Это повесть об Иисусе и его брате Христе: о том, как они родились, о том, как жили и как один из них умер. Смерть второго в историю не вошла.

Как известно всему миру, их мать звалась Марией. Она была дочерью Иоакима и Анны, богатой и набожной престарелой четы, у которой долго не было детей, несмотря на все их молитвы. И почиталось то за бесчестие, что Иоаким не оставил потомства, и стыдился он того немало. Горевала и Анна. Однажды увидела она на дереве лавра воробьиное гнездо и зарыдала: вот-де, даже птицы небесные имеют потомство, а она — нет.

Однако ж наконец, вероятно, благодаря горячим молитвам, Анна зачала и в должный срок родила дочь. Иоаким и Анна принесли обет отдать ее в дар Господу Богу своему, и отвели ее в храм, и вручили первосвященнику Захарии, а тот поцеловал девочку, и благословил, и взял на себя заботу о ней.

Захария лелеял дитя, как голубку, и танцевала она пред Господом, и все любили ее за простоту и приветливость.

Но она росла и взрослела, как любая другая девочка, и когда ей исполнилось двенадцать лет, жрецы храма осознали, что у нее вот-вот начнутся месячные. Что, само собою, осквернит святыни. Как же быть? Священники приняли Марию на свое попечение; нельзя ее просто-напросто выгнать!

И вот Захария вознес молитву, и ангел сказал ему, что делать. Надо найти Марии мужа, однако ж он должен быть намного ее старше. Здесь потребен человек надежный, степенный. В идеале — вдовец. Ангел все объяснил в подробностях и пообещал, что чудо подтвердит правильность выбора.

Засим Захария созвал вдовцов, сколько смог отыскать. И всем велено было принести с собой по деревянному посоху. Откликнулись на призыв с дюжину мужей: кто помоложе, кто средних лет, а кто и вовсе стар. И был среди них плотник именем Иосиф.

Памятуя о наставлениях ангела, Захария собрал все посохи и помолился над ними, прежде чем вернуть владельцам. Последним посох взял Иосиф — и едва коснулся его рукою, как посох зацвел.

— Ты избран! — сказал Захария. — Господь повелел, чтобы ты взял в жену девицу Марию.

— Но я стар! — возразил Иосиф. — У меня сыновья старше той девицы. Я же стану всеобщим посмешищем.

— Делай как велено, — сказал Захария, — или страшись гнева Господнего. Вспомни, что сталось с Кореем.

Корей-левит восстал некогда на Моисея. В наказание под ним разверзлась земля и поглотила его за ослушание вместе со всеми домочадцами.

Испугавшись, Иосиф против воли согласился взять девицу в жены. И отвел ее в свой дом.

— Должно тебе оставаться здесь, пока я на работе, — сказал ей он. — В свой срок я вернусь к тебе. Бог да сохранит тебя.

В доме Иосифа Мария трудилась так прилежно и держалась столь скромно, что ни у кого не нашлось для нее ни слова попрека. Она пряла шерсть, пекла хлеб, носила воду из колодца, и, по мере того как росла она, превращаясь в юную девушку, многие дивились этому странному браку и отлучке Иосифа. Были и другие — главным образом, юноши, что пытались заговаривать с нею и зазывно улыбались, но она отвечала немногословно и не поднимала глаз от земли. Всяк видел, сколь она добродетельна и простодушна.

А время шло.

Был священник именем Захария, и был он в преклонных летах, подобно Иосифу, и жена его Елисавета тоже была немолода. Как у Иоакима и Анны, не было у них детей, а им очень хотелось ребенка.

Однажды явился Захарии ангел и сказал ему:

— Жена твоя родит тебе сына, и наречешь его: Иоанн.

Подивился Захария и молвил:

— Как такое может быть? Ибо я стар, и жена моя неплодна.

— Будет так, — рек ангел. — А до того дня, как это сбудется, тебе молчать, раз не поверил словам моим.

Так и сталось. Захария сделался нем. Но вскоре после того зачала Елисавета, и возрадовалась, ибо бесплодие было для нее бесчестием и тяжким горем.

Когда же настало время, Елисавета родила сына. И пришли обрезать младенца, и спросили, как должно назвать его, и Захария взял дощечку и написал: «Иоанн».

Вся родня удивилась, ибо никого не было в семье, кто назывался бы таким именем. Но, едва написав имя, Захария вновь заговорил, и это чудо подтвердило его выбор. Мальчика нарекли Иоанном.

В ту пору Марии шел шестнадцатый год, и Иосиф к ней не притрагивался.

Однажды ночью в спальне она услышала шепот за окном.

— Мария, ты сама знаешь, как ты красива? Ты — прекраснейшая из женщин. Ты воистину взыскана особой милостью Господа — раз он создал тебя такой нежной и милой и дал тебе эти глаза, и эти губы…

— Кто ты? — смешавшись, воскликнула она.

— Я — ангел, — отвечал голос. — Впусти меня, и я открою тебе секрет, который никто не должен знать, кроме тебя.

Мария открыла окно и впустила гостя. Дабы не испугать ее, он принял обличье юноши — в точности уподобившись одному из тех, кто заговаривал с нею у колодца.

— Что за секрет? — спросила она.

— Ты зачнешь дитя, — возвестил ангел.

Мария смутилась.

— Мой муж в отлучке, — молвила она.

— Да, но Господь желает, чтобы это произошло тотчас же. Засим я и послан. Мария, благословенна ты между женами, ибо случилось это с тобою! Благодари же Господа.

И в ту же ночь она зачала дитя, как и предсказывал ангел.

Когда Иосиф вернулся после работ, что удерживали его в отлучке, он ужаснулся безмерно, обнаружив, что жена его беременна. Он накрылся плащом, и упал ниц, и плакал горько, и посыпал голову пеплом.

— Господи, прости меня! — взывал он. — Прости меня! Что ж за беда такая? Я привел эту юницу из храма девою — а теперь только поглядите на нее! Мне полагалось соблюсти ее, а я бросил ее одну, как Адам — Еву, и смотрите! — вот так же и к ней проник змей!

И призвал он к себе жену, и сказал:

— Мария, бедное дитя мое, что ты такое содеяла? Ты была так чиста и так добродетельна — и предала свою невинность! Какой же мужчина учинил это?

— Клянусь, я не делала ничего дурного! — горько зарыдала она. — Ни один мужчина ко мне не прикасался! Это ангел явился ко мне, ибо Господь пожелал, чтобы я зачала дитя!

Иосиф встревожился. Если Божья воля и впрямь такова, то, конечно же, его долг — позаботиться о жене и о ребенке. И хотя все равно выглядело оно не лучшим образом, Иосиф не сказал более ни слова.

В те дни вышло от римского императора повеление всем вернуться по своим родным городам, дабы сделать перепись по всей земле. Иосиф жил в городе Назарете, что в Галилее, но род его шел из Вифлеема, что в Иудее, в нескольких днях пути к югу. И подумал он про себя: «Как записать мне имя Марии? Сыновей своих запишу, но что делать мне с нею? Назвать ли мне ее женою? Мне стыдно. Дочерью? Но люди знают, что она мне не дочь, и, кроме того, видно, что она беременна. Что же мне делать?»

В конце концов, он отправился в путь, а Мария ехала на осле за ним. Дитя должно было вот-вот родиться, но Иосиф по-прежнему не знал, что сказать о своей жене. На подступах к Вифлеему он обернулся и увидел, что она печальна. Наверное, ей больно, подумал он. Потом опять посмотрел и увидел, что она смеется.

— Как так? — спросил он. — Мгновение назад ты глядела печально, а теперь вот смеешься.

— Видела я двух мужей, — отвечала Мария. — Один плакал и рыдал, а второй радовался и веселился.

В пределах видимости никого не было. Как так может быть, задумался Иосиф.

Но ничего более не сказал, и вскорости они прибыли в город. Все гостиницы были переполнены, а Мария дрожала и плакала, ибо время родов близилось.

— Нет у нас места, — сказал хозяин последней гостиницы, куда они обратились. — Но вы можете переночевать в хлеву: там, со скотом, теплее.

Иосиф расстелил на соломе одеяла, и устроил Марию поудобнее, и побежал искать повивальную бабку. Когда же он вернулся, дитя уже родилось, однако повивальная бабка сказала:

— Там еще один. У нее близнецы.

И верно, вскорости появился на свет и второй ребенок. Оба были мальчиками, первый — здоровый и крепкий, второй — тщедушный и хворый. Крепыша Мария запеленала и уложила в ясли, и сперва дала грудь второму, пожалев его.

В ту ночь были на поле пастухи, которые содержали ночную стражу у стада своего на холмах за городом. Вдруг предстал им ангел в сиянии света, и убоялись пастухи, но ангел сказал:

— Не бойтесь. Ныне родилось в городе дитя, и станет он Мессией. И вот по какому знаку вы его узнаете: то младенец в пеленах, и лежит он в яслях.

Пастухи были иудеи набожные и знали, кто такой Мессия. Ибо давно предсказали пророки, что Мессия, то есть Помазанник, явится избавить от гнета народ израильский. А на протяжении многих веков у иудеев в угнетателях недостатка не было: и последними стали римляне, утвердившиеся в Палестине какое-то время назад. Многие ожидали, что Мессия поведет иудеев в битву и освободит их из-под власти Рима.

Так что отправились пастухи в город искать младенца. Услышав детский плач, они вошли в хлев за гостиницей и нашли там мужа почтенных лет и молодую женщину, что кормила грудью новорожденного младенца. А рядом, в яслях, лежал второй младенец, спеленутый — он-то и плакал. Был это второй из близнецов, хилый и слабый, потому что Мария покормила его первым и уложила рядом и дала грудь другому.

— Мы пришли взглянуть на Мессию, — промолвили пастухи и рассказали про ангела и как он объяснил им, где найти ребенка.

— Вот этот? — уточнил Иосиф.

— Так нам было сказано. И так мы его узнали. Кому бы в голову пришло искать ребенка в яслях? Конечно же, это он, посланник Божий.

Мария выслушала это все, нимало не удивившись. Разве ангел, пришедший к ней в спальню, не говорил ей что-то похожее? Однако ж она была горда и счастлива, что ее беспомощному малышу воздаются такие хвалы и почести. Второй в том не нуждался: он был силен, молчалив и спокоен, как Иосиф. Одно дитя — Иосифу, второе — мне, подумала Мария, и сохранила эту мысль в сердце своем, и в слова ее не облекла.

В то же самое время с Востока в Иерусалим прибыли астрологи, ища, как сами они утверждали, только что народившегося Царя иудеев. Узнали они о том заранее, посредством наблюдения за планетами, и рассчитали гороскоп младенца во всех подробностях асцендента, транзита и прогрессии.

Конечно, сперва они пошли во дворец и попросили показать им царственного младенца. Царь Ирод заподозрил недоброе, призвал их к себе и велел объясниться.

— Из наших вычислений следует, что неподалеку отсюда родился младенец, который станет царем иудейским. Мы предположили, что его доставят во дворец, поэтому первым делом пришли сюда. Мы принесли дары…

— Любопытно, — промолвил Ирод. — И где же он родился, этот царственный младенец?

— В Вифлееме.

— Подойдите-ка поближе, — пригласил царь, понижая голос. — Ну, вы понимаете — вы люди бывалые, кому и знать, как не вам, — из соображений государственной важности я должен быть крайне осмотрителен в речах. Есть в мире силы, о которых нам с вами мало что ведомо, однако ж они, ни минуты не колеблясь, убьют ребенка, если только его найдут, поэтому крайне важно защитить его. Ступайте в Вифлеем, наведите справки, а как только что-нибудь узнаете, возвращайтесь и расскажите мне. Я уж распоряжусь, чтобы о милом крошке позаботились как должно.

И вот астрологи прошли несколько миль на юг до Вифлеема в поисках ребенка. Они сверялись со своими звездными картами, они листали книги, они производили пространные расчеты и, наконец, спросив едва ли не в каждом доме в Вифлееме, они нашли семью, которую искали.

— Вот, значит, дитя, которому предстоит царствовать над иудеями! — воскликнули они. — Или это тот, другой?

Мария гордо протянула им слабого и хворого малыша. Второй мирно посапывал рядом. Астрологи преклонились перед младенцем на руках у матери, открыли свои сундуки с сокровищами и поднесли в дар золото, ладан и мирру.

— Говорите, вы у Ирода побывали? — спросил Иосиф.

— О да. Он хочет, чтобы мы вернулись и рассказали ему, где вас искать, дабы он позаботился о безопасности младенца.

— На вашем месте я бы отправился прямиком домой, — посоветовал Иосиф. — Царь, сами знаете, непредсказуем. Чего доброго, надумает покарать вас. Мы отнесем к нему ребенка, не беспокойтесь.

Астрологи решили, что совет хорош, и ушли своим путем. А Иосиф поспешно собрался и в ту же ночь вместе с Марией и детьми покинул город и отправился в Египет. Он-то знал, сколь непостоянен нрав царя Ирода, и опасался подвоха.

Иосиф был прав. Когда Ирод понял, что астрологи не вернутся, он разгневался и отдал приказ немедленно убить всех вифлеемских младенцев от двух лет и младше.

А среди детей нужного возраста был Иоанн, сын Захарии и Елисаветы. Едва прослышав о замысле Ирода, Елисавета взяла ребенка и поднялась в горы, ища, куда бы его спрятать. Но она была стара и далеко уйти не могла, и в отчаянии воскликнула: «О гора Бога, впусти мать с сыном!»

Сей же миг раскрылась гора, и обнаружилась пещера, где они и укрылись.

Так Елисавета с ребенком оказались в безопасности, а вот Захария угодил в беду.

Ирод знал, что у того недавно родился сын, и послал за ним.

— Где твое дитя? Где ты его спрятал?

— Я — священник, ваше величество! Я все время занят делами храма, тружусь не покладая рук! Присматривать за детьми — удел женщины. Не ведаю я, где сын мой.

— Предостерегаю — скажи правду! Ибо твоя жизнь в моей власти.

— Если прольешь кровь мою, я буду мученик Божий, — отвечал Захария.

Так и сталось, ибо был он тотчас же убит.

Тем временем Иосиф и Мария думали, как назвать сыновей. Первенца решено было наречь Иисусом, но какое имя дать второму, негласному любимцу Марии? В конце концов имя ему дали самое заурядное, но Мария, памятуя о рассказе пастухов, всегда звала его Христом, что по-гречески означает «Мессия». Иисус рос бодрым, веселым крепышом, а Христос часто хворал, Мария закутывала его в самые теплые одеяла и давала слизывать мед с кончиков пальцев, чтобы дитя не плакало.

Вскоре по прибытии в Египет Иосиф услышал о смерти царя Ирода. Теперь можно было безбоязненно возвращаться в Палестину, и вот все отправились назад, в дом Иосифа в Назарете, что в Галилее. Там дети и подрастали.

По мере того как время шло, рождались и другие дети — как братья, так и сестры. Мария любила их всех, но по-разному. Маленький Христос, как ей казалось, нуждался в особой заботе. В то время как Иисус и прочие дети, буйные непоседы, играли в шумные игры, проказничали, таскали фрукты из чужих садов, выкрикивали грубые слова и тут же удирали прочь, затевали драки, кидались камнями, заляпывали грязью стены домов и ловили ласточек, Христос льнул к материнской юбке и часами читал либо молился.

Однажды Мария пришла в дом к соседу-красильщику, взяв с собой Иисуса и Христа. Пока она беседовала с красильщиком, а Христос не отходил от нее ни на шаг, Иисус прошмыгнул в мастерскую. Он оглядел все чаны с разными красителями и в каждый обмакнул по пальцу, а потом вытер их о ткани, что лежали тут же, предназначенные в покраску. А потом подумал, что красильщик, чего доброго, заметит и рассердится, схватил весь ворох тканей, да и бросил их в чан с черной краской.

Вернулся Иисус в комнату, где мать его беседовала с красильщиком, увидел его Христос и молвит:

— Мама, Иисус что-то натворил.

А Иисус спрятал руки за спину.

— Покажи-ка руки, — велела Мария.

Тот протянул руки — а ладони-то все в краске, черной, красной, желтой, пурпурной и синей.

— Чем это ты занимался? — спросила она.

Встревоженный красильщик кинулся в мастерскую. Из чана беспорядочным ворохом торчали ткани, перепачканные и замаранные черной краской и другими тоже.

— Ох, нет! Вы только посмотрите, что паршивец наделал! — завопил он. — Все ткани перепортил — мне ж они в целое состояние обойдутся!

— Иисус, скверный ты мальчишка! — рассердилась Мария. — Посмотри, ты погубил все труды хозяина! Нам придется заплатить за ущерб — а как?

— Но я хотел помочь, — оправдывался Иисус.

— Мама, — вступился Христос, — я сделаю так, что ткани станут еще лучше.

Он тронул угол полотна и спросил у красильщика:

— В какой цвет полагалось покрасить эту ткань, господин?

— В красный, — буркнул красильщик.

Мальчик вытащил отрез ткани из чана — и оказалось, что полотно ровно окрашено в красный цвет. Так вынимал он одну ткань за другой, спрашивая красильщика, какой цвет ему требуется, и выходило по его слову: каждое полотно оказывалось превосходно окрашенным точно по надобности заказчика.

Подивился красильщик, а Мария обняла Христа и осыпала его поцелуями, радуясь праведности малыша.

В другой раз играл Иисус у брода за ручьем, вылепил воробушков из глины и рядком расставил. Проходил мимо благочестивый иудей, увидел, чем тот занят, и ушел, и все рассказал Иосифу.

— Твой сын не соблюдает день субботний! Знаешь, чем он занимается у брода? Дети у тебя совсем от рук отбились!

Иосиф бросился на поиски сына. Христос, слышавший негодующие крики иудея, поспешил следом за отцом. На шум сбежались и другие люди. Все добрались до места в тот самый момент, когда Иисус вылепил двенадцатого воробушка.

— Иисус! — воскликнул Иосиф. — А ну, прекрати! Ты разве не знаешь, что сегодня суббота?

Иисусу грозило наказание, но Христос хлопнул в ладоши, и воробьи тотчас же ожили и разлетелись. То-то изумились люди.

— Мне не хотелось, чтобы мой брат угодил в беду, — объяснил Христос. — На самом-то деле он — хороший мальчик.

Все взрослые преисполнились восхищения. Мальчуган был так скромен и вдумчив, не чета своему брату. Но городские дети больше любили Иисуса.

Когда близнецам исполнилось по двенадцать лет, Иосиф с Марией взяли их с собой в Иерусалим на праздник Пасхи. Они отправились туда вместе с другими семьями, и взрослых было достаточно, чтобы приглядеть за детьми. После праздника, когда все стали собираться в обратную дорогу, Мария убедилась, что Христос здесь, с нею, и спросила его:

— А Иисус где? Я его не вижу.

— Думаю, он с семьей Закхея, — отвечал Христос. — Он играл с Симоном и Иудой. Он мне сказал, что с ними и домой пойдет.

Так что пустились они в путь, и Мария с Иосифом больше о сыне не тревожились, полагая, что он под присмотром соседской семьи. Когда же настало время вечерней трапезы, Мария послала Христа к Закхею позвать Иисуса домой, и мальчик прибежал назад, вне себя от тревоги и страха:

— Его с ними нет! Он сказал мне, что пойдет к ним играть, но не пошел!

Мария с Иосифом искали сына среди родственников и близких, и расспросили все группы путешественников, не видели ли они Иисуса, но никто не знал, где он. Одни говорили, что в последний раз видели мальчика играющим у храма, другие — что слыхали, как он говорил, будто собирается на базарную площадь, третьи — что он наверняка с Фомой, или Савлом, или Иаковом. В конце концов Иосиф с Марией вынуждены были признать, что ребенок остался в Иерусалиме. Они увязали вьюки и отправились обратно. Христос ехал на ослике, потому что Мария беспокоилась, как бы он не устал.

Три дня обшаривали они город в поисках мальчика, но Иисуса нигде не было. Наконец Христос сказал:

— Мама, давай пойдем в храм и помолимся за него!

Поскольку они уже искали везде, где только можно, решено было, что стоит попробовать. Едва приблизившись к храму, заслышали они какой-то шум.

— Это наверняка он, — промолвил Иосиф.

И не ошибся. Священники застали Иисуса в тот момент, когда он писал свое имя глиной на стене, и теперь решали, как наказать безобразника.

— Но это же только глина! — оправдывался мальчик, отряхивая руки от грязи. — Первый же дождь все смоет! Я и думать не думал, чтобы нанести ущерб храму. Я писал свое имя в надежде, что Господь увидит его и вспомнит обо мне.

— Святотатец! — воскликнул священник.

И занес уже руку, чтобы ударить Иисуса, но тут Христос выступил вперед и молвил:

— Прошу прощения, господин, мой брат не святотатец. Он писал свое имя глиной, дабы обрели выражение слова Иова: «Вспомни, что Ты, как глину, обделал меня, и в прах обращаешь меня?»[1]

— Может статься, что и так, — промолвил другой священник, — но мальчик прекрасно знает, что поступил дурно. Смотрите — он хотел помыть руки и сокрыть улики.

— Конечно, а как же иначе, — подхватил Христос. — Он поступил так, выполняя завет Иеремии: «Посему, хотя бы ты умылся мылом и много употребил на себя щелоку, нечестие твое отмечено предо Мною»[2].

— Но убегать от своей же семьи! — укорила Мария Иисуса. — Мы так испугались! С тобой могло случиться все что угодно. Ты только о себе думаешь, ты не знаешь, что такое заботиться о других. Твои родные для тебя ничего не значат!

Иисус повесил голову. Но Христос сказал:

— Нет же, мама, я уверен, он хотел как лучше. И это тоже было предсказано. Он так поступил, дабы исполнились слова псалма: «Ибо ради Тебя несу я поношение, и бесчестием покрывают лице мое. Чужим стал я для братьев моих и посторонним для сынов матери моей»[3].

Священники и учителя храма поразились познаниям маленького Христа и восхвалили его премудрость и смётку. И поскольку Христос так умело защищал брата, Иисуса отпустили, никак не наказав его.

На обратном пути в Назарет Иосиф сказал Иисусу с глазу на глаз:

— О чем ты только думаешь, огорчая свою мать? Ты ведь знаешь, как она мягкосердечна. Она вся извелась от беспокойства за тебя.

— А ты, отец, беспокоился?

— Я беспокоился о ней, и я беспокоился о тебе.

— За меня беспокоиться не стоило. Со мной все было благополучно.

Иосиф промолчал.

Время шло, мальчики возмужали. Иисус освоил плотницкое ремесло, а Христос все свое время проводил в синагоге, читая Писание и обсуждая его смысл с учителями. Иисус на Христа не обращал внимания, а Христос со своей стороны всегда был снисходителен к брату и неизменно выказывал дружелюбный интерес к братней работе.

— В плотниках у нас нужда, — серьезно рассуждал он. — Это превосходное ремесло. Иисус делает большие успехи. Я уверен, вскорости он и свадьбу сыграет. Он заслужил хорошую жену и дом.

К тому времени некто Иоанн, сын Захарии и Елисаветы, взялся проповедовать по всей стране Иорданской, неся людям учение о необходимости покаяния и обещая прощение грехов. В Галилее и ее окрестностях ходило немало странствующих проповедников: были среди них и праведники, и злокозненные шарлатаны, были и просто-напросто бесноватые. Иоанн отличался от всех простотой и прямотой. Он прожил некоторое время в пустыне, одежду носил грубую, ел мало. Он придумал ритуал крещения, как символ очищения от греха, и многие приходили креститься от него.

Среди тех, кто пришел его слушать, были саддукеи и фарисеи. Так назывались две соперничающие школы среди иудейских мудрецов. Они расходились во мнениях по многим вопросам доктрины, но каждая школа обладала немалым влиянием и могуществом.

Однако же Иоанн отнесся к ним с презрением:

— Порождения ехиднины! Никак бежите от будущего гнева? Лучше начните-ка делать добро в этом мире, лучше начните приносить плоды! Уже и секира при корне дерев лежит. Берегитесь: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.

И спрашивал его народ: что же нам делать, как вести себя праведно?

— У кого две одежды, тот дай неимущему. У кого больше пищи, чем надобно, тот поделись с голодным.

Пришли и мытари креститься. А мытарей все ненавидели, потому что никому не хотелось платить деньги римским захватчикам. Но Иоанн не отослал их прочь.

— Учитель! Что нам делать? — спрашивали мытари.

— Ничего не требуйте более определенного вам.

Пришли к нему и воины:

— Ты нас покрестишь? Скажи, что нам делать, как вести себя праведно?

— Довольствуйтесь своим жалованьем и не вымогайте у людей денег угрозами и ложными обвинениями.

Иоанн прославился по всей округе пылкими речами, равно как и обрядом крещения. А не так давно сказал такое, о чем толковали повсеместно:

— Я крещу вас водою, но идет некто, кто много сильнее меня. Я недостоин развязать у него ремень сандалий. Он будет крестить вас Духом Святым и огнем. Он отделит пшеницу от плевел; лопата уже в руке его; зерно соберет он в житницу, но солому сожжет огнем неугасимым.

Слова учения достигли Назарета, и Иисусу стало любопытно пойти послушать этого человека. И отправился он в Иордан, где проповедовал Иоанн. Пустился в путь и Христос, но шли братья по отдельности. Добравшись до берега реки, они присоединились к толпе ожидающих погружения в воду и наблюдали, как люди один за другим подходили к Крестителю, а тот стоял по пояс в реке, одетый лишь в плащ из грубого верблюжьего волоса.

Когда настал черед Иисуса, Иоанн поднял руку в знак отказа.

— Это мне надобно креститься от тебя, — сказал он.

Христос, наблюдая с берега, где он дожидался своей очереди, изумился таким словам.

— Нет, — отвечал Иисус, — я пришел к тебе. Делай так, как должно.

Так что Иоанн допустил его, и окунул его в воду, и снова поднял из воды.

В это самое мгновение Христос увидел, как голубь пролетел над ними и сел на ветку. Может статься, это предзнаменование? Христос гадал про себя, что бы оно значило, и пытался вообразить, что сказал бы глас, раздавшийся с небес и к нему обращенный.

Крестившись, Иисус и Христос выслушали проповедь Иоанна, и она произвела сильное впечатление на обоих. Более того, под воздействием личности и слов Крестителя Иисус решил оставить плотницкое ремесло и уйти в пустыню подобно Иоанну: вдруг он тоже услышит глас Божий? И вот по доброй воле удалился он в пустыню, и ходил там от места к месту, и пищи почти не вкушал, и спал на твердой земле.

Между тем Христос вернулся домой в Назарет и рассказал Марии о крещении. Упомянул он и про голубя.

— Мама, голубь пролетел точно над моей головой. И подумалось мне, будто слышу я глас с небес. И был то глас Божий, и обращался он ко мне — я уверен.

— Конечно, к тебе, родной! Это твое особое крещение.

— Полагаешь, мне следует пойти рассказать Иисусу?

— Как хочешь, милый. Если ты думаешь, что он к тебе прислушается.

И вот Христос пустился в путь и сорок дней спустя после того, как Иисус удалился в пустыню, отыскал брата: тот стоял на коленях в русле пересохшей реки и молился. Христос подождал, наблюдая за братом и размышляя, что сказать, а когда Иисус закончил молитву и прилег в тени камня, Христос подошел и заговорил с ним.

— Иисус, ты уже услышал глас Божий?

— А тебе зачем знать?

— Потому что, когда ты крестился, случилось нечто замечательное. Я видел, как над тобою отверзлись небеса, и слетел вниз голубь, и зареял над твоей головою, и глас рек: «Сей есть сын мой возлюбленный».

Иисус промолчал.

— Ты мне не веришь? — спросил Христос.

— Конечно, нет.

— Ясно, что Господь назначил тебе особый жребий. Вспомни, что сам Креститель тебе сказал.

— Он ошибся.

— Нет, я уверен. Ты популярен, ты людям по душе, они прислушиваются к твоим словам. Ты — хороший человек. Ты — пылок и порывист, это превосходные качества, пока направляются обычаем и авторитетом. Ты можешь обрести немалое влияние. Жаль было бы не использовать его во благо. Я знаю, Креститель со мною согласился бы.

— Уходи.

— Я понимаю, в чем дело: ты устал и изголодался, столько прожив в пустыне. Если ты сын Божий, как рек глас, ты мог бы повелеть, чтобы камни сии сделались хлебами, и они не смогут тебя не послушаться, и тогда ты вкусишь столько, сколько захочешь.

— А то я не знаю Писания, негодник! Сказано: «Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих». Полагаешь, я не помню?

— Конечно, я не думаю, что ты позабыл свои уроки, — возразил Христос. — В классе ты был ничуть не глупее прочих. Но только представь, сколько добра ты смог бы содеять, если бы насытил алчущих! Тебя бы попросили о пище, ты дал бы им камень — и камень стал бы хлебом! Подумай об истощенных, подумай об ужасах бескормицы, подумай о мучениях нищеты и о страхе недорода! И ведь ты сам нуждаешься в пище, точно так же, как любой бедняк! Если тебе предстоит делать работу, которую со всей очевидностью назначил тебе Господь, не можешь же ты работать голодным!

— Я так вижу, принести мне хлеба тебе и в голову не пришло. Хлеб пригодился бы мне больше проповеди.

— Есть пища плотская и есть пища духовная, — начал было Христос, но Иисус швырнул в него камнем, и тот отступил на несколько шагов.

Немного выждав, Христос заговорил снова:

— Иисус, не злись на меня. Я знаю, ты хочешь делать добро, я знаю, ты хочешь помогать людям. И выполнять волю Господа. Однако задумайся о производимом впечатлении — о том, как ты способен повлиять на простых людей, на невежественных простецов. Их можно привести к добру, но им нужны знаменья и видения. Без чудес они — никуда. Красивые слова убеждают разум, но чудеса напрямую говорят с сердцем, а через сердце — с душой. Не презирай тех средств, что Господь вложил в нашу природу. Если на глазах у простеца камни превращаются в хлебы и исцеляются болящие, разве не перевернется вся его жизнь? С этой минуты простец станет верить каждому твоему слову. Он последует за тобою на край земли.

— Ты думаешь, слово Божье можно нести, забавляя людей фокусами?

— Это грубо сказано. Господь, убеждая людей, всегда пользовался чудесами. Вспомни, как Моисей провел свой народ через Красное море. Вспомни, как Илия воскресил сына вдовы. Вспомни бедную женщину, заимодавцы которой требовали уплаты, а Елисей велел ей переливать из единственного сосуда с елеем в пустые сосуды, и все они наполнились, и она смогла продать масло и заплатить долги. Являя людям такие чудеса, мы ставим их лицом к лицу с безграничным могуществом Господней благости, причем ярко и непосредственно, — дабы простецы увидели, поняли и тут же уверовали.

— Ты все твердишь «мы», — промолвил Иисус. — Ты что, тоже из этих, из чудотворцев?

— Не я один, но мы с тобою вместе!

— Да ни в жизнь.

— Ты только представь себе, какое впечатление это произведет, если кто-то поднимется, скажем, на вершину храма и бросится вниз, исполненный веры, а Господь поступит, как говорится в псалмах, и пошлет своих ангелов подхватить его. «Ангелам своим заповедает о тебе, и на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею». Ты только вообрази…

— И это все, чему ты научился из Писания? Устраивать эффектные шоу для легковерных? Лучше выбрось эту идею из головы и вдумайся в истинный смысл сущего. Вспомни, что написано в Библии: «Не искушай Господа Бога твоего».

— Так каков же истинный смысл сущего?

— Господь любит нас как отец, и уже грядет его Царство.

Христос подошел чуть ближе.

— Но именно это мы и можем показать наглядно с помощью чудес, — промолвил он. — А Царство Божье — это не иначе как испытание для нас: мы должны помочь сделать так, чтобы оно настало. Конечно, Господь способен совершить это одним движением пальца. Однако насколько лучше было бы, если бы люди — такие, как Креститель, такие, как ты, — подготовили для него дорогу; подумай, как это пошло бы на пользу делу, если бы уже существовало сообщество верующих, структура, организация! Иисус, я вижу это так ясно, словно наяву! Вижу, как весь мир объединился в Царствие верующих! В каждой деревне, в каждом городе — по священнику, и семьи приходят в церковь помолиться вместе; местные группы объединяются под руководством и наставничеством мудрого старейшины области, а областные главы все подотчетны единому верховному авторитету — что-то вроде наместника Господа на земле! Ученые мужи на советах станут обсуждать и обговаривать подробности обряда и культа, и, что еще важнее, разбираться в премудростях веры и выносить решение, во что верить, а чего избегать. Так и вижу, как государи народов — и сам кесарь! — вынуждены преклониться перед этим сообществом и выказать почтение Царству Божьему, утвержденному здесь, на земле. Вижу, как законы и воззвания исходят из центра к самым дальним окраинам мира. Вижу, как праведники обретают вознаграждение, а грешники — наказаны. Вижу, как посланцы-проповедники несут слово Божье в земли, погрязшие во тьме и невежестве, и всех живущих, сколько есть — мужчин, и женщин, и детей приводят в единую семью Господню — да-да, эллинов, равно как и иудеев. Вижу, как развеиваются сомнения, сглаживаются разногласия; повсюду вокруг вижу сияющие лица верующих, благоговейно запрокинутые к небу. Вижу роскошь и величие громадных храмов, и дворов, и дворцов, воздвигнутых во славу Божию, вижу, как все это изумительное творение существует на протяжении жизни многих поколений, тысячи и тысячи лет! Разве не дивное видение, а, Иисус? Не стоит ли ради него трудиться до последней капли крови в жилах? Неужто ты ко мне не присоединишься? Неужто откажешься от причастности к этому величайшему из трудов и не поможешь утвердить Царство Божье на земле?

Иисус окинул брата взглядом.

— Ты — фантом, — воскликнул он, — ты — лишь тень человека! До последней капли крови в наших жилах? Да у тебя и крови-то нет; мою кровь предложишь ты в жертву этому своему видению. То, что ты описал, сродни скорее порождению Сатаны. Господь утвердит свое Царство в угодный Ему срок и так, как сочтет нужным. Или ты думаешь, что эти твои могущественные организации сумеют распознать Царство, когда оно наступит? Дурень! Царство Божье войдет в великолепные дворцы и храмы как бедный странник с запыленными ногами. Стражники тут же его заметят, потребуют документы, изобьют его и вышвырнут на улицу. «Проходи-проходи, — скажут, — тут тебе делать нечего».

— Мне страшно жаль, что ты так это видишь, — вздохнул Христос. — Если бы ты только позволил мне переубедить тебя!.. Ведь твоя страстность, твое безошибочное нравственное чутье и твоя чистота могли бы принести много пользы! Я знаю, что поначалу нам не избежать ошибок. Так приди и помоги их исправить! В целом свете не найдется для нас лучшего проводника, чем ты! Не разумнее ли согласиться на небольшой компромисс, войти внутрь и улучшить хоть что-то, нежели стоять снаружи и критиковать всех и вся?

— В один прекрасный день кто-нибудь обратит эти слова к тебе, и внутренности твои сведет болью и стыдом. А теперь оставь меня в покое. Поклоняться Богу — вот единственное призвание, о котором стоит задумываться.

И Христос оставил Иисуса в пустыне, и возвратился домой в Назарет.

К тому времени Иосиф был очень стар. Увидев входящего в дом Христа, он принял его за своего первенца и, с трудом поднявшись на ноги, обнял его.

— Иисус! Милый мой мальчик! Где ты был? Я так по тебе скучал! Дурно с твоей стороны вот так взять и уйти прочь, не сказавшись мне!

— Это не Иисус, отец, это я, твой сын Христос, — промолвил юноша.

Иосиф отпрянул:

— А где же тогда Иисус? Я скучаю по нему. Как жаль, что он не здесь. Почему он ушел?

— Он в пустыне, делает то, что считает нужным, — отвечал Христос.

Огорчился Иосиф, ибо не знал, суждено ли ему встретиться с Иисусом. Ведь пустыня кишмя кишит опасностями, там что угодно может случиться.

Однако спустя некоторое время Иосиф услышал в городе молву о том, что Иисуса, дескать, видели на пути к дому. И приказал он устроить пышный пир, дабы отпраздновать возвращение сына. Христос же был в синагоге, когда до него дошли слухи, и выбежал вон, и упрекнул отца.

— Отец, почему устраиваешь ты пир ради Иисуса? Я — все время дома и никогда не преступал приказания твоего, и однако ж ты вовеки не затевал пира в мою честь. Иисус ушел прочь, никому не сказавшись, бросил на тебя всю работу; он вообще не думает ни о семье, ни о ком другом, кроме себя.

— Ну так ты же всегда со мною, и все мое твое, — отвечал Иосиф. — А когда кто-то возвращается после долгой отлучки, подобает устраивать праздничный пир.

И когда Иисус был еще далеко, Иосиф побежал ему навстречу, и пал ему на шею, и горячо целовал его. Порыв старика растрогал Иисуса, и тот молвил:

— Отец! Я согрешил пред тобою; дурно было с моей стороны уйти прочь, не сказавшись тебе. Я уже недостоин называться сыном твоим.

— Милый мой сын! Я думал, ты мертв, а ты — вот он, жив-здоров!

С этими словами Иосиф расцеловал его снова, и надел на него чистую одежду, и повел его на пир. Христос сердечно поздоровался с братом, но Иисус посмотрел на него так, словно знал, что именно Христос говорил отцу. Никто больше этого разговора не слышал и никто не видел, каким взглядом обменялись братья.

Вскорости пришли вести о том, что Иоанн Креститель арестован по приказу царя Ирода Антипы, сына того самого Ирода, который отдал приказ об избиении младенцев в Вифлееме. Этот царь отнял жену у своего брата Филиппа и сам женился на ней, грубо нарушив закон Моисеев, а Иоанн отважно обличал его во всеуслышание. Царь разгневался и велел бросить обличителя в темницу.

Это послужило как бы сигналом для Иисуса, и с того времени он начал проповедовать и учить в Капернауме и окрестных городах близ моря Галилейского. Подобно Иоанну, он велел людям покаяться в грехах, ибо приблизилось Царство Божье и вот-вот настанет. На многих слова его произвели впечатление, однако иные сочли его дерзким, ибо римским властям эти зажигательные речи явно не понравятся, равно как и вождям иудеев.

Вскоре к Иисусу начали стекаться ученики. Проходя однажды по берегу озера, он разговорился с двумя братьями, рыбаками по имени Петр и Андрей, что закидывали в воду сети.

— Идите со мной, — позвал Иисус, — будете ловцами мужей и жен вместо рыбы.

Видя, что эти двое пошли с ним, два других рыболова, именем Иаков и Иоанн, сыны Зеведеевы, оставили отца своего и тоже последовали за ним.

Очень скоро пронесся об Иисусе слух по всей округе, не только благодаря его речам, но еще и потому, что, куда бы он ни направился, везде, как рассказывали, случалось нечто примечательное. Так, например, вошел он однажды в дом Петра, и обнаружилось, что теща Петрова лежит в горячке. Иисус заговорил с нею, и горячка тотчас оставила ее, и поднялась теща, и стала подавать на стол. И сказали, что это чудо.

В другой раз был он в синагоге в Капернауме в день субботний, и вдруг какой-то человек закричал громким голосом:

— Зачем ты пришел сюда, Иисус Назарянин? Что ты такое делаешь? Оставь! Что тебе до нас? Или ты пришел нам на погибель? Знаю тебя, кто ты! Ты называешься Святым Божьим — вот ты кто такой, да?

Это был безобидный одержимый, один из тех несчастных созданий, что вопят и визжат, сами не понимая причины, и слышат голоса, и разговаривают с людьми, которых рядом нет.

Иисус невозмутимо посмотрел на него и молвил:

— Успокойся уже. Он ушел.

Человек замолчал и смущенно мялся на месте, словно вдруг очнулся от сна посреди огромной толпы. Впредь он не вопил, и говорили люди: это потому, что Иисус изгнал из него беса. Так множились слухи. Рассказывали, будто Иисус способен исцелить любой недуг и что нечистые духи бегут прочь по слову его.

Когда же вернулся он в Назарет, то вошел, по обыкновению своему, в день субботний в синагогу. И встал он читать, и подал ему служитель книгу пророка Исаии.

— Не сын ли это Иосифа-плотника? — прошептал один.

— Я слыхал, он проповедовал в Капернауме и творил чудеса, — тихо молвил другой.

— Ежели он из Назарета, так почему пошел совершать чудеса в Капернаум? — шепнул третий. — Лучше бы он остался здесь и принес пользу родному городу.

И прочел Иисус слова сперва из одной части книги, затем из другой:

— «Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим. Он послал меня проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное».

И отдал Иисус книгу служителю. Глаза всех в синагоге были устремлены на него, потому что не терпелось людям услышать, что он скажет.

— Вам нужен пророк, — рек он. — Более того: вам нужен чудотворец. Я слышал, о чем перешептывались в синагоге, когда я стоял перед вами. Вы хотите, чтобы я и здесь сделал все то, что, если верить молве, было в Капернауме. Что ж, эти слухи я тоже слышал, и у меня хватает здравого смысла им не верить. Подумайте головой! Иные из вас знают, кто я: Иисус, сын Иосифа-плотника, и здесь — мой родной город. А ведь никакой пророк не принимается в своем отечестве! Вот еще о чем поразмыслите, если вам кажется, будто вы заслуживаете чудес уже благодаря тому, кто вы есть: когда в земле Израильской сделался голод и дождя не выпадало три года, кому помог пророк Илия по повелению Господа? Вдове-израильтянке? Нет, вдове из Сарепты Сидонской. То есть чужеземке. Или вот разве не было прокаженных в Израиле при пророке Елисее? Было, и много. А кого он очистил? Неемана Сириянина. Думаете, того, кто вы есть, — довольно? Лучше бы задумались о том, что вы делаете.

Христос прислушивался к каждому слову брата, внимательно наблюдая за собравшимися, — и ничуть не удивился, когда все в синагоге исполнились ярости. Немудрено, что такие речи вызвали всеобщее негодование; он бы, конечно, предостерег Иисуса, но до него было не дозваться.

— Что этот человек о себе возомнил? — вскричал один.

— Да как он смеет приходить сюда и так с нами разговаривать! — воскликнул второй.

— Возмутительно! — крикнул третий. — Еще не хватало — слушать того, кто порочит собственный народ, и где? — в синагоге!

Не успел Иисус и слова молвить в ответ, как его схватили. И поволокли на вершину холма над городом и сбросили бы вниз, однако, во всеобщем смятении и суматохе — а надо сказать, что несколько друзей и учеников Иисусовых там тоже были и дали горожанам отпор, — Иисусу удалось скрыться, не понеся урона.

Но Христос видел все от начала до конца и поразмыслил над увиденным. Куда бы Иисус ни направился, ему неизменно сопутствовали волнения, смута — и опасность. Очень скоро им неизбежно заинтересуются власти.

Примерно тогда же к Христу явился некто и говорил с ним с глазу на глаз.

— Ты мне интересен. Твой брат привлекает к себе всеобщее внимание, однако сдается мне, я должен говорить с тобою, а не с ним.

— Кто ты? — спросил Христос. — И откуда ты про меня знаешь? Я-то, в отличие от Иисуса, никогда не держал речей на людях.

— Я слыхал историю твоего рождения. Пастухам было видение, которое и привело их к тебе, а маги с Востока принесли тебе дары. Разве не так?

— Ну да, все так, — согласился Христос.

— А вчера я говорил с твоей матерью, и она рассказала мне, что случилось, когда Иоанн крестил Иисуса. Ты слышал глас из-за облака.

— Матушке не следовало об этом упоминать, — скромно заметил Христос.

— А несколько лет назад ты поставил в тупик священников в иерусалимском храме, когда твой брат угодил в неприятности. Такие вещи не забываются.

— Но… кто ты? И чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты непременно получил причитающуюся тебе награду. Хочу, чтобы мир знал твое имя, равно как и имя Иисуса. Более того, я хочу, чтобы твое имя воссияло еще большей славою. Он — человек, и только, а ты — слово Божие.

— Я не знаю этого выражения — «слово Божие». Что это такое? И все-таки — кто ты, господин?

— Есть время — и то, что за пределами времени. Есть тьма, и есть свет. Есть мир, и плоть, и Бог. Между ними — пропасть, глубину которой человеку измерить не дано, как не дано и преодолеть эту бездну. Но слово Божие может быть передано Господом миру и плоти, от света — к тьме, от вневременного — во время. А теперь мне пора; ты же наблюдай и жди. Я еще вернусь.

И незнакомец ушел. Христос так и не узнал его имени, но гость явил такую осведомленность и говорил так четко и ясно, что Христос и без расспросов понял: это влиятельный учитель, наверняка священник, возможно, из самого Иерусалима. В конце концов, он же упомянул о происшествии в храме, а откуда бы иначе ему о том знать?

После того как Иисуса вышвырнули из Назаретской синагоги, за ним, куда бы он ни пошел, следовали толпы. Иные говорили, что, судя по речам его, он сошел с ума. Семья попыталась поговорить с ним и урезонить: все беспокоились, как бы он чего не натворил.

Но до семьи ему дела не было. Однажды, на свадьбе в деревне Кана, мать пожаловалась ему:

— Иисус, у них вино закончилось.

— А что мне и тебе? — отвечал Иисус. — Или ты, как брат мой, хочешь, чтобы я совершил чудо?

Мария не знала, что на это ответить, и потому просто приказала служителям:

— Что он скажет вам, то и сделайте.

Иисус отвел распорядителя в сторону и поговорил с ним, и вскорости служители нашли еще вина. Иные говорили, будто Иисус создал его из воды с помощью магии, а другие — что распорядитель припрятал вино, надеясь продать его, но Иисус пристыдил мошенника и призвал к порядку. А третьи запомнили лишь, как грубо Иисус разговаривал с матерью.

В другой раз, когда Иисус беседовал с народом, пришел некто и сказал ему:

— Твоя мать и твои братья и сестры снаружи, они спрашивают тебя.

— Моя мать и мои братья и сестры здесь, предо мною, — отвечал Иисус. — Нет у меня иной семьи, кроме тех, кто будет исполнять волю Божию, а кто исполняет волю Божию, тот мне мать, и брат, и сестра.

Родным Иисуса передали эти слова, и семья не на шутку встревожилась. Разумеется, тем самым скандальные слухи вокруг его имени только умножились; люди получили новую пищу для сплетен.

Иисус знал, что говорят о нем люди, и пытался положить конец пересудам. Как-то раз пришел к нему втайне некий человек, весь в чирьях и гноящихся язвах, и сказал:

— Господи! Если хочешь, можешь меня очистить.

Традиционный ритуал очищения прокаженного (так в народе называли страдающих кожными болезнями) был долог и стоил недешево. Возможно, этот человек просто пытался сэкономить. Но Иисус видел: тот смотрит на него с верой в глазах, — и обнял его, и поцеловал. И сей же миг больному стало лучше.

Христос стоял неподалеку: только он один и наблюдал за происходящим. Поступок Иисуса изумил его до глубины души.

— А теперь пойди, покажись священнику, как повелел Моисей, — сказал Иисус прокаженному, — и возьми свидетельство об очищении. Но никому другому ничего не говори, слышишь?

Однако ж человек не послушался и принялся рассказывать о своем исцелении каждому встречному. Разумеется, тем самым Иисус прославился еще больше, и куда бы он ни направился, люди стекались к нему слушать и врачеваться у него от болезней.

Местные фарисеи и законоучители, книжники, встревоженные славой Иисуса, решили, что необходимо принять меры. Поэтому они стали всякий раз приходить на его проповеди. Однажды в доме, где Иисус говорил, собралась целая толпа, и какие-то люди, принесшие на постели своего друга-паралитика в надежде, что Иисус исцелит его, обнаружили, что не могут войти через дверь; так что они подняли недужного на крышу, соскребли штукатурку, вынули балки и спустили его с постелью вниз перед Иисусом.

Иисус видел, что недужный и друзья его пришли с искренней верой и надеждою, а взволнованная толпа замерла в ожидании.

Зная, каково будет впечатление, он сказал паралитику:

— Друг, прощаются тебе грехи твои.

Книжники — по большей части деревенские законоучители, люди не слишком образованные и сведущие — начали рассуждать, говоря:

— Это богохульство! Кто может прощать грехи, кроме одного только Бога? Этот человек напрашивается на неприятности!

Иисус, видя, как они перешептываются, и угадав помышления их, бросил им вызов.

— Ну, давайте, выкладывайте начистоту! Только сперва ответьте мне: что легче — сказать «прощаются тебе грехи» или сказать «встань, возьми свою постель и ходи»?

Книжники угодили в расставленную ловушку и ответили:

— Конечно, сказать «прощаются тебе грехи твои» куда легче.

— Хорошо же, — отозвался Иисус и, повернувшись к паралитику, молвил: — Встань, возьми постель твою и иди.

А между тем атмосфера, созданная Иисусом, вдохновила расслабленного и придала ему сил — и он внезапно обнаружил, что способен двигаться. И сделал он по слову Иисуса: поднялся на ноги, взял, на чем лежал, и вышел к друзьям, поджидавшим снаружи. Люди глазам своим не поверили, а книжники пришли в смущение.

Вскоре после того нашелся новый повод для скандала. Однажды проходил Иисус мимо сбора пошлин и, остановившись, заговорил с мытарем по имени Матфей. И так же, как вышло с рыболовами Петром и Андреем, и с Иаковом и Иоанном, сыновьями Зеведеевыми, Иисус сказал Матфею:

— Следуй за мною.

И Матфей сей же миг бросил монеты, и счетную доску, и записи, и все документы, и встал, и последовал за Иисусом. Дабы отметить свое новое призвание, он устроил для Иисуса и прочих учеников большое угощение и пригласил многих своих прежних коллег из налогового управления. Тут-то и приключился скандал: книжники, прослышав об этом, поверить не могли, что иудейский учитель, человек, который говорит в синагоге, станет разделять трапезу с мытарями.

— Зачем он это делает? — спрашивали они учеников. — Да, нам порою приходится общаться с этими людьми, но сидеть и есть с ними?

Иисус с ответом не затруднился.

— Не здоровые имеют нужду во враче, а больные, — сказал он. — Нет нужды призывать к покаянию праведников. Говорить с грешниками — вот зачем я пришел.

Безусловно, Христос наблюдал за происходящим с большим интересом. Повинуясь приказу незнакомца наблюдать и ждать, он старался не привлекать к себе внимания и тихо-мирно жил в Назарете. Хотя он, конечно, походил на брата, лицо у него было незапоминающееся, а держался он всегда скромно и замкнуто.

Тем не менее он взял за правило внимательно выслушивать все известия, что сообщались семье о деяниях Иисуса. В ту пору политическая ситуация в Галилее обострилась; разные группировки, такие, как зилоты, подстрекали иудеев к активному сопротивлению римлянам. Христос тревожился, как бы его брат ни привлек ненужного внимания властей.

Всякий день он ждал и надеялся снова увидеть незнакомца и услышать больше о своей миссии слова Божьего.

Однажды Иисус вышел и увидел огромную толпу народа: люди эти пришли издалека, как из Галилеи, так и из земель Десятиградия за Иорданом, из Иерусалима и Иудеи. Чтобы им всем легче было внимать его учению, Иисус немного поднялся в горы вместе с учениками, а толпа последовала за ними. Христос среди них ничем не выделялся; никто не знал, кто это, ведь все пришли из чужих мест. Он имел при себе табличку и стилос, дабы записывать речи Иисуса.

Выйдя на видное место, Иисус заговорил:

— Что я проповедую? — вопросил он. — А Царство Божие! Оно уже близко, друзья, оно вот-вот наступит. Сегодня я расскажу вам, кто войдет в Царство, а кто — нет, так что слушайте внимательно. Ибо таково различие между благословенными и проклятыми. Не вздумайте пропустить мимо ушей то, что я вам говорю. От этого слишком многое зависит.

Так вот: блаженны нищие. Те, у кого сейчас нет ничего, вскорости унаследуют Царство Божье.

Благословенные и алчущие. В Царстве Божьем они насытятся вкусной пищей и не придется им больше голодать.

Блаженны скорбящие; блаженны ныне плачущие, ибо, когда наступит Царство Божье, они утешатся и рассмеются от радости.

Блаженны те, кого поносят и ненавидят. И те, кто гонимы и оболганы, и опорочены, те, на кого клевещут, кого преследуют, — все они блаженны. Вспомните пророков, подумайте, как дурно обходились с ними в стародавние времена, и радуйтесь, если люди так же обходятся и с вами; ведь, когда придет Царство Божье, вы возрадуетесь, поверьте мне!

Милостивые, кроткие, добросердечные — блаженны они. Они наследуют землю.

Те, кто чист сердцем и не мыслит зла ближнему, — блаженны они.

Те, кто примиряет врагов и улаживает жестокие распри, — блаженны они. Они — сыны Божии.

Но берегитесь и помните, что я вам говорю: есть и те, кто будет проклят, кто никогда не наследует Царствия Божьего. Хотите знать, кто они? Что ж, приступим:

Богатые будут прокляты. Они уже получили все утешение, что им причиталось.

Те, чье брюхо набито ныне, будут прокляты. Вечно терзаться им муками голода.

Те, что равнодушно глядят на нищету и голод и отворачиваются со смехом на устах, будут прокляты; и будет им о чем скорбеть; рыдать им вечно.

Те, кого превозносят и восхваляют сильные мира сего, те, пред кем лебезят и угодничают, будут прокляты. Нет им места в Царствии Божием.

Люди приветствовали эти слова одобрительным гулом. Толпа подалась ближе, чтобы не упустить ни слова из поучений Иисуса.

Однако на краю толпы кто-то заметил, как Христос записывает речи Иисуса, и закричал:

— Шпион! Это шпион римлян — сбросьте его с горы!

Но не успел Христос сказать что-либо в свое оправдание, как рядом раздался другой голос:

— Нет, друг, ты ошибаешься. Этот человек один из нас. Он записывает слова учителя, чтобы унести их с собою и поделиться доброй вестью с другими.

Обвинитель Христа поверил и отвернулся, дабы слушать Иисуса, и тут же выбросил происшедшее из головы. А Христос узнал в своем заступнике того самого незнакомца, священника.

— Отойдем-ка ненадолго в сторону, — позвал незнакомец.

Они вышли из толпы и присели в тени тамариска.

— Правильно ли я поступаю? — спросил Христос. — Я хотел убедиться, что все верно расслышал, — вдруг впоследствии люди станут судить и рядить, как все было на самом деле.

— Превосходная затея, — похвалил незнакомец. — Случается, что люди превратно истолковывают слова популярного оратора. Для простецов все утверждения должно отредактировать, скрытые смыслы — прояснить, темные места — растолковать. Я хочу, чтобы ты продолжал свое дело. Подробно записывай все, что говорит твой брат, а я буду время от времени забирать твои отчеты, чтобы мы могли начать работу над интерпретацией текста.

— Боюсь, в словах Иисуса того и гляди усмотрят крамолу, — пожаловался Христос. — Вон тот человек принял меня за римского шпиона… Не удивлюсь, если моим братом заинтересуются римляне…

— Очень метко подмечено, — отозвался незнакомец. — Об этом нам ни в коем случае не следует забывать. Политика — дело тонкое и опасное; чтобы умело обойти все подводные камни, требуется острый ум и присутствие духа. Не сомневаюсь, мы можем на тебя положиться.

И, дружески потрепав Христа по плечу, незнакомец удалился прочь. Христу не терпелось задать ему с десяток вопросов, но не успел он и слова вымолвить, как незнакомец затерялся в толпе. По тому, как он рассуждал о политике, Христос подумал, а не ошибся ли в первой своей догадке: возможно, незнакомец — не просто священник, но еще и член синедриона. Синедрионом назывался совет, обладающий правом выносить приговор в делах судебных и богословских, а также в том, что касается отношений иудеев с римлянами; разумеется, в состав его входили мужи великой мудрости.

Христос взял таблички и стилос и перебрался туда, где мог лучше слышать брата. По-видимому, Иисуса попросили рассказать о законе — и будет ли закон по-прежнему иметь силу в Царстве Божьем.

— Не подумайте, что я велю вам отринуть закон или пророков, — говорил Иисус. — Не нарушить пришел я, но исполнить. Истинно говорю вам: ни одно слово, ни одна буква не прейдут из закона, доколе не прейдет небо и земля. Ежели кто нарушит одну из заповедей, пусть даже малейшую, — берегитесь.

— Но ведь есть разные степени, господин? — выкрикнул кто-то. — Мелкий грешок не так страшен, как грех крупный, правда?

— Вам ведомо, что есть заповедь «не убивай». Так где же провести границу? Или вы скажете — убивать дурно, побить ближнего — чуть менее дурно, а просто рассердиться — вообще пара пустяков? Так вот я говорю вам, что если вы гневаетесь на брата своего или сестру, — а под братом или сестрой я разумею всех и каждого, — так не смейте приносить дар свой в храм, пока не примиритесь с ними.

И не говорите мне о грехах мелких и крупных. В Царстве Божьем такие фокусы не пройдут. То же касается и блуда. Вы слышали, что есть запрет на прелюбодеяние, и он гласит: «не делай этого». В заповеди не говорится: «Совершать прелюбодеяние нельзя, но помечтать-то можно!» Ничуть не бывало. Каждый раз, как вы смотрите на женщину с вожделением, вы уже прелюбодействовали с нею в сердце своем. Тому быть не должно! А если глаза ваши все равно посматривают в ту сторону, вырвите их и бросьте от себя. Думаете, распутничать дурно, а разводиться — пожалуйста? Ошибаетесь: если кто разведется со своей женой, кроме вины любодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать, когда она возьмет другого мужа. А если вы женитесь на разведенной, то прелюбодей — вы. Брак — дело серьезное. И ад — тоже. А ведь туда-то вы прямиком и отправитесь, если будете думать, что, пока великих грехов не совершаете, мелкие прегрешения сойдут вам с рук.

— Господин, ты сказал, что нельзя гневаться. Но если кто-то напал на тебя, неужто и сдачи дать нельзя?

— «Око за око и зуб за зуб»? Вот вы о чем? И думать забудьте! Если кто ударит вас по правой щеке, обратите к нему и левую. Если кто захочет взять у вас рубашку, отдайте ему и верхнюю одежду. Если кто принудит вас идти с ним одну милю, пройдите две. А знаете почему? Потому что должно любить врага своего, вот почему. Да-да, вы не ослышались: любите врагов своих и молитесь за них! Вспомните Отца вашего Небесного и поступайте, как Он. Он повелевает солнцу восходить над злыми, равно как и над добрыми; он посылает дождь на праведных и на неправедных. Какая вам награда, если вы будете любить только любящих вас? Не то же делают и мытари? И если вы заботитесь лишь о братьях и сестрах ваших, что особенного делаете? Не так ли поступают и язычники? Будьте совершенны.

Христос прилежно записал все до последнего слова и даже не забыл указать: «Слова, реченные Иисусом» — на каждой из табличек, чтобы никто не подумал, будто это его собственные взгляды.

Кто-то спросил про милостыню.

— Очень хороший вопрос, — промолвил Иисус. — Когда творите милостыню, молчите о том. Держите рот на замке. Есть люди, которые из собственной щедрости устраивают целое представление: так вот, не поступайте как они. Пусть никто не знает, когда вы даете, или сколько, или на что. Пусть даже левая рука ваша не знает, что делает правая. Отец ваш Небесный все видит, не беспокойтесь.

А говоря о том, что не должно трубить перед собою, есть вот еще что, о чем следует молчать: и это молитва. Не будьте как лицемеры, что громко молятся напоказ, дабы все соседи видели их благочестие. Ступайте в комнату вашу и, затворив дверь, помолитесь молча и втайне. Ваш Отец непременно услышит. Вы когда-нибудь слыхали, как молятся язычники? Без умолку, ля-ля тополя, тыры-пыры, как будто звук их голоса — музыка для Господнего слуха. Не уподобляйтесь же им. Нет нужды говорить Господу, в чем ваше прошение; он уже о том знает.

Вот как следует молиться. Говорите вот что:

«Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. Не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Да будет так».

— Господин, — выкрикнул кто-то. — А если Царство Божье грядет, как ты говоришь, как нам должно жить? Должно ли нам по-прежнему заниматься ремеслом своим, строить дома, растить детей и платить налоги, как повелось испокон, или теперь, когда мы узнали про Царство Божье, все изменилось?

— Ты прав, друг, все изменилось. Ныне нет нужды беспокоиться, что вам есть и что пить, и где доведется спать, и во что одеться. Взгляните на птиц: разве они сеют или жнут? Разве они собирают в житницы? Ничего подобного они не делают, и однако ж Отец Небесный всякий день их питает. Вам не кажется, что вы — ценнее птиц? Да и что толку в заботе: кто из вас, заботясь, прибавил к жизни своей хотя бы час?

А задумайтесь об одежде. Посмотрите на полевые лилии, как прекрасны они. Даже Соломон во всей славе своей не выглядел так великолепно, как дикий цветок. Если Бог так одевает траву полевую, не кажется ли вам, что о вас он позаботится еще больше, маловеры! Говорил я вам прежде: не уподобляйтесь язычникам. Это они беспокоятся о такого рода вещах. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне; завтрашний день сам о себе позаботится. Довольно для каждого дня своей заботы.

— А что нам делать, если на наших глазах кто-то поступает дурно? — выкрикнули из толпы. — Должно ли нам попытаться направить его на путь истинный?

— Кто вы такие, чтобы судить ближнего? — отозвался Иисус. — Вы смотрите на сучок в глазу ближнего, а бревна в своем глазу не чувствуете. Сперва выньте бревно из своего глаза и лишь потом увидите, как вынуть сучок из глаза ближнего своего.

А когда вы смотрите на деяния свои, зрение вам нужно хорошее. Необходимо думать — и поступать — правильно. Вы же не даете жертвенного мяса псам и не дарите жемчужного ожерелья свинье. Поразмыслите о том, что значат слова мои.

— Господин, откуда нам знать, что все будет хорошо? — спросил кто-то.

— Просите, и дано будет вам. Ищите — и найдете. Стучите — и отворят вам. Вы мне не верите? Вот о чем подумайте: найдется ли на свете мужчина или женщина, которые, когда дитя их попросит хлеба, подадут ему камень? Конечно, нет! А если вы, грешники все до единого, знаете, как накормить дитя, подумайте, что Отец ваш Небесный тем более знает, как дать блага просящим у него.

Я уже заканчиваю; однако нужно вам еще кое-что услышать и запомнить. Есть пророки истинные и есть пророки ложные, и вот как отличить их друг от друга: по плодам их распознаете. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы? Конечно же, нет, ведь худое дерево не может приносить плоды добрые, ни дерево доброе приносить плоды худые. Вы узнаете пророков истинных и ложных по плодам их. А всякое дерево, не приносящее плода доброго, в конце концов срубают и бросают в огонь.

И вот еще что помните: идите трудным путем, а не торным. Путь, ведущий в жизнь, труден и лежит через тесные врата, но путь, ведущий в погибель, пространен, и врата широки. Многие идут легким путем; мало кто выбирает путь тяжкий. Вам же должно отыскать тяжкий путь и идти им.

Всякого, кто слушает слова мои и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне. И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал, потому что основан был на камне. А всякий, кто слушает слова мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке. А что станется, когда пойдет дождь, и разольются реки, и подуют ветры, и налягут на дом тот? Обрушится дом — падет с великим грохотом.

Последнее, что скажу вам: во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними.

Таков закон и таковы пророки; вот все, что вам следует знать.

Христос глядел, как расходится толпа, и прислушивался к разговорам.

— Этот — не то, что книжники, — молвил один.

— Этот, похоже, знает, что к чему.

— Говорит прямо и по делу — в жизни ничего подобного не слыхивал!

— Да, это вам не жвачка, которой кормят обыкновенные проповедники. Этот человек знает, о чем говорит.

Христос осмыслил все услышанное за день и глубоко задумался над словами, переписывая их с таблички в свиток; но ничего никому не сказал.

Все это время Иоанн Креститель пробыл узником в темнице. Царь Ирод Антипа хотел убить его, однако знал, как Иоанн популярен в народе, и боялся последствий. А царева жена — та самая, за женитьбу на которой Иоанн упрекал царя, — звалась Иродиада, и была у нее дочь именем Саломея. Когда при дворе праздновали день рождения царя, Саломея плясала перед ним и так всем угодила, что Ирод пообещал исполнить любую ее просьбу. Девица же, по наущению матери своей, сказала: «Хочу, чтобы ты дал мне на блюде голову Иоанна Крестителя».

Царь опечалился, но, ради клятвы перед всеми своими гостями, не смог отказать ей; так что послал он отсечь Иоанну голову в темнице. И было сделано так, и принесли голову на блюде, как велела девица, а она отдала ее Иродиаде.

Что до тела, ученики Крестителя пришли в темницу и забрали его, и погребли.

Зная, как высоко Иисус ставит Иоанна, ученики Крестителя пришли в Галилею и возвестили Иисусу о случившемся; а Иисус, желая побыть один, вышел в море на лодке. Никто не ведал, куда он отправился, но Христос шепнул одному и другому, и вскорости слух распространился повсюду. И когда Иисус сошел на берег в пустынном месте, как ему казалось, — его уже поджидала огромная толпа.

Иисус сжалился над людьми и стал говорить, и некоторые недужные, воодушевившись его присутствием, почувствовали себя лучше и объявили, что исцелились.

Когда же дело шло к вечеру, ученики Иисуса сказали ему:

— Место здесь пустынное, а людям надо есть. Вели им теперь уйти и поискать селение, где можно купить себе пищи. Нельзя же им всю ночь здесь быть.

Но Иисус сказал:

— Не нужно им идти. Что до еды, нет ли у вас чего с собою?

— У нас здесь только пять хлебов и две рыбы, господин.

— Дайте их мне, — велел Иисус.

И взял он хлеба и рыбы, и благословил их, и обратился к толпе:

— Видите, как я делю эту пищу? Вы поступайте так же. Еды всем достанет.

И в самом деле: оказалось, что один принес с собою ячменные лепешки, а второй — пару яблок, а третий — сушеной рыбы, а четвертый — горсть изюма, и так далее; словом, хватило на всех. Голодным не ушел никто.

А Христос наблюдал за происходящим и записывал, и прибавил увиденное к прочим чудесам.

Однако Христос не мог следовать за Иисусом повсюду. Рано или поздно его бы заметили, а к тому времени он уже был убежден, что ему следует держаться в тени. Так что Христос попросил одного из учеников рассказывать ему, что случилось, когда его самого рядом не было, — приватно рассказывать, само собою.

— Иисусу об этом сообщать незачем, — объяснял Христос. — Я веду запись его мудрых речей и чудесных деяний, и мне очень поможет, если я смогу опираться на точный доклад.

— А для кого это? — насторожился ученик. — Не для римлян же, я надеюсь. И не для фарисеев с саддукеями?

— Нет-нет, это все во имя Царства Божия. У каждого царства есть свой историк — иначе как бы мы узнали о великих деяниях Давида и Соломона? Такова моя роль: я — смиренный хронист. Ты мне поможешь?

Ученик согласился, и вскорости у него нашлось, что рассказать. Так случилось, что Иисус покинул Галилею и удалился на побережье между Тиром и Сидоном. По всей видимости, слава его уже достигла тех мест, потому что какая-то местная женщина, хананеянка, прослышала о его приходе и со всех ног кинулась к нему, крича:

— Помилуй меня, сын Давидов!

Так обратилась она к нему, хотя и была язычницей. Однако ж Иисуса это не тронуло; он не обращал на женщину внимания, хотя ее вопли начали уже раздражать учеников, бывших с ним.

— Отошли ее прочь, господин! — сказали они.

Наконец Иисус обернулся к женщине и молвил:

— Я не с язычниками говорить послан. Я здесь ради дома Израилева, не ради тебя.

— Прошу тебя, господин! — взмолилась она. — Дочь моя жестоко беснуется, и не к кому мне больше воззвать! — И пала она на колени перед Иисусом, заклиная: — Господи, помоги мне!

— Неужто взять мне хлеб у детей и бросить его псам? — молвил Иисус.

Умная женщина не задержалась с ответом и сказала:

— Но ведь и псы едят крохи, которые падают с господского стола.

Ответ Иисусу понравился, и он рек:

— О женщина, твоя вера спасла твою дочь. Ступай домой и увидишь: дочь твоя здорова.

Ученик пересказал эту историю, а Христос записал ее от слова до слова.

Вскорости после того Иисус снова столкнулся с некоей женщиной, и ученик рассказал и об этом случае тоже. Дело было в Магдале, за домашним ужином в доме у фарисея по имени Симон. Какая-то женщина того города, прослышав о приходе Иисуса, принесла алабастровый сосуд с миром. Хозяин впустил ее, она пала на колени перед Иисусом и начала обливать его ноги слезами и отирать волосами головы своей, и мазала их драгоценным маслом.

Хозяин тихо шепнул ученику, который поставлял сведения Христу:

— Если бы этот твой господин и в самом деле был пророк, то знал бы, что это женщина — известная грешница.

Иисус услышал эти слова и позвал:

— Симон, подойди сюда. Я хочу задать тебе вопрос.

— Конечно, — отвечал фарисей.

— Предположим, у одного заимодавца два должника. Один должен ему пятьсот динариев, а другой — пятьдесят. А теперь предположим, они не имеют чем заплатить, и он прощает обоих и списывает их долги. Который из них будет более благодарен?

— Думаю, тот, который был должен пятьсот, — отвечал Симон.

— Правильно, — подтвердил Иисус. — А теперь видишь ли ты эту женщину? Видишь, что она делает? Я пришел в дом твой, и ты воды мне на ноги не дал, а она омыла их слезами. Ты не поприветствовал меня поцелуем, а она, с тех пор как вошла, не перестает целовать у меня ноги. Ты не дал мне масла, а она щедро умастила меня драгоценным миром. А причина такова: она нагрешила немало, но грехи ее прощены, вот почему она возлюбила так много. Ты нагрешил немного, так что для тебя не так важно знать, что грехи твои прощены. И в результате ты любишь меня гораздо меньше.

Прочие сотрапезники подивились этим словам, а ученик постарался запомнить их и в точности передал Христу, и тот все записал. Что до женщины, она стала последовательницей Иисуса — одной из самых преданных.

Христос не знал, когда незнакомец объявится. В следующий раз он пришел поздно ночью, тихо позвав сквозь окно:

— Христос, подойди и расскажи мне, что происходит.

Христос собрал свои свитки и на цыпочках вышел из дома. Незнакомец поманил его прочь из города, на темный склон холма, где можно было поговорить, не опасаясь посторонних ушей.

Незнакомец внимательно слушал, не перебивая, пока Христос рассказывал ему обо всем, что делал Иисус со времен проповеди на горе.

— Браво! — похвалил незнакомец. — Блестящая работа. А откуда ты узнал про события в Тире и Сидоне? Сдается мне, тебя там не было.

— Я попросил одного из учеников держать меня в курсе, — объяснил Христос. — Разумеется, втайне от Иисуса. Надеюсь, это дозволено?

— У тебя настоящий талант — никто не справился бы с этим поручением лучше тебя.

— Благодарю, господин. Однако вот что помогло бы мне в работе. Если бы я только знал причину твоих расспросов, я бы сосредоточился на нужных тебе подробностях. Ты — член синедриона?

— Вот, значит, что ты думаешь? А чем, по-твоему, занимается синедрион?

— Ну как же, это совет, который выносит приговор в делах судебных и богословских. А еще занимается налогами и административными вопросами, и… и все такое прочее. Разумеется, я не имею в виду, что это — чистой воды бюрократия; хотя и такого рода вещи, конечно же, необходимы в людском сообществе…

— Что ты сказал ученику, который снабжает тебя сведениями?

— Я сказал, что пишу историю Царства Божия и что он поможет мне в этой великой миссии.

— Превосходный ответ. Ты хорошо сделаешь, если приложишь его к своему собственному вопросу. Помогая мне, ты помогаешь писать эту историю. Но не только; и это знание предназначено лишь для избранных: записывая то, что минуло, мы помогаем формировать то, что будет. Грядут темные дни, смутные времена; если суждено открыться пути к Царству Божьему, то мы, посвященные, должны быть готовы сделать историю служанкой будущего, а не управительницей. «То, чему следовало быть» куда лучше послужит Царствию, нежели «то, что было». Ты меня понимаешь?

— Понимаю, — молвил Христос. — И, господин, если ты прочтешь мои свитки…

— Я прочту их с пристальным вниманием и с благодарностью за твой бескорыстный и храбрый труд.

Незнакомец спрятал ворох свитков под плащ и встал, собираясь уходить.

— Помни, что я сказал тебе в первую встречу, — молвил он. — Есть время — и то, что за пределами времени. История принадлежит времени, но истина — тому, что вне времени. Записывая события так, как должно было бы быть, ты впускаешь в историю истину. Ты — слово Божие.

— Когда ты придешь снова? — спросил Христос.

— Приду, когда понадоблюсь. И тогда мы поговорим о твоем брате.

Мгновение спустя незнакомец исчез во тьме, окутавшей холм. А Христос долго еще сидел на холодном ветру, обдумывая его речи. «Мы, посвященные» — более волнующих слов он в жизни не слышал. Он гадал, а прав ли он был, полагая, что незнакомец входит в синедрион; тот не то чтобы отрицал это, однако ж явно обладал обширными познаниями и взглядами, которых Христос в жизни не встречал ни у законника, ни у раввина.

На самом деле, теперь, размышляя об этом, Христос вдруг осознал, что незнакомец вообще ни на кого из известных ему людей не похож. Речи его столь разительно отличались от того, что Христос читал в Торе или слыхал в синагоге, что он поневоле задумался, а из иудеев ли он. Незнакомец безупречно говорил по-арамейски, но, учитывая все обстоятельства, он, скорее всего, был язычником: вероятно, греческим философом из Афин или Александрии.

И Христос отправился домой спать, смиренно радуясь своему предвидению: ибо разве не говорил он Иисусу в пустыне о необходимости ввести язычников в великую структуру, что воплотит в себе Царство Божье?

В ту пору до царя Ирода дошла молва о человеке, что ходит по стране, исцеляя недужных и изрекая пророчества. Царь встревожился: в народе уже поговаривали, будто это Иоанн Креститель воскрес из мертвых. Кто-кто, а Ирод отлично знал, что Иоанн мертв; разве не сам он приказал казнить узника и вручил Саломее его голову на блюде? А тем временем распространились и другие слухи: будто новый проповедник — не кто иной, как Илия, возвратившийся к Израилю спустя сотни лет; или тот пророк, или этот — и явился он покарать иудеев и предвозвестить катастрофу.

Разумеется, все это имело прямое касательство до царя Ирода, и он повсюду дал знать, что рад был бы повстречаться с проповедником лично. Все его попытки увидеть Иисуса закончились ничем, но Христос записал этот факт как свидетельство растущей известности брата.

Судя по сведениям, доставляемым ему информатором, Христу было ясно, что собственная слава Иисуса не радует. Как-то раз в пределах Десятиградия он исцелил глухого косноязычного и велел друзьям недужного никому не сказывать, однако ж они разглашали о том повсюду. А другой раз в Вифсаиде он вернул зрение слепому, а когда слепец прозрел, Иисус послал его прямиком домой, запретив заходить в селение; но каким-то образом прослышали и об этом. А потом был случай в Кесарии Филипповой: Иисус шел со своими учениками, и дорогой они разговаривали о толпах приверженцев, что стекались к нему.

— За кого почитают меня люди? — спросил Иисус.

— Иные говорят, за Илию, — отвечал один из учеников.

— Другие думают, что ты — оживший Иоанн Креститель, — отвечал другой.

— Имена называют самые разные — по большей части, пророков, — отвечал третий. — Например, Иеремия.

— А вы за кого почитаете меня? — сказал Иисус.

— Ты — Мессия, — ответил Петр.

— Вы так думаете? — отозвался Иисус. — Так вот, придержите-ка лучше языки. Я не желаю слышать таких разговоров, вам ясно?

Услышав такое, Христос взять не мог в толк, как же записать это все для незнакомца-грека. Растерявшись, он сперва увековечил рассказ ученика дословно, а затем все стер и попытался передать дух услышанного ближе к тому, что незнакомец рассказывал об истине и истории; но лишь запутался еще больше и тщетно пытался собраться с мыслями, вместо того чтобы уверенно трудиться над порученным делом.

Наконец Христос взял себя в руки и записал то, что рассказал ученик, вплоть до того момента, как заговорил Петр. И тут его осенило, и он добавил кое-что от себя. Зная, сколь высоко Иисус ставит Петра, Христос поведал, как Иисус восхвалил Петра за умение видеть то, что открыть ему мог лишь Отец Небесный; и в каламбуре обыграл имя «Петр»: он-де — камень, на котором Иисус создаст свою церковь. Церковь эта будет стоять так крепко, что врата ада не одолеют ее. Закончил Христос на том, что Иисус обещал дать Петру ключи от Царствия Небесного.

Дописав эти слова, Христос задрожал. Не слишком ли он самонадеян, вкладывая в уста Иисуса те самые свои мысли, что пытался внушить брату в пустыне — касательно организации, которая воплотит в себе Царство Божье на земле? Иисус тогда с презрением отверг эту идею. Но Христос тут же вспомнил, как незнакомец уверял: записывая события именно так, а не иначе, он впускает в историю — истину из вневременья, тем самым делая историю служанкой будущего, а не управительницей. И он воспрял духом.

Иисус продолжал следовать своему призванию: говорил с людьми, проповедовал и пояснял учение притчами, а Христос записывал многое из слов брата, по возможности позволяя вневременной истине направлять свой стилос. Однако ж встречались и такие речения, которые не удавалось ни опустить, ни изменить, поскольку они наделали немало шуму среди учеников и среди людей, что толпами стекались послушать Иисуса, куда бы тот ни шел. Все знали, что именно он сказал; многие обсуждали его слова; если их не записать — все сразу же заметят.

В речениях этих зачастую говорилось о детях и семье, и кое-какие задевали Христа за живое. Однажды, по дороге в Капернаум, ученики заспорили. От внимания Иисуса жаркие пререкания не укрылись, но сам он шел поодаль и не слышал, о чем ученики говорят.

Когда все вошли в дом, где им предстояло заночевать, Иисус спросил:

— О чем дорогою вы спорили между собою?

Ученики смущенно молчали. Наконец один из них произнес:

— Мы рассуждали между собою, кто из нас важнее, господин.

— Вот как. Тогда подойдите все сюда.

Ученики встали перед ним. А в доме том было малое дитя, и Иисус взял его на руки и показал ученикам.

— Кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою, — сказал он. — Ежели вы не переменитесь и не станете как дети, никогда вы не войдете в Царство Небесное. Кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном. А кто примет одно из таких детей во имя мое, тот принимает меня.

А в другой раз Иисус остановился и присел отдохнуть; люди же принесли к нему детей, чтобы Иисус благословил их.

— Не сейчас! — говорили ученики. — Идите прочь! Учитель отдыхает.

Иисус услышал это и вознегодовал.

— Не смейте так разговаривать, — рек он. — Пусть несут сюда детей. А для кого еще, по-вашему, Царство Божье? Вот им и принадлежит оно.

Ученики расступились, люди принесли детей к Иисусу, а тот благословил их, и взял на руки, и расцеловал.

Обращаясь к ученикам, равно как и к родителям детей, Иисус молвил:

— Когда настанет Царство Небесное, все вы должны быть что малые дети, иначе вовеки в него не войдете. Так что — берегитесь! Кто помешает одному из малых сих прийти ко мне, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской.

Христос записал эти слова, восхищаясь яркостью образов и сожалея об идеях, в них заложенных; ведь если это правда, что только дети будут допущены в Царство Небесное, тогда чего стоят такие взрослые качества, как ответственность, предусмотрительность и мудрость? В Царстве Небесном они тоже понадобятся, как же без них!

В другой раз какие-то фарисеи искушали Иисуса, расспрашивая его о разводе. На эту тему Иисус говорил в проповеди на горе, однако фарисеи усмотрели в его словах кажущееся противоречие.

— Позволительно ли разводиться мужу с женой? — спрашивали они.

— Вы Писание читали? — отвечал Иисус. — Господь Бог сотворил мужчину и женщину, Адама и Еву, и заповедал: человек оставит отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью? Забыли? Что Бог сочетал, того человек да не разлучает.

— А тогда почему Моисей позволил писать разводное письмо и разводиться? — не отступались фарисеи. — Если бы Господь это запретил, Моисей не стал бы того делать!

— Господь допускает это ныне, но разве учреждал он развод в Эдеме? Разве была тогда нужда в разводе? Нет. Мужчина и женщина созданы жить друг с другом в блаженном счастье. Лишь с приходом греха возникла необходимость в разводе. Когда же настанет Царство Небесное — а оно настанет! — мужчина и женщина снова заживут друг с другом в блаженном счастье, и разводиться никому не понадобится.

Саддукеи попытались уловить Иисуса в словах, рассуждая о проблеме брака. А надо сказать, что саддукеи не верили ни в воскресение, ни в загробную жизнь, и решили, что сумеют взять верх над Иисусом, задавая ему вопросы такого рода.

— Если кто умрет, не имея детей, — говорили они, — обычай велит, чтобы брат его взял за себя вдову и восстановил семя брату своему. Разве не так?

— Таков обычай, — согласился Иисус.

— Предположим, есть семеро братьев. Первый, женившись, умирает бездетным, и вдова его выходит за второго брата. История повторяется; муж умирает бездетным, вдова выходит замуж за следующего, и так вплоть до седьмого. После же всех умерла и жена.

Итак — в воскресении кого из семи будет она женою? Ведь она побывала замужем за всеми.

— Вы заблуждаетесь, — сказал Иисус. — Вы не знаете ни Писаний, ни силы Божией. Ибо, когда из мертвых воскреснут, тогда не будут ни жениться, ни замуж выходить, но будут как ангелы на небесах. Что до воскресения мертвых, позабыли вы, как Господь при купине сказал Моисею: «Я Бог Авраама, и Бог Исаака, и Бог Иакова». Стал бы он говорить в настоящем времени, не будь они все живы? Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых.

И саддукеи смущенно отступились.

Сколько бы Иисус ни говорил в защиту брака и детей, для семьи и для зажиточного преуспевания у него доброго слова не находилось. Однажды он объявил толпе желающих последовать за ним: «Если кто приходит ко мне и не возненавидит отца своего и матери, братьев и сестер, и жены и детей, тот не может быть моим учеником». А Христу вспомнилось, что ответил Иисус, когда ему сообщили о приходе матери, братьев и сестер: он отверг их и объявил, что нет у него иной семьи, кроме тех, кто исполняет волю Божию. Христос чувствовал себя неуютно, слыша, как его брат говорит о ненависти к собственной семье; он бы предпочел не записывать таких слов, да только слишком много людей их уже слышали.

А затем однажды в присутствии брата Иисус рассказал историю, которая еще больше расстроила Христа.

— У некоторого человека было два сына, один — тих и послушен, другой — невоздержан и сумасброден. И сказал сумасброд отцу: «Отче, ты все равно собираешься разделить имение между нами; отдай причитающуюся мне часть уже сейчас». Отец так и сделал. Ослушный сын отправился в дальнюю сторону и там расточил все деньги на пьянство, азартные игры и распутство, и ничего у него не осталось.

И настал в той стране великий голод, и ослушный сын оказался в такой глубокой нужде, что нанялся к одному из жителей пасти свиней. И так изголодался он, что рад был бы питаться мякиной, которую ели свиньи. И в отчаянии своем вспомнил он об отчем доме и сказал себе: «В доме отца моего наемники хлеба едят вдоволь, а я тут умираю с голоду. Пойду домой, повинюсь перед отцом, взмолюсь о прощении и скажу: прими меня в число наемников твоих».

И отправился он домой; когда же отец услышал, что тот идет, то преисполнился сострадания и побежал прочь из города ему навстречу, и обнял его, и расцеловал.

Сын же сказал ему: «Отче! Я согрешил против неба и пред тобою; я уже недостоин называться сыном твоим. Позволь мне работать на тебя как одному из наемников твоих».

А отец сказал слугам: «Принесите лучшую одежду и обувь на ноги сыну моему, да поторопитесь! И приготовьте пир — да подайте все самое лучшее — ибо этот милый сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся!»

Но второй сын, что был послушен и тих, услышал шум празднества и увидел, что происходит, и сказал отцу: «Отец, почему устраиваешь ты пир ради него? Я — все время дома и никогда не преступал приказания твоего, и однако ж ты вовеки не затевал пира в мою честь. Брат мой ушел прочь, про нас и не вспомнив; он расточил все свое имение; он вообще не думает ни о семье, ни о ком другом, кроме себя».

Отец же отвечал ему: «Сын, ты же всегда со мною, и все мое — твое. А когда кто-то возвращается после долгой отлучки, подобает и следует устраивать праздничный пир. А брат твой был мертв и ожил, пропадал и нашелся».

Выслушав эту историю, Христос почувствовал, как если бы его раздели донага при всем честном народе. Выходит, брат его видит, раз так тонко унизил; а он-то полагал, что Иисус и не подозревает о его присутствии. Оставалось только надеяться, что никто другой ничего не заметил. Христос твердо решил в будущем вести себя еще осторожнее и неизменно держаться в тени.

Вскорости Иисус рассказал еще одну историю, что показалась Христу в корне несправедливой. И не ему одному; многие слушатели притчу не поняли и позже принялись обсуждать ее друг с другом. Кто-то спросил у Иисуса, на что похоже Царство Небесное, и тот отвечал:

— Это как хозяин, который вышел рано поутру нанять работников в свой виноградник. Он договорился с ними на обычную поденную плату, и они взялись за дело. Двумя часами позже хозяин вновь проходил по торжищу и увидел других работников, стоящих праздно, и сказал им: «Ищете работы? Ступайте в мой виноградник, и я заплачу вам, что следует». Они и пошли. А хозяин отправился своим путем и снова прошел мимо в полдень, а потом еще несколько часов спустя, и всякий раз находил других, стоящих праздно, и всякий раз говорил им одно и тоже.

Наконец в пятом часу он еще раз прошел по торжищу, увидел еще несколько человек и спросил: «Что вы стоите здесь целый день праздно?»

«Никто нас не нанял», — ответили они. Так что хозяин нанял их на тех же условиях.

Когда же наступил вечер, сказал хозяин своему управляющему: «Позови работников и отдай им плату, начав с последних до первых».

И пришедшим в пятом часу он дал каждому плату за полный день, равно как и всем прочим. Работники же, нанятые рано поутру, возроптали и сказали: «Ты даешь этим людям, что работали лишь один час, столько же, сколько и нам, а мы-то трудились весь день под палящим зноем!»

Хозяин отвечал: «Друг, ты согласился на поденную плату за день работы, и ровно столько ты и получил. Возьми свое и пойди. Разве я не властен делать, что хочу, с тем, что принадлежит мне? Или должно вам злобиться оттого, что я — добр?»

Следующая притча Иисуса оказалась еще труднее для понимания, но Христос и ее записал для незнакомца в надежде, что тот сумеет ее объяснить:

— Один человек был богат и имел управителя, который занимался делами имения его, и стали хозяину жаловаться на то, как управитель распоряжается имуществом. И призвал он управителя и сказал ему: «Слышу я о тебе то, что мне не по нраву. Я намерен прогнать тебя, но прежде дай мне полный отчет в том, что мне причитается».

И подумал управляющий: «Что же мне теперь делать? Физический труд мне не по силам, просить стыжусь…» И вот придумал он, что делать, дабы другие люди позаботились о нем, когда он останется без работы.

Он призвал должников господина своего, каждого порознь. И спросил первого: «Сколько ты должен господину моему?» — и тот отвечал: «Сто кувшинов масла». — «Садись скорее, — велел управляющий, — возьми свою расписку и напиши: пятьдесят».

Потом другому сказал: «А ты сколько должен?» Он отвечал: «Сто мер пшеницы». — «Вот твоя расписка. Вычеркни сто и напиши: восемьдесят».

Так же поступил он и со всеми остальными должниками. А что же сказал хозяин, когда о том услышал? Неправильно вы подумали! На самом деле он похвалил управителя неверного, что догадливо поступил.

Иисус пытается сказать этими притчами нечто ужасное, подумалось Христу. А именно: что любовь Господня — капризна и незаслуженна, это, по сути дела, лотерея. Дружба Иисуса с мытарями и блудницами и прочими сомнительными личностями наверняка тоже часть этого радикального подхода: Иисус словно от всей души презирает то, что принято считать добродетелью. Однажды он рассказал историю о том, как фарисей и мытарь вошли в храм помолиться. Фарисей встал сам по себе, поднял глаза к нему и сказал: «Боже! Благодарю тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, прелюбодеи, мошенники, или как этот мытарь. Я пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю». Мытарь же не смел даже поднять глаза на небо; он глядел в пол и, ударяя себя в грудь, говорил: «Боже! Молю, будь милостив ко мне, грешнику». Вот он-то, а не тот, второй, войдет в Царство Небесное, объяснил Иисус собравшимся.

Такой посыл, конечно же, находил живой отклик: простые люди в восторге слушали, как мужчины и женщины, такие же, как они сами, добивались незаслуженного успеха. Но Христа это тревожило, и ему не терпелось подробно расспросить незнакомца.

Вскоре такая возможность Христу представилась. Однажды вечером он гулял вдоль моря Галилейского. И тут откуда ни возьмись рядом возник незнакомец.

То-то изумился Христос.

— Господин! Я задумался — и не заметил тебя. Прости, что я тебя не поприветствовал. Ты давно ли здесь?

— Я всегда неподалеку, — отвечал незнакомец, и они пошли рядом и какое-то время прогуливались вместе.

— В прошлую нашу встречу ты обещал, что следующий раз мы поговорим о моем брате, — напомнил Христос.

— Непременно поговорим. Как ты думаешь, что за будущее его ждет?

— Его будущее… не знаю, господин. Он нажил немало врагов. Боюсь, если он не поведет себя осторожнее, он, чего доброго, разделит судьбу Иоанна Крестителя или, подобно зилотам, навлечет на себя недовольство римлян.

— Осторожен ли он?

— Нет. Скорее безрассуден. Но, видишь ли, он считает, будто Царство Божье вот-вот настанет, а значит, осторожность и рассудительность ни на что не сдались.

— Он считает, говоришь ты? То есть ты не думаешь, будто он прав? По-твоему, это всего лишь догадка и он может ошибаться?

— Не совсем так, — отвечал Христос. — Сдается мне, мы по-разному расставляем акценты. Я верю, что Царство Божье грядет — как же мне в это не верить? Но он считает, будто Царство наступит внезапно, без предупреждения, потому что Господь вздорен и деспотичен.

И Христос пересказал незнакомцу пугающе неоднозначные притчи.

— Понимаю, — кивнул незнакомец. — А ты сам? Что ты думаешь о Господе?

— Я думаю, он справедлив. Добродетель должна сыграть хоть какую-то роль в том, вознаградят нас или покарают, иначе зачем быть добродетельными? Ведь так и закон, и речения пророков — и то, что говорит сам Иисус — утрачивают всякий смысл. Получается противоречие.

— Понимаю, как ты встревожен.

Они прошли еще немного молча.

— Кроме того, есть проблема язычников, — промолвил Христос.

И замолчал — посмотреть, как отреагирует собеседник. Если, как Христу казалось, этот человек — грек, конечно же, он живо заинтересуется.

Но незнакомец только обронил:

— Продолжай.

— Так вот, — проговорил Христос, — Иисус проповедует только иудеям. Например, он ясно сказал: язычники — все равно что собаки. Это было в свитках, которые я отдал тебе в последний раз.

— Помню. А ты, значит, не согласен?

Христос понимал: если этот человек пришел подстрекать его к необдуманным словам, именно так он к делу и подойдет: примется искушать вкрадчивыми вопросами.

— И снова, господин, сдается мне, все дело в расстановке акцентов. Я знаю, что иудеи — народ, возлюбленный Господом; так говорится в Писании. И однако ж кто, как не Господь, сотворил и язычников? Ведь есть и среди них хорошие люди. Какую бы форму ни приняло Царство Божие, оно наверняка будет устроено по-новому, и я бы не удивился, учитывая бесконечное милосердие и справедливость Божью, если любовь его распространится и на язычников… Но то непостижные таинства, и я могу заблуждаться. Если бы ты, господин, открыл мне правду… Ты говорил, будто истина находится за пределами времени; знаний мне не хватает, и глаза застит пелена.

— Ступай со мной, — велел незнакомец.

И повел Христа вверх по склону холма туда, где заходящее солнце ярко озаряло все вокруг. Незнакомец был облачен в белоснежные одежды, и блеск их ослеплял взгляд.

— Я спросил о твоем брате, потому что, со всей очевидностью, в мире грядет кризис, — объяснил незнакомец. — А из-за этого кризиса тебя и его запомнят в грядущие века точно так же, как ныне помнят Илию и Моисея. Нам с тобою, тебе и мне, должно позаботиться, чтобы хроники этих дней придали должный вес чудесной природе событий, которые происходят в мире. Взять, например, глас из облака, что ты услышал при крещении брата.

— Я помню, тебе об этом рассказала моя мать… Но ты разве знал, что, когда я поведал о том Иисусу, я заверил, что голос говорил о нем?

— Вот поэтому ты так идеально подходишь на роль хрониста этих событий, дорогой мой Христос; вот поэтому твое имя и воссияет в величии наравне с его именем. Ты умеешь представить повесть так, чтобы ее истинный смысл заблистал прозрачно и ярко. А когда ты возьмешься излагать историю того, что мир переживает сейчас, ты добавишь к внешним, зримым событиям их внутреннюю, духовную суть; например, когда ты взглянешь на повесть сверху вниз, как Господь глядит на время, ты сможешь сделать так, что Иисус предскажет своим ученикам, как бы в действительности, грядущие события, о которых внутри истории он и не подозревал.

— Ты объяснил мне разницу между ними, и с тех пор я всегда пытался проливать на историю свет истины.

— Он — история, а истина — ты, — подхватил незнакомец. — Но точно так же, как истина знает не одну лишь историю, так и тебе должно быть мудрее него. Тебе придется выйти за пределы времени и понять необходимость всего того, что изнутри времени кажется удручающим и отвратительным. Ты, мой дорогой Христос, научишься видеть глазами Господа и его ангелов. Ты узришь тени и тьму, без которых свет лишился бы своего сияния. Тебе понадобятся отвага и решимость; тебе понадобится вся твоя сила. Ты готов к такому видению?

— Да, господин.

— Тогда очень скоро мы поговорим еще раз. А теперь закрой глаза и засыпай.

Христос внезапно почувствовал, как накатила неодолимая усталость, и прилег наземь там же, где стоял. Когда он проснулся, было темно, и подумалось ему, будто он видел сон, страннее которого в жизни не знал. Однако одну тайну, по крайней мере, сон этот раскрыл: незнакомец — не обыкновенный учитель, не член синедриона и не греческий философ: он вообще не человек. А наверняка ангел.

Христос сохранил в душе образ ангела, его белые, сияющие светом одежды и твердо решил включить истину этого видения в историю своего брата.

Большей частью Христос держался от Иисуса подальше, поскольку мог положиться на слова своего осведомителя. Шпион заслуживал доверия; Христос время от времени проверял его отчеты, расспрашивая и других: а что Иисус сказал тут и сделал там? — и всякий раз убеждался в безупречной точности информатора.

Когда же Христос узнавал, что Иисус собирается проповедовать в таком-то и таком-то городе, он порою и сам приходил послушать, всегда оставаясь незамеченным и прячась в задних рядах. Однажды, вот так придя на проповедь, он услышал, как некий законник искушает Иисуса расспросами. Законники часто испытывали свое искусство на Иисусе, однако Иисус умел сладить с большинством из них, хотя порою, по мнению Христа, пользовался нечестными средствами. А именно: рассказывая притчу (его излюбленный прием) и вводя в дискуссию не предусмотренные законом элементы. Убеждать людей, манипулируя их эмоциями, чтобы одержать верх в споре — это, конечно, замечательно, но вопрос с законом по-прежнему оставался открытым.

На сей раз законник сказал:

— Учитель, что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?

Христос внимательно вслушался в ответ Иисуса.

— Ты же законник, верно? Так скажи мне, что написано в законе?

— Ты должен возлюбить Господа Бога всем сердцем твоим и всей душой, и всей силой, и всем разумением твоим. И должен ты возлюбить ближнего твоего, как самого себя.

— Правильно ты отвечал, — сказал Иисус. — Ты знаешь закон. Так поступай, и будешь жить.

Но этот человек был не кем-нибудь, а законником, и хотел показать, что у него на все найдется вопрос.

— А скажи мне, кто мой ближний? — сказал он.

На это Иисус рассказал вот какую притчу:

— Был некогда человек, иудей, как и ты, и шел он по дороге из Иерусалима в Иерихон. А на полпути подстерегла его банда разбойников: они сняли с несчастного одежду, избили его, отняли все, что у него было, и бросили на обочине, едва живого.

А по той дороге ходят многие, несмотря на опасность, и вот вскорости прошел священник. Он глянул на человека, что лежал на обочине весь в крови, и отвернулся, и зашагал дальше, не задержавшись. Затем появился служитель храма и тоже решил не вмешиваться: прошел мимо, ускорив шаг.

А потом проезжал самаритянин. Он увидел раненого и остановился помочь: пролил вино на раны, обеззараживая их, и пролил масло, дабы облегчить боль, и, посадив беднягу на своего осла, привез его в гостиницу. И дал содержателю гостиницы денег, чтобы тот позаботился о раненом, и сказал: «Если издержишь более, ты веди счет; я, когда буду проезжать здесь снова, отдам тебе».

Так что вот мой вопрос к тебе, в ответ на твой вопрос ко мне: кто из этих троих был ближний ограбленному на Иерихонской дороге — священник ли, храмовый служитель или самаритянин?

— Тот, который помог ему, — только и смог ответить законник.

— Вот и все, что тебе следует знать, — сказал Иисус. — Иди — и поступай так же.

Записывая слова брата, Христос понимал, что, при всей несправедливости притчи, люди будут помнить ее куда дольше, нежели юридическое определение.

Однажды Иисус с несколькими спутниками был приглашен на трапезу к двум сестрам; одну звали Мария, а другую — Марфа. От осведомителя Христос узнал, что произошло тем вечером. Иисус говорил, Мария сидела среди людей, внимавших ему, а Марфа готовила угощение.

В какой-то момент вошла Марфа и укорила Марию:

— У тебя хлебы сгорели! Послушай, не я ли просила тебя за ними приглядеть, а ты все напрочь позабыла! Разве я могу делать три или четыре дела одновременно?

— Я слушаю речи учителя; в сравнении с этим хлеб не так важен. Учитель с нами только на один вечер. А хлеба мы когда угодно поедим.

— Господин, а ты что думаешь? — воззвала Марфа. — Разве ей не следовало мне помочь, если я ее попросила? Нас здесь сегодня много; я не в силах одна со всем управиться.

— Мария, мои слова ты сможешь послушать снова, ведь есть здесь и другие, кто их запомнит, — сказал Иисус. — А если ты сожгла хлеб, то его уже никому не съесть. Ступай и помоги сестре.

Услышав рассказ, Христос понял, что и этому речению Иисуса пойдет куда как на пользу, если преподнести его как истину, а не как исторический факт.

В те редкие моменты, когда Христос оказывался рядом с Иисусом, он делал все, чтобы избежать встречи, однако время от времени его спрашивали, кто он такой и что делает, и не из числа ли он последователей Иисуса, и все такое. Христос легко справлялся с вопросами, изображая кроткую учтивость и дружелюбие и стараясь держаться в тени. По правде говоря, внимания на него почти не обращали, но, как любому другому, ему порою хотелось общения.

Однажды в некоем городе, где Иисус прежде не бывал и где его учеников почти не знали, Христос разговорился с женщиной. Она была из тех блудниц, которых привечал Иисус, однако не пошла на ужин вместе с прочими. Увидев Христа одного, без спутников, она сказала:

— Не хочешь ли заглянуть ко мне?

Зная, что это за женщина, и понимая, что никто их не увидит, Христос согласился. Он последовал за женщиной к ее дому, вошел внутрь вслед за нею и подождал, пока та заглянула во внутреннюю комнату — убедиться, что дети спят.

Она зажгла светильник, обернулась к гостю — и, вздрогнув, молвила:

— Господин, прости меня! На улице было темно, и я не могла разглядеть лица твоего.

— Я не Иисус, — сказал Христос. — Я — его брат.

— Ты так похож на него. Ты пришел ко мне за делом?

У гостя слова не шли с языка, но она поняла и позвала его к себе на ложе. Дело было сделано быстро, а после Христу захотелось объяснить, почему он принял приглашение.

— Мой брат считает, что грешники заслужат прощение легче, нежели праведники.

Я нагрешил очень немного: боюсь, недостаточно, чтобы заслужить прощение Божие.

— То есть ты пришел ко мне не потому, что я тебя соблазнила, а из благочестия? Мало бы я зарабатывала, если бы все были подобны тебе!

— Конечно, я соблазнился. Как бы иначе я смог возлечь с тобою?

— Ты расскажешь об этом брату?

— Я с братом почти не разговариваю. Он никогда меня не слушал.

— В твоих словах звучит обида.

— Я не обижен. Я люблю брата. На него возложена великая миссия, и хотелось бы мне служить ему лучше, нежели выходит на деле. Если слова мои невеселы, так, наверное, лишь потому, что я сознаю всю глубину моей неспособности уподобиться ему.

— А ты хочешь быть как он?

— Более всего на свете. Он все делает по страсти, а я — по расчету. Я способен видеть дальше, чем он; я вижу последствия того, о чем он и не задумывается. Но в каждое свое действие он вкладывается целиком, без остатка, а я всегда хоть что-то да придерживаю — из осторожности, из опасливости, или потому, что мне хочется скорее наблюдать и записывать, нежели участвовать в событиях.

— Если бы ты отбросил осторожность, тобою, возможно, тоже овладела бы страсть.

— Нет, — возразил Христос. — Есть те, что живут правилами и накрепко цепляются за свою высокую нравственность, потому что страшатся быть подхваченными ураганом страсти, а есть и другие — которые цепляются за правила, ибо страшатся, что никакой страсти нет и если они отпустят руки, то просто-напросто останутся на месте, нелепые и недвижные; а это для них невыносимо. Живя в тисках железной выдержки, они могут притворяться перед самими собою, что лишь грандиозным усилием воли обуздывают великие страсти. Я — один из таких. Я это знаю — и ничего не могу поделать.

— По крайней мере, знать о том полезно.

— Если бы мой брат захотел поговорить об этом, он бы сложил незабываемую притчу. А я могу только описать, что происходит.

— Описывать — уже кое-что.

— Да, кое-что — но очень немного.

— Так ты завидуешь своему брату?

— Я им восхищаюсь, я его люблю, я жажду его одобрения. Но до семьи ему дела нет; он сам так часто говорит. Если бы я исчез, он бы того и не заметил; умри я — ему все равно. Я все время о нем думаю, а он обо мне и не вспоминает. Я люблю его, и моя любовь меня терзает и мучит. Порою я чувствую себя бесплотным призраком рядом с ним; как будто настоящий — один только он, а я — иллюзия. Но — завидовать ему? Досадно ли мне, что столь многие щедро дарят ему любовь и восхищение? Нет. Я искренне верю, что он достоин всего этого — и даже большего. Я хочу служить ему… Нет, я надеюсь, что действительно служу ему — но он никогда не узнает, как именно.

— А в детстве тоже так было?

— Он частенько попадал в беду, а я его вызволял, или просил за него, или отвлекал внимание взрослых ловким фокусом или метким замечанием. Он никогда не благодарил меня; он принимал как должное, что я его непременно вызволю. А я и не возражал. Я был счастлив служить ему.

— Будь ты больше похож на него, ты не смог бы так хорошо ему служить.

— Я мог бы лучше служить другим.

— Господин, я — грешница? — вдруг спросила женщина.

— Да. Но мой брат сказал бы, что твои грехи прощены.

— А ты — скажешь так?

— Я верю, что это правда.

— Тогда, господин, не сделаешь ли для меня кое-что?

И женщина распахнула одежду и обнажила перед ним грудь, изъязвленную опухолью.

— Если ты веришь, что грехи мои прощены, пожалуйста, исцели меня!

Христос отвернулся, затем снова поглядел на женщину и сказал:

— Твои грехи прощены.

— А мне тоже должно в это поверить?

— Да. Должен верить я, и должна верить ты.

— Скажи еще раз.

— Твои грехи прощены. Взаправду.

— Откуда мне знать?

— Ты должна уверовать.

— А если я уверую, я исцелюсь?

— Да.

— Я поверю, если поверишь ты, господин.

— Я верю.

— Скажи еще раз.

— Я уже говорил… Хорошо же: твои грехи прощены.

— И все-таки я не исцелилась, — молвила женщина.

И запахнула одежды.

— А я — не брат мой, — отозвался Христос. — Зачем ты просила меня об исцелении, если знала, что я не Иисус? Я разве уверял, что смогу исцелить тебя? Я сказал тебе: «Твои грехи прощены». Если тебе недостало веры и после этого, так это твоя вина.

Женщина отвернулась лицом к стене и начала стягивать с себя платье через голову.

Христос вышел из дома. Ему было стыдно. Он зашагал прочь из города, нашел тихое местечко в скалах и помолился о прощении своих собственных грехов. И немного поплакал. Он боялся, что, чего доброго, явится ангел, и прятался там до утра.

Близилось время Пасхи, и люди, внимавшие учению Иисуса, вновь принялись расспрашивать о Царстве Божьем: когда настанет оно? Как мы его узнаем? Что нам делать, чтобы быть к нему готовыми?

— Вот как все будет, — сказал Иисус. — Была свадьба, и десять дев, взяв светильники свои, вышли навстречу жениху, дабы проводить его на брачный пир. Пятеро из них взяли светильники и ничего более, и масла про запас тоже не взяли; а остальные пять, оказавшись мудрее, взяли масла в сосудах своих.

А жених замедлил; время шло, и всех дев одолела сонливость, и задремали они.

Но в полночь раздался крик: «Он идет! Жених здесь!»

Девы тотчас же проснулись и принялись поправлять светильники свои. Сами понимаете, что было дальше: неразумные обнаружили, что масло у них закончилось.

«Дайте нам вашего масла! — попросили они у товарок. — Смотрите, светильники наши гаснут!»

И две дальновидные девы поделились своим маслом с двумя неразумными девами, и всех четверых ввели на пир. Две умницы отказались делиться, и жених не впустил их заодно с двумя неразумными.

А последняя мудрая дева сказала: «Господь, мы пришли праздновать твою свадьбу — все, вплоть до последней из нас. Если ты не впустишь нас всех, я лучше останусь с моими сестрами, даже когда масло у меня иссякнет до капли».

И ради этой девы жених отворил двери в брачный покой и впустил их всех. А теперь спрошу я вас: где оно, Царствие Небесное? В брачном покое? Вы так думаете? Нет, Царство было снаружи в темноте, там же, где мудрая дева и ее сестры, даже когда масло у нее иссякло до капли.

Христос записал притчу от слова до слова, но твердо вознамерился впоследствии улучшить эту историю.

Следующий раз ангел явился к Христу, когда тот был в Иерихоне. Он следовал за Иисусом и его учениками, что на Пасху отправились в Иерусалим. Иисус заночевал в доме одного из своих приверженцев, а Христос снял комнату в таверне неподалеку. В полночь он вышел в отхожее место. Когда он уже собирался снова войти в дом, на плечо его легла рука, и он сразу понял: это незнакомец.

— События набирают скорость, — сообщил незнакомец. — Нам надо поговорить о чем-то очень важном. Пойдем к тебе.

Переступив порог, Христос зажег светильник и собрал исписанные свитки.

— Господин, а что вы делаете со всеми этими свитками? — полюбопытствовал он.

— Я забираю их в надежное место.

— А увижу ли я их снова? Мне может понадобиться отредактировать и исправить отдельные фрагменты, в свете того, что я с тех пор узнал об истине и истории.

— Не беспокойся, такая возможность тебе еще представится. А теперь расскажи мне о брате. С каким настроем он приближается к Иерусалиму?

— Брат безмятежен и уверен в себе, господин. Я бы не сказал, что здесь хоть что-то изменилось.

— А он говорит о том, что, по его мнению, там ожидается?

— Говорит лишь, что Царство Божье вот-вот наступит. Возможно, как раз тогда, когда он будет в храме.

— А ученики? Как там твой осведомитель? Он все еще близок к Иисусу?

— Я бы сказал, что он — в весьма выгодном положении. Он не входит в число самых приближенных и самых любимых: наиболее доверительно Иисус беседует с Петром, Иаковом и Иоанном, — но мой информатор надежно утвердился среди последователей-середняков. Его доклады полны и достоверны; я проверял.

— Надо подумать о том, как однажды вознаградить его. Сейчас я хочу потолковать с тобой на непростую тему.

— Я готов, господин.

— Мы с тобой знаем: для того чтобы Царство расцвело пышным цветом, необходим некий орган, состоящий из мужчин и женщин, как иудеев, так и язычников, верных последователей, под эгидой вождей полномочных и мудрых. А этой церкви — мы вполне можем назвать ее церковью — понадобятся люди немалого организаторского таланта и глубокой интеллектуальной прозорливости — как для того, чтобы создавать и развивать структуру этого органа, так и чтобы сформулировать доктрины, способствующие ее объединению. Такие люди есть; они готовы и ждут. У церкви не будет недостатка ни в организации, ни в доктрине.

Но ты ведь помнишь, дорогой мой Христос, историю об Аврааме и Исааке. Господь назначает своей пастве суровые испытания. Многие ли готовы сегодня по примеру Авраама пожертвовать своим сыном, поскольку так повелел Господь Бог? А многие ли уподобятся Исааку, многие ли по слову отца сами протянут руки, дабы связали их, и лягут на алтарь и станут спокойно ждать жертвенного ножа, безмятежно уверенные в собственной праведности?

— Я — стану, — тут же воскликнул Христос. — Если именно этого хочет Господь, я — стану! Если это послужит на благо Царства — да, стану! Если это послужит моему брату — да, да, я готов!

Говорил он с жаром, поскольку понимал, что тем самым получит шанс искупить свою вину: он ведь так и не смог излечить женщину, изъязвленную опухолью. Это ему недостало веры, а вовсе не ей; он говорил с нею резко — и до сих пор стыдился сказанного.

— Ты предан своему брату, — отметил незнакомец.

— Да. Все, что я делаю, я делаю ради него, хоть он того и не знает. Я перекраиваю историю того ради, чтобы возвеличить его имя.

— Не забывай, что я сказал тебе при первой нашей встрече: твое имя воссияет не менее ярко, чем его.

— Я об этом не задумываюсь.

— Конечно, нет; но, возможно, тебя утешит мысль о том, что другие — задумываются; более того — трудятся ради того, чтобы так случилось.

— Другие? Так, значит, есть и другие помимо тебя, господин?

— Имя им — легион. И так все и будет, не беспокойся. Но прежде чем я уйду, я вновь спрошу тебя: ты понимаешь, почему одному должно умереть ради того, чтобы многие жили?

— Нет, я этого не понимаю, однако принимаю. Если такова Божья воля, я принимаю ее, пусть она и недоступна для понимания. В повести не говорится, будто Авраам с Исааком понимали, что им нужно делать — но они не колебались ни мгновения.

— Запомни свои слова, — промолвил ангел. — Мы еще поговорим в Иерусалиме.

Он поцеловал Христа в лоб — и ушел, унося свитки.

На следующий день Иисус и его последователи выехали в Иерусалим. Слухи о его прибытии уже разошлись, многие сходились поглядеть на Иисуса и поприветствовать его на пути к городу — ведь к тому времени его слава распространилась повсюду. Священники и книжники, конечно же, о нем уже прослышали, но не были уверены, как лучше действовать. Непростой вопрос, что и говорить: поддержать ли Иисуса в надежде разделить его популярность, при этом знать не зная, что он предпримет в следующий момент? Или осудить его — рискуя поссориться с великим множеством его сторонников?

В итоге решено было бдительно наблюдать за Иисусом и при каждой возможности его испытывать.

Иисус с учениками добрался до Виффагии, близ места под названием Масличная гора, и велел остановиться на отдых. А двух учеников послал поискать ему какую-нибудь верховую скотину, ибо он устал. Найти им удалось только осленка; а когда владелец услыхал, для кого осленок предназначен, то платы не взял.

Ученики покрыли плащами спину осленка, и Иисус въехал на нем в Иерусалим. Улицы были запружены людьми, которые любопытствовали взглянуть на Иисуса или жаждали его поприветствовать. Христос, затесавшись в толпу, зорко наблюдал; вот он заметил, как один-двое срезали пальмовые ветви и принялись ими размахивать — в уме он уже сочинял рассказ об этом эпизоде. Иисус был спокоен и безучастен к шуму и гаму; люди со всех сторон выкрикивали вопросы, он давал понять, что все слышит, — но отвечать не отвечал.

— Ты будешь здесь проповедовать, господин?

— А исцелять — будешь?

— Господи, что намерен ты делать?

— Пойдешь ли ты в храм?

— Ты пришел поговорить со священниками?

— Ты хочешь сразиться с римлянами?

— Господин, не вылечишь ли ты сына моего?

Ученики расчистили дорогу к дому, где Иисус собирался заночевать, и со временем толпа разошлась.

Священники твердо вознамерились уловить Иисуса в словах, и вскоре такая возможность им представилась. Трижды пытались они — и все три раза Иисус одерживал верх.

В первый раз священники спросили:

— Ты проповедуешь, ты исцеляешь, ты изгоняешь бесов — какою властью ты это все делаешь? Кто дал тебе дозволение ходить туда-сюда и баламутить народ?

— Я скажу вам, — молвил Иисус, — если вы дадите мне ответ вот на какой вопрос: крещение Иоанново с небес было или от человеков?

Священники не знали, что на это ответить. Они отошли в сторону и принялись рассуждать между собою:

— Если скажем: с небес, то он скажет: почему же вы не поверили ему? А сказать: от человеков — толпы взъярятся на нас. Ведь все полагают, что Иоанн точно был великий пророк.

И пришлось священникам сказать Иисусу:

— Нам трудно решить. Не можем мы тебе ответить.

— Тогда и я не скажу вам, какой властью это делаю, — сказал Иисус.

Следующее испытание касалось вечной проблемы налогов.

— Учитель, — сказали священники, — мы знаем, что ты честный человек. Никто не сомневается в твоей искренности или беспристрастности; ты не заботишься об угождении кому-нибудь и ни перед кем не заискиваешь. Так что мы уверены, ты ответишь правдиво, если мы спросим: законно ли платить налоги?

«Законно» подразумевало соответствие закону Моисея, и священники надеялись, что подначат Иисуса сказать что-нибудь такое, что навлечет на него недовольство римлян.

Но Иисус ответил:

— Покажите мне монету, которою платится подать.

Кто-то принес ему монету, Иисус поглядел на нее и молвил:

— Чье это изображение и чье имя под ним?

— Конечно, кесаревы.

— Вот вам и ответ. Если это кесарево, отдавайте его кесарю. А Божие отдавайте Богу.

В третий раз, когда Иисуса пытались уловить в словах, речь шла о тяжком преступлении. Книжники и фарисеи разбирали дело женщины, взятой в прелюбодеянии. Они полагали, что Иисус потребует побить ее камнями: именно такое наказание предусматривал их закон. И надеялись, что добром это для него не кончится.

Иисуса нашли у храмовой стены. Фарисеи и книжники вывели женщину и поставили ее перед Иисусом.

— Учитель, эта женщина взята в прелюбодеянии! Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями до смерти. Ты что скажешь? Так ли нам поступить?

А Иисус сидел на камне и, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания.

— Учитель, что нам делать? — спросили они снова. — Побить ли ее камнями, как велит Моисей?

Иисус, по-прежнему ничего не отвечая, продолжал писать что-то в пыли.

— Мы не знаем, что делать! — настаивали священники. — Научи нас. Уж ты-то наверняка найдешь выход. Побить ее камнями? Что думаешь?

Иисус поднял голову и отряхнул ладони.

— Если среди вас найдется тот, кто сам без греха, пусть первым бросит в нее камень, — сказал он.

И опять, склонившись низко, принялся писать на земле.

Книжники и фарисеи, ворча про себя, стали уходить один за другим. Пока не остался один Иисус и женщина, стоящая посреди.

Наконец Иисус встал и сказал:

— Куда они ушли? Выходит, никто не осудил тебя?

— Нет, господин, никто, — отвечала она.

— Тогда ступай и ты, — сказал Иисус. — И я не осуждаю тебя. Но впредь не греши.

Все это Христос узнал от ученика, своего осведомителя. Как только тот договорил, Христос побежал к храму посмотреть, что такое Иисус написал в пыли. Ветер развеял письмена и на земле ничего не осталось, но рядом кто-то намалевал грязью на храмовой стене слова: «ЦАРЬ ИИСУС». Грязь высохла под солнцем, и Христос торопливо счистил ее, чтобы брат его не угодил в неприятности.

Вскоре после того Иисусу случилось разгневаться на фарисеев. Он давно наблюдал за тем, как они ведут себя, как обращаются с простыми людьми, как важничают и тщеславятся. И спросил его некто, следует ли поступать, как фарисеи, и сказал Иисус:

— Они учат властью Моисея, не так ли? А знаете ли вы, что гласит закон Моисеев? Слушайте, что говорят книжники и фарисеи, и, если слова их в согласии с законом Моисеевым, повинуйтесь им. По делам же их не поступайте, ибо они говорят и не делают.

Ибо они — лицемеры, все до единого. Поглядите, как превозносятся они! Любят сидеть на почетном месте на пиршестве, любят председательствовать в синагоге, любят, чтобы приветствовали их почтительным словом на торжище. Гордятся они приличностью одежд своих, всякой подчеркнутой деталью привлекая внимание к собственной праведности. Поощряют они суеверия и пренебрегают верой истинной, постоянно прислуживаются перед именитыми горожанами и похваляются могуществом своих влиятельных друзей. Не говорил ли я вам много раз, как дурно думать, будто чем выше вы стоите над людьми, тем ближе вы к Господу?

Вы, книжники и фарисеи, если слышите меня — горе вам. Вы бесконечно придираетесь к мелочам закона, а великое — справедливость, милость и вера — вами не замечено и позабыто. Вы отцеживаете из вина мошку, а верблюда не замечаете!

Горе всем вам, лицемеры! Вы проповедуете скромность и воздержание, а сами предаетесь пышнейшей роскоши; вы — что человек, угощающий гостей вином из золотой чаши: он отчистил чашу извне, а внутрь не заглянул, и полна она грязи и слизи.

Горе вам, всем до единого. Вы — что могила, выбеленная известкой: красивое сооружение, блестящее и безупречное, но что там внутри? Кости и лохмотья, и всяческая нечистота.

Змии, порождения ехиднины! Вы преследуете лучших и безвинных, мудрейших и праведнейших затравили вы до смерти. Как убежите вы от осуждения в геенну?

Иерусалим, Иерусалим — что за несчастливый ты город! Приходят к тебе пророки, а ты побиваешь их камнями. Хотелось бы мне собрать детей твоих, как курица собирает цыплят своих под крылья! Но позволили ли вы мне? О нет, ни за что! Сколь огорчаешь ты тех, кто любит тебя!

Вести об этой гневной речи быстро разлетелись повсюду, и Христу приходилось трудиться не покладая рук, чтобы не упустить ни одного сообщения о речах брата. Все чаще и чаще видел он слова «ЦАРЬ ИИСУС», намалеванные на стенах либо вырезанные на коре деревьев.

Следующий раз одними словами не обошлось. В храме занимались разнообразной куплей-продажей: так, например, продавались голуби, волы и овцы — тем, кто хотел совершить жертвоприношение. Но поскольку люди приходили в храм из мест самых разных, и близких, и далеких, у кого-то были деньги не местного чекана; так что сидели там и меновщики, готовые посчитать обменный курс и продать чужакам денег для покупки голубей.

Однажды Иисус вошел в храм и, все еще во власти гнева на книжников и фарисеев, при виде всей этой торгашеской деятельности потерял терпение и принялся опрокидывать столы меновщиков и торговцев животными.

И расшвырял он их в разные стороны, и взял бич, и выгнал из храма скотину, крича:

— Здесь должно быть дому молитвы, а посмотрите на него сейчас! То вертеп разбойников! Забирайте свои деньги и свою торговлю в другое место, оставьте это место Богу и народу его!

Прибежала храмовая стража и попыталась навести порядок, но люди слишком разволновались, чтобы прислушаться; а кто-то уже затеял потасовку из-за монет, что раскатились по всему полу, прежде чем менялы успели их собрать. Во всеобщем смятении блюстители порядка проглядели Иисуса и так его и не арестовали.

Разумеется, от внимания священников и храмовых служителей все это не укрылось, и собрались они в доме первосвященника Каиафы обсудить, что делать.

— Мы должны так или иначе остановить его, — сказал один.

— Арестовать? Убить? Отправить в изгнание?

— Он популярен. Если мы предпримем что-либо против него, люди того не потерпят.

— Люди непостоянны. Ими можно манипулировать так и эдак.

— Вот только у нас это почему-то не получается. Они горой стоят за Иисуса.

— Это может перемениться в единый миг, надо только подать повод…

— Все равно не понимаю, в чем его преступление.

— Что? Устроить беспорядки в храме? Вызвать нездоровые волнения? Ты, может, и не понимаешь, а вот римляне как раз поймут.

— Никак не возьму в толк, чего он хочет. Если предложить ему высокий пост в храме, может, он согласится и притихнет?

— Он проповедует наступление Царства Божьего. Навряд ли его возможно подкупить жалованьем и теплым местечком.

— Он честен и прям — говорите что угодно, но уж этого-то у него не отнимешь.

— А вы видели, что везде пишут, — ну, «Царь Иисус»?

— А в этом что-то есть. Если бы нам удалось убедить римлян, что он угрожает их порядку…

— Так вы думаете, он зилот? Вот что, значит, им движет?

— Римляне, конечно же, о нем уже знают — не могут не знать. Нам нужно опередить их.

— Но во время праздника мы ничего не можем сделать!

— Нам нужен доверенный человек в его лагере. Если бы мы только знали, что он затевает…

— Невозможно. Его приверженцы все фанатики — они в жизни его не выдадут.

— Необходимо что-то предпринять — и как можно скорее. Он владеет инициативой слишком долго.

Каиафа дал всем выговориться, выслушал все до последнего слова — и помрачнел душой.

Христос остановился в гостинице на окраине города. Тем вечером он ужинал с осведомителем, который и рассказал ему о происшествии в храме. До Христа уже доходили слухи о случившемся, так что ему не терпелось прояснить факты, и прямо за трапезой он делал пометки на своей табличке.

— Иисус, похоже, злится все больше, — заметил Христос. — Ты не знаешь почему? Он с вами об этом не говорил?

— Нет, но Петр уверен: Иисус в опасности, и боится, что учителя арестуют прежде, чем наступит Царствие. А что случится, если Иисуса бросят в темницу? Откроются ли все двери, обрушатся ли все решетки? Скорее всего, что так. Но Петр все равно волнуется, и это видно.

— А Иисус волнуется, как по-твоему?

— Он не говорит. Однако ж все как на иголках. Во-первых, мы не знаем, что предпримут римляне. А толпы — сейчас-то они все за Иисуса, но ощущается во всем этом какой-то надрыв. Это видно. Они перевозбуждены. Они требуют Царства Божьего прямо сейчас, а если…

Рассказчик замялся.

— Что — если? — переспросил Христос. — Если Царство не настанет, хочешь ты сказать?

— Ну что ты! Насчет Царства никаких сомнений быть не может. Но такие дела, как сегодня утром в храме… Мне порою случается пожалеть, что мы не в Галилее.

— А как это воспринимают остальные ученики?

— Нервничают, чувствуют себя как на иголках, я же сказал. Если бы учитель не был так сердит, мы бы тоже успокоились. Он словно бы нарочно рвется в бой.

— Не он ли говорил: если кто нас ударит, должно подставить обидчику другую щеку?

— А еще он сказал, что пришел не мир принести, но меч.

— Когда он это сказал?

— В Капернауме, вскорости после того, как к нам присоединился Матфей. Иисус объяснял нам, что делать, когда мы отправимся проповедовать. И сказал так: «Не думайте, что я пришел принести мир на землю. Не мир пришел я принести, но меч. Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку — домашние его».

Христос записал дословно то, что рассказал апостол.

— Очень на него похоже… А еще он что-нибудь говорил?

— Он сказал: «Кто хочет жизнь свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет жизнь свою ради меня, тот обретет ее». Иные из нас вспоминают эти слова и по сей день.

Осведомитель попрощался и поспешил назад к сотоварищам. А Христос ушел к себе в комнату переписать слова на пергамент, а затем опустился на колени, собираясь помолиться о том, чтобы ниспослали ему силу выдержать грядущее испытание.

Но молился он недолго: вскорости раздался стук в дверь. Зная, кто это, Христос встал и впустил ангела.

Ангел приветствовал его поцелуем.

— Я готов, господин, — промолвил Христос. — Сегодня ночью, да?

— Сперва нам нужно поговорить. Сядь и выпей вина.

Христос налил вина себе, а также и ангелу, памятуя о том, что ангелы разделяли питье и пищу с Авраамом и Сарой.

— Господин, поскольку долго я здесь не пробуду, — молвил Христос, — не ответишь ли ты на вопрос, который я задавал тебе не единожды, и не скажешь ли, кто ты таков и откуда пришел?

— Я полагал, мы привыкли доверять друг другу…

— Я вручил жизнь свою в твои руки. И прошу в ответ лишь немного знания.

— Тебе не в первый раз недостает веры.

— Если ты знаешь о том, другом случае, господин, так тебе ведомо, как я о нем сожалею. Я все на свете отдал бы, чтобы прожить ту ночь снова. Но разве я не исполнял ревностно все, о чем ты меня просил? Разве не записал я подлинный рассказ о жизни и речах моего брата? А ныне разве не согласился я на роль, что ты мне назначил в прошлую нашу встречу? Я готов сыграть роль Исаака. Я готов отдать жизнь во имя Царства и искупить вину за тот раз, когда от меня требовалась вера, а веры недостало. Господин, взываю к тебе, молю тебя, скажи мне больше. Иначе я расстанусь с жизнью в темноте.

— Я говорил тебе, что миссия твоя нелегка. Роль Исаака проста; тяжела роль Авраама. Ты не умрешь. Ты — выдашь Иисуса властям. Умереть должен он.

Христос был потрясен.

— Предать брата? Которого я так сильно люблю? Никогда! Господин, это слишком тяжко! Молю тебя, не требуй от меня этого!

В отчаянии Христос вскочил, и заломил руки, и ударил себя по голове. А затем рухнул на пол и обнял колени ангела.

— Позволь мне умереть вместо него, заклинаю тебя! Мы так похожи — никто и не заметит разницы, — а он сможет продолжать свой труд! Что такого делаю я, кроме как веду записи? Да с этим кто угодно справится! Мой осведомитель — человек достойный и честный — он может быть хронистом, он в крайне выгодном положении, чтобы продолжить начатую мной историю. Живым я тебе не нужен! Всю свою жизнь я пытался служить брату, и теперь, когда, как мне казалось, я могу оказать ему величайшую из услуг и умереть вместо него, ты собираешься меня ограбить и заставить предать брата? Не вынуждай меня! Я не могу, не могу; да минет меня эта участь!

Ангел погладил Христа по голове.

— Сядь-ка, — молвил он, — и я расскажу тебе немного о том, что сокрыто.

Христос утер слезы и попытался взять себя в руки.

— Тебе уже ведомо: я говорю только правду, — молвил незнакомец. — Многое из того же самого ты пересказывал Иисусу своими собственными словами. Ты убеждал его, что людям необходимы чудеса и знаменья; ты говорил ему о том, как важны драматические события, чтобы пробудить в людях веру. Он не прислушался: он считал, что Царствие настанет очень скоро и убеждать никого не придется. Опять же, ты уговаривал его признать существование того, что мы согласились называть церковью. Он поднял идею на смех. Но он заблуждался, а ты был прав. Без чудес, без церкви, без Писания сила его слов и деяний — что вода, уходящая в песок. Песок на краткий миг увлажнится, а затем выйдет солнце и высушит его, и минуту спустя никто и не узнает, что здесь была вода. Даже история, которую ты начал записывать так добросовестно, так усердно, с таким радением об истине, рассеется по ветру, что сухие листья, и позабудется. Уже для следующего поколения имя Иисуса ничего не будет значить, равно как и имя Христа. Да мало ли целителей, заклинателей и проповедников бродит по дорогам Палестины? Десятки и сотни! И всех их позабудут, и Иисуса тоже. Разве что…

— Но как же Царство, — запротестовал Христос, — ведь Царство грядет!

— Нет, — вздохнул ангел, — в этом мире никакого Царства не наступит. Ты и тут не ошибся.

— Я никогда не отрицал Царства Божьего!

— Отрицал. Когда ты описывал церковь, из твоих речей следовало, что без нее Царство не настанет. И ты был прав.

— Нет, о нет! Я говорил, что если бы Господь захотел, он бы создал Царство одним движением пальца.

— Но Господь того не хочет. Он хочет, чтобы церковь стала образом Царства Божьего. Идеалу в этом мире не место; все, что мы можем получить, — лишь отображение идеала. Иисус в своей праведности требует от людей слишком многого. Мы знаем, что люди не настолько совершенны, как ему бы хотелось; нам надо приспосабливаться к тому, каковы они на самом деле. Видишь ли, настоящее Царство ослепит человеков, словно солнце, но отображение им все равно нужно. Им-то и окажется церковь. Дорогой мой Христос, — продолжал незнакомец, подавшись вперед, — жизнь человеческая непроста; есть в ней глубины, и компромиссы, и тайны, что неискушенному взгляду покажутся предательством. Пусть мудрые люди церкви несут это бремя, ведь у верующих — своя ноша, и немалая. Нужно воспитывать детей, врачевать недужных, кормить голодных. Община верующих всем этим и займется: бесстрашно, самоотреченно, неустанно, — да и не только этим, есть и другие нужды. Есть тяга к красоте, и музыке, и искусству; а утолять такую жажду — двойное благо, ведь вещи, что ее утоляют, не поглощаются без остатка, а продолжают питать всех и каждого, кто их жаждет, снова и снова, до бесконечности. Описанная тобою церковь станет для них источником вдохновения — и породит их в избытке. А ведь есть еще благородная страсть к знанию, к изысканию, к философии, и — что может быть выше? — к изучению природы и самой тайны божественности. Под руководством и под покровительством церкви все эти человеческие нужды, от самых обыкновенных и плотских до самых редких и духовных, будут удовлетворены, и все заветы будут соблюдены. Церковь не станет Царством, ибо Царство — не от мира сего; она явится предвестием Царства и единственным верным способом достичь его.

Но только… только если в центре ее будет вечно живое присутствие того, кто одновременно и человек, и более чем человек: человек, который вместе с тем и Бог, и слово Божие, человек, который умирает и вновь воскресает к жизни. Без этого церковь зачахнет и погибнет, она — пустая скорлупа, как любое другое сооружение рук человеческих, что живет лишь мгновение, а затем умирает — и камня на камне от него не остается.

— Что ты такое говоришь? Как так? Вновь воскресает к жизни?

— Если он не вернется к жизни, значит, все — неправда. Если он не восстанет из могилы, вера бессчетных миллионов еще не родившихся людей умрет в материнской утробе, а это — могила, из которой ничто не воскреснет. Я объяснял тебе, что истина — не то же самое, что история, истина приходит извне времени, проникает во тьму, точно луч света. Вот это и есть та самая истина. Истина, благодаря которой все станет истинным. Свет, что озарит мир.

— И все это в самом деле произойдет?

— Что за упрямство! Надо же так ожесточиться сердцем! Да, произойдет — если ты поверишь.

— Но ты же знаешь, сколь слаба моя вера! Я даже не смог… Ты знаешь, чего я не смог.

— Мы обсуждаем истину, а не историю, — напомнил ангел. — Историю ты проживаешь, а вот записывать ты должен истину.

— Я хочу, чтобы он воскрес в истории.

— Тогда поверь.

— А если не могу?

— Тогда представь себе ребенка-сироту, потерянного, иззябшего, голодного. Подумай о недужном, что истерзан болью и страхом. Подумай об умирающей женщине: она в ужасе перед надвигающейся тьмой. Найдутся руки, чтобы поддержать, накормить и согреть их, найдутся добрые, ободряющие голоса, будут мягкие постели, и благозвучные гимны, и утешение, и радость. Все эти заботливые руки и ласковые голоса станут исполнять свою работу столь охотно, поскольку люди будут знать: один человек умер и снова воскрес — и этой правды довольно, чтобы свести на нет все зло в мире.

— Даже если ничего подобного на самом деле не случилось?

Ангел промолчал.

Христос ждал ответа, но ответа не последовало. Так что он первым нарушил молчание:

— Теперь понимаю. Пусть лучше один человек умрет, нежели все эти блага так и не сбудутся. Вот что ты говоришь. Если бы я знал, что дойдет до такого, сдается мне, я с самого начала не стал бы тебя слушать. Я не удивлен, что ты решил объясниться начистоту только сейчас. Ты уловил меня в сеть, я запутался, что гладиатор, и не в силах вырваться на волю.

Ангел по-прежнему молчал.

— Но почему я? — продолжал Христос. — Почему именно моя рука должна предать его? Казалось бы, отыскать Иисуса несложно. Не то, чтобы в Иерусалиме его не знал в лицо всяк и каждый. Не то, чтобы не нашлось ни одного жадного подонка, готового продать его за горсть монет. Почему это непременно должен сделать я?

— Помнишь, что сказал Авраам, когда ему велено было принести в жертву сына? — спросил ангел.

Христос помолчал.

— Ничего Авраам не сказал, — вымолвил он наконец.

— А помнишь, что случилось, когда он занес нож?

— Ангел велел ему не поднимать руки на отрока. И тут Авраам увидел овна, запутавшегося в чаще рогами.

Ангел поднялся уходить.

— Не торопись, дорогой мой Христос, — промолвил он. — Обдумай все хорошенько. А когда будешь готов, приходи в дом первосвященника Каиафы.

Христос собирался побыть у себя и подумать об овне в чаще: уж не имел ли ангел в виду, что в последнюю минуту произойдет нечто такое, что спасет брата? А как еще понимать его слова?

Но комната была тесной и душной, и Христа потянуло на свежий воздух. Закутавшись в плащ и выйдя на улицу, он направился было к храму, а затем резко повернул прочь; дошел до Дамаскских ворот, свернул куда-то в сторону — не то направо, не то налево — и вскорости оказался у купальни Вифезда. К этому месту сходились все недужные в надежде обрести исцеление. Купальню окружала колоннада, под которой многие больные и ночевали, хотя на самом деле им полагалось приходить туда лишь при свете дня.

Христос неслышно прошел под колоннадой и присел на ступеньках, уводящих к заводи. Светила почти полная луна, однако небо застилали облака, и Христос мало что видел, кроме светлого камня и темной воды. Не пробыл он там и минуты, как послышались шаркающие шаги. Он встревоженно обернулся: кто-то приближался к нему. Человек с парализованными ногами с трудом тащился по каменной мостовой.

Христос поднялся, собираясь уходить, но несчастный окликнул его:

— Подожди, господин, подожди меня.

Христос снова сел на ступеньку. Ему хотелось побыть одному, но он вспомнил, как ангел описывал благодеяния церкви, о которой оба они мечтали. Так как же он может отвернуться от бедняги? А вдруг этот нищий каким-то невообразимым образом станет тем самым овном, которого принесут в жертву вместо Иисуса?

— Чем я могу помочь тебе? — тихо спросил Христос.

— Просто побудь здесь и поговори со мной минутку-другую, господин. Вот и все, чего я хочу.

Калека дотащился до Христа и лег рядом, тяжело дыша.

— Давно ли ты ждешь исцеления? — спросил Христос.

— Двенадцать лет, господин.

— И никто так и не помог тебе спуститься к воде? Хочешь, я помогу?

— Сейчас — без толку, господин. Тут вот какое дело: ангел временами сходит в купальню и возмущает воду, и кто первый войдет в нее по возмущении воды, тот выздоравливает. А я, как ты, верно, заметил, не слишком проворен.

— Как ты живешь? Что ты ешь? Кто о тебе заботится? У тебя есть друзья или родственники?

— Сюда иногда приходят люди и дают нам немного еды.

— Зачем они это делают? Кто они такие?

— Кто они — не знаю. Зачем делают… тоже не знаю. Может, просто добрые.

— Не будь дураком, — раздался голос из темноты. — Добрых людей не бывает. Доброта — это противоестественно. Они это делают, чтобы другие люди лучше о них думали. А иначе ни за что бы не стали.

— Много ты знаешь! — донесся еще один голос из-под колоннады. — Люди могут заработать себе хорошую репутацию куда быстрее, нежели творя добро. Они это делают из страха.

— Из страха перед чем? — откликнулся второй голос.

— Из страха перед адом, ты, слепой дурень. Они думают, что, творя добро, сумеют тем самым откупиться от ада.

— Да неважно, зачем они это делают, лишь бы делали, — отозвался хромой. — И вообще, бывают же просто добрые люди.

— Да простофили они, вроде тебя, жалкий червяк, — возразил третий голос. — Что ж тебе за двенадцать лет никто не помог спуститься к воде? А? Да потому что ты грязный, вот почему. От тебя разит, как от всех нас. Тебе кидают куски хлеба, но прикоснуться к тебе — извини-подвинься. Вот вся их хваленая доброта. А знаешь, что такое настоящее милосердие? Не хлеб, нет. Хлеба у них довольно. Они могут прикупить еще хлеба, всякий раз, когда понадобится. Настоящее милосердие — это если бы хорошенькая молоденькая шлюшка пришла к нам сюда и поразвлекла нас задаром. Можешь себе представить: прелестная девушка, кожа — что шелк, приходит сюда и отдается мне, а мои нарывы сочатся гноем прямо на нее и разят как навозная куча? Если ты в состоянии такое вообразить, значит, в состоянии и вообразить подлинную праведность. Будь я проклят, но мне такое не под силу. Я мог бы прожить тысячу лет — и с подобной праведностью так и не встретиться.

— Потому что никакая это не праведность, — вмешался слепец. — Это будет грех и блуд, девицу накажут, да и тебя тоже.

— А вот есть старая Сара, — напомнил хромой. — Она была здесь на той неделе. И никакой платы она не берет.

— А все потому, что спятила и пьет без просыпу, — отозвался прокаженный. — Только сумасшедшая с тобою и ляжет. Но даже она со мною лечь не захочет.

— Мертвая потаскуха и то с тобою не ляжет, ты, мерзостный прокаженный, — откликнулся слепец. — Да она скорей из могилы выберется и всеми своими костьми уползет прочь.

— Тогда скажи мне ты, что такое праведность, — промолвил прокаженный.

— Хочешь знать, что такое праведность? Так я тебе скажу. Праведно — взять острый нож и под покровом ночи обойти весь город и перерезать глотки всем богачам и их женам и детям, а заодно и слугам, и всем домочадцам. Вот это — деяние в высшей степени праведное.

— Чего ж тут праведного? — возразил хромой. — Богачи там или не богачи, а убийство запрещено законом.

— Ты невежда. И Писания не знаешь. Когда царь Сеннахериб осадил Иерусалим, ангел Господень явился в ночи и поразил сто восемьдесят пять тысяч его солдат, пока те спали. То было благое деяние. Убивать притеснителя — справедливо и свято; так всегда считалось. Скажи еще, что нас, бедняков, богачи не притесняют. Будь я богачом, слуги были бы у меня на побегушках, жена разделяла бы со мною ложе, дети прославили бы мое имя, арфисты и певцы слагали бы для меня сладкую музыку, управители умножали бы мои доходы и радели бы о моих полях и стадах; меня окружали бы все удобства, способные облегчить жизнь слепому. Первосвященник захаживал бы ко мне в гости, меня восхваляли бы в синагогах, меня уважали бы по всей Иудее, даром что я слепой.

— А подал бы ты милостыню бедному калеке у заводи Вифезда? — спросил хромой.

— Нет, не подал бы. Ни монетки. Почему? Да потому что был бы по-прежнему слеп и не видел бы вас, а если бы кто-нибудь попытался рассказать мне о вас, я бы и слушать не стал. Ведь я был бы богат. Зачем бы вы мне сдались?

— Тогда ты воистину заслуживал бы, чтоб тебе перерезали глотку, — промолвил прокаженный.

— Так ведь о том и речь.

— Есть такой человек, именем Иисус, — вмешался Христос. — Святой человек, целитель. Если бы он пришел сюда…

— Пустая трата времени, — отрезал прокаженный. — Сюда каждый день приходит с дюжину нищих, может, больше; они притворяются калеками — и нанимаются к разным святошам. Одна-две драхмы — и они поклянутся, что вот уже долгие годы страдают от слепоты и увечья, а потом разыграют чудесное исцеление. Святые? Целители? Не смеши меня!

— Этот человек совсем другой, — возразил Христос.

— Помню я его, — проворчал слепец. — Иисусом звать. Пришел сюда в субботу, как дурак. Священники не позволили ему никого исцелять в день субботний.

— Одного человека он все-таки исцелил, — напомнил хромой. — Старика Хирама. Разве не помнишь? Иисус велел ему: возьми постель твою и ходи.

— Чушь собачья, — отрезал слепец. — Хирам дошел только до храмовых дверей, а там повалился и вновь принялся просить милостыню. Мне старая Сара рассказывала. Еще жаловался: зачем-де у него средства к жизни отобрали? Он же только попрошайничать и умел. Уж эта мне ваша болтовня о праведности, — обернулся он к Христу, — ну, где тут праведность-то — вышвырнуть старика на улицу, а у бедняги ни ремесла, ни дома, ни мелкой монеты? А? Этот ваш Иисус требует от людей слишком многого.

— Но он в самом деле праведен, — возразил хромой. — Говори что хочешь, мне дела нет. Его праведность ощущается, видится в глазах…

— Я — не видел, — отрезал слепец.

— А по-твоему, что такое праведность? — спросил Христос у хромого.

— Да просто малая толика человечности, господин. У бедняка мало радостей в жизни, а у калеки и того меньше. Касание дружеской руки для меня, господин, дороже золота. Если бы ты обнял меня, господин, просто обхватил бы руками на краткий миг и поцеловал, уж как я бы дорожил этим воспоминанием. Вот это была бы подлинная праведность.

От нищего разило. Вонь фекалий, мочи, блевотины и многолетней застарелой грязи окутывала его облаком. Христос нагнулся и попытался обнять его, и вынужден был отвернуться, и сдержал позыв к рвоте, и попробовал снова. Вышло несколько неловко: хромой рванулся обнять его в ответ, и вонь сделалась невыносимой, так что Христу пришлось поторопиться с поцелуем, после чего он оттолкнул нищего и выпрямился.

Из темноты под колоннадой донесся короткий смешок.

Христос поспешил наружу и прочь, всей грудью вдохнул холодный воздух. И лишь миновав высокую башню на углу храмового комплекса, обнаружил, что во время неловкого объятия хромой нищий украл у него с пояса кошелек.

Дрожа всем телом, он присел на углу под стеной и зарыдал — о себе, о потерянных деньгах, о трех нищих у купальни Вифезда, о брате Иисусе, о больной раком блуднице, о всех бедняках мира, о матери с отцом, о своем детстве, когда праведность давалась так легко… Нельзя, чтобы все продолжалось так, как есть.

Успокоившись, он отправился на встречу с ангелом в дом к Каиафе. Его по-прежнему била дрожь.

Когда Христос явился, ангел уже ждал его во дворе. Их обоих тотчас же проводили к первосвященнику. Тот загодя отпустил своих помощников, говоря, что должен обдумать их слова, а ангела приветствовал как весьма уважаемого советника.

— Вот этот человек, — промолвил ангел, указывая на Христа.

— С вашей стороны очень любезно заглянуть ко мне. Не хотите ли подкрепиться?

Христос с ангелом отказались.

— Пожалуй, вы правы, — кивнул Каиафа. — Дело невеселое. Я не хочу знать твоего имени. Твой друг наверняка уже объяснил тебе, что нам требуется. Стража, которой приказано арестовать Иисуса, стянута отовсюду и не знает, как он выглядит; кто-то должен указать на него. Ты готов?

— Да, — ответил Христос. — Но зачем вам понадобилась лишняя стража?

— Велик разлад — я говорю со всей откровенностью — не только в нашем совете, но в народе в целом, и солдаты в стороне не остались. Те, кто видел и слышал Иисуса, возбуждены, беспокойны, неустойчивы; одни любят его, другие порицают. Мне пришлось выслать отряд, которому я вполне доверяю: уж эти-то не станут спорить промеж себя. Положение крайне щекотливое.

— А разве ты сам его не видел и не слышал? — спросил Христос.

— К сожалению, не довелось. Естественно, я выслушиваю подробные отчеты о его речах и деяниях. В более спокойные времена я с превеликим удовольствием повстречался бы с ним и обсудил обоюдно интересные вопросы. Однако мне необходимо поддерживать крайне зыбкое равновесие. Моя главная забота — не допустить разобщения среди верующих. Одни фракции хотят полностью отколоться и присоединиться к зилотам, другие требуют, чтобы я ни много ни мало объединил всех иудеев в открытом противостоянии римлянам, третьи настаивают, чтобы я поддерживал хорошие отношения с наместником, поскольку наш первейший долг — беречь мир и жизнь соплеменников. Мне необходимо выполнить как можно больше требований и при этом не настроить против себя тех, кто остался разочарован; но превыше всего — сохранять какое-никакое единство. Удержать равновесие непросто. Господь возложил это бремя на мои плечи, и я должен нести его — насколько достало сил.

— А что римляне сделают с Иисусом?

— Я… — Каиафа развел руками. — Что сделают, то сделают. В любом случае они очень скоро и сами его схватят. Еще одна из наших проблем: если духовные власти не примут мер, покажется, будто мы поддерживаем возмутителя спокойствия, а это поставит под удар всех иудеев. Я должен радеть о своем народе. Увы, наместник — человек жестокий. Если бы я только мог спасти Иисуса, если бы мог совершить чудо и в мгновение ока перенести его в Вавилон или Афины, я бы так и сделал, ни минуты не колеблясь. Но мы — в плену у обстоятельств. Ничем тут не могу помочь.

Христос склонил голову. Он видел, что Каиафа — человек достойный и честный и что положению его не позавидуешь.

Первосвященник отвернулся и взял небольшой кошель с деньгами.

— Позволь мне заплатить тебе за труды, — промолвил он.

А Христос вспомнил, что кошелек его украден и что он должен денег за снятую комнату. И в то же время ему было стыдно принимать деньги от Каиафы. Ангел, конечно же, заметил его колебания, и Христос повернулся объясниться:

— Мой кошелек…

Ангел понимающе поднял руку.

— Не надо ничего объяснять, — проговорил он. — Возьми деньги. Они предложены от чистого сердца.

Так что Христос взял кошель — и его снова затошнило.

Каиафа распрощался с обоими и вызвал к себе капитана стражи.

Весь вечер Иисус просидел за разговорами с учениками, а к полуночи сказал:

— Я выйду. Петр, Иаков, Иоанн, ступайте со мной; остальные оставайтесь здесь и поспите.

И оставили они остальных и зашагали к ближайшим воротам в городской стене.

И сказал Петр:

— Господин, будь осторожен нынче ночью. Ходит слух, будто храмовую стражу многократно усилили. А наместник только и ждет повода, чтобы принять решительные меры.

— Почему?

— Да вот из-за всего этого, — объяснил Иоанн, указывая на слова «ЦАРЬ ИИСУС», грязью намалеванные на ближайшей стене.

— Это ты написал? — спросил Иисус.

— Конечно, нет!

— Так значит, это до тебя и не касается. Не обращай внимания.

Иоанн знал, что оно касается их всех, но промолчал. Только задержался счистить надпись — а затем бегом догнал остальных.

Иисус прошел через долину к саду на склонах Масличной горы.

— Будьте здесь и бодрствуйте, — промолвил он. — Если кто появится, дадите мне знать.

Ученики сели под оливой и завернулись в плащи, поскольку ночь была холодной. Иисус отошел чуть в сторону и опустился на колени.

— Ты не внемлешь, — прошептал он. — Я взываю к тебе всю жизнь, но лишь молчание мне ответом. Где ты? Ты — там, среди звезд? Может статься, ты занят — создаешь иной мир, ибо этот тебе опротивел? Ты ушел, верно, ты покинул нас?

Пойми, ты выставляешь меня лжецом. Я не хочу лгать. Я пытаюсь говорить правду. Но я рассказываю людям, что ты заботишься о них как любящий отец, а это не так; по мне, ты слеп, равно как и глух. Ты не видишь — или просто не желаешь видеть? Одно — или другое?

Никакого ответа. Тебе все равно.

Если бы ты слушал, ты бы знал, что я имею в виду под правдой. Я — не из этих кромсателей логики, привередников-философов с их благоуханным греческим вздором об идеальном мире духовных сущностей, где все — совершенство и где только и пребывает подлинная истина в отличие от здешнего грязного материального мира, мира искаженного, грубого, исполненного лжи и несовершенств… Ты их вообще слышал? Глупый вопрос. Клевета тебя тоже не занимает.

А это между тем не что иное, как клевета: ты создал этот мир, и он — прекрасен, в каждой своей малой частице. Когда я думаю обо всем, что люблю, я задыхаюсь от счастья — или, может, от печали, не знаю; а ведь все эти вещи в здешнем мире сотворены тобою. Если человек вдыхает аромат жареной рыбы вечером у озера, или чует в жаркий день дуновение прохладного ветерка, или целует мягкие податливые губы, или видит, как малый звереныш бежит со всех ног, спотыкается и падает, и поднимается снова, — если человек это чувствует и все же повторяет, будто все эти вещи — не более чем грубые, несовершенные копии чего-то лучшего из иного мира, он клевещет на тебя, Господи, если только слова хоть что-нибудь да значат. Впрочем, эти люди не считают, будто слова что-то значат; слова для них — просто фишки в сложных играх. Правда то, и правда сё, да что такое вообще правда — так рассуждают они до бесконечности, эти безжизненные фантомы.

Гласит псалом: «Сказал безумец в сердце своем: „Нет Бога“». Понимаю я этого безумца! Ты обходился с ним так же, как со мною, верно? Если это делает меня безумцем, так я заодно со всеми созданными тобою безумцами! Я люблю этого безумца, даже если ты — не любишь. Бедный дурень шепотом взывал к тебе каждую ночь — и никакого отклика не услышал. Даже Иов, невзирая на все свои беды, получил от тебя ответ. Но мы с безумцем с тем же успехом могли говорить в пустой горшок, вот только пустой горшок издает звук вроде шума ветра, если поднести его к уху. Какой-никакой, а ответ.

Ты не это ли пытаешься мне сказать? Что когда я слышу ветер, я слышу твой голос? А когда я смотрю на звезды, я вижу твои письмена, — а не то так в коре дерева или на рифленом песке у кромки воды? Это все чудесно, да, бесспорно, но отчего ж они так трудны для прочтения? Кто переведет их для нас? Ты сокрылся в загадках и таинствах. Должно ли мне поверить, что Господь Бог ведет себя как один из этих философов и говорит то и это, чтобы сбить с мысли и с толку? Нет, не верю. Зачем ты так обращаешься со своим народом? Господь, сотворивший воду прозрачной, свежей и сладкой, не станет подмешивать в нее грязь, прежде чем дать испить своим детям. Так где же ответ? Ветер, звезды и песок исполнены твоих слов, и нам надо просто-напросто проявить упорство, пока мы не сумеем наконец их прочесть? Или они пусты и бессмысленны? Одно — или другое?

Ответа нет, кто б удивился… Вслушайся. Ни дуновения ветра; букашки шуршат в траве; Петр под оливой похрапывает; собака лает где-то в усадьбе в холмах; сова ворочается в долине; а за всем этим беспредельная тишина. Ты не в звуках, верно? А ведь это помогло бы. Люблю мелких букашек. Славный пес, надежный; жизнь готов отдать, охраняя усадьбу. Сова — красавица и о птенцах заботится. Даже Петр — человек доброй души, несмотря на все его громкие слова да шумность. Если бы я думал, что ты — в этих звуках, я мог бы полюбить тебя всем сердцем, даже если бы никаких других звуков ты не создавал. Но ты — в молчании. Ты ничего не говоришь.

Господи, есть ли разница между этими словами — и словами «тебя здесь вообще нет»? Так и воображаю себе, как спустя годы какой-нибудь умник-философ станет пускать пыль в глаза своим бедным ученикам: «Великое отсутствие Бога есть несомненный знак его присутствия». Люди послушают-послушают, подумают: надо же, вот это голова — ума палата! — и попытаются поверить; и вернутся домой озадаченные, несытые, потому что это бессмыслица. Такой священник куда хуже безумца из псалма; безумец, по крайности, человек честный. Когда безумец молится тебе безответно, он решает: великое отсутствие Бога означает, что его, черт подери, просто нету.

Так что мне рассказать людям завтра, и послезавтра, и послепослезавтра? Продолжать ли талдычить о вещах, в которые я сам не могу поверить? Сердце мое утомится, а живот сведет от тошноты; в рот набьется пепел, а глотку обожжет желчью. Настанет день, когда я скажу какому-нибудь горестному прокаженному, что грехи его прощены и язвы исцелятся, а он мне ответит: «Но они так и не заживают. Где же обещанное тобою излечение?»

А Царство?.. Уж не обманываю ли я самого себя, заодно со всеми прочими? Что я такое делаю, уверяя людей, будто Царство грядет, будто живущие ныне своими глазами увидят приход Царства Божия? Представляю, как мы ждем, и ждем, и ждем… Может, прав был мой брат, когда говорил о великой организации, об этой его церкви, которая послужит проводником Царства на земле? Нет, он заблуждался, он заблуждался! Мои сердце, разум и тело дружно восстали против этого. И сейчас восстают.

Потому что я ясно вижу, что случится, если такое произойдет. Дьявол станет радостно потирать руки. Как только люди, полагающие, что они исполняют Господню волю, дорвутся до власти — будь то в собственном доме, или в деревне, или в Иерусалиме, или в самом Риме, — дьявол овладеет ими. Очень скоро они примутся составлять списки наказаний за разные невинные занятия, и приговаривать людей к порке или побиванию камнями во имя Господа — за то, что не то едят, не ту одежду носят и не в то верят. Лица высокопоставленные будут строить пышные дворцы и храмы, и расхаживать там с важным видом, и облагать налогами бедняков, чтобы те оплачивали их роскошь; и само Писание станут они держать в секрете, говоря, что есть истины слишком сакральные, чтобы открыть их простецам, так что преподносить их дозволяется лишь в толковании священников, и станут пытать и убивать всех, кто захочет сделать слово Божье простым и понятным для всех; и с каждым прожитым днем их будет все сильнее одолевать страх, ибо чем больше власти заберут они себе, тем меньше станут доверять кому бы то ни было, и счет потеряется шпионам, и предательствам, и доносам, и тайным трибуналам, и уличенных несчастных безобидных еретиков предадут страшным публичным казням, дабы устрашить прочих и принудить их к покорности.

А время от времени, дабы отвлечь людей от горестей и распалить в них гнев против кого-то еще, главы церкви станут объявлять, что такой-то народ и такая-то нация — воплощение зла и должны быть уничтожены, и соберут огромные армии, и пошлют их убивать, жечь, насиловать, разорять и грабить, и поднимут свое знамя над дымящимися руинами некогда цветущей и плодородной земли, и объявят, что Божье Царство тем самым умножилось и возвеличилось еще более.

Но любой священник, который захочет удовлетворить свои тайные страсти, — алчность, похоть, жестокость, — окажется, что волк на пастбище среди ягнят, где пастуха связали, заткнули ему рот и завязали глаза. Никто и никогда не дерзнет оспорить правоту того, что этот святой человек совершает при закрытых дверях; и все его беспомощные жертвы будут взывать к небесам о жалости, и слезы их оросят ему руки, и он вытрет руки о рясу и сложит их благочестиво, и возведет очи горе, и станут говорить люди: как хорошо, что в священниках у нас — такой праведник, как ревностно заботится он о своих детях…

Где будешь ты тогда? Ты посмотришь вниз и поразишь этих богохульных змей ударом молнии? Сбросишь наместников с тронов и сравняешь с землею дворцы их?

Задавать такой вопрос и ждать ответа — то же, что знать: ответа не будет.

Господи, думай я, что ты меня слышишь, я бы вот о чем помолился превыше всего: чтобы всякая церковь, созданная во имя твое, оставалась бедна, неправомочна и смиренна. Чтобы не обладала она иной властью, кроме власти любви. Чтобы никого не отвергала. Чтобы не владела она никакой собственностью и не создавала законов. Чтобы не выносила приговоров, но лишь прощала. Чтобы уподобилась она не дворцу с мраморными стенами и отполированными полами и стражей в дверях, а походила скорее на дерево, корни которого уходят глубоко в землю, а само оно дает укрытие всем птицам и зверям, весной одаряет цветами, и тенью — в жаркий день, и плодами — в свой срок, а со временем даст и крепкую надежную древесину для плотника; и притом роняет тысячи семян, чтобы на его месте выросли новые деревья. Говорит ли дерево воробью: «Убирайся прочь, здесь тебе не место»? Говорит ли дерево голодному: «Этот плод не для тебя»? Испытывает ли дерево благонадежность зверья, прежде чем пустить его в тень?

Вот и все, что я ныне могу: шептать в тишине. Надолго ли меня хватит? Тебя здесь нет. Ты меня не слышишь. Лучше бы я говорил с деревом, говорил с собакой, с совой, с малым кузнечиком. Они-то всегда тут, рядом. Я — на стороне безумца из псалма. Ты думал, мы и без тебя обойдемся… нет, тебе вообще все равно, обойдемся мы без тебя или нет. Ты просто взял да и ушел. Так мы и живем: обходимся, как можем. Я — часть этого мира, и я люблю в нем каждую песчинку, каждую травинку и каждую каплю крови. Да ничего другого и не надо, ведь этих вещей достаточно, чтобы взвеселилось сердце и успокоился дух; мы знаем, что тело они радуют. Тело и дух… а есть ли разница? Где заканчивается одно и начинается другое? Может, это — одно и то же?

Время от времени мы станем вспоминать тебя, как некогда любимого деда, который ныне умер; станем рассказывать о тебе разные истории, станем кормить ягнят, и жать хлеб, и давить вино, и сидеть под деревом в вечерней прохладе, и привечать путника, и приглядывать за детьми, и врачевать недужных, и утешать умирающих, а затем, когда придет наш срок, приляжем на отдых без боли и страха и вернемся в землю.

И пусть молчание говорит само с собою…

Иисус умолк. Он сказал все, что хотел.

Иоанн сел, протер глаза, а затем растолкал Петра и указал вниз, на долину; и вскочили оба на ноги и побежали вверх, туда, где Иисус все еще стоял на коленях в одиночестве.

— Учитель, — воскликнул он, — мне страшно жаль, прости, я не хотел тебя потревожить, но вверх по тропе от города идут люди с факелами.

Иисус встал, опираясь на руку Иоанна.

— Ты еще можешь уйти, учитель, — промолвил Иоанн. — У Петра есть меч. Мы их задержим. Скажем, что тебя не видели.

— Нет, — ответил Иисус. — Не хочу, чтобы вышла драка.

И он спустился вниз по тропе к остальным ученикам и велел Петру вложить меч в ножны.

Поднимаясь вверх по тропе в свете факелов, Христос сказал капитану стражи:

— Я обниму его, и так вы узнаете, кто вам нужен.

Когда же все приблизились к Иисусу и трем его спутникам, Христос подошел к брату и поцеловал его.

— Ты? — воскликнул Иисус.

Христос заговорил было, но его оттеснили: к Иисусу бросились стражники. Вскоре Христос затерялся в толпе любопытных зевак: они прослышали о том, что должно произойти, и пришли поглазеть.

Видя, что Иисус арестован, люди подумали, что он предал их доверие, что он — всего-навсего еще один мошенник от религии, каких кругом пруд пруди, и что все им сказанное — это ложь. Тут все принялись вопить и насмехаться, и, чего доброго, напали бы на Иисуса и тут же, на месте, с ним бы расправились, если бы стража не сдержала их натиск. Петр снова попытался обнажить меч, но Иисус заметил — и покачал головой.

— Учитель! Мы с тобою! — воскликнул Петр. — Мы тебя не оставим! Куда бы тебя ни повели, я пойду за тобой!

Солдаты увлекли Иисуса вниз по тропе, а Петр поспешил следом. Пленника провели через городские ворота и к дому первосвященника. Петру же пришлось ждать во дворе снаружи: он подсел к служителям и стражникам, что грелись вокруг жаровни, ибо ночь выдалась холодная.

Каиафа срочно созвал на совет главных священников, старейшин и книжников. Событие из ряда вон выходящее — ведь по иудейскому закону судам запрещалось заседать ночью; но дело не терпело отлагательства. Раз уж священники взялись судить Иисуса, следовало покончить с этим до начала празднества.

Иисуса поставили перед синедрионом и принялись допрашивать. Иные священники, над которыми Иисус некогда одержал верх в споре, только и искали повода передать его римлянам, и призвали свидетелей в надежде осудить его. Однако ж они натаскали лжесвидетелей недостаточно хорошо, и те противоречили друг другу. Например, один говорил:

— Я слыхал, как он уверял, будто в силах разрушить храм и в три дня создать его.

— Нет! Это был не он! — закричал другой. — Это кто-то из его последователей.

— Но Иисус этого не отрицал!

— А я говорю, это он! Я сам слышал, как он такое говорил.

Не все священники соглашались в том, что причин вынести Иисусу смертный приговор — достаточно.

Наконец Каиафа изрек:

— Ну, Иисус, что скажешь? Что ответишь на обвинения?

Иисус молчал.

— Как насчет обвинения в богохульстве? Не ты ли утверждал, будто ты — сын Божий и Мессия?

— Это ты так говоришь, — промолвил Иисус.

— Так и последователи твои говорят то же, — сказал Каиафа. — Или ты за них не в ответе?

— Я просил их этого не делать. Но даже если бы я так говорил, это не богохульство, как тебе хорошо известно.

Каиафа со священниками знали: Иисус прав. Строго говоря, богохульством считалось проклинать имя Бога, а Иисус такого никогда не делал.

— А как насчет притязаний на титул царя иудеев? Эти слова повсюду на стенах намалеваны — мы своими глазами видели. Что скажешь?

Иисус молчал.

— Молчание — не ответ, — промолвил Каиафа.

Иисус улыбнулся.

— Иисус, мы изо всех сил стараемся судить тебя по справедливости, — продолжал первосвященник. — Нам кажется, ты задался целью учинить беспорядки, причем ты желаешь втравить в них не только нас, но и римлян. А времена нынче непростые. Нам необходимо защитить свой народ. Ты разве сам не понимаешь? Не осознаешь опасности, которой подвергаешь всех и каждого?

Иисус по-прежнему молчал.

Каиафа обернулся к священникам и книжникам:

— Мне очень жаль, но выбора у нас нет. Придется поутру препроводить этого человека к наместнику. Безусловно, мы будем молиться о том, чтобы наместник проявил милосердие.

Во дворе дома первосвященника толпились люди: они теснились поближе к жаровне, чтобы согреться, и возбужденно толковали об аресте Иисуса и о том, чего ждать теперь. Был среди них и Петр. И вот пригляделась к нему одна служанка и сказала:

— Ты был с Иисусом, верно? Я видела тебя с ним вчера.

— Нет, — отвечал Петр. — Он до меня никакого касательства не имеет.

Чуть позже кто-то еще сказал своим соседям:

— Этот человек — один из последователей Иисуса. Он был с Иисусом в храме, когда тот опрокинул столы меновщиков.

— Я? Да никогда, — возразил Петр. — Ты, должно быть, ошибся.

А перед самым рассветом третий человек, расслышав какое-то замечание Петра, молвил:

— Ты ведь один из них, так? Речь твоя обличает тебя. Ты — галилеянин, как и он.

— Не понимаю, о чем ты, — отвечал Петр.

И тут запел петух. До той минуты мир словно затаил дыхание, будто само время застыло в часы тьмы, но уже близился миг, когда забрезжит свет дня, а вместе с ним — землю захлестнет отчаяние. И почувствовал это Петр, и выйдя вон, плакал горько.

Предав брата солдатам, Христос уединился для молитвы. Он надеялся, что вернется ангел: ему необходимо было поговорить о том, что он только что сделал и что случится теперь; и ему отчаянно хотелось объясниться насчет денег.

Он помолился, но сон не приходил, потому с первым светом он пошел в дом первосвященника, где ему рассказали про галилеянина, который уверял, что Иисуса не знает, а на заре горько разрыдался. И даже во власти тревоги и горя Христос записал то, что услышал.

Но он по-прежнему не находил себе места от волнения и затесался в толпу, что собралась узнать, каков будет приговор над Иисусом.

Наконец распространился слух: Иисуса отведут к римскому наместнику. Вскорости после того распахнулись двери в доме первосвященника, и вышел отряд храмовой стражи, выводя Иисуса со связанными за спиною руками. Солдатам приходилось защищать его от тех самых людей, которые еще несколько дней назад встречали его приветственными ликующими криками; теперь же они бранили его, потрясали кулаками и плевались.

Отряд двинулся ко дворцу наместника; Христос поспешил следом. А в ту пору наместником был Понтий Пилат, человек весьма суровый: он славился жестокими приговорами. Там же ожидал суда еще один узник, политический террорист и убийца именем Варрава; и никто не сомневался, что уж его-то точно распнут.

И вспомнил Христос про овна, запутавшегося рогами в чаще.

И вот Иисуса довели до дворца наместника, и втащили внутрь, и швырнули к ногам Пилата. Каиафа пришел выдвинуть обвинения против Иисуса; Пилат слушал.

— Ты наверняка видел, господин, повсюду намалеванные надписи на стенах: «Царь Иисус». Вот кто за них в ответе. Этот человек спровоцировал разгром в храме, вызвал волнения в народе; мы осознаем опасность гражданских беспорядков, так что…

— Ты слышишь? — обратился Пилат к Иисусу. — Я своими глазами видел гнусные надписи. Стало быть, это ты тому виной? Ты называешь себя царем иудеев?

— Это ты говоришь, — отвечал Иисус.

— Он и с тобой так же оскорбительно разговаривал? — вопросил Пилат Каиафу.

— Постоянно, господин.

Пилат велел солдатам поставить Иисуса на ноги.

— Я спрошу еще раз, — сказал Пилат, — и на сей раз рассчитываю на толику учтивости. Ты — царь иудейский?

Иисус ничего не ответил.

Пилат сбил его с ног и сказал:

— Слышишь, сколько свидетельствуют против тебя? Ты думаешь, мы такое потерпим? Думаешь, мы так глупы, чтобы позволять возмутителям спокойствия расхаживать на воле, сеять смуту и подстрекать людей к мятежу или чему похуже? Наша обязанность — поддерживать здесь мир и порядок. И я не допущу никаких политических волнений — откуда бы они ни исходили. Я их в зародыше уничтожу, так и заруби себе на носу. Понял? Что скажешь на это, царь Иисус?

И снова Иисус не ответил ни словом, так что Пилат велел страже избить пленника. К тому времени даже во дворце слышны были крики толпы, собравшейся снаружи, и священники, равно как и римляне, опасались бунта.

— О чем они кричат? — осведомился Пилат. — Они требуют отпустить этого человека?

А на праздник Пасхи правитель имел обычай отпускать на свободу одного узника по выбору народа; и вот несколько священников, дабы возбудить народ и непременно погубить Иисуса, загодя прошлись среди людей, уговаривая их просить за жизнь Варравы.

— Не его, господин. Люди хотят, чтобы ты освободил Варраву, — отвечал один из чиновников Пилата.

— Этого убийцу? Но почему?

— Он популярен, господин. Ты весьма угодишь людям, отпустив его.

Пилат вышел на балкон и обратился к толпе:

— Вам отпустить Варраву?

— Да! Варраву! — закричали все как один.

— Очень хорошо, пусть уходит. А теперь очистите двор. Расходитесь по своим делам.

И Пилат вернулся в зал.

— Это значит, у нас есть лишний крест. Иисус, ты слышишь? — проговорил он.

— Господин, — вмешался Каиафа. — Нельзя ли рассмотреть, скажем, такой приговор, как изгнание…

— Уведите его и распните, — приказал Пилат. — И сделайте надпись на кресте с тем самым титулом, на который он притязает, — «царь иудейский». Впредь будете знать, как помышлять о мятеже да смуте!

— Господин, а нельзя ли начертать: «Он называет себя царем иудейским»? Ну, так, на всякий случай…

— Я сказал, что сказал. Не искушай судьбу, Каиафа.

— Нет, господин, конечно, не буду. Благодарю тебя, господин.

— Ну так уведите его. Сперва бейте его плетьми, а потом казните.

Христос, стоя в толпе, хотел было прокричать «Нет!», когда Пилат спрашивал, освободить ли Варраву, но не посмел; и это проявление малодушия в очередной раз ударило его по сердцу. А времени оставалось не так уж и много. Христос обшаривал глазами толпу, высматривая ангела, но нигде его не увидел, и наконец заметив у ворот дворца какое-то движение, последовал за толпой — и видел, как римские солдаты повели Иисуса к месту казни.

Никого из учеников Христос в толпе не заметил, однако узнал нескольких женщин. Одна была жена Зеведеева, мать Иакова и Иоанна, другая — женщина из Магдалы, которую Иисус выделял среди прочих, и третья, к вящему его изумлению, была его родная мать. Христос отпрянул: в тот момент ему меньше всего хотелось, чтобы мать его увидела. Держась чуть поодаль, он наблюдал, как женщины шли вместе с толпой через весь город к месту под названием Голгофа, где обычно распинали преступников.

Там на крестах уже висели двое — приговоренные к смерти за воровство. Римские солдаты свое дело знали: скоро Иисус повис рядом с ними. Христос оставался там, пока толпа не начала редеть, — что, впрочем, произошло очень скоро; как только жертву приколотили гвоздями к кресту, смотреть было больше вроде как и не на что, до тех пор, пока солдаты не перебьют ему голени, чтобы ускорить смерть — а это обычно случалось спустя несколько часов.

Ученики сгинули, словно их и не было. Христос хотел найти своего осведомителя, дабы узнать, что они собираются предпринять дальше, но обнаружил, что человек этот покинул дом, где временно жил, и хозяин понятия не имел, куда тот делся. Разумеется, и незнакомец, то есть ангел, исчез бесследно, а спросить о нем Христос не мог — он до сих пор не знал, каким именем его называть.

Время от времени, всякий раз — скрепя сердце, Христос возвращался на место казни, но ничего нового там не происходило. Три женщины сидели под крестами. Христос постарался, чтобы его не заметили.

Ближе к вечеру разнесся слух, что римские солдаты надумали ускорить смерть всех троих. Христос поспешил к месту событий: его тошнило от страха. Люди стояли плотной стеной, ничего видно не было, но Христос услышал глухие удары — это переломали ноги последнему из казненных, — и удовлетворенный вздох толпы, и пронзительный захлебывающийся вскрик жертвы. Заголосили женщины. Христос осторожно, стараясь ступать как можно легче и не оставлять на земле следов, побрел прочь.

Был среди членов синедриона человек из города Аримафея, по имени Иосиф. Невзирая на принадлежность к совету, он не был среди тех, кто приговорил Иисуса к смерти; напротив, он восхищался Иисусом и весьма интересовался тем, что Иисус рассказывал про наступление Царства. Зная, что грядет Пасха, он вошел к Пилату и просил тела Иисусова.

— Зачем? Откуда такая спешка?

— Мы хотели бы похоронить Иисуса как подобает, прежде чем наступит суббота, господин. Таков наш обычай.

— И охота вам утруждаться ради какого-то смутьяна!.. Надеюсь, все вы хорошо усвоили урок. Если он вам так нужен — забирайте.

Иосиф и его собрат по синедриону, именем Никодим, еще один сочувствующий, сняли тело с креста с помощью скорбящих женщин. И велели отнести его до ближайшего сада, где Иосиф загодя приготовил для себя гробницу. Гробница была высечена в скале, подобно пещере, а вход заваливался при помощи камня, плотно встающего в паз. Иосиф и прочие обвили тело Иисуса плащаницей с благовониями, чтобы сохранить от тления, и завалили гробницу, успев к субботе.

А от учеников по-прежнему не было ни слуху ни духу.

Следующий день Христос провел в одиночестве, в гостиничной комнате: он то молился, то рыдал, то пытался записать все, что произошло, или хотя бы, что знал сам. Его одолевали бессчетные страхи. Ему не хотелось ни есть, ни пить, и спать — не спалось. Деньги, врученные Каиафой, беспокоили его все больше, он чувствовал, что того и гляди с ума сойдет от стыда. Так что он заплатил хозяину гостиницы, сколько причиталось, а все остальное отдал первому же встречному нищему. Но лучше ему не стало.

С наступлением вечера он отправился в сад, где Иосиф положил Иисуса во гроб, и сел у могилы среди теней. Немного времени спустя он вдруг осознал, что незнакомец сидит рядом с ним.

— Я был занят в другом месте, — сказал незнакомец.

— О да, — горько откликнулся Христос, — ходил по земле и обошел ее.

— Я знаю, что тебе непросто. Но я — не Сатана. Первая часть наших трудов почти закончена.

— А где же овен, запутавшийся рогами в чаще? Ты заставил меня поверить, будто в последний момент произойдет нечто такое, что предотвратит страшный исход. Но ничего не произошло, и страшный исход состоялся.

— Ты сам позволил себе в это поверить, и благодаря твоей вере великое жертвоприношение свершилось как должно. Благодаря тому, что ты сделал, произойдет немало всевозможного добра.

— То есть Иисус восстанет из мертвых?

— Всенепременно.

— Когда?

— Всегда.

Христос раздраженно потряс головой.

— Всегда? — недоуменно переспросил он. — Что это значит?

— Значит, что чудо вовеки не будет позабыто, благость его не иссякнет, истинность его не померкнет от поколения к поколению.

— Ага, ты опять про истину. И эта истина, надо думать, от истории несколько отличается?

— Эта истина проливает свет на историю, как ты сам некогда блестяще сформулировал. Эта истина поит историю, как садовник орошает водою растения. Эта истина озаряет историю так же, как фонарь разгоняет тени.

— Не думаю, что Иисус признал бы такую истину.

— Именно поэтому нам нужно, чтобы истина воплотилась в тебе. Ты — недостающая часть Иисуса. Без тебя его смерть осталась бы не более чем одной из тысяч публичных казней. Но с тобою открывается путь для луча истины, что пронзит тьму истории; благословенный дождь сойдет на иссохшую землю. Иисус и Христос в единстве своем станут чудом. И сколько святынь от того родится!

Они говорили шепотом; в саду царила тишина. Но вот Христос услышал глухой скрежет, как если бы камень катили по камню.

— Что происходит? — спросил он.

— Следующая часть чуда. Успокойся, дорогой мой Христос. Все будет хорошо. Иисус стремился к положению дел, которого ни один человек долго не вынесет. Люди способны на великие деяния, но только по зову великих обстоятельств. Люди не могут все время держаться на таком уровне, а обстоятельства по большей части ничего великого в себе не заключают. В повседневной жизни люди прельщаются покоем и удобством; они чуточку ленивы, чуточку жадны, чуточку трусоваты, чуточку блудливы, чуточку тщеславны, чуточку раздражительны и завистливы. Словом, мало на что годны; но приходится принимать их такими, какие они есть. Помимо всего прочего, они еще и легковерны, падки на тайны, а уж чудеса так просто обожают. Ну да тебе это и без того хорошо известно: ты сам объяснял это Иисусу какое-то время назад. Ты, как всегда, был прав, а он, как всегда, не слушал.

У гробницы двигались какие-то фигуры. Ночь выдалась облачная; луна, что только пошла на убыль, пряталась за тучами, но, для того чтобы разглядеть, как три-четыре человека, взявшись вместе, тащат от могилы что-то тяжелое, света достало.

— Что они такое делают? — спросил Христос.

— Дело Божье.

— Но это тело Иисуса!

— Что бы ты ни видел, так надо.

— Они намерены притвориться, будто Иисус восстал из мертвых?

— Он восстанет из мертвых.

— Как? С помощью фокуса? Какая низость! Ох, и я на такое купился! Ох, я проклят! О, брат мой! Что я такое сделал?

И Христос рухнул на землю и зарыдал. Незнакомец возложил руки ему на голову.

— Поплачь, — промолвил он, — и покой снизойдет к тебе.

Христос не двинулся с места, и незнакомец продолжил:

— А теперь я должен рассказать тебе о Духе Святом. Дух Святой исполнит веры в живого Иисуса сначала учеников, а со временем и верующих — все новых и новых. Иисус не мог остаться с народом навечно, а Святой Дух — может, и останется. Иисус должен был умереть, чтобы Дух Святой снизошел в мир, и он снизойдет — с твоей помощью. В грядущие дни ты своими глазами узришь преобразующую мощь Духа. Ученики, эти слабые, издерганные люди, уподобятся львам. То, чего не смог сделать живой Иисус, Иисус мертвый и воскресший совершит силою Святого Духа — не только для учеников, но для любого, кто слышит и верит.

— Тогда зачем тебе понадобился я? Если Дух так всемогущ, какую такую помощь я могу оказать?

— Дух — внутри, он незрим. Мужам и женам необходим знак внешний и видимый, только тогда они уверуют. Ты давеча с пренебрежением отнесся к моим рассуждениям об истине, дорогой мой Христос; а зря. В грядущие века истина, а не что другое, запечатлится в умах и сердцах: истина Господня, что приходит из-за пределов времени. Но необходимо открыть окно, чтобы она воссияла в мире времени. Окно это — ты.

Христос собрался с силами и встал.

— Я понял. Я сыграю свою роль — измученный совестью и с тяжелым сердцем.

— Конечно. Это только естественно. И все же сыграть великую роль тебе еще предстоит; когда хроники этого времени и жизни Иисуса будут составлены, твой рассказ окажется бесценен. Именно ты сможешь решить, как именно запомнятся эти события вплоть до конца света. Ты сможешь…

— Хватит, хватит. Довольно. Не хочу больше ничего слышать. Я смертельно устал и глубоко несчастен. Я вернусь сюда утром по прошествии субботы и сделаю все, что должен.

После казни Петр, Иоанн, Иаков и прочие ученики собрались в некоем доме неподалеку от Иосифова сада, где и сидели, ошеломленные, потрясенные, лишившись дара речи. Смерть Иисуса явилась для них громом средь ясного неба; они ждать не ждали ничего подобного. Казалось, земля уходит у них из-под ног.

Что до женщин, которые сошлись к подножию креста и помогли Иосифу снять тело, они рыдали и молились до тех пор, пока силы их не оставили. Мария, мать Иисуса, посмотрела, где его положили, и вскорости возвратилась в Назарет. Женщина из Магдалы, которую тоже звали Мария, собиралась ненадолго задержаться в Иерусалиме.

Рано поутру по прошествии субботы Мария Магдалина отправилась в сад, к гробнице, и взяла с собой благовоний на случай, если понадобится еще, дабы сохранить тело от тления. Было темно. После погребения она своими глазами видела, как Иосиф с Никодимом завалили гробницу камнем, и с изумлением обнаружила в рассветных сумерках, что камень отвален и могила разверзлась. Женщина было подумала, что это не та гробница, и опасливо заглянула внутрь.

Внутри лежала свернутая плащаница, а тела не было.

Женщина выбежала и поспешила к дому, где остановились ученики, и сказала Петру с Иоанном:

— Могила учителя пуста! Я только что была там: камень отвален, а тело исчезло!

И рассказала она ученикам обо всем, что видела. Но поскольку свидетельство женщины немногого стоит, Петр с Иоанном побежали в сад убедиться своими глазами. Иоанн бежал быстрее и первым оказался у гробницы, и заглянул он внутрь, и увидел только пелены лежащие. Тут подоспел и Петр, и оттолкнул его, и вошел внутрь, и нашел полотно, ровно так, как описывала Мария, а плат, которым обернута была голова Иисуса, лежал поодаль.

— Неужто римляне его забрали? — вопросил Иоанн.

— Зачем им это? — отозвался Петр. — Пилат отдал нам тело. С какой стати им возиться-то?

— Тогда что же произошло?

— Может, когда его сняли с креста, он еще не умер. Просто сознание потерял. А потом, наверное, пришел в себя…

— Но как он мог отвалить камень снаружи? У него же голени были перебиты. Он двигаться не мог.

Петр с Иоанном так ничего и не надумали. Они вышли из гробницы и поспешили обратно, поделиться увиденным с прочими учениками.

А Мария Магдалина рыдала снаружи. Но вот сквозь слезы она разглядела какого-то человека и приняла его за садовника.

— Отчего ты плачешь? — спросил он.

— Тело моего учителя куда-то унесли, и я не знаю, где мой учитель теперь. Господин, если ты знаешь, куда его забрали, скажи мне, умоляю, и я снова перенесу его сюда и позабочусь о нем должным образом.

И тут человек говорит ей:

— Мария.

Женщина вздрогнула и пригляделась к нему внимательнее. Еще не вполне рассвело, и глаза у нее опухли от слез, но перед ней несомненно был Иисус, живой и невредимый.

— Учитель! — воскликнула она и кинулась было обнять его.

Но Христос отпрянул назад и молвил:

— Нет, не прикасайся ко мне. Я недолго пробуду здесь. Иди к ученикам и расскажи, что ты видела. Скажи им, я вскорости вознесусь на небо и отправлюсь к Господу, отцу моему. К Богу моему и Богу твоему.

Мария побежала и возвестила ученикам, что видела и что Христос сказал ей.

— Это был он! — уверяла Мария. — Точно, он! Иисус жив и говорил со мною.

Ученики сомневались, однако Петр с Иоанном, в отличие от остальных, были уже готовы поверить Марии.

— Она рассказала нам, как в гробу была сложена плащаница, и мы пошли туда и убедились своими глазами: все так и есть. Если она говорит, будто Иисус жив, — что ж, вот вам и объяснение! Тогда все ясно!

Ученики дивились и едва смели надеяться: так прошел весь день. Они то и дело ходили в сад к гробнице, но ничего больше не увидели.

Позже в тот же день несколько учеников пошли в селение, называемое Эммаус — до него от Иерусалима было около двух часов пути, — дабы сообщить вести тамошним друзьям. Осведомителя Христа среди них не было: он вернулся обратно в Галилею. По дороге ученики разговорились с каким-то человеком, что шел тем же путем. А был это Христос.

— Вы, похоже, взволнованны, — промолвил путник. — О чем это вы, идя, рассуждаете между собою с таким жаром?

— Или ты не слышал, что случилось в Иерусалиме? — промолвил ученик именем Клеопа.

— Не слышал. Расскажите.

— Тогда ты, должно быть, единственный человек в Иудее, кто не слышал о том. Мы — друзья Иисуса из Назарета, великого пророка и великого учителя. Он рассердил священников в храме, и они предали его римлянам, и римляне его распяли. И погребли. И случилось все это три дня назад. А нынче утром услышали мы, что Иисуса видели живым!

Ни о чем другом ученики не говорили, только об этом. И к Христу не приглядывались, поскольку все еще были слишком потрясены и взволнованны. К тому времени, как они дошли до деревни, сгустилась тьма, и они пригласили попутчика переночевать и поужинать с ними вместе.

Христос принял приглашение и вошел в дом их друга, где обрел добрый прием. Когда же все приступили к трапезе, ученик именем Клеопа, сидящий напротив, прервался на полуслове, взялся за светильник и поднес его к самому лицу Христа.

— Учитель? — промолвил он.

Все потрясенно уставились на него в неверном свете. В самом деле: этот человек походил на Иисуса и все же чем-то неуловимо отличался; ну так он же не мог не измениться в смерти, дело понятное — отсюда и разница; и однако ж какое поразительное сходство! Все словно онемели.

Но тут один человек именем Фома сказал:

— Если ты в самом деле Иисус, покажи нам отметины на руках и ногах.

Конечно же, никаких отметин на руках у Христа не было. Все это видели, когда он брал хлеб. Но не успел он ответить, как вмешался другой ученик и возразил так:

— Если учитель восстал из мертвых, ясное дело, все его раны исцелились! Мы же видели, как он шел — мы знаем, что его перебитые голени срослись. Разумеется, он снова сделался цел и невредим, так что и все прочие шрамы тоже исчезли. Кто посмеет усомниться в том?

— Но голени у него не были перебиты! — воскликнул еще один. — Я сам слыхал от одной из женщин! Он испустил дух, когда солдат вонзил ему в бок копье!

— Первый раз такое слышу, — отозвался другой. — Я слышал, ему первому перебили голени, а потом уж взялись за тех двоих. Голени всегда ломают…

Ученики в сомнении и замешательстве обернулись к Христу.

— Блаженны те, кто не видит свидетельств и все же верит. Я — слово Божье. Я был до времени. Я был в начале начал с Господом и вскорости возвращусь к нему, но я сошел во время и вступил в жизнь, дабы узрели вы свет и истину и свидетельствовали о них. Я оставляю вам знак, и вот он каков: как хлеб должно преломить, прежде чем вы вкусите его, как вино должно разлить, прежде чем вы изопьете, так и я должен умереть в этой жизни, прежде чем воскресну вновь в жизни иной. Вспоминайте меня всякий раз, как вкушаете пищу и питье. А теперь мне должно возвратиться к отцу моему, который есть на небесах.

Все хотели дотронуться до него, но Христос отступил назад и благословил их и с тем ушел.

После того Христос постарался по возможности отойти в тень. Он издалека наблюдал за тем, как ученики, воспламененные надеждой и воодушевлением, преобразились, как и обещал незнакомец: словно бы на них снизошел Святой Дух. Они ходили по всему миру и проповедовали, они обращали людей в новую веру — веру в воскресшего Иисуса, им даже удалось несколько чудесных исцелений, или, по крайней мере, происходило то, что можно было списать на чудо. Их пыл и рвение не знали удержу.

По мере того как время шло, Христос слышал, как история понемногу менялась. Все началось с имени Иисуса. Поначалу это был просто Иисус; потом его стали называть Иисус Мессия, или Иисус Христос, а еще позже — лишь Христос. Христос был — слово Божье, светоч мира. Христос был распят и восстал из мертвых. Каким-то образом его смерть станет великим искуплением или великим спасением. Люди охотно в это верили, хотя объяснить затруднялись.

История развивалась и в других направлениях. Повести о воскресении пошли куда как на пользу, когда стали рассказывать, будто после того, как Фома потребовал показать ему раны, Иисус (или Христос) явил их взгляду и позволил Фоме вложить в них перст, дабы развеять его сомнения. Яркий, незабываемый образ! — но если в истории теперь говорилось именно так, то уже нельзя было утверждать, будто римляне перебили Иисусу голени, как они поступали едва ли не с каждой распятой жертвой. Ведь если одни раны остались во плоти, значит, не исчезли и другие; а человек с перебитыми голенями не смог бы стоять в саду или шагать в Эммаус. Как бы оно ни произошло на самом деле, теперь рассказывалось, будто Иисус умер от удара римского копья, а костей ему никто не ломал. Так сюжеты постепенно переплетались друг с другом.

Сам Христос, конечно же, следа в мире почти не оставил, так что никто не путал его с Иисусом: то, что близнецов было двое, быстро позабылось. Христос чувствовал, как сама личность его постепенно стирается по мере того, как Христос воображаемый обретает все большую значимость и величие. Скоро история о Христе растянулась во времени как вперед, так и вспять: вперед — до конца света, и вспять — задолго до рождения в хлеву: Христос, бесспорно, был сыном Марии, но и Божьим сыном тоже, вечным и всемогущим, совершенным Богом и совершенным человеком, рожденным прежде всех миров, царящим одесную Отца своего на небесах.

И вот незнакомец навестил Христа в последний раз. Христос жил под чужим именем в одном приморском городке, там, где Иисус никогда не бывал. Он женился и зарабатывал на жизнь плетением сетей.

Как часто случалось и прежде, незнакомец явился после наступления тьмы. Он постучал в двери, когда Христос с женой как раз садились за вечернюю трапезу.

— Марта, кто там? — промолвил Христос. — Ступай посмотри.

Марта отперла дверь, и незнакомец вошел, с увесистым мешком за спиною.

— Значит, это ты, — проговорил Христос. — Какую беду принес ты мне на сей раз?

— Что за прием! Это — твои труды, все свитки до единого, что ты вручил мне. Я распорядился, чтобы их тщательно переписали, а теперь пора вернуть их тебе, чтобы привести историю в порядок. А это твоя жена?

— Марта, — промолвил Христос, — вот тот человек, о котором я тебе рассказывал. Только имени своего он мне так и не назвал.

— Садись с нами и раздели нашу трапезу, — пригласила Марта.

— С удовольствием. Придуманный тобою обрядец имеет немалый успех, — похвалил незнакомец, когда Христос преломил хлеб. — Кто бы подумал, что приглашение вкушать плоть и пить кровь найдет у иудеев такой отклик?

Христос отодвинул хлеб.

— Я не это им велел делать.

— Но именно это делают последователи Иисуса, как иудеи, так и язычники. Твои наставления оказались слишком тонки, друг мой. Люди выбирают обычно самый жуткий из всех смыслов, даже если автор имел в виду совсем другое.

— Как сам ты объяснял в предыдущий раз, ты о людях невысокого мнения.

— Я вижу их такими, каковы они есть. Ты ведь тоже вполне реалистически представлял себе их возможности и ограничения. Или ты с ходом времени все больше уподобляешься своему брату?

— Мой брат хорошо знал людей и не обманывался на их счет, но он любил их.

— Воистину так, — согласился незнакомец, беря ломоть хлеба. — И любовь его — высшая ценность. Вот почему нам следует беречь ее столь ревностно. Сосуд, который донесет драгоценную любовь и учение Иисуса Христа до грядущих веков, — это церковь, и церкви должно стеречь эту любовь и учение денно и нощно, дабы сохранить ее в нетленной чистоте и не исказить непониманием. Так, например, досадно будет, если люди со временем прочитают некоторые его речения как призыв к политическим действиям; мы-то знаем, что они — не о том. Вместо того нам должно подчеркнуть духовную суть его откровения. Надо занять позицию, которую трудно оспорить, дорогой мой Христос: то есть повести речь о духе. Что-что, а потолковать о духовности мы умеем.

— Хватит с меня таких разговоров, — промолвил Христос. — Забирай-ка с собой все эти свитки. Пусть историю рассказывают другие.

— Историю перескажут еще не один раз, мы об этом позаботимся. В последующие годы мы отделим полезные версии от бесполезных. Но мы говорили об этом и прежде.

— Да, и я сыт по горло. Речи твои — сладки, а помыслы — низки. А успех огрубил их еще больше. Когда ты впервые воззвал ко мне, ты действовал тоньше. Я начинаю понимать, какова она — эта история, что разыграли ты, и я, и мой брат. Но чем бы она ни закончилась, это будет трагедия. Его видение сбыться не могло; а то видение, что со временем сбудется, — не его.

— Ты говоришь о моем видении и его видении; но будь это твое видение — оно обрело бы все заслуги истины, равно как и…

— Я знаю, что такое твоя истина, — отозвался Христос.

— Разумеется, знаешь. Но что лучше, — и незнакомец отломил себе еще хлеба, — стремиться к идеальной чистоте и потерпеть неудачу или пойти на компромисс и хоть немного да преуспеть?

Христу на мгновение сделалось дурно, хотя он сам бы не вспомнил почему. Марта вложила руку в руку мужа, чтобы поддержать его.

Сидя там и глядя, как незнакомец ест его хлеб и подливает себе вина, он поневоле размышлял над историей об Иисусе и прикидывал, как бы ее улучшить. Например, стоит добавить какое-нибудь чудесное знаменье при рождении: звезду или ангела. А детство Иисуса можно расцветить очаровательными эпизодами детских шалостей, щедро приправленными магией, — причем эпизоды эти можно было бы истолковать как предвестие грядущих чудес. А ведь есть и предметы, для повествования куда более значимые. Если бы Иисус знал о казни заранее и рассказал ученикам, что она случится, и добровольно ее принял бы, тема крестных мук зазвучала бы совсем по-другому — обрела бы глубину и непостижимость, дабы мудрецы грядущих времен изучали ее, истолковывали и объясняли. И снова о рождении: будь дитя, рожденное в хлеву, не человеческим младенцем, но воплощением самого Бога, насколько более волнующей стала бы история, насколько более памятной! А смерть, ее завершающая, наполнилась бы гораздо более глубоким смыслом.

Сотни и сотни деталей добавили бы истории правдоподобия. Христос сознавал, — изнывая от чувства вины и наслаждения, — что уже успел придумать не одну такую деталь.

— Оставляю это все в твоих руках, — промолвил незнакомец, стряхивая с себя хлебные крошки и поднимаясь от стола. — Больше я не вернусь.

И, не добавив к тому ни слова, он повернулся уходить.

После его ухода Марта заметила:

— Ты так и не спросил его об имени.

— Я не хочу знать его имя. Как я заблуждался! Как я вообще мог принимать его за ангела? Да он же с виду — ни дать ни взять зажиточный торговец сухофруктами или коврами! Даже думать о нем не хочу больше. Марта, я измучился: все, что он говорит, — чистая правда, но от такой правды к горлу подступает тошнота. Община верующих, церковь, как он ее называет, станет творить немало добра, я на это надеюсь, я в это верю, не могу не верить, и однако ж, я боюсь, она, одержима рвением и уверенностью в собственной правоте, совершит и немало всего ужасного… Под ее властью Иисуса переврут, оболгут, скомпрометируют и предадут еще раз и еще. Община верующих? А не община ли верующих постановила, в силу десятка веских причин, предать его римлянам? Вот он я: руки мои красны от крови и стыда и влажны от слез, мне не терпится приступить к рассказу об Иисусе, и не только того ради, чтобы увековечить случившееся; я хочу поиграть с рассказом, придать ему наилучшую форму, хочу увязать детали воедино, создавая узоры и выявляя соответствия, а если в жизни этих подробностей не было, я хочу вложить их в повесть — только того ради, чтобы повесть улучшить. Незнакомец сказал бы, что тем самым я впускаю в историю — истину. Для Иисуса это означало — лгать. Иисус стремился к совершенству; он требовал от людей слишком многого… В том-то и трагедия: без повести не было бы церкви, а без церкви об Иисусе позабыли бы… Ох, Марта, не знаю, что и делать…

— Для начала съесть ужин, — посоветовала Марта.

Но когда муж с женой вернулись к столу, оказалось, что хлеба не осталось ни крошки, и кувшин с вином опустел.

Иов 10:9.

Иер. 2:22.

Пс. 68: 8–9.