрудной листвой. Бутоны на яблонях и вишнях начали набухать, готовые в самое ближайшее время осыпать жителей Городка снежным дождем своих белых цветочных лепестков. Такой снегопад делает весну самой любимой порой года.

Пройдя меж садов, трактирщик остановился напротив низенькой калитки, ведущей к маленькому, словно бы игрушечному домику.

— Вот, — сказал он, вытирая со лба рукавом пот, градом струившийся по толстому лоснящемуся лицу. — Здесь жил пан Новотный.

Платон открыл калитку и прошел в глубь двора. Йошка незамедлительно проследовал за ним. Пан Паливец помялся немного, памятуя о том, что многие маги, по слухам, ограждали свои жилища от непрошеных гостей разнообразными заклинаниями, приводящими к вырастанию на голове человека ослиных ушей или свинячьего пятачка, однако, тут же вспомнив о том, что он уже заходил в домик Карла Новотного, бесстрашно направился следом за следователем и его помощником.

Пан библиотекарь хотел уже было открыть дверь в домик, как остановился, словно бы вкопанный в землю, устремил взор свой на доску, прибитую над входом. Такие доски частенько можно увидеть и поныне в чешских деревнях. Около досок обычно еще лежали кусочки мела. На них обычно гости, не заставшие хозяев дома, пишут, что они приходили. На самом же деле эти доски ранее служили глашатаями, выписывающими указы властей или объявления о начале военных действий. Еще во время гуситских войн отважные защитники веры и чести писали на досках свободолюбивые призывы к местным жителям.

Подошедший к мастеру любознательный Йошка тоже направил взгляд на доску, стараясь прочесть, что же на ней написано.

— «Nil nisi parvulis». Сиречь «Только для смиренных», — перевел Платон и потянул за ручку двери.

Дверь не поддалась. Трактирщик услужливо протянул ключ, которым он закрыл в свое время дверь на замок.

Войдя в домик, мастер тотчас ощутил затхлый запах, к которому, однако же, примешивался некий аромат, не сильно, впрочем, заметный.

— Стойте! Именем закона остановитесь! — внезапно раздался позади настойчивый возглас, тон которого говорил, что голос принадлежит человеку, более привыкшему повелевать, нежели подчиняться.

Следователи обернулись. Трактирщик облегченно вздохнул, что не укрылось от внимательных глаз мастера Платона. По дорожке сада к ним спешил мужчина в богатой одежде, расшитой чрезвычайно искусно цветами и травами. Войдя в калитку, мужчина направился прямо к следователям, звеня толстенной золоченой цепью, на которой, словно тарелка, висела большая медаль бургомистра.

Мужчина, миновав поклонившегося ему Паливеца и даже не удостоив вниманием нагло глазевшего на него Йошку, направился прямиком к пану Платону и обратился к нему с вопросом:

— Надеюсь, у вас имеются все необходимые документы, кои подтвердят ваше устремление в дом, вход в который охраняется местной властью по приказу Его Величества короля Рудольфа II?

Пан библиотекарь предъявил ему пергамент, коим был снабжен перед отъездом, и только после тщательного его изучения пан бургомистр несколько поостыл.

— Разве пану не доложили еще вчера о нашем приезде? — спросил мастер с удивлением, показавшимся ученику несколько наигранным. — Пан сторож, что охраняет заставу.

Бургомистр немного смутился:

— Да, он доложил мне, что приехали какие-то люди, но, будучи неграмотным, не смог разобрать, что написано в вашем пергаменте.

— Я и мой ученик расследуем дело об исчезновении Карла Новотного, — заявил Платон. — Поэтому для начала мы бы хотели взглянуть на его жилище, по всей видимости последнее место, в котором находился пан алхимик перед своим таинственным исчезновением. Очень хорошо, что вы подошли, так как вы и пан трактирщик, — кивнул он в сторону стоявшего в сторонке Паливеца, — заходили в домик, перед тем как закрыть его. Нам необходимо, чтобы вы все внимательно осмотрели и удостоверились, что все на месте, — сказал королевский библиотекарь и еще раз вошел в дом. — Только прошу вас ничего не трогать из обстановки, а если вспомните, что уже что-то трогали, то сообщите мне.

Бургомистр, Йошка и трактирщик последовали за ним, снедаемые необъяснимым волнением, любопытством и боязнью. Пан Платон приказал ученику достать прихваченные с собой листы бумаги, на которых тот должен был начертать внутренний план домика и всей обстановки в нем, к чему Йошка тотчас же и приступил, Оказалось, что пан алхимик жил весьма небогато, о чем мог судить юноша, глядя на бедную обстановку и внутреннее убранство домика. Похоже, что бургомистр и трактирщик думали о том же самом, так как представитель местной власти укоризненно покачивал головой, гремя массивной золоченой цепью, а Паливец, оглядевшись по сторонам и не найдя никакого видимого колдовства, стал поминутно высокомерно цокать языком. Пан Платон Пражский же, совершенно не обращая внимания на эти глупости, со всем вниманием и тщательностью принялся подобно настоящему следователю изучать обстановку.

Домик был разделен на две части. В первой части была прихожая, приемная зала и одновременно кабинет ученого. Вторую же занимала спальня. Сами части были разделены тонкой перегородкой из досок с печкой посередине. В зале или кабинете, как Читателю будет угодно, стоял письменный стол, весьма простой по конструкции, шаткий стул да ларь в углу, где хранилась одежда. Вторую комнату, спальню, занимала кровать, более походившая на простой лежак, и комод, набитый разным нужным и ненужным хламом. Видно было, что пан алхимик совершенно не уделял внимания модным изыскам комфорта, предпочитая им удобство и простоту. Таков был всеобщий вывод оглядывавшихся по сторонам людей.

— Ну, — поинтересовался пан Платон у бургомистра и трактирщика, — вы не заметили никаких перемен?

— Да как будто бы нет, — ответствовал бургомистр и вперил свой взгляд на Паливеца.

— Что ж, я лишь вынужден попросить вас еще раз внимательнее взглянуть на обстановку, — настойчиво повторил пан библиотекарь.

Бургомистр и трактирщик недоуменно пожали плечами, и тут вдруг пан Паливец воскликнул, указывая на стоявший в углу ларь:

— А вот этого тут раньше не было!

На ларе лежало огниво.

Перескочим же, о драгоценный мой Читатель, сразу через несколько ступенек нашего повествования.

Едва только мастер учтиво, но требовательно попросил бургомистра и трактирщика покинуть вероятное место преступления, а попросту говоря, выставил их вон из домика пана Новотного, как те, отойдя на порядочное расстояние и углубившись в сады так, чтобы их было не видно из окон, принялись взволнованно обсуждать, кто же мог проникнуть в домишко и так неосторожно оставить огниво. Тут уж были выстроены самые невероятные догадки, вплоть до той, кою озвучивал я уже как-то вначале, говоря, что алхимик в порыве отчаяния, не имея иной возможности совершить трансмутацию, вызвал себе в помощь демона, уподобившись доктору Фаусту, и по неосторожности или же рассеянности, а то и просто от сложности ритуала, попался в лапы нечистому, и тот утащил Карла Новотного с собой под землю. Эту маловероятную теорию выдвинул пан Паливец, присовокупив в качестве доказательства огниво, являющееся, как известно, символом разжигания огня, а стало быть, и символом нечистого.

— Да что ты понимаешь, толстяк, в жизни?! — небрежным жестом отмахнулся от трактирщика бургомистр. — Демон тут совершенно ни при чем. А вот то что кто-то лазил ночью в дом, — это точно.

— Почему это ночью, а, Игнат? — удивился пан трактирщик, недовольный уже тем, что, во-первых, его прекрасную теорию отвергли, а во-вторых, что бургомистр назвал его толстяком.

— Да потому что днем в домике огниво совершенно ни к чему, — заявил бургомистр.

Именно об этом же в то же самое время говорил королевский библиотекарь своему ученику, сидя на покатой крышке ларя и внимательно разглядывая найденное огниво.

— И еще этот запах, — дополнил мысль о ночном посетителе мастер. — Как только ты вошел, сын мой, ты почувствовал странный запах. Нет, не застоявшийся воздух, а некий аромат, очень знакомый, но мне в голову никак не приходит аналогия, с чем он связан. Может быть, ты, Йозеф, сможешь вспомнить?

Но Йошка тоже никак не мог припомнить, где же ранее он унюхал сей запах, бросившийся ему в нос, едва юноша переступил порог домика алхимика.

— Ладно, не мучай голову, — посоветовал Платон, видя, как ученик старательно тужится вспомнить запах. — Едва ты забудешь об этом, как подсказка сама придет к тебе. Вообще же домик весьма занятный, ты не находишь, сын мой?

— Да, — несколько неуверенным тоном ответствовал Йошка, еще раз оглядывая кабинет ученого.

— Разве ты не видишь? — пряча лукавую усмешку, спросил Платон.

— Нет, учитель.

— Вот и я не вижу, — притворно скорбным тоном вздохнул пан библиотекарь.

— Что не видите? — изумился юноша.

— Не вижу ни книг, ни тигля, ни иных алхимических инструментов, коими надобно обставиться всякому уважающему себя магистру. — Мастер удивленно развел руками, как бы пытаясь охватить ту пустоту, которая царила в доме. — Разве это не странно? Кажется, будто все, что было хоть сколько-нибудь пригодно к алхимическим и иным научным изысканиям, было вынесено отсюда.

Йошка, в очередной раз поразившись мудрости мастера, принужден был согласиться с его доводами.

— Что ж, в таком случае нам здесь более делать нечего, — сказал, вставая с ларя, Платон и направился к выходу. — Давай же, сын мой, пройдемся по Городку и осмотрим его. Похоже, что мы здесь задержимся не на один день.

Едва лишь учитель и ученик вышли в сад, как за калиткой меж деревьями мелькнула чья-то тень. Кто-то в цветастых одеждах, следивший, по всей видимости, за домишком, бросился прочь. Не успел Платон и рта раскрыть, как Йошка с криком: «Вмиг догоню!» бросился следом за убегавшим. Стремглав выскочил он за калитку и бросился в ту сторону, где только что мелькали цветастые одежды, однако же, пробежав довольно много, юноша понял, что потерял наблюдавшего за ними из виду. Пробежав еще чуть-чуть и углубившись в лесок, уходивший в горы, Йошка, тяжело дыша, согнулся пополам и уперся ладонями в колени. Он не привык долго бегать, а потому задыхался. Едва лишь юноша опустил голову к земле, как тут же получил шишкой прямо в темечко.

— Ой! — вскрикнул Йошка, разом разогнувшись и судорожно оглядываясь по сторонам, но так никого и не видя. — Кто тут?

Ему ответом был задорный смех, раздававшийся уже где-то в горах, куда, по всей видимости, убежал неуловимый незнакомец, который, как логически заключил старающийся походить на мастера Йошка, был местным и хорошо знал окрестные горы.

Эту его мысль подтвердил Платон, к коему юноша принужден был вернуться с пустыми руками:

— Не догнал местного? Вижу, что не догнал. Итак, вперед, осмотрим же Городок внимательнее.

И мастер резво зашагал, увлекая за собой не успевшего отдышаться Йошку. Выйдя из садов, наши следователи очутились на главной и единственно мощеной улице, идущей прямо с юга на север. То есть от заставы, первой достопримечательности Городка, увиденной Платоном и Йошкой, до садов, скрывавших домик Карла Новотного и уходящих в горы. Горы же, впрочем, опоясывали Городок со всех сторон, лишь на юге были низкие холмы, по которым пролегала дорога из Праги. Весеннее солнце стало в зенит, ярко светя, но пока еще не сильно грея. Зато птицы, облюбовавшие Городок и его окрестности из-за множества фруктовых деревьев и ягодных кустов, имевшихся почти в каждом дворе, свиристели вовсю, счастливые уже самой весной и своим возвращением в любимые места.

Прогуливаясь по Городку, мастер, тщательнейшим образом изучивший расположение строений, то и дело указывал ученику, кто где проживает и что за здания встречаются им на пути.

— Вон тот каменный домище, чем-то похожий на нашего дорогого хозяина постоялого двора, — это местная пивоварня, — указал королевский библиотекарь на высившийся над крепкой оградой дом и вправду сделанный таким образом, что каменные бока его выпирали во все стороны словно бы живот пана Паливеца перетянутый ремнем.

От дома, стоявшего довольно-таки далеко, до пешеходов все же доходил такой запах свежих дрожжей, характерный для всех пивоварен мира, так что мастер и Йошка поспешили как можно быстрее убраться подальше. Платон деликатно держал у носа плат, юноша же просто старался не дышать.

Пройдя зловоние и вволю отдышавшись, Платон и Йошка двинулись дальше.

— Так, стало быть, сейчас мы с тобой, сын мой, выйдем на площадь, — торжественно изрек библиотекарь — и не ошибся.

Буквально через десяток-другой шагов следователи вышли на полукруглую площадь. Площадь создавалась с одной стороны зданием ратуши, той самой, чьи шпиль и крыша вечером вчерашнего дня показались путникам в свете заходящего солнца объятые пламенем, а с другой — костелом, низеньким зданием, про которое пан Платон вычитал, что оно было построено еще четыре века назад.

Отойдя на порядочное расстояние, они увидели красивый домик с миниатюрной витриной, а над входом висел, легонько раскачиваясь на весеннем ветру и тихо поскрипывая, медный бублик. За красивым домиком стояла водяная мельница, шумевшая лопастями колеса, толкаемого струями речной воды.

Следователи стояли на мосту и наблюдали за водой, так как пану Платону вздумалось выкурить трубку, как вдруг из мельницы вышел мужчина, судя по одежде, щедро усыпанной белоснежной мукой, и, думая, что за ним никто не наблюдает, направился к камышам. Дойдя до камышей, мельник в нерешительности остановился. Йошка уж грешным делом подумал, что мельник таким образом решил справить естественную нужду, однако мужчина внезапно достал из кармана маленькую свирель и заиграл, хоть и очень фальшиво, нежную мелодию. Следователи так и остолбенели. Закончив играть, мельник сказал что-то в камыши, затем тяжело вздохнул и направился обратно на мельницу.

— Да, — медленно протянул пан Платон, задумчиво попыхивая трубочкой. — Признаться, я впервые вижу влюбленного мельника.

— Я тоже, — подхватил Йошка. — Учитель, а в кого мельник влюблен?

— Похоже, в русалку.

В глазах у Йошки защипало. Он тут же вспомнил о своих родителях, которые изо дня в день гнут спину, снабжая Прагу углем. Однако воспоминания и уж тем более добрые чувства к жившей в Городке семье угольщика в мгновение ока улетучились, когда из хибары внезапно выскочила с грозным лаем злобная облезлая собака, а следом за ней не менее грозная старуха, цепко и подозрительно разглядывающая незнакомцев. Старуха была страшно худой, впрочем, как и ее собака.

Собака, не слушая хозяйку, продолжала грозно лаять и бросаться на незнакомцев. Юноша уже было подумывал о том, не дать ли ему стрекача, но только нежелание показаться в глазах учителя трусом остановило его от этого порыва. И тут пан Платон Пражский вновь удивил Йошку. Он бесстрашно выступил вперед против обезумевшей от собственной злобы собаки и поднял руку вверх, словно бы накрывал животное ладонью. Лицо библиотекаря на несколько мгновений изменилось, нижняя губа резко выпятилась вперед, а верхняя, дрожа, приподнялась, обнажая клыки. Глаза Платона сверкнули дьявольским огнем и волосы встали на затылке дыбом. И тотчас же собака, доселе злобствующая, внезапно присела на задние лапы, поджавши облезлый хвост, жалобно заскулила и умчалась прятаться за грязную старухину юбку.

— Милка, ты чего? — удивилась старуха. — Пан, что вы сделали с моею собачкой? — спросила она у мастера, который в ответ лишь покачал головой и пошел себе на дорогу, по которой следователи вчерашним вечером въехали в Городок, миновав заставу.

Уже и силуэты Платона и Йошки скрылись вдалеке, а старуха угольщица все смотрела им вслед, бормоча что-то себе под нос, а собака, спрятавшись за юбку, тихонько подвывала ей в тон.

Дойдя до постоялого двора, следователи почувствовали сильнейший голод. Видать, воздух в этих местах был настолько полезным и свежим, что даже та короткая прогулка, которую учитель и ученик позволили себе, возбудила в них первейшее желание человека, а именно — аппетит. К их приятному удивлению, пан Паливец, трактирщик и хозяин постоялого двора, оказался настолько внимателен к ним, что усадил Платона и Йошку за самый лучший стол, стоявший прямо напротив очага. Едва следователи уселись, как трактирщик во всеуслышание объявил, что раз уважаемые паны ученые — посланцы глубоко любимого им короля Рудольфа II и уж тем более потому, что они задержатся в их славном Городке надолго, то отныне этот стол бронируется за ними. Платон рассыпался в благодарности, а Йошка аж зарделся, словно красна девица, от удовольствия. Остальные посетители трактира с завистью и любопытством поглядывали на гостей.

Вскорости жена хозяина, та самая, которая столь споро уведомила о происходящем пана Игната, бургомистра Городка, тоже сидевшего за одним из столов и поедавшего знаменитый окорок, внесла в обеденную залу и поставила перед изголодавшимися следователями огромного гуся, запеченного в сладких яблоках и с такой нежной хрустящей корочкой кожицы, что от прикосновения к ней у Йошки челюсти свело. Вмиг прикончивши гуся, учитель и ученик уже более ничего не захотели, тем более что к птице были поданы кнедлики, излюбленное лакомство чехов, и неторопливо приступили к распитию пива. Заметив в очередной раз, что здешнее пиво обладает каким-то странным привкусом, мастер в задумчивости принялся передвигать по столу обеденные предметы, как то: ложки, тарелки, перечницу, солонку и пивную кружку. Ученик внимательнейшим образом наблюдал за действиями учителя, однако не находил в них никакого смысла.

Внезапно внимание Йошки было отвлечено шумом, возникшим в зале. Он поднял голову и увидел только что вошедшего в трактир чрезвычайно грязного, перепачканного углем старика, уставившегося прямо в его сторону. Оглядев чрезвычайно любопытным взглядом невозмутимо перебиравшего предметы пана Платона и бросив мимолетный взгляд на его юного спутника, старик подошел к сидевшему неподалеку от них бургомистру, почтительно склонился к его уху и принялся что-то настойчиво шептать.

— Это угольщик, — не отрываясь от странной расстановки предметов на столе, объявил мастер, как будто бы у него имелись на затылке глаза. — Странно.

— Что странно, учитель? — спросил Йошка. — Что он пришел сюда, оторвавшись от работы?

— Нет, разумеется. Странно, во-первых, то, что кому-то понадобилось залезать в домик алхимика ночью. Ведь огниво для того и нужно, чтобы зажигать свечу для ночного осмотра домика. Но что меня еще более заботит, так это то, как располагается Городок. — Тут Платон кивнул на расставленные на столе почти что строем предметы. — Ты ничего не заметил, сын мой?

Юноша был вынужден признать, что не видит в выставленных перед ним тарелках, миске, хлебной корзинке, кружке, ложках и других предметах никакого смысла.

— Ну, напрягись, взгляни повнимательнее, — подбодрил чуть ли не просительным тоном пан Платон, набивая трубку табаком, таким душистым, что у Йошки от его запаха совершенно не кружилась голова, а даже, наоборот, делалось легко на душе.

Ученик еще раз взглянул на расставленную перед ним загадку. Загадка сия, если будет угодно любознательному Читателю, выглядела следующим образом. Около самого края стола пан Платон поместил небольшую деревянную солонку, поставленную в центре красивой глиняной тарелки, затейливо расписанной красочными цветами. Следом за ней на столе лежала пустая пивная кружка. Далее следовала маленькая перечница, как и солонка — деревянная, но только более узкая и приплюснутая. Слева от перечницы лежала перевернутая вверх дном большая ложка. Справа же располагались два перекрещенных ножа, далее которых вбок уходили несколько нежных гусиных косточек с грудки, хорошенько обглоданных, которые пан библиотекарь так же, как и ножи, расположил крест-накрест. Еще ближе к Йошке мастер поставил с одной стороны рядом с перевернутой ложкой вторую тарелку, не такую красивую, как другая, с расписными цветами, но зато более вместительную. Напротив же тарелки устроилась низенькая хлебная корзинка изящного плетения и пивная кружка, почти пустая, на дне которой еще плавало недопитое пиво. Ближе всего к краю стола, у которого сидел недоумевающий юноша, были вывалены остатки гуся в виде обглоданных костей, перед которыми выстроились большая грубая миска и трубка пана Платона.

Оглядев сей странный набор предметов, который был расставлен на столе с некоей планомерной целью, Йошка пожал плечами.

— А, понимаю! — воскликнул мастер. — Тебе, сын мой, не хватает достоверности и большего сходства!

Он тотчас подхватил трубку, давно погасшую, и, выбив из нее золу, рассыпал по столу вдоль всей схемы. Затем столь же быстрым движением подхватил пивную кружку и вылил из нее остатки пива рядом с хлебной корзинкой.

— Ну а теперь?

И тут внезапно Йошку осенило! Это было нечто вроде вспышки молнии, пронзившей его мозг. Он столь ярко и живо увидел в расставленных на столе предметах обихода картину, что даже вздрогнул от неожиданности. Заметив в его глазах сияние, учитель расплылся в улыбке:

— Прекрасно, сын мой, прекрасно.

— Это же вид Городка с птичьего полета! — воскликнул Йошка, тыча пальцем в план. — Вот это, — указал он на солонку, стоявшую в расписной тарелке, — домик Новотного в саду. Это, — указал он на пустую лежащую кружку, — пивоварня. Затем у нас находится площадь с фонтаном. — Палец продвинулся дальше от довольного успехами ученика Платона и остановился напротив перечницы. — С одной стороны от фонтана стоит ратуша. — Йошка указал на перевернутую ложку, чье выпуклое дно напоминало уходящий в небо ратушный купол. — С другой стороны костел и кладбище. — Он покрутил рукой у скрещенных ножей и косточках за ними. — Следом идет постоялый двор, вот он у ратуши. — Юноша указал на тарелку. — А напротив него стоит хлебный магазин, за которым чуть в отдалении высится водяная мельница. — Его палец ткнул сначала в плетеную корзинку, а затем в стоявшую пивную кружку. — Замыкает город жилище угольщика. — Это была грубая глиняная миска. — И горы. — Йошка указал на горку костей.

— Великолепно! — воскликнул чрезвычайно довольный успехами ученика мастер. — И знаешь, что напоминает мне эта схема?

— Что?

— Тигель алхимика.

Услышав подобное предположение, Йошка чуть не подпрыгнул на стуле.

— Алхимический тигель? Учитель, вы хотите сказать, что Городок является зашифрованным тиглем?

— Думаю, да. Не хватает лишь одной единственной детали.

Платон постучал в пустое пространство у импровизированной ратуши, что напротив пивоварни. Это было то самое место, где Йошка потерял из виду незнакомца в цветных одеждах, за которым тщетно пытался угнаться и который так ловко попал ему в темя шишкой.

— Мне кажется, что если походить в том месте, то можно обязательно натолкнуться на некое строение, — предположил пан Платон, вставая из-за стола.

— А если предположить… — заикнулся было Йошка, но мастер сделал ему знак рукой, призывающий к молчанию, ибо по народному мнению, сходному с мнением алхимиков, молчание является золотом.

Юноша обернулся и увидел, как к ним уже подходил бургомистр.

— Пан Платон из Праги будет ли сегодня еще продолжать свои расследования? — учтиво поинтересовался он.

Глаза же его ясно говорили о том, что угольщик уже успел наябедничать бургомистру о тех удивительных событиях, происшедших около его хибары, и эти события ну совсем не понравились бургомистру.

— Нет, пан Игнат, на сегодня все. Мы с моим учеником ознакомились с городом и желаем теперь предаться размышлениям, — заявил в ответ Платон. — К тому же уже вечереет, — кивнул он в сторону окон, где удлиненные тени явственно говорили о скором вечере.

Вернувшись в комнату, предназначенную для отдыха, следователи обнаружили, что предусмотрительный хозяин постоялого двора уже успел позаботиться о них. Камин был растоплен, источая вокруг себя тепло, а около него стояли удобное кресло, столик и низенький стул, более походивший на скамеечку для ног. Видимо, ставя стул, который явно предназначался для Йошки, пан Паливец решил тем самым подчеркнуть значимость мастера. На столике, о чудо, стоял небольшой графин знаменитого богемского стекла, в котором плескалась изумрудная жидкость. Подле графина красовались две рюмки изумительной работы чешских стеклодувов.

— Что ж, неплохо, — заметил, усаживаясь в кресло и вытягивая к огню ноги, пан Платон.

Йошка разлил по рюмкам знаменитую чешскую настойку, коей этот край славился на всю Европу, сел на стул и после минутного колебания задал мастеру вопрос, по всей видимости уже давно не дававший юноше покоя:

— Учитель, вчера вечером во время пути в Городок вы изволили упомянуть некий гримуар, полученный недавно Карлом Новотным. Что это за таинственная книга?

Мастер выпил рюмочку, прищурился от удовольствия, затем стал неторопливо набивать трубку. Огонь весело пылал в камине, а за окнами тихо опускалось весеннее солнце, навевающее и молодым и пожилым людям некое томление сердца. И не было сейчас более уютного места, чем эта комната на нашей Земле, которая, по утверждениям некоторых безумцев, является не чем иным, как круглым шаром, а не плоской поверхностью, лежащей на спинах трех слонов, стоящих на панцире гигантской черепахи, как доказали уже давно наши мудрейшие ученые. Можно ли вообразить себе такую глупость, Читатель, что Земля — шар? Чушь! Чушь и ничего более!

— Книга сия, о коей я упоминал вчера, действительно является удивительной загадкой человечества, — начал свой рассказ Платон. — Помнишь, сегодня утром я сказал о том, что плававший с Ясоном на Арго Орфей напрямую относится к делу, приведшему нас с тобой в этот славный Городок.

— Конечно, помню. Вас, учитель, еще так некстати прервал трактирщик! — воскликнул Йошка.

— Так вот, та книга, которую случайно достал мой товарищ, пан Новотный, является «Алым Гримуаром Орфея», — заявил мастер.

Тут он принужден был на некоторое время прервать свой рассказ, так как набил трубку и теперь доставал щипцами из огня уголек, чтобы разжечь ее. Юноша заметил, что при произнесении названия таинственного гримуара на секунду замолкли птицы. Эти божьи твари лучше других могли чувствовать страшное присутствие потусторонних сил, а потому ни алхимики, ни чародеи никогда не держат у себя птиц, беспокоясь, и не без оснований, что те могут спугнуть их помощников.

— Это не та ли «Книга Орфея», которая стоит на витрине пана Кубика в книжной лавке на Староместской площади? — как бы невзначай поинтересовался Йошка, который был чрезвычайно любознателен, а потому всегда толкался там, где торговали знаниями.

— Книга, которую ты только что назвал, имеет такое отношение к чародейству, как ты к Королевскому искусству, — с добродушным смехом сказал пан библиотекарь. — В смысле, слышал звон, да не знаешь, где он. Нет, книга, полученная Карлом Новотным, является самой настоящей колдовской книгой. Гримуаром высшей силы. Сей гримуар был подарен Орфею Гермесом. Когда Орфей спустился за своей возлюбленной в царство Аида, то Аид, послушав его великолепную игру, разрешил забрать Эвридику обратно в царство живых. Но только при условии, что до самого выхода из подземелья Орфей ни разу не обернется. Но Орфей не удержался. Эвридика была оставлена среди мертвых, а опечаленному певцу бог Гермес, который, кстати, вводит души людей в Аид, подарил некий гримуар, обладающий немыслимой силой и вобравший в себя множество тайных знаний. Об этой стороне истории книги упоминает Климент Александрийский.

Платон попыхтел трубкой, пуская клубы ароматного дыма и наслаждаясь видом своего ученика, который даже рот раскрыл, словно бы ребенок от изумительной истории.

— Учитель, а почему гримуар имеет название Алый? — спросил тот.

— Говорят, он орошен кровью нерожденных детей! — почти шепотом сказал мастер. — Но это глупости, — тут же отмахнулся он. — На самом деле гримуар назван Алым потому, что алый означает — первый. Правда, мой тезка Платон в своем труде «Критий» говорит, что Алым гримуар назван потому, что все живое, к чему он прикасается, получает красную отметину. Но Платон также упоминал в том же «Критии» такую небылицу. Дескать, гримуар был привезен беженцами с Атлантиды, островного государства, спасшимися после затопления из земли, бывшей когда-то центром культуры и искусства и средоточием земной и небесной мудрости. Но это глупости. Не забивай себе голову. Атлантида никогда не была центром мысли. Она лишь привлекала лучшие умы, но не более. Итак, продолжим. Вскоре бедный Орфей умер. Его голову похоронили у подножия Олимпа. В могилу, по слухам, положили и гримуар. Но таинственная книга пролежала под землей недолго. Вскоре некие черные силы вновь выкинули гримуар на поверхность. Думаю, здесь не обошлось без участия египетского бога Тота, настоящего автора гримуара.

— Бога Тота? — озадаченно переспросил Йошка и налил по рюмкам еще настойки. — А кто это?

— О, сын мой, это знаменитый египетский бог, — воскликнул, поднявши руки к потолку, пан Платон. — Он является автором сорока двух истинных гримуаров. Все остальные книги — только лишь жалкое подражание. Наш же гримуар, опять же по слухам, имеет и художественную копию. Знаешь ли ты о картах Таро? — спросил учитель у ученика.

Юноша согласно кивнул головой.

— Аптекарь, то есть пан Ванек, всегда раскладывал их, прежде чем начинал что-либо новое, — радостно сообщил он.

— Это правильно. Если использовать Таро с толком, то они принесут хозяину большую пользу, — заметил мастер, отпивая настойку и сладко морщась. — Сами же картинки на картах — это зашифрованные тексты «Алого Гримуара Орфея». Об этом писал несравненный Раймонд Луллий в своем трактате «Искусство памяти», книге о сокрытии идей и текстов в рисунках и символах. Кстати, Луллий почерпнул свои знания, путешествуя по Северной Африке и Испании, которая в то время была завоевана маврами — хранителями тайных знаний древних эллинов.

— Но при чем тут Египет? — удивился Йошка.

— Все очень просто. Ни одна книга не умирает. Разумеется, если это настоящая книга, а не некий графоманский набор текста, — сказал королевский библиотекарь, известный всему двору Рудольфа II как самый ревностный букинист.

— Как, например, «Тайна тайн» Майера? — обрадовался возможности сквитаться с поверженным кумиром, столь искусно запудрившим мозги, Йошка.

— Нет. Михаэль Майер — прекраснейший сочинитель, — неожиданно вступился за бывшего соперника Платон. — А отнюдь не графоман. И его беда в том, что он принимает собственный же вымысел за чистую монету, за некое откровение свыше, тогда как его книга — это удивительное буйство фантазии, прекрасной фантазии. Ну да ладно. Итак, книги не умирают и не пропадают навеки. На века, возможно, но не навеки. Вскоре египетский бог Тот сумел вернуть книгу к жизни, и посредством расхитителей могил гримуар оказался вновь вынут на поверхность земли. Удивительно, но здесь вымысел переплетается с историческими фактами. Достоверно известно, что знаменитая «Изумрудная скрижаль» Гермеса Трисмегиста, что значит в переводе с греческого Трижды величайшего, настольная книга всех алхимиков, также была выкопана из земли. Свиток нашли в руке у мумии Гермеса, что лежала в пирамиде в Гизе. Говорят, будто «Изумрудная скрижаль» является вольным переводом одной из частей «Алого Гримуара Орфея».

— А, понимаю! — воскликнул, звонко хлопнув себя по лбу, Йошка. — И греческого бога, подарившего Орфею гримуар, и великого отца всех алхимиков звали Гермесом! Опять же, книги возвращались из-под земли!

— Прекрасно, сын мой! Прекрасно! — восторженно вскричал мастер, довольный успехами ученика. — Сия аналогия вполне уместна, не правда ли? Через третьи руки наш гримуар оказался в библиотеке египетского фараона. В то время главным советником фараона был еврейский пророк Моисей. Он сумел расшифровать гримуар. Когда евреи исходили из Египта, Моисей в качестве платы за труды уговорил фараона отдать ему книгу, поклявшись, что никогда не будет использовать заключенной в ней мощи против Египта. Так «Алый Гримуар Орфея» оказался уже в Палестине. После смерти Моисея секрет книги оказался забыт. Лишь спустя века ее вновь расшифровали. Однажды еврейский царь Соломон, король чародеев, сумевший подчинить себе множество демонов, рылся в старинных фолиантах. И тут его взгляд упал на крайне запыленную книгу. Он испугался, что от одного прикосновения к ней пергамент рассыплется в прах. Каково же было удивление Соломона, когда гримуар не только не рассыпался, но чуть не сам собой раскрылся перед ним. Долго мучился великий ученый, а легендарный еврейский царь был, прежде всего, ученым, над загадкой гримуара, ибо книга была написана специальным аллегорическим текстом, о котором впоследствии упоминал аббат Тритемий в своей «Стенографии».

— Уж не того ли Тритемия вы упоминаете, учитель, — взволнованно спросил мастера юноша, — который совместно с доктором Фаустом описал науку о сокрытии одного текста внутри другого, чьим методом сейчас пользуются все алхимики?

— Именно его, сын мой, — ласково ответил Платон Пражский. — К Фаусту и аббату Тритемию я вернусь несколько позднее, а пока что хочу продолжить с Соломоном. С помощью «Алого Гримуара Орфея» еврейский царь составил подробнейшую книгу по магии, прозываемую «Ключом Соломона». Некоторые ученые предполагают, что настоящий экземпляр «Ключа» — это не что иное, как поздняя переписка некоей части расшифрованного «Алого Гримуара Орфея», посвященной колдовству и черной магии. Думаю, что определенная правда в этом утверждении имеется. На самом деле достоверно утверждать трудно. Можно лишь предположить, что после царя Соломона книгой пользовался Симон Маг. Этот отец всех чародеев, живший в одно время со Спасителем, был удивительнейшим человеком. Он показывал настоящие чудеса, чему имеются многочисленные свидетельства от людей, достойных всяческого доверия. Например, апостола Петра.

— Как, апостол Петр участвовал в колдовстве? — чрезвычайно удивился ученик, заерзав на стуле и подбрасывая в начавший затухать огонь в камине уголь.

— Нет, конечно же, нет, сын мой, — успокоил его учитель. — Просто Петр был свидетелем чудес, о чем и поведал впоследствии. Так вот, Симон Маг утверждал, что обладает книгой, в которой начертано некое Слово. — Тут мастер, закончив курить, стал выбивать, трубку. — С этого самого момента мой рассказ как бы разделяется на две части. Думаю, о второй части я расскажу тебе несколько позднее.

— Но хотя бы намекните, о чем вторая часть вашего рассказа, — взмолился донельзя заинтригованный Йошка.

Теперь ему стало понятно, почему их уважаемый и мудрый король любит проводить свободные вечера в компании скромного библиотекаря. Платон прекрасно умел заинтересовать своими рассказами слушателей.

— Хорошо, но только намекну. Помнишь ли ты Евангелие от Иоанна? — спросил пан Платон, делая знак юноше, чтобы тот наполнил рюмки настойкой. — Как оно начинается?

— В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог, — бегло процитировал Йошка.

— Вот это я понимаю, вот это молодая память! — воскликнул пан Платон, выпил настойку и крякнул от удовольствия. — Совершенно верно, сын мой. И во второй части рассказа речь пойдет о Слове. Теперь же вернемся к Симону Магу. После его смерти наш гримуар снова куда-то затерялся. Вероятно, это произошло после того, как толпа возмущенных христианских фанатиков, ранее боявшихся и приблизиться к дому, где жил чародей, после его смерти сожгла и сам дом Симона Мага, и все его имущество. Но, как я уже упоминал ранее, такие книги, как «Алый Гримуар Орфея», не горят. Несколько позднее уже арабы, захватившие земли Израиля и распространившиеся по всему Ближнему Востоку, не раз упоминали некую «Литеру М», включающую в себя все тайны Вселенной. О ней же говорится в «Китаб-аль-Фихрист», восточной энциклопедии чародейства, настольной книге всех арабских мудрецов. Думаю, что речь ведется о нашем гримуаре. Итак, книгу приняли и признали на Арабском Востоке.

Платон сделал паузу и со значением поглядел на Йошку. Тот слушал его с тем вниманием, с каким слушают только дети стариков, когда те изволят на ночь рассказывать им удивительные страшные сказки, полные волшебства и магического обаяния путешествий.

— Во время крестового похода рыцари Запада так и не смогли захватить гримуар. Книга надежно хранилась как зеница ока, сохраняемая мудрецами и волхвами, которые видели в ней не магическую книгу, а, прежде всего, сосредоточие мысли. Однако гримуар попал-таки в Европу. И попал он с помощью Сильвестра Второго.

— Римского папы? — удивился юноша.

— Именно его. Знаешь ли ты, Йозеф, что Сильвестр, перед тем как посвятить себя служению Господу, много путешествовал, а будучи твоего возраста, даже учился в Севильском университете. Сарацины, которые в то время захватили Испанию, всюду старались привить свою культуру. Однажды, изучая книги в университетской библиотеке, юный Сильвестр наткнулся на некий список удивительных книг, составленный Ибн Синой, именуемым в Европе Авиценной. Этот ученейший муж среди прочих упоминал о книге, в которой, по его же словам, «имеется все, что надобно знать». Желание увидеть сей том настолько завладело юношей, что он даже прибегнул к хитрости, объявив библиотекарю-мусульманину, что собирается принять мусульманство и стать или имамом, духовником богомерзких магометан, или чародеем. Библиотекарь, который сам был весьма склонен к изучению магии, стал уверять симпатичного юношу, что стать чародеем намного интереснее и увлекательнее, нежели изучать суры Корана. В доказательство он сказал, чтобы Сильвестр зашел к нему нынче же вечером, он покажет ему нечто удивительное. Когда юноша пришел, старик-библиотекарь открыл книжное хранилище и повел его длинными коридорами, в которых на полках стояли во множестве различные тома. Приведя Сильвестра к потайному месту, библиотекарь показал ему ту самую книгу, о которой Ибн Сина упоминал в списке. Это и был наш гримуар. Через некоторое время Сильвестр, выкрав «Алый Гримуар Орфея», вернулся в Рим, где стал сначала кардиналом, а затем единогласно был избран понтификом.

— Неужели римский папа, для того чтобы воссесть на божественный престол и надеть тиару, воспользовался услугами черных сил? — спросил чрезвычайно удивленный Йошка.

— А что тебя в этом удивляет, сын мой? — удивился в свою очередь Платон, вновь набивая трубку душистым табаком. — Очень многие папы водились с сатаной или просто интересовались оккультизмом. Так, например, папа Гонорий даже самостоятельно написал гримуар «Красный дракон». Это не тот «Истинный Красный дракон», в котором описываются вызванные автором демоны, а его последующая вольная переработка, рассказывающая об их вызывании. Слабая книга, — скептическим тоном заметил мастер, и в его словах Йошке показалось даже некое разочарование.

— Скажите, учитель, а вы сами пробовали вызывать демонов? — вырвалось у юноши.

Платон Пражский посмотрел на него долгим взглядом, попыхтел трубочкой и после некоторого раздумья ответил:

— Думаю, наилучшим для этого гримуаром может послужить книга, написанная доктором Фаустом, которая называется «Насилие над адом». Сей гримуар в довольно-таки доступной форме подает некоторые ритуалы, с помощью которых мист может вызвать и подчинить своей воле демона. Да, я думаю, что доктор Фауст знал, что делал. Правда, на титульном листе «Насилия» изображен мифический Максим из Кундлигена, но это не важно. Многие маги старались подкрепить свои труды более авторитетными и известными чародеями. Кстати, именно «Насилие над адом» можно считать одной из перепечаток нашего гримуара. Вернее, одной из его глав. Тут сложно судить наверняка, ведь мы так и не нашли «Алый Гримуар Орфея», — напомнил пан библиотекарь ученику.

Юноша закивал головой, отметив про себя, что учитель по каким-то личным причинам не захотел отвечать на его вопрос.

— А как попал гримуар к Фаусту? — спросил он.

— Очень просто. После смерти Сильвестра Второго гримуар перекочевал в хранилища папской библиотеки. Вскоре римский понтификат перенес свое местопребывание в Рим. Вслед за папой в Ватикан переехала и библиотека. Гримуар, естественно, был утерян в сутолоке и неразберихе переезда. Тем более что при переезде, чтобы не тащить многочисленные грузы, а также потому, что уже тогда начались гонения на всяческие еретические труды, сия книга сочла нужным сама затеряться. Как бы то ни было, гримуар вновь нашелся лишь в четырнадцатом веке знаменитым ватиканским библиотекарем Бартоломео Сакки. Этот ученый муж был так рад находке, что даже ненадолго забыл о своем грехе, столь неудачно признанном смертельным, а именно: о чревоугодии. Однако ему так и не удалось разгадать зашифрованный текст гримуара. Вскоре в Ватикане появился некий еврей, принявший христианство и практикующий каббалу. Библиотекарь, зная, что еврейская каббала может подчас творить чудеса, а каббалисты занимаются расшифровкой различных текстов, призвал к себе этого еврея и передал ему для расшифровки наш гримуар. Что ж, еврей поступил с христианским достоянием точно так же, как когда-то давно Сильвестр Второй поступил с сарацинской библиотечной реликвией. Он просто украл гримуар. Но и еврею не удалось расшифровать записанный текст и гравюры, а потому он просто переписал некоторые вольно расшифрованные главы и опубликовал их. Да, такое частенько встречается среди многих современных нам писак, кои не могут сами подстегнуть свое воображение, да и Господь им таланта отмерил с маковое зерно, вот они и собирают по букинистам старинные фолианты, чтобы, переработав их, всучить доверчивым издателям как свои произведения.

Мастер сокрушенно покачал головой, отпил настойки прекрасного изумрудного цвета, что так радовал глаз слушателю Йошке своей игрой на фоне горящего камина, и продолжил:

— Далее удивительная история «Алого Гримуара Орфея» вновь распадается на две части. Но не беспокойся, сын мой, я расскажу тебе обе части, тем более что они короткие. Обе части, как две дороги, одна из которых поворачивает на Запад, а вторая на Восток. По одной из изученных мной дорог, западной, менее вероятной, наш гримуар был увезен в Париж, где попал в руки к перекупщику книг, некоему Никола Фламелю…

— Как? — вскричал, невольно перебивая своим юношеским энтузиазмом учителя, ученик. — К самому знаменитому алхимику Фламелю? Так это была та самая книга с обложками, сделанными из прекрасно обработанных пластинок молодых деревьев, столь чудных, что никакая сырость не портила их, которую Никола Фламель купил у какого-то обнищавшего каббалиста за два флорина? Но ведь автором той книги был Авраам Иудей?

— Да, именно так и сказал продавший Фламелю книгу еврей, — пояснил Платон. — Не сумев расшифровать книгу сам, Фламель передает своей жене на время торговлю, покидает родную книжную лавку и едет в монастырь святого Иакова Компостельского, где, как он знает, уединенно трудится монах, знающий древние языки. Естественно, что Фламель не стал показывать монаху весь текст, однако предоставил ему для изучения несколько страниц, собственноручно переписанных им. Пока монах и Фламель, который под его руководством старательно учил древнееврейский язык, переводили тексты, в монастыре стали происходить странные вещи.

— Какие вещи? — задрожав от волнения, спросил Йошка, который уже не мог спокойно слушать рассказы об алхимиках и трансмутации по уже указанным причинам.

— То в супе, варимом келарем для братии, вместо кислой капусты окажется прекрасное мясо. То пустые бочки из-под вина вдруг за одну ночь наполнятся святой водою, — полушепотом, придавая дополнительное значение словам таинственной интонацией, произнес королевский библиотекарь.

Если сравнивать округлость глаз Йошки в этот момент, то, прежде всего, с только что отчеканенной золотой кроной на монетном дворе Рудольфа II.

— Монахи недоумевали, что за чудеса творятся в их монастыре, тем более что Иаков Компостельский был не тем святым, который поощрял подобные удивительные и таинственные события. Однако все в самом скором времени закончилось, когда Никола Фламель покинул монастырь и вернулся в Париж. Там, как ты наверняка уже слышал, он и его жена занялись Великим Деланием, этой наукой наук, что правит миром. Первый же опыт оказался успешным. Став богатым, Никола Фламель дает деньги на украшение символическими фигурами портала церкви Сен-Жак-ля-Бушри в Париже. Также на его деньги сделана резьба центрального портала собора Нотр-Дам де Пари. После смерти Фламеля гримуар был насильно отобран у его жены пэром Франции Жилем де Рэ.

— Уж не тем ли это Жилем де Рэ, соратником знаменитой колдуньи Жанны д’Арк, именуемой еще Орлеанской девственницей? — порывшись в памяти, спросил юноша.

— Им самым. Я рад, сын мой, что мне попался столь начитанный ученик, — отметил пан Платон, с любовью глядя на Йошку, засиявшего от удовольствия. — Жилю де Рэ посоветовал забрать сию книгу его помощник, монах-расстрига Франческо Прелати, пообещавший пэру, что с ее помощью он быстро совершит трансмутацию и они вмиг станут богатыми. Как ты знаешь, из этой затеи ничего не вышло, однако было загублено бессчетное количество невинных жизней, принесенных в жертву сатане. Надеюсь, что наш гримуар не имеет к этому отношения. Затем Западная дорога упирается в тупик, именуемый Карлом Новотным, который, получив в руки гримуар, сам теряется, а вместе с ним пропадает и книга.

— А Восточная дорога? — живо напомнил мастеру Йошка, юноша во всех отношениях чрезвычайно любопытный и алчный до новых знаний.

— Восточная дорога не так интересна. Гримуар, унесенный евреем из Ватикана, передается в дар раввинами ученому Рехлину в знак благодарности за то, что он спас их книги от сожжения, бесстрашно выступив перед императором Максимилианом. Но, что удивительно, через некоторое время Иоанн Рехлин возвращает раввинам книгу и советует тотчас же сжечь ее. К счастью, те не слушаются Рехлина и не уничтожают книгу. Вскоре гримуар теряется на некоторое время, затем неожиданно всплывает в Праге…

— В Праге?

— Именно, сын мой. Им владеет раввин Иегуда Лёва бен Бецалель. С помощью нескольких расшифрованных строчек ему удается оживить мертвую глину. Так в Праге появляется голем, — провозгласил пан Платон с некоторой укоризной. — Голем, оживший истукан, слепленный из глины, наделал в нашей славной столице немало бедствий и шума. Ну да чего уж там, — махнул рукой мастер. — Дело давнее. После смерти раввина евреи сочли нужным продать таинственный гримуар моему товарищу Карлу Новотному. После некоторого изучения Новотный приходит к нашему дорогому королю и просит его освободить Карла от обязанностей. Разговор проходил один на один, поэтому я могу судить о нем только по нескольким оброненным фразам, сказанным Карлом перед расставанием. Разговор касался некоей системы трансмутации, доселе никому не известной. Карл собирался переезжать в Городок и зашел ко мне в библиотеку попрощаться. Вот тогда-то он и взял с меня обещание в случае чего помочь ему или же продолжить его дело. Вот почему я здесь, с Высочайшего повеления, занимаюсь расследованием этого странного дела, — так закончил свой рассказ пан Платон, прозванный Пражским.

Йошка огляделся. Огонь в камине почти совсем уже погас, лишь угли красиво тлели, распространяя вокруг себя остатки того тепла, которое удалось извлечь из них во время горения. За окном стояла уже ночная тьма. Повернув голову и бросив взгляд в окно, юноша даже не смог разглядеть сидящую на ветке большую толстую сову, внимательно слушавшую вместе с ним рассказ мастера. Но едва лишь библиотекарь закончил говорить, как сова, бесшумно взмахнув крылами, поднялась в воздух и полетела в направлении садов, окружавших домик алхимика.

— Думаю, на сегодня хватит историй. Пора спать, — объявил пан Платон и первым забрался в постель.

Йошка последовал его примеру. Он улегся и попытался было заснуть, но сон не шел к нему. В голове мелькали книги в красных переплетах, большие и маленькие, алого цвета или бурого. Наконец, решив что учитель уже совсем заснул, Йошка медленно поднялся с кровати, оделся и бесшумно прошел к двери. В мозгу у него крутилась мысль: кто же оставил огниво, найденное нынче утром? Юноша решил, что раз этот кто-то пришел предыдущей ночью с огнивом, он же может прийти и нынешней ночью за ним же. Йошке смерть как хотелось доказать учителю свою необходимость и полезность в этом расследовании.

Платон открыл глаза, проследил за тем как ученик бесшумно выскользнул из комнаты, и улыбнулся, чрезвычайно довольный поведением юноши. «Ученый, особенно когда его мучит жажда знаний и открытий, не должен спать», — подумал он и вновь закрыл глаза.

Тихо выйдя в коридор и спустившись впотьмах по лестнице, Йошка приоткрыл заднюю дверь, ведущую к амбарам, примыкавшим к постоялому двору, и осторожно выскользнул в ночь. Выйдя наружу, он остановился и внимательно прислушался к ночным звукам.

Ночь выдалась темная. Серп убывающей луны слабо светил сквозь необъяснимо откуда набежавшие тучи. Ночная прохлада неприятно холодила тело Йошки, едва прикрытое шерстяным исподним и накинутой на него курткой. Свою мантию, которая бы сейчас весьма пригодилась, юноша по забывчивости или по растяпству, если так будет угодно Читателю, оставил на постоялом дворе. Что ж, сие свойственно молодости.

Стараясь как можно тише стучать своими подкованными на столичный манер сапогами, Йошка бежал в направлении садов. Мимо шли ряды невысоких, преимущественно одноэтажных домиков, ярко раскрашенных, с красными черепичными крышами. Вот наконец он выбежал на площадь, обогнул фонтан и направился было далее, как вдруг до его слуха донеслись странные звуки. Юноша застыл на месте. В его голове тотчас же пронеслись те жуткие истории, которые были рассказаны при свете костра на берегу Влтавы в том самом месте, где обычно подмастерья со двора Его Величества ловили рыбу в кругу друзей — таких же юных озорников, как и наш молодой следователь. Там были истории и про водяного, всего измазанного в тине, и про поющих русалок с открытыми грудями, и про вурдалаков, встающих по ночам из могил и пьющих кровь одиноких путников, и про ведьм — пожирательниц новорожденных, и про волков-оборотней. Однако вскоре Йошка немного пришел в себя и установил, что таинственные звуки были не чем иным, как пением, которое раздавалось из костела. Воспрянув духом, юноша отважился подойти к церковным воротам. Двери оказались приоткрыты. Из костела доносилось пение.

Псалмы поют, решил про себя Йошка, так как язык показался ему латинским.

Осторожно заглянув в щелочку, оставленную приоткрытой дверью, от которой на ступеньки падал желтый лучик, юноша, удивленный, но не испуганный, остолбенел. Действительно, то, что он увидел, не поддавалось логическому объяснению. В костеле, за исключением священника, более никого не было. То есть с того места, откуда в помещение заглядывал Йошка, было очень хорошо видно хоры, которые оказались пусты. Священник же в полном облачении стоял у алтаря и, как показалось юному следователю, дирижировал невидимым хором, поющим по-латыни приятный для слуха псалом. Само же убранство церкви было неярко освещено.

Похлопав своими длинными и пушистыми, как у девицы, ресницами, Йошка решил, что здесь что-то нечисто и в этом таинственном пении обязательно надо разобраться, но он помнил свою основную цель ночного приключения, а потому со вздохом оторвался от щели и помчался дальше в направлении садов, окружавших домик алхимика.

Уже вбегая в сад, юноша почувствовал, как тучи все более закрывают небо, потому что даже слабое освещение земли, которое давал лунный серп, совершенно пропало. Это принудило Йошку перейти на медленный шаг. Обходя яблони и вишни, в изобилии растущие в садах, он наконец-то добрался до домика. Остановившись, он старательно прислушался, поводя при этом голову то вправо, то влево, как это обычно делала любимая собака пана Ванека. Аптекарь на ночь всегда выпускал во двор своего пса, угрюмого волкодава, которого боялась вся улица, кроме одного только Йошки, который за время знакомства с волкодавом успел не только изучить его повадки, но даже и подружиться с незлобивым, в общем-то, псом. Кругом стояла тишина, по праву сравнимая с могильной. Ничто не нарушало покоя окружающей природы сего таинственного, как его назвал пан Платон, места возможного преступления.

Подойдя к домику, Йошка помедлил, решая, открыть ли калитку или же перепрыгнуть через нее. Естественно, что юность приняла решение в пользу ловкости. Высоко подпрыгнув, юноша сиганул через забор, но тут его ждала оплошность. Он немного не рассчитал высоты и, зацепившись задом за острие забора, с грохотом рухнул на розовый куст, растущий у самого забора. Помянув нечистого, юноша встал, отряхнулся, потрогал рукой зад, прикинул, какова, должно быть, станет заплата, и еще раз чертыхнулся. Ему вспомнилось, как пан Ванек однажды рассказывал, сидя у стойки аптеки тихим зимним вечером, что сатана умеет менять внешность в угоду свою, в том числе и преображаться в дитя Господа — человека. И всем он убедительно на человека похож, однако ж его не так уж и трудно опознать. Для этого надо только снять штаны с преображенного нечистого. Сатана не умеет подделывать самую низменную часть людскую, а именно его зад. У сатаны вместо него второе лицо.

Успокоив себя тем, что в таком виде в нем хотя бы можно точно признать человека, а не падшего ангела, Йошка направился к дому, беспокоясь, по своему обыкновению, не за свою жизнь, а лишь о том, какой он шум наделал падением. Взойдя на крыльцо и приложив ухо к двери, юноша прислушался. Стояла глубокая тишина. Даже птицы, вольно свистевшие весенними ночами, подыскивая себе пару, и те затихли. Нащупав рукой ключ, ученик вставил его в замок и тихо повернул два раза, как нынче днем открывал дверь мастер. Раздалось щелканье, и дверь сама со скрипом отворилась, словно бы приглашала Йошку войти в темноту прихожей. Что тот и сделал, осторожно переступая порог. Тут только он понял, какую ошибку допустил, не подготовясь заранее к исследовательскому походу и не прихватив с собой хотя бы свечного огарка.

Едва лишь Йошка переступил порог и углубился в темноту прихожей, как дверь, видимо, от сквозняка предательски громко захлопнулась, чуть не отбив юноше его уже успевший побывать в переделках зад. Несильный толчок дверью привел оторопевшего было юношу в чувство, он вспомнил, что настоящий следователь и ученый не должен ничего бояться, а уж тем более адепт алхимического Делания. Напоминание о Королевском искусстве тут же заставило всплыть в памяти старый ветхий домишко угольщика, в котором родился и вырос Йошка. За ним пролетела, словно ветер, мечта познать секрет изготовления золота и вытащить семью из нищеты. Эти мысли наполнили благородное сердце юноши отвагой, и он бесстрашно шагнул в комнату, бывшую, по всей видимости, кабинетом Карла Новотного. Комнату освещала выглянувшая из-за туч луна, почти полная, разливая по пыльному полу серебристый свет, слабый и бледный, однако довольный для того, чтобы оглядеться.

Как выяснил Йошка, первая комната была пуста. Здесь вообще негде было спрятаться. Проверив на всякий случай ларь, не прячется ли там кто, и дивясь собственной храбрости, юноша прошел в спальню алхимика. В этот же самый момент луна ушла за тучу, и в домике стало темно, хоть глаз выколи. Остановившись посреди спальни и не зная, куда ему идти, Йошка несколько раз закрыл и открыл глаза. Эффект был одинаковый, словно бы и не было разницы, смотрит ли он на мир божий или же стоит с закрытыми глазами. И вдруг короткие желтые лучи пронизали во множестве доски, лежащие на полу, пробиваясь сквозь маленькие щели между ними. Йошка часто задышал, в животе его что-то сильно сжалось, а воздух внезапно сделался плотным и стал застревать в его горле, не давая дышать. Лучи несомненно шли из-под пола.

— Демоны, — пронеслось в голове у юноши. В домике алхимика живут демоны. А может, это ад, вырывающийся из-под земли прямо подо мной.

Читатель, я горжусь своим героем. Довольно быстро Йошка успокоился, так как, кроме неожиданного появления удивительных лучей, ничего страшного более не происходило в домике Карла Новотного. Юноша осторожно припал к доскам, стараясь разглядеть: неужто правда там, в подполье, находится ад. Однако щели были столь маленькими, что ничего нельзя было рассмотреть.

— Да хоть сам сатана сидит сейчас по ту сторону досок и светит мне своим фонарем, но я все-таки найду вход в подвал и разведаю все там, — бесстрашно решил наш юный следователь, в душе которого жила неистребимая, алчная тяга к знаниям. Нисколько не боясь испачкаться о чрезвычайно пыльный пол, Йошка стал ползать на животе по спальне в поисках лаза. Вскоре удача улыбнулась ему и юноша обнаружил под кроватью хорошо замаскированный, накрытый сверху ковриком вход в подполье домика алхимика. Потянув на себя за массивное кольцо, Йошка приоткрыл лаз и просунул туда голову, ожидая увидеть скопище чертей, варивших в котлах свои жертвы. Однако то, что он увидел, повергло его в неописуемое изумление. Захлопнув лаз и старательно накрыв его половицей, юноша со всех ног бросился вон из домика. Уже через каких-то пятнадцать минут он преодолел расстояние от садов, скрывавших кров алхимика, до постоялого двора, где, по его мнению, тихо, мирно почивал Платон Пражский. Но едва юноша взбежал по лестнице на второй этаж постоялого двора, как столкнулся со спускающимся в полном одеянии мастером, державшим перекинутую наперевес через руку мантию ученика.

— Учитель, скорее пойдемте за мной. Вы должны это видеть! — воскликнул Йошка, чуть не силком увлекая за собой Платона.

— Оденься, сын мой, — благодушно заметил пан королевский библиотекарь, протягивая юноше мантию. — На улице ночами все еще прохладно.

Как ни торопил учителя ученик, они добрались до домика гораздо медленнее, чем Йошка добежал до постоялого двора, подгоняемый радостной мыслью о ни с чем несравнимом везении. Платон первым вошел в спальню и точно так же, как юноша, замер, удивленный открывшимся ему светом, пробивавшимся из-под щелей в полу. Йошка же по-хозяйски отодвинул кровать и сдвинул ногой половик, открывая взору учителя лаз в подполье.

— Там, учитель, — кивнул он в сторону уходящих под землю ступенек.

Пан библиотекарь, подобрав полы мантии, осторожно спустился вниз. Ступенек было, как он насчитал, ровно двенадцать, по числу Апостолов, сопровождавших Христа. Спустившийся следом за мастером Йошка уже более основательно оглядел открывшуюся ему комнату, настоящий кабинет алхимика, еще раз поразился источнику света, озарявшему сам кабинет, а также спальню Карла Новотного, пробиваясь сквозь плотно подогнанные половые доски.

Однако, мой Читатель, обо всем по порядку. Итак, наши следователи спустились в подвал, который, как оказалось, был значительно расширен и увеличен старательным паном алхимиком. Теперь это уже было не подполье, в котором обычно хозяйки хранят заботливо собранные осенью овощи и фрукты. Нет, подвал был самым настоящим кабинетом ученого и исследователя, старательно проводившего опыты не только по Великому Деланию, но также и по многим другим столь же славным наукам, как, например, по выращиванию гомункула. На это указывал свет, струившийся из очага, стоявшего в углу и самовоспламеняющегося каждую ночь. Как сие происходило, для наших следователей так и осталось загадкой, не иначе как в этом был замешан дьявол, однако очаг возгорался регулярно каждую ночь, дабы поддержать в колбе без участия алхимика нужную температуру, столь необходимую для выращивания искусственного человека. Сама колба стояла в большом железном ящике, наполненном навозом.

— Странно, — задумчиво сказал пан Платон, первым делом оглядевший очаг и колбу, стараясь сквозь закопченное и запачканное стекло разглядеть, есть ли что-нибудь внутри нее живое. — Карл мог просто закопать колбу с гомункулом в свежем навозе, который, как известно, удерживает тепло достаточно долго. Да, ничего здесь не трогай, — напомнил он Йошке, который как раз в этот самый момент взял со стола старинную Библию, рукописную, сделанную не из бумаги, а из пергамента.

Оставив очаг с выращиваемым искусственным человеком, следователи приступили к детальному осмотру кабинета ученого, столь загадочным образом неожиданно пропавшего некоторое время назад. Читателю конечно же не терпится также видеть, как выглядит рабочий кабинет настоящего алхимика. Что ж, это любопытство можно только приветствовать, ведь именно жажда знаний двигает нашим миром.

В углу, противоположном тому, где стоял очаг с колбой в ящике, располагался обычный тигель. Прямо же по центру кабинета располагался большой красивый письменный стол, на котором в странном порядке, словно бы небрежно разбросаны, были расставлены самые разнообразные предметы. Слева от письменного стола возвышался огромный стеллаж, сплошь заставленный книгами. Йошка бегло оглядел пыльные корешки, надеясь увидеть среди них книгу алого или красного цвета, но ее там не было. Справа же стоял верстак, заставленный всевозможными сосудами, глиняными горшками, стеклянными колбами и каменными ступками — всем, что необходимо во время Великого Делания. Для этого же под верстаком, заканчивающимся большими тисками, стояли ящики с разнообразными реактивами, преимущественно ртутью и серой. За спинкой кресла, приставленного к столу, на стене висела картина, изображавшая старинный чертеж тигля. Увидев картину, Йошка невольно вскрикнул от изумления. Уж очень она походила на тот оригинальный план Городка, который пан Платон изволил расставить на обеденном столе в трактире. Проследив за взглядом ученика, учитель усмехнулся.

— Да, именно так, сын мой, — сказал он, деловито подходя и бегло оглядывая чертеж. — Как видишь, не мы одни с тобой столь умны. Карл Новотный недаром слыл при дворе нашего славного короля самым толковым алхимиком. Он тоже подметил странную схожесть Городка, в котором мы имеем честь гостить, с Королевским искусством. Вот видишь, тут не хватает какого-то строения, которое есть на чертеже. — Мастер постучал указательным пальцем по изгибающейся ручке, служившей одновременно выводом дистиллированной воды. — Это пивоварня. А вот здесь, — тут он ткнул пальцем в противоположную ручку, являвшуюся отводом пара, — на плане не хватает еще одного строения. Оно должно быть там, и мы выясним, где оно находится, кто в нем живет и как оно связано с Королевским искусством. Все остальные строения мне понятны.

Учитель, предоставив ученику восторгаться его умом и разглядывать чертеж в поисках ответа, направился к столу, сел в хозяйское кресло и вперил взор свой в разложенные на письменном столе предметы. Предметов было немного. В центре стола лежала книга, которая была раскрыта на некоей гравюре. Гравюра изображала сидящего мужчину, скорбно подпершего подбородок рукой и небрежно чертившего указкой на земле узоры, в то время как в небе пролетала хвостатая комета — верный знак надвигающейся беды. Пан Платон бережно взял книгу и перевернул ее, открыв титульный лист, прочитав который мастер удовлетворительно кивнул головой. Видимо, он был прекрасно знаком с сей книгой. Йошка тоже подошел и взглянул на титульный лист, где было красивым шрифтом выведено заглавие и автор. То был знаменитый трактат немецкого художника Альбрехта Дюрера «О прекрасном». Подпись же под гравюрой гласила, что это не что иное, как «Меланхолия», гравюра на меди от 1514 года. Юноша в очередной раз вознес хвалу пану Ванеку, аптекарю, который писал рецепты исключительно на латыни и научил сему великому языку своего ученика.

Внизу от книги, ближе к креслу, в котором восседал мастер, в куске голубого муслина лежала бережно завернутая — о чудо! — засушенная бабочка. Платон Пражский аккуратно развернул муслин, оглядел прекраснейшее из созданий Господа и так же аккуратно завернул бабочку обратно.

Слева от раскрытой книги Дюрера стоял воткнутый в столешницу тонкий ножик для резания бумаги. Его ручка из слоновой кости тускло блестела покатым боком при свете свечей, которые зажег Йошка, чтобы учителю была лучше видна обстановка истинного кабинета алхимика. Платон потрогал указательным пальцем ножик, отчего тот завибрировал.

— Да, странно, — задумчиво сказал королевский библиотекарь и обратился к противоположному концу стола, на котором лежало гораздо более странное сочетание.

Справа от раскрытой книги лежали две скорлупки грецкого ореха, доверху наполненные вишневыми косточками. Йошка обошел стол, нагнулся над скорлупками и, дивясь такому странному сочетанию, решил про себя, что сие есть тайна великая, понятная лишь мистам и посвященным адептам. Когда он станет алхимиком, думалось Йошке, то он сразу же станет понимать, что означают вишневые косточки, которыми наполнен грецкий орех. Видимо, Платон также не понял, с чего бы надумал Карл Новотный наполнять одними косточками другие. Он похмыкал и обратился к противоположному краю стола.

На противоположном краю стола было весьма самое странное сочетание предметов. На столе лежала Библия, на которой стоял человеческий череп, выкрашенный коричневою краскою. Остолбеневший Йошка глядел в пустые глазницы черепа, дивясь, зачем же это пану алхимику понадобилось красить его.

— Осмелюсь спросить, учитель, — обратился он с вежливым вопросом к старательно набивавшему в чрезвычайной задумчивости трубку Платону, — что все это значит? И есть ли в этом хоть какой-то смысл?

— Конечно, есть, — закивал головой библиотекарь. — Карл Новотный очень любил разные загадки и шарады. Думаю, сейчас он также загадал нам загадку, на которую мы должны найти ответ. Не отвлекай меня некоторое время, сын мой, и я постараюсь дословно перевести, что хотел сказать нам Карл.

И Платон Пражский погрузился в размышления, попыхивая трубочкой и вперив взор свой в разложенные перед ним на столе предметы. Пока он думал над той шарадой, кою перед ним разложил пан Новотный, Йошка, чтобы не мешать учителю, направился к стеллажу, где принялся разглядывать выставленные на нем книги. Многие корешки были сильно потрепаны, однако юноше удавалось почти на каждом из них прочесть название либо автора, что говорило об уникальности и древности фолиантов, хранящихся в тайном кабинете алхимика — ведь в древности писалось лишь имя автора книги без упоминания ее названия.

Первой юноше на глаза попалась «Aurea Catena», книга, которую можно встретить в каждом уединенном месте, где творилось Великое Делание. За ней следовало «Трагическое происшествие с Доктором Фаустом» Марло, известное не столько биографическими данными знаменитого чародея, сколько сложным ритуалом вызывания дьявола, столь детально описанным автором и служившим руководством к действию для многих утративших веру в Господа или же ищущих и алчущих новых знаний и готовых за это продать нечистому душу.

Следом за Марло выпячивался большой и толстый фолиант, именуемый «Disquisitionum Magicarum» Мартина Антонио дель Рио. Как оказался среди алхимических трактатов и магических книг сей фолиант, остается загадкой, унесенной с собою Карлом Новотным. Ведь в нем были изложены лишь жуткие описания судебных процессов над колдунами и ведьмами. Однако же алхимик частенько пользовался фолиантом, что подтверждало его местоположение на верхней полке, как отметил про себя внимательный Йошка.

Около «Disquisitionum Magicarum» теснились в ряд несколько книг Марии-еврейки, которая хоть и была дамой, но алхимики чрезвычайно чтили ее и внимательно изучали те советы, которые Мария-еврейка давала служителям Королевского искусства.

Последней в верхнем ряду стояла книга Роджера Бэкона «Великое Делание», чье название говорило уже само за себя. Роджер Бэкон, ученый с большой буквы, имя которого знал в Праге каждый ребенок, по слухам, первым в Европе изготовил не только порох, но и Великий красный эликсир. Именно создание этого удивительного вещества, именуемого еще философским камнем, и описывалось в его книге, которую Йошка особенно долго держал в руках, вертя и так и этак, но все никак не решаясь открыть.

Юноша еще долго бы простоял так перед стеллажом, не зная, сесть ли ему читать книгу за книгой или же, отставив фолиант, заняться изучением не менее волновавшего его очага, который сам собой возгорался и затухал… Но им двигало любопытство. Йошка отложил книгу и в волнении подошел к письменному столу.

— Неужели вы отгадали загадку, учитель? — недоверчиво спросил он у мастера.

Тот со сдержанной гордостью кивнул головой:

— Да. Вот послушай, Йозеф, что изложил в таком запутанном виде нам мой товарищ Карл.

Библиотекарь закончил писать и прочитал пораженному ученику следующее:

— «Некая книга, сокрытая на кладбище под землей, поможет тебе совершить трансмутацию. Но будь осторожен. На самом деле все иначе, чем видится».

Платон посмотрел на Йошку и захохотал. Очень уж выражение лица ученика напомнило ему морды карпов, плавающих в пруду королевского парка. Он часто, гуляя, поднимался на мост и бросал с него крошки прожорливым рыбам. Ныне же Йошка своими округлыми от изумления и непонимания глазами, а также широко раскрытым ртом напомнил ему карпов и вызвал у учителя смех.

Юноша смутился. Он пробормотал что-то вроде: «негоже смеяться над непонимающим» или что-то в этом роде. Платон же, насмеявшись вволю, сказал:

— На самом деле шарада оказалась не такая уж и сложная. Вот смотри, сейчас я тебе все объясню. Во-первых, перед нами, как ты видишь, находится крест, который можно увидеть, если мысленно провести по столу невидимые линии. Предметы расставлены точно по линиям. А раз пред нами крест, стало быть, читать шараду требуется строго по осенении себя крестным знамением. Итак, начнем сверху. Наверху лежит выкрашенный коричневой краской череп на Библии. Череп означает смерть, а коричневый цвет есть знак земли.

— Значит, это кладбище, в котором покоится книга! — подхватил Йошка.

— Правильно, сын мой. Я заметил еще днем, что ты делаешь большие успехи, — сказал Платон. — Однако продолжим. Далее мы следуем за крестным знамением вниз. Внизу же у нас бабочка — символ трансмутации, — завернутая в голубой муслин, сиречь магическая помощь. Все просто.

— Получилось, что некая книга, зарытая на кладбище, поможет нам совершить трансмутацию металлов в золото! — восторженно воскликнул Йошка.

— Не обязательно металлов в золото, — поправил его мастер. — Здесь лежит бабочка, а не что-либо иное. Стало быть, речь идет о трансмутации вообще. Как безобразная гусеница становится таинственной куколкой, а та в свою очередь превращается в прекрасную бабочку, так и книга поможет нам превратить что-то одно во что-то иное. О том, что не все так просто, также говорит вонзенный в столешницу слева от нас ножик, — сказал пан Платон, указывая юноше налево. — Он предостерегает нас: «Будьте осторожны». И справа от нас лежат наполненные вишневыми косточками грецкие орехи, которые говорят, что на самом деле все иначе, нежели мы видим.

— Да, — протянул Йошка. — Здорово! А когда же мы пойдем за книгой, учитель?

— Прямо сейчас, — сказал королевский библиотекарь и решительно встал из-за стола. — Надеюсь, ты не боишься гулять ночами по кладбищам, сын мой? — обратился он к юноше.

— Не знаю. Я раньше никогда не гулял ночами по кладбищам, — неуверенно признался Йошка.

— Что ж, надо когда-то начинать, — философски подбодрил его мастер и покинул тайный кабинет алхимика, выбравшись из лаза наружу.

Юноше ничего не оставалось, как последовать его примеру, дабы учитель не решил, что он испугался.

Выйдя из домика Карла Новотного, следователи глубоко вздохнули, набирая полную грудь свежего воздуха. Удивительно, как приятен был этот насыщенный распускающимися листьями весенний воздух, особенно после столь долгого сидения под землей в душном подвале! У Йошки даже голова закружилась. Грудь сама собой расправилась, и он храбро пустился в путь, следуя шаг в шаг рядом с учителем, бодро идущим в ночи в направлении центра города, где за костелом располагалось, как следовало из карт и описаний, кладбище.

Видимо, перевалило за полночь, решил про себя юноша, чей пыл с приближением к кладбищу заметно поубавился. Время, когда мертвецы и вампиры встают из могил, ища, кто из живых накормил бы их своей кровью. И словно в подтверждение этих мыслей не то птица, не то летучая мышь, в которую, как известно, любят преображаться вурдалаки, широко взмахивая крылами, низко пролетела над землей, едва не коснувшись щеки успевшего отшатнуться Йошки. Тотчас же часы на башне ратуши пробили два часа пополуночи.

Платон безбоязненно шел в направлении кладбища. Обогнув костел, королевские следователи подошли к погосту, раскинувшемуся аж до самых гор, окружавших, как известно, Городок со всех сторон. Кладбище было старинным, некоторые надгробные кресты давно уже покосились, иные же каменные плиты начали крошиться, да так, что ничего из написанного на них невозможно было разобрать. Да Йошка и не стремился к этому. Юношу занимало совсем другое. Едва учитель с учеником отворили незапертую калитку и вступили на отгороженную низким забором территорию погоста, как тотчас же, словно бы по волшебству, лунный серп, спрятавшийся за огромную темную тучу, вынырнул из нее и осветил своим серебристым светом кладбище. Удивительное дело, но Йошке от этого стало только страшнее. Страх будто бы дожидался того момента, чтобы все вокруг осветилось, чтобы сразу же предательски начать шептать юноше в самое ухо: «Смотри, куда ты забрался! Смотри, как здесь страшно! Кругом тебя могилы, и в каждой из них лежат мертвецы!»

Йошка зажмурился, что обычно делают все дети, когда им становится страшно, и замер на месте. Платон Пражский, совершенно не замечая, что его ученик остался позади, смело шагал вдоль могил, высматривая что-то среди них. Вместо того чтобы идти к центру кладбища, он старался обогнуть его вдоль, выискивая свежие могилы. Еще при подходе к кладбищу учитель объяснил юноше, что собирается при поисках таинственного гримуара прибегнуть к помощи магии.

— Поэтому мне желательно найти помощника из живых или же из мертвых, — будничным тоном пояснил он дрожавшему не то от ночной прохлады, не то от страха Йошке.

— Учитель, а зачем вам мертвый помощник? — предчувствуя недоброе, поинтересовался юноша.

— Видишь ли, сын мой, иные мертвецы имеют возможность видеть сквозь пространство и время, — пояснил Платон, бодро шагая меж могилами. — Посему их помощь была бы нам весьма кстати.

Тут уж Йошка окончательно струсил. Заметив этот прискорбный во всех отношениях факт, мастер счел своим долгом подбодрить ученика. Он остановился, повернулся к юноше, который дрожал, уже совершенно не скрываясь, и посмотрел на него внимательным и добрым взором.

— Любой уважающий себя маг, а уж тем паче мы с тобой, являющиеся королевскими следователями и учеными одновременно, в чьей власти раскрыть это запутанное дело, так вот, любой уважающий себя маг должен без страха смотреть в лицо опасности. Только так можно подчинить себе чуждую силу, коей обладают все представители противной нам черной магии. Запомни это, сын мой.

— Простите учитель, что я испугался, — скорбно понурив голову, прошептал Йошка.

— Йозеф, не стыдно бояться, стыдно трусить, — заметил мастер. — Мертвецы, встающие из могил, вампиры, поджидающие путника ночной порой, злые колдуны — все они не так страшны, как тот враг, что сидит внутри тебя. Тот голос, который говорит тебе: «Бойся и не ходи!» — вот кто опасен по-настоящему. Ты даже и не знаешь, насколько ты на самом деле храбр, — добавил он.

— Я? — изумился Йошка.

— Да, ты. Ведь ты не испугался отправиться один ночью через весь город в домик алхимика, — напомнил пан Платон юноше о недавнем путешествии.

— Но ведь я хотел разгадать, кто же ходил ночью к пану Новотному, — стал оправдываться Йошка.

— Вот именно! — воскликнул мастер. — Настоящему ученому некогда трусить. Он разгадывает тайны, и потому им движет благороднейшее из чувств — любознательность! Ты, сын мой, в будущем будешь настоящим ученым!

При этих словах учителя ученик покраснел от удовольствия. Ему тотчас стало совершенно не страшно, а напротив, чрезвычайно интересно, как это Платон Пражский будет вызывать себе в помощь мертвеца. Йошка был настолько увлечен, что и не заметил, как обогнал мастера. Уже через пару десятков шагов он резко остановился, чуть было не упав в недавно вырытую могилу. Свет от месяца осветил небольшую яму, кем-то старательно выкопанную. В глубине разрытой могилы темнел полусгнивший гроб.

Юноша, радостный от того, что он первым нашел могилу, обернулся было к шедшему позади и несколько отставшему от него мастеру, но внезапно краем глаза заметил какое-то шевеление в темноте у каменного надгробия. Даже не успев сообразить, что произошло, Йошка, словно ужаленный, резко дернулся всем телом и отскочил от могилы. В тени широкой могильной плиты кто-то зашевелился, стараясь скрыться до того, как его обнаружат.

— Кто там? — треснутым от страха голосом воскликнул Йошка. — А ну, выходи!

Поняв, что ее обнаружили, из-за каменной надгробной плиты вышла старуха. Вид ее был ужасен. Страшно худая, в грязных лохмотьях, со скрюченными, сухими пальцами, старуха, грозно шепча заклинания, двинулась прямо на оторопевшего Йошку. Однако, как бы ни была она страшна, юноша тотчас же узнал в старухе недавнюю знакомую — угольщицу, ту самую, у которой пан Платон так ловко усмирил злую собаку.

— А ну, пошла прочь, дрянная бабка! — крикнул он.

Старуха остановилась. Видя, что ее заклинания, а также страшный образ совершенно не действуют на следователей, она, избрав в своем поведении иную крайность, захныкала:

— Добрый пан, это моя могила. Я ее первой нашла.

К ученику тем временем на подмогу подоспел мастер.

— Вон! — грозно приказал он угольщице. — Изыди, нечисть!

Старуха вся сжалась и, часто кланяясь, принуждена была уступить могилу.

— Покойник был большим, его бы на всех хватило, — пробормотала она себе под нос, ковыляя прочь от кладбища.

— Стой! — неожиданно окликнул ее мастер.

Угольщица покорно остановилась. Платон подошел к ней почти вплотную и тихо, но чрезвычайно грозно сказал:

— Приказываю тебе услужить мне в моем деле.

— Вот еще, — хмыкнула старуха, раскрыв в наглой ухмылке беззубый рот.

Йошка хотел было подойти и силой принудить угольщицу помогать учителю, но пан королевский библиотекарь жестом остановил его.

— Клад. Я знаю, где зарыт клад, — неожиданно шепнул он угольщице.

Старуха аж подпрыгнула от неожиданности.

— Добрый пан знает, где спрятано сокровище, — прошипела она. — Чем я могу услужить доброму пану?

— Призови мертвеца. Он укажет, где спрятан клад, — приказал мастер.

Угольщица покорно кивнула и, бросив недобрый взгляд на Йошку, заспешила куда-то в сторону ограды.

— Учитель, — обратился юноша к присевшему отдохнуть на земляной холмик Платону, — а что здесь искала эта дрянная старуха?

Пан Платон потер лоб.

— Угольщица, как и ее супруг, является поклонницею дьявола. Еще с незапамятных времен в Чехии считается, что в угольной шахте живут подземные демоны, с которыми угольщики имеют постоянное сношение. А еще ходят слухи, поддерживаемые, кстати говоря, весьма недалекими людьми, что если долго копать шахту вглубь, то можно однажды пробить кайлом потолок ада. Поэтому даже сами угольщики все сплошь приверженцы черной магии, так как боятся из шахты неожиданно попасть к сатане, который принял бы их как своих слуг, а не как наказуемых. Что же касается нашей знакомой, то существует поверье, будто ведьме надо поедать трупы. Вот угольщица и пришла выкопать могилу!

— Тьфу, какая мерзость! — воскликнул нервный Йошка.

Пока Платон Пражский выкурил трубочку, старуха вернулась, таща с собой припрятанную где-то на кладбище сумку. Вынув из сумки черную свечу, она воткнула ее справа от себя в холмик и зажгла, ловко чиркнув огнивом. Затем ведьма-угольщица достала большой нож, очертила им вокруг себя землю и положила по другую сторону напротив свечи. В центре она торжественно возложила толстую книгу в черном переплете, которая чрезвычайно заинтересовала Йошку, который, однако же, не посмел мешать старухе без дозволения пана Платона, внимательно наблюдавшего за всеми приготовлениями ведьмы к ритуалу.

— Эта книга называется «Черная Курица», — шепотом пояснил учитель юноше. — Сборник по сельской, черной магии. Как наслать порчу на стадо соседа, как увеличить или уменьшить урожай и прочие глупости.

— Надеюсь, добрые паны не из пугливых? — недобро улыбаясь, спросила старуха, закончив приготовления. — Ну, тогда встаньте у меня за спиной, — приказала она.

Йошка и мастер вошли в круг.

— Exurgent mortui et Ad me veniunt! — неожиданно мрачным и глухим голосом воскликнула ведьма на латыни.

— Покойник встает из ада и идет ко мне, — тихо прошептал Йошка, которого пан аптекарь в свое время немного учил латинскому языку.

Старуха встала на колени, размашисто подхватила горсть свежевыкопанной из могилы земли и рассыпала ее словно зерно вокруг себя. Серп луны тотчас спрятался за набежавшую невесть откуда тучу.

— Тот кто подобен праху, да пробудится он ото сна. Да выйдет он из праха своего и исполнит мои повеления! — зычно крикнула угольщица.

Вдруг тишину кладбища нарушил тихий, едва слышимый шорох. Будто бы кто-то скребся ногтями о крышку гроба. Волосы на голове Йошки зашевелились и встали дыбом. Платон тоже испугался. Юноша почувствовал, как рука учителя, доселе спокойно лежавшая у него на плече, инстинктивно напряглась. Старуха, явно обрадовавшись услышанному шороху, достала из-за пазухи и уложила на крышку гроба крест-накрест две человеческие кости.

— Из тлена в мир наш возвратись! Приди! Явись! — мрачно выкрикивала ведьма, стуча лезвием своего ритуального ножа о черную книгу.

Шум под крышкой гроба усилился, и внезапно перед изумленными следователями предстал мертвец. Вид его был настолько ужасен, что Йошка чуть было не совершил непростительную глупость — он хотел уже выскочить из начерченного на земле ведьмой-угольщицей круга, но пан Платон Пражский успел вовремя ухватить его за шиворот и удержать внутри круга.

Мертвец стоял, покачиваясь на своих изъеденных червями ногах, вперив пустые глазницы черепа в живых, осмелившихся потревожить его подземный покой.

— Ну, спрашивайте, пан, спрашивайте, — торопливо зашептала старуха, повернувшись к мастеру. — Где спрятаны сокровища?

Платон выступил вперед.

— Приказываю тебе повелеваться мне! — громко сказал он.

Мертвец страшно заскрежетал челюстями.

— Он не слушается, он не слушается, — запричитала ведьма.

— Дух, что укрылся в мертвом теле! — вновь сказал уже более твердым тоном учитель. — Именем троих приказываю подчиниться мне. Асмодей! Билет! Белиан! — провозгласил он.

Мертвец тотчас сник и кивнул головою.

— Готов ли ты подчиниться мне?

Мертвец снова кивнул.

Юноша, все это время пребывавший в крайнем волнении, перевел дух.

— Дух! Знаешь ли ты, что спрятано на кладбище алхимиком? — строго спросил мастер.

Вновь безмолвный кивок мертвеца возвестил присутствующим о торжестве пана Платона Пражского над злым духом.

— Дух! Покажи, где спрятано то, что мне надобно найти! — приказал мастер.

Мертвец, поворотив голову в сторону центра кладбища, указал рукой с остатками разлагающейся плоти на невысокий старинный склеп, что возвышался среди других могил.

— Загони его обратно в могилу, — распорядился Платон, строго глядя на старуху.

Та отрицательно замотала головой:

— А где обещанный клад? Где золото?

— Держи.

Мастер сунул в протянутую старухой скрюченную руку несколько золотых монет. Золотые монеты тут же исчезли в глубине лохмотьев ведьмы, которая с ухмылкою что-то быстро зашептала в сторону стоявшего перед самым кругом мертвеца и бросила в него лежавшие у края могилы кости. Мертвец, подхватив их, рухнул в гроб, крышка над ним захлопнулась, огласив тишину погоста дробным, жутким стуком.

Следователи направились прямо к указанному духом, укрывшимся в мертвом теле, склепу, что стоял прямо в самом центре кладбища. Старуха-угольщица проводила их долгим пристальным взглядом, шепча себе под нос:

— Они ищут Книгу, не иначе.

Но Платон и Йошка уже не могли ее услышать. Они подошли к склепу и открыли дверь его. В лицо им ударила вонь спертого воздуха. Посреди склепа стоял стол, на котором лежал некий предмет, завернутый в яркую тряпицу. Платон бережно взял сверток и вышел с ним из склепа. В этот момент месяц вышел из-за тучи и осветил все вокруг своим сказочным серебристым светом.

— Гримуар! — восторженно выдохнул Йошка. — «Алый Гримуар Орфея»! Мы нашли его, правда, учитель?

Учитель принялся осторожно разворачивать тряпицу. Было заметно, что он волновался, так что даже руки его слегка дрожали. Платон медленно раскрыл эту самодельную книгу и вслух прочел красиво выведенные на титульном листе слова: — «Дневник мастера Карла Новотного от начала поиска «Алого Гримуара Орфея» до его завершения».

— Так это не гримуар? — разочарованным тоном спросил у учителя Йошка.

— Это спрятанный дневник Карла, — ответил тот.

Было заметно, что Платон разочарован не менее ученика.

— Учитель, тут есть еще приписка внизу, — указал юноша на титульный лист и тут же сам прочитал:

— «Путеводитель для тех, кто ищет». Опять загадка?

Мастер радостно хлопнул себя по лбу.

— Это схема, — сообщил он удивленному подобным поведением учителя Йошке. — По ней мы найдем гримуар и расследуем наше дело!

Утро застало королевских следователей в домике Карла Новотного, куда еще ночью поспешил с драгоценной ношею пан Платон прочь от кладбища. Придя в домик, Йошка почувствовал столь сильную тягу ко сну, что, несмотря на сильнейшее любопытство, тут же устроился на ларе в углу верхнего кабинета и мгновенно заснул, едва глаза его закрылись. Разбудил же юношу неугомонный крик и свист певчих птиц, налетевших невесть с каких дальних стран после зимы в огромный сад, окружавший со всех сторон домик алхимика. Йошка встал с ларя, медленно и сладостно потянулся, закинув руки за голову, и широко зевнул. Тотчас к нему в раскрытый рот предательски залетела маленькая мушка, доставившая юноше немало хлопот и заставившая его долго и сипло кашлять.

Только после такого пробуждения Йошка огляделся вокруг и был немалым образом удивлен, не обнаружив пана Платона, коего он, как помнил, оставил ночью у письменного стола погруженным в изучение дневника алхимика. Мастер тогда поминутно хмыкал и тихим голосом восклицал что-то себе под нос, покачивая головою и перелистывая исписанные красивым почерком сшитые листы бумаги. Теперь же учителя на месте не было. Подивившись непоседливости мастера, а также его кипучей энергии, юноша заглянул сначала в спальню, затем спустился в подвал, где им недавно, а именно прошлой ночью, был обнаружен тайный кабинет алхимика, но даже и после того, как Йошка обошел вокруг дома, он не нашел Платона.

Решив, что мастер отправился не иначе как на постоялый двор, и немного обидевшись на него за то, что бросил ученика одного, Йошка не стал попусту терять время, а направился прямо в заросли фруктовых деревьев, туда, куда скрылся в свое время неизвестный, что столь опозорил юношу, попав ему в голову шишкою. Как я уже упоминал ранее, Йошка был не из тех, что так запросто спускают обиду, а потому юноша решил во что бы то ни стало разведать, куда мог скрыться от него в леске, что простирался от фруктовых садов до самых гор, неизвестный, о коем знал он лишь то, что тот носил странные цветастые одежды.

Итак, Йошка весело вышагивал вдоль садов, слушая галдящих птиц и радуясь весеннему, погожему деньку. Он и не заметил, как круто свернул влево, постепенно потеряв в кронах сосен, сменивших фруктовые деревца, ориентир, который юноша для себя избрал, а именно шпиль на крыше ратуши. Только лишь почувствовав, что стало свежо и даже прохладно, Йошка поежился и стал оглядываться кругом, стараясь понять, куда же его занесло. Вскоре юноша сначала услышал, а затем и увидел вдалеке журчащий ручей. Подойдя к ручью поближе, он попал на небольшую полянку, на другой стороне которой искусно скрывалась средь деревьев небольшая лачуга, более походившая на временное жилище охотника, нежели на постоянное место жительства.

От неожиданного открытия Йошка сперва остолбенел, а затем бросился в ближайшие кусты прятаться. Ему, городскому жителю, было и так-то неуютно в лесу, а тут еще и эта лачуга, выглядевшая таинственно и страшновато. К тому же предательская память тотчас подсказала массу жутких историй, которые рассказывали долгими зимними вечерами его друзья-подмастерья. Чем страшнее был рассказ, тем интереснее — так тогда думал Йошка. Теперь же, сидя в кустах и разглядывая лачугу колдуньи, он считал иначе. Наконец любопытство вновь возобладало над робостью и юноша тихо вылез из укрытия. Осторожно огибая открытое пространство, он добежал почти до самой лачуги и застыл, подобно оленю, мирно щипавшему траву и вдруг услышавшему далекие звуки охотничьего рога. Однако никаких иных звуков, кроме пения птиц и журчания ручья, до ушей Йошки не доходило, а потому он здраво рассудил подойти к лачуге и заглянуть в единственное маленькое окошко.

План был хорош, но как бы ни старался, Йошка ничего не смог разглядеть внутри лачуги. Очень уж там было темно. Оглянувшись и решительно махнув рукою, он решительно вошел в дверь. Что-то со всего маху ударило его прямо в лоб, отчего там тут же вскочила здоровенная шишка. Йошка охнул и замахал было кулаками, будучи в полнейшей уверенности, что на него напал неизвестный в цветастых одеждах, как вдруг обнаружил, что никто на него не нападал. Виной всему оказался огромный тяжелый ухват, приставленный к двери изнутри. По-видимому, злая колдунья, отправившись по своим колдовским делам, решила таким образом проучить нежеланного гостя.

— Ну-ну, мы еще поглядим, кто кого, — обиженно пробурчал Йошка, входя в лачугу, и, потирая лоб рукою, огляделся в поисках чего-нибудь холодного, что можно было бы приложить к шишке, чтобы та скорее исчезла.

Внутреннее убранство лачуги, как оказалось, было еще более бедным, нежели дома алхимика. Огромная печь посреди единственной комнаты занимала почти все пространство. В углу стоял большой стол, через всю комнату на растянутой лыковой веревке сушились во множестве какие-то травы, которые, как решил про себя Йошка, были непременно ядовитыми. Юноша сунулся было на лежанку печи, как вдруг оттуда кто-то грозно зашипел. Йошка испуганно отскочил, тем более что из темноты на него зло засверкали глаза. И тут же издалека раздалась веселая песня. Звонкий голос напевал, шагая прямиком к лачуге. Юноша понял, что попался. Снаружи шла, без всякого сомнения, страшная колдунья, напевавшая, по всей видимости, после сытного завтрака каким-нибудь несчастным путником. Изнутри же лачуги на Йошку продолжали злобно глядеть сверкающие в темноте глаза неизвестного, явно опасного зверя. Быстро осмотревшись, юноша взял тяжелый ухват и встал у двери, чтобы проделать с колдуньей все в точности, что не так давно с ним проделал ухват, а именно дождаться, когда та войдет в лачугу, не заметив с яркого утреннего света в темноте Йошку; и ударить ее по голове. А там уж можно подумать, что делать со страшным зверюгой, что притаился на печной лежанке.

Йошка стоял у двери и ждал. От волнения у него по спине пробежала предательская капля пота. Внезапно песня, слышимая уже совсем близко от лачуги, смолкла, и звонкий голосок требовательно произнес:

— А ну, выходи! Выходи, выходи, я тебя за версту почуяла.

Как я уже упоминал ранее, Йошка был юношей впечатлительным, любознательным и открытым для всего прекрасного, что таил в себе окружающий мир. К тому же ему было всего пятнадцать лет. Поэтому немудрено, что когда он выглянул в маленькое оконце, что было прорублено в самом центре стены, то тотчас же влюбился.

По поляне шагала девушка примерно одного с юношей возраста, неся небольшую корзину, сплетенную из ивовых прутьев, в которой лежали охапкой собранные растения, цветы и коренья. Удивительно, но вся одежда девушки, издалека казавшаяся разноцветным халатом наподобие тех, что носят заморские гости, приехавшие в Прагу с Востока, вблизи оказалась просто-напросто сшитой из множества лоскутов самых разнообразных оттенков. Наряд дополнялся ярким венком, сплетенным из желтых цветочков, кои первыми пробивались весной из земли. Огромные глаза василькового цвета, пшеничные волосы, заплетенные в две толстенные косы, — вот так выглядела новоявленная возлюбленная Йошки, которая подходила к лачуге злой колдуньи.

— Выходи сей же час, — потребовала девушка, остановившись прямо перед дверью.

Услышав ее голос, с печной лежанки спрыгнул огромнейший пушистый черный кот, который уставился своими желтыми глазами на испуганного юношу и грозно зашипел. Шерсть его вздыбилась, отчего котяра стал похож на большой пушистый шар.

— Или ты меня испугался? — стала дразнить Йошку девушка.

Юный королевский следователь не смог стерпеть подобного издевательства и тут же вышел из лачуги, представ перед незнакомкой. Он покраснел словно вареный рак, отчего девушка звонко засмеялась:

— Вот так герой!

Возлюбленная Йошки смеялась с таким задором и столь заразительно, что юноша сначала нехотя, а затем все сильнее и сильнее засмеялся ей в ответ.

— Да, здорово же тебя ухват огрел, — прекратив смеяться, посочувствовала незнакомка, подойдя к Йошке и поглаживая теплой рукою довольно внушительную шишку, успевшую уже вырасти у него на лбу. — Пойдем в дом, я тебя полечу, — предложила она, бесстрашно входя в логово злой колдуньи.

— Осторожно, там… — успел крикнуть ей вдогонку Йошка и тут же понял, насколько он ошибался, когда счел, что в такой лачуге непременно должна жить старая злобная колдунья, пожирательница одиноких заплутавших путников.

Черный кот, тот самый, что так сильно напугал Йошку, когда тот полез было на печку, выскочил из дверей и стал радостно тереться о босые ноги хозяйки.

— Привет, Пушок, — ласково сказала девушка, погладив котяру по голове, отчего тот блаженно заурчал. — Не напугал ли ты этого юношу? — спросила она, краем глаза лукаво поглядывая на Йошку.

Хозяйка лачуги вошла внутрь, приглашая юношу следовать за ней. Йошка, едва войдя, тут же уселся на лавку. Быстро затопив печь, девушка поставила небольшой горшок с водой, в который насыпала каких-то трав, кореньев, все это перемешала, ловко сцедила в чистую тряпицу, завернула и подала юноше.

— Вот, приложи к шишке. Все как рукой снимет.

— Да ладно, так пройдет, — начал было отнекиваться Йошка, которому, что явственно читалось по глазам, было чрезвычайно приятно то внимание, которое ему оказывала столь красивая девушка. — А как тебя зовут? — поинтересовался он у незнакомки, заботливо перевязывающей ему голову.

— Катаринка. А тебя?

— А меня Йошка. То есть Йозеф, — поправился юноша, вспомнив о важной миссии, с которой он прибыл в Городок. — А ты здесь совсем одна живешь?

— Совсем одна.

— И тебе не страшно? — неожиданно вырвалось у Йошки помимо его же собственной воли.

Катаринка звонко засмеялась:

— Кого же мне бояться, скажи на милость? Люди из города сами меня боятся, хоть и приходят за помощью. Они считают меня колдуньей, — гордо добавила девушка. — Как, впрочем, и ты.

Йошка опять покраснел:

— Вот еще глупости. Я пока что не пришел ни к какому определенному мнению, — добавил он, вспомнив, что именно так говаривал аптекарь, пан Ванек, когда изготавливал микстуру от кашля, а получал совершенно новое лекарство.

— Ну-ну, — смеясь, сказала Катаринка. — Тогда пойди и посоветуйся со своим мастером. Кстати, я видела его ранним утром идущим из домика алхимика в сторону трактира. Совсем как пан Новотный. Тот точно так же ходил каждое божье утро в трактир.

— Откуда ты знаешь, что пан Платон мастер? — изумленно спросил Йошка.

— Так ведь мастера сразу видно, — простодушно ответила Катаринка. — Ну все, тебе пора идти.

Она чуть не силком выпроводила влюбленного юношу за порог, правда, на прощание поцеловав его в щеку.

Йошка, вдохновленный поцелуем, словно бы на крыльях долетел за считанные минуты до постоялого двора. Он вбежал в залу трактира и сразу же увидел сидевшего на их обычном месте пана библиотекаря, в задумчивости курившего трубку и глядевшего прямо перед собой. Заметив севшего на скамью прямо перед ним юношу, Платон улыбнулся своей обычною доброй улыбкой:

— Прости, сын мой, что оставил тебя одного, но ты так сладко спал, что грех было будить тебя.

— А вы, учитель, похоже, совсем не спали, — заметил Йошка, ухватывая лежавший на столе кусок хлеба и с жадностью поедая его.

— Да, и в этом кроется сущность разницы между молодостью и возрастом, — философски заметил мастер. — У тебя крепкий сон и отличный аппетит, по всей видимости еще и нагулянный в лесах, что за садом.

— Точно, — изумился догадливости учителя Йошка.

Пан Паливец лично вышел к постояльцам и поставил перед ними миски с дымящейся гречневой кашей и мясом. Юноша с жадностью набросился на еду, в то время как Платон лишь отщипывал пальцами мякиш от хлеба и медленно жевал, глядя в пустоту.

— А ведь вы были правы, учитель, — насытившись, сообщил Йошка. — Если смотреть на выстроенный вами не далее как вчера на этом самом столе план, то напротив пивоварни в лесах, что за садом, стоит лачуга одной колдуньи. — Тут влюбленный юноша сильнейшим образом покраснел.

— Да? Это хорошо, — медленно проговорил пан Платон Пражский, совершенно не замечая то смущение, кое вызывало в юноше упоминание им о хорошенькой колдунье. — Ты насытился? — неожиданно спросил он у своего помощника.

Тот закивал. Мастер встал из-за стола, кинул несколько монет и твердым шагом человека, решившегося на что-то очень важное, вышел из трактира. Йозеф, прихватив краюху хлеба, кою он предусмотрительно посыпал обильно солью, пошел следом. Платон направлялся к центру Городка, туда, где на площади, сверкая в лучах утреннего солнца, блистал всеми цветами радуги и искрился фонтан. Горожане провожали настороженными взглядами королевских следователей, о прибытии которых им уже давно стало известно, низко кланяясь им, а после того как мастер и ученик проходили мимо, тут же обсуждали цель прибытия столь важных особ, таких важных, что даже сам бургомистр обязан подчиняться следователям. Но Платон, совершенно не замечая ничего и никого вокруг, шагал себе к площади, с одной стороны которой красовалось здание ратуши, а с другой — костел.

Йошка так же, как и его учитель, совершенно не замечал того, что творилось вокруг него. Удивительное дело, как все вокруг разом переменилось, думалось юноше. Как изменился Городок и его обитатели, причем в лучшую сторону. Солнце в небе светило ярче, птицы над головой пели веселее, а лица горожан казались влюбленному ученику привлекательными. Даже грязная лужа в канавке, что тянулась вдоль дороги, и та в мгновение ока преобразилась в чудесное подобие озерца. Вот какие чудеса порой совершает с миром любовь, друзья мои!

Дойдя до площади перед ратушей, Платон уселся на парапет, каменным кругом обрамлявший фонтан, и, сняв изящную меховую шапочку с головы, промокнул платком слипшиеся на лбу от пота волосы. Было заметно, что он о чем-то крайне напряженно размышляет. Если бы только пан королевский библиотекарь был хоть чуточку повнимательнее, то он обязательно обратил бы внимание на удивительное поведение своего подопечного, в глазах которого все еще стоял прекрасный образ юной Катаринки. Но Платон Пражский пребывал в глубочайшей задумчивости, в очередной раз осматривая в уме со всех сторон предложенный ему алхимиком план дальнейших действий и стремясь найти в нем подводные камни или же лазейки. Точно так осматривает бочар только что изготовленную бочку для доброго пива. Он осторожно простукивает железные зажимы, охватывающие бочку, и наливает в нее доверху воды, чтобы еще раз убедиться в отсутствии течи.

Внезапно мастер был выведен из подобного внутреннего созерцания самым что ни на есть банальным образом. Пока он сидел на парапете и размышлял, в то время как Йошка старательно прилизывал непослушные вихры, что торчали во все стороны от его головы, глядясь, точно в зеркало, в водную гладь фонтана, из здания ратуши выехал в только что покрашенной коляске, запряженной милым осликом, пан бургомистр. Увидев отдыхавших у фонтана королевских следователей, пан Игнат тотчас же повернул в их сторону коляску и тихо подкатил прямо к пребывавшему в глубокой задумчивости Платону Пражскому.

— Доброго вам здоровья, — громко обратился бургомистр к мастеру и его ученику, даже не удосужившись слезть с коляски и желая таким образом показать, кто в Городке хозяин.

Вырванный из раздумий библиотекарь удивленно вскинул брови и посмотрел на пана бургомистра невидящим взором.

— Здравствуйте, пан Платон, — еще раз повторил приветствие тот, чуть кланяясь пану библиотекарю и удивляясь про себя, как это их мудрый король Рудольф II послал для столь важного расследования такого недотепу, как мастер.

Тут только, услышав собственное имя, королевский следователь вздрогнул, будто очнувшись ото сна, и учтиво поклонился возвышавшемуся перед ним бургомистру.

— Доброго вам утра, пан Игнат, — сказал он.

Йошка, тоже оторванный от созерцания собственного изображения, поклонился, исподлобья глядя на бургомистра с крайней недоброжелательностью. Ему страсть как не понравилось, что тот посмел оторвать учителя от размышлений.

— Ну, как идет расследование? — хитро прищурив левый глаз и считая что так он выглядит чрезвычайно умно, спросил бургомистр.

— К счастью, теперь я могу точно сказать, куда делся пан Новотный, — к удивлению Йошки, громко произнес пан Платон.

Он заметил, что двери костела были чуть приоткрыты, а за ними замаячила некая тень, явно подслушивающая, о чем ведется разговор.

На бургомистра слова мастера произвели сильнейшее впечатление. Хитрое выражение тут же слетело с лица его, рот широко раскрылся, а глаза округлились, впрочем, как и у сидевшего подле учителя Йошки.

— Что же стало с паном Новотным? — с нетерпением спросил мастера пан Игнат. — Куда же он делся?

— Ушел, — просто ответил пан Платон и развел руками, всем своим видом показывая, что ничего не может поделать с этим непреложным фактом.

— То есть как это ушел? — переспросил бургомистр Городка, часто мигая белесыми ресницами и делая совсем уж глупое лицо. — Что, просто взял и ушел? Так, что ли?

— Нет, не просто, — сказал Платон, заводя руки за спину и вышагивая вокруг фонтана.

Любознательный бургомистр принужден был спешиться и проследовать за королевским следователем. Йошка шагал на некотором расстоянии от важных особ, усмехаясь в кулак над тем, сколь ловко поставил учитель напыщенного бургомистра вровень с собой.

— Конечно, не все так просто, как кажется на первый взгляд, — сказал Платон, обойдя фонтан почти наполовину и останавливаясь у дверей ратуши, то есть так, чтобы вода, бьющая из фонтана, была между ним и подслушивающим из костела и своим шумом перекрывала его речь. — На самом деле алхимик открыл нечто, что являлось крайне важным для всего мира. После этого он и ушел. Ушел, чтобы сокрыть от незнающих и непосвященных свое великое открытие, — добавил он совсем уж тихо, отчего бургомистру пришлось даже несколько вытягивать шею, чтобы лучше его слышать. — Он ушел, оставив знаки для посвященных.

— Так вы знаете, что пан Новотный открыл? — взволнованным шепотом спросил пан Игнат.

— Нет, но думаю, что вскоре разгадаю сию загадку.

Платон столь внимательно посмотрел после этих слов на пана бургомистра, что тот забеспокоился, не догадывается ли королевский следователь о том, что Игнат тоже охотился за раскрытием тайны алхимика. Бургомистр сразу же засобирался, громко благодаря пана Платона за ту работу, кою он со своим помощником проделал в их Городке и снял всяческие подозрения в насильственной смерти дорогого пана алхимика.

Проводив взором разукрашенную щегольскую коляску с бургомистром и заметив, что двери в костел также плотно закрылись, Платон усмехнулся и обратился к Йошке с такими словами:

— Что, сын мой, тебе также не понятно, что же произошло на самом деле? Ах да, конечно, ведь ты не читал первую часть дневника алхимика. Карл страсть как любил загадки. Это у него с самого раннего детства проявлялось. Вот и сейчас он загадал удивительнейшую загадку, которою нам и предстоит разгадать. Теперь, сын мой, мне наверняка известно, что Карла не унес дьявол в преисподнюю и он не умер ни собственной, ни насильственной смертью. Напротив, пан алхимик жив и здоров. Вот только алхимией, как мне кажется, он перестал более уже заниматься, — вздохнув, добавил пан королевский библиотекарь, вновь садясь на парапет фонтана.

Йошка уселся подле, с живым интересом глядя на учителя.

— Тебе уже знакомы такие наименования, как Великое Делание или же Королевское искусство, — констатировал мастер.

Юноша согласно кивнул головой.

— Все эти наименования сиречь алхимия, — изрек пан Платон, доставая из недр мантии трубку, набивая ее табаком и закуривая. — Обычно те, кто занимается алхимией, ищут три основополагающих элемента, так называемые первоэлементы. Это Живой эликсир, дающий людям бессмертие. Потом философский камень, или Великий красный эликсир, помогающий любой металл превращать в золото. И, наконец, Королевский боб.

Йошка, впервые слышавший о третьем первоэлементе, удивленно вскинул брови:

— А что это за боб? И почему он называется Королевским?

— Боб этот есть чудо из чудес, — сказал Платон, выпуская душистое облачко дыма. — От него, согласно истории, происходит на Земле жизнь. Еще Королевский боб называют Желудем Жизни. Он-то и является среди других первоэлементов наипервейшим. Обладатель Желудя сумеет постичь все таинства и тайны Бытия, перед ним откроются все загадки Мира, а также он сможет овладеть магией и даже проникнет туда, куда никто никогда не проникал, — в величайшем волнении добавил Платон.

— Это куда? — удивленно переспросил Йошка, который никогда ранее не видал учителя в столь взволнованном состоянии. — Куда можно проникнуть с помощью Желудя Жизни?

— Еще в самых старых книгах было написано, что наша жизнь прилетела откуда-то из другого мира, — сказал Платон Пражский. — Еще мой тезка, в честь которого меня назвали родители, древнегреческий историк и философ Платон в «Критии» упоминал некую землю Атлантиду, коя лежала между Европой и Америкой посередь океана. Так вот, эта самая Атлантида была праматерью всех других земель. Оттуда к нам пришли все знания, которые в саму Атлантиду упали вместе с Королевским бобом.

— И пан Новотный, получив «Алый Гримуар Орфея», обнаружил, как создать этот самый Королевский боб, — попытался подытожить Йошка. — И ушел он в Неизведанное.

— Нет, к сожалению, это не так, — тяжело вздохнув, сказал мастер. — На самом деле Карл, получив гримуар, прошел почти все стадии создания Желудя Жизни, но внезапно на самом последнем этапе он испугался и прекратил свои исследования. Карл в самом начале дневника сообщил, что не желает более заниматься этим, так как уже многое ему открылось, а потому не стоит и продолжать. В общем, он испугался неизвестности и просто-напросто уехал, оставив все как есть. Но перед отъездом пан алхимик решил немного позабавиться и напоследок загадал загадку, припрятав гримуар от тех, кто за ним охотился. Карл пару раз упоминал в первой части своего дневника, что замечает, как за ним постоянно следят. Как и за нами, — неожиданно добавил королевский следователь, коротко кивая в сторону костела, дверь в которой вновь была приоткрыта.

Йошка недоверчиво обернулся и смерил костел презрительным взглядом.

— Учитель, да кто здесь, в этом Городке, может вообще интересоваться алхимией? — высокомерно спросил он. — Это же не Прага. Да и если местные жители найдут гримуар, они даже не сумеют его прочесть.

Платон Пражский добродушно потрепал юношу по волосам.

— А вот тут ты ошибаешься, сын мой, — сказал он. — Оглянись вокруг. Здесь все в той или иной степени интересуются магией, колдовством и алхимией.

Йошка недоверчиво обернулся, внимательно приглядываясь к домам на улице.

— Ну, не знаю, — сказал он, с сомнением глядя вокруг. — Согласен, что очень любопытны в нашем расследовании пан бургомистр и пан трактирщик. Да еще и чета угольщиков имеет некое отношение к колдовству. Еще Катаринка…

— Катаринка? — удивленно переспросил ученика мастер, впервые услышавший имя прелестной колдуньи. — Кто это?

— Я же говорил вам, учитель, что нашел лачугу именно в том месте, где вы и указывали в прошлый раз, — сбивчиво объяснил юноша.

— А, травница, — понимающе закивал Платон. — О ней здесь весьма нелестное мнение ходит. Ну да ладно, это не наше дело. Ты забыл упомянуть мельника. Помнишь поверье, что ветряные мельницы крутят демоны ветра, которых мельник заставляет служить, а водяные мельницы работают круглые сутки за счет водяных и русалок, которые гонят на колесо воду. Кстати, в одну такую русалку кое-кто, кажется, влюблен. Потом еще пан пивовар. Вот уж кто самый настоящий алхимик. Кстати, странный в здешних местах привкус у пива, — заметил Платон. — Так что все отцы города, за исключением местного священника, имеют непосредственное отношение к магии. Все, кто живет в Городке, имеют непосредственное отношение и к колдовству, и к магии, и к алхимии. Даже сам Городок построен в виде огромного алхимического сосуда. — Платон простер руки, пытаясь обхватить удивительный Городок.

— Священнику сан велит не верить в магию, — вставил Йошка. — А что еще написано в первой части дневника, а, учитель?

Платон тяжело вздохнул и принялся выбивать о каменный парапет золу из догоревшей трубки.

— Далее в дневнике Карл пишет, что для нахождения «Алого Гримуара Орфея» необходимо провести Великое Делание с начала и до конца.

У юноши от неожиданности округлились глаза.

— Вы будете проводить Делание? — с восторгом спросил он.

— Мы, сын мой, мы, — сказал мастер. — Мы уже проводим Великое Делание, если верить дневнику.

— Как так?

— Вспомни этапы Королевского искусства от начала и до конца в последовательном порядке, — приказал пан Платон.

Йошка мучительно задумался. Учитель тут же пришел к нему на помощь:

— Вспомни Библию. В самом начале Ветхого Завета Господь Бог сотворил Землю и все живое на ней за семь дней. Каждому дню соответствует один из этапов Великого Делания. Теперь, имея подобную подсказку, ты легко сможешь воссоздать в памяти все этапы. Итак, первым этапом, кой мы с тобою прошли нынче ночью, был этап кальцинации и возгонки. То есть за гниением мы ходили на кладбище, а растворение получили путем общения с духом в теле мертвеца. Теперь нам предстоит провести второй этап Великого Делания — выпаривание. Затем последует третий этап — брожение, потом — очистка, следом пятый этап — соединение, шестой — сгущение и, наконец, заключительный этап — проекция. Будем же терпеливы и настойчивы, сын мой, — призвал мастер ученика, вставая и бодрым шагом направляясь в сторону постоялого двора.

— Учитель, а где мы будем совершать второй этап Великого Делания? — в волнении спросил Йошка, трудом поспевая за быстро шагавшим королевским библиотекарем.

— Как где? — удивленно переспросил Платон. — Конечно же в трактире. Кто еще сможет провести наилучшее выпаривание, как не наш друг пан Паливец, который чуть не ежедневно выпаривает за постояльцами белье?

Йошка на секунду приостановился от неожиданного ответа, а затем бросился догонять Платона, который, по всей видимости, решился провести Великое Делание, в отличие от своего товарища Карла Новотного, до самого конца и узнать, куда же ведет путь в Неизведанное. Мой дорогой Читатель, как прекрасны те порывы душ человеческих, кои устремляют людей на всевозможные открытия! Так вперед же! Читатель, поспешим вслед за Платоном Пражским и его помощником, влюбленным Йошкой навстречу знаниям!

Обед был чрезвычайно хорош. Едва трактирщик, расставив на столе приготовленные великолепные кушанья и пожелав гостям приятного аппетита, удалился на кухню, дабы, по его же словам, проведать, как для панов королевских следователей готовится вкуснейший кисель, Платон Пражский сделал предположение, что бургомистр уже успел побывать у Паливеца и сообщить ему о снятии всяческих нежелательных для Городка предположений относительно исчезновении алхимика.

— От такого известия наш гостеприимный трактирщик так расщедрился нынче, — констатировал мастер, перед которым на обеденном столе, застеленном белоснежной скатертью, дымился даже и не гусь, а целый запеченный в печи индюк, вокруг которого были разложены всевозможные дары природы и изделия из кухни, как то: вареные перепелиные яйца с медом, кнедлики, посыпанные сахарною пудрой, яблоки, цукаты, изюм и еще много-много чего вкусного, что прямо так и таяло во рту. — Вот так, сын мой, теперь тебе доподлинно видно, что именно выпаривание и следует проводить вместе с нашим трактирщиком. Уж больно он все умеет и припарить, и выпарить, и на пару приготовить. Пан Паливец, да вы просто созданы для алхимии! — воскликнул мастер, едва владелец постоялого двора вновь появился перед их столом, собственноручно неся две огромные кружки пива.

Пан Паливец даже покраснел от удовольствия, совсем как наш юный Йошка, и безо всякого смущения заявил, что он никогда не был противником науки.

— Да я и сам иной раз, дорогие мои паны, с женою поколдовываю, — сообщил трактирщик с такой умильной улыбкой на лице, что невозможно было сказать, то ли он и правда только что признался в том, за что в иных европейских странах, но не в Чехии, людей сжигали на кострах, то ли так неловко пошутил, стараясь по привычке всех трактирщиков угодить постояльцу.

— Это же замечательно, пан Паливец! — воскликнул Платон, отвлекаясь от индюка. — А как вы смотрите на то, пан Паливец, чтобы нам всем вместе немного поколдовать нынче?

Удивительное дело, но трактирщик тотчас же согласился на предложение королевского следователя, как будто только и ждал этого предложения. Мастер потом предположил, выкуривая после обеда дежурную трубку табаку, что бургомистр пересказал все то, что сообщил ему Платон у фонтана, своему товарищу Паливецу и упомянул о том, что следователи обнаружили тайный дневник алхимика.

— Думаю, они хотят помочь нам, хоть и не бескорыстно, закончить начатое паном Новотным Делание, — сказал мастер.

Йошка был с ним совершенно согласен. Он также предположил, что бургомистр и трактирщик надеются, что с помощью Великого Делания, отыскав гримуар, они откроют секрет изготовления из любых металлов золота.

— Логично, — заметил с довольным видом Платон, который всегда радовался успехам ученика и старательно поощрял его к умозаключениям.

Пан Паливец вернулся к гостям и пригласил их пройти в комнату, что размещалась подле кухни.

— Там нам будет намного удобнее и без лишних глаз, — заявил он.

Мастер с учеником проследовали за трактирщиком в небольшую комнату, в которой было душновато вследствие жарко растопленного очага. Ставни были плотно закрыты, а потому присутствующие чувствовали себя словно бы в знаменитых пражских банях, где в парной мясо отлипало от костей — такой там иной раз банщик делал жар.

— Вот! — гордо окинул взором комнату Паливец, стоя посреди. — Это моя алхимическая лаборатория. Я, подобно Никола Фламелю, вместе с моей женушкой тут коротаю иной раз вечера.

В комнату вошла широченная супруга трактирщика, вытирая руки о фартук, которая своим немалым объемом прижала Платона и Йошку к самому очагу.

— Похвально, что вы не только интересуетесь практикой Королевского искусства, но даже и знаете ее теоретические изыскания и даже историю, — заметил мастер. — Думаю, ставни можно будет открыть. И вообще, мы, как вы уже догадались, достопочтенный пан Паливец, не собираемся делать здесь ничего противозаконного, что бы могло подпортить вашу репутацию, а также подвергло опасности бессмертную душу вашу и вашей уважаемой супруги.

Паливец, который в недоумении раскрывал ставни, обернулся и удивленно уставился на королевского следователя.

— Так мы вроде бы будем Деланием заниматься, — с сомнением сказал он. — Или как?

Мастер уселся на низенькую скамеечку, расправил мантию и добродушным тоном сказал, что Делание Деланию рознь.

— Иной босяк сходит на перекресток дорог, бросит через плечо соль, прочтет задом наперед «Отче наш» и уже думает, что продал душу сатане, а за это ему теперь все двери будут открыты, — глубокомысленно заметил он.

Трактирщик переглянулся с женой, пожал плечами и раскрыл наконец ставни и окна, впуская в комнату свежий воздух. Йошка глубоко вздохнул, радуясь, что ему не придется сидеть, в темном помещении, к тому же от трактирщика сильно пахло чесноком и перцем.

— Ну, все готово, — сказал с нажимом на последнем слове Паливец и выжидательно посмотрел на Платона.

Мастер неторопливо достал из-за пазухи старательно припрятанную первую часть дневника пана Новотного, бережно раскрыл сшитые толстой черной ниткой листы и, пробежав глазами текст, обратился к Йошке:

— Помнишь ли ты, сын мой, как в Ветхом Завете описывался второй день Сотворения мира?

Думаю, глубокоуважаемый Читатель никак не заподозрил моего героя в том, что он старался что-либо скрыть от любопытного трактирщика. Ну конечно же нет! Пан Платон Пражский был человеком открытым, поощряющим любознательность и тягу к знаниям, однако он считал, что невозможно неподготовленному адепту познать Неведомое, а потому и начал, так сказать, издалека.

Йошка напрягся и по памяти изрек следующие строки из Библии:

— «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. И создал Бог твердь, и отделил ее воду, которая была под твердью, от воды, которая над твердью. И назвал Бог твердь небом».

— Именно так, именно так, — с видом знатока закивал головой пан Паливец.

Мастер с довольным видом поглядел на ученика и сказал:

— Прекрасно! Вот и мы сейчас займемся созданием тверди и отделением воды. Сей процесс, как вы, несомненно, помните, уважаемый пан Паливец, ваш кумир Фламель назвал в своем труде «Книга прачек» разделением. Separatio, сиречь выпаривание.

Трактирщик, коему импонировало столь уважительное обращение к его персоне королевского следователя, расплылся в улыбке.

— Бог ты мой, да это же просто! — воскликнул он и, не дожидаясь дальнейших указаний Платона, крикнул, чтобы в комнату принесли жбан, в коем кипятят белье постояльцев.

— Нет, уважаемый пан Паливец, — сказал, вставая, мастер. — Лучше будет, если мы с вами пройдем к вам на задний двор, где вы, как и во всяких других чешских постоялых дворах и гостиницах, кипятите.

Трактирщик пожал плечами, всем своим видом давая понять, что он хотел как лучше, и компания направилась на задний двор, где расторопные мальчишки под руководством жены Паливеца уже натаскали в огромный котел воды и разложили под ним дрова.

Мастер встал у котла. Остальные участники Великого Делания расположились по окружности, внимательно наблюдая за действиями библиотекаря. Платон самолично разжег огонь под котлом и объявил, что надобно подождать, пока вода закипит.

— А не соблаговолит ли любезный пан Паливец распорядиться, чтобы нам покуда принесли пива? — поинтересовался он у трактирщика.

Тот подобному предложению чрезвычайно обрадовался. Не прошло и пяти минут, как перед новоявленными алхимиками поставили стол с чистой скатертью, на который хозяйка натаскала еды и перед каждым поставила объемистую кружку с пивом.

— Вот уж никогда бы не подумал, что Делание может оказаться таким прекрасным времяпрепровождением, — заметил трактирщик, в один присест выпив чуть не полкружки. — А не расскажете ли вы, уважаемый пан Платон, нам что-нибудь занимательное, покуда мы создаем твердь и отделяем воду, — предложил он мастеру.

Тот улыбнулся:

— Почему бы и нет. Только я постараюсь не уподобиться Майклу Скотту, коего великий итальянский поэт Данте встретил в аду, куда его поместили за то, что Скотт чересчур подробно передавал непосвященным таинства магии. — Мастер по привычке набил трубку, закурил и продолжил: — Вы, уважаемый пан Паливец, не зря приглашаете на алхимические изыскания вашу пани. Да будет вам известно, что Королевское искусство было изобретено, если так можно выразиться по отношению к науке, переданной нам свыше, женщинами.

У Паливеца и Йошки округлились глаза.

— Да-да, друзья мои, — сказал Платон, видя столь явное удивление на лицах новоявленных алхимиков. — Если Йозеф так хорошо помнит Библию, то ему нетрудно будет процитировать нам то место, в коем говорится о павших ангелах, увидевших дочерей человеческих.

Йошка, как ни напрягал память, так и не мог вспомнить о том, что просил его процитировать учитель. Ему на выручку пришел трактирщик.

— Я, кажется, помню тот отрывок, о котором вы говорите, уважаемый пан Платон, — сказал он. — Там говорится о том, что ангелы стали жить с дочерьми человеческими и у них рождались дети.

— Именно так, — сказал библиотекарь. — И вот эти ангелы, дабы дочери человеческие стали для них более привлекательными, подарили им некие знания, как то: использование красящих веществ для увеличения красоты, а также алхимические процессы для изготовления украшений. Именно так утверждал Зосим Панополитанский, когда передавал в своих трудах устную легенду о возникновении алхимии.

— Надо же! — воскликнул Йошка.

— Да, сын мой. Кстати, посмотри, не закипела ли в котле вода, — попросил ученика мастер.

Йошка убедился, что вода закипела, и получил весьма странное указание.

— Отмерь горсть соли, смешай ее с ртутью и брось все это в воду, — приказал Платон Пражский.

Видя недоумение своих товарищей, он счел должным пояснить:

— Как известно, все состоит из четырех элементов: воды, огня, воздуха и земли. Вот и мы в воду, разогретую огнем, добавляем соль — суть земли и ртуть — символ воздуха.

Паливец тут же согласно закивал головой.

Юноша аккуратно смешал искомые элементы и бросил их в воду. Та вскипела, обливая все вокруг мелкими брызгами.

— Замечательно! — обрадовался такой реакции библиотекарь. — Правда, иные мисты утверждали, что имеется еще пятый элемент. Так называемый первоэлемент.

— А что это такое? — спросил любознательный Йошка, садясь на прежнее место подле учителя.

— Квинтэссенция, пронизывающая Вселенную и тело человека, — громким тоном сказал Платон. — Однако вернемся к женщинам. Самой знаменитой, пожалуй, является Мария-еврейка. Именно ей приписывают многочисленные открытия в Делании.

— Уж не та ли это Мария-еврейка, которая на самом деле являлась сестрой Моисея? — спросил мастера Паливец, щедро разливая из глиняного кувшина по кружкам пиво. — Известная искусница Мириам, о которой много раз упоминал Рехлин. Я помню, что именно она первой вывела искусственного человека, прозванного позднее гомункулом.

Теперь настала очередь пана Платона удивляться.

— Вот уж никак не ожидал, пан трактирщик, что вы окажетесь столь сведущи в опытах подобного рода.

Паливец от удовольствия расплылся в блаженной улыбке.

— Да я скорее начитан и наслышан, — скромно сказал он. — Ваш товарищ, пан Новотный, много раз завтракавший и ужинавший у меня в трактире, любил после сытной пищи поболтать, сидючи у камелька. Иной раз и книжку какую давал почитать. Только у него все больно мудреные книжки были. Однако и я не дурак, — гордо заметил пан Паливец, оглядывая новоиспеченных алхимиков взором, в коем явственно читалось, что уж кто-кто, а трактирщик себя дураком не считает.

— Мы и не сомневались в этом, — глубокомысленно заметил Йошка, прихлебывая дармовое пиво. — Учитель, а кто еще из знаменитых женщин был алхимиком? — спросил он у мастера.

— Как кто? — удивился тот. — А египетская царица Клеопатра? Клеопатра была наипервейшей мастерицей по части варить золото. При ней Египет расцвел. Александрия, знаменитая своей библиотекой, в коей, согласно слухам, скрывался до поры до времени «Алый Гримуар Орфея», была в полном ее распоряжении.

Сказав о гримуаре, королевский следователь бегло глянул на трактирщика и, к своему удовлетворению, отметил, как тотчас же заблестели глаза его, едва пан Паливец услыхал о знаменитой книге.

Так за приятными разговорами новоиспеченные алхимики и не заметили, как на двор опустился вечер, сумерками смазывая четкие днем очертания окружающих предметов. Йошка изредка вставал, чтобы подбросить под котел поленьев. Время текло незаметно, словно процеживаемое сквозь тряпицу только что надоенное молоко.

Наконец вся вода, что была в котле, выкипела, и на дне образовался удивительный осадок. Осадок этот имел некую непонятную субстанцию, которую юноше никогда не приходилось видеть. Паливец пригласил свою жену поглядеть на удивительный осадок. Платон объявил, протягивая ей небольшую лопатку:

— Вас, уважаемая хозяйка, мы, доверяя целиком и полностью, просим достать сей труд Делания. За то, что вы так потчевали нас все это время.

Розы, истинные розы расцвели на толстых щеках добродушной трактирщицы от такого признания. Она, волнуясь, перегнулась через край котла и выскребла лопаткой осадок, положив его в подставленное Паливецем чистое полотенце. Йошка сбегал на кухню и принес оттуда лампу. Свет от лампы позволил алхимикам более внимательно разглядеть то, что они получили в результате «создания тверди земной». Вязкая масса имела странный запах и не менее странный цвет. Вроде бы она была темно-серой, однако только лишь на поверхности. Когда пан Платон, достав из недр мантии небольшой ножик, разрезал остывающую массу, то все увидели внутри нее золотистые прожилки.

— Батюшки святы! — воскликнули хором супруги Паливец.

— Учитель, это же золото, — прошептал Йошка, завороженно глядя на разрезанную вдоль массу.

Мастер потрепал ученика по вихрастой голове:

— Нет, сын мой, это не золото. Это расщепленная на крупицы ртуть. Для того чтобы закончить трансмутацию, нам понадобится еще пять дней трудиться. Думаю, для начала мы поработали неплохо.

Паливец встал из-за стола и торжественно пожал мастеру руку.

— Пан Платон, я и моя жена благодарим вас за прекрасный наглядный урок, а также за всю ту мудрость, кою вы преподали нам сегодня!

После ужина Платон отправился в комнату, отведенную королевским следователям для почивания, а Йошка, которому не сиделось на месте, решил во что бы то ни стало выяснить, является ли его новая подружка Катаринка колдуньей. После триумфа, связанного с открытием юношей подземного кабинета алхимика Новотного, Йошка уже не мог и думать о том, что без его участия следствие сдвинется хотя бы на шаг. К тому же его сердце ныло весь день, заставляя влюбленного юношу то и дело поглядывать в сторону темневшего на фоне белесых гор леса. И вот после ужина, оставив мастера одного, Йошка отправился в сторону фруктовых садов, откуда ему удобнее всего было бы вновь найти дорогу к лачуге.

Благополучно пройдя вдоль почти весь Городок и углубившись в сады, окружавшие домик алхимика, Йошка внезапно принужден был остановиться. Со стороны домика раздавались какие-то голоса. Сердце чуть было не выпрыгнуло из груди юноши, кой, как я уже упоминал, не всегда отличался бесстрашием, а скорее был осторожен, нежели пуглив. Осторожно подбираясь к домику, Йошка перебегал от одного дерева к другому, прячась за толстыми стволами и выглядывая оттуда. Он старательно напрягал зрение и слух, но говор не становился различимее, а почти наступившая темнота не давала лучше разглядеть, что же там творилось. Лишь некие отрывки доносились до уха юноши.

Йошка подошел совсем близко к домику и спрятался за толстой яблоней, что росла у самой калитки. Он, боясь, что его обнаружат, тем более что голоса раздавались уже рядом, лишь один раз выглянул и мельком оглядел площадку перед домиком. А после уж и вовсе старался не высовываться, больше прислушиваясь к говорящим. Один из голосов принадлежал высокому худому мужчине, закутанному с головы до пят, как успел разглядеть юноша. Лицо его, и без того неразличимое в темноте, скрывал от взора низко натянутый на глаза капюшон. Второго же юноша сразу узнал. Это был угольщик, тот самый, что приходил в первый день пребывания следователей в Городке в трактир, дабы пожаловаться на мастера, усмирившего одним лишь взглядом его злобную собаку. Угольщик был низенький, зато его высокий голос без труда долетал до ушей Йошки в отличие от высокого мужчины, говорившего более низким голосом.

— Это тоже в тачку складывать? — спросил угольщик.

Через некоторое время раздалось пыхтение. Явно ночные гости выносили что-то из домика алхимика. Набравшись храбрости, юноша вторично выглянул из укрытия. От увиденного он чуть было не закричал, но вовремя спохватился. Высокий незнакомец и угольщик выносили из домика спрятанный в погребе тигель, который по неизвестной причине мог сам возгораться и затухать, поддерживая постоянный огонь. Воры уложили тигель на тачку, что стояла рядом с дверью, и вновь исчезли внутри.

Мысли в голове у юноши метались. Он не знал, что и делать. То ли ему бежать к мастеру, то ли громко звать на помощь.

Нет, решил про себя Йошка, закричу-ка я лучше: «Пожар!» В Городке-то, небось, пожара-то боятся не меньше, чем в Праге. Вот и набегут.

Юноша был истинным горожанином, знавшим, что никто не поможет тебе, если ты будешь звать на помощь, а вот в случае пожара все прибегут как миленькие. Интересно ведь посмотреть, как горит чужое имущество.

Йошка уже собрался было закричать, как вдруг чья-то рука легла ему на плечо. От неожиданности юноша подскочил на месте. Он резко обернулся, ожидая увидеть либо ожившего мертвеца, либо вурдалака с огромными, вывернутыми кверху клыками, однако перед ним стояла Катаринка. Девушка приложила палец к губам, призывая Йошку не поддаваться на сильное желание закричать, явно читавшееся в его округлившихся от испуга глазах.

— Ты что? — прошептал Йошка, прижимая ладонь к груди и пытаясь унять готовое выпрыгнуть сердце. — Смерти моей желаешь?

— Нет. У тебя такой вид, будто ты привидение увидел, а не меня, — заметила Катаринка. — Я, что, похожа на привидение? — кокетливо спросила она.

— Нет, конечно, нет. А что ты здесь делаешь? — забеспокоился юноша.

— То же, что и ты. Подглядываю, — откровенно призналась девушка, кивая в сторону домика алхимика.

В этот самый момент воры снова вышли из домика алхимика, неся в руках книги, что стояли на стеллаже в потайном кабинете Карла Новотного.

— Я боюсь, за раз не увезем, — пискнул угольщик.

Закутанный в плащ мужчина рыкнул что-то, отчего угольщик задрожал и шмыгнул внутрь дома. Высокий подозрительно оглянулся вокруг, отчего Катаринка и Йошка принуждены были не только скрыться за толстым стволом яблони, но и прижаться друг к другу, к вящему удовольствию последнего. Не заметив ничего подозрительного, незнакомый мужчина тоже проследовал за угольщиком.

Юноша вдыхал аромат цветов и трав, исходивший от Катаринки, который кружил ему голову и делал счастливейшим из людей.

— Ну и что ты собираешься делать? — неожиданно спросила его девушка.

— Что? — не понял ее столь беззастенчиво вырванный из сладких грез Йошка.

— Я говорю, что ты собираешься предпринять, пан королевский следователь? — требовательным тоном повторила вопрос Катаринка.

Огромные васильковые глаза ее смеялись, лучась и сверкая в темноте добрым ласковым светом.

— А что надо делать?

— У тебя же на глазах вершится беззаконие, — шепотом воскликнула девушка. — Ты должен что-то предпринять.

Йошку подобные слова сильно задели. Он не хотел показаться в глазах девушки трусом, хотя она на это и не намекала. Решительно отстранив от себя Катаринку, Йошка вышел из укрытия, перебежал через двор к тачке, подхватил только что принесенные ворами книги и быстро вернулся с добычей за яблоню.

— Вот, — радостно сообщил он Катаринке. — Они будут приносить, а я уносить.

Девушка тихо засмеялась, зажав рот рукою, чтобы ее звонкий смех не долетел до ушей воров.

Тут из дверей снова вышли угольщик и высокий незнакомец. Они с трудом несли на руках кипу книг. Угольщик быстро скинул ношу и собирался было вновь спускаться в подвал, как высокий внезапно остановился, окинул взором награбленное и недоуменно хмыкнул:

— Мне кажется, книг в прошлый раз было больше.

Угольщик почесал затылок:

— Да? Странно. Куда же они могли деться?

Незнакомец в плаще беспокойно огляделся вокруг.

— Может, кто-нибудь у нас из тачки таскает потихоньку, пока мы в подвал ходим, — предположил он.

Молодые люди непроизвольно вздрогнули и снова прижались друг к другу.

— Да кто тут может таскать? — возразил угольщик. — Может, книги сами… того… Сами исчезли. Они же волшебные, — почтительным полушепотом добавил он, подозрительно косясь на наваленные в тачку толстые фолианты.

Закутанный в черный плащ незнакомец презрительно фыркнул, однако же, ничего не сказав, скрылся в дверях домика. Угольщик еще некоторое время постоял у тачки, оглядывая книги, видимо ожидая, что они начнут исчезать, но фолианты преспокойно лежали себе, сваленные горкой, а потому и вор счел должным вернуться за новой партией книг. Едва он скрылся внутри дома Карла Новотного, как Йошка и Катаринка выскочили из укрытия и бросились к нагруженной тачке. Но едва они набрали в руки толстые тома ученых книг, как внезапно из дверей выбежал незнакомец.

— Ага! Попались! — воскликнул он, грозно надвигаясь на молодых людей, которые стали отступать обратно к деревьям.

Следом за высоким незнакомцем из домика выбежал угольщик.

— Вот они! Воры! — пискнул он и, подражая своему хозяину, также двинулся с грозным видом на Йошку и Катаринку.

Юноша, недолго думая, смело загородил собой девушку и, схватив валявшуюся на земле толстую палку, стал бесстрашно размахивать ею. Из-под капюшона, скрывавшего лик незнакомца, раздалось презрительное фырканье, и высокий мужчина достал небольшой, но весьма грозный с виду кинжал.

— Это будет честная битва, — угрожающе сказал он, скрежеща зубами.

Йошка слегка дрожащим голосом приказал Катаринке, прятавшейся у него за спиной:

— Беги, я их задержу. Беги на постоялый двор и буди пана Платона.

Девушка, коротко кивнув, лихо перескочила через заборчик, однако не побежала, как велел ей Йошка, в сторону постоялого двора, а отошла подальше, чтобы ей никто не мешал, и принялась что-то быстро выводить в воздухе пальцем, поминутно задирая голову и вглядываясь в темноту ночного неба.

Незнакомец продолжал наступать на юношу, который осторожно отходил назад, все время пристальным взглядом следя за руками высокого. Ему не раз приходилось драться на палках и в шутку, и всерьез со своими товарищами, такими же подмастерьями, как и он, а также с подмастерьями из другого цеха, что жили через несколько улиц. Те битвы были не понарошку, а самые настоящие, то есть до первой крови. Но теперь, похоже, битва будет не до первой крови, а намного далее — думалось юноше.

Угольщик на всякий случай решил отступить. Ему совершенно не хотелось участвовать в битве. Пятясь спиной, он и не заметил, как на пути его оказалась тачка. Угольщик со всей силы налетел на нее, и вдруг случилось неожиданное. Едва он задел своим тощим задом тачку, как тигель, лежавший в ней, ожил и загорелся удивительно ярким светом.

Испуганный незнакомец резко отпрянул обратно в темноту, закрывая лицо, чтобы его никто не увидел и не узнал. Йошка, воспользовавшись моментом, перелез через заборчик и попытался было сигануть во фруктовый сад за спасительные деревья, где он смог бы бегать от высокого незнакомца сколь угодно долго, но предательское острие на штакетине забора зацепилось за штаны, которые Йошка с треском и позором вновь порвал.

И тут же, словно бы по чьей-то команде, в воздухе появилось множество сов. Они с гулким уханьем налетели на воров и принялись бить их по головам своими мощными крыльями. Угольщик первым бросился бежать. Он с визгом ринулся в самую чащу деревьев, оставляя на ветках обрывки грязной залатанной одежды. Следом за ним ретировался незнакомец. Старательно прикрывая лицо капюшоном, он забежал под спасительные кроны деревьев, куда совы могли лишь с трудом протиснуться, и уже оттуда, оглянувшись, погрозил кинжалом, хорошо различимым в свете волшебного тигля, молодым людям.

— Я вам еще покажу! — яростно крикнул незнакомец.

В этот же самый момент одной из сов, большой птице с белыми перьями по краям крыльев, удалось пробиться сквозь защищавшие незнакомца ветви. Со злобным клекотом, более подходящим для орла, нежели для совы, она налетела на высокого мужчину, уселась ему прямо на голову и со всего маху клюнула прямо в лоб, прикрываемый капюшоном. Незнакомец взвыл от боли и бросился бежать в чащу, прорываясь сквозь деревья, а большая сова с гордым видом улетела.

Йошка, которому победа придала боевого настроя и задорного духу, сунул два пальца в рот и что есть силы засвистел вслед ворам. Катаринка звонко засмеялась этой дурашливой выходке. Она подошла к юноше и нежно погладила его по разрумянившейся щеке.

— Какой ты смелый, — сказала девушка.

— Да, я такой, — только и смог ответить на это Йошка.

Он тут же ужасно возгордился и почувствовал себя настоящим героем и рыцарем.

— Кстати, тебе не дует? — как можно беспечнее поинтересовалась у героя-рыцаря Катаринка, указывая ему на огромную дыру на штанах.

Йошка тотчас же стушевался и стал стыдливо прикрывать ладонями штаны.

— Пойдем-ка в домик, я тебе их заштопаю, — неожиданно предложила девушка.

Юноша согласился. Они прошли внутрь домика, где Катаринка за какие-то пару минут ловко заштопала Йошке дыру на штанах. А затем молодые люди, болтая о самых разных вещах, перенесли обратно вещи, которые воры попытались было унести, и сложили в тачку. За ними с интересом наблюдало множество сов, сидящих на крыше домика алхимика. Изредка совы протяжно ухали.

— А кто твои родители и где они сейчас? — поинтересовался Йошка у девушки.

Катаринка, которая все это время пребывала в прекрасном настроении, поминутно смеясь, неожиданно помрачнела.

— Я сирота, — только и сказала она.

Йошка деликатно решил промолчать и не расспрашивать далее.

Лишь под утро вернулся он на постоялый двор и поднялся к себе в комнату, где сладко посапывал во сне пан Платон. Йошка улегся на кровать и мгновенно заснул. Ему снилось, будто бы он стал настоящим алхимиком и сидит сейчас в своем кабинете среди ученых фолиантов и лабораторных инструментов, в печи весело горит огонь, и Катаринка, ставшая его женой, приносит ему травяной чай. А кругом бегают во множестве дети, которые нисколько не мешают Йошке-алхимику, а даже, наоборот, стараются ему помочь. Юноша от удовольствия зачмокал во сне губами, отчего проснувшийся и вставший с кровати пан Платон поневоле улыбнулся. Уж больно уморительная была при этом рожица на лице у Йошки.

— Грех долго спать в такой прекрасный день! — весело кричал пан Платон, обливаясь, по своему обыкновению, водою из колодца, Йошке, с сонным видом высунувшемуся из окна спальной комнаты.

Юношу разбудил требовательный призыв мастера немедленно просыпаться.

— А то ты так весь день проспишь, — в шутку заметил учитель.

И то верно, день выдался самый что ни на есть распрекрасный. Солнце уже с самого утра светило не по-весеннему ярко, крутом зеленели только что вылезшие из почек листья, а птицы распевали так, словно бы хотели оживить этим прекрасным пением, по меткому выражению Платона, мертвых любителей изящных искусств.

Йошка, зевая во весь свой рот, лениво спустился по лестнице на первый этаж постоялого двора, где располагался трактир. Естественно, что первым делом он заглянул на кухню, где уже вовсю шныряли поварята в больших белых фартуках, доходивших им чуть не до самого полу. Поварята тут же налили помощнику королевского следователя большую кружку парного молока и сунули в руку ковригу свежеиспеченного хлеба, только что привезенного мельником. Чрезвычайно довольный этим, Йошка вышел на задний двор и остановился подле обтиравшегося после умывания мастера.

— Свежевыпеченный хлеб! — воскликнул он. — Боже, что может быть прекраснее! Кстати, сегодня мы с тобой этого хлеба наедимся сколько влезет.

— Это почему? — поинтересовался Йошка.

— Потому что я только сейчас разговаривал с паном мельником, который милостиво пригласил нас на третий этап Великого Делания, — торжественным тоном объявил Платон и, отщипнув от ковриги порядочный кусок, запихал его себе в рот.

Юноша так и раскрыл рот от удивления.

— А почему именно с мельником мы должны проводить третий этап трансмутации? — удивленно спросил он у учителя.

— Вспомни, сын мой, как называется этот этап? — потребовал Платон. — Firmentatio, сиречь брожение.

— А! — радостно воскликнул Йошка. — Догадался! Кто же еще лучше других понимает в брожении, как не мельник. Учитель, как удивительно верно вы подметили, что этот Городок чрезвычайно подходит для Делания, — заметил он.

— Это не я подметил, а Карл Новотный. Это он выбрал Городок в качестве своего поселения, — сказал мастер. — Однако хлебом единым сыт не будешь! — воскликнул он, обнимая юношу за плечи и увлекая его в трактир, где расторопная хозяйка уже накрывала на стол.

Завтрак был подобающим статусу высоких гостей. Йошка и Платон Пражский увидели перед собой выстроившиеся на столе в изящных расписных мисках творог, неизменную кашу с мясом, отдельно нарезанные кругами колбасы, головку сыра, также порезанную. Кроме того, гостям подали в кружках парное молоко, коим они и запили все это изобилие. После завтрака, пока пан Платон выкуривал свою неизменную трубку табаку, Йошка рассказал ему о своих ночных приключениях.

— Кто бы это мог быть? — в задумчивости произнес риторический вопрос мастер, выпуская изо рта дымок. — Жаль, что тебе не удалось разглядеть его лицо.

— А как вы считаете, учитель, кто был этот незнакомец, что скрывался под плащом? — спросил его юноша.

— Знаешь ли, сын мой, в Городке каждый имеет хоть какое-то отношение к алхимии, а стало быть, интересуется изысканиями пана Новотного. К тому же у него должна быть на лбу метка после вчерашней стычки с совой. Судя по тому, что незнакомец решился напасть на помощника королевского следователя, коим ты являешься, с кинжалом, он понимает, сколь много значит для всего мира сие изыскание моего товарища Карла. Значит, человек это ученый. Во всяком случае, начитанный.

— Да! — воскликнул Йошка. — Он ведь воровал книги, которые предполагал впоследствии прочесть.

— Вот именно, сын мой, — констатировал Платон Пражский. — И таких умников, как я полагаю, в Городке не так уж и много, что значительным образом сокращает число подозреваемых во вчерашнем инциденте. Прежде всего, это мог быть наш старый знакомый, пан бургомистр. А вот, кстати, и он сам.

Мастер кивком головы указал на вошедшего в зал трактира бургомистра. Тот, заметив сидящих за столом королевских следователей, поспешил к ним присоединиться. Он, будучи уже не столь заносчив и горделив, как вчера, спросил у библиотекаря позволения присесть.

— Конечно же, мой дорогой пан Игнат, присоединяйтесь, — дружеским тоном разрешил Платон.

Едва бургомистр сел за стол, как из дверей кухни выскочил мальчишка и поставил перед ним большую кружку с пивом.

— Очень хорошо, пан Платон, что я вас застал, — сказал бургомистр, отпивая пиво и вытирая с верхней губы белоснежную пену. — Ко мне только что обратился угольщик с жалобою на вас. Он сообщил мне, что ваш помощник, — тут бургомистр перевел взгляд на Йошку, сидевшего подле учителя, — с вашего позволения и наущения преследует его.

Бургомистр выжидающе посмотрел на мастера. Тот никак не прореагировал на сие обвинение.

— Я конечно же не поверил ни одному слову угольщика, тем более что всем в Городке известно его пристрастие к алкоголю, — продолжил пан Игнат. — Однако жалобу нельзя долго держать под сукном.

— Я понял вас, пан Игнат, — сказал Платон и решительно поднялся из-за стола.

Йошка и бургомистр, который так и не успел допить пиво, принуждены были последовать за ним.

— Я предлагаю сей же час отправиться к угольщику и устроить обоюдный допрос. У моего ученика и помощника Йозефа тоже имеется что спросить у него, — объявил мастер.

— Да, ― тут же подхватил ученик. — Например, что он делал нынче ночью в домике алхимика. Кстати, там был еще один человек, лица коего я так и не смог разглядеть.

Бургомистр, удивленный столь неожиданным поворотом событий, сказал:

— Конечно, конечно, но только угольщика сейчас нет в Городке.

— То есть как это нет? — изумился королевский следователь.

— Да, нет вот, — развел руками бургомистр. — Угольщик заявил, что теперь его жизни угрожает опасность, и сказал, что сразу после подачи жалобы уедет на время из Городка.

Казалось, что возмущению пана Платона Пражского не будет предела. Он даже стал широко размахивать руками, восклицая, что так всякий сможет обвинить честного следователя в преследовании и смыться, чтобы не отвечать за свои поступки. Платон разошелся и неосторожно сбил с головы бургомистра шапку, сильно натянутую тем на лоб.

— О! Прошу прощения, пан Игнат, — тут же успокоился он и самолично поднял с полу шапку. — Честное слово, я не хотел.

Йошка, который уже догадался, для чего был произведен учителем весь этот спектакль, так и впился взором в лоб бургомистра. Лоб был совершенно чист. Ни шишки, ни синяка, ни даже какой маломальской царапины не имелось на нем.

Бургомистр водрузил шапку на место и пробормотал, что следовало бы быть поаккуратнее, дескать, королевских следователей много, а шапка у него такая одна.

— Что ж, раз дело приняло такой оборот, думаю, что делу ход давать пока что не следует, — мудро заметил пан Игнат и отправился по своим делам.

Платон, проводив бургомистра взглядом, констатировал, что одним подозреваемым стало меньше.

— Тем более мы должны пойти к мельнику. Он у нас малый грамотный, к тому же высокий, — сказал учитель.

Пройдя по Городку, королевские следователи вышли к реке и к мосту, от которого прямиком к мельнице тянулась вымощенная гладким, хорошо пригнанным булыжником дорога. Рядом высился кукольный домик с медной вывеской в виде бублика. Едва следователи поравнялись с домом, как из него навстречу им выбежал сам мельник. Это был моложавый мужчина, очень высокий и крупный, однако, как отметил про себя Йошка, более полный, нежели мускулистый.

— Как хорошо, что вы уже пришли! — воскликнул мельник, подбегая к королевским следователям и чуть не силком увлекая их в сторону мельницы, стоявшей за кукольным домиком. Шум воды, бьющейся в лопасти колеса и приводившей мельницу в движение, стал все сильнее заглушать речь, а потому Йошка не услышал и половины того, что весьма быстро говорил мельник. Правда, тот не говорил, а шептал пану Платону на ухо некую просьбу или, скорее, условие, согласно которому он обязался провести с королевскими следователями третью стадию трансмутации. До юноши донеслось только:

— Так и скажите, что меня зовут Франтишек Непомуцкий.

Платон кивнул головой и, наклонившись к Йошке, сообщил, что мельник, как он и предполагал давеча, сильно влюблен в одну панночку, которая, по его словам, не отвечает ему взаимностью.

— Поэтому он желает сотрудничества, чтобы мы свели его с этой самой панной, — закончил пояснение мастер.

Йошка удивленно поглядел на учителя, в чьих глазах читалось явное веселье.

— А почему он сам не может сойтись с нею? — удивленно спросил юноша.

— Ну, во-первых, все влюбленные немного робки, а во-вторых, эту панночку еще надобно найти, — пояснил Платон.

— Что же это за панночка такая? — громко спросил удивлённый Йошка.

— Русалка, — ответил за учителя Франтишек.

В столь широко раскрытый от удивления рот юноши смогло бы поместиться целое яблоко. Йошка еще долгое время хлопал длинными ресницами, даже не зная, что и сказать на такой странный предмет воздыханий мельника. Однако мастер не находил ничего странного в том, что Франтишек, у которого имеется и водяная мельница, и запруда у дома, влюбился в русалку.

— Думаю, девчонка будет не против, надо только договориться с водяным, — задумчиво сказал пан Платон, чем еще более поразил ученика. — Хорошо, мы согласны, — объявил он Франтишеку.

Мельник так обрадовался, что кинулся обнимать королевских следователей. Им с трудом удалось утихомирить его, напомнив, что и он имеет некие обязательства со своей стороны.

— Да-да, конечно, — быстро закивал головой Франтишек. — Что я должен делать? Кстати, а когда вы будете договариваться с водяным?

— Нынче же вечером и договорюсь. Раньше не имеет смысла, потому что и водяной, и предмет ваших воздыханий до самого вечера спят на дне запруды, — сообщил мастер. — Так, приступим.

В этот момент компания дошла до мельницы, перед которой услужливый мельник вынес и поставил большую скамью, на которую и сел Платон Пражский. Он достал трубку, старательно набил ее табаком, закурил и сказал:

— Да будет вам известно — и тебе, Йозеф, и вам, пан Франта, — что третий этап Великого Делания называется ферментацией или же брожением. Он соответствует третьему дню сотворения Земли и всего живого на ней Господом Богом.

Йошка тотчас же напряг память и выпалил:

— И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле.

Мастер согласно кивнул головой и распорядился:

— Пан Франта, надеюсь, вы знакомы с Деланием?

— А как же, — гордо заметил мельник, сдвигая на затылок колпак, отчего лоб его открылся.

Йошка даже и не хотел смотреть, однако глаза сами собой поднялись и впились в девственно-чистое чело влюбленного мельника.

— Конечно, я тоже в некотором роде даже алхимик, — объявил Франтишек.

— Тогда вы должны быть знакомы с трудами Никола Фламеля, — сказал пан Платон.

— Боюсь, что нет, — замялся мельник. — Скорее, я являюсь приверженцем другой школы Королевского искусства. Я преклоняюсь перед авторитетом Альберта Великого, — скромно потупившись, добавил он.

— Вот как? — изумился мастер. — Так вы скорее теоретик, нежели практик. Пан Франта, это прекрасно. Насколько я помню, еще Жан де Мёнг упрекал тех алхимиков, кои увлекались только практическими опытами, совершенно забыв о теоретической и нравственной стороне Великого Делания. Что ж, у Никола Фламеля и Альберта Великого имеются серьезные расхождения в ряде этапов трансмутации, однако нам повезло. Как раз в вопросе третьего этапа оба авторитета сходятся. Итак, для проведения брожения нам необходимы чистейшие дрожжи. Есть ли они у вас, уважаемый пан Франта?

Мельник скрылся в широких дверях мельницы, вход в которую был прямо-таки усеян мукою, и тут же вернулся, неся в руках дрожжи.

— Вот! Самые лучшие! — гордо объявил он.

Мастер придирчиво оглядел дрожжи, понюхал их, даже попробовал на вкус, после чего признал, что те действительно неплохи. Затем троица прошла в соседнее с мельницей помещение, которое являлось пекарней. Там пан Платон оглядел огромную печь, в которой едва тлели угли. Он долго обходил печь, прикладывая к ее стенам ладони и прикидывая, такова ли необходимая для улучшения брожения температура. После они с мельником еще долго колдовали над печными заслонками, открывая их, а затем опять закрывая и вновь щупая стенки печи. Наконец необходимая температура была достигнута. Пан Платон вынул из мантии сверток, аккуратно развернул тряпицу и вынул осадок, который получился вчера вечером после второго дня проведения трансмутации. Мельник с интересом воззрился на темный кусок непонятного вещества, совершенно непахнувшего и имевшего странный цвет.

— Так это и есть знаменитый первоэлемент? — с сомнением спросил он.

— Надеюсь, что да, — с тем же сомнением в голосе ответил пан Платон, кладя вещество в чистую стеклянную посудину и добавляя в нее дрожжи.

Мельник поставил посудину в печь, и все принялись ждать.

— Учитель, а почему мисту так важно уделять значительное внимание теоретическим изысканиям? — спросил Йошка, которому страсть как хотелось показать Франтишеку, что и он кое-что понимает в Королевском искусстве.

— Доподлинно неизвестно, как происходит трансмутация металла в золото или же изготовление философского камня и что для свершения оного важнее: практические труды или духовные изыскания, — сказал пан Платон.

Мельник, которому пан Паливец, будучи человеком весьма болтливым, уже успел порассказать, как занятно было проводить с мастером время в разговорах, сбегал в свою лавку и вернулся, доверху нагруженный всяческими выпечками.

— Удивительно, как я погляжу, что вы, пан Франта, сами управляетесь и на мельнице, и в пекарне, — заметил Платон.

— Думаю, это у меня из-за желания побыть наедине со своими мыслями, — признался мельник.

— Есть такая поговорка: «Мельница время мелет», — сообщил мастер. — Думаю, это про вас. Вы — властитель времени. Кстати, о духовном развитии и о времени, кое, по суждению Якова Брёме, не имеет для человека границ.

— Брёме? — переспросил Йошка, коему доводилось уже слышать ранее это имя от аптекаря пана Ванека. — Уж не тот ли это Яков Брёме, что прозывается еще «Сапожником из Гёрлица»?

— Именно он, сын мой, — лукаво улыбнулся Платон Пражский, помнивший, что он самолично рассказывал при ученике аптекарю о новоявленном ученом, на которого нашло внезапное озарение два года назад. — Брёме утверждает, что человек состоит из светящихся лучей, а лучи, как известно, или умирают мгновенно, или же светятся необычайно долго, как, например, наше Солнце. Посему и человек может жить сколь угодно долго, меняя собственную телесную оболочку. Сии лучи были прозваны душою человека, которую Господь Бог в благости своей вдохнул в наши тела.

Надо ли говорить, что влюбленного юношу словно ветром сдуло. Не прошло и часа, как он уже стоял, запыхавшийся и с раскрасневшимися от волнения и быстрого бега щеками, перед дверью в лачугу, в которой жила травница Катаринка. Стукнув три раза кулаком в дверь, он осторожно приоткрыл ее, ожидая приставленного с той стороны тяжелого ухвата, от прикосновения которого еще с прошлого раза у него не прошел синяк. Однако на сей раз иные испытания ожидали нашего героя. Ухвата за дверью не оказалось, и Йошка, осмелев, шагнул было за порог, как тут же чуть не дал стрекача. Путь в лачугу юноше преградила страшная старуха. Она была такой страшной, что Йошке стало не по себе. У него даже предательски задрожали ноги, едва он только увидел перед собой такое чудище. Старуха и взаправду оказалась поразительно жуткой на вид. Во-первых, у нее имелся большой горб на спине, во-вторых, огромный крючковатый нос доходил почти до нижней губы, сильно оттопыренной и накрывавшей, в свою очередь, верхнюю. На носу сидела, словно большая навозная муха, бородавка, из которой во множестве торчали во все стороны волосы. Дополняли облик безобразной старухи огромные неженские руки, свисавшие почти до самого пола, с большими острыми ногтями, загибающимися так, словно это были птичьи когти.

— Не узнал? — проскрипела противным голосом старуха, которая, чтобы Йошка не смог убежать, ухватила его за руку.

— Нет, — отрицательно завертел головой юноша, пытаясь вырваться.

Он чувствовал в руках старухи недюжинную силу.

— А ты присмотрись, — приказала страшная старуха. — Присмотрись повнимательнее.

Йошка, которому было чрезвычайно противно это делать, через силу вгляделся в лицо старухи и вдруг охнул от неожиданности. У безобразной, страшной и противной старухи были удивительно красивые молодые глаза. Это были глаза его возлюбленной Катаринки. Юноша узнал бы их как угодно и на ком угодно, потому что эти василькового цвета глаза снились ему теперь каждую ночь.

— Катаринка! — изумленный, воскликнул он. — Но как ты это сделала?

Страшная старуха расплылась в улыбке.

— Правда, хорошо удалось? — заметил она. — Я и сама, честно говоря, не ожидала, что так получится. Вот только очень уж тело болит. И еще этот горб. — Старуха попыталась обернуться, чтобы поглядеть на большой горб, что торчал у нее из-за спины, но шея почти не поворачивалась. — Очень уж он мешает.

Удивлению Йошки не было предела.

— Здорово у тебя получилось. А как ты собираешься узнать, кто той ночью скрывался под капюшоном? — спросил он, вспомнив о письме.

— Очень просто. Мне кажется, что тот, кто тогда руководил угольщиком и пытался украсть из домика алхимика все вещи, как-то связан с его исчезновением, — заявила старуха, заходя за печку. — Не ходи сюда пока что, — попросила она юношу, ринувшегося было за ней следом. — Так вот, я думаю, что этот незнакомец что-то ищет…

— Конечно, он же ищет гримуар! — воскликнул Йошка.

— Гримуар? — раздался из-за печки знакомый уже голос самой Катаринки, которая вскоре появилась сама. — Вот, теперь мне намного легче. Что такое гримуар? — спросила она.

Юноша с гордым видом знающего человека пересказал ей всю удивительную историю «Алого Гримуара Орфея», которую он слышал прежде от пана Платона.

— Понятно, — кивнула Катаринка. — И теперь все, в том числе и вы с мастером, охотятся за этой колдовской книгой. Думаю, мне тоже следует поучаствовать в охоте, — заявила она, задорно улыбаясь. — Я думаю что если в таком вот виде, в каком ты меня застал, прийти к жене угольщика, пока самого угольщика нет, то она примет меня за свою. А если я еще скажу ей, что слышала про гримуар и знаю, где он спрятан, то она выведет меня на главаря. Вот тогда мы и узнаем, кто попытался украсть книги пана Новотного, — заключила травница. — Ну, как тебе мой план? — спросила она у юноши.

Тот признал, что план прекрасен. Йошке вообще казалось, что все, что делала эта девушка, прекрасно.

— Что ж, хорошо. А теперь я предлагаю пойти посмотреть, как учитель договаривается с водяным о невесте для пана Франты, — пригласил Йошка Катаринку.

Та запрыгала от восторга.

— Как, мельник решил-таки жениться? — воскликнула Катаринка. — Надо же! Знаешь, это самый влюбчивый человек в мире, которого я знаю. Он даже ко мне сватался как-то раз, — сообщила девушка.

Йошка тут же возненавидел несчастного мельника, но совсем ненадолго, потому что ему уже через минуту стало не до этого. Катаринка сказала, что для быстроты перемещения она собирается прокатить юношу на метле по воздуху. Вот уж чего Йошка никогда не мог бы предположить, так это того что будет летать по воздуху.

Девушка взяла метлу самую обыкновенную, только очень хорошо привязанную к ручке множеством пестрых ленточек, и вышла с ней из лачуги. Йошка, а следом за ним и огромный черный кот, прозванный Пушком, также вышли на свежий воздух.

Наступила ночь, на небе стали загораться звезды. Растущий месяц поднялся над головами молодых людей и осветил поляну. Катаринка достала из-за пазухи маленькую склянку, открыла ее, и как бы не был свеж воздух, а он тотчас же вокруг нее наполнился сильнейшим запахом множества самых различных трав. Девушка принялась осторожно намазывать рукоятку метлы тягучей мазью, отчего запах только усилился. Внезапно метла сама по себе запрыгала в ее руках, пытаясь вырваться, но Катаринка держала метлу крепко, продолжая ее намазывать и что-то ласково бормоча ей при этом. Наконец метла успокоилась и — о чудо! — повисла в воздухе почти горизонтально над землей. Катаринка, подобрав цветастую юбку, бесстрашно взобралась на рукоятку метлы и сделала юноше приглашающий знак рукою, дескать, садись, не стесняйся, места хватает. Йошка не без опасения сел позади травницы.

— Обхвати меня руками, — посоветовала та. — А то слетишь с непривычки.

Йошка обнял Катаринку и прижался к ней.

— Взлетаем! — веселым тоном объявила девушка, щелкнула пальцами, и метла покорно взмыла в воздух.

На мгновение у юноши закружилась голова, а в животе предательски сжалось, но он быстро поборол в себе эту слабость и, памятуя о словах учителя, что «настоящий ученый из-за любознательности забывает об опасности и трусости», смело взглянул вниз. Да и как бы он смотрелся в глазах девушки, если бы сейчас запищал и позволил страху овладеть собой. Тьфу, даже думать об этом было противно.

Метла набрала уже порядочную высоту. Йошка и Катаринка поднялись выше деревьев, и метла свернула в сторону центра Городка, туда, где на площади красовался фонтан, по бокам которого в темном небе отчетливо проступали шпиль здания ратуши и крест костела. Юноша поплотнее прижался к спине девушки, ощущая теплоту, исходившую от ее тела, и прошептал на ухо:

— А вдруг мы пробьем головами небесную твердь и окажемся перед лицом Божьим?

От такого явно ненаучного предположения Катаринка звонко засмеялась.

— Сколько раз летала, но никогда еще не пробивала небесную твердь! — воскликнула она. — Может, это где-нибудь намного выше, потому что обычно я летаю не так низко. Это сейчас я чуть не задеваю деревья, потому что не хочу тебя напугать.

От такого предположения Йошка не нашелся что сказать. Он лишь промычал нечто вроде «пусть девчонки трусят», а более ничего. Зато ученик пана Платона вновь обрел дар членораздельной речи, когда метла поравнялась с площадью. Удивительное дело, но в костеле снова светил свет и даже слышались музыка и песнопение. В тишине ночи голоса слышались отчетливо, как, впрочем, и музыка, исходившая из органа. И тут Йошке впервые пришло в голову, что он еще ни разу за все пребывание в Городке не видел приходского священника, который непременно должен быть. А кто иначе будет вести ежедневную службу, руководить хором, играть на органе, да и вообще просто открывать костел и зажигать в нем свечи.

— Катаринка, а ты когда-нибудь была в костеле? — спросил он у травницы.

Та отрицательно покачала головой:

— Я — язычница. Меня туда не пускают.

— А священника ты хоть раз видела?

И вновь девушка отрицательно покачала головой. Затем, немного помедлив, сказала:

— Вообще-то видела пару раз. Но только сверху, когда он вечером выходил после службы из костела, чтобы подмести ступеньки. Но это было в темноте, да и я не особо им интересовалась. Гораздо интереснее было наблюдать, как мельник Франтишек каждый вечер ходил к запруде с цветами.

Молодые люди как раз в этот самый момент подлетали к той самой запруде, сооруженной перед мельницей. Но на сей раз к ней подходил не влюбленный мельник, а пан Платон. В руке он нес небольшую краюху хлеба, густо посыпанную солью. Сказания утверждают, что водяные очень любят подобное угощение. И точно, едва мастер опустил краюху в воду, как она тотчас исчезла, лишь мелкие пузыри да водные разводы разбежались по поверхности, освещенной половиной растущей луны. Водная гладь была настолько чиста и спокойна, что на ней отразились пролетавшие наверху Йошка и Катаринка. Пан Платон увидел их отражение, задрал голову и весело помахал им рукою. Вслед за этим из воды высунулась голова с огромными выпученными глазами и большим ртом словно бы у лягушки. Голова сия принадлежала водяному, который также проводил пролетавшую ведьмочку-травницу и помощника королевского следователя удивленным взором и обратился к стоявшему на берегу пану Платону:

— Вижу, вы человек ученый.

— Точно так, пан водяной, — учтиво сказал мастер и даже чуть склонил голову в знак почтения, потому что водяной, как известно, живет без малого двести двадцать два года, а потому может быть гораздо старше королевского библиотекаря.

— Тогда отгадайте загадку. Ежели отгадаете, исполню ваше желание. Если нет, то заберу вас к себе на дно.

Водяной, как известно, только пугал. На самом деле он еще никого насильно не утаскивал под воду, во всяком случае науке такие факты неизвестны, а посему Платон смело согласился отгадывать загадку.

Метла с молодыми влюбленными спланировала над водной гладью и мягко опустилась на землю. Йошка первым соскочил с нее, так как полет сей дался ему тяжко не только с моральной, но и с физической стороны. Ведь ручка метлы была слишком маленькая и скользкая, так что юноша все время рисковал слететь с нее. Йошка подошел к пану Платону, спокойно ожидавшему, пока водяной загадает ему загадку.

Водяной напыжился, надулся и, вертя в разные стороны своими огромными выпученными глазами, сказал:

— Большая, зеленая, по небу летает, всех в округе пугает, огонь изрыгает. А плавать умеет, — радостно добавил он. — Что это такое?

Мастер похмыкал и, пряча улыбку в кулак, ответил:

— Это раздувшаяся от важности лягушка.

Водяной аж подпрыгнул чуть не до самого неба от обиды.

— Ты знал! — воскликнул он.

Йошка с Катаринкой, стоявшей поодаль с метлою в руке, тоже недоумевали:

— Как вам это удалось?

— Все очень просто, дети мои, — сказал с улыбкой, поворачиваясь к ним, Платон. — Дело в том, что я лишь представил себя на месте водяного. Он обязательно загадал бы загадку про того, кто живет с ним в запруде. Кроме того, пан водяной только что был свидетелем удивительнейшего действа, кое вы, дети мои, совершили, а именно полета по небу. Так почему бы, подумалось мне, ему не загадать загадку про толстую, раздувшуюся лягушку, которая взяла да и полетела на небо, путая всех в округе.

— Эй, вы, на берегу, просите, чего хотели, — нетерпеливо потребовал водяной.

Пан Платон Пражский обернулся к воде и сказал, обращаясь к водяному:

— Моя просьба самая что ни на есть безобидная, пан водяной. Позвольте моему товарищу, пану Франте, посвататься к вашей дочери-русалке.

Водяной забулькал огромным ртом и задумался. Наконец, он согласно кивнул головой:

— Хорошо. Пускай ваш товарищ приходит нынче же сюда. Моя дочь будет его здесь ждать.

Сказав это, водяной исчез в воде.

Платон, Йошка и Катаринка направились к пекарне, где их в нетерпении ожидал мельник.

— Ну, — взволнованным тоном спросил он, едва королевские следователи и травница приблизились к нему, — что сказал водяной?

— Пан Франта, — торжественно сказал мастер. — Идите сей же час свататься.

Мельник бросился обнимать Платона.

— Прекрасно! Прекрасно! — восклицал он.

Франтишек бросился в дом, и не прошло и минуты, как он выскочил оттуда, одетый в свое самое нарядное платье.

— Все, я побежал, — крикнул он, запыхавшись. — Вы уж дальше без меня. Посудину только вынуть осталось.

Молодые люди посмотрели вслед торопливым шагом уходившему к запруде мельнику и направились следом за мастером в пекарню.

Войдя в домик, Платон открыл заслонку печи и чрезвычайно бережно достал оттуда теплую стеклянную посудину, в которой уже не маленьким комочком, а огромной массивной горой, словно свежеиспеченный хлеб, возвышалась густая желеобразная масса. Мастер поставил перед удивленными Йошкой и Катаринкой на стол посудину и осторожно ткнул ее прямо в центр пальцем. Желеобразная масса неожиданно откликнулась, заколыхавшись и словно бы задышав при этом.

— Вот это да! — тихо прошептал крайне удивленный юноша, во все глаза глядя на живую субстанцию Великого Делания.

Катаринка дотронулась и нежно погладила верхний край массы, выпиравший из стеклянной посудины. Масса заурчала откуда-то изнутри посудины и запыхтела.

— Смотри-ка! — воскликнул пан Платон. — Ты, дитя мое, ей понравилась!

Травница, чрезвычайно довольная собой, задорно улыбнулась и направилась к метле, оставленной у входа в пекарню и висевшей над землей в половину человеческого роста. Йошка вышел провожать возлюбленную.

— Спасибо за полет, — сказал он. — Никогда в жизни не думал, что полечу по небу.

— Спасибо тебе, — неожиданно поблагодарила его непонятно за что Катаринка и, немного помедлив, чмокнула юношу в ставшую мгновенно пунцовой щеку.

Травница уселась поудобнее на метлу и, прощально помахав рукою, взмыла в воздух. Уже и след ее давно простыл, а сама Катаринка превратилась в малюсенькую точку в ночном небе, освещаемая серебристым светом луны, а Йошка все стоял и махал на прощание. Платон, который успел аккуратно завернуть посудину в белоснежное полотенце, вышел из пекарни и приглашающе кивнул головой юноше.

— Нам пора, — сказал он. — Делание не ждет. У нас впереди еще половина пути. А уже и заря всходит на горизонте, — кивнул он на восток, где верхушки гор уже алели зарей нового дня. — Пора нам заняться четвертым днем Великого Делания.

И учитель с учеником, подхватившим у пана Платона завернутую в полотенце посудину, бодро зашагали в сторону постоялого двора.

Утро нового дня застало королевских следователей в трактире. Йошка и Платон сидели за отдельным столом и степенно попивали благородный заморский напиток, именуемый кофе. Для юноши сие питие было в диковинку, а потому он пробовал кофе осторожно, как обычно дети пробуют только что подогретое кухаркой на печи молоко, старательно дуя на него сложенными в трубочку губами и обхватив кружку обеими руками. Мастеру же, судя по всему, кофе был не впервой, так как он частенько приглашался чешским королем Рудольфом и во дворец для длительных ученых бесед, а там, как всем было известно, кофе подавали запросто. Пан Паливец, казалось бы, хотел нынче превзойти самого себя в том внимании, которое он оказывал своим высоким гостям, прибывшим из самой Златой Праги. Он так суетился вокруг стола, что в конце концов это надоело обычно спокойному, но ныне явно не выспавшемуся мастеру, который попросил трактирщика не беспокоиться об их, Йошкином и Платоновом, удовольствии, а обратить внимание на других постояльцев.

После завтрака пан Платон Пражский, по своему обыкновению, закурил трубочку, пуская в потолок клубы ароматного дыма, от которых обычно у всех окружающих на душе делалось легко. Йошка тут же пристроился рядом с учителем и потребовал разъяснений вчерашней ночи.

— У меня такое чувство, что все происшедшее вчера только снилось мне, — поделился он, отхватывая, по своему обыкновению, от куска хлеба вкусный мякиш и отправляя его в рот. — И полет по небу на метле, и водяной. Это лишь сказка, приснившаяся мне этой ночью. На самом деле мы с вами, учитель, закончили у мельника третий этап Великого Делания и отправились обратно на постоялый двор, где отужинали в трактире и улеглись преспокойно спать.

Уж не знаю, драгоценный Читатель, думал ли так на самом деле юноша, или же ему хотелось каких-то объяснений от мастера, но только и Платон Пражский повел необычный разговор, полностью согласившись с учеником.

— Конечно, все это тебе только приснилось, — подтвердил он, со значением кивая головой. — Абсолютно все. На самом же деле ты и сейчас спишь.

— Как так? — изумился Йошка.

— А вот так! — развел руками пан Платон, с благодарностью принимая от трактирщика кружку с пивом. — Благодарю вас, пан Паливец, вы очень любезны. Кстати, не могли бы вы нас рассудить, — остановил он трактирщика, собиравшегося было уйти, дабы не мешать мудрой беседе королевских следователей.

— Чем я могу помочь? — изумился пан Паливец, подсаживаясь к столу. — У меня и образования-то нету.

— Тут не в образовании дело, — заметил мастер. — Ну-ну, не прибедняйтесь, пан Паливец. Лучше скажите, считаете ли вы все, что связано с Королевским искусством, плодом воображения?

Трактирщик задумчиво почесал голову:

— Вообще-то все, что с нами происходит в реальной, так сказать, жизни, а уж тем более такое великое событие, как трансмутация, мы не должны воспринимать буквально, — мудро заметил он. — Возможно, что вы сейчас не занимаетесь Великим Деланием, а совершаете совсем иное.

У юноши даже челюсть отвалилась от того, что он услышал из уст трактирщика.

— То есть как не воспринимать буквально? А что мы тогда делаем? — спросил он, ошеломленный неожиданно выдвинутой теорией.

— Возможно, вы, уважаемый пан Йозеф, и вы, достопочтенный пан Платон, в данный момент занимаетесь трансмутацией не первичной материи, а чего-то другого.

При пане Платоне, который собирался после завтрака идти к пивовару, лежал на лавке завернутый в чистое полотенце стеклянный сосуд с живой массой, которая изредка выпускала из-под полотенца вздохи и вообще вела себя самым что ни на есть странным образом. Йошка осторожно приоткрыл полотенце, взяв его за угол двумя пальцами, и заглянул в стеклянную посудину. Да, масса и вправду была удивительной, не похожей ни на что, ранее виденное учеником пана Платона.

— А что мы трансмутируем? — спросил он у трактирщика. — Что это за масса?

Пан Паливец многозначительно пожал плечами. Йошка совершенно запутался, а потому мастер поспешил прийти к нему на помощь, пояснив:

— Уважаемый пан Паливец имеет в виду не то, что лежит в посудине. Он имеет в виду вообще Делание. Возможно, это можем быть даже мы с тобою, — изрек он.

Удивлению Йошки не было предела. Он бегло оглядел себя и, не найдя никаких изменений в своем теле, решил, что просто мастер и трактирщик над ним подшучивают. Юноша уже хотел было сказать что-нибудь смешное в ответ, как в зал трактира вошел толстый, почти такой же толстый, как и пан Паливец, мужчина в красивой одежде и в большом кожаном фартуке с нашитой пивной кружкой, из которой валила, вытекая по стенкам, добрая пена. Фартук указывал на принадлежность толстяка к ремесленному цеху пивоваров. Оглядевшись и заметив сидевших за отдельным столом королевских следователей, пивовар направился прямиком к ним. Подойдя к столу, он с уважением поклонился пану Платону, затем кивнул Йошке и хлопнул по-товарищески трактирщика по плечу:

— Здорово, Паливец.

— Здорово! — воскликнул трактирщик, которому не терпелось познакомить своего товарища с королевскими следователями. — Пан Платон, пан Йозеф, прошу любить и жаловать. Мой старинный товарищ пан Жбанек.

Пивовар учтиво поклонился и, отказавшись от приглашения пана Платона присоединиться к их компании, сказал:

— Паливец мне сообщил, что вы совершаете Великое Делание в нашем Городке. Так вот, я хотел бы помочь всем, чем смогу, благородному Королевскому искусству.

При этом круглое лицо его излучало такое благодушие и доброжелательность, что мастер тотчас же принял приглашение пана Жбанека и вместе с учеником и паном трактирщиком направился к пивоварне.

— Надеюсь, уважаемый пан Жбанек, вы знакомы с дистилляцией? — спросил он, входя в огромную комнату, посреди которой стоял большой медный перегонный куб, начищенный с такой тщательностью, что на его боках отражалось все, что творилось в комнате.

— Вы спрашиваете, знаком ли я с дистилляцией? — изумился пивовар. Он дробно и густо захохотал, отчего живот его заколыхался под фартуком, словно бы взволновалось море во время шторма. — Да каждый уважающий себя пивовар знаком с сим поистине алхимическим способом.

— Прекрасно! — воскликнул мастер. — Тогда пусть Йозеф напомнит нам, что говорится в Библии о четвертом дне Сотворения мира.

Йошка сразу же напрягся, боясь опростоволоситься перед новым знакомым, толстяком пивоваром. Однако напрасно он волновался, священные строки сами всплыли в памяти.

— «И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды. И поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы».

— Процесс сей в Великом Делании именуется distillatio, сиречь очистка, то есть дистилляция, — объявил пан Платон, строгим взором окидывая несколько медных перегонных кубов, стоявших в комнате вдоль стены.

Кубы эти были различными по размеру: большими и малыми. Они служили для брожения и очистки, а также для варки пива.

— Однако же, уважаемый пан Платон, у Альберта Великого сей этап называется не дистилляцией, а кальцинацией и проводится совершенно в других условиях, — неожиданно заметил доселе молчавший трактирщик.

— Совершенно согласен с вами, пан Паливец, — тотчас же откликнулся мастер, — но я провожу трансмутацию не по детальным описаниям адептов алхимии, а по дневнику своего товарища, пана Карла Новотного.

Королевский библиотекарь извлек из недр мантии и представил собравшимся в круг исписанные листы бумаги, сшитые грубой черной ниткой, именуемые дневником, который был найден Платоном и Йошкой в склепе. Дневник осторожно переходил из рук в руки, покуда не оказался у пана мельника, неожиданно явившегося в пивоварню. Франтишек бережно взял листы и, пролистав их, с величайшим почтением вернул пану Платону.

— Не смог удержаться, — извиняющимся голосом сказал мельник. — Вы еще не начинали четвертый этап трансмутации?

Мастер успокоил его, что они только лишь начали обсуждение проведения этапа. Неожиданно дверь в пивоварню раскрылась, и перед изумленными алхимиками на пороге предстала жена трактирщика в сопровождении, как всегда, богато одетого бургомистра Городка. Жена пана Паливеца, кою я забыл представить уважаемому Читателю, звалась Анной. Она накинулась было на мужа, назвав его негодным, за то что тот не пригласил ее «на великое таинство, кое проводил глубокоуважаемый мастер пан Платон». Бургомистр тоже неодобрительно заметил, что он, дескать, всегда старался помочь королевскому следователю, а тот ни разу не позвал его поучаствовать в алхимическом Делании.

— Что ж, — развел руками пан Платон, — похоже, что все в сборе. Не хватает только лишь…

— А вот и я! — воскликнула задорным голосом Катаринка, вылетая из большой печи, что стояла посреди комнаты. — Надеюсь, я ничего не пропустила? — с невинным видом поинтересовалась она, оправляя свои цветастые одежды и приставляя метлу в угол комнаты.

— Теперь все, — констатировал Йошка.

Алхимики столпились перед самым большим медным кубом, что стоял во главе остальных перегонных кубов. Пан Платон оглядел куб, развернул белоснежное полотенце и вынул оттуда массу, полученную после вчерашнего брожения в печи мельника, пана Франты. Алхимики осторожно вынули массу, недовольно ворчавшую еще теплыми боками, из стеклянной посудины и положили внутрь перегонного куба. Пивовар, с важным видом потряхивая толстым животом, плотно закупорил крышку перегонного куба и стал возиться с ручками. Он понимал, что сегодня его день, а потому без всяких церемоний распоряжался остальными алхимиками. Мельник бросился по приказанию пана Жбанека осматривать на герметичность соединения с остальными, меньшими кубами. Пан Паливец и его жена разводили маленький огонь, подкладывая в специальный очаг, что находился рядом с кубом, куски угля. Йошка таскал в ведрах воду. Катаринка, не дождавшись приказаний от пивовара, принялась своею метлой подметать пол в большой комнате пивоварни, так как чрезвычайно любила чистоту и порядок. Пан Платон и бургомистр углубились в изучение дневника пана Новотного, поминутно отрываясь от чтения и обсуждая, что имел в виду под тем или иным термином алхимик. В общем, работа кипела весело, и никто даже не заметил, как в пивоварню тихо вошел высокий человек, закутанный снизу доверху в черный плащ. На глаза незнакомца был натянут капюшон. Закутанный в плащ мужчина строго оглядел компанию и, дабы привлечь к себе внимание, кашлянул. Алхимики в мгновение ока обернулись к двери. В воздухе повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим звоном мухи, первой проснувшейся после долгой зимней спячки и жужжащей у оконного стекла. Незнакомец явно наслаждался произведенным на всех присутствующих пугающим эффектом и не торопился что-либо сказать.

Наконец первым нарушил молчание Йошка.

— Кто это? — громко и несколько неделикатно по отношению к незнакомцу спросил он у стоявшей рядом и невольно прижавшейся к нему Катаринки.

— Не знаю, — пожала плечами та. — Хотя нет, постой-ка, постой-ка! — воскликнула девушка. — А не тот ли это вор, что попытался украсть из домика алхимика книги и прочие вещи?

Бургомистр громко цыкнул на Катаринку:

— Думай, что говоришь. Это же наш пастор, пан Антоний.

Священник, а незнакомец оказался именно им — настоятелем местного костела, криво усмехнулся своими тонким и, изгибающимися, словно змеи, губами.

— Именно так, — сказал он. — А тебе, дщерь, — ткнул он пальцем прямо в Катаринку, — следовало бы вернуться в лоно церкви. Иначе тебя ждет костер Священной инквизиции. Впрочем, как и всех вас. — Настоятель обвел тяжелым неприятным взором присутствующих алхимиков.

При упоминании о кострах и инквизиции, свирепствовавшей по всей Европе и сжигавшей во множестве колдунов и ведьм, алхимики испуганно отпрянули. Внезапно к священнику, горделиво взиравшему на запуганных им людей, вышел пан Платон:

— Ваше преподобие, у нас в Чехии инквизиция уже изгнана нашим глубокоуважаемым просвещенным монархом Рудольфом Вторым, а потому ваше замечание неуместно. К тому же вам, служителю Господа Бога, должно быть стыдно запугивать несчастную сироту насильственной смертью.

Йошка тоже выступил вперед и, осмелев, сказал:

— Да, кстати, не будет ли любезен пан Игнат арестовать этого человека в связи с данным ему вчера объяснением относительно ночного происшествия у домика алхимика пана Новотного, подвергшегося разграблению этим паном. — Йошка бесстрашно указал на Антония.

Тот лишь усмехнулся.

Бургомистр, никак не ожидавший подобного официального обвинения, да еще и сказанного устами юноши, подошел к помощнику королевского следователя и спросил тихим голосом, имеются ли у того доказательства обвинения.

— Конечно, — вмешалась Катаринка. — У того ночного вора на лбу должен быть след от удара. Пусть он снимет капюшон, — потребовала она, пренебрежительно кивая в сторону священника.

Антоний перестал улыбаться. И слава богу, драгоценный Читатель, потому что его противная улыбка, вернее, ухмылка настолько раздражала всех присутствующих, что еще немного — и началась бы банальнейшая драка.

Священник повернул голову к бургомистру.

— Пан Игнат! — воскликнул он. — И вы допускаете подобное безобразное отношение к носителю духовного сана? Да еще и поддерживаете сию богомерзкую компанию?

Пан Игнат заколебался. На глуповатом лице бургомистра читалось, что он взвешивает, насколько проявление им характера в нынешней ситуации может в дальнейшем повлиять на его судьбу. Отец Антоний был весьма уважаемым в Городке, к тому же его убежденность в решительных действиях инквизиции пугала пана Игната.

Видя, что один из алхимиков колеблется, Катаринка бесстрашно выступила вперед и засвистела. И тотчас пивоварня наполнилась совами. Птицы влетали через раскрытые окна, двери и даже через дымоход, через который, впрочем, влетела и сама прекрасная ведьмочка. Влетев, совы стали кружиться над головою пана Антония, угрожающе ухая.

— Прочь! Прочь, богомерзкие твари! — закричал приходский священник, отмахиваясь от круживших над ним сов.

Он столь энергично отпугивал от себя птиц, что и не заметил, как капюшон сполз с его головы, обнажив совершено лысый и круглый, как шар, череп. Тут-то все присутствующие в комнате и увидели, кто пытался украсть из домика алхимика книги и лабораторные инструменты. На лбу Антония красовался замечательнейший синяк, переливавший всеми цветами радуги.

— Вот так да! — воскликнул удивленный пан Жбанек. — Пан Антоний, так ты вор!

Священник понял, что его раскрыли. Он погрозил бесстрашной девушке кулаком, накинул капюшон и бросился прочь из пивоварни. Совы вылетели вместе с ним. Они преследовали пана Антония вплоть до костела, изредка подлетая к нему сзади и клюя в зад, что придавало приходскому священнику большую скорость, заставляя его улепетывать так, что только пятки сверкали.

— Нет, ну кто бы мог подумать! — в сердцах воскликнул пан Игнат, которому теперь было стыдно за то, что он заколебался в самый ответственный момент.

— Да, и на старуху бывает проруха, — глубокомысленно заметила Анна, жена трактирщика.

— Что ж, приступим, — подал голос доселе молчавший Платон Пражский. — Пан Жбанек, у вас все готово?

— Конечно, — сказал пивовар и повернул рычаги.

В перегонных кубах что-то сильно заклокотало. Это воздух, нагретый в очаге, ворвался внутрь самого большого куба, ударяясь о его медные стенки.

Все алхимики в ожидании окончания очередного этапа Великого Делания уселись на скамейки, поставленные гостеприимным паном Жбанеком, который принес большую бочку недавно сваренного, своего самого наилучшего пива.

— Все хотел вас спросить, уважаемый пан Жбанек, отчего это у вашего пива такой странный привкус? — поинтересовался мастер, отпивая из кружки пенистого напитка и закуривая по привычке трубочку табаку.

Пивовар расплылся в улыбке.

— Это мой секрет! — многозначительно сказал он. — Но вам, друзья мои, я его раскрою. — Толстяк заколыхал своим большим животом и затрясся в смехе. — Это мой, так сказать, вклад в мирную жизнь нашего Городка. Я, да будет вам известно, давно уже являюсь мистом в алхимии.

— Тоже мне, секрет какой! — хмыкнул мельник. — Да о том, что ты, Жбанек, алхимией увлекаешься, каждый в Городке знает.

— Да? — изумился пивовар. — Вот так да! А я-то, дурак, думал, что это тайна. Еще старался скрывать, а вы, оказывается, все знали. — Он обвел взором присутствующих.

— Конечно, знали, — встряла Катаринка. — По правде говоря, среди нас нет ни одного человека, кто бы не занимался алхимией.

И тут только все неожиданно для себя заметили, что они не зря собрались сегодня в пивоварне. И трактирщик с женою, подобно величайшей чете алхимиков — Никола и Пернель Фламели, и бургомистр Игнат, и мельник Франтишек Непомуцкий, и пивовар Жбанек, да и сама Катаринка — все они объединены одной и той же страстью — страсть к исследованию, к алхимии. Великая страсть к Великому Деланию! Восемь человек сидели сейчас в пивоварне, и это были прекрасные люди, которые в одночасье стали дружны и объединены единой идеей — найти и узнать нечто совершенно новое, неизведанное, удивительное и восхитительное. Склони же голову, Читатель, пред сими достойными людьми, оставившими все другие дела ради новой идеи, способной украсить наш мир.

Первым опомнился пан Платон.

— Так что же вы добавляете в пиво, пан Жбанек? — напомнил он свой вопрос.

Пивовар засмущался. Наконец, после многочисленных уговоров, он сказал:

— Я изготовил порошок счастья. Его-то я и добавлял в готовое пиво. Мне хотелось, чтобы все в Городке были счастливы и честны, чтобы у нас не было никаких мерзостей, коими подвержены другие города и села.

— А ведь действительно у нас нет ни драк, ни воровства, ни обмана! — воскликнула Анна.

— Да? А Антоний? — напомнила ей Катаринка. — Он и еще угольщик чуть было не ограбили домик алхимика.

— Это все потому, что ни Антоний, ни угольщик не пили моего пива, — глубокомысленным тоном заметил пан Жбанек. — Священник принципиально пиво не пьет, а угольщик — из жадности.

Трактирщик подошел к пивовару и звонко хлопнул его по плечу:

— Молодчина, Жбанек!

Бургомистр подхватил:

— Не знаю, как это у тебя получается, но Городок наш, слава Господу, самый наилучший из всех в Чехии!

Пивовар даже надулся от важности, сделавшись совершенно круглым и похожим на большой шар в фартуке. Чтобы скрыть от друзей слабость к похвалам, он подошел к перегонному кубу и проверил, хорошо ли проходит дистилляция.

— Учитель, — неожиданно вспомнил давнишний разговор с паном Платоном Йошка, — как-то вы говорили в самом начале рассказа об «Алом Гримуаре Орфея», что у книги имеется две версии истории. Вы тогда еще рассказали первую историю. А что за вторая история у гримуара? Расскажите.

Тут все присутствующие хором подхватили:

— Расскажите.

Мастер откашлялся и начал:

— Когда Антоний сказал о богомерзком нашем занятии, он позабыл о том, что мистики также ищут не только тайных знаний, подчас действительно противных Господу. Мистики также ищут забытое Слово Божье. — Пан Платон со значением оглядел алхимиков, собравшихся подле него в кружок.

— А зачем алхимикам это Слово? — спросил Франтишек.

— Слово сие было сказано Господом еще в самом начале Сотворения мира, а потому имеет для алхимиков чрезвычайно важное значение. Йозеф, напомни, как говорится в Библии, — попросил пан Платон ученика.

Йошка тут же выпалил:

— «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет».

— Господь Бог сказал некое Слово, кое способно творить чудеса, — продолжил рассказ мастер. — Слово было названо Божественным Глаголом, который и стали искать алхимики-теоретики, к коим тяготеет наш уважаемый пан Франта.

Все присутствующие с уважением посмотрели на мельника. Он смущенно отмахнулся, дескать, не стоит обращать внимания.

— А вы, пан Франта, слышали раньше о Слове? — поинтересовался у него мастер.

— Вообще-то о Божественном Глаголе я впервые узнал, читая Платона, — сообщил мельник. — В том месте, где он описывал некий удивительный остров, именуемый Атлантидой, ваш тезка писал, что тамошние адепты, именуемые Преторианцами, знали некое заветное Слово, способное останавливать наводнения и переносить их с одного места в другое за тысячи дней обычного пути в одно мгновение. Я тогда заинтересовался более историей этих самых Преторианцев, нежели Божественным Глаголом, а потому о последнем знаю немного. Надеюсь, что вы, уважаемый пан Платон, значительно расширите мои знания.

Мастер благодарно поклонился.

— С удовольствием. Божественный Глагол, который, как утверждали древнееврейские каббалисты, являлся сокровенным именем Господа Бога, был передан пророку Моисею вместе со скрижалями. Моисей сохранил заветное Слово Божье. О нем же упоминает в своем Евангелии Иоанн.

Йошка тут же подхватил:

— «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

— Когда столь уважаемые и имеющие наше полнейшее доверие адепты говорят о наличии некоего Слова, — сказал, благодарно кивая ученику, пан Платон, — что Божественный Глагол имеется, значит, его просто не может не быть. Древнееврейская книга «Зогар», например, утверждает, что Слово это — Яхве, тайное имя Бога. Главное, согласно сей книге, как его произносить, то есть вся суть в дыхании. Кстати, в «Зогаре» приводится одна из величайших тайн мира! — Мастер со значением поднял указательный палец вверх. — Знайте же, друзья мои, что Земля наша вращается вокруг себя!

Присутствующие ошеломленно переглянулись.

— Что до «Алого Гримуара Орфея», то в нем, как утверждают иные тайные книги, скрыто правильное написание и произнесение Божественного Глагола, — сказал Платон Пражский. — Слово сие было занесено в гримуар потомком пророка Моисея и сыном Давида царем иудейским Соломоном, известнейшим мистом. Позднее крестоносцы, отвоевавшие Святую землю у мусульман, вывезли из Иерусалима вместе со многими другими дарами «Алый Гримуар Орфея», называемый просто Книгой. Сами же крестовые походы были организованы с целью отвоевать не только Гроб Господень, но и Слово, называемое священниками и папой римским Святым Граалем. Именно под названием Святого Грааля люди, посвященные в тайну, и разыскивали по всей Святой земле Книгу с Божественным Глаголом. При возвращении, дабы Книга не попала в руки постороннего, так как в то далекое время на дорогах было множество препятствий, было решено назвать «Алым Гримуаром Орфея», или же черной книгой мистиков. Тогда о тайне поиска Святого Грааля было уже известно всем, поэтому сия предосторожность не казалась слишком чрезмерной. Это позднее, когда истинное значение Книги было утрачено, за ней закрепилась дурная слава гримуара.

Мастер выпустил в потолок облачко дыма, которое приняло форму сначала толстого книжного фолианта, затем превратилось в чашу, а уже после растаяло под порывом сквозняка. Алхимики, затаив дыхание, слушали рассказ Платона Пражского об удивительной книге.

— И по сей день, как говорится в хрониках, сия Книга принимает самое различное внутреннее содержание.

— Пан Платон, — осторожно подала голос Катаринка, — а как она выглядит, эта самая Книга?

Королевский следователь недоуменно пожал плечами:

— Не знаю.

— Может, в дневнике пана Новотного о ее внешнем виде что-нибудь говорится? — спросил мельник.

— К моему величайшему сожалению, о том, как Книга выглядит, Карл и сам не имел понятия, — констатировал Платон. — Только в самом конце, давая пояснения для того, кто его дневник сумеет отыскать, он указывает, что не стоит искать некую определенную книгу.

— Как так? — изумился пан Паливец. — Что же мы тогда ищем?

Все с удивлением воззрились на мастера.

— Мы ищем «Алый Гримуар Орфея». Или же просто Книгу, в коей заключен Божественный Глагол, — ответствовал тот. — Дело в том, что Книга сия меняет форму в зависимости от того, к кому она попадает в руки. Если человек всю жизнь занимается алхимией, — тут пан Платон поглядел на чету трактирщиков, — то им дается в руки древняя книга по Королевскому искусству. Ежели человеку более интересны оккультные изыскания, — сказал мастер, кивая в сторону чрезвычайно довольного пивовара, — перед ним открываются свитки с ценнейшими мыслями, записанными наимудрейшими из мистов. В случае нахождения Книги теоретиком, как пан Франта, он открывает величественные загадки и парадоксы ума. А что до прекрасной ведьмочки и травницы, — сказал пан Платон, посылая доброжелательную улыбку зардевшейся Катаринке, — думаю, она сама знает, что ей предстоит открыть в Книге.

— Как бы такая Книга не попала в руки угольщика или же самого Антония, — забеспокоился осторожный Йошка.

Пан Платон потрепал ученика по вихрастой голове.

— Думаю, в наших силах не допустить, чтобы пан Антоний со товарищи получил сию величайшую из Книг, — сказал он.

Неожиданно в наступившей тишине раздался голос мельника, доселе предпочитавшего молчать, дабы не помешать умной беседе.

— Друзья, — сказал пан Франта, вскакивая со скамьи и обводя своим ясным взором присутствующих алхимиков. — А давайте сей же час поклянемся, подобно основателям знаменитых монашеских орденов, что сделаем все, чтобы не допустить попадания Книги в руки неправедных сил! Давайте же будем, как прервавшийся тайный орден Преторианцев, защищавший в свое время Землю от нашествия черных сил, едины в общей идее.

— Это благороднейшая из идей, которую мне приходилось когда-либо защищать, — подхватил бургомистр, вставая и становясь рядом с мельником. — Вот тебе моя рука, Франта.

Тут следом за паном Игнатом встали трактирщик со своею женой Анной, Йошка с Катаринкой и пивовар пан Жбанек. Последним поднялся Платон Пражский, который встал посреди круга, образованного новоявленными Преторианцами, и своей могучей дланью накрыл их сложенные друг на дружку руки.

— Да будет так! — громко воскликнул он.

Словно бы в подтверждение того, что само небо благоволит к этому союзу, раздался призывный звон колокольчика, означавший, что дистилляция завершена. Перегонный куб, стоявший в самом конце большой комнаты, самый низкорослый из всех кубов, вздохнул словно живой и выпустил остатки пара. Новоявленные Преторианцы во главе с паном Платоном подошли к перегонному кубу. Пивовар осторожно снял верхнюю крышку, отвинтив один за другим три вентиля. Все с любопытством заглянули внутрь куба. Там, на самом дне, лежал небольшой комочек что-то вроде грецкого ореха. Цвет у нового вещества также был светло-коричневым, с золотистыми переливами.

— Что это? — тихо, словно боясь, будто вещество услышит и обидится на него, спросил у пана Платона трактирщик.

— Не имею понятия, — так же тихо ответил мастер, нагибаясь и беря обеими руками вещество. — Наверное, это Prima Materia, которую упоминал Аристотель.

Он вынул из перегонного куба удивительный продукт четвертого дня Великого Делания и торжественно передал его трактирщику. Тот, внимательнейшим образом рассмотрев вещество, пустил его далее по кругу, пока оно не вернулось обратно к пану Платону. Мастер уже приготовил деревянную шкатулку, вынутую из недр мантии, в которой у учителя, по меткому замечанию Йошки, чего только не хранилось. Спрятав драгоценнейшее вещество обратно в недра мантии, Платон Пражский обратился к трактирщику:

— Уважаемый пан Паливец, а неплохо бы было после многотрудного дня и поужинать.

— Совсем неплохо, — обрадовался такому повороту трактирщик; который уже давно испытывал ощущение голода, но боялся предстать перед остальными новоявленными Преторианцами невеждой, думающим только о первичных инстинктах и забывающим о высоком.

— А под ужин и пиво! — воскликнул пан Жбанек, доставая из погреба большой бочонок с собственноручно сваренным напитком. — Вот, самое наилучшее.

— Ты небось в него и порошка счастья не пожалел? — ехидно спросила пивовара веселая Катаринка.

— А как же, милая панна, отсыпал от всей души, — отозвался пан Жбанек, хохоча так, что его огромный живот просто ходуном заходил.

Преторианцы направились через площадь к постоялому двору, оживленно беседуя по дороге. Проходя мимо костела, все они словно бы по команде замолчали и повернули головы в сторону раскрытых настежь дверей. В дверях костела стоял высокий отец Антоний в праздничной сутане, перед которым столпился немногочисленный люд Городка. По правую руку от священника маячила ссохшаяся фигура угольщицы. Старуха, завидев весело идущих Преторианцев, подняла ссохшуюся руку и, указав на них, заверещала своим противным визгливым голосом, постоянно переходя на крик:

— Христиане! Вот те безбожники, о которых вам вещал отец Антоний! Вот они — нехристи!

Все разом повернулись к Преторианцам. Лица у людей выражали явно не те чувства, кои хотел достигнуть своим особым пивом пан Жбанек.

Преторианцы немного замедлили свой ход. Да они и не смогли бы пройти мимо, потому что толпа, сгрудившаяся у ступенек костела, хоть и была немногочисленной, сумела-таки перегородить им путь к трактиру.

— Если мы такие нехристи, то будь любезна, расскажи, как ты выкапываешь из могил мертвецов, чтобы их потом съесть, — неожиданно для всех встрепенулся Йошка, выступив из стройной шеренги Преторианцев и бесстрашно подойдя к старухе.

Угольщица заворчала и, пригнувшись, засеменила прочь от толпы, в которой люди испуганно зашептались, теперь уже переметнувшись к Преторианцам.

Видя подобное, священник вступил в словесную битву с противниками.

— Братья и сестры! — зычным голосом обратился он к собравшимся у подножия храма. — Это святотатцы! И к тому же еретики!

— Мы не еретики! — тут же отреагировала Анна, жена трактирщика.

— Да! — поддержал жену пан Паливец. — Мы даже все посты блюдем неукоснительно, как бы тяжко нам, с нашими обширными желудками, это не было трудно!

Всеобщий смех потряс собрание. Люди, услышав о многотрудности поста и глядя на упитанных пана Паливеца и его жену, добродушно смеялись, совершенно не собираясь нападать на них, как бы к сему ни призывал отец Антоний.

— Кстати, раз уж вы здесь, ваше преподобие, — обратился к приходскому священнику бургомистр, подходя к нему и позвякивая цепью с медалью, — то будьте любезны ответить на несколько вопросов относительно ночного инцидента у домика алхимика, который вы собирались совместно с угольщиком обокрасть. Итак…

Возмущению жителей славного Городка не было предела. Как, среди них завелся вор! Да еще и священник. Надо напомнить уважаемому Читателю, что в Городке никогда прежде не происходило никаких преступлений. Исчезновение пана Новотного вызвало всеобщий переполох, а тут еще и обвинение в краже.

Отец Антоний отступил и оказался в дверях костела. Только тогда он крикнул:

— Братья и сестры! Это грязная ложь! Неужели вы потерпите, что на ваших глазах светские власти схватят духовное лицо и подвергнут его пыткам, дабы принудить к признанию чужой вины как собственной?

На площади повисла тишина, которую нарушил уже пан Платон. Он подошел к засомневавшемуся было пану Игнату и сказал:

— Люди добрые, вы уже знаете, кто я. Я — королевский следователь, прибывший в ваш славный Городок по личному распоряжению нашего достопочтимого короля Рудольфа II. Насколько я понимаю, об аресте преподобного отца Антония и речи не идет. Пан Игнат хочет лишь задать ему ряд вопросов — и все. Причем прямо при вас, чтобы никто потом не говорил о каких-либо пытках. Пан Антоний, вы готовы ответить на вопросы пана бургомистра? — обратился он самым вежливым тоном к священнику.

Ответом был громкий стук закрываемых в костел дверей. Отец Антоний счел должным спрятаться от нежелательных вопросов.

Первым хмыкнул пивовар. Затем ему вторил его лучший друг, пан Паливец, хмыканье которого подхватила жена. И вот уже вся площадь, все люди один за другим хмыкали, не зная, как еще можно выразить свое отношение к из ряда вон выходящему поведению приходского священника.

— Друзья мои, продолжим наш путь, — предложил пан Платон, и вся компания направилась дальше к постоялому двору, где их уже ждал плотный ужин.

Уже на подходе к владениям пана Паливеца бургомистр отвел мастера в сторону и шепнул ему на ухо:

— Пан Платон, я уж и не знаю, но только очень уж я робок. Да и не всегда стою на вашей стороне. Вот и сейчас засомневался, правда ли отец Антоний виновен. Вы ведь не прогоните меня из Преторианцев?

Королевский следователь внимательно посмотрел на пана Игната своим мудрым взором и молвил:

— Ни в коем случае. Это ведь хорошо, что вы сомневаетесь, пан Игнат. Такова ваша натура — все подвергать сомнению. Главное, что вы не сомневаетесь в благородстве нашей общей идеи.

После плотного ужина, затянувшегося глубоко за полночь, королевские следователи отправились в свою комнату, где тут же улеглись на кровати и предали себя в руки Морфея. Всплыл месяц. Это была уже не та худосочная узкая полоска бледного света, что показывалась в ночном небе в самом начале Великого Делания, а большой, прямо-таки огромный месяц, перешагнувший половину своего роста, а оттого полновесно осветивший все кругом.

Йошка только лишь засопел, погружаясь в сладкий сон, как что-то донеслось до его уха, какой-то посторонний, едва слышимый шум. И тут же сон как рукой сняло с глаз юноши. Поплотнее закутавшись в одеяло, так, чтобы лица его не было видно, но при этом оставив узкую полоску для наблюдения, Йошка осторожно оглядел темную комнату. Только благодаря свету, исходившему от месяца, в помещении, в котором спали королевские следователи, можно было хоть что-то разглядеть. Однако ничего не происходило. Ученик пана Платона уже было подумал, что ему почудился сей посторонний звук, как тот повторился. Казалось, будто скребли железом по стеклу — такой тонкий и противный звук едва слышно донесся со стороны окна. Йошка всматривался во все глаза. Внезапно щеколда, придерживающая оконную раму, отскочила. Видимо, с той стороны окна кто-то, весьма опытный в деле вскрытия окон, просунул между ставней и оконной рамой тонкий нож и отодвинул щеколду. На это требуется сноровка, так как рамы на постоялом дворе пана Паливеца, заботившегося, чтобы его гостей не продуло, были чрезвычайно плотно подогнаны к ставням.

Чья-то рука легонько толкнула окошко, и то не преминуло открыться, впуская в комнату порыв свежего холодного воздуха. В светлом квадрате окна показалась сгорбленная фигура, скорее напоминавшая ручного гиббона, привезенного чешскому королю Рудольфу II в подарок из далекой Африки, нежели человека. Фигура весьма ловко перескочила стоявшую подле окна кровать с мирно спящим паном Платоном и бесшумно приземлилась на пол. Человек разогнулся, повернул голову и присмотрелся к притворившемуся спавшим юноше. Йошка, к ужасу своему, узнал в незнакомце бургомистра Городка, пана Игната. Игнат еще раз огляделся, словно лунатик, и, подойдя к аккуратно уложенной на стул мантии учителя, принялся шарить в ней скрюченными пальцами. Йошка, которому из-за высокой спинки кровати не было видно, что делает вор, привстал, опершись локтем о постель. Пан Платон, доселе мирно сопевший, тоже приподнялся и, поглядев на ученика, приложил палец к губам, давая понять, что не стоит поднимать преждевременно шум.

Бургомистр продолжал шарить в мантии, пока рука его не нащупала нечто и не поползла на свет. Игнат вытащил руку и слепо взглянул на нее. В ладони лежала первоматерия, полученная посредством четырех этапов Великого Делания. Бургомистр повернулся и направился обратно к окну, намереваясь сбежать с украденным веществом. Тут только пан Платон встал с кровати и мягко положил Игнату руку на плечо. Бургомистр вздрогнул всем телом и уставился на мастера невидящим взором.

— Пан Игнат, вы слышите меня? — четко выговаривая слова, спросил мастер. — Если слышите, кивните.

Голова бургомистра медленно склонилась вперед.

Йошка расширенными от удивления глазами смотрел на этого почти живого мертвеца.

— Пан Игнат, вы вольны в своих поступках? — спросил королевский следователь.

Бургомистр отрицательно покачал головой.

Пан Платон быстро оделся, встал напротив пана Игната и стал пристально смотреть ему в глаза. Вена на лбу у мастера вздулась, глаза засверкали, а все тело под мантией напряглось в невидимой борьбе с черными силами зла.

Неожиданно бургомистр сильно вздрогнул и тотчас обмяк. Он стал порывисто тереть глаза, после чего с удивлением уставился на стоявших перед ним королевских следователей.

— А где же отец Антоний? — слабым голосом спросил бургомистр.

— Его здесь нет, — мягко ответил Платон, беря бургомистра под руку и направляясь вон из постоялого двора. — Пойдемте, пан Игнат, вам надо принять лекарство.

Йошка проследовал за учителем и бургомистром, постоянно оглядываясь кругом и следя, нет ли поблизости затаившихся врагов. Однако улица, на которую вышли мастер и поддерживаемый им под руку бургомистр, была пустынна.

— Как вы себя чувствуете? — озабоченно спросил пана Игната Платон.

— Плохо. Будто какая-то слабость на меня накатила, — пожаловался, вяло улыбаясь, словно бы извиняясь, бургомистр. ― А что случилось?

— Ничего особенного, пан Игнат. Вас просто околдовали и заставили пойти на неблаговидный поступок, то есть на воровство, но так, чтобы мы вас сумели схватить и устроить над вами расправу.

— Учитель, а зачем это было нужно? — спросил шедший рядом Йошка.

— Как зачем? Враг коварен, сын мой, и он желает, чтобы мы не доверяли друг другу. Наш неокрепший союз Преторианцев опасен для Зла, — пояснил пан Платон. — Поэтому Враг делает все, чтобы нас поссорить. Просто удивительно, что он думает, будто я не смог бы в темноте различить, околдован ли человек или же нет! — От возмущения мастер даже фыркнул. — Сейчас мы дойдем до лачуги нашей прекрасной травницы Катаринки, которая вылечит вас, пан Игнат. А пока мы идем, расскажите нам, что же с вами произошло.

Преторианцы пересекли площадь и обогнули фонтан, когда пан Игнат окончательно пришел в себя, чтобы собраться с мыслями и объясниться:

— После того как мы расстались в трактире пана Паливеца, я отправился домой. Когда я проходил мимо ратуши, меня внезапно обуяло желание зайти внутрь. Я отпер дверь и вошел. Буквально через пару минут, как только я зажег свечу, в ратушу вошел отец Антоний. Он сказал, что весьма сожалеет о случившемся и раскаивается в своих неблаговидных поступках. У него, дескать, и в мыслях не было стать вором. Просто сан священнослужителя накладывает на отца Антония обязанности бороться всеми способами с еретиками и злыми колдунами. Поэтому он просит у нас извинения. Я сказал приходскому священнику, что было бы хорошо, если бы он извинился перед всеми Преторианцами, когда мы будем в сборе. Он согласился со мной и сказал, что им найдена улика. Новая улика против некоего человека, который собирается ограбить вас, пан Платон, и украсть у нас некий Желудь Жизни. Я забеспокоился и попросил отца Антония показать мне эту самую улику. Он с радостью согласился и достал из кармана что-то такое блестящее. Отец Антоний поднес это к пламени свечи и приказал мне смотреть на него. Дальше я ничего не помню.

Бургомистр затряс головой.

— Полноте так беспокоиться, — мягко сказал ему мастер. — Эка невидаль, околдовали. Вот, например, моего помощника Йозефа наша ведьмочка-травница околдовала безо всяких блестящих предметов.

Юноша подпрыгнул от неожиданности.

— Впрочем, нет, пара блестящих прекрасных глаз в этом колдовстве все же участвовала, — со смехом заметил пан Игнат.

Так в неожиданном веселье дошли Преторианцы до лачуги травницы, располагавшейся на краю полянки. Оказалось, что Катаринка еще не спала. Она варила очередной травяной настой, когда гости вошли в лачугу.

— Что случилось? — воскликнула прекрасная ведьмочка, удивившись такому позднему визиту. — С вами все в порядке? Йошка, с тобой что-нибудь случилось? — бросилась она с испугом к юноше.

— Нет-нет, со мной все в порядке, — поспешил успокоить Катаринку юноша. — Пан Игнат только что подвергся околдовыванию, — указал он на стоявшего поодаль бургомистра.

Катаринка усадила пана Игната на стул посреди комнаты, велела ему выпить некоего бульона, затем заварила травы и стала ходить вокруг него кругами, размахивая у самой головы бургомистра плошкой с заваренной травой, из которой так и валил сильно пахнувший лугами и терпкими ароматами пар. У Игната тотчас закружилась голова, и он впал в полуобморочное состояние. Йошка тоже почувствовал головокружение и принужден был выйти вон из лачуги, впрочем, как и мастер, который тут же закурил свою неизменную трубочку.

— Да, сын мой, выбрал ты себе невесту, — загадочно сказал он, выпуская изо рта облачко дыма.

Вскоре к сидевшим на крыльце королевским следователям вышла Катаринка. Она объявила, что пан Игнат благополучно избавился от злых чар и сейчас спит спокойным сном, так как известно еще со времен Галена, что сон — это лучшее из лекарств. Девушка немного помялась и сказала, что у нее есть для Йошки и пана Платона небольшой подарок.

— Вот. — Катаринка протянула юноше небольшой сверток.

Йошка стал развязывать платок, уже чувствуя, что в руках у него находятся книга. Платок был сдернут, и изумленным взорам Платона Пражского и его ученика предстала во всей своей красе небольшая книга в переплете ярко-алого цвета. Даже месяц и звезды стали светить ярче, едва книга показалась на свет Божий.

— Вот это да! — воскликнул крайне изумленный и ошарашенный Йошка. — Это же «Алый Гримуар Орфея»! Откуда он у тебя? — в волнении спросил он у возлюбленной.

— Пан Новотный дал перед уходом.

— Так он все же ушел, — переспросил пан Платон, который чрезвычайно беспокоился за товарища.

— Да, — кивнула головой травница. — Пан Новотный сказал, что не сможет завершить все до конца, потому что боится той неизвестности, которая открывается перед ним.

Мастер принял от Йошки Книгу, нежно погладил переплет, затем встал и поклонился в пояс Катаринке.

— Благодарю тебя, дочь моя, за ту силу, кою ты в себе нашла, чтобы отдать нам эту Книгу.

Катаринка зарделась.

— Откуда вы знаете? — спросила она.

— Знаю, — ответил мастер. — Тебе открылись все секреты природы, все ее богатство и многообразие. Ты узнала из Книги тысячи способов лечить людей и зверей. Твое доброе сердце открыло для тебя эту Книгу в том виде, в котором оно хотело ее открыть. И тебе не хотелось отдавать сие богатство. Ты представляла, сколько еще новых способов лечения ты бы вычитала из Книги. Но благородство общей идеи побудило твое доброе сердце передать нам Книгу. Спасибо тебе, милая Катаринка.

Пан Платон достал из недр мантии вещество, напоминавшее грецкий орех, которое пан Игнат с чужих слов назвал Желудем Жизни. Именно так и именовался сей продукт Великого Делания, драгоценный Читатель, именно так. С этого момента и мы будем именовать его Желудем Жизни и никак иначе.

Мастер положил Желудь Жизни на Книгу.

— Вот и завершился пятый этап Великого Делания — соединение, или же conjunctio! — торжественно объявил он.

После этих слов Платон Пражский вернулся обратно в лачугу, уселся за стол и при свете свечного огарка принялся тщательно изучать Книгу, осторожно и бережно переворачивая страницу за страницей. Катаринка уселась подле юноши на ступеньку и, заглянув ему в лицо, улыбнулась.

— Ты рад, что Книга нашлась? — спросила она.

— Конечно, — ответил ей Йошка, но его кислая мина при этом показывала обратное.

— Что-то не так? — забеспокоилась ведьмочка.

— Да нет, все в порядке. Просто получается, что наша с учителем миссия в Городке завершена и завтра мы должны будем отправиться обратно в Прагу, — сообщил юноша своей возлюбленной печальную новость.

Красивые глаза веселой Катаринки тотчас же увлажнились. Она через силу сдержала рыдания, вызванные предстоящим расставанием с любимым.

— А ты не хотел бы остаться с другими Преторианцами здесь? — осторожно спросила она.

— Я бы с удовольствием, но только мне очень хочется продолжить учебу у пана Платона. Учитель пообещал договориться с аптекарем паном Ванеком, у которого я был в подмастерьях, что он меня забирает к себе в постоянные помощники.

Катаринка еще более закручинилась.

— Не плачь, любимая, — стал уговаривать ее юноша, обнимая за плечи и заглядывая в покрасневшие от слез глаза. — Я только выучусь и тут же приеду к тебе. Обещаю.

Так за разговорами незаметно пролетела ночь. Пан Платон изучил Книгу до самого конца, затем еще раз перечел ее от корки до корки и лишь тогда объявил Йошке и Катаринке, что более или менее понял, в чем состоит смысл Великого Делания.

— Так в чем же, учитель? — нетерпеливо спросил его юноша. — Разве не в получении философского камня или же в трансмутации металлов?

— Нет, сын мой, — задумчиво ответил мастер. — И даже не в варении эликсира жизни. То, что нам удалось почти до самого конца изготовить Желудь Жизни, — это не более чем случайность. На самом деле секрет Королевского искусства лежит совершенно в иной плоскости.

— Так в чем же, учитель? — в один голос воскликнули Йошка и Катаринка.

Но пан Платон решительным образом отказался отвечать на прямо поставленный вопрос. Он попрощался с Катаринкой и направился вместе с учеником в сторону постоялого двора, сказав, что им пора собираться в обратный путь. Мастер торопился как можно быстрее оказаться вновь среди своих книг, в библиотеке, где в тишине и покое он смог бы неторопливо изучить с помощью адептов, изложивших свои знания в древних фолиантах, Божественный Глагол, изложенный в Книге. Йошка постоянно оглядывался и смотрел на махавшую ему прекрасную Катаринку, покуда ее окончательно не скрыли деревья.

Едва Платон Пражский переступил порог постоялого двора, как к нему подскочил трактирщик. Его лицо было крайне взволновано.

— Мастер, я только что побывал в вашей комнате. Там все перевернуто вверх дном. Не иначе как там побывал отец Антоний со товарищи. Думаю, что Преторианцам стоит как можно скорее собраться, дабы дать достойный отпор этому вору. Как вы думаете…

Платон неожиданно грубо отмахнулся от трактирщика, оборвав тем самым его словоизлияния.

— Ах, оставьте меня с вашими глупостями, пан Паливец! — словно назойливой мухе сказал он трактирщику и дробно застучал подкованными сапогами о ступеньки, взбираясь на второй этаж. — Йозеф, распорядись седлать ослов! — крикнул он помощнику.

Йошка и трактирщик переглянулись.

— Что с ним? — тихим тоном спросил пан Паливец, кивая в сторону только что ушедшего мастера.

— Да так, ничего особенного, — несколько обиженно сказал Йошка. — Просто гримуар нашелся.

— Нашлась Книга? — переспросил крайне удивленный трактирщик.

— Нет, похоже, не Книга, а самый настоящий «Алый Гримуар Орфея», — ответил юноша.

В этот момент на балкончике второго этажа показался крайне быстро собравшийся королевский следователь. Выражение лица его переменилось, став из доброжелательного суровым.

— Как, ослы еще не готовы? — раздраженным тоном воскликнул он. — Йозеф, быстро за работу!

Юношу как ветром сдуло. К прохаживающемуся по трактирному залу Платону подошел пан Паливец.

— Что с вами, мастер? — осторожно спросил он.

— Ничего, уважаемый пан, ничего. Просто я ужасно тороплюсь, — ответствовал пан Платон.

Йошка вошел в залу и, вытирая пот, струившийся со лба его, объявил, что ослики готовы и ждут своих седоков.

— Благодарю за гостеприимство, — коротко кивнул ошеломленному пану Паливецу мастер и быстро прошел к стоявшим у входа на постоялый двор ослам. Он легко вскочил на спину одного из них и с такой силой пришпорил бедное животное, что тот даже взревел от боли и обиды.

Йошка уселся на другого осла и только было приготовился проследовать за королевским следователем, как внезапно путь им преградил выбежавший из-за деревьев бургомистр Городка. Было заметно, что он долго бежал, потому что не привыкший к физическим упражнениям пан Игнат через силу дышал, постоянно хватаясь за сердце и чуть не падая от усталости. Однако он нашел в себе силы крикнуть вслед уезжавшему пану Платону:

— Мастер! Подождите! Беда! Беда случилась!

Пан Платон резко осадил вздумавшего было бежать осла и обернулся.

— Ну что там еще? — недовольно воскликнул он.

— Беда! — только и смог повторить бургомистр.

— Это я уже слышал. Что произошло и почему вы задерживаете королевского следователя? — строго спросил его мастер, спешиваясь и подходя к пану Игнату.

— Я еще спал, а тут к лачуге подкрался угольщик с женой, — сообщил бургомистр. — Они увели ее к отцу Антонию.

— Что священник сделал с Катаринкой? — вскричал в чрезвычайном волнении Йошка, для которого эта новость оказалась как гром среди ясного неба.

— Пока что ничего, но потом дрянная угольщика вернулась и сообщила мне, что если к полудню мы не отдадим отцу Антонию Книгу, то он убьет несчастную девушку, — сообщил бургомистр.

На шум уже бежали с одной стороны мельник, а с другой — пивовар. Из кухни выскочила, и довольно-таки проворно, несмотря на свою комплекцию, Анна, жена трактирщика.

Преторианцы обступили своего учителя. Пан Платон немного подумал и неожиданно заявил:

— Не думаю, что нам стоит отдавать Книгу взамен какой-то девчонки. Едем, Йозеф.

— Да что с вами, учитель? — вскричал вконец разозленный подобной переменой в мастере Йошка. — Давайте спасать Катаринку! Мы же объединились для защиты!

И вдруг, сам не понимая, что он делает, юноша подошел и со всей силы залепил учителю звонкую пощечину.

— Да как ты посмел! — взревел, наливаясь краской, пан Платон.

От пощечины из мантии неожиданно выпал Желудь Жизни. Мастер нагнулся, чтобы поднять его, взял в руку и разогнулся, вновь вернувшись к своему обычному, то есть доброжелательному состоянию. Он обвел взором столпившихся перед ним Преторианцев и произнес:

— Прошу прощения за минутную слабость. Алчность к знаниям овладела мною. Это бывает не так хорошо, как кажется. А который сейчас час? — спросил он.

И тут же в ответ часы на ратуше стали бить полдень.

— Скорее же на площадь! — вскричал пан Платон. — Нельзя терять ни секунды.

Преторианцы ринулись к костелу, перед которым на каменных ступеньках уже стоял, вытянувшись во весь свой огромный рост, приходский священник. Двери в костел были широко раскрыты.

Преторианцы выбежали на площадь и остановились перед отцом Антонием, который крикнул:

— Стойте! Дальше ни шагу! Иначе девка будет убита.

Йошка ринулся было прямо на него, но трактирщик и мельник крепкими руками удержали влюбленного юношу от порыва.

Мастер выступил вперед:

— Я принес гримуар. Покажи Катаринку.

Отец Антоний обернулся и кивнул в глубь костела, откуда тотчас же вышли угольщик с угольщицею, ведя за руки Катаринку.

— Итак, гримуар в обмен на девку! — потребовал приходский священник. — Иначе я ее убью.

Чтобы никто не посмел усомниться в серьезности его намерений, отец Антоний достал из сутаны колдовской кинжал и приставил его к прекрасной шейке девушки.

Пан Платон двинулся к священнику вверх по ступенькам.

— Учитель, вы же отдадите им Книгу! — вскричал ошеломленный Йошка, который постоянно рвался из рук трактирщика и мельника. У пана Паливеца и Франтишека тоже руки так и чесались вступить в битву со злым Антонием и его приспешниками — четой угольщиков, но мастер запретил им это делать. Дойдя до верхней ступеньки и обернувшись к стоявшим внизу Преторианцам, а также к ставшему собираться на площади народу, Платон Пражский воскликнул:

— Сын мой, я отдам им Книгу. Знайте же, что я познал Божественный Глагол! И сейчас я завершу Великое Делание! Суть Слова Божьего в том, что ни одна идея не достойна человеческой жизни. И можно отдать ради спасения мира только свою жизнь, а никак не чужую. Суть же Великого Делания в трансформации самого человека, очищении его души, коя является крупицею Света! Возьми Книгу, Антоний, и отпусти Катаринку.

Пан Платон передал завернутый в платок гримуар приходскому священнику, к которому тотчас же подбежали угольщики, бросив свою добычу. Мастер схватил Катаринку за руку и быстро спустился вниз. Сбежав по ступенькам, девушка сразу попала в объятия Йошки.

Отец Антоний трясущимися от волнения руками разорвал платок, и перед ним оказалась большая тяжелая книга с кровавым переплетом. Увидев «Алый Гримуар Орфея», столь волшебным образом преображенный, священник взвыл от восторга. Его приспешники вторили ему. Где-то вдали прогрохотал гром, а небо стало быстро затягиваться тучами. Зрелище сие было настолько жутким, что народ во главе с Преторианцами отступил к самому фонтану. Особенно страшна было угольщица. Она встала на колени и взвыла, задрав голову к темневшему прямо на глазах небу. Более угольщица в тот момент походила на животное, нежели на человека.

— Кончилось твое царство! — крикнул, обращаясь вверх, отец Антоний.

Он одним движением содрал с себя белоснежную сутану, под которой оказался черный плащ, подбитый изнутри алым бархатом. Встав прямо перед дверями в костел, приходский священник, оказавшийся вовсе уже не носителем духовного сана, а чернокнижником и дьяволопоклонником, продавшим свою душу сатане, раскрыл «Алый Гримуар Орфея», в который превратилась оказавшаяся в руках Зла Книга, и воскликнул:

— Ваэль, я нашел твою книгу! Я призываю всех демонов ада. Придите же ко мне и подчинитесь моей власти. Аглон Тетаграм Вайхерон Стимуламатон Эрохарес Ретрагсамматон Клиоран Икион Эситион Эксистиен Эриона Онера Эрасин Моин Меффиас Сотер Эммануель Саваоф Адонаи, — стал он скороговоркой зачитывать из гримуара заклинание.

Внезапно прямо над головой отца Антония ярко сверкнула молния. Через мгновение раздался оглушительный взрыв, будто бы монахи разом ударили в тысячу колоколов. Угольщик взвыл, а его жена завизжала от восторга:

— Они идут! Демоны идут! — Она обвела безумным взором стоявшую внизу толпу и вперилась прямо в мастера. — А тебя утащат прямо в пекло! Прямо в ад! Там я лично попрошу демонов, чтобы каждый день на тебя спускали собак, которые будут живьем поедать тебя.

От этих слов, а тем более от надвигающейся бури, которая более походила на конец света, нежели на обычную бурю, никогда ранее не появлявшуюся в тихом мирном Городке, Преторианцы несколько испугались. Однако пан Платон Пражский бесстрашно выступил вперед и воскликнул:

— Смелее, друзья мои! Станем же перед людьми и возьмемся за руки! Защитим жителей славного Городка от этих безумцев!

И Преторианцы тут же стеной встали между жителями и стоявшими перед костелом чернокнижниками. Едва они взялись за руки, как черное небо прорезала новая молния, еще более страшная, нежели предыдущая. Поднялся сильнейший ветер, пригнавший на площадь тучи пыли. Пыль забивалась в глаза, ноздри и рот людям, не давая им дышать. Ветер становился все сильнее. И вдруг жуткий гром громыхнул у самого креста, что возвышался над костелом. Множество искр пробежалось по нему, спускаясь вниз к основанию храма. Чернокнижники перестали выть и с безмолвным восторгом следили за приближающимися искрами, которые спускались все быстрее и быстрее, пока не достигли подножия храма. Сбежавшись со всех сторон к самому центру, туда, где стоял отец Антоний, искры собрались в клубок, переливаясь и играя всеми оттенками синего цвета.

— Грядет новое царство! — воскликнул, весь трясясь от возбуждения, чернокнижник.

Внезапно гримуар в его руках закрылся, чуть не прищемив приходскому священнику пальцы. Отец Антоний охнул и выпустил книгу из рук. Гримуар тотчас же взмыл в воздух, подхваченный вихрем, и скрылся где-то за горами.

— Что ты наделал? — накинулись на чернокнижника угольщики.

И тут собравшиеся в клубок искры от молнии с огромным грохотом взорвались. Здоровенная стена дыма и пыли поднялась и накрыла весь Городок. Ни один из Преторианцев не отступил, закрыв собою людей.

Постепенно дым начал рассеиваться. Между тучами прорезался первый солнечный луч, за ним второй, осветив площадь, и вот уже солнце во всей своей красе вновь вышло на небо. Люди стали постепенно приходить в себя и осматриваться.

Преторианцы тоже приходили в себя после ужасного взрыва. Пан Платон сразу проверил, все ли живы и здоровы и не надо ли кому оказать помощь, и лишь затем обратил взор свой на костел. Едва он взглянул перед собой, как обомлел от изумления. Место, где ранее возвышался храм, теперь было совершенно пустым. Даже ступеней не осталось. Взрыв все превратил в пыль, разметав костел по площади.

— Вот это да! — медленно произнес чрезвычайно удивленный Йошка, который подошел к совершенно гладкому месту, на котором раньше стоял священный храм, и даже потопал ногою, чтобы убедиться в том, что все это не сон. — А костела-то и нету.

— Смотрите! — воскликнула Катаринка, указывая рукой на неизвестно как появившуюся дверь.

Преторианцы, а следом за ними и жители Городка потянулись к удивительному чуду, неизвестно как появившемуся перед ними. Дверь эта была полупрозрачной, словно бы из паутины, и стояла на ступеньках, таких же полупрозрачных, как и дверь. Все это сооружение возвышалось чуть далее от того места, где раньше был костел.

Пан Платон первым подошел к двери, оглядел ее и, тяжело вздохнув, обратился к Преторианцам:

— Друзья мои! Пришла пора нам прощаться. Это и есть седьмой этап Великого Делания. Я должен буду пройти в эту дверь.

— Почему, учитель? — испуганно спросил Йошка.

— Так сказано в Книге. Мне надо войти в дверь, чтобы закончить трансмутацию главного объекта алхимии, то есть человека, — сказал пан Платон Пражский.

Преторианцы стали подходить по одному и прощаться с мастером. Платон тепло пожал руки трактирщику и его жене, поблагодарив их за то гостеприимство, коим они согрели в чужом городе его сердце и душу. Потом Платон попрощался с мельником, искренне сожалея о том, что не сумеет погулять на его свадьбе. Следующим к мастеру подошел пивовар пан Жбанек, который долго-долго тряс руку пана Платона. Мастер посоветовал ему не бросать дарить жителям Городка счастье, варя лучшее пиво, кое когда-либо пил королевский библиотекарь. За пивоваром к Платону подошла, утирая краем платочка глаза, Катаринка. Она не смогла сдержаться и заплакала.

— Ну-ну, — подбодрил ее пан Платон Пражский. — Не надо плакать. Ты такая красивая, что я хочу запомнить твое лицо улыбающимся, а не плачущим. Улыбнись же, прекрасная Катаринка.

И девушка через силу улыбнулась своею задорной улыбкой, провожая мастера.

Наконец, настала очередь помощника королевского следователя. Йошка медленно подошел к учителю, немного постоял и внезапно, повинуясь душевному порыву, обнял его.

— Учитель, куда вы уходите? — спросил он.

— Не знаю, сын мой, не знаю, — ответил пан Платон.

Йошка внимательно посмотрел в глаза мастеру.

— Как же так? В Книге не сказано, куда ведет эта дверь? — удивился он.

— Да. Именно поэтому пан Новотный испугался и не стал доводить Великое Делание до конца.

Мастер пошарил рукой в недрах своей мантии и вынул оттуда Желудь Жизни.

— Вот. Теперь ты его Хранитель. Береги тот Желудь. В Книге про него сказано, что в этом Желуде спрятана новая жизнь на Земле. Если старая жизнь умрет, из Желудя Жизни произрастет новая. Так что наша природа позаботилась о нас.

Йошка с поклоном принял подарок.

— Ты был самым способным учеником, Йозеф, которого мне когда-либо посылал Господь, — неожиданно мягким тоном сказал Платон Пражский. — Возьми эти бумаги. Это рекомендательное письмо к нашему королю Рудольфу II. Отдай ему это письмо и расскажи, но только наедине, что тут произошло. В сем письме я рекомендовал тебя на мое место. Теперь ты — главный королевский библиотекарь.

— Учитель, не покидайте нас, — взмолился Йошка. — Не надо мне этого места. Останьтесь.

— Не могу, — мягко ответствовал пан Платон. — Надо закончить начатое. А ты теперь возглавляешь новых Преторианцев. Теперь твоей задачей является вновь найти и сберечь Книгу. Ну, все, прощай.

Учитель еще раз крепко обнял ученика и взошел по прозрачным ступенькам к волшебной двери. На самой последней ступеньке он обернулся и сказал, обращаясь к Йошке и Катаринке:

— Желаю вам много славных деток!

Молодые люди смущенно заулыбались, а Преторианцы доброжелательно засмеялись. Платон Пражский махнул на прощание рукою и отворил дверь. Ослепительный свет залил всю площадь. Даже спустя много лет очевидцы того удивительного события четко и ясно вспоминали этот свет, а также помнили то ощущение теплоты и счастья, которое посетило их в ту минуту. Пан Платон переступил порог и исчез за дверью. Исчезла следом за ним и сама дверь, вместе со ступеньками. Пропала, словно растаяла в воздухе.

Люди, постояв еще некоторое время, стали потихоньку расходиться, оживленно переговариваясь между собой и обсуждая необычайные события, которыми они стали свидетелями. Следом за ними потянулись и Преторианцы. Последним с площади ушел Йошка. Он вернулся на постоялый двор, где в одиночестве отужинал и сразу же ушел в комнату спать. На душе у него было тяжело от разлуки с учителем, к которому он успел прикипеть всем сердцем.

Утро застало юношу собирающимся в дорогу. Все Преторианцы, за исключением Катаринки, пришли провожать Йошку. Юноша вышел из постоялого двора, пожал поочередно всем Преторианцам руки и легко взобрался на ослика.

— До встречи, друзья, — сказал он им на прощание. — Мы обязательно еще увидимся. Нам столько предстоит сделать. До свидания.

Ослик медленно тронулся по дороге, ведущей через мост, мимо запруды и мельницы, к заставе, столь ветхой, что казалось, будто она вот-вот развалится. У заставы на небольшом узелке сидела прекрасная Катаринка. Увидев подъезжающего Йошку, она вскочила с узла.

— Садись, — освободил ей место юноша, слезая с ослика.

Девушка отрицательно покачала головой. Она водрузила на спину животного узелок, и молодые люди неторопливо направились в сторону Праги.

Читателю будет интересно, что по приезде в Злату Прагу Йошка немедленно отправился к королю Рудольфу II, который тотчас принял его. Более трех часов длился удивительнейший рассказ бывшего ученика королевского следователя пана Платона Пражского. После окончания рассказа Йошка с низким поклоном подал письмо, в котором рекомендовался бывшим библиотекарем на место в королевской библиотеке. Место сие король немедленно ему предоставил. А на следующий день Йошка и Катаринка сыграли свадьбу. На свадьбе той гуляли и аптекарь Ванек, и трактирщик Паливец с женою Анной, и мельник Франтишек Непомуцкий с молодой женой, у которой были удивительного зеленого цвета волосы, и пан Игнат, и пивовар Жбанек. Даже Рудольф II прислал поздравление и подарки. Все семеро Преторианцев на следующий день были представлены ко двору.

В 1612 году чешский король Рудольф II скончался. Для Преторианцев наступили трудные времена, и все они во главе со своим духовным лидером паном Йошкой переехали в Лондон. И тогда Преторианство на земле вновь возродилось.

Книги созданы с помощью «алхимии слова». Писатель, подобно оккультисту, трудится над первичной материей — Словом. Материя эта от него ускользает, и писателю постоянно необходимо определять свое положение по отношению к ней, отношение посредством чувства. Писатель, как и алхимик, работает над самим собой, ищет и находит опору в вымысле, которым он оперирует. Стало быть, писатель проходит все стадии оккультизма.