<p>Юли Цее</p> <p>Подаренный час</p>

Амели Знидарич посвящается

Где-то под Магдебургом машину начинает бросать с одной полосы на другую, как будто она стала невесомой. Судорожно вцепившись в рулевое колесо, как в перекладину турника, я всем телом ощущаю свою смертность. Дождь и брызги из-под колес несущихся передо мной машин превратили автобан в мутный поток бушующей пены, в котором пляшут слабые красные огоньки габаритных огней.

Наконец дорожный указатель сообщает мне, что я покидаю зону «thueringen.de», и вскоре после баварской границы дождь прекращается. В правом окне я краем глаза вижу последние минуты дня: позолоченное снизу небо. Гроза осталась позади, а если она меня и догонит, то я к тому времени уже буду лежать в постели и ничего не услышу. Если, конечно, смогу уснуть.

Быстро опускается темнота, деревья смыкаются, по черному небу на юг ползут тучи. Когда мои фары на повороте выхватывают из мрака опушку леса, над верхушками деревьев дробью рассыпается стайка птиц. Время от времени на дорогу передо мной падают, как трассирующие пули, горящие окурки. Я вообще люблю движущиеся ночные огни — машины, поезда, самолеты, трамваи; главное, чтобы было темно и чтобы они двигались.

Когда я приступала к новой работе, мой предшественник предостерегал меня, мол, это большой минус — разъезды, особенно для женщины. Я только посмеялась. Это было легко — не верить ему, ведь у него семья. Интересно, что же было вначале — путешествия или одиночество? Бывают дни, когда я в ответ на любые вопросы могу сослаться только на себя саму.

Я каждый раз удивляюсь, увидев город целым и невредимым. Он раскинулся в воронке от метеорита, на плоском дне этого кратера, в обрамлении холмов, равномерно расположенных по периметру. Днем с автобана видно, что этот ландшафт напоминает поверхность воды, в которую только что упал камень, моментальный снимок, сделанный прежде, чем края воронки сомкнулись, — несколько маленьких брызг посредине и первые концентрические круги «волн». Ночью, когда я возвращаюсь откуда-нибудь, я каждый раз боюсь, что края кратера уже сомкнулись. Что холмы разошлись концентрическими кругами и земля разгладилась над городом, встроенным прямо в этот космический всплеск материи. Увидев в долине огни города, я вздыхаю с облегчением. Хотя он так и остался для меня чужим, как просто какой-то один из множества городов планеты.

На тротуарах полно людей. Не все же они собираются на встречу с ГК? Целый день только и слышно было по радио: знаменитый писатель-призрак — мужчина, женщина или авторский коллектив — впервые намерен выступить перед общественностью. К тому же в своем родном городе. Может, это событие уже вылилось в общегородской праздник? Люди беззаботно движутся в свете фонарей и не обращают никакого внимания на тьму, повисшую над крышами; все черно, как будто уже наступила полночь, время, когда полагается не разглядывать мир, а лежать в постели с закрытыми глазами. «Сегодня ночью, — то и дело от самого Магдебурга напоминает радио, — стрелки часов переводятся на час назад».

Передо мной едет какая-то парочка, которая перед каждым светофором целуется и не сразу трогается на зеленый свет. Мы тащимся еле-еле.

Прямо перед моим капотом дорогу переходит девушка в белом топике, с голыми плечами, руками и шеей, в то время как другие прохожие идут с поднятыми воротниками и кутаются в пальто. Все в ней какое-то крепкое, сочное — цвет кожи в лучах моих фар, ее раскинутые в стороны руки, не говоря уже о размашистой походке; и тут она вдруг, прямо посреди дороги, берет небольшой разгон, подавшись всем корпусом вперед. Я только теперь замечаю у нее в руках скейтборд. Она бросает его на тротуар, запрыгивает на него и ловко маневрирует, объезжая прохожих, словно это специально для нее расставленные столбики на слаломной трассе. Я вижу татуировку у нее на спине, какие-то крылья — не то ангела, не то орла, — распростертые между лопаток; под майкой они, наверное, доходят до самого копчика. С таким декором кожа, наверное, ощущается как своего рода белье; это скорее подкладка окружающей среды, чем внешняя оболочка тела.

Красный сигнал светофора сменился зеленым, девушка исчезла в толпе, сзади раздается нетерпеливое бибиканье. Я подъезжаю к тротуару и медлю с решением отправиться вслед за ней до тех пор, пока не убеждаюсь, что ее уже не догнать. Я включаю аварийную сигнализацию, выхожу из машины и бегу по старой Кёнигсштрассе в направлении рынка. В пешеходной зоне тихо, значит, цель этого столпотворения где-то в другом месте. Я отчетливо слышу свое дыхание, такое громкое, как будто втягиваю воздух не ртом или носом, а ушами. Пора уже подумать о том, где и когда остановиться, чтобы повернуть обратно. Местами асфальт скользкий из-за гниющих листьев.

Я замечаю смутно белеющее пятно ее майки рядом с мусорными контейнерами в одной из прилегающих улиц. Она упала. На мой зов она не реагирует. Я опускаюсь на колени рядом с ней. Ее лицо не имеет ничего общего с теми лицами, которые чем-то напоминают вялое рукопожатие. У нее даже без сознания такой вид, как будто она собирается что-то сказать.

Не будь этой глупой погони, она, вполне возможно, пролежала бы без сознания здесь, на холоде, до утра; прохожие, не видя откатившегося скейтборда, думали бы, что она пьяна. Теперь получается, что я специально пришла, чтобы спасти ее. Я хочу сказать ей это, но сначала ее нужно привести в сознание. Я довольно сильно шлепаю ее по щеке. Она тихо стонет.

— Где моя доска? — спрашивает она, еще даже не успев открыть глаза.

Она лежит на заднем сиденье, упершись ногами в окно.

— Я никогда не падаю, — говорит она. — Это все из-за «Крика Пиано». Мне не надо было возвращаться.

— Из-за чего?

— Мне было плохо, уже когда я въезжала в город. Все на месте, замок стоит себе на холме, где ему и положено быть. Река, у которой я играла ребенком. Дом моей няни и церковь, в которой меня на Рождество всегда заставляли играть ангела, из-за моих волос, хотя мне хотелось быть волом или осликом.

Мне видно в зеркале, как она обеими руками массирует себе виски.

— Наверное, я надеялась, что все уже исчезло — дома стерты с лица земли, ручей вышел из берегов и разлился или, наоборот, пересох, а луга забетонированы. Я бы чувствовала себя уверенней.

Может, ее все-таки нужно отвезти в больницу? Район, который она мне назвала, находится на самой окраине города; не знаю, что она там забыла. Она беззвучно шевелит губами, по-видимому, хочет еще что-то сказать.

— Мне стало плохо совсем не оттого, что я упала. Скорее, оттого, что все это продолжается и никто ничего против этого не предпринимает.

— Что продолжается?

— Жизнь. Город.

— А что такое «Крик Пиано»?

Наши взгляды встречаются в зеркале.

— Ты что, приезжая?

— Как сказать. Да.

— Но при этом любопытна, как сто щенят.

— А как они любопытны — щенята?

— Как сто котят, которые опять же любопытны, как сто пожилых дворняг.

— А ежи? — спрашиваю я.

Она отвечает не сразу.

— Ежи, пожалуй, самые нелюбопытные животные. Когда ты в последний раз видела ежа?

Наверняка ведь видела, не могла не видеть в последние десять лет — у матери в саду, у какого-нибудь забора или на дороге, раздавленного машиной.

— Вряд ли я когда-нибудь по-настоящему его рассматривала.

Мы улыбаемся друг другу в зеркало.

— У светофора поверни направо.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Легко. Очень хорошо.

Она просит остановить у какого-то перекрестка, за железнодорожным мостом. От всякой дальнейшей помощи отказывается. Хотя я никогда здесь не была, место мне кажется знакомым. Опершись одной рукой на крышу машины, она протягивает мне через правое окно какой-то билет.

— Сходи за меня. Все равно мне это уже не в кайф. Мне, наверное, надо было сразу сдохнуть у этих мусорных контейнеров, уже сегодня, а тут — ты, встряла, как какое-то инородное тело. Когда будешь говорить с ГК, — она еще раз протянула мне билет, — передай ему, что мы переоценили себя.

— А как тебя, собственно, зовут?

— Когда мы встретимся на небе, ты что, вспомнишь, как меня зовут?

— Вопрос скорее в том, узнаю ли я тебя посреди облаков. Но думаю, что узнаю.

Она уже отвернулась, несколько секунд ее татуировка маячит перед моим окном.

— Амели.

Она уходит прочь, осторожно, медленно, как пьяная. Я смотрю ей вслед и вдруг вспоминаю, где мы находимся. На краю пустующего поля видны плоские корпуса заброшенной железнодорожной товарной станции — сходящиеся и расходящиеся веером рельсы, блестящий и ржавый металл, а над ними сложный узор переплетенных кабелей и проводов. Здесь несколько лет назад девочка со своей собакой нашла отрезанную мужскую голову; тело обнаружили почти сразу же после этого на другой стороне дельты стальных артерий. Девочка была дочерью погибшего. Этот случай стал темой всех телевизионных программ. Амели в то время, судя по всему, была ровесницей той девочки.

Она вдруг исчезла из вида. Поле совершенно пусто — не иначе она просто улетела. Если я не хочу прозевать «Крик Пиано», мне надо поторопиться. Лишь проехав два светофора на красный сигнал, я вдруг замечаю ее скейтборд на заднем сиденье.

Прямо у меня перед глазами, как большой пятипалый лист, висит рука. Я ищу свои собственные руки — шевелю пальцами и прислушиваюсь, где шуршит. Ладонь перед моими глазами остается при этом неподвижной, и я тихонько лежу и наблюдаю, как во мне поднимается ощущение счастья, счастья исполнения давнишнего заветного желания: у меня во сне выросла третья рука.

Включаются остальные чувства, а вместе с ними и память. Я слышу рядом дыхание ГК и чувствую его запах. Кажется, будто в тех местах, где наши тела соприкасаются, выросли маленькие соединительные трубки и через них в меня течет какое-то новое чувство, которое ширится, клубится и окрашивает меня изнутри голубым цветом, цветом безграничного удивления.

Он нравится мне, хотя и спит. Вообще-то я терпеть не могу спящих людей, их близость для меня почти так же малоприятна, как смертельно больной или труп в моей постели. Как и все остальные, ГК некрасив во сне, от него крепко пахнет, его тело кажется вдвое тяжелей, а из полуоткрытого рта вырываются хрипловато-сипящие звуки. И все же я вот уже почти целый час лежу рядом с ним, и чувство удивления все трудней отличить от ощущения счастья по поводу третьей руки.

Собака испуганно встрепенулась: я чуть не наступила на нее. Из положения на боку Пиано отпрыгивает чуть ли не в самый угол комнаты. Я ощущаю босыми ногами тепло нагретого им пола у кровати. Он, как мне показалось, с первой минуты чувствовал себя в моей квартире неуютно. Во всяком случае, передвигался только вдоль стен. Он смотрит на меня из угла; когда ему на морду падает луч света из прихожей, глаза его вспыхивают желтым мутным огнем.

В соседней комнате крутится на автоповторе «Сила судьбы»; музыка звучит так тихо, что сопрано певицы кажется хныканьем запертого в комнате ребенка.

Остатки туши на ресницах и теней на веках придают моим глазам сходство с темными пещерами, помада на губах расползлась в какое-то продолговатое, вытянутое вправо пятно. Я иду в туалет и на минутку застываю перед окном. Снаружи отовсюду капает, деревья кажутся тоньше и ниже, чем обычно. Только река не становится мокрой от дождя. Я так до сих пор и не знаю, в какую сторону она течет. Я так рада, что лето кончилось.

На обратном пути я прохожу через гостиную, задуваю пламя свечи посреди лужи воска на столе и вызволяю Верди из бесконечного плена автоповтора. В этой квартире тишина всегда кажется какой-то молитвенной, красота помещений пугает меня, как в первый день. Каждый раз, когда я возвращаюсь сюда, принося с собой в одежде запах гостиничных номеров, я удивляюсь, что квартира еще на месте. Как будто кто-то в мое отсутствие мог выставить на улицу мою мебель и незаметно смыться. Обычно я сразу же включаю радио. С тех пор как я сюда въехала, у меня появилась странная привычка: я стараюсь расслышать в текстах шлягеров какие-то зашифрованные послания, адресованные мне.

В открытой папке я вижу книгу, черное тисненое название: «Крик Пиано». Рядом торчит субботний выпуск местной газеты, громогласно, на всю первую страницу возвещающий материализацию призрака. На последней странице в маленькой рамке — уведомление: «Не забудьте сегодня ночью перевести стрелки ваших часов».

В этом есть что-то напоминающее инфляцию — в один день привести в чувство сразу двух человек, потерявших сознание. С билетом Амели я прошла мимо длинной очереди желающих попасть в зрительный зал и была со всеми почестями усажена в первом ряду, прямо напротив пульта чтеца. В зале собралось несколько сотен человек, я наверняка была единственной, кто оказался здесь случайно, и чувствовала себя не в своей тарелке. Ничего особенного я не испытывала, когда началось чудо. Один из зрителей отделился от стены — это был он, ГК, — поднялся на подиум и пошел к своему месту. Никто не хлопал, не кричал и не фотографировал. Я видела, как репортеры вскинули свои фотоаппараты, но тут же опустили их. В зале распространилось какое-то странное оцепенение, какое-то напряженное ожидание, как в минуты полного затмения солнца. Каблуки ГК стучали по деревянному полу невыносимо громко. У него были широко расставленные глаза, он был строен и моложе, чем я предполагала. Без единого слова приветствия он начал читать, спокойно и как бы сам для себя. С первых же звуков его язык ошеломил меня и подчинил себе, как неожиданно напавший сзади противник, перед которым я оказалась совершенно беззащитной.

— «Крик Пиано». — Он повторил название еще раз, и я почувствовала внезапную слабость еще до того, как он начал читать текст.

ГК читал о смерти. Его родители неслись по ночному автобану, отец почти приник к ветровому стеклу, судорожно вглядываясь в темноту, — они так и не доехали до больницы, в которой сестра ГК только что потеряла ребенка, и сгорели в искореженном автомобиле на поле с гниющей капустой. Вскоре после этого его мертвая сестра ездила голой, под сиденьем пустой электрички метро, от кольца до кольца. Ее мужу эта же самая электричка сломала бедро и шею.

Место, где описывается убийство его брата, ГК не дочитал до конца. По территории заброшенной железнодорожной товарной станции, между головой и мертвым телом своего хозяина, туда-сюда в растерянности бегала собака, не зная, с какой его частью прощаться и где остаться, чтобы скорбеть. ГК коснулся века, легко, как будто ему просто попала в глаз ресница, и пролистнул несколько страниц. Его возлюбленная умерла от спазма сосуда головного мозга, лучшего друга отняло море на корм рыбам. Потом стали умирать даже дальние знакомые, все шло в нарастающем темпе. Некоторые умирали по несколько раз — например, булочник или служащая банка, — каждый раз по-другому. В зале становилось неспокойно.

— Счастье и несчастье, — читал ГК, — могут возникать, как хронические заболевания, и распространяться, как эпидемия. Счастье и несчастье неизлечимы.

ГК знал последние мысли людей.

— Кто сегодня еще живет, — продолжал ГК, — тот делает это без удовольствия.

Он не знал лишь причину этих смертей.

— О случайности мы говорим, когда боги мыслят сложнее, чем человек, — читал ГК. — Если это продолжается какое-то время, мы говорим о судьбе.

Я думала: интересно, для меня он тоже нашел бы последнюю мысль? Он читал только для меня. Каждый раз, когда он в конце страницы на секунду поднимал глаза, наши взгляды встречались.

— Если человек хочет играть в судьбу, он должен мыслить сложнее, чем боги.

Когда он соскользнул со стула и ударился головой о деревянный подиум, еще громче, раскатистей, чем звук его шагов, я первой оказалась рядом с ним.

Его рука тяжело лежала на моем плече, в другой он держал папку. Никто не последовал за нами.

Собаку я заметила, лишь когда отпирала дверцу машины. Это был большой, как волк, пес с острой мохнатой мордой и матово-черной шерстью. Его нос касался бедра ГК, как будто приклеился к ткани брюк. Скейтборд я убрала в ноги, чтобы освободить место для ГК. Когда мы поехали, он положил его себе на колени.

Я сую газету обратно в папку, при этом наталкиваюсь на «Крик Пиано». Я сразу же нахожу главу, которую читал ГК, и ищу место, где он потерял сознание. Следующий абзац.

«Конечно, им хотелось бы, чтобы мы не долго печалились, а были бы счастливы. Чтобы мы целый день кричали от счастья в угоду этому бесчисленному множеству мертвых. Но кто же еще отомстит за мертвых, если не живые? Однажды придет ночь, когда Пиано закричит».

Я нечаянно захлопнула книгу чуть громче, чем хотела, квартира откликнулась эхом, и я вздрогнула. Я сую книгу в папку, а папку под диван и думаю о наступлении зимы. Сильный ветер сыплет дождевые капли в оконное стекло, как будто кто-то бросает в него пригоршни песка.

Я никогда не любила собак. Я к ним равнодушна, как и к остальным животным, и они платят мне тем же. Наши пути редко пересекаются. Ни у кого из моих знакомых нет рыбок в аквариуме, ни одна соседская кошка не намывает себе ляжки на моем коврике перед дверью, на моих балконах никогда не гнездились голуби, и по углам комнаты у меня не рассиживают пауки.

Пиано смотрит так, словно знает что-то важное для меня, ответ на вопрос, который я еще даже не сформулировала. Его голова тяжело лежит на полу, как будто он хочет спать, но глаза открыты и неотступно следуют за мной повсюду. На секунду представив себе, что он вдруг возьмет и заговорит низким голосом в этой мертвой тишине, я вся покрываюсь гусиной кожей.

ГК, опершись на локоть, в ожидании смотрит на дверь, в которую я вышла из комнаты, а я вхожу через гостиную и прислоняюсь к стене. Я не могу попросить его не спать, пока не усну я. Час ночи. Пол подо мной тихонько скрипнул, он повернулся в мою сторону.

— Дождь еще идет?

Это звучит так, как будто он ждет, когда кончится дождь, чтобы встать и уйти. Мы долго молчим, я чувствую себя голой, несмотря на то что на мне халат, — как орех, вынутый из своей скорлупы. В том, что он здесь, есть по крайней мере один плюс: мне не хотелось бы провести это возвращенное мне время — этот час, который никому по-настоящему не принадлежит и свободен, как никакой другой час в году, — одной.

— Это оттого, что я нервничал, — говорит он. — Со мной такое редко бывает.

Надеюсь, моя улыбка похожа на улыбку, несмотря на размазанную помаду. У всех умных мужчин проблемы с потенцией. Меня это не очень огорчает, я их не утешаю и не упрекаю. Мои мысли тоже часто лезут мне в голову, когда их не просишь, и кружат надо мной неотвязно, как осы на балконе, когда ешь дыню. Когда мужчины заговаривают об этом, я отвечаю им улыбкой, которая ничего не говорит. Благодарность бывает важней, чем любовь.

— То, что сегодня ночью все получается, — говорит он, — это твоя счастливая рука. Красивой тебя, пожалуй, не назовешь, но ты — настоящая женщина.

Я сажусь на край кровати и кладу ему на лоб ладонь, ту самую, в которую ГК кончил, после того как он у него несколько раз опадал, как осенний лист, — то у меня между ног, то под моим языком. Мысли нельзя почувствовать рукой, как удары сердца. Голова человека на ощупь кажется мертвой. Мне нравится прикасаться к ГК, приятнее всего — прижиматься лицом к его мышцам на спине, на груди, на животе. Может, я и некрасива, зато он, без всяких сомнений, — красивый мужчина, и если ему уже сорок, то выглядит он моложе. Мне холодно. Он приподнимает край одеяла, приглашая меня лечь.

— А почему Амели так и не появилась?

Я уже почти сплю, уткнувшись головой в сгиб его руки.

— Скажи мне. Я не буду сердиться.

— С ней произошел маленький несчастный случай.

Все его тело напрягается, словно он не лежит, а стоит рядом со мной, а матрас — это стена, к которой мы с ним прислонились. Я жду его выдоха или вдоха, но его грудь неподвижна.

— Ничего страшного, — говорю я. — Она упала со своего скейтборда. После этого ей было нехорошо.

ГК выпускает воздух из легких, я придвигаюсь ближе, стараясь, чтобы моя голова заняла прежнее место.

— Она просила передать тебе, что вы себя переоценили.

Я не вижу его лица, но знаю, что он улыбается. Может, улыбку тоже можно слышать?

— Вы что, родственники? — спрашиваю я.

— А ты разве не знаешь?

Я качаю головой, при этом мой нос трется о его предплечье, потрескивая хрящом.

— Она моя племянница, — отвечает он медленно.

Значит, в «Крике Пиано» речь идет об отце Амели. А Амели, наверное, и есть та самая девочка, которая нашла голову своего отца между рельсов. В мое сознание откуда-то проникает сигнал тревоги — настойчивое ощущение, что происходит что-то не то. Что мне нужно привести в порядок свои мысли и вышвырнуть из квартиры этого человека. Я вглядываюсь в цифровое табло моего радиобудильника, оно показывает половину второго. Я хочу спать. Я не могу придумать лучшего применения подаренному часу, чем первый раз в жизни спокойно поспать под боком другого человека.

— Ты ведь хорошо знаешь Амели, верно? — спрашивает ГК недоверчиво. — Скажи мне, о чем вы говорите друг с другом?

Зачем он спрашивает? Лучше бы просто говорил себе что-нибудь, чтобы звуки его речи заставляли тихо вибрировать его грудную клетку и эта вибрация как бы обволакивала меня и уносила вдаль.

— О щенятах и их чувствах, — отвечаю я.

Это был правильный ответ, ГК тихо смеется и долго молча кивает головой.

— Молодые собаки любят опавшие листья, — говорит он. — И первый снег.

— А старые?

— Старые собаки любят запах прелой листвы, а еще больше — запах тающего снега на их шерсти перед теплой батареей.

— А ежи?

— Ежи? — Он какое-то время молчит. — Ежи никого не любят. Поэтому и живут уже миллионы лет. Они научились прятаться.

— Почему ты вдруг решил показаться людям?

— Ты хочешь сказать — почему именно сейчас?

Я киваю, чтобы он продолжал, наши тела вместе производят оптимальное тепло, именно такое, какое нужно, мне никогда еще не было так уютно в собственной постели.

— Для ошибочного решения все равно не бывает подходящего момента.

— И что это за решение? В чем его суть?

— В том, что последний из нас, кто останется, принимает на себя всю вину. Ни Амели, ни я не готовы к этому.

Сердце ГК бьется прямо под моей левой щекой; за закрытыми глазами я вижу цвета и формы, они ритмично, в такт, дрожат, набухают и съеживаются.

— После вечера он покажется, — тихо говорит ГК. — Мы опять здесь. Это нельзя не заметить.

Мы молчим, и через какое-то время молчание становится так же приятно, как звуки речи.

— Ты не могла бы лечь как-нибудь по-другому? — просит ГК. — Я терпеть не могу слышать свое собственное сердце.

ГК по-прежнему лежит на спине и крепко спит, как больной, а я наблюдаю монотонную смену цифр-секунд на табло будильника. Буря за окном дергает ставни. Один час пятьдесят девять минут и пятьдесят семь секунд. Пятьдесят восемь, пятьдесят девять. Возникает что-то вроде короткого замешательства, и цифровой указатель прыгает назад — на табло вновь один час и две секунды. Я откидываю одеяло в сторону. Теперь они лишние, эти следующие шестьдесят минут, я могу делать с ними что хочу. Присев на корточки, я вытаскиваю папку из-под дивана и раскрываю ее. Потом поднимаю глаза и вижу Пиано; огромный и черный, он стоит на пороге, зад в спальне, у ГК, передние лапы и голова у меня в гостиной. Я замираю и не шевелюсь, пока не убеждаюсь, что он не собирается защищать папку хозяина. Он просто внимательно смотрит на меня, в каком-то странном «молчании», хотя собаки всегда молчат. Я вынимаю из папки «Крик Пиано», газету и еще две книги ГК: «Северо-западный ветер» и «Яйцо Кровь Какао». Потом мне на глаза попадается какой-то план. На трех скрепленных вместе страницах, с виду совершенно безобидный и неуклюже оформленный план с разной величины абзацами, начинающимися с тире, похожий на программу воскресной загородной поездки.

Несколько адресов, место и время встречи ГК с читателями, его обморок, адрес больницы, номер палаты, отделение интенсивной терапии — все напечатано одно под другим человеком, не умеющим форматировать. Я не знаю, как должен выглядеть профессионально составленный план — спутниковые фотографии, миллиметровая бумага, перечень страниц Интернета? Этот план показался мне «камерным». Частным. Чем-то, что касается и меня. ГК и Амели вдруг сразу придвинулись на невыносимо близкое расстояние. То, что он спокойно спит в соседней комнате, можно объяснить лишь незапланированной травмой головы.

Я заставляю себя разжать пальцы, и страницы падают на пол. Откинув голову, я смотрю на потолок. Мне никак не отделаться от ощущения, что это все выдумала для меня моя квартира. Из мести за мое равнодушие.

Когда я снимаю с вешалки и надеваю пальто, собака опять стоит на пороге, на этот раз между гостиной и прихожей. Мы смотрим друг другу в глаза, она выходит из квартиры вместе со мной. Закрыв за собой дверь, я дважды поворачиваю ключ в замочной скважине, на всякий случай.

На улице никого, кроме ветра, который задувает мне под пальто, покрывая все тело гусиной кожей, и студит голые ноги. Собака не отстает. Я на ходу стираю с лица остатки макияжа.

Больница расположена недалеко, в нескольких кварталах, на краю городского парка. Я не удивляюсь, увидев там Амели, сидящую на скамейке в свете фонаря и дрожащую от холода. На голове у нее белая марлевая повязка, которая ей очень идет, она все еще в своем топике — ни пуловера, ни куртки. Сидит скрючившись, обхватив туловище обеими руками, покачивается взад-вперед и неотрывно смотрит на свои туфли. Она замечает меня, лишь когда я подхожу к ней вплотную.

— Привет, Еж, — говорит она. — Где ты пропадала?

Ветер развевает наши волосы в одном направлении. Я мерзну так же, как она, под пальто у меня ничего нет, и кажется, что мы с ней знакомы уже сто лет. Из подаренного часа не прошло и двадцати минут.

— Амели, что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

Она склоняет голову набок, словно прислушиваясь.

— Ничего, — отвечает она удивленно. — Я ничего не делаю. Даже не жду.

В больнице освещены только окна нижнего этажа, в нескольких темных окнах брезжит зеленоватый дежурный свет. Ветер лязгает металлическими флагштоками. Группа деревьев на лугу кланяется на юго-восток, синхронно опуская и поднимая верхушки, вновь и вновь. Если конец света наступит сегодня ночью, он наверняка придет именно оттуда. Мои зубы стучат так, что я с трудом выговариваю слова.

— Если не секрет — все сорвалось? — спрашиваю я.

— Я никогда не думала, что есть что-то, против чего мы можем бороться, — отвечает Амели. — Но ГК говорит, что Вселенной нужен виновный. Искусство состоит в том, чтобы найти человека, который взял бы на себя вину. А кроме того, нельзя же вечно сидеть сложа руки.

— Похоже, он прав.

— По расчетам ГК, следующая — я. Или он сам.

Она смотрит на меня снизу вверх и кажется меньше, чем вечером, словно съежилась на холоде. Ее глаза стали плоскими — жетоны в проигрышной игре.

— Когда ты меня высадила, я пошла через товарную станцию. Как будто что-то искала и не находила. Меня подобрал какой-то таксист и отвез в больницу, хотя мне надо было на вокзал. Я вдруг оказалась здесь.

— Как по плану.

— Мы ничего не определяем! Даже тот момент, когда хотим выйти из игры. И потому продолжаем играть. Они перевязали мне голову, и вот я жду, когда привезут ГК. Это его голову они должны были замотать, а утром мы собирались выписать ему свидетельство о смерти. У тебя нет сигареты?

— Нет, — отвечаю я и нахожу пачку сигарет во внутреннем кармане.

Чтобы прикурить, я широко распахиваю пальто и отгораживаю нас обеих от ветра. Амели прикуривает сразу две сигареты, для себя и для меня, прямо перед моей голой грудью, так что я чувствую тепло от огня зажигалки.

— Какого черта ГК не настоял, чтобы его привезли сюда? — спрашивает она.

Наши сигареты курим не столько мы, сколько ветер — через три затяжки я могу выбрасывать свою.

— Это не так просто, — говорю я. — Когда он увидел твой скейтборд в моей машине, он, наверное, решил, что о дальнейшем мы договорились. Он не стал ничего спрашивать.

Она пытается улыбнуться, но ее посиневшие от холода губы не слушаются ее.

— Мы с тобой подхватим воспаление легких и умрем, — говорю я.

— Это у нас семейное. Еж!..

Следующий порыв ветра оказался таким сильным, что ей пришлось замолчать. У нас у обеих нет сил кричать против ветра.

— Меня не покидает ощущение, что ты все испортила! — кричит она.

Меня тоже не покидает это ощущение. Может, мне следовало рассказать ей, что я спала с ГК, несмотря на крик Пиано, несмотря на его — ГК — травму. Что я при этом думала о своем диване, потому что так было легче, о своем диване, на котором обычно услаждаю себя одна. Mожет, мне зачтется, что я хотела сделать ему приятное. Что я и представления не имела ни о чем. Я беру Амели за руку и пытаюсь поднять ее со скамейки.

— Пошли, — говорю я.

Она сопротивляется, вцепившись свободной рукой в спинку. Я упираюсь ногой в скамейку и изо всех сил тяну Амели на себя; справа на нас обрушивается порыв ветра, я, покачнувшись, чуть не падаю. Над нашими головами вдруг как будто что-то взрывается или как будто раздалась серия выстрелов. Затем короткая тишина — и громкое шуршание. Окоченевшие от холода пальцы Амели отрываются от скамейки, она невольно наваливается на меня, и мы делаем несколько неверных шагов в сторону, чтобы не потерять равновесие. На скамейку падает ветка толщиной с бревно, несколько раз подпрыгивает, медленно, как в замедленной съемке, и погребает скамейку под своими длиннопалыми листьями. Я прижимаю Амели к себе и укутываю ее в свое пальто.

— Ты знаешь, кто или что это? — шепотом спрашиваю я.

— Нет.

— А ГК знает, кто это?

— Нет.

Ее плечи судорожно подрагивают, губы почти касаются моей ключицы. Я обнимаю ее и кладу ей руки на спину, туда, где крылья. Я почему-то думала, что татуировку можно найти на ощупь. Но там ничего нет. Может, у меня просто пальцы онемели от холода.

— Если это вообще кто-то знает, то разве что… — говорит она.

Наконец-то. Наконец-то я поняла. Я совершенно забыла про него. Я поворачиваю голову туда, где видела его в последний раз, — он все еще стоит на прежнем месте, на лугу, чуть в стороне от освещенной дорожки, черный и неподвижный. Молча. Может, он и здесь стоит на пороге, на границе между пространствами, о которых никто ничего не знает.

— Пиано, — говорю я.

Это, наверное, и есть его крик, его месть. Очень просто. Амели вырывается из моих объятий и смотрит туда же, куда и я.

— Еж, — говорит она, — вот же он. Почему он не поздоровался со мной? Пиано!

Он с места срывается в галоп, траектория его длинных прыжков над лугом напоминает волнистую линию; за несколько секунд он очутился рядом с нами. Амели подалась вперед и протянула к нему руки, приветствуя его. Я делаю шаг назад. Пиано перепрыгивает через обрушившуюся ветку, обнаженная древесина которой в месте перелома смутно белеет в темноте. Я отчетливо воспринимаю множество мелких деталей: шуршание его шерсти по листве, которую он задевает в прыжке, блеск его оскаленных, как в улыбке, клыков, свою собственную застывшую улыбку, свои потрескавшиеся губы. Вот он прыгает, его тело — как огромное бесформенное пятно над белым топиком Амели. Они падают на посыпанную галькой дорожку. Я отворачиваюсь и изо всех сил зажимаю руками уши, как будто хочу раздавить голову в ладонях. Я уже успела отбежать на приличное расстояние, когда вдруг почувствовала его за спиной. Он быстро приближается, длинными ровными прыжками. Наконец он поравнялся со мной. Его длинный язык болтается, как тряпка, и бьется о нижнюю челюсть.

После перехода на зимнее время я несколько дней нахожусь в каком-то смятении, никак не могу приноровиться к собственной жизни. Мир, в котором вдруг стало резко темнеть в пять часов дня, мне кажется чужим. Люди тоже изменились. Нет ничего, что осталось бы прежним. По утрам я просыпаюсь с таким чувством, как будто у меня есть причина быть счастливой, но никак не могу припомнить эту причину. Такое чувство я испытывала только в детстве, рождественским утром.

Заметив, что у меня открыты глаза, Пиано стучит хвостом по полу. На паркете, на том месте, где лежала его голова, большое темное пятно.

Посинев от холода и потеряв надежду еще когда-нибудь согреться, я сидела перед кроватью и ждала, когда будильник второй раз за эту ночь покажет два часа. Пятьдесят восемь, пятьдесят девять. Указатель табло на этот раз не прыгнул назад, на час, а погнал секунды дальше: два часа одна секунда, две секунды, три…

Я залезла под одеяло к ГК. Он в полусне стал гладить меня, одним и тем же движением, как будто моя кожа — плохо сидящее платье, которое никак не разгладить. Потом мы опять любили друг друга, на этот раз удачно, хотя и без особой страсти. Только после этого я наконец согрелась. ГК крепко обнимал меня. Он знает, как миновать эти зорко охраняемые ворота между бодрствованием и сном, которые я ночь за ночью штурмовала, он знает потайную дверь. Никто не пытался задержать нас, когда мы, обнявшись, закрыли глаза и уснули. Просто уснули, и все.

■