Рукописи давно не находят под кроватью…

Вот и этот роман, подписанный «заморским», но мало что говорящим именем Майкл С. Гейтс, поступил в издательство обычным ныне способом — по е-мейлу В конце распечатки, правда, значилось: перевод с английского некоего Михаила Уржакова.

Что же перед нами (а теперь и перед Вами, читатель)? «Пиратская» версия популярного на Западе, но еще не дошедшего до нашей страны текста? Плод мистификации (не важно, коллективный ли это розыгрыш, как это было с Козьмой Прутковым, или сольное «надувательство» по варианту Черубины де Габриак)? Литературный опус нашего бывшего земляка (судя по проговоркам в тексте, некогда учившегося в Свердловском архитектурном институте во времена рождения «Наутилуса Помпилиуса»)?

Ответ на страницах рукописи, ставшей этой книгой…

Файл с этой информацией, да чернухой простор я получила на свое «мыло» 11 сентября 2001 года. Правда, как человек не очень-то расположенный к цифровой переписке и проверяющий почту раз в квартал, обнаружила все это только в октябре. Не помню даже, в каких числах. Яг имеет большого значения сейчас.

Поиски же своего бедного на голову супруга, пославшего этот лепет о своей никчемной жизни, л начала только в конце сентября.

От Вовки Усицына-Сан-Францисского, зтого музыканта малохольного, он должен был вернуться к 15 сентября, к очередной выдаче его вэлфера. Не приехал. обратно «на офис» по материальной помощи убогим и страждущим. ТСатс раз для такого, как он, этот офис и создан. Я давай Вовке звонить в Сан-Франциско.

Малохольный говорит: «Не было твоего еще». Ну, я думаю, решил сладкий мой сахар на попутках добираться до другого берега. Урод. Дала ему время еще до тридцатого. До второго чека. Они два раза в месяц приходят. Аванс — получка.

Нет его.

Звоню опять Вовке, где, спрашиваю? Отвечает: не было, и не звонил даже. Вот тут я немного волноваться начала. Если второй чек накроется, на че есть-пить будем. Хотя денег-mo там, на этом чеке, что котенок срыгнул, 832 доллара. После всех вычетов на макароны, картошку и яйца, даже на дешевку типа «Нивеи» против морщин под глазами, на пару бутылок дрянного бренди и то не хватает. Хорошо хоть я знаю сто рецептов блюд из хлеба и лука, и мода на нашу повседневную одежду то проходит, то возвращается.

Потом уж я дотуркала электронную почту проверить. И точно! Объявился мой писатель, Кастаньеда такая, господи прости.

Даже и не думала, что все эти ночные часы, когда он, инфинитивный мой деепричастный обормот, уходил к себе в подвал и садился за компьютер под предлогом какой-то очередной бездарной работы, игнорируя мои вызывающие позы и кружевные нижние туалеты от местных китайских кооператоров, он сидел сломя голову и вел этот, так называемый дневник о (наверное?) самых интересных, как он сам думал, моментах его никчемной жизни.

Причем писал, как мне кажется, с надеждой всю эту ересь когда-нибудь опубликовать, так как написан этот дневник в стиле «незавершенного романа».

Что-то типа «Дома, который построил Джек».

Помните, один персонаж или событие цепляет другое, а потом все возвращается к началу, на круги своя.

Одним словом, не бог весть какая находка в литературе, но я подумала, а почему бы мне не сделать памятник нерукотворный на всем этом (том), что осталось от моего никудышного хазбента. Показать его закаляки «знающему» пиплу, «жалостному», но хваткому издателю, — может, и поедет этот поезд под горку. Хотя вагоны…

Да, отдельные его воспоминания выглядят сумбурно, несвязно между собой, судя по всему, не хватило времени обуздать «нахлынувшее». Однако я попытаюсь каким-то образом связать эти несвязки своим знанием событий и людей, о которых мой благоверный пишет.

Проще говоря, после каждой несвязности решила дописывать пару-тройку строк и ставить точки над всеми «фа». Буду добавлять пояснения курсивом и ставить «МГ» внизу происходящего zanudstva.

МГ означает «Мария Гейтс». Мария Гейтс — это я, бывшая жена Михаила Уржаков а (он же Майкл Стенли Гейтс, ни много ни мало).

Живу я сейчас далеко (где — не скажу). Это не то что раньше, когда мы отдыхать ходили, а не ездили Так что всякие там спецслужбы всех стран мира и частные детективы вряд ли смогут устроить маленькую, в девять миллиметров, красивую дырку в моей красивой головке.

Так вот.

Начну, пожалуй?

С этого самого «мыла», которое он заслал мне вместе с эттачментом этих записок. А сделал он это с помощью Rogers AT@T Canada прямо с борта «Боинга-767» «Американ Эрлайнс», рейс 11, Бостон — Лос-Анджелес, со своего дешевенького лэптопа и мобилки «Nokia-305».

Итак.

МГ

Холи тэстикэл фак, ну и воняет же в самолете. Никогда не мог бы подумать, что на «American Airlines» будет вонять так же, как когда-то воняло мочой и блевотиной в том летящем спецрейсом ТУ, который в 1994 году доставил нас, 186 уральских парубков, в Комсомольск-на-Амуре в войсковую часть 6705 внутренних войск МВД СССР. Тогда человек сто из нас, призывников, стали танцевать или попросту прыгать в ритм песенки Розенбаума «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла». И это во время набора высоты. Рябой татарин с круглым как луна лицом и выбитыми передними зубами тупо наяривал три аккорда на расстроенной гитаре Ухтымской фабрики музыкальных инструментов им. А. Г. Шнитке. «Тушка» ходила ходуном в такт соль минору и сопротивлялась взлету всем своим железным телом. Но всем было глубоко насрать на железяку, душа скручивалась и раскручивалась.

Старая стюардесса, изможденная ночными полетами с новым, рвущимся в бой, призывным поколением, пыталась что-то говорить про ремни безопасности, но тут же получила в табло (по репе, в морду, в хайло) и с расквашенным носом и венозной носовой юшкой убежала жаловаться командиру корабля тов. Рогожину В. Т.

Командир Рогожин В. Т. к нам не вышел, устав, наверное, нисколько не меньше бортпроводников.

Еще минут двадцать, пока еле живая сама собой «тушка» не вышла в заданный эшелон на десять тысяч, дискотека продолжалась до блева в жакет соседа и слива отстоявшегося в пузырях прямо в салон отлетавшего, наверное, 20 лет самолета. Все четыре отхожих места были заняты всерьез и надолго серьезными пацанами, активно очищающими свои молодые желудки и прыгающие молодые комсомольские глотки в унитазы с вакуумным всасыванием.

Тоскливый сигнал о «нет необходимости пристегиваться» зажегся на затертом табло. Все сидели, тупо и тихо понужая остатки недопитого спирта-водки-оде-колона-шипра-портвейна, чтобы успеть допить уносящиеся в далекие дальневосточные сугробы остатки равнодушной молодости. С белыми и натужными улыбками на вымученных лицах, некрасивые, как моя жизнь, стюардессы ходили между рядами, выжимали из «персональных» салфеток в синие полиэтиленовые ведра желтую мочу молодого пролетариата, скопившуюся в отстойниках и проходах средства передвижения по ночному воздуху.

Однако сценарий с танцами под «Гоп-стоп» в небе Соединенных Штатов Америки не повторился.

В Бостоне рейс задержали на 35 минут по техническим причинам. Пилоты при взлете посетовали на проблемы с электроникой. Бывает. Это тягостно-мучительное ожидание вылета душевно измученные пассажиры забыли сразу после подачи легкого недорогого спиртного. Типа? Я предпочитаю коньяк. Кто со мной? Жванецкий раз, Лузгин два, Хемингуэй три.

Матюхин предпочитает пиво — четыре.

Сидя в широком, затертом донельзя попами буржуев кресле рядом с обрюзгшим, тяжелым, как бюр-геркинг, америкосом, я подумал, что, поскольку книг палпфикшеновских почитать я захватить не успел, а дремучие капиталистические газеты «Бостон-Тудэй» и «Нью-Йорк Таймс» перечитал еще при ожидании посадки, дай-ка, думаю, хоть пару странйц напишу в свой дневник. «Дэлл» у меня плохонький, работает только как печатная машинка, но хоть эти четыре с половиной часа полета не зря пройдут.

Да, Маня, это будет моя первая запись или, скажем, продолжение, с июля 2000 года.

А то ведь молчание моего барана затянулось больше чем на год. Правда, если не считать всего того бреда, что я накалякал в психушке — институте Монро в Огайо, куда ты меня, милая, затолкала на целых две недели.

На Вэст Кост меня черт понес к Вовке Усицыну. Моя Машка зовет его малохольным и, наверное, права. Есть в нем что-то не от мира сего.

Вовка предложил мне сверхъестественную чучу замутить. Все, говорит, у меня уже проверено и опробовано. Нужен компаньон, которому можно доверять. Рассказывать, что там такое он задумал, не стал. Приедешь — увидишь. Вот еду, увидеть. При моей-то финансовой дыре любая работа, даже глубокая чуча, в жилу будет. Да и прошвырнуться на халяву для очистки совести и проветривания вялотекущей шизофрении, как определили врачи, можно, или даже нужно. Усицын мой перелет, правда, в один только конец оплачивает. На обратный, говорит, за день сам заработаешь.

Сначала хотел лететь из Буффало, оттуда билет совсем недорого стоит до Фриско, около 350 долларов. Это всего в полстоимости билета, что мне переслали от Вована «Вестерн-Юнионом». Так что «легка-га, недарагага, капиталистическага» портвейна точно можно было б на спасенные остатки выкушать.

Однако смурной канадский фермер Бэн,[1] так, кажется, его звали, его я захичхайкил на бензоколонке 401-го хайвэя до Буффало, всю дорогу достававший меня ленивым рассказом о проблемах яблоководства в Онтарио, узнав, что я лечу во Фриско, сказал, что добросит меня до Бостона, ему по пути, а там билеты еще дешевле будут, my young pal!

И присел я, как сказал бы модный нынче Вовка Сорокин, на «холодную плиту эксперимента» долгого разговора с неизвестным, мерзостным капиталистическим колхозником. Хорошо хоть, что в транке канадского кулака-фермера было два ящика по 24 бутылки вкусного пива «Лаббат-блю», а это серьезное подспорье к дополнительным тремстам долгим километрам тридцать первого хайвэя.

До Бостона мы с ним не доехали совсем немного. Пельмень мой яблочно-колхозный под парами пива стал активно засыпать за рулем после 12 часов драйва. Я заставил его свернуть на ближайший «Шелл» и пойти умыться холодной, проточной из крана водицей.

Однако Бэн, остановившись, просто откинулся на сиденье, и уставшее от рабочей тоски тело его, моментально достигая сомадхи, немедленно ушло в астрал. Надолго. Я уж тоже было решил прикорнуть рядом до утра, однако Бэн активно и громко помочился под себя, и кабину «ДжиЭмСи Джимми» 1984 года рождения под самый потолок наполнило здоровое, крепкое амбре мужицкой мочи.

Мой странный попутчик унылых канадских просторов, пока! Будешь проходить мимо — проходи.

На Сан-Франциско рейсов в обозримом будущем не было. Спать хотелось жутко. Так что я за 337 баксов плюс аэропортовские таксы взял билет с неимоверной скидкой в бизнес-класс на ближайший самолет до Лос-Анджелеса.

В самолете и высплюсь. Когда еще придется полетать как «нормальный».

Толстяк рядом в кресле номером 2Е оказался вполне интересным типом. Даже видя, что я что-то тарабаню по клавишам на тарабарском для него языке, ловко встрял в мою действительность, попросил передать ему подушку под зад со свободного третьего кресла. Самолет летел полупустой (или полуполный), так что могучему бюргерскому заду, для того чтобы прочувствовать свое удобство все это время, дополнительного комфорта в виде подушечек-думочек хватит вполне. Даже в широкожопом бизнес-клас-се. Сразу, не по-эмэрыкэнскы, стал много и нудно рассказывать о себе. Он, Машка, оказывается, бывший пилот, военный летчик ВВС США, воевал во Вьетнаме, только недавно ушел на пенсию после 15 лет работы авиадиспетчером в Бостонском аэропорту. Этот полет для него бесплатный, как ежегодный бонус компании для служащих. Летает он так ежегодно, по одному и тому же скучному маршруту Бостон — Лос-Анджелес, к своей дочери. Не виделся с ней, родной, целый год. Она на сносях, два внука еще мал мала меньше, но уже балуются марихуаной, муж — сволочь безработная, на шее сидит, и бла-бла-бла-бла, и ой-ой-ой, уай ми?

Та-а-акая тоска!

Демонстративно нацепив на свою больную с красными глазами голову наушники, я подключился к внутреннему джазовому каналу «боинга» и уткнулся роговицей в «Дэлл».

Жирный снисходительно улыбнулся (что с этим русским совком разговаривать) и тоже подключился к какому-то суперсовременному «Волкмэну» и тут же стал еденько подхихикивать.

Его голубые светлые глаза, совсем как с картины Врубеля (название забыл, кажется — «Водяной»), наполнились веселой слезой.

Поймав мой удивленный взгляд, он сразу же принял это как продолжение разговора. Говорит, что не может встретить утро в хорошем настроении, если не послушает болтовню Ховарда Стёрна, и этот последней модели «Сони Волкмэн» помогает ему ловить его даже на станциях подземки. А он, Стёрн, как раз выходит в эфир со своей Пятой авеню в Нью-Йорке с шести до девяти утра.

Смотрю, еще час слушать можно. Время-то десять минут девятого.

Я ему говорю:

— А я-то с Ховардом даже поругался однажды не так давно в прямом эфире.

Он говорит:

— Во как!

Ну и так далее — полетел разговорчик по накатанной дорожке.

Взяли мы по маленькой (50 грамулечек на рыло) бутылочке курвуазье и немного потрендели. Я — ему, он — мне: про Вьетнам, за жизнь, за армию, за тачки, за баб. Пытались общих знакомых найти. Но он помнит только что-то о Стиве Мэне. Но и то — как о легенде. Рейгана не знал, Тима, вьетнамца моего, конечно же, совсем и слыхом не слыхивал.

Короче, думаю, зря время уходит.

Да и устал я, Маня, с этим фермером Бэном. Трен-дел почти целых пять часов, пока до Бостона докон-дырил, а сейчас, чтобы еще летчиков-пенсионеров развлекать, совсем мазы нет.

Ночь, между прочим, не спал.

В общем, бай-бай! — друг мой не тонкий, дай мне отдохнуть. Возлежать в кресле чутка.

Сделал это я толково. Смотрю, в окошечке снаружи ляпота, небо утреннее, свежее, безоблачное, как кошечка царапнула белыми коготками, три истребителя совсем невдалеке виражи делают. Я толстяку: смотри, мол, ананас мой сочный, твои братья военные, нам эскорт дают, чтобы мы в спокойствии и здравии долетели. Так что давай-ка мы щеки свои, натруженные алкоголем, придавим на время, летчик-налетчик.

Толстяк говорит: это эф-шестнадцатые, мол, наверное, научениях. Смотри, два из них отвалились, а третий вроде как в наш эшелон идет. Нет, вверх уходит. Да? Да! Ну да и бог с ним. Вздремнем. Коньяк в голову ударил. Спать.

Опять мой милый бородатый друг Сай Баба приснился мне. И опять я с ним летал как муха цэца, Машка. Только сейчас он мне кричал, что я молодец, купил-таки свой заветный билет на самолет.

Это, как я понимаю, вырезки из некоторых газет, что он сохранил в своей кубышке реликвий после крушения самолета в Сиднее в июле 2000 года, на котором должен был лететь туда, но не «шмог»… Страшно? Мне нет. И как только судьба уберегла его. А ведь это почтальон Печкин пришел позвонить во второй раз к нему после Чарына. В третий раз, всего год спустя, в Бостоне подкатил сам дедушка Сай Баба. Тут уж мой фефель худосочный не отвертелся от приговора.

МГ

Если у вас не в порядке семейная жизнь, а карьера и здоровье оставляют желать лучшего, если просто не везет и осточертело надувать воздушные шарики собственной отрыжкой для всего этого пипла вокруг, отбросьте все сомнения и смените имя. Так советует издательство парижского «Фигаро» в лице жирного и довольного своей собственной жизнью и именем, собственного корреспондента по чрезвычайным обстоятельствам Жан-Пьера Люкэ.

Пьер — удивительной судьбы человек, о таких обыч-но говорят — толстячок, а приятно, первым ввел в обиход (имея необыкновенно большую, волосатую грудь) мужские бюстгальтеры. Волосы у Пьера белые, коротко пострижены бобриком, белые же ресницы. Ими он часто моргает. Это так трогательно.

Очень похож на поросенка Мишку, который рос у моих бабки и дедки в деревне Шигили, Башкирия, Земля, Солнечная система, и который был благополучно съеден, так же как и все другие поросята — Степашки, Глашки, Хрюшки, Гришки и Мойши.

Пьер почерпнул идею о смене имени в своей последней командировке в Пекин во время встречи с 65-летним Дзин Таочунь, прямым потомком маньчжурского императора, который уже 6 лет помогает в этой смене имен как физическим, так и юридическим лицам.

Судя по внушительной очереди около его кабинета, его собственные дела идут неплохо. С граждан берут 8 долларов, с коммерческих предприятий — 24. В день за чудом приходят 30–40 клиентов. Поиск подходящего имени происходит с учетом даты, времени и места рождения. Менять документы совершенно не обязательно, можно даже не сообщать новое имя родственникам. Чтобы нейтрализовать дурное влияние и привлечь удачу, достаточно выгравировать новое имя на кольце или часах и все время носить с собой. Гравировку можно сделать прямо на месте за небольшую доплату.

Жан-Пьер Люкэ выгравировал на своей золотой печатке его новое неофициальное имя, данное ему потомком императора, товарищем Дзин Таочунь. Имя простое и незамысловатое — Дзо-Дзо.

Сразу мне вспоминается великолепная хайку моего дружка Петра Малкова, которую тот вслух подарил любимому вождю и учителю, товарищу Ким Ир Сену при нашей с ним торжественной встрече в Пхеньяне в августе 1987 года.

Вот она:

С Пьером я и познакомился в Париже на выступлении французской панк-рок-группы «Махно». Группа носила название в честь великого террориста и партизана всех времен и народов — батьки Нестора.

Перстень, что на жирненьком пальчике Пьера, в свое время находился на пальце его дедушки, махавшего своей ручкой с сабелькой над головами красных комиссаров. Дедушку-то как раз и звали Нестор Иванович Махно.

Отца Пьера, шестилетнего незаконнорожденного пацана Степана Махно, правда под фамилией Ивано-пуло (совсем как из Ильфа и Петрова), по конспиративным обстоятельствам, тайком вывезли после бесславной гибели батяни сначала в Литву, а потом уж во Францию. По собственной, между прочим, просьбе бывшего кумира Владимира Ильича Ленина товарища Плеханова Георгия Валентиновича.

У Пьера же Степановича сохранились письма из личной переписки Георгия и Нестора, которые я чи-

тал собственными советскими (тогда еще) глазами. Ох и крыл же в них Валентиныч Ильича. Мало совсем не покажется всем бывшим преподавателям истории КПСС.

Письмо мне Пьер, конечно, не отдал, но мне удалось стырить эту бумазею на пару минут, в то время когда хозяин высиживал в сортире каменный цветок, и быстренько пропустить листок пожелтевшей бумаги через его «Кэнон-204» и сделать памятную копию.

Вот выдержки из этого десертного письма, которое хранится у меня в загашнике со всеми другими сладкими реликвиями.

…Нестор, я слышал, что весна на Украйне в этом году затяжная была и с провиантом у твоих хлопцев совсем плохо. Народец-то местный сам не знает, как из-под голода выбраться. Слышал, что большевики вас совсем решили одолеть и прохода никакого нет и перспективы, судя по всему, грустные будут.

…мне все больше кажется, что уходить тебе надо с людьми, или хотя бы самому, в Румынию, а там уж ко мне как сможешь… чем смогу помогу.

На милость красногвардейцев не рассчитывай, даже если и посулят амнистию. Не помню, писал ли тебе, но в свое время был у меня со своими мыслями Ульянов. Так вот скажу тебе, брат, что гнуснее и страшнее человечишки я еще не встречал. Просто какая-то шагающая гильотина. Никаких компромиссов и мирных ходов предпринимать не будет он. Жесток страшно — таких еще поискать. Не верь его посулам.

Я слышал, как это и не смешно, что у него, Ульянова, кличка в гимназии была — «вонючка». Не знаю — может, он уже тогда разлагаться стал.

…Степана во что бы то ни стало переправь ко мне. Славный пацан. У меня остались еще старые связи в балтийских странах, я дам тебе знать о них.

Обнимаю, береги себя и хлопца.

П. В.

Внемля настоятельному совету Пьера, я пошел дорогой потомков маньчжурского императора. И?

Сейчас меня зовут Майкл Стенли Гейтс. Коротко — Майк. Это стало официально с августа 1998 года, согласно бумагам министерства каких-то там дел на улице Бэй, Торонто, Канада.

Правда, все эти имена я выбрал себе сам, без помощи наших китайских товарищей.

Мое настоящее имя до 1998 года было русское, простое и красивое — Михаил Уржаков. Однако простые и красивые вещи редко приносят то, что вечно приходится ловить за хвост, и, после тридцати семи бесцельно и бездарно прожитых лет, родившееся уже давно желание изменить эту жизнь к цельному и дарному, хотя бы посредством уничтожения прошлого имени, было осуществлено без содроганий совести 24 августа 1998 года в вышеупомянутом Торонто.

Имя содержит в себе три кита, способные нести на своих спинах удачу даже такому «идиоттос», как я.

Майкл — Михаил — самое уважаемое, по обзору журнала «Time» (июнь 1998), имя за последние 12 лет бездарного существования планеты Земля. Здесь мне, как видите, повезло, родители мои дорогие-любимые не опростоволосились с первым китом.

Не знаю почему, но мне показалось, что имя Стенли содержит в себе мощный запас артистической, художественной энергии — то, чего у меня, впрочем, в избытке, и то, что порядком мешает мне жить. Но с этим нужно мириться и от этого никуда не денешься.

Гейтс — олицетворяет собой науку и деньги.

Билл великодушно разрешил мне пользоваться его именем в качестве талисмана в ноябре 1997 года. Это произошло во время нашей случайной встречи в Акапулько, Мексика, когда я помог вытолкать из грязи его машину, шестнадцатицилиндровый «понтиак» 1952 года выпуска, в пяти милях от его «загородной дачи», под проливным дождем и ураганным ветром внезапно налетевшего на континент, разрушительного «Эль Ниньо». Я бездарно вывихнул себе ногу этим выталкиванием. Все мои каникулы полетели бы насмарку, если бы не гостеприимство жены Гейтса Мелинды, которая в противовес буке Биллу пригласила меня пожить у них на «даче».

Три дня и две ночи я провел в их доме, правда, уж если совсем не врать, то лишь в компании толстой мексиканки Марии. Сама же чета в тот же вечер свинтила в Рио, догуливать отпуск без детей, туда, где все поголовно в белых штанах и где «ураган» — слово, которого нет даже в их деженейровской энциклопедии.

Поэтому имя «Гейтс» осталось только единственным вознаграждением за вывихнутую ногу.

Дачу Гейтс купил себе еще в момент, когда «Майкрософт» только разворачивался в марше. Она совсем небольшая — пять спален, большой холл, по стилю очень напоминает архитектуру острова Бали. Много всяких подушечек-хрюшечек, вазочек, фруктов в этих вазочках (которые Мария заменяет ежедневно раза по три), живых и сухих цветов и прочей дребедени. Этот домик в 2000 году Билл продаст Ирке Шеллен-берг, которая после гибели Степашки (Штефана) Шелленберга в авиакатастрофе «конкорда» получит около пяти с половиной лимонов марок — страховки и компенсации от «Эр Фрэнс».

Такие дела.

Мелинда у Билла Гейтса хорошенькая такая, невысокая, крепкая, с небольшой грудью, с выпуклыми, как у бычка, добрыми глазами, которая, по слухам, хотела развестись с Биллом, потому что у него майкро и софт, Гы-гы-гы-гыыы!

Это дубовая шутка Ховарда Стёрна из 107.9 «FM-Рок». Да и сам Ховард порядочная сволочь. С ним я пытался в «телефонном» эфире завести беседу о Таньке Дьяченко, о наших с ней похождениях в студенческие годы в Свердловске, но он просто фак ми офф в прямом эфире и сказал, чтобы я убирался в свою факаную Россию и не отравлял воздух в Нью-Йорке, факаная эмигрантская сволочь. (Я тогда там, в Нью-Йорке, и был-то на пару дней со своей выставкой.)

Я обиделся.

Хотя, возможно, он и прав.

Потому что похожую фразу я уже слышал в Лондоне от другого известного человека из сферы дешевых журналистских услуг.

Кстати, вернемся к Гейтсу, любопытная деталь. Двумя годами позже (как все-таки меняются люди), Билл попал в дурацкую ситуацию, когда возвращался с другой своей дачи под Ванкувером в Сиэтл, США. У него хрюкнулась правая задняя шина, запаски, как назло, не было, у мобилы сели батареи.

Он, высокий, лысый, худой как жердь, стоял, дурак дураком, на шоссе и пытался почти два часа остановить проезжающие машины. Но их было совсем не много, если не сказать, что совсем не было на этой проселочной дороге в час ночи. А кто ехал — тот просто не останавливался около скукоженного человечка в смешных очках и с хохляцкими пшеничными усами. Наконец одна из дефилирующих машинешек остановилась, и мужичок из нее от чистого сердца не только отдал свою запаску, но еще и помог ее установить под мокрым снегом. Потом похлопал Билла по костлявому, промокшему насквозь плечу и укатил восвояси, оставил свой адрес, правда, только для того, чтобы, если подвернется возможность, получить с бедолаги запасное колесо взад. Гейтса дубован малохольный, конечно, не признал — был простым парнем из рабочих кварталов Ванкувера.

Через три дня к нему на Йорквэй Стрит 134 пришло письмо компанией «Федерал Экспресс» из корпорации «Майкрософт»:

Это все не чушь, так как мне эту историю рассказал этот самый парень из рабочих кварталов — Дик Вэй. Я у него купил ворованную «Хонду-аккорд» 1989 года. У Дика бизнес простой — покупает и продает ворованные машины из Мексики в Канаду и дальше в Россию, в город-герой Владивосток. Какому-то там Ивану Ничипоруку. Перебивает номера, лицензии, торговые декларации и все такое.

Ну, не мне вас учить, правда.

Ну а что, хозяйство вести — не хламом трясти.

А копия чека и письмо с подписью великого Билла висели у него на стене в мастерской на гвозде вместе с молотками и разводными ключами. Поскольку бумажка эта ему на фиг не нужна, он отдал ее мне, и это существенно пополнило мою коллекцию прибамбасок всяких от сально-уставших знаменитостей.

У меняло в Акапулько смелости не хватило на автограф. Хотя мымра моя говорила, что мог бы и выпросить автограф на банковском чеке в пару-тройку штукарей.

Дик после получения денег квасил почти две недели, пока не получил первое предупреждение от Господа нашего — увезли в местную одноэтажную больницу в предынфарктном состоянии — моторчик перестал сдерживать алкогольные пары черного лейбла «Джоника Волкера».

Все равно потом кони задвинул через два с половиной года. Матросня из Владика поставила на перышки. Просто раздел рынка произошел небольшой, так как Ничипоренко, получив вид на жительство в Канаде, решил прибрать себе весь этот бизнес. Дорога-то уже накатана. А как же — бороться и искать, найти и перепрятать.

Такие дела.

Скорее всего, мне надо было бы начать мои писульки не с Парижа, а с засраной деревни Чарын в глуши казахстанских степей.

Это почти как начать все заново, как родиться заново после тупой жизни.

А моих друзей в Америке, которых, как я мэншн, — раз-два-и-обчелся. В Нью-Йорке, в Сиэтле, Лос-Анд-желесе.

В Хьюстоне, штат Техас, Земля, Солнечная система, живет мой друг, вьетнамец Тим Юнг, который в свое время со своей семьей сбежал в США из Сайгона на последнем вертолете за три часа до входа в него Северных войск. Тиму тогда было всего три года, и он даже не помнит этой эвакуации, потому что мать его несла закупоренным в большой и надежной дорожной сумке «Сэмсонит», чтобы офицеры контроля американского посольства в Сайгоне случайно не подумали, что два места в чаппере наверняка не лучше, чем одно.

Отец Тима сгорел в огне напалма под налетом американской авиации. Произошло это по нелепой случайности. Бомбовый удар был предназначен для поселка красных партизан Суэнь Хуй (и смех и грех — но чистая правда), а командир взвода разведки лейтенант Стивен Мэн неправильно дал координаты района уничтожения, так как карта была залита кровью его отстреленного левого уха.

И ракеты накрыли своих.

Отец находился во взводе прикрытия и превратился в пепел за четыре с половиной секунды, как, впрочем, и большинство его товарищей по борьбе с «красной-вьетнамской-коммунистической чумой».

Все, кто служил, тот знает, что состав напалма очень прост — это взбитый на горючке резиновый клей.

Так вот, у меня был знакомый, сослуживец по части 6705 в Комсомольске-на-Амуре, Вовка Ершов, по кличке Марихуана, удивительной судьбы человек. Он тоже сгорел от напалма. Только не снаружи, а изнутри.

«Клей» мы пили в воинской части 6705, за отсутствием денег наводку. Пили, как водится во всех Вооруженных силах, в каптерке. Подальше от начальства, поближе к кухне.

Ну, сначала надо резиновый клей добыть у зэков в зоне строгого режима ИТК-7. Там на зоне была «промка», где шили очень даже неплохие куфаечки, и в производственном процессе им необходим был клей резиновый, не питьевой. Клей этот мы, вохровцы ГУЛАГа, меняли на чай, из которого мужички гнали чифир. Удивительного действа напиток — совсем как экстази, только танцевать потом нужно под одеялом с самим собой, медленно и верно, а то надзиратели увидят в тебе перемену к лучшему «ниспохую» и дадут карцера на пару ночей, чтобы не эйфорило.

С нашей же стороны процесс синтезации спирта — «Бориса Федорыча» — из клея БФ-6 был такой. Берем электродрель, и дрелью его, клей, надобно «поднять». Как миксером. Ну, у кого миксер есть, тот знает. Можно поднимать «резинку» и вручную, но это долго и нудно, можно захлебнуться слюной, особенно когда трубы горят.

Потом излишки взбитого клея «отбрасываются» через дуршлаг, а спиртовой раствор денатурата сливается в трехлитровую банку. Столько примерно получалось с 12-литрового бидона клея. Затем добавляется соль, и раствор отстаивается некоторое время.

Пока душа терпит.

Еще одна фильтровка — ломом — и огнедышащий напиток подается к столу в железных кружках. Белых. Из зеленых только «духи» пьют чай-бром. Закуска по вкусу. Семь раз отпей — один раз отъешь.

Фильтровку ломом наш любимый денатурат проходил только в зимнее, суровое время. Хорошо еще, что это время зимнее и суровое в Комсомольске-на-Амуре составляет большую часть времени года. Лето в Комсомольске, как впрочем, и в Свердловске, короткое, но малоснежное. Идея проста, как все гениальное. Ее нам подсказали местные китайцы, лимита гнутая (те же самые, что научили меня, как медведей под жопу пинать). Мне даже пришлось кое-какой китайский подучить, чтобы с ними общаться.

Первому слову меня, правда, обучил Урумбек. Грит мне однажды, по «молодости», по «духовщине» еще:

— Суда эди, сукнахбля нерускый сволышь, жярены картошка-мартошка мнэ с кухни принэси!

Я грю:

— Че?

Он как мне в печень сапогом заедет, у меня аж цифирьки защелкали.

— Че — по-китайски — жопа! — отвечает.

Вот это я надолго запомнил.

После этого стал мандарин их китайский изучать.

Больших успехов, кстати, достиг.

Сейчас на канадщине часто выручает. Иногда подрежу по русской привычке какого-нибудь узкоглазого на дороге, он высунется из окна своего авто дорогого, плюнет своей едкой слюной с атипичной пневмонией на мою ворованную «хонду» и давай ругаться английским матом. Фак-перефак, фак-перефак!

А я ему: «Че!!!»

И по газам!

Ага, о чем это я? Об очистке ломом!

«Духи» малослуживые шинельным сукнецом натирают лом граненый — обычный, стальной, ледодробильный — до состояния зеркального блеска дедовской бляхи на ремне. Чтобы когда бриться, можно было как зеркало использовать.

Ну, потом этот ломик мы выносим на тридцатиградусный дальневосточный мороз и осторожно вставляем в пустую трехлитровку. Вот та-а-ак. Осторожно, чтобы на морозе баночка не лузгнула прозрачным стеклом.

Затем осторожно, примерно с половины или с одной третьей высоты лома начинаем на него поливать священную жидкость. Медленно так, чуть дыша, осторожненько, блин, ты че делаешь, сухорукая твоя голова!

Ага! Пошла родимая стекать в баночку!

Так вот, суть-то вся у китаёз этих заключается в том, что пока спиртик с клеевыми добавками бежит по стальной, блестящей поверхности лома, то все вредные и ненужные пары БФ-6 испаряются на жесткой морозюге или же налипают на арктического холода сталь лома.

А баночку тем временем наполняет чистая слеза спирта.

Дрели же, миксеры, хорошие такие, изготовленные для боевых операций в боевых условиях в тылу врага, мы выменивали на выкидные ножи из зоны в соседней танковой части № 14 235.

Выкидные ножи, такие с кнопками, очень козырные — пацанские, короче, мы выменивали в зоне на чай.

Две плитки чая — нож.

Плитка чая стоила 2 рубля и, если не стрендеть совсем, 47 копеек[5] еще.

Танкисты, мазута дубовая, тырили дрели из неприкосновенных, зачехленных на время войны с потенциальными противниками, боевых танков Т-62 с их базы в Хурмулях.

Деньги, чтобы купить чай на обмен в зоне, присылали наши мамы и папы, в надежде, что мы купим себе на них конфеты, или как поговаривал страшный сержант Урумбек Маменгалиев: «Кампет-мампет панимаищ?»

А что, так и получалось, что наши мамы и папы спаивали нас клеем БФ-6. Нет чтобы просто, по человечьи — выслать водки в резиновой грелке.

Вовка-то, Марихуана, вообще кони двинул, да еще и каптерку собой спалил. Замахнул цельную поллитровую банку ломом очищенной, солью и марганцем профильтрованной (мы ему еще говорили, не спеши) и вместо закуски (ее просто не было) потянулся скорее сигаретку закурить. Ну и полыхнул сразу, почернел моментально, как молнией его шибануло. Дернулся, мы и подскочить с Арменом-каптерщиком не успели, упал, зацепил трехлитровую банку с клеем, и пошло полыхать. Взметнулось по полкам с бельем солдатским, по гимнастеркам, по шинелям, затрещало по антресолям с портянками. Вовку-то мы за ноги вытащить успели, точнее, уголек его.

Лежит боец, не справился с атакой.

А вот уж тушить — не наша «дедовская» забота. Роту в ружье подняли, «духов» в ряд выстроили, ведра в руки— и по цепи к сортиру. Затушили они очаг пожара, как будто в обстановке, приближенной к боевой. Добра каптер-ного сгорело много. Особенно «дедушки» жалели о форме парадной, приготовленной на «Дембель-86 (весна)».

Вот только зам по тылу, подполковник Гришко, был, как мне кажется, доволен. Столько, говорит, добра пропало-сгорело, столько добра!

Прицелов ночного видения к РГД-6–16; штук, сапог офицерских, яловых —147 пар, полушубков новых, офицерских — 126 штук, ботинок офицерских, парадных 74 пары, шарфов белых, офицерских, парадных — 132 штуки, перчаток офицерских, кожаных, парадных — 194 пары, варежек-трехпалок — со счета сбиться, две кинокамеры импортные, два портсигара золотых, все нажитое непосильным трудом и т. д. и т. п.

Уже через пару месяцев бедный-пребедный такой подполковник Гришко на его новой вишневой «девятке» разгонял лужи перед КПП нашей части на улице Сталелитейной.

Правда, тащпалков?

На свой «Дембель-86 (осень)» я сделал себе небольшой подарок. Купил у танкистов новый гранатомет, стыренный из того же НЗ. Ну, кто служил, тот знает, подствольный гранатомет «Муха», который пристегивается к цевью автомата, к нему две гранаты и еще в нагрузочку ко всей этой прелести — четыре цинка патронов к АК-74. Восемьсот дорогих моих латунных, по восемь рублей за каждый. Надолго можно было бы в Белом доме засесть в девяносто первом.

Стоило это мне четырех выкидных ножей, трех гробиков со скелетами, тех, которые открываешь, а у скелета хуйчик вскакивает. Большой такой (местами стать бы Гулливером). Плюс двадцать три цепочки с крестами разверзнутыми, четыре дембельских альбома с голыми бабами и чеканкой и еще до кучи шестнадцать штурвалов.

Штурвал — это престранное изобретение, принесенное миру из темных, больных застенков ИТК. Эдакая резиновая уздечка, которую нужно натянуть на своего Павла Корчагина в красной буденовке, чтобы она хорошо зацепилась за головкой, а во все стороны от центра торчат тонкие резиновые усики. Почему-то подразумевается, что такой механизм должен в тяжелое время занятий любовью привести в неописуемый восторг милых дам-с. Как нынче говорят в России — «не порно, да задорно».

Уж не знаю, как женщины на этот прибор кладут взгляд, но вот после предотвращения (путем смертоубийства, естессно) побега одного «петуш-ка-гребешка» на нашей ИТК-7 в городе Комсомольске-на-Амуре, во время паталогического-анатомно-го медицинского обследования его тщедушного тела, в заднем проходе было обнаружено четыре штурвала, две пробки из-под газировки «Балтика» и носовой платок с вышивкой «ГПТУ-9. Не забуду Пал Палыча».

Такие дела.

Да! Есть у меня в моей коллекции реликвий один из этих штурвалов Пал Палыча (остальные поразо-брали сержанты, которые были причастны к смертоубийству). В дембельские альбомы, наверное, наклеивать. Порядком пообтершийся, так как не раз потом приходилось мне его опробовать в будние ночи послеармейской студенческой молодости. Да простят меня ленки-ольги-светки-катьки-немые-на-четверых-и-т. д. Сколько Лен, сколько Зин!..

Гранатомет с гранатами и патронами я закопал в тайге недалеко от нашего войскового стрельбища около поселка Хурмули. Странно, но когда в 1997 году я прилетел в Комсомольск, добрался на попутках в Хурмули и нашел этот тайник, то патронов в нем не было, остался только гранатомет с гранатами.

Место, где я сделал тайник в свое время, четыре километра от первого съезда от Сермяжного тракта вправо, мне никогда не забыть. Я его называю по-братьестругацки — «У погибшего медведя». На этом месте 24 июня 1985 года я убил медведя пинком моей сильной правой ноги ему под сраку.

Охотиться на медведей методом «пинка под сраку» (по-ненецки это будет «уинга па иул») меня научили местные охотники, какой-то то ли нанайской, то ли ненецкой внешности. Китайцы это были, вот кто, их тогда, нелегалов-лимиты, и в то время уже много в тайге развелось. Ломовики-чистильщики. Хотя, честно сказать, «уинга па иул» это точно не по-китайски. Китайский-то я прилично знаю. Даже министр торговли их китайской в 1994 году в Стокгольме на торговой конференции мне комплимент сделал. Типа я первый белый говорю с практически чистым пекинским диалектом.

Я же в то время уборщиком помещений прирабатывал, техничкой, на выставке достижений мирового хозяйства европейской технологии.

Ну ладно, че себя хвалить другими языками.

О медведях.

Когда медведи, разъевшиеся за долгое лето, добираются до только что созревшей ягоды морошки, они вообще поворачиваются своим медвежьим рассудком и для них морошковая поляна превращается в рай земной. Они могут проводить на этой поляне неделю за неделей, если поляна достаточно большая. Забираются в кустики ягод своим медвежьим носом и бороздят их задом кверху, как твои свиньи перед пометом.

Вот как раз в этот момент к ним, к мишкам, и нужно подобраться сзади, разбежаться побыстрее и пнуть посильнее под зад. От такой неожиданности у медведя-сладкоежки случается разрыв его бедного и доброго сердца, и он падает замертво на райскую поляну.

Эти нанайцы так, кстати, и промышляют, и содержат семьи свои нанайские. Денег-то у них на ружья нет. Да и не только на ружья.

В этом у меня с ними очень много общего.

Шуба медвежья под моими ногами сейчас лежит, как часть моей мировой коллекции. Добрая память о советских Вооруженных силах. Пообтерлась порядком уже. Через все страны шубейка проехала.

В Амстердаме сигаретами прожжена в области глаз.

И в Лондоне, и в Париже пожила и лишилась обеих лап — пробовали варить суп, насмотревшись фильмов с Чарли Чаплиным. И там и там получилась вполне приличная похлебка.

В Польше ее чуть шляхта на границе не отмела, сотней грина пришлось отделываться.

В Гонконге мне за нее штуку их гонконговских долларов предлагали — говорят, неведомый науке зверь. Не отдал.

В Нью-Йорке и Сиэтле под ногами валялась шкурка моя дорогая в засаленных квартирках-однодневках в Квине и на Первой авеню как единственный атрибут интерьера — кровати, стола, холодильника, кота и унитаза одновременно.

В Ванкувере мы ее использовали в качестве пугала для кабанов, доставших нас в палаточном городке в горах.

Да! Мишку убиенного немного все же жалко.

Добрый мишка был.

Американский вьетконговец Тим Юнг говорил мне, что не скорректированное уничтожение поселка во Вьеткон-ге было достаточно нашумевшим делом, которое попало в печать, потому что в огне погибли до кучи два репортера британской телевизионной компании «Фолке Ньюс», снимавших героические подвиги своих героических соотечественников. Бедный безухий командир взвода пошел бы под трибунал, если бы не самокритичный выстрел в большой, чувственный американский рот.

Перед тем как застрелиться в чувственный рот, Стивен Мэн, sentimental son of a beach, произнес великолепную фразу, которая впоследствии стала крылатой во Вьетнаме, а Фрэнсис Коппола (ну, этот чеканутый на голову режиссер) заработал на ней свой «Оскар».

— О, как я люблю запах напалма по утрам!

А все эта пресловутая американская сентиментальность.

Такие дела.

Кстати, Коппола умер.

Такие дела.

Нет, стоп! Че это я — это Кубрик кони-то двинул, а Коппола еще жив. Совсем записался я.

Тысячи южан пытались пробиться на территорию посольства США в Сайгоне, прямо с крыши которого каждые пятнадцать — двадцать минут снимались вертолеты, набитые, как банки с дальневосточной килькой, желтыми узкоглазыми беженцами. Буквально касаясь воды от перегрузки, они доставляли людей на стоящие в порту авианосцы, выгружали счастливчиков и возвращались назад к посольству. Туда, где массы народные пытались броситься напролом, уже понимая, что даже плавучие громады-железяки, хоть и не джонки, не растяжимы до размеров Южного Вьетнама.

Там, около дверей посольства, они и были удачно остановлены прицельными выстрелами очень нехолостых патронов парней из «зеленых беретов».

Такие дела.

В произошедшей суматохе матери Юнг удалось через трупы пробиться к решетке посольства. Крича что-то на понятном только ей языке, она затолкала в руку одному из охранников справку о геройской смерти мужа за свободу и независимость родного Вьетнама. Она знала, что за решетку в первую очередь пропускали или семьи погибших героев, или того, кто каким-то образом был связан с Сопротивлением. Поэтому отец Тима, сам того уже не зная, спас жизнь своей маленькой семье, жене (и сыну в дорожной сумке «Сэмсонит»).

Огромного роста солдат, с добрыми глазами, с плоским, тупым черепом, с лицом, молоченым горохом вьетнамской проказы и непостоянством текущей военной жизни, чертыхаясь и матерясь на своем понятном только ему английском языке, помог втащить груз на крышу посольства и с размаху забросил Тимкино мало уже что ощущавшее тело в вертолет.

Этот рейс был последним, и в эту железную банку набилось в два раза больше дальневосточных вьетнамских сельдей, чем необходимо.

Мать сидела на сумке, смертельно, до синевы в суставах вцепившись в нее своими маленькими вьетнамскими пальчиками, ощущая слабое дыхание своего мальчика.

Все кончилось, вся эта война, вся эта победа, все эти пули, все эти гранаты. Хао! Вскоре она с сыном будет в большой и неизвестной Америке, где все, конечно же, будет хорошо.

Вот дура-то!

Благодаря компании «AT&T CANADA», я могу практически бесплатно звонить в США. И сейчас, когда уже становлюсь старым пердуном и пристрастился окончательно к дешевому канадскому хересу, так как он невероятно напоминает мне вкус портвейна «777» (в простом народе известного как «Три топорика»), я, напившись, звоню Тиму в Хьюстон и спрашиваю его:

— А не хочешь ли ты, Тимочка, порыбачить на акул где-нибудь неподалеку от Ханоя (помнишь еще эти приливы мой милый желтый друг) или трахнуть какую-нибудь соотечественницу за два доллара в портовом борделе?

Он мне отвечает его любимой перифразой из фильма «Апокалипсис сегодня»:

— Ты же знаешь, я бы поехал, но… Я не люблю запах напалма по утрам.

Он просыпался в шесть тридцать каждое утро в своей маленькой квартирке в районе Хайгейта в Лондоне, где я жил у него несколько месяцев без пенни в кармане, ставил себе кофе и говорил эту фразу-молитву, перед тем как двинуться в свою архитектурную фирму «Шеппард Робсон» на другой конец города, в Камден Таун. Поездка занимала у него час двадцать две минуты — 2.44 туда и обратно — примерно одну десятую жизни.

Думаю, он просыпается с этим лозунгом и сейчас у себя в Хьюстоне:

— О, как я не люблю запах напалма по утрам!

Кстати, это я приучил Тимку пить портвейн. Портвейн вместо виски — как напиток нашего поколения. А в 1991-м приволок ему в Лондон бомбу портвейна «Узбекистон виноси».

Ох и смотрели же на меня тогда «синие братья» — таможенники в родном Шереметьево-2. Но эта зеленая стеклянная деталь с вкусной витаминной жидкостью внутри, однако, сыграла важную роль в моей жизни — таможня под ее зеленым свечением дала алкоголику добро на вывоз в дальнее зарубежье запрещенных произведений искусств, трех картин собственного производства. Одна из картин попала на ежегодную летнюю выставку в Королевскую Академию художеств, другая позволила мне познакомиться с Люськой Ламберт из Мельбурна. А при помощи третьей в галерее Роя Майлза в Лондоне я стал обладателем нежного поцелуя глубокого проникновения от леди Дианы Спенсер, проще говоря, принцессы Дианы.

Тим говорит, что «бомба» портвейна «Узбекистон виноси» за, как припоминаю, может, и не точно, дай бог памяти, три двадцать до сих пор стоит у него в домашнем баре (уволок ведь ее в Хьюстон). И за все эти сильные свинцом последние годы никто из его друзей и знакомых так и не решился даже пригубить колдовской жидкости.

А в одиночестве Тимка не пьет.

Не по понятиям.

До посадочной палубы авианосца оставалось рукой подать, когда сильным порывом ветра вертушку, перегруженную людьми, прижало к воде, черпанув волну, она завалилась набок, ломая лопасти, и стала медленно погружаться в пучину ласкового Желтого моря. Беженцы как горох посыпались из машины, больше предназначенной для уничтожения живой силы противника, чем для спасения живой силы союзника.[6]

К моменту прибытия спасательного катера трое человек пошли ко дну вслед за вертолетом, добавив, таким образом, свои, в будущем съеденные экзотическими рыбами, тела к полуторамиллионному числу жертв бездарной войны. Остальные болтались на воде и орали что-то на своем заморском языке. На волнах также болталась и сумка, удерживаемая из последних сил упрямой маленькой женщиной Юнг. Огромные герметичные карманы сумки удерживали воздух, как ваши семейные трусы пузырятся во времена ночных купаний на Волге под Самарой, и донесли своим американским качеством маленького Тима до спасительного катера. Все тот же, огромного роста, солдат втащил сумку в лодку и, не спрашивая, дернул замок, желая, в конце концов, узнать, за что же он боролся.

В сумке, среди тряпья и давленых бананов, лежал практически бездыханный мальчик Тим Юнг, готовый начать свою новую жизнь в этой империи зла под названием Соединенные Штаты Америки.

Солдата, помогавшего матери таскать сумку; звали так же, как любимый напиток Бориса Николаевича Ельцина, — «Джек Дэниелс».

Удивительной судьбы человек. Не Ельцин — Джек Дэниелс.

Джек за спасение вьетнамских беженцев был награжден медалью «За боевую доблесть», «Конгрешнл мэдл оф онор», лично президентом Джонсоном в Белом доме в Вашингтоне.

Надо сказать, что в тот же день и час было вручено еще шесть боевых медалей за проявленный героизм во Вьетнаме.

В частности, медаль вручили одному молодому, удивительной тоже судьбы, солдатику по имени Ник Вэй-стер.

Вэйстер вытащил на себе из-под огня, так же геройски вызванного на себя другим геройским командиром взвода, двенадцать раненых братков по несчастью служить под таким командованием.

В процессе совершения подвига он получил легкое осколочное ранение глубокого проникновения в правую ягодицу, за что и был торжественно комиссован. Осколок решено было оставить в заднице, так как операция могла случайно повредить седалищный нерв и заставить Ника всю жизнь подволакивать ногу и сидеть боком на левой ягодице. Тем самым быть под постоянным, презрительным прицелом окружающих, не раненных, благодарных соотечественников:

— А уж не собирается ли этот гражданин произвести бесшумную газовую атаку под себя?

Президент США на церемонии вручения в шутку попросил его показать это боевое ранение, а Ник воспринял это как приказ и, не сплоховав, расстегнул свои армейские брюки и показал голую задницу господину Джонсону. Все это происходило во время прямой телетрансляции канала NBC по всей усталой от войны стране.

Этот случай, кстати, лег многими годами позже в основу эпизода фильма Роберта Земекиса «Форрест Гамп».

Дурацкая же выходка Вэйстера была воспринята антивоенным движением Соединенных Штатов Америки как крайне смелая, правильная и символическая, за что солдат был единодушно выбран председателем комитета «Ветераны войны во Вьетнаме против войны». На этом посту он высокопоставленно находился до четырнадцатого ноября 1984 года, пока трагически не погиб в авиакатастрофе.

На своем собственном одномоторном самолетике «Сэсна-17», выпущенном заводами Локхида в Нью-Джерси, он, врезавшись в здание мэрии городка Рэд-хилл, штат Канзас, США, уничтожил своего оппонента в предвыборной борьбе, конгрессмена от республиканской партии Мэфью Джекобсона, прошедшего на пост мэра города с разницей всего лишь в два голоса.

Такие дела.

Я и моя жена Машенька можем прилично заработать друг на друге. Путь очень прост и цивилизован как, собственно, все пути заработка денег на Западе. Это после многих и многих лет, когда деньги уже практически перестали пахнуть кровью так, как они пахнут сейчас в России-матушке.

Как? Если Машенька умудрится заколбасить меня навзничь и насмерть. И сделает это по-умному, показав страховой компании документы на мою погибель как несчастный случай под катком асфальтопроклад-чика на нашей родной Эглинтон-авеню в районе Олд Мани, в Торонто. Или бросит меня в пасть акулы во время ночной рыбной ловли на Гаити, оставив человечество без следов и частей моего ущербного, цел-люлитного тела.

Потом, через очень небольшой промежуток времени, она сможет получить ни много ни мало, а восемьсот пятьдесят тысяч долларов.

Такие дела.

«Легко! Говно квэсшн, щит вопрос!» — как сказал бы мой знакомый Даниил Сивцов.

А все это так называемое «Страхование жизни». Ты умираешь, а родственники твои резко улучшают свои финансовые дела.

Она, моя родная, могла бы получить и весь миллион, если бы часть денег я не решил отдать в кассу восстановления дома Ипатьева в родном Екатеринбурге.

Если я заколбашу Манечку под видом несчастного случая (бедная моя), — я получу лимон зелени и тихонько буду покуривать марихуану на далеких и диких островах, где много сексуально озабоченных зеленых обезьян.

Если Егорка пришьет нас обоих, под видом несчастного (ах как жалко) случая, то ему светит миллион восемьсот пятьдесят, и сигары можно будет курить круглосуточно, а еще лучше — давать курить сигару кому ни попадя, пока не оскудеет сигара.

Так вот, солдат вьетнамской войны Ник Вэйстер всю свою страховку завещал Комитету по борьбе с войнами на земле (головной офис в Нью-Йорк Сити, дом 27 на Тридцать пятой улице, штат Нью-Йорк, США).

Ни много ни мало, а два миллиона триста пятьдесят тысяч долларов. Все свои деньги до цента. Такой вот благородный поступок.

Тэд Вэйстер, сын Ника, единственный и, как ему казалось, горячо любимый сын, начинающий наркоман и пьяница, огорчился, однако, такому благородству мученика вьетнамской войны.

Вернувшись в свою засраную комнатешку в Рэдхил-ле после многолюдных поминок и одурев от назойливости друзей отцовских — ветеранов, доставших его приставаниями типа: «Ты должен гордиться своим отцом!» — он вскрыл урну с прахом отца, высыпал содержимое в унитаз и со вздохом облегчения слил воду.

Когда прозрачное журчание в унитазе сменилось вечным спокойствием, Тэд увидел, что на дне поблескивает металлический предмет, размером не более пуговицы от сорочки.

Это был осколок штатной ракеты К-32 «воздух — земля» американских ВВС, выстрельнутой[7] лейтенантом Четвертой воздушной бригады Тедом Рейганом. Осколок, глубоко побывавший в заднице Ника Вэйстера и прошедший последнюю закалку в печах крематория города Рэдхилл, штат Канзас, США.

Такие дела.

Три года спустя после вручения медали по заслугам Джек Дэниелс, так же как и Ник Вэйстер, благополучно скончался в госпитале, в небольшом городке Гей-несвилл, штат Джорджия, те же США, от психической болезни с героико-патетическим названием «вьетнамский синдром».

Джек не мог спать ночами, да и днями тоже. То есть совсем не мог спать все эти годы. За войну его так научили бдеть, чтобы не умереть от меткой вьетнамской пули, что полностью разучили спать.

Он умер от усталости.

Такие дела.

Тим говорил, что они с матерью ездили в Гейнес-вилл почтить память и выпить горячего сакэ за упокой души солдатской.

Годами позже мне довелось работать некоторое время в качестве помощника-подавалыцика на сериале «Секретные материалы» («X-files»), съемки которого происходили в провинции Британская Колумбия, Канада.

Тогда же, кстати, на заработанные деньги я приобрел у ванкуверовского Дика ворованную «Хонду-ак-корд» и письмо к ней от Билла Гейтса.

Так вот, фильм рассказывал о судьбе солдата, прошедшего Вьетнам и страдающего «вьетнамским синдромом». Агент Малдер утверждал, и вполне убедительно, что над солдатами проводили эксперименты инопланетные существа совместно с воротилами военно-промышленного комплекса США.

Кстати, во время съемок фильма пропали без вести двое парней-осветителей. В съемочной группе их все любовно называли просто «светики». Может, и над ними проводится сейчас эксперимент где-нибудь в созвездии Большой Медведицы, а может, их просто загрызла медведица где-то в лесной чаще около съемочной площадки, куда они частенько уходили заниматься любовью.

А медведей в бритишколамбиевских лесах поболе будет, чем в сибирской тайге.

Потому как, сами понимаете, в сибирской тайге множество медведей были уничтожены нанайцами просто пинками под зад.