Тори Грейхем покинула дом своего мужа по-английски, не попрощавшись. Брак, такой заманчивый поначалу, оказался пыткой. Муж, понимавший свои супружеские обязанности только как право удовлетворения собственных желаний, не сумел разбудить в ней женщину. Нет, она никогда больше не подпустит к себе ни одного мужчину!..
Удастся ли Алану Йорку сломить ее предубеждение? Возможно, если страсть, помноженная на нежную заботу, действительно способна творить чудеса.
В свете фар опять метнулась чья-то маленькая испуганная тень. Наверное, енот... Тори ругнулась сквозь зубы. Дернуло же ее так задержаться на этой нудной вечеринке, а потом еще пропустить нужный поворот! В результате уже целый час она петляет на своем «ягуаре» в кромешной темноте по едва знакомой местности, распугивая ни в чем не повинных ночных зверушек.
Но и добравшись до коттеджа, Тори, как ни странно, не испытала облегчения. Небольшой домик в горах был пока таким же чужим, как и все остальное в этой ее новой жизни.
Девушка устало выбралась из машины и поднялась на крыльцо, роясь в сумочке. Господи, ну куда же запропастились ключи! Она, сама того не замечая, тихо зашипела, как рассерженная кошка. Наконец ключи были найдены, дверь открыта... Выключатель... Черт побери, где же здесь этот дурацкий выключатель?!
Впрочем, на что тут смотреть! Так и не отыскав растреклятую кнопку, Тори медленно побрела по темной комнате, заваленной не распакованными коробками с картинами и вещами. Где-то должна быть кровать... Ну конечно, эти дебилы-грузчики не удосужились ее собрать! Наконец Тори наткнулась на свернутый матрас и развернула его пинком ноги, обутой в изящную туфельку. Спать, спать... Она растянулась на голом матрасе и мгновенно провалилась в сон.
Ей снилась бесконечная пустыня, в которой росли кактусы с человеческими лицами. Чрезвычайно разнообразные кактусы: лопоухие и несчастные, печально поникшие, колючие и агрессивные... В пустыне было почему-то холодно, и Тори сжималась во сне, тщетно пытаясь натянуть на плечи отсутствующее одеяло. Какой-то злобный кактус больно уколол ее в плечо, прямо над сердцем. Тори вскрикнула и проснулась.
Комнату заливал серый рассвет, освещая пирамиды однообразных, серых же, ящиков. М-да, унылая картина... Она всегда тяжело просыпалась, но сегодняшнее состояние было особенно мерзким. Положение могли спасти только теплый душ и чашечка горячего кофе со сливками. Тори с тоской оглядела груды ящиков. И где же прикажете искать банные принадлежности, кофе и прочие изобретения человечества, призванные поддерживать радость бытия? На это уйдут часы, а ей хотелось срочно привести себя в порядок. Жить в таком состоянии было просто невыносимо!
Прежде всего девушка сняла с платья расстегнувшуюся брошь — укол кактуса! — и вскочила с матраса. Но тут же охнула и чуть не шлепнулась обратно. Какого черта! Она не сняла перед сном туфли, ноги в узких вечерних лодочках затекли и распухли. Тори стащила с ног эти орудия пытки и решительно похромала наверх, в ванную, надеясь, что прежние хозяева оставили там хоть что-нибудь из нужных ей вещей.
Ура! На вешалке висели старое красное полотенце и драный фланелевый халатик в коричневую клетку, рядом валялись мужские тапки... ммм... примерно 45-го размера. Сойдет! Тори сбросила помятое вечернее платье, изысканное белье. Покрываясь мурашками, шагнула под раструб душа и, предвкушая удовольствие, повернула ручку подачи воды в положение «Сильно теплая».
Уаау! — Девушка чуть не завопила во весь голос. Вода, хлынувшая из душа, была совершенно ледяной. Проклятье! Эти голубки, сдавшие ей коттедж, забыли ее предупредить, что горячая вода отсутствует! Тори разозлилась, но, как ни странно, почувствовала себя лучше. Тело после ледяного душа согрелось и порозовело. Раздражали только мокрые, противно холодные волосы. Девушка поспешила обернуть их чужим полотенцем, накинула великоватый для ее хрупкого тела халат и сунула ноги в огромные тапки. Увидев себя в зеркале, Тори невесело хихикнула и пошлепала вниз — искать кофе.
Она испытывала сейчас только одно желание: забраться с ногами в кресло, завернуться в теплый плед и бездумно сидеть так, потягивая живительный напиток. Увы, ее желанию, как и ей самой, не хватало энергии, необходимой, чтобы развить бурную деятельность по обследованию многочисленных коробок.
Вяло передвигаясь в спадающих тапках от коробки к коробке, Тори наконец отыскала кофеварку и... обругала себя последними словами. Ну почему было не положить в эту же коробку кофе и сливки?! Где их теперь искать? В этот момент оглушительно затрезвонил звонок у входной двери. Тори замерла с кофеваркой в руках, услышав незнакомый мужской голос:
— Выходи за меня, мой ангел, и я увезу тебя в далекие края!
Тори осторожно выглянула в окно и увидела высокого мужчину в золотистой спортивной куртке. Утренний ветерок слегка шевелил его густые темно-рыжие волосы, а встающее над горизонтом солнце окрашивало их в цвет меди. В ожидании ответа странный гость с удовольствием оглядывал низкое синее небо и вершины гор, окутанные белыми облаками. И взгляд художницы тут же отметил яркую зелень его весело блестевших глаз. Тори захотелось схватить кисть и начать рисовать, уж очень здорово смотрелся рыжеволосый незнакомец на фоне восходящего солнца. Но она тут же одернула себя, возвращаясь к реальности.
Кто это мог быть? Знакомый прежних хозяев — влюбленной парочки, укатившей вчера в свадебное путешествие? А может — отвергнутый жених? И Тори придется стать «вестником беды», разъяснив ему ситуацию. М-да... Кажется, в договоре об аренде коттеджа об этом не было ни слова. А если это грабитель или сексуальный маньяк?
Тори взглянула на себя в зеркало, висевшее в простенке между окнами, и снова нервно хихикнула. Грабитель скорее всего примет ее за жертву предыдущего ограбления и уберется восвояси. А сексуальный маньяк просто-напросто растеряет всю свою сексуальность. Причем навсегда.
Поскольку незнакомец продолжал трезвонить и громогласно объявлять о своих матримониальных намерениях, Тори махнула рукой и пошла открывать.
— Я выйду даже за Квазимодо, если он отыщет мой кофе, — с этими словами Тори распахнула дверь и повертела перед носом изумленного посетителя кофеваркой с болтающимся шнуром.
При виде нелепой фигурки в тюрбане и огромных тапках на лице незнакомца отразилось нескрываемое удивление.
— А... ты кто?
— Тори, — вежливо представилась она.
— А где Анджела?
— Если вы имеете в виду ту леди, что жила здесь до меня, то... прошу прощения, если вас это огорчит... она уже вышла замуж и улетела в свадебное путешествие на Бермуды.
— Что? Без меня? — Незнакомец действительно был весьма огорчен.
— Видите ли, — деликатно пояснила Тори, — для свадьбы, как правило, нужны только двое — жених и невеста.
— А лучший друг?! — сердито возразил рыжеволосый. — Почему они меня не предупредили?
— Этого я не знаю. — Тори вздохнула и с тоской посмотрела на кофеварку.
— Пожалуй, я тоже не отказался бы от чашечки кофе, — печально сказал незнакомец и взял из рук Тори кофеварку. — Разреши войти?
Машинально пропустив незнакомца, Тори закрыла за ним дверь. Мужчина направился в кухню абсолютно уверенно, словно оказался у себя дома. Было очевидно, что он здесь частенько бывал. Перешагивая через коробки, он болтал с Тори так, словно они давно знакомы.
— Если бы они захотели, то нашли бы меня. В конце концов, я был не на Луне, а всего лишь в пустыне. Теперь, конечно, они перевернут все с ног на голову. Во всем буду виноват я. Разве моя вина, что шейху срочно понадобился еще один самолет, и мне пришлось одалживать его у посла, а самому переквалифицироваться в воздушного извозчика. А когда мы оказались в Колумбии, всем опять понадобилось куда-то лететь. И другого пилота под рукой не оказалось. И из-за всех этих перелетов я приехал на какой-то там месяц позже, чем обещал. Разве это моя вина?
Сумасшедший! — обреченно подумала Тори. Несет какой-то бред. Надо его успокоить.
— Нет, конечно, — мягко сказала она. — Вы ни в чем не виноваты. И кому придет в голову вас винить?
— Конечно, Филипу. Он требовал, чтобы я непременно присутствовал на свадьбе.
— Филип — это муж Анджелы? — уточнила Тори.
— Ну да, и мой родной брат.
Фу, с облегчением вздохнула Тори. Кажется, ситуация проясняется. По крайней мере, этот тип не грабитель и не сексуальный маньяк. И даже, кажется, не отвергнутый жених. Но все же решила уточнить:
— Выходит, вы делали предложение невесте собственного брата?
— Ну да, что ж тут такого? Анджела — просто прелесть. Я сразу сказал Филипу, что, если он на ней не женится, это сделаю я.
— И как он отреагировал?
— Сказал, что пристрелит меня как бешеную собаку! — весело сообщил незнакомец и мимоходом опустил руку в первую попавшуюся коробку. А затем... жестом фокусника, вынимающего из шляпы живого кролика, вытащил оттуда банку с кофе и пакетик сухих сливок. — Вот и твой кофе, — радостно воскликнул он. — Теперь ты обязана выйти за меня замуж... Если, конечно, тебе есть во что переодеться.
Девушка вспомнила о своем наряде и вспыхнула от смущения и злости.
— Ясно, — парировала она. — Это у тебя дежурная фраза при встрече с представительницами прекрасного пола. «Выходи за меня замуж!» вместо «Привет, как поживаешь?»
— А ты колючая! — Он засмеялся. — Прямо кактус. Маленький колючий кактус.
Тори вздрогнула. Дались ему эти кактусы!
— Я — Тори, — напомнила она. — Если уж тебе хочется меня как-то называть. Кстати, ты тоже мог бы представиться, раз уж мы так мило разговорились.
— Я — Алан Йорк! — Он обезоруживающе улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами. — Не сердись, малышка Тори. Я не хотел тебя обидеть.
Но именно после этого извинения, казавшегося совершенно чистосердечным, девушка почему-то надулась. Алан нагнулся и внимательно вгляделся в ее бледное личико с огромными серыми глазами, обведенными синевой.
— Ты неважно себя чувствуешь? — неожиданно мягко спросил он. — Какие-то неприятности?
— Да, я чувствую себя не очень хорошо, мистер Йорк.
— Алан, просто Алан, — поправил он.
— Я так плохо себя чувствую, что пустила в дом незнакомца, который рассказывает мне какие-то небылицы про свою то ли невесту, то ли невестку, дружбу с шейхами и послами и полеты над пустынями. Я, должно быть, просто сошла с ума!
— По-моему, дело обстоит не так плохо. Скорее всего, ты просто не выспалась, — предположил ее собеседник, едва сдерживая смех. Но, посмотрев на несчастное личико девушки, сочувственно добавил: — Ну-ка рассказывай, что у тебя стряслось. Я вижу, ты и вправду огорчена.
И Тори неожиданно для себя начала рассказывать этому совершенно чужому человеку о своих неприятностях — целом вихре, урагане, тайфуне всевозможных мелких и крупных неприятностей, которые преследовали ее последнее время. Умолчала она только об одном.
— Да-а, — вздохнул Алан, терпеливо выслушав эту довольно бессвязную скороговорку.
Жаловаться маленькая девушка в тюрбане из полотенца явно не умела.
Есть люди, которые умеют жаловаться красиво, можно сказать, профессионально, со смаком, вызывая у слушателей не только сострадание, но и непреодолимое желание немедленно броситься им на помощь, не жалея времени, денег и собственной драгоценной энергии. Тори Грейхем к таким людям, увы, не принадлежала. Свои проблемы она всегда решала сама, никому не жаловалась и никогда не плакала... никогда...
Тори неожиданно всхлипнула. Это Алан виноват! Он смотрел на нее с таким сочувствием... Тот протянул ей чистый платок, но девушка гневно встрепенулась.
— Я никогда не плачу и никакие платки мне не нужны. Ясно?!
— Ясно, — кивнул все понимающий Алан. — Тогда рискну предложить тебе мое плечо. Ты не можешь себе представить, как приятно хорошенько выплакаться на таком широком, надежном плече. Это тебе не платочек... Ладно-ладно, не сверкай глазами. Есть еще один вариант утешительной терапии. Могу сварить кофе и приготовить завтрак.
Слезинки на глазах Тори мгновенно высохли.
— А ты умеешь готовить? — заинтересовалась она.
— Понял. Ты выбираешь второй вариант, — притворно-печальным голосом резюмировал Алан. — Учти, я разочарован.
Несмотря на минорный тон, он тут же развил бешеную деятельность. Причем действовал так, словно каким-то таинственным образом отгадал мысли и желания маленькой хозяйки коттеджа. Впрочем, неизвестно, кто тут больше походил на хозяина. Прежде всего странный гость приволок откуда-то кресло с подушкой и пледом и, бесцеремонно подхватив Тори на руки, усадил ее в это уютное гнездышко. Растерянная и ошеломленная, Тори выглядывала из него, словно маленькая взъерошенная курочка с красным гребешком на голове.
Она хотела было отчитать непрошеного благодетеля, но... но ее тело, едва прикрытое ветхим халатиком, еще ощущало нежное прикосновение больших и горячих мужских ладоней. И нега разливалась по нему, гася раздражение и гнев... Тори прикрыла ставшие тяжелыми веки и на минуту позволила себе предаться чувству незнакомого блаженства. Странно... Раньше мужские прикосновения рождали в ней совсем другие чувства.
А Алан уже вовсю хозяйничал на кухне, словно по волшебству находя все необходимое в многочисленных коробках и ящиках. Вскоре девушка, свернувшаяся калачиком в старом кресле, ощутила восхитительный, ни с чем не сравнимый запах кофе. А затем услышала, как на сковородке скворчит ее любимая яичница с ветчиной... Тогда она открыла наконец глаза и стала наблюдать за тем, как Алан передвигается по кухне, сдвигая в сторону мешающие ящики и коробки, накрывая на стол, колдуя над кофеваркой...
— Вообще-то я могла бы сделать это и сама, — пробурчала Тори, удивляясь своему внезапно охрипшему голосу.
— Доставь это удовольствие мне, — мягко сказал Алан.
Тори опять подумала, что следовало бы возразить против такого вольного обращения с ней и ее имуществом, но она явно с этим опоздала. Да ей, сказать по правде, и не хотелось этого делать. Ей нравилось смотреть на Алана. Разумеется, она говорила себе, что любуется этим человеком исключительно как художница. Она даже начала размышлять, как бы его нарисовала, но тут же с испугом отбросила эту мысль. Хватит, рисовала уже одного... И все же ее пальцы дрогнули, словно готовы были взять карандаш и сделать набросок. Алан словно почувствовал ее взгляд и обернулся:
— Что это ты так пристально меня рассматриваешь?
— Пытаюсь понять, что у тебя на душе, — нашлась Тори.
— Любовь, конечно. Разве ее можно скрыть? — с пафосом произнес он.
— Да-а, — протянула Тори, — искренности от тебя не дождешься. Похоже, ты крепкий орешек.
— О, меня называли и похуже! — снисходительно ответил Алан.
— Естественно, те, кто знал получше! — парировала Тори.
— А ты остроумная девчонка! — Алан расхохотался и снова погрузился в хозяйственные дела.
Тори же снова принялась его рассматривать, стараясь теперь делать это украдкой. Парень, хозяйничающий у нее на кухне, был отлично сложен, подтянут и мускулист. Впрочем, тот, о ком Тори не хотелось вспоминать, был не менее красив. Да не в красоте дело! Алан завораживал какой-то необычной для городского жителя пластикой движений, напоминавшей грацию дикого зверя. Его движения были вкрадчивы и точны. В нем чувствовалась недюжинная сила, но не было характерной для этой силы неуклюжести. Под тонкой рубашкой мягко перекатывались округлые мускулы... Под шелковистой шкурой ягуара играли мышцы... И грациозная кошечка следила за его приближением, игриво перекатившись на бок и томно потягиваясь. Пряно пахли раздавленные атласным телом цветы...
— Дремлешь, маленькая Тори? Досматриваешь сны, прерванные уколом кактуса? — весело спросил знакомый, как будто бы даже очень давно знакомый голос.
И она поняла, что действительно начала засыпать, уплывать в блаженное забытье, туда, где размываются границы между мирами, где странное и удивительное становится реальным и доступным...
А перед ней уже стояла тарелка с дымящейся яичницей и чашка кофе. Через минуту они с Аланом дружно уплетали вкусный завтрак и наслаждались любимым обоими напитком, больше не отвлекаясь на болтовню и пикировки. Но стоило им утолить голод...
— Нет уж, одним «спасибо» не отделаешься! — заявил этот тип в ответ на слова благодарности за завтрак. — Я удовлетворил твои гастрономические потребности, и ты просто обязана...
— Выйти за тебя замуж? Теперь, когда я убедилась, что ты способен меня прокормить, с удовольствием!
— Ну к этому вопросу мы еще вернемся. Прежде всего я хотел бы хоть что-то узнать о своей будущей жене. Ты должна удовлетворить мое любопытство. Например, какой у тебя цвет волос без полотенца?
— Пожалуйста! Черный.
— Цвет глаз без синяков?
— Серый, синий, зеленый, голубой, фиолетовый — в зависимости от ситуации.
— Это интригует. Почему ты переехала из Аризоны в Западную Вирджинию?
— Потому что нарисовала портреты всех кактусов в пустыне. Решила взяться за горы.
— Ясно. Заодно узнал, что ты художница. Теперь понятно, что упаковано в тех плоских ящиках. Любопытно будет посмотреть!
— Это еще нужно заслужить.
— Как? Разве завтрака недостаточно? Хорошо-хорошо, за мной еще ланч, обед и ужин. Я уже догадался, что моя будущая жена не умеет готовить. Кстати, ты была замужем?
— Да. Но об этом лучше не вспоминать. А ты?
— Аналогично. Ладно, вопросов на сегодня хватит. Не думай, что мое участие в твоей жизни ограничится приготовлением еды. Ставлю тебя в известность, что я намереваюсь распаковать все твои ящики, расставить всю мебель и развесить все картины. А также починить трубу в подвале. Уверен, что Филипу было не до этого. И примусь за все эти дела немедленно.
— В свою очередь ставлю тебя в известность, что терпеть не могу нахалов, которые без спросу лезут в мои дела. Поэтому ты «немедленно» покинешь мой дом.
— Согласен. Но только для того, чтобы дать тебе возможность навести красоту. Я понимаю, что тебе неловко находиться в столь нелепом виде в обществе такого элегантного...
— ...Наглого, самоуверенного и назойливого типа, как ты! Сию же минуту пошел вон!
— Правильно — скорее уйду, скорее вернусь. Не скучай, дорогая!
Алан с лучезарной улыбкой послал ей воздушный поцелуй и вышел, не оглянувшись. Наступила тишина. Тишина полного одиночества, так хорошо знакомая ей в последнее время. Тори сидела в кресле и тупо смотрела на дверь, за которой он скрылся. Она вдруг представила, что Алан больше не вернется, и ее охватила паника. Тогда она попыталась хладнокровно проанализировать ситуацию. Иногда это помогало.
Так, сказала себе разумная Тори, обладательница ясной головы, чистого сердца и прохладных эмоций. Собственно, что произошло? Всего-навсего — некая непредвиденная, скажем, забавная ситуация. Пришел добрый человек, не застал своих друзей, пошутил со мной, как с маленькой девочкой. Накормил. В общем, я неплохо провела время. Можно даже сказать, развлеклась. Подняла тонус. Самое время взяться за дела.
Умница, Кошечка! — как говорил ее папа, когда хрупкая дочка проявляла силу воли и хладнокровие. Правда, окончательно утешила Тори все-таки мысль, что Алан обещал вернуться к ланчу... В любом случае она наконец почувствовала прилив сил и улыбнулась. В тот же миг мягкий свет утреннего солнца неожиданно залил кухню — словно ребенок, затаившийся за дверью в ожидании, пока у матери улучшится настроение, и радостно ворвавшийся в комнату при виде ее улыбки.
— Здравствуй, Утро! — сказала Тори, легко вскочила с кресла и отправилась в комнату: поднимать жалюзи, распаковывать ящики, наводить красоту — жить...
По образу жизни Алан был настоящим бродягой. Но как бы далеко ни забрасывала его судьба, он неизменно возвращался в родной город, где его знала каждая собака. Неторопливо шагая по знакомой с детства дороге, он с удовольствием подставлял и без того загорелое лицо теплым солнечным лучам и легкому ветерку. После «прелестей» пустыни этот городок в горах казался просто раем. Вот только придумать бы, чем здесь заняться...
Алан выпросил целый месяц отпуска, чтобы провести его с братом. Филип и Анджела — брат и подруга детства — были для него единственными по-настоящему близкими людьми. Его шутливая реакция в ответ на сообщение Тори не совсем соответствовала действительности. На самом деле он был серьезно огорчен тем, что не успел на их свадьбу. Перспектива провести отпуск в одиночестве Алана тоже не слишком радовала. Он привык всегда быть на людях, в гуще событий и дел.
Можно, конечно, навестить хорошенькую девчонку Мэри Клер, что живет в долине. Он иногда встречался с ней в перерывах между экспедициями, и она была ему рада. Неплохо бы также повидаться с друзьями школьных лет, навести порядок в доме Филипа...
— Эй, Алан, привет! Надолго в наши места? — окликнул его мистер Браун, хозяин мясной лавки.
— Привет, Сэм! — помахал рукой Алан. — Посмотрю на ваше поведение! Может, и задержусь малость.
— Вот-вот, задержись. А то местные девчонки тут без тебя совсем приуныли, смотреть жалко. Я-то, как знал, что ты приедешь, завез сегодня парную телятину. Заглянешь?
— А как же! Отложи для меня кусочек понежнее!
Вот кстати! Алан тут же вспомнил, что обещал этой забавной малышке зайти к ней на ланч. Почему бы и нет? Хотя к этому времени он уже придумал себе множество занятий, предложение мистера Брауна повернуло его мысли вспять. А именно — к коттеджу, из которого он не так давно вышел. И, естественно, к его новой хозяйке. Конечно, она значительно уступала Анджеле ростом, а Мэри Клер — пышностью форм. Зато с ней не соскучишься: девочка за словом в карман не лезет. А глаза у нее... Алан на миг даже насвистывать перестал. Очень красивые глаза. Да только не в этом дело. Девочка шутит, смеется, а в глубине этих бездонных глаз... Печаль? Нет, что-то похуже. То ли тоска, то ли страх. Похоже, кто-то обидел малышку. И сильно. Ладно, решил Алан, другие дела подождут.
Он зашел в коттедж Филипа, где обнаружил большие перемены. Красота, чистота, уют — просто картинка из модного журнала. И это вместо их бывшей холостяцкой берлоги! Ясно — эти голубки решили свить здесь семейное гнездышко. Алан ностальгически вздохнул, отыскал в кладовке большую плетеную корзину с крышкой и отправился за покупками, приветствуя по дороге знакомых и перекидываясь шуточками с продавцами. Вскоре корзина была полна: овощи, фрукты, кусок парной телятины, свежий хлеб... Так... Телячья отбивная в сухариках и овощной салат, а на сладкое — клубника со сливками. Именно то, что надо этому глазастому заморышу.
Алан невольно хохотнул, вспомнив, как девушка выглядела в старом халате Анджелы и тапках его брата. Филип и его невеста удивительно подходили друг другу — оба были рослые, статные. А эта малышка... Интересно, сколько ей лет? Он разглядел только огромные серые глазищи под тюрбаном из полотенца, да ощутил под руками маленькое стройное тело, когда усаживал ее в кресло. Вспомнив об этом, Алан почувствовал теплую волну в груди и поспешил к коттеджу, который покинул сегодня утром. Время приближалось к ланчу, когда он позвонил в дверь с возгласом:
— Открывай, любимая! Кормилец пришел!
— Разве я тебя приглашала?
Тори появилась в дверях, на этот раз вполне одетая, и Алан восхищенно присвистнул. Нет, она не принарядилась, как он ожидал. На девушке были старые голубые джинсы и тонкий белый свитер. Но простенькая одежда удачно подчеркивала ее изящную округлую грудь, тонкую талию и стройные ноги. На лице Тори не было косметики, но оно в ней и не нуждалось. Бледное утром личико теперь разрумянилось от движения. Под густыми ресницами сияли голубые глаза (да-да, на этот раз совершенно голубые!), составляя красивый контраст с падавшими на плечи блестящими и пышными черными волосами.
— Да ты, оказывается, настоящая красотка! — искренне поразился Алан.
— А что, здесь кто-то интересовался твоим мнением? — надменно спросила Тори, загораживая вход. Конечно, она рассчитывала на такой эффект и его восхищение было ей приятно. Но она вовсе не собиралась это демонстрировать. Не дождется!
— Я думал, все женщины любят комплименты, — простодушно признался ее незваный гость.
— Я не женщина! — мрачно парировало прекрасное видение.
— А кто же?
— Художник, — обреченно созналась Тори. — Художником родилась, художником живу, художником и...
— Ай-ай-ай! Как расточительна природа, — огорчился Алан. — Зачем, спрашивается, художнику такое прелестное личико, такие очаровательные округлые...
— Ну?! — рявкнула Тори.
— ...брови! — невинно закончил Алан. — Округлые брови. Чем ты опять недовольна?
— Не понимаю, почему я до сих пор не захлопнула дверь перед твоим носом? — задумчиво спросила Тори, прислоняясь к косяку.
— Наверное, есть хочешь, — объяснил Алан, для убедительности выставив перед собой корзину. — Телячьи отбивные, овощной салат, клубника со сливками.
М-да, меню было впечатляющим. Тори сглотнула слюну и молча посторонилась. Алан с деланной опаской проскользнул мимо нее в холл, а потом, весело насвистывая, отправился на кухню — хозяйничать. Тори почему-то сразу стало спокойно и уютно в этом пока что чужом доме. Она удовлетворенно улыбнулась, вспомнив, как загорелись его зеленые глаза, когда она появилась в дверях.
Пока Алан готовил еду, Тори продолжала разбирать ящики с вещами, присланные из Аризоны. Открывая их один за другим, она проникалась горячей благодарностью к отцу. Он прислал все, что она просила, упаковав вещи с толком и с любовью. Чего нельзя сказать о тех чемоданах, которые упаковывала сама Тори в рассеянности и тоске, накануне своего бегства. Ни одна из вещей, полученных из Аризоны, не напоминала ей о Джордане. Отец прислал только то, что она покупала сама или получала в подарок от него — единственного теперь близкого человека. Близкого человека, который был сейчас так далеко от нее... Внезапно на девушку нахлынули воспоминания.
Когда Тори была маленькая, родители называли ее Кошечкой. Она действительно походила на хорошенького и забавного котенка. Большеглазое личико «сердечком», мягкая грация движений, копна блестящих черных волос... Глаза у Тори и вправду меняли цвет: гнев делал их темно-синими, радость — голубыми, печаль — серыми... А уж если они становились зелеными, родители точно знали, что их ненаглядная Кошечка задумала какое-то озорство. В те времена ее переполняли радость жизни, любопытство и непрерывная жажда деятельности.
— Виктория, давно пора спать. Ну закрой свои глазки, дай им отдохнуть, — уговаривала ее усталая няня.
— Я же тогда ничего не смогу видеть! — возмущалась неугомонная Тори и таращила глаза, пока сон не делал ее веки такими тяжелыми, что они закрывались сами собой.
Но уже на рассвете у двери в комнату родителей раздавалось звонкое мяуканье, и, услышав долгожданное: «Заходи, Кошечка!» — маленький лохматый тайфун в пижамке врывался в комнату и с разбега запрыгивал на широкую родительскую кровать, бурно ласкаясь сразу к папе и маме и без умолку болтая.
Родители были художниками. У маленькой Тори тоже обнаружился талант. Она могла рисовать с утра до вечера, и ее рисунки были необычными. Отец называл их антропоморфными: растения и животные имели человеческие черты, а люди походили на цветы, птиц, рыб и зверей. Большие листы бумаги, которые Тори ежедневно вывешивала на большой стенд, сделанный отцом специально для этой цели, поражали буйством красок. На них причудливо переплетались пальмы и люди, огромные яркие цветы принимали в объятия маленьких девочек, дети летали на спинах радужных птиц. Мальчики и девочки вместе с зайцами и медвежатами играли Солнцем и Землей, как мячиками, и дарили друг другу живых слонов, жирафов и синих китов.
— Цыганский темперамент! — загадочно говорил отец. Родители уверяли, что и внешностью Виктория удивительно напоминает прабабушку Магду, чей портрет висел у папы в студии. Бабушка на нем была молодой и очень красивой. А еще она была цыганкой. Тори долго смотрела на себя в зеркало, а потом опрометью бежала к портрету, чтобы сравнить. На картине была изображена молодая женщина в старинной одежде. Волны черных волос свободно падали на точеные плечи, большие темно-синие глаза смотрели Отрешенно и печально. Высокая шея, нежное лицо, формой напоминающее сердечко, изящный нос с легкой горбинкой, алые, безупречно красивые губы...
Неужели я на нее похожа? — шептала малышка, и в груди разливалось странное тепло. Она будет красивой, как прабабушка Магда! И такой же вечно юной, словно волшебница из сказки. Ведь прабабушка никогда не была старенькой. На портрете она была совсем молодой. А живую прабабушку Виктория никогда не видела. Она знала, что в жизни красавицы Магды случилось что-то трагическое. Мама обещала рассказать Тори об этом позже, когда она станет взрослой. Но не успела.
До двадцати лет жизнь Кошечки была совершенно безоблачной. Родители ее обожали, ровесники любили. Правда, особенно близких друзей у нее не было. Жизнерадостная девочка относилась ко всем ровно и доброжелательно, и ей отвечали тем же. То есть она дружила со всеми, и все дружили с ней. Парни пытались ухаживать за хорошенькой девочкой, но до поцелуев дело не доходило. Где ты, цыганский темперамент? Ау! Тори нисколько не волновали «взгляды со значением» и прикосновения жадных мальчишеских рук. Да и она их, сказать по правде, не слишком волновала. Не было в Тори обворожительного лукавства и кокетства, которые делают привлекательной и сексуальной даже некрасивую девчонку. Она была хорошей партнершей в спортивных играх и на танцах, ее охотно приглашали на пикники и дискотеки... Веселая, остроумная, легкая девчонка эта Виктория Грейхем! — таково было общее мнение. Закадычной подружки у Тори тоже не было. Ей хватало родительской нежности и понимания, занятий творчеством и спортом, учебы... Все это доверху наполняло ее светлый день и не мешало спокойно спать темной ночью.
Но в двадцать лет прежняя Тори умерла. Вместе с мамой. У мамы обнаружился рак. Болезнь протекала быстро, как это бывает только у молодых, еще полных сил людей. Когда ее не стало, отец и Тори с головой ушли в свое — каждый в свое — творчество. Но этого было мало, чтобы продолжать жить. Только тут девушка поняла, как она одинока. И она потянулась к людям, как тянется лиана — обвиться, найти опору. Долгое время усики ее души нащупывали не тех. После нескольких неумелых попыток дружеского сближения и искренности с кем-то из прежних приятельниц, возникало лишь чувство неловкости. Ровесницы Тори оставались в том светлом и безмятежном мире, который был теперь так же далек от нее, как песочница с яркими совочками и ведерками — от ученицы колледжа. Повзрослевшая и исстрадавшаяся девушка хотела иного. Сама того не сознавая, она тянулась к мужчине — сильному, любящему. К тому полному слиянию душ и тел, которое только и могло излечить от боли и дать новые силы для жизни, И однажды, на вернисаже...
— Где прикажешь накрывать, хозяйка? В кухне или гостиной?
Голос ее нового знакомого вовремя извлек Тори из прошлого. Воспоминания о ее первой любви были далеко не из приятных, хотя начиналось все просто сказочно... Она посмотрела на пакет, который только что машинально достала из коробки, — там было аккуратно сложено ее белье. Тори вздохнула. Милый папа! Похоже, он понял ее и не рассердился за то, что дочка решила порвать с прошлым и начать новую жизнь. Эта жизнь будет полностью посвящена творчеству. И больше никаких мужчин!
— Тори, детка, ты не заснула? Я накрываю стол прямо здесь!
Только теперь Тори почувствовала, что из кухни доносится изумительный аромат. Она вдруг поймала себя на нелогичности. Никаких мужчин? А кто там хозяйничает на кухне? Это — не мужчина! — твердо сказала себе Тори. Это — подарок судьбы в компенсацию за все ее страдания. Подарок в виде корзинки, полной отборных продуктов, с незаурядными кулинарными способностями в придачу. Только и всего.
— Хорошо, я сейчас приду! — живо откликнулась она и заставила себя еще немного поработать, разложив белье на полке большого старинного шкафа, хотя теперь все ее мысли приняли исключительно гастрономический характер. Ничего удивительного — за месяцы, проведенные в пустыне, она ни разу не ела досыта. Впрочем, и аппетита у нее тогда не было. Ее добрый спутник, которого Тори про себя называла Стариком, с трудом уговаривал ее съесть хоть кусочек. Она ела, чтобы его не огорчать, не чувствуя вкуса, не испытывая удовольствия... Сейчас Тори отметила про себя, что аппетит неожиданно вернулся. Наверное, это действие целебного горного воздуха, сказала она себе и поспешила на кухню, с удовольствием вдыхая запахи жареного мяса, пряностей и свежих овощей.
Сказать, что Тори ела с удовольствием, значит не сказать ничего. Она поглощала гастрономические шедевры Алана почти с жадностью, время от времени нетерпеливо отбрасывая за плечи шелковистые пряди волос. Алан поглядывал на нее с улыбкой и наконец не выдержал:
— Может, тебе снова надеть тюрбан, малышка? Это еще больше увеличит скорость уничтожения отбивных.
— Слушай, — возмутилась Тори, несмотря на искреннюю признательность за заботу и вкусный ланч, — сколько можно называть меня малышкой? Думаю, я ненамного младше тебя.
— Да? А сколько тебе лет?
— Уже двадцать пять!
— Действительно ненамного. Кто бы мог подумать? А выглядишь ты гораздо моложе.
— А тебе сколько? — перехватила инициативу Тори.
— Тридцать. Возраст важных решений...
— Ага. А теперь я буду задавать вопросы, — заявила Тори, расправившись с последним кусочком. — Кто ты по профессии?
Лицо Алана на миг помрачнело, будто он сбросил веселую маску. Но он тут же лучезарно улыбнулся.
— Выбирай любую профессию, какая тебе больше по вкусу. Я не жадный. Что ты скажешь, например, насчет Джеймса Бонда?
— Не в моем вкусе!
— Капитан Немо?
— Фу! У меня морская болезнь.
— Шерлок Холмс?
— Мрачно и старомодно!
— Ну на тебя не угодишь!
— А ты скажи правду, — посоветовала Тори. — Может быть, она мне понравится.
Она подумала, что словесная дуэль бодрит, тем более что ей давно не приходилось вот так легко шутить и пикироваться. Но все же хотелось испытывать больше доверия к человеку, которого она столь легкомысленно пустила в свой дом. Кто все же он такой, этот ее зеленоглазый кормилец? Тори никак не могла избавиться от некоторой настороженности — уж слишком он был загадочным.
Алан предложил ее вниманию еще нескольких персонажей, обладателей мужественных профессий. Но Тори лишь скептически улыбалась и качала головой. Наконец ей надоела эта игра, и она задумчиво процитировала фразу из любимой детской книжки:
— Я не знаю, где мы, Тотошка, но это не Канзас.
После чего спокойно приступила к десерту, демонстративно потеряв интерес к бредовой информации, которую продолжал выдавать ее таинственный полузнакомец. Тот некоторое время молча смотрел, как Тори расправляется со спелой клубникой, обильно сдобренной сливками. Потом устало улыбнулся и шутливо поднял руки:
— Сдаюсь! Просто до сих пор моя профессия не вызывала энтузиазма у девушек. Ладно, дело привычное. Я — археолог.
— Да? — усомнилась Тори. — Опять шутишь? Сейчас проверим.
Она проворно вскочила и выбежала в гостиную, где стоял ящик с ее сокровищами. Тори осторожно достала оттуда изящную старинную вазу из фарфора и понесла ее Алану на экспертизу.
— Посмотри, правда, удачная подделка под старину?
— Это не подделка. XIX век, отличная работа, — сказал Алан, даже не взяв вазу в руки.
Тори хмыкнула и вернулась в комнату, где бережно поставила драгоценную вазу на каминную полку. Алан вошел вслед за ней и стоял в дверях, испытующе глядя на девушку. Тори, обернувшись, с удивлением заметила выражение какой-то детской беззащитности, мелькнувшее на этом на редкость мужественном лице.
— Теперь я тебе верю, — мягко сказала она. — А почему ты не хотел говорить? По-моему, это удивительно интересно и необычно. Изучать прошлое, по осколкам собирать ушедшую культуру, воссоздавая жизнь, которой нет уже тысячи лет.
— Ты действительно так думаешь? Большинство людей, которых я встречал, считают, что это невероятно скучно. Часы монотонной работы, которая лишь изредка может увенчаться некоторым успехом. Жизнь в палатках, в пыли, из еды — одни консервы, не считая экзотических и небезопасных для непривычного желудка блюд, которыми потчуют аборигены...
— Ну и как звали женщину, которая считала твою работу скучной и неинтересной? — проницательно спросила Тори, снова заметив на его лице выражение обиды и беззащитности.
Удивленно взглянув на нее, Алан вдруг облегченно рассмеялся.
— Ты все правильно поняла, малы... Тори. Клянусь, я больше никогда не буду называть тебя малышкой! Ее звали Лайза. А до нее так считали мои родители.
— А Филин?
— Филип, как и ты, все понимал правильно. Чтобы отвлечь от меня внимание родителей, мой младший братишка добровольно взял на себя роль «гордости семьи». Послушно стал лучшим спортсменом колледжа, усердно занимался науками и т.д. Короче, принял огонь на себя, дав мне возможность заниматься любимой археологией. В конце концов от меня отстали. Филип, между прочим, весьма преуспел в жизни. Он сейчас — управляющий целой сети банков. Собственно, этот его коттедж в окрестностях Хантингтона — дань детству, каприз, можно сказать. Они с Анджелой обожают городок нашего детства. Ну вот. А я... стал тем, кем стал.
— Интересно, с чего это началось? Как тебе пришло в голову заняться таким редким делом? — с искренней заинтересованностью спросила Тори.
Алан как-то неуловимо изменился, сняв маску весельчака. Конечно, он был в этой роли необыкновенно привлекателен с этой своей озорной мальчишеской улыбкой и прищуром зеленых глаз. Но серьезный Алан стал Тори чем-то ближе. Он молчал в задумчивости, и это молчание как будто объединяло их. Тори даже показалось, что они уже были когда-то знакомы. Давно, очень давно...
— Знаешь, — наконец сказал он, — мне все время казалось... и сейчас кажется, что я потерял что-то там, в прошлом. Что-то очень дорогое. И должен это найти.
Тори вдруг вспомнила, что и она не раз испытывала нечто подобное. Ей почему-то стало немного тревожно и захотелось вернуться к той легкой болтовне, которая положила начало их знакомству. Тори тряхнула головой, скидывая наваждение, и весело спросила:
— А полеты над пустыней? Тоже выдумка?
— Нет, это хобби. Хочешь полетать со мной?
— Непременно. Только сначала вымою посуду.
— О'кей, я тебе помогу.
И они дружно отправились в кухню. Тори сняла с крючка фартук в красно-белую клеточку, принадлежавший Анджеле, и попыталась приспособить его к своей фигуре. Это оказалось не так-то просто. Зато у Алана все получалось очень ловко. Он перехватил у нее завязки фартука, сложил передник почти вдвое, обернул им тонкую талию девушки, завязал сзади бант и деловито провел руками по ее бедрам, разглаживая ткань. Это прикосновение неожиданно породило в теле и душе Тори целую гамму ощущений и чувств. Горячая волна окатила бедра вслед за руками мужчины, а потом что-то сладко пронзило ее от горла до паха. Ей захотелось одновременно заплакать и засмеяться, обнять его и ударить. Что такое, Господи? Что этот парень с ней делает?! Проще всего было привычно разозлиться. Тори резко обернулась и гневно посмотрела ему в лицо.
— Никогда больше не смей ко мне так прикасаться! Если не хочешь, чтобы тебя отсюда выгнали раз и навсегда, лучше забудь, что я имею отношение к женскому полу. Я — не женщина! Мужчина ничего не может мне дать, кроме боли и отвращения. Такая уж я уродилась. Понятно?!
Изумление сменилось на лице Алана состраданием.
— Ну и как звали того мужчину, который внушил тебе, что любовь — это боль и отвращение? — мягко спросил он, перефразировав ее слова.
Тори неожиданно для себя разрыдалась, вдруг вспомнив все унижения, весь ужас своего недолгого замужества. Она так горько, взахлеб плакала, уткнувшись лицом в кухонное полотенце, что Алан все же решился осторожно обнять ее за плечи и погладить по голове, как ребенка. Тори не противилась. Так утешал ее папа. Может быть именно таких, нежных и бережных, объятий ждала она поначалу от Джордана — юная влюбленная Тори, в которой еще не пробудилось женское томление. Но все случилось иначе.
Тори познакомилась с Джорданом на собственном вернисаже. Вообще-то это была выставка работ ее отца — знаменитого скульптора Джереми Грейхема, которого называли американским Микеланджело. Но два зала были отведены под картины еще никому не известной художницы Виктории Грейхем. Тогда Тори впервые выставила серию портретов — и поразила публику. Странно, ей казалось, что она совсем не разбирается в людях, но глаз художницы каким-то таинственным образом улавливал самую сущность человека, чей портрет она писала. О выставке заговорили, имя Тори за несколько дней стало известным.
Шел третий или четвертый день вернисажа. Тори, оживленная как в прежние времена, находилась в центре внимания. Ее подходили поздравить не только друзья и коллеги отца, но и ее приятели и приятельницы по колледжу, которые, казалось, давно исчезли из ее жизни. И она после долгого затворничества радовалась этим лицам, этому дружелюбию, этому искреннему восхищению. И тут одна из прежних подруг подвела к ней нового посетителя. Тори взглянула на него, и у нее на миг перехватило дыхание.
Джордан занимался рекламным бизнесом. Этот высокий смуглый брюнет с яркими синими глазами и белозубой улыбкой выглядел так, словно сам сошел с рекламного плаката. Трудно даже представить себе более красивого и обаятельного парня, чем Джордан, — так считали его многочисленные поклонницы. Одна из них пригласила его на модный вернисаж, и ему вдруг показалось лестным познакомиться с художницей, чьи работы расхваливал весь город. Сам он не имел никакого отношения к искусству и никаких талантов, если не считать удивительной внешности и способности делать деньги.
Он подходил к Тори с некоторым внутренним трепетом. Невысокая девушка в джинсах и свободном сиреневом свитере весело болтала с окружающими ее почитателями и казалась стильной и уверенной. Но когда его представили виновнице торжества и она подняла на него глаза, этот покоритель женских сердец мигом успокоился и внутренне усмехнулся. В глазах Тори он увидел восхищение и растерянность — чувства, которые испытывала чуть не каждая женщина при виде его красоты и обворожительной улыбки. Малышка на крючке! — самодовольно подумал он. А глазищи-то сиреневые, под цвет свитера. Пожалуй, стоит заняться.
Намерение Джордана заняться художницей окрепло, когда он узнал, что девушка считается недотрогой. Неужели она девственница? Такого редкого экземпляра в его коллекции еще не было. Богата, отец — знаменитый на всю Америку скульптор... По мере того как молодой бизнесмен получал новые сведения об этой хорошенькой и талантливой девушке, его намерения становились все более серьезными. И он начал ухаживать за Тори, пустив в ход все свое обаяние.
Длительные загородные прогулки на его великолепном спортивном «шевроле», экзотические рестораны, вечеринки... Его крепкие надежные руки поддерживали ее, обнимали тонкую талию. Синие глаза ласково заглядывали в душу, растапливая лед одиночества. И Тори расцвела, похорошела, сменила привычные джинсы на изысканные платья... «Да она красавица! И как это я проглядел? Повезло Джордану!» Эта мысль приходила в голову не одному из ее прежних приятелей. Вечером, провожая девушку домой, Джордан лишь слегка касался поцелуем ее губ. Но однажды, после вечеринки, он уговорил Тори заехать к нему — полюбоваться на цветущие растения в его зимнем саду. Девушка согласилась, не задумываясь. Она привыкла доверять своему галантному спутнику.
Цветы действительно были хороши и одуряюще пахли. Среди них, прямо в саду, стоял мягкий кожаный диван с разбросанными по нему подушками, а перед ним столик, накрытый для двоих. Немного захмелевшая, разгоряченная танцами, Тори оживленно порхала от растения к растению и расспрашивала о них своего спутника, ставшего вдруг странно неразговорчивым. Неожиданно он обнял Тори за талию и притянул ее к себе. Сквозь тонкую ткань платья девушка вдруг ощутила живой, набухающий холм, коснувшийся ее живота. Она попыталась отстраниться, но Джордан, уставший ждать, разгоряченный вином, томящим ароматом цветов, ее близостью, грубо вздернул ее вверх, так что его горячая твердая плоть оказалась вдавленной в маленький треугольник внизу живота Тори. Никто, никогда еще не касался его. Тори стало страшно. Джордан, только что такой близкий, показался чужим, жестоким и опасным. Она всхлипнула и забилась в его руках. Тогда он поставил ее на землю и убрал руки. Они немного постояли молча, и Тори вдруг почему-то ощутила чувство вины. Кроме того, ей стало одиноко и неуютно. Захотелось, чтобы Джордан — милый, красивый, любимый Джордан! — снова обнял ее. Только не так. Она робко подняла лицо и увидела его отчужденный взгляд.
— Джордан...
— Я вижу, ты совсем не любишь меня. Что ж... Пойдем, я отвезу тебя домой.
Господи, как холодно. Тори хотелось плакать. Не может быть!.. Столько дней счастья, близости, и вдруг — все кончено.
— Нет, нет, поцелуй меня!
Она сама обхватила его руками, прижалась и подняла лицо для поцелуя.
Но он не спешил.
— Так ты моя? Совсем моя?
— Да, если ты этого хочешь...
Джордан подхватил ее на руки и усадил на широкий кожаный диван, стоявший среди цветущих растений. Тори закрыла глаза и покорно дала ему спустить с ее плеч тонкие бретельки маленького серебристого платья. Платье соскользнуло до пояса, и Джордан, задыхаясь, принялся гладить нежные загорелые плечи девушки, ее маленькие груди... Это было не страшно, даже приятно. Тори немного успокоилась, но тут Джордан шепнул:
— Подожди минутку. Я не хочу, чтобы у маленькой Тори вырос большой животик...
Он торопливо вышел. Тори снова стало страшно и неуютно. Она поправила платье и сидела на диване, крепко сжав колени и стиснув руки. Джордан все не возвращался. Напряжение становилось невыносимым. Девушка взяла с сервировочного столика уже открытую бутылку, быстро налила себе полный бокал вина и выпила его залпом, даже не почувствовав вкуса. И тут же услышала чуть хрипловатый голос Джордана:
— Решила выпить для храбрости? Разве я такой уж страшный, Тори? Посмотри!
Тори обернулась. Джордан стоял перед ней совершенно голый и самодовольно улыбался. Да, ему было чем гордиться. Его стать и мужское достоинство высоко оценила бы любая искушенная женщина. До сих пор так оно и было. Но Тори с невыразимым ужасом смотрела на то, что показалось ей чудовищным зверем, живущим своей собственной звериной жизнью на теле этого чужого мужчины, который еще час назад казался ей любимым и близким. Она обреченно закрыла глаза. Руки Джордана стягивали с нее платье, срывали трусики, тискали обнаженную грудь... Твердое колено клином втиснулось между ее сжатыми бедрами. Кажется, она сопротивлялась, но это уже не имело значения. Тори потеряла чувство реальности. Ей казалось, что у Джордана выросло множество рук и ног, покрытых жесткой мохнатой шерстью, ранившей ее нежную кожу. Как у гигантского омерзительного паука... А потом Зверь ворвался в нее, причинив резкую боль, пронзившую все тело. Тори вскрикнула и потеряла сознание.
Когда она пришла в себя, перед ней был прежний Джордан. Ласковый, внимательный и виноватый. Он нежно утешал ее, ухаживал, сам застирал ее платье... Почему она сразу же не ушла от него, не возненавидела? А к кому было идти, кто был ближе для нее в последнее время, чем он? Не к отцу же, гордому успехами своей девочки, всецело поглощенному творчеством. Разве он поймет? Как дитя спасается от материнского гнева в ее же объятиях, Тори искала утешение у Джордана. Нежными ласками и уговорами он пытался убедить ее, что все произошло оттого, что он очень ее любит. Именно так, объяснял Джордан, выражают любовь настоящие мужчины. И настоящим женщинам это, между прочим, нравится.
— Но ты же причинил мне боль, ты испугал меня, — лепетала Тори.
— Через это проходят все женщины, детка. Первый раз всегда больно и страшно. Позже, когда ты узнаешь, какое это удовольствие, то сама посмеешься над своими страхами, — уверял Джордан. — Зато теперь мы по-настоящему близки, и ничто нас не разлучит.
Он предложил ей выйти за него замуж. И Тори согласилась. Из книг и рассказов приятельниц Тори знала, что обычно мужчина, поступивший таким образом под влиянием момента, из «спортивного азарта» или из любопытства, тут же теряет к девушке интерес и бросает ее. Так что она сочла его предложение выражением истинной любви. Она поверила его объяснениям и обещаниям... потому что хотела этому верить.
Отцу самоуверенный красавец Джордан не понравился, но он не стал отговаривать ее, видя, как она влюблена. К великому облегчению Тори, до самой свадьбы жених был с ней нежен и больше не настаивал на близости. Но в свадебную ночь ужасная сцена повторилась. Только на этот раз было еще хуже, потому что она уже не теряла сознание от неожиданности и омерзения. Любимый терзал ее, словно безжалостный палач, не обращая внимания на мольбы и стоны.
— Потерпи немного, завтра будет уже лучше, — говорил он, зевая. И она с тоской ждала этого завтра.
Джордана, пресыщенного легкими победами, навязчивой любовью других женщин, поначалу возбуждала такая несовременная невинность и неопытность его юной жены. Ее хрупкость, слезы, трепет тела и даже сопротивление, рождали в нем неведомую раньше звериную страсть. Возможно, именно поэтому, не умея, да и не желая сдерживать животные порывы, он брал ее столь грубо. Хотя, как большинство очень красивых мужчин, Джордан к тому же был плохим любовником. Он считал, что женщине достаточно увидеть его божественное тело и ощутить мощь великолепного мужского органа, чтобы испытать наслаждение. Поэтому в его арсенале не было томящих ласк, разнообразных поцелуев и волнующих слов — всего, что способно сделать страстной любовницей даже самую фригидную женщину. Прелюдия страсти для Джордана ограничивалась лишь несколькими примитивными ласками, которых было достаточно, чтобы возбудить его самого. Впрочем, многих женщин, польщенных вниманием роскошного самца, такое устраивало. Тори была другой. И это с каждым днем все больше раздражало ее мужа.
Первое время ему очень нравилось бывать с красивой и знаменитой женой на вечеринках, выказывать себя знатоком искусства — надо отдать ему должное, Джордан быстро схватывал все, что рассказывала ему Тори. Так, благодаря женитьбе, он стал еще более блистательным и популярным. В том числе, и у женщин. И вскоре Джордан стал изменять Тори, почти не скрывая этого, полностью оправдывая себя тем, что его жена фригидна.
Теперь его уже буквально все раздражало в ней. То, что она с трудом просыпается по утрам, выглядит вялой и бледной, пока не выпьет кофе. То, что она предпочитает веселым вечеринкам работу в студии. Страх в ее огромных глазах, когда он подходит вечером, чтобы обнять ее. Ее телесная и душевная хрупкость. «Живые мощи», «ледышка», «затворница», «фригидная» — так он называл ее теперь в глаза и за глаза.
Тори страдала. Конечно, неприятно пораженная постоянным самодовольством мужа, она невольно сравнивала его со своим отцом. Джереми Грейхем — красивый, талантливый и знаменитый, был очень скромным человеком. В его ванной висело большое зеркало, так же, как и у Джордана. Только назначение у него было совсем другое: не тщеславие, а смирение. Отец говорил Тори, что когда заходит в ванную каждое утро и видит свое отражение — небритого, непричесанного мужчина с заспанной физиономией, — ему уже не надо напоминать, что он просто человек, обычный человек, как все. И, конечно, отец никогда не хамил жене, не говорил грубых и неприятных слов, которые заставляли ее плакать.
И все-таки Тори казалось, что она любит мужа. Она никак не могла забыть прежнего Джордана — нежного, предупредительного, обаятельного. Она думала, что это ее вина в том, что он так изменился. Да, она ледышка, фригидная... Тори слышала, как другие женщины говорят о сексе — весело, томно, с удовольствием. Определенно, только она такая ненормальная. Недаром и прежде ни один парень не задерживался рядом с ней надолго. Тори сжалась, ушла в себя, подурнела. Муж начал пренебрегать ее обществом. Спали они теперь в разных комнатах, и одинокая и несчастная Тори даже радовалась, когда он изредка приходил к ней ночью. Секс по-прежнему не доставлял ей удовольствия, хотя и не было прежней боли. Она просто терпела и радовалась, что еще хоть капельку нужна ему.
Однажды она решила сделать ему подарок ко дню рождения, написать его портрет. Джордану идея понравилась, он с удовольствием согласился ей позировать... Тори с трепетом переносила на холст черты красивого и любимого лица. Но человек, возникавший на холсте, был чужим. Нет, сходство было передано прекрасно. В том-то все и дело. Джордан на картине ничем не уступал живому Джордану. Так же красив, статен, элегантен. Те же синие глаза и белые зубы. Та же обаятельная улыбка... сквозь которую неумолимо проглядывали душевная холодность, жестокость и тупое самодовольство. И Тори вдруг отчетливо поняла, что все это правда. И еще поняла, что не может жить с таким человеком.
Джордану портрет понравился. В свой день рождения он повесил его в гостиной, и многочисленные гости шумно хвалили красавца-хозяина и талантливую хозяйку. Одни — искренне, другие, более тонкие, пряча усмешку. Тори в тот вечер рано ушла спать, сославшись на головную боль. Она знала, что Джордан сегодня к ней не зайдет, — видела, как он переглядывался с высокой рыжеволосой девицей, которая с некоторых пор при встрече с Тори прыскала, словно не сумев сдержать смех, и нахально оглядывала ее с головы до ног. Тори не сомневалась, что это — новая любовница мужа и он проведет ночь с ней.
Она не стала ложиться и всю ночь провела в сборах. А утром тихо вышла из дому с чемоданами, положила их в багажник своего любимого «ягуара» и уехала. За неделю до этого она была в гостях у отца и провела чудесный вечер в обществе его старинных друзей. Один из них, двоюродный брат мамы, дядя Джеймс, собирался в пустыню — «рисовать песок», как он выразился. И Тори напросилась с ним, заранее зная, что больше сюда не вернется.
Однажды вечером, в пустыне, она решилась рассказать историю своей любви молчаливому спутнику — старому и мудрому художнику, которого она про себя называла «Старик».
— Это была не любовь, Тори, — грустно сказал тот.
Тори и сама уже начала это понимать. Она приняла за любовь мимолетное увлечение. И была наказана. Но рассказывать обо всем этом Джеймсу, разумеется, не собиралась.
Плакала Тори долго, прислонившись к действительно широкому и удобному плечу Алана и не отвергая его теплую руку, поглаживавшую ее волосы. Но, успокоившись, твердо сказала:
— Подробностей не будет. Я тебе очень благодарна за сочувствие. Но больше я никогда не стану тем робким, запуганным и зависимым существом, которым меня сделала любовь к одному «настоящему мужчине». На этом все. Отныне я сама распоряжаюсь своей жизнью. И вообще все делаю сама.
— И еду сама готовишь? — осторожно спросил Алан, на всякий случай отсаживаясь подальше, чтобы выглядеть паинькой.
— И еду сама готовлю! — мужественно подтвердила Тори.
— И газоны сама подстригаешь? — продолжал Алан, выразительно взглянув в окно на безнадежно заросшую поляну, лишь отдаленно напоминающую газон.
— Подумаешь! — продолжала храбриться Тори, с опаской посмотрев в том же направлении.
— И вот эти тяжеленные картины в громоздких рамах сама вешаешь? — уточнил Алан, указывая на гору плоских ящиков.
Тори фыркнула и пожала плечами, отвернувшись, чтобы Алан не увидел, как ее глаза опять увлажнились. Ну почему она уродилась такой хрупкой? Наверное, эта его обожаемая Анджела вполне могла бы и картины сама повесить, и газон подстричь...
— Тори, — кротко сказал Алан, — поверь, я вовсе не покушаюсь на твою жизнь. Просто мне совершенно нечем сейчас заняться. Понимаешь, я взял целый месяц отпуска, надеясь провести его с друзьями. А они, как ты знаешь, уехали. И я чувствую себя довольно паршиво, совсем как тот неуловимый ковбой Джо...
— Понятно. Ты такой же изворотливый!
— Нет, я такой же никому не нужный. Разреши мне помочь тебе по хозяйству. Согласись, не женское это дело — мебель расставлять, картины вешать, трубу чинить. Воды-то горячей нет?
— Нет, — вынужденно согласилась Тори.
— Ну вот. А я обязуюсь к тому же вкусно тебя кормить и...
— И никогда ко мне не прикасаться!
— И не прикасаться к тебе, пока ты сама этого не захочешь.
— Захочу. Если в Майами четвертого июля выпадет снег!
— Подождем, может, и выпадет. Запомни: в жизни нет ничего окончательного и бесповоротного. И всегда есть место чуду.
— Не надейся! А где ты возьмешь газонокосилку?
— Уже лечу за ней!
И Алан весело умчался. Нельзя сказать, чтобы Тори абсолютно поверила в его благонадежность. Однажды она уже доверилась обаятельной улыбке, нежным словам и обещаниям. Обжегшись на молоке, она теперь дула на воду. Конечно, она этого Алана и близко к себе не подпустит. Но одной было так тоскливо... Да и в налаживании хозяйства действительно нужны мужские руки. Тори постояла на веранде, глядя вслед своему нечаянному знакомцу. Этот стремительный парень был уже далеко. Видны были только золотистая куртка и развевающиеся на ветру рыжие волосы — язычок пламени! Она улыбнулась такому неожиданно пришедшему на ум сравнению. И все же это пламя не обжигает, а греет, с неожиданной нежностью подумала девушка. Но тут же одернула себя: Тори, не играй с огнем!
Она вернулась в дом и подумала, что неплохо бы наконец полностью осмотреть его, чтобы выбрать место для мастерской. Долго искать не пришлось. Комната рядом с гостиной подходила для ее целей идеально. Она была совершенно пуста, если не считать свернутого ковра, лежащего вдоль стены, напротив которой сияли чисто промытые, огромные, от пола до потолка окна, выходящие на север. А пейзаж, открывавшийся за этими окнами... Право, лучше и придумать невозможно — живописные горы и долины, так радовавшие глаз после бесконечных песков пустыни.
Дом понравился Тори. Просторная гостиная с большим камином, украшенным керамической плиткой под старину. Светлая мастерская, уютная кухня. Затем она поднялась на второй этаж по лестнице с гладкими деревянными перилами и обнаружила там две спальни, туалет и уже знакомую ванную комнату, где она так неудачно пыталась сегодня принять душ. Сегодня? Господи, неужели она приехала сюда только вчера? Какой добрый ангел привел ее после долгих мытарств в этот тихий городок, прямо к уютному коттеджу, который она согласилась снять, даже не глядя? Почему-то Тори вдруг показалось, что на этом цепь несчастий в ее жизни закончилась. Или только прервалась на время? Во всяком случае, ликовать еще рано.
И все же вчерашний и сегодняшний дни были разного цвета. Вчера — блуждание по незнакомым дорогам, поиски пристанища, поломка машины, преждевременно прибывший контейнер с вещами, которые некуда было девать. Одна удача — подвернулся этот коттедж. Но потом дурацкая вечеринка на вилле у случайно встреченной в автосервисе старой приятельницы, приставания какого-то пьяного придурка, снова блуждание по дорогам и беспокойный сон на голом матрасе.
Сегодня день тоже начинался паршиво. Но потом появился Алан, поднялось солнце, и... все стало хорошо. Если это только иллюзии — что ж, они не первые и, должно быть, не последние в ее бестолковой жизни. Посмотрим. А сейчас не мешает навести в ней хотя бы внешний порядок.
Анджела вчера извинялась, что не вывезла из дома все вещи и оставила то, что не подходило по стилю к ее новому семейному гнездышку. А именно старинные шкафы, полки, комоды, кресла. Но Тори была этому несказанно рада, так как старину любила, а своей мебели у нее было совсем немного. И она принялась раскладывать и развешивать вещи по уютным шкафам с удивительным запахом благородного дерева. А потом дошла очередь и до любимых «безделушек» — ваз, статуэток, подсвечников работы отца и других известных мастеров. Их Тори думала расположить на подвесных полках и за стеклянными дверцами серванта.
Она устроилась прямо на полу, в своей излюбленной восточной позе со скрещенными ногами, и принялась доставать из большой коробки вещицу за вещицей, любовно протирая каждую мягкой тряпочкой и отставляя в сторону. В очередной раз, запустив руку в коробку, Тори нащупала что-то плоское. Картина? Она достала ее и развернула мягкий холст. На миг ей показалось, что она смотрится в зеркало. Цыганка Магда! Как папа решился расстаться с этой картиной?
— Любуешься собственным портретом?
Услышав глубокий голос, Тори вздрогнула, подняла глаза и залилась краской гнева. Перед ней, обаятельно улыбаясь, стоял этот нахал Алан.
— А я думала, что ты хорошо воспитан!
— Извини, я звонил. Но ты, видимо слишком увлеклась своим неотразимым обликом. И я не могу тебя за это винить. А поскольку дверь была не заперта...
— Прежде всего, это вовсе не мой облик. Это моя прабабушка! Между прочим, она была цыганкой.
Алан присел рядом и осторожно взял портрет из рук Тори. Он долго молчал, и Тори, заглянувшей в его лицо, показалось, что оно неожиданно осунулось, а глаза потемнели.
— Цыганка... — наконец хрипловато сказал он, — твоя прабабушка — цыганка?
— Да, а что? — насторожилась Тори. — Не веришь? Но это действительно так. Подробностей я не знаю. Папа только рассказывал, что, в конце XIX века ее вывез из Италии мой прадедушка. Он так влюбился в эту экзотическую красавицу, что даже согласился на ее условие: перевезти вместе с ней в Америку весь ее табор. Так, якобы, в Америке появились цыгане. Они обосновались где-то на границе Мексики и Техаса. А ты что-то имеешь против цыган?
— Наоборот, — словно очнувшись, ответил Алан и улыбнулся своей обычной беспечной улыбочкой. — Ты сразу показалась мне похожей на цыганку. Черные волосы, бездонные глаза, хранящие древнюю тайну, темперамент, стремительные движения... — И вдруг он хрипловато забормотал, словно в бреду. — Танцы у костра, цыганская свадьба, ревность, кровь...
— Эй! — окликнула его Тори. — Что с тобой?
Алан молча посмотрел на нее. Его зеленые глаза на миг вспыхнули каким-то сильным чувством, и тут же снова посветлели. Он немного растерянно улыбнулся.
— Не обращай внимания. Меня всю жизнь преследуют какие-то смутные воспоминания. Словно бы о цыганском прошлом. Должно быть оттого, что в раннем детстве меня украли цыгане. Никто не знает, откуда они взялись. Недолго возили с собой, а потом оставили у дороги, где меня сразу же подобрали и вернули домой — полиция все время шла по их следу. Но цыган так и не нашли, они словно сквозь землю провалились.
— Может, то были не цыгане, а индейцы? — усомнилась Тори. Об американских цыганах она знала только из семейных легенд. А легенды — они легенды и есть.
— В том-то и дело, что цыгане. Потом, уже когда я стал археологом, как-то во время экспедиции в Италию встретился там с цыганским табором. Сидел у костра с ними, пел их песни, плясал... Они говорили: наш, наш, цыган ты. Я тогда и вправду чувствовал: да, цыган. Еле сдержался, чтобы не уйти с табором.
— Что ж не ушел? — нарочно насмешливо спросила Тори, подавляя странное тревожащее чувство, поднимавшееся откуда-то из бездонных глубин души.
— А тебя там не было, цынгарелла! — беззаботно рассмеялся Алан и непроизвольно потянулся к Тори, чтобы ее обнять.
Та отпрыгнула, зашипев, как рассерженная кошка. Тогда он усмехнулся и, глядя ей в глаза, поднес к губам портрет и поцеловал прабабушку Магду в алые губы. Тори вскрикнула, словно это ее губ коснулись горячие губы мужчины. И опять сладостный ток пронзил ее от сердца до паха.
— Твоя прабабушка Магда не запрещала мне ее касаться, — невинным голосом сказал Алан. — Надеюсь, у тебя нет претензий?
— Есть! — разозлилась Тори. — Это старинный портрет. Нечего слюнявить произведение искусства! Немедленно повесь его над камином!
— Слушаюсь! — И Алан отправился за инструментами, оставив Тори гадать, что же такое с ней происходит.
Оказалось, что Алан приехал на пикапе и привез газонокосилку, различные инструменты и еще целую кучу нужных вещей. Ох, зря Тори рычала на такого необходимого в хозяйстве человека! Впрочем, она уже сменила гнев на милость, и они дружно взялись за налаживание быта. Прежде всего, Алан собрал для Тори кровать, которую отец прислал ей из Аризоны. Девушка тут же отправилась наводить в спальне уют, велев Алану заняться картинами. Это были, в основном, копии с полотен известных американских художников: Вашингтона Олстона, Бенджамина Уэста, Гилберта Стюарта и других. Были здесь и авторские работы, подаренные дочке знаменитого скульптора друзьями ее отца. Эти картины она предназначала для гостиной. Они уже были распакованы, Тори и Алан обсудили, где их развесить, и новая хозяйка коттеджа поднялась наверх.
Алан проводил девушку глазами, снова с удовольствием отметив, какая у нее ладная фигурка. А потом подошел к стопке холстов, которые Тори трогать не велела. Это были ее собственные работы, она хотела повесить их в мастерской. Но Алану не терпелось взглянуть на результат ее творчества. Он решил, что художница не рассердится: все равно он увидит эти картины, когда будет развешивать. И он, захватив шесть верхних полотен, расставил их у стены, а затем отошел, чтобы лучше рассмотреть.
На всех картинах была изображена пустыня. И как изображена! Алану показалось, что если он подойдет и коснется рукой песка, то почувствует кожей его горячую шероховатость. Художница великолепно передала также ощущение бескрайности и мертвого покоя этого выжженного солнцем уголка Земли. Одиноко стоящие кактусы только усиливали такое впечатление.
Но что это? Алан присмотрелся к первой картине. Форма кактуса удивительно напоминала фигуру плачущей женщины. Опустив плечи и склонив голову, она стояла в пустыне, покинутая и безутешная. И... она чем-то неуловимо напоминала Тори. У Алана отчего-то сжалось сердце.
Он перевел взгляд на вторую картину. Там тоже рос кактус — высокий, горделивый, напоминающий красивого, но жестокого мужчину. Весь облик человека-растения говорил о надменности и самовлюбленности. Кактус цвел: из зеленой ладони выглядывали нежные цветы... Нет, это мужчина сжимал цветы в сильном кулаке, и они поникли, смятые грубым движением...
На третьей картине были изображены два кактуса, растущие из одного корня. Они были похожи на влюбленную пару: так на первый взгляд показалось Алану. Но тут он рассмотрел, что кактус-женщина отклоняется назад, словно в ожидании удара. На верхушке растения угадывалось лицо, выражавшее ужас и боль. Кактус-мужчина склонялся над ней в угрожающей позе. Его отростки походили на клешни, которые тянулись к телу отпрянувшей женщины. Лицо, проявленное среди колючек этого кактуса, представляло удивительное сочетание красоты и жестокости.
Странные чувства породили эти необычные изображения в душе Алана. Он не стал сразу рассматривать четвертую картину, а отошел к окну и невидящим взглядом уставился вдаль. Взъерошив привычным движением волосы, он заметил, что его пальцы дрожат, и пожал плечами, недоумевая, отчего так сильно подействовали на него эти странные картины. Может, оттого, что в кактусе-женщине он угадывал черты Тори, которая стала ему небезразлична? А мужчина — кто он? Что такое этот негодяй сделал, что она теперь шарахается от мужчин?
Постояв еще немного у окна, Алан снова вернулся к полотнам. На четвертой картине он увидел женщину. Да, ему уже не надо было вглядываться, чтобы разглядеть в растении женскую фигуру. Алан с облегчением увидел, что в ней не было печали. Она стояла, высоко подняв голову, и смотрела на огненный закат. На красивом лице проступала тихая безмятежность.
На пятой картине снова был мужчина. Он тоже просто стоял, глядя вдаль. Горделивый, красивый, молодой. Но отчего-то на этот раз Алан испытал к нему не жгучую неприязнь, а жалость. А, вот оно! Каким-то образом Тори удалось передать абсолютную бездуховность этой фигуры. Собственно, это действительно был не столько человек, сколько кактус. Черты размыты, взгляд пустой — неодушевленное растение...
Шестая картина снова изображала ту же пару. Только они уже не росли из одного корня, а стояли поодаль друг от друга. Кактус-женщина отвернулась от кактуса-мужчины. Вся ее фигура выражала безразличие. Мужчина был агрессивно напряжен и сжимал кулаки, но едва проступавшее лицо выражало изумление и растерянность. Казалось, будто он потерял что-то, что ему и не принадлежало...
Ошеломленный Алан стоял перед картинами. Он понял, что на них были изображены чувства Тори, история ее любви и разочарования. Алан был удивлен и мастерством девушки, и глубиной ее переживаний. Да, как художница она и должна чувствовать сильнее других. Разочарование в любимом, которое испытывает хотя бы раз в жизни каждый человек, для этой ранимой девочки стало настоящей трагедией...
— Я не просила тебя разбирать эти картины.
Алан вздрогнул и обернулся. На лице Тори не было гнева. Оно было бесчувственно, а интонации се голоса — холодны. И Алан понял, что многое сейчас зависит от его поведения.
— Ты сердишься? — мягко спросил он.
Тори стояла, прислонившись к двери, и настороженно смотрела то на Алана, то на картины.
— Странно. Ты правильно их расположил.
— Они очень необычны, Тори. Я никогда не видел ничего подобного. Это на самом деле замечательно... — Алан медленно подбирал слова, боясь сказать что-нибудь не то, нечаянно ранить и отпугнуть эту чуткую девочку.
— Обычный антропоморфизм, — сухо пояснила она, — перенесение человеческих черт на предметы и явления живой и неживой природы. Я думала, ты знаешь.
— Дело не в этом. Твои «растения» передают такую гамму человеческих чувств...
— Чувств, растраченных зря! — махнула рукой Тори.
— Не зря, если они вдохновили тебя на создание таких картин. Это настоящее искусство, Тори.
— Спасибо, Алан. — Она была благодарна ему за понимание, но из голоса не уходила настороженность, а лицо оставалось отчужденным. И Алан решил сменить тему.
— Ты не возражаешь, если твой искренний поклонник займется приготовлением обеда? Как насчет томатного супа с гренками?
— Как ты догадался, что это мое любимое блюдо?
— Элементарно! После пустыни всегда хочется чего-нибудь сочного. А что может быть сочнее помидоров?
За обедом Алан наконец решился расспросить Тори, каким образом она здесь очутилась.
— Ты заранее договорилась с Анджелой об аренде коттеджа? Вы переписывались?
— Да что ты! Просто Старик, ну мой двоюродный дядя Джеймс, с которым я бродила по пустыне, рассказал мне про этот ваш городок. Он как-то провел здесь пару месяцев. Старик уехал из пустыни раньше меня и обещал передать отцу письмо с просьбой выслать сюда мои вещи. Видишь ли, по некоторым причинам я не хотела возвращаться в Аризону... Я пробыла в пустыне еще какое-то время в полном одиночестве. Старик увлекается оккультными науками, он научил меня медитировать. Вот я и медитировала, пока совсем не успокоилась. И когда наконец добралась сюда, то контейнер с вещами меня уже дожидался. А жилья еще не было. Я позвонила практически в первый попавшийся коттедж, с радостью выяснила, что он как раз сдается, не глядя подписала договор и наняла грузчиков, чтобы занесли вещи. Анджела с Филипом сразу же укатили в свадебное путешествие. А я отправилась на вечеринку.
— Похоже, ты отчаянная девчонка!
— Да уж чего-чего, а отчаяния у меня было навалом.
— Надеюсь, сейчас тебе лучше? — Алан машинально потянулся, чтобы дружески потрепать девушку по плечу, но тут же поспешно отдернул руку.
— Ага! — от души расхохоталась строгая Тори. — Испугался? Ну ладно, давай браться за дела. Если тебе это все еще не надоело.
— Не надейся!
До вечера они работали азартно и слаженно, действуя то вместе, то по отдельности. Еще не начало темнеть, когда вещи оказались на своих местах — мебель, картины, посуда, ковры, жалюзи, драпировки. Все это в совокупности составило изысканный интерьер с оттенком тайны и старины.
Весь день они то встречались, то расходились, неосознанно желая поскорее увидеть друг друга вновь. Услышав легкие шаги Тори, Алан на миг прикрывал глаза, и, оборачиваясь, одним стремительным взглядом охватывал женственную фигурку в клетчатой рубашке и облегающем стареньком джинсовом комбинезоне. Тори обжигал его взгляд, который она не столько видела, сколько ощущала всем своим существом. И незнакомое сладкое томление разливалось у нее в груди при виде этого зеленоглазого складного парня. Должно быть, нарастающий накал чувств оказался для обоих мощным источником энергии, так как в конце концов...
— Это невероятно, Алан, но мы с тобой умудрились привести все в порядок за один день, — устало сказала Тори, когда они часов в десять вечера обошли дом, любуясь делом своих рук.
Они вернулись в гостиную, где Алан затопил камин и зажег свечи. Тори забралась, поджав ноги, в кресло у камина, и казалось, никакая сила в мире больше не сдвинет ее с места.
— Не хотите ли переодеться к чаю, леди, — почтительно спросил Алан, который к тому же умудрился приготовить ужин. — В таком изысканном интерьере ваш комбинезон выглядит несколько неуместно.
— Так же, как и ваши грязные штаны, сэр!
— О, как можно... Вы хотели сказать — мои брюки, леди! — Алан изобразил праведное негодование. — Они пострадали, когда я чинил трубу в вашем подвале. Пожалуйста, возьмите обратно ваши слова по поводу моих заслуженных брюк!
— Только если вы извинитесь перед моим заслуженным комбинезоном!
— Хорошо, я прошу прощения у вашего комбинезона.
— А я прощаю вам ваши грязные штаны!
— Ах так? В таком случае можете заодно простить мне и то, что я оставляю вас без ужина.
— Эй! Эй! — жалобно завопила Тори, видя, что Алан направляется к двери. — Простите меня, уважаемые брюки, я готова вас даже постирать. Только замолвите за меня словечко перед вашим хозяином. Я так хочу чаю!
Конечно, Алан сжалился над маленькой усталой Тори и принес ей поднос с чаем и горячими сандвичами. Они поужинали молча, глядя на огонь, который разыгрывал перед ними фантастический спектакль. И каждый видел в пляшущих язычках пламени что-то свое. А сверху, с портрета, вознесенного над каминной полкой, смотрела на них цыганка Магда, и в ее глазах светилась надежда.
С вечера Тори забыла закрыть опущенные жалюзи, и рано утром ее разбудили прокравшиеся сквозь щели солнечные лучи. Она открыла глаза и блаженно улыбнулась. Ее светлая спальня была старательно расчерчена июньским солнцем в золотистую полоску. Это было похоже на чистую школьную тетрадь. В которой я начну записывать историю своей новой жизни, подумала Тори. Хорошо бы в ней оказалось на этот раз меньше ошибок!
Странно, было совсем еще рано, а Тори чувствовала, что отлично выспалась. Может быть, в этой новой жизни я стала жаворонком? — подумала она и радостно засмеялась. В прежние времена Тори еще бы понежилась в постели, подремала, то сворачиваясь калачиком, то переворачиваясь на живот, то полусидя, облокотившись на высоко взбитые подушки. Но сейчас ей хотелось немедленно начать что-то делать. Что-то очень хорошее ждало ее сегодня... Алан! — встрепенулась она. Он же вот-вот может прийти, а я еще не одета, не умыта. Наверное, бледная как смерть и синяки под глазами!
Тори слетела с кровати и первым делом подняла жалюзи, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Но этого ей показалось мало, и она распахнула окно. Теплый ветер, пахнущий травами, всколыхнул шелковые занавески и нежно взлохматил ей волосы. Стоя перед окном, девушка сладко потянулась, высоко вскинув руки и прогнувшись. Коротенькая рубашка-туника скользнула вверх по ее гладким ногам и деликатно задержалась на пушистом холмике внизу живота. От этого нежного касания по телу Тори прошла волна сладкой истомы. Девушка замерла, прислушиваясь к чудесному ощущению. Потом опустила руки и робко провела ими по своему животу, по бедрам, коснулась ладонями груди... Ее тело отзывалось на прикосновения нежными вибрациями, музыкой зарождающейся чувственности. А руки говорили ей, что она прекрасна.
И в это время внизу раздался звонок. Тори ахнула и кинулась к зеркалу. Бледность, синяки? Какое там! Ее щеки горели, а глаза сияли. Господи, волосы разлохмачены, как у ведьмы! Она быстро привела их в порядок, безжалостно раздирая спутанные пряди расческой. Схватила со спинки стула халат — короткое шелковое кимоно голубого цвета, надела его прямо на рубашку и, на ходу завязывая поясок, босиком сбежала по лестнице.
За дверью стоял мальчишка-посыльный. При виде Тори в коротеньком халате, пышноволосой, с сияющими глазами, такой невероятно хорошенькой, паренек попятился, покраснел и чуть было не выронил корзину с цветами, которую торжественно держал в вытянутых руках.
— Ой, — огорчилась Тори, — а я думала, что это... Подожди минутку!
Она хотела сбегать за чаевыми, но паренек не стал их дожидаться и, поставив корзину на столик в холле, поспешно ретировался, приговаривая:
Все в порядке, мэм... Ничего не надо. Там для вас записка, мэм...
В корзине был большой букет некрупных алых роз — очень нежных и свежих, очевидно — только что срезанных. Среди цветов белела карточка, на которой Тори прочитала цитату из Джона Донна:
«Если ты влюблен и сделал ей предложение, а она тебе отказала, тебе ничего не остается, как уплыть на корабле в открытое море, чтобы утолить свою печаль».
О Господи, подумала Тори. Надеюсь, он этого не сделал? То есть не уплыл в открытое море... Кажется, я стремительно глупею. Где тут взяться этому самому морю? И газоны еще не стрижены... Очередная дурацкая шуточка!
На всякий случай Тори старательно припомнила свои скудные знания по графологии, которой некоторое время увлекалась. Почерк Алана свидетельствовал, что его хозяин — человек обязательный, практичный, обладающий контролем над собой. Может ли такой человек ни с того, ни с сего «уплыть на корабле в открытое море, чтобы утолить свою печаль»? Нет, решила Тори, не может.
А вот приготовить ей завтрак он явно не торопился. И Тори решила сама проявить инициативу. Она достала из шкафа любимое платье песочно-золотистого цвета — спереди глубокий круглый вырез, сзади — ленты, перекрещивающиеся на голой спине, длинная юбка в свободную складку. На голову — соломенную шляпу с широкими полями, на ноги — сабо. То что надо в такой жаркий денек. Прихватив оставленную Аланом корзину, она отправилась за покупками.
В булочной Тори разговорилась с добродушной толстушкой миссис Прайс, хозяйкой этой лавочки, заполненной аппетитными запахами свежей выпечки. Любопытная тетушка забросала ее вопросами и разного рода информацией о жизни городка.
Так мисс Грейхем арендовала тот коттедж, где жила мисс Анджела? И надолго в наши края? Правда, мисс Анджела удачно вышла замуж? Они с Филипом — прекрасная пара! А мисс Грейхем не замужем? Такая хорошенькая, прямо красавица... Жалко, женихов у нас маловато, молодежь вся в большие города подалась. Вот только мистер Алан иногда наезжает. Так у него, знаете, отбоя нет от девушек. Мэри Клер — та прямо по нему сохнет. Она в долине живет, так он вроде к ней уже отправился с утра — проходил мимо булочной, еще ей, миссис Прайс, рукой помахал и улыбнулся. Он ведь улыбок не считает, всем улыбается! А вы что побледнели? Душновато тут у меня? Ну идите, идите на воздух, утро-то нынче какое хорошее...
Тори торопливо расплатилась за булочки и вышла на улицу. Утро как-то померкло. Вот так. На новой страничке жизни — большая клякса. Мудро говорили древние: «Человеку свойственно ошибаться, но упорствовать в ошибках глупо». А она... Тори хотелось сейчас только одного: вернуться в дом, наглухо закрыть все окна и двери, забраться в постель и заснуть. И спать долго, долго, долго. Пока не пройдет эта новая боль.
Она стремительно шла по дороге, непроизвольно ускоряя шаг, почти бежала. Торопливо повернула ключ, вошла и потянула дверь за собой, чтобы закрыть. Но что-то мешало, непослушная дверь отчего-то не закрывалась, а Тори, не оборачиваясь, все тянула ее и тянула. Пока не услышала за спиной знакомый смешок. Тогда она стремительно повернулась, так что с правой ноги слетело сабо. Тори чуть не упала, но ее подхватили сильные руки: это Алан стоял за ее спиной, мешая закрыть дверь. И еще смеялся!
Тори пошатнулась и ткнулась носом в его грудь. От него очень хорошо пахло. И руки, обнимавшие ее почти обнаженную спину, были теплыми и надежными. Боль потихоньку уходила из ее сердца. Конечно, она отругает его за все дурацкие шуточки, но чуть-чуть попозже, когда все пройдет.
— Ну ты и бегаешь, детка! Я тебя догнать не мог. Разве можно мчаться по такой жаре. Вон сердечко как бьется, словно выскочить хочет. Что случилось-то? Плиту забыла выключить?
Тори вдруг почувствовала какую-то детскую обиду. Надо же, пожалел волк овечку! Пусть свою Мэри Клер жалеет. Она решительно освободилась из его объятий и сунула ногу в слетевшее с нее сабо, отчего стала выше ростом и увереннее в себе.
— Что про меня говорить? Вот ты настоящий спринтер. Успел сбегать в долину, приготовить завтрак малышке Мэри Клер, заскочил ко мне. Куда дальше побежишь, если не секрет?
— Кто это тебе насплетничал про Мэри Клер? — удивился Алан, беря у нее из рук корзинку. — Ммм, как аппетитно пахнет! Знаменитые булочки миссис Прайс... и ее же не менее знаменитый язычок. Ясно. С Мэри Клер я в этот приезд не встречался. А ходил за свежей клубникой для тебя — к старому Майклсу. Это довольно далеко, но лучшей клубники во всей Западной Вирджинии не сыщешь. А ты никак приревновала, недотрога?
— Вот еще! — фыркнула повеселевшая Тори. — Просто огорчилась, что завтрак придется самой готовить. Ты, между прочим, обещал меня кормить!
— А все же — куда это ты так мчалась?
— Проголодалась очень!
— То-то сразу кусаться начала, даже не поздоровалась.
— Доброе утро, Алан!
— Доброе утро, Тори!
И утро снова стало солнечным и полным надежд, как и положено доброму утру.
Они позавтракали, и Алан отправился приводить в Порядок газон, а Тори занялась хозяйством. Перемыла посуду, прошлась по комнатам, смахивая пыль, поправляя драпировки и переставляя вазы и статуэтки. Стремление доводить все до полного совершенства было одной из ведущих черт ее характера.
Букет, присланный Аланом, она поставила на столе в гостиной. Он роскошно смотрелся в ее любимой с детства широкой вазе белого фарфора с проталинами из прозрачного синего хрусталя. Тори любовалась букетом, когда сзади подошел Алан. Девушка спохватилась, что забыла поблагодарить его за подарок.
— Спасибо за цветы, Алан.
— И что ты об этом думаешь?
— О твоем вкусе? Он безупречен, разумеется.
— Нет, о моем предложении, которое прилагалось к букету.
— Насколько я помню, там была предложена альтернатива: выйти за тебя замуж или отправить в морское путешествие.
— Ну да, что-то в этом роде.
— Тогда тебе придется запастись таблетками от морской болезни, — сочувственно вздохнула Тори.
Алан стоял у нее за спиной, и она чувствовала его теплое дыхание на своих волосах. И еще свежий и пряный запах его тела, который она не взялась бы описать, но могла узнать из тысячи других запахов. Так трудно сохранять легкие интонации, когда кружится голова и тело наливается жаром! А Алан отдал бы все на свете, чтобы иметь право поцеловать прядь этих шелковистых волос и маленькое ушко, за которое она была заправлена. О большем он просто запрещал себе мечтать.
— Тогда я ухожу! — весело сказал он. — Не радуйся, пока не в плавание, так быстро ты от меня не отделаешься. Сделаю кое-какие дела и к обеду вернусь.
После его ухода Тори немного постояла в холле, глядя на закрытую дверь и стараясь не думать о том, какие там у него дела. Она пошла было в мастерскую, чтобы закончить последнюю из серии «пустынных» картин, уже водруженную на мольберт. Но вдруг почувствовала сонливость — сказывалось раннее пробуждение. Пожалуй, отдохну немножко, решила Тори и прилегла на диван в гостиной, прикрыв голые ноги пледом. Она немного полежала, глядя на портрет прабабушки.
Тяжелые портьеры в гостиной были задернуты, иначе здесь было бы уже жарко, как в пустыне. Но в этой полутьме Тори показалось, что она явственно видит глаза Магды — точно такие же, как у нее, Тори. Да, они смотрели друг другу в глаза...
Магда вдруг улыбнулась, откинула шаль и положила смуглую изящную руку на тяжелую раму, словно на подоконник. Между их взглядами вдруг образовался глубокий синий туннель. Он медленно вращался, унося Тори — или какую-то часть Тори — в иное пространство. Словно сквозь туман она видела, как цыганка перегнулась через раму и показала рукой на вазу, стоявшую на каминной полке. Потом гостиная исчезла, и Тори уплыла в сон.
Магда танцевала в кругу цыган. Был вечер, и звезды горели, как цыганские глаза, а глаза цыган горели, как звезды, глядя на танец красавицы Магды. Ах, как она танцевала! Словно волшебная саламандра в огне костра, кружилась и изгибалась гибкая девушка в вихре ярких юбок, огненной бахроме шали, в тяжелых волнах черных как смоль волос. Танцевали ее босые ножки, танцевали маленькие чувственные груди, и, вспугнутые гортанным криком, взлетали золотистыми птицами легкие руки. О, какое это было наслаждение! Не танец, а полет, который, казалось, невозможно прервать.
Но музыка кончилась, стихли скрипки и бубны. Музыканты устали. И Тори остановилась, глубоко дыша и подняв к небу разгоряченное лицо. К ней подходили, одобрительно гладили по плечам, хвалили, подносили питье. Весь табор любил ее, но она ждала, чтобы снова зазвучала музыка. И вот музыканты напились, отдохнули и взяли в руки свои инструменты. Снова начался танец-полет, который нельзя было остановить. Только одни глаза во всем таборе не горели, как звезды, при виде Магды — дочери табора. Они сверкали, как черные угли, словно хотели прожечь девушку насквозь. Высокий молодой цыган грубо раздвинул толпу и схватил Тори, летящую в танце.
— Стой, Магда! Хватит тебе танцевать. Я хочу говорить с тобой.
— Нет, нет, Рамон, — забилась Тори, — пусти меня!
Она так легко неслась в пространстве, так упоительна была свобода ее движений, что неожиданный плен жестких рук причинил ей боль и страх.
— Эй, эй, Рамон, нехорошо. Отпусти девушку. Зачем так делаешь? — раздались голоса.
— При всех говорю, Магда! Хватит тебе танцевать. Будь моей женой, рожай мне детей. Ничего для тебя не пожалею!
Душно и тяжело было Магде в кольце этих жестких рук, как птице, зажатой в грубом кулаке.
— Никогда, Рамон! Пусти, я не люблю тебя!
— Полюбишь!
И вдруг Тори почувствовала, что она свободна. Рамон, отброшенный от нее сильными руками, медленно поднимался с вытоптанной травы. А перед ней стоял незнакомый юноша с огненными волосами и глазами, зелеными как изумруды. Он улыбнулся Магде, а потом обернулся к цыганам.
— Эй, романе, разве девушки не свободны в вашем таборе? Разве они не сами выбирают себе мужа?
— Я тебя узнаю, человек. Ты — сын цыганского барона, Аньоло. Как нас нашел? — Вперед вышел седоусый старик.
— Отец по делам послал. Сейчас своих догоняю. Заглянул к вашему костру и глазам своим не поверил. Что это за новые законы у свободного народа?
— Рано выводы делаешь, Аньоло, — посуровел старый цыган и повернулся к Рамону, — те же у нас законы, что и у вас. А потому — уходи прочь из табора, Рамон. Ты оскорбил Магду. Она сирота, мы все ей — отцы и матери, братья и сестры. А ты — чужой. Уходи...
Тори приоткрыла тяжелые веки, смутно осознавая, что она лежит на диване в гостиной. Но в ту же секунду сон снова сморил ее, и она увидела, что сидит рядом с рыжеволосым Аньоло. Ее рука — в его руке. И ей от этого так хорошо и спокойно, как в те времена, когда матушка держала ее у груди.
А сидят они за длинным столом, уставленным кувшинами с вином и разными яствами, и все вокруг поздравляют их. Это свадьба! — обрадовалась Тори. И тут к ним подошли с двух сторон две старые женщины и велели откинуть волосы от левого уха.
— Ой! — вскрикнула Тори, почувствовав мгновенную боль. Но Аньоло лишь счастливо засмеялся. Теперь у обоих в ушах красовались запаянные накрепко золотые колечки.
— Пусть ничто и никогда не разлучит вас, — сказал седоусый старик, сидевший во главе стола.
Аньоло взял Магду на руки и понес ее к своему шатру. И ей было сладко-сладко в его сильных руках. Он опустил ее на широкое и мягкое ложе, усеянное лепестками цветов. И встал перед ней на колени.
— Как ты красива, любимая, — сказал он. — Никогда я не видел женщины прекраснее тебя.
И Магда сама спустила с плеч красную шаль, чтобы муж увидел, какие у нее гладкие и золотистые руки. И он стал гладить их нежно-нежно, наслаждаясь шелком ее кожи. А потом целовать ее тонкие пальцы и нежные Ладони, а потом — запястья и плечи. Как приятно было ее рукам и плечам! Но уже все ее тело хотело этих ласк, а он медлил. Магда тихонько застонала и изогнулась, подставляя его горячим губам шею. И он поцеловал ее шейку. А потом взял в руки ее лицо и нежно и медленно стал целовать виски, горбинку на точеном носу, бархатистые щеки. И опять застонала Магда. И тогда наконец он коснулся губами ее горящих, набухших губ и стал целовать их сначала нежно и осторожно, а потом все сильнее и крепче, так что она ощутила и гладкость его белоснежных зубов, и сладость языка. И ее губы сами приоткрылись ему навстречу... Целуй, целуй меня, милый, еще глубже и сильнее! Все ее тело трепетало и изгибалось в предчувствии его прикосновений. А как жаждали ласки ее танцующие груди, трепещущие, словно два птенца с алыми клювами...
— Можно, я сниму с тебя твое красивое платье? — прошептал Аньоло. — Ведь ни одно платье в мире не может быть прекраснее твоего тела.
— Сними с меня все до последней нитки, делай со мной все, что хочешь... Скорее, скорее, я так люблю тебя, муж мой!
Он не заставил себя долго просить и снял с нее все. И когда, томясь от невыносимой страсти, он скидывал с себя одежду, не отрывая глаз от чудного, распростертого перед ним тела своей возлюбленной, а она, вскрикнув от восторга и желания, увидела его обнаженным... В этот самый момент распахнулся шатер и в него черным ураганом ворвалась смерть.
Тори закричала и проснулась. Она лежала и плакала навзрыд от невыносимого горя потери. Пока наконец не вспомнила, что это был только сон. Ведь Аньоло обещал прийти к обеду. О Боже, Алан, а не Аньоло. И Тори вдруг густо покраснела, вспомнив себя в образе цыганки Магды и ласки ее возлюбленного, так невероятно похожего на Алана. Она вдруг почувствовала, что все ее тело еще наполнено томлением, а ее шелковые трусики увлажнились. Но... но это значит, что она вовсе не ледышка, как уверял Джордан! О том, что означает этот странный сон, такой необычайно реальный, Тори додумать просто не успела. За окном раздался страшный удар грома и хлынул ливень. А у нее открыты окна в спальне и в мастерской! Тори бросилась сначала в мастерскую, испугавшись за недописанный портрет. Ливень был так силен, что брызги действительно попадали на мольберт. Казалось, что человек на картине плачет. Тори платочком промокнула дождевые слезы и от широты радостно бьющегося сердца предложила Старику — а это был его портрет:
— Не плачьте, милый. Вы так много для меня сделали. Хотите, я нарисую вас молодым, и вы узнаете, что такое любовь.
Но она тут же поняла, что сморозила глупость. Уж кто-кто, а Старик знал, что такое Любовь. Они много говорили об этом. Тори никогда и ни с кем не была так откровенна, как со своим мудрым дядей Джеймсом. Она даже смогла рассказать ему о своей самой страшной, «неделимой» боли — смерти мамы. Дяди Джеймса тогда не было в городе. Он вернулся только после похорон, так и не успев проститься с сестрой. Тори рассказала, как мама боролась с болезнью, всеми силами души и тела ненавидя ее, свою незримую противницу. Исхудавшая и суровая, совсем не похожая на себя прежнюю, она вся была сосредоточена на этой борьбе, почти не замечая близких — мужа и дочку, которые пытались хоть как-то утешить ее, поддержать, отвлечь. Вот отвлекаться она как раз и не хотела. До последнего дня она сама вставала с постели, отталкивая поддерживающие руки. И даже не сразу после смерти ее лицо разгладилось и обрело выражение покоя.
Старик долго молчал тогда. А потом печально сказал Тори, что не надо ненавидеть болезнь, потому что ненависть всегда губит, а лечит только любовь. Бывает, что и смертельная болезнь отступает перед пониманием, прощением, раскаянием и любовью. Потому что, сказал дядя Джеймс, болезнь и страдания — это урок, который надо понять и выучить.
— Не понимаю, — сказала тогда Тори. — Нет, я этого не понимаю!
В чем была виновата ее добрая и красивая мама? Какой урок она должна была вынести из этих нестерпимых страданий? Этого Тори пока не дано было знать. Зато она знала, что у Старика была та же болезнь, что и у мамы. И болен он много лет. Только мамы давно не было, а он жил. И жил, любя.
А она, Тори, хотела прожить без любви. Что это была бы за жизнь?! Алан, Алан... Тори несколько раз прошептала его имя и, всхлипнув от счастья, что он есть, побежала наверх: закрывать окно в спальне.
Из окна она увидела совершенно промокшего Алана, который спешил к дому, придерживая что-то под курткой. Тори мигом слетела с лестницы и распахнула дверь, не дожидаясь, пока он позвонит.
— Ну скорее же, скорее! Быстро снимай все это. Я приготовлю тебе горячую ванну, а то ты непременно простудишься, — суетилась Тори, пытаясь стащить с Алана потемневшую от воды куртку.
— Постой, у меня тут есть кто-то, гораздо больше нуждающийся в твоей опеке, — засмеялся Алан и вытащил из-под куртки крошечного, мокрого котенка. — Спас из бурного потока с риском для жизни. Говорят, кошки приносят в дом счастье.
— Ой, бедняжка, — запричитала Тори, — надо его поскорее выкупать и согреть.
И она помчалась с пищащим комочком в руках наверх, в ванную комнату.
— А я? — засмеялся Алан. — Меня уже не надо ни греть, ни купать? О, женщины! Имя вам — непостоянство... Тори! Ты — коварная изменница. Ты меня на котенка променяла! — крикнул он вслед сюсюкающей над котенком девушке.
— Не волнуйся, моей заботы на всех хватит, — ответила на ходу Тори. — Это ваше жалкое маленькое мужское сердце вмещает не больше одного существа.
Пока наполнялась ванна для Алана, Тори выкупала котенка и завернула его в махровое полотенце. Потом Алан отогревался в ванне, запеленутый котенок спал на кресле, а счастливая Тори готовила еду для своих «домочадцев».
— Эй, промокший герой, хватит плескаться! Кофе остынет! — крикнула она наверх, когда все было готово.
— Иду, иду! Нервных прошу покинуть помещение! — раздался бодрый голос Алана, и он появился на лестнице.
Это было до такой степени уморительное зрелище, что Тори, как говорится, скисла. Она тихо взвизгнула и села на пол. На Алане был тот самый халат в коричневую клеточку, в котором он впервые увидел Тори. Но если она в этом халате тонула, то Алан натянул его, очевидно, предварительно хорошо намылившись. Женский халатик едва доходил ему до бедер и трещал по всем швам. Пока Алан с потешно-растерянным видом спускался по лестнице, Тори тихо стонала. Но, увидев его вблизи, она не выдержала и неудержимо расхохоталась.
— Гм, — мрачно сказал Алан, — я при виде тебя в этом халате вел себя более деликатно. Хотя мне, между прочим, тоже было смешно. — Поняв, что взывать к совести разошедшейся Тори совершенно бесполезно, Алан решился на крутые меры. — Ах, так, — угрожающе произнес он. — Тогда я лучше буду ходить голым. Это, по крайней мере, не смешно.
И он сделал вид, что срывает с себя кургузое одеяние. Пуговицы на ветхом халатике неожиданно отлетели, действительно обнажив гладкий загорелый торс с темной родинкой на плече, которая была Тори до боли знакома. В этот момент раздался удар грома, и порыв ветра распахнул неплотно закрытое кухонное окно...
Аньоло, томясь от невыносимой страсти, сбрасывал с себя одежду. И Магда невольно вскрикнула от восторга и желания, увидев его обнаженным. Именно в этот момент распахнулся шатер и в него черным ураганом ворвалась смерть...
— Нет! Не-е-ет! — не помня себя закричала Тори, бросилась к Алану и крепко обхватила его руками. — Не отдам...
Она пришла в себя оттого, что просохший котенок лизал ее соленую от слез щеку, а перепуганный Алан в одних плавках тряс за плечи.
— Тори, очнись, да очнись же, девочка! Что с тобой? Это был ветер, просто ветер.
Тори открыла глаза и смущенно улыбнулась. Она лежала на диване в гостиной, укрытая пледом. Похоже, обморок был долгим. И все из-за какого-то сна! Сна? Она резко села на диване и уставилась на родинку, украшавшую широкое плечо Алана. Да, у Аньоло из ее сна была точно такая же родинка. Будучи Магдой, она с такой жадностью страсти смотрела на тело любимого, что запомнила его во всех подробностях.
— Да что с тобой, Тори? — повторил встревоженный Алан.
— Пожалуйста, не считай меня неврастеничкой, — жалобно попросила Тори, — но со мной случилась сегодня одна странная вещь. Это касается нас обоих. Будь так добр, принеси мне кофе. А я попробую собраться с мыслями и все тебе рассказать.
— Что бы это ни было, но изъясняешься ты вполне здраво. — Алан с облегчением вздохнул. — Только кофе остыл, пока ты тут... э-э... отдыхала. Подожди минутку, я сварю новый. Тебя, кстати, не шокирует, что я в одних плавках? Мне просто не во что переодеться. Наш любимый халатик приказал долго жить.
— Зрелище не для слабонервных, но я потерплю, — смиренно отозвалась Тори.
— Слава Богу, — порадовался Алан, — к тебе вернулась природная язвительность. Будем считать, что это признак здоровья.
Тори лежала на диване и обдумывала, как бы ей рассказать Алану свой сон так, чтобы избежать некоторых щекотливых моментов. Котенок тем временем совсем обсох и улегся девушке на грудь. Он оказался нежно-рыжего цвета, пушистым, с большими розовыми ушами и мордочкой проказливого мальчишки.
— Ушастик, — прошептала Тори, отвлекаясь от своих раздумий. — Я назову тебя Ушастик. Идет?
Котенок ничего не имел против этого. Он довольно урчал, мял лапками в белых носочках грудь девушки и с упоением посасывал складочку на ее платье.
— Ты думаешь, что я твоя мама? — нежно засмеялась Тори. И вдруг подумала, что хочет иметь от Алана сына. Маленького рыжего шалопая с зелеными глазами и озорной улыбкой. Акт, который должен предшествовать рождению ребенка, ее, кажется, больше не пугал.
В гостиную вошел Алан, неся поднос с кофе и гамбургерами. Он был, можно сказать, почти одет. Останки клетчатого халата были ловко обернуты вокруг его бедер, образуя нечто вроде шотландского кильта.
— То ли шотландец, то ли индеец, — задумчиво сказала Тори, рассматривая его безо всякой застенчивости. — То ли цыган...
— Цыган, цыган! — подтвердил Алан, ставя перед ней поднос. — А ты — моя цынгарелла.
— Ты уже второй раз произносишь это слово, — вспомнила Тори. — А что оно значит?
— Это по-итальянски. Цынгарелла — маленькая цыганка, цыганочка. В точности про тебя.
— Он еще и итальянец! Какой разнообразный у меня жених.
— Что я слышу? Так ты наконец согласна, моя прелесть?
— Кажется, у меня нет выхода, — вздохнула Тори. — Свадьба уже состоялась.
— Что?!!
В холле неожиданно зазвонил телефон. Алан вопросительно взглянул на Тори. Она покачала головой:
— Я никому не давала телефон. Даже номера не знаю.
— Может, это Филип? Ты не возражаешь, если я подойду?
— Нет конечно.
Тори слышала, как Алан взял трубку и секунду молчал. Потом послышался его тревожный голос:
— Анджела? Да, это я. Что случилось? Как пропал? За каким чертом его туда понесло? Подожди, подожди! Есть у меня самолет, я его еще не вернул Бобби. Оставил в ангаре на аэродроме. Все, успокойся. Как, только закончится гроза, немедленно вылетаю. Не волнуйся, пережду. Что я, самоубийца, в грозу лететь. Ничего с твоим Филипом не случилось. Ты же знаешь, я бы сразу почувствовал, если что. Спи спокойно, утром прилечу.
Он положил трубку и снова набрал номер:
— Бобби, привет! Ты еще не соскучился по своей летающей кастрюле? Нет, возвращать пока не собираюсь, если разрешишь. Дело в том, что Филип куда-то запропастился. Вроде отправился с Бермудов, из Гамильтона, в Майами, разбираться с управляющим филиала банка. Какое-то там темное дело, похоже. И пропал. Анджела места себе не находит. Утром полечу его искать. Да, спасибо, дружище. Позвоню сразу, конечно.
Так. Он опять исчезал. Улетал разбираться с каким-то подозрительным темным делом. Может статься, что у нее никогда не будет маленького рыжего шалопая с зелеными глазами и озорной улыбкой. Ну тогда и ее тоже не будет. Так думала Тори, и когда в комнату вошел расстроенный Алан, она твердо заявила:
— Можешь не объясняться, я все слышала. Ты летишь искать Филипа. А я лечу с тобой.
— Я, конечно, помню, что приглашал тебя на прогулку, — усмехнулся этот супермен в набедренной повязке. — Но полет может быть опасным, принимая во внимание погоду и обстоятельства.
— Вот поэтому я и собираюсь с тобой полететь.
— Это еще почему? Маленькая Тори любит острые ощущения?
— Просто предпочитаю разбиться, чем умереть от голода. Это романтичнее.
— Мне не до шуток, девочка.
— Мне тоже.
Алан пристально вгляделся в ее поднятое к нему лицо, в глубину темно-синих глаз и усмехнулся.
— Ладно, возьму. При одном условии. Плата за место в первом классе — поцелуй. Причем — авансом. Мало ли что потом случится...
— Согласна, — прошептала Тори.
Зеленые глаза Алана потемнели, губы дрогнули. Он вдруг понял, что эта девушка, такая желанная и только что — такая недоступная, согласна не только на поцелуй. Такой силы желания он еще никогда не испытывал. Оно медленно поднималось в нем, заполняя все его существо. Грозное и неудержимое, как песчаная буря в пустыне.
Он положил ей на плечи потяжелевшие руки и еще раз жадно всмотрелся в глаза. Тори смотрела храбро, не отводя взгляда, но где-то там, в бездонной глубине мелькнула тень страха. И Алан опомнился. Пустыня, кактусы, ужас и отвращение на лице женщины-растения. Крик: «Мужские прикосновения ничего мне не дают, кроме боли и омерзения!» Нет, маленькая, нет. Не бойся.
Он очень нежно погладил ее по обнаженным рукам, от хрупких плеч до маленьких ладоней. Ее пальцы непроизвольно ухватились за его руки, и он осторожно поднес их к губам — сначала одну дрожащую ручку, потом другую. Затем откинул с ее лба прядь волос и мягко приложился к нему губами.
— Ну что, будем считать, что ты заплатила?
Тори перепела дух и тут же замотала головой:
— Ты не такой поцелуй имел в виду. Поцелуй меня по настоящему!
— По-настоящему так по-настоящему.
Алан обнял ее и, не прижимая к себе, нашел губами губы. Он чувствовал под руками ее напряженную спину. Поэтому стал целовать эти мучительно желанные губы очень осторожно, легкими касаниями. И очень подробно. Сначала верхнюю губку, затем нижнюю. Потом — уголки. Она немножко расслабилась, и Алан позволил себе обнять ее чуть крепче. Теперь он губами разжал ее дрогнувшие губы и провел по их кромке языком. Тори вздрогнула и подалась к нему. И он позволил себе полностью завладеть ее сладкими губами и поцеловать их глубоким и чувственным поцелуем. Он ощущал, как ее тело становится все более податливым, и сделал наконец то, о чем мечтал сегодня с утра: просунул руку под полоски материи у нее на спине и провел своей горячей ладонью по ее прохладной шелковистой коже до того самого места, где начиналась тонкая ткань трусиков. Тори не только не отстранилась, но, как он почувствовал с возрастающей страстью, ее робкие губы попытались ответить на его поцелуй. И он позволил обеим рукам проскользнуть между шелковой тканью трусиков и атласной кожей и обхватить ее маленькие округлые ягодицы. Но только на миг. Пожалуй, достаточно. Иначе он может потерять контроль над собой. Алан с трудом оторвался от ее губ и тела, взял девушку за талию и осторожно отстранил от себя. Тори открыла изумленные, немножко пьяные глаза, прозрачные и бездумные.
— Вот это было по-настоящему, — серьезно сказал Алан. — Но учти, это только аванс. После полета будет еще один поцелуй. Идет?
— Только один? — разочарованно спросила Тори.
— Столько, сколько ты захочешь, цынгарелла, — хрипловато сказал Алан. — И еще многое другое. А сейчас тебе пора спать. Учти — я разбужу тебя на рассвете.
— Да, я устала, — прошептала Тори.
Он подхватил ее на руки и отнес наверх, в спальню. Необычные ощущения так подействовали на Тори, что она и вправду совсем обессилела и клевала носом. Алан опустил ее на кровать и, видя, что она безвольно лежит, прикрыв глаза и слабо улыбаясь, явно задремывая, спросил:
— Помочь тебе переодеться? А то ведь так и заснешь.
Тори сонно кивнула и вытянула из-под подушки тоненькую белую тунику. Алан нагнулся и осторожно снял с нее золотистое платье. Теперь на ней были только маленькие трусики. Ее загорелое тело было еще совершеннее, чем он ожидал. Но он старался не смотреть на него, боясь потерять контроль над собой. Не время, пока еще не время. Он лишь коснулся губами кончика нежной груди. Тори выгнулась, точно ее дернуло током. Но Алан уже накинул на нее ночную рубашку и укутал одеялом.
На прощание он поцеловал ее в лоб, в обе щеки и в кончик носа. Она, на миг открыв счастливые глаза, улыбнулась ему. И тут же заснула. Так, мгновенно, засыпает ребенок после дня, переполненного событиями и впечатлениями.
— Спи пока, — тихо сказал Алан, глядя на это безмятежное личико. — Наступит ночь, когда я не дам тебе заснуть ни на секунду.
Он не пошел домой, а заночевал внизу, на диване, оберегая свое сокровище.
Алану не пришлось будить Тори. Она проснулась на рассвете и снова удивилась сама себе. Все необычайней и необычайней, подумала она словами из «Алисы в стране чудес». Может быть, я вовсе и не я, а какая-нибудь Мэйбл или Энн?
Дождь за окном больше не стучал, но и солнечные лучи не пробивались сквозь приоткрытые жалюзи. Погода явно испортилась. Но настроение у Тори было абсолютно безоблачным. Рядом на подушке кто-то тихо посапывал. Она повернула голову и увидела Ушастика, уютно свернувшегося рядом с ее щекой. Она с удовольствием погладила мягкую шерстку. Котенок проснулся, потянулся и сладко зевнул, высунув розовый язычок. Тори последовала его примеру. Тори тоже с наслаждением потянулась, ощущая свое разомлевшее под одеялом тело. Это Алан укутал ее вчера. И неудивительно, что ей всю ночь снились сны, полные зноя и неги. То она была пылкой цыганкой, то грациозной тропической кошкой.
Но нежиться в постели и вспоминать сны было некогда. Пора отправляться на поиски Филипа, которого она любила уже потому, что его любил Алан.
Тори накинула кимоно, наспех умылась и причесалась. Было только шесть часов, когда она, прихватив голодного котенка, уже спустилась в гостиную, где, раскинувшись на диване, крепко спал Алан. Наверное, поздно заснул вчера. Тори вспомнила, что Джордан не раз с раздражением говорил ей, когда она просила его не спешить, быть с ней поласковее, что мужчине вредно сдерживаться. И если она ему иной раз отказывала, он потом долго не мог заснуть. Тори виновато вздохнула и прокралась на кухню. Стараясь не шуметь, она приготовила кофе, тосты и яичницу с беконом, налила Ушастику молока. И только потом пошла будить Алана.
Тот лежал на спине, закинув руки за голову, до половины прикрытый мохнатым пледом. Тори немножко полюбовалась его скульптурным торсом, тихонько поцеловала родинку на плече и хотела было окликнуть этого соню. Но неожиданно попала в плен. Алан, стремительно приподнявшись, схватил ее за талию и притянул к себе, на диван. Тори лежала в объятиях любимого, на нагретых его телом простынях и умирала от наслаждения под градом поцелуев, которыми он, склонившись над ней, покрывал ее лицо, шею и грудь, едва прикрытую шелковым кимоно.
Но град поцелуев прекратился так же внезапно, как начался.
— Девочка, разве ты не знаешь, что подходить утром к спящему мужчине не безопасно? — строго спросил Алан.
— Я просто хотела тебе сообщить, что завтрак уже на столе, — пролепетала Тори.
— Прекрасно, Только в следующий раз предварительно надень на себя что-нибудь более подходящее. Скафандр, например. А теперь тебе придется подождать, пока я приму холодный душ.
Оставив Тори в теплом гнездышке, Алан быстро вскочил, ловко задрапировавшись в простыню, и отправился наверх, в ванную. Через десять минут он уже сидел за столом и с аппетитом уплетал приготовленную Тори яичницу.
— Тори, я тебя просто не узнаю. Еду готовишь, колючки все попрятала. Признавайся честно: ты в меня влюбилась?
— Нет, — честно призналась Тори. — Просто я люблю тебя еще с девятнадцатого века. Но только вчера об этом узнала.
— Кстати, ты об этом хотела мне рассказать?
— Да, но давай отложим это до более подходящего времени. Сейчас некогда... А ты?
— Что я?
— Ты в меня не влюбился?
— Милая, — серьезно сказал Алан, отложив вилку и тщательно вытерев салфеткой губы, — я расскажу тебе об этом отдельно от яичницы (должен признаться, превосходной яичницы) и кофе по-турецки. И не только расскажу. Вот только найдем этого баламута Филипа. А после я сразу же приступлю к обстоятельному разъяснению этого судьбоносного вопроса.
После завтрака они перешли в гостиную и стали обсуждать план действий. Алан расстелил на столе атлас, и они оба склонились над картой Америки, прикидывая маршрут.
— Нет проблем, — порадовался Алан. — За день управимся. Чуть более тысячи миль от Хантингтона до Бермудских островов и примерно столько же до Майами. Так что слетаем в Гамильтон, заберем Анджелу. И сразу же махнем во Флориду. Возражений нет?
— Какие возражения могут быть у пассажира, который с трудом уговорил сурового пилота взять его в полет? — фальшиво смиренным голоском ответила Тори.
— Суровый и корыстолюбивый пилот настолько доволен платой за проезд, что готов позволить пассажиру высказать свое мнение! — В голосе Алана опять появилась знакомая волнующая хрипотца.
Склонившись над атласом, они почти соприкасались Волосами. Да еще это напоминание о ласках... Тори стало жарко. Она вскочила и распахнула окно. В это время в комнату вошел Ушастик. Он явно освоился в новом жилище и вышагивал с уморительной важностью. Именно в этот момент за окном грозно залаял на кого-то соседский пес. Перепуганный котенок совершил фантастический прыжок и в один миг оказался на каминной полке: спинка выгнута, шерсть дыбом. Это выглядело довольно забавно, и Алан от души расхохотался. Но Тори было не до смеха.
— Ваза! — всплеснула она руками и кинулась к камину. Как раз вовремя. Пес снова гавкнул, котенок метнулся и, сбитая им ваза, покатилась к краю полки.
Да, не зря все же Тори считалась одной из лучших баскетболисток в колледже, несмотря на небольшой рост. В отчаянном броске она успела подхватить вазу буквально на лету. Правда, сама Тори все же шлепнулась на ковер, но драгоценная ваза, целая и невредимая покоилась в ее вытянутых руках. Зрелище было уморительным, и Алан, наблюдавший за этой сценкой, просто держался руками за живот.
Тори хотела, было, сказать ему «пару ласковых», но ее внимание отвлек легкий звон. Из спасенной вазы, перевернутой вниз дном, выкатилось небольшое золотое кольцо. Тори положила его на ладонь, чтобы хорошенько рассмотреть, и замерла.
— Что там, — все еще посмеиваясь, спросил Алан. — Какая-то фамильная драгоценность? Ушастик обнаружил клад?
Он подошел к молчащей девушке и присел рядом, рассматривая находку.
— Ну и ну, — ошеломленно пробормотал он. — Просто фантастика. Тори, взгляни!
Алан откинул прядь волос с левого уха. И Тори увидела в нем сережку — точно такое же золотое колечко. Оно было накрепко запаяно.
— Откуда оно у тебя, — побледнев, спросила она Алана. Или Аньоло? Все смешалось в ее бедной голове.
— Помнишь, я говорил тебе, что меня в детстве украли цыгане? Они мне и приделали это кольцо. Какая-то старая женщина. Было больно. Еще помню глаза старика-цыгана. Он сказал: «Ищи второе кольцо. Это твое счастье». Ты что-нибудь понимаешь, Тори?
— Да. Теперь понимаю. Помоги мне вдеть это кольцо.
Она без всякого сожаления вынула из ушей бриллиантовые сережки и повернулась левым ухом к Алану. Он осторожно вставил в дырочку на ее нежной мочке найденное колечко.
— А запаять сможешь? — спросила Тори.
— Раз плюнуть. Все археологи — ювелиры.
— Ты сейчас не шути и не смейся, — серьезно попросила Тори. — То, что происходит, очень важно для нас обоих. Только теперь нет времени, я позже тебе все объясню.
Когда колечко было запаяно, Тори повернулась к Алану, обняла его и подставила губы для поцелуя. Он сжал ее в объятиях и поцеловал. Очень крепко. И хотя Алан не знал того, что знала его маленькая цыганочка, но вдруг совершенно отчетливо понял: он наконец нашел то, что искал всю свою жизнь.
Однако пора было отправляться в путь. Алан быстро съездил на пикапе за вещами. Заодно попросил соседку миссис Дженкинс присмотреть в их отсутствие за Ушастиком, не брать же с собой этого непоседу. Вернувшись, он застал свою «пассажирку» уже готовой к путешествию. Тори собралась быстро, прихватив тот минимум, который может пригодиться в дороге. Правда, кроме удобной одежды, она, подумав, упаковала пару вечерних нарядов. Майами все-таки. Хоть сейчас и не сезон, но публика там все равно шикарная.
До аэродрома в Хантингтоне они доехали на пикапе Алана, который он оставил на платной стоянке. Увидев «летающую кастрюлю», которую одолжил Алану некий Бобби, Тори ахнула. Шикарная кастрюлька. Особенно внутри. Салон небольшого самолета был необычайно комфортабельным и изысканно оформленным.
— Алан, открой тайну: кто такой Бобби?
— А, это один англичанин, владелец месторождения алмазов в Южной Африке.
Тори сразу припомнила ряд журнальных и газетных статей.
— Лорд Роберт? Известный плейбой?
— Он самый, — улыбнулся Алан. — Ты тоже с ним знакома?
— Как-то не пришлось... — небрежно пожала плечами Тори.
Алан тем временем занял место пилота.
— Если хочешь, можешь устроиться в салоне, полистать журналы, — предложил он Тори.
— Нет уж. Можно, я сяду рядом? — И не дожидаясь ответа, Тори уселась в кресло второго пилота.
— Ты всегда спрашиваешь разрешения постфактум? — Алан засмеялся, но возражать не стал.
Вскоре они были в воздухе. Тори чувствовала себя вполне комфортно, особенно после того как убедилась, что Алан прекрасно справляется с управлением. И ей захотелось поболтать.
— Интересно, как это скромный археолог умудрился завести знакомство, да еще близкое, с такой знаменитостью, как лорд Роберт?
— Ты не можешь себе представить, с кем приходится встречаться во время экспедиций. Помнишь, я тебе рассказывал про цыган, с которыми, можно сказать, подружился в Италии? А с Бобби я столкнулся в Мексике. Археология — его хобби. Он снабжает экспедиции деньгами и иногда даже собственноручно что-нибудь раскапывает.
— А чем объясняется его дружеское расположение именно к тебе? Ты благородно одолжил замерзающему в тропиках лорду свой меховой спальник?
— Ага, кошечка опять выпустила свои коготки. Нет, все было гораздо серьезнее. Так, по крайней мере, считает Бобби. Дело в том, что он прикарманил одну штуковину из усыпальницы ацтеков, после чего с ним начали происходить всевозможные гадости. Между прочим, грозившие по меньшей мере серьезными травмами. А поскольку я в это время был рядом, то всячески мешал лорду свести счеты с жизнью во цвете лет...
— Короче, вытаскивал его, как Ушастика, из разных там бурных потоков?
— Примерно так. А когда надоело, объяснил этому чудаку, что он своим поступком, по всей вероятности, схлопотал проклятие ацтеков. И уговорил его вернуть штуковину на место. После чего дело пошло на лад, и мы вернулись в цивилизованный мир целыми и невредимыми. Бобби оказался благодарным парнем и теперь с радостью оказывает мне мелкие услуги.
— В виде проката самолетов, например.
— Вот-вот.
В кабине было очень тихо, слышен был только легкий шум мотора. Тори задумалась, глядя сквозь толстое стекло на белоснежную равнину, расстилавшуюся под ними. Они летели над облаками, и девушке казалось, что самолет едет, словно автомобиль, по заснеженному полю. Она ни разу не была на севере и подумала, что это, должно быть очень красивое зрелище, когда все вокруг покрыто белоснежными хлопьями — земля, деревья, дома. Мысль о снеге напомнила ей фразу, которую она сказала Алану в запальчивости — о том, что она захочет его близости, когда в Майами четвертого июля пойдет снег. Кажется, с этого момента прошло всего два дня, на дворе июнь, а в Майами, скорее всего, дождь. Но она уже разрешила ему прикасаться к ней, и была этому рада. Тори чуть не застонала вслух, вспомнив, как его руки нежно сжали то местечко, которое сейчас так удобно расположилось в кожаном кресле. При мысли, что все это будет иметь продолжение, ее окатило жаром. Вместе с этим сладостным приливом пришло ясное и радостное понимание, что она действительно любит этого чудесного рыжего парня. Любит по-настоящему, всей душой, всей своей женской сущностью, которая наконец проявилась в ней, словно только и ждала этой встречи. И Тори украдкой потрогала золотое колечко, которое соединило их навеки.
Оторвавшись от зрелища снежной равнины, девушка стала незаметно рассматривать своего суженого: четкий профиль, сильные руки... Алан сосредоточенно управлял самолетом. Судя по морщинке между сведенными бровями, его мысли были не такими приятными, как у Тори. Она отругала себя за эгоизм. У Алана пропал брат, а она предается сладостным воспоминаниям и мечтам.
— Алан, ты мне так и не объяснил толком, что произошло. Что рассказала Анджела?
— Только то, что Филипу позвонил парень, руководивший отделением его банка в Майами, и неожиданно сообщил, что отказывается от своей должности. Причем без объяснения причин. Правда, он сказал, что уже подыскал человека на свое место. Все это показалось Филипу очень странным. Во-первых, он сам назначает руководителей филиалов. Во-вторых, это всегда люди, которых он хорошо знает и которым полностью доверяет. А кандидатура, предложенная этим «бывшим» ему ни о чем не говорила. Короче, дело темное. Филип тут же вылетел в Майами, чтобы лично во всем разобраться, и исчез. Анджеле не позвонил, в отеле не появлялся. Вот и все, что я пока знаю.
— Вы с Филипом очень близки?
— В детстве были неразлучны. Да и сейчас видимся, как только предоставляется возможность.
— Знаешь, тогда ты обязательно почувствовал бы, что с ним случилась беда. Потому что между близкими людьми всегда существует незримая связь. У моего папы больное сердце. Так я всегда чувствую, когда у него приступы, даже если нахожусь очень далеко. Прислушайся, что ты испытываешь при мысли о Филипе?
— Некоторую тревогу, разумеется. Неизвестность мучает.
— Ну это чисто умственное. А сердце что говорит?
Алан немного помолчал, видимо прислушиваясь к своему безупречному сердцу, потом улыбнулся.
— А ничего! Стучит себе в ритме самбо.
— Ай-ай-ай, в ритме самбо — это плохо, это — аритмия.
— Какая же это аритмия? Ты, цынгарелла, видать, никогда самбо не танцевала. Ничего, я тебя научу.
— Договорились. Будем танцевать с Филипом и Анджелой, кто кого перетанцует.
В аэропорту Гамильтона их уже ждала Анджела, с которой Алан созвонился перед дорогой. Она подбежала к Алану, они крепко обнялись. Тори, видя эту нежную встречу, на миг почувствовала себя лишней. Но Алан тут же обернулся к ней.
— Анджела, позволь представить тебе мою невесту.
— Спасибо, Алан, мы знакомы — Анджела с улыбкой кивнула Тори. — Правда, тогда Тори еще не была твоей невестой и вы еще не знали друг друга. И было это всего несколько дней назад. Впрочем, все это, разумеется, не важно.
— Разумеется, — пожала плечами Тори. — Вы же знаете, какой Алан стремительный. Я, например, не удивлюсь, если через неделю у нас появятся дети, а к концу года они закончат колледж.
— Дети? — обрадовался Алан, — Это хорошо. Но тогда мы с тобой должны еще успеть...
— Эй! Давайте не будем отвлекаться, — поспешно перевела разговор Тори. — Мы вылетаем прямо сейчас?
И они действительно не стали терять времени. Только перекусили прямо в салоне самолета. Там, в холодильнике, был основательный запас всевозможных продуктов, а в баре — напитков. Но Анджела, несмотря на естественную тревогу, успела испечь пирог с яблоками. Как выяснилось, это было любимое блюдо Алана. Он так расхваливал этот пирог, что Тори почувствовала укол ревности. Зато она сварила отличный кофе и тоже удостоилась похвалы, после чего немного успокоилась.
Часового перерыва Алану хватило для отдыха. После обеда он отправился готовиться к полету, оставив девушек в комфортабельном салоне. При первой встрече Тори и Анджела даже не успели толком познакомиться: тогда все произошло до нелепости стремительно. Зато сейчас, сидя лицом к лицу на мягких диванчиках, они наверстывали упущенное, рассматривая, слушая и оценивая друг друга. Анджела была очень красива — высокая, на голову выше Тори, статная женщина с богатыми темно-каштановыми волосами, заколотыми на затылке, и выразительными карими глазами — крупными и немного выпуклыми. Такие глаза бывают у людей, склонных к мистике, подумала Тори. Анджела прекрасно держалась, дружески болтала с Аланом, с любопытством приглядывалась к его девушке. Но сквозь это, светское, поверхностное поведение пробивались тревога и печаль. Тори стало жалко эту славную девушку. Интуитивно почувствовав, что у Анджелы это получится, она предложила той использовать прием, которому ее научил Старик.
— Анджела, — мягко начала она, — я понимаю, как ты волнуешься, и не собираюсь успокаивать тебя пустыми словами. Мы обе сознаем, что с Филипом что-то случилось. Главное сейчас — убедиться, что он жив и вне опасности. Согласна?
— Конечно. Ты хочешь что-то предложить?
— Ну, это что-то вроде сеанса ясновидения, доступного почти каждому. Мне кажется, ты сможешь. Сядь удобнее и расслабься.
Анджела подчинилась без лишних вопросов.
— А теперь, — продолжала Тори, — спокойно подыши: вдох, задержка, выдох, задержка. Все — на счет «восемь». Старайся в это время ни о чем не думать. Закрой глаза и дыши. Добейся полного внутреннего покоя и тишины. Когда это получится, мысленно задай вопрос: где Филип? А потом постарайся увидеть его. Вспомни, как он был одет. Представляй его во всех подробностях, как будто он сидит прямо перед тобой.
Анджела сидела перед Тори с закрытыми глазами, сосредоточенная. Минут двадцать прошло в полном молчании. Потом Анджела слегка вскрикнула и подалась вперед.
— Видела! Тори, я его увидела! Он сидит в какой-то комнате, расстроенный, даже, кажется, злой. Одет так же, как перед отлетом, — в белом костюме и синей рубашке. Только без пиджака.
— Кто-то еще там был?
— Нет, небольшая комната почти без мебели: стол, стул, диван. Дверь закрыта. Он сидит за столом, ерошит волосы. Потом все пропало. Я даже не уверена, что это не сон.
— Уверяю тебя, что ты не спала. Я бы заметила, — улыбнулась Тори. — Вот видишь, Филип жив и здоров. А это главное. Я уверена, что мы с ним скоро встретимся.
Потянувшись через стол, Анджела погладила руку Тори.
— Спасибо, подруга. Я тебе за это признаюсь в нашем маленьком заговоре. Мы ведь с Филипом не собирались уезжать, не дождавшись Алана. А когда увидели тебя, такую хорошенькую и одинокую, подумали: вдруг у вас с Аланом что-нибудь получится? Он перед отъездом в экспедицию как раз расстался с Лайзой. Алан тебе, наверное, рассказывал? У тебя на лице было написано, что ты тоже пережила жизненный крах. Вот мы и решили вас «свести». По-моему, мы не прогадали — вы просто созданы друг для друга. Ну что, дружба навеки?
И девушки, стоя между небом и землей, крепко обнялись.
Потом Анджела стала рассказывать о детстве Алана, и Тори жадно слушала. Оказывается, Алан был старше Филипа на два года. И их честолюбивый отец, не принимая всерьез младшего сына, сначала делал ставку на старшего. Алан просто обязан был лучше всех учиться, преуспевать во всех видах спорта. Короче, быть гордостью родителей. Способностей у него хватало, а вот душа к лидерству не лежала, и давление отца мальчишку явно тяготило. Правда, это не мешало ему делать успехи. Алан даже получил черный пояс по каратэ — исключительно, чтобы потешить папино самолюбие. Но тут, к счастью для него, подрос Филип. Отец взялся за младшего сына, а Алан — за свою любимую археологию.
Они еще поговорили, но Анджела, не спавшая всю ночь и потратившая немало энергии на «сеанс ясновидения», задремала посреди разговора. Тори прикрыла ее пледом и пошла в кабину к Алану.
Войдя, она сразу обратила внимание на то, что небо за стеклом потемнело, в иллюминаторы салона, прикрытые шторками, этого видно не было. Погода явно портилась. Тори опустилась в кресло рядом с Аланом и пристегнула ремни.
— В чем дело? — не отрываясь от приборов, спросил Алан. — Вы с Анджелой не нашли общего языка?
— Нашли, нашли, — успокоила его Тори, — просто она заснула, и я решила навестить тебя.
Она взглянула вперед и чуть не вскрикнула: далеко-далеко впереди возвышалась темная громада грозовых туч. Солнце целиком скрылось за ними, то там, то здесь сверкали молнии.
— Надеюсь, это не ураган? — Тори постаралась задать свой вопрос спокойно.
— Нет, всего лишь район низкого давления. Подняться выше мы не можем, да и облететь кругом тоже. Поэтому придется пролететь сквозь него.
— Если не ошибаюсь, — небрежно спросила Тори, — мы летим над краем Бермудского треугольника? Загадывать последнее желание еще не пора?
Алан засмеялся.
— Успокойся, кошечка. Это все предрассудки!
— Надеюсь, это не будет последними словами в черном ящике, — мрачно пробормотала Тори.
Темнота вокруг сгущалась, и Тори вздрогнула, поняв, что они вошли в шторм, который только что казался таким далеким. По обшивке самолета застучали капли дождя. Неожиданно сильный порыв ветра потряс самолет.
— Может, ты перейдешь в салон и последуешь примеру Анджелы? — предложил Алан. — Если этот небольшой дождик так тебя нервирует.
Тори помотала головой.
— Алан, — дрогнувшим голосом сказала она, — я все-таки должна рассказать тебе о том, что мне приснилось в тот день. Это объясняет и появление золотых колец. Вдруг у меня больше не будет такой возможности.
— Рассказывай, — добродушно согласился Алан, стараясь легким тоном отогнать тревогу, которая слышалась в голосе девушки. — По крайней мере, это отвлечет тебя от мнимой опасности. Вот не знал, что ты такая трусишка. Голос дрожит, как заячий хвостик.
— Сам ты — заячий хвостик, — разозлилась Тори. — Раз так, не буду ничего рассказывать. Вот разобьемся, и ты ничего не узнаешь...
Алан лукаво молчал, понимая, что это лучший способ заставить женщину говорить. Тори некоторое время тоже молча смотрела в окно, завороженная жуткими вспышками молний в черных тучах, окружавших самолет. Но потом все же начала рассказывать о том, как прабабушка Магда взглянула на нее ее же глазами, и обо всем, что за этим последовало. Говорить приходилось громко, перекрикивая раскаты грома и шум дождя, барабанившего по обшивке. Этот фон придавал рассказу Тори особый колорит. И Алан, который сначала посмеивался, вскоре замолчал и слушал Тори не перебивая. Только когда она попыталась умолчать о подробностях брачной ночи, Алан уточнил:
— И мы, то есть Магда и Аньоло, начали заниматься любовью?
— Да, — храбро призналась Тори. — Но в это время шатер распахнулся и вбежал Рамон с ножом в руках. Он вонзил нож в спину Аньоло по самую рукоятку. Потом Рамон выбежал так же быстро, как вбежал. Магда бросилась к любимому, но он лежал, весь залитый кровью... Мертвый. Тут я закричала и проснулась.
И Тори, неожиданно для самой себя, снова заплакала, как тогда. Алан молчал, не пытаясь ее утешить. А вокруг бушевала буря, швыряя маленький самолет, как детскую игрушку. Тори рыдала все сильнее и сильнее. Отчаяние разрывало ее сердце. Нет, она боялась не смерти, а того, что никогда, никогда больше не окажется в объятиях Алана, не сольется с ним в единое целое, так и не узнает высшего счастья любви.
— Слушай, цынгарелла, — перекрикивая бурю, спросил Алан, — признавайся, ты успела тогда стать моей женой? Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Нет, — отчаянно крикнула Тори. — Нет, нет! Не успела, и никогда уже не успею!
Но Алан вдруг радостно, от всего сердца, расхохотался.
— Глупости, девочка! Ты у меня умная, а говоришь глупости! Нам дали новый шанс, понимаешь? Если мы снова встретились в этом мире, да еще почти прежние, с той же внешностью... Зачем, как ты думаешь? Чтобы сразу узнать друг друга! А золотые кольца, которыми нас обручили?! Это же высшая справедливость, моя цыганочка! Ты станешь моей женой! Мы будем жить долго и умрем в один день! И оставим после себя сына! И дочку! И они оба тоже встретят свою любовь! Понимаешь?!
Уверенность Алана передалась Тори, и она тоже расхохоталась сквозь слезы. И тоже, всхлипывая, выкрикивала какие-то слова любви и благодарности Богу, и Алану, и даже буре... Она была прекрасна, эта буря! Молнии теперь казались Тори праздничным фейерверком в их честь, а гром звучал как музыка. В этой своей безумной радости они и не заметили, что самолет вышел из шторма, вокруг сияет чистое голубое небо, а в каюту заглядывает заспанная и удивленная Анджела.
Приземлившись в Майами, они первым делом узнали, есть ли в списке прибывших позавчерашним рейсом пассажиров имя Филипа. Да, мистер Йорк прибыл в Майями, ответили им. Алан взял напрокат машину, и они поехали в тот отель, где братья всегда останавливались, бывая в этом городе. Здесь обоих Йорков прекрасно знали. Алан без промедления получил ключ от номера, забронированного Филипом. Не успели они расположиться в этих роскошных апартаментах, как в дверь постучали. Это был сам владелец отеля, мистер Адамс. Для Алана — просто старый приятель по колледжу.
— Алан, что происходит? — взволнованно спросил он после обмена приветствиями. — Филип позвонил мне из Гамильтона, попросил оставить за ним этот номер. Потом позвонил из аэропорта, предупредив, что сначала заедет в банк. А потом — никаких известий. Может быть, ты что-нибудь знаешь?
— Ненамного больше, чем ты, Майк. Его здешний управляющий, Стивен Льюс, кажется, увольняется и предлагает вместо себя какого-то подозрительного типа. Вот Филип и приехал разбираться с этим вопросом. Ты этого Стивена знаешь?
— Знаю, и неплохо. Порядочный парень, женат, двое детишек. Вроде, местом своим дорожил и никуда не собирался. Действительно, странное дело. Что собираешься предпринять?
— Прежде всего, разумеется, поеду в банк, поговорю с Льюсом. А там видно будет, по обстоятельствам.
— Слушай, Филип туда уже поехал. И пропал, как тебе известно. В полицию обращаться бесполезно, это я тебе точно говорю. Все куплено. Мафия тут почище, чем на Сицилии, хотя и более цивилизованная. Кровавыми преступлениями не злоупотребляют, что утешает. Все, чем могу тебе помочь, — дать в помощь парочку ребят, хорошо подготовленных ко всяким неожиданностям.
— Спасибо, старина, сам справлюсь.
Девушки прислушивались к этому разговору с нарастающей тревогой.
— Алан, — взмолилась Тори, — воспользуйся предложением мистера Адамса. Иначе я сама с тобой пойду.
— Уговорила, — улыбнулся Алан. — Давай сюда своих суперменов, Майк. Пригодятся — если не в деле, так хоть для представительства. И еще: присмотри, пожалуйста, за девушками. Накорми, развлеки и все такое.
— Об этом не беспокойся, дружище, — улыбнулся мистер Адамс.
— Нам не до развлечений, — покачала головой Анджела. — Звони, как только что-то узнаешь.
Тори молча смотрела на Алана огромными глазищами. Он подошел и шепнул ей на ушко:
— Помнишь, что я тебе говорил в самолете, цынгарелла? Мы с тобой от всех бурь застрахованы. Я не собираюсь покидать грешную землю, пока не поцелую каждый дюйм твоего чудесного тела, не заласкаю его, не нагляжусь... А я ненасытный, учти. Так что жить нам еще долго-долго. — И сказал погромче: — Поторопись, Майк. Я собираюсь вернуться к обеду.
Мистер Адамс поспешно вышел и вскоре вернулся с двумя невозмутимыми громилами.
Через полчаса Алан уже взбегал по ступеням банка, направляясь к кабинету управляющего. Стучать он не стал, а резко распахнул дверь и вошел, оставив телохранителей в приемной. Впрочем, дверь осталась приоткрытой, так что из кабинета громилы были хорошо видны.
Человек, понуро сидящий за письменным столом, вскинул голову и заметно побледнел, узнав Алана и увидев в приемной двух плечистых человекообразных.
— Где Филип? Быстро! — Какое-либо предисловие Алан счел излишним.
— Простите, мистер Йорк, но я сам бы хотел это знать, — развел руками управляющий.
— Кто встречал его в аэропорту?
— Я встречал, но мистер Йорк отказался ехать со мной. Он сказал, что у него запланирована еще одна встреча.
— С кем?
— Он не сказал. Но я видел, когда отъезжал, как к нему подъехала машина, кажется синий «форд». За рулем была женщина, блондинка. И мистер Йорк...
Алан холодно рассмеялся.
— Ты хочешь сказать, что Филип бросил свою горячо любимую жену во время медового месяца и прилетел сюда, чтобы встретиться с какой-то блондинкой? Между прочим, он блондинок не выносит с детства. С тех пор, как ему одна такая секс-бомба уколы в задницу делала. Так что ври убедительнее, придурок!
— Ну не знаю, — беспомощно забормотал управляющий. — У мужчин бывают разные причуды...
Алан неторопливо подошел к столу, сгреб этого жалкого вруна за шкирку и медленно потащил из-за стола. Но тот вскинул на него светлые глаза, в которых была такая мука, что Алан невольно ослабил хватку. Это было все равно, что бить ребенка. Тогда Стивен приложил к губам палец, схватил со стола ручку и написал на листке календаря:
«Кабинет прослушивается. Давайте куда-нибудь уйдем, я все расскажу».
— Ну вот что, — прежним грубым тоном сказал Алан, прочитав записку и сунув ее в карман, — возможно, я не все знаю о своем братце. Пойдем выпьем, и ты мне подробно расскажешь, как выглядела эта шлюха и ее дерьмовая машина.
— Да, сэр, конечно, — убедительно залебезил парень. — Расскажу все, что помню.
— Кстати, — как бы спохватился Алан, — а с чего это ты решил уволиться?
— Я получил известие из Австралии. Там у меня бабушка, очень богатая. А я ее единственный наследник. Пишут, что она при смерти, хочет меня видеть. Вот мы и решили всей семьей поехать. Я и заместителя нашел, очень знающий человек. Мистер Йорк не пожалеет...
— Ну да, когда натешится с блондинкой и соизволит вернуться к пресным банковским развлечениям. — Для убедительности съязвил Алан и кивнул парню на дверь. — Ладно уж, пошли что ли. А то у меня от всех этих неожиданностей в горле пересохло.
Они нашли небольшое тихое кафе, где в это время дня не было ни одного посетителя. Алан выбрал столик в самой глубине зала, у окна, за которым тихо шуршал нескончаемый в это время года дождь. Телохранители устроились недалеко от входа, профессионально выбрав место, с которого просматривался весь зал. В общем, с ними действительно было как-то спокойнее.
Алан и его спутник, не заглядывая в меню, заказали какое-то дежурное блюдо и аперитив. Подождали, пока официант выполнит заказ. Алан не спускал глаз с парня, пытаясь понять, что он из себя представляет. А тот, не отрываясь, смотрел в окно, на серую пелену дождя, и его глаза были словно налиты безнадежностью и тоской.
— Ну что, — насмешливо спросил Алан, когда их обслужили. — От дождя решил в Австралию махнуть?
— От мафии, — тихо ответил Стивен. — У меня жена, двое малышей. Знаете, что они обещали с ними сделать, если я не подыграю? Можете меня пристрелить за это, но только мне мои дети дороже, чем ваш брат и весь остальной мир в придачу.
— Ясно, — понял Алан. — Они решили поставить во главе банка своего человека. Филип не согласился. И они его... Убили?
— Нет, пока уговаривают. Угрожают, пытаются подкупить, как меня. Им же надо, чтобы он этого их ставленника утвердил. Чтобы все было по-настоящему.
— А ты знаешь, где они его прячут?
— Откуда? Мне велели сидеть на чемоданах, ждать пока они его уломают. Потом передать дела и уезжать. Если они узнают, что я вам рассказал... Монику и детей... — Он посмотрел на Алана с такой смертельной тоской, что тот не вытерпел, стукнул кулаком по столу и встал. — Пошли обратно, где прослушивают. Постараемся их успокоить. Только один вопрос: знаешь, где обычно собираются мафиози?
— Да вы что? У них какое-то закрытое заведение. Туда только «избранных» пускают. Отцы города, начальник полиции и прочие большие люди туда вхожи, конечно.
Расплатившись, они вернулись в банк и зашли в кабинет, громко разговаривая, словно были навеселе.
— Ну Филип дает, — восхищался Алан, — надо же, всю жизнь такого паиньку разыгрывал. Представляешь, Стив, мне родители его всю жизнь в пример ставили. Вот те и пример... Ладно, все равно я не зря съездил. Вечером свожу свою девчонку в самый шикарный ресторан, погуляю. А потом опять в экспедицию. Хоть будет что вспомнить.
— В какой ресторан-то пойдешь? — подыграл Стивен.
— Лорда Роберта знаешь?
— Кто ж его не знает!
— Вот, это мой близкий приятель. Скажу: Бобби, у меня самая красивая девчонка на свете, цыганочка. Хочу ее в самый лучший ресторан повести. Р-рекомендуй!
— Так лорда Роберта сейчас в Майами нет.
— А я ему позвоню, он и прилетит. Ой, самолет-то его у меня. Ладно, другой купит и прилетит. Вот увидишь!
Решив, что наболтал достаточно, чтобы выгородить Стива и объяснить свое появление в закрытом клубе, где собирается мафия, Алан помахал парню рукой и, слегка пошатываясь на всякий случай, вышел из банка. Четкого плана действий у него не было. Попросить у Бобби рекомендации, чтобы его пропустили в это привилегированное заведение. Познакомиться с кем-нибудь из мафиози и выйти через него на то место, где прячут Филипа. Дальше действовать по обстоятельствам.
Увидев Алана живым и невредимым, девушки бросились к нему в едином порыве. Только Тори его обнимала и ощупывала: цел ли? А Анджела нетерпеливо трясла за рукав, требуя немедленно доложить, где Филип.
— Девочки, девочки, — пытался урезонить их Алан. — Тори, прекрати, мне же щекотно! Анджела, ты мне рукав оторвешь! Дайте хоть дух перевести. Сейчас все расскажу.
Узнав, как обстоят дела, девушки притихли. Алан изложил свой план. Анджелу решено было «спрятать», то есть никто не должен был знать о ее присутствии, чтобы об этом не прознали мафиози и не вздумали шантажировать Филипа. Алан вспомнил тоскливые глаза Стива, когда тот говорил о своем страхе за жену и детей, и строго-настрого запретил Анджеле куда-либо выходить из отеля. Мистер Адамс пообещал лично присмотреть за ней и доставлять в номер все, что пожелает жена мистера Йорка.
Потом Алан позвонил Бобби и, не вдаваясь в подробности, попросил его об очередном небольшом одолжении. На вопрос Бобби о том, куда подевался Филип, Алан выдал версию Стивена. На всякий случай. А вдруг телефон прослушивается. Ладно, при встрече он все объяснит и реабилитирует брата. Итак, звонок Бобби мгновенно обеспечил Алану и его спутнице приглашение в закрытый клуб, где собирался по вечерам весь «цвет» этого шикарного города.
— Ох, Тори, — спохватился Алан, — а тебе есть что надеть? Как-то я об этом не подумал.
— Зато я подумала, — высокомерно улыбнулась Тори и вышла в соседнюю комнату.
Она взяла с собой самое любимое из вечерних платьев — «цыганское». Черный лиф на тоненьких бретельках подчеркивал ее стройную талию и округлую грудь, юбка того же цвета нежно облегала бедра, а затем плавно расходилась, открывая косые оборки, имитирующие множество юбок: черных, золотистых, серебряных. К платью прилагался серебристый палантин из тонкого шелка, довершали наряд изящные черные туфли на высоких каблуках с пряжками в виде маленьких серебряных роз. Цыганская экзотика в этом наряде удивительно сочеталась с элегантностью и изысканностью. А главное — все это удивительно шло Тори и подчеркивало ее необычную красоту.
Когда Тори, надев все это великолепие и закрепив волосы на затылке золотыми и серебряными заколками, вышла в гостиную, где ее с нетерпением ждали Алан и Анджела, наступила абсолютная тишина.
Маленькая Тори в незатейливых нарядах была милой и очаровательной, хорошенькой и желанной. Но как она умудрилась за несколько минут стать этой высокой и гордой красавицей, загадочной и обольстительной, гибкой, как черная пантера, прекрасной до боли в сердце? Алан на секунду закрыл глаза, подождал, пока дыхание снова станет ровным, а сердце перестанет рваться из грудной клетки, чтобы упасть к Ее ногам. И одобрительно сказал:
— Ну что ж, это значительно облегчает ситуацию. Возможно, тебе удастся вскружить голову главарю местной мафии и...
Договорить он не успел, так как получил оплеуху от неизвестной красавицы и комплимент от подруги детства:
— Ну и гад же ты, — с восхищением сказала Анджела.
К чему относится это восхищение — к его самообладанию или к красоте его невесты, Алан уточнять не стал. Он только поцеловал ручку, нанесшую ему удар, и отправился к мистеру Адамсу, одалживать смокинг. Майк одолжил старому приятелю не только элегантный костюм и все полагающиеся к нему аксессуары, но и предоставил на этот вечер свой шикарный «кадиллак» вместо старенького «форда», взятого Аланом на прокат.
«Кадиллак» плавно скользил по ночному городу под шелест дождя. Невероятно красивая Тори сидела, упорно глядя в окно, за которым ничего не было видно, кроме расплывающихся огней. Она не только надела свой сногсшибательный наряд, но и впервые за все время знакомства с Аланом сделала легкий макияж. Всего-навсего подвела глаза тонкой черной кисточкой и удлинила тушью свои и без того длинные, черные и густые ресницы. Ну еще чуть-чуть коснулась румянами щек и покрасила яркие губы помадой цвета спелой сливы, отчего эти потемневшие и припухшие губы непроизвольно наводили на мысль о страстных поцелуях. И ей было до слез обидно, что Алан ни слова не сказал о ее красоте. Еще она вспомнила, что он ни разу не сказал ей и о том, что любит ее. Она изо всех сил старалась удержать слезы, боясь, как бы не покраснел нос.
Алан искоса поглядывал на эту красивую и немножко чужую женщину и прекрасно понимал, что она сейчас испытывает. Но никак не мог собраться с духом, чтобы заговорить с ней. Все слова казались ему незначительными по сравнению с тем чувством, которое владело его сердцем. И только когда он заметил одинокую слезинку, скатившуюся по безупречной бархатной щечке, Алан прокашлялся и сказал:
— Тори, все, что ты сейчас думаешь, неправда. Я люблю тебя. Очень. И считаю, что ты самая красивая женщина этого мира. А также и всех параллельных с ним. Когда я увидел тебя в этом наряде, то просто потерял дар речи. Но одновременно понял, что полюбил тебя уже в тот день, когда увидел с тюрбаном из полотенца на голове и в шлепанцах Филипа. Просто твоя красота может действовать по-разному: согревать душу, ранить сердце и даже вызывать улыбку. И я чертовски рад, что ты такая удивительно разнообразная. Я, наверное, никогда к этому не привыкну. И это, по-моему, здорово. А теперь, пожалуйста, перестань на меня дуться.
Тори тут же перестала дуться, так как получила исчерпывающий ответ на все свои невысказанные вопросы. И она так ослепительно улыбнулась Алану своими поцелуйными губами, что он схватился за сердце и жалобно сказал:
— Нельзя ли поосторожнее, цынгарелла?
Вскоре «кадиллак» мягко затормозил перед зданием с плотно зашторенными окнами, сквозь которые пробивался неяркий свет. Из двери тут же вышли два высоких парня с огромными зонтиками, так что Алан и Тори, выйдя из машины, остались совершенно сухими. В фойе их встретил респектабельный мужчина в безупречном костюме и, почтительно уточнив их имена, проводил в зал, поразивший их изысканной роскошью и продуманностью обстановки. Зал был освещен мягким светом, источник которого был скрыт, очевидно, где-то в драпировках. Но на каждом столике были лампы, и их яркость можно было регулировать по своему желанию. Основное же достоинство этого необычного помещения было в том, что все посетители могли видеть всех, и в то же время каждый мог в любой момент стать невидимым. Удобные диваны и кресла со столиками между ними отстояли друг от друга достаточно далеко, чтобы разговоры соседей не мешали беседе. К тому же они были разделены оригинальными конструкциями, которые могли выглядеть просто декоративными перегородками, а могли превращаться в настоящие ширмы.
Приход новых гостей не остался незамеченным. Пока Тори шла по чему-то невероятно мягкому к столику, забронированному для них с Аланом, ее провожали глаза всех мужчин, находящихся в зале. Уже садясь, она вдруг почувствовала взгляд, словно прожегший ее насквозь. Тори обернулась и встретилась с горящими черными глазами немолодого, седоусого мужчины, сидящего за соседним столом. Встретив ее недоумевающий взгляд, он не отвел глаз, а кивнул ей, словно старой знакомой. Тори на всякий случай вежливо кивнула в ответ.
— Кто это? — тихо спросил Алан. — Ты его знаешь?
— Нет, впервые вижу, — шепнула Тори. — Но может быть, здесь принято здороваться? Это все-таки клуб для достаточно узкого круга людей.
— Ага, — насмешливо кивнул Алан, — можно даже сказать, для одной семьи. А это должно быть отец семейства.
К столику подошел официант и вместо меню предложил Тори и Алану карточки с перечнем блюд, заказанных для них Бобби.
— Вы не возражаете, сэр, против выбора лорда Роберта? — почтительно осведомился он.
— Да что вы, — засмеялся Алан. — Бобби здесь завсегдатай, к тому же он отлично знает мой вкус. А ты что скажешь, Тори?
Тори сказать было абсолютно нечего, поскольку названия блюд ей ни о чем не говорили, тем более что и написаны были по-французски. Поэтому она просто милостиво кивнула.
Время от времени к их столу подходили люди, которые знали Алана как брата известного банкира и приятеля знаменитого плейбоя. Обмениваясь приветствиями, они практически не сводили глаз с Тори. Алан же с гордостью представлял свою подругу как художницу, дочь Джереми Грейхема.
Все блюда, которые ставил на их столик расторопный официант, были необыкновенно хороши. Жаль, что у Тори совершенно пропал аппетит. Ее смущали и волновали взгляды мужчин, особенно того, кто сидел за соседним столом. К тому же она пыталась придумать, как бы разузнать о Филипе. Поэтому Тори лишь слегка «поклевывала» то нежный паштет, то крошечные грибочки, запеченные в сметане. Правда, бокал изумительного французского шампанского она выпила с удовольствием, чтобы немного расслабиться.
Неожиданно откуда-то полились звуки танго, и Тори с удивлением заметила оркестр и площадку для танцев. Все это до времени находилось в тени, а теперь было подсвечено мягким, загадочным светом. Причем время от времени цветовая гамма менялась. Человек с пронзительными глазами встал и подошел к их столу. Он был невысокого роста, чуть выше Тори, но осанка, широкие плечи, белоснежные шевелюра и усы, составлявшие контраст с черными как угли глазами, а также безупречно элегантный костюм делали его внешность интересной и значительной. Вежливо поклонившись, он обратился к Алану:
— Сэр, я прошу у вас разрешения пригласить вашу даму на танец.
Алан вопросительно посмотрел на Тори. Девушка помнила, что они заранее договорились пользоваться каждым шансом, чтобы завязать новые знакомства в этом престижном клубе. Поэтому она улыбнулась и кивнула. Незнакомец подал ей руку и повел к площадке, залитой в этот момент красновато-желтым светом, напоминающим отблески костра.
Черные глаза впились в глаза Тори, твердая и горячая рука словно прожгла ей спину под левой лопаткой, прямо напротив заколотившегося сердца, ее ладонь утонула в большой ладони мужчины. От всего этого у девушки немного пошла кругом голова, но гибкое и послушное тело с удовольствием отдалось ритму танца. И ее партнер был хорош. Летящие шаги, быстрые повороты, полная синхронность движений... Тори искренне наслаждалась танцем. В момент упоения стремительным движением она взглянула в глаза партнеру с благодарностью и восхищением. И он улыбнулся ей с тем же выражением лица. Тори даже удивилась, что этот человек сначала напугал ее. Сейчас она чувствовала себя так, словно они давно знакомы. Музыка кончилась. Тори подняла глаза на незнакомца, ожидая, что он отведет ее на место. Но он придержал ее за талию и умоляюще шепнул:
— Еще танец, девочка?
— Но я устала, — попробовала отговориться Тори, которая заметила, что Алан приподнялся за столом, словно желая подойти к ним. Как бы он все не испортил. Вдруг это нужный им человек?
— Это будет медленный танец, ты отдохнешь, — очень мягко сказал ее партнер, но тон его не терпел возражений.
Он обернулся в сторону Алана и, приложив руку к груди, поклонился, словно извиняясь, что задерживает даму и одновременно прося разрешения. Алан нехотя кивнул и опустился на свое место.
— Ну хорошо, — сдалась Тори. Решив, что комплимент в этой ситуации не будет лишним, она добавила: — Вы так прекрасно танцуете, что вам невозможно отказать.
— Ты тоже прекрасно танцуешь детка, — улыбнулся незнакомец и сделал знак музыкантам. Похоже, они понимали его без слов. Оркестр заиграл какую-то невероятно приятную, томительную мелодию, под которую можно было лишь медленно плыть в танце, неторопливо беседуя.
— Ты не только хорошо танцуешь, цыганочка (Тори вздрогнула), — с томительной лаской в голосе сказал этот странный человек. — Ты еще необыкновенно красива. Ты так красива, что я даже не могу себе представить, что придется расстаться с тобой, не видеть твоих глубоких синих глаз, твоих сладких губ, отпустить твою гибкую талию...
Тори снова стало страшно. Надо было срочно сменить разговор.
— Спасибо, — улыбаясь, сказала она, — вы удивительно любезны. Еще никто не говорил мне таких изысканных комплиментов. Но мы с вами так и не познакомились.
— Прости. Я был так поражен твоей внешностью, что забыл о приличиях. Дон Кортесе, предприниматель. — Он усмехнулся. — Для начала этих сведений достаточно. А кто ты, прекрасное видение?
— Виктория Грейхем, художница.
— О! Это неожиданно. Имеешь какое-то отношение к Джереми Грейхему?
— Да, это мой отец.
— Надеюсь, ты унаследовала его талант. А в Майами ты, должно быть, впервые. Приехала отдыхать?
— Нет, по делу, — решилась Тори. У нее уже не было никакого сомнения, что этот «предприниматель» обладает значительной властью. Об этом свидетельствовало почтение окружающих, осторожные взгляды в их сторону, небрежные жесты, с помощью которых он управлял обслугой.
— Что за дело, если не секрет? Может, я могу чем-то помочь?
— Буду вам очень благодарна, если сможете. Дело в том, — начала фантазировать Тори, — что я близкая подруга Анджелы, жены Филипа Йорка, которого вы должно быть знаете. У них медовый месяц, и вдруг Филип ни с того ни с сего уезжает сюда и пропадает. Ну Анджела попросила меня и Алана, брата ее мужа, разыскать его. Она сама неважно себя чувствует, ну, вы понимаете почему. Мы приехали и вдруг узнаем, что у Филипа здесь какая-то женщина. Это при том, что Анджела ждет ребенка, представляете?
— Да, дело серьезное, — скрывая усмешку, покачал головой мистер Кортесе. — А чем, по-твоему, я мог бы помочь?
— Вы, наверное, влиятельный человек. Это сразу видно. Может, вы поможете нам разыскать Филипа и поговорите с ним по-мужски. Чтобы он вернулся к Анджеле.
— Может, и помогу, — медленно проговорил Кортесе, и отстранившись от Тори, с нескрываемым сладострастием оглядел ее с головы до ног, отчего ее окатило ледяной волной ужаса. — Но я человек деловой. Хотелось бы узнать, каким будет вознаграждение.
— Хотите, я напишу ваш портрет? — нашлась Тори, будто не заметив его намека.
— Портрет? — Он расхохотался. — А что? Это мысль! Только с одним условием. — Все время, пока ты пишешь портрет, ты проведешь у меня в гостях, Я хочу налюбоваться твоей красотой на всю оставшуюся жизнь. Подходят тебе такие условия?
— Подходят! — храбро сказала Тори. — Только у меня тоже свои условия. Аванс — вы находите мне Филипа. Расчет — он улетает со мной на Бермуды, к жене.
— А ты нравишься мне все больше и больше! — расхохотался Дон Кортесе, если его действительно так звали. — Согласен.
Музыка умолкла, словно оркестранты только и ждали конца их беседы. И новый знакомый крепко пожал Тори руку. Как деловому партнеру. А потом подвел к столу, где ее уже заждался мрачный Алан.
— Ты знаешь, с кем ты танцевала? — мрачно спросил Алан, когда Тори села за стол и с жадностью выпила бокал холодного шампанского, которое поспешил ей подлить официант.
— Его зовут Дон Кортесе, — улыбнулась Тори. — Думаю, что он — глава местной мафии.
— Он тебе сказал? — Алан пораженно уставился на нее.
— А что, догадаться трудно? — пожала плечами Тори. — Тебе-то кто об этом сообщил?
— Начальник здешней полиции. Объяснил, что итальянец имеет в Майами огромный авторитет. Просил меня быть осторожнее и с этим Доном Карлеоне не ссориться.
— С Доном Кортесе, — поправила Тори.
— Ты думаешь, есть разница? — Алан мрачнел на глазах, видя ее легкомысленный настрой.
— Не понимаю, чем ты недоволен, — поддразнила его Тори. — Ты же сам мечтал, чтобы я вскружила голову главарю местной мафии. Вот я и постаралась.
— По-моему, ты перестаралась!
— Тише! — шепнула Тори, видя, что объект беседы направляется к их столу.
— Разрешите? — Подошедший взялся за спинку свободного стула и вопросительно взглянул на Алана.
— Пожалуйста, — вынужденно кивнул тот.
— Думаю, мне не имеет смысла представляться. Вы знаете, кто я. Я вас тоже знаю. Так вот, Алан Йорк, ваша спутница оказала мне честь, согласившись писать мой портрет. В ответ на небольшую услугу с моей стороны. Я сейчас ухожу, поэтому хочу заранее обо всем договориться. — Он повернулся в Тори. — К вам сейчас подойдет мой человек. Пожалуйста, продиктуйте ему список вещей, которые понадобятся вам на время работы над портретом. Все, вплоть до одежды. Вы, как я понимаю, не собирались задерживаться в Майами, так что вряд ли прихватили с собой гардероб. И будьте готовы: мой шофер заедет за вами завтра в десять часов утра.
Он нежно поцеловал руку Тори, кивнул совершенно остолбеневшему Алану и быстро вышел.
— Тори! Ты сошла с ума? — Алан больно схватил ее за руку. — Что все это значит?
— Только то, что Дон Кортесе согласился отдать нам Филипа, живого и невредимого, в ответ на изображение своей драгоценной личности, написанное моими восхитительными ручками.
— И все? Портрет — и все?! Я же видел, как он на тебя смотрел, маленькая ты глупышка!
— Я не глупышка, Алан. Я — цыганка. Знаешь, во мне просыпается какое-то неведомое чувство. Можешь назвать это интуицией, можешь — ясновидением, но только не глупостью. Я уверена, что этот человек ничего плохого мне не сделает. И совсем его не боюсь, хотя он настоял, чтобы я все это время жила у него в доме.
— Зато я боюсь за тебя!
— Вот этого не надо, прошу тебя. Дядя Джеймс много рассказывал мне, пока мы бродили по пустыне, о разных духовных законах. Так вот, он говорил, что зло притягивается злом или страхом перед этим злом. Есть большая вероятность, что то, чего боишься, действительно случится. Это, конечно, очень примитивное изложение того, о чем говорил Старик, но, думаю, когда-нибудь у нас наконец появится много-много времени, чтобы об этом потолковать.
Алан с тоской посмотрел на ее губы и голые плечи.
— Если у нас появится много-много времени, я надеюсь использовать его несколько иначе. Впрочем, — покладисто добавил он, заметив ее гримаску, — если времени будет уж очень много, то мы обязательно потолкуем о духовных законах.
Подошел человек Дона Кортесе, деловито записал на портативном компьютере все, что Тори запросила: от мольберта и красок до купального халата и тапочек. После чего они в сопровождении молчаливых людей с зонтами добрались до лимузина. В затемненном салоне Алан обнял Тори, распустил ей волосы, откинул палантин и начал крепко, до боли, целовать ее губы, шею, плечи. Тори как бы со стороны осознавала, сколь горячи его поцелуи, на которые ее тело радостно отзывается. Но новые мысли и побуждения мешали ей полностью отдаться чувственным ощущениям.
— Тори, Тори, я так хочу тебя! Разреши мне провести с тобой эту ночь...
— Нет, Алан, еще не время. Прости, но мне кажется, что мы должны как-то заслужить наше счастье. Я так чувствую.
— Что ж, как скажешь.
На следующий день, в одиннадцать часов утра, мистер Кортесе, слегка волнуясь, вошел в комнату, отведенную под мастерскую. Увидев Тори, колдующую над новеньким мольбертом, он внезапно остановился, поднял брови и вдруг весело расхохотался.
— Доброе утро, мистер Кортесе! — с невинной улыбкой поздоровалась Тори. — Что это вас так рассмешило?
— Доброе утра, Виктория, — просмеявшись, отозвался мафиози, — если только это действительно ты. — Сегодня Тори была одета в свободные брюки — те самые, что скроены по прямой и подходят женщине с любым размером талии, так как их широкий пояс затягивается на веревочку. Довершали наряд мужская рубаха навыпуск и спортивные тапочки. На свежем личике девушки не было ни грана косметики, а пышные волосы убраны в простой «хвостик». — Я, конечно, не ожидал, девочка, что ты будешь в вечернем наряде. Но такое превращение... Бога ради, куда ты девала вчерашнюю обольстительницу?
— Она вам пригрезилась в полутьме зала, — весело ответила девушка. — А я просто Тори.
Впрочем, Дон Кортесе сегодня тоже выглядел иначе. На нем были светлые брюки и рубашка с воротником апаш. Тори с облегчением отметила, что в домашней одежде он выглядит менее опасным.
— Что ж, а я просто Дон. Надеюсь, то, что ты художница и обещала написать мой портрет, мне не пригрезилось?
— В Аризоне мои работы пользовались успехом. Так что я рассчитываю вас приятно удивить, мистер Корте... Дон. — А может быть, и неприятно, подумала Тори, вспомнив правдивость написанных ею портретов.
Дон Кортесе удобно расположился в кресле напротив мольберта. Он беспрестанно курил сигары, а кроме того развлекался тем, что выискивал в сосредоточенно работавшей художнице черты той невероятно эффектной и сексуальной красавицы, образ которой не давал ему спать сегодня всю ночь. Внезапное желание, непреодолимый порыв страсти не были редкостью для этого человека с горячей южной кровью. Но те чувства, которые вызвала в нем вчера эта девушка в ее стилизованном цыганском наряде, были необычны. Они поднимались откуда-то из неведомых глубин подсознания и требовали дерзких и сумасшедших поступков. Вчера он с трудом сдержался, чтобы не похитить девчонку прямо из клуба, понимая, что при всем его влиянии, это поставит его вне закона. Не Сицилия все же. И девчонка — не дешевая шлюха, а дочь знаменитого скульптора, прозванного американским Микеланджело. Сам Дон Кортесе, неравнодушный к искусству, не раз восхищался работами этого удивительного мастера.
Беспредел в Майами не поощрялся, и Дону Кортесе удавалось поддерживать прекрасные отношения с представителями закона не только потому, что он их кормил. А во многом — благодаря достаточно деликатному для мафии, можно даже сказать цивилизованному стилю работы «семьи». Если бы только не Дик! Идя сюда, на встречу с Тори, Дон Кортесе был полон страсти и думал: ох, загубит мою карьеру эта маленькая ведьмочка. Вот Дик порадуется! Его старший сын давно метил на место «главы семьи» и не скрывал этого.
Но сегодня это чисто умытое юное существо в мешковатой одежде — и зачем современные девушки так себя уродуют? — вызывало в нем всего лишь что-то вроде отцовского чувства. Поймав себя на этом, Дон Кортесе помрачнел. Он страстно мечтал о дочери, но и законная жена, и другие его женщины рожали мальчишек. И старший из них, Дик, явно был наказанием за все отцовские прегрешения...
Взглянув на художницу, мафиози неожиданно улыбнулся. Тори старательно работала, перенося на холст черты его мрачной физиономии. От усердия она даже немного высунула кончик розового языка и походила на котенка, который пытается своей маленькой лапкой выгрести из норки хитрую мышь.
— Вот и прекрасно! — обрадовалась Тори, поймав его улыбку. — Вам так гораздо лучше, Дон. Должно быть, улыбка точнее передает вашу истинную сущность, чем мрачная озабоченность.
— Плохо ты меня знаешь, девочка, — вздохнул старый мафиози.
— А может быть, это вы плохо себя знаете, — задумчиво предположила Тори, сохранив на холсте тень случайной улыбки.
Она знала, что Дон Кортесе — глава мафии, страшной бандитской организации. Знала, что он не может быть хорошим человеком. И все же совершенно не боялась. Чем более явственно проступали на холсте черты этого человека, тем сильнее охватывало Тори чувство, что она с ним знакома. Или была знакома когда-то давно.
— Эй, девочка, не пора ли сделать перерыв? — окликнул ее утомленный Кортесе. — У меня уже спина затекла.
Он поднялся с кресла и подошел к Тори, чтобы взглянуть на рисунок. Но девушка поспешно набросила на холст кусок чистой ткани.
— Нет, пожалуйста... Я никогда не показываю портрет, пока он не закончен. Потерпите, я работаю очень быстро.
— А ты не спеши, — усмехаясь, разрешил он. — Мне гораздо приятнее любоваться твоим личиком, чем своей старой физиономией. Она мне и в зеркале надоела.
И он, снова взволнованный близостью этого юного тела, обнял Тори за плечи и провел рукой по ее бархатистой щеке. Тори тоскливо замерла, увидев, что в его взгляде зажглось желание, а жесткие губы неотвратимо приближаются к ее губам. Но вдруг разгоряченное лицо мужчины побледнело, и Дон Кортесе отшатнулся от Тори, пристально глядя куда-то в область ее виска, как ей показалось.
— Что с вами, Дон? Вам плохо? — робко спросила она, нарушая затянувшееся молчание.
— Что это за кольцо у тебя в ухе? — хрипло спросил ее странный знакомый. — Откуда оно у тебя?
— От прабабушки. Она была цыганкой, этим кольцом ее обручили с возлюбленным. Но он был убит в брачную ночь...
Тори машинально рассказывала историю кольца, ощущая в то же время, что она входит в необычное состояние, которое Старик называл «измененным сознанием». Комната потеряла четкие очертания, сквозь них проступали видения шатров, людей в пестрых одеждах, лежащих и сидящих у костров, девушек, несущихся в вихре танца. Потом перед ее взглядом возникли чьи-то черные, прожигающие ее насквозь глаза, она вздрогнула и очнулась.
Очевидно, видение длилось не дольше нескольких секунд, так как она по-прежнему стояла напротив Дона Кортесе. А он смотрел сквозь нее странным взглядом, как будто тоже видел что-то там, за пределами этой реальности. Тори отметила, что его лицо, только что моложавое и гладкое, вдруг внезапно постарело и осунулось. Он потер лоб, словно приходя в себя, и взглянул на девушку.
— Твое кольцо запаяно, — тихо сказал он. — Ты тоже обручена?
— Да. — Тори незачем было это скрывать. — Я встретила человека, у которого в ухе было такое же кольцо. И мы полюбили друг друга.
— Он рассказывал тебе, откуда у него это кольцо? — насторожился Дон Кортесе.
— Да, это необычная история. Когда он был совсем маленьким, его украли цыгане. Не знаю, откуда в Вирджинии взялись цыгане, но это факт. — Тори с удивлением заметила, что при этих словах Дон Кортесе вздрогнул. Она замолчала, вопросительно глядя на него, но он знаком попросил ее продолжать. — Ну вот, эти люди не сделали ему ничего плохого. Они только вставили ему эту сережку в ухо и отпустили. Он помнит старого цыгана, который сказал, что кольцо поможет ему найти свое счастье.
Кортесе усмехнулся.
— Вот почему ты не побоялась отправиться в логово старого бандита. Как-то догадалась, что эти кольца хранят вас. Так?
Тори кивнула.
Дон Кортесе окинул ее взглядом с головы до ног, как тогда, в ресторане. Но сейчас в этом взгляде было лишь сожаление, будто он прощался с этим прелестным телом, которым ему не дано было обладать.
Раздался деликатный стук в дверь: хозяина и его гостью (или пленницу?) приглашали на ланч.
— Мне переодеться? — спросила Тори. Она уже не боялась быть красивой.
— Не стоит, — усмехнулся хозяин. — Я, как видишь, тоже не при параде.
Галантно пропуская Тори вперед, Дон Кортесе еще раз взглянул на единственную сережку в ее ушке и пробормотал странную фразу:
— Что ж, старик будет рад.
Они прошли по длинному, застланному ковром коридору, и слуга, услужливо забежав вперед, открыл перед ними высокую дверь. Тори, войдя, увидела за накрытым к ланчу столом человека, который показался ей смутно знакомым. Это был молодой брюнет с мрачноватым выражением лица. Белый костюм, синяя рубашка... Он встал, чтобы приветствовать Тори и посмотрел на нее знакомыми зелеными глазами, так похожими на глаза Алана.
— Филип! — почти догадалась Тори, поскольку видела его только один раз, мельком и будучи в весьма рассеянном расположении духа.
— Тори? — так же неуверенно отозвался брат Алана.
— Это ваш аванс, моя дорогая художница, — усмехнулся Дон Кортесе. — Как и было обещано.
— Аванс? — переспросил Филип. — Что это вы несете, Дон?
— Объясни ему, девочка, — усмехнулся мафиози, усаживаясь за стол и аккуратно заправляя за ворот салфетку. — Я слишком проголодался, чтобы тратить время на разговоры.
— Дело в том, Филип, — неуверенно начала Тори, — что мы все: Алан, Анджела, я — очень беспокоились. Вы так внезапно пропали...
— А Анджела к тому же в положении! — насмешливо добавил Кортесе.
— Анджела — в положении? — недоуменно переспросил Филип.
— Ну да. — Тори сделала ему страшную гримасу, которая, впрочем, кажется, не ускользнула от внимания мафиози. — Вот я и попросила Дона нам помочь разыскать вас. А в благодарность за услугу я обещала написать его портрет. Уже начала.
— А что значит — аванс? — переспросил Филип.
— Ну это мы так договорились с Доном. В качестве аванса за портрет он вас находит. А в качестве расчета — обеспечивает наше благополучное возвращение на Бермуды.
— К Анджеле, — так же насмешливо уточнил Кортесе.
— Ну да, к Анджеле, — подтвердила Тори, уже понимая, что мафиози не стоило никакого труда узнать, что Анджела здесь, в Майами.
— И вы собираетесь выполнить это соглашение, Дон? — Филип повернулся к хозяину дома, который с аппетитом поглощал творог по-креольски.
Дон на секунду оторвал взгляд от изящного фарфорового блюда с горкой белоснежного творога, смешанного со свежими фруктами. Черный взгляд прожег сначала Филипа, потом Тори, замершую в ожидании ответа.
— А что, мистер Йорк, вам доводилось слышать, что Дон Кортесе не выполнял договоры? Вы сомневаетесь в моем честном слове? — Филип молча пожал плечами и тоже склонился над блюдом. — Впрочем, — продолжал мафиози, — это будет зависеть от портрета. Он должен быть хорошим, качественным портретом, который я не постыжусь повесить в своей картинной галерее. Вы знаете, Тори, что я коллекционирую произведения искусства? Я непременно устрою для вас экскурсию по своей галерее. Разумеется, я предполагал, что ваша картина будет написана на самом высоком уровне. Иначе, — он пожал плечами, — наше соглашение просто не имело бы силы.
— Я думаю, — невозмутимо ответила Тори, — что качество моей работы вы в полной мере сможете оценить уже через пару дней. Надеюсь, портрет вам понравится.
— Что ж, вот тогда мы снова встретимся все вместе. В случае положительного результата, разумеется, — добродушно пообещал Кортесе. — И я со всеми почестями провожу вас на Бермуды. Где Филипа ждет не дождется беременная жена, — со смешком закончил он.
Филип и Тори тоскливо переглянулись. У обоих возникло ощущение, что опасный хозяин играет с ними, как кот с мышами.
Тори прожила в доме Дона Кортесе еще два дня. До последнего момента это были, по крайней мере с виду, вполне спокойные дни, наполненные творчеством, прогулками по саду и беседами с хозяином дома. И беспокойные ночи, которые уносили Тори в XIX век и открывали ей тайны прошлой жизни.
В первую же ночь, как только Тори легла на широкую кровать с бельем из нежнейшего шелка, как только коснулась головой мягкой подушки, она сразу заснула. Словно кто-то мгновенно отключил ее сознание так же, как она только что выключила ночник. Сон, который ей приснился в ту ночь, Тори запомнила до мельчайших подробностей. Она снова оказалась в таборе. Но уже была не Магдой, а вселялась поочередно в каждого персонажа этого странного сновидения, и видела происходящее десятками глаз.
Вот она в знакомом шатре. Магда крепко спит, разметавшись на пуховой перине. Ее черные волосы волнами покрывают цветастую подушку, ресницы во сне трепещут, словно крылья черной бабочки траурницы, светлые руки широко раскинулись по лоскутному одеялу. В шатре горит свеча. Около нее, низко склонившись, старая цыганка дошивает свадебное платье своей любимице. И Тори слышит ее мысли.
Это она выкормила и воспитала Магду, которая младенцем осталась без родителей. Убили их злые люди, обоих убили из ревности, из зависти к красоте и счастью. Вот и Магда выросла красавицей, вся в покойную мать. И жених ей нашелся под стать — сын цыганского барона, не кто-нибудь. Но отчего-то неспокойно на сердце у старухи. Что ж тревожиться? — ругает она себя. Завтра свадьба. И платье готово, и угощение будет на славу. А уж как Магда спляшет на своей свадьбе! Старуха улыбнулась и невольно повела плечами. Эх, и она когда-то была молода и плясала так, что у молодых цыган глаза звездами загорались. Правда, не была она так красива, как Магда, редко кому такая краса достается.
Старуха отложила шитье, выпрямилась, размяла затекшую спину и достала большой, редкий гребень. Спать уж пора... Она неторопливо подняла к голове жилистые руки и распустила свернутую на затылке косу. Улыбнулась горделиво, тряхнула головой, и упал черный водопад, прошитый серебряными струями, до самых пят. Долго расчесывала старая цыганка свои чудные волосы и вспоминала молодые дни. После заплела косу и провела рукой по горбоносому лицу с тяжелым, почти квадратным подбородком. Вздохнула. Она-то, носатая, до старости дожила, двух мужей схоронила. А подруга ее, мать Магды, красавица, и с дочкой понянчиться не успела. Ах, красота! То ли награда, то ли наказание...
Старуха наклонилась над Магдой, вскрикнувшей во сне, погладила ее по голове морщинистой ладонью, поправила разметавшиеся волосы. Та и затихла, заулыбалась. Должно быть, жених снится.
Усталые глаза цыганки тоже запросили отдыха. Она задула свечу и улеглась, тяжело ворочаясь, приспосабливая поудобнее ноющее тело.
Заснула старая нянька Магды, угомонились ребятишки, стихли поцелуи и стоны влюбленных, погасли костры. Все это наблюдала незримая душа Тори, для взглядов которой не было преград. Спит табор. Да не весь. Кто-то тихо откинул полу шатра, выскользнул в ночь. Молодая цыганка, стройная, гибкая, с шапкой вьющихся волос. Оглянулась вокруг: не видит ли ее кто? Бесшумными шагами, крадучись, пробежала мимо последнего шатра, углубилась в лес. Крикнула ночной птицей. В ответ ей тихо треснула ветка, зашуршали кусты. И рядом с маленькой тенью женщины возникла высокая мужская тень.
— Что скажешь, Лия?
— Завтра свадьба, Рамон!
Скрип зубов и глухое ругательство.
Что я делаю, что делаю? — ужасается про себя цыганка Лия. Теперь Тори слышит и ее мысли. Магда ничего плохого мне не сделала, а я гублю ее. Но Рамон! Не станет Магды, и он полюбит меня. Я буду самая красивая, и танцую я не хуже. Но как он бесится, слыша о свадьбе, как он любит ее...
— Ты любишь ее, Рамон? Я совсем не нужна тебе? — В шепоте Лии боль и отчаяние.
— Я ненавижу ее! Она меня отвергла, унизила! Так не будет и ей счастья, Лия. Ты давно меня любишь, я знаю. Ты будешь моей женой. Только помоги мне, моя хорошая. Всю свадебную ночь в таборе будут гореть костры, из леса не выйдешь. Спрячь меня в своем шатре, Лия. Я буду любить тебя, а ночью прокрадусь в шатер Магды и отомщу ей. Иначе не жить мне!
Мужчина обнял маленькую цыганку, запрокинул ей голову и ожег поцелуем губы. Ни одной мысли не осталось после этого в кудрявой голове Лии. Только страсть томила ее гибкое тело. Только одного хотелось — во всем подчиниться возлюбленному.
— Я все сделаю, как ты скажешь, Рамон, — услышала Тори ее горячий шепот.
Тори проснулась посреди ночи в тоске. Вот, значит, как оно было. Одна из подруг предала Магду из любви к этому мерзкому Рамону. Она села на постели, взяла с прикроватного столика стакан с водой и медленно, небольшими глотками, выпила. Она оттягивала момент сна. Она боялась. Что еще ей покажут? Неужели придется заново пережить смерть возлюбленного? Но глаза смыкались, усталость брала свое, Тори снова опустила голову на подушку и мгновенно заснула.
На этот раз она увидела приготовление к свадьбе. Стоял солнечный день. На большой поляне накрывали длинные столы, сложенные из досок. Женщины готовили еду, между ними сновали юркие цыганята, ухватывая лакомые куски. Тори обратила внимание на девушку, ставившую на стол блюдо со спелыми яблоками. Тоненькая, гибкая, кудрявые волосы, словно роскошная шапка... Она, Лия! Но кого-то еще напоминала ей эта несчастная цыганка, плененная страстью к зверю. Отчего так знакомы Тори ее движения и осанка? Словно почувствовав ее взгляд, девушка обернулась. Круглое милое лицо, серые глаза, брови с надломом... Мама! Лия походила на ее покойную маму. Нет, нет, этого не может быть... Тори пыталась сквозь возникший откуда-то туман лучше рассмотреть ее черты: не показалось ли?
Но в это время к маленькой цыганке подошел тот самый старый цыган с седыми усами, старейшина табора. Он встал и заговорил с ней, видимо, отдавал какие-то распоряжения. И заслонил Лию от взгляда Тори. Что-то было знакомое ей и в этом человеке. Но туман все сгущался, изображение отдалялось. Видимо, тот, кто показывал Тори эти сказки о прошлом, пожалел ее и дал наконец заснуть крепким, освежающим сном.
Несмотря на это, утром Тори проснулась разбитой, как это бывало в старые времена. Она вдруг поняла, что все эти дни просыпалась счастливой и бодрой оттого, что знала: скоро она увидит Алана. Господи, как же она по нему соскучилась! По его зеленым глазам, озорной улыбке, горячим рукам...
— Милый мой, рыжий, ненаглядный, — тихо шептала Тори в подушку. — Все сделаю, чтобы тебя поскорее увидеть. Чтобы никогда больше не разлучаться. В экспедиции с тобой буду ездить, в эту пустыню треклятую!
Но для того, чтобы увидеть Алана, надо было скорее закончить портрет.
Тори позвонила приставленной к ней горничной и попросила чашку крепкого кофе. Двойной эспрессо, пожалуй, приведет ее в чувство.
Конечно, вчера после ланча она сразу же позвонила Алану, обрадовала его, что Филип жив и здоров. Бодрым голосом сообщила, что все в порядке, работа продвигается, Дон Кортесе — отличный парень. Конечно, Тори допускала, что телефон прослушивается, поэтому ограничилась только мажорной информацией. Алан, в свою очередь, бодро сообщил, что он в этом не сомневался, что у него тоже все в порядке. Разумеется, он был не глупее Тори и тоже допускал, что телефон прослушивается.
Но сегодня Тори плюнула на всякую осторожность. В конце концов, Дон знает о них с Аланом, похоже, даже больше, чем она предполагает. Поэтому Тори позвонила Алану и сказала ему то, что думала и чувствовала. А именно:
— Единственное, что меня может охладить, это если в Майами прямо сейчас пойдет снег. И то охладить чисто физически. Возможно, у меня начнется насморк. Но даже если меня завалит снегом до самой макушки, я все равно буду гореть и пылать, как десять тысяч костров при мысли о тебе, мой рыжий, моя любовь. О, Алан!
— Тори, негодница! — зарычал этот бессовестный нахал. — Ты хочешь моей смерти? Зачем ты все это говоришь, находясь в таком растреклятом далеке? Знаешь ли ты, коварная соблазнительница, что я и без этого при мысли о тебе каждый раз бегу принимать холодный душ?
— Ты чересчур расточителен, — осуждающе сказала Тори, ликуя в душе. — Зачем зря расходовать воду, когда можно просто выйти на улицу без зонта. Кажется, в Майами еще не кончился сезон дождей.
Злодей Дон Кортесе, прослушивая этот разговор, качал головой и посмеивался. Славные ребята эти Тори и Алан. И потом, сидя в кресле перед Тори, он вспоминал это забавное объяснение в любви, и время от времени улыбался. А Тори довольно кивала головой, и улыбка на портрете проступала все более явственно.
На этот раз она была одета в свой любимый старый джинсовый комбинезон, вытертый на коленках, и клетчатую рубашку. Тори всегда надевала эту спецодежду, когда работала с красками. Да, сегодня старательная художница уже работала с красками. И делала это с вдохновением. Лицо, которое она писала, ее интриговало. Чем явственнее проступали черты на портрете, тем более знакомым казался Тори этот старый мафиози.
В течение дня они не раз прерывали работу, чтобы поесть или прогуляться по саду. Во время прогулок Дон Кортесе заботливо держал над ее головой огромный куполообразный зонт, похожий скорее на крышу небольшой ротонды. Благодаря этому, нескончаемый дождь был им не страшен. Но душный воздух, перенасыщенный влагой, угнетал Тори. Тело быстро становилось влажным и липким, и она скоро начинала проситься «домой», где сразу же принимала душ, переодевалась и радовалась такому замечательному изобретению, как кондиционер.
Беседовать с итальянцем оказалось неожиданно интересно. Во время сеансов и прогулок они затрагивали самые разные темы. И однажды, когда Тори сказала ему, будто ей кажется, что они когда-то были знакомы, они заговорили о реинкарнации. Тори уже заканчивала выписывать колоритную фигуру на портрете, оставался только фон. Дон Кортесе, как всегда устроившись в кресле, наслаждался сигарой.
— Все возможно, девочка, — покуривая сигару, говорил Кортесе. — Я слышал, что часто люди, которых ты встречаешь, это те, кто окружал тебя в предыдущей жизни. Только сейчас у них другие роли.
— Да, это так. А еще мой дядя Джеймс говорил, что судьба человека во многом зависит от его действий в прошлом воплощении. Злодеи рождаются в новой жизни несчастными калеками, людьми с тяжелой судьбой. А если человек творил добро, то в своем следующем воплощении он будет более счастлив. И если он не сделает шаг назад, то с каждым новым воплощением будет достигать все большего совершенства. И так до тех пор, пока не достигнет абсолютной чистоты духа, дающей право на вечное блаженство.
— Ты считаешь такое возможным? — усмехнулся итальянец.
— Не знаю. — Тори пожала плечами. — Но, наверное, надо к этому стремиться. Альтернатива уж очень страшна. Дядя рассказывал жуткую историю про одну старуху, внешне мерзкую и безобразную, которую все ненавидели. Причем всю ее жизнь, с самого разнесчастного детства. Даже родители. Никто не хотел разговаривать с ней, все гнали ее и плевали ей вслед, хотя она не делала ничего плохого. Тогда она накопила денег и пошла к известной гадалке, чтобы та объяснила, в чем дело. Ясновидящая заглянула в предыдущее воплощение этой несчастной и выяснила, что она была палачом. А все люди, встречающиеся ей в этой жизни, — ее бывшие жертвы.
— Брр, — вздрогнул Дон Кортесе. И Тори прикусила язычок, вспомнив, с кем она разговаривает.
Ночью Тори снова приснился табор. Там, в XIX веке, тоже была глубокая ночь, так что цыгане спали, восстанавливая силы после потрясений прошедшего дня. Только в шатре Магды горела свеча. Девушка умирала. Нет, нож Рамона не затронул ее тело. Но зачем ей было жить, если умер любимый. Она была в горячке, в бреду. И старая нянька, вздыхая и плача, меняла компрессы на ее пылающем лбу и, беспамятную, пыталась поить отварами целительных трав. Но душа Тори искала виновников трагедии. И нашла их в лесу, довольно далеко от табора. Мужчина шел широкими шагами, неся за спиной узел с едой и вещами, видимо собранными ему в дорогу Лией. Лия, задыхаясь, едва поспевала за ним. Наконец она взмолилась:
— Подожди меня, Рамон. Я не могу идти так быстро.
Мужчина на миг остановился и повернулся к своей миниатюрной спутнице.
— Как, ты еще здесь? Разве я не сказал, что ты будешь мне обузой в пути. Возвращайся в табор.
— Но ты обещал жениться на мне, Рамон!
Мужчина презрительно засмеялся.
— Таких, как ты, много, Лия. На всех не женишься.
Она в отчаянии схватила его за руку.
— Нет, ты не можешь меня оставить. Мне нет жизни без тебя!
Он резко оттолкнул ее. Легкое тело цыганки, отброшенное сильной рукой, отлетело за поваленное дерево, и наступила тишина. Мужчина даже не наклонился, чтобы посмотреть, что с девушкой.
— Ну так не живи, — пробормотал он и ушел, не оглянувшись.
Тори резко села в постели. За окном занимался серый рассвет. На душе было горько.
— Все, — решительно сказала она, обращаясь к кому-то, кто заведовал этим ночным кинематографом, — не мучьте меня больше. Я все поняла. Я долюблю за тебя, Магда! И я доживу за тебя, моя бедная мамочка! Обещаю, что всегда буду помнить то, что мне позволено было узнать. А сейчас... можно, я еще немного посплю?
В этот день Тори к вечеру закончила портрет Дона Кортесе, итальянца, главу «семьи» местной, флоридской мафии. Хотя последние часы она работала над фоном картины и присутствие «модели» было не обязательным, Кортесе упорно оставался на своем месте. Сидя в кресле, он смотрел на Тори так пристально, словно это она была его моделью, а не наоборот. Наконец она отложила кисти, старательно вытерла тряпкой руки и кивнула ему:
— Можете посмотреть.
Дон Кортесе неторопливо загасил сигару и подошел к мольберту.
На картине была звездная ночь. Но свет костра отчетливо высвечивал фигуру на переднем плане. Старый седоусый цыган в красной рубахе, старейшина табора, неторопливо докуривал свою обычную вечернюю трубку. Его горящие черные глаза смотрели в будущее загадочно и мудро, а губы были чуть тронуты улыбкой надежды.
Молчание было долгим. Тори спокойно стояла и ждала. Наконец старик с седыми усами повернулся к ней и улыбнулся одними губами.
— Выходит, девочка, я не угадал в этой жизни свою судьбу?
— Похоже, вы сделали шаг назад, — печально подтвердила Тори.
— Но жизнь-то еще не кончена, пророчица? Что скажешь?
— Не кончена, — улыбнулась Тори.
Тут дверь распахнулась, и в нее ворвался, или, точнее сказать, ввалился, высокий молодой человек. Расхристанная рубашка, всклокоченные черные волосы и мутные глаза не оставляли сомнений в том, что он пьян. И пьян, очевидно, еще со вчерашнего дня.
— Ааа! — Он с пьяной хитрецой погрозил пальцем Кортесе, чье лицо при виде него мгновенно заледенело. — Я все знаю! Мне сказали... Ты отпускаешь Йорка из-за девки. Тебе девку подложили! Зачем тебе девка, старик? Если уж ты отбираешь у меня банк... а ты мне его обеща-ал... — он опять погрозил пальцем и пьяно захихикал, — то отдай мне девку! Хочу посмотреть на шлюху, которая стоит дороже банка!
Тут он заметил стоявшую у мольберта Тори, бледную как смерть. Некоторое время пьяно вглядывался в нее, то прищуриваясь, то откидываясь назад, а потом, согнувшись вдвое, захохотал так, что чуть не свалился на пол.
Тори заметила, что телохранители Дона Кортесе, которые обычно во время сеанса стояли за дверью, бесшумно вошли в комнату и замерли за спиной кривляющегося парня. Наконец хохочущий и икающий тип обрел дар речи и, указывая на Тори, проквакал:
— Это она! Говорили: красотка, цыганка. Врут! Все врут! И ты врешь. Вре-ешь, отец! И банк будет мой, и девка моя. Плевать, что замухрышка — трахну и выброшу!
Дон все это время стоял неподвижно и смотрел на паясничающего перед ним парня с холодным презрением. Но тут его лицо вспыхнуло от гнева, и он сделал резкое движение в сторону пьяного негодяя.
— Стоп! — Парень неожиданно выпрямился и заговорит вполне трезво. — Кончилось твое время, отец. Сейчас сюда приволокут эту Анджелу, Филипову шлюху. Тут он у меня и скиснет. Все подпишет, когда увидит, что мы с его лупоглазой сделаем. А ты мне лучше не мешай, отец. У меня тут ребятишки по всей лестнице — твоим отморозкам не чета. Кстати, можешь пойти отдохнуть, пока я с твоей девочкой развлекусь.
Взмахнув длинными руками, одним громадным прыжком, словно дикий зверь, негодяй ринулся на Тори. Он обхватил ее так, что она не могла пошевелить руками и впился ртом в ее губы. Это было больше похоже на укус, чем на поцелуй.
— Назад, ублюдок! — В громовом голосе было столько силы, что мучитель Тори отвалился от нее, как отваливается насосавшаяся крови пиявка.
Но поведение пьяного негодяя было непредсказуемым. В один миг он выхватил откуда-то пистолет и с кривой усмешкой направил его на отца.
— Ты зажился, папочка, — торжествующе сказал он. — У тебя вырос достойный преемник. А ты и не заметил. Больше ты не будешь мне мешать.
И он прицелился. Но за секунду до выстрела ожили оба телохранителя Дона, стоявшие за спиной отцеубийцы. Из их рук одновременно вылетели два ножа. Один выбил пистолет с уже взведенным курком, другой до самой рукоятки вонзился под левую лопатку Рамона.
— Да, тихо сказала Тори, вытирая струйку крови, стекавшую из укушенной губы. — На этот раз убили Рамона.
Он лежал вниз лицом, и нож торчал у него из спины, точно в том же месте, что и у Аньоло, возлюбленного мужа Магды. Только Рамон был одет. И на его белой рубашке расплывалось кровавое пятно. Дон Кортесе посмотрел на Тори. Его лицо было спокойным до жути.
— Почему ты называешь его Рамоном? — буднично спросил он. — Это был Дик.
У двери снова послышался шум, кто-то распахнул ее пинком ноги, и двое громил в черном втащили в комнату Анджелу.
— Отпустить девушку! — приказал Дон Кортесе тем же тоном, который заставил Дика отвалиться от Тори.
Молодчики повиновались, растерянно глядя на труп своего главаря. Анджела тоже увидела высокого брюнета, лежащего с ножом в спине.
— Филип! — Она бросилась к нему, но Тори быстро перехватила подругу, приговаривая:
— Это не Филип, милая, не Филип. Твой муж жив, успокойся.
— Уберите его, — обращаясь к телохранителям, устало сказал Кортесе. — Этих тоже. — Он кивнул на поникших громил, притащивших Анджелу. — Надеюсь, сегодня посетителей больше не будет.
Но он ошибся. Дверь в очередной раз широко открылась, впуская запыхавшегося Алана.
Дон усмехнулся:
— Насколько я понимаю, ребятишки, выставленные моим сыном на лестнице, приказали вам долго жить.
— Да нет, — пожал плечами Алан. — Они просто отдыхают. Боюсь только, не в слишком удобных позах.
— Понятно, — кивнул головой Кортесе, — вы не убиваете. — И, заметив расширившиеся глаза Алана, устремленные на труп, который телохранители несли к двери, держа за ноги и за руки, любезно пояснил:
— Не волнуйтесь, это не Филип. Это мой сын.
Тори с Аланом и Анджела с Филипом сидели в гостиной дома, который им больше всего на свете хотелось скорее покинуть, и ждали хозяина.
— Знаешь, Алан, — жалобно призналась Тори, — я тебя обманывала. Помнишь, в первый день нашего знакомства, я заявила, что очень сильная женщина и ни в чьем сочувствии не нуждаюсь?
— Как же, как же. — Алан улыбнулся. — А потом долго плакала на моем плече.
— Вот-вот, — вздохнула Тори. — Сейчас я окончательно поняла, что на самом деле я слабая, очень слабая.
— Да, конечно, — серьезно подтвердил Алан. — Если таких слабых, как ты, посылать набираться сил на остров Сицилию, то от тамошних «семейств» скоро останутся только семейные кладбища.
— Алан! — возмутилась Тори. — Ты вообще можешь быть серьезным хотя бы в доме главаря мафии?
— А вот и я, — раздался насмешливый голос, и в комнату вошел Дон Кортесе. Он выглядел торжественно, как в первый вечер их знакомства. — Как говорят русские, «легкий на память». — Он подошел к смутившейся Тори и положил руку ей на плечо. — Ничего, девочка, ты всего лишь называешь вещи своими именами. Хотя, если признаться, я собираюсь в скором времени сменить вид деятельности.
Алан сделал движение, будто хотел убрать руку мафиози с плеча Тори. Но та неожиданно обняла страшного Дона Кортесе.
— Я буду о вас скучать, Дон.
— Я тоже, девочка. Надеюсь, нам еще доведется встретиться. — Он грустно усмехнулся и добавил: — Хотя бы в следующей жизни. Я постараюсь сделать все, чтобы в будущем стать для тебя более подходящей компанией. И спасибо тебе за портрет, он станет украшением моей коллекции.
Дон Кортесе отечески погладил Тори по голове и обратился к остальным:
— Через полчаса вам подадут машину и отвезут в отель. Я бы предложил вам пообедать, но вряд ли вы захотите здесь задерживаться. Кстати, машина и мои люди будут в вашем распоряжении вплоть до отъезда. Это входит в наше соглашение с Викторией. А сейчас я попрошу Алана и Тори уделить мне несколько минут. Их обоих хочет видеть один человек.
Тори и Алан, недоумевая, последовали за торжественным Доном Кортесе. Лифт поднял их на верхний этаж, где царила полная тишина. Пол был застлан толстым и мягким ковром, так что шаги были абсолютно неслышны. Мимо них, почтительно кивнув Дону, скользнула женщина в одежде сестры милосердия. Другая женщина в той же форме открыла перед ними дверь, обитую мягкой кожей, и они вошли в небольшую комнату с зашторенными окнами. Несмотря на полдень, в комнате был включен ночник, от которого исходил слабый золотистый свет. При таком освещении мало что можно было разглядеть, кроме большой кровати, на которой лежал человек в белом. Но тут посетители услышали слабый старческий голос:
— Вели раздернуть шторы, Дон. Я хочу их видеть.
Дон Кортесе приоткрыл шторы напротив кровати. На ней, опираясь на гору подушек, полусидел исхудавший старик с длинными седыми усами. Он сделал движение рукой, подзывая Алана и Тори к себе. Они подошли к самой кровати, и старик поднял на них черные, замутненные старостью и болезнью глаза.
— Рыжий мальчик с зелеными глазами, — тихо сказал он, — ты меня узнаешь?
Далекое воспоминание, похожее на сон, медленно всплыло в сознании Алана: резкая боль, ожегшая его левое ухо, черные глаза старого цыгана, и его слова: «Это кольцо поможет тебе найти свое счастье, мальчик».
Алан крепко сжал руку Тори, заглянул в ее удивленные глаза и повернулся к больному.
— Я нашел ее, благодарю вас.
Потом он низко поклонился старику. И Тори, уже все понявшая, сделала то же самое. Старый цыган глубоко и облегченно вздохнул.
— Слава тебе, Господи. Я выполнил свое назначение.
Он откинулся на подушки и закрыл глаза. Посетители еще немного постояли у кровати, глядя на это лицо, на котором разливалось выражение полного покоя.
— Прощай, отец, — прошептал Дон Кортесе, итальянец.
Четверо друзей собрались за большим столом в гостиной президентского номера отеля, который на радостях предоставил им Майкл Адамс.
— Обсудим наши планы? — предложил Филип. — Мы с Анджелой думаем вернуться на Бермуды, в Гамильтон. Стивен снова занял свое место и отлично справляется. Так что мы вполне можем продолжить наш медовый месяц.
— Я не согласна! — решительно запротестовала Анджела. — Что значит — продолжить? Предлагаю начать его сначала.
— Для беременной женщины ты что-то чересчур резвишься, — укоризненно покачал головой Алан.
Все дружно расхохотались.
— Тори, как тебе пришло в голову привести Кортесе такой веский довод? — улыбаясь, спросил Филип.
Девушка смущенно пожала плечами.
— Просто оказалось, что когда начинаешь врать, то уже трудно остановиться. Входишь в роль и все такое...
— Ты молодчина, Тори, — уже серьезно сказал Филип. — Не знаю, чем бы все это закончилось, если бы не ты. Возможно, мы все обязаны тебе жизнью. А насчет вранья — не беспокойся. Мы с Анджелой постараемся, чтобы это стало правдой, избавим твою чистую душу от греха... Раз уж медовый месяц начинается сначала.
— Эй, эй! — возмутилась Анджела. — А моим мнением на этот счет никто не хочет поинтересоваться?
— Хочет, хочет, еще как хочет, — успокоил ее Филип таким страстным тоном, что все опять засмеялись.
— Ох, ну и братцы, — вздохнула Анджела. — Им бы только смеяться и шутить. Совершенно несерьезный народ эти Йорки. И все-таки, Тори, я тебе безмерно благодарна за то, что ты вернула мне этого зеленоглазого паяца.
— Аналогично, — весело отозвалась Тори. — Услуга за услугу: второго зеленоглазого паяца ты мне подарила. Вернее, вы оба с Филипом. Интересно, чья это была идея?
— Что-что? Не понял! — изумился Алан.
— А, так ты еще не знаешь об их заговоре? Ты думаешь, они по злому умыслу укатили в свадебное путешествие, не дождавшись тебя? Представь себе, эта мысль пришла им в голову внезапно, при виде одинокой и прекрасной незнакомки, постучавшейся в их коттедж, да еще накануне твоего приезда. И они решили, что это отличный шанс устроить твою судьбу — оставить нас скучать наедине друг с другом в этом богом забытом городке.
— Эй, с городком поосторожней! — хором возмутились патриоты Хантингтона.
— Ладно, в этом райском местечке.
— Это другое дело!
— Так вы просто жалкие сводники! — изумился Алан.
— Такова твоя благодарность за то, что мы познакомили тебя с Тори? — грустно посетовала Анджела.
— Я хотел сказать: благодетели вы мои! — исправился Алан. — Большое вам спасибо! Хотя я подозреваю, что это было сделано не без корысти.
— Какой корысти? — подозрительно спросил Филип.
— Ты просто боялся, что я отобью у тебя Анджелу. Вот и решил подстраховаться. Ты же всегда понимал, что я гораздо привлекательнее для девчонок...
— Ах ты, рыжий нахал! — возмутился Филип.
— А ты...
— Алан! — Тори решительно прекратила начавшуюся шутливую потасовку. — Я не для того твоего братца спасала, чтобы ты его собственноручно придушил.
— Довольно! — взмолилась Анджела. — Хватит пикироваться, а? Я есть хочу. Уже ночь, а мы сегодня даже не обедали.
Теперь, когда напряжение последних дней наконец спало, после разрядки в виде дружеской пикировки все почувствовали, что им и вправду не мешает как следует подкрепиться. И все разошлись по своим комнатам, чтобы переодеться к обеду.
Братья в элегантных костюмах уже с полчаса томились в гостиной, поглядывая на часы, а девушек все не было.
Если бы мужчины только могли себе представить, как приятно женщинам, после нескольких дней волнений, страхов и переживаний наконец заняться собственной внешностью! К черту жалкие хвостики на затылке и мужские рубашки! Сколько можно смотреть на эти бледные губы и потускневшие от слез глаза? Никакой голод не мог теперь заставить девушек поторопиться.
Для начала необходимо было принять теплый душ с душистым гелем, чтобы смыть с себя все тяжелые впечатления. Затем тщательно обсушить тела махровыми полотенцами, чтобы нежное шелковое белье легко скользнуло на свои места — очаровательные места, надо сказать. Хотя, что касается Анджелы, их было бы точнее назвать впечатляющими. Затем — платья. О «цыганском наряде» Тори даже думать не хотелось. Ей казалось, что все платье покрыто следами липких взглядов бандитов, которые похотливо рассматривали ее в закрытом клубе. Она достала второй вечерний наряд, гораздо более скромный.
Это было черное шелковое платье, мягко облегающее фигуру. Его можно рискнуть надеть, только имея такое безупречное сложение, как у Тори. В общем, скромным наряд можно было назвать чисто условно. Правда, шейка была закрыта кольцом ворота, полностью прикрывались тонкой материей также соблазнительная грудь, бедра и ноги. Обнаженными оставались только плечи и спина. Но при этом, слава Богу, ни одно из достоинств очаровательной фигурки не было скрыто. Маленькая бриллиантовая брошь на воротнике-«ошейнике», черные туфельки на высоких каблуках — и наряд был завершен.
Статная Анджела надела длинное платье из тяжелого синего шелка. Тонкие бретельки и глубокий вырез открывали великолепные плечи и часть упругой груди. Это могло выглядеть вызывающим, если бы не палантин из более легкой материи того же цвета.
Обе девушки сделали легкий макияж. Тори на этот раз выбрала светлую помаду тона «элегант», освежившую ее загорелое личико, и такие же румяна. Анджела лишь чуть-чуть припудрила лицо и нанесла на веки серо-голубые тени. Ее выразительное лицо и без того поражало яркостью красок. Затем они помогли друг другу сделать прически. Роскошные волосы Анджелы были уложены на затылке низким узлом. А шелковистые локоны Тори — высоким вертикальным валиком. Только одна легкая прядь выбилась из прически будто нечаянно, прикрывая заветное кольцо. Затем девушки придирчиво оглядели друг друга, выразили взаимное восхищение и вышли к своим истомившимся спутникам.
Разумеется, заготовленные упреки застряли у братьев в горле. Пришлось их срочно проглотить, чтобы освободить путь для изъявлений восторга. На это ушло еще некоторое время, после чего совершенно изголодавшаяся, но дружная, веселая и нарядная компания спустилась в ресторан, где для них уже был накрыт столик.
Они заказали такое множество разнообразных блюд, что невозмутимый официант несколько раз переспросил, точен ли заказ. И конечно, изысканные напитки и лакомые десерты. Все сегодня было — с размахом. Они ели и пили, танцевали и смеялись. А также, разумеется, без конца что-то рассказывали и удивлялись рассказам друг друга.
Людей в ресторане отеля почти не было — не сезон, да и время уже позднее. Поэтому никто не мешал их общению и веселью. Время от времени к ним присоединялся Майкл Адамс, явно неравнодушный к эффектной Анджеле. Его томные взгляды в ее сторону всех смешили еще больше. Тори не могла припомнить, приходилось ли ей когда-либо в жизни так веселиться.
— Друзья, — предложила раскрасневшаяся Анджела, — нам так хорошо вместе. Я предлагаю завтра утром отправиться вчетвером на Бермуды. Вот увидите, мы здорово проведем там время.
— Но у вас же медовый месяц, — смеялась Тори, — мы будем мешать.
— Ничего подобного, — возразил Филип. — Мы его сдвоим. Вместо одного медового месяца будет два. — Он для убедительности поднял вверх два пальца. — А два медовых месяца вдвое слаще, чем один.
— Здорово считаешь! — восхитился Алан. — Убедил. Ты как, Тори?
А Тори вдруг вспомнила, что она замужем. Да, да, где-то далеко, в прошлой жизни у нее остался муж, Поэтому она пока не может выйти замуж. И медового месяца у нее быть не может. Она посмотрела на Алана внезапно посеревшими глазами и сказала:
— У нас пока не может быть медового месяца, потому что мы не женаты. И к тому же я очень устала от бредовых снов и от не менее бредовой реальности последних дней. Мне надоели штормы, Бермудские треугольники и мафия. Я хочу домой, Алан, в наш коттедж. Добавлю еще, что очень соскучилась по Ушастику.
Почему-то больше всего в ее речи Анджелу и Филипа заинтересовало, кто такой Ушастик. Тори и Алан начали наперебой рассказывать, какой он рыжий, смешной, как он здорово прыгает на каминную полку, а хвостик у него — точь-в-точь как морковка. В конце концов Анджела растрогалась и предложила выпить за Ушастика. Всем это предложение очень понравилось, и они велели принести еще бутылку вина.
И тут в зал вошел какой-то молодой человек. Блондин, с удивлением отметила Тори. Что-то давно она блондинов не видела. Блондин целеустремленно шел к их столику, небрежно кивая немногочисленным жильцам отеля, которые явно его узнавали. Его уверенная походка и легкая небрежность в одежде (от Армани — определила Тори) выдавали по меньшей мере миллиардера. Господи, ей опять показалось, что и этого человека она уже где-то видела. Странно, на цыгана он явно не похож.
— Привет, Алан! Привет, Фил, — небрежно бросил незнакомец братьям, подойдя к их столу. Потом почтительно склонился над Анджелой и поцеловал ей руку, одновременно окинув «мужским» взглядом ее лицо и грудь. Анджела снисходительно усмехнулась и покачала головой.
Потом он очень медленно повернулся к Тори, которая смотрела на него огромными, полными любопытства темно-синими глазами. Серые глаза незнакомца неторопливо оглядели ее всю, приостанавливаясь на нежных губах, голых плечах и ягодках сосков, вдруг проявившихся под тонким шелком платья. Затем его взгляд снова вернулся к ее глазам, и Тори увидела, как светло-серые озера глаз незнакомца наливаются восхищением и желанием. Волны этих чувств наполняли их так зримо, что, казалось, вот-вот перельются через край, и Тори поймала себя на смешном желании подставить перед блондином пустой бокал — пусть капают туда.
— Эй, Бобби, — осторожно, словно будя спящего, окликнул Алан, — очнись, дружище. Это Тори, моя невеста. Тори, это тот самый Бобби, чей самолет мы с тобой чуть не утопили в Бермудском треугольнике.
Тори с облегчением засмеялась. Теперь понятно, где она его видела: на страницах светской хроники в журналах и газетах. Бобби с чувством приложился к ее руке и с искренним упреком сказал:
— Так вы невеста Алана? Зачем же вы так поторопились, Тори? Я как раз собирался сделать вам предложение.
— Ваша шутка не оригинальна, Бобби, — с улыбкой ответила Тори. — Алан тоже сделал мне предложение при первой же встрече. Причем еще до того, как меня увидел.
— На самом деле? — удивился лорд Роберт и посмотрел на приятеля с уважением. — Ты растешь, Алан!
— Просто я поспешил, Бобби, — скромно отозвался Алан, — зная, что ты можешь нагрянуть в любой момент. Кстати, откуда ты взялся?
— Из Джорджии, — объяснил плейбой, садясь на стул, поданный услужливым официантом. — Был там по делам и решил по дороге заскочить во Флориду, отобрать у тебя самолет, пока ты его не утопил.
— Ладно, забирай, — великодушно разрешил Алан. — Только забрось сначала Анджелу с Филом на Бермуды, а нас с Тори — в Виржинию.
— Идет, — покладисто согласился миллиардер. — Но услуга за услугу. Ты мне за это разрешишь потанцевать со своей невестой.
— Мне немножко надоело быть эквивалентом в сделках, — обиженно заявила Тори. — Сначала меня обменяли на Филипа, а теперь — на самолет.
— Положим, на Филипа ты сама себя обменяла, — уточнил Алан. — Я возражал.
— Спасибо, я от тебя иного и не ожидал, — грустно сказал Филип. — Ты всегда был заботливым братом.
— Ну-ка, ну-ка, парни, давайте обо всем этом подробнее, — заинтересовался Бобби. — Я, если честно, именно поэтому сюда заглянул. Услышал, что у вас тут происходят интересные дела.
— Лично мне это уже нисколько не интересно, — заявила Тори. — Пусть вам об этом рассказывают в мужской компании. — А нам с Анджелой все это надоело. Мы хотим танцевать.
— Согласна, — отозвалась Анджела.
И Филип поспешно пригласил ее на танец, с опаской поглядев на плейбоя, знаменитого на все Штаты своими легкими победами над женщинами.
— Алан, надеюсь, ты разрешишь старому другу пригласить на танец свою невесту? — сдержанно спросил Бобби.
— Честно говоря, — мрачно отозвался Алан, — я бы предпочел увидеть ее в объятиях Кинг-Конга.
— О нет, — живо возразила развеселившаяся Тори, — ты не можешь лишить меня такого шанса. Мне же нужно будет о чем-то рассказывать нашим внукам, сидя у камина долгими зимними вечерами.
— Я полагал, что ты уже накопила достаточно сказок для наших будущих внуков. Чего стоит только нежная дружба с главарем мафии, — язвительно ответил Алан.
— Но это же совсем другие впечатления, — не сдавалась Тори. — Танец с лордом Робертом...
— Что ж, — голосом трехцветной смертоносной змеи ответил Алан, — я не возражаю. Продолжай пополнять свою коллекцию.
Бобби с отвлеченным интересом слушал их перепалку, смакуя испанское вино. Да как Алан может во мне сомневаться? — сердито подумала Тори и решительно взглянула на безмятежного Бобби.
— Вы еще не передумали со мной танцевать?
— Никогда!
Он быстро, но грациозно поднялся со стула, подал Тори руку и, победно взглянув на Алана, повел ее к площадке, где самозабвенно кружились молодожены.
Бобби был невысок ростом. Высоченные каблуки Тори их почти уравнивали. И когда он обнял ее и вкрадчивым движением прижал к своему ладному, крепкому телу, девушка вдруг с закружившейся головой поняла, отчего Алан так протестовал. Все ее тело, до последней клеточки, отозвалось на призыв тела мужчины. Сладострастная судорога прошила ее насквозь.
Если, танцуя в объятиях Дона, она наслаждалась танцем, то теперь, танцуя с Бобби, она наслаждалась... Да что скрывать, она наслаждалась чувственными ощущениями, которые вызывала в ней его близость. Магнетизм этого мужчины был невероятно силен, а Тори, разбуженная ласками Алана, захмелевшая от вина и свободы, так слаба...
— Ты будешь моей, Тори! — Серые глаза гипнотизировали ее, лишая воли. — Поверь, ты узнаешь такое наслаждение, какое никогда не испытаешь с Аланом. Он не умеет делать массаж по-тайски и никогда, я уверен, не освоит всех тонкостей куннилингуса...
— А что это такое? — робко спросила Тори.
— Как? Бедная девочка, ты ничего не знаешь о радостях чувственной любви. Хочешь, я увезу тебя прямо сейчас? Дотанцуем до двери и исчезнем. А Алану оставим в утешение самолет. — И он мягко, но властно прижал ее бедра к своим, отчего Тори чуть не застонала вслух.
Она, в изнеможении от сладкой муки, закрыла глаза и вдруг увидела мысленным взором лицо Лии, маленькой цыганки, ставшей предательницей из-за овладевшей ею страсти. Лицо ее мамы, во цвете лет умершей от рака. Цена за предательство! — вдруг трезво подумала она и открыла глаза.
— Спасибо, Бобби. — Она отстранилась и вежливо улыбнулась. — Я накопила достаточно впечатлений для рассказов внукам. Боюсь только, для этого придется подождать их совершеннолетия. А теперь отведите меня к Алану.
— Но почему, Тори, почему? — Его лицо выражало искреннее недоумение.
— Я не люблю толпиться, — любезно объяснила она, — а к вашей постели слишком большая очередь.
Он хотел еще что-то сказать, но увидел холодность в ее взгляде и осекся. Анджела и Филип, украдкой следившие за развитием ситуации, дружно вздохнули с облегчением и радостно переглянулись.
Тори и Бобби вернулись к столику еще до того, как кончилась музыка. Алан, бесцельно водивший вилкой по пустой тарелке, вскинул на них глаза:
— В чем дело? У Тори сломался каблук?
— Просто я соскучилась по тебе, — нежно сказала Тори. — Простите, Бобби, вы отличный танцор, но я так давно не танцевала с Аланом.
— Что ж, счастливчик Бобби, — спокойно сказал Алан, — тебе снова удалось избежать смертельной опасности. Неужели конфликт с богами ацтеков тебя ничему не научил? Похищать чужие сокровища опасно для здоровья.
— Но ты же мне не чужой, — обезоруживающе улыбнулся обаятельный Бобби.
Алан махнул рукой, и они с Тори пошли танцевать. Прижимаясь к любимому в сладостной истоме, девушка недоумевала, как она могла испытывать нечто подобное к другому мужчине. Наваждение, не иначе, решила она и мысленно от души поблагодарила Лию, явившуюся в нужный момент.
Тори включила кран на полную мощность, чтобы обеспечить сильный напор воды, и подставила под хлынувшую из серебристого клювика струю стаканчик с апельсиновой пеной. Подождала, пока ванна наполнится до половины, сбросила халат прямо на пол и, перешагнув через бортик, опустилась в пушистое тепло.
Ах, как хорошо! Тишина, покой, теплая душистая ванна... Тори блаженно расслабилась, положив голову на пенопластовую подушечку. Это было именно то, что нужно после безумств и волнений последней недели...
На обратном пути из Флориды самолет вел Бобби, что вполне устраивало друзей. Они вчетвером расположились в уютном салоне, им вместе было так хорошо, что не хотелось расставаться. Поэтому Тори и Алан в конце концов сдались на уговоры второй нежной пары. Правда, в Гамильтоне они провели только один день, но этот день стоил десяти.
Они плескались в бассейне, расположенном прямо на крыше пентхауса, который занимали молодожены. С наслаждением отогревались на солнце после дождливых дней во Флориде. Без конца что-то ели и пили, дурачились в аквапарке, танцевали самбу. Причем Тори, хотя трое приятелей только что обучили ее этому зажигательному танцу, перетанцевала их всех. Вот что значит цыганская кровь! После чего Алан, тяжело дышавший то ли от того, что она его загоняла, то ли по другой причине, при всех признался ей в любви и до самого вечера пожирал глазами. Но вечером они выпили так много шампанского, что Тори заснула прямо в шезлонге на площадке пентхауса. Проснувшись ночью от невыносимой жажды, она увидела, что Алан спит сидя, положив голову на ее закутанные пледом колени. Тогда она разбудила его поцелуем и жалобно попросила принести оранжада со льдом. Но пока Алан готовил напиток, Тори снова заснула и проснулась только от бодрого возгласа Бобби:
— Эй, сони! Если кто-то собирается в Виржинию, то поторопитесь, я уже взлетаю!
Правда, выяснилось, что взлетает он пока что «на крыльях любви», поскольку, открыв глаза, Тори увидела в объятиях неутомимого ловеласа какое-то тощее и нахальное существо, явно едва достигшее совершеннолетия. У Бобби и существа были какие-то свои планы, из-за которых Тори и Алану был дан на сборы один час.
Все время полета Тори проскучала в обществе этой юной пофигистки. Девчонка в коротких шортах и в топе, под которым едва угадывались крохотные выпуклости, валялась, задрав ноги, на диване и просматривала журналы, громко щелкая при этом жвачкой и выдувая пузыри. Свою попутчицу она полностью игнорировала. Тори оставалось только удивляться всеядности знаменитого плейбоя. Мысль о том, что и она могла оказаться в этой коллекции, обдала ее мгновенным холодом. Она страшно соскучилась по Алану, но Бобби не отпускал его от себя, желая узнать все подробности их «приключения» во Флориде.
Потом они два часа ехали от аэродрома до коттеджа. И вот наконец они дома и совсем одни. Алан обнимает ее и спрашивает шепотом, готова ли она расплатиться за полет, как обещала. Тут Тори вновь, совершенно неожиданно для себя, испытывает страх. Как тогда, в зимнем саду у Джордана. Страх перед распаленным самцом, перед его неистовым и неукротимым напором. Перед тем зверем, который, врываясь в нее, причинял боль. Она поднимает на Алана глаза, полные ужаса, непроизвольно пытается освободиться от его крепких объятий. Она страшно боится, что он сейчас превратится в страшного, чужого, опасного человека.
— Я... мы забыли забрать у миссис Дженкинс Ушастика... Он, наверное, соскучился. И у нас нет продуктов, — лепечет она.
Тори ожидает взрыва негодования, упреков. Возможно, он сейчас уйдет и хлопнет дверью. И все будет кончено. Но она не в силах преодолеть свой страх. Да, пусть лучше он уйдет.
Но Алан не выпустил ее из объятий. Он только ослабил их так, что они стали почти дружескими. И осторожно поцеловал ее в щеку.
— Ты устала, детка. Отдыхай, а я пока съезжу за продуктами и Ушастиком. И не бойся меня, пожалуйста. Можешь даже считать, что наше соглашение по поводу снега в Майами остается в силе. А до четвертого июля еще куча времени. Я даже успею съездить в экспедицию и вернуться. Если ты, конечно, еще захочешь меня видеть. — И он погладил ее по плечу, широко улыбнулся и вышел, прихватив корзинку для продуктов.
Некоторое время Тори постояла в холле, не понимая, как отнестись ко всему случившемуся. Когда за Аланом закрылась дверь, она ощутила легкий укол тоски, но вместе с тем и облегчение, словно избежала опасности.
Она пожала плечами. Внутри была пустота. Ладно, пусть все идет как идет. Тори вдруг ужасно захотелось спать, она прилегла прямо на диване, укрылась пледом и мгновенно заснула. На этот раз она спала без снов, а когда проснулась, поняла, что уже наступил вечер. Тори почувствовала какие-то аппетитные запахи, идущие из кухни. Поняла, что голодна, но еще полежала, притаившись, не зная, что сказать Алану.
Из кухни не доносилось никаких звуков, кроме легкого шуршания, которое в конце концов заинтриговало Тори. Она встала и босиком подошла к кухонной двери. Алана там не было. Это Ушастик шуршал насыпкой, сидя в кошачьем туалете и старательно зарывая лапками в белых носочках горошинки своих экскрементов. Видно, миссис Дженкинс за время их отсутствия приучила малыша к цивилизованному туалету. Увидев Тори, он подошел и стал тереться о ее ноги. Тори налила ему молока из стоявшего на столе пакета, и котенок принялся аккуратно, без жадности его лакать. Кроме пакета молока на столе стояли блюда, накрытые крышками. Тори обнаружила в них еще теплое жаркое, салат и холодный фасолевый суп. На дверце холодильника висела записка, прикрепленная магнитом в виде утенка Билли: «Зайду завтра. Привет! Алан». В холодильнике она обнаружила запас продуктов.
— Спасибо, Алан, — сказала она вслух. И стала жить одна.
С аппетитом поела. Поиграла с Ушастиком. С удовольствием поработала над незаконченным портретом дяди Джеймса. Особенно ей удались глаза. Совершенно его глаза, умевшие смотреть на нее с сочувствием и пониманием. Тори работала допоздна, выписывая складки холщовой накидки с капюшоном, которой дядя укрывался от палящего солнца. Дописала его красивые, загорелые дочерна руки. Не оставила вниманием ножки низенького походного табурета, на котором дядя сидел, терпеливо позируя ей. Закончив возиться с деталями, Тори хотела вернуться к лицу Старика. Но, взглянув на него, поняла, что больше ничего нельзя добавить. Дядя Джеймс, ее мудрый друг, снова был с ней. И больше ей никого не надо. Тори удовлетворенно кивнула, нежно улыбнулась портрету и поднялась в свою спальню. Была глубокая ночь.
Она проспала почти до полудня. Не торопясь, привела в порядок комнаты. Позавтракала и покормила Ушастика. Алана все не было, и она решила принять ванну.
Окруженная нежной пеной с апельсиновым запахом, Тори блаженствовала в тишине, тепле и покое. И в этой тишине услышала, как к дому подъехал пикап Алана. Услышала, как он открывает входную дверь, заходит в кухню, опускает на пол что-то тяжелое. Потом поднимается наверх, окликает ее:
— Тори, ты дома?
— Я в ванной, — нехотя отзывается Тори. — Подожди, сейчас выйду.
— Да не беспокойся, я на минуту. Завез тебе и Ушастику запас продуктов на прощание.
— Куда-то уезжаешь?
— Да опять в пустыню потянуло. По работе соскучился.
— У тебя же еще недели три отпуска.
— Спасибо, уже отдохнул. — Тори послышался смешок. — Ладно, девочка. Будь здорова, береги Ушастика. Увидимся!
И Тори услышала, как он сбегает по лестнице, насвистывая какую-то веселую мелодию. Хлопает дверь.
«Тори, опомнись!» — кричит кто-то внутри нее. И некто всемогущий останавливает мгновение.
— Алан! Ааалан! — кричит она, выскакивая из ванны, хватая на бегу полотенце, с размаху распахивая окно в спальне. — Алан! Алан! Алан!
Он уже садится в пикап, но ее отчаянный крик заставляет его оглянуться. Алан видит в окне ее несчастную мордочку под тюрбаном из полотенца и фигурку, наспех замотанную шторой.
— Что, Тори, что?
— Алан, — рыдает она, — Алан, Алан! Алан!
И он бегом возвращается назад, выпутывает ее из шторы и несет в теплую ванную. Тори, голая и мокрая, с такой силой вцепилась в него, что он не находит ничего лучшего, как залезть вместе с ней в еще теплую, полную пены ванну. Он страшно боится, что его девочка простудится, поэтому одной рукой торопливо открывает кран с горячей водой, а другой обнимает ее, пытаясь согреть еще и своим телом. Потом снова закручивает кран и обхватывает дрожащую девушку обеими руками. Так он сидит в ванне, в рубашке, брюках и ботинках, и держит Тори у себя на коленях, и баюкает ее, и, сняв нелепый тюрбан, гладит ее волосы. А она плачет все тише и тише. Наконец она замолкает и только время от времени судорожно всхлипывает. Тогда он снова крепко-крепко прижимает ее к себе. И Тори глубоко вздыхает, успокаиваясь.
— Скажи, пожалуйста, что ты никуда без меня не уедешь, — тихо просит она.
— Я никуда без тебя не уеду, — с нежностью говорит он. — Пока ты меня сама не прогонишь.
— Как же я могу тебя прогнать, если не смогу жить без тебя, — серьезно говорит Тори. — Если бы ты сейчас уехал, то я бы умерла.
— Ну что ты говоришь, Тори, — пугается он и снова крепко, но осторожно прижимает ее к себе, к своей мокрой клетчатой рубашке.
Тут только она замечает, что он сидит в ванне полностью одетый. И Тори, ткнувшись лбом в его лоб, начинает тихо смеяться. Но быстро снова становится серьезной и говорит:
— Я не знаю, что со мной было, Алан. Сначала я вдруг страшно испугалась, что ты сейчас станешь чужим. Со мной это уже было. Его звали Джордан, он был нежным и близким, и вдруг страсть сделала его зверем. Ну вот, поэтому и испугалась, что будет то же самое. А потом, когда ты вчера ушел, мне все стало безразлично. Я вся была, как рука, если ее отлежишь во сне. Но когда сейчас до меня дошло, что ты можешь исчезнуть, вся эта онемелость прошла. И я поняла, что не могу без тебя жить. Даже если ты вдруг станешь зверем.
— Тори, я буду очень ласковым, послушным и управляемым зверем, — пообещал Алан. И жалобно попросил: — Можно, я сниму ботинки?
— Нельзя! — сказала укротительница Тори.
Странные вещи происходят со временем. Оно то спешит, то останавливается. Кто-то боится, что Тори опять сделает непоправимую ошибку.
— Нельзя, — нежно повторяет Тори, — я сделаю это сама.
И она укладывает его голову на подушечку. И сама расстегивает ему рубашку и брюки. И вытаскивает ремень, и расшнуровывает ботинки. И он ей не помогает его раздевать, хотя она кряхтит и мучается — попробуйте снять мокрую одежду с мокрого человека, который к тому же сидит в ванне! Вот только брюки он снимает сам, отвернувшись от Тори. Потому что понимает, что ей еще рано видеть то, чего она так привыкла бояться. Так, стоя на коленях и отвернувшись от нее, он снова открывает кран и пускает струю горячей воды в колпачок с апельсиновой пеной. И только когда пена поднимается ему до пояса, он поворачивается к Тори лицом и ложится в ванну напротив нее. И они лежат с закрытыми глазами, отдыхая и согреваясь. А потом одновременно открывают глаза и видят на стуле возле ванны котенка. Он, видимо, забежал вслед за ними и теперь сидит и удивленно смотрит на своих хозяев, наклонив ушастую головку.
— Давай искупаем Ушастика в ванне, — предлагает Тори.
Ты что, — возмущается Алан, — он же еще маленький, его надо купать в тазике. Лучше искупаем тебя. Хочешь, я помою тебе спинку?
— Ну давай, — неуверенно соглашается Тори и садится к нему спиной.
Алан немного спускает воду, так что прогретая спинка вырастает из пены, но все остальное пока скрыто. Тогда он наливает на ладони душистый гель и начинает намыливать это смуглое чудо. Он водит большими ладонями по ее спине, потом неторопливо моет ей плечи, руки до самых пальцев и каждый пальчик в отдельности. Тори чуть слышно постанывает от удовольствия, ощущая ласку его больших теплых рук. Они очень скромные, эти знакомые ладони. Нежно моют ее шею, плечи, руки, спину, осмеливаются пробраться вперед, намылить узкие бока, живот, одна ладонь осторожно скользит между напрягшихся в ожидании грудей, но не касается их, а снова соединяется с другой рукой, и они обе начинают старательно смывать с Тори мыльную пену. Тогда она не выдерживает и со сдержанным гневом напоминает:
— Ты же не всю меня вымыл!
— Ах, прости, — спохватывается он и снова наливает гель на ладони.
Теперь они, скользнув по бокам, добираются до ее ждущих грудок и нежно намыливают их круговыми движениями. Потом смелеют, и захватывая прелестные полушария в плен, слегка их мнут, одновременно потирая большими пальцами ягодки сосков. Тори вздыхает все глубже и глубже. А Алан уже смывает мыльную пену, одной рукой направляя на каждую грудку струю из душа, а другой продолжая ее вкрадчиво тискать.
— Ну вот, ты чистая ровно наполовину, — удовлетворенно сообщает он. — Теперь стань, пожалуйста, киской.
— Как?!
— Опустись на четыре лапки, чтобы я мог помыть все остальное.
Тори, помедлив, выполняет его просьбу, открывая жадному взгляду Алана влажные полушария ягодиц. Он намыливает их гелем, скользя ладонями по этим восхитительным округлостям, а затем по внутренним и внешним поверхностям гладких бедер. И Тори, наслаждаясь, невольно выгибается, как настоящая кошка. Когда она приподнимает попку, он позволяет своей ладони скользнуть между бедер и начинает намыливать кудрявый холмик. Тори, постанывая все громче, сама не замечает, что раздвигает бедра, чтобы ему удобнее было проникать в самые скрытые уголки ее тела. И его ловкие пальцы осторожно раздвигают губки и скользят вдоль нежной складочки, которая все сильнее набухает от этих движений. А его осмелевший палец уже добрался до маленького отверстия и нечаянно, как бы поскользнувшись, проник туда. И тут же вышел обратно. Но изнемогающая от удовольствия очаровательная кошка застонала нетерпеливо и досадливо, и послушный палец снова проник в дырочку, уже глубже. И еще раз, и еще... А вторая рука Алана тем временем продолжала гладить наливающиеся желанием губки. Наслаждение от этих ласк все нарастало и нарастало. Тори вздыхала, выгибалась, постанывала и вдруг ощутила маленький, сладкий взрыв, и ее узенькое влагалище нежно охватило на миг палец Алана.
Это случилось с ней впервые, и она, ошеломленная, еще немного постояла на четвереньках, приходя в себя и ощущая, как леденящий зажим, с которым она жила все эти годы, куда-то исчез. И теперь все ее существо готово полноценно наслаждаться радостью жизни. Тогда новая Тори, смелая и свободная, и даже немного бесстыдная, повернулась к Алану. Она хотела, чтобы он видел ее всю. И он смотрел на ее круглые груди с налитыми алым соком сосками, на чуть выпуклый живот и на черный треугольник, который расходился внизу на две припухшие губки, между которыми выглядывал розовый язычок.
— Тори, Тори! — простонал Алан и постарался прикрыть рукой совершенно неуправляемый сейчас орган, который неудержимо вставал из апельсиновой пены, устремляясь навстречу его возлюбленной. Но Тори отвела эту укрывающую руку, и то, что она увидела, показалось ей прекрасным. Это было похоже на удивительное растение с крепким, мощным и в то же время нежным стволом, заканчивающимся алым бутоном. На конце бутона вдруг проступила прозрачная капелька, и любопытная кошечка, нагнувшись, слизнула ее.
— Тори, любовь моя, что ты делаешь, я не выдержу!
— И не надо! — прошептала Тори.
Она приподнялась над этим чудным растением и стала медленно опускаться на него, впуская бутон в свой разнеженный сладострастием шелковый коридор. Ее руки легли на плечи Алана, а открытые губы, тяжело вздыхая, искали его губы. Их жаждущие рты соединились, и его язык глубоко проник в нежность ее рта, а руки сжали ее груди. Она ощутила себя наполненной им со всех сторон до отказа и вдруг почувствовала, как горячий стержень, который медленно и неуклонно заполнял ее снизу, взорвался фонтаном горячей жидкости. И тут судорога величайшего в мире наслаждения потрясла все ее тело. Оторвавшись от губ Алана, она закричала мелодично и в то же время пронзительно, как кошка. И услышала в ответ его рычание. Маленькая пантера и ягуар наконец соединились и породили нечто божественное, разлившееся по ванной комнате розовым светом. Запахло раздавленными тропическими цветами.
И Тори поникла, подхваченная сильными руками любимого. Он нежно целовал ее горящие щеки, шею, грудь и плечи, пока она не открыла глаза. А она с тихим упоением прислушивалась к шевелению внутри себя его зверя. Да, это оказался все же не цветок, а зверь. Но сказочный и прирученный ею зверь. Она прошептала:
— Не выходи... Я хочу, чтобы он оставался там всегда.
Только когда он пообещал навещать ее шелковый коридорчик как можно чаще, она нехотя согласилась на временную разлуку.
— Ой, как нехорошо, — вдруг вскрикнула Тори, заметив, что любопытный котенок продолжает внимательно наблюдать за ними. — Алан, малыш все видел, какой ужас!
— Ничего, — успокоил ее Алан, — пусть учится. В жизни пригодится. Тори, меня больше беспокоит то, что мы ничего не предприняли. У тебя опасные дни? Может быть...
— Нет, ничего не надо, милый. Я хочу, чтобы он был рыжий и зеленоглазый, как ты. И с такой же улыбкой. Пусть он бегает по всему дому, балуется и кричит. И пусть разбивает у соседей окна.
— Я ему разобью! — строго сказал Алан.
— Знаешь что, если ты только попробуешь повысить на него голос... — рассердилась Тори.
— Ладно, пусть разбивает, — согласился Алан, вытирая ее большим полотенцем. — Новые вставим, нет проблем.
Они надели белые махровые халаты, подаренные Филипом и Анджелой, и Алан отнес свою белую кошечку в спальню.
— Проголодалась? — спросил он, прикрыв ее одеялом.
— Я бы съела что-нибудь очень легкое. Только прямо сейчас.
— Понял!
Он закрыл распахнутые испуганной Тори окна, опустил жалюзи, а потом сбегал на кухню и через десять минут вернулся с бутербродами, фруктами и бутылкой легкого сухого вина. Это было то, что надо.
Насытившись, они откинулись на подушки и немного полежали рядом, ощущая свою близость, как чудо, которое сразу трудно осознать.
Вдруг Тори ахнула и села на кровати, повернувшись к Алану.
— Господи, Тори, что еще случилось, — испугался тот, увидев ее расширившиеся глаза.
— Подумать только, Алан, я могла стать клятвопреступницей! И только сейчас с ужасом это поняла, — покаянно проговорила она. — Ведь я обещала Магде, что долюблю за нее. Я тебе не рассказала, что Рамон ворвался как раз в тот момент, когда Аньоло раздел свою любимую и сам скинул с себя одежду. Они успели только увидеть друг друга обнаженными. И еще я обещала дожить за маму. В прошлом она была цыганкой Лией, ее, совсем юную, убил негодяй, которого она любила. Из-за него она предала Магду. И в этой жизни мама недолго прожила. Какое счастье, что ты вернулся, любимый. Я могла так и умереть без любви. А теперь я выполню все свои обещания.
Она снова легла и доверчиво положила голову на его плечо. Глубоко вздохнув от переполнявшего его блаженства, Алан обнял ее. Все-таки мужчины и женщины, определенно, существа с разных планет. Удивительно, что они вообще умудряются понимать друг друга! Как это часто бывает в такие минуты, ему хотелось молчать от счастья, а ей, напротив, без умолку говорить. Она рассказала ему обо всех своих цыганских снах. Но осталось еще столько тем!
— Скажи честно, Алан, ты очень рассердился, когда я так себя повела в день нашего приезда? — решилась наконец Тори спросить о том, что ее мучило.
— Совсем не рассердился. Огорчился, конечно, ужасно. Мне так хотелось побыть с тобой! Но я понял, что слишком поторопился и теперь придется все начинать сначала. Я же знал, что ты была напугана каким-то негодяем. Помню, как ты кричала, что мужчины вызывают у тебя только боль и омерзение. Ясно же: этот тип был груб и нетерпелив. Видимо, даже и не попытался разбудить в тебе женщину, а напал как зверь, удовлетворяя свою животную потребность. А я так истосковался по тебе за это время, что не смог скрыть свое нетерпение, вот и вызвал в тебе ассоциацию с этим гадом. Сам виноват.
— Все-то ты понял, дорогой мой... Скажи, а с чего это я вся стала как отмороженная?
Это тоже не удивительно, малышка. Твое «онемение» — это реакция на все стрессы последних дней. Ты разве не заметила, что так всегда бывает? Пока плохо, трудно, страшно — держишься, как стойкий оловянный солдатик. А все прошло, наступила тишина — тут накопившееся напряжение и сказывается. Начинаются болезни, нервные срывы и прочие гадости.
— Какой ты у меня умный-разумный. — Тори потерлась носом о плечо Алана. — Слушай, а ты правда собирался уехать от меня в пустыню? — Алан засмеялся и прижал ее к себе. — Эй, ну-ка отвечай! Уехал бы?
— Нет, это я тебя специально дразнил.
— Ах, дразнил! — Тори, сверкая глазами, привстала на постели и пристально посмотрела в его хитрые зеленые глаза.
— Ну да, ты же у меня дикая кошка. А им не нравится есть то, что им подают на блюдечке. Им надо жертву закогтить. Дождаться, пока она будет убегать, броситься вслед, поймать. И тогда уж кушать в свое удовольствие. Предварительно наигравшись, разумеется.
— Ну, держись, — медленно проговорила Тори-кошка, сузив мгновенно позеленевшие глаза. — Я тебя сейчас тоже дразнить буду. Поигра-аю сначала, а потом...
И она медленно развязала пояс на белом халате и грациозным движением лапки обнажила сначала плечо, а потом вызывающе напрягшуюся грудь. И взяв ее в ладонь, поднесла к губам Алана, словно румяное яблочко. Он тихонько зарычал рыком, зарождающимся где-то в глубине мощного тела, и слегка укусил этот нежный плод.
— Ай! — вскрикнула обиженная кошка. — За что?
— Мало! — плотоядно проворчал ягуар. — Я хочу видеть все, что мне принадлежит.
— Хорошо, — покорно пролепетала укрощенная укусом кошка, и медленно стянула белую махровую шкурку.
А потом она встала перед своим повелителем, подставляя зеленым фарам его жадных глаз все свое сладострастное тело. И поднесла его взгляду груди, подставив под них ладони. Изобразила нечто вроде танца живота, расставив ножки и покачав бедрами. Потом изогнулась, повернувшись бочком, и наконец предоставила изнемогающему взгляду замершего ягуара вид на аппетитные ягодицы, слегка нагнувшись и лукаво оглядываясь через плечо.
И вот ягуар — ой, простите, тогда уж — снежный барс — тоже скинул свою белоснежную шкуру и открыл взгляду бесстыдной кошки мощного рыжеватого зверя, устремленного к вершинам бесконечных побед. Кошка жалобно мяукнула и рухнула перед великолепным зверем на колени. Она смиренно прижалась к нему лицом, и позволила ему поласкать ее щечки, оставляя на них следы слез, вызванных страстью. А потом зверь оказался у самых ее губ, и кошечка, испрашивая прощения за дерзкое поведение, стала целовать его и ласкать розовым язычком, поглаживая робкой лапкой рыжую шерсть и осторожно сжимая в кулачок его округлые части. Ягуар хрипло дышал и постанывал, а его зверь все рос и рос под ласками кошки, хотя это казалось уже невозможным.
— Я хочу посмотреть, как из него выльется молочко, — попросила кошка, сужая зеленые глаза.
— А на вкус попробовать не хочешь? — вибрирующим басом спросил ягуар.
И когда кошка с готовностью кивнула, направил алую головку зверя прямо в ее открытый ротик. На этот раз она увидела брызги молочного фонтана, поймала их на язычок, а потом тщательно, как котенка, вылизала обессилевшего героя.
— Не очень вкусно, — разочарованно сказала Тори.
— Зато полезно, — утешил ее Алан. — К тому же ты, кажется, совсем перестала его бояться?
— Перестала. — Тори улыбнулась. — Совсем, совсем перестала! Он очень красивый и сильный. И он так удивительно себя ведет, что кажется мне настоящим чудом. Тебе было хорошо, когда я ласкала его?
Алан нежно поцеловал ее в губы и заглянул в затуманенные глаза.
— Мне было очень хорошо, а моя ненаглядная кошечка не получила свою порцию наслаждения. Признайся, ты не насытилась?
— Ммм, — пробормотала Тори, — кто-то обещал меня много-много целовать...
И Алан, как и обещал ей однажды, в минуту опасности, склонился над своей обнаженной невестой и стал ласкать губами и языком все ее тело, не пропуская ни единого дюйма. И продвигался все ниже и ниже, пока не дошел до раскинутых в истоме бедер. Он медленно и нежно обцеловал весь пушистый холмик, потом склонился к бедрам и гладил их внутреннюю сторону влажным и сильным языком так долго, что Тори охрипла от стонов наслаждения. Тогда он подложил под ее ягодицы маленькую подушку и еще сильнее раздвинул ножки, чтобы ее жемчужная раковина вся оказалась перед его взором. Осторожно разделив набухшие губки, он стал ласкать кончиком языка их перламутровую изнанку, а потом и саму жемчужину, отчего Тори вдруг перестала метаться и стонать и замерла, прислушиваясь к незнакомому сладостному ощущению, разливающемуся по животу, бедрам, ногам, пояснице, пленяющему все ее тело. И точно уловив этот момент, Алан медленно ввел в ее истекающую соком страсти раковину свой багровый цветок, своего могучего зверя, свое прекрасное орудие, созданное для того, чтобы делать счастливыми возлюбленных и дарить им детей. От равномерного движения внутри нее этого чудесного поршня Тори глубоко задышала, ощущая приближение чего-то небывалого еще по силе ощущений. И наслаждение столь сильное, что оно граничило с болью, потрясло все ее существо — ее тело, разум, душу. Она широко распахнула глаза и увидела над собой прекрасное, полное нежности и страсти лицо возлюбленного, а над ним, в алом свете, разлившемся по комнате — счастливые лица Магды и Аньоло. Наслаждение достигло высочайшего пика, из глаз Тори хлынули слезы восторга и она закричала:
— Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!
— Я люблю тебя! — ответило ей эхо голосом Алана.
Аньоло и Магда тихо ушли, взявшись за руки. Их брачная ночь наконец состоялась. А Тори еще долго всхлипывала. Ей нравилось, как Алан осушает губами ее слезы.
— Я так счастлива, Алан, — говорила Тори, лежа в объятиях любимого. — И ужасно тебе благодарна за то, что ты дал мне это испытать. Я два года была замужем, и все это время близость с мужем была для меня мукой. Все мужчины и женщины созданы примерно одинаково. Почему одни умеют дарить наслаждение, а другие — нет?
— Твой муж, маленькая, видимо просто не ставил перед собой такую цель. Ему довольно было получать удовольствие самому. А я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива. Кроме того, мне нравится ласкать тебя, целовать и гладить твое бархатистое тело.
— А как ты всему этому научился? Или это само собой получается? — с любопытством спросила Тори и даже привстала на локте, чтобы лучше слышать ответ.
Алан засмеялся.
— А как ты стала художницей? Сама же рассказывала: в детстве у тебя проявился талант. Но ты его специально развивала, долго училась, прежде чем начала создавать свои шедевры.
— Но ведь любовь — не профессия! — возразила Тори. — Если, конечно, не считать «жриц любви».
— Это не любовь, а суррогат, — махнул рукой Алан. — Они просто используют технические приемы чувственной любви, лишив ее души. А настоящая любовь больше, чем профессия. Поскольку без любви, как ты, наверное, не хуже меня знаешь, жизнь просто теряет смысл. Значит, любовь — основа жизни, в том числе и ее чувственные проявления. Я прав?
— Прав, прав. Не могу не согласиться с уважаемым лектором.
— Ну вот. А невежды превращают эту чудесную вещь в скучное бытовое занятие. Значит, любви нужно учиться, как искусствам и наукам. Даже если у тебя есть к этому природный дар.
Может быть, достаточно просто очень любить? — подумала Тори. Но вслух лукаво спросила:
— А ты в любви кто: магистр или бакалавр?
— Предоставляю тебе об этом судить.
— Уважаемый доктор Алан Йорк! — торжественно произнесла голая Тори, — я прошу вас научить меня науке любви. Обещаю быть хорошей ученицей.
— Не сомневаюсь. Уже на первом уроке ты проявила незаурядные способности! — Но Тори вдруг отчего-то загрустила и даже отодвинулась от Алана. — Ты что, кошечка? — встревожился он. — Я тебя чем-то обидел? Или просто наскучил своей занудной лекцией?
— Нет, я же сама тебя на этот «научный диспут» спровоцировала, — печально ответила Тори. — Просто я вдруг подумала, что тебе надоест все время возиться с одной ученицей. Я покажусь тебе слишком однообразной, и ты найдешь себе кого-нибудь другого. Как делает твой друг Бобби.
— Обязательно, — серьезно подтвердил Алан. — Кого-нибудь с тощими ногами и полным отсутствием грудей и мозгов, беспрерывно жующего жвачку без отрыва от просматривания порнографических журналов.
— Ну не обязательно. — Тори фыркнула. — Может у тебя другой вкус, чем у Бобби.
— У меня вообще ужасно однообразный вкус, — доверительно сообщил Алан. — Мне нравятся брюнетки с сине-серо-зелено-фиолетово-голубыми глазами, которые любят носить тюрбаны и дружить с главарями мафий.
— Но вдруг тебе надоест моя фигура, лицо, цвет волос, — не сдавалась Тори, которой для разнообразия захотелось немного пострадать.
— Какие проблемы? Судя по твоему аппетиту, дорогая, спустя некоторое время ты превратишься в симпатичную толстушку с полненькими ножками, кругленьким животиком и сдобным бюстом.
— Какая гадость! — в ужасе завопила Тори.
— Ну почему же? — удивился Алан. — Лично я не имею ничего против такой трансформации. Это будет выглядеть весьма сексуально. А потом ты спохватишься и сядешь на модную диету. После чего я получу новую партнершу — с осиной талией, ножками-прутиками и горящими от страсти к булочкам глазами. Тоже очень впечатляет.
— Алан, прекрати рассказывать всякие ужасы! — сквозь смех протестовала Тори.
— Но это еще не все, — невозмутимо продолжал Алан. — Пройдут годы, у тебя на лице появятся трогательные морщинки, в волосах — серебряные нити, а на животике — милые складочки...
— О нет! — закричала Тори, пытаясь заткнуть уши.
Алан перехватил ее загорелые ручки и стал их целовать, приговаривая:
— Но и тогда я буду любить тебя точно так же, как сегодня. Потому что ты всегда будешь моей единственной, неповторимой, горячо любимой цыганочкой, цынгареллой, с которой я навеки обручен таинственным золотым кольцом.
— Ой, и правда, — облегченно засмеялась Тори. — Действительно, куда ты теперь от меня денешься!
Давно пора было встать, заняться делами, но они никак не могли друг от друга оторваться. Так и лежали, голые, то и дело лаская и целуя друг друга в губы, щеки, плечи, сплетаясь руками и ногами, наслаждаясь соприкосновениями тел. Но в комнату заскребся рыжий котенок, плача и жалуясь.
— Про Ушастика-то мы забыли, — всполошилась Тори. — Надо его скорее накормить.
— Я бы тоже не отказался от обеда, — очнулся Алан. — Все, решительно встаем!
Он бодро вскочил, надел халат, помог одеться разомлевшей от ласк Тори. И они опять обнялись, не в силах отпустить друг друга.
— Тори! — вдруг с ликованием в голосе сказал Алан, — Тори, ты понимаешь, что у нас теперь будет много-много времени? Мы с тобой все-все сможем — любить, разговаривать, вместе делать кучу дел, которые одному не осилить...
— ...Кормить Ушастика! — напомнила трезвая Тори.
И они дружно пошли кормить котенка.
В кухне на полу лежал объемистый мешок.
— Что это? — удивилась Тори, потрогав его носком ноги. Похоже, в нем было много-много банок.
— Консервы, — пожал плечами Алан. — Ты же не любишь готовить, вот я и накупил вам с Ушастиком кучу консервов. Ты что, Тори? — Та смотрела на него, побледнев и сжав губы. — Да что с тобой, кошечка? — встревоженно допытывался он.
— Значит, ты соврал, что хотел меня только подразнить? Значит, ты и в самом деле хотел уехать?
Алан виновато вздохнул и кивнул головой.
— Понимаешь, мне ведь тоже было не просто. Ты говорила мне о любви, дрожала от страсти в моих объятиях. Я не сомневался, что мы оба хотим одного и того же. Когда я увидел, что ты меня боишься и не хочешь видеть, это был удар, конечно. Нет, я все правильно понял. Но просто не знал, что делать. Видеть тебя каждый день, холодную, неприступную, после всего, что уже было... Короче, это оказалось выше моих сил. Я решил, что если ты встретишь меня безразлично, сразу же уеду в пустыню. А там видно будет. Если судьба — найдем друг друга.
Тори молча, с каменным выражением лица, налила Ушастику молока. Алан торопливо вскрыл консервы для котят и протянул ей банку. Она положила мясные кусочки в миску. Поставила еду для котенка в его уголок. Выпрямилась, не глядя на Алана, сунула руки в карманы и подошла к окну, зябко сведя плечи.
— Тори!
Молчание.
Алан решительно подошел к этой заледеневшей фигурке и крепко обхватил ее за плечи.
— У тебя отвратительный характер, цынгарелла, — прошептал он ей на ухо. — Просто невыносимый характер. Учти, я больше не собираюсь извиняться в тех случаях, когда виновата ты. И уезжать отогреваться в пустыню, когда ты обливаешь меня холодом, тоже не собираюсь. Просто заведу большую плетку и буду тебя пороть, пока твой характер не станет шелковым. И я добьюсь, чтобы ты знала свое место, женщина.
И он задрал на Тори халатик, надетый на голое тело, и, несмотря на ее сопротивление, хорошенько отшлепал. Так что обе половинки хорошенькой попки стали малиновыми. Тори отчаянно ругалась, но когда он наконец отпустил ее, притихла и только жалобно сказала:
— Больно же! Прямо горит все!
— Это поправимо, — невозмутимо сказал Алан. Сейчас я тебя полечу. Ну-ка наклонись. Он заставил ее опереться руками о кухонный стол, снова поднял до пояса халатик, достал из холодильника банку с мороженым и щедро смазал пломбиром покрасневшие ягодицы.
— Холодно! Алан, ты с ума сошел! — вопила Тори, впрочем, уже не пытаясь сопротивляться.
— Сейчас согреем, — покладисто обещал Алан и, встав на колени, тщательно слизал мороженое теплым языком.
— Ну все, отпусти меня, — жалобно попросила его жертва, которую он продолжал прижимать к столу левой рукой.
— Подожди, лечение еще не закончено, — со знакомой ей хрипотцой в голосе сказал ее изобретательный и неутомимый любовник.
И Тори почувствовала, как ее шелковистый коридорчик охотно расширяется, впуская желанного гостя.
...Вернувшись из ванной, где она приводила себя в порядок, Тори застала Алана в клетчатом фартуке Анджелы, колдующим над плитой. Консервы были убраны с пола, стол накрыт. Придраться совершенно не к чему.
— Ну и гад же ты, оказывается, — все же не удержалась она.
— Еще какой гад! — весело подтвердил он.
— Ты же обещал быть ручным и послушным!
— А ты от скуки не умрешь?
— Не беспокойся, не умру! — пообещала Тори и осведомилась: — Что, порка тоже имеет отношение к науке любви, которую ты изучаешь?
— А как же, — усмехнулся этот кулинар-супермен, — секс без порки все равно, что суп без перца.
— Отныне я ем только пресную пищу, — решительно заявила она.
— Посмотрим, — загадочно отозвался ее любимый, невозмутимо переворачивая жаркое.
Тори вздохнула и тоном пониже сообщила:
— Я тебе там вещи постирала, повесила сушиться на веранде. И ботинки тоже.
— Вот спасибо! Ты у меня просто золото, — улыбнулся Алан.
— Ладно, — сказала Тори. — Честно говоря, характер у меня действительно не подарок. Может, и правильно ты меня отлупил. Но только учти: чтобы это было в первый и в последний раз.
Алан рассмеялся:
— Ты так уверена, что мне удалось за один раз исправить твой характер?
Он аккуратно составил с плиты большую глубокую сковородку, на которой скворчало жаркое с овощным рагу. Пахло все это просто восхитительно. Тори постояла, молча наблюдая, как он хлопочет, ловко нарезая хлеб, раскладывая приборы. Потом подошла к нему сзади и крепко обняла за талию.
— Алан, делай что хочешь. Только знай: мне без тебя не жить. Если ты уедешь, я просто умру.
— А я и не сомневаюсь, моя ненаглядная. Ты без меня от голода умрешь. Это я уже слышал. Только я от тебя никогда и ни при каких обстоятельствах не уеду. Тем более что теперь знаю, как справляться с твоим плохим настроением. Вот еще только попробуй на меня надуться.
И он, обернувшись, обнял ее крепко-крепко, нежно поглаживая ладонью пострадавшую попку.
— Алан, — попросила Тори, — я тебя очень прошу, переезжай жить ко мне. Я хочу засыпать с тобой и просыпаться тоже. Иначе я все время буду бояться, что ты куда-нибудь денешься.
— Договорились, малыш. Как только высохнет одежда, отправлюсь за своими вещами, — легко согласился он.
Вечером Алан съездил в коттедж Филипа, забрал все свои вещи и вернулся к Тори. Та ждала его, стоя на веранде, и, не успел он выйти из машины, бросилась ему на шею.
Они решили, что спать будут в разных спальнях, чтобы семейная жизнь не слишком быстро приелась. Вечером чинно пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам. Тори закрыла за собой левую дверь, Алан — правую. Если бы двое бездельников поспорили о том, кто из этих двух влюбленных не выдержит первым, то проспорили бы оба. Через десять минут двери одновременно распахнулись, и Алан с Тори бросились друг другу в объятия.
Сначала они пошли в комнату Тори, где, сбросив по дороге одежду, упали на кровать и стали покрывать друг друга поцелуями.
— Алан, — шептала Тори, — ты так прекрасен! Ты — как греческий бог!
— Какого из них ты имеешь в виду? — задыхаясь, уточнил Алан.
— Гермеса, конечно, какие могут быть сомнения: такой же врун, мошенник, по небу летаешь туда-сюда, то ты над пустыней, то над Бермудами...
— А ты — Медуза Горгона! У тебя и локоны, как змеи, и язычок змеиный, и взгляд бывает такой, что того и гляди в камень обратишься.
— Мы друг друга стоим. Где там твой волшебный посох, Гермес, что-то я давно его не видела...
— А ты подавай сюда свой змеиный язычок. Ох, и сладкий у тебя яд, Медуза моя медовая...
— А может, ты Гелиос, солнцеголовый бог? Вон как волосы у тебя пылают, и поцелуи — как солнечные ожоги.
— Глупая, где ж ты Гелиоса видела ночью. Гелиос днем только показывается.
— Сам глупый. Днем он на небе показывается, рыжими волосами перед девушками красуется. А ночью занимается любовью со своей единственной...
— Единственная моя, красавица, ни одной богине с тобой не сравниться... Глаза твои — как синие проталины в грозовом небе, соски — как красные угольки в ночи. Темно, а я всю тебя вижу: ноги и руки твои, как лунные лучи, а роза твоя упала прямо с планеты Венеры. Ты как раз мимо пробегала, она тебе и досталась. Ни у кого больше такой нет. А внутри у нее — жемчужинка...
— Целуй меня, мой сладкий, целуй сильнее, жарче. Ты только подумай: двадцать пять лет я без твоих поцелуев на свете прожила! Ох, бедная я, бедная...
— Давай, я тебя пожалею, приласкаю, поглажу... И здесь, и здесь, и вот здесь...
— Ох, я не могу больше! Войди в меня, любимый, глубже, глубже... Еще, еще, умоляю... Люблю тебя...
— Люблю тебя...
Потом они немного подремали. Но желание преследовало их даже во сне. И, одновременно проснувшись, они решили пойти в комнату Алана. Кто знает, может, это комната Тори действует на них так возбуждающе, не дает им спать?
Они улеглись на широкую прохладную постель и отвернулись друг от друга.
— Спокойной ночи, Алан.
— Спокойной ночи, Тори.
Но эта неугомонная кошка начала возиться, устраиваясь поудобнее. И надо же ей было коснуться Алана своей круглой попкой.
— Я тебе покажу, как толкаться, — ужасно разозлился Алан.
— Ой, только не шлепай меня, — взмолилась Тори. — Я больше не буду.
— Зачем шлепать, — успокоил ее Алан. — Я тебя просто привяжу к кровати, чтобы ты не возилась и не мешала трудовым людям спать.
Он взял пояса от их халатов, и несмотря на возмущение Тори, привязал ее руки к спинке старинной кровати.
— Так, — удовлетворенно сказал он, — маленькая пантера обезврежена. Можно не бояться ее когтей.
И он улегся, отвернувшись от Тори, поливающей его самыми изобретательными ругательствами, какие только могла придумать.
— Что-то не спится, — задумчиво заявил этот негодяй, будто вопли его подружки были всего лишь кошачьим мяуканьем.
Он сел на кровати, взъерошил волосы и будто случайно взглянул на привязанную Тори.
— О, — обрадовался он, — я же могу бессовестно воспользоваться беспомощностью этой кроткой малышки.
И он ею воспользовался так, что вскоре крики Тори приняли совсем другой характер. После чего он отвязал бедные ручки, покрыл их поцелуями и сделал массаж. И не только ручкам. Массаж закончился новым слиянием этих двух ненасытных тел. А после они наконец заснули, так и не разжав объятий.
Утром Тори разбудил звонок в дверь. Она накинула халат, недоумевая, кто бы это мог быть. Тихонько поцеловала спящего Алана, немного подумала, не разбудить ли его. Но он спал так сладко! Засмотревшись на любимого, Тори совершенно забыла о том, что надо открыть дверь. Какое счастье вот так проснуться, а рядом — он. И больше никогда никакого одиночества... Новый звонок вывел ее из задумчивости, и она поспешно сбежала вниз.
Неожиданным посетителем оказался Джереми Грейхем, ее ненаглядный папочка. Тори повисла у него на шее, смеясь и плача. Только сейчас она поняла, как по нему соскучилась. А он, красивый, респектабельный, как обычно невозмутимый, похлопывал ее по спине широкой ладонью и приговаривал:
— Ну-ну, Кошечка, успокойся. Все хорошо, малыш.
Наконец Тори оторвалась от отца и повела его в дом, таща за руку, как в детстве. Ей непременно хотелось все сразу ему показать: гостиную с картинами на стенах, мастерскую, свои пустынные работы, а главное — портрет дяди Джеймса, который она только что закончила.
Отец, улыбаясь, ходил за говорившей без умолку Тори, все смотрел, хвалил и с удовольствием поглядывал на жизнерадостную дочку. Он боялся найти свою Кошечку такой, какой привык видеть за годы ее замужества, — подавленной, ушедшей в себя.
Тори уже показала ему все, кроме портрета дяди Джеймса, да еще ей не терпелось поговорить о прабабушке Магде, но тут она вдруг спохватилась:
— Ой, папа, ты же с дороги. А я тебе даже чаю не предложила!
— Умница, цынгарелла, вспомнила. А то я уже собирался подсказать.
Отец с дочерью обернулись к лестнице, по которой к ним спускался, широко улыбаясь, Алан Йорк, в отличие от Тори, полностью одетый и причесанный.
Тори с гордостью улыбнулась:
— Папа, познакомься, это мой жених, мистер Алан Йорк, археолог.
— Рад знакомству, мистер Йорк. Я — Джереми Грейхем.
— Очень рад. Являюсь вашим поклонником.
Грейхем кивнул и повернулся к Тори:
— Я не ослышался? Ты сказала — жених?
— Да, — упавшим голосом подтвердила Тори. — Знаю, что ты хочешь сказать. Все время забываю, что все еще замужем.
— Именно поэтому я и приехал, Тори.
— Давайте поговорим за чаем, — предложил Алан, уже колдующий на кухне. — Или вы предпочитаете кофе?
— Если можно, кофе со сливками, — откликнулся скульптор.
— Значит, у вас с Тори общие вкусы, — подытожил Алан. — И еще, оказывается, моя невеста замужем. Это неожиданно.
— Я привез документы для развода, которые Тори должна подписать. Правда, в связи с ее новым состоянием, дело несколько усложняется. Нельзя ли пока не афишировать ваши отношения? — задумчиво спросил Грейхем.
— Пап, в чем дело? Не тяни, пожалуйста. — Нетерпеливо попросила Тори.
— Дело в том, малыш, — объяснил отец, усаживаясь в предложенное Аланом кресло и отпивая кофе, — что твой муж потребовал развода на том основании, что ты от него сбежала с каким-то мужчиной. Как ты понимаешь, не составило труда доказать, что этот мужчина — твой родной дядя. А сбежала ты в результате плохого обращения и многочисленных измен твоего мужа. Я нанял частного детектива. Материалов, подтверждающих это, более чем достаточно.
— Так в чем же дело? — спросила Тори.
Отец кивнул в сторону невозмутимо попивающего кофе Алана.
— Твой муж тоже мог нанять частного детектива и собрать материалы о твоей измене.
— Он здесь не появлялся, — спокойно возразил Алан. — Мне бы сообщили.
— Но может появиться, — предупредил Грейхем. — Поэтому до конца процесса я бы вам посоветовал не давать повода для слухов.
— Поздно! — радостно сказала Тори. — Мы уже дали.
— Детка, ты понимаешь, что Джордан в этом случае запросит такую сумму, что я буду разорен? А в случае, если удастся доказать его виновность, ты будешь обеспечена на всю жизнь. Кстати, на что ты вообще живешь, Тори?
— Пока на то, что мне дал дядя Джеймс. А кормит меня Алан, — легкомысленно ответила Тори. — Мне, папочка, от Джордана ничего не надо.
— Сразу видно, что ты унаследовала не только внешность, но и натуру своей цыганской прабабушки. — Отец улыбнулся. — Американка в жизни не произнесла бы такую фразу.
— Сэр, — вмешался Алан, — а что, если вы ознакомите этого типа с компрометирующими его самого материалами и тихонечко шепнете, что если он не будет возникать, Тори от него ничего не потребует?
— Я думаю, его это только насторожит. Любая на месте Тори стрясла бы с него миллионов десять по меньшей мере.
— Этот негодяй так богат? — удивился Алан. — Так зачем ему разорять вас и Тори?
Джереми Грейхем весело рассмеялся.
— Вы с Тори великолепно подходите друг другу!
— Спасибо, сэр, мы тоже так считаем.
— Во всей Америке не найдется пары, которая бы рассуждала подобным образом. Хорошо, я попробую воспользоваться вашей идеей: ознакомлю Джордана со сведениями о его многочисленных изменах жене и скажу, что Тори скромно запрашивает в качестве возмещения морального ущерба небольшую сумму в миллион долларов. Тем, более что он заинтересован в скорейшем разводе. Говорят, подыскал себе богатую невесту. А вам, по крайней мере, будет на что жить.
— Нам есть на что жить, сэр. Мы с Тори не голодаем и даже завели домашнее животное. — И Алан гордо показал отцу своей невесты на Ушастика, весьма своевременно показавшегося в дверях.
Джереми Грейхем замахал руками и расхохотался до слез.
— Ну, друзья мои, с вами не соскучишься. Значит, деньги вам не нужны?
— Не нужны! — хором ответили Тори и Алан.
— А откуда вы их вообще берете?
— С неба сыплются, — серьезно ответил Алан.
— Да ну? — удивился скульптор. — Первый раз слышу о таком оригинальном источнике материальных благ.
— Ну как же, — пожал плечами Алан, — а манна небесная?
В это время в холле зазвонил телефон. Тори извинилась и поспешила взять трубку. Она сразу узнала голос лорда Роберта:
— Тори, будь добра, сообщи Алану, что его ждет манна небесная!
— Что?!
— Так точно и передай. Я подожду.
Тори вернулась в гостиную, к Алану и отцу.
— Алан, — буднично сказала она, — там звонит лорд Роберт и просит тебе передать, что тебя ждет где-то там манна небесная.
— Да? Весьма кстати, — обрадовался Алан. — А где, он не уточнил?
— Спроси у него сам. Меня твой Бобби нервирует.
Алан вышел. Отец посмотрел на Тори с улыбкой.
— Знаешь, — сказал он, — я совершенно не удивлюсь, если так оно и есть. Мне кажется, твой жених — совершенно фантастический персонаж, с ним может произойти, все, что угодно.
— Ну, — сказала Тори, — развлечения у него, конечно, своеобразные. Пока что я в его компании благополучно пережила шторм над Бермудским треугольником, плен у мафиози и танец в объятиях лорда Роберта.
— Да, — согласился Джереми Грейхем, — это серьезные испытания.
Тут в гостиную вернулся Алан и буднично сообщил, что спасенный им шейх перевел на его имя в банк Филипа миллион долларов.
— Вот видишь, папочка! — обрадовалась Тори. — Теперь нам точно есть на что жить. Если, конечно, эти деньги не понадобятся кому-нибудь из друзей Алана больше, чем нам.
— Ничего, — оптимистично предположил ее отец, — вам другие с неба нападают.
— Ура! — крикнула Тори. — Видишь, Алан, папочка в нас верит. Тем более что мне еще сегодня ничего с неба не падало. Так что все впереди.
В прихожей раздался звонок.
— Странно, — удивилась Тори, — кто бы это мог быть?
— Наверное, деньги пришли, — предположил Грейхем, искренне наслаждаясь ситуацией. — Упали с неба, видят — никто их не спешит подобрать. Они сами и пришли.
— Что ж, — сказал Алан, — может быть, может быть.
И пошел открывать. На пороге стоял мальчишка-посыльный с почты.
— Телеграмма для мисс Тори, — сообщил он.
Тори взяла телеграмму, оглядела присутствующих и пожала плечами.
— Читай, скорее, — с детским любопытством потребовал отец. — Ужасно интересно узнать, куда тебе предлагают заехать за манной небесной.
— В Пенсильванию, — сказала Тори, пробежав глазами текст телеграммы.
Публика в лице ее отца и жениха нетерпеливо потребовала огласить извещение вслух.
Тори послушно зачитала телеграмму. Она была от Дона Кортесе. Он сообщал, что, решив серьезно заняться искусством, переехал в Пенсильванию, где приобрел крупную картинную галерею. И теперь мечтает приобрести для нее ряд полотен замечательной художницы Виктории Грейхем. Согласен на любую цену, которую она назначит. С нетерпением ждет ответа.
— А кто такой этот Дон Кортесе? — потрясенно спросил скульптор.
— Очень хороший человек, бывший главарь мафии в Майами, — с готовностью пояснила Тори. — Продам-ка я ему мои кактусы. Думаю, миллиона три за цикл — нормальная цена. А я буду ужасно рада от них избавиться, у меня с этими кактусами в пустыне связаны неприятные воспоминания.
— Дочка, ты за меня словечко не замолвишь, если что? — с улыбкой попросил ее знаменитый папа.
— Конечно замолвлю, папочка, — ласково ответила Тори. — Так что ты Джордана не бойся. Ему нас не разорить. Ну куда ему тягаться с нашими шейхами, лордами и мафиози, тьфу, то есть меценатами.
— Ну и прекрасно, — успокоенно сказал Джереми Грейхем, человек с чувством юмора. — Я ехал сюда, признаться, с тяжелым чувством. Беспокоился за дочку. А сейчас спокоен. В такой исключительной компании ты, Кошечка, не пропадешь.
— Она не пропадет и без всякой компании, — объяснил Алан. — У нее есть я. И всегда буду.
— Благословляю! — торжественно сказал Грейхем и достал из портфеля пачку бумаг. — Значит, я приехал как нельзя более кстати. Тори, не сочти за труд подписать документы для развода.
И та их с радостью подписала.
— Папочка, ты погостишь у нас?
— Нет, детка, не могу. Еле вырвался, куча дел. И к тому же хочу поскорее освободить тебя от этого ворона Джордана. Вот тогда совсем успокоюсь.
— Ну хотя бы заночуй, — жалобно попросила Тори. — Ты даже представить себе не можешь, как много мне надо тебе рассказать.
Алан деликатно перебрался на этот день в коттедж Филипа. И приходил только к обеду и ужину, понимая, что Тори не до приготовления еды. День-другой она может обойтись без его поцелуев, но без его кулинарных способностей — вряд ли.
— Ну Тори, — глядя на него, радовался ее отец. — Все-таки есть высшая справедливость на свете. Насколько тебе с Джорданом не повезло, настолько же...
— Алану со мной повезло! — самодовольно закончила Тори.
— Слава Богу... и спасибо Алану, — смеялся отец. — Я снова вижу свою прежнюю озорную Кошечку. Счастлива ты с ним?
— Еще как! Только ты, папочка, еще всего не знаешь, — посерьезнела Тори. — Боюсь даже, что не поверишь. Уж очень все неправдоподобно. Если бы мне такое рассказали, я бы и сама ни за что не поверила.
— Рассказывай, попробую поверить. Тут у вас во что угодно поверишь.
— А если я тебе скажу, что во мне — душа прабабушки Магды? А в Алане — ее убитого возлюбленного, сына цыганского барона Аньоло?
— Откуда ты знаешь про Магду и Аньоло? Мы же тебе, кажется, не рассказывали, — нахмурился отец.
— Не рассказывали. Аньоло убили в их первую и последнюю брачную ночь. Они даже не успели стать мужем и женой. Сама Магда чуть не умерла от нервной горячки. Даже не знаю, как она выжила, уж очень плоха была. Ты знаешь, что было дальше? Расскажи.
— Что было дальше? Знаю, — неторопливо сказал отец, испытующе взглянув на Тори серыми глазами. — Я знаю, поскольку мне об этом сам дед и рассказывал. Тот самый, что на Магде женился. Рассказывал и плакал, потому что ее тогда уж давно не было. Вот только не понимаю, откуда ты про Магду и Аньоло знаешь. Тебе-то кто рассказывал?
— Никто, папа. Я сама все это во сне видела. Хочешь — верь, хочешь — не верь.
И Тори рассказала отцу о своих снах. И про Лию рассказала, только не упомянула, что она была очень похожа на маму.
— Невероятно, просто невероятно! — Впервые Тори видела, как ее невозмутимый отец в волнении ходит по комнате и ерошит густые седые волосы. — А ведь это скульптуру можно сделать! Сколько сюжетов: Рамон с Лией, Магда с Аньоло, старая цыганка-нянька у постели спящей красавицы накануне свадьбы... Да много можно...
— Папа, — тихо попросила Тори, — не надо этого делать. Нет этого ничего уже, и тревожить память о предательстве и убийстве не надо. Мы вот с Аланом — живые памятники. Мы друг друга любим, как Магда с Аньоло. Американцы так страстно любить не умеют. Мы друг друга как цыгане любим. Такой любовью, которая сильнее смерти.
— Тори, — помолчав, попросил отец, — будь осторожна. Любовь — это не только страсть. Остерегайтесь растратиться на это чувство. Сгорите — и ничего не останется. Сохраняйте нежность, бережность, душевную близость. Детей рожайте.
— Это обязательно! — радостно отозвалась Тори. — Уже запланировали!
— Ну и хорошо. Дедом наконец стану. Ты у меня, дочка, единственная, больше внуков ждать не от кого.
— Папа, — попросила Тори, — расскажи все-таки про Магду. Как у нее жизнь сложилась после того, как Аньоло был убит.
— Больше радости у нее так и не было, доченька.
— Как? Она же опять замуж вышла. Значит, полюбила?
— Нет, табор спасала, — покачал головой отец.
— Как это?
— Было все так, как ты рассказываешь. Рамона из табора выгнали. И он начал мстить. Аньоло был его первой жертвой.
— Потом — Лия!
— Вот про Лию никто не знал. Пропала она, и все. А Рамон связался с шайкой разбойников, и стал их на табор натравливать. Прежде всего, они убили старейшину.
— Да ты что?
— Ну он же Рамона прогнал. Вот его и зарезали на следующую же ночь или чуть позже. Потом девушек начали похищать. Тогда два табора объединились. Цыганский барон, отец Аньоло, тоже к ним примкнул. Вместе пытались от разбойников обороняться. Жить стало страшно. За детишек боялись.
Однажды днем в табор заехал молодой американец Ник Грейхем, богатый бездельник. В Италию тогда модно было приезжать со всего света. Вот этот богач и ездил, не столько искусством любовался, сколько красавиц коллекционировал.
— Это ты про деда?
— Да, про него. Ну так вот. Магда уже к тому времени поправилась. Только грустная была, на люди не выходила. Все со своей нянькой в шатре сидела. Танцевать перестала. А тут случайно вышла, кажется, за водой. Ник, мой дед, сразу, как ее увидел, влюбился до смерти. Рассказывал, что была она стройная, тоненькая, гордая. Голову высоко держала. Глаза огромные, синие. Волосы — черным водопадом до колен. Ник говорил, что никогда, ни до этого, ни после, таких красавиц не видел. Видимо, все цыгане заметили, как он на нее смотрит. Тут кому-то в голову и пришла мысль — эмигрировать в Америку. Потому что понимали: иначе от мести Рамона им не укрыться. Он так и сказал, что пока весь табор до последнего цыганенка не вырежет — не успокоится. Вот цыгане и упросили Магду, чтобы она вечером станцевала перед американцем.
Магде, видимо, все равно было, где жить, с кем, а люди просили. Она и станцевала так, как в прежние времена. Может быть, даже забыла на это время, что Аньоло уже нет. Конечно, после этого Ник уже ни о чем больше не думал, только бы эту девушку с собой увезти. Как только он ей об этом сказал, так она и согласилась. Только поставила условие — взять с собой оба табора. Он понял, что она только из-за цыган соглашается, но что делать! Так влюбился, так хотел ее заполучить, что согласился на ее условие. Нанял корабль, погрузил туда цыган и привез в Штаты. Говорят, до сих пор их у нас встречают — то ли в Техасе, то ли в Нью-Мехико. Видимо, ассимилировались, с индейцами породнились.
— Некоторые, может, большими людьми стали, — усмехнулась Тори, вспомнив Дона Кортесе. — По крайней мере, их потомки.
— Это маловероятно, — усомнился отец. — Хотя, чего только в жизни не бывает.
— Ну а что с Магдой?
— Магда вышла замуж за Ника Грейхема. А прожила после этого всего год. Забеременела, родила мальчика, который стал потом моим отцом, и умерла сразу после родов.
— А Ник? Долго горевал?
Помнил ее всю жизнь. Только это не мешало ему развлекаться. Женщин менял примерно раз в неделю. Из-за одной из них и погиб — убили из ревности. Интересный был мужчина.
— Знаю, знаю: блондин, среднего роста, серые глаза. Точное описание?
— Тори, ты меня пугаешь! Именно так он и выглядел.
Тори долго смеялась, но отцу ничего говорить не стала. Мало ли какие бывают в жизни совпадения. Сказала только, что знала одного такого ловеласа.
— Пап, а ты в реинкарнацию веришь?
— Я, дочь, чего не видел, в то верить не могу. Верю, как говорится, только своим глазам.
— А вот я верю. Цыганкой я была — это точно. Но это что! Мне иногда снится, что я дикая кошка — то ли пантера, то ли пума, не очень я в них разбираюсь. А Аньоло, он же Алан, снится мне в виде ягуара. И мы с ним любим друг друга такой... лесной любовью.
— Фантазерка ты, Виктория! И всегда была фантазеркой...
Так Тори с отцом проговорили до поздней ночи. И только перед сном она спохватилась, что не показала ему портрет дяди Джеймса. Они пошли в мастерскую. Тори открыла портрет, который до сих пор стоял на мольберте. Странно, ей показалось, словно бы лицо Старика стало моложе, а глаза смотрят живее. Тори вспомнила, что как-то в грозу предложила изображению дяди Джеймса нарисовать его молодым, чтобы он узнал, что такое любовь.
— Тори, ты молодчина, — помолчав, оценил отец. — Джеймс у тебя словно живой. Все тут, на твоем портрете: его мудрость, доброта и любовь. Мне иногда кажется, что он живет на свете не первый раз...
— Ага, ловлю тебя на слове, папочка! Кто это у нас не верит в реинкарнацию? Конечно, не первый. И мы с тобой не первый раз на свете живем. Только он, похоже, ни разу не сделал шага назад...
Рано утром следующего дня отец уехал, поцеловав на прощание дочку и крепко обняв Алана. Он испытывал огромное облегчение оттого, что его девочка счастлива и находится под надежной защитой этого удивительного рыжего парня.
Проводив отца, Тори еще постояла на дорожке перед домом, думая, чем же сегодня заняться. Но Алан быстро вывел ее из задумчивости. Он неожиданно подкрался сзади и обнял Тори, обхватив руками ее грудь.
— Соскучилась, кошечка?
— Ничуть, — независимо ответила Тори. Пусть не думает, будто она только и делает, что мечтает о нем!
— А я соскучился, — честно сказал он, — и сильно!
— Ничем не могу помочь, — ответила эта вредная особа. — Я сегодня собираюсь поработать. Здесь такие чудесные пейзажи, а я еще ни разу...
— Так и я о том же! — обрадовался Алан. — Предлагаю тебе отправиться на пикник в одно прекрасное местечко. Там и поработаешь. Красота необыкновенная — ты просто задушишь меня от радости, когда все это увидишь.
— Я тебя и без этого задушу, — пообещала Тори, — если ты сию же минуту не отпустишь мою грудь. Соседи же кругом!
Впрочем, идея съездить на пикник в красивое местечко показалась ей весьма привлекательной. Тем более что день выдался замечательный — тихий и солнечный. Тут же выяснилось, что Алан уже упаковал все необходимое, а именно — пледы, полотенца, купальные халаты и большую корзину с продуктами для ланча и обеда. Тори оставалось только переодеться. Она забежала в спальню, скинула утренний халатик, оделась и прихватила с собой складной мольберт.
Алан уже ждал ее в машине. Тори настояла, чтобы взять ее «ягуар», а то он, бедняжка, совсем застоялся в гараже. И теперь Алан с улыбкой смотрел из окна «ягуара» на бегущую к машине легконогую девчонку в коротеньких выцветших шортах и рубашке, завязанной узлом под грудью. Он никак не мог надивиться бесконечным превращениям своей единственной и ненаглядной.
По дороге Тори рассказала Алану, чем закончилась история Магды и ее табора.
— Отец сказал, что мне все правильно приснилось. Очень удивился. Наверное, не поверил бы, но он точно знал, что мне неоткуда было услышать эту историю. Кстати, ты моему папе очень понравился.
— И он мне тоже. Сразу видно, что вы с ним очень близки, — откликнулся Алан. И, помолчав, грустно добавил: — А мы с отцом давно уже не видимся. Он считает меня «неудавшимся». Филип к нему заезжает, рассказывает, как у папы дела. А я только поздравительные открытки посылаю.
— Зато в прошлой жизни твой отец был цыганским бароном, — утешила его Тори. — И очень тебя любил. Папа рассказывал, что после гибели Аньоло он к Магде относился, как к родной дочке. И в Америку с ней приехал.
— Если принять во внимание, что каждый второй из наших знакомых, как выясняется, был в прошлом цыганом, — насмешливо сказал Алан, — было бы интересно узнать, в кого из них воплотилась душа цыганского барона.
— Ищи среди тех, кто к тебе особенно хорошо относится, — шутливо предложила Тори.
— Ну тогда это, определенно, Анджела! — обрадовался Алан. — Она мне прямо как отец родной! Никто на свете не относится ко мне с такой нежностью и пониманием.
— А я? — ревниво запротестовала Тори.
— Но ты-то мне уж точно не отец! — расхохотался Алан.
Этому факту не могла искренне не порадоваться и Тори.
— А теперь закрой глазки, пожалуйста, — попросил Алан.
Тори послушалась. Через минуту машина остановилась. Алан открыл дверцу, взял Тори за руку и помог ей выйти из «ягуара».
— Можешь открыть глаза, детка.
Тори открыла глаза и ахнула. Перед ней было небольшое озеро, казавшееся синим из-за отраженного в нем июньского неба. Оно лежало, словно большое овальное зеркало, на зеленом бархате долины, окруженной горами. Здесь было удивительно тихо и чисто, и ничто не напоминало о суетном человеческом мире.
— Такое ощущение, что здесь не ступала нога человека, — тихо сказала Тори. — Просто чудо какое-то.
— Наверное, просто ни у кого рука не поднимается здесь пакостить, — так же тихо ответил Алан. — Искупаемся?
— Ой, — огорчилась Тори, — ну почему ты меня не предупредил? Я же купальник не взяла.
— Милая, поверь моему опыту, купаться без одежды гораздо приятнее, чем...
— ...Чем в брюках и ботинках, — закончила за него Тори. — Но вдруг сюда кто-нибудь еще заедет?
— Не бойся, ни у одного человека не испортится настроение, от того, что он увидит тебя голой, — заверил Алан и решительно принялся развязывать узел на ее рубашке и стягивать шортики.
Тори и возразить не успела, как оказалась полностью раздетой. Ничего не оставалось, как залезть в озеро. Сначала вода показалась ей холодной, и она зашипела тихонько, боясь вспугнуть тишину, но стоило окунуться до плеч, как сразу стало удивительно приятно. Стоя по грудь в прозрачной воде, она смотрела, как Алан устраивает уютный уголок на поляне возле невысокого, поросшего изумрудной травой холма. Он расстелил пледы, достал полотенца и поставил в тень одинокого клена корзинку с продуктами. А затем, нетерпеливо поглядывая на девушку, тоже сбросил с себя одежду.
— Да ты настоящий сатир! — ахнула Тори.
Она впервые увидела Алана обнаженным при ярком солнечном свете. Его мускулистое тело было совершенно гладким сверху. Только на груди золотилась узкая дорожка вьющихся волос. Зато внизу поджарого живота красовалась густая поросль темно-рыжих кудрей, среди которых покоился его спящий зверь. Рыжей шерстью были покрыты также ноги ее возлюбленного, причем не только икры, но и бедра.
— А ты — наяда. И я, как истинный сатир, сейчас буду тебя ловить и...
— Ой, мама! — вскрикнула Тори и, спасаясь от ринувшегося в воду сатира, поплыла к противоположному берегу.
Тори плавала не очень хорошо, но отличный пловец Алан якобы никак не мог ее поймать. Они долго резвились в прозрачной воде, пока сатир не загнал наяду на мелководье и там наконец изловил. Впрочем, Тори это мелководье было по шейку.
— Держись за меня, — благородно предложил сатир, и она обхватила его руками за могучую шею, а ногами обвила крепкие чресла. И тут же осознала все коварство лесного бога. Он медленно шел к берегу, тайно проникнув в ее прохладное лоно. А она притихла в его руках, прислушиваясь к тому, как при каждом шаге в ней шевелится его горячая плоть, объединившая их в единое существо. Ей больше не хотелось шутить, разговаривать, даже думать. Только ощущать это чудо слияния...
Вместе со своей прекрасной наядой Алан опустился на теплый плед и навис над ней, опираясь на мощные руки. На этот раз он проник в нее без подготовки. Поэтому был очень осторожен. Медленно-медленно, нежно-нежно он ласкал ее своим послушным орудием, пока не ощутил, что шелковый коридорчик достаточно увлажнился. Тори было пока просто хорошо, и она тихо лежала, наслаждаясь теплом и этим приятным движением. Но сатир вдруг нагнулся к ее ушку, касаясь твердой грудью ее нежных сосков, и начал шептать невероятные вещи. Он говорил, как он любит таких вот маленьких нимф и разные частички их тел, и описывал эти потайные частички, и сообщал, что собирается с ними делать. Его речи были поэтичны и в то же время страшно непристойны. Щеки стыдливой нимфы разгорелись, дыхание участилось. Движение горячего поршня внутри нее становилось все более мощным. И она снова, почти теряя сознание от наслаждения, почувствовала приближение уже знакомой волны. И в тот момент, когда удивительный зверь, увеличившись до предела, вдруг проник невероятно глубоко, в какую-то, как ей показалось, потайную ямку внутри ее коридорчика, Тори испытала острое блаженство. Нарастая, оно достигло пика, и пошло на убыль. Но Алан не прекращал равномерно двигаться внутри ее лона. И она почувствовала, что блаженство снова нарастает! И опять, и опять... Это было прекрасно, это было невыносимо.
— Милый, — шепотом взмолилась Тори, — пролей в меня свое горячее молоко. Лей же, лей!
Еще один мощный толчок, хриплый стон сатира — и жаждущее лоно наяды оросилось обильной струей молока с медом — так сладко, так хорошо стало Тори. И она прошептала:
— Как сладко, как сладко, милый...
Проснувшись, Тори не сразу поняла, где находится. Все ее тело было полно блаженства и покоя. Она медленно повернула голову и увидела спящего рядом Алана. Солнце пригревало уже совсем мягко, отчего она поняла, что они проспали долго, давно миновал полдень. Тори привстала и стала рассматривать Алана. Сейчас он совсем не походил на сатира. Позолоченное солнцем лицо в обрамлении медных волос казалось божественно прекрасным. Тело даже во сне было исполнено грации. Приникнув к его бедру спал чудесный зверь, но и спящий он казался Тори полным мощи.
Тори вдруг осознала, что сквозь удивление, любовь, восхищение, которые она испытывала к этому спящему божеству, ЕЕ МУЖЧИНЕ, пробивается нетерпение художника. Она тихо встала, накинула халатик и установила мольберт. Через полчаса набросок был готов, картину можно закончить в мастерской. Разве она сможет это забыть? Тори убрала мольберт в машину, отчего-то не желая, чтобы Алан знал, что она его рисовала. Когда она вернулась, он уже проснулся и в тревоге оглядывался.
— Я думал, ты растаяла, как прекрасный сон!
— Ты все перепутал спросонья, — с нежностью ответила Тори. — Тает снег, а не сон. И я не снегурочка, а женщина во плоти. И эта плоть тебя любит.
— Только плоть? — тревожно спросил Алан.
— А тебе этого мало?
— Если я думаю так же, как ты, чувствую то же, что ты, хочу сливаться с тобой душой и телом — разве это только плотская любовь? — обиженно сказал ее любимый.
— Старик называл это триединой любовью — любовью духа, души и тела, — улыбнулась Тори. — Именно так и я люблю тебя. И никогда в этом не сомневайся, милый.
Они обнялись и немного послушали, как бьются их сердца — в едином ритме. А потом продолжили свой пикник и с неохотой покинули это райское местечко, только когда начало темнеть.
Всю дорогу до дома Тори была молчалива. Новые ощущения переполняли ее. До сих пор она позволяла Алану себя любить, дарить ей наслаждение, будить ее тело. Сегодня, когда она увидела его обнаженным на залитой солнцем поляне, и потом, когда рассматривала его тело глазами женщины и художницы, в ней родилось мощное глубинное желание. Она увидела в этом озорном парне полубога и, исполненная восхищения и страсти, готова была приносить ему жертвы.
Вечером, когда они вместе отправились принимать душ, она сама стала мыть Алана, скользя ладонями с душистым гелем по его телу, не оставляя без внимания ни единой складочки, дерзко проникая в потайные места. Встав на колени, она почтительно омывала великолепное орудие, которое позволяло им становиться единым существом. Оно крепло и росло под ее руками, и Тори покрывала его поцелуями, задыхаясь от охватившего ее желания. Обхватив пылающий бутон губами, она ласкала его языком, одновременно нежно сжимая руками прохладные упругие емкости, хранящие семена будущих жизней. Она так разожгла его страсть, что на этот раз он взял ее грубо и неистово, низко пригнув к барьеру ванны. Но это была ее добровольная жертва, и судорога наслаждения потрясла ее с не меньшей силой, чем раньше. Каждый раз это были новые ощущения!
И потом, в постели, она продолжала ему служить, изобретая все новые и новые ласки, раскованно исследуя все закоулки его тела. У нее не осталось ни капли стыдливости. Она была кошкой, и как кошка вылизывала своего великолепного ягуара. Пока он не швырял ее на четыре лапки, прижимая загривок тяжелой лапой и сильным толчком проникая в ее истекающее влагой лоно.
— Что с тобой, Тори? Когда ты успела всему этому научиться? — спрашивал потрясенный и обессиленный наслаждением Алан.
— Просто у меня хороший учитель, — с улыбкой объясняла Тори. — А главное — любимый...
Потихоньку от Алана она работала над его портретом. И это созданное ее руками изображение еще больше укрепляло ее чувство к возлюбленному.
К тому времени, как у Алана закончился отпуск, Тори уже точно знала, что беременна. Но это не помешало ей отправиться с ним в экспедицию.
— Пусть мальчик растет настоящим мужчиной! — заявила она Алану, который пытался напугать ее трудностями походной жизни.
И тот ни разу не пожалел, что взял Тори с собой. Она словно освятила своим присутствием грубоватую мужскую компанию. Неизменно веселая и доброжелательная, она оказывала первую помощь при неизбежных в их работе маленьких травмах. Терпеливо расчищала и склеивала «осколки древних цивилизаций» и даже научилась готовить, чтобы эти одержимые не забывали поесть.
По ночам, в палатке, Тори и Алан любили друг друга. Но иначе, чем прежде. Щадя чувства соседей и оберегая крошечное существо, которое начинало жизнь в глубинах ее тела, они были безмолвны и нежны. И Алан, соединяясь с любимой, испытывал удивительное чувство, как будто он передает ей, пропуская через свое мощное тело, частичку энергии Вселенной. Он подолгу целовал ее пока еще плоский живот и шепотом разговаривал с будущим рыжим шалопаем. Вообще-то, он предпочел бы видеть его высоким брюнетом, красивым, удачливым и респектабельным, как его брат Филип. Но Тори решительно настаивала на рыжем и зеленоглазом фантазере, который сам выберет в жизни свой путь. И каким бы ни был этот выбор, они, родители, не будут ему препятствовать.
Они вернулись домой к осени. Тори по-прежнему выглядела стройной, скрывая свой слегка округлившийся животик под свободными рубашками мужского типа, которые она всегда любила. Первое, что они сделали, это заехали к Анджеле и Филипу, у которых оставили своего маленького Ушастика. Но хозяева, хоть и обрадовались друзьям, Рыжика отдавать отказались наотрез.
— Какого Рыжика? — недоумевала Тори, глядя на пушистого, раскормленного кота, величественно восседающего на любимом кресле Анджелы. — Мы за Ушастиком... Ты хочешь сказать, что это он?
— Вот именно, — подтвердила Анджела. — И скажи, пожалуйста, где ты видишь у него уши?
Уши у этой кругломордой кошачьей личности, конечно, были. Но совсем небольшие, и разглядеть их в пышной апельсинового цвета шерсти было нелегко.
— Понимаешь, Тори, я к нему привыкла, а ты от него отвыкла, — жалобно упрашивала Анджела. — Оставь мне кота, а я за это согласна быть твоей представительницей на бракоразводном процессе.
— Шантажистка, — осуждающе проворчал Филип. — А куда ты денешься? Тори все равно нельзя туда пускать, ей волноваться вредно. А тебе-то что, не ты же разводишься. Съездишь, развлечешься, мир повидаешь.
— Почему это мне нельзя волноваться? — насторожилась Тори. — И откуда вы вообще все знаете?
— О бракоразводном процессе — от твоего отца. Он заезжал, просил передать, что суд состоится через неделю. Анджела уже подписала какие-то бумаги. Мистер Грейхем говорит, что все это — чистая формальность, твой муж согласился на его условия.
— Понятно. А о том, что мне нельзя волноваться, вам тоже отец сообщил?
— Тори, — с улыбкой предложила Анджела, — посмотри на себя в зеркало. Такое счастливо-отрешенное выражение лица бывает только у беременных женщин. И еще — глаза у тебя внутрь обращены. Этого ты в зеркале, конечно, не увидишь. Зато можешь понаблюдать за мной. — Она потянулась, встав из-за стола, и Тори с Аланом увидели, что коричневое в крапинку платье Анджелы слегка топорщится на животе, будто под ним спрятана небольшая подушечка.
Тори, конечно, сразу же согласилась оставить подруге Рыжика. Все равно ей нужен был Ушастик. И будущие мамы отправились в комнату Анджелы, секретничать.
Свадьба Тори и Алана была скромной. На ней присутствовали только самые близкие люди — Анджела, Филип, отец Тори и дядя Джеймс с молодой женой. Да, Старик сам недавно женился и выглядел помолодевшим, совсем как на портрете, висевшем у Тори в мастерской. Миловидная жена Джеймса была моложе его лет на тридцать.
После обряда в скромной церкви Хантингтона, где когда-то крестили Филипа, Алана и Анджелу, все поехали домой к новобрачным обедать. Праздничный обед приготовили замечательные кулинарки миссис Прайс, хозяйка булочной, и ближайшая соседка новоиспеченной четы Йорков миссис Дженкинс. После того как Тори написала портреты этих добродушных тетушек, они прониклись к ней величайшим уважением. Их, конечно, тоже пригласили к столу. И они держались очень чинно, гордясь тем, что сидят за одним столом со знаменитым скульптором.
— Дети, — произнося первый тост, сказал Джереми Грейхем, — вы кажетесь мне воплощением земного счастья, двумя половинками единого целого, которым удалось отыскать друг друга. Дай Бог, чтобы так оно и было.
— Да будет так, — сказал дядя Джеймс.
Все было чудесно: подарки и пожелания, еда и питье. И то, что все гости, несмотря на разницу в возрасте и положении, сразу нашли общий язык. В разгар веселья Тори отвела дядю Джеймса в мастерскую и показала ему портрет.
— Мое счастье началось с вас, — благодарно сказала Тори, глядя на дядю сияющими глазами. — Вы преподали мне урок мудрости и отправили сюда, где я встретила Алана. Чем я могу отблагодарить вас? Вот — хотите забрать свой портрет?
— Детка, ты сделала для меня не меньше, — покачал головой Джеймс. — Знаешь ли ты, что твоя любовь обладает магической силой? Я это почувствовал еще в пустыне. Пусть мой портрет будет у тебя, просто смотри на него иногда вот так, как сейчас. И знай, что в твоей жизни всегда будет все, как ты захочешь. Соединившись с Аланом, вы стали... Впрочем, зачем слова. Ты и так все понимаешь, правда?
Тори кивнула и нежно обняла дядю, которого уже никому не пришло бы в голову назвать Стариком.
Когда гости разъехались, Алан тут же схватил Тори в объятия, словно сто лет к ней не прикасался.
— Жена, — сказал он, словно пробуя это слово на вкус. — Ты теперь моя жена, кошечка... — Он вдруг засмеялся и хлопнул себя по лбу. — Совсем забыл. У меня же есть для тебя еще один маленький подарок.
Алан вышел и через минуту вернулся, держа руку за спиной.
— Ну показывай скорее, что там у тебя? — снисходительно спросила Тори.
— Нет, ты сначала послушай. Представляешь, Анджелин Рыжик, несмотря на юный возраст, сумел изловить где-то кошечку миссис Дженкинс и лишить ее невинности. Старушка-хозяйка просто в панике.
— Чему тут удивляться, — со смехом сказала Тори. — Это же ты его научил, когда он был еще Ушастиком. Помнишь? — И она внезапно загрустила, вспомнив это маленькое ушастое чудо.
Тогда Алан вынул руку из-за спины. У него на ладони сидел маленький котенок с нежно-рыжей шерстью и большими ушами и, склонив набок головку, удивленно смотрел на Тори.
Она радовалась до слез, целуя то мужа, то пушистого малыша.
— Надо же, угодил, — смеялся Алан. — Ты так не радовалась, когда я подарил тебе эксклюзивное кольцо с бриллиантами. Этот малыш, как ты понимаешь, сын Рыжика, Ушастик Второй.
— А у меня тоже есть для тебя подарок! — вспомнила Тори и, бережно опустив котенка на кресло, потащила мужа в мастерскую, где за другими полотнами, стоявшими в углу, была спрятана ее последняя картина.
— Новая картина? Когда же ты успела? — удивился Алан, с нетерпением ожидая, когда Тори ее установит и развернет.
— Смотри! — немного задыхаясь от волнения и усилий, сказала Тори и отошла в сторону.
На зеленой поляне, возле озера, полулежал, опираясь спиной на невысокий холм, отдыхающий бог. Солнце золотило его прекрасное лицо, окруженное разметавшимися медными кудрями, и тело, великолепное в своей мужской мощи.
Плед Тори превратила в красный плащ, на котором покоился олимпиец. Бог был совершенно обнажен, если не считать высоко зашнурованных легких сандалий с трепещущими крылышками. Трава рядом со спящим была примята. Его протянутая в сторону рука, словно только что обнимавшая кого-то, и брошенная рядом легкая туника не оставляли сомнений, что где-то рядом его возлюбленная. Более того, у зрителя невольно создавалось впечатление, что он видит бога именно ее глазами: такого мужественного и желанного.
Потрясенный Алан повернулся к жене и, вглядываясь в ее поднятое к нему лицо, тихо спросил:
— Тори, я не спрашиваю, как это у тебя получилось. И не говорю, что это прекрасно, слова слишком затерты, чтобы выразить все, что я думаю и чувствую. Я только хочу знать: ты действительно видишь меня таким?
— Ты такой и есть, — просто ответила Тори.
В нужное время Тори благополучно родила мальчика. Алан присутствовал при родах, не отходя от любимой ни на миг. И хотя Тори отказалась от обезболивания, опасаясь, что это может причинить вред ей или ребенку, она ни разу не закричала и даже не застонала. Потому что слышала, что у кого-то из народов Америки есть примета: чем мужественнее держится мать, когда рожает, тем мужественнее будет ее сын. Поэтому, когда боль от схватки достигала своего пика, она думала о том, что высшее наслаждение и сильная боль разделяются лишь тонкой гранью. Она вспоминала бесчисленные восхитительные спазмы, подаренные ей возлюбленным. И к величайшему изумлению акушерки, улыбалась именно в те моменты, когда другие женщины кричат и рычат от безумной боли. А Алан в этот момент целовал ее, отчего созданная ее воображением иллюзия превращалась в реальность. Так, в упоении страстью, она и родила...
— Надо же, вылитый отец! — изумленно воскликнула акушерка, держа на весу крошечного рыжего человечка.
Малыш пронзительно и жалобно закричал. Ему было холодно и неуютно в этом огромном ослепительном мире. Но опытная акушерка не стала продлевать его муки. Ее быстрые руки омыли человечка теплой водой, укутали мягкой пеленкой и вернули маме. Почувствовав родное и ласковое тепло, услышав над собой знакомые голоса, он успокоился. И вдруг к его ротику прикоснулось нечто теплое и аппетитное. Он жадно схватил губами материнский сосок, и ощутил свое первое земное блаженство.
У Анджелы чуть раньше родился черноволосый мальчик. Время шло, и вскоре двоюродные братья стали такими же неразлучными, как их отцы. А через два года после их рождения дружные мамы подарили им по сестренке. Причем обе девочки были зеленоглазыми брюнетками и их зачастую принимали за родных сестер. Надо сказать, что все четверо были отменными озорниками. Их родителям постоянно приходилось выслушивать жалобы от соседей и расплачиваться то за разбитое мячом окно, то еще за какой-нибудь ущерб. Чтобы не тратить нервы на поиски виновных, Алан и Филип в конце концов договорились просто платить по очереди. Впрочем, все завершилось благополучно. Дети выросли, взялись за ум. Рыжий стал... Но, впрочем, это уже другая история.
Так постепенно сбывалось все, что обещал Алан плачущей Тори во время незабываемого шторма над Бермудским треугольником. Поэтому нет никаких оснований сомневаться в том, что они еще будут жить долго и счастливо. И умрут в один день, даже не успев разжать объятий. И, если верить дяде Джеймсу, станут еще счастливее. Он утверждает, что в том мире, куда попадают после смерти влюбленные, их любовь становится еще ярче и прекраснее, обретя какие-то удивительные, неведомые людям Земли качества. Он рассказывает, что там влюбленные ни на миг не разлучаются, даже если находятся далеко друг от друга. Между прочим, в том мире люди умеют летать и могут за одну секунду перемещаться на огромные расстояния. Так вот, даже если Тори вздумается вдруг слетать, полюбоваться с высоты на сибирские снега, а Алан в это самое время соскучится по пустыням, то они могут спокойно разлететься в разные стороны. Но при этом, каким-то образом, не разлучиться. Это, конечно, трудно себе представить. Но дядя Джеймс...
Да, кстати, Дон Кортесе, владелец крупной художественной галереи, стал знаменитым в Америке меценатом. Залы его галереи постоянно пополняются новыми картинами известной художницы Виктории Грейхем, а также скульптурами ее отца. После смерти жены, которая не смогла пережить гибель сына, Дон Кортесе снова женился, и у него наконец родилась дочь. Он назвал ее в честь одной прекрасной и талантливой девушки, которая убедила его сделать шаг вперед.
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.