— Когда я проснулась, то увидела, что у меня на щеке отпечатался след от большого пальца, — говорит Астрид. — Обалденно.

— Угу, — мычит мама, не глядя на Астрид, которая приложила большой палец к щеке, туда, где был отпечаток.

— Как на синих горшках у нас дома. Ну, на которых мастер оставил отпечаток большого пальца.

Мама не отвечает. А птица все заливается, повторяя одну и ту же трель из трех нот.

— Сегодня прекрасная погода, правда? — говорит Астрид.

— Угу, — произносит мама.

— Как раньше, ну, еще до моего рождения?

— Угу.

— Ну, когда погода всегда была хорошая, когда лето длилось прямо с мая по октябрь, то есть как бы длилось вечно? — спрашивает Астрид.

Мама не слышит. Никакой реакции. Она даже не говорит Астрид, как обычно, хватит болтать. Просто стоит в дверях и спокойно курит. Астрид чувствует, что краснеет. Сигареты — это гадость. Они ужасно вредные. И воняют. Ребенку известно, что они вызывают разные болезни, причем не только у самих курящих.

Астрид махнула ногой по высокой траве у стены домика. Уж она знает, что про вред курения лучше помалкивать. Об этом позволено говорить лишь в особых случаях. Она меняет тему.

— Кто это там?

— Где?

— Дома.

— Понятия не имею, — говорит мама. — А Майкл еще там?

— Угу, — отвечает Астрид.

— А Магнус встал?

— Кажется нет.

— Да, если пойдешь днем гулять, обязательно возьми мобильный, — говорит мама.

— Угу, — говорит Астрид.

Ее мобильник — отключенный — покоится на дне мусорного ведра в школе, по крайней мере, именно туда она отправила его три недели назад. Если бы мама и Майкл узнали, они бы просто описались, ну правда; они ведь до сих пор платят по кредиту. Мама считает, что пока телефон при ней, при Астрид, то она в безопасности — ясное дело, потому что она всегда может позвонить, но еще и потому, что полиция теперь умеет определять местонахождение пропавшего человека по его мобильнику. ДУМАЕШЬ ТЫ УМНЕЕ ВСЕХ АСТРИД. ТЫ ДУРА. НА САМОМ ДЕЛЕ ТЫ ТУПИЦА. РОЖА КАК ЖОПА. А ЕЩЕ ТЫ ЛЕСБИЯНКА И МУДАЧКА. Доводить кого-то опасно. В прошлой четверти у Магнуса в классе одна девушка из-за этого погибла. Из школы им домой пришло письмо. По идее, ты должен рассказать кому-то, что тебя доводят. Но то было в школе Магнуса. Астрид скажет маме, что мобильный у нее украли.

— Ты что-нибудь ела? — произносит мать.

— Да, тост, — говорит Астрид.

— Прекрати, — говорит мать.

Астрид не понимает, что она такого сделала.

— Что? — спрашивает она.

— Стучать ногой, — отвечает мать.

Астрид прекращает. Она стоит руки по швам. Лично она никогда не будет носить 14-й размер. Она не будет толстухой. Мать легонько постукивает кончиком недокуренной сигареты по косяку двери. Когда та потухает, она растирает носком ноги упавший пепел, сует сигарету обратно в пачку, возвращается в домик и закрывает за собой дверь.

Астрид ждет, когда застучат клавиши. Секунду-другую стоит тишина. Ага, застучали.

Она смотрит, как солнце пробивается сквозь листву у нее над головой, этот как миф про Икара, который полетел на крыльях, сделанных его отцом, и воск расплавился, когда он подлетел слишком близко к солнцу. Астрид подумала, если бы он смастерил крылья для дочери, она наверняка знала бы, как с ними обращаться. Правда, тут важно, сколько лет было (бы) девочке; например, если бы столько, сколько Астрид, — то все в порядке. Для девочки помладше это слишком опасное дело, просто не по плечу; а взрослая девушка волновалась бы, что люди будут заглядывать ей под юбку, а макияж от жары потечет.

Еще Астрид откуда-то знала — наверное, от Магнуса узнала, — что человеку достаточно неотрывно глядеть на солнце двадцать восемь секунд, чтобы ослепнуть. Интересно, каково это, быть слепой? Уже не пойдешь в театр или в кино. Какой смысл. Телевизор будет все равно что радио. Она закрывает глаза. Интересно, как слепые понимают, что настало утро, если они не могут увидеть, что на улице рассвело? Если они не различают свет и тьму, из смены которых и состоит день?

Она думает, интересно, что случится, если она вот сейчас встанет и будет смотреть прямо на солнце двадцать восемь секунд.

Ее глаза расплавятся.

Понаедут врачи, скорая помощь и т. п.

Астрид шагает в пятно ослепительного света между двумя деревьями. Открывает глаза и смотрит прямо в небо. Раз, считает она. Даже одна секунда — ужасно много. Она крепко зажмуривается. Под веками мельтешат молнии. Она открывает глаза — и не видит ничего, кроме солнца, большого ярко-оранжевого диска. Она снова зажмуривается. Внешний мир отображается у нее под веками, как снимок «изнутри». Который потом наклыдывается на реальный мир — стоит ей открыть глаза. Вот было бы офигенно снимать фотографии собственными глазами! А если бы она так умела, да еще имела бы крылья, ну как в мифе про Икара, она бы занялась аэрофотосъемкой. Она бы парила надо всеми как в вертолете. Окончательно убедилась бы в убожестве этой деревушки. И эти могучие деревья превратились бы в жалкие травинки. Их отстойный дом легко уместился бы на ее ладони. Она промчалась бы над школой во мгновение ока. Все, кто сейчас сидит в классе и зубрит французский, спортплощадка, улицы вокруг школы — все стало бы таким игрушечным, меньше ее ладони, и становилось все меньше и меньше, по мере того как она поднималась бы ввысь.

В саду дико жарко. Астрид идет обратно к дому. Вон там ее комната. Вот бы влететь в нее через окно! Тогда бы ей больше не пришлось ступать по мерзкому ковру. Тогда она постоянно держалась бы чуть над землей. Сейчас она подлетела бы к окну Магнуса и заглянула за штору. (Магнус Смарт. Магнус Беренски. Ему до лампочки. Почему мне должно быть не все равно, если ему на меня насрать, как-то сказал он. Но Магнус его помнит. Он посадил меня на плечи, и мы гуляли по берегу. Он разрешал мне класть сахар ему в чай.) Шторы у Магнуса всегда задернуты. Он совсем перестал мыться. Как правило, встает не раньше двух и спускается вниз лишь затем, чтобы принести на кухню грязные тарелки, вечером взять тарелку с ужином и снова подняться и запереться в комнате. Мама и Майкл уже теряют терпение. Но, хотя они и бесятся из-за этого, ему все сходит с рук. С другой стороны — как назло, просто беда, — когда Астрид захотела унести ужин к себе в комнату, они закатили ей дикий скандал.

Джипа уже нет перед домом. На подъездной дорожке только видавшая виды белая машина. На кухне никого. Телевизор в гостиной работает вхолостую. В новостях сообщили, что пропал человек; и что полиция обнаружила тело. Астрид стелет на кресло сегодняшние газеты и садится, зажав руки между коленями, стараясь не касаться подлокотников. Дикторы и всякие люди, у которых берут интервью, продолжают талдычить про пропавшего мужчину и найденное тело, но никто не говорит, что тело и личность пропавшего как-то связаны, хотя именно это они все и имеют в виду. Еше все говорят про войну. Появляется премьер-министр в окружении восторженных американцев, жмет руки каким-то мужчинам в костюмах. После новостей какая-то тетка в телестудии целую вечность рассказывает о метаморфозах ее стула с тех пор, как она стала принимать пищу в новых комбинациях. Какашки всем на загляденье, говорит ведущая. Зал смеется. Вот он, юношеский задор. Потом в студию позвонил мужчина и сообщил, что пьет свою мочу. Гости студии обсуждают, улучшится ли здоровье, если пить собственную мочу. Астрид думает, хорошо, что Майкл не смотрит, его бы наверняка захватила эта идея, и он заставил бы их попробовать.

Тут у них всего тридцать каналов, и большинство — отстой. Типичный отстой. На другом канале крутят музыку 80-х. Что ж, можно посмотреть — слава богу, сейчас их нет, и не надо слушать пургу про «время, когда музыка была неотделима от политики», или наблюдать дебильные танцы. На экране идет клип про девушку, которая сидит в кафе с чашкой кофе и читает комикс, и тот вдруг оживает, и она как бы становится его участницей. Парень из картинки подмигивает ей и протягивает руку прямо из комикса в реальный мир, она тоже протягивает ему руку и попадает внутрь, становясь нарисованной, как и он, а в реальном мире хозяйка кафе не может понять, куда подевалась девушка, злится, что та не расплатилась за кофе, и с досады мнет журнал и бросает в мусорную корзину, а в мире комикса это означает катастрофу, откуда ни возьмись появляются бандиты с битами и начинают все крушить. Тогда парень разрывает свой мир (он ведь сделан из бумаги), чтобы девушка могла вырваться через дыру в свой, всамделишный мир. Хозяйка кафе обнаруживает девушку — снова реальную — на мусорной корзине позади прилавка. Та хватает журнал, который лежал смятый в корзине, выбегает из кафе, пулей несется домой и пытается у себя в комнате разгладить страницы. В конце клипа парень из комикса (он же — солист самой группы) пытается прорваться к ней в реальный мир, чтобы тоже стать реальным, а не нарисованным.[5]

Астрид идет на кухню и ломает батон хлеба пополам, не желая прикасаться ни к какому ножу, ни за что. Она вынимает мякиш прямо пальцами и жадно жует. Возвращаясь в гостиную, она натягивает ворот футболки на рот и дышит на ткань, потом нюхает то место, куда подышала. Запах ужасно приятный. Она думает, наверное, таким был бы ее вкус, таким сладко-теплым, если бы она сама или кто-то другой мог ее попробовать. А вдруг она отвратительная на вкус? Она думает об этом, пока идут еще два клипа, потом выключает телевизор.

Она вставляет в камеру батарейку и проверяет, как она работает. Засовывает зарядное устройство со второй батарейкой обратно за жуткую коллекцию мистических детективов на самой низкой полке книжного шкафа. Она прислушивается, но Магнуса нет, в коридоре ни звука. Она выходит из дома через парадную дверь. Мама с Майклом любят повторять, как восхитительно жить в деревне, где людям можно доверять, можно не закрывать машину и дверь в дом и даже оставлять ее нараспашку. Астрид проверяет, как следует ли она закрыла дверь. Если кто-то захочет ограбить дом, пусть заходят через французские окна, тогда виновата будет мама. А зарядное устройство воры найдут только в том случае, если придут специально, чтобы спереть все собрание сочинений Агаты Кристи, вот был бы воистину «ироничный детектив».

Она идет по дорожке, что идет к дороге, идущей к деревне. Ну и жара. Она представляет, будто их дом, забитый всяким старым барахлом, плюс все их летние вещи, самые разные, разложенные по полочкам в образцовом порядке, колышутся в раскаленном воздухе. Вот он, последний миг перед тем, как через сад к ним проникнут грабители и возьмут, что плохо лежит. Но, поскольку этот миг еще длится, в комнатах на первом этаже еще никого нет, только вещи, словно комнаты затаили дыхание этим душным летним днем. Магнус как-то сказал, чем отличается кино от реальной жизни. В кино у каждого кадра есть смысл. Если показана пустая комната, то не просто так, за этим что-то стоит. Он взял ручку и уронил ее. А потом сказал, если ты уронишь ручку в обычной жизни, то на этом и конец: ручка просто выскользнула из пальцев на пол. Но если в кино кто-то роняет ручку, и зрителю показывают эту ручку, то эта самая ручка приобретает большую значимость, чем обычная ручка. Астрид знает, что это правда, но почему-то вдруг засомневалась. Когда Магнус снова начнет разговаривать, она обязательно его расспросит. А еще она спросит, как объяснить, что она ткнула палкой мертвого зверька, даже не задумавшись. Магнус-то точно знает, что ее на это толкнуло. Было бы клево, если бы у нее была видеозапись зверька за мгновение до смерти, еще живехонького, перед тем, как он попал под колеса — буквально за секунду. Когда он еще сидел на той стороне дороги — даже неважно, кто он был, кролик, кошка — но живой, глазки, лапки, все такое.

Но каково было бы смотреть на него, зная, что случилось потом! Офигенно. Ты знаешь, а он нет. Знать об этом и при этом иметь такую запись — это все равно что смотреть на комнату за секунду до ограбления. Ты знаешь, а комната как бы нет. Конечно, комната не может ничего знать, это же не живое существо, не человек. А если представить, что комната ожила, мебель передвигается сама по себе, а стены говорят друг с другом через комнату. Комната-зомби, ха-ха. Представьте, что вы попали в некую комнату, и мысли не допуская, что она живая, только решили сесть в кресло, а оно говорит: пошел вон! Не смей на мне сидеть! Или просто вильнуло в сторону, чтобы вы не смогли сесть. Или что у стен есть глаза, и они умеют говорить, так что вы можете прийти и спросить у комнаты, что тут происходило, пока вы находились в другом месте, и она расскажет все без утайки…

— Привет, — произнес голос.

Это та девушка, которая утром спала на диване в гостиной.

Теперь она идет рядом с Астрид. У нее в руке два яблока. Она прикидывает их вес, осматривает, выбирает, какое оставить себе.

— Держи, — говорит она.

Яблоко летит к Астрид и ударяет ее прямо в грудь, довольно сильно. Она ловит его, прижимая к себе рукой с камерой, сгибом локтя.

— Астрид, — говорит девушка. — Астры, астральный… Как тебе с таким звездным имечком?

И она стала рассуждать о звездах. Говорила, что из — за яркого городского освещения и света придорожных фонарей сейчас почти нигде не увидишь настоящего ночного неба и что на Западе ночное небо уже не бывает абсолютно темным. На большей части Европы и в Америке — почти во всем мире люди уже не имеют возможности наблюдать звезды, как это было в прошлом.

У незнакомки легкий акцент, ирландский, что ли, а может, американский. И хотя Астрид ни словом не обмолвилась о своей вылазке к «Дворцу карри», она вдруг заговорила о нем. Спросила, ходила ли туда Астрид, и сказала, что это — явный вызов со стороны местной преступности. Зачем еще было швырять черную краску в двери и окна единственного восточного ресторана в деревне? И вообще единственного во всей округе?

Астрид поднимает камеру выше и прижимает к глазу, хотя она выключена, даже объектив не открыт. Она хочет, чтобы незнакомка заметила ее и проявила интерес. Но та замолчала и зашагала быстрее, немного обогнав Астрид. Астрид опускает камеру. Откусывает яблоко. Только сейчас она поняла, что ужасно голодна.

— Как вы узнали? — спрашивает она. — Ну, про ресторан?

Астрид прибавляет шаг.

— Как узнала? — отвечает женщина. — А какие варианты? Как об этом можно было не узнать?

— Вы тут по поводу дома? — спрашивает Астрид.

Незнакомка вдруг остановилась посреди дороги.

Она уставилась себе под ноги. И вдруг села на корточки. Астрид замечает на асфальте пчелу, большую такую, мохнатую. Девушка достает что-то из заднего кармана шортов. Какой-то маленький пакетик. Она надрывает уголок и высыпает содержимое на ладонь. Потом заворачивает уголки пакетика и убирает обратно в карман. И плюет себе в ладонь. Фу, вот гадость. Потом большим пальцем растирает слюну в ладони. И размазывает свою слюну рядом с пчелой, которая замерла, потому что заметила рядом с собой нечто куда больше самой себя.

Девушка поднимается и идет дальше, облизав ладонь и вытерев ее о шорты.

Астрид думает, сколько же ей лет. Она глядит на ноги незнакомки, волосатые. Это просто непристойно. Она никогда такого не видела. Глядит на ее босые ноги, шлеп-шлеп по асфальту.

— А больно ходить так, босиком? — спрашивает она.

— Не-а, — отвечает женщина.

— У вас машина сломалась?

Они идут по дороге, незнакомой Астрид.

— Машины — дрянная штука, мир и без того загибается.

— Это вы сдаете нам дом? — спрашивает Астрид.

— Какой дом?

— Который мы снимаем.

Женщина доела яблоко и забросила огрызок высоко через ограду.

— Органика.

— А что вы делали, там, с пчелой? — спрашивает Астрид.

— Оказывала скорую помощь.

Женщина вынимает из кармана шортов свернутый пакетик, проверяет, плотно ли он завернут, и кидает Астрид. Похоже на пакетики сахара, какие обычно лежат в вазочках в кафе, на них еще печатают самые разные сведения — даты жизни классических музыкантов или писателей, названия марок машин или клички лошадей, выигравших очередной забег. На пакетике написано: БЕЛЫЙ САХАР. А на другой стороне — рисунок истребителя, надорванный посередине, и текст: ЗА ВРЕМЯ II МИРОВОЙ ВОЙНЫ 1939–1945 ПОГИБЛО ОКОЛО 55 МИЛЛИОНОВ ЧЕЛОВЕК.

— Оставь себе, — говорит женщина.

Астрид удерживает в одной руке яблоко и камеру и засовывает пакетик в задний карман джинсов. Они идут по незнакомой дороге, и женщина рассказывает, что в конце лета рабочие пчелы выбрасывают из улья трутней, потому что иначе зимних съестных припасов не хватит на всех, кроме того, трутни больше не нужны в их сообществе, потому что королева оплодотворена, жизнь улья с приходом осени изменилась, в общем, рабочие пчелы просто откусывают трутням крылышки и выталкивают из улья.

— И что с ними происходит дальше? — говорит Астрид.

— Наверное, птицам достаются, — отвечает женщина. — Думаю, трутни изо всех сил цепляются за пчел, стараются ухватиться лапками за стенки улья, пока им откусывают крылья. Ну, ничего, пока им ничего не угрожает, — продолжает она. — Лето только началось.

Надо же, прямо знатный пчеловод. А теперь эта чудачка засвистела. Засунула руки в карманы и чешет себе по дороге чуть впереди Астрид, насвистывая как мальчишка. Получается, Астрид идет по незнакомой дороге с незнакомым человеком, ее мобильник погребен в мусорном ведре, и значит, ее местопребывание установить невозможно.

— Откуда вы узнали, что я Астрид? — выкрикивает она вслед незнакомке, прямо в затылок.

— Ну, это просто, — отвечала та. — Мне сказал тот мужчина.

— Какой мужчина? — спрашивает Астрид.

— Ну тот. В вашем доме, — отвечает женщина. — Который тебе не отец. У меня тоже нет отца. Я его вообще никогда не видела.

Астрид уронила обкусанное яблоко, и оно откатилось к самому краю дороги. Она чуть не выпустила из рук камеру, но в последний момент прижала к себе и не дала упасть. Она остановилась. Встала посреди дороги как вкопанная.

— Машина! — говорит незнакомка — и правда, им навстречу из-за поворота выезжает машина. Астрид отпрыгивает в сторону. Она пытается собразить, что она успела до сих пор сказать вслух. Да ничего! Она даже не заикалась про отца, или не-отца. Мимо проносится машина, Астрид чувствует мощный порыв ветра. Она еще некоторое время слышит рев мотора, он стоит в ушах и в глазах, хотя и ветра-то никакого нет, и шум уже стих, а на дворе все тот же спокойный солнечный обыкновенный июньский день.

А девушка идет дальше.

— Догоняй, если не передумала, — кричит она не оборачиваясь.

Она ушла вперед довольно далеко. Астрид побежала. Она почти догнала незнакомку, и тут ее осенило. Весь смысл просыпания раньше всех на рассвете — это что вокруг нет ни души, только одна Астрид, зевающая, полусонная, можно высунуться из окна, положив локти на подоконник и заснять занимающийся рассвет. А вокруг лишь воспрявшие птахи, да деревья чуть колышутся на ветру, поводя кронами, ни единой машины на дорогах, сколько хватает глаз, ни лающих собак, ни-че-го. Но однажды утром Астрид, глядя в видоискатель камеры, между прочим, на максимальном увеличении, видела ее.

Ее.

Да, это была она.

Там, далеко, на крыше машины — белой машины, сидела женщина, Астрид уверена, что машина была белая, припаркованная у самой кромки леса. У нее вроде был бинокль, или такой прибор, что используют люди, наблюдающие за птицами или вообще за природой. Забавно — она смотрела на единственного человека, который не спал в этот момент, а тот, как ни смешно, просто невероятно, смотрел на нее, и теперь, когда Астрид нагнала незнакомку, та продолжает как бы недавно прерванный разговор, и Астрид как бы само собой понимает, о чем речь.

— И вот что. Если ты кому-нибудь скажешь, я тебя прибью, — говорит женщина. — Я серьезно, не думай.

Тут она оборачивается и глядит на Астрид. И начинает хохотать, словно что-то привело ее в дикий восторг, что-то настолько смешное, что она не может сдержаться. Она дурашливо вытаращила глаза, и Астрид понимает, что незнакомка передразнивает ее, что это у нее, у Астрид, такой обалдевший вид. А она действительно вытаращила глаза, да так, что, кажется, они сейчас выскочат из орбит.

Незнакомка, все еще смеясь, протягивает руку, уверенно кладет ее Астрид на макушку и дважды крепко похлопывает.

— Эй, дома есть кто? — говорит она.

Пройдет много времени, а Астрид по-прежнему будет ощущать это местечко. Это ощущение на макушке будет совершенно иным, чем в других частях тела, словно рука незнакомки по-прежнему там.

Это типа явное начало…

…и оно означает конец всего. Он тоже сложил эту мозаику. Они взяли чью-то голову. Приставили к другому телу. Потом разослали всем по электронке. Потом она покончила с собой.

За окном какой-то шум — птицы. Это стрижи. По вечерам они всегда шумят. Птицы, фигня какая. И вечер тоже фигня. Взяли ее голову. Приставили к другому телу. Разослали всем из адресной книги. А она покончила с собой.

Был вторник. Просто вторник. Магнус знает, что у него больше не будет «просто вторников». А ведь раньше это были просто дни недели, и все было как всегда. Сейчас невозможно представить, как это — «как всегда». Они шли по коридору, потом спускались по главной лестнице и снова шли по коридору как в самый обычный вторник. На нем была одежда, которую он надел утром. Какая-то одежда. Одежда и есть одежда, ничего больше — так было раньше. Он был в этих носках? Ну уж точно в этих самых брюках. И в этих ботинках. Ведь это школьные брюки и школьные ботинки… Это была просто шутка! Они все ржали, представляя, как будет прикольно. И он ржал. Он-то и открыл, так сказать, перед ними «дверь». Он до сих пор помнит мощный толчок двери класса, когда та пошла обратно. Они воспользовались новым сканером. Впрочем, это сумел бы и ребенок, даже на старой технике. Но те двое ни хрена не разбирались. У них бы ничего не вышло, если бы он не показал. Сначала они сканировали ее фотку. Потом ту вторую фотку. Потом перетащили ее голову к той картинке. И разослали jpeg по всем адресам. А потом пошла обычная жизнь — с ее заботами о шмотках, ботинках, со школьными коридорами, домом, днями недели, день за днем, неделя за неделей. И в один прекрасный день она покончила с собой.

Свет, что ли? Магнус моргает, глядя на плотно задернутую штору. Да, можно ее задернуть, но все остается там, прямо за шторой. Когда в комнате свет, ему кажется, что он под кайфом. Ноги не желают шевелиться. Руки будто в бетонных перчатках. Ну, раз свет, значит, скоро стемнеет. Взяли ее голову. Приставили к другому телу. Она покончила с собой.

Он садится, прижимает руки к животу. Бросает взгляд в сторону свет/тьмы. Далеко-далеко, словно глядя в широкий конец телескопа, он видит мальчика. Мальчик-с-пальчик. Он светится, словно отполированный. Мальчик в его школьном костюме. Руки у него длиннющие, как у паука. Говорит он писклявым голосом. Слова: ух ты, круто, грамотно, в натуре продвинуто. Взахлеб говорит о разных вещах. Словно это не фигня. Об интегралах, о том, как растут растения, как размножаются насекомые, как выглядит в разрезе глаз лягушки. Говорит о фильмах, компьютерах, двоичных файлах. О том, как делаются голограммы. Он и сам голограмма. Он создан с помощью лазера, линз, оптических штативов и специального стола, устойчивого к вибрации. Он — творение когерентного света. Вот и теперь он трещит об этом. Он говорит, что когерентный свет — это круто. Это стильно. Что в нем, в Мальчике, содержится вся информация о его форме, размере, степени яркости. Он болезненно самодоволен. Он в натуре суперпродвинут. Это только кажется, что он трехмерен. Он — лишь трехмерная проекция того, что на самом деле находится не здесь. А его самого здесь тоже нет. Гляньте, какой везунчик: во-первых, на самом деле он не существует. Повезло! Во-вторых, он такой маленький. Он может проскользнуть под дверью. Слинять через малюсенькую трещину в полу. В-третьих, он остался там, в прошлом. А настоящий Магнус — вот он, рослый, вполне заметный. Настоящий Магнус уж слишком здоровенный. Человек-гора, огромный, как кит на берегу, неуклюжий, как пьяный великан. Он смотрит на себя-«того»: писклявого, излучающего свет, карабкающегося по его собственной гигантской ноге, словно перед ним — горный пик, сулящий интересный опыт, приключение. Голограммный Мальчик понятия не имеет, кому принадлежит эта ножища. Он и представить себе не может таких чудовищных пропорций. Сначала они… Потом они… Потом… А потом она…

Магнус лежит на полу, лицом вниз. Будь он китом, даже выброшенным на берег, он все равно мог бы. Будь он просто рыбой, неважно, в воде или на суше, он бы все равно мог дышать. Или же он бы почувствовал облегчение или тревогу, панику; и вдруг не смог бы дышать. Будь он всего лишь водой, которая проходит сквозь жабры рыбины. Или собакой, просто собакой, неважно, на поводке или без. У него были бы лапы, и он носился бы по пляжу, оставляя на песке удлиненные следы. Будь он собакой с собачьими мозгами. Он может отныне стать собакой, да. Послушным песиком.

Он будет целый день сидеть в доме, просто ждать чьего-нибудь возвращения. С удовольствием ждать. А есть будет из миски. И пить, прихлебывая. Будет просто выполнять команды. Например, делать идиотские трюки. Просто гениально. Да, хорошо бы стать каким-нибудь животным. Хоть барсуком. Жил бы в норе. Ел червяков. Копал землю лапами. И под когтями у него застревала бы земля. Он бы с радостью обернулся барсуком. Бар сук. В самом слове есть что-то занятное. А вот Магнус — он не занятный. Он дрянь. Всегда был дрянью, но не знал об этом. Он верил в свой «когерентный свет». Это была ошибка. Он — дрянь. Он дрянной насквозь. Словно гнилой плод, висящий на ветке. Стоит кому-то его сорвать и разрезать — и все увидят. Мир с его вторниками, голограммами, китами, рыбами, собаками, лягушками, принюхивающимися барсуками с блестящими глазами катится прочь от него все дальше. Катится сам по себе, словно Магнус смотрит в телескоп какой-то замшелый фильм о лисьей охоте в старой доброй Англии, веселые рожки звучат стихающим саундтреком, и лисица исчезает вдали, а затем и крупы лошадей, и спины всадников тоже постепенно тают. Голограммный Мальчик улыбается озорной улыбкой и машет ему платочком, словно на прощанье, и все Рождества, Пасхи, зимние и летние каникулы — все уносится вихрем, пшик. Магнус стягивает пуховое одеяло с кровати, скручивает в узел. Опускает пухлый ком себе на голову, но все равно дышать можно, пусть и через эту тяжесть… Ее едят черви! Под его ногтями застряла земля. Позвонки, мышцы, которые поддерживали ее голову, переломились. Конец. И все из-за него. Это он показал им. И они все сделали. Приставили ее голову к другому телу. Разослали всем по электронке. А она покончила с собой.

От этой мысли Магнуса просто трясет. Самое поразительное, что ничего не происходит. Каждый раз он думает, а ничего не происходит. Значит, всем было по фигу? И теперь? Они взяли ее голову. Приставили к другому телу. Фотка была приколом, но стала правдой. Стала более реальной, чем сама девушка. В тот вторник он пришел домой и проверил почту. И сразу увидел, что пришло новое письмо. Он ведь тоже был в адресной книге. Он нажал на ссылку. И раз — вот она. Очень смешно. Он засмеялся. Только подумать об этом сейчас. У него встал. И быстро твердеет. Всякий раз, когда он представляет, один, в свой комнате, как стоял там и смотрел на их фотку. Он вляпался по уши, с самого начала. И каждый раз у него встает. А-а! Какой он все-таки урод. Он не может справиться. Он старался. Ты давай, будь тверже, ха-ха. Но вышло — класс. Как точно голова подошла к шее. Груди были так расставлены… Многим и в голову бы не пришло. А ему пришло. Вот и сейчас он снова ржет, возбудился как свинья. Какая же он тварь. Изменив фотку, он изменил самого себя. Отсек собственную голову, даже не заметив. А та приросла к какому-то незнакомому телу. В зеркале он выглядит точно так, как раньше. Но он другой. Поразительно, как он похож на себя прежнего. Она тоже увидела себя — «другую». Она так и не узнала, кто это сделал. А это был он. Магнус Господь Всемогущий. На самом деле нет никакого бога. Есть только он, Магнус. Голограммный Мальчик считал, что Бог, наверное, существует. Он считал его высшим, сверхчеловеком, который парит среди существ низшего порядка, как приглашенная звезда в еженедельном «Маппет-шоу».[6]

Голограммный Мальчик был капитаном класса. Он произносил речь в Актовом зале в День поминовения солдат, погибших в разных войнах. В его обязанности входило возложить венок, проквакать молитвы, никогда не забудем та-та-та. Но наш Мальчик был сама забывчивость. Везет. Его мозг был чист как у младенца. А ему, Магнусу, никогда не забыть. Никогда, ни за что, вовеки веков не забыть. Воспоминания похожи на затемнение. Сейчас он все больше погружается во тьму. Это как грипп, когда кажется, что свет немного померк. Почти как когда он болел гриппом в декабре 1999-го — начале 2000-го. Тогда каждый вечер по ТВ показывали старый сериал про немцев на подлодке, все так переживали, выживут они там на глубине или нет. Впервые это случилось с ним через два дня после того, как он узнал про нее. Он стоял — просто стоял у автобусной остановки, под деревом. Одинокая ветка торчала вверх. И вот там, вокруг ветки, вдруг небо сделалось темнее. А ведь ничего не изменилось. Небо было голубое. Никаких облаков. Ни малейшего ветерка. Но это продолжалось, и небо темнело. Потом это повторилось, на следующей неделе в кафе. Потом снова ушло. А когда вернулось, то стало еще темнее. Накатывало без предупреждения. Словно в кинотеатре, когда ждешь, когда же погасят свет. Где-то в глубине сознания ты знаешь, что свет начнет меркнуть в любой момент. И иногда тебе кажется, что начало темнеть, хотя на самом деле свет еще не гасят, и ничего не изменилось. С ним это бывает постоянно. По самым произвольным причинам. Но главная причина — он сам. Это он изменил порядок вещей в мире. Они так и эдак забавлялись с ее головой, пока не нашли то самое. И тогда приставили ее голову к шее. Потом разослали. Потом она покончила с собой.

Наверное, человек сорок в шестом старшем[7] видели фотку. И человек двадцать пять в шестом младшем. А сколько народу вообще могло видеть да и сейчас может, Магнус даже не мог подсчитать. Потом было целое собрание в Актовом зале. Милтон сказал, что те, кто это сделал, должны выйти вперед. Все тайное становится явным, сказал он. И когда это случится, им будет гораздо хуже, чем если они выйдут сейчас и признаются. Но это невозможно. Электронный адрес никак не мог вывести на них. Антон использовал при регистрации какой-то американский индекс. Списал его с обложки журнала. Отправителем значился «Майкл Джексон». Именно это имя пришло Магнусу в голову, когда Магнус в тот день проверял свою почту. Он рассмеялся. Решил, что замутить такое дело — очень круто. Он находился в классе, когда Джейк Строзерс принес фотографию. Он украл ее в учительской. Его послали туда с какой-то запиской, но, когда он вошел, в комнате никого не было. А картотека была открыта. Он туда и заглянул. И увидел фотографию, прикрепленную к ее досье. Она училась в шестом младшем. Ее досье было в самом начале ящика ДЕВУШКИ. И вот Джейк Строзерс вошел в общий класс и показал снимок Антону. У того в ящике лежал журнал. Он взял снимок и приложил к картинке. Осторожно, мать твою, помнешь! Джейк Строзерс хотел с ней встречаться. Поэтому он и украл снимок. Он не хотел фотку «из — за угла». А вот такую, снятую нормально. Потом Джейк Строзерс увидел, что получилось у Антона. Оба стали ржать. Он спросил, чего вы смеетесь. Они не хотели говорить, тем более показывать. Они знали, что он еще ни разу. Сразу угадали, словно у него на лбу было написано. Антон сказал: я не могу предвидеть, как это подействует на гомиков. Магнус сказал, я не гомик. Да я тебе верю, правда, сказал Антон. Но я не могу предсказать и то, как подействует на малыша зрелище, к которому он не готов. И Антон был прав. Голограммный Мальчик был невинен как сраный, блин, ангел. Он наблюдал собственную эрекцию как любопытное физиологическое явление. Тогда он еще оставался Голограммным Мальчиком. Тогда он еще находился во власти иллюзии, что он — Магнус Смарт. То был самый обычный вторник. Но Магнус Смарт умел то, чего не умели они. Да это раз плюнуть, ё-моё. Ни Антон, ни Джейк не секли в компьютерах. Тогда Магнус Смарт сказал, что он покажет им одну офигенную штуку. Уроки давно кончились. В школе почти никого не было. Они шли по коридору, где уборщицы мыли пол. Стали подниматься по главной лестнице. Школа была пустой, гулкой, словно гигантский кит. И они шагали вдоль его ребер. А сейчас Магнус еще больше, необъятнее, чем школа. Ведь он знает больше, чем вся школа. Они распахнули дверь. Что ты видишь, когда смотришь на чей-то снимок? Таков был заголовок в газете. Трагическая смерть Кэтрин Массон, ученицы школы Динз. Веселая добрая девушка, всеобщая любимица, умница, воспитанная, прекрасный друг, ее друзьям будет очень ее не хватать, активный член Минералогического общества. В газете поместили школьную фотографию. Ту же самую. Магнус знает больше, чем знала она. Больше, чем ее родные, даже сейчас. И больше всех тех людей, которые получили рассылку и читали газету, — больше всех. И Антон знает. И Джейк Строзерс знает. Никто не узнает, что Магнус с ними общается. Они — «дурная компания». А он — хороший мальчик. Они как бы случайно встречались у вторых ворот и просто шли по одной дороге домой. Он сказал, что никто не должен узнать, никто никому не скажет. Они согласились, покивали, не говоря ни слова, никто не узнает. Но Магнус-то знает. Скоро лопнет от этого знания как созревший гнойник.

Он сделал одно.

Они другое.

А потом она.

Покончила с собой.

Магнус мотает головой, закутанной в одеяло. Снова и снова повторяя про себя слова. Она. Покончила. С собой. Всё фигня. Слова — фигня. Они бессмысленны. От них ничего не зависит. Магнус сдирает кокон одеяла с головы. Он по-прежнему в своей комнате. Они уехали в Норфолк. Уже стемнело? Какая разница. Кэтрин Массон. Он снова и снова повторяет ее имя. Кэтрин Массон Кэтрин Массон Кэтрин Массон. Фигня фигня фигня. Веселая добрая всеобщая любимица. Ее любили друзья. Он снова зарывается лицом в одеяло. Умница. Воспитанная. Член Минералогического общества. Они там полируют камни, чтобы потом делать из них всякую муру — украшения там, запонки. Она держала свои изделия на трюмо в своей комнате. Вот она — у компьютера, в своей комнате. Аккуратная девичья спальня. На стенах постеры с певцами, портреты телезвезд, вырезанные из журналов изображения лошадей, тигрят, белых медведей. И вот она открывает письмо «от Майкла Джексона». Нажимает ссылку. Глядит на экран… А-а. Неважно. Все фигня. Один раз он видел ее в коридоре. Вообще-то, он не уверен, что это была она. Просто девчонка. Стояла в компании хохочущих подруг. То еще зрелище. Они шли на французский.

Хрустели чипсами, толкались в дверях. Хохотали, потешаясь, как дебильно по-французски будет «шины». Les pneus. Это была она? Если да, значит, они находились в полуметре друг от друга, но не знали этого. Она не знала, кто он. Он тоже не знает, кто он. Ей-то хорошо. Она мертва. Она уже ничего не чувствует. Он тоже ничего не чувствует. Но он-то жив. После этого по школе прошел слух. Девушка из Динз покончила с собой дома, в ванной. Ее обнаружила то ли мать, то ли брат. Он услышал об этом на уроке математике. Чарли хочет сделать пристройку площадью 18 квадратных метров к задней части дома. Он хочет использовать минимальное количество кирпичей, для чего ему нужно вычислить наименьший периметр постройки. Напишите уравнение площади, используя х и у. Суть расчета в нахождении пределов, причем с использованием производной. В свое время дело чуть не кончилось войной, когда выясняли, кто был первый, Лейбниц или Ньютон. Знак = придумал Лейбниц. Математика = нахождение простого в сложном, конечного в бесконечном. Он сидит на ковре, держась пальцами за ступни. Был вторник. Говорят, она себя повесила. Сара и ее брат Стивен ходят в школу каждый день. Они решили засечь время. Придя в школу, Стивен говорит: я дохожу до школы за 6 минут 8 секунд. А Сара говорит: я дохожу до школы за 6–7 минут. Чей ответ вам кажется более правдоподобным? Голограммный Мальчик, который собирается в университет, поправляет, что надо говорить «повесилась», а не «повесила себя». Поправка. Университета не будет. Университет — это нереально. Даже смешно. Вычисления — просто лажа. Все стало лажей. Даже дни недели. Он узнал про это во вторник. Если бы в тот, первый вторник он остался после уроков в общем классе. Если бы он этого не знал. Если бы только. Если бы они только. Тогда бы они не. И она бы не. И сейчас она была бы…

Какой-то шум, кто-то стучится в дверь. Он поднимает голову от одеяла. Над его дверью есть выступ, часть стропильной балки. Скорее всего, стилизованная. Его джинсы лежат кучей на полу. Вся одежда, которую он сюда привез, лежит кучей под раковиной. Она проходит через дверь в ванную. Садится на край ванной. Задвигает занавеску. Интересно, чем пахло в ее ванной? Зубной пастой, мылом, чистыми вещами. На полу наверняка лежал коврик. Возможно, еще мокрый после того, кто принимал ванну или душ последним. А ей не откажешь в смекалке. В ванной, если честно, не так уж удобно. На первый взгляд странное место она выбрала для такого дела. Но, если подумать, ясно, что это — идеальное место. Ты идешь в ванную и скоро выходишь. Надолго там не задерживаются. Там из тебя выходит все дерьмо. Оттуда выходишь чистеньким. Она смотрит на него, сидя на краю ванной. Она воспитанная, умная девушка. На ней школьная форма, как на том снимке. Она смотрит прямо на него. И кивает. Это последнее, что она ожидает. Она ждет. Нет, не ждет. Она мертва. Она на него не смотрит — ни на кого не смотрит. И все же вот она, сидит на краю ванной и глядит на него. Она держит душ так, словно это у нее стояк, а не у него. Вот она машет ему. И строит глазки.

Опять шум, снова кто-то стучит. Кто-то что-то кричит. Голос злой.

— Да! — говорит Магнус. — Хорошо.

У него странный голос. Кажется, он исходит из желудка. Ему ужасно странно, что связь между его мозгом и телом еще существует.

— Магнус! — раздается голос из-за двери. Давно он раздавался последний раз? Это голос его матери. Сами по себе слова обычные, но вот интонация — злая. Сейчас же спускайся вниз. Хорошо. Хорошо. Он повторяет это слово без конца. Упырь, лжец. Хорошо.

Магнус поднимается на ноги. От резкого движения кружится голова. Он направляется к двери. И вдруг замечает, что у него голые руки. И грудь тоже. Он смотрит ниже. На нем ничего нет. Он возвращается к кровати. Надевает рубашку. Берется пальцами за пуговицу и прижимает ее к петле с другой стороны. Но пуговица никак не продевается в петлю. Не в силах он управлять пальцами, и все тут. Он натягивает джинсы. Заправляет рубашку. Берется за замочек молнии, указательный палец сверху, большой снизу. Тянет вверх. Молния застегнута.

Он отпирает дверь. Над замочной скважиной двери есть засов. Ну, как будто это самая настоящая старинная дверь. Скорее всего, в доме вообще не осталось ничего старинного. Может, вообще все так или иначе — подделка. Магнус открывает дверь. В коридоре слишком яркий свет. Такой, который постепенно гаснет. Чуть дальше по коридору дверь в ванную. На ней висит небольшая прямоугольная табличка с надписью «Ванная» витиеватыми буквами и изображением лейки. Из букв как бы растут цветы, прямо сквозь буквы, сквозь заглавную «В». Магнус зажмуривается. Его бросает в пот. Он идет вслепую, держась за стену, ногами нащупывая начало ступеней. Он открывает глаза в тот момент, когда уверен, что миновал дверь в ванную. И спускается вниз.

В прихожей он поворачивается к двери, ведущей в комнату, где каждый вечер проходит ужин. Он делает шаг, подходя к двери вплотную. Поднимает подбородок выше. Ну вот. И открывает дверь.

Вот его мать. Она ничегошеньки не знает. Она что-то ему говорит. Магнус кивает. Он берет тарелку, которая стоит перед стулом, на котором никто не сидит. Его сестра забирает у него тарелку. Она тоже ничего не знает. Она кладет ему что-то с блюда в центре стола. В комнате пахнет рыбой. Теперь заговорил Майкл. Он ничего не знает. Он на что-то указывает. Магнус кивает. Надеясь, что кивки всех устроят. Он кивает снова и снова, словно выражая уверенность в том, что имеет в виду. Да. Да, безусловно. Разумеется. Он берет нож и вилку, лежащие рядом с тарелкой. Сует их себе в задний карман, если таковой имеется. Видимо, они попали, куда надо. По крайней мере, он не слышит звона упавших предметов. Зато чувствует кожей холод металла. Потрясающее ощущение. Потрясающе то, что оно есть. Но это длится недолго.

— Если вы не против, я заберу еду к себе в комнату, — говорит Майкл. — Пожалуйста. Большое спасибо.

Он воспитанный. Прямо как она. Она была воспитанная. И умница. Les pneus. Мать что-то говорит. Кажется, с восклицательным знаком в конце. Сестра протягивает ему тарелку. Он берет ее обеими руками, чтобы не уронить. На тарелке мертвая рыба. У нее нет головы.

Дверь за его спиной захлопывается. Перед ним лестничный марш, почти в полумраке. А на самом верху — дверь с надписью «Ванная».

Магнус подходит к входной двери. Ставит тарелку на ковер. Открывает дверь, берет тарелку с пола. Снаружи ослепительно светло. Невероятно светло. Он поеживается. Теперь каждую секунду может вдруг стемнеть. Из звуков лишь шум ветра да птичий гомон. Птицы — это просто кошмар. Они издают все те же звуки, снова и снова и снова. Шелестят-шипят листья. Птицы — это лажа. Они издают звуки ради воспроизводства, тем самым приближая свой генетический крах. Листья — тоже полная лажа. И деревья тоже. Они поддерживают жизнь насекомых, которые погибают чуть ли не сразу после появления на свет. Листья помогают производить кислород, которым дышат люди, которые потом перестают дышать. Насекомые опыляют треть растений, которыми питаются ужасные люди, «людоеды», и которые рано или поздно от этого подохнут. Голограммный Мальчик: специально выведенная бабочка тутового шелкопряда способна в форме гусеницы производить из поедаемых ею листьев тутового дерева шелковую нить длиной до полумили, обладающую большей прочностью, чем стальная нить той же толщины. Не информация — бред. Чепуха. Настолько заумная, что смысл теряется. Вот еще один звук: шорох его босых ступней по гравийной дорожке. Ему почти не больно. Он смотрит на землю, что крутится под его ногами. Ему не больно потому, что он теперь идет по траве.

Он вышел на маленький мостик. Под ним бежит замусоренная речка. Он нагибается и сгребает рыбу с тарелки, прямо рукой. Большая часть плюхается в воду. Кусочек хвоста отлетает и исчезает в прибрежных кустах. Тарелка отправляется вслед за рыбой. Потом Магнус достает из заднего кармана нож и вилку. И тоже кидает в реку.

Кусты попались колючие. Он старается дотянуться до улетевшего кусочка рыбы. Достает, подходит к самому краю берега. Входит в реку и осторожно опускает руки в воду. Кусочки как бы сами выскользнули из ладоней. Сначала они поплыли, потом стали погружаться в воду, распадаясь на частицы и оседая к его ступням.

Магнус садится на берегу, среди мусора, водорослей. Джинсы теперь мокрые до самых бедер. В прошлом году к нему домой приходили две девчонки из класса. Была среда. Он был в Шахматном клубе. Ему потом Астрид рассказала. Она была в саду. Вдруг над оградой показались две девчоночьих головы. Здесь живет Магнус Смарт? Ты его сестра? Какие девчонки? — спросил он. Сначала он даже не поверил. Как они выглядели? Я-то откуда знаю, отвечала Астрид. Я с ними незнакома. Они же в сто раз старше. Как ты, лет шестнадцати, как минимум. А чего они хотели? — спросил Магнус. Ах, Голограммный Мальчик. Он просто сиял от восторга. Тебя хотели, — сказала Астрид. — Но тебя не было дома. Но зачем я им понадобился? (Голограммный Мальчик. Сияющий как медяк.) Бе-э, отвечала Астрид. Она бросала свой пауэрбол[8] о стену с египетскими эстампами — строго запрещенное занятие, если бы только Ева узнала, — ловит и бросает снова, ловит и бросает. Эстампы подрагивают всякий раз, как мячик ударяется о стену. Не, ну правда, зачем? — спрашивает он. Я сказала им, что ты живешь не здесь, сказала Астрид. Сказала, что у тебя повышенная потливость и ты вынужден ходить к врачу. Что сейчас ты проходишь курс какого-то препарата в специальной клинике. Что твое прозвище — Вонючка. Что ты педик. Они были такие уродины. У одной явно нарыв на пупке. А у второй во-от такой шрам на лице, сверху донизу. От них воняло тухлой рыбой.

Он перехватил мячик на лету. Понесся по лестнице на третий этаж, мимо разных дверей, она всю дорогу кричала отдай и пыталась ухватить его за руку, когда он полез по стремянке на чердак. Он выбросил мячик из окна в самую гущу кустарника, там его ни за что не найти. Она сказала, что пауэрбол ей на фиг не нужен, тогда он влетел в ее комнату и забрал ее старый «геймбой».[9] Игру он тоже выбросил в кустарник. Потом он не один день пытался вычислить, кто же к нему приходил. Он составил в уме целый список девочек с проколотыми пупками. По крайней мере, про чей пирсинг он знал. Офигенно, что девочка с пирсингом вдруг захотела прийти к нему домой. Он лежал в постели с носком на этом месте, представляя, что одна из этих девочек была Анна Лето. Но такая девочка, как она, ни за что не пришла бы к нему домой, верно? А у нее был проколот пупок. Знаменитый пупок Анны. Она бегала стометровку. Спортсменам, вообще-то, не полагается иметь пирсинг. Учителя пытались на нее наехать, но она постоянно побеждала в разных межшкольных соревнованиях, и от нее отстали. Когда ввели войска в Ирак, Анна выступила против войны. Из-за нее многие выступили против. Голограммный Мальчик верил в уравнение «порядок против хаоса». Несомненно, некоторые страны знают, как правильно, лучше других. Но раз Анна Лето выступала против, значит, те, кто пошел за ней, вовсе не были поголовно лузерами, просто решившими забить на учебу. Даже Голограммный Мальчик чуть не пошел. Магнус помнит момент, когда Анна Лето вдруг встала посреди урока и стала агитировать их против войны.

Но он не смел вспоминать все в деталях. Не смел открыть дверцу в свою голову, потому что. Потому что все они, все девочки, стояли у ограды их дома. И ждали его. Все девочки, которых он когда-нибудь узнает. Все, на которых он когда-нибудь посмотрит. Все, которые когда-нибудь взглянут на него. И у каждой из них одно лицо, ее лицо, с той школьной фотографии.

Он глядит в небо, потом в пол. Свет, он же тьма. На своем первом докладе в первый учебный день Голограммный Мальчик читал лекцию о том, как сначала Земля была бесформенной и пустой. И сказал Господь, да будет свет. И стал свет. Господь придумал свет, чтобы отделить день от ночи. У Антона была новая модель телефона. Со светящимся экраном. С полифонией. Он развлекался, снимая на него девчонок на входе в школу. Он наводил телефон на девчонку и просто жал на кнопку. Все чиксы в этом году — что надо, шепнул он Магнусу. И ему страшно польстило, что такой крутой парень, как Антон, выбрал именно его, чтобы сказать такую вещь. Гляди, сказал Антон. Они все как с порносайта. И он был прав. Когда насмотришься порнухи, кажется, что все девушки вокруг сошли с монитора. Даже в рекламе по ТВ почти все девицы такие. А уж певицы на музканалах все как одна порнозвезда, да, все до одной.

Когда вернется Ева, он может попросить у нее ноутбук, на время. Или у Майкла, если она будет работать или не захочет давать свой ноут. Короче, тогда он напишет письмо на ее школьный адрес — как у всех, это имя ученика потом sp (т. е. school pupil) точка deans точка со точка uk. Привет, Кэтрин Массон. Я. Надеюсь, ты не против, что я. Пожалуйста, не злись, что я тебе написал, но. Ты меня не знаешь, но. Ты не представляешь, как я. Я только хотел сказать, как мне. Мне так. Магнуса стошнило на траву, прямо рядом с рукой. Впрочем, вышло немного. На какую-то секунду ему вдруг стало намного лучше. Потом это чувство исчезло. Она входит в свой класс, но никого не узнает. Не различает лиц. Раньше ее окружали друзья. Но теперь она в этом не уверена. Откуда ей знать. В принципе это мог сделать любой из них. Она идет по знакомой улице, заходит в магазин, в котором была миллион раз. Но все кажется ей странным, незнакомым. Вот она дома. Ее родные, сидящие в той же комнате, словно находятся в другом мире — где еще все по-прежнему. Она сидит на своей кровати. Кэтрин Массон. А, неважно. Вот оно затмение, снова накатило, трава вокруг резко посерела. Он мотает головой, закрывает, снова открывает глаза. Листва над его головой черна. Вода в реке черна. Она течет в гигантское чернильное пятно океана. Отныне неважно, что означают все на свете числа. Миллиарды электрических импульсов, миллиарды посланий, как по волшебству отправленные за пару наносекунд единым нажатием кнопки или клавиши через покрытые мраком мили, страны, континенты, через весь бескрайний мир: все это означает лишь одно. Он сделал. Они сделали. Она получила письмо. И покончила с собой.

Он поднимается. Его снова тошнит. Он приваливается к стене старой постройки, с остатками побелки. Ему снова немного лучше. Ему хочется посидеть вот так немного, опустив голову, вжавшись плечами в стену, глядя на камни, на сорняки, что рвутся к небу оттуда, где стена врастает в землю. Но появляется какой-то мужчина. Он орет на Магнуса, заставляя подняться. Хорошо, говорит Магнус. Он кивает, беззвучно извиняясь через большое окно перед парой, сидящей за столом. Они глядят на него в изумлении. На столе между ними ваза с цветами. Магнус переходит дорогу. Идет мимо кафешки. Перед входом стоит компания мальчишек. Они кричат что-то ему вслед. Он думает, что, если они возьмут и изобьют его до смерти. Он пытается вспомнить слова молитвы, но единственные слова, что приходят в голову, это Я собираюсь отойти ко сну и Господи, я возношу молитву о тех, кто побежит за мной, собьет с ног и будет пинать, пока не забьет насмерть. Но этого не происходит, потому что никакого бога нет. Они кричат снова, но не бегут за ним.

А, ладно. Магнусу немного лучше. Он знает, что надо делать. Всю дорогу знал, на самом деле.

Он возвращается домой. Точно, этот тот самый дом, из которого он вышел, потому что дверь до сих пор открыта. Он видит свою мать, Еву, она сидит у окна. У нее в руке бокал с вином. Он различает цвет вина в бокале. Оно винноцветное! Голограммный Мальчик пискнул. Магнуса это рассмешило. Желудок свело. Теперь он видит, что все сидящие в комнате этого чужого дома тоже смеются, он не знает почему. Он даже слышит смех своей сестры, Астрид. Она понятия не имеет. В конце концов, заявляет Голограммный Мальчик, зачем надеяться на шпану у магазина, когда никто не может справиться с задачей лучше, чем ты? Ну конечно, охотно соглашается Магнус. Конечно! Он повторяет это слово с каждым шагом, поднимается по лестнице. Ванная. Ее устроили для удобства людей, которые будут временно проживать в этом доме-на-лето. Он поравнялся с табличкой с изображением лейки. Теперь упирается в нее лбом. И, толкнув головой, открывает дверь внутрь.

В ванной все по-простому. Мило так, незатейливо. Белая ванна с ковриком из плотной резины в форме гигантской ступни с пальцами, укрепленным на дне, чтобы, влезая или вылезая из ванны, человек не поскользнулся. Современный душ. Розовый коврик, свернутый на бортике. Шкафчик для полотенец, запасные розовые брусочки мыла. Раковина. Он приходил сюда, только когда у него не было выхода. Писал он в раковину в своей комнате. Когда было невтерпеж, он всегда входил сюда зажмурившись, входил, чтобы… Испражниться, услужливо подсказал Голограммный Мальчик.

Он посмотрел в зеркало. Он выглядит до жути как прежде. Это просто смешно. Полотенца так аккуратно свернуты на полках. На стенах еще всякие картинки — таблички с изображением садовых инструментов, цветов, картинки без слов. Дешевый способ приукрасить помещение, чтобы убедить вошедшего, что оно не имеет отношения к нечистотам. Голограммный Мальчик произносит «приукрасить» и «нечистоты» своим звонким голосом. Он ждет, наклонив голову вбок, когда Магнус ответит, конечно.

На хер пошел отсюда мать твою слышал, говорит вместо этого Майкл.

Голограммный Мальчик немного «фонит», словно от перенапряжения. И вдруг пшик — исчезает в одну секунду, словно кто-то щелкнул пультом.

Магнус тяжело дышит. Смотрит на потолок ванной, на фальшивую балку. Интересно, думает он, неужели во всех комнатах есть эти хреновины. Он встает на край ванны. Проверяет прочность балки, схватившись обеими руками и повиснув. Ничего, крепкая, выдержит. Он снимает рубашку, привязывает один рукав к балке скользящим узлом. Тянет за другой рукав, затягивая узел.

У девушки в журнале груди были расставлены так, словно вот-вот вылезут из фотки прямо тебе в лицо. От них не было спасу. Словно глядишь в два огромных идиотских глаза. Да, они были огромные, со светло — коричневыми кружками вокруг сосков. Волосы у нее там были темные. Вот глаз он не запомнил. А соски были крупные, твердые. Алый рот приоткрыт. Виден и влажный язык, и зубы. А тело выгнуто так, что видны все отверстия.

На Кэтрин Массон был синий форменный свитер. Слева на груди был вышит шит со словами: «Дерзай в Единстве», девиз школы Динз. На ней был галстук с правильным, безупречно завязанным узлом. Лацканы белой форменной рубашки аккуратно заправлены в вырез свитера. На лице приветливая улыбка. Губы сомкнуты. Темные волосы до плеч. Челка длинная, ниже бровей. Но глаз не закрывает. Они у нее темно-карие.

Магнус использовал сканер новейшей модели. Сначала сканировал оба снимка с помощью фотошопа. Потом щелкнул маленький квадратик. Потом показал им, как выделить и скопировать голову, как поместить тело той девушки на новый слой. Дальше, как вырезать голову с помощью лассо. Как стереть фон. Как вставить голову, подчистить и сравнять края. Как сохранить, а потом разослать в формате jpeg, ну и наконец, как удалить.

Магнус обхватывает себя руками. Его трясет. Он замерз как сосулька. Он стоит внутри ванны на резиновом коврике. Потянувшись вверх, завязывает скользящий узел на свободном рукаве рубашки. Опять встает на край ванны. Расслабляет узел, чтобы просунуть голову. Петля свободно висит вокруг его шеи. Манжета щекочет ухо. Магнус на краю отчаяния. Он проводит эксперимент, чтобы вычислить, с какой скоростью будет проседать балка под весом груза, причем m = груз в тоннах, а п = проседание несущей в миллиметрах. Он отрывает одну ногу от бортика. Держит ее на весу. Надо бы помолиться. «Я отхожу ко сну…» Он вздрагивает. Осторожно ставит ногу обратно на бортик. Ему видна пыль на верху балки, места, до которых маляр, красивший балку, не достал кистью. Его голова на уровне светильника в потолке. Ему видна паутина, идущая по верху плафона, пыль на патроне. Он не понимает, почему плафон не раскачивается, почему вся ванная не раскачивается вместе с ним.

Кто-то входит в ванную. Он сам виноват. Надо было запереть дверь. Он об этом не подумал. Вот лузер. Даже с этим не смог справиться.

Девушка-ангел. Стоит и смотрит на него.

— Я хотел пошутить, — говорит Магнус.

— Ясно, — говорит она. — А это тоже шутка?

Она опирается на сушку для полотенец, глядит на него. У ангела золотые волосы.

— Это я во всем виноват, — говорит он. — Это я сначала показал им. А потом они разослали всем по почте. А потом она… Я должен.

Он заплакал. И по-прежнему держался за балку.

— Я понимаю, — говорит ангел.

— Я не хотел, — говорит он.

— Конечно, — говорит ангел.

— Случилась ужасная вещь, — говорит он.

— Я понимаю, — говорит ангел.

Она кивает. Она очень красивая, слегка растрепанная, как клеевые «дурные девчонки» на порносайтах. Ее силуэт чист и четок на фоне новых бледных обоев.

— Тебе помочь? — спрашивает ангел. — Когда будешь готов, я могу толкнуть тебя, чтобы ты потерял равновесие.

Она обняла его за ногу. И держит крепко-крепко, обхватив обеими руками. Руки у нее голые. Его нога в ее объятьях дрожит, елозя по ее груди и по лицу.

— Скажи когда, — говорит она в его джинсы.

Он сглотнул. Он плачет. По лицу течет то ли пот, то ли слезы. Потом и слезами пропиталась манжета и тычется ему в нос.

— Ну давай, — говорит она. — Я готова. Ну, пора?

Он кивает. Хочет сказать «да». Но не может. Рыдания, пот ли, он сам не знает что, вдруг обрушились, ударили ему в грудь.

— А теперь уверен? — говорит его ангел держащий.

…и снова начало!

Поразительно. Жизнь не перестает преподносить великолепные, изумительные сюрпризы, раз за разом даря великое обновление. Словно все заново. Нет — не «словно», а действительно новое, по-настоящему. Метафора, а не сравнение. Без словечка «словно» между «я» и «новый». Кто бы мог поверить? Только когда эта женщина, Амбер, отставила тарелку, отодвинула стул — длинноногая, бесстрашная, дерзкая как подросток, — а потом встала из-за стола и вышла из комнаты, он смог успокоиться и перевести дух, прикидывая, что, если Ева, которая сметала салфеткой крошки, сейчас посмотрит на него, вот представим, что она подняла голову и взглянула ему прямо в лицо и увидела написанное на нем изумление, от осознания этого. Да, сейчас на его лице застыло то неверящее выражение, что появляется у певицы сопрано, идеально взявшей высокое «о».

Вот Ева посмотрела на него. На всякий случай он сжал губы. Напряжение этой ноты, ее ноты, звенело у него в ушах, в голове, током прошибало кровь, так что он сначала наклонился к столу, потом снова выпрямился, не соображая, какую принять позу. Как сказал Аполлинер, «самый современный источник энергии — изумление», эти слова он писал на доске в начале каждого учебного года, т. е. модернистская литература наполнена энергией изумления, о чем д-р Майкл Смарт каждый раз рассказывал третьекурсникам в первом семестре. Но д-р Майкл Смарт, да благословит Господь его и весь род его, никогда еще не достигал столь изумительно высокого, столь пронзительно чистого, столь безупречного «о».

Он снова наклонился вперед, уперся руками в стол. Потом снова откинулся. Возникло какое-то необычное ощущение в суставах рук и ног, да и в кистях никогда еще не ощущалось такой растерянности, словно они не знали, куда себя девать. Но ему было невероятно хорошо. Побарабанил по ноге; ощущения прекрасные. Вытянулся во весь рост на стуле. Каждая мышца работала непривычно, по-новому, прекрасно. Она мыла тарелки, говорила о чем-то с Астрид. Они говорили что-то там про ложки. Ложки, надо же! Существовал мир, где были ложки, тарелки, чашки, бокалы. Он держал бокал с вином прямо перед собой, немного повращал его, глядя как винная гладь постепенно успокаивается. Прекрасное вино. «Гави»[10] из «Уайтроуз».[11]

Если бы он сейчас превратился в винный бокал, то оказался бы в тончайшей сети трещинок, по которым, охватывая все его существо, бежит ток. О-ох! Наполниться прелестью и еле сдерживать восторг, покрывшись прекрасной мозаикой под давлением несказанной прелести. Майкл улыбнулся. Ева подумала, что это он ей, и тоже улыбнулась. Он улыбнулся Астрид. Та смерила его ненавидящим взглядом и заскребла вилкой по тарелке. Ну и на здоровье! Вот засранка. Он громко рассмеялся. Астрид посмотрела на него и вышла из комнаты. По обоим деткам Евы психушка плачет. Особенно по Магнусу. Одно дело упорно отказываться от совместных ужинов. Но так по-свински относиться к гостье — вести себя так, будто ее нет, даже элементарно не поздороваться — это уже вопиющая наглость, достойная сурового порицания, даже учитывая трудности подросткового возраста и все такое, так что Майкл, который, как правило, старался по минимуму касаться вопросов воспитания, собирался серьезно поговорить об этом с Евой вечером, в постели. Но вдруг крупный мотылек влетел через открытое окно и запорхал вокруг горящей свечи. Мотыльки были не властны над собой, как мотылек на пламя, они генетически запрограммированы на влечение к свету, и, конечно, свет для них — не что иное, как любовный светоч. И когда мотылек, опьяненный светом, летит ему навстречу, то думает — так заповедала природа, — что сейчас обретет свою Супербабочку, единственную во Вселенной, предназначенную только ему. А когда в ясную ночь на небе полная луна, некоторые смельчаки даже устремляются туда, в запредельную высь.

Если вкратце — этот мотылек ринулся прямо в огонь и с легким стуком свалился на стол. Коричневый такой симпатяга. Он пытался подняться и вертелся волчком, опять и опять. Майкл мог различить мохнатую мордочку мотылька, пока тот крутился по столу, опираясь на обгорелое крылышко. (У него всегда было хорошее, превосходное зрение; уже за сорок, и совершенно, нисколько не нуждается в очках, линзах и т. п.). Господи, мотыльки со свечками! «Как мотылек на пламя!» Наш д-р Майкл Смарт скатился до клише!

С другой стороны, как образ это клише просто замечательно. Правда, несколько затертое слишком частым повторением, не так ли, этакий объект в тумане, то, на что нужно бы взглянуть и прочувствовать заново. Объект, ощупываемый в толстых перчатках. Вообще, клише — это истинная правда, почему, собственно, она и обратилась в клише; до такой степени, что как бы загораживает от вас саму правду, являясь тем, чем является, — жалким клише. Например, клише идеально подходит для рекламыв, ведь это, можно сказать, «народная мудрость». Он слушал лекцию о клише, кажется, по курсу «Способы чтения». Происхождение? Явно французское, надо будет посмотреть в словаре. Ларкин,[12] к примеру, Сид Джеймс[13] английской лирической поэзии (между прочим, отличное наблюдение, наш-то д-р Майкл Смарт в отличной форме), знал силу клише. Останется от нас любовь, и только.[14] Дряхлые скаковые лошади в его знаменитом «лошадином» стихотворении скакали «не для радости», а для того, что «должно дарить радость».[15] Ларкин — отличный пример. Жалкий старый сексист, прозябавший всю жизнь в «высших библиотечных кругах» Халла, не удивительно, что он был такой зануда, зато он умел выявить суть клише с помощью пары-тройки правильно подобранных слов. Или, скажем, когда Хемингуэй написал — он раньше всех решил выразить эту мысль словами — и, кажется, вся земля встала дыбом[16] (или как-то в этом роде, это он изобразил речь псевдокрестьян в своем не самом удачном романе «По ком звонит колокол», если не ошибаюсь, 1941-го года) — он тогда мог представить, каким образом его фраза войдет в язык? Войдет, еще как! Это клише и правда заставляло землю вздрогнуть, когда ты впервые чувствовал, когда впервые проникал в его смысл. Земля и ее движения, землетрясение, резко пронзительный звук смешения пластов там, в раскаленных недрах, далеко под ногами. Бабочка и пламя. Здесь и сейчас Майкл увидел и прочувствовал трагедию вот этого неповторимого мига, когда мотылек обжег крылышко о пламя свечи. Целиком почувствовал реальный удар этого конкретного мотылька об этот конкретный стол. Да, он сейчас ощущал эти вещи острее, яснее, с большим изумлением, чем за всю жизнь, примерно как ощущал, ну не знаю, двенадцатилетним, чистосердечным (клише!) ребенком, не то что некий знакомый нам ребеночек, подумал он, бросив взгляд на затылок гладкопричесанной дочки-заморочки Евы, и не то что эти нынешние подростки, которых ничто не удивляет, которым все настолько знакомо, у них все «уже было» и давно истаскано и перемолото машиной постмодернизма, — нет, он имеет в виду того давнишнего круглоголового парнишку, лежащего в высокой траве среди летнего благоухания на берегу глубокого водоема, во рту стебелек травы со сладким нутром, впервые увидавшего двух насекомых, каких-то мушек — кажется, длинноногих водомерок, можно сказать, метонимию лета как такового, — одно из которых взобралось на спину другого в незамутненном безумии того, что, как в первый раз — о, время невинности — ясно осознал Майкл, и зовется проникновением.

Проникновение! Замечательное слово. Водомерка в водомерке. Мальчик в траве. Трава в мальчике. Мальчик, погруженный в летний день. И летний день, погруженный в мальчика. Его также особенно восхищало слово «незамутненный»; само слово вроде такое спокойное, разглаженное, но, черт возьми, по-мальчишески энергичное, способное оживить любой субъект. Только представьте, незамутненная водная гладь — и вдруг кто-то бросается в самую глубь.

Она проникла в него словно в воду. Он был словарем, а она — словом, которое было ему неведомо. Или можно выразиться проще — она вошла в него словно в дверь, открыв и оставив нараспашку, а сама направилась внутрь. («Нараспашку!» Когда дверь — уже не дверь? Дурацкая загадка из телеигры его детства, которую ему запрещали смотреть; эта загадка никогда не казалась ему смешной. До сегодняшнего дня. Никогда раньше он не был настолько открыт для юмора, ха-ха.)

Кто она? Как хоть ее зовут? Спросила его Ева, понизив голос, отведя Майкла в сторону на кухне перед ужином. Это было не в стиле Евы — забывать такие вещи и вообще небрежно относиться к гостям; как ни странно, ему это польстило, так как подчеркивало в собственных глазах его выдающиеся организаторские способности. Он в тот момент начинял форель изнутри крохотными кусочками масла. Переборщишь — и все пропало. Не доложишь — тоже. Главное — положить в меру. Амбер, кажется, да? — сказал он, просовывая масло в надрез на тушке.

Она позвонила к ним в дверь этим утром. Он отворил, и она вошла в дом. Простите, что опоздала, говорит. Меня зовут Амбер. У меня машина сломалась.

— А как у нас насчет десерта? — говорит Ева, входя в комнату Со своей неотразимой улыбкой. У нее хорошее настроение. — Между прочим, форель была божественная, — сказала она, перегнувшись к нему через стол.

— Да, — сказал он. Форель и впрямь была недурна. (Ей тоже понравилось; ей понравилось все, что было на столе, она ела с волчьим аппетитом, заглотнула все, прямо с кожицей — именно как волк, Астрид так и уставилась на нее, и Майкл подумал, что тоже не прочь просто сидеть и смотреть; он уже забыл это ощущение — когда плоды твоих усилий оценены так явно. В наше время не принято так есть, не скрывая свой голод и откровенно наслаждаясь едой.) Я думал подать груши «Елена Прекрасная». Нужно только подогреть, ответил он. Через минутку, ладно?

Ева заканчивала собирать тарелки, взяв последнюю у него из рук и чмокнув его в щеку. Он поцеловал ее в ответ, легко, но со значением; она приобняла его за шею и скрылась в кухне. Солнце уже село, но было тепло. Она может войти в гостиную в любой момент. С минуты на минуту она спустится по лестнице, повернется к двери в столовую и войдет и сядет за стол напротив него, и он снова воссияет под покровом одежд, как розовеющий элемент накаливания. Интересно, от него пойдет дымок? А может, одежда сплавится с кожей? Может, его брюки цвета хаки начнут тлеть в том месте, где они натянулись, между бедрами?

Он снова постучал сжатыми кулаками по бедрам. Ха-ха! — сказал он. Астрид метнула в него испепеляющий взгляд. А, по фигу. Он запел: В мире Барнума и Беили места правде нет. Его голос звучал хорошо. Его лицо, отраженное в окне, озаряло мальчишеское озорство. Но для нас он станет сказкой. Мотылек вдруг замер. Майкл хотел снять его со скатерти, и тот снова задергался; видно, просто решил отдохнуть. Майкл взял мотылька. Поднес его к самому носу; ему на секунду захотелось взять его в рот.

Он впервые в жизни вдыхал запах мотылька.

Который не пах ничем.

Бедняга бился в его ладони.

Спасибо, о Мотылек, за великолепное сравнение, сказал он, сжимая пальцы, перегнулся через стол и, закрыв глаза, вытянул руку в окно и выбросил мотылька наружу, не пытаясь увидеть, куда тот приземлится.

Счастливо, Мотылек. Если скажешь «да» в ответ.[17]

Майкл обожал ретро. В основе той музыки лежала лирическая поэзия. Он набрал в легкие воздуха. Воздух был какой-то непривычный, чистый. В конце концов он совладал со здешней плитой, в этом доме, принадлежавшем неизвестно кому, плита была электрическая, просто наказание. У него на ладонях осталась пыльца с крыльев мотылька. Он вытер руки о брюки. Итак, в дверь позвонили. Он открыл, и она вошла в дом. Пройдя мимо него вплотную. Он отпирал дверь, одновременно разговаривая по телефону. Погоди, сказал он Филиппе Нотт в трубку. К нам пришли, я тебе перезвоню, хорошо, Филиппа? Он словно со стороны слышал собственный голос, произносящий ее имя, хрипловатый, с мягкой грубоватостью, как однодневная небритость, небритость после первой ночи в отеле, шепчущий обещания в ухо Филиппы Нотт. Открывая дверь, он думал, как бы ему хотелось называть ее: Пиппа, может, Пип. Жаль, что она уже представлялась полным именем, оно как будто обладало большей значимостью, большей полнотой; остальные варианты были детскими. А жаль; им всем нравилось, когда с ними обращались, как со взрослыми. Позже он спросит ее, как ей больше нравится, как ему лучше ее называть. Она наверняка только того и ждет. Обычно им это страшно льстило; они обожали такие вопросы.

Филиппа Нотт всегда оборачивалась на выходе и смотрела на него через головы других второкурсников на семинаре по викторианской эпохе. Она была стройной, с темными, длинными волнистыми волосами. У нее был хороший вкус, практически высший совокупный результат за письменные работы каждого оценочного периода и пара блестящих эссе за второй курс, одно из них на тему префрейдистских прозрений в монологах Роберта Браунинга;[18] она прекрасно написала о каменных поверхностях в поэзии Браунинга, о том, почему он придавал камню такую чувственность, — о чем Майкл сказал ей в своем кабинете в конце семестра, когда она пришла к нему с просьбой быть руководителем ее «американской» диссертации. Тогда она посмотрела ему прямо в глаза; она была дичью. Причем первоклассной. Прекрасно, сказал он, скажите, вы будете проводить лето в городе? Потому что я буду часто приезжать в университет — экзамены, административные дела, — а домой в Норфолк вырываться только на выходные; у вас есть сотовый, или может?.. Когда она уходила, он положил ей руку сзади на талию, и она легонько вильнула бедрами, прижавшись спиной к его руке. Он позвонил Жюстин, секретарю, и осведомился об экзаменационных отметках Филиппы, почти все отличные. Очень удачно.

И вот теперь это.

Простите, что так поздно. Меня зовут Амбер. У меня машина сломалась.

Он вернулся к разговору. К нам пришли, я тебе перезвоню, хорошо? Она без смущения вошла в дом и уселась на диване. Скользнула по нему безразличным взглядом; она пришла не к нему. Немного потрепана. лет тридцати, может, старше, с загаром автостопщика, одета как для марша протеста, одна из этих великовозрастных девиц, упорно изображающих подростков. Разномастных политических бунтарок 80-х безумно увлекали идеи Евы. А имечко-то у нее хипповское. «Янтарь». Черт-те что.

— Майкл Смарт, супруг Евы, — сказал он и протянул ей руку. Она взглянула на нее, потом на него, словно на больного. Он подержал руку в воздухе еще немного, потом опустил ее, отведя вбок, и прокашлялся.

— Ева в саду, — сказал он. — Работает в летнем домике. Думаю, она вот-вот вернется в дом. Она вас ждет, да?

Амбер смотрела в окно. И не отвечала.

— Может, принести вам что-нибудь, пока ее нет? Фрукты, что-нибудь выпить? (Внутри у него все клокотало, он был на грани.)

— Зашибись, — сказала она. — Кофе найдется?

«Зашибись»… Он не слыхал этого слова сто лет.

У нее был легкий иностранный акцент. Похож на скандинавский. Уже в кухне он вспомнил: однажды летом в детстве он повадился ездить к лагерю для туристов по соседству и, прислонив велосипед к ограде, наблюдать за ними, в тот год как раз приехали две девушки-шведки, со светлыми-светлыми, почти белыми волосами, от них исходил сладковатый аромат масла пачули, они носили браслеты-фенечки и кожаные шнурки на шее, на лодыжках у них тоже были браслеты, а ногти на ногах покрыты темно-красным и черным лаком, они со смехом прогуливались туда-сюда к колонке, чтобы наполнить бутылки, и все звали его из-за ограды, и приглашали к себе, маша из расстегнутого входа в палатку, такую маленькую, что было совершенно непонятно, как они вдвоем-то умещаются в этом равнобедренном треугольнике, не говоря уж о нем. Анна-Катерине, да, а вторую звали Марта. Ему было десять лет. А им сколько? Вряд ли больше девятнадцати-двадцати; но ему они казались непостижимо взрослыми, он точно знал, что не доживет до такого невероятного возраста. Где теперь эти девушки? Что с ними сталось? Тридцать лет назад! Нет, больше. 1971-й. А как будто вчера. Барабанная дробь дождя по палатке, его голые икры — он ходил в шортах — прикасаются к теплой влажноватой поверхности подстилки.

Он не вспоминал об этом уже много лет.

Шведки пробыли там неделю. Мать все спрашивала, куда это он катается по вечерам на велосипеде, возвращаясь домой почти в кромешной темноте. Вообще-то ему не позволялось там торчать; тех, кто живет в палатках, несомненно, полагается считать недостойными людьми. Он говорил, что ездит к Джонатану Хадли. (Джонатан Хадли был главным патологоанатомом с заоблачными доходами, у него была большая семья и дом на берегу реки в Уолтон-он-Темз стоимостью в три с половиной миллиона.) И вот каждый вечер он брал с полки, где стояли классики, какую-нибудь книгу, вроде бы небрежно, но так, чтобы заметили родители, — совал ее под мышку и говорил матери, что они с Джонатаном Хадли-младшим по вечерам читают в его спальне. Это было «восхитительно». И дозволено. «Большие надежды». Из того и другого мой младенческий язык не мог слепить ничего более внятного.[19] «Мельница на Флоссе». Том первый, книга первая. Брат и сестра. «Ярмарка тщеславия», роман без героя. Мастерство притворства. Запах мокрой травы. Свет, что просачивался сквозь стенки и швы у входа в палатку. Когда девушки уехали, квадратный участок примятой травы на месте их пристанища оказался на удивление небольшим. Новые туристы, приехавшие на освободившееся место, были хрен знает откуда: большая семья то ли из Борнмута, то ли из Богнор-Риджиса.[20] У главы семейства было ужасно решительное выражение лица, и когда он наконец воздвиг на лужайке свое помпезное сооружение, оно заняло площадь в три раза больше. Они были очень громкие. Все время перекрикивались. Он был для них всего лишь местным пацаном у ограды.

Он принес ей изысканно нарезанную грушу. Она тут же все съела, один ломтик за другим. Интересно, она отметила изысканность? Спасибо, во всяком случае, не сказала.

— А что случилось с вашей машиной? — спросил он.

Она не ответила. Может быть, просто не расслышала из-за гудения пылесоса на втором этаже.

— А что с вашей машиной? — повторил он громче. — Он сломалась? Не заводится?

Пожала плечами.

— Аккумулятор? — спросил он. Получилось чересчур громко, пылесос как раз замолк.

Она словно не понимала. Может, не знала, что такое «аккумулятор».

— Я вставила ключ, повернула — ноль эмоций, — сказала она, глядя сквозь него.

Наверное, оставила на ночь включенные фары, подумал Майкл. Или лампочку на потолке. А может, просто бензин кончился.

Он присел на подлокотник дивана.

— Так откуда вы, говорите, приехали? — начал он, и вдруг она разразилась неожиданно длинной фразой:

— Но скажите, вы думаете, все обойдется, это ничего, что я бросила ее без присмотра посреди дороги?

Предложение окончилось. У них над головой снова начался гудеж.

— Честно говоря, без понятия! — прокричал он. — Если честно, исходя из ваших слов, я не уверен, что все обойдется. Где машина?

Она неопределенно махнула рукой в сторону окна.

— Вообще-то здесь в округе очень тихо! — снова крикнул он. Вышло забавно нелепо, и он рассмеялся. Она взглянула на него. Он замолчал.

— Я хотел сказать, — заговорил он, — что в принципе не стоит оставлять что-либо посреди дороги. Конечно, все зависит от того, насколько точно вы выразились.

— Точнее не бывает, — сказала она. — Прямо посреди дороги. На повороте. Мне пришлось ее там бросить, когда она отказалась заводиться. Я всю ночь была за рулем.

Она потерла глаза. Она и впрямь выглядела изможденной.

— Там все мои вещи, — сказала она.

— Надеюсь, ничего ценного? — спросил он. — Ноутбук там или еще что-нибудь?

Она кивнула, показав на его мобильный на столик.

— Всё-всё.

— Вот это вы зря, — сказал он. — Сейчас везде небезопасно. Даже здесь, в этой глуши. Повсюду воры.

Она откинулась на спинку дивана, закрыла глаза, помотала головой. Потерла виски ладонями. Будто чего-то ждала.

— Видите ли, я… — начал он. — Вообще-то я не большой знаток по части техники. И времени у меня в обрез. Через час я уезжаю в Лондон.

На ее лице отразилась безумная скука.

— Хорошо, где ваша машина, если точно? — спросил он. — Если хотите, я мог бы… — Но она уже поднялась, достала ключ от машины из карманов шортов и протянула ему на ладони. Он взял ключ, и она снова опустилась на диван.

— А как насчет кофе, это долго? — спросила она.

Кофе натуральный, хотел сказать Майкл. Чтобы она знала, что он из тех мужчин, которые никогда не подадут растворимый. Однако он не мог придумать, как это сказать, чтобы не выглядеть идиотом. Она ведь и сама заметит, когда попробует. Направляясь к шоссе, он набрал номер Филиппы Нотт. Алло, Филиппа! Это доктор Майкл Смарт, звук его голоса в звенящем летнем зное казался чужим, не в меру напыщенным. Они назначили встречу на два часа. Прямо на повороте дороги, у кромки леса он увидел маленькую угловатую «вольво», аккуратно припаркованную у кювета. Кажется, все было цело. Никаких следов взлома.

Водительская дверь была незаперта. Он пролез внутрь, отодвинул сиденье. Он не особо разбирался в машинах. Возможно, это вообще не ее машина. Но тем не менее Майкл вставил ключ в замок зажигания, повернул — и машина сразу завелась. Чудеса, подумал он. Волшебство. Миг удачи. Может, она ее промочила и подсос забарахлил. Что-то в этом роде. А может, двигатель перегрелся. Она сказала, что вела машину всю ночь. Он поехал обратно, репетируя про себя, как сообщит ей новость. Я пару раз повернул ключ, и она завелась как миленькая. Я подкрутил кое-что, и теперь с ней все в порядке. Вообще-то я не большой знаток, но кое-что понимаю и думаю, теперь она будет послушна, как ягненок.

«Послушна, как ягненок»! Майкл по-прежнему сидел за столом, то откидываясь на спинку, то наклоняясь вперед, то ерзая на стуле. Ева и Астрид были на кухне и о чем-то спорили. Она до сих пор не спустилась вниз. Но спустится вот-вот. А ведь все верно, подумал он. Ягнята и правда послушны. В этом нет ни капли клеветы. Чистый и ясный факт. Ягнята отличаются особой послушностью.

Что касается Филиппы, то сразу после первого поцелуя она запустила руки ему в брюки и погладила яички. Девушка была с амбициями. Начнем с самого начала, сказал он, расстегивая ей блузку. Замечательный стартовый пункт. Пока она расстегивала ему брюки и вынимала его хозяйство, он пытался объяснить, ей что это иносказание. Но она искренне не понимала, что он хочет сказать. А-а, как в том старом фильме, сказала она и сжала его так, что дыхание перехватило.

Все это было неприятно; раздевая ее, он ощущал, что его использовали, даже надули, — он вообще-то любил читать девушкам небольшие лекции об «агапе» и «эросе». Он хотел смущенно признаться, как любовался ею на семинаре, когда она говорили то-то и то-то. (Он был готов — но этого не понадобилось — привести случай, когда Филиппа сказала, что Шарлотта Бронте была Эмилией Бронте на валиуме.) Он любил описывать, как он мерил шагами кабинет, в мыслях разброд, бессонные ночи до рассвета, ибо высказанное ею остроумное и точное замечание помогло ему осознать — вдруг, как гром среди ясного неба, — что он хочет одного: сгрести ее в охапку и заняться с ней любовью здесь и сейчас, забыв про все, прямо перед всем классом. Любил он выпалить что-то в этом роде как бы в запале и опуститься на стул — не на свой, что у стола, а на один из свободных, и, как бы вдруг устыдившись своей откровенности, покачать головой, глаза долу. Затем пауза. Затем — взгляд на нее, с любопытством. Помнится, одну (Кёрсти? Да, Кёрсти Андерсон, выпуск 1998 года) он соблазнил на счет раз; он не сомневался в успехе. Он процитировал ей отрывок из Сапфо, Я покорен красотой молодой, а потом тихо произнес: да я сам — лесбиянка. Не смейся! Я чувствую в себе женственное начало, моя душа без сомнения anima и самое главное — меня непреодолимо тянет к девушкам и женщинам. (Кажется, сейчас она работает на Би-би-си.) Раньше они больше ценили такой подход; он цитировал писательниц вроде Лилиан Хелман, Алис Уокер — писательниц, чья слава уже явно уходила в прошлое. Диссертация юной Филиппы Нотт по Совр. Амер. Лит.: «Выборы американского жиголо: образы власти в романах Филиппа Рота». По дороге, в поезде он представлял, как деликатно скажет ей — еще не дотронувшись (если она позволит ее тронуть) — что она уже сдала экзамен. «А у Пиппы "автомат"», тихо прошепчет он ей на ушко: остроумно и к месту. Но, оказалось, девушка сама принесла презерватив и сама надела на него, приперев спиной к столу, и он почувствовал себя беспомощным, словно на осмотре у врача.

Десять лет назад все это было романтично, вдохновляло и наполняло силой (Харриет, Иланна, и та, со стрижкой «паж», имя которой не задержалось в его памяти, хотя она до сих пор присылает открытки на Рождество). Даже пять лет назад все было неплохо (взять ту же Кёрсти Андерсон). А теперь он, Майкл Смарт, лежа на полу своего кабинета в обществе двадцатилетней Филиппы Нотт, которая раскачивалась на нем верхом с открытыми глазами, беспокоился о своей спине. Сам он закрыл глаза. Как грустно, подумал он, что актриса Дженнифер Билз, которую он пару месяцев назад случайно видел в ночной передаче по какому-то из бесчисленных каналов, которые ловились у них дома, явно сделала пластическую операцию и стала похожа на всех этих голливудских теток.

Майкл видел некрашеную поверхность изнутри своего стола. Пожалуй, с Филиппой Нотт он оплошал. Может быть, стоило предпочесть ту рыженькую скромницу, как же ее, Рейчел, она была из Йоркшира, писала стихи, да и тема ее диссертации обнадеживала: «Значение искренности авторского голоса в послевоенной литературе английского работчего класса». Может, она была бы более чувственна? Не то что эта стервочка. С другой стороны. В этом есть своя прелесть. Все мысли как ветром сдуло. Он кончил.

Когда он пришел в себя, а Филиппа слезла с него, встала и начала приводить себя в порядок, он, к своему удивлению, вспомнил Ашенбаха из «Смерти в Венеции»,[21] момент, когда тот с удовлетворением предвкушает, что этот нежный красавчик наверняка умрет в юности. Она проверила мобильный. Пропущенное сообщение. Потом причесалась и подправила макияж в ручном зеркальце, которое пристроила на одной из полок, рядом со словарями. Он тоже встал, спиной к ней, заправил рубашку в брюки, застегнул ремень, провел рукой по стрелкам. Он ее сейчас отымел или она его? Преподаватель трахнул студентку. Студентка трахнула препода. Он заговорил, потому что Филиппа Нотт наполнила помещение звуками возни. В английском языке порядок слов имеет решающее значение, говорил он, в отличие от многих других языков, в частности немецкого, где субъект и объект различаются формой женского/мужского артикля. В английском как-то не сложилось с морфологией, он потерял зачатки морфологической системы в среднеанглийский период.[22] Несгибаемый язык, ха-ха, сказал он, заворачивая использованный презерватив в лист формата А4 из стопки не пригодившихся студентам распечаток Йейтса. Любовь — сплошное наказанье, успел он прочесть внизу страницы. Строфа из раннего стихотворения, до «Ответственности»,[23] Йейтс еще совсем молод. Стареющий поэт все пытался реанимировать свою заржавевшую вирильность. Эх, Йейтс, старая мартышка. Филиппа тем временем говорила о своих результатах и итоговых оценках. Я просто молодец, сказала она. Мне Жюстин сказала. Я правда ужасно рада. У меня намечается почти отлично по Шекспиру, отлично по Викторианской эпохе и… На Майкла вдруг навалилось изнеможение. Закончив, она уселась на свое обычное место, третий стул от стола, достала из сумки ручку, лист бумаги и пачку ярких обложек Филиппа Рота. Сидит и ждет. Ты уж прости, сказал ей доктор Смарт. К сожалению, придется перенести это на другой раз, Филиппа. У меня на сегодня еще назначены встречи.

Ладно, — просто сказала она и полезла в сумку за ежедневником.

Когда она ушла, Майкл взглянул на часы. Два часа двадцать четыре минуты. Он подошел к окну и стоял там минут десять, глядя на пустынный внутренний двор — никого, кирпич к кирпичику. Вообще-то двор ему нравился. Казался полным загадочности. Но сегодня это пространство было до отвращения никчемным.

Он включил компьютер, проверил почту. Сто семьдесят три новых сообщения, бога ради! Да, груз административных обязанностей явно переходит границы.

Он прошел через весь факультетский коридор и никого не встретил; прислушался, остановившись у пары дверей, — тишина. Ничего удивительного — пятница, вторая половина дня, экзамены позади. Когда он позвонил на кафедру насчет обычной почты, Жюстин была любезна, но неразговорчива, почти небрежна. Секретарши — негласные правительницы этого мира. Но ему не нравилось, когда на него ополчались. Столько геморроя. Жюстин всегда дулась на него в начале и конце семестра. Может, просто ревновала?

Он ополоснулся в преподавательском туалете, вытерся бумажным полотенцем. В зеркало старался не смотреть. Вернувшись в кабинет, он проглядел новые сообщения и без колебаний стер семь писем от Эммы — Луизы Саквил, выпускницы этого года, она получила довольно средние отметки и находилась в буквальном смысле в плачевном состоянии. Будь ее результаты лучше — никакой разницы. Он выражался предельно ясно. И весь год старался, чтоб она уяснила: после экзаменов — никаких «консультаций».

Он выключил компьютер. Вышел из кабинета и запер дверь.

Он подумал, не поехать ли домой, в пустой дом на другом конце города. Там нет подростков с глазами на мокром месте, с гордым опечаленным челом, нет озабоченной недовольной темноглазой Евы. Дома, сам по себе. Он взглянул на часы. Нет, уже поздно. Он пошел на вокзал. На улицах было полно шумливых, радостных людей. Он сел в свой поезд. В вагоне было мало пассажиров, а вот в сторону города поезд был забит до отказа, весь пронизан солнцем, кроны деревьев на пике летней роскоши, да и его настроение под стать их изобильной зелени. Он влетел в городок юным балбесом, хихикая про себя над статьей в местной бесплатной газете, оставленной кем-то на сиденье. Реклама утреннего чаепития с выступлением норфолкских «Битлз». «Норфолкские «Битлз»! Репортаж об акте местного вандализма. Семь возмущенных писем против туристов, устроивших долговременный лагерь на каком-то несчастном поле. (Кстати — вопрос: существует ли понятие «долговременный лагерь»?) Заметка о загадочном преступнике, ворующем муниципальные мусорные баки для переработки бумаги исключительно в такой-то деревне. Он уже предвкушал, как расскажет коллегам — Жюстин, Тому, может, Найджелу, если тот на работе, в каком странном, удивительном, прямо-таки уникальном месте с точки зрения социальной активности и демографии они сняли дом на лето — словно в мини-проекции старушки-Англии. Рассказал бы пару-тройку баек, посмешил народ.

Но сейчас, на обратном пути, он со своими недоделанными байками показался себе просто жалким имбецилом. Двери поезда закрылись с дурацким пиканьем. Надо было ехать домой, сразу как только он об этом подумал! И вообще, надо было снять дом в Саффолке. Никто не живет в Норфолке. Все едут в Саффолк. Доктор Майкл Смарт ни за что не стал бы деканом факультета, даже и.о., будь он из Норфолка. Том жил в Саффолке. Марджори Динт тоже. У них там загородный дом. Ну конечно, Динты-то богачи. Могут себе позволить. Про нескольких коллег он точно знал, что они живут в Саффолке, да и остальные, про которых ему было неизвестно, тоже наверняка окопались там. Поезд тронулся. Простая, ничем не примечательная пригородная электричка. Тяжело было на душе. Тяжелее, чем рельсам под поездом. Всю дорогу через пригороды. Вот и веки Майкла отяжелели. И он заснул.

Но, проснувшись бог знает где, в каких-то диких краях, он вдруг уперся взглядом в сиденье напротив.

Обычное такое сиденье, пустое место в вагоне поезда. Таких сидений в вагоне было множество; похоже, в этом неприкаянном поезде пассажиров раз, два и обчелся. Потертое, грязноватое сиденье яркой казенной расцветки, как детское креслице; да, что касается дизайна — с этим просто швах. Но в данный момент тема качества вагонов его не слишком волновала, потому что на самом деле до него вдруг дошло — ну да, словно удар грома, — что он страстно желает, чтобы та женщина, Амбер, которая появилась в их доме утром, вдруг очутилась напротив него, вот на этом сиденье.

Он потряс головой. Расхохотался про себя. Не многовато ли, два удара грома за один день? Он ведь только что был с девушкой! Доктор Майкл Смарт слушает. Он неисправим. Он откинулся на своем кресле, снова закрыл глаза и попытался представить, что она, эта Амбер, отсасывает ему в туалете поезда.

Но что-то было не так.

Он не мог этого представить.

Вот тебе на, подумал д-р Майкл Смарт.

И попытался снова.

Вот она опустилась перед ним на колени где-то в задних рядах почти пустого кинозала… Но единственное, что рисовало воображение, был яркий луч прожектора над его головой, медленный танец пылинок в его покадрово меняющемся свете да тонюсенький лучик, направленный в обратную сторону из булавочной дырочки на экране.

Вот она сидит перед ним на коленях в лондонском такси. Зима… Но все, что рисует воображение, — это фонари и светофоры ночного города, сливающиеся в каплях дождя на стеклах машины.

Все чудесатее и чудесатее, как написал в своей книжке для детей один математик-педофил, отметил Майкл Смарт про себя с чувством тайного превосходства.

С другой стороны, ему было не по себе от того, что он мог вообразить ее лишь сидящей тут, в поезде, в кресле напротив. Да, так получалось. И вполне реалистично. Вот и она. Смотрит в окно поезда. Рассматривает свои ногти. Изучает кончики своих волос. Читает книгу на незнакомом ему языке.

Теперь он вспомнил про тех девушек в палатке, как они усаживали его, совсем мальчика, между собой и кормили рубленым мясом с луком, которое сами жарили тут же на газовой плитке, а потом словно забывали о нем, лежащем в полузабытьи в тепле их горячих тел, с книжкой, весь вечер напролет раскрытой на первой странице, слушая их разговор на языке, на котором он не понимал ни слова.

Богоявление! Господь всемогущий, это было чудо! Пустое сиденье, наполненное благодатью, чудо из чудес! В мерзком поезде, идущем по мерзким болотам!

Но именно сейчас доктору Смарту открылась истина-и теперь, когда он наконец обрел жизнь, кому на хрен какое дело до того, что есть «богоявление», иными словами, до толкований различных понятий, до стилистических приемов и образов, до законов и границ жанров, до заточенных временных рамок и выведенных и принятых всеми определений? Только теперь он наконец понял, понял впервые в жизни, о чем именно великий Джойс, и старая зануда Вулф, и Йейтс, и Рот, и Ларкин, и Хемингуэй, и естественные голоса послевоенной рабочей литературы, и Браунинг, и Элиот, и Диккенс, кто там еще: Уильям Теккерей, мсье Аполлинер, и Томас Манн, и замшелый Билл-Шекспир, и Дилан Томас, алкаш, мертвец, вечный юноша, и все остальные, все хором, на каждой странице, в каждом произведении, которое они произвели (так, кажется, не говорят? Да какая разница? Значит, теперь говорят), — о чем они все толковали.

Вот об этом.

Он сидел напротив нее весь ужин. Она была из тех девушек, нет, из тех взрослых цветущих женщин, которых видишь на дороге, тормозишь, подвозишь до следующей деревни, потом она выходит из машины, машет рукой на прощанье, и больше вы никогда не встречаетесь, однако этот миг преследует тебя до конца жизни.

Она была похожа на простоволосую, убранную цветами девушку с боттичеллиевской «Весны».

Он сошел с поезда в каком-то ступоре. Постоял мгновение на солнце, созерцая, как солнечный свет отражается от его машины на привокзальной парковке. Он чувствовал себя как-то странно, по-новому, словно его тело под одеждой пылало, — настолько явственное ощущение, что он подумал, что зря не принял антигистаминное. Подъехав к дому, он увидел, что «вольво» стоит на месте. Он припарковался рядом. Решил обойти дом. Она лежала в саду, на животе, рассматривая что-то в траве, как маленькая девочка. При виде ее сердце Майкла затрепетало птицей в вышине.

Он приготовил ужин. Более того — превосходный ужин. Она останется на ужин? — спросил он вошедшую Еву. Понятия не имею, ответила Ева, а ты ее приглашал? Тогда он спросил ее — они с Астрид лежали на траве в саду. Вы поужинаете с нами? И Астрид, милая Астрид, крикнула ему, да! И вот она отодвинула стул от стола и вышла из комнаты, и он, Майкл Смарт, уставился в точку, откуда исходил свет, пациент, очнувшийся после долгих лет комы. Он видел Еву. Видел Астрид. Вот он смотрит на собственные руки, незнакомые, новые руки. Он видит свет. Он сам — свет. Его зажгли, чиркнули, словно спичкой. Он испытал просветление. Он овладел фотосинтезом, покрылся нежной листвой. Густой и свежей. Он огляделся; казалось, все предметы излучали Жизнь. Бокал. Ложка. Его руки. Он поднял их над столом. Они парили! Он сам парил, покачиваясь в воздухе вместе со стулом. Он бросал вызов гравитации. Он пылал священным пламенем, словно вместилище нового чистейшего топлива. Он снова поднял свой бокал. С ума сойти. Ему придали форму, испытав огнем. Просто чудо, этот обычный с виду бокал. На миг он стал им, этим стаканом. Он был ложкой, всеми ложками на столе. И познал саму суть бокальности, саму ослепительность блестящей ложки. Он был столом, и стенами комнаты, и продуктами, что собирался приготовить, тем, что она будет есть, сидя напротив него и глядя насквозь.

Она не замечала его весь ужин.

Вообще его не замечала.

Сидела так, словно напротив никого не было. Он с таким же успехом мог быть стулом по другую сторону стола, пустым местом, чистым вакуумом. Но: он ведь завел ее машину. И приготовил чудесный ужин. Сейчас он подаст печеные груши под горячим шоколадным соусом, а потом будет жадно наблюдать, как она надломит корочку на фрукте ложечкой, отправит кусочек в рот, прожует и проглотит это восхитительное лакомство, потом снова надломит, снова откроет рот и оближет ложечку.

Она вот-вот снова войдет в комнату.

Вот и она, стоит на пороге.

…начало не давало ей заснуть. Она предпочитала редактуру, конец, когда работа в темноте окончена и ты правишь себе и правишь, пока не вычленишь окончательную форму сотворенного.

Где сейчас Ева, конкретно? Лежит в постели в этой невыносимо темной, душной спальне, мучаясь бессонницей в глубокой ночи, под боком Майкл, спит как сурок, голова под подушкой.

И нет других причин ее бессонницы? Нет.

А если честно? Ну, эта Майклова девица немного выбила ее из седла.

Что за девица? Девица, у которой хватило наглости прикатить к ним сюда, угощаться за милую душу, подлизываться к ее детям и рассказывать какую-то несусветную, по мнению Евы, чушь, причем на голубом глазу. Девица, которая в завершение (вообще-то, очень приятного) вечера вдруг, ни с того ни с сего, довольно сильно встряхнула Еву за плечи.

Что-что?! Да, в прямом смысле взяла и встряхнула ее, а потом распахнула дверь, бодро попрощалась и пошла прочь из их дома, собираясь ночевать под звездами (на самом деле под крышей своей «вольво», припаркованной перед домом, если точно).

Она встряхнула Еву?! Лл. Дикарка.

Но почему ей пришло это в голову? Без всякой причины. Во всяком случае, по разумению Евы. Она не имеет ни малейшего понятия.

А кто эта девица? Какие-то у них дела с Майклом.

Как Ева чувствует себя в данный момент? Сон как рукой сняло.

Не правда ли, в этом «летнем» доме чересчур темно? О да. Неестественно темно для летней ночи. Окна в доме слишком маленькие. И шторы слишком плотные.

А какие такие дела у этой девицы с Майклом? Она, очевидно, его «бывшая» студентка.

А что, Майкл отрицает это? В том-то и дело!

Майкл: (лежит в постели, она раздевается и тоже готовится ко сну) Как все прошло?

Ева: Что именно?

Майкл: Какие вопросы она тебе задавала?

Ева: Да кто задавал?

Майкл: Как же ее… Амбер. Интересные были вопросы?

Ева: (решив не упоминать унизительный эпизод встряски полчаса назад в прихожей) Что ты имеешь в виду конкретно?

Майкл: Сама знаешь. В смысле аутентичности. Как она оказалась? Умна? С виду очень даже.

Ева: Ну, тебе виднее.

Майкл: В каком смысле?

Ева: Она же из этих твоих.

Майкл: Из кого же?

Ева: Твоих студенточек.

Майкл: А вот и нет.

Ева: А вот и да.

Майкл (поворачиваясь на бок): Она ведь приехала, чтобы дать материал для одного из «Интервью от первого лица», так?

Какая последняя новинка стала сенсацией, покорившей весь литературный мир? Конечно, серия книг «Интервью от первого лица», вышедшая в «Джупитер Пресс». Это серия «автобиографических беллетризированных интервью» журналистки Евы Смарт (42 года), которая опубликовала первое интервью из будущего сборника восемь лет назад. Оно называлось «Интервью от первого лица-1: история Клары Скиннер, жизнеописание барменши Клары Скиннер, погибшей во время бомбардировки Лондона в возрасте 38 лет». (Другие «Интервью от первого лица» рассказывают о судьбах итальянского военнопленного, билетерши кинотеатра, летчика-истребителя и эвакуированного младенца.) А восторги вокруг последнего «Интервью» — «Истории Илзе Зильбер» — придали до недавнего времени независимому издательству «Джупитер Пресс», средние тиражи которого не превышали пяти тысяч, мощный импульс, и они продали почти сорок тысяч одной «Зильбер», что потащило паровозом и другие «Интервью» (в чем крылась одна из причин молниеносной покупки маленького издательства суперкорпорацией «Харпер Коллинз» в начале этого года). «Безусловно, это для нас дар свыше», признается Аманда Фарли-Браун, в свои 27 уже назначенная главным редактором «Джупитер Пресс». «Мы до сих пор в шоке. Не можем поверить в свое счастье. И вполне можем надеяться, что «Интервью» появятся у «Ричарда и Джуди».[24]

О чем все эти «Интервью»? В центре каждого — жизнь самого обычного человека, погибшего во время Второй мировой войны, рассказанная от первого лица, — но так, словно этот человек выжил и рассказывает все постфактум. «Я даю им возможность представить жизнь после, вообразить, как могли бы развиваться события», говорит Е. Смарт.

В чем новизна ваших книжек? Каждая из них представляет собой небольшую брошюру с текстом в формате «вопрос — ответ». Условную рассказчицу в «Истории Илзе Зильбер», по рождению немку — с еврейскими корнями, но по всему истинную нацистскую мамашу, даже получившую от фюрера специальный Железный крест матери за рождение семерых детей (все они один за одним погибли во время союзнических бомбежек), — просят описать собственную смерть, когда ее одежда случайно загорелась во время артиллерийского обстрела и она бросилась в реку Вуппер.[25] Путем умелых вопросов Ева Смарт помогает ей рассказать свою «посмертную» историю: как она выплыла на берег, обсушилась, как местный крестьянин помог ей залечить ожоги и как она прожила еще тридцать лет.

Зачем этот журналистский приемчик с вопросами? «Это не «приемчик». Каждый вопрос находит свой ответ», замечает автор.

А как относятся живущие родственники ваших героев к потревоженному покою своих мертвых? «Как правило, они счастливы. Им импонирует искренний интерес», — говорит Смарт. «Я всегда подчеркиваю, что «Интервью от первого лица» — изначально не что иное, как художественный вымысел. Но именно художественная литература обладает силой выявлять истину».

Критики наконец оценили по достоинству ваш талант? «Свежо и трогательно» («Тайме»). «Эта книга переводит мистическое в такую же обыденную плоскость жизни, как чашка с блюдцем на кухне 1957-го года» («Телеграф»). «Блестяще, глубоко прочувствованно» («Гардиан»).

Единодушен ли столь восторженный прием критики? Судите сами: «Когда же наконец авторы и читатели прекратят мусолить ложно-патриотические истории про войну, которая для нынешнего поколения происходила все равно что на другой планете за тысячу световых лет отсюда? «Интервью от первого лица» Е. Смарт — ярчайший пример нашей постыдной тяги к тому, что дает нам возможность одновременно ощутить и чувство вины, и моральное удовлетворение. Довольно этого мрачного самобичевания. Нам нужны истории о настоящем, а не пустопорожняя болтовня о прошлом» («Интедепендент»).

Что же дальше? Холят настойчивые слухи о том, что Смарт не прочь заключить с каким-либо издательством более выгодный контракт. Но пока суть да дело, как ей работается на «Интервью от первого лица»-8? Кого она воскресит на этот раз? Умница-Смарт знает.

Но что знает Смарт (42 года)?Один Бог знает.

Где же сейчас Ева Смарт (42 года)? Лежит рядом с Майклом в постели в этой антисанитарной норфорлкской дыре.

Нет, мы говорим о том, как продвигается ее работа. Ох, не спрашивайте.

Почему? Потому что она была тупа, как этот тупой карандаш на полу, — слушайте: «изящного летнего домика с доступом в интернет», расположенного в «старом саду» при «фермерской тюдоровской усадьбе близ живописной деревни Норфолк Броудз». Текст объявления должен был звучать так: «халупа 30-х гг. с претензией на комфорт, расположенная на отшибе от проселочной дороги близ квартала потенциальных трущоб — в прошлом муниципального жилья». Какой — то кретин присобачил в каждой комнате куски шпал, да, от тюдора не отличить. Ева хихикнула — беззвучно, боясь разбудить Майкла.

Почему? С одной стороны, она правда не хотела его будить, с другой — она смерть как не хотела снова заниматься любовью. Пусть себе спит, зарывшись под подушку, которую специально приволок из дому.

Зачем он притащил сюда свою подушку? Майкл страдал от аллергии, если спал на чужой, не своей подушке. А так больше ничто не могло потревожить его сон. Как и всякая «новая жизнь» не особенно его тревожила. Он ведь частенько имел дело с новым, «неизведанным».

К чему этот закавыченный сарказм? Ева не хочет отвечать на этот вопрос.

А чем плоха эта деревня? Просто Ева рисовала себе живописную местность с разбросанными фешенебельными усадьбами, в бывших амбарах — студии звукозаписи, а сами хозяева расслабляются, загорая на палубах собственных яхт под легендарным лазурным норфолкским небом. Да, небо в Норфолке и правда было чудное. Но: в окне одного из двух (!) местных магазинов торчало весло с пластиковой крысой на рукоятке.

Почему они не уезжают отсюда? Ева заплатила вперед.

Зачем, собственно, они сюда приехали? Охота, к перемене мест. Заело одно и то же.

А еще? Чтобы сбежать: а) от родственников погибших, без конца выражающих по телефону и электронной почте одобрение/негодование, требующих внимания/денег; б) от жалостливых писем, звонков и сообщений людей со всей Англии с просьбой «воскресить» в ее новой книге именно их погибших родных; в) от сотрудников «Джупитер Пресс», исправно названивающих, чтобы узнать, «как продвигается работа над книгой».

Как же продвигается работа над книгой? Хоть вы не спрашивайте.

Но она же работает? Да: каждый вечер ровно в шесть вечера она направляется из летнего дом в основной, переодевается и садится ужинать, как будто трудовой день завершен и все прямо-таки наслаждаются жизнью в большом крысятнике под гордым названием Норфолк. Сегодня Астрид подкралась по траве, а не как обычно по гравию, так что Астрид не услышала шагов и, только увидев мелькнувшую за окном тень, заставила себя подняться с пола, сесть на старый стул и забарабанить по клавишам своего ноутбука. Когда Астрид ушла, Ева уставилась в девственно-пустой экран. Белый квадрат. Концептуально.

Значит, Ева Смарт притворщица? После ухода Астрид она снова легла навзничь на грязный пол халупы.

Возможно ли, что Еве, скажем, надоело выдумывать «новые» жизни людей, давным-давно обретших покой? Ева не хочет отвечать на этот вопрос. Может быть, ее раздражал ажиотаж, вызванный последней книгой, который, впрочем, было легко предвидеть, учитывая явно возросший в последние годы «низкопробный» интерес читателя к фашистам и событиям Второй мировой войны вообще, а главное, тот факт, что Англия снова ведет военные действия? Ева не хочет отвечать на этот вопрос. Может быть, всему виной только что процитированный фрагмент рецензии о ложно понятом патриотизме? Ева не хочет отвечать на этот вопрос. Правда ли, что Ева помнит ее текст наизусть, дословно? Ева не хочет отвечать на этот вопрос. А не связано ли это с пониманием того, что тридцать восемь тысяч экземпляров — это, собственно, не так уж много по меркам настоящих бестселлеров и что «грандиозный успех» на поверку оказался не столь уж велик? При чем тут это! Конечно нет. Нашла ли Ева героя своей очередной, еще не начатой книги? Нет. А почему одна мысль о том, что надо начать работу над книгой, которая соответственно принесет славу и деньги, которых вполне хватит на то, чтобы лежать в прострации на полу летней дачи-халупы, не шевеля ни одним членом, приводит Еву в ужас? Прекрасный вопрос. Пожалуй, покопавшись в предыдущих ответах, вы сами на него найдете подходящий. Ева видела, как из щели между досками выползла мокрица и забралась обратно. В этот миг она безумно захотела стать мокрицей, с мокричными амбициями и мокричными способностями.

Вы называете это работой? Ева набирает в легкие воздуха. Да, быть активной женщиной моего возраста в нашей части света в наше время — очень тяжелая работа. Успешно заниматься тем, что от нас ждут, и именно таким образом, как от нас ожидают, — ох как непросто. Талант. Секс. Деньги. Семья. Быть умеренно интеллигентной. Умеренно худой. Умеренно «светиться».

Довольно жалкое кредо, вы не находите? Еще один вопрос подобного рода, и интервью будет окончено.

Хорошо, какие вопросы вам хотелось бы услышать? Нестандартные. Умные. Не личного характера. Какая разница, какого цвета ее глаза? Или какого она пола? Или что происходит в ее личной жизни, в семье?

А что происходит в вашей семье? Ну, у Астрид, например, классический «трудный возраст».

А что Магнус? Ева не знает, что сказать о Магнусе. Его поведение тревожит ее не на шутку.

А ваш муж? Тут все хорошо. Правда Майкл очень хороший. Но это все личные вопросы. Они не имеют отношения к главному. Проблема вот в чем: Ева творческий человек, но у нее застойный период.

Ладно, тогда — во что Ева верит? Да, это вопрос не в бровь, а в глаз. Так во что она верит? Как это «верит»? Что вы конкретно имеете в виду?

Во что Ева верит?

Каким руководствуется девизом?

Итак?

Что дает пищу ее мыслям?

И ее произведениям?

Что ее вдохновляет? Еву вдохновляет «Квант».

Это что-то из физики? Теория? Механика? «Квантовый скачок»? Нет. Это название ее тренажера, беговой дорожки.

Беговой дорожки?!Да.

Она «верит» в беговую дорожку «Квант»?Да.

Как верят в Бога, теорию хаоса, или в реинкарнацию, или в единорогов? Во-первых, тренажер «Квант» точно существует. Дома, когда все спят, Ева прибегает к его помощи. Пока все спят, вместе с «Квантом» работает одновременно и ее тело, и разум, занимаясь ритмичной ходьбой или бегом, она задает вопросы и сама же на них отвечает. (Собственно, так у нее родилась идея написать серию «Интервью от первого лица».)

Но в Норфолке-то «Квант» отсутствует? Да. Он остался в доме, в кабинете Евы.

А почему тогда Ева не совершает пробежки днем, вместо того чтобы лежать целый день на полу летнего сарая? Вы издеваетесь? Ева никогда не станет «совершать пробежки», ни за что. Она вовсе не хочет развлекать публику. Это совсем не одно и то же.

Может быть, она рискнет и выйдет побегать, в темноте и в полном одиночестве, вот сейчас, когда никто не сможет ее увидеть? Ева села в постели. Скрестила руки на груди.

Всё, всё. На чем мы остановились? Да, Ева на полу сарая. Думает о мокрице.

Что же было потом, после эпизода с мокрицей? После того момента истины Ева заснула прямо на полу.

Разве удивительно, что Ева никак не может заснуть, ведь она успела выспаться днем? Послушайте. Ева вынуждена спать в этой слишком темной и душной спальне в слишком душной и темной части земного шара. Дома, когда она не могла заснуть, она хотя бы видела уличные фонари.

Почему эта девица встряхнула Еву? Может быть, из ревности? Или хотела напугать, угрожала?

Вы почувствовали угрозу? На самом деле нет. Скорее, это можно назвать…

Как же? Вообще-то — любопытный факт — сначала, когда девушка только схватила ее за плечи, ей показалось, только не смейтесь, что девушка сейчас ее поцелует.

Но не поцеловала? Нет. Встряхнула как мешок.

Если Ева подойдет к окну и посмотрит на улицу, ей будет видна «вольво»? Она наверняка спит, скрючившись на заднем сиденье. Хотя нет, наверное, они раскладываются в вполне комфортабельное спальное место. А может, она улеглась на передних сиденьях. Или на пассажирском, максимально опустив его назад. Ева откинула одеяло, выскользнула из постели и направилась по ковру к… Твою мать!

Что за «…»? А, проклятый угол трюмо.

Нет, что за точки вместо нормального слова? Еве что, трудно выматериться? Вслух — никогда.

Почему? У вас что, нет детей? Ева продолжает тереть ушибленное бедро. Сколько пыли. Видимо, шторы были повешены еще до войны и тогда же с последний раз стираны. Когда они отсюда съедут, Ева намерена отправить миссис Бет Оррис письмо с перечислением всех претензий и потребовать компенсацию.

Ее машина на месте? Да, припаркована бок о бок с их машиной.

Как человек может проводить ночь в машине? Тем более каждую ночь? Летом ладно, но неужели и зимой она спит в машине? Наверное, страшно затекает все тело. Может быть, переночуете в доме, Амбер? — сказала Ева, когда совсем стемнело и гостья собиралась уходить. Сказала вполне гостеприимно. У нас полно свободного места, продолжала она. Есть свободная спальня, там никто не живет, — по-моему, даже постель приготовлена, вы нас нисколько не стесните, напротив. Нет, сказала девушка. Я люблю спать в машине, и она шагнула обратно в дом, чтобы — как ей показалась, — соблюдая приличия, сказать спокойной ночи или спасибо за ужин, может, приобнять-поцеловать, а вместо этого крепко схватила ее за плечи — еще немного, и было бы больно, Ева до сих пор ощущала ее хватку, — и, прежде чем она осознала, что происходит, и уж тем более возмутилась такой фамильярности, встряхнула ее, два раза, с силой, без всяких объяснений, словно имела на это право.

А почему она решила, что имеет на это право? Ева услышала, как Майкл ворочается за ее спиной. Обернулась, его одеяло сползло, обнажая спину. Ева нарочно крепко поцеловала Майкла, когда его студенточка вышла из комнаты.

Зачем? Чтобы знал.

Что? Что ей все равно, какие у него с ней отношения.

Не кажется ли ей, что небрежное обращение девушки (какой там девушки! Господи, да она максимум лет на десять старше Евы) — что ее небрежное обращение с Майклом весь вечер еще больше доказывает, что она — одна из его «побед»? Вот именно.

Но ведь она намного старше его обычных соплюх? Да, как ни странно, и развязнее, потрепаннее, чем обычно, эти короткие шорты, неопрятная рубашка с расстегнутым воротом — все это совершенно не в его вкусе. Нет, не похожа она на студентку. Но ее лицо кажется знакомым, вроде где-то видел, но не можешь вспомнить где — как официантку или продавщицу в аптеке, которую вдруг потом встречаешь на улице. Кроме того, была в ней эта отвязность — а может, просто наглость, — которая привела ее в их дом. Еву это втайне восхищало.

Он с ней уже переспал? Скорее всего, да — потому что Амбер Макдоналд совершенно не смущало присутствие Майкла. Она обращалась с ним предельно холодно. Она бровью не повела, когда он наполнял ее бокал.

Но помнит ли Ева, когда у них в последний раз был такой ужин? Причем Астрид, слушая дурашливый шепот гостьи, вдруг преобразилась в чудную, раскрасневшуюся от смеха девчушку.

Когда она в последний раз видела Астрид такой — словно какой-то волшебник превратил ее в паиньку? Бог знает когда.

А как, ради всего святого, ей удалось уговорить спуститься Магнуса? Она поднялась наверх, в туалет, а когда спустилась, он трусил за ней, и она втолкнула его в комнату, ухватив за край рубашки, и сказала: представляете, я захожу в ванную, а он вешаться собрался. Все рассмеялись. Засмеялся и Магнус и сел за стол рядом с гостьей. И остался со всеми внизу, и просидел с ними весь вечер. Даже ел груши под шоколадным соусом с тарелки Амбер.

Откуда взялось ощущение неожиданного праздника? Сегодня никто не орал на Астрид за то, что она маниакально снимает с разных ракурсов еду, потому что сегодня ее камера пребывала в ее комнате, за тридевять земель, и она наконец вела себя как нормальный ребенок.

А какая Астрид вообще? Астрид — юный олененок, застывший перед розовым бутоном, то есть перед вступлением в отрочество (олени обожают розы). Сама невинность, ножки тоненькие, вся дрожит, ни сном ни духом не ведая, что будущее уже нацелило свое дуло прямо на нее. Круги под глазами. Резкая, раздражительная — и слепая как котенок, оглушенный всем своим знанием и незнанием о мире. Эта животность была отвратительна. Это у нее точно не от Евы. Бог знает откуда. Наверное, от Адама. Ну настолько ранимая! Все в ней кричало: помогите! — когда она просто шла через комнату, или по магазину, или по территории бензозаправки, так сильно наклонившись вперед, словно вот-вот потеряет равновесие, беззвучно умоляя, чтобы кто-нибудь — Ева, кто же еще! — положил ладонь ей на затылок или плечо и буквально «втолкнул» во взрослую жизнь.

А каким был Магнус, казалось бы, мгновение назад? Чистым и прозрачным как стакан с водой. Настолько верил в силу простых решений, что мог сесть за викторианский рабочий стол Евы (в возрасте Астрид, лет пять назад, да?) и написать письма Ее Величеству, Элтону Джону, Антее Тернер[26] и еще бог знает кому с просьбой победить нищету во всем мире и найти пристанище для всех бездомных. Да! Королеве, Элтону Джону и Антее Тернер, а/я Би-би-си. Магнус в детстве, трогательный знайка. Он получил в ответ несколько очень милых писем, одно даже от дамы придворной из администрации дворца, по всей видимости, каждый день отвечавшей на подобные послания. Ее Величество Королеву очень тронуло и заинтересовало выражение Вашего участия… Магнус: счастливая случайность, случайная беременность, случайное начало счастливой семьи. (С Астрид наоборот: запланированная беременность, задуманная Евой как средство сохранить брак.) Ту первую, детскую ипостась Магнуса словно кто-то украл, заменив его длинным тонким, нервным, загадочным, упрямым, оскорбительно вежливым подростком, без конца принимавшим душ (или, как сейчас, вообще решившим не мыться); настолько странным и непредсказуемым, что однажды, в этом году, он встал за ужином и заявил, что поддерживает войну в Ираке — войну, за которую Еву до сих пор мучило чувство вины, умеренное, впрочем, ну что надо было как-то действовать, больше об этом думать, а она была вся погружена в прострацию по поводу отсутствия желания начать новое «Интервью».

А какая была Астрид сегодня? Убрала со стола и мило болтала с Евой как нормальная дочь с матерью. А Магнус? Практически вернулся в прежней ипостаси. И даже вызвался — добровольно, как когда-то раньше, — помочь Майклу вымыть посуду (конечно, здесь, в этом идиотском Норфолке и речи не было о посудомоечной машине). Потом Астрид забыла о своем эгоистичном пунктике насчет здешней мебели, улеглась на диване (правда, подложив свернутую «Гардиан» на подлокотник под голову) и почти задремала. А Ева с Амбер стояли под теплым ветерком перед распахнутыми французскими окнами.

А что сделала Ева потом? Давайте пройдемся по саду, сказала она. Сказала тихо-мирно.

Ну давайте, ответила девушка. Замечательная мысль. Спасибо.

Они пересекли гравийную дорожку. Ева говорила ни о чем — о цветах, о том, как выращивать растения в тени. Они сели под старым деревом.

О чем Ева спросила девушку в саду? Вы ведь шотландка? Я узнала по акценту. Я так люблю Шотландию. Сто лет там не была. Моя мать шотландка.

А-а. А откуда вы конкретно?

Вы говорите на этом языке — забыла, как называется, — ну, на языке, которым пользуются там, в горах?

Что вы сказали? Очень красиво.

Переведите, пожалуйста. Что вы сейчас сказали?

Расскажите немного о себе.

Что хотите. Немного. Что вы изучаете?

Ну, в университете?

А что отвечала ей девушка?

Я из Макдоналдов.

Я — прямой потомок Макдоналдов из Гленкоу.[27]

(Потом шла какая-то тарабарщина.)

(Смеется.) Это старинные гэльские пословицы, в наших краях каждый их знает.

Ну хорошо. Перевод приблизительный. Первая: яйцо снесет любая курица. Вторая: время придет, и солома пожелтеет. И третья: не пускайте незнакомцев на порог, пока не узнаете, кто они такие.

Что вы имеете в виду?

(Смеется.) Я не из университета!

Что именно сказала Ева девушке напоследок?

Амбер, как вы могли убедиться сегодня вечером, мы — нормальная семья. Астрид сейчас двенадцать, у нее трудный период, а у Майкла естественный подростковый кризис. Семья — штука сложная. Это Майкл сказал, что вы можете приехать к нему?

А что ответила ей на это девушка, улыбаясь в наступившей темноте?

Какой Майкл?

(А она молодец, удар держит.)

Он что, сказал, что вы можете запросто здесь появиться? — спросила Ева. Потому что и вы, и я знаем, что все не так просто, наоборот, все сложно, особенно когда дело касается семьи и детей!

Может быть, Ева немного давила? Она имеет на это право.

Что сделала девушка? Как-то фыркнула, чисто по-шотландски, через нос. Потом встала, повернувшись к Еве, покачала головой, потянулась, подняв руки над головой, и направилась к дому. Ева осталась сидеть под деревом. Потом посмотрела на часы.

Хватило ли им десяти минут на выяснение отношений? На десятой минуте Ева окончательно успокоится и гостеприимно предложит девушке занять свободную комнату, демонстрируя, что между ними все в порядке, ведь так оно и есть! А утром — поскольку все в порядке — девица уехала бы восвояси. Она тихо-мирно ждала, пока секундная стрелка оттикает сколько надо.

Но что произошло, когда Ева вернулась в дом? Ничего. Ни-че-го. Майкл с Магнусом были в кухне, моя и вытирая тарелки и бокалы. Астрид спала, лежа на диване и перекинув ноги через колени Амбер Макдоналд. Ш-ш, сказала Амбер вошедшей Еве. Она придерживала ноги ее дочери.

Не правда ли, даже ее «ш-ш» звучало по-шотландски? Ева стояла у раскрытого окна. Она по-прежнему видела только крышу машины, но не видела, спит девушка или нет, и вообще, там ли она.

Почему девушка решила встряхнуть Еву за плечи? Она не знает, честное слово.

Можно еще раз, что там за история о краях, откуда, по ее словам, происходит Амбер Макдоналд? Ева не запомнила. Есть какая-то легенда, или песня, что-то такое — о битве и некоем шотландском роде.

Что знала Ева о Шотландии? Мать Евы любила сидеть на коврике перед электрокамином в гостиной их дома в Велвин Гарден Сити и слушать большой прямоугольный проигрыватель. Пели всегда мужчины. Из текста выходило, словно они давным-давно погибли — причем романтической смертью, приняв ее от любви или от горя, за то, ради чего не жаль погибнуть.

Какие они были, эти суровые красивые песни? Когда они звучали, глаза ее матери наполнялись слезами.

Сколько лет было Еве? Она еще в школу не ходила. Одна песня называлась «Черный остров». Хотя свет от камина был довольно яркий, по углам комнаты украдкой змеилась темнота. Четырехлетняя Ева видела ее. По воскресеньям мать редко готовила ужин, обычно она делала тосты, и они с Евой ели их в уютной атмосфере, молча, слушая по радио двадцатку лучших хитов. До сих пор, думая о счастье, Ева представляет именно это: вкус тоста с джемом, ранние сумерки, радиоприемник на столе. Играет «Если ты сейчас уйдешь», хит группы «Чикаго». Он был наверху чартов. Хотя хронологически гораздо позже. Ева была уже подростком. Скоро Ева будет каждый день возвращаться домой к больной матери, не встающей с постели.

Это будет летом или зимой? Бывало, дни стояли длинные, бывало короткие.

И что она делала каждый день в четыре двадцать по приходе домой? Ева бросала свою сумку у столика с телефоном, шла на кухню, опускала в кружку пакетик, заваривала чай и поднималась наверх, прямо в школьной форме. Голова матери казалась такой маленькой на фоне белых волн постели. Это ты, красотуля?

Так принято обращаться ко всем в Шотландии?«Это ты,…?» Да, это я. Потом маму увезли в больницу, и там она умерла. Врачи сказали, от болезни сердца. Еве было пятнадцать лет. У ее отца был бизнес в Штатах; у него там была другая семья. После смерти матери он ненадолго приехал к Еве. Они собрали все мамины вещи и раздали по соседям и магазинам секонд-хенд. Спокойно, говорила себе повзрослевшая Ева, укладывая пластинки с шотландской музыкой в картонные коробки, набитые свитерами. Надо же! Пластинка, даже в конверте, была не намного толще, чем кусочек плавленого сыра в упаковке. На обложке одной из них была изображена вершина горы с шапкой снега. Ничего, это просто снег в горах, уговаривала она себя, всовывая пластинку между стенкой коробки и чужой, аккуратно сложенной одеждой. Просто двухмерная картинка местности, которую я никогда не видела. Тихо, спокойно. Сейчас, почти тридцать лет и зим спустя, Ева, стоя у окна, едва сдерживает слезы, думая о себе тогдашней. Она, пятнадцатилетняя, все в том же школьном пуловерчике, глядит на нее сегодняшнюю исподлобья — холодно, дерзко, в глазах ни слезинки. Плюнь, говорит она. Как будто чье-то детство может служить оправданием. Не вини себя, ты не виновата. Она подняла со стола приемник, взявшись за ручку, и со всей силы швырнула об пол. Задняя стенка отвалилась, детали разлетелись по комнате. Ё-моё, когда ж ты вырастешь, фыркнула Ева-15 на Еву-42.

Когда она в последний раз так фыркала? На похоронах мамы, при словах, что, мол, есть Господь, который якобы, если помолиться, на что-то для кого-то \ разорится. Еще на отца, который пригласил ее на первоклассный обед в лондонский ресторан — в качестве «прощального подарка» перед отлетом в штат Нью — Йорк. И снова на отца, когда, лакомясь креветочным коктейлем, он предложил ей приезжать погостить на лето в «новой семье». Через месяц ей исполнялось шестнадцать. И она фыркнула. Уже через месяц она сможет делать все по-своему! (Редчайший период в жизни, когда она могла себе это позволить.)

А еще когда? Когда Адам сообщил ей, что хочет развестись с ней и жениться на «Соне, менеджере из фонда», куда он недавно обратился с целью обзавестись «текущим счетом совместного пользования» для них с Евой.

Это розыгрыш? Его правда звали Адам? Ева не захотела отвечать на этот вопрос.

Что однажды сделала Ева, находясь в кабинете Майкла на факультете, где поджидала его с совещания, когда впервые заметила, что, вся площадь стен, даже кусочки между книжными полками покрыты мозаикой из почтовых открыток, их были сотни, без преувеличения — репродукции шедевров живописи, плакатов к фильмам, знаменитых снимков, известных достопримечательностей, пляжей, кошек, свернувшихся клубком на греческом солнце, французские монастыри, пингвины и т. д. в забавных позах, писатели, певцы, кинозвезды, исторические персонажи, — и подумала, что, возможно, все они — от девиц, которых он тут трахал, — пардон, с которыми занимался любовью? Одна из открыток оторвалась и упала на пол, прямо перед ней. Ева присела, подняла ее и перевернула. Картинка: цветной набросок двух старинных поездов. На обороте: вульгарное послание от девчонки которая писала «фрейдистский» как «фрейдийский», называла себя майкловым «ягуаром» и обожала восклицательные знаки. Спокойно, Ева. Зачеркнуто. P. S. А тебе — отдыха на отлично!!!Спокойно, Ева, спокойно. Ева ждала своего мужа Майкла в его кабинете в университете, где тот занимал престижную должность на филологическом факультете.

Потому что кем была Ева? Ева — это дом, сад, образцовая семья и еще, самое главное, талантливая журналистка, чья карьера шла неплохо, хотя немного буксовала, но денег становилось больше, и уверенности — тоже.

А что было зачеркнуто? Неясно, открытка была слишком тонкая, да и довольно старая, судя по дате. ПРОСЬБА БРОСАТЬ В КОРЗИНУ ДЛЯ БУМАГ ТОЛЬКО НЕНУЖНЫЕ БУМАГИ. Она вставила открытку обратно на отведенное ей местечко. Снова посмотрела на стену. Открытки, открытки, открытки. Она внимательно осмотрела другие стены. Везде открытки… Тут Ева еще раз попробовала — правда, отойдя подальше от спящего Майкла (тихонько-тихонько), — ура, фыркать она не разучилась, у нее получилось точь-в-точь как у Амбер, там, в саду.

Что еще втайне понравилось Еве в поведении этой девицы? Как она сказала про Магнуса: я захожу в ванную, а он вешаться собрался. Она далеко не дура, девица-то, глаз у нее острый, да и язык тоже — так ёмко описать невыносимый период подростковых закидонов.

Говорят, порой совершенно чужой человек помогает членам семьи осознать, что они — семья? Магнус пожелал всем спокойной ночи — совсем как прежде. Астрид поцеловала маму на ночь. Майкл тоже чмокнул Еву, между лопаток. И перед тем, как он сунул голову под подушку, они весьма активно занимались сексом. И тут в размышления Евы прокралась жуткая, невозможная мысль.

Что, если девица сказала правду?

Что, если она действительно не знакома с Майклом? Что, если Ева весь вечер возводила на девушку напраслину — да и на Майкла, так трогательно сопящего под своей набитой гусиным пухом подушкой? О Боже. О Господи. Ева как вкопанная застыла у окна. О Боже.

Возможный вариант? Вполне. Вернемся к началу: сегодня в начале вечера она вышла из летнего домика в свое обычное время. У самых дверей она услышала необычный шум. Кажется, Астрид смеялась (!). Она разговаривала с какой-то молодой женщиной, или девушкой, которая лежала на траве с закрытыми глазами.

— А теперь что? — спросила Астрид незнакомку.

— Я все равно вижу контуры — но наоборот, сказала девушка. Свет и тьма поменялись местами.

Как на негативе? — спросила Астрид. — Как будто смотришь на негатив снимка?

Ева знала — в это остановившееся мгновенье, когда она тайком наблюдала за ними, она уже знала, что наступит день и Астрид предаст ее. В это самое мгновенье она с ясностью осознала, что Астрид просто растет, как все, и в этом-то крылось неизбежное предательство.

Потом Астрид ее заметила.

— Ой, привет, мам! — сказала она. Приветливо, ничуть не удивившись. Она была рада (!) Еве.

Девушка открыла глаза и посмотрела вверх на подошедшую Еву. Она села и прикрыла глаза рукой как козырьком.

— Здравствуйте, — сказала она.

Просто, с дружелюбной интонацией.

Выходит…

Что, если весь вечер, с того момента, как они поздоровались, возможно, по той причине, что она подумала о предательстве — совершенно из другой оперы, никак не связанном с этой сценой, — что, если, смешав все в кучу, Ева состряпала в голове сюжет, к которому незнакомка не имела отношения? Ева стояла у окна, в темноте. Потерла глаза.

Но если она приехала не к Майклу, кто же она такая, получается?

Бродяжка. Судя по внешности, это близко к истине.

Цыганская натура.

Обаятельная авантюристка, втирающаяся в доверие к незнакомым людям в расчете на дармовой ужин. Да, она обаятельна, с этим не поспоришь.

Отличная история для вечеринки — однажды, когда мы проводили лето в Норфолке, одна девица раскрутила нас на роскошный ужин. Я подумала, что она студентка Майкла, а он — что она приехала ко мне.

Нет, ответь-ка на вопрос — что же тогда получается?

Получается, что она говорила правду.

Скажем, просила ли их девушка о чем-нибудь напрямую? Нет. Не просила. Ее пригласили поужинать. И даже остаться на ночь.

Стоит ли в таком случае удивляться, что она встряхнула Еву за плечи? Не стоит! Ева стоит у окна. Она посмотрела вниз, на машину. Какая ночь. И снова посмотрела на машину.

Что Ева собирается делать? Да. Если бы шел дождь, Ева без колебаний спустилась бы вниз и сказала девушке, что не позволит ей спать в машине под дождем и настаивает, чтобы она зашла в дом. Ева сбежала бы вниз по лестнице, держа плащ над головой, постучала бы в окошко и уговорила ее.

Но — (она подняла глаза на невыносимо чистое небо) пойдет ли сегодня дождь? Нет. Точно нет. Стоит изумительная летняя ночь. Правда, чересчур душная для того, чтобы спать в нагретой машине. Известны случаи, когда собаки задыхались, сидя в машинах с поднятыми стеклами. От обезвоживания.

Что, если девушка заснула и не удосужилась опустить стекла? С одной стороны, если вы решили заночевать в машине, то лучше задраить стекла до конца, чтобы никто не влез в машину и не причинил беззащитному спящему человеку вреда, — мало ли что придет в голову какому-нибудь маньяку. С другой — если спать в поднятыми стеклами в такую душную ночь, как сегодня, то можно заработать обезвоживание, если не что похуже.

Ева высунулась из окна и вгляделась в темноту. Нет, отсюда не видно, подняты или опущены стекла в машине девушке — она неудачно припаркована.

В конце концов, может, это был дружеский жест?

Ведь девушка улыбалась уверенно, словно они были старые подруги?

Что решила Ева? Она очень осторожно прошла по комнате и накинула халат. Так же осторожно она открыла дверь спальни.

Где же девушка? В машине ее нет. Ева заглянула во все окна. В машине было пусто.

Она оказалась в саду. Сидела под тем же деревом, под которым они разговаривали вечером. Сидела и курила. Ева сначала почувствовала запах сигареты, а потом уже увидела ее. Сигаретный дымок причудливо извивался над головой девушки с полном безветрии и исчезал в черноте неба.

— Привет, — сказала она.

И похлопала по траве рядом с собой.

Ева потуже запахнула халат.

— Будешь? — спросила девушка. Она встряхнула пачку и протянула сигарету Еве. Французские, «Голуаз».

Девушка чиркнула спичкой; пока она прикуривала, вспышка осветила лицо девушки — сосредоточенное, серьезное, — и снова их охватила темнота.

— Я сегодня не все вам рассказала, — заговорила девушка.

— Понятно, — сказала Ева.

— Поверьте, мне стыдно, честное слово. Я не рассказала все до конца.

— А-а, — отвечала Ева.

— Просто когда вы спросили, может, я переночую в доме — конечно, странно было бы отказаться, — сказала девушка. — Кто предпочтет машину нормальной кровати? Но… Есть одно «но». После того случая я просто не могу, я поклялась, много лет назад, и не могу, не могу, и всё.

Что же она рассказала Еве? Такую историю — отрывочными фразами, как человек, которому трудно сделать признание:

Когда Амбер Макдоналд было слегка за двадцать, она занимала весьма престижную должность с компании по страхованию инвестиций и участия в прибыли. Она водила «порше». Было это в конце 80-х. Как-то слякотным зимним вечером, за неделю до Рождества, она ехала по узкой улочке маленького городка с плотно припаркованными машинами, по радио звучала «Смус Оперейтор»,[28] дворники монотонно сгребали снег с лобового стекла, и тут девочка лет семи в короткой зимней курточке с меховым капюшоном выскочила из-за какой-то машины прямо перед ней, и Амбер сбила ее. Насмерть.

Вскоре я уволилась, рассказывала Амбер, черт с ней, с зарплатой. Я продала «порше» и оставила почти все деньги, толстенную пачку в виде пирамидки — несколько десятков тысяч, — у дороги, в том месте, где произошло несчастье. Потом купила подержанный «ситроен-истейт». И решила, что с этого момента никогда больше не буду жить в настоящем, нормальном доме. Я не имею права. Как я могу теперь жить, как все люди, после этого?

Они сидели в темноте. Скоро рассвет. Одинокая слезинка выкатилась из глаза девушки и, пробежав по носовой складке, остановилась, как по заказу, ровно у начала скулы, в самом центре лица. Она аккуратно потушила сигарету о траву. Потом подняла голову и посмотрела Еве прямо в глаза.

Ну что? — спросила она. — Теперь вы мне верите?

Я родилась в багажнике. В пятницу, во время утреннего выступления. Я сорвала его![29]

А еще я родилась в сверхзвуковой год, в эру многоэтажных многоуровневых многозначностей, эру суперпопулярности мужчин-супертехнарей и женщин-супершпионов, когда в небе царили реактивные самолеты «Харриер», в «Кунард»[30] — «Королева Елизавета-2», а великолепная «Принцесса Маргарет» тридцати восьмимифутового роста возлежала на своей воздушной подушке, когда annee erotique начинался всего в тридцати секундах комфортного скольжения по водной глади и все развивалось со скоростью, вдвое превышающей световую. Вот я открыла глаза. Вокруг — сплошь разноцветье. Меньше всего напоминающее штат Канзас.

Студенты на баррикадах, в моде макси, «Битлз» затмили Бога и открыли собственную торговую сеть. Британия. Любовь моя. Тогда моя мать была монахиней, которую достала монастырская жизнь. Она вышла замуж за капитана, моего отца; он был строг. Она научила всех нас петь и шила нам одежду из занавесок. Мы бегали по мостикам и прыгали вверх-вниз по лестницам. Мы лазили по деревьям и плюхались в воду из лодки, катаясь по озеру. Получили первый приз на музыкальном конкурсе и чуть не попали в лапы фашистам.

Я выросла и повзрослела в сайгонские денечки, в дни событий в Родезии, кровавая пора. ГЕНЕРАЛА ПАУЭЛЛА К СТЕНКЕ! Приводнился «Аполлон-7». Затопило Танбридж Велз. Толпа хлынула на Лондонский мост, за обладание которым боролись три дюжины американцев. В Мемфисе застрелили самого короля американских негров, из-за чего трансляция церемонии награждения телеакадемии была отложена на целых два дня. У него «была мечта», он заявлял как самоочевидный тот факт, что «все люди рождены равными» и однажды сядут за стол как братья. Другого брата застрелили в отеле «Амбассадор». «Братья-что-надо» — неоновая надпись на пригостиничной парковке. Тогда отец мой делал спички, а мать умела летать на зонтике. В детстве я выиграла со своей лошадью скачки «Гранд Нэшнл». Никто не догадался, что я девушка, пока мне, упавшей без чувств, не расстегнули жакет. Тогда не было ничего невозможного. Мы летали на волшебном аппарате. Предотвратили ужасную катастрофу, размахивая своими плащиками перед приближающимся поездом. Мой невинно осужденный отец сидел за решеткой; матери удавалось сводить концы с концами. Богатый сноб учил меня правильной речи и таскал с собой на скачки в нарядах от Сесила Битона, но, к сожалению, в результате мой голос дублировали, потому что пела я не очень.

Еще моего отца звали Элфи, а мать — Исадорой. В подростковом возрасте я была форменной психопаткой, однажды я сделала так, что пацан упал с велосипеда и спалила школу дотла. Мать у меня была с приветом; она влюбилась в Господа. Я уже стояла у алтаря, но мой давний ухажер постучал в окошко церкви, и я сбежала с ним в автобусе. Мать просто взбесилась. Она тоже спала с ним. Я забеременела от дьявола, и секта сатанистов заставила меня оставить плод. Потом я встретилась с парочкой изгоев, и мы вели беседы с солнцем. Я сказала ему, что мне не нравится, как он живет. А потом трахалась с ним на заднем ряду старого кинотеатра. В Париже мы взяли для этого масло. У меня была ферма в Африке. Я раздевалась догола, отвлекая двух полицейских от наблюдения за сумасшедшим на крыше, решившим застрелить священника. Я влюбилась в итальянца. Он так двигался в танце! Я познала, что такое любовь. Это когда нет нужды извиняться. Это когда таксист готов убить хоть кандидата в президенты, хоть сутенера. Любовь, в ней утопаешь как в кресле. За долю секунды. Мои ноги покусала акула. Я ранила ножом своего похитителя — но не я одна, там, в Восточном экспрессе, было много людей.

Еще моего отца звали Теренс, а мать — Джули (Стамп и Кристи). Я родилась и выросла (и выжила!) среди холмов и животных (мы с ними мило болтали). Я считала себя «пристроенной» — ну, словно предмет мебели. Да тогда и поживиться было нечем. Кому до меня было дело? Я давала представления, прямо там, в сарае; прямо с рождения пела во весь голос, не щадя своих нежных легких. Птичка-невеличка. Девочка-с — пальчик. Все считала бархатцы. Вот, думала, ты остановишься, завороженный их прелестью. Я росла, мало — помалу, подобно международно известному носу Стрейзанд, клона Лайзы. Что хорошего-то в вечном сидении дома? А когда все стало десятичным, я совсем не удивилась.

Я родилась в эпоху электричества — скорости — кино. Внизу все курили. На балконе это запрещалось. Места на балконе стоили дороже.

Кинематограф. Воплощение эйдосов. Марафон дагерротипов. Голубой экран. Мерцание. Кадры. Дым, поднимающийся вверх. Размыто-акварельные воспоминания.

Все дело в игре и твоих навыках, всем приходится играть по одним правилам, так-то.

Я родилась свободной, мне было дано время моей жизни, и пока ничто не мешает думать, что это время — вечность.

…ужина она произносит во всеуслышание: если собираетесь кого-то вздрючить — то давайте меня.

И потом подмигивает ему, да, прямо ему, на глазах у его матери и Майкла — а им-то и невдомек! Если хочешь, мол! Давай вздрючь меня! И подмигивает прямо ему. Магнус тут же чувствует, как у него в джинсах наливается, твердеет, как сердце жжет раскаленным камнем сквозь рубашку, а все лицо горит огнем и щеки заливает обжигающий румянец.

— Магнус, — вдруг говорит мать. — А ты сегодня переборщил с солнцем.

— Угу, — говорит он. Слышит себя словно со стороны. Гундит как неразумное дитя. — Ага, переборщил.

— О! — произносит Майкл, словно Магнус выдал нечто гениальное. А мама говорит, что к завтрашнему дню у него появится красивый загар. Астрид молчит в тряпочку, это она специально, чтобы невзначай не обратить на себя внимание. Знакомая тактика — это она у него, Магнуса, переняла. Они ничего не знают. Только что они обсуждали какую-то муру, Астрид потеряла, что ли, или разбила дорогущую камеру. Но Амбер ее прикрыла. Да, в этом вся она.

…он же окончательный ответ = Магнусу разрешили вернуться в школу со следующего семестра, начало учебы — пятого числа. Письма, сообщавшие об этом, пришли вчера. Случившееся было названо в них «инцидентом». Нив одном из двух писем не упоминалось ее имя. Одно пришло на имя Евы и Майкла, второе — на имя Магнуса. То, которое прочитал Майкл, практически слово в слово повторяло текст второго. Мы просим вас проявить уважение и соблюдать конфиденциальность касательно инцидента. Рады сообщить, что. Инцидент официально считать исчерпанным.

Окончательный ответ = им ничего не будет.

Окончательный ответ = всем по большому счету наплевать.

Сегодня — среда. Последний день года. На улице уже темнеет, хотя еше только обеденное время. Магнус бесцельно бродил по безжалостно ярко освещенному торговому комплексу. Теперь он зашел в кинозал, свет уже погасили, анонсы прошли, и уже идет фильм. На экране актер, притворяющийся премьер-министром, притворяется, что влюбился в актрису, которая притворяется официанткой. Сеанс как раз начинался, так что Магнус быстро купил билет. Действие происходит на Рождество. На экране — сплошь расфуфыренные люди и дома, словно фильм — не что иное, как непомерно длинная социальная реклама, а может, какого — то продукта, только Майкл не уверен, какого именно. Смотреть такое кино — это все равно что ужасно хотеть есть, а иметь, вот досада! — лишь выбор между жрачкой, что продают в кинотеатрах. В зале нестерпимо пахнет хот-догами и поп-корном. Естественно. Каждый, у кого есть хоть капля мозгов, знает — они специально закачивают этот запах в зал, чтобы зрители перед сеансом покупали жрачку. Многие люди вокруг Майкла отправляют в рот еду из пакетов, не отрывая глаз от экрана.

Эскалаторы будут все так же ходить по своим колеям, снова и снова. Магнус как-то заметил этот круговорот и никак не мог отделаться от этого образа. Он остановился и стал наблюдать за людьми, которые спускались на эскалаторе вниз, как каждая ступенька столь точным движением уходила в прорезь под пол, словно в жадной глотке, а люди сходили с нее и шли дальше, вперед, в неизвестное будущее, и та же судьба ждала новые и новые ступеньки. На одной из них была какая-то наклейка или обрывок обертки, застрявший в ребристой поверхности, что делало ее заметной. Магнус несколько раз проследил ее путь вниз и обратно на самый верх и снова в небытие. Потом стал подниматься на эскалаторе, наблюдая, как верхние ступеньки одна за одной исчезают в узкой пасти механизма, как то же самое вот-вот произойдет и с его ступенькой. Он так увлекся, что эскалатор просто выбросил его вперед, он споткнулся, и люди, стоявшие позади, налетели на него.

— Простите, я не хотел, — сказал Магнус.

Это правда. Он не хотел.

Он встал у начала эскалатора, ведущего вниз, пока снова не показалась ступенька с наклейкой. Это оказалась этикетка от бутылки воды, сильно затертая от многократной прокрутки и ног десятков людей. Но ему пришлось ждать еще полный круг, потому что в тот раз на нее встал какой-то старик. Когда ступенька вернулась, он шагнул на нее и совершил путь до самого низа. Потом поднялся на другом эскалаторе на самый верх, чтобы повторить свой маневр. Но наверху ему пришло в голову, что он ведет себя не вполне нормально, и когда он оглянулся и понял, что как раз приехал на этаж с кинозалом и фильм уже начинается, то быстро купил билет.

Может быть, это в самом деле неплохой фильм, и только он, Безмозглый Эсклаторщик, не в состоянии внятно решить, так это или не так.

Окончательный ответ = он должен испытывать облегчение. Майкл помахал у него перед носом письмом из школы и сказал, все хорошо, все закончилось. Просто как дважды два. Я позвоню маме, расскажу про хэппи-энд.

Эскалаторы все движутся и движутся по своим неизменным траекториям, послушно выполняя круговые движения, перевозя людей вверх и вниз с утра до вечера, до самого закрытия торгового комплекса, когда их отключают на ночь, а утром снова включают, и все начинается сначала. Пока комплекс не работает, кинозал темен и пуст, все места в нем пусты, и здесь темно как в пещере, как внутри камня, или луны, темно, как внутри человеческого мозга под черепной коробкой.

— Теперь можно об этом забыть, — сказал Майкл, держа письмо в руке. — Постарайся забыть.

Просто, как дважды два. Можно об этом забыть, потому что старый год на излете и начинается новый, это останется в прошлом году, а в новом будут происходить уже новые события. Надо «отпустить» от себя неприятности, словно шарик, наполненный гелием, который он все это время держал за ниточку с упорством, характерным для маленьких детей, и вот теперь он может разжать кулачок — и шарик полетит резко вверх, в небо, а он будет смотреть, как тот делается все меньше и меньше, уносясь все дальше и дальше, до тех пор пока уже не сможет различить его в вышине. Можно забыть. Простое действие вычитания. Он минус это. Хорошо бы очистить память особым лазерным устройством, как в «Людях в черном».[62] Магнусу нравятся «Люди в черном». Ему, как правило, нравятся фильмы в любом жанре. А может, нравились — в то время, когда он знал, кто он такой и какие у него предпочтения. В школе он участвовал в дискуссиях об искусстве, о том, что кино — кардинально недопонятый вид искусства, что «Гражданин Кейн», пожалуй, — самый великий фильм всех времен, так как совершенно гениально снят с разных ракурсов и все такое (впрочем, лично его «самый — самый» фильм — «Резня»[63]). Этот же фильм имеет явное отношение к британскому кинопроизводству. Вот какой-то актер изображает, что влюбился в актрису, изображающую его уборщицу-португалку, потому что увидел, как она раздевается перед тем, как нырнуть в озеро, а потом как она вышла с взъерошенными мокрыми волосами, став гораздо красивее, чем в момент их первой встречи. Магнус косится на край экрана, на линию, где встречаются свет и тьма. Интересно, думает он, почему это полотно в кинотеатрах называют экраном. От чего он, собственно, защищает?

Конкретно этот — от простой кирпичной стены.

Он размышляет о том, что человеческий глаз воспринимает окружающий мир как бы вверх ногами и передает его, словно перевернутую картинку, вглубь, на «экранчик» за глазным яблоком, а затем мозг мгновенно переворачивает картинку с головы на ноги.

Через несколько сидений на его ряду сидят две девушки, явно захваченные фильмом и жадно следящие за сюжетом. Ну правильно, в сущности, это сопливый фильм, так что Майкл напрасно ждет от него великих открытий или хотя бы капли оригинальности. Он принадлежит к разряду фильмов, на которые водят девушек.

Он представляет, что в зале рядом с ним сидит Астрид. Уж она бы не стала молчать и маяться. Она бы вслух заявила, что это отстой. Она бы сказала это громко и с раздражением, и люди в зале обернулись бы и зашикали на нее. Она еще слишком маленькая, чтобы уметь притворяться в таких случаях. Он улыбнулся в темноте. Вот недавно, накануне Рождества, она подожгла кучу листьев прямо у сарая, и, конечно, вспыхнуло все строение. Майкл не растерялся, он кинулся со всех ног к сараю, прихватив огнетушитель. А потом стоял вместе с ними в саду и смеялся, глядя на обгоревший сарай. Он вообще ничего, Майкл. Потом они все вместе пили кофе на кухне, за круглым столом — случай небывалый, по крайне мере, за этим столом такого не бывало. Новый стол — не такой, как прежний: не квадратный, а круглый. В тот вечер именно этот факт — что стол круглый — сыграл важную роль. Интересно, маме понравится новый стол, когда она вернется домой? Астрид до сих пор не желает говорить с ней по телефону. Она не стала говорить с мамой даже на Рождество. Однако Магнус не раз заставал ее на кухне, когда она украдкой перебирала пачку открыток от мамы — уже весьма солидную.

— Я думал, ты из принципа не хочешь их читать, — заметил Магнус.

— А я и не читаю, — сказала Астрид. — Просто сняла их с холодильника, чтобы открыть дверь и достать молоко, и, поскольку они были у меня в руке, я случайно них взглянула, только и всего. Это совершенно разные вещи.

Письма с сообщением «окончательного ответа» пришли вчера утром. А днем Астрид сидела и смотрела документальный фильм «Шершни-убийцы из преисподней». Магнус сел рядом на диван, и она рассказала ему, что эти шершни-убийцы, в десять раз длиннее пчел, живут где-то в Южной Америке и посылают своих разведчиков на поиск пчелиных ульев. Те прилетают с донесением, и тогда шершни нападают на улей, убивают пчел и пожирают мед. Но пчелы тоже не дураки, они каким-то образом выяснили, что эти шершни умирают при температуре 116 градусов.[64] Но пчелы тоже умирают при определенной температуре — 118 градусов. И вот в следующий раз, когда рядом с ними появился вражеский разведчик, все пчелы как по команде окружили его и стали вибрировать, словно единый пчелиный организм, пока температура в центре не достигла — только представь — ровно 117 градусов. Охренеть, — заключила Астрид.

— Астрид, послушай, можешь назвать меня говнюком? — спроил Магнус.

— Чего? — сказала Астрид.

— Можешь назвать меня говнюком?

— Ты говнюк, — сказала Астрид.

— А теперь, пожалуйста, повтори несколько раз, — сказала Магнус.

— Ты говнюк, ты говнюк, ты говнюк, — сказала Астрид, не отрывая глаз от телевизора.

Существует ли формула печали? Формула помогает прийти к точному результату, даже если не знаешь, зачем он тебе. Может, есть формула, которая помогает понять, почему и каким образом ты получил неверный результат? Вот пришли письма. Таков окончательный ответ. Но что-то тут не то.

— Замечательно, сынок! — сказала ему Ева по телефону, ее голос в трубке скакал и прерывался. — Какая (…) новость. Потрясающая новость. Слава Богу. Мы (…) веру в тебя. (…) школы оказалась неравнодушной. Теперь ты можешь (…) все это и спокойно жить дальше. Да, начнется настоящая жизнь. Ты будешь (…) к экзаменам. Все это (…) в наступающем году (…) не чувствовать груз (…) всю оставшуюся жизнь.

А можешь придумать что-нибудь похуже? — спросил Магнус, наблюдая вместе с Астрид, как пчелы роятся над тельцем шершня-разведчика.

Нет, — сказала Астрид. — Говнюк — самое сильнее ругательство, которое я знаю.

(Он не может рассказать Астрид о том, что стряслось. Одним из условий возвращения Магнуса в школу было обещание не произносить ее имя и не рассказывать о произошедшем на людях, а также его попросили не распространяться об этом и в личном общении. Проявить уважение и соблюдать конфиденциальность касательно инцидента.)

— Ты шершень-убийца из преисподней, — сказала Астрид.

— Неплохо, — сказала Магнус, украдкой кивая, потому что ему немного полегчало. Полегчало от мысли, что за плохой поступок его с чистой совестью и высокой точностью сожгут невинные пчелки.

— Или поршень-убийца из преисподней, — сказала Астрид.

Магнус, сидя в кинотеатре, громко смеется вслух. Те две девочки на его ряду поворачиваются и смотрят на него в темноте, потому что на экране не происходит ничего смешного, никто не шутит и в зале тишина. Актер, изображающий премьер-министра, читает псевдосмелую речь против американской политики. А все потому, что секунду назад подсмотрел, как актер, притворяющийся американским президентом, поцеловал в ушко актрису, изображающую официанточку.

Другие персонажи острят по поводу того, какая якобы толстушка актриса, играющая официантку, хотя лично Магнусу не кажется, что она такая уж толстая, вовсе нет, по крайней мере, он не замечает.

Паскаль побился об заклад сам с собой, что, возможно, Бог существует, а значит, существуют рай и ад. И он решил, что если поставит на кон свою жизнь, то есть проживет ее так, словно Он существует, то точно попадет в рай. Но если он умрет, а там ничего нет, то на самом деле это не будет иметь никакого значения. По мысли Паскаля, нет причины рисковать своей судьбой ради пустоты. Он считал, что такой спор просто не имеет смысла.

— Спорим, у меня есть тайна, про которую ты не узнаешь никогда в сто тысяч миллионов лет, — сказал Магнус.

— Ты понял, что ты гей, — сказала Астрид.

— Да нет, я серьезно, — сказал Магнус. — Спорим, если бы ты вдруг узнала про меня одну вещь, то больше никогда не захотела бы со мной разговаривать и перестала бы считать своим братом. И возненавидела меня на всю жизнь.

Он говорил это как бы в шутку, представляя себе, что это шутка.

— Ты понял, что я — лесбиянка, — сказала Астрид.

Передача про пчел закончилась.

— Я и так тебя ненавижу, — сказала Астрид. — Нет такой тайны, узнав которую, я бы возненавидела тебя больше, чем сейчас.

И мило так улыбнулась ему. Он тоже улыбнулся Астрид. Еле сдерживая слезы. Началась передача, посвященная основным события 2003 года, который подходил к концу. Английская команда по регби стояла, выбросив кулаки вверх, перед громадной орущей толпой.

Это как-то связано с твоим исключением и с тем, что эта бодяга закончилась? — спросила Астрид. На экране — кадры с американскими солдатами, развалившимися в королевских креслах в покрытой обломками зале взорванного дворца. Затем — воздушная съемка полицейского кордона, оцепившего небольшой зеленый лесок. Да, летний кошмар. На фоне зелени на экране большими нарочито неровными буквами всплывают слова ЖЕРТВА МАНЬЯКА.

Все кончено. Просто, как дважды два. а) Вот Магнус нажимает кнопку автоответчика, который словно притаился и ждет его, как ждет хозяина верный пес, все-таки нашедший долгий путь домой, испытав по дороге невероятные приключения, ждет, сидя прямо посреди внезапно опустевшей гостиной в опустевшем доме.

Три сообщения. Одно — Майклу (из университета, по поводу студентки, угрожающей судебным процессом). Одно — Еве (из юридического отдела издательства, по поводу жалоб родственников). И третье, эхом громыхавшее вокруг Магнуса в пустой гостиной, — от г-на Милтона с требованием, чтобы Ева и Майкл незамедлительно связались с администрацией.

Магнус вертится в постели с боку на бок.

Наверное, его засняли камеры наблюдения на выходе из компьютерного класса — с датой и т. п. Или его вычислили по какой-то хрени, оставшейся на жестком диске. Может быть, уборщицы с другого этажа показали, что видели их в школе в тот вечер после занятий.

Окна кабинета Милтона выходили на футбольное поле, сейчас по причине каникул — пустое. Майкл был весь в своих мыслях — как раз на этой неделе ему звонили с работы, — а Ева явно нервничала, потому что Милтон без конца бросал взгляд на побледневший, но еще заметный синяк, что поставила ей Амбер, — когда Ева объявила, что прогоняет ее, та резко отвела локоть назад и со всей силы врезала Еве прямо в глаз. А Милтон все бубнил: школьное расследование, трагическое самоубийство, местные газеты, причастность их сына Магнуса, необходимость отстранения от занятий до полного окончания расследования.

Ева с Майклом кивали, оба как в гипнозе. Ева обняла Магнуса за плечи. Милтон все рассказал. Ее мать обнаружила рыдающего Джейка Строзерса на тротуаре перед домом. Она увела его в дом, а потом позвонила Милтону.

(В общем, дело не в камерах, не в жестком диске и не в уборщицах. Это оказался Джейк Строзерс. «Любовь».)

Милтон заговорил о своем огромном облегчении. Этот случай сравнительно слабо освещался в прессе. (Антон вообще не упоминался. Т. е. Антон ушел от последствий.) Милтон был уверен, что в любом случае родственники не будут возбуждать уголовное дело. Случай в любом случае случай в любом случае случай.

Все вдруг замолчали и посмотрели на Магнуса.

— Да, это правда, — сказал он.

— Это сделал я. b) Они едут домой, Магнус сидит на заднем сиденье, обхватив себя руками, внутри — его собственные кости, а между ними — пустота, полое пространство; мальчик-пустышка. Ева с Майклом сидят впереди, усердно кивают, произносят слова: огласка, избежать, необходимо. Оба обнимают его, когда все выходят из машины. Магнус ложится в постель в шесть вечера и засыпает. Словно гигантская рука сняла каменную плиту с его плеч. Гигантская рука наконец-то протянулась с неба, выудила его из толпы, взвесила, повертела туда-сюда и теперь в любую секунду поднимет в небеса и поднесет к гигантскому глазу, чтобы рассмотреть хорошенько. c) Магнуса вызвали на допрос к следователю в конце ноября. Сначала секретарь проводила его в кабинет Милтона, и тот прочел ему пафосную речь. Как он, Милтон, удивился, узнав о его, Магнуса, причастности к этому делу. Как он буквально не мог поверить своим ушам. Как поэтому поначалу он считал правду «относительной». Что он, Милтон, прекрасно понимает, что Майкл, конечно, не думал о таком исходе. Как школьная администрация старалась защитить Магнуса. Он говорил о важности усердной учебы в этом экзаменационном году. О дурном влиянии и как его избежать. Об общении с Джеком Строзерсом, которого исключили из школы. К счастью для Магнуса, полиция не пожелала вмешиваться в дело о явном самоубийстве. К счастью для Магнуса, родственники приняли мудрое решение не подавать никаких исков. Убедительная просьба к Майклу, которому, как личности, безусловно, присуща деликатность и понимание, когда стоит и когда не стоит «открывать карты», подумать о том, что 1) трагическую потерю, которую понесла школа в результате прискорбного инцидента, следует постепенно оставлять в прошлом. И 2) осиротевшей семье следует дать возможность вести нормальную жизнь и не усугублять их горе бесконечными сплетнями и домыслами. Ты меня понимаешь? Единственный вопрос, обращенный к Магнусу за все время их разговора.

Магнус все понимает, он кивает и дает все обещания. 1. и 2.: (а+Ь) = с = окончательный ответ. = инцидент официально исчерпан.

Просто как дважды два. Чистая математика. Найти простое в сложном. Конечное в бесконечном.

— Да, — сказал Магнус, — это связано с отстранением и с тем, что эта бодяга закончилась.

— Ну и что? — спросила Астрид. — Что там стряслось?

Вот Боб Хоуп рассказывает армейский анекдот времен Второй мировой войны. Его выступление показывали, потому что он умер. В уходящем 2003 году.

— Неважно, — сказал Магнус.

Астрид закатила глаза вверх.

— Прямо умираю от любопытства, — сказала она.

Все армии времен Второй мировой радостно заржали.

— На самом деле есть кое-что похуже говнюка, — сказала Астрид.

— Что? — спросил Магнус.

— Ты, — ответила Астрид.

— Спасибо, — сказал Магнус.

— Не за что, — сказала Астрид, «прыгая» по каналам. 2003 год канул в режиме «дайджест». От этой мысли ему на грамм полегчало. Он поглубже откинулся на спинку дивана.

Магнус, сидя в кинозале, представляет, как Джейк сидит на тротуаре, но вот у него за спиной открывается дверь, выходит милая такая женщина, помогает ему подняться. Она проводит его в гостиную, садится рядом на диван, потом уходит, чтобы приготовить какао или чай, в общем, какое-то приятное теплое питье, приносит и подает ему, и он начинает плакать навзрыд, так что слезы попадают в кружку, тогда она забирает ее и ставит на стол, а сама берет его руки в свои и говорит, ну все, все, хватит, это все равно не поможет, ну же, успокойся, все позади. А потом она поднимается, уходит в другую комнату и звонит Милтону, г-н Милтон, у меня один мальчиков, которые.

А может быть, все было совсем не так. Может, она была агрессивная и злая, вне себя от горя, с лицом, красным и измученным от слез и бессонницы, может, она схватила его за руки и силой втащила в дом, бросила на пол в гостиной и орала, и кляла его на чем свет стоит, и швырнула в него чашку, которую держала в руке, и вообще начала швырять в него все, что попадалось под руку — тарелки, картины, вазу, столик, все подряд, — пока они оба не выдохлись от крика и горя, от груды поломанных вещей, валявшихся повсюду, и просто оба сидели в изнеможении, уставясь в пространство, пока женщина не поднялась, подошла к телефону и позвонила г-ну Милтону. Она сказала — что же? Здравствуйте, г-н Милтон, это миссис ******, мать ********* ******, чье имя теперь табу, мать той погибшей девочки, здесь у меня один из мальчиков, которые.

То ли мать, то ли брат и обнаружили ее — в ванной. Магнус знает ее младшего брата в лицо. Он тоже учится в Динз. Все в школе знают его в лицо, и теперь он скоро узнает, кто такой Магнус; все ведь знают, кого отстранили.

Они будут проходит мимо друг друга в коридорах школы.

Нет, шум, который слышится Магнусу на фоне музыки из фильма, не может идти от эскалаторов. Это просто невозможно. Просто нереально услышать посторонний звук в этом зале, оснащенном особой звукоизолирующей системой. Наверное, это шум от самого проектора. Фильм явно подходит к концу, потому что все части мозаики постепенно складываются. Актеры, игравшие в разных эпизодах сюжета, наконец встретились — кто на школьном рождественском представлении, кто в аэропорту, улыбаясь и маша друг другу рукой, словно все они живут в одном мире и знают друг друга сто лет. Актриса, притворяющаяся уборщицей-португалкой, согласилась выйти замуж за актера, который прославился, сыграв в экранизации романа Джейн Остин. Все смеялись над толстой актрисой, изображающей толстую сестру уборщицы-португалки. Фильм был как бы о любви. Но смысл, который извлек из него во всяком случае Магнус, это: девушки, старайтесь не быть толстушками, иначе все будут над вами смеяться и никто не захочет взять замуж.

Сбоку от него плачет какая-то девушка. Магнус думает, интересно, она плачет потому, что ее растрогал фильм, или потому, что считает себя толстой. А девушка все плачет и плачет. Толстой ее никак не назовешь. Подружка обняла ее за плечи. Магнус вдруг подумал, надеюсь, у Астрид есть подружка, которая вот так положит ей руку на плечо в кино, если та вдруг расплачется. Но стоило ему представить Астрид в слезах в кинотеатре, да еще после такого фильма, как ее образ в его воображении показывает ему, да и всему залу, средний палец.

Но вдруг Астрид все-таки пошла бы на подобный фильм, и он растрогал ее, как вот это девушку дальше по ряду? Что, если настоящая Астрид, в настоящей жизни, ничуть не похожа на ту Астрид, что существует у него в голове? Очень даже возможно, что она — другая. Девчонки по-другому ведут себя друг с другом, как и мальчишки.

Через минуту Магнусу придется выйти из зала. Титры уже кончаются. Ему придется покинуть это место, похожее на уютную пещеру, где по стенам бегают тени, где так легко воображать, что в мире нет ничего, лишь тени. А снаружи движутся эскалаторы, они всё ходят по кругу, как цирковые лошади. Там море вещей, которые нужно покупать и покупать. Конец года. Люди смотрят на других людей, но не видят их. Что он сделает, встретив ее младшего брата в новой четверти нового года? Сделает вид, что не заметил? Посмотрит словно сквозь стекло? А ее брат тоже притворится, что не замечает Магнуса. Хуже. Вдруг он посмотрит прямо ему в лицо?

…Несколько мужчин были прикованы в глубине пещеры, и все, что они видели в жизни, все, что они видели в этом мире, — это тени, которые бросал на стены костер. И они все время наблюдали за этими тенями. Они наблюдали за ними целыми днями. Они считали, что это и есть жизнь. Но потом одному из них удалось вырваться из пещеры и попасть в большой мир. А когда он вернулся в пещеру и рассказал им про дневной свет, они просто не поверили. Они решили, что он чокнулся. Магнус не помнит, чем закончилась эта притча. Может, человек, который побывал в настоящем мире, действительно сошел с ума? Или он снова покидает пещеру, единственное «родное» место, и отправляется куда глаза глядят, лишившись друзей и той жизни, которую только и знал, находясь в пещере? Или те, кто по-прежнему прикован цепью там, в пещере, убивают его, потому что он достал их своими безумными рассказами?

Плачущая девушка со своей подругой ждут, пока он пропустит их к выходу. Он поднимается, пропускает их и идет за ними из зала, а затем к магазинам торгового центра. Он ощущает свою ответственность. Он идет на расстоянии, охраняя их без их ведома, спускается за ними по эскалатору вниз, стараясь не упускать из виду спины девушки, которая плакала, а теперь перестала и смотрит по сторонам покрасневшими глазами. Ее подружка что-то говорит. Та кивает, что-то отвечает. Вот обе засмеялись. Так-то лучше. Кстати — ему заодно удалось спуститься по эскалатору, не думая больше о движении эскалатора.

Он идет за ними дальше.

Потом он стоит у входа в магазин «Аксесорайз» и ждет их; магазин закрывается. Когда они выходят из магазина, держась за руки, он сначала идет впереди, а потом пропускает их и продолжает идти за ними на расстоянии, мимо других магазинов; все уже закрываются. Они выходят из торгового центра, переходят улицу и растворяются в массе людей, направляющихся к метро, и Магнус стоит в полном одиночестве посреди зимней улицы, здания по обе стороны словно растут прямо из земли и кажутся ему двухмерными, словно городские декорации в старом фильме. Один мощный порыв ветра — и они повалятся ниц.

У нее был брат, вот как Магнус — брат Астрид.

Она показывала ему средний палец, обзывала по — всякому, относилась как к последней дряни, смотрела телик, развалившись на диване, и он платил ей тем же — точно, как поступали друг с другом он и Астрид.

Вот она закрыла за собой дверь в ванную. Потом, возможно, встала на край ванны. Она больше не могла. Она встала на краю ванной и посмотрела вниз, но чуда не произошло, там никого не было.

Окончательный ответ.

Знак равенства — Магнус вспомнил, как рассказывал об этом Амбер как-то днем, стояла такая жара, что даже в старой каменной церкви было душно, — изобрел Лейбниц.

— Правда? — сказала Амбер. — Это точно?

Ее рука, ее нежная рука обхватила его член, вытащив из шортов, и ничего не делала, просто держала его. А его рука, нежные пальцы его руки были у нее внутри, в шортах, тоже просто были там. Они только что трахались и скоро начнут опять.

— В каком смысле, «точно»? — спросил Магнус.

— Откуда ты это знаешь? — спросила Амбер.

— Просто знаю, — сказал Магнус. — Я просто это знаю, и все.

Он начал возбуждаться. Она часто так подначивала его между секс-марафонами, чтобы «завести». Постепенно он это просек и уже не поддавался на такого рода разговорчики. Но тогда, вначале, еще попадался на крючок.

— Откуда ты знаешь, что это правда? — спросила Амбер.

— Ну хорошо, — сказал Магнус. — Предположим, я прочитал об этом в книге, потому что я точно не помню, откуда узнал об этом факте, но поскольку я прочитал об этом в книге, то, очевидно, он является правдой.

— А почему сведения из книги непременно являются правдой? — спросила Амбер.

— Потому что скорее всего это был учебник, школьный учебник математики, — сказал Магнус, — а, как известно, учебники пишут люди, которые изучали тот или иной предмет долгое время и разбираются в нем досконально, так что имеют право писать учебники для тех, кто разбирается хуже. Кроме того. У каждого учебника есть редакторы, которые тщательно проверяют все факты, прежде чем отправлять его в печать. А если я узнал об этом не из учебника, то тогда от учителя, а дальше — смотри выше.

— Что — у учителей тоже есть редакторы, которые проверяют факты, прежде чем учителей отправят в типографию?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, — сказал Магнус. — Хватит. Не грузи меня. Пожалуйста.

— Я просто хочу сказать, а вдруг это был не Лейбниц? — сказала Амбер.

— Это был Лейбниц, — сказал Магнус.

— А вдруг нет? — спросила Амбер.

— Это был Лейбниц, — повторил Магнус.

У него встал.

— А если ты ошибаешься? — сказала Амбер, обхватив его член пальцами и водя ими к головке, обратно к яичкам и снова к головке.

— Просто, гм-м, просто я хочу тебя, — сказал Магнус.

— Что? — сказала Амбер.

— Я не прав и прошу пощады, — сказал Магнус.

— А-а, — сказала Амбер.

Она повернулась, так что его пальцы выскользнули наружу. Она повела бедрами, сбрасывая шорты на пол, и встала, оставив их на старом дощатом полу.

— Точно? — сказала она, садясь на него.

— Сто процентов, — сказал Магнус, уже уйдя с головой в сладчайшее, горячее мгновение. Сто процентов, как эта летняя жара, сейчас, в середине зимы, это кажется нереальным, сто процентов, как безумное упоительное траханье, бесконечное — но ему пришел конец! — в доме, в церкви, в Амбер. Я тебя не люблю, сказала ему Амбер. Не забывай об этом. Всё просто — как простое число: мужчины твоего возраста идеально подходят женщинам моего возраста, потому что я как раз приближаюсь к пику своей сексуальной мощи, а ты уже достиг своего.

Она действительно сказала «простое число», такая шутка в стиле Амбер, или она сказала «просто», а остальное он додумал сам? Сидя дома у одного из новых компьютеров в какой-то из бесчисленных день периода «остранения», он бродил по всемирной сети, вводя в поисковик Ask Jeeves на Ask.com самые разные дурацкие вопросы, например, кто убил Кеннеди, где Осама бен Ладен, как умер Платон, кто такой Зенон Элейский и когда Лейбниц придумал знак равенства — и что же, Магнус обнаружил, что на самом деле его придумал не Лейбниц, а, по всей видимости, некий шотландец по имени Роберт Рекорд в 50-х годах XVI века. Единственный факт его биографии, который выискал Магнус, состоял в том, что Рекорд скончался в долговой тюрьме.

В какой-то момент Магнус напечатал: Куда унесло Амбер? — и нажал кнопку поиска.

Nuke Cops tm — Команда Amber — «бомба» нынешнего сезона.

Кликни здесь. Команда Amber — «бомба» нынешнего сезона… msmx пишет «Наш сайт был значительно переработан по сравнению с первоначальным вариантом МсСор.

Унесло-Amber

POETVILLE. «Унесенные», автор Амбер Линн Фауст, copyright 23 сентября, 2003.

Все пропало. Из друзей никого не осталось. Ты один, сам себе господин.

Лампа «Унесенные ветром»-Фентон из Collectibles: Стекло. Уникальная лампа «Унесенные ветром», цвет Amber, высота 22, 1/2, год выпуска 1971. Зажигается как верхняя полукруглая часть отдельно, так и основа…

Осветительные приборы Victoria Amber

Антиквариат Вашей Мечты. Изысканное крепление «Унесенные ветром» с декоративными янтарными гвоздями (Amber) по периметру, кроме того, модель…

Унесенная в собачий рай — Amber

Amber… Так звали мою собаку, золотистого чау-чау, девочка. Когда ей было восемь лет, она умерла от рака желудка. Надеюсь, она попала в собачий рай.

Система безопасности в Sellafield перешла в режим Amber.

Sellafield перешла в режим Amber в качестве меры предосторожности в соответствии с приказом правительства усилить бдительность и уровень защиты ввиду…

Amarillo Глоуб-ньюс: Amber Waves: Куда унесло все размещенные в сети… Воскресенье, 15 июня, 2003… 5:34. Время центральных штатов. Amber Waves: Куда унесло всех ковбоев? Автор: Kay Ledbetter…

Amber: Рецензии и Размышления

Когда на вашем экране появится иконка устройства РееК, кликните ее, чтобы подтвердить появление он-лайн устройства A.M.B.E.R.

Ask Jeeves. Добро пожаловать, пожалуйста, введите слово для поиска.

Магнус вбил: ****** ******

По вашему запросу ****** ****** ничего не найдено. Пожалуйста, начните новый поиск.

Магнус вбил: К***** м*****. Для верности он еще раз пересчитал количество звездочек. А потом нажал «поиск». Ресурс выдал сборник гитарных аккордов с основными джазовыми мелодиями, ссылку на сайт музея в Лос-Анджелесе и еще на сайт шрифтов и эффектов, применяемых в комиксах.

После этого Магнус вошел в зону free galleries — в первый раз за все это время. Его буквально оглушил стук собственного сердца, когда он зашел на первый сайт и перед ним развернулась картинка.

Ну и что. Подумаешь, обычный порносайт. Вполне такой безобидный. Какая разница.

Лесбиянки лижут друг другу попки в джакузи. Малышка Петра демонстрирует свою клевую киску. Премиум-сайт жесткого порно. Возбужденная бабуля мечтает об оргазме. Рыжая-бесстыжая старшеклассница с офигенными сиськами — и без комплексов. Сучка глотает всё! Малышка не на шутку разыгралась в саду со своим мишкой. Девочки-конфетки в одной ванне. Горячая сучка демонстрирует свою розовую дырочку. Рыженькая Роуз с бритой киской. Стерва с большими сиськами дразнит камеру. Распаленный член кончает в ротики малышкам.

Премиум. Офигенно.

Он переместил «набранные адреса» в корзину и выключил компьютер. Не то чтобы это было «гадко» или он был «испорченным», раз смотрел на все эти тела. Это ведь всего лишь тела. Не то чтобы, как бывает в психологических триллерах, все девицы вдруг обрели ее лицо, ничего подобного. У всех были собственные лица. Просто он вспомнил ее лицо, и вдруг ему стало дико стыдно, причем больше всего он устыдился не чего-нибудь, а омерзительности этих «рекламных» описаний, идиотских до рвоты.

Привалившись к стене аптеки «Супердраг» в хмурый последний день года, Магнус размышляет об апории Зенона Элейского о просяном зернышке. Если одно просяное зернышко падает практически бесшумно, означает ли очевидный шум при одновременном высыпании тысячи зернышек, что тысяча «ничто» в сумме дают нечто? Девушки на порносайтах лежали штабелями, сотнями тысяч, и на каждом сайте еще тысяча ссылок на тысячу других ссылок. Чтобы просмотреть хотя бы сотую часть, пришлось бы не смыкать глаз. Девушки с этих сайтов показывают свои щелки, «щели в пространстве»[65]… Прямо Шекспир.

Существовал ли реальный Шекспир?

Что такое любовь на самом деле?

Куда унесло Амбер?

После Амбер, по выражению мамы, осталось чувство освобождения и острая необходимость прибраться. По словам Майкла, «Амбер оказалась куда тривиальнее, чем нам представлялось». Она обвела нас вокруг пальца (мама). Она пускала нам пыль в глаза (Майкл). Теперь она предстала перед нами в истинном свете (мама). Она использовала нас самым бесчестным образом (Майкл). Магнус думает о ней, о том, как она использовала его на чердаке, в саду, в церкви. Он вспоминает, как она сняла с него одежду в тот самый первый вечер, когда мыла его. Он вспоминает, как сам бродил по деревне, убитый ее отъездом, как из ресторана вышел мужчина, предложил ему зайти перекусить и рассказал об истории здания. Забавно, думает Майкл, когда меня тошнило у этого самого ресторана — это было незадолго до Амбер, — этот же дядька вышел и наорал на меня. Нынешнему ресторану пришлось побывать кинотеатром, потом, когда мода на кинотеатры прошла, превратиться в бильярдный зал, потом здание было бесхозным, а теперь тут индийское заведение. Если так пойдет дальше, скоро здесь будет что-нибудь новенькое, правда, он не знал, что именно. Ясное дело, Амбер подружилась с ним, как и с большинством местных.

— Присядь-ка, — сказал мужчина, похлопав по стене своего пустого заведения. — Ты голодный? Нет. Вот жалость: у нас полно еды. Целые горы. А есть некому. Знаешь, что написали на стене мужского туалета? Ублюдок, жид мусульманский. Смотри: я не ублюдок. Не еврей. И не мусульманин. Такова жизнь. Так всегда, черт возьми. Вот твоя знакомая. Та девушка. Куда пропала, а? Не знаешь, да? Правда не знаешь? Жаль. Очень жаль.

Мужчина покачал головой.

— Она — просто жемчужина, да, — сказал он. — Истинная леди. То, что надо.

31 декабря 2003 года. Скоро наступит вечер. Надо идти домой. Он смотрит на часы. Остановились. Стрелки показывают без десяти двенадцать — то ли полночь, то ли полдень. Что за фигня. Сейчас всего около четырех. Вот и магазины закрываются. Все эскалаторы всех торговых центров по всей стране останавливаются как по волшебству. Для эскалаторов наступают каникулы. Люди, которые по ним спускаются, либо уже пьяны, либо на верном пути к этому состоянию, т. е. направляются в центр Лондона, словно под действием неведомого магнита.

Значит, ему придется идти наперекор толпе.

На закате летнего дня у пустого ресторана мужчина подтолкнул Майкла в бок.

— Ты точно не голодный?

Магнус помотал головой. Тогда мужчина улыбнулся.

— То, что надо, а?

Магнус медленно поднимается по лестнице, одна ступень, потом другая, потом следующая. Вот он стоит на площадке перед дверью Астрид. Набирает в грудь воздуха. Стучит.

— Отвали, — говорит Астрид.

— Это я, — говорит Магнус.

— Ясное дело, говорит Астрид.

Она чуть-чуть приоткрывает дверь, чтобы посмотреть. Магнусу виден лишь один глаз сестры.

— Ну? — говорит она.

Он садится на пол прямо перед дверью на ковролин, что постелен в коридоре. Ковролин новехонький, так что у стыка с плинтусом все еще топорщатся нитки.

Я сегодня посмотрел совершенно отстойный фильм, — говорит Магнус.

— И? — говорит Астрид.

Сейчас она снова захлопнет дверь.

— Подожди, — говорит Магнус.

Астрид ждет. Но продолжает стоять, как всегда начеку, наблюдая за ним в щелочку приоткрытой двери. Но в любую секунду может ее захлопнуть.

— Здорово было, правда? — говорит Магнус.

— Ты же сказал, что фильм отстойный, — сказала Астрид.

— Нет, я про то, как мы жили в деревне этим летом, — сказал Магнус.

Астрид так и вылупилась на него. И открыла дверь пошире.

— А еще, по-моему, здорово было, — продолжал он, — когда мы вернулись обратно, а дома не осталось ничего старого.

Астрид тоже садится на пороге. И начинает теребить нитки ковролина.

— Это было гениально, — говорит она. — Просто супер.

— Мне лично больше всего понравилось, когда было совершенно пусто, — сказал Магнус. — Можно было идти из комнаты в комнату, словно по пустыне.

— А еще все звуки — когда ходишь или говоришь — были абсолютно незнакомыми. Даже шум дыхания, — сказала Астрид.

— Ага, точно, — сказал Магнус.

— А когда мы разговаривали, то вокруг получалось эхо, как будто мы находимся в настоящем старинном замке, — сказала Астрид. — Или как будто мы находимся на сцене, потому что исчезли все ковры, раньше они были повсюду и вдруг — исчезли. И мы все как будто выходили на дощатую сцену — даже когда просто шли через комнату.

— Ага, — отозвался Майкл.

— Но ничего подобного, — сказала Астрид. — Мы были не на сцене, а в доме, своем собственном доме.

Магнус кивает.

— Кэтрин Массон, — говорит он.

— Что? — спрашивает Астрид.

— Это ее имя, — говорит Магнус.

— Чье? — спрашивает Астрид.

Магнус произносит ее имя еще раз:

— Кэтрин Массон.

И он через распахнутую дверь рассказывает Астрид все, по крайней мере все, что он про это знает или в силах рассказать, о начале начала

…все эти матросские шутки на его счет, он и сам-то без конца, против воли придумывал их пачками, чего уж говорить о «доброжелателях», как говорится, рады стараться — все хихикают про м-оральную гибкость, семян ары для избранных, глубокое проникновение в предмет, он стал излюбленным предметом шуточек членов студкомитета, да и не только их, но — он ничуть не сомневался — и злорадствующих коллег в профессорской, если, конечно, он не страдал манией величия и одновременно преследования, воображая своих коллег, отпускающих тонкие шпильки в его адрес, а также змеиный шепоток, ползущий по факультету, шелестящий в воздухе за запертой на ключ дверью его кабинета (если, конечно, это все же его кабинет, а не его преемника, он-то уже снес свои книги и папки с документами в помещение в цокольном этаже, сам, по собственному почину), а также более терпкий, немного застарелый запашок университетских коридоров, который быстро перестаешь замечать, но ведь он никуда не девается, и подсознание безошибочно определяет, на каком факультете ты находишься. «Бомба» взорвалась лишь пару дней назад, и какой-то червяк пришпилил эту похабщину на официальном бланке прямо на дверь его кабинета рядом со списком желающих посещать его семинар и копией стихотворения Блейка, постель ублаготворенного желанья, Господи. Он вернулся в кабинет за пальто, тогда он в последний раз появился на факультете, тогда, в октябре, и бац — висит эта мерзость, рядом с официальным уведомлением о необходимости обратиться к профессору Динту для назначения нового преподавателя в связи со временным отсутствием такого-то. Предупреждение от саннадзора факультета. Девушки: переживаете из-за слишком низких оценок? Хотите повысить успеваемость? Смело записывайтесь на индивидуальные консультации к профессору Смарту (юноши: не исключено).

Факультет. По крайней мере, его не считают старым козлом: «юноши: не исключено». Вероятно, к этому времени Динт уже распорядился удалить эту бумажку (как, по всей видимости, и собственное чувство юмора десяток-другой лет назад.) А возможно, она все красуется на его двери, Майкл точно не знает, он ведь не ходил на работу. Поразительно — он зашел в книжный магазин, и его накрыли воспоминания об университете — запахи, книги и т. п. Может, та пакость — единственное, что осталось на факультете, да еще табличка с его именем — если, конечно, ее тоже не сняли. Доктор Майкл Смарт, университетская притча во языцех.

Невероятно — но в той, прошлой жизни, целую жизнь, т. е. полгода назад, — он хотел подготовить новый цикл лекций по своему предмету, причем собирался начать уже в этом семестре, в начале семестра все носятся как угорелые с семинара на коллоквиум, словно в жизни нет ничего важнее. Притча во языцах — это клише, которое имеет, помимо метафорического смысла, т. е. «затертая до дыр фраза или реплика», еще и буквальный — застывший отпечаток в любом мягком материале. Майкл Смарт, пробу ставить некуда. Податливый материал. С отпечатком сплетни.

Впрочем, все было к лучшему. Все было. Для него это было освобождение. Что, в частности, дает ему право нырнуть ранним вечером, вот как сейчас, в книжный магазин и поступить именно так, как он и поступил — пронесся мимо отделов художественная литература — литературная критика — история критической мысли, направившись непосредственно в милый уху кратеньким названием отдел спорта. Майкл Смарт, наконец обретший себя. Еще ни разу в жизни — в старой, ненастоящей жизни — он не позволял себе пройти мимо литотдела, не поинтересовавшись, что продается хорошо, что залежалось на складе, какие появились новинки, что на выкладках и какие книги из его собственного «рейтинга» находились на полках, — так он решал, хороший это магазин или так себе.

Но на протяжении нескольких месяцев стоило ему приблизиться к книжному магазину, его чуть не рвало. Он не мог даже взять книгу в руки, не испытав тошноты. Так что все к лучшему. Ведь все прошло. Он вернулся. В магазин, где продавались книги самых разных жанров.

Утром того же дня Майкл принял решение: он пойдет в горы и будет идти все вверх и вверх до опупения. Он принял решение в дороге, когда ехал по шоссе М25, в пробке, пялясь в мрачное, но, без сомнения, весеннее небо на горизонте, и слушал Радио-4, по которому какой-то чувак, имени он не уловил, рассказывал, какое это потрясающее чувство — идти в полном одиночестве, внизу весь мир, преодолевать непреодолимое, добраться до высоты, на которой уже не попадается мусор, оставленный человеком. Так вот, этот чувак не раз видел по пути останки погибших альпинистов. Незахороненные тела людей, сорвавшихся со скал, или потерявших сознание в разреженном воздухе, или по какой еще причине не сумевших выжить, и таких было навалом (пардон) в горах, где природа бросала людям настоящий вызов. Мужчина описывал такой поступок — идти дальше по тропе, переступив через труп, — как акт духовного возрождения.

Стоял февраль. Февраль всегда полон надежд. Февраль — это практически весна! А весной возможно абсолютно всё. В книжном магазине стоял приятный аромат кофе. Он сейчас подберет книгу и пойдет выпить кофе, а заодно решит, стоит ли ее покупать. Как правило, он не пил кофе ближе к вечеру. Сегодня все правила — в жопу. Правила — это что-то заскорузлое, ушедшее в прошлое. Майклу нравилось просыпаться поздно. А надо ли тогда ложиться спать точно в такой — то час? Нет. Он — свободная личность. Спорт. Футбол — хоккей — скачки — мотогонки — альпинизм. Он снял одну из глянцевых книг с полки. На обложке был изображен компас. Майкл открыл ее. Навигация — это здорово! Не думать об этом опасно для жизни. Судя по оглавлению, вроде книга правильная. Погода в горах. Техника передвижения по снегу и льду. Безопасность на крутых склонах. Поведение на разной высоте. После меня — лишь следы. Содержимое вашего рюкзака.

Да. Вот этим-то и займется отныне доктор Смарт. Только простыми, твердыми или сыпучими, или каменистыми склонами, а также различными видами пород, рыхлыми и влажными.

Твердый.

Влажный.

Почему слова так нагружены смыслом? Почему они немедленно обретают иное значение и обращаются в свою противоположность, и способны навредить себе и ему, Майклу? Неужели все на свете — чепуха? Все против него? Какой прекрасный конец. Это было потрясающе. Вы изумительно кончили. Давайте еще. Вот так, то что надо. Его бедой была открытость души, щедрость личности, желание отблагодарить каждую молоденькую шлюшку, которая сейчас смеет зубоскалить на его счет. Вот бы увидеть на опасном снежном склоне россыпь трупов всех этих девок-недоучек, и Марджори, и Тома, и этой иссушенной ведьмы-лесбиянки из администрации, как бишь ее, он не помнил, похожую на надзирательницу в женской тюрьме — нет, хуже, на персонаж из сериала про женскую тюрьму, которая сидела напротив него с вытянутой рожей в профессорской на факультете. Фак-культете. Ну вот, опять. Видите, он может шутить даже над собственным низвержением, о действиях собственного тела пониже пояса. Вряд ли это был конец света. Впереди, выше всего этого, его ждали захватывающие красоты чистой природы в ее высочайшем проявлении. Вот на склоне рядом с тропой лежит труп Эммы-Луизы Саквил, конечно, не в натуральном, а в виртуальном виде. Одно письмо и электронная переписка. И выглядит все это омерзительно, словно она сама и лежит как куча мусора на заснеженном склоне.

Майкл взял с собой в кафе при магазине три книги. «Техника альпинизма», «Мастерство и лидерство в горах» и «Справочник альпиниста». Он заказал у девушки двойной эспрессо. И даже не взглянул на нее. Она хотя бы хорошенькая? Ему так не кажется. Вот чудно: он не встречал привлекательных девушек уже несколько месяцев. Он держал книжки под мышкой, обложками наружу, так что любой, кто взглянул бы на него, мог рассмотреть фотографию на первой: скалолаза, поднимавшегося вверх по расщелине, высоко-высоко над верхушками редких деревьев. Вот он какой, Майкл. Точнее, вот каким вскоре непременно станет. Он взял свой кофе и уселся в кресло. И вот, усевшись, он вдруг почувствовал себя обманутым. Вот в Америке, к примеру, он бывал там несколько раз, опустившись в кресло кофейни любого крупного книжного магазина, он ощущал приятный такой, даже, пожалуй, победный зуд особой причастности, словно завоевал важную территорию, успев плюхнуться в кресло до того, как в него плюхнется какой-нибудь американец. Здесь же трое мужчин, сидевшие в креслах, казались неприкаянными, чуть ли не безработными или наркошами, и кресло, которое занял Майкл, пахло чем-то кислым, пролитым молоком, что ли.

Он открыл первую книгу. И задохнулся от обилия новых, чудесных слов. К примеру, преодолимый. Наконец он встретил слово, которое значило то, что значило. Дальше — больше: список терминов и названия различных видов снега и льда; плато и стеллы, колонны и иглы, обширные пространства, обрубленные колонны, снежная крупа. Крупа! Изумительно. Вот чего так долго искал Майкл, абсолютно новый язык. Целый язык для обозначения палаток: палатка-купол, палатка-обруч, конусовидная палатка. Вам необходим плащ, говорилось в книге. И подшлемник или шапочка для горнолыжного спорта. «Тело теряет треть своего тепла через макушку». Поразительный факт! Майкл знал об этом, но как-то никогда до конца не осознавал — что тело теряет энергию подобно нагретой лампочке. Вам необходимо иметь непромокаемые брюки с молниями на штанах, чтобы при переодевании не приходилось снимать ботинки. Какая гениальная простота, нет, честно. Мозоли оказываются серьезной проблемой. Веревка — «мертвой» или «живой». Сам язык здесь был живой по причине непосредственной функциональности — более того, заряжен истинной, физически ощутимой верой. На Британских островах практически все горы пригодны для восхождения. Что ж, это радует. Очень практичная книга. Вот совет, как заметить выступ под снегом. Майкл отпил кофе. Какая гадость. Чашка зазвенела на блюдце, и Майкл поставил ее на низковатый столик. Сначала он поедет в Пик-Дистрикт, или в Сноудонию, или в Брекон-Биконс, или в Йоркшир-Дейлс.[66] Он приедет на машине. Потом оставит машину на автостоянке у подножья горы или у миленькой гостиницы, где подают завтраки «от всего сердца». Он пролистал дальше. Между прочим, молнии становились причиной гибели небольшого количества альпинистов каждый год. При этом автор отмечал, что альпинисты рассматривают это как кару Господню и советовали не избавляться от ледоруба, в который попала молния, даже если он зудит или искрится, поскольку он может пригодиться позже. Майкл подумал, в каком смысле речь зашла о каре Господней: ради красного словца или в качестве предостережения. Он перевернул страницу. Там был список веревочных узлов. Узел альпиниста, узел-бабочка, двойной морской. Он вспомнил Филиппу Нотт. Подумал, интересно, каков тот Ротт, что учит Филиппу Нотт. Кто вяжет с ней двойной морской. Узел альпиниста.

Он закрыл книгу.

Все во власти Божьей.

Не было на Земле закона, по которому Майкл Смарт, уже не в юном возрасте, смог подняться в такую высь.

— Вы слишком долго искушали судьбу/ Майк, — в неформальном разговоре обратилась к нему Марджори Динт (Майк — признак неофициальной беседы). — Любите, как говорится, кататься, любите и саночки возить (клише!). Одна девушка — еще туда-сюда, мы бы это замяли. С одной мы бы что-нибудь придумали. Не думайте, что мы сидели сиднем. И не говорите, что я вас не предупреждала, — я обращалась к вам и пять лет назад, и четыре, и три, и два года назад, и в прошлом году. Эта Саквил — лишь первая ласточка перед лавиной (сравнение никуда не годится, Марджори). На сегодняшний день мы получили семь жалоб, на ваше счастье, ни одна из них не составлена грамотно, только этой Саквил, но помяните мое слово, Майкл (о, Марджори, так, значит, все-таки разговор официальный?), это дело так просто не закончится.

Марджори Динт, выдающая реплики, словно строчки из сценария пошлейшего остросюжетного сериала Би-би-си.

Да, Майклу нравится спать с девушками. Это что, преступление? И им тоже нравилось. Это тоже преступление? Официально Марджори Динт предостерегала его при Томе и при той лесбиянке из администрации. Официально это означало временное снятие с должности, выплату 50 процентов зарплаты, мы из кожи вон лезли чтобы выбить для вас хоть какие-то деньги, угроза официального увольнения.

Внутренние органы. Телесная оболочка. Теперь книга открылась на симптомах гипотермии. Майкл с изумлением понял, что у него имеются почти все. Безусловно, он ощущал озноб и усталость, причем постоянно. Безусловно, всю прошедшую зиму — то меньше, то больше — он ощущал онемение в кистях рук и ступнях. Да, действительно, порой у него начиналась дрожь. Да, у него наблюдалась физическая и умственная апатия, когда он был не в состоянии ответить на вопрос или совершить некие действия. Все это правда. Именно так он и чувствовал себя — постоянно. Да, у него случались нервные срывы и немотивированные всплески энергии. Да, у него дрожали руки, даже сейчас. Только поглядите, он чуть не грохнул минуту назад несчастную чашку, как он без конца ронял чашки и другие предметы у себя дома, на кухне и так далее. Он вдруг стал чрезвычайно неуклюж. Это что, тоже симптом? Ага. Да, он не мог как следует сосредоточиться. Особенно трудно ему было смотреть телевизор в полной темноте, так любила Астрид. Да, часто у него вообще отсутствовали мысли. Да, и легкие судороги бывают. И он всегда очень бледен. Майкл глазам своим не верил, глядя по утрам в зеркало, — труп, да и только. Он понял: у него наблюдается мертвенная бледность. И не только у него; порой ему казалось, что все вокруг окрашено в мертвенно-бледный цвет. Может быть, у всего мира гипотермия? Причины: измождение, переохлаждение на ветру, потеря присутствия духа, дурные предчувствия, страх, ощущение безнадежности — типичное завершение «главы последней сборника ошибок», слишком долгое нахождение в горизонтальном положении, суровые погодные условия, ощущение бесцельности стремлений в конце долгого рабочего дня. Он обдумал все приведенные причины, одну за другой. И обнаружил в себе почти все.

Майкл встал. Его трясло. Это — «ощущение пустоты под ногами». Он положил книги на столик. Прошел в другой конец магазина, прочь от остальных «нежильцов». Спрятавшись за полкой с книгами жанра «нью — эйдж», он достал свой мобильный. Пробежался по записной книжке и вызвал номер Евы.

Скорее всего она не ответит.

Заговорил ее автоответчик.

Он нажал «отбой» и вызвал номер Чарис Браунли. Заговорил ее автоответчик, ее голосом, с ее уэльским акцентом. Он нажал «отбой» и позвонил ей на домашний. И снова услышал уэльский акцент автоответчика.

— Это Майкл, — сказал Майкл. — Майкл Смарт. Давно не виделись. Надеюсь, у тебя все в порядке. Я тут в книжном магазине и вот хотел спросить, то есть хотел с тобой посоветоваться. Я на мобильном, если получишь мое сообщение в течение часа, пожалуйста, перезвони, хорошо?

Возможно, ее нет в Лондоне. Она вечно в разъездах, то в Риме, то в Нью-Йорке. Ее муж тоже психотерапевт. Она с ним в связке. Совместными усилиями они сколотили огромное состояние, они постоянно были в отъезде, и поэтому их услуги стоили баснословных денег. Майкл перестал ходить к Чарис прошлой весной, почти год тому назад, потому что на ее последнем супер-эксклюзивно-дорогом сеансе они занимались тем, что составляли хит-парады своих любимых поп — песен. Он перестал посещать ее сеансы вскоре после того, как рассказал об этом Еве, которая тогда чуть не лопнула от смеха.

Майкл, дрожащий в ознобе посреди магазина, не мог придумать, кому бы еще позвонить.

Он позвонил домой. Трубку сняла Астрид.

— Это я, сказал Майкл.

— Ага, сказала Астрид.

— Я буду дома где-то через час, — сказал он. — Надо оставить на кафедре кое-какие бумаги, гм, для студентов.

— Ага, сказала Астрид.

— Ты поела? — спросил Майкл. — Может, хочешь, чтобы я что-нибудь купил?

— А ты сам поел? — спросила Астрид. — Ты жутко исхудал в последнее время.

— Магнус дома? — спросил Майкл.

— Ага, — сказала Астрид.

— Ну ладно, — сказал Майкл. — Скоро буду. Мама не звонила?

— Не-а, — сказала Астрид.

И повесила трубку первая.

Как он несчастен.

Потом он спустился в нижний зал поискать книги Евы. В отделе истории их не было. В биографиях тоже. Они стояли в художке, какая глупость, причем здесь была только самая последняя, зато аж десять экземпляров. «Интервью от первого лица. Илзе Зильбер». Он снял книжку с полки и перевернул, чтобы посмотреть на заднюю обложку с фотографией Евы. Она на ней моложе, улыбается. Майкл сделал несколько глубоких вдохов. Вдох ртом, выдох через нос.

— Ну и какой же хит-парад получился у тебя и какой у нее? И какой это оказало лечебный эффект? — спросила Ева, отдышавшись после приступа смеха. Она сидела на кровати. Майкл чувствовал себя болваном, но почему-то это было приятно. Он тоже сел на край кровати, ему было немного стыдно, но в то же время ужасно занятно. Рэй Стивене, «Загадка». «Фор Сизонз», «Декабрь 1963» (Ох, какая ночь!»). Крис Монтез, «Чем чаще я тебя вижу». Элвис Костелло, «Армия Оливера». «Дайр Стрейтс», «Ромео и Джульетта». Первое место у Чарис Браунли занимала композиция «Старленд Вокал Бэнд» — «Полуденный восторг». Услышав это, Ева захохотала по-новой.

О, как ты умеешь возбудить мой аппетит, — запела она. — Потрешь два прутика на камне — и огонек горит. Моя ракета ввысь летит.

Майкл засмеялся, сидя дурак дураком.

— А, часом, «Богемской рапсодии»[67] не было в ее хит-параде? — спросила Ева.

Майкл скорчил рожу, кивнул.

Ева снова зашлась от смеха.

— А «Представь себе?»[68]

Он поднял брови вверх и беспомощно пожал плечами. Ева так закатилась от смеха, что слезы на глазах показались. Он никогда раньше не видел, чтобы она так сильно над чем-нибудь смеялась. Он сидел и улыбался рядом с ней на кровати. Он сейчас любовался ею, но в то же время ему было неприятно.

(Твой выбор композиций выявляет то, что я полагаю твоим почти патологическим стремлением ради высокой самооценки снять с себя всю вину за происходящее, вот что приблизительно сказала ему тогда Чарис Браунли. Ты ведь помнишь высказывание Оскара Уайльда, Майкл. «Все мы невинны, пока мы не попались».)

Немая сцена: Майкл и Ева только что вошли в свой ограбленный дом, на друг друга не смотрят. На полу между ними автоответчик, единственный предмет в абсолютно пустой комнате. Автоответчик прокручивал все сообщения, потом выключался и снова включался. Там было одно сообщение, касающееся Магнуса, одно для Евы и, наконец, для Майкла.

Марджори Динт. Игры закончились, Майкл. Это Марджори. Позвоните мне. Прошу вас, будьте предельно осторожны в общении. Дело передано в юротдел.

— Клянусь тебе, я понятия не имею, о чем идет речь, — сказал Майкл.

— Не волнуйся, — сказала Ева. — Я знаю.

Она кивнула. И взяла его за руку.

И Майкл, глядя на фотографию Евы в книжном магазине, словно заново это понял, это происходило с ним ежедневно со дня приезда, и каждый день это осознание сваливалось как снег на голову, как грандиозная новость, как будто он страдал неким заболеванием мозга, которое позволяло ему удерживать информацию в голове не долее суток.

Поразительно.

До него дошло: Ева все знала. Знала давно, все это время, и ее это совершенно не трогало. А еще он понял, что они оба, и он, и она, ждали подобного сообщения.

Он сел на пол в углу, который образовывали полки с художественными произведениями на буквы С и Т, и великодушие Евы разверзлось перед ним подобно небесам.

И тут же закрылись, вмиг побелев. Превратившись в белый потолок магазина. Он сидел на полу. Боже, какой стыд. С умным видом перебирая книги, профессор Майкл Смарт, официально отлученный от должности, взял первую попавшуюся книгу с таким видом, будто искал именно ее. «Путник и лунный свет». Некий Антал Серб.[69] Никогда не слышал. Перевод с венгерского 30-х гг. Майкл любил переводные книги. Похоже, эта книга была как раз что надо. Он открыл ее. Никакая радость, что я испытал с тех пор, не захватывала меня так властно, как боль, как вселенская печаль при мысли, что мне никогда не добиться ее любви, что я ей безразличен.

Майкл захлопнул книгу и поставил на место. Все, что ни тронь, ранило. Все страдало и умирало. Пора домой.

А что если взглянуть так. У них на пороге появляется красивая молодая женщина. В плохонькой одежде, голодная, бесприютная. Она стучится во все двери, ищет кто понаивнее; такая «проверка на вшивость». Одна ни в чем не повинная семья, этакие добрые самаритяне, приглашают ее в дом, кормят, оставляют на ночлег. А на следующее утро они просыпаются на полу, потому что она обокрала их подчистую. Кровати, посуда, даже завтрак со стола. Все исчезло.

Отец вскакивает на ноги. Смотрит на себя в зеркало. Вроде все как всегда. Только отчего-то болит в груди. И в спине тоже. Он проводит пальцами у себя по позвоночнику у лопатки и обнаруживает там отверстие. Небольшое, с детский кулачок. Стойте, внутри у него как-то подозрительно тихо. И тут до него доходит: пока он спал, коварная красотка вскрыла ему грудную клетку и украла сердце.

Он смотрит на жену. Она выглядит так же, как обычно. Он смотрит на девочку и мальчика. Они тоже выглядят как всегда. Он не может понять, украдены у них сердца или нет, и не представляет, как это выяснить. Задать вопрос вслух нельзя, это может разрушить чары и они бездыханно упадут к его ногам словно картонные фигуры, семейка големов. Да и он рухнет наземь. Главный голем.

Он знает, что ему необходимо забрать свое сердце обратно, неважно, где и у кого оно сейчас находится, — иначе он умрет. Он продолжает думать о молодой красавице, как она играла, как заигрывала с ним, какого труда ему стоило оттолкнуть ее, когда она прижала его к стене дома и ждала его поцелуя, и как же он гордился, что сумел сказать нет, это невозможно, я не могу. Снова клише. Уместно ли тут слово «играла»? Или это какой-то устойчивый фольклорный оборот? Похоже на то, но возможно, Майкл специально употребил его для усиления значения «заигрывала».

Он поднялся, провел рукой по брюкам. Сейчас он подойдет к указателю у входа, чтобы посмотреть, где расположен отдел справочной литературы, и проверит слово в словаре. Затем пойдет на кассу и купит книгу Евы. Она стоила дешевле, чем та, про горы, кроме того, ему доставляла удовольствие мысль, что это будет первая собственная книга Евы в их доме с тех пор, как эта аферистка Амбер обчистила их дом.

Но в магазине не оказалось нужного отдела.

— Нет… нет такого отдела? — переспросил Майкл.

— Мы не продаем словари, — сказал паренек за кассой. — Когда-то продавали, но перестали. На месте справочной литературы теперь находится отдел иностранных пословиц и поговорок. Он расположен на третьем этаже, там же, где путеводители.

— Ясно, — сказал Майкл. — Спасибо.

Что это за книжный магазин без словарей?! Майкл — из-прошлого устроил бы им сцену, по крайней мере, отпустил бы колкое замечание. Нынешний Майкл достал бумажник, при этом воскликнув, ой, кажется, он оставил свои книги по альпинизму наверху, на столике в кафе.

— Не беспокойтесь, — сказал паренек. — Кто-нибудь из сотрудников увидит их и принесет в зал. Это наша работа. Восемь девяносто девять, пожалуйста.

Что это за книжный магазин, где нет справочной литературы? В голове не уклыдывается. (Клише.) Интересно, размышлял он, заплатив за книгу и направившись к выходу, каким конкретно образом факты «укладываются» у нас в голове? Ага, видите? Можно разобрать идиому «по косточкам», но смысла от этого не прибавится. Он остановился посреди промокшей улицы и откашлялся. На дворе февраль. Коварный месяц. Он снова откашлялся. Господи, что за стариковский кашель. Вот они, новые ощущения: глубокий такой кашель, словно проснулись никогда не существовавшие воспоминания о жизни в холодном и мокром месте, и вот результат — больные легкие. Смахивает на туберкулез. Может, это и есть туберкулез. Болезнь вернулась, трубят по всем телеканалам; вроде как появился новый штамм, устойчивый к антибиотикам. Взять того же Китса, умер в двадцать шесть лет, так же вот по-стариковски кашляя. Ките любил свою Фанни. Уй! Ниже пояса ни с того ни с сего возникла резь, словно от сильного удара. Все, надо идти к врачу. Надо записаться к терапевту и пройти полное обследование. Например — пойти на факультет и обратиться к профессору Смарту. Что вас беспокоит? Видите ли, профессор, на прошлой неделе я проснулся весь в синяках и кровоподтеках, везде, по всему телу, по ногам, рукам, груди, и без всяких на то причин, профессор, я не бежал эстафету по просторам родины, меня никто не избивал. А еще я постепенно начинаю понимать. Начинаете понимать? Да, впервые в своей жизни. А еще я не могу удержаться от глупых каламбуров, и мне от этого физически больно. Сестра, пометьте: пациент злоупотребляет инверсией. А еще у меня нет жизненных стимулов. Мне так плохо. Вам плохо? Да, доктор. Гм. А как вы спите? Практически не сплю. Мне нравится только одно: гнать и гнать на машине, день и ночь, часами напролет и без остановки, хотя, конечно, не по встречке, я еще не совсем «того». Кроме того, сегодня в книжном магазине я заметил, что у меня налицо все типичные признаки гипотермии. А теперь я кашляю как заведенный. А какой у вас аппетит? Знаете., я как-то совсем не хочу есть. Не знаю почему. Ну хорошо. А теперь я вас послушаю.

Но что, если врач приложит стетоскоп к его груди и вдруг озадаченно посмотрит на него, поскольку не услышит даже слабого сердцебиения?

Он вступил на участок тротуара, где в асфальт была вделана панель из плексигласа, под которой клубились вьющиеся растения, похожие на водоросли, липнущие снизу к стеклу. Ему стало не по себе от этого растительного буйства. Если начистоту, он по-настоящему струхнул, эти проклятые водоросли, придавленные плексигласом, были в два пальца толщиной. С недавних пор подобные мелочи повергали его в бессильный гнев. О, трехметровое лицо девушки на огромном рекламном щите чем-то напоминает ее. А девушка в телерекламе «имодиума», смеющаяся на пару с папашей по поводу триумфальной победы над диореей, — просто неудачная пародия; на миг ему показалось, что женщина в следующем ролике, с улыбкой смотрящая телевизор, лежа в образцовой палате частной клиники, — она, и тут же он подумал — да ничего общего. Как-то вечером он остановился, судорожно ловя воздух ртом, увидав затылок длинноволосого парня, спускающегося в метро. Или та женщина, пронесшаяся мимо него в автомобиле в противоположную сторону, к острову Догз,[70] ну прямо одно лицо — вжик, и исчезла. Но у нее была другая машина. Нет, это была не она, невозможно. Растения под плексигласом — они напоминали ее. Не просто напоминали. В каком-то смысле они были ею, в этом городе, чье имя — суета сует, навеки лишенном прелести после отпуска, проведенного этим летом в захолустной дыре. Вот, например, сейчас Майкл шел мимо магазинов по Тотнэм Корт-Роуд, но эта улица была не более чем морок, а улицы, уходящие от нее налево и направо были плодом помешательства и больного воображения. Гудж-стрит была галлюцинацией. Карта метро как иллюзорное представления о цели и направлении. Шоссе М-25 — дурацкий закольцованный «квест». Реальный мир обретался где-то далеко — там, где она.

Только представьте себе: она методично обчищает комнату за комнатой, перенося вещи к входной двери и глубокой ночью перетаскивая по асфальту к фургону. У нее был сообщник, мужчина, без сомнения. Куда без сообщника. Кто-то же должен был таскать тяжелые вещи; кроме того, надо было прибраться после трудов праведных. Хотя, может, это был не мужчина. Это могла быть та угрюмая женщина, которая прибирала в их норфолкском доме. Может, они вообще работали в связке; одна подбирала подходящие дома для сдачи в аренду, а другая «обрабатывала» арендаторов. Может, они были больше чем сообщницами. Как-то раз, направляясь к станции, он видел, как они разговаривали по дороге в деревню.

Возможно такое? Возможно. Конечно нет: она одиночка. И работала одна. Ездила по стране в своей раздолбанной белой машине как инфернальная ипостась сотен государственных участковых фельдшериц, которые добровольно ехали к черту на кулички и стучались в дома незнакомых людей, чтобы провести полный осмотр их органов. Их телесных оболочек. Чтобы насморк вас не мучил, мы сейчас платок вам вручим.

— Эй, девушки, вас подвезти? — крикнул он им, опустив окно. — Я еду к станции. Могу подвезти вас до деревни, если хотите.

Их уборщица открыла заднюю дверцу и плюхнула свой пылесосище на заднее сиденье. Что ж, сам напросился. Амбер помахала им на прощанье и пошла обратно к дому. Он смотрел и смотрел в зеркало заднего вида на ее прекрасные плечи, пока она не исчезла за поворотом дороги. И нет ее. Уборщица восседала на заднем сиденье с таким видом, будто ехала в такси; она сидела вплотную к пылесосу, перекинув его толстый резиновый шланг через шею. У пылесоса был «прикольный» дизайн — с нарисованной рожицей, глазами и улыбкой.

— Ну и странная штука, наши привычки, — сказал Майкл. — Мы антропоморфизируем даже технику для уборки дома, а?

— Это Генри, — ответила уборщица. — Лучший домашний помощник.

— Я хотел сказать, что, когда производитель делает пылесос или что-нибудь еще с таким «человеческим» дизайном, он стремится к тому, чтобы мы, придя в магазин, выбрали именно эту модель, а не другую, — сказал он.

— Я знаю, что значит «антропоморфизировать», — сказала уборщица.

— Ох, да я вовсе не имел в виду, что вы не знаете, — сказал он, но она уже смотрела в окно с полнейшим равнодушием.

Она была такая некрасивая, с огрубевшей кожей, впрочем, как большинство жителей деревни, словно с самого рождения они не ели ничего, кроме сырых корнеплодов, выкопанных на ближайшем поле.

Майкл глубоко вздохнул.

— Где вас высадить, Катрина? — спросил он. — Кстати, а где ваша машина?

— Можно на круге. У меня нет машины, — сказала Катрина.

— Мне казалось, у вас «кортина», — сказал Майкл, и только потом вспомнив, что «кортину» они придумали с Евой, в шутку. Но женщина, казалось, не обратила внимания. Может, она немного туповата. (Но ведь она знает слово «антропоморфизировать»!)

— Вам не трудно здесь без машины? — спросил Майкл.

— Где — здесь?

— Ну, здесь, то есть, ну вы понимаете, я хотел сказать, вам ведь приходится таскать с собой все эти приспособления и чистящие вещества туда-сюда из дома в дом, — сказал он. — Нелегко, наверное.

— Он совсем не тяжелый, — возразила Катрина. — И у него есть маленькие колесики.

— А, — сказал Майкл, — ну да, да.

— Вот здесь, пожалуйста, мистер Смарт, — сказала она. — Большое вам спасибо.

Она выбралась из машины, вытащила из нее пылесос и аккуратно закрыла дверцу.

— Постойте, — сказал Майкл.

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака бумажник, открыл его, достал три двадцатки и протянул ей через окно.

— Кажется, моя жена не платила вам за ту неделю, — сказал он.

— Вы не должны мне платить, — сказала женщина. — Уборка входит в аренду.

— Думаю, не помешает, — сказал он.

Катрина не улыбнулась. Но деньги взяла.

Станция метро «Гудж-стрит». Майкл вытянул перед собой руку. Она дрожала, но несильно. Перед тем как, миновав турникеты, спуститься в тряском лифте на платформу, он снова достал мобильный. И вызвал номер Евы.

Автоответчик.

— Привет, это я, — сказал Майкл. — Как ты там? Надеюсь, все нормально. Хотел тебе кое-что сказать. У меня для тебя парочка новостей. Точнее, три. Во — первых, я умудрился где-то переохладиться. Да, забавно, я понимаю. Но, кажется, это серьезно. Во-вторых, без конца звонят из правового отдела «Джупитер — Пресс». Что-то связанное с родственниками. Может, ты перезвонишь им? И третье, на основном счете осталось всего две тысячи, а Астрид просит денег на школьную поездку, а Магнус хочет съездить в Лурд.[71] Ха-ха. Да, я понимаю. Но шутки в сторону. Я вызывал страховщиков по поводу украденного. Для оценки им необходимо три месяца. То же самое они говорили три месяца назад. Что будем со всем этим делать? Позвони мне. Поскорее.

Он захлопнул крышечку мобильного, купил билет в метро, вошел в лифт и спустился в преисподнюю с видом человека, точно знающего, куда он держит путь.

Магнус и Астрид в гостиной смотрели телик. В полной темноте. Майкл включил верхний свет.

— Всем привет, — сказал он.

Неразговорчивый приятель Магнуса, Джейк, тоже сидел с ними.

— Здравствуй, Джейк, — сказал Майкл. — Как дела?

Джейк что-то пробурчал, «спасибонормально».

Майкл снова выключил свет.

— Спасибо, — сказала Астрид.

Майкл сел в единственное свободное кресло.

Этот Джейк постоянно околачивался у них дома; и часто оставался ночевать. Майкл начал задумываться, не слишком ли много, вообще говоря, они с Магнусом общаются и не стоит ли сказать об этом Еве, а вдруг они балуются наркотиками, но как-то ночью, полчаса простояв под дверью Магнуса и слушая их оживленные разговоры про Паскаля и Тейяраде Шардена[72] и что делать, когда родители вот-вот разведутся, он перестал говорить Джейку в полночь, а разве твоя мама не волнуется, когда тебя нет дома в такое время?

Сидя в темноте, троица смотрела передачу, посвященную Геббельсу

— Что это за передача, Астрид? — спросил Майкл.

— «История Великобритании».

Программа передач торчала из подушек его кресла. Майкл пролистал ее до нужного места, нашел время и канал. Потом загнул страницу и попытался прочитать текст в слабом свечении телевизора.

— Полагаю, мы смотрим «Нацисты: Уроки истории», — сказал Майкл.

— Если тебе не нравится, можешь не смотреть. В доме полно комнат, — сказала Астрид.

Знаешь, ты с каждым днем все больше напоминаешь маму, — сказал Майкл.

— Ни фига, — сказала Астрид и тут же переключила канал.

— Я в хорошем смысле, — сказал Майкл. — Вообще — то, я люблю твою маму.

На экране группа людей занималась ремонтом абсолютно пустого дома. Потом появились данные о том, на сколько дом поднимется в цене после завершения отделочных работ. Майкл застонал.

— Ну это уже конец, мы ждем фильма, е-мое, — воскликнула Астрид.

— Да нет, я не про передачу, — сказал Майкл. — Просто мне не здоровится. Астрид, не ругайся, пожалуйста.

— Не здоровится — это как? — спросил Магнус.

— Гипотермия, — сказал Майкл. — Типичный случай.

— Вам нужно в приют, — сказал вдруг Джейк.

— Что? — спросил Майкл. — Чудненько. Спасибо, что подсказал. «Приют». Чудесно.

— Вам нужно находиться в тепле и, по возможности, не сидеть на голой земле. Вам нужно горячее питье, еда и дружелюбное окружение.

Это было самое длинное высказывание Джейка в истории. Майкл подумал, жаль, Евы нет, он бы в красках описал ей эту сцену вечером перед сном.

— Кто-нибудь должен лечь вместе с вами в спальный мешок, чтобы согреть вас, — продолжал Джейк.

— Давай-ка на этом остановимся, Джейк, — сказал Майкл.

— А мы будем наблюдать постепенное замедление вашего пульса, — сказал Джейк.

— Ты даже не представляешь, как близок к истине, — сказал Майкл.

— Отличный способ расслабиться — принять позу младенца, — продолжал мальчик, — причем лицом к полу.

Магнус тем временем сходил на кухню и поставил чайник. Он принес Майклу чашку чая. Тот был очень тронут.

— Может, хотите поесть? — спросил Магнус.

— Нет, спасибо, — сказал Майкл.

— Вам не повредит, — заметила Астрид.

— Ты так думаешь? — спросил Майкл.

— Яйца так прекрасны, — сказала Астрид. — Когда съедаешь яйцо, словно съедаешь кусочек прекрасного.

— Вот как? — сказал Майкл. — Замечательный образ.

— Вам сварить или поджарить? — спросил Магнус.

— Или прямо сырые? — спросила Астрид.

— Поджарить, — сказал Майкл.

— Это вреднее всего, — сказал Джейк.

— Спасибо тебе, Джейк, — сказал Майкл.

Магнус ушел на кухню. Майкл свернулся в кресле калачиком, положив голову на подлокотник. Он смотрел рекламу вверх ногами. Именно так и следовало всегда смотреть рекламу. Это придавало ей абсолютную сюрреалистичность. Начался фильм. Старый, черно — белый, тридцатых годов. Маргарет Локвуд. «Леди исчезает».[73]

— Это Хичкок, — сказал Майкл.

— И он еще запрещает мне ругаться! — сказала Астрид.

— Ха-ха-ха, — хохотнул Майкл.

Фильм был просто гениальный. Полфильма — безумие, какой-то хаос не связанных событий, сюжет — словно плохо слепленнымй фарс, но в конце концов все части мозаики собираются в идеальное целое. Группа англичан из-за сильной непогоды застряла в какой-то гостинице где-то в горах в Восточной Европе, а потом все отправляются домой в одном поезде. Но вскоре обнаруживается, что пропала одна милая пожилая леди, и юная красавица, ее попутчица, пытается убедить всех, что дама была с ними, что она существовала в реальности, а почему-то все немцы, едущие в том же поезде, в том числе странноватый нейрохирург, вступают в сговор, чтобы выставить ее чокнутой. Только спортивный молодой англичанин верит ей, хотя тоже не вполне. В фильме много шуток насчет подавленной сексуальности, Фрейда и т. п., а в конце оказывается, что дело касается национальной безопасности.

КОНЕЦ.

Майкл вытянул руки над головой и от души, громко зевнул.

— Потрясно, — сказал Магнус.

— Отличный фильм, — сказал Майкл.

Джейк пробормотал что-то одобрительное.

Майкл снова потянулся. Место говоря, он прекрасно себя чувствовал. Может, сандвич с яйцом сделал свое дело. Может, неожиданная чуткость Магнуса, как только он пришел. А может быть, тот факт, что сам фильм был шедевром, одним из тех, который он точно должен был видеть раньше, не мог не видеть, он бы поклялся в этом не задумываясь, однако на самом деле он никогда его не видел и даже не подозревал о столь блестящем сюжете, хотя это была самая что ни на есть махровая классика, без сомнения, его миллион раз показывали по телику, а он все прохлопал.

А может быть, сыграла роль сама обстановка, когда идешь смотреть классный фильм в темном помещении среди других людей. Как бы то ни было, сейчас он ощущал прилив сил, словно преодолел границы собственного «я». И вот что: он даже не думал о своем «состоянии», ни на секунду не вспомнил за весь сеанс!

— Там сказано, что его снимали в Ислингтоне,[74] — сказала Астрид. — Вы видели, видели? В самом конце, после слова «Конец», там было сказано, это снимали здесь!

— Да, у канала, — сказал Майкл. — Там раньше была киностудия.

— Не может быть! — сказала Астрид.

— Да, все именно так, — сказал Майкл. — Там снимали всякие костюмированные фильмы. Я уверен, его тоже снимали там.

Не может быть, — повторила Астрид.

Она включила верхний свет. Майкл зажмурился, яркий свет резанул по глазам. Мальчики напоминали длинноногих нескладных жеребят; кресла, в которых они сидели, были им будто малы. Казалось бы, в таком возрасте дети склонны проявлять внимание к другим. Астид танцевала по комнате. Худенькая, длинноногая, длиннорукая. На ней была футболка с надписью: «Я та девочка, которой боятся твои родители».

— Астрид, — сказал Майкл. — Тебе не холодно в одной футболке?

— Надо же, киностудия, где снимали фильм, находится здесь! — твердила она. — С ума сойти. Прямо здесь, у нас под носом, в Ислингтоне!

Она плюхнулась на подлокотник кресла, в котором сидел Майкл, словно ребенок, которым она вот-вот перестанет быть. Слова, выведенные у нее на груди, почти касали глаз и губ Майкла. «Я — девочка — боятся». Потом она приоткрыла свой нежный ротик, обнажив язык и мелкие зубы, и почти касалась губами его лица, рта, вертясь и елозя.

— Четно-честно правда-правда-правда? — спросила она.

Майкл сделал вид, что у него зачесались глаза. Он потер их, потом откинулся на спинку, не открывая глаз. И пару раз уверенно кивнул.

— Когда я тебя обманывал? — сказал он.