На книжной полке у меня стоит обломок глиняного горшка. Когда-то в этом горшке варили кашу или щи. А может, и то и другое по очереди.

Горшок очень старый. Неведомый мастер вылепил его лет семьсот пятьдесят назад. В ту пору в домах не только не было электричества или, скажем, телевизора. Тогда Христофор Колумб еще не открыл для европейцев Америку и географическая карта мира имела странный и непривычный для нас вид — сразу без двух Америк: Северной и Южной.

Да что там! Это было до знаменитого кругосветного путешествия Фернана Магеллана, и многие люди тогда верили, что Земля плоская, как тарелка, и покоится на трёх китах.

Вот как это было давно!

Обломок горшка попал ко мне случайно.

Есть удивительное место на реке Оке. В нём древнейшая история Земли раскрыта как в учебнике, даже лучше. В учебнике окаменевшие животные и растения изображены на картинках. А здесь они рассыпаны по всему берегу. Собирай, не ленись!

За этими окаменелостями мы с приятелем и поехали однажды.

Соседский мальчишка Валерка упросил взять его с собой.

После четырёх часов езды на машине добрались до места. И у нас прямо-таки глаза разбежались. Точно не миллионы лет назад, а вчера здесь плескалось море и выкинуло на берег свои сокровища. Чего тут только не было! Иные спиральные раковины достигали без малого размеров автомобильного колеса.

Однако на Валерку окаменелости большого впечатления не произвели. Вскоре и вовсе наскучили. Он принялся карабкаться по крутым склонам оврагов, которыми был изрезан высокий берег реки.

— В атаку! — кричал Валерка, размахивая кривой палкой, изображавшей саблю. — Вперёд, на штурм вражеской крепости!

И кубарем летел вниз. Утром прошёл дождь, и земля была скользкой.

— Осторожнее! — кричали в свою очередь мы. — Ноги переломаешь!

— Они у меня крепкие! — храбро отвечал Валерка.

Вдруг из оврага раздался его удивлённый возглас:

— Идите скорее сюда! Я горшок нашёл. Под землёй!

Мы с приятелем, дойдя до места Валеркиной находки, переглянулись. По всему оврагу, примерно на одинаковой глубине, тянулся чёрный слой гари.

В высоком ясном небе заливались жаворонки. Внизу неторопливо текла река. Прямо перед нами лежало поле. Тихое, ровное, по краям чуть всхолмлённое.

Валерка растерянно поглядел сначала на чистое поле, потом на горшок, извлечённый из-под земли.

— Как он туда попал?

— Ты в каком классе учишься? — спросил мой приятель.

— В пятый перешёл, — с гордостью сказал Валерка. — А что?

— Ты что-нибудь о монголо-татарском нашествии слышал?

— Почему — слышал? — обиделся Валерка. — Мы по истории учили. Хотите, как на уроке отвечу?

— Хотим, — сказал я.

— Тогда слушайте!

Валерка помолчал минутку. Потом чётким громким голосом, как у школьной доски, начал:

— Значит, так: «В тринадцатом веке на Русь напали монголо-татарские завоеватели. Монголо-татары кочевали в степях Центральной Азии. У них не было ни городов, ни посёлков. Монгольская знать владела огромными табунами лошадей, стадами верблюдов и овец…»

— Верно, — перебил я. — Прямо по учебнику. Теперь про их завоевания.

— Про завоевания? — Валерка наморщил лоб. — Пожалуйста. Войска монголо-татарских ханов совершили много завоевательных походов. Под их ударами пали богатые и цветущие государства Средней Азии и Закавказья. В 1237 году войска хана Батыя вторглись в русские земли. Первой встретила врага Рязань…

— Стоп, — сказал я. И указал на поле: — Вот она.

— Кто?

— Не кто, а что. Рязань, столица некогда могущественного великого княжества Рязанского[1].

Валерка застыл с раскрытым ртом.

— Вернее, — уточнил я, — всё, что от неё осталось.

— Это вот поле?!

— И ещё угли, в которых ты нашёл горшок.

Нам, взрослым, трудно было поверить, что здесь, где гуляет вольный ветер, стрекочут кузнечики и в невысоких хлебах цветут васильки, стоял когда-то город. Большой, по тем временам. Шумный и полный жизни. Усердно здесь трудился ремесленный люд. Плотники рубили и ставили избы. Кузнецы ковали серпы и косы. Сапожники тачали сапоги. А мастера золотого дела изготовляли украшения, которым дивились иноземные гости, многое повидавшие на свете. Бегали по улицам мальчишки. На завалинках сидели старики.

И нет теперь ничего. Поле на месте города.

— Как же это? — спросил потрясённо Валерка.

— Древний летописец, — сказал мой приятель, — о том повествует: пришли враги и «весь город сожгли, а всё богатство рязанское взяли. И не осталось в городе ни одного живого, все равно умерли и единую чашу испили. Не было тут ни стонущего, ни плачущего: ни отец и мать о детях, ни брат о брате, ни ближний о родственниках, но все вместе мёртвые лежали».

— И наши не сопротивлялись? — изумился Валерка.

— Еще как сопротивлялись! — ответил я. — Только уж очень неравными оказались силы.

Всю обратную дорогу Валерка расспрашивал о той поре, когда русская земля была под беспощадной властью Орды, о том, когда и как эта власть кончилась.

А я тогда же, по дороге из Старой Рязани, как теперь называется это место, твёрдо решил: обязательно напишу книжку о борьбе русских людей с ордынскими завоевателями.

Теперь эта книжка перед вами. Посвящена она событию, которое вошло в историю под названием «Стояние на Угре».

Большая Орда, о которой речь впереди, — одно из монголо-татарских государств той поры.

И последнее: татары были лишь одним из древних монгольских племён. Но так получилось, что именем «татары» на Руси стали называть всё смешанное с другими племенами и народами огромное чужеземное войско, вторгшееся на русскую землю около семисот пятидесяти лет назад.

Нет у человека птичьих крыльев.

А то взвился бы он в поднебесье и увидел картину весёлую глазу и радостную сердцу. Между речками Москвой и Неглинной, сверкающими под весенним солнышком, на высоком холме стоит город. Имя ему по одной из тех речек — Москва. Окружён он тёмными вековыми борами, могучими дубами, светлыми берёзовыми рощами, лёгким орешником. Кипит белой и розовой пеной. Пена та — цветущие яблоневые, грушевые и вишнёвые сады. Пропасть в Москве садов. Яблок и ягод всяких по летнему времени — великое изобилие.

Впрочем, надо ли печалиться, что человек родится без крыльев?

Даны ему вместо них руки. А это, пожалуй, важнее, чем крылья.

На что пригодны крылья? Прилететь куда аль улететь откуда.

А руками можно сделать всё. Вырезать весёлую свистульку. Сплести крепкие лапти. Пошить тёплую шубу. Вылепить звонкий горшок, что ставится в печку. Саму печку — зимнего друга — сложить.

В пору, о которой речь, почти сплошь деревянной была Москва. Чёрные малые избы, в коих обретается беднота, палаты важных бояр, даже великокняжеский двор — всё из брёвен. Потому первейшее ремесло в Москве — плотницкое. Слава о московских плотниках идёт по землям близким и дальним как о мастерах искуснейших, бесценных. Спрос на них повсюду — только поспевай!

Иной пахарь-крестьянин сам сладит тын вокруг огорода, подправит крылечко, перевесит покосившуюся дверь. А если надо соорудить амбар или какую-нибудь другую хозяйственную постройку? Поставить избу вместо обветшалой или, на беду, сгоревшей? Тут без плотника, а вернее сказать, без плотницкой артели не обойтись.

В погожий весенний денёк тысяча четыреста восьмидесятого года такая вот артель возвращалась по серпуховской дороге в Москву.

Позади — исполненная на совесть работа. Срублены и поставлены четыре добротные избы. Впереди от трудов, хотя и малая, передышка.

В артели пять человек. Все свои. Старшим — дед Михей Глазов. Под началом у него двое сыновей — Григорий и Савелий — и внуков двое.

Старший внук Собинка — подле взрослых. Младший, Авдюшка, шныряет по придорожной чащобе. В весеннем лесу — ни ягод, ни грибов. И не они у Авдюшки в мечтах. Промышляет он иную поживу. Вдосталь повидала серпуховская дорога. С давних веков по ней и всем здешним местам ходили на Русь враги. Пылали пожарами города и деревни. Ветер разносил седой горький пепел. Понуро шагали в чужие края — далёкие земли — русские пленники: умелые ремесленники, молодые девки, большие и малые ребятишки. Следов тех походов подле дороги множество. Иные вовсе пустые: порванная конская уздечка, сломанная стрела. Но не всегда так. Когда плотницкая артель шла от Москвы, пронырливому Авдюшке сильно повезло. Сыскал — кто бы мог подумать?! — кинжал узорчатой стали с белой костяной ручкой и в серебряных ножнах. Должно, обронил кто-то по ночному времени Авдюшке на радость, Собинке на отчаянную к двоюродному брату зависть.

Шарит теперь Авдюшка в кустах, забирается в чащу. Дед не одобряет лёгкой поживы. Смотрит на шустрого внука косо. Авдюшкин отец радуется за сына — добытчик растёт. Собинке страсть как охота за Авдюшкой, да совестно перед дедом. Любит Собинка деда, хотя побаивается его сурового и крутого нрава.

Версты три осталось до Москвы. Захлебнулся от счастья Авдюшка:

— Батя, я шапку нашёл! Почитай, новую! Мне велика. А тебе будет впору!

Авдюшкин отец — для Собинки дядька Савелий — крикнул довольным голосом:

— Тащи сюда!

Добротной оказалась шапка. Примерил Савелий. Точно на него сшита, ладно сидит. Похвалил сына:

— Сметлив и родителя чтишь. Похвально сие. Молодец!

Дед не Авдюшке — Собинке велел:

— Погляди-ка, может, там ещё чего найдётся.

— Чур, моя добыча! — воскликнул Авдюшка. Опередил Собинку — и в кусты.

Дед не стал останавливать Авдюшку. Усмехнулся только. Словно загодя знал, что выйдет из Авдюшкиного проворства.

Едва Собинка сделал половину пути до кустов, вылетел ему навстречу двоюродный брат. Глаза вытаращены.

— Убитый дяденька там!

— Чего ж ты его с собой не прихватил, как шапку? — спросил дед.

— На что он мне?!

— Айдате посмотрим, — сказал дед. — А ты, Савелий, с храбрецом своим покарауль подводу.

Охотно на то согласился Авдюшкин отец.

Шагах в пятнадцати от дороги за густым орешником лежал человек. Лицом вниз, руки раскинуты. Будто в последнюю минуту хотел обнять родную землю. Был он в дорогой, сильно порванной одежде нерусского покроя, босиком. Выше щиколоток ноги в крови.

— Чего это у него? — тихо спросил Собинка.

— Следы от колодок. Верно, бежал из ордынского плену, — ответил отец и перекрестился. — Царство ему небесное!

— Погоди хоронить, — сказал дед.

Присел на корточки. Бережно перевернул незнакомца с живота на спину. Увидел Собинка: рубаха у того порвана, залита кровью и наискось через всю грудь от плеча тянется запёкшаяся рана.

— Ишь, как его, беднягу… — сочувственно заметил дед. — Дорогонько досталась воля.

Застонал ордынский пленник:

— Пить…

Дед глянул без слов — кинулся Собинка к повозке за сулеёй, глиняным сосудом, в котором хранился дорожный запас воды.

Авдюшка к нему:

— Чем поживился?

Собинка рукой махнул — стрелой обратно.

С жадностью припал незнакомец к сулее. Пил захлёбываясь. Словно много дней капли воды во рту не было. А напившись, опять впал в беспамятство. Обмяк. Лицо тёмное. Щёки впалые. Скулы торчат. Глаза провалились.

Дед приказал Григорию:

— За ноги бери, да осторожнее. Я возьму под руки. Собинка придержит голову.

Бережно подняли раненого. Донесли до подводы.

— Эва, подарочек… — пробурчал Авдюшкин отец. — Помрёт, кто будет в ответе?

Авдюшка тоже скривился, по отцову примеру:

— Обуза…

И полетел кувырком от дедовой затрещины.

— Щенок! В кого уродился?!

Захныкал Авдюшка, более для показа:

— Пошто дерёшься…

На отца жалобно посмотрел: дитя, мол, твоё обижают.

Смолчал дядька Савелий. Хоть и изобразил на лице крайнее неудовольствие.

От дороги тряской вновь застонал раненый. Поднял руку, силясь подать знак.

Остановил дед лошадь.

— Ты чего?

— К великому князю… — едва выговорил запёкшимися губами.

Дед покачал головой.

— К господу богу кабы тебе не попасть… — И лошадь вожжой тронул: — Пошёл!

А ордынский пленник своё. Норовит приподняться на телеге. Деда манит рукой.

Дед осердился:

— Ну?!

— Верно говорю, надобно к великому князю…

— На обед зван… — съязвил дядька Савелий. — Без тебя великий князь небось за стол не садится…

— Не болтай! — оборвал дед. И к раненому: — На что тебе великий князь?

— Важная весть…

Дядька Савелий с Авдюшкой шеи вывернули.

— Какая? — спросил дед.

Замолк раненый.

— Что за весть, спрашиваю? — повторил дед.

— Сам скажу великому князю…

— Ну, а ежели помрёшь по дороге, тогда как? — выступил вперёд дядька Савелий.

— Да! — вторил ему Авдюшка. — Что тогда?

Долго молчал ордынский пленник. Наконец под дедовым пристальным взглядом вымолвил:

— Царь… Хан Ахмат на великого князя, на Русь собрался походом… Днями выступает со всей Большой Ордой. Великий князь литовский и король польский Казимир — ему в помощь…

Замерли Собинка и родичи его. Тихо и страшно, словно на кладбище, стало. Только птахи в придорожных кустах и деревьях беспечно посвистывают, каждая на свой лад. Нет им дела до людских горестей-печалей.

Скинул дед шапку:

— Вот она, беда-то…

Так и шли потом с непокрытыми головами. Дед впереди — прямой как палка. На вопросы встречных сурово отвечал:

— Хан Ахмат всей Ордой идёт походом на великого князя и русскую землю.

Давно были слухи о том походе. Сказывали, будто в феврале Ахматовых воинов видели на правом берегу Оки, на южных рубежах. Полки, посланные великим князем, стояли на левом берегу Оки. А всё не верилось в худое. Думалось: может, то малые набеги, коим числа не было, малыми силами.

А тут живой вестник-свидетель…

С Батыева нашествия и разорения Рязани в 1237 году установилась над Русью чёрная власть ордынских ханов. Не счесть сожжённых ими городов и сёл, людей, зарубленных до смерти саблями и топорами, увезённых в горький полон. Платили русские князья ханам огромную дань, именовавшуюся ордынским выходом, от сбора которой более всего страдали ремесленники, крестьяне и иной простой люд.

Несколько лет назад великий князь Иван III Васильевич прекратил выплату тягостной и обременительной дани. Надеялся, что слабее стала Орда и минет его возмездие. Не решится хан Ахмат идти походом против крепнущего Русского государства.

И, как выходило из новости, принесённой ордынским пленником, ошибся.

Дурная весть быстрее птицы летит.

Вскорости загудел в скрытой лесами Москве один колокол, за ним другой, третий… И через малое время надрывно и страшно кричали и плакали все московские колокола: «Орда идёт! Горе всем — старым и малым! Горе!»

А потом в сполошном перезвоне словно бы послышалось другое: «Собирайтесь все! Собирайтесь все! На защиту! На защиту! На защиту!»

Ордынский пленник, звали его Евдокимом, морщился от колокольного звона:

— Зачем так… Великому князю надо бы донести прежде…

— Нет, друг, — возразил дед. — Дело это не одно княжье, наше общее.

Въехали в московский посад. А он словно растревоженный муравейник. И слухи один другого страшнее. Говорили, будто многие русские города разграбила и сожгла Ахматова Орда.

Сосед шептал на ухо соседу:

— Что города… Хан уже под Москвой. Вот-вот займёт посады…

От тех слухов суматоха повсюду. Кто скарб в огороде закапывает. Кто запрягает лошадей бежать из Москвы. Валит народ за кремлёвские стены, схорониться в крепости от новой беды.

Однако много и таких, которые принялись точить топоры, вилы, а у кого были, пики. Дабы встретить непрошеных и незваных гостей как должно.

Едва Глазовы вкатили во двор, подле ворот конский топот и громкий стук в несколько кулаков:

— Отворяй!

Переглянулись мужики.

А в ворота грохают пуще прежнего. И сердитый крик:

— Оглох, что ли, Михей! Отворяй, сказано!

Кивнул дед отцу Собинки. Тот откинул засов.

Во двор — всадники на взмыленных конях. Трое из великокняжеских близких людей. Старший — признал и удивился Собинка — Иван Васильевич Ощера, окольничий великого князя, один из самых при нём высоких чинов. Позади — дюжина конников попроще. Посадский староста Вавила среди них.

— Ты, что ли, Михей Глазов? — Окольничий сгоряча чуть не затоптал деда конём. — Отвечай!

— Он! Он и есть, — затараторил староста. — Не сумлевайся, государь. Здесь всех знаю.

— Я Михей Глазов. — Дед стянул шапку. — Что надобно?

— У тебя мужик беглый из Орды, что пустил слух про Ахмата?

И снова теснит конём деда.

— Не слух то — истина, — возразил дед, отступая.

— Не слух?! — гневно воскликнул окольничий. — Тебе почём знать? Москву переполошили! Рядиться с царём Ахматом — дело великого князя. Не ваше — свинячье!

Приметил Евдокима на телеге.

— Он, что ли?

— Я… — ответил Евдоким слабым голосом.

— Не слышу! Чего под нос бормочешь?! Али пьян?

— Бога побойся, государь! — вступился дед. — Подобрали еле живого на серпуховской дороге. Раненный в грудь, а ты — «пьян».

— Тебя ли спрашивают, холоп?! — обернулся Ощера. — Погоди, окорочу язык! — И страже, кивнув на Евдокима: — К великому князю! Немедля!

Кинулся один из конных выводить со двора телегу, на которой лежал Евдоким. Дед окольничему просительно, дабы сильнее не прогневить:

— Дозволь, государь, проводить и обратно взять подводу.

— Из молодых пускай кто пойдёт… — буркнул окольничий.

Авдюшка проворно — шнырь за отцовскую спину.

Один Собинка остался посреди двора.

— Добро, — сказал дед. — Отправляйся ты, Собинка. Да береги лошадь.

— Будь спокоен, деда! — ответил Собинка. — Всё исполню, как надо! — И вожжи из рук великокняжеского человека взял: — Дозволь мне, дядя!

Тот на окольничего глаза вскинул. Ощера вид сделал: не касаются-де его такие пустяки.

— Живее! — приказал. И, коня на дыбки подняв, ускакал со двора. Доложить великому князю. С ним — трое из стражи. А остальные, среди коих двое детей боярских, — караулом подле телеги.

Растрясло Евдокима на ухабистых московских улицах. Лежит пластом. Подле великокняжеских хором начали его стаскивать с телеги, жалобно попросил:

— Тише, ребятушки…

Сердце разрывается у Собинки. Легко ли глядеть, как стража раненого человека, точно мешок, поволокла? Помочь бы, да лошадь оставить боязно. А ну как уведут?

Вскрикнул от боли беглый ордынский пленник. Решился Собинка. Маленького, в латаной одёжке мужика, что поблизости случился, попросил:

— Покарауль лошадь, Христа ради! Человеку надо помочь.

Мужичонка заморгал белёсыми ресницами. Не сразу понял, о чём речь. А потом согласно замотал жидкой бородёнкой.

— Иди, касатик. В целости сохраню твою лошадку.

Собинка ловко просунулся между стражниками и Евдокимом. Перекинул его руку себе на плечо, прикрикнул сердито:

— Пошто живого человека волочёте, ровно куль муки? А как помрёт? Чем оправдаетесь перед великим князем?!

Оторопели стражники. Молодой румяный сын боярский Василий Гаврилов, который ими распоряжался, велел:

— Легче, ребята. Не испустил бы дух прежде времени…

В великокняжеских палатах ждали ордынского пленника нетерпеливо:

— Что долго? — сердито спросил Ощера.

Василий Гаврилов виновато пояснил:

— Слаб больно. Опасались, кабы не помер дорогой.

— Живучи они, — проворчал окольничий, однако браниться не стал.

На Собинку никто не обратил внимания. Вытер пот — тяжёлый был Евдоким. Огляделся.

Много людей набилось в великокняжеские покои. Собрались главнейшие бояре, князья служилые, дьяки важные, церковные властители. Дворяне и дети боярские жались по стенкам. Они тут наименьшие. У стены на лавке, застеленной алым сукном, — сам великий князь Иван Васильевич. Не старый еще, лет сорока в ту пору. Одет по-буднему, проще многих бояр и князей, что толпились вокруг. Взглядом сумрачен и тяжёл. Скользнул из-под густых чёрных бровей тёмными глазами — лёг Собинке на душу трёхпудовый камень.

По счастью, не до двенадцатилетнего мальца было великому князю. Уставился на Евдокима.

— Как звать?

Разом стих говорок промеж собравшихся.

— Евдокимом…

— Откуда родом?

— Из Алексина…

— А сейчас?

— Из Большой Орды, Ахмат-хановой…

— Как попал туда?

— Восемь лет назад пограбил и разорил наш городок хан Ахмат. Жену и дочку взяли в полон…

— А ты?

— Кинулся их выручать…

— Выручил?

Почудилась Собинке в голосе великого князя насмешка. Верно, и Евдоким её понял, умолк.

Великий князь нахмурился:

— Откуда знаешь про умысел хана? Зачем поднял шум на всю Москву? Почему не упредил меня тайно?

— Так и хотел…

— Отчего не сделал?

Собинка ему на помощь:

— Он, государь, в беспамятстве проговорился…

Великий князь перевёл тяжёлый взгляд на Собинку. Поперхнулся тот. Однако закончил:

— Мужики встречные услышали…

Неведомо, поверил ли великий князь. Но спросил Евдокима менее сурово:

— Что и откуда знаешь про ханские дела?

Рассказал Евдоким. Владел им в полоне один из сыновей Ахматовых, именем Муртоза. Неделю назад случаем сведал у хозяина своего о походе, в который выступает Ахмат-хан. Всей Ордой. С шестью сыновьями, племянником Касыдою и множеством татарских князей. Дабы привести в покорность великого князя московского. А вместе с ним и всю русскую землю, всех русских людей.

Долго великий князь самолично допрашивал Евдокима. Закончил так:

— Про поход с зимы ведаю. А о приготовлениях и сроках — важно. Подробнее воеводе, какого назначу, скажешь. Да, гляди, не утаивай ничего. Не лукавь! Худо будет!

— Государь, — подавленно взмолился Евдоким, — какое лукавство? Я тебя за важную весть чаял просить о награде…

Вскинул густые чёрные брови великий князь.

Пал Евдоким на колени. Заговорил торопливо:

— У меня в полоне жена и дочка. Ты бы их выкупил. Люди простые, бедные. За них много не спросят. А уж я б тебе…

Вновь сдвинул брови великий князь.

— Отчизну беречь надобно! Не о бабе думать. Однако, хоть и виноват в разглашении вести, кою в тайне надлежало держать, награжу за службу.

Оглядел великий князь горницу. Словно искал, чем одарить. На поставцах светились серебряные чаши и кубки. По стенам висело в серебре и золоте оружие. На Евдокима глаза перевёл. Тот стоял в рваной рубахе и рваных портах.

Приказал:

— Дать рубаху и порты. Не новые. Те, что я намедни велел пустить на заплаты… Теперь ступай с богом, — отпустил Евдокима. Велел: — Поблизости его держать. Понадобится ещё!

— Спасибо, государь! — поклонился, как мог, Евдоким. И с горечью прибавил: — Век не забуду твоей доброты!

Поковылял к двери, поддерживаемый молодым краснощёким сыном боярским Василием Гавриловым и Собинкой, получать награду за наиважнейшую весть — порты и рубаху старые…

Один боярин — услышал Собинка — сказал с завистью и восхищением другому о великом князе:

— Лишнего не даст. Хозяин!

— Истинно, — согласился тот, другой. — Ложку мимо рта не пронесёт. Своего не упустит.

«Пожалуй, и чужого тоже…» — подумал про себя Собинка и вспомнил вдруг мужичонку, коему доверил лошадь с телегой.

Заторопился на волю.

Вышел с Евдокимом и обмер: ни мужичка, ни лошади на месте нет.

Всполошился Собинка. Принялся людей, великокняжьих холопов, расспрашивать. Смеются те:

— Эва, хватился! Твою пропажу, поди, новый хозяин уже овсецом на радостях потчует. Тебя, ротозея, поминает. Не всякому такое счастье — лошадка бесплатно, за здорово живёшь достаётся!

Иные советовали глумливо:

— К тятеньке поспешай. Он тебе всё про лошадку растолкует вожжами!

Пал духом Собинка. Как являться к деду?

Евдоким и тот закручинился:

— Экая незадача из-за меня приключилась. И чем помочь — не ведаю.

Однако, хочешь не хочешь, домой возвращаться надобно. Поковыляли с Евдокимом. За угол великокняжьих хором повернули — а там знакомый мужичок подле лошади с телегой топчется-мается.

Кинулся к нему Собинка.

Посетовал тот с укором:

— Уж больно ты долго, касатик. Истомился, ожидаючи. Вишь, великокняжьи холопы прогнали от крыльца…

Начал Собинка горячо благодарить мужичка, по счастью оказавшегося не охочим до чужого добра. Махнул тот рукой, шагнул в толпу и затерялся в многолюдье великокняжеского подворья.

Говорят: сапожник всегда сам щеголяет без сапог. И впрямь, у мастера частенько не доходят руки до себя.

Однако и по-иному бывает.

У старого плотника Михея Глазова не изба — хоромы. Такими может похвастать не каждый дворянин или сын боярский. И всё сработано им самим и его сыновьями. Два просторных строения соединены добротными сенями — сухими и тёплыми. Внизу — подклет. Хранятся там припасы и плотницкий наряд-инструмент: топоры, пилы, гвоздодёры, тёсла, скобели, свёрла. Над подклетом — горницы для жилья. Рублено всё из толстых сосновых брёвен. Дощатый, из сосны же, пол. На зависть соседям, изукрашены избы, снаружи и внутри затейливой деревянной резьбой: цветами, узорами и даже диковинными зверьми.

Евдокима поместили на дедовой половине. Там же, где жил Собинка с отцом и матерью. Кроме их троих и деда с бабушкой, обретался на этой половине дедуня — дедов отец, а его, Собинки, прадед.

Дряхл был дедуня от старости. Всё лежал или сидел, лежать уставши, на полатях.

Увидев Евдокима и прознав, что он из ордынского плена и что царь Ахмат собрался со своей Большой Ордой на Русь, взволновался дедуня. Ноги свесил с полатей.

— Эх-хе-хе! — помотал горестно головой. — Вот уж не думал, не чаял дожить до новой великой беды…

— Может, не будет ещё той беды-то?.. — с надеждой спросил Собинка.

Все уставились на дедуню. Даже Евдоким приподнялся на лавке.

— Дай-то бог, — вздохнул дедуня. — Только не впервой идёт царь Ахмат на Русь. Сильно обозлён…

— Верно, — печально подтвердил Евдоким. — Грозился, сам слышал, такое учинить, чего на Руси не было отроду.

Сведав об ордынском пленнике, повалили в избу плотника Михея соседи.

У всех одна тревога.

Дедуня вспоминал прошлое, самим виденное и знаемое от других. Внимали ему в строгой тишине.

Выходило по дедуниному рассказу вот что.

Со стародавних времён были беспокойны южные пределы русской земли. Кочевники, что жили скотом и набегами, часто разоряли русские города и деревни, грабили всё подчистую, уводили с собой богатый полон.

А в тот год — одна тысяча двести двадцать третий — спешно прибыли к галицкому князю Мстиславу Мстиславичу Удалому предводители кочевников-половцев во главе с ханом Котяном. В испуге говорили: «Ордынские ханы ноне нашу землю отняли у нас силой — завтра у вас вашу отнимут. Давайте против них обороняться!»

Князь Мстислав Мстиславич не только удал и храбр — умён был. Принялся созывать русских князей. Пояснял: не поможем половцам, они объединятся с Ордой — нам вовсе будет худо!

Многие князья откликнулись на разумное слово. Но не все. Иные решили: чего ввязываться в чужую драку?

Но и среди тех князей, что выступили против Орды, не оказалось не только дружбы, но и простого согласия.

Поначалу складывалось ладно. Перешла русская рать через реку Днепр. Навстречу — всадники с визгом и воем. Машут кривыми саблями. Пускают меткие стрелы. Наши воины не дрогнули — бросились вперёд. Закипела схватка. И повернули обратно всадники. Конские хвосты замелькали. То-то была радость в полку князя Мстислава Мстиславича!

Однако не долго ликовали наши воины. Дошли до реки Калки, а там несметные ордынские полчища. Глядеть страшно. Словно море ощетинилось пиками.

Может, и тут одолели бы врагов. Помешала княжья междоусобица и трусость половцев. Кинулись в битву полки Мстислава Мстиславича, с ним другие. А князь Мстислав Романович киевский остался в стороне. В ссоре с Удалым был. Решил горделиво и скудоумно: я, мол, за себя всегда постою, вы попробуйте обойдитесь без меня.

Из последних сил отчаянно бились русские полки. А с холма киевский князь злорадно взирал и воинов своих не пустил в битву. Тут новая беда. Не выдержали половцы натиска. Ударились в бегство. Смешали русские полки и потоптали конями станы русских князей. Врагам то на руку, навалились всей силой на русские дружины, смяли…

Умолк дедуня. Увидел Собинка — бегут по его морщинистому лицу слёзы. Поплакал дедуня беззвучно при всеобщем молчании — только сдавленно всхлипывали бабы, — выговорил скорбно:

— Так вот и кончилось сражение на реке Калке месяца мая в тридцать первый день…

— А князь киевский?! — воскликнул потрясённый Собинка. — Неужто вовсе не помог Мстиславу-то Мстиславичу?

Вздохнул дедуня.

— Так и простоял всю битву в сторонке…

— Известно, своя рубашка ближе к телу… — словно бы про себя, пробормотал Авдюшка. — Зато, поди, сам остался жив…

На Авдюшку не один Собинка — все обернулись с осуждением. А дедуня, при памяти светлой, слух имел ровно у молодого.

— Нет, милок. Поплатился головой князь Мстислав киевский за свою чванливую гордыню и себялюбие. Да ежели бы одной своей. Воинов, что были под его началом, погубил до единого.

Заёрзал на лавке Авдюшка.

— Думать о себе да о своей рубашке, — продолжал дедуня, — последнее дело. Мечтал отсидеться на своём холме киевский князь, соорудивши оборону. Как бы не так! Три дня отбивался. На четвёртый, когда стали подходить к концу наши силы, поверил князь Мстислав обещанию отпустить его с дружиной, коли сложит оружие. И тем сделал непоправимую глупость. Едва оказались русские воины без своих мечей, всех перебил враг.

— А князя? — спросил Авдюшка.

Помедлил с ответом дедуня.

— Связали его и других князей, захваченных в плен, по рукам-ногам. Уложили на землю, ровно поленья. Поверх настлали доски. И уселись на них пировать, раздавив русских князей, и среди них Мстислава киевского, ровно клопов, тараканов али иных ничтожных тварей…

Словно пришибленные слушали дедуню люди, коих набилось теперь в горницу — не протолкнёшься.

После долгого молчания молвил сосед Глазовых плотник Любим, прозвищем Гвоздь:

— А ведь промеж князей опять свара и раздор. Отъехали братья великого князя Андрей Большой и Борис со своими семьями к злейшему врагу великого князя и другу Ахматову королю польскому и великому князю литовскому Казимиру.

Завздыхали мужики. Невелика в ту пору была Москва. Все новости известны в единый день.

Дед Михей не то чтобы вступился за великокняжеских братьев — пояснил:

— Великий князь Иван Васильевич обделил Андрея и Бориса. После смерти их общего брата Юрия все земли и владения взял себе. А братьям — шишок под носок. Те обиделись, вестимо.

Слободской староста Вавила, что повсюду в надобный час поспевал, подал голос:

— Ты не тронь великого князя Ивана Васильевича. Он силу собирает в кулак. Дабы тем кулаком бить врагов.

— Верно, — ответствовал дед Михей. — Только в кулаке великокняжеском и нашему брату, мужику, приходится трудненько. А что князья грызутся промежду собой, того воистину хуже не придумаешь. Не пора, не время. Со всех сторон обступают враги русскую землю. С севера и запада — немецкие рыцари да Казимир. Со стороны восточной — казанский хан. Теперь вот царь Ахмат идёт с Большой Ордой. За многие годы не собиралось столь беспримерной угрозы.

Медленно расходились мужики от Глазовых. Долго галдели и спорили. И унёс каждый в душе камень-вопрос тяжёлый: удастся ли оборонить русские земли от нового ордынского нашествия?

Что-то теперь будет?

Дед Михей Глазов в плотницкой слободе человек видный. Слушали его и уважали за твёрдое слово и сильные, умелые руки.

Пришёл от великого князя приказ — спешно укрепить кремлёвские стены. Построены они были ещё при князе Дмитрии Ивановиче, за победу над ордынцами на Куликовом поле прозванном Донским — то поле лежало подле реки Дон.

Так случилось, что в трудную годину не слободской староста Вавила — дед Михей стал во главе плотницкого дела. Сыновья его, Григорий и Савелий, — артельными начальниками. Внуки — Собинка с Авдюшкой — на посылках: передать дедово распоряжение или, напротив, сбегать поглядеть, как идут дела, и о том доложить деду.

Собинке такое поручение в охотку. Авдюшка своей важной ролью гордился безмерно. Иной раз норовил командовать взрослыми мужиками, за что схлопотал однажды крепкий подзатыльник от того же деда.

Ел теперь Собинка, забежав домой, наспех. На мамкины сетования отвечал, обжигаясь горячими щами:

— Некогда, маманя. Готовимся к осаде! Чтобы окаянному хану Ахмату не взять Москвы во веки веков. Чтобы он зубы обломал о кремлёвские стены и не солоно хлебавши ушёл в свои степи.

Евдоким, не оправившийся ещё от тяжкой раны, завидовал:

— Тошно, брат, сиднем сидеть на лавке, ровно столетнему деду, когда всем миром люди трудятся ради общего дела. Я хороший плотник. У Ахматова сына Муртозы почитался лучшим работником…

Вздыхал и острым ножиком с ореховой рукояткой принимался строгать и резать малый чурбачок.

С каждым днём преображалась Москва.

Поубавилось суеты и бестолковщины. Каждый знал своё место. Старался дело исполнять споро и в точности. А его хватало на всех. Каменщицкие работы медленные. Потому старую каменную, осыпавшуюся кладку решено было чинить и укреплять деревом — толстенными брёвнами. Не в один ряд, более. И тут опять же первые люди — плотники.

Ликовал Собинка, глядя, как растут и крепчают на глазах кремлёвские стены. Башни над ними встают с узкими прорезями-бойницами.

Улучив времечко, кидался помочь строителям. Возьмёт у притомившегося мужика топор, подсобит затесать бревно. А то, бежавши вдоль рва, что окружает кремлёвские стены, скатится в тот ров и до жаркого пота орудует с землекопами лопатой. В деда и отца Собинка — работник.

Не одни плотники и землекопы — весь московский люд, не жалея сил, трудился подле кремлёвских стен. От зари до зари. Как справедливо сказал дедуня — и это все понимали, — речь о том ныне: быть ли русской земле и далее под ордынской властью или освободиться навеки от жестокого чужеземного ига.

Частенько видел Собинка великокняжеских людей на крепостных кремлёвских стенах. Иной раз и самого великого князя — издалека. А однажды вынырнул Собинка из надстроенной башни, услышав рядом голоса, и обомлел. Прямо перед ним, шагах в пяти, высокий, чуть сутулый, — сам великий князь Иван Васильевич с окольничим Иваном Васильевичем Ощерой, боярином Григорием Андреевичем Мамоном, дядей своим Андреем Ивановичем Верейским. Подле — вооружённая охрана. От неожиданности Собинка даже не поклонился великому князю. Попятился, прижался спиной к толстым брёвнам, из которых сложена башня. По счастью, никто не обратил внимания на безвестного мальчонку.

И услышал разговор Собинка, от коего, кажись, погасло солнце и сделалась вокруг чёрная ночь.

Крупный, чуть ниже великого князя, Ощера почтительно молвил с усмешкой на тонких губах:

— Народ что дитя малое. Чем бы ни тешился — абы не плакал. А тебе, государь, надобно думать выше. Нешто сии стены, залатанные наспех, выдержат ордынский приступ? От Ахмата — никуда не денешься — следует откупиться. Любой ценой. Тебе, по разумению моему, надобно беречь себя, своё семейство, казну да ближних людей.

Мягким, вкрадчивым голосом подхватил низенький толстый боярин Мамон:

— Сам знаешь, государь. Не всегда мы едины во мнении с Иваном Васильевичем. А тут он прочитал слово в слово мои мысли. Мудрено одолеть Ахмата с Казимиром. Потому стоит ли гневить без смысла и пользы владыку Большой Орды?

Что ответил великий князь, не разобрал Собинка. Однако уразумел: готовы первейшие его советники сдать врагам Москву.

Далеко ушёл от башни великий князь Иван Васильевич, а Собинка всё стоял подле стенки, точно приклеенный. Шагнуть не мог. Ноги, будто чужие, не слушались.

Совладал с собой, наконец. Огляделся по сторонам. Народу вокруг кремлёвских стен — не счесть. Всякий при своём деле. Спорится, кипит работа! И, выходит, всё зря? Ни к чему всё, коли ближние к великому князю люди не надеются оборонить город?

Помотал головой Собинка. Словно отогнал дурной сон. Бросился искать деда. Туда, сюда — нет его. Будто провалился сквозь землю. Нашёл у Боровицких ворот. Распекал дед молодого мужика за небрежение.

— Голова пустая! Баню себе ставишь в огороде? Али возводишь крепостную стену?!

— Деда! — позвал Собинка. — Подь-ка сюда!

Обернулся дед Михей:

— Тебе чего?

— Важные вести!

По испуганному лицу Собинки понял дед: стряслось что-то. Отошёл в сторонку:

— Чего там ещё?

Запинаясь, передал Собинка случайно услышанный разговор.

— Свиньи жирные! — выругался дед. — О своей шкуре да о мошне все заботы. Остальное — пропади пропадом. Ну, погодите, бояре высокородные…

На другой день стал приглядываться Собинка к великокняжеским хоромам. А там суеты более обычного. И народу больше. Подвод собрана прорва. Бояре толкутся на дворе, ровно простые мужики.

У Глазовых вечером подле избы — сходка. Посадский народ судит-рядит: что готовится? Гвалт стоит. Не поймёшь, кто о чём толкует. Староста Вавила тут же. Зыркает по сторонам, слушает.

Все ждут деда Михея.

Пришёл не один, с ним ещё двое плотников.

Снял шапку, поклонился притихшим людям:

— Худо, православные. Завтра чуть свет отправляется с великокняжьего двора обоз со всей семьёй великого князя, с казной, многими боярами, детьми боярскими и холопами…

— Ловко удумали! — сказал гневно Любим Гвоздь. — Бегут, ровно крысы из дома, в коем запахло бедой.

Дед Михей согласно кивнул головой:

— Бегут.

— А куда? — спросило разом несколько голосов.

— Этого в точности не ведаю, — ответил дед Михей. — Говорят, будто прежде на Дмитров, а далее к Белоозеру.

— Стало быть, не верит великий князь в победу над Ахматом. И не чает отстоять Москву… — заметил с горечью сосед Глазовых, плотник Иван Крюков.

— О том догадаться — не надобно большого ума, — со злостью выговорил Любим. — Что мы-то будем делать? Куда девать наших жён и детишек? Кровные они тоже у нас! Иль всей Москвой с курями, коровами и козами тоже подадимся на Бело-озеро?!

Криком в едином гневе откликнулись мужики:

— Нет!

Дед Михей поднял руку:

— Шуметь — толку чуть…

— Скажи, что делать?!

— То же, что и делали: чинить кремлёвские стены, готовить оружие, а кому следует — идти в полках на Берег биться с ордынской нечистью.

— Из Москвы бегут… — укорил Иван Крюков.

— Им же срам, — ответствовал дед. — Нам урок…

Поздно разошлись мужики от глазовского дома.

И удивительно: два человека, друг друга не видя, в одну сторону повернули, к дому Ивана Васильевича Ощеры. Были то староста Вавила и — кто бы мог подумать? — деда Михея родной сын Савелий. А дельце-то у них было одно, общее: донести окольничему великого князя о том, что говорится и делается в посаде. По долгу службы шёл Вавила. Савелий — по охоте своей и подлости.

Ранним утром от великокняжеского двора потянулся длинный обоз. В повозке лучшей — великая княгиня Софья. В других — боярские чада и домочадцы. На множестве телег, тщательно сокрыты от чужого взгляда, бессчётные сундуки, мешки, укладки — богатейшая казна великого князя Ивана III Васильевича. Собиралась она его дедами и прадедами. И им самим была изрядно пополнена путями всяческими. Сопровождение — бояре верхом на конях. Вокруг крепчайшая стража из детей боярских и слуг. Толпой — алчные и беспощадные холопы, готовые по первому хозяйскому слову разорвать на куски любого, правого или виноватого равно.

Великий князь Иван Васильевич остался в своих хоромах. На благо себе. Ибо довелось княгинюшке его, маловерной и слабодушной, испить в трудный час горькую чашу.

И прежде не жаловали москвичи высокомерную и заносчивую чужеземную принцессу Зою, ставшую великой княгиней Софьей.

А тут вся Москва высыпала поглядеть на трусливое шествие. Иные стояли в молчании. Иные насмешками и злыми шутками провожали Софью. И опасливого великого князя хулили: не без его согласия, а вернее всего, повеления, вывозили из Москвы сокровища.

Тщетно бесновалась стража.

Известно, на каждый роток не накинешь платок.

Вновь переменилась Москва.

Ещё строже стала.

Великого князя посадский люд встречал хмуро.

За ужином, когда вся семья Глазовых собралась на дедовой половине, зашёл о том разговор.

Дедуня размышлял вслух:

— Что поделаешь? Таким уродился великий князь Иван Васильевич. Осмотрителен да осторожен. Десять раз отмеряет, а потом режет. Да как не быть осторожным? Промежду отцом его Василием Васильевичем и дядей отцовым Юрием Дмитриевичем и двоюродными братьями, Василием Косым и Дмитрием Шемякой, была лютая грызня за власть. Изуверствовали друг над другом — язык сказывать не поворачивается…

Собинка помнит, что у Евдокима в Орде жена и дочка.

— Какие они — люди-то ордынские? — спрашивает.

— Говорят и живут по-своему. Едят не по-нашему.

— А чего едят? — встревает Авдюшка.

— Конину более. Пьют кобылье молоко…

— Тьфу! — плюётся Авдюшка. — Нешто можно есть и пить такую пакость?

— В привычке дело, — объясняет Евдоким. — Сначала мне ихняя пища не лезла в горло. Привык — будто так и надо. Вот только хлеба нашего у них нету.

— Почему? — любопытствовал Собинка.

— Главное их хозяйство — скот разный: лошади, быки, коровы, овцы, верблюды. Кочуют они всё лето с места на место, дабы всегда был под ногами свежий корм для табунов, стад, отар. Землю почти вовсе не пашут, али пашут мало. Одним скотом прожить мудрено, поэтому со стародавних времён остальное, что надобно, добывают разбоем, набегами и войнами. Людей ремесленных своих тоже, почитай, нет. Всё делают руками пленных, захваченных во время набегов и войн.

— Стало быть, за добром всяким и людьми хан Ахмат ноне походом идёт? — догадывается Собинка.

— Верно, милок, — с горечью ответствует Евдоким. — Идёт, чтобы грабить, жечь, убивать и в полон, что иной раз хуже самой смерти, брать. Русь покорить своей воле.

Наутро, едва стало светать, поднялся вместе со всеми Евдоким. До того по избе и по двору ковылял с палочкой. Строгал и резал острым ножом липовый чурбачок. И свою работу прятал от чужих глаз. Пронырливый Авдюшка однажды, когда Евдоким вышел во двор, сцапал его поделку и кликнул Собинку:

— Глянь-ка! Евдоким куклу делает!

И впрямь, вырезана была из чистого белого дерева кукла. Стоит девочка в длинной одежде. Руки в рукава засунула, чтобы не замёрзли. Лицо тонкое, худое. Глаза большие. Голову в платочке склонила на левое плечо. И плечи чуток приподняла. Должно, тоже от холода.

Тут Евдоким в избу вошёл, и Авдюшка получил увесистую затрещину за своё нахальство.

— Пошто дерёшься?! — захныкал. — Вот скажу папане, он те задаст!

— Зачем трогаешь без спроса чужое? — сердито выговорил Евдоким. — Я деду скажу, он тебе ещё добавит, покрепче моего!

Вытер Авдюшка рукавом нос.

— Всё одно чужих детей бить не след! Своих колоти…

Нахмурился Евдоким, деревяшку за пазуху сунул. Подивился Собинка: взрослый мужик, а забавляется куклами-игрушками.

Скоро вылетела из головы Собинки резная фигурка. Хватало в те дни забот серьёзных, нешуточных.

Когда Евдоким собрался идти вместе со всеми, дед Михей заметил:

— Рановато тебе.

— Мочи нет сидеть в избе. Каждые руки на счету.

— От твоих толку пока мало…

— Может, голова сгодится…

— Только не спеши, — согласился дед Михей. — Мы вперёд пойдём. Тебя Собинка проводит.

На том поладили.

Медленно, с остановками и передышками шёл Евдоким. Рана на груди от ордынской сабли была глубокой. Ноги, растёртые колодками — видать, грязь попала, — гноились и лишь чуть начали подживать.

По дороге Евдоким крутил головой. Впервые в Москве. С любопытством всё разглядывал.

Собинка объяснял. Где какая слобода. Как называются речки и ручейки. Сколько ворот в крепостной кремлёвской стене и как их кличут.

Внутри Кремля подле Никольских ворот грудился народ, всадники. Головой выше других — окольничий Иван Васильевич Ощера. В дорогой одежде, при сабле. Подле — без шапки — дед Михей.

Оба разгорячены.

Поначалу Собинка не подумал худого. Дед редко кого посвящал в свои дела. Но приметил Собинка: не только над плотниками он ноне главный. Отдаёт приказы многим. Подходят к нему жители иных слобод, торговые люди. Знали деда Михея и слуги великого князя: мужик толковый, его другие слушаются охотно.

Исполнял дед Михей распоряжения людей великокняжеских.

Однако не всегда в точности. Частенько собирал мужиков. Держал с ними совет. Поступал по-решённому.

На том и схватился с Ощерой.

Крепко стоял на своём дед Михей.

Только разве одолеть простому мужику великокняжеского окольничего?! Даже если мужик прав, а тот — нет?

Залился Ощера свекольным цветом.

— Жить надоело, старый хрыч! Взять его!

Три пары услужливых рук вцепились в деда Михея.

— Смилуйся, государь! — прильнул Собинка к стремени окольничего.

И полетел кувырком. Стукнулся затылком оземь. Тяжёл был удар, нанесённый кованым барским сапогом.

Дед тем временем слуг стряхнул. Один, отведав дедова железного кулака, повалился на бок.

— Взять, было сказано! — бабьим голосом возопил Ощера. — В железа его![2]

На подмогу заковылял Евдоким.

— Что делаешь? — сказал с укором.

Поздно было. Ретивые слуги окольничего вязали деда накрепко. Со злобой приговаривали:

— Сочтёмся нынче же…

— Пропал деда! — воскликнул с отчаянием Собинка, вытирая кровь с разбитого лица.

И услышал за спиной знакомый голос — негромкий, знающий свою власть:

— Погоди, Иван Васильевич. Не горячись.

Обернулись разом все. На сером в яблоках коне, окружённый малой стражей, — сам великий князь. Опустил поводья. Ссутулился. Лицом пасмурен. По обыкновению своему, о коем Собинка знал, подъехал тишком.

Мужики торопливо поскидали шапки — великому князю земные поклоны.

— Холопы, государь, своевольничают… — начал было сердито Ощера.

— Не дури, Иван Васильевич! — прервал окольничего великий князь. — Норов придержи. Своё дело они ведают лучше нас с тобой. Москва — моя отчина. И отдавать её, коли случится, будем в самой крайности…

Заметил Евдокима. Хозяйским оком оглядел одёжку его.

Рубаху и порты великокняжеские ушил Евдоким. Сидели они ладно. Выстираны чисто-начисто. Видать, доволен остался бережливый великий князь. Слова, однако, не сказал. Поворотил коня. Ровным шагом поехал далее.

Ощера растерянно головой покрутил: то на удаляющегося великого князя, то на деда Михея. А румяный весёлый сын боярский Вася Гаврилов отстранил плетью стражу. Ловко вытащил нож из-за пояса. Быстрым движением разрезал путы, что связывали деда. Крикнул на скаку, устремился за великим князем:

— Смирнее будь, старче! На всю жизнь дадена одна голова. Лишишься — другая не вырастет!

Молчком, в ярости безмерной, за сыном боярским окольничий тронул коня.

— Государь Иван Васильевич! — окликнул его дед Михей. — Постой!

Обернулся окольничий.

— Прости старика, коли сказал не так. Без худого умысла али неуважения к тебе, господин высокородный. В Москве жёнки наши, детишки, внучата. Жалко отдавать их басурманам на злую погибель. И коли твёрдой и неприступной будет Москва, глядишь, хан Ахмат станет сговорчивее, в случае надобности.

— Не искушай, однако, терпенья моего и доброты. Не бесконечны они! — пригрозил Ощера.

— Вестимо, государь! — Дед Михей вовсе до земли склонился.

Ускакал великокняжеский советник, хоть малость умиротворённый.

Разошлись по своим местам посадские люди, обсуждая происшествие и беспокоясь за Михея Глазова.

Тот весь день был сумрачен.

Авдюшка приметно радовался дедовой стычке с окольничим. Поздним вечером, когда шли домой, выразил лживую сердобольность:

— Испугался, деда. Верно говорит тятя: своя шкура дороже…

Остановился дед. На Авдюшку глянул — тот шарахнулся в сторону.

— Дурень! Злопамятен и жесток Ощера. Не сегодня, так завтра его слуги схватили бы меня, замучили до смерти. Какой от этого прок? Надобно к осаде готовиться. И я в том деле не последний работник!

Не ехидному Авдюшке, своим сыновьям, а также Евдокиму и Собинке, что шагали рядом, пояснил:

— Мне лет менее было, чем ноне Савелию. Полонил хан Улу-Махмет Василия Васильевича Тёмного, отца нынешнего великого князя. Жена и мать его бежали в Ростов. В Москве, в Кремле, куда укрылся весь московский люд от татарских ратей, вспыхнул невиданный пожар. Множество народу погибло. И наш дедуня, молодой тогда, с другими посадскими принялся учинять порядок. Запретили бегство из Москвы. Ослушников хватали и строго наказывали. Починили городские ворота и стены. Словом, изготовились к осаде, как надобно.

— И выдержали осаду? — спросил Собинка, жадно внимавший деду.

— Обошлось без неё. Однако за спиной у великого князя Василия стояла сильная Москва. Очень это помогло ему освободиться — за выкуп, понятно, большой — у хана Улу-Махмета. Так и сейчас. Сражение начнётся далече от здешних мест. Наши воины стоят на берегу Оки-реки. Только и оборону следует крепить всемерно. И тут свою гордыню для общего дела иной раз и смирить следует. А ты: «испугался»… — это уже Авдюшке.

Собинка, за деда было опечалившийся, возгордился им пуще прежнего. Крикнул двоюродному брату:

— Не о себе печётся наш дед! Не свою рубаху-шкуру бережёт, как некоторые другие!

Авдюшка на одной ноге заскакал. В пыль дорожную сквозь зубы плюнул. Будто слова Собинки его с отцом не касаются вовсе.

Тревожнее становились вести с южных рубежей. Чаще перебегали ордынские пленники. Гонцы на взмыленных конях доносили, какими дорогами хан Большой Орды Ахмат с полчищами своих воинов движется на Русь, сколько дней пути осталось ему до русских пределов.

Стягивались в Москву ратные полки из многих городов.

Месяца июня в восьмой день с теми полками из столицы выступил в поход старший сын великого князя, тоже великий князь и тоже Иван, прозванный Молодым. Направился к городу Серпухову.

За день до того сын боярский Василий Гаврилов сыскал Евдокима.

— Государь Иван Васильевич опять тебя требует. Живо!

— Легко сказать: живо! — проворчал Евдоким. — А как?

С трудом ещё ходит Евдоким, опирается на палку, а частенько и на плечо Собинки. На лошади под седлом, что держал холоп сына боярского, нипочём не усидеть.

Сдвинул шапку на лоб Василий Гаврилов. Поскрёб затылок. Велел:

— Ты, парень, — это Собинке, — садись позади. Держи за спину товарища своего. Дабы не свалился по дороге.

Взгромоздился Евдоким с трудом на лошадь. Собинка ловко сзади вспрыгнул.

Поехали. Впереди сын боярский Василий Гаврилов. За ним Евдоким с Собинкой. Следом стража.

Вспомнилось Собинке: давно ли было так же?

Так, да не так, — усмехнулся. Тогда Евдоким лежал на телеге. И ждало их впереди неведомое. Может, милость великокняжеская. А может, плети или вовсе жестокая казнь. Теперь зовёт Евдокима великий князь на совет. И Собинка при нём провожатым, назначенным сыном боярским.

Разговор, впрочем, был короткий.

В той же самой горнице сидели двое. Великий князь Иван Васильевич и его сын великий князь Иван Иванович, лет от роду чуть более двадцати, ростом ниже отца, костью тоньше.

Поклонились до земли Евдоким с Собинкой.

— Он самый, — сказал Иван Васильевич. — Восемь лет был в ордынском полоне у ханского сына, царевича Муртозы. Знает многих людей, близких хану. Возьмёшь с собой, будет полезен.

— Слушаюсь, государь! — склонил голову великий князь Иван Иванович. И Евдокиму: — Жди внизу!

Так с полками, ведомыми к Серпухову великим князем Иваном Ивановичем, среди ближайших ему людей оказались Евдоким и Собинка.

Собинку едва ли отпустили бы из дому. Да вместе с ратниками по велению великого князя Ивана Васильевича отправлялись к Серпухову многие ремесленные люди: кузнецы, оружейники, плотники. Среди них — дядька Савелий.

Авдюшка остался в Москве. Не пустила мамка. И сам не проявил особой охоты:

— Чего я там потерял?

С его отцом тоже вышла история.

Василий Гаврилов великокняжеским гонцом прискакал однажды ранним утром во двор Глазовых. Прошёл на дедову половину.

— Великий князь Иван Васильевич, — сказал, — ведает про твои труды, Михей, и заботу о кремлёвской крепости. Повелел тебе с одним сыном, кого выберешь, остаться в Москве. Другому же сыну должно отправиться на южный рубеж вместе с воинством.

— По моему разумению, — заметил дед, — надо бы поболее оставить в столице плотников. Трудов-забот шибко много. Но на то воля великого князя.

— Кого пошлёшь с полками?

— Дозволь подумать.

— Добро! — поднялся сын боярский. — Чтоб завтра один из твоих сыновей с подводой, плотницким нарядом и запасом еды был у великокняжеского подворья.

Закрылась дверь за Василием Гавриловым.

Молвил дед:

— Стало быть, так. Савелию идти с войском. Григорию остаться со мной в Москве.

Жена дядьки Савелия, тётка Дарья, завыла в голос:

— За что Савелия-то?

Грохнул кулаком по столу дед Михей:

— Молчать! Григорий здесь нужен. Головой работает за двоих, руками — за пятерых. Савелий более языком мастак. В войске многотысячном, может, и такой сгодится. У меня же работников — раз, два и обчёлся.

А Собинке всё вышло на пользу.

Попросил отпустить его с Евдокимом, уставились на деда тётка Дарья, дядька Савелий и Авдюшка. Сказал тот, помедлив, с приметной неохотой:

— Коль Евдокиму надобен…

И теперь, к великой своей радости, шагал Собинка рядом со взрослыми воинами по знакомой серпуховской дороге.

Двигались полки спешно. Вдруг — что не раз случалось — вырвется ордынская конная рать в нежданном месте, ударит с боку или с тылу. А то и вовсе окружит кольцом неизготовленные к бою русские полки.

Знали русские воеводы и другое. Неспроста медленно идёт хан Ахмат со своим войском. Ждёт, когда в помощь выступит союзник его верный великий князь литовский и король польский Казимир. Соединёнными силами намеревается хан наголову разбить русские полки. То памятуя, воеводы торопились упредить опасную встречу. Надеялись одолеть грозных врагов порознь.

Взрослым поход — тяжкая военная страда. Собинке — удача нежданная, жизнь, полная новизны и приключений.

Иной раз Собинка при друге своём старшем. А иной — передвигается теперь Евдоким без чужой помощи — бежит к пушкарям.

В Москве не довелось ему знаться с теми людьми. А тут сведал: к полкам пешим и конным приданы пушкари, пищальники и огненные стрельцы.

Первый раз сунулся было спроста к ним Собинка.

И отведал кнута.

Случилось это на привале.

Взялись кашевары за котлы. Воины прятались в тени от жаркого полуденного солнца. А Собинка проглотил наскоро кусок хлеба с холодным мясом, приготовленным мамкой, и — к подводам, на коих пушкари и пищальники везли свой диковинный огневой наряд. Живые они люди. Есть-пить тоже хотят. Сгрудились возле котлов.

Тем воспользовался Собинка. Подобрался к крайней телеге и приподнял рогожу, что закрывала неведомое оружие. Глянуло на него чёрное пушечное жерло. И в тот же миг ременная плеть обожгла руки.

Взвыл от боли и неожиданности Собинка. Рванулся бежать. Не тут-то было! Здоровенная ручища схватила его за шиворот. Мужик, чёрный, бородатый, рожа чисто разбойничья, ровно кутёнка поднял Собинку.

— Чего забыл в чужой телеге?

— Поглядеть хотел…

— Я тебе погляжу! — Мужик снова поднял плеть. — Своровать хотел? Али, — новая мысль пришла мужику в голову, — может, ты лазутчик ордынский?!

— Еще чего надумал! — вытаращил глаза Собинка.

Принялся мужик допытываться у Собинки: кто он и отчего, несмотря на молодость лет, находится при войске?

Рассказал Собинка всё, как есть. Поверил, успокоился мужик.

— Годов сколько? — спросил.

— Двенадцать.

Протянул мужик здоровенную руку:

— Меня зовут Никифором. Тебя как?

Назвался Собинка.

Никифор пояснил, словно оправдываясь:

— Знают в Орде, везём огненный наряд: пушки, пищали, ручницы. А вот сколько чего, надлежит держать в секрете. Непривычны ордынские кони, да и воины тоже, к огненному бою. Оттого на пушкарей и пищальников у великого князя Ивана Ивановича и воевод особая надёжа. И бережение особое. Велено караулить орудия и припасы к ним пуще глаз своих. Понял?

Кивнул головой Собинка.

— Коли любопытно тебе наше оружие, со временем покажу. И, живы будем, увидишь в деле. Добрый гостинец припасли супостатам!

Отпуская Собинку, Никифор сказал:

— От меня не бегай, не кусаюсь.

Хотел было Собинка напомнить про кнут-плеть. Раздумал. К чему на добрые слова отвечать злыми? Пришёлся ему по душе суровый пушкарь. Не болтун-пустомеля. Крепкий мужик. Таких любил и на них старался быть похожим Собинка.

Утром, проходя мимо обоза, с которым ехал Никифор, крикнул издалека:

— Здорово, Никифор!

— Здорово! — ответил тот.

Однако подойти — на что втайне надеялся Собинка — не пригласил.

Поднимая пыль, двигалось войско мимо деревень и сёл разных. Жилых и запустелых. Мимо пожарищ старых и, видать, недавних. И повсюду встречный люд с тревогой и надеждой смотрел на конные и пешие полки.

— Помоги вам бог отогнать лютого ворога! — напутствовали бабы. — Жён своих, стариков, детушек и нас, горемычных, от него оборонить!

Мужики бормотали:

— Бог-то бог, да и сам не будь плох!

— Верно! — отвечали воины. — Говорят, на бога надейся, а сам не плошай. С тем и идём на царя Ахмата, его шесть сыновей, племянника Касыду и всё их поганое воинство!

Бодро отвечали. Иной раз даже весело.

Но все, и воины тоже, понимали: неведомо, чем кончится поход.

И кто мог предсказать: не пройдут ли через некоторое время этой же дорогой ордынские лиходеи?

Только в другую сторону — к Москве…

Оттого споро шагали ратники. И воеводам и начальным людям не было надобности торопить или подгонять их.

Не чужую землю шли воевать — защищать свою, родную.

Течёт, бежит Ока-река меж лесов, лугов и полей. Рыбкой вкусной щедро кормит горожан и селян. Служит лёгким водным путём.

Она же — сторожевой рубеж.

С давних времён по её левому берегу несут караульную службу русские ратники. Называется тот рубеж, протянувшийся на многие вёрсты, коротким словом — Берег.

Ныне выдвинул сюда полки великий князь Иван III Васильевич против ордынского хана Ахмата. Во главе полков старший сын Ивана Васильевича великий князь Иван Иванович, искусные воеводы.

С теми полками прибыли на Берег Собинка, Евдоким и дядька Савелий.

Позади — дорога долгая и пыльная. Впереди — река широкая Ока, за ней неведомые и опасные дали.

Собинка, понятно, сразу — к реке.

Тёмная вода отливает под вечерним солнцем тревожным огнём. Словно вспомнила зарева бессчётных пожаров, что пылали по её берегам. Словно упреждала: крепче сжимайте сабли, русские люди! Туже натягивайте тетиву луков! Враг идёт хищный, безжалостный. Оплошаете — не будет пощады ни старому, ни малому!

Представил себе Собинка ордынскую конницу, скачущую навстречу. Сжал кулаки. Сказал громко:

— Берегитесь! Ужо будете знать, как на чужие земли разбоем ходить. Встретим вас — не обрадуетесь! — и, смутившись, огляделся: услышит кто его разговор с невидимым воинством — поднимет на смех.

Шагах в десяти или пятнадцати стоит Евдоким. Хмур. Печален. Догадался Собинка — думает про жену и дочку Катю.

— Где-то они теперь там? Что делают? Да и живы ли? — грустно молвил.

— Живы! Живы! — горячо заверил Собинка. Точно и вправду знал об этом. — Погоди, сыщем их непременно. Высвободим из злого плена-неволи! И я тебе в том пособлю. Вот поглядишь!

Евдоким посмотрел на Собинку долгим взглядом.

— А что? Всё может быть… — произнёс задумчиво. — Ты мужик крепкий.

Зарделся Собинка от похвалы.

Евдоким за пазуху полез и вынул — Собинка едва глазам поверил — деревянную куклу, что резал в Москве.

— Вот, — протянул, — коли захочешь помочь, она тебе сгодится.

Приметив растерянность Собинки, сказал:

— Если случай выйдет, поймёшь сам. А нет, — значит, так тому и быть…

Собинка, по всегдашней своей привычке, молча кивнул головой: об чём, мол, толковать?

— И ещё…

Развязал Евдоким пояс. Снял нож в кожаных ножнах, коим Собинка давно любовался. Более ему нравился, нежели нарядный чужеземный кинжал, подобранный Авдюшкой.

— Другой мой подарок. Кончились мирные дни. Начинаются ратные. Без оружия воин — всё одно что лук без тетивы. Мало от него пользы. Сдаётся мне, быть тебе рано или поздно в деле. Не устоишь в стороне. И нож этот, что служил мне верою и правдою, тебе послужит!

— А ты как? — спросил Собинка, принимая драгоценный дар.

— Будь спокоен. Добуду себе оружие. У меня с Ордой свои счёты. Не ради плотницкой работы я тут.

— Спасибо! — волнуясь, сказал Собинка. Расстегнул ворот рубахи и сунул нож за пазуху.

— Нет, дружище! — остановил Евдоким. — Погоди! Нож за пазухой держат воры да трусливые, слабые духом люди. Носи его, как я носил. На поясе. Вещь он нужная для многих дел. Хлеба ли отрезать кусок, поправить лук али чего другое — без него не обойтись.

И опять молчком согласно кивнул головой Собинка. Приладил Евдокимов подарок к своему ременному пояску. Сдвинул на левый бок. Ловчее так, коли понадобится, достать из ножен.

Деревянную куклу сунул за пазуху. Против чего Евдоким не возразил ни единым словом. Вздохнул только.

— Ладно, парень. Чего травить душу? Пойдём отсюда!

— Погоди чуток, — попросил Собинка. — Впервой я тут.

— Добро, — согласился Евдоким, будто с ровней. — Не на пожар торопимся.

— А там, — кивнул Собинка на другой берег, — земля уже ихняя?

— Нет. Сначала лежат рязанские земли, великие князья коих ох как временами враждовали с великими князьями московскими.

— Шли против своих, значит, русских?!

— Да, друже, — с горечью подтвердил Евдоким. — Два года спустя после битвы на Куликовом поле великий князь рязанский Олег указал хану Тохтамышу, который шёл на Москву, броды через Оку. И были вместе с ханом Тохтамышем русские же князья суздальско-нижегородские Василий и Семён Дмитриевичи.

— И взяли Москву?

— Не силой. Ложью и обманом. После трёхдневного безуспешного приступа. А взявши, разорили и сожгли дотла. Народу перебили — неведомо сколько…

— А ныне Рязань с кем?

— С нами. Только и Ахмат не один, в союзе с великим князем литовским и королём польским Казимиром.

Почудились Собинке топот и ржание коней на другом берегу.

Схватил Евдокима за руку:

— Скачет там кто-то…

— Наши кони, на берегу нашем, — успокоил Евдоким.

Вели на водопой коней русские воины. Загорались в вечерних сумерках костры многотысячного войска. Громкие приказы отдавали начальные люди. Перекликались рядовые воины. Кто-то запел песню. Подхватили её другие голоса.

Полки, приведённые великим князем Иваном Ивановичем, готовились к первой ночёвке на Берегу.

Утром Собинка, не обременённый никакими заботами и снедаемый любопытством, отправился бродить по расположению русского войска. Много ли увидишь в походе? Всё застилала пыль, поднятая тысячами людских и конских ног. И дядька Савелий с Евдокимом запрещали далеко отходить. Мудрено ли затеряться в полках разных городов? А тут Евдоким с дядькой Савелием обретаются возле великокняжеского шатра. Найти его проще простого, всякий укажет.

Шагает неспешно Собинка. Ноги босы. Голова открыта. Волосы, под солнцем выгоревшие, аккуратно причёсаны. Дедова выучка. Следил, чтобы сыновья и внуки всегда были опрятны. Штаны на Собинке белые, холщовые, выстираны ещё мамкой. На смену старым надеты впервые. Рубашка и вовсе новая, алого цвета. И гордость Собинки великая — на пояске кожаном в кожаном же чехле — Евдокимов подарок, нож с рукояткой орехового дерева.

Пошёл Собинке тринадцатый годок. Из-за высокого роста смотрится пятнадцатилетним парнем.

Сейчас для Собинки нет желаннее встречи, чем с Никифором. Да как его сыскать в суматошном многолюдье? Крутит Собинка головой — не видать сурового пушкаря. И уже на обратном пути, когда потерял всякую надежду, мелькнула вдруг на самом берегу в кустах чёрная борода.

Собинка сразу в те кусты. И точно. Знакомец его с двумя дюжими малыми ворочает пушку.

Разглядел Собинка пушку досконально. Короткая. Если торчком поставить, по грудь ему будет, не более. Зато жерло, ровно открытая пасть, — широкое. И, видать, та пушка тяжёлая. Одному человеку не поднять.

Начали Никифор и два его помощника устанавливать пушку вроде как на двухколёсную телегу. Сообразил Собинка: чтобы передвигать ловчее пушку.

Охота ему помочь взрослым. А чем — неведомо.

Принялся разглядывать двухколёсную телегу. И с пользой. Углядел плотницким глазом: в перекладине, что соединяла оба колеса, — сучок. А от него тоненькая, словно паутинка, трещина.

Крикнул:

— Стойте! Лопнет сейчас!

Мужики опустили пушку, уставились на Собинку.

— Гляньте, что делается! — Собинка указал на перекладину. — От сучка трещина идёт.

Полез под станину Никифор. Нашёл сучок. Увидел трещину. Вылез. И со всего размаха одному из своих помощников по уху — бац!

— Чьё дело, поганец?! Пушка это — по врагам стрелять али кочерга — горшки из печи вынимать?! Дождались, дитё учит уму-разуму!

Малый, получивший оплеуху, злобно глянул на Собинку:

— Легко учить. Сам сделал бы…

— Отчего нет? — откликнулся Собинка. И взялся за топор.

У самого — душа ниже пяток. Работа незнаемая. И нельзя оплошать.

Изготовил перекладину. Вытер со лба пот. Острый топор положил бережно на телегу.

— Молодец! — похвалил Никифор.

И с того случая к Собинке, ровно к взрослому.

Гришка, малый, что получил затрещину, невзлюбил Собинку. Да не он главный — Никифор.

А тот растолковал, как пушку, кою Вепрем звали, заряжать. Как наводить её. И запаливать.

Вскоре многие ратники, из тех, что стояли на Берегу, приметили белобрысого паренька в красной рубашке с ножом на поясе. Был Собинка вхож и в шатёр великокняжеский, и у пушкарей, мужиков строгих, свой человек, и отзывчив на просьбу любого малого человека.

Сперва приметили.

Потом узнали и запомнили.

Готовились воеводы, начальные люди, простые ратники и люди торговые и ремесленные, ставшие воинами, достойно встретить непрошеных гостей. Всё новые полки становились на Берегу и в городах поблизости. И это были добрые вести.

Но были вести и тревожные.

Ко Пскову подошли большие вражеские силы.

У великого князя Ивана Васильевича с братьями его Борисом и Андреем Большим не утихала распря. Грозила русской земле, как в прежние времена, губительная княжеская междоусобица. Врагам на радость. Русским людям на беду.

Из степей татарские перебежчики доносили, куда и как движется Ахмат. Поняли русские воеводы: прознал хан от своих лазутчиков, что сильна оборона на Оке, и решил обойти её слева. Стало ясно где — через броды на реке Угре.

Туда и направились русские полки.

Вдруг громом с неба, и без того затянутого грозными тучами, новость. И какая! Великий князь Иван Васильевич покинул войско и с ближними боярами и надёжной стражей спешно отбыл в Москву.

Худо встретили ту новость рядовые ратники, бранью. Да и начальные люди выражали неодобрение и встревожились изрядно: дело ли это — великому князю бросать войско незадолго до подхода врага?

Никифор выругался крепко:

— Вот она, княжеская повадка! Чуть чего — в кусты. А с Ордой кому драться? Мужику!

— Не все князья так, — возразил Собинка.

— Верно, не все — многие.

Вскорости, однако, великий князь Иван Васильевич вернулся к войску.

Иные говорили: ездил мириться с братьями. Другие: встретили, мол, его москвичи так, что хочешь не хочешь пришлось обратно поворачивать оглобли.

Собинка усмехнулся про себя. Вспомнил деда Михея. Должно, не обошлось без него и его друзей.

А тут известие, что затмило собой все прежние.

Переплыл холодную речку ордынский воин. Надеясь на богатую награду, сообщил великому князю Ивану Ивановичу и воеводам его:

— Завтра хан Ахмат с войском будет здесь…

Одарили воина щедро. Но до времени приставили крепкую стражу. Хотели убедиться: не обманул ли, не был ли ложным перебежчиком, а в самом деле вражеским лазутчиком?

Но нет, добро послужил великому князю. Утром, как и доносил, подошёл к реке Угре хан Большой Орды Ахмат со всем своим многочисленным свирепым и хищным воинством.

Место выбрал с толком и умом.

Перед ним не широкая Ока — Угра узкая. И броды, которыми предстояло перейти, мелкие. Рядом земли Ахматова друга и союзника, великого князя литовского и короля польского Казимира, войска коего ждал себе в помощь хан Большой Орды.

Случилось то месяца октября в восьмой день года одна тысяча четыреста восьмидесятого.

Ночь накануне плохо спали русские ратники. Впереди бой. Кому ведомо, чем кончится? И думал каждый: может, придётся сложить голову в том бою, тогда останется жена горькой вдовой, а ребятишки — сиротами…

Собинка тоже бодрствовал почти всю ночь. С разрешения дядьки Савелия и Евдокима остался подле Никифора-пушкаря и его двух помощников. Стерёг вместе с ними грозную пушку Вепря и боевые припасы, сложенные на двух телегах.

Того утра вовек не забыть Собинке.

Едва стало светать, солнышко ещё не выглянуло из-за тёмного леса, на правом берегу — всадники. Не один, не дюжина. Число бессчётное разом. Ровно тараканы в избе худой хозяйки. Куда ни глянь — повсюду кишмя кишат. Шлемы-шапки острые. В блестящих или кожаных доспехах, в стёганой одежде. У иных кривая сабля или копьё. У большинства же приторочены к сёдлам луки и по два колчана со стрелами.

— Началось… — перекрестился Никифор троекратно. Приказал: — Заряжай, ребята!

Помощники его, Гришка с Порфишкой, без суеты и спешки подали пороховой заряд и остальное, что надобно. Собинку разбирает нетерпение. Кажется ему, уж больно всё делается медленно. Поторопил невольно:

— Скорее!

— Поспешишь — людей насмешишь… — огрызнулся Гришка.

— А сам иной раз наплачешься вдосталь… — добавил Никифор.

Ордынские воины тем временем на всём скаку — в реку.

— Ала-ла! Ала-ла! — донёсся дикий, леденящий душу крик.

Зазвенели тетивы тугих луков. И тяжёлые, острые стрелы с протяжным свистом ударили по русским полкам.

Только ведь и там не дремали. Когда показались на правом берегу Угры всадники, запели громко на левом боевые трубы. Изготовились ратники к битве.

И во время единое с ордынскими полетели русские стрелы. Захрапели, шарахнулись татарские кони. Многие нападающие полетели в воду.

Первая волна словно натолкнулась на невидимую преграду.

— Так их! — возликовал Собинка. — Будут знать, как ходить разбоем на нашу землю!

Однако длилось замешательство короткое мгновение.

Воины, что скакали за первым, вырвались вперёд. Рой тяжёлых стрел стал гуще.

Молодой весёлый парень, по имени Глебка, — хорошо знал его Собинка — вдруг словно замер в изумлении. Толстая, оперённая стрела воткнулась ему в грудь. Не охнув даже, повалился Глебка навзничь. Кинулся к нему Собинка. Тот мёртвыми, невидящими глазами уставился в небо.

Самую малость мешкал Собинка.

— У, ироды! — процедил с ненавистью.

Высвободил из Глебкиной руки лук. Достал новую стрелу. Со тщанием прицелился во всадника, что убил Глебку. Приметен был — в блестящих, отливающих золотом доспехах и шлеме с алыми перьями. Натянувши прежде до отказа, спустил тетиву лука. Рванулась из рук стрела. Словно тоже торопилась отомстить за Глебку. И — отчётливо увидел Собинка — качнулся злодей в седле. Выпустил круто изогнутый лук.

— Получил?! — с торжеством воскликнул Собинка.

И поторопился.

Метким получился выстрел. Да бессильной оказалась Глебкина стрела против железных доспехов.

На лету подхватил всадник лук. Выпрямился в седле. Рванул стрелу из колчана. И ту стрелу нацелил, как показалось Собинке, точнёхонько ему промеж глаз. Вот она, смерть неминучая! И куда от неё денешься?!

Однако нашёл спасение, а может, отсрочку Собинка.

Брякнулся животом оземь.

Свистнула над самой головой стрела. Волосы пошевелила. Впилась злобно в дерево, что стояло позади.

— Живой! — обрадовался Собинка.

И тоже прежде времени.

Поднял голову. Всадник в блестящих доспехах ещё ближе. Метит новой стрелой.

Оборвалось всё внутри у Собинки.

«Теперь конец», — подумал со страхом.

Распластался на песчаном берегу, словно лягушка. Только, не в пример ей, не может никуда прыгнуть. Для того прежде надо встать на ноги. А времени-сроку, даже самого малого, нету. Втянул голову в плечи. Сжался комочком. Крепко зажмурил глаза. Ждал: сейчас ударит, вонзится ордынская стрела, и закричит он от боли, встречая свой смертный час в бою на Угре-реке. Повалится на сырой песок, как Глебка.

А вышло по-другому.

Дрогнула земля. Раскололось небо. Покатился грохот вдоль берега.

Открыл глаза в изумлении Собинка. Понять не может: помер он, и всё видится ему на том свете. Или жив ещё? И всё на этом происходит?

Уразумел — живой, понятно. И спасением обязан Никифору, который в самую пору выстрелил из своей пушки.

И тотчас же — у-ух! — изрыгнула огонь и железо вторая пушка, что стояла по соседству, справа от Вепря.

И снова: у-ух! — словно только и ждала своей очереди, тяжело выговорила третья, от Вепря слева.

И пошло!

Грохотали пушки, выбрасывая свои смертоносные заряды: ядра железные или каменные и дробовое железо.

Бабах! Бабах! — вторили им пищали, орудия вроде пушек, только жерлами поменьше.

Бах! Бах! Бах! — старались не отставать ручницы, малое огненное оружие, из коего стреляли одиночные пешие али конные ратники.

Едким чёрным дымом заволокло вокруг. Но чуть разогнал-развеял его ветер, стало видно: ордынская конница, которая только что рвалась к русскому берегу, повернула вспять. Дико ржали обезумевшие от страха лошади. Сшибались, топтали друг друга. Летели в воду ханские воины.

А Никифор приказал громко:

— Заряжай ещё, ребята! Дремать опосля будем! Не время сейчас!

Это, вестимо, шутил старый пушкарь. Веселил своих помощников и Собинку. Храбрость их поддерживал.

И опять всё сначала. Заряд пороховой, споро поданный Гришкой и Порфишкой. За ним промасленный пыж-перегородка. Следом — дробовое железо и ещё один лёгкий пыж.

— Отходи!

Запалил Никифор фитиль пушки Вепря. И через некоторое время — у-ух! — новый выстрел, подобный земному грому.

Сколько длился огненный бой, затруднился бы сказать Собинка. Пролетел, кажись, единым мигом. Собинка в нём тоже потрудился. Таскал воду из реки для охлаждения горячего от стрельбы Вепря.

Тот огненный бой, коего никак не ждали в Орде, и решил исход первого сражения.

Отстояли русские пушкари, пищальники и иные огненные стрельцы, вместе с лучниками, броды на реке Угре. Не пустили на свой берег хищное воинство.

Воспрянули духом в русских полках.

— Истинно, не так страшен чёрт, как его малюют! — говорили молодые воины.

На что старые отвечали:

— Цыплят считают осенью…

Однако повеселели и они. Сказывают же: лиха беда начало!

Никифор добродушно подшучивал над Собинкой:

— Небось божий свет с овчинку показался под ордынской стрелой, а?

— Иначе с чего б ему целовать землицу-матушку? Эва, как проворно распластался. Аж упредил быстрого на руку конника! — подхватил Гришка.

Никифор осудил Гришкины слова:

— Тут, милок, зря скалишь зубы. Нашёлся он — не струсил, не растерялся. А это на войне важнее иной раз прочего.

— Всё одно, — отозвался благодарно Собинка. — Кабы не ты, кормил бы я сейчас раков в речке.

— Тоже верно, — усмехнулся Никифор. И похвалил: — Хоть и нерасчётливо, а метко пустил стрелу. Только теперь крепко помни: стрелой воина в железных латах или кольчуге одолеть мудрено.

— Огненным боем надо?

— И со сноровкой к тому же.

Более в тот день враги не пытались перейти реку. Расположились на правом берегу. До самых сумерек сильно тревожили своими тяжёлыми стрелами русские полки. И временами слышались вскрик отчаянный или стон. Означало то, что достигла какого-то бедолагу татарская стрела.

Русские лучники не оставались в долгу. Меткостью спорили с ордынскими. А мастера огненного боя вовсе сеяли среди них панику. Непривычны были их степные кони к огню и грохоту.

Так ничем и закончился для воинства хана Ахмата первый день на Угре. А правильнее бы сказать — кончился поражением. Потому что не добился своей цели Ахмат. Не сумел одолеть русские полки и перейти Угру-реку.

Собинка ночь, как большинство русских воинов, от усталости и волнения проспал непробудным сном.

Пушку и боевые припасы караулили старшие: Гришка с Порфишкой, а более — сам Никифор.

От хитрого противника можно было ожидать всякого. И ночной вылазки-наступления тоже.

Однако обошлось без неё. Совещались ордынские предводители во главе с самим ханом Большой Орды Ахматом. Думали-гадали: как воевать русских с их крепкой обороной и нежданным грозным огненным боем?

Медленно занимался осенний рассвет.

Тучами затянуло небо.

От вчерашнего солнышка нет и следа. Дождик принялся моросить.

Вылез Собинка из-под телеги, где провёл ночь. Поёжился.

— Бррр… Зябко…

Гришка презрительно фыркнул:

— Вояка! С тараканами тебе сражаться на печи!

У Никифора своя забота — порох. Отсыреет — пропало всё. Превратится грозная пушка Вепрь в бесполезный предмет. Хмур потому Никифор. На помощников покрикивает сердито. С тревогой поглядывает в сторону правого берега. Что нового? Какую хитрость удумал враг?

Заряжал пушку с особым тщанием. Пороховую мякоть прежде щупал пальцами, растирал на ладони, подносил к носу — нюхал. Даже пробовал на язык.

Собинке страсть как хотелось проникнуть в тайну порохового дела. Но понимал — не время тревожить Никифора.

День второй выдался горячее и тяжелее первого.

Страшный гнев обрушил хан Ахмат на своих начальных людей за вчерашнее поражение. Иные, по ханскому повелению, были казнены.

И когда ринулась ордынская конница, Никифор сумрачно предупредил:

— Держись, ребята! Ноне лихо придётся!

И точно. Как в воду глядел.

Не в пример вчерашнему, шире растянул по берегу войска хан Ахмат. И неведомо было, где замыслил нанести удар и прорвать русскую оборону.

Гуще и метче полетели опасные ордынские стрелы.

А главное, и это быстро поняли в полках на левом берегу, велено было искуснейшим стрелкам ханского войска выбить русских мастеров огненного боя: пушкарей, пищальников, пеших и конных воинов, вооружённых ручницами.

Заряжать пушку — дело долгое. Потому медлил Никифор с первым выстрелом. Выжидал, дабы пушка, прозванная Вепрем, голос подала в наиважнейшую минуту. Кроме того, не хотел до срока обнаружить расположение грозного оружия.

Однако тут просчитался.

Видать, со вчерашнего дня запомнили враги березнячок, где стояла пушка. Едва вылез из укрытия Порфишка, малый проворный и смелый, застыл Собинка, вытаращив глаза. Две стрелы разом поразили Порфишку. Одна — в грудь, другая, словно для верности, — в горло. Захрипел Порфишка, взмахнул руками, точно хотел улететь с проклятого места. И, согнувши колени, повалился головой в воду.

Собинка, опомнившись было, — к нему. Никифор, спасибо, остановил. Рявкнул, не хуже Вепря-пушки:

— Назад!

И в пору. Три или четыре стрелы, не разобрал Собинка, просвистели над ним.

Пригнулся Никифор подле пушки.

— Вишь, что делают, стервецы! Учуяли силу огненного боя. На нас, ровно на зайцев, открыли охоту. Берегись теперь! Жаль Порфирия, царство ему небесное! Сумеешь за него?

Кивнул головой Собинка:

— О чём толковать?

Свирепо, с визгом и дикими криками, рвались Ахматовы конники к левому берегу. Накатывались новыми волнами.

И несли тяжёлые потери. Встречали их меткие стрелы. Огненный бой многих пушек и пищалей вносил замешательство, приметно помогал русским ратникам.

Полдень миновал. Никифор с беспокойством глядел на пушку. Запаляя фитиль, приказал Собинке:

— Отойди подалее. Кабы не разорвало…

— Здоровую такую? — удивился Собинка.

— Всякое бывает…

Только к вечеру, когда стало смеркаться, отошёл враг.

Вскоре по обоим берегам Угры загорелись костры. Два войска, утомлённые сражением, отдыхали. Впервые за долгий изнурительный день сели русские ратники у котлов с горячим варевом. Ели жадно. Разговоров и шуток было куда менее, чем вчера. Хоронили убитых. Перевязывали раненых.

Воеводы и иные начальные люди объезжали своих воинов. Были озабочены. Понимали: позади два тяжёлых ратных дня. Третий легче не будет.

Никифору для его пушки подвезли боевые припасы. Прежние подошли к концу. Сердился пушкарь:

— Ровно нищему подаёте Христа ради. Вдосталь всего должно быть. Не в бирюльки играем!

Начальный над Никифором, сын боярский Николай Михайлов, отвечал:

— Нешто ты один у меня? Другим тоже надобно!

— Знамо, не один. Да ведь других, поди, не хуже?!

Убеждал:

— Ты очи раскрой, государь. Эва, как размокропогодилось. Ну, как откажет один али второй заряд? Что буду класть в пушку? Нешто песку речного? Так ить он для стрельбы не гожий! Иного у меня под руками нету…

Привезли Никифору ещё припасов.

У него новая затея:

— Слышь, ребята! Вепря надо перетаскивать.

— Тут чем плохо? — недовольно проворчал Гришка, налаживая костёр.

— Заметили нас ордынцы.

— Уж будто бы? — усомнился Гришка, которому смерть неохота было возиться с тяжёлой пушкой.

Собинка устал более Гришки. Однако не вступил в спор с Никифором. Понимал: прав тот. Спросил только:

— Найдём ли в темноте пригожее место?

— Я засветло облюбовал.

Конные, тем паче пешие ратники давно поужинали. Отдыхали. А Никифор и его помощники всё ещё трудились. Устраивали Вепря в его новом логове. Перевозили боевые припасы. Поили и обихаживали лошадей.

Вовсе поздно, когда оба лагеря — русский и ордынский — спали, Никифор дозволил Гришке приготовить горячий ужин.

Отказался Гришка.

— Всухомятку поедим. Спать охота — сил нет…

Пожевали хлеба. Велел Никифор Собинке:

— Теперь ложись.

— Не, — возразил Собинка, — погожу. Буду караулить на переменку с тобой да с Гришкой.

— То, милок, сегодня не наша забота. Приставляют к нам сторожей.

Думал Собинка — шутит Никифор.

Ан нет. Прислал сын боярский Николай Михайлов двух ражих мужиков караулить Вепря и боевые припасы.

— Ну, пушкари — важный народ, валяйте отдыхать, — молвил тот, что пониже ростом, именем Герасим. — Вы для Орды главная гроза. Наша, благодетели, защита.

Посмеивался, понятно, мужичок. Но уважительно.

— Завтра, похоже, ещё горячее будет денёк.

Прав оказался Герасим.

Начало ханское воинство переправу затемно.

Всю ночь несли караульную службу русские ратники по левому берегу. Но были уверены: не тронется враг до рассвета. Потому прозевали первое движение.

Причиной была и ордынская хитрость. Горели костры на их берегу. Доносилось заунывное пение. Будто тихо всё и спокойно. На самом же деле вступили их кони в Угру.

Заметила ночная стража переправу — подняла тревогу. Да ведь в единую минуту к бою не изготовится ни пеший воин, ни тем более конный. Пушкарям и пищальникам вовсе требуется много времени, чтобы зарядить своё оружие. На том и строили расчёты ханские военачальники.

Пока поднялись русские полки, ордынские всадники — подле нашего берега. Бьют стрелами, пользуясь суматохой.

Никифор, заслышав шум, вскочил. Собинку с Гришкой из-под телеги — за ноги:

— Вылазь, ребята! Басурмане переходят реку!

Спешно принялись заряжать пушку. Второпях ладится худо.

Врагу того и надо. Светло стало, а русские обороняются одними стрелами. Изредка где хлопнет выстрелом малая ручница. Наступающим не велика помеха.

Глянул Собинка на реку — ахнул. Прямёхонько на их пушку рвётся татарская сотня. Впереди, не поверил глазам, — знакомый всадник в железных доспехах, что застрелил Глебку. Остался, стало быть, жив. И, как в тот раз, тяжёлые его стрелы летят с тугой тетивы.

Должно, решил прорваться со своими людьми там, где, полагал, нет русских пушек.

Впору оказалась Никифорова предусмотрительность. Толково выбрал новое место для Вепря.

Однако верное место — половина дела. Другая — меткий огненный бой.

И тут приключилось разом две беды. Одна лише другой. Зажёг Никифор запал у пушки. А она — диво дивное — поползла набок и уставилась жерлом вверх. Видать, вчера впотьмах установили неладно. Рытвинку какую али ямку проглядели. Никифор с Собинкой — к пушке. Тут их и заметил всадник. Оскалился злобно. Крикнул что-то по-своему. Не успел моргнуть Собинка — осел Никифор на землю, схватившись за бок, в который угодила стрела.

А всадник в блестящих доспехах новую целит.

Перед ним, точно на ладошке, Собинка с Гришкой.

А пушка с запалом горящим вот-вот бабахнет в чистое небо.

Собинка — к Вепрю.

— Помоги! — крикнул Гришке.

Гришка зайцем — в кусты.

Ухватился Собинка за станину — и, что было силёнок, поворачивать пушку жерлом в сторону реки. Едва бы сам одолел. Почувствовал сзади подмогу. Скосил глаза — Герасим жилистыми мужицкими руками тянет станину.

Развернулся Вепрь. Широченным жерлом уставился на скачущего всадника. И, словно того и ждал, грохнул своим страшным выстрелом!

Сперва ничего не было видно за чёрным дымом. Снесло его ветром — стало ясно: нет более свирепой ордынской сотни. Мечется по реке кучка растерянных людей на испуганных конях. И нет среди живых злобного воина в блестящих доспехах. Настигло его на сей раз дробовое железо Вепря.

Другие пушкари и пищальники тоже управились со своим оружием. Загремели по всему берегу выстрелы. Редкие сперва. Потом всё чаще и чаще.

Покатилась назад татарская конница.

Тем бой изошёл.

Собинка, увидевши дело рук своих, крикнул торжествующе:

— Выкушали? Сунетесь — ещё угощу!

И к Никифору.

Тот сидел, прислонившись спиной к дереву. Морщился от боли. В боку ордынская стрела.

— Живой! — несказанно обрадовался Собинка.

— Живой-то живой… — кряхтел Никифор. — Да попадись мне тот латник…

— Не попадётся более. Сшиб я его из Вепря!

— Чужой смерти веселиться грех… — нахмурился Никифор.

Смешался Собинка. Эва, праздник нашёл, человека лишил жизни. Никифор увидел, что поскучнел его новый помощник и товарищ, ободрил:

— Не кручинься. Тут война. Врагами начатая. Что поделаешь? Злую силу можно одолеть только силой же. Иного пути нет!

Стрелу вынул и перевязал рану Никифору проворный Герасим. С прибаутками. Утешал:

— Потерпи. На свадьбе у внуков будешь вприсядку плясать!

Никифор стона единого не издал. Сидел с каменным лицом. Только перекатывались желваки на скулах. Да пот бежал со лба и шеи. Шутка ли, из живого человека выдёргивали здоровенную стрелу, что почти насквозь прошла.

Гришка подле топтался-маялся с виноватым лицом.

Прискакал сын боярский Николай Михайлов, начальный над Никифором и другими пушкарями.

— Великий князь Иван Иванович хвалит тебя за службу — пушечный выстрел в пору и меткий. А также, услышав про рану, изволил спросить: можешь ли далее быть при своём орудии? Нужна ли тебе замена? И есть ли просьба, кою бы великий князь исполнил тебе в награду?

— Великому князю мой низкий поклон, — отвечал Никифор с одышкой. — Служить и впредь буду в меру сил. При пушке останусь. Что до выстрела, коим отогнаны были супостаты, то не моя заслуга. Его вот… — указал на Собинку.

— Он?! — Сын боярский с удивлением посмотрел на Собинку.

— Он самый… — подтвердил Никифор.

— Доложу великому князю, — пообещал сын боярский.

— Просьба же у меня одна: чтобы этого труса мерзкого, — кивнул в сторону Гришки, — забрал от меня немедля. А заместо него дозволил оставить Герасима.

Герасим пополнил слова Никифора. Описал, как сползла вдруг пушка. Как устремился к ней Собинка, а Гришка задал стрекача и справлял труса в кустах.

Тут Никифор приоткрыл глаза:

— Пущай тому лиходею скажет спасибо. Кабы не стрела, умыл бы я его харю кровью заячьей, трусливой…

Сын боярский сверху вниз глянул на Гришку:

— Получит своё. — И слабодушного Никифорова помощника плетью ременной вдоль спины: — Пойдём, голубец!

Дёрнулся Гришка. Охнул. За конным сыном боярским рысцой припустился.

— Зря ты его так… — вступился Собинка. — Струхнул малость. С кем не бывает?

— Дурень! — осерчал Никифор. — Из-за него чуть не погибли. И кабы одни. Окажись на твоём месте такой вот Гришка, что вышло бы?!

Собинка признал Никифорову правоту. Спросил, чтобы перевести разговор:

— Кто с пушкой теперь? Пока рана болит, тебе к Вепрю близко подходить не можно.

Никифор как о самом простом деле:

— Ты и будешь. Герасим поможет тебе силёнкой. Я — советом.

Многое про пушку, пушечный заряд и бой узнал Собинка от Никифора. Сам после гибели Порфишки подсоблял Никифору и его второму помощнику Гришке. Но одно — в помощниках ходить, а совсем другое — всё делать самому и командовать взрослым мужиком Герасимом.

В ту ночь долго не спал Собинка.

Никифор выговорил:

— Должен отдохнуть. Иначе какой из тебя пушкарь? Нашему брату потребна твёрдая рука. Глаз вострый. Не бойсь, посторожим с Герасимом Вепря. Твоя страда и час твой — завтра. Тогда никто заменить тебя не сможет. Уразумел, милок?

После Никифоровых слов заставил Собинка себя уснуть.

Багрово занялся рассвет четвёртого дня. От облаков каких али от пыли, поднятой двумя огромными войсками, взошло солнце из-за леса, словно облитое кровью. Зловещим светом залило небо, леса окрест, реку, землю. Точно предвещало последний и решающий бой: кому быть со щитом, кому — на щите. Кому радоваться, кому лить слёзы.

Неторопливо двигался в тот день Собинка. Даже, для постороннего взгляда, медлительно. Но это только так казалось. В действительности же всё было рассчитано и продумано. Каждый приказ неопытному в огненном бою Герасиму отдавал Собинка спокойно, толково, не горячась.

Пороховую мякоть для заряда сам проверил и, дабы вышло без оплошки, поднёс Никифору, лежавшему на телеге.

— Глянь-ка. Вроде бы ладная.

Никифор, превозмогая начавшийся жар, пощупал и понюхал пороховую мякоть.

— Годится, — определил.

И заметил Собинка — плох Никифор. Значит, на себя самого главная надежда и главный труд.

Не хитрили в сей день ордынские начальники, не мудрствовали.

Ударили всеми силами сразу.

Бились молчком. Без крика и визга дикого. Оттого яростней и свирепей.

И всякий раз, когда пытались они прорваться на русский берег, вместе с другими пушками грозно рявкал своим широким горлом Вепрь, отгоняя татарскую конницу.

С одобрением глядел Никифор на работу Собинки и Герасима. Даже чуть с завистью. Белобрысый парнишка, недавний подмастерье плотницкий, и мужичок-крестьянин сноровисто и ловко орудовали у пушки.

Твёрже прежнего отбивались русские полки. Ратники, старые и молодые, воочию убедились: можно сдержать ханскую конницу.

Ясный день сменился синими сумерками.

Повинуясь неведомому русским полкам сигналу, отступили вдруг ордынские конники.

Отёр Собинка обильный пот с лица. Лёг в изнеможении подле Вепря.

Ни говорить, ни шевелиться мочи нет.

Доносятся, ровно из далёкой дали, добрые Никифоровы слова. А Собинка им не внемлет.

Герасим в сторонке костёр развёл, хлопочет подле котелка.

Собинке и до него дела нет — есть не хочется.

Так и заснул.

А проснулся, совсем темно. В небе играют звёзды. Стихает шум великого войска. И голос Герасима:

— Вставай-ка, государь. Кушать пора!

Поднялся Собинка. Порты подтянул. Рубаху поправил. Пригладил волосы.

Снопом летят искры Герасимова костра. Пляшет жёлтое пламя. Рядом на станине-лафете лежит притихший Вепрь.

Грустно отчего-то Собинке.

Словно лёг отроком — проснулся взрослым мужиком.

Вкусное варево приготовил Герасим, мясное, душистое. Однако самое малое время заняло оно Собинку. Далее хлебал, уставившись невидящими глазали в темноту. Нынешний день в уме перебирал, думал о завтрашнем.

Сказал невпопад:

— Пушку всё ж следует заряжать вечером. Только надобно лучше промаслить пыж, чтобы не отсырел порох. Да прикрыть запальное отверстие от дождя и сырости.

— Пробовали так, — отозвался Никифор. — Не всякий раз помогает. Ино — выстрелит пушка, ино — нет. А сам знаешь, в бою не приходится полагаться на авось.

— Нельзя так нельзя… — согласился Собинка.

Утром затемно разбудил его Герасим:

— Пора. Того гляди, грянут нечестивые!

Поднялся Собинка — и к пушке. Герасим докладывает:

— По Никифорову приказу почистил изнутри ствол. Приготовил заряды пороховой и дробовой.

— Подноси! — велел Собинка.

— Позавтракать бы прежде…

— Опосля… — отрезал Собинка.

Уставился на правый берег.

Всё будто так, как прежде. И не так. Тускнеют в занимающемся дне костры. Да вроде числом их меньше, чем вчера.

— Глянь, Никифор. Словно поубавилось костров.

— Видел.

— С чего бы?

— Не ведаю, Милок…

— Может, опять хитрость?

Весь день с левого берега ратные люди, большие и малые, взирали тревожно на правый. Понять-уразуметь ничего не могли. И диво ли? Поредело заметно ордынское войско. Мало того. Не было и намёка единого, что оно собирается воевать русский берег.

Подле котлов возились там долее обычного. А после принялись заниматься хозяйством: чинить телеги-повозки, крепить шатры, лошадей, быков и верблюдов мыть и чесать. Собинка возле пушки пребывал безотлучно. Не сводил глаз с ордынского берега. Ждал какого ни то подвоха.

Однако время шло, а перемен не было.

К середине дня сказал Никифор:

— Отдохни чуток. Не торчи столбом на берегу. Коли и удумали что — не здесь.

Герасим поманил:

— Обедать пора.

— Ладно, — согласился Собинка. — Только ты заместо меня стань подле Вепря.

Ночь укрыла оба войска. По берегам горели костры.

Недоумевали русские: чего притих враг? Смущаясь духом, выставили крепкую стражу. И на чуткий ночной покой отошли с оружием.

Проснулся Собинка. Высоко над головой светит солнышко. Набегают на него тёмные тучи-облака. Под осенним ветром шумят-стонут деревья.

Не вдруг сообразил, где он. А вспомнивши, что на Угре-реке пушкарём при грозном Вепре, вскочил, точно ужаленный. Огляделся испуганно. Понять ничего не может. Лежит себе спокойно на телеге Никифор, накрывшись от холода кожушком. Герасим возле костра кашеварит.

— Отчего не разбудил? — спросил сердито.

— А для чего? — улыбнулся Герасим. — Ты на правый берег взгляни-ка!

Посмотрел Собинка на ордынскую сторону. Что за диво! И там тихо. Тоже костры дымятся. Ходят неспешно люди. Скотина щиплет скудную осеннюю траву.

— Что это они? — удивился.

— Неведомо… — развёл руками Герасим.

Началось удивительное дело.

Стояли на Угре друг против друга два огромных войска. Каждое на своём берегу. И ни одно не стремилось перейти реку.

Выскакивали ордынские всадники к самой воде. Кричали обидные слова. Спрашивали:

— Отчего великий князь не платит выхода-дани? Глупый человек — плакать будет!

Грозились разор учинить русским землям.

А дни шли. И всё оставалось по-прежнему.

Стреляли из луков одни. Другие отвечали. Да вяло. Ровно для порядка. Дабы не забыть, что идёт война.

Даже Собинка пальнул однажды из Вепря. Никифор оговорил:

— Пошто тратишь напрасно заряды? Одному богу ведомо, что ждёт впереди. Ты бы, пока тихо, проведал дядьку своего да Евдокима.

Собинке сделалось совестно. Дядька Савелий, ладно. Не любил его Собинка. А вот Евдокима забыл — худо.

С неохотой оставлял пушку. Однако понимал: сейчас, в затишье, навестить своего друга удобнее всего.

Легко сыскал шатёр великого князя Ивана Ивановича, хотя и не близко, верстах в трёх от мысочка, на коем приютили Вепря. Евдокима и дядьки Савелия там не нашёл.

Пребывают оба, сказывали, при ставке самого великого князя Ивана Васильевича.

До ставки великого князя Ивана Васильевича Собинке пришлось изрядно потопать. Располагалась она в городке Кременце. Была богаче, чем у Ивана Молодого. И людей важных подле неё более.

Евдоким с радостью встретил Собинку.

Дядька Савелий скользнул-сверкнул глазками:

— Племянничек объявился! Слава те, господи! Наслышаны о твоих подвигах. Сам государь Иван Васильевич справлялся.

— Будто бы? — не поверил Собинка словоохотливому дядьке.

— Верно, — подтвердил Евдоким. — Доложил ему Савелий, как ты в нужный часец отогнал ордынскую сотню выстрелом метким из пушки.

Понял Собинка немудрёную, однако верную дядькину хитрость. Предстал тот пред высокими очами с доброй вестью. Дабы через неё и племянника напомнить о самом себе. А всё одно лестно Собинке. Знает о нём теперь грозный великий князь Иван Васильевич. И не по причине пустой — по ратной заслуге. Обрадовался Собинка и даже чуток возгордился тайно.

Виду не подал, однако. Спросил:

— Дела-то как? Чего татары стоят на месте? И мы почему их не трогаем?

Дядька Савелий потрепал племянника по плечу:

— Не наша забота. На то начальные люди есть. Они свою службу справляют. Мы — свою.

Евдоким предложил Собинке:

— По старой памяти, проводи-ка до той рощицы!

Отошли шагов полсотни. Объяснил:

— Дядька он твой, Савелий. А не лежит у меня к нему душа. Корыстный. К сильным льнёт и ластится. Норовит взять поболее, а дать поменее. Не люблю таких…

— Бог с ним, — благодушно отозвался Собинка.

— Да ведь как сказать. В силу входит твой дядька.

Удивился Собинка:

— Плотник не больно искусный. Дед его шибко бранит…

— Не по плотницкой части лежит его умение. Доверенным, близким человеком, стал у Ивана Васильевича Ощеры, окольничего великого князя.

— Ловок!

— И заносчив. Оттого и неохота при нём толковать. А дела, брат, чудные происходят.

— Что так?

— Сдаётся мне, великий князь Иван Васильевич не победы в войне с ханом Ахматом ищет — сговора.

Глянул вопросительно Собинка на старшего друга.

— Откупиться хочет. Ищет лёгкого мира. Наущают его к тому советники Иван Васильевич Ощера и Григорий Андреевич Мамон. И для того посылает великий князь боярина Ивана Фёдоровича Товаркова к хану Ахмату с богатыми дарами.

Задумался Собинка.

— А нешто худо это — мир?

— Смотря, брат, какой. Мир миру рознь. Многие былые князья мирились с Ордой. А дань-выход ордынским ханам с кого собирали? С мужика в первый черёд. Прежде я верил великому князю более, нежели себе. Теперь, в Москве, да и в войске побывав, прозрел. Прав твой дед Михей — ордынские дела касаются не одного великого князя и его ближних людей — нас всех. А у меня с Ордой, сам знаешь, свои счёты…

Грустью-тоской переполнились Евдокимовы глаза. Вспомнил, должно, про жену Анюту и дочку Катю, что томились в ханском плену.

Понял Собинка. Спросил:

— Ничего оттоле не слыхать?

Помотал Евдоким отрицательно головой.

— Нет, брат. Ровно в воду канули.

— Может, найдутся ещё! — попытался утешить Собинка. — Объявятся где ни то.

— Коли не искать, едва ли.

— Как ты их сыщешь? Не пойдёшь же на ордынский берег в самую пасть — вражье логово?

— Пойду!

— Один?

— Поеду с людьми боярина Ивана Фёдоровича, что везут великокняжеские дары. Если что прознаю и сделаю, вернусь с ними. А нет — тайно останусь на ордынской стороне. Пленники наши русские укроют и помощь окажут всяческую. Сыщу родных моих…

Остановился Собинка.

— Возьми меня с собой. Сгожусь, не пожалеешь!

Опять отрицательно покачал головой Евдоким.

— Верю, что пригодился бы. Однако не возьму. Свою голову под топор вольно класть каждому. Чужую — нет. Из Орды не воротиться — проще простого.

Приметив, как опечалился Собинка, спросил Евдоким:

— Мои подарки хранишь ли?

Собинка пожал плечами. Молча показал нож, что на поясе висел.

— А другой?

Молча же Собинка за пазуху полез. Извлёк резную деревянную куклу-девочку.

У Евдокима потеплели глаза.

— Ежели мне и впрямь хочешь помочь, береги её не менее, чем первый подарок.

Вдаль посмотрел, сказал серьёзно, а непонятно:

— Может, тебе и суждено… Кто знает? — Предупредил: — О замысле моём — никому ни слова.

Собинка куклу, с которой, памятуя старый наказ, не расставался, спрятал за пазуху. Нож в кожаном чехле-ножнах поправил на пояске.

Знал Собинка: Евдоким попусту слова не бросает. Коли просил сохранить игрушку, есть тому важная причина. Сейчас не говорит — значит, не время.

Дядька Савелий встретил племянника и друга его пытливым взглядом.

Когда отошёл Евдоким, зевнул притворно.

— О чём разговор был? Чего сказывал Евдоким?

Собинка в дядькины блудливые глаза поглядел прямо:

— Толковал про плотницкое ремесло. Скорее бы, говорит, замирился великий князь с ханом. Тяготы военные надоели до смерти. Жизни тихой и покойной, говорит, хочется.

Удовлетворённо хмыкнул дядька Савелий:

— Разумные слова, коли искренни. Великий князь ищет мира с царём-ханом Ахматом. А находятся смутьяны, что тому противятся. Вишь ты, гнать, сказывают, надо Орду с наших земель навсегда. Того в соображенье не приемлют: должны подойти в помощь хану Казимировы войска. Тогда что будем делать? Умён наш государь-батюшка великий князь Иван Васильевич. Ох, умён! И, слава богу, осторожен. Крымского хана натравил на Казимира. Дабы потревожить его южные границы и тем отвлечь от наших с Ордой забот. Царевича же крымского Нордулата и воеводу звенигородского князя Василия Ноздреватого по Волге слал в Ахматовы улусы, дабы сотворить ему докуку в тылу. Всё-то проницательными своими мыслями предусмотрел государь! А болтуны поганые прозвали его бегунком. В трусости оговаривают… Ужо будет им…

«Вот оно что! — смекнул Собинка. — Стало быть, дядечка, в таких слугах ты ходишь у великого князя. Выслушиваешь да выспрашиваешь, а потом доносишь великому князю и его ближним людям? Хорош гусь, ничего не скажешь!»

Передал Собинка весь разговор и свои подозрения Евдокиму.

Ответил тот задумчиво:

— В одном Савелий прав. Умён великий князь Иван Васильевич. Только не по моему нраву такой ум. Осторожность у великого князя близко соседствует с трусостью. А тут ещё сребролюбцы жирные и брюхатые: Ощера с Мамоном. И их подпевалы. Тьфу… — плюнул в сердцах Евдоким. — Будь моя воля, я бы их в один мешок с басурманами — и в прорубь! Что до службы Савелия у великого князя и его окольничего, здесь ты, пожалуй, угадал. И это надобно крепко держать в памяти.

Два дня спустя отправилось посольство великого князя Ивана Васильевича к правителю Большой Орды хану Ахмату. Повезли богатые дары самому хану и людям его близким. Поехал с посольским обозом среди мужичков, приставленных к лошадям, Евдоким. И, что до крайности удивило Собинку, — дядька Савелий тоже. Впрочем, поразмыслив, понял Собинка: хотели жирные и брюхатые иметь в посольстве лишний глаз, своего верного слугу — тайного соглядатая.

А ещё через два дня посольство вернулось обратно. Не принял Ахмат даров. И близкие его, остерегаясь ханского гнева, отказались от них.

Ханское же слово, по слухам, было таково:

— Я пришёл сюда наказать Ивана за то, что он не едет ко мне, не бьёт челом и не платит дани. Пусть сам явится передо мной. Тогда князья наши будут за него просить, и я могу оказать ему милость.

А князья ханские добавили:

— Должно Ивану у царского стремени вымолить себе прощения!

Это была первая новость. И многие русские воины радовались втихомолку: откушал, мол, государь, ханского миру?! Была и вторая: не вернулся с посольством Евдоким.

Встревоженный Собинка — к Савелию, дядька всё-таки. Забегали у того шустрые глазки:

— Тебе-то что до него? Поди, не родня.

— Друг он мне, — сказал коротко Собинка. — А друзья подчас бывают ближе иной родни. И вернее!

Сузились Савельевы глаза. Полоснули Собинку, ровно острым ножом:

— Друзей-приятелей, племянничек, заводить надо с разбором. А то подведёт иной под беду…

— Евдоким не такой…

— Ошибся, племянничек, ты по малолетству в чужом человеке. На поверку обернулся он змеёй подколодной.

Оборвалось всё внутри у Собинки. Испугался не за себя. За Евдокима. Понял: приключилось с ним несчастье. Однако не унизил себя расспросами. Не доставил такой радости Савелию. Молча ждал, что скажет тот далее. Потомив малость, выпалил дядька:

— Ордынским перебежчиком оказался дружок твой!

— Врёшь! — рванул с пояса нож Собинка.

В руках Савелия — татарский кинжал, подобранный Авдюшкой на серпуховской дороге.

— Остынь, племянничек. Охолони малость…

Опомнился Собинка. Опустил нож.

— Так-то лучше… — спрятал кинжал Савелий. — Виданное ли дело: на родного отцова брата — с ножом?!

— Так ведь врёшь всё… — уже с тоской и горечью сказал Собинка. — Какой он перебежчик? Сам знаешь, жена и дочка у него томятся в ордынском плену.

— Вот-вот! — удовлетворённо подхватил Савелий. — Из-за них и решил предать государя нашего. Выслужиться перед Ахматом.

— Где ж он сейчас-то?

— Далече, племянничек! В аду, в геенне огненной. Расплачивается за свои прегрешения! Голову ему отрубили… — Сощурился Савелий угрожающе: — Надо бы известить великого князя и людей, ему близких, что ты был изменнику закадычным дружком. И, верно, посвящён в его замысел. Да так и быть. Возьму грех на душу. Не выдам племянника, неразумного по молодости лет. Помни мою доброту!

— Будь покоен… — с ненавистью процедил Собинка. — Век не забуду! — И, не внимая злобным дядькиным угрозам, зашагал прочь.

Сыскал Собинка мужиков посольского обоза. Принялся толкаться среди них. В печали горькой тщился дознаться, что же произошло на самом деле. Куда там! Молчат мужики. Не то что стороннего человека, друг друга остерегаются. Вдруг узрел своего старого знакомца, сына боярского Василия Гаврилова. Удивился сперва. Потом рассудил: где ж тому быть, как не подле великого князя Ивана Васильевича?

Слегка под хмельком был Вася Гаврилов, потому весел и добр. Собинку приметил, сам поманил:

— Как жизнь, пушкарь? Слышал, басурман лихо колотишь!

— Ну уж… — смущённо улыбнулся Собинка. И тут же сообразил: «Вот кто должен всё знать про Евдокима».

Когда спросил Собинка об ордынском пленнике, омрачился челом сын боярский.

— С ним худо, брат, вышло. Невзлюбили его великокняжеские советники Ощера с Мамоном. Вхож стал к государю. Про Орду и ближних ханских людей сведущ был. Потому слушал его государь со вниманием, подолгу расспрашивал. А сам знаешь, каково думал Евдоким об Орде.

Согласно кивнул головой Собинка.

— Сказывал: биться надо, ордынскую власть сбросить на веки вечные.

— Верно! А Ощера с Мамоном — за примирение с ханом. И хоть был Евдоким простым мужиком, они почли за лучшее, для себя, понятно, убрать с дороги неугодного человека. Порадел им тут твой дядька Савелий.

— Как же?

— Выследил да вызнал, что решил Евдоким скрыться из обоза в ордынской стороне. И представил дело так, будто в отместку за жену и дочку намеревался Евдоким убить самого хана. Боярину Товаркову то на руку. Вот, мол, сколь великий князь Иван Васильевич тебе, хану, хочет добра. Твоих тайных врагов, хоть бы и русских, всегда готов выдать головой. Великому же князю, напротив, доложил, будто Евдоким наладился перебежать к Ахмату, а он, Савелий, его перехитрил.

— И поверил великий князь?

— Кто знает? Его не поймёшь.

— Неужто так можно? Взять и погубить человека. Безвинного вовсе!

Сочувственно хлопнул по плечу Василий Гаврилов:

— Эх, парень, такое ли бывает!

Давным-давно отправился по своим делам сын боярский, а потрясённый Собинка стоял в растерянности посреди улицы. Решил, наконец, крепко припомнить при случае Савелию историю с Евдокимом. И рассказать обо всём деду, дабы тот знал, каков есть и на что способен Савелий.

Не попрощавшись ни с кем и никому ничего не сказав, ушёл Собинка уже под вечер из ставки великого князя. Невмоготу было оставаться подле ненавистного дядьки.

Однако ни богатые дары, ни Савельева подлость не помогли договориться с Ахматом.

Прервал переговоры великий князь Иван Васильевич. Ждал братьев, с коими теперь помирился.

А хан Большой Орды Ахмат ожидал своего союзника — великого князя литовского и короля польского Казимира.

И зимы.

Злобился и грозился через послов:

— Угра станет, покроется льдом — буду всем войском на русском берегу!

Старый пушкарь Никифор в ответ на горестное повествование о Евдокиме хмуро заметил:

— Сволочь твой дядька! Однако пойдёт далеко. Власть привечает таких. За лакомый кусок продадут не токмо соседа — родного отца али мать. А им, жирным и брюхатым, того и надо. Чтоб служил ты не по совести — по корысти. Сами такие. Себе подобных ищут. И, вишь, находят.

— Мне-то теперь как? — спросил Собинка у единственного оставшегося друга и наставника.

— Быть при деле. А дело твоё вон стоит… — указал на Вепря. — Пока зло есть — бить его надо. Не то оно тебя одолеет.

— По мне бы лучше избы рубить, нежели людей…

— Глупой ты, милок. Нешто я родился пушкарём? Нельзя покуда без этого. Может, когда люди будут жить, ровно небесные ангелы, в мире и благолепии. Нам выпал другой удел. За свою землю, за стариков и детей, за самих себя воевать кровью.

— Тяжко, Никифор… — пожаловался Собинка.

— Мне легко?

— Как быть с Евдокимовой роднёй? После смерти его, да по вине-подлости моего дядьки Савелия, я вроде бы в ответе за них.

— Похоже, — согласился Никифор. — Но то впереди. Ищи случай. Коли сильно будешь желать, тебе жизнь даст его непременно. Поверь старику.

Остался Собинка при Вепре с Никифором и Герасимом.

Куда ещё податься? Не к злодею же дядьке Савелию?

Хмурая осень набирала силу.

Всё чаще шли дожди. В иные дни принимался валить мокрый снег. Голыми и беззащитными стояли деревья — белые берёзы, чёрные липы, серые осины. И лишь могучие дубы, зеленоватые от мха, расставаясь с тёплой порой, недовольно шелестели жёсткими листьями. По ночам землю прихватывало морозцем. И утром под ногами хрустел первый тонкий лёд.

Никифор с Герасимом, пока Собинка странствовал в ставку великого князя Ивана Васильевича, соорудили тёплый шалаш. Спали по двое, тесно прижавшись друг к другу. Третий стоял на страже подле Вепря.

Вылез однажды утром Собинка из шалаша — светло кругом. Лёг на землю белый пушистый снег. Проглядывает сквозь него жёлтая трава.

Щёлкает спросонку зубами Собинка. Из дому отбыл летом. Не запасся тёплым. Спасибо, Никифор поделился своей одёжкой. Не в пору Собинке, велика. А всё лучше, чем никакая. Чтобы согреться, принялся прыгать то на одной ноге, то на другой. Дул в кулаки, приговаривал ворчливо:

— Будь он неладен, холодина этакий…

Никифор услышал:

— Погоду не брани. Снежок нам кстати. Отнимет корм у ордынских коней. Зима — нам трудность. Им — беда.

— Палка о двух концах. Слыхал, как стращают: станет Угра, будут на нашем берегу…

— Грозилась синица море поджечь. Посмотрим, что сделается с ханским войском, когда станет река. Хотя на одни холода и зиму полагаться не след, они нам подмога.

Месяца октября в двенадцатый день князья Борис и Андрей Большой, братья великого князя Ивана Васильевича, со своими полками подошли к городу Кременцу.

Довольно посмеивался Герасим.

— Это Ахмату под самый дых. Как прежние ханы, сильно надеялся поживиться на междоусобице русских князей. Ан не вышло. Крепким орешком стала Русь для Орды. Сразу не разгрызёшь…

— Может, теперь по Орде ударим? — обрадовался Собинка.

Надоело ему — да одному ли? — затянувшееся бездействие. Роптали в полках: «Прадед нынешнего великого князя Дмитрий Иванович, прозванный Донским, сам бился в латах простого воина на Куликовом поле. А наш, ровно сурок, окопался в Кременце. Носу оттуда не высунет лишний раз».

На вопрос Собинки весело ответил Герасим:

— Куда торопиться? Никифор Алексеевич здраво судит: зима нам на пользу. У нас позади родная земля, а у них — чужая, ими разграбленная, разорённая.

Всё-таки ждали новых событий на русском берегу с опаской старинной перед Ордой.

Ох, чёрной и грозной силой была для Руси Орда! Не годы — столетия русские князья гнули колени и склоняли головы перед ордынскими царями-ханами. Платили дань. Своими княжествами владели-правили ордынской милостью.

И вот они, осенние дни одна тысяча четыреста восьмидесятого года, — к кому склонятся?

Грелись Никифор и его помощники в шалаше. Вместе с другими ратными людьми, большими и малыми, глядели на Угру-реку.

К вечеру двадцать пятого октября очистилось небо от облаков. Холодное зимнее солнце осветило два войска, стоящие друг против друга.

— Ну, ребятушки, — сказал Никифор, — не иначе, быть ночью знатному морозу.

— К тому идёт… — согласился Герасим.

И точно. Забрезжил рассвет — высыпали ратники обоих войск, каждый на свой берег. Не осенняя свинцовая вода разделяет их. Под восходящим солнцем сверкает, искрится молодой лёд. Точно ослепительная семицветная радуга упала и разбилась на мелкие-мелкие кусочки.

Стала Угра.

Случилось то месяца октября в двадцать шестой день.

Не было криков и шума ни на русском берегу, ни на ордынском. И тут и там понимали: близится решающий час.

Собинка не утерпел. Сбежал к самой реке, постучал каблуком сапога по льду. Откликнулся лёд тонким звоном. Не обозначилось на нём и малой трещины.

— Осторожней, милок! — предупредил Никифор.

— Я потихонечку… — пообещал Собинка.

Стал на лёд одной ногой, потом другой. Подпрыгнул легонечко.

— Держит! — крикнул.

Хотел ещё сделать шаг вперёд. Вдруг свистнуло что-то поблизости. И будто кто дёрнул за бок. Глянул изумлённо. Клок Никифорова старого зипуна вырван.

— Берегись! — закричали сзади. Голоса Никифора и Герасима тревожнее других.

Посмотрел на правый берег. Оттуда в него целят из луков. Заторопился назад. Ноги скользят по льду. Ещё несколько стрел свистнуло и пролетело совсем рядом.

Выкарабкался на берег. Скатился в окопчик, что был вырыт для Вепря. Никифор с Герасимом бранятся.

Отдышался Собинка. Чего греха таить, сам струхнул. Объявил:

— Лёд крепкий.

— Ты — не конник, — сказал Никифор. — Но так пойдёт, скоро пожалуют к нам лиходеи. Надо готовиться!

Продумано всё было заранее. Угра станет — опять передвинуть пушку. Обмануть памятливых врагов. Будут ждать грозные выстрелы с мысочка, поросшего ивняком, а ударит Вепрь из нового своего пристанища.

Никифор с Герасимом загодя его старательно оборудовали, шагах в пятидесяти от прежнего. Вырыли окопчик для пушки у самого берега. О двух ступеньках. На нижней скрыт Вепрь. А как понадобится — наготове верхняя ступенька. Выкати на неё пушку — открыты река и правый берег. Целься и пали метче!

Ночью перетащили Вепря. Перевели лошадей с припасами.

Работящий хозяйственный Герасим предложил:

— Хорошо б соорудить землянку. Теплее было бы и покойнее.

Никифор согласился:

— Стоять тут едва ли долго. Однако к чему мёрзнуть?

Вырыли землянку. И в пору.

Лёг пушистый и глубокий снег. Стало всё по-зимнему. Крепчал мороз. Солнце утрами поднималось в студёном тумане. В иные дни ровно молоком застилало и реку и леса вокруг — с трёх шагов человека не разглядеть. От жестокого холода трудно было дышать и даже смотреть.

Мёрзли воины на левом берегу.

Но ещё сильнее — на правом.

Русские ратники получали из обоза еду для себя и корм для коней.

Ордынские — нет. Всё, что можно, давно вокруг пограбили. Теперь сидели голодом. Неприхотливые и выносливые их кони и те вконец отощали, начали гибнуть от бескормицы.

Ведали о том на русском берегу. Говорили:

— Воистину, не всё коту масленица — настаёт великий пост.

Месяца ноября в третий день держал лёд Угры-реки конного всадника. Столь крепок стал.

Никифор за ужином подле костра — один бок огнём горит, другой на морозе стынет — упредил Герасима с Собинкой:

— Теперь, мужики, надо беречься. Особливо ночью и под утро.

И впервой, не любил того Никифор, зарядил Вепря с вечера.

Ответил на молчаливый вопрос Собинки:

— Хоть и морозно, а сухо. Пороху при хорошо промасленном пыже сырость не грозит. А её опасайся более всего. Она нам, пушкарям, первый враг.

Бесновались, злобились пуще прежнего на правом берегу. Кричали ругательства. Грозили жестокой расправой.

Четвёртая неделя-седмица истекала с того дня, когда вышло на Угру ханское воинство.

И всё то время оно без победы — русские без поражения.

Первая сторо́жа подле пушки самая лёгкая. Не так спать охота, как под утро. На неё всегда ставил Никифор молодого пушкаря. Собинка тому всячески противился. Обижался.

— Может, мне при вас сделаться кашеваром? — ворчал однажды. — Али портянки стирать?

— Глупый, — отозвался Никифор. — Нам с Герасимом проще одолеть сон. Чего тебя мучить понапрасну? А караулить пушку надобно во всякое время. Она словно бельмо на глазу врагам. Могут удумать любую пакость. Потому в свою сторожу гляди в оба и ушки держи на макушке. Не ровен час, пожалуют нежданные гости.

— Нешто слепой я али глухой, — пожал плечами Собинка. — Разгляжу всадника, хоть и одного, на белом-то снегу. И услышу…

Никифор объяснил терпеливо и без гнева:

— Разве о всаднике речь? Кто его и зачем пошлёт? У басурман другая привычка. Когда надо, ровно тени ползут-крадутся. И стражу кинжалами колют. Охнуть не успеешь, как отлетит твоя душа к господу богу. Я и то дивлюсь, что покуда всё тихо-спокойно. Только обманчива та тишина. И в любой час нежданно может обернуться кровью…

Посмотрел Собинка на реку, выругал себя мысленно: как сам не догадался о главной опасности? Кажись, ума на то большого не надо.

Ничего не сказал Никифору.

Однако первую ночь провёл тревожно. Всё чудились враги, кои то по реке стелются, то вовсе вблизи таятся за деревьями и кустами. И вот-вот с кинжалами своими острыми кинутся на людей, приставленных к грозному Вепрю.

В жар на морозе кинуло Собинку от таких страхов. И разбудил он до сроку Герасима, чем крайне того изумил.

Следующие ночи спокойнее был Собинка. Но сторожу свою нёс теперь без обиды, со тщанием. И с реки, откуда следовало ждать вражеских лазутчиков, не сводил внимательных глаз.

В одну из тех сторож тьмой кромешной всматривался Собинка в сторону вражеского берега. Нет ли какого движения? Вслушивался, не донесётся ли подозрительный звук. Очень уж памятны были ему слова Никифора об ордынской повадке-привычке посылать опасных ночных лазутчиков.

И не увидел — услышал. Словно мышь скребётся у берега, шагах в трёх или пяти от него. Подивился: чёрной зимней ночью — мышь. С чего бы? Вытянул шею. Глядь — к пушке подбирается человек.

Обмер Собинка. Выхватил из-за пояса Евдокимов нож. И, не рассчитывая сил своих, к тому человеку:

— Стой, вражина!

Худо пришлось бы Собинке, будь нежданный гость взрослым, здоровым мужиком. Оказался тот парнишкой его возраста.

Ухватил Собинка незнакомца за грудки. Тряхнул для острастки. Спросил сердито и строго:

— Чего здесь делаешь? Откуда взялся?!

Мальчишка дрожит мелкой дрожью.

— Оттеда… — указал на ордынский берег.

— Русский?

— А какой ещё?

— Пошто пришёл?

Захлюпал мальчишка носом. Потом заревел в голос:

— Едва убёг…

На шум выскочили из землянки Никифор с Герасимом.

— Что случилось?!

— Вот, — подтолкнул своего пленника Собинка. — Мальца поймал. Сказывает, с того берега.

Приказал Никифор:

— Герасим, место Собинки займи. Сейчас разберёмся.

И вместе с молодым пушкарём повёл мальца в землянку.

При свете коптюшки, которую зажёг Никифор, разглядели пришельца.

Лет — Собинкиных. Однако худой лицом и телом тощий. Одет в лохмотья. Ноги тряпками обёрнуты.

Рассказал, всхлипывая:

— В ордынском стойбище — смута. Кони голодные падают. Воины разуты-раздеты. Одни рвутся к русскому берегу. Другие хотят назад. Многие болеют. Нас, пленных, хуже собак держат и не кормят совсем… — И опять заплакал. Теперь жалобно, горько.

У Собинки боевой задор словно рукой сняло. Вспомнил Евдокима. Может, где-то совсем близко маются так же его жена Анюта и дочка Катя. Али нет их в живых совсем?

Спросил:

— А молодую жёнку Анюту с дочкой Катей не встречал, часом?

— Не… — помотал головой парень. — Много там наших. Разве всех упомнишь?

— Эх… — горестно, как никогда прежде, вздохнул Никифор. И Собинке: — А ты хочешь себе другой работы-места! За них кто будет биться? Дядя твой?

Помолчавши, решил:

— Мальца надобно переправить к великому князю Ивану Ивановичу. Авось скажет нужное. Утром же. Есть хочешь? — спросил.

Тот заскулил по-щенячьему:

— Очень…

Накормили паренька, коего звали Андрюшкой. Уложили спать.

Однако отправить в стан великого князя Ивана Ивановича не смогли.

Не успели.

Утром выбрался Собинка из землянки — в морозном тумане плавает всё вокруг. Правого берега реки не видать. Что в десяти шагах на своём делается — разберёшь с трудом. Жестокий мороз дерёт щёки. Хватает за руки. Сквозь старенький Никифоров зипунок прошибает до самого нутра.

— Экое окаянство! — принялся Собинка растирать уши.

Герасим, который утреннюю сторожу стоял, сказал озабоченно:

— Погоди-ка…

— Чего?

— Сам послушай.

Тут только Собинка обратил внимание на шум и гвалт, доносившиеся от полков, скрытых туманом.

— Что это?

— Господь ведает…

Вынырнул из молочного тумана Никифор:

— Чудные вести, ребята…

Уставились Собинка с Герасимом на старого пушкаря.

— Не знаю, верить или нет. Приказано будто всем полкам, всему русскому воинству отойти от Угры…

Вытаращил глаза Собинка.

— Врут! Быть не может! Этакой силище и отходить?!

Герасим поскрёб бороду:

— Непостижимы помыслы твои, господи!

— Тут, — хмуро заметил Никифор, — похоже, рука не господа бога — великого князя Ивана Васильевича. И козни советников его алчных и лукавых — окольничего Ощеры, боярина Мамона и приспешников их.

— Нам тоже сниматься с места али как? — вслух принялся размышлять Герасим.

— Слышь… — остановил его Собинка. — Будто Никифора кто кличет.

Среди других голосов и криков, приказов и крепких ругательств, взывал кто-то:

— Никифор! Ни-ки-фор! Где ты есть? Откликнись!

— Кажись, сын боярский Николай Михайлов… — угадал старый пушкарь и, сложивши ладони у рта, отозвался: — Здесь я! Эге-ге-ге!

Вылетел из тумана на взмыленном коне Никифоров начальник:

— Куда запропастился?!

Красен на морозе сын боярский, глаза круглые:

— Пошто передвинул пушку?

— Дабы встретить басурман с неведомого им места… — ответил начальнику Никифор.

— Быстро лошадей запрягай, пушку грузи и айда следом за войсками!

— Куда, государь? — спросил Никифор.

— Велено всему войску от Угры отступать!

— Дозволь спросить: кем велено?

— Великим князем Иваном Васильевичем, ещё кем же?

— А пошто? Зачем?

— Ты, старче, — запылал гневом сын боярский, — с бабой на базаре торгуешься? Али начальника своего слушаешь?! Собирайся живо!

Ускакал сын боярский, переглянулись недоумённо пушкари.

— Может, — предположил Собинка, — на место ладное для боя идёт великий князь?

— Здесь чем худо? — вопросил Никифор.

Приказ об отходе от Угры был внезапным и непонятным. Потому породил множество разных толков и пересудов.

Кто слабее духом, возрадовался:

— Договорились небось великий князь с Ахматом-царём. Слава тебе, господи, скоро будем дома!

Многие не одобрили приказ:

— Самая пора бить Орду! А мы, словно раки, будем пятиться назад.

Как всегда, когда ясности нет — что и почему? — пугающие слухи поползли среди ратных людей.

— Говорят, обошли нас стороной. Того гляди, окружат и сзади вдарят Ахматовы вои…

— Нет, сказывают, будто Казимир пришёл к хану на помощь. Оттого и велел отступать великий князь.

И вовсе несуразное шептали:

— Хан Москву пожёг. Великий князь войско бросил. К жене на Белоозеро побежал, спасать жизнь свою и казну…

Отходило от Угры огромное русское войско. Всякое было в пути. Иные ударились бежать.

Но горше всего был бабий вой в деревеньках, мимо которых шли полки. И упрёки:

— Что ж вы, ратники хоробрые, делаете? На кого нас, горемычных, покидаете? Придут вороги. Мы, безоружные-беззащитные, окажемся в их полной злой воле. Коли на поганых ваши мечи-сабли слабы, может, нас порубите? Всё легче от своих помирать. И менее мучиться…

От речей таких и причитаний чернели лица ратников. Отворачивались воины. Аль отвечали:

— Таков приказ великого князя Ивана Васильевича.

На что мужики ядовито спрашивали:

— Кабы приказал он вам всем войском утопиться в реке? Поди, не полезли бы в воду, а?

Понуро шагали вместе со всеми старый пушкарь Никифор, Собинка, Герасим и прибившийся к ним Андрюшка. Встречным мужикам, бабам и детишкам старались не глядеть в глаза.

Остановились на привал. Разожгли костёр. Герасим сготовил похлёбку.

— Совестно перед ними… — на деревушку кивнул, что миновали. — Экая прорвища войска, а отходим-отступаем. Бог милостив, — вздохнул, — авось останутся живы.

Андрюшка, жадно хлебавший Герасимово варево, ложку отставил, покрутил головой.

— Эх, дяденька, кабы знал, как приходится в ордынском плену. Сколько раз думал, помереть лучше, чем терпеть такие мытарства. Особо худо бабам да девкам молодым. Иные на себя руки накладывали, лишали жизни…

Просил Никифор:

— Не трави душу. Без тебя тошно…

Собинка украдкой потрогал куклу Евдокимову, спрятанную за пазухой.

— Слышь, Никифор, я далее вам не попутчик…

Уставились все на Собинку.

— Обратно пойду. Буду искать Евдокимову жену с дочкой.

Вздохнул Никифор.

— Пустое это, милок, сейчас. Бесполезная затея. Где ты их сыщешь? Как?

— Думал о том. Спрячусь в землянке. Пройдёт Ахмат, прибьюсь к кому ни то из наших пленников.

Принялись Никифор с Герасимом отговаривать Собинку: добра, мол, не выйдет из этого. Иголку легче найти в стоге сена, чем Евдокимовых родных.

У Собинки один сказ:

— Дал слово.

С горечью сказал Никифор:

— Пропадёшь ведь. Запретить нет у меня власти. Не отец тебе али старший брат. Может, Андрюшка пойдёт с тобой? Он знает ихние порядки-нравы.

Андрюшка подался испуганно от костра:

— Избави господь, дяденька. Что хотите со мной делайте — сыт ордынским пленом по самое горло.

Попрощался Собинка с Никифором и Герасимом. Андрюшке, что стоял в сторонке:

— На тебя не в обиде.

Перекинул через плечо данную Никифором холщовую сумку с харчем-пропитанием. Зашагал обратно. Навстречу русским войскам, что отходили от Угры. Останавливали его. Спрашивали. Отговаривали, желая добра.

— Пропадёшь, парень. Сгинешь без пользы…

Упрямо твердил Собинка:

— Обещал я. А вдруг повезёт, и сыщу?

Качали головами ратники в великом сомнении. И, видя непреклонность Собинки, говорили:

— Коли так крепко надумал, попытай счастья. Всякое бывает в жизни…

Проехали последние обозы. Прошли последние ратники.

Остался Собинка один.

Позади русское войско, отступающее по повелению великого князя Ивана Васильевича.

Впереди — река Угра и за ней ордынское войско. Впрочем, почему: за ней? Может, уже перешла ордынская конница Угру-реку?

И вот-вот покажутся первые всадники?

Остановился Собинка. Прислушался. Тиха и пустынна пока дорога. Ни человека не слыхать, ни зверя, ни птицы.

А что впереди ждёт — кто возьмётся предсказать?

Только теперь Собинка понял вполне, какое трудное, а может, и впрямь безнадёжное затеял дело.

И опасное.

Но не ворочаться же назад, труса справляя?

Вздохнул Собинка. Суму поправил. Верёвку, что перепоясывала старый Никифоров зипунок, подтянул. Шапку поглубже нахлобучил. И решительно двинулся в сторону Угры-реки.

На второй день к вечеру добрался Собинка до землянки, вырытой Никифором и Герасимом.

Странно и непривычно было вокруг. Давно ли здесь шумело многотысячное войско? Теперь пусто. Походят на печальные могильные холмики бесчисленные землянки и шалаши, припорошённые свежим снегом. Низкие тени бесшумно скользят в сгущающихся сумерках. Не поймёшь, одичавшие собаки или волки и лисицы ищут поживы.

А на другом берегу, ордынском, горят костры. Слышатся голоса, конское ржание. Перекликаются люди на чужом, незнакомом языке. Поют унылые тягучие песни.

Вечером, ровно по заказу, повалил снег. К утру, подумал Собинка, присыплет его убежище-землянку и укроет следы. Глядишь, пройдут мимо, не заметят вороги. Да и до того ли им будет, чтобы рыскать по старым шалашам?

Забрался в землянку. Плотно прикрыл изнутри дверь. Темно стало. А всё не так студёно, как на воле. Развёл малый огонь из дровишек, припасённых ещё Герасимом. Дымно сделалось, но тепло. Повеселел Собинка. Поужинал хлебом с мясом — Никифоровыми дарами. Лёг на привычное место подле догорающего костерка. Закрыл глаза. Грезится: хлопнет сейчас дверь, войдёт, согнувшись, Никифор, скинет полушубок. «Пора на сторожу, милок», — скажет.

Однако тихо всё. Нет на берегу русских полков.

Нет ни Никифора, ни Герасима. И Андрюшки-перебежчика ордынского нету. Растравил он душу.

К добру ли?

Непреметно для себя уснул Собинка. Спал крепко.

Запамятовал во сне, что остался один.

Проснулся, потянулся, зевнул сладко: «Небось Герасим уже завтрак сготовил».

А вспомнивши всё, насторожился. Стал прислушиваться: что делается наверху?

Ни звука там единого. Ни движения.

«Чудно… — помыслил. — Неужто проспал ордынское войско? Не может быть! — Сообразил: — Должно, стороной прошли».

Встал с лежанки.

И к двери. Потихоньку, чтоб не скрипнула, приоткрыл.

И зажмурился.

Не утро — ясный солнечный день на воле. На снег свежевыпавший больно смотреть. Слепит!

Выбрался осторожно. Первая забота: что на правом, ордынском берегу? Глядь — пусто. Ни одной живой души. Только повсюду чернеет-виднеется брошенный ненужный походный скарб. Сломанные повозки, рухлядь всякая.

«Надо же!» — изумился Собинка. И обрадовался, понятно. Прошли где-то стороной Ахматовы войска следом за русскими. И его, Собинку, никто не обнаружил. Теперь он позади ордынских войск. И от его ловкости зависит, как сноровистее затеряться среди русских пленных, что вели те с собой.

Неведомо самое главное. Там ли Евдокимова жена с дочкой? Но сказывал же Евдоким — были они в обслуге Ахматова сына царевича Муртозы.

Царевич, известно, тут. Значит, и они должны быть при нём.

Стал Собинка смекать, как поступить далее.

Для того первым делом решил разведать путь, коим двигалось ордынское воинство.

Налево глянул, туда, где в невидимой дали стояли Калуга, Серпухов и иные города. Расстилался там свежий снег, нетронутый конским копытом.

Направо посмотрел.

И застыл, очам своим не веря.

Шагах в десяти али в пятнадцати от землянки стоит девочка. В одёжке длинной. Руки в рукава засунуты. От холода. На голове платок. Голова печально склонилась на левое плечо.

Потёр глаза Собинка. Чудится?

Нет. На прежнем месте девчонка. Смотрит на правый берег.

Полез за пазуху Собинка. Руки трясутся. Достал Евдокимову куклу. Точь-в-точь та девчонка. Набежавшие слёзы вытер рукавом. Комок, что в горле встал, проглотил. Позвал тихонько:

— Катя…

Обернулась девочка.

Глянула испуганно большущими голубыми глазами. Напряглась. Понял Собинка: сейчас задаст стрекача. Поспешно протянул куклу:

— На, возьми!

— Ой, мамочка! — Глаза у девочки ровно плошки. — Откуда она у тебя?

Собинка торопливо:

— Тебя Катей зовут?

— Почём знаешь?

— А мамку твою Анютой?

— Померла мамка…

Поплакала втихомолку Катя. Вытерла ладошкой слёзы:

— Зато у меня папка есть… Пошёл к великому князю. Обещал вернуться и нас выкупить из ордынского полону… — Вновь набежали слёзы на Катины глаза: — Только долго нету его… Так ведь придёт? Верно? Он меня очень любит, папка мой!

Заныло сердце у Собинки.

«Ах, дядька Савелий… — подумал с тоской и ненавистью. — Что же ты, гадина этакая, наделал?! Ужо вернусь — сочтёмся…»

И к Кате:

— Ты как сюда попала?

— Спряталась потихоньку от злющей царевичевой жены. Когда все ушли, вылезла — и на этот берег…

— Постой, а куда пошли ордынские воины? Какой стороной?

— Не знаю.

— Всё ж таки? — допытывался Собинка.

— Туда куда-то…

Катя махнула красной замёрзшей ручкой в сторону правого берега.

— Да нет, — принялся объяснять Собинка. — Оттуда они пришли. А вот ушли куда?

— Экий ты непонятливый! — сказала Катя. — Откуда пришли, туда и ушли. В степи свои, в улусы. Куда ж ещё?

Смотрит Собинка в синие Катины глаза. Не может ничего понять.

— Все ушли?

— Все.

— И начальные люди тоже?

Кивает головой в платочке Катя. Спрашивает застенчиво:

— У тебя поесть нет ли чего? Хоть хлеба корочки, а?

Захлопотал Собинка.

— У меня, Катя, съестного полно. Айда в землянку! — открыл дверь. — Входи!

— Тепло тут… — похвалила Катя. И пожаловалась: — Застыла шибко и есть очень хочется.

Быстро разжёг костёр Собинка. Дверь чуток приоткрыл, чтобы дымом меньше щипало глаза.

Из Никифоровой сумки достал хлеба, мяса, сала — всё разом.

Вытащил ножик. Отрезал ломоть хлеба и кусок мяса:

— Ешь!

А Катя уставилась на ножик. Глаз не сводит.

— Откуда он у тебя? И кукла откуда? У меня такая же была. Папаня сделал на меня похожую. Только я потеряла…

Выругал себя мысленно Собинка: экий неловкий! Надо же было нож показать, Евдокимовой дочке напомнить про отца.

— Ты ешь, Катенька! — засуетился Собинка. — Я тебе всё-всё расскажу. Покушай спервоначалу…

Кивнула доверчиво Катя.

— Ладно…

Взяла хлеб с мясом, а руки не держат. Закоченели. Схватил Собинка красные ладошки. Принялся оттирать. Поднёс ко рту. Дышать на них стал.

— Эка, ровно ледышки…

У самого из головы не идут татары. Куда делись? Отчего пошли назад? Может, чтобы ударить в обход, с тылу, как говаривали в полках?

Никак не может поверить, что ушёл хан Ахмат обратно в свои улусы, отступился от русских земель. Начал исподволь расспрашивать Катю. Та, когда руки малость отогрелись, накинулась на Собинкино угощение с жадностью.

— Не торопись. Не отнимет никто… — успокоил.

По Катиному сбивчивому рассказу выходило вот что.

Ждал кого-то хан Ахмат, а тот не пришёл.

Сообразил легко Собинка — речь о великом князе литовском и короле польском Казимире.

Тогда пустил своих воинов на грабежи по соседним землям. И то не помогло. Ударили морозы — коням есть нечего. Обносилось, ободралось ордынское войско, стало голодать. Начался мор. Болезнь неведомая, от которой погибло много воинов. Мамка Катина умерла от неё же.

И когда отошли русские войска, решил хан Ахмат и мурзы его и уланы — великий князь Иван даёт поле, хочет сражаться. А на то уже не было сил у Ахмата. Оттого-то пошла, а потом и побежала Орда в свои степи, улусы.

Так поведала Катя, как могла в свои десять лет, об Ахматовом уходе-бегстве.

Вышел из землянки Собинка.

С неба солнышко улыбается. Угра-река, укрытая снегом, сверкает ослепительной белизной.

Весело кругом.

Будто и солнышко светлое, и голубое ясное небо, и белый пушистый снег понимают — ушли, сбежали окаянные злые вороги. Остановили их у своих земель русские полки!

Плывёт над зимней заснеженной Москвой колокольный звон. Праздничный, торжественный.

Вступает в город русское войско, возвращающееся с Угры-реки. Впереди на коне, окружённый стражей и ближними людьми, великий князь Иван III Васильевич.

Среди ратников — старый пушкарь Никифор, Герасим, Андрюшка. Здесь же Собинка. Крепко держит в своей руке маленькую горячую ладошку Евдокимовой дочки Кати. Опасается, как бы не затерялась девочка в ликующей толпе.

Высыпали на улицы москвичи от мала до велика. Шапки вверх кидают.

— Слава! Слава! Слава! — кричат.

Весёлые лица, широкие улыбки, смех и радость повсюду. Незнакомые, чужие люди обнимаются, словно близкие друзья.

Шуточное ли дело: русские войска выстояли против Большой Орды. Не пустили в русские пределы врага!

Колотится сердце у Собинки от счастья. Так бы и пустился вприпрыжку! Но где видано, чтобы пушкарь на одной ножке скакал? Потому сдерживает себя Собинка. Ступает на землю твёрдым мужским шагом.

Вокруг всё знакомое. Только будто стали ветше избы да разваленнее плетни.

Катя крутит головой по сторонам. Ей всё в диковинку. То и дело спрашивает: «Это что?», «А там?».

Объясняет с жаром и готовностью Собинка.

Давно ли так рассказывал Евдокиму? При воспоминании о нём жгучая тоска наполняет грудь. Так и не хватило у Собинки духу поведать девочке правду о её отце и его родном дядьке Савелии. Покривил душой: «Отправился, мол, Евдоким на ордынский берег искать её с мамкой. Не нашедши, понятно, вернётся. Ждать надо». Катя погоревала тогда, но столько сочувствия, а главное, тепла и заботы было в словах её нового друга, что поверила Собинке. Он и Никифора с Герасимом упредил потихоньку, чтоб о Евдокиме при его дочери — ни слова.

На короткое время вспоминает сейчас Собинка о Евдокиме. Утешает себя и слово себе даёт — а оно у него твёрдое — никогда не оставлять Катю. И так сильно сжимает руку девочки, что та поднимает на него глаза.

— Ты чего? — спрашивает.

Смущается Собинка.

— Да так, — отвечает, — боюсь, кабы не затолкали тебя…

Настаёт пора сворачивать на свою улицу к родному дому. Прощается наспех с Никифором, Герасимом и Андрюшкой.

— Увидимся скоро! — обещает. — Чай, недалече живём!

Вепря-пушку хлопает по зелёному боку.

— Не поминай лихом! — говорит.

Смеются все: и Никифор, и Герасим, и Андрюшка, и мужики кругом.

Никифор своего молодого помощника за плечи коротко обнял, а потом легонько толкнул в спину:

— Беги! Маманя-то, поди, истомилась. Небось все глаза проглядела, ожидая сыночка!

Заторопился Собинка. Хруст-хруст-хруст! Весело поскрипывает снег. Рядышком спешит, чтобы не отстать, Катя.

Миновали деревянную церковку, три соседних с Глазовыми двора, и увидел Собинка мамку. Верно, давно стояла у ворот. Головной платок и воротник шубы сделались белыми от инея.

Не признала спервоначалу в незнакомо одетом долговязом парне, что ведёт за руку чужую девчонку, родного сына. Скользнула глазами, словно по пустому месту. А приблизились Собинка с Катей, всплеснула руками:

— Батюшки, сыночек! Радость-то какая!

И — слёзы в три ручья от счастья.

Собинка тоже рад — слов нет. Но у него своя забота. Топчется неловко. Обещал Кате, что будет она теперь жить с ними. А ведь это ещё как маманя с отцом, а главное, дед Михей решат…

Спохватилась мамка:

— Да что мы на воле-то стоим? Идёмте в избу… — И словно бы впервые заметила незнакомую девочку: — А ты откуда?

Ждал того вопроса Собинка. Начал торопливо:

— Это, маманя, Евдокимова дочка, Катя. Помнишь, у нас жил ордынский пленник?

— Как не помнить! Где он сам-то?

Трудная задача у Собинки. Правду сказать нельзя и объяснить мамке хочется, что надо, мол, Катю у них оставить.

Но мамке не до Евдокима сейчас и его дочки. Сыночек любимый, Собинка, вернулся живой-здоровый. Потому, спросивши о Евдокиме, забыла мамка свой вопрос тотчас же, к великому облегчению Собинки.

— Идите, идите, мои милые! — пропустила вперёд Собинку с Катей. — Не чаяла дождаться!

Истово крестилась мамка и говорила без умолку:

— Все оченьки проглядела, всей душенькой изболелась…

Кажется Собинке, что и мамка вроде бы ниже стала, и изба их уменьшилась в размерах и словно бы состарилась. А много ли времени прошло?

Вечером в просторной избе Глазовых народу не менее, чем весной, когда прибыл ордынский пленник Евдоким. Собинка — в красном углу, на дедовом месте. Сам дед туда посадил:

— Ты у нас ноне самый главный… — то ли в шутку, то ли всерьёз сказал.

Из бани только что Собинка. На нём рубаха, порты — всё чистое, мамкиными руками выстиранное добела.

Тут же Авдюшка. Первые слова, коими встретил Собинку:

— Чего привёз? Поди, денег много? И добра всякого? Покажи!

Даже Собинка, зная братца, подивился:

— Откуда деньги али ещё что?

Презрительно фыркнул Авдюшка:

— С войны завсегда чего ни то привозят. — И добавил ехидно: — Те, у кого на плечах голова есть, вестимо…

Сейчас Авдюшка сидел на дальнем конце стола и раскрывши рот глазел на Катю. Шибко нравилась ему Евдокимова дочка.

Повесть Собинкину о том, как не пустили русские полки Ахмата через Угру-реку, слушали внимательно и ребятишки малые, и бабы, и взрослые мужики, старики. Дедуня по такому случаю слез с печки и сел возле Собинки.

Всё рассказал Собинка. И про первый день, когда враги пытались переправиться через Угру-реку и были отбиты русскими лучниками и огненными стрельцами. И про дни другие, когда был убит Порфишка и ранен Никифор, а ханские вои снова отогнаны и оборона по реке Угре оказалась для них непреодолимой.

Множество вопросов было задано Собинке. И на все он ответил толково и обстоятельно.

— Сам-то как воевал, скажи! — вмешался в разговор дедуня, молчавший до сей поры. — По кустам не бегал, не прятался?

Замялся Собинка. Как про себя рассказывать?

И вдруг помощь нежданная-негаданная. Из дверей — должно, только пришёл, но дедунин вопрос слышал — Савелий своим громким голосом:

— Он у нас удалец-молодец! Басурман из своей пушки побил несчётно!

Оборотились все разом к двери. Шум поднялся. Обнимают Савелия. И уж вокруг него развесёлая толчея и приветственные возгласы.

А Савелий, которому разом дали дорогу, подошёл к столу. На иконы перекрестился. Дедуне поклонился в пояс. С отцом своим, дедом Михеем, и братом Григорием расцеловался троекратно. И по дедову слову сел подле Собинки.

Пошли тут новые рассказы. И куда до них Собинке!

Первым человеком, по этим басням, выходил на Угре Савелий. Он и врагов бил более всех, и стоял ближе других к великому князю Ивану Васильевичу и окольничему его. И великий князь Иван Иванович внимал его словам.

Чего только не молол своим шелудивым языком Савелий! И тут же, дабы племянника задобрить и обезоружить, про него нет-нет да новое похвальное слово.

Сидит Собинка точно на горячих угольях. А что делать — не знает. Оборвать хвастливого дядьку — вроде бы и впрямь выказать чёрную неблагодарность. Не одного себя выставляет — Собинку тоже. И о нём — всё правда.

Пока раздумывал так Собинка, добрался Савелий до очередной своей заслуги перед великим князем. Принялся рассказывать, как умом и хитростью погубил врага его, изменника и перебежчика Евдокима. Думал, и тут промолчит племянник, не станет за давностью ворошить тёмное дело. Не знал, что в избе под защитой Собинки находится Евдокимова дочка Катя. Просчитался.

— Врёшь! — закричал при первых же Савельевых словах Собинка. — Не был Евдоким изменником великому князю и не бежал к Ахмату!

И рассказал всё, как было.

Стал спорить, петушиться Савелий. Отчеканил Собинка:

— Тому верный свидетель есть!

— Кто же это? — распаляясь на людях, вопросил Савелий. — Поглядеть бы на него!

— Сын боярский Василий Гаврилов — вот кто!

Поперхнулся Савелий. Однако тут же и нашёлся. Круто речь переменил:

— То, племянничек, всё досужие разговоры. Далёк был от великого князя Ивана Васильевича сын боярский Васька Гаврилов, а я к великому князю близок…

Долго разглагольствовал Савелий. Не слушал его Собинка. Глядел с болью, как беззвучно обливается слезами Катя, а мамка Собинки её гладит по голове и ласково что-то говорит в утешение.

Савельевой болтовне положил конец дед Михей. Поднявшись, сказал:

— Каковы заслуги и место каждого — узнаем. У лжи-то, сказывают, коротки ноги. Далеко не уйдёт. Не о том ноне речь. Праздник у нас всех великий. Защитили русские полки свои земли от хана Ахмата и его Большой Орды. Нету более над нами ордынской власти! Вот о чём толковать надо! И мы здесь в трудный час, — подмигнул озорно дед мужикам, а те засмеялись, — помогли великому князю Ивану Васильевичу обрести твёрдость духа и мужество. И Москву, как могли, крепили. Стало быть, тоже не стояли в стороне. Так ли?

Шумно и весело сделалось в избе. Про Савелия забыли вовсе. Бабушка с мамкой принялись готовить праздничное угощение. А Собинка выбрался из-за стола — и к Кате.

— Не плачь, пожалуйста… — тронул руку.

Подняла Катя на Собинку свои большущие глаза.

— Хочешь, буду всегда с тобой? — продолжал Собинка.

Кивнула головой Катя. Всхлипнула последний раз. Ответила тихонько:

— Хочу…

Полтора года минуло.

Вырос между избами деда Михея и его сына Савелия забор. Дед ставил. Прежде сени разобрал, не допустив к тому Григория. Потом сам же высоченный из сосновых брёвен, врытых торчком, возвёл тын-забор. Ни человеку через него не перелезть, ни собаке не перепрыгнуть, ни курице али другой домашней птице не перелететь. Так-то!

Не простил дед Михей своему сыну подлости-преступления, которое стоило жизни невинному человеку. Проклял. Сказал:

— Всякие у нас в роду были люди. Таких — нет. Лишаю тебя родительского благословения. Навеки. Не сын ты мне более, я тебе — не отец. Живи, коли можешь и ежели позволяет гадючья, змеиная совесть… — Плюнув, повернулся круто.

— Пожалеешь, папаня! — в спину отцу пригрозил Савелий. — Ещё придёшь ко мне за милостью…

Вот тогда и поставил дед Михей между двумя избами забор.

В день, о котором речь, обедали Глазовы в саду. Невелик он. Не более чем у других посадских людей. Полдюжины яблонь, столько же вишен да слив, ягодных кустов десяток. Прежде был обширнее сад. Избегая свары, дед Михей половину отдал Савелию. Подавись!

Под яблоньками — стол. Вокруг скамейки. Прохладно здесь даже в самый летний зной.

Шесть человек за столом: дед Михей, бабушка Екатерина, их старший сын Григорий с женой Грушей и Собинка с невестой Катей. Про то, что Катя невеста Собинки, пока никто не знает. Кроме них, конечно. Дедуни нет. Помер минувшей осенью.

День воскресный, и потому на дощатом столе, застеленном белой скатертью, разных блюд более обычного.

Посерёдке — глиняная миска с холодной заливной рыбой. Подле — банка с тёртым хреном, что шибает до слёз. Рядом горчица. Здесь же хлеба каравай. На блюде особом пироги с капустой и мясом — на выбор. И то и другое накрыто от мух чистой тряпицей. Зелени на столе вдосталь по летнему времени. Тут и кувшин с желанным пенистым, прямо из погреба, квасом.

Мать Собинки принесла чугунок с тушёным мясом и второй — с разваристой гречневой кашей. Степенно, неспешно обедают Глазовы. Куда торопиться в воскресный день?

Многое переменилось с той поры, как Собинка ходил на Угру. Осталась пушка Вепрь на Никифора, Герасима и Андрюшку.

Собинка опять плотник. Вместе с дедом и отцом ставит избы. Такое их главное дело-ремесло. Однако зовут в плотницкой слободе — Пушкарь. Уважительно зовут, без насмешки.

Да и знают слободские парни: у Собинки-Пушкаря — при нраве тихом и справедливом — кулаки крепкие.

Катя мамке Собинкиной первейшая помощница.

Впрочем, это только Собинка с Катей думают, что взрослым неведомо про их мечты.

— Добрая девочка, — говорит дед Михей про Катю. — Худого слова не скажет.

— Славная, — соглашается бабушка.

— И работящая… — Это уж мать Собинки.

Отец молчит: с другими согласен.

Хорошо в доме Глазовых. Тихо и мирно. Видят старшие: подрастут — поженятся Собинка с Катей. И все тому рады.

Однако от всего, и от худого тоже, не отгородиться и самым высоким забором-тыном.

Не успели убрать посуду, в саду — новый человек, Савелий.

Нарядно одет, щегольски даже.

— Хлеб да соль!

— Едим, да свой, а ты там постой! — хмуро ответил дед Михей, Савельев отец.

— Братья! Отче! — Савелий укоризненно покачал головой, поиграл масляными глазками. — Нешто так родного сына встречают? К столу бы пригласил осушить чарочку… — глумился над отцом с матерью, над родными.

Пошёл в гору Савелий. Ноне он посадский староста и, стало быть, родному отцу, не говоря уже о брате и племяннике, — начальство.

Треснул по столу дед Михей:

— Говори, зачем пришёл?

— Прости, батюшка, я было по-родственному… — балаганил Савелий.

Однако нового отцовского окрика ждать не стал. Выкатил вперёд грудь:

— Слушайте, холопы, слово государево…

Начал перечислять, какие работы надлежит им исполнить завтра на великого князя.

Дед Михей — отец его родной — было в спор. Прикрикнул Савелий высокомерно и властно:

— Дело знай и помни!

Ушёл, громко хлопнув калиткой.

Дед Михей в гневе крикнул следом:

— Мало драл сукиного сына! Дождёшься, попотчую вожжами по старой памяти…

— Будет тебе… — принялась успокаивать бабушка. — Себя побереги.

И ей попало под горячую руку:

— Родила на свет!

Будто бабушка и правда в чём виновата.

А калитка в сад стукнула снова. Животом вперёд — Авдюшка.

— Тятенька не здесь ли?

Не за тятенькой пришёл, поганец. С Кати Евдокимовой глаз не сводило Савельево чадо.

Собинка из-за стола, кулаки сжавши, встал. Ровно ветром сдуло Авдюшку!

Спросила Катя печально:

— Неужто всегда так будет?

— Одолели ордынских ханов, — сказал Собинка. — Авось и до своих жирных и брюхатых доберёмся!

— Хорошо бы… — сказала Катя.

При разговоре об Орде всегда делается грустной Катя. Памятны ей годы горького полона. И смерть мамки. И гибель безвинного отца.

Знали в Москве: убит был вскоре после угорского стояния хан Ахмат. Своими же сородичами. Но рыскали по степи его сыновья. Бывший Катин хозяин и владелец — царевич Муртоза — среди них. И об этом тоже было известно.

Дед Михей словно прочитал Катины мысли.

— Не горюй, девочка! — сказал. — Прошлого, вестимо, не поправишь. Но ордынская власть над нами кончилась. Не вернётся более. И то великая радость!

Прав оказался дед Михей Глазов, московский плотник.

Предстояли впереди жестокие битвы. Крови немало было пролито, мук принято. Но никогда более Русь не платила унизительного ордынского выхода-дани, не была более под властью монголо-татарских ханов.

Всему этому положили конец военные действия осенью 1480 года на Угре.

Нынешний город Рязань назывался в ту пору Переяславлем-Рязанским и располагался примерно в 60 км ниже по течению реки Оки.

В железа его — заковать в цепи.