Основу этого раздела составили главы из книги «Левые в России: от умеренных до экстремистов», вышедшей в свет тиражом 5 тысяч экземпляров. К настоящему времени, однако, издание 1997 г. стало раритетом.

У книги была хорошая пресса, но одна из глав (а именно та, что была посвящена левакам) вызвала в 1997–1998 гг. бурный и болезненный отклик — преимущественно у анархистов. Тогдашние анархисты — в первую очередь, непосредственно описанные в «Левых в России» — воспринимали себя неадекватно (впрочем, неадекватно они воспринимали и окружающую действительность вообще) и были почему-то уверены, что я, как человек, многих из них лично знающий и напрямую с ними контактирующий, напишу о них не то, что есть на самом деле, а некий революционный панегирик — и уж во всяком случае не буду выносить сор из избы и рассказывать «внешнему миру» о хорошо известных самим левакам анархических убожествах и уродствах. Обнаружив, что случилось обратное, наши анархисты обиделись (совершенно по-детски) — и обижаются до сих пор.

И не только анархисты. Обиделся и один из бывших лидеров Конфедерации анархо-синдикалистов (КАС) Александр Шубин, переметнувшийся к российским правым социал-демократам, а затем и к неолибералу Немцову (сегодня Шубин опять тусуется с леваками и временами говорит о своем анархизме, да только я ему «почему-то» не верю). Обиделся и сочинил большой полемический текст. Этот текст — вместе с моими ответами по пунктам «обвинения» и предисловием и послесловием редактора книги «Левые в России» А. Верховского был издан «Панорамой» в 1998 г. отдельным изданием. В предлагаемой читателю книге в качестве Приложения 1 в этом разделе воспроизводится содержательная часть — то есть собственно полемика — издания 1998 г., за исключением тех мест, где Шубин указал на действительные фактические ошибки, допущенные мной. Соответственно, по этим пунктам я внес необходимые исправления в основной текст. Полемика с Шубиным ценна в первую очередь тем, что ярко демонстрирует ментально-психологические особенности наших анархистов, их неспособность взглянуть на себя трезво, как бы со стороны, и их непреодолимую неприязнь к научному мышлению.

Другой бывший деятель КАС Влад Тупикин специально для отпора «опасной книжке» «Левые в России» выпустил (правда, микроскопическим тиражом самиздатским способом) целый номер изредка и непериодически выходившего внутритусовочного издания «Орган московских анархистов» (номер от 22.04.1998). Там, в подборке «Книга политолога Врунгеля: полное морально-политическое единство в одном отдельно взятом вопросе» Влад дал возможность семи «обиженным» анархистам (и по недоразумению попавшему в эту компанию троцкисту Будрайтскису) обругать меня разными нехорошими словами (например, «марксист») и поспорить друг с другом на тему, сколько (в процентном отношении) Тарасовым написано правильно, а сколько нет. Мнения разошлись, но в целом, конечно, вышло, что героических анархистов злой Тарасов оклеветал.

Помещенное в данном разделе в качестве Приложения 2 письмо «Обиженным» и было ответом на это выступление. Однако напечатано в следующем номере «Органа» его издателем оно не было. А там и сам «Орган» сдох.

С тех пор прошло много времени. В соответствии с прогнозами, высказанными в «Левых в России», развалились и исчезли (или деградировали и впали в состояние глубочайшей маргинальности) практически все организации, описанные в книге. Исчезли из сколько-то заметного общественного пространства и обиженные персонажи. Но оказалось, что тема жива. Влачащие жалкое (и не очень) существование отдельные анархисты продолжали распространять мифы о том, как их, выдающихся революционеров, разрушивших гигантский тоталитарный колосс СССР, оболгал в книге «Левые в России» негодяй Тарасов — марксист, тоталитарист и фашист одновременно.

Это — неожиданно для меня — выяснилось в 2004 г., когда я вдруг обнаружил, что на смену редким старым кадрам (в частности, Тупикину) пришли и редкие молодые (но такие же). Этой теме посвящено Приложение 3 — электронное письмо участникам антифашистской конференции в Таборе (Чехия), спровоцированное устроенной Тупикиным и другими анархистами кампанией интриг, доносов и клеветы (причем направленной вовсе не против меня). После письма с отказом участвовать в одной конференции с этими квазиреволюционерами, «охотниками на ведьм» и провокаторами я, естественно, вновь прочитал о себе весь стандартный для 1997–1998 гг. набор обвинений, а Тупикин даже извлек из архива и перепечатал в выпускаемом им самиздатском листке «Воля» злобную рецензию на «Левых в России» (рецензия называлась так: «Анархисты и леваки: почувствуйте разницу»).

Так что тема жива и актуальна.

Интересно, что так называемые демократические левые, которым посвящена другая воспроизводящаяся здесь глава из «Левых в России», вели себя куда приличнее: в истериках не бились, матерными словами не ругались, контактов не прерывали. Так же, впрочем, как и отдельные троцкисты, «новые левые» и «пролетаристы». Видимо, они просто более адекватны, чем анархистская публика.

24 августа — 1 сентября 2005

Термин «леворадикалы» («леваки») здесь и далее применяется по отношению к крайне левой части спектра всего левого движения — к организациям анархистов, троцкистов, «новых левых» и антисталинистов-«пролетаристов». Понятно, что такое использование термина носит условный характер, но оно сложилось исторически и принято всеми крыльями левого движения. Первоначально подобное употребление термина было навязано советской пропагандой, которая отделяла «правильных» левых (промосковские коммунистические партии) от «неправильных» (силы левее компартий) — и эти последние и именовались «леваками» и «леворадикапами». Со временем, однако, термины «леворадикалы» и «леваки» перестали осознаваться крайне левыми (кроме части троцкистов) как негативно окрашенные и были приняты ими в качестве самоназвания.

В последнее время в части большой прессы (в газетах «Сегодня», «Московский комсомолец», «Известия») и на телевидении термин «леворадикалы» нередко распространяется на мелкие ортодоксальные коммунистические (неосталинистские) организации, формально стоящие на позициях левее КПРФ (то есть на РКРП, ВКП(б), «Трудовую Россию» и т. п.), а в некоторых случаях — даже и на КПРФ. В самом левом сообществе такая точка зрения не встречает понимания, и леворадикалами (леваками) по-прежнему именуют лишь крайне левую часть движения.

Можно ввести четкий критерий, отделяющий лево-радикалов (леваков) от представителей даже самой радикальной коммунистической оппозиции: это отношение к Сталину и ВКП(б) — КПСС. В отличие от коммунистических организаций леворадикалы не соотносят себя с ВКП(б) — КПСС, не считают себя наследниками этой партии и отрицательно относятся к сталинизму. Это может быть тотальным отрицанием советского опыта и идеологии и практики ВКП(б) — КПСС, как у анархистов и «новых левых», либо — отрицанием этого опыта и этой практики начиная с периода сталинизма, но с признанием дореволюционного опыта большевиков и позитивности самого факта Октябрьской революции (у троцкистов).

Своеобразным феноменом является «пролетаризм».[1]«Пролетаризм» — это исключительно постсоветское политическое явление. Под этим термином понимаются группы социалистической и отчасти марксистской ориентации, оппозиционные КПСС и ее наследникам и пытающиеся закрепить вульгарно-«классовую» позицию — с признанием приоритетных прав рабочего класса (пролетариата) и восприятием всех остальных классов и слоев общества (включая интеллигенцию) как «реакционных» или «паразитических». «Пролетаристы» распадаются на неосталинистов-«пролетаристов» (Партия диктатуры пролетариата), которые, по сути, являются ортодоксальными коммунистами-сталинистами с явным влиянием махаевских[2] идей, и антисталинистов-«пролетаристов» (Общественно-политическое объединение «Рабочий»), которые, по сути, являются носителями смешанной идеологии неомарксизма, троцкизма и идей «новых левых» в сугубо рабочей среде — и потому включены в понятие «леворадикалы».

Отдаленными предшественниками леворадикальных организаций, возникших в СССР/России в годы «перестройки», можно считать подпольные левые оппозиционные группы и кружки, существовавшие в СССР в послесталинский период во второй половине 50-х — 60-е гг. Являвшиеся в основном группами классического марксизма и марксизма-ленинизма, эти организации, однако, стояли, несомненно, у истоков той линии противостояния режиму КПСС, которая была продолжена неортодоксальными левыми подпольными организациями 70-х — первой половины 80-х гг. и — затем — леворадикальными организациями эпохи перестройки. Помимо традиции оппозиции слева по отношению к Советской власти и режиму КПСС, часть этих групп уже демонстрировала явный интерес к кругу идей, характерных для леворадикалов 80–90-х гг.: к неомарксизму, анархизму, троцкизму, «пролетаризму» и идеям «новых левых». Подобные идейные «отклонения» от ортодоксальных схем советского марксизма можно проследить как минимум в «деле Пименова — Вайля»,[3]«деле Краснопевцева»,[4]«деле Павленкова — Капранова»,[5]«деле Молоствова».[6]

Общее число левых подпольных оппозиционных групп в 50–60-е гг. было значительным. У Л. Алексеевой перечислено 16 таких организаций,[7] у В. Иофе — 22.[8]

К этому списку можно добавить еще «дело Осипова— Кузнецова», в котором, среди прочего, имела место попытка создания подпольной анархо-синдикалистской организации.[9]

Подпольные левые организации 70-х — первой половины 80-х гг. являлись уже непосредственными предшественниками леворадикалов времен перестройки. Все они ориентировались (хотя бы отчасти) на те же идеи, что и перестроечные леваки. Несомненно, это было связано с воздействием на умы феномена «молодежной революции» 60-х гг. на Западе, которая вдохновлялась кругом тех же идей.

Так, разгромленная КГБ в ноябре 1971 г. в Свердловске Революционная партия интеллектуалистов Советского Союза (РПИСС) во главе с Василием Спиненко и Георгием Давиденко совмещала в своих программных документах положения неомарксизма, левой социал-демократии и «новых левых» (в духе идей Герберта Маркузе и Чарлза Райта Миллса).[10] Свердловские леворадикалы и демократические левые времен перестройки считали РПИСС одной из своих предшественниц.[11]

Созданная зимой 1972/1973 гг. и частично разгромленная КГБ в начале 1975 г. (провалилась — не полностью — центральная московская группа) Неокоммунистическая партия Советского Союза (НКПСС) (лидеры — Александр Тарасов, Наталья Магнат (1954–1997), Игорь Духанов, Ольга Бараш, Василий Минорский) в своей идеологии совмещала элементы классического марксизма, троцкизма, неоанархизма (в духе Даниеля Кон-Бендита), экзистенциализма (Жана-Поля Сартра, Альбера Камю, Антуана де Сент-Экзюпери, Льва Шестова) и идеи круга «новых левых» авторов (Герберта Маркузе, Эрнесто Че Гевары, Режи Дебре).[12] Кировская региональная группа НКПСС (Ирина Борисенкова-Орлова, Сергей Макин), работавшая в изоляции до своего провала в начале 1980 г., явилась вдохновителем и создателем контркультуры в г. Кирове, активно насаждая в местных художественных и театральных кругах идеи «новых левых», в первую очередь — идеи «молодежного протеста 60-х» и западной левацкой контркультуры.[13]

Созданная в Ленинграде в 1976 г. и разгромленная КГБ в 1978 г. группа «Левая оппозиция» (выпускавшая журнал «Перспективы») во главе с Александром Скобовым и Аркадием Цурковым совмещала классический марксизм с идеями анархизма, троцкизма и «новых левых».[14] В № 1 журнала «Перспективы» были помещены отрывки из книг М. А. Бакунина, П. А. Кропоткина, Л. Д. Троцкого, Г. Маркузе и Д. Кон-Бендита.[15]

Созданный в 1975 г. и разгромленный КГБ в 1979 г. в том же Ленинграде Союз революционных коммунаров (СРК) (Алексей Стасевич, Владимир Михайлов и Алевтина Кочнева) прямо считал себя наследником парижских студентов-бунтарей Красного Мая 1968 г.[16] Члены СРК хранили и распространяли анархистскую литературу и книги теоретиков «новой левой» Герберта Маркузе и Эриха Фромма.[17] Современные анархисты прямо называют себя продолжателями дела «Левой оппозиции» и СРК.[18]

Существовавшая с 1976 г. и разгромленная КГБ в 1981 г. в Куйбышеве группа под руководством Алексея Разлацкого (1935–1989), автора самиздатских работ «Второй Коммунистический манифест», «Чего не желает знать наша интеллигенция» и др., была основоположницей «пролетаризма» на территории СССР. В конце 80-х гг. под идейным руководством А. Разлацкого и освободившегося из заключения члена его группы Григория Исаева была создана классическая организация неосталинистского «пролетаризма» — Партия диктатуры пролетариата (ПДП).[19] Однако группа Разлацкого отчасти явилась идейным предшественником и «пролетаристов»-антисталинистов. Во всяком случае, член Исполкома (1 из 3-х) антисталинистско-«пролетаристского» Общественно-политического объединения «Рабочий» (ОПОР, ОПОРа) Анатолий Осауленко — в прошлом ученик А. Разлацкого и член ПДП.

В 1979 г. в Москве, Туле и Ярославле сложилась подпольная группа, называвшая себя «Молодежь за коммунизм» (лидеры — Константин Бегтин, Дмитрий Петров, Рустем Сафронов), ориентировавшаяся на «революционный марксизм» в духе Э. Че Гевары и идеи «новых левых» «образца 1968 г.». Деятельность группы была пресечена КГБ в 1981 г., но еще в 1979 г. Р. Сафронов установил контакты с клубом «Антарес» (см. ниже) (тогда, впрочем, уже сворачивавшим свою деятельность) и пытался завязать отношения с «молодыми социалистами» (см. ниже) и НКПСС (А. Тарасовым). Впрочем, и «молодые социалисты» и А. Тарасов от взаимодействия уклонились, заподозрив в Р. Сафронове «агента КГБ». Д. Петров установил контакты с пропагандистом идей «новых левых» среди хиппи Александром Рубченко (см. ниже), а в 1994 г. Д. Петров уже возник на политическом горизонте как председатель профсоюза «Студенческая защита — Москва» — московского отделения леворадикального профсоюза «Студенческая защита».

В ряде случаев оказывается возможным проследить прямое перерастание доперестроечного левого подполья в леворадикальные организации 80–90-х гг.

Иногда это происходило не путем прямого перехода одного явления в другое, а посредством сложных превращений. Широко известно дело кружка, издававшего журналы «Варианты» и «Левый поворот» (с 1981 — «Социализм и будущее»), основанного в декабре 1977 г., планировавшего создание Федерации демократических сил социалистической ориентации (ФДССИ) и разгромленного КГБ в 1981 г. (лидеры — Павел Кудюкин, Борис Кагарлицкий, Андрей Фадин). Идеология этой группы (известной в литературе под условным наименованием «молодые социалисты») состояла из сплава идей еврокоммунизма, левой социал-демократии и идей «новых левых».[20] Уже в 1986 г. Б. Кагарлицкий был одним из создателей Клуба социальных инициатив (КСИ) — структуры, под прикрытием которой расцвела деятельность будущих леворадикалов (анархистов). Вместе с лидерами анархо-синдикалистов Андреем Исаевым и Александром Шубиным в августе 1987 г. Б. Кагарлицкий основывает Федерацию социалистических общественных клубов (ФСОК), структуры которой позволили анархо-синдикалистам создать в 1988 г. «Альянс социалистов-федералистов» (АСФ), преобразованный в 1989 г. в Конфедерацию анархо-синдикалистов (КАС) — крупнейшую леворадикальную организацию того времени. В июне 1990 г. Б. Кагарлицкий стал одним из создателей и фактических лидеров Социалистической партии, соединявшей в своих программных установках идеи еврокоммунизма, левой социал-демократии и «новых левых», то есть те же идеи, что и ФДССИ. В 1992 г. Б. Кагарлицкий с тем же идеологическим багажом стал одним из основателей и руководителей Партии труда, в руководстве которой встретился, в частности, с анархо-синдикалистами А.Исаевым и А. Шершуковым. Показательно, что выпускавшийся с 1987 г. Б. Кагарлицким совместно с Александром Гришиным журнал «Свидетель» с 3-го номера стал носить название «Левый поворот» — как подпольный журнал «молодых социалистов». Участие Б. Кагарлицкого в структурах ФСОК создавало определенную ауру преемственности доперестроечного и перестроечного «левого сопротивления» советскому режиму.

В то же время другие «молодые социалисты» — Павел Кудюкин, Владимир Чернецкий и Юрий Хавкин — стояли у истоков социал-демократического движения в начальный период перестройки, когда все неформалы тяготели друг к другу, и особенно—те из них, кого можно было считать «некоммунистическими левыми» (социал-демократы, социалисты, «новые левые», анархисты). Наконец, причастный к делу «молодых социалистов» Владимир Замойский стал видным деятелем «зеленого» движения, также традиционно блокирующегося в СССР/России с леворадикалами.

В 1980 г. в Москве группой школьников во главе с Алексеем Василивецким, Дмитрием Чегодаевым (в будущем — известным активистом демократического движения эпохи «перестройки»), Николаем Кузнецовым и Владимиром Гуляевым (в будущем — активистом Социалистической партии) был создан подпольный необольшевистский кружок. Держась в русле чистого ленинизма и оценивая (опираясь на тексты В. И. Ленина) существующий в СССР строй как «государственный капитализм», кружок ставил своей целью создание новой большевистской партии и совершение социалистической революции. В 1982 г. поступивший в Московский государственный педагогический институт им. В.И. Ленина (МГПИ) А. Василивецкий вовлек в кружок будущего лидера КАС А. Исаева, а в 1984 г. — будущего издателя журнала КАС «Община» Владимира Губарева. Организация разрасталась (в 1983–1984 гг. А. Исаев и В. Гуляев служили в армии, где каждый из них создал в своих частях по дочерней подпольной ячейке), и в 1985 г. было принято решение назвать группу Организационный комитет Всесоюзной революционной марксистской партии (OK ВРМП). Был разработан Устав и другие программные документы, OK ВРМП издавал собственный орган — журнал «Буревестник» (выходил в 1 экземпляре, после прочтения уничтожался, впрочем, в личном архиве В. Губарева сохранился один номер). Лидерами OK ВРМП были А. Василивецкий, А. Исаев и Н. Кузнецов (руководил отделением OK ВРМП в городе Долгопрудном Московской области).

Осенью 1986 г. учившиеся в МГПИ члены OK ВРМП легализовались как Студенческий дискуссионный клуб МГПИ, а в декабре 1986 г. Студенческий дискуссионный клуб породил «Инициативную группу за перестройку комсомола» (возникшую в рамках инициированной на биофаке МГУ легальной кампании за «демократизацию ВЛКСМ»), Лидером «Инициативной группы» наряду с Андреем Исаевым стал будущий лидер и теоретик КАС Александр Шубин.

В мае 1987 г. эти структуры преобразовались в Историко-политический клуб «Община» — неформальную легальную организацию периода «перестройки», уже не скрывавшую своей левацкой ориентации. В августе 1988 г. «Община» была преобразована в АСФ, который в сентябре 1988 г. был переименован в Союз независимых социалистов (СНС), а в январе 1989 г. — в КАС. КАС стала крупнейшей и известнейшей организацией лево-радикапов периода перестройки.

В 1978 г. в Москве в подполье старшеклассниками была создана организация «Отряд имени Че Гевары» (лидеры — Леонид Наумов, Евгений Маркелов, Евгений Васильев). «Отряд» ориентировался на идеи «революционного марксизма» в духе Ф. Кастро, Э. Че Гевары и Р. Дебре, а также на идеи французских и американских «новых левых». В том же 1978 г. «Отряд» внедрился в легальное неформальное педагогическое коммунарское движение, большинство членов отряда поступили затем в МГПИ, где организация численно выросла. «Отряд им. Че Гевары» представляет собой редкий случай нераскрытой подпольной левацкой группы — в основном потому, что «Отряд» не вел активной антиправительственной работы, а задачи устной агитации и численного роста удавалось решать в рамках легальной структуры — коммунарского движения. В 1986 г. «Отряд им. Че Гевары» был преобразован в неформальную педагогическо-интернационалистскую группу «Лесной народ» (лидеры — Леонид Наумов, Евгений Маркелов, Ольга Хрипякова), ориентированную идеологически на взгляды «новых левых» («Лесной народ» — название британской группы «новых левых»), В 1987 г. «Лесной народ» вошел во ФСОК, а в 1989 г. большинство лидеров и активистов «Лесного народа» в индивидуальном порядке вступили в КАС.

В 1983 г. в Перми возникла подпольная «Группа продленного дня» (ГПД) во главе с Борисом Ихловым. Несколько странное название группы было взято из темы работы В. И. Ленина «Очередные задачи Советской власти»: социализм — это когда каждый после отработанного 6-часового урока начинает заниматься государственной деятельностью.[21] В 1985 г. группа создала филиал в Москве (на физическом факультете МГУ), а в 1986 г. преобразовалась в Союз коммунистов. В 1988 г. группа попала в «разработку» КГБ, после чего вышла из подполья и стала предшественником антисталинистского «пролетаристского» Общественно-политического объединения «Рабочий» (ОПОР). Идеология ГПД — Союза коммунистов представляла собой соединение классического марксизма с отдельными положениями троцкизма и анархо-синдикализма. Лидер и теоретик ГПД Б. Ихлов в настоящий момент является лидером и теоретиком ОПОР.

Прослеживается связь между левыми группами 70–80-х гг., чья деятельность не являлась подпольной, но вызвала к себе интерес и последующие санкции КГБ, и леворадикалами 80–90-х гг. Так, в 1983–1984 гг. в Иркутском государственном университете им. А. А. Жданова группа студентов (называвших себя «новыми коммунистами») во главе с Игорем Подшиваловым, Игорем Переваловым и Михаилом Дроновым выпускала альманах «Свеча». Издание этого альманаха было признано «идеологически вредным» (в альманахе были опубликованы статьи И. Подшивалова, пропагандирующие анархизм), И. Подшивапов был отчислен из университета.[22] Впрочем, еще в 1980–1982 гг. И. Подшивапов выпустил 9 номеров рукописного альманаха «Архивариус», на страницах которого рекламировал идеи анархизма, а в 1982 г. создал анархистский кружок из 4 человек, называвшийся «Федерацией иркутских анархистов-коммунистов». Кружок сам собой развалился вскоре после создания.[23] Уже в 1988 г. И. Подшивалов и другие бывшие участники альманаха «Свеча» основали в Иркутске Социалистический клуб и возобновили издание «Свечи» (с № 2 — журнал Социалистического клуба). Социалистический клуб стал одним из предшественников КАС, а И. Подшивалов — одним из видных лидеров КАС в Сибири.

В 1984 г. в Москве была создана «Интербригада имени Эрнесто Че Гевары» (не путать с «Отрядом им. Че Гевары»!). «Бригада» была создана легально по типу существовавших официально интерклубов (вроде действовавшего при Московском городском дворце пионеров Интерклуба «Эпоха», участники которого впоследствии — в 1986 г. — создали неформальную левую группу «Юные коммунары-интернационалисты» (ЮКИ) во главе с Андреем Бабушкиным, вошедшую в 1987 г. во ФСОК) группой советских студентов и школьников и несколькими латиноамериканскими студентами левых убеждений, учившимися в СССР. «Бригада» откровенно ориентировалась на идеи «новых левых» и «революционного марксизма» в духе Э. Че Гевары и других теоретиков партизанской борьбы и поддерживала контакты с партизанскими движениями в странах Латинской Америки — с Сандинистским фронтом национального освобождения (СФНО) в Никарагуа, Фронтом национального освобождения им. Фарабундо Марти (ФНОФМ) в Сальвадоре, Патриотическим фронтом им. Мануэля Родригеса в Чили, Левым революционным движением (МИР) в Перу, Национальным революционным единством Гватемалы. Показательно, что по меньшей мере один член «Бригады им. Э. Че Гевары» стал впоследствии партизаном «Сендеро Луминосо» и минимум еще один — партизаном Революционного движения им. Тупак Амару (МРТА) в Перу.

Власти относились к деятельности «Бригады» с подозрением, активистов «Бригады» вызывали в КГБ для «бесед», группу трижды лишали помещения, МГК ВЛКСМ пытался несколько раз ликвидировать «Бригаду». Лидерами «Интербригады им. Э. Че Гевары» были Наталья Селиванова (1954–1990). Галина Зайцева, Альберто Бенхамин де Пас (Перу) и Николай Муравин (1966–1996). В 1987 г. «Бригада» вошла во ФСОК, а в 1989 г. большинство активистов «Бригады» вошло в КАС, причем Н. Муравин занял видное место в Московской организации КАС.

В конце 70-х — начале 80-х гг. в молодежной среде ряда городов, например Москвы, сложился своеобразный полуподпольный мир, напоминавший времена, предшествовавшие появлению народнических организаций в России в XIX в. В этом полуподпольном мире причудливо переплетались различные группы, движения и течения (от вполне легальных до подпольных) и, по сути, культивировались идеи революционного романтизма и левого радикализма. Центрами притяжения в этом мире были коммунарское движение с одной стороны, и Система (сообщество хиппи) — с другой.

Коммунарское движение было удивительным феноменом общественной жизни СССР периода «оттепели». Это неформальное педагогическое движение, основанное на экспериментальных методиках, выработанных в 1957 г. доцентом Ленинградского института педагогики и психологии им. А. И. Герцена Игорем Ивановым и внедренных в практику первоначально в Ленинграде Фаиной Шапиро, в 60-е гг. распространилось почти на всю страну. Крупнейшими центрами коммунарского движения были Москва, Ленинград, Челябинск, Свердловск, Тула, Воронеж, Харьков, Киев, Донецк, Одесса, Минск, Петрозаводск. Движение воспитало несколько поколений педагогов-энтузиастов и охватывало во времена расцвета (середина 60-х гг.) десятки тысяч школьников и подростков. Пропагандистом коммунарских идей был известный писатель и педагог Симон Соловейчик (1930–1996). В методическом плане коммунарское движение совмещало элементы движения скаутов, педагогики творчества, групповой психотерапии и развивающей игры. В идеологическом плане коммунарское движение совмещало идеи «раннего Маркса» с идеями романтического революционаризма и экзистенциалистского гуманизма. До 1969 г. власти смотрели на коммунарское движение сквозь пальцы (а зачастую благосклонно), в 1969 г. Советская власть осознала, наконец, что коммунарское движение превращается в опасного идеологического и практического конкурента ВЛКСМ — и последовал прямой запрет коммунарского движения. После 1969 г. коммунарское движение существовало полулегально — в виде самодеятельных педагогических образований, поддерживавших между собой активные горизонтальные связи. Коммунистическая ориентация спасла движение от прямых и жестких репрессий властей.[24]

В младшем поколении коммунарского движения в марте 1977 г. сложилась неофициальная структура, негласно претендовавшая на идеологическое руководство движением — «Комбриг» (Ольга Мариничева, Валерий Хилтунен, Александр Морозов, Александр Фурман и др.), который через «Комсомольскую правду» (в статьях О. Мариничевой, В. Хилтунена, А. Морозова и отчасти С. Соловейчика) пропагандировал идеи романтического революционаризма. «Комбриг» рассматривал себя как коммунистический левооппозиционный центр, революционизирующий молодежную среду. В кругах «Комбрига» в 1978–1979 гг. Андреем Совельевым была разработана даже доктрина «коммунарской революции». Период максимального влияния «Комбрига» приходится на рубеж 70–80-х гг.

Одновременно сложилось несколько похожих кружков среди хиппи. Хиппи (Система) и без того были порождением «молодежной революции» 60-х гг. и сами это понимали и воспринимали себя как часть контркультуры, но и внутри Системы сложилось несколько групп, лидеры которых активно и целенаправленно пропагандировали леворадикальные идеи (в основном — «новых левых», реже — анархистские) и распространяли соответствующую литературу. В первую очередь, это был кружок, объединившийся вокруг Александра Подберезского (Сталкера) (1959–1993), автора известных манифестов хиппи («Манифест Сталкера», в расширенном виде — «Манифест Сталкера, Генерала и Воробья»), установившего, в частности, контакты с журналом «Поиски», с одной стороны, и с коммунарским движением — с другой. Во времена перестройки А. Подберезский выступил в печати как активный пропагандист идей, основанных на синтезе анархизма, радикального экологизма, взглядов «новых левых» и концепций контркультуры.[25] Другая такая группа сформировалась вокруг Бориса Фрумкина (Фроси) и еще одна — вокруг Александра Рубченко (Рулевого), ставшего впоследствии активистом диссидентской Группы за установление доверия между Востоком и Западом (известной также как Группа «Доверие») и играющего в настоящее время заметную роль в леворадикальных кругах Нью-Йорка.

В той же среде активно функционировала группа, называвшая себя Клуб «Антарес», которая была создана в 1975 г. школьниками Ильей Смирновым и Григорием Лойферманом. «Антарес» считал себя, видимо, подпольной революционной организацией, но действия его носили демонстративно вызывающий характер (вплоть до официальных предложений в адрес МГК ВЛКСМ о проведении факельных шествий) и очень рано приобрели окраску контркультурных художественных акций (в «Антаресе» вскоре образовалось чисто художественное крыло — группа «Мухоморы» во главе с Константином Звездочетовым и Сергеем Мироненко). Члены «Антареса» восторженно относились к Э. Че Геваре, «Красным бригадам» и «Роте Армее Фракцион» (РАФ).[26] В 1977 г. «Антарес» установил тесные контакты с «Комбригом» и вообще с коммунарским движением, а также с хиппи, в 1978 г. И. Смирнов завязал контакты с кругами религиозной оппозиции (Александр Огородников и др.) и — через довольно загадочную фигуру левого полуподполья конца 70-х Бориса Исайко (бывшего члена ЦК ЛКСМ Молдавии, пытавшегося объединить все подпольные и полуподпольные группы в единую антиправительственную организацию) — со. Дмитрием Дудко. Впрочем, в 1978–1979 гг. деятельность «Антареса» сошла на нет. Это было связано с тем, что И. Смирнов летом 1978 г. в узком кругу (члены «Комбрига» А. Морозов, А. Фурман, руководитель подросткового клуба в Обнинске Сергей Шапошник, Б. Исайко и Валентин Юмашев—тот самый, что при Ельцине стал главой Администрации президента Российской Федерации и зятем президента) зачитал свой труд, посвященный сравнительному анализу стилей В. И. Ленина и Л. И. Брежнева.

Вскоре этот текст был конфискован КГБ у задержанного на улице Б. Исайко, И. Смирнов был вызван в КГБ, где ему угрожали заключением в спецпсихбольницу. И. Смирнов свернул деятельность «Антареса» (во всяком случае, внешне фиксируемую), но впоследствии стал известен как видная фигура в контркультурных кругах — соиздатель журналов «Ухо» и «УР Лайт». В том же 1978 г. в коммунарское движение внедрился, не раскрывая себя, «Отряд им. Че Гевары», установивший также отношения с «Антаресом».

Параллельно в конце 70-х гг. вышедшие из спецпсихбольниц лидеры НКПСС (А. Тарасов и И. Духанов) совместно с непровалившимися лидерами НКПСС (Н. Магнат, О. Бараш), не раскрывая себя, активно устанавливали контакты в той же среде и вербовали новых членов (решение о прекращении деятельности НКПСС было принято лишь в январе 1985 г.). Так, член НКПСС Сергей Трубкин внедрился в коммунарское движение, завязал тесные контакты с «Комбригом» и «Антаресом» и даже «раскрыл» «Отряд им. Че Гевары». Он же установил тесный контакт с А. Подберезским (Сталкером).

В.Минорский внедрил в «Антарес» (в группу К. Звездочетова) своего агента — не раскрытого КГБ члена НКПСС. НКПСС установил контакты с Б. Фрумкиным и его кружком, а также с А. Стасевичем, членом ленинградского Союза революционных коммунаров (СРК). На контакты с НКПСС самостоятельно выходили Б. Исайко и Р. Сафронов (от лица «Молодежи за коммунизм»).

Общая замкнутость подпольных и полуподпольных леворадикалов начала 80-х гг. на педагогическом коммунарском движении сделала неизбежным превращение педагогических институтов (МГПИ им. В. И. Ленина в Москве, ЛГПИ им. А. И. Герцена в Ленинграде и т. д.) в центры зарождения леворадикального движения в период перестройки. В педвузах учились активисты группы «Молодежь за коммунизм», костяк будущей Анархо-синдикалистской свободной ассоциации (АССА), лидеры будущего «Союза максималистов», И. Борисенкова-Орлова — лидер Кировской группы НКПСС, Галина Тюкавкина — лидер Днепропетровской группы НКПСС и др. В МГПИ училось большинство членов «Отряда им. Че Гевары», большинство членов OK ВРМП, переросшего затем в «Общину» и КАС, лидер «Антареса» И. Смирнов, многие лидеры и активисты НКПСС (Н. Магнат, О. Бараш, А. Тарасов, С. Трубкин и др.).

Аналогичную московской картину формирования в конце 70-х — начале 80-х гг. достаточно широкого полуподпольного мира, который повлиял на возникновение леворадикального движения в эпоху «перестройки», можно проследить и на примерах как минимум Ленинграда, Челябинска и Свердловска.

Современное леворадикальное движение берет начало в первых годах «перестройки» (в 1986–1987 гг.). В этот период нелегальные левые группы выходят из подполья и преобразуются в полулегальные и легальные, зачастую меняя название, а иногда и ориентацию: OK ВРМП преобразуется в 1986 г. в Студенческий дискуссионный клуб МГПИ, который в 1987 г. превращается в Клуб «Община» — ядро будущей КАС; «Отряд им. Че Гевары» в 1986 г. преобразуется в «Лесной народ»; ГПД в 1986 г. преобразуется в Союз коммунистов и в 1988 г. выходит из подполья. Одновременно в СССР возникает и расцветает так называемое неформальное движение, в которое леворадикалы органично вписываются.

Показательно, что в этот период из четырех леворадикальных тенденций на общественной арене СССР присутствуют только две: анархисты и «пролетаристы». Троцкистские группы появляются лишь в 1990 г. — как результат целенаправленных действий зарубежных эмиссаров, а организации «новых левых» возникнут уже после августа 1991 г.

Преобладающей тенденцией этого периода было осознание леворадикалами себя как части общего демократического движения (или, возможно, даже шире: общего неформального — тогда в это понятие включали не только политических неформалов, но и неполитических: хиппи, панков, металлистов, рок-фанатов, футбольных фанатов, байкеров и т. п.). Соответственно леворадикалы активно взаимодействовали с другими неформальными группами — вплоть до национал-патриотов (основатель и председатель национал-патриотического общества «Отечество» Аполлон Кузьмин был профессором исторического факультета МГПИ и учителем всех лидеров КАС; влияние идей А. Кузьмина можно обнаружить в журнале КАС «Община»[27]) — и в то же время не выпячивали своих «левацких» взглядов. Поскольку подавляющее большинство неформалов камуфлировалось в то время под сторонников «социализма с человеческим лицом» (что облегчало отношения с властями), такая позиция казалась всем естественной.

Вообще, надо учитывать, что общедемократическое движение в первый период перестройки состояло (или объявляло себя) в основном из сторонников «социалистического либерализма» (то есть «советских либералов», ориентированных на идеалы «оттепели» и близкие к еврокоммунизму концепции, звучавшие вполне в духе установок М. С. Горбачева на демократизацию и либерализацию общественной и партийной жизни). Лишь незначительная часть общедемократического движения прямо заявляла о себе как о сторонниках не «советского либерализма», а либерализма западного образца (семинар «Демократия и гуманизм», группа «Гражданское достоинство», чуть позже — Демократический союз). Ниже эти группы и система их ценностей будут именоваться «буржуазно-либеральными». Интересно, что в процессе перестройки буржуазно-либеральное крыло общедемократического движения почти полностью распропагандировало, ассимилировало и поглотило «советских либералов».

Успешнее прочих леворадикалов мимикрировали анархисты — будущие основатели КАС. На стадии Студенческого дискуссионного клуба будущие касовцы практиковали, например, такую форму деятельности, как «политбои» (собственно в МГПИ и с выездом в другие вузы), на которых, разбившись на группы, участники излагали аудитории, например, взгляды разных направлений социалистической мысли («советский марксизм», «югославский самоуправленческий социализм», еврокоммунизм, сталинизм, анархо-синдикализм и т. д.), а затем, после дискуссии, вместе с залом приходили к благонамеренному выводу, что советская модель — самая лучшая. «Община» активно занималась проектом «демократизации ВЛКСМ» в духе горбачевской перестройки («Демократическая фракция в ВЛКСМ»), что предполагало постоянные легальные позитивные контакты с властями. В то же время «Община» успешно взаимодействовала, например, с буржуазно-либеральной группой «Гражданское достоинство» — и даже провела совместно с ней демонстрацию 28 мая 1988 г. (от Большого театра до Пушкинской площади), положившую начало серии подобных мероприятий. В качестве другого примера такого же рода можно привести Социалистический клуб в Иркутске, созданный в июле 1988 г. Игорем Подшиваповым и его товарищами-анархистами. Программный документ клуба — «Общественный договор» — удивительным образом совмещал в себе анархистские требования (безгосударственное общество) с буржуазно-либеральными (многопартийная система, рыночная экономика, независимые профсоюзы), а в сам клуб вошло до 80 человек, причем анархисты оказались в явном меньшинстве и даже вынуждены были вскоре создать внутри клуба свою фракцию.[28]

Фактически леворадикалы в тот период выступали как «группа поддержки» слева антиправительственного буржуазно-демократического движения, солидарно боровшегося с единым врагом — диктатурой КПСС. Подобное положение длилось до 1991 г. — и осознавалось большинством лидеров, например КАС, как естественное. Лидер и идеолог КАС Андрей Исаев даже в 1990 г. называл анархистов «либералами среди социалистов и социалистами среди либералов» и пояснял:[29]«Каждый раз, когда мы разговариваем с представителями соцпартий, они соглашаются с нами по поводу идей справедливости, равенства… А в разговоре с либералами мы солидарны, когда речь идет о приоритете прав личности над государством, о свободе, рыночных отношениях… Как идея социализма и братства, так и идея либерализма и свобод — обе для нас ценны».[30]

Исключением из общего правила можно было считать разве что «Союз максималистов», анархистскую группу, созданную зимой 1988 г. в Ленинграде Дмитрием Жвания. Группа рассматривала себя как нелегальную, но фактически действовала полулегально, распространяла анархистскую литературу, вела листовочные кампании. В конце 1989 г. «Союз максималистов» был переименован в «Анархо-коммунистический революционный союз (максималистов)», который в марте — апреле 1989 г. вразрез с общей практикой анархистов того периода выпустил относительно большим тиражом листовки с призывом к «вооруженному бойкоту выборов в Верховный Совет СССР». Листовки распространялись в Ленинграде и Риге, по факту распространения листовок КГБ возбудил уголовное дело и начал следствие. В процессе общения со следователями КГБ организация распалась.

В целом же в неформальных кругах вплоть до 1991 г. (а большинством рядовых анархистов, как минимум, до 1989 г.) плохо осознавалось, что неформалы-анархисты выступают против власти КПСС слева, в отличие от большинства неформалов. Во всяком случае, когда ИПК «Община» в июле 1988 г. вышла из Московского народного фронта (МНФ) подтем формальным предлогом, что программа МНФ «излишне социалистична», это не вызвало ни удивления у большинства других неформальных организаций, ни протестов внутри самой «Общины».

Подобно анархистам антисталинисты-«пролетаристы» активно взаимодействовали в тот период с общедемократическим движением. Союз коммунистов в Перми вместе с «Мемориалом», пермским отделением Клуба социальных инициатив (КСИ) и Экологическим комитетом создал клуб «Диалог», а затем участвовал в создании Клуба избирателей и т. д. Но, в отличие от анархистов, Союз коммунистов уже в 1989 г. пришел к выводу, что у рабочего движения есть собственные, отличные от общедемократического движения, интересы — и начал медленно, но верно дистанцироваться от общедемократического движения. Союз коммунистов решил взаимодействовать с общедемократическим движением лишь в тех акциях, которые заведомо не были направлены против интересов рабочего движения, и сосредоточился на конкретной социальной работе (начиная с восстановления уволенных рабочих активистов и кончая участием в «табачных бунтах» на Урале в июле — августе 1990 г.).[31]

Союз коммунистов отличался от анархистов изначально более высоким уровнем теоретической подготовки, развитой способностью к абстрактному мышлению у лидеров и более четко выраженным классовым подходом. Уже в 1989 г. лидеры Союза коммунистов пришли к выводу, что «КПСС является в настоящее время единственной организацией, которая реализует экономические связи по вертикали. В отсутствие массовых рабочих организаций устранение этой структуры не принесет ничего, кроме ее замены на подобную».[32] Естественным следствием такого вывода была установка на опору на собственные силы, на размежевание с общедемократическим движением и — в потенции — на противостояние постсоветскому режиму.

В 1988 г. наступил период массового выплода анархистских организаций: в Иркутске был создан Социалистический клуб, в Ленинграде — Анархо-синдикалистская свободная ассоциация (АССА), в Харькове — анархистские группы «Шанс» и «Ноябрь», и т. д. Одновременно «общинники» впервые открыто заявляют о себе как об анархистах и начинают именно по этому принципу искать контакты в других городах по каналах ФСОК. В начале 1988 г. «Община» предприняла первую попытку учреждения общесоюзного анархистского объединения — Всесоюзного общества любителей анархизма в неформальном движении (ВОЛАНД) и поехала с этой целью в Псков, где якобы существовала созданная известным псковским хиппи Валерием Никольским (Юфо) огромнейшая и мощнейшая анархистская организация. Поскольку таковая найдена не была, ВОЛАНД так и не учредили.[33] Но уже в августе 1988 г. подобное объединение было создано — «Альянс социалистов-федералистов» (АСФ; сам термин «социалисты-федералисты» использовался «общинниками» тогда, когда они опасались прямо говорить о себе как об анархистах). Структура АСФ была использована «Общиной» для внедрения анархистских взглядов в другие неформальные левые и левацкие группы, объединившиеся в АСФ («Лесной народ», ленинградская группа «Спасение», куйбышевская «Перспектива», рязанская «5 июня»; кроме того, в АСФ вошла подставная «общинная» группа «Альянс» — в реальности школьная секция «Общины»). Поскольку в АСФ в индивидуальном порядке вошли и представители других групп, состоявших во ФСОК («Алый парус», ЮКИ, «Бригада им. Че Гевары» и др.), «Община» через АСФ смогла анархизировать значительную часть ФСОК и в будущем поглотить часть этих групп.

В том же году вышел из подполья Союз коммунистов — и стал межгородской организацией (отделения в Перми, Чебоксарах, Орджоникидзе, Ликино-Дулево Московской обл. и Нытве Пермской обл.).

В 1989 г. наблюдался расцвет анархистского движения, возникли многочисленные мелкие группы, вскоре ассимилированные в Конфедерацию анархо-синдикалистов — КАС (в КАС в начале 1989 г. был преобразован Союз независимых социалистов, как с сентября 1988 г. именовала себя АСФ); появилось большое число анархистских изданий («Воля», «Черное знамя», «Набат», «Кенгуру», «Частное лицо», «КАС-КОР», «Новый свет», «Голос анархии» и многие др. — в то время как в конце 1987 г. существовал только журнал «Община»); были созданы (после I съезда КАС в мае 1989 г.) упорядоченные во всесоюзном масштабе структуры анархистского движения; зародилась мода на анархизм в молодежной среде (на уровне подростковой субкультуры).

Но все же в тот период анархистские группы отличались от других неформалов разве что почти поголовно молодежным составом (присутствие на I съезде КАС ветерана рабочего движения, активного участника Новочеркасских событий 1962 г., необольшевика Петра Сиуды вызвало у членов КАС такой восторг и уважение к себе, что на этом факте специально акцентировалось внимание в прессе КАС[34]), повышенной ажитированностью и восприятием себя в героическом ореоле, выдающейся даже для неформалов теоретической безграмотностью и склонностью к частым переименованиям и звучным аббревиатурам. (Последние две тенденции закрепились в анархистском сообществе — см., например, бесконечные переименования петроградских анархистов; в области аббревиатур наследниками сокращений ВОЛАНД и АССА были МАКИ АДА, МРАК, СРАМ, ФАК, ЕЛ ДА и т. д.)

В 1990 г. стал очевиден рост численности леворадикалов, улучшилась их теоретическая подготовка, увеличилось число организаций, обогатился идеологический спектр. Во-первых, была создана леворадикальная «пролетаристская» организация — ОПОР, во-вторых, возникли многочисленные троцкистские группы — «Революционные пролетарские ячейки» (РПЯ), «Комитет за рабочую демократию и международный социализм» (КРДМС), «Комитет за советскую секцию IV Интернационала», «Интернациональная коммунистическая лига (IV Интернациональная)», в-третьих, чрезвычайно усложнилась картина анархистского мира — частью за счет расколов, но в основном за счет создания новых групп и массового притока новых членов в старые. В КАС, например, в Москве начался массовый наплыв новых членов после многотысячных митингов неформалов февраля — марта 1990 г., особенно — после митинга 4 марта. Прошел «Ленинский призыв в КАС», когда в Ленинской аудитории МГПИ в один день в КАС приняли 30 новых членов. Позже лидеры КАС вспоминали этот период с нескрываемым ужасом, так как обнаружилось, что они понятия не имели, чем занять неофитов. В этот период численность КАС достигала 1200 человек, что является абсолютным рекордом для анархистских организаций в СССР/ России. Впрочем, численность ОПОР к концу 1990 г. поднялась до 2500 человек, но надо отметить, что в ОПОР рабочие вступали иногда целыми цехами.

Но в то же время внутри наиболее процветающей ветви леворадикалов — в анархистском движении — с 1989 г. начали подспудно нарастать кризисные явления.

Это было неизбежно, поскольку в рядах КАС, объединившей почти всех анархистов на территории СССР, оказались помимо анархо-синдикалистов анархо-коммунисты, анархо-демократы, анархо-индивидуаписты, анархо-пацифисты, а также большое число лиц, имевших вообще самые дикие и экзотические представления о теории и практике анархизма (чего стоит один Николай Озимов, анархо-мистик, язычник и колдун из Черкасс, отсидевший за организацию банды, побывавший в психбольнице за убийство родного брата и зарабатывающий на жизнь лечением женщин от всех болезней платными сеансами секса на кладбище или на перекрестке трех дорог в полночь![35]).

Украинские анархисты (из Днепропетровска и Запорожья) резко критиковали линию руководства КАС (то есть Московской организации КАС во главе с Андреем Исаевым и Александром Шубиным) уже в октябре 1989 г. Если вникнуть в суть конфликта, обнаруживается, что украинцы и москвичи принадлежали к совершенно разным течениям анархизма: москвичи были прудонистами, а украинцы — анархо-коммунистами.

В 1990 г. идеологические противоречия внутри КАС достигли предела. С одной стороны, лидеры КАС (МО КАС, поддержанное И. Подшиваловым) настойчиво пытались превратить КАС в чисто анархо-синдикалистскую организацию (при этом А. Исаев, например, вовсе не имел в виду исключение из КАС всех несиндикалистов, а, напротив, «капитуляцию» всех «неправильных» анархистов и переход их на платформу анархо-синдикализма). С другой стороны, несиндикалистские группы и члены, входившие в КАС, стали активно сопротивляться «синдикалистскому диктату». В результате КАС потрясла серия скандалов и расколов. Весной 1990 г. из КАС вышли Анархо-коммунистический революционный союз (АКРС) и АССА (значительная часть членов АССА, вышедшая из КАС, к III съезду КАС (3–4 ноября 1990 г.) вернулась в КАС, но уже 7–8 ноября 1990 г. последовал окончательный разрыв между АССА и КАС). Показательно, что крайне правая часть анархистов — входившие в АССА анархо-демократы (последовательные сторонники неолиберализма, распространявшие этот неолиберализм, в отличие от Р. Рейгана и М. Тэтчер, из области экономики в область политики — то есть до полного отрицания государства), объединившиеся в Анархо-демократическую секцию (АДС, позднее — Анархо-демократический союз), вышли в апреле 1990 г. из АССА и остались в КАС. В том же году возникли анархистские организации, принципиально не входившие в КАС, — Московский союз анархистов (MCA), Анархо-радикальное объединение молодежи (АРОМ), Альянс казанских анархистов (АКА) и др. В июле 1990 г. эти группы и многие другие объединились в довольно аморфную всесоюзную организацию — Ассоциацию движений анархистов (АДА), единственной целью которой было противостояние КАС в анархистском мире.

В тот период происходящее еще не осознавалось анархистами как кризис, поскольку расколы и острая полемика между анархистами сопровождалась ростом рядов и ростом числа анархистских организаций.

Среди других причин кризиса 1990 г. отметим выросшую теоретическую грамотность анархистов. В результате настойчивых требований лидеров КАС А. Исаева и А. Шубина анархистская масса стала (хотя и нехотя) изучать классиков. Журнал «Община» и лекции А. Исаева перестали быть единственным источником знаний по теории анархизма. Быстро выяснилось, что существуют резкие противоречия между «анархизмом по Исаеву» и аутентичными взглядами М. А. Бакунина, П. А. Кропоткина и других анархистских классиков. Особенно жесткая полемика развернулась по такому основополагающему вопросу, как рыночные отношения, поскольку выяснилось, что Бакунин был, конечно, антирыночником. А. Исаеву не удалось внятно объяснить оппонентам, почему он исказил взгляды Бакунина на рыночные отношения, а смелости признаться в том, что он подменил Бакунина Прудоном (Прудона остальные анархисты в подавляющем большинстве не читали), у Исаева не нашлось. В результате московское руководство КАС подорвало свой авторитет теоретиков, до того момента почти незыблемый.

Одновременно возникло напряжение между «центром» и «регионами». На I съезде КАС были приняты только Организационный договор и первая часть Программного документа КАС (объемом в 1/7 общего текста документа), другие 6/7 текста приняты не были, но были включены МО КАС в текст принятого на съезде Программного документа и в таком виде воспроизводились и распространялись. Это вызвало протесты в провинции, подозрения и обвинения в адрес МО КАС и ее лидеров — и быстро отравило первоначально доверительную атмосферу в организации.

Другой причиной кризиса КАС стало недовольство значительной части анархистов ориентацией руководства на блок с общедемократической (буржуазно-либеральной) оппозицией, что фактически превращало анархистское движение в «охвостье» буржуазных демократов. С точки зрения чистоты анархистской теории, а также собственных интересов, потребностей и задач анархистского движения, это недовольство было оправданным. Однако недовольные «оппортунизмом внутри КАС» рядовые анархисты не осознавали того, что, во-первых, идеи анархизма вовсе не были так популярны в «широких слоях трудящихся», как они это себе представляли, во-вторых, что состав анархо-движения (преобладание в нем индивидуумов, принадлежащих к богемному социокультурному типу — и потому не способных к длительной рутинной целенаправленной работе) не позволял ему выступить в качестве равноправной альтернативной общедемократическому движению силы, и, в-третьих, что и сами они не могут предложить «массам» никакой более привлекательной программы, чем «оппортунизм» вождей КАС. Однако сама критика официальной доктрины КАС была одной из причин радикализации анархистского мира.

Под влиянием критики «слева» руководство КАС было вынуждено на III съезде КАС дистанцироваться от буржуазных либералов и заявить о «категорическом неприятии» позиции руководства «Демократической России» и «национально-авторитарных организаций», но на окончательный разрыв с общедемократическим движением не пошло.[36] Лишь на IV съезде КАС (май 1991 г.) А. Исаев объявил об окончательном отделении КАС от общедемократического движения и назвал «Демократическую Россию» в числе противников КАС. Но было уже поздно. Большинство недовольных покинуло КАС и вошло в АДА. Деятельность и КАС и АДА в значительной степени сосредоточилась на взаимной полемике и противоборстве, что само по себе было явным свидетельством кризиса в анархо-движении.

В том же русле лежала и полемика вокруг выборов. Традиционно анархистские концепции отрицают буржуазную представительную демократию и «парламентские игры». Однако МО КАС попыталась провести своего кандидата (А. Исаева) в «парламент» (на Съезд народных депутатов). После того как кандидат в депутаты от КАС не был зарегистрирован, КАС — в строгом соответствии с анархистской доктриной — призвал население к отказу от участия в выборах как в «беспринципном государственном фарсе».[37] Наученные горьким опытом, лидеры КАС призвали в ноябре 1989 г. независимые общественные организации и избирателей игнорировать выборы в Верховный Совет РСФСР и сосредоточиться на выборах в местные органы власти.[38] В результате КАС провела депутатов в местные Советы в Новокуйбышевске, Томске-7 (Северске), Хабаровске и Харькове (в Харькове Игорь Рассоха даже стал депутатом облсовета). А. Исаев выборы в Москве проиграл. Подобная линия КАС была подвергнута жесткой критике «снизу» и «слева» как «вхождение в государственные структуры власти», «предательство принципов анархизма», «вождизм», «оппортунизм», «беспринципность» и пр. Полемику инициировал Д. Жвания[39] — и дело сразу дошло, например в Ленинграде, до ультиматума со стороны Анархо-коммунистического революционного союза (АКРС) в адрес лидера АССА Петра Рауша, намеревавшегося выставить свою кандидатуру на выборах в Ленсовет.[40] Будущее показало, что анархисты от участия в местных органах власти ничего не выиграли, большинство прошедших в депутаты членов КАС оказались вскоре для анархистского движения потеряны.

В 1990 г. наметилось откровенное противостояние Внутри МО КАС между «стариками» и «молодыми». «Молодые» (некоторые из них, впрочем, были моложе «стариков» лишь на 2–3 года) — выходцы из «Альянса» и находившегося под влиянием КАС Союза учащейся молодежи (СУМ) — создали так называемую Беспартийную школу, которая стала центром левой оппозиции «обюрократившимся» вождям КАС. Конфликт вылился в исключение из КАС в феврале 1991 г. ведущих активистов Беспартшколы Максима Кучинского и Евгении Бузикошвили — с последующим выходом из КАС в знак солидарности с ними Дмитрия Костенко. Д. Костенко и Е. Бузикошвили уже весной 1991 г. оказались в числе основателей анархо-коммунистической группы «Инициатива революционных анархистов» (ИРЕАН), а М. Кучинский — в числе основателей Анархического молодежного фронта (АМФ). По общему мнению ветеранов КАС, история с исключением из КАС Е. Бузикошвили и М. Кучинского произвела на членов КАС тяжелое моральное впечатление.

С конца 1990 г. анархистское движение вошло в полосу кризиса, преодолеть который так и не удастся. Наиболее тяжелый кризис поразил КАС. Уже осенью 1990 г. перестает регулярно выходить журнал КАС «Община» (героические попытки Влада Тупикина возродить «Общину» то как орган КАС, то как просто «анархо-синдикапистский журнал» успехом не увенчались). В конце 1990-го и в 1991 г. наблюдалось все более массовое бегство членов из КАС — зеркальная копия притока в ряды КАС в конце 1989 — начале 1990 г.

Разочарование в традиционных вариантах леворадикальной идеологии (в анархизме) и в практике анархистского движения активизировало — не без помощи эмиссаров с Запада — троцкизм в России. Можно сказать, что возникновение троцкистских групп отчасти связано с закатом анархизма. Наиболее яркий пример такого рода — раскол АКРС Петрограда и превращения большинства членов АКРС в троцкистскую группу «Революционные пролетарские ячейки» (лидер — Д. Жвания).

В этом же ряду лежит возникновение весной 1991 г. Комитета культурной революции (ККР), предтечи первой организации «новых левых» в постсоветской России — Фиолетового Интернационала. Члены ККР считали себя анархистами, но на самом деле были типичными представителями «нового левого» движения, чьи взгляды сформировались в основном под воздействием теоретиков «новых левых» — Г. Маркузе, Э. Фромма, В. Райха, Ч. Рейха — и лишь отчасти под влиянием неоанархизма Д. Кон-Бендита.

Усиление радикальных тенденций среди леваков после августа 1991 г. лишь в незначительной степени можно связать с внутренними проблемами леворадикального сообщества и протекавшими в нем имманентными процессами. Безусловно, признаки неизбежной радикализации появились еще до распада СССР и были связаны с кризисом КАС.

Нет сомнения, что большинство анархистов, порвавших с КАС в 1990-м — первой половине 1991 г., были настроены гораздо радикальнее официальной линии КАС. «Оппортунизм» КАС был причиной выхода из нее АКРС, причем в запале критики слева в адрес руководства КАС часть АКРС (во главе с Д. Жвания) так радикализовалась, что порвала вскоре и с АКРС, и вообще с анархизмом и превратилась в троцкистскую группу (РПЯ). Даже АДА, созданная в 1990 г. по принципу объединения «всех, кто против КАС», критиковала КАС именно слева, за отход от принципов анархизма в сторону буржуазной демократии. Вообще полемика между КАС и ее критиками слева была излюбленным чтением в анархистской среде в 1990–1991 гг.[41]

Возникшие в 1990–1991 гг. вне КАС анархистские организации поголовно были безусловно более радикальны, чем КАС. Анархо-радикальное объединение молодежи (АРОМ), созданное в октябре 1990 г., просто было группой ориентированных на анархизм панков и хиппи, причем панки, как им и полагается, эстетизировали насилие. Не случайно первыми анархистами, осужденными по поводу, связанному с насилием, были члены АРОМ Алексей Родионов и Александр Кузнецов. Показательно также то, что лидер АРОМ Андрей Семилетников (Дымсон) участвовал в обороне Белого дома в сентябре — октябре 1993 г., а весной 1994 г. даже пытался создать (неудачно) профашистскую «Праворадикальную партию».[42]

Ожесточеннейшим нападкам слева подвергалась КАС и со стороны Московского союза анархистов (MCA), отделившегося в мае 1990 г. от АКРС. Лидер MCA Александр Червяков так пугал своим радикализмом лидеров КАС, что те совершенно искренне считали его сумасшедшим. Впрочем, А. Исаев вообще всех критиков слева презрительно именовал «анархо-урлой».[43]

Когда весной 1991 г. исключенная за радикализм из КАС Евгения Бузикошвили и добровольно вышедшие из КАС Дмитрий Костенко и Вадим Дамье создали организацию под названием Инициатива революционных анархистов (ИРЕАН), всем в леворадикальном сообществе было очевидно, что это название содержит намек на то, что КАС — организация «нереволюционных анархистов».

На этом чисто внутренние причины радикализации левацкого сообщества исчерпываются.

Следующим важнейшим фактором радикализации было «дело А. Родионова и А. Кузнецова».

История «дела Родионова—Кузнецова» такова. 12 марта 1991 г. по инициативе Демократического союза (ДС) перед зданием КГБ на площади Дзержинского (Лубянской) состоялся митинг памяти жертв ВЧК — ГПУ — НКВД — МГБ — КГБ. Помимо других организаций в митинге участвовали представители MCA и АРОМ. После окончания митинга возвращавшиеся с него два члена АРОМ — 19-летние панки Алексей Родионов (Параша) и Александр Кузнецов (Жопа, он же Кузя, он же Зеленый) — и участвовавший в митинге гражданин Венгрии Иштван Зихерман были неожиданно атакованы двумя неизвестными в штатском. События происходили уже на значительном удалении от здания КГБ — в подземном переходе под улицей Горького (Тверской). Как впоследствии выяснилось, «неизвестные в штатском» были сотрудниками Отряда милиции особого назначения (ОМОН), имевшими, судя по всему, задание задержать А. Родионова, А. Кузнецова и И. Зихермана как участников митинга. Однако А. Родионов и А. Кузнецов оказали сопротивление (поскольку не знали, что на них нападают омоновцы) и, возможно, при этом пригрозили омоновцам бритвой, но были задержаны и при задержании жестоко избиты. Избиения продолжались также в отделении милиции, причем носили такой зверский характер, что к арестованным в течение месяца не пускали никого, в том числе и адвокатов. Свидетели, видевшие А. Родионова и А. Кузнецова в отделении милиции, утверждают, что «на них живого места не было».[44] Факт зверского избиения А. Родионова и А. Кузнецова были вынуждены признать судебные власти (Дзержинский районный суд Москвы 20 февраля 1992 г.), и материалы по факту избиения были переданы для проверки в Главное управление внутренних дел (ГУВД) Москвы,[45] где, естественно, «затерялись».

Между тем обвинение выдвигало другую версию, согласно которой А. Родионов и А. Кузнецов сами немотивированно и неспровоцированно напали на сотрудников ОМОНа в штатском и нанесли им «телесные повреждения» перочинным ножом и бритвой (перочинный нож и бритва действительно принадлежали А. Родионову и А. Кузнецову и были добровольно ими выданы при аресте). Однако подтвердить на суде факт нанесения телесных повреждений, характерных для ножа и бритвы, обвинению не удалось.[46]

В предварительном заключении, как стало известно, А. Родионов и А. Кузнецов подвергались систематическому жестокому обращению с целью получения от них нужных следствию показаний. От Иштвана Зихермана следователи путем систематических избиений добились нужных следствию — направленных против А. Родионова и А. Кузнецова — показаний, после чего он был освобожден из-под стражи и выехал в Венгрию летом 1991 г., оставив заверенное заявление, в котором отказывался от своих показаний на предварительном следствии, поскольку они были вырваны у него силой.[47] Столкнувшись с подобными проблемами, следствие смогло подготовить дело к суду лишь осенью 1991 г., уже после падения власти КПСС (в августе 1991 г.).

Суд над А. Родионовым и А. Кузнецовым должен был состояться 24 сентября 1991 г. До суда акции в защиту А. Родионова и А. Кузнецова проводились в Москве в основном АРОМ, MCA и ДС. Однако к 24 сентября сведения о жестоком обращении с А. Родионовым и А. Кузнецовым стали достоянием широкой общественности. Ряд общедемократических и правозащитных организаций, так же как и анархисты, рассматривал это «дело» как фальсифицированное, а готовящийся процесс — как политический. Косвенным свидетельством того, что и власти рассматривали «дело Родионова — Кузнецова» как политическое, было содержание А. Родионова и А. Кузнецова в следственном изоляторе КГБ (Лефортово). Особое возмущение вызывало то, что при новой, антисоветской власти продолжались репрессии против тех, кто выступал против прежней власти — советской. Кроме того, анархисты бывшего СССР впервые столкнулись с систематическим жестоким обращением в тюрьме с единомышленниками (анархистами).

В результате перед зданием Дзержинского районного суда 24 сентября 1991 г. собралось 300 человек, устроивших пикет в защиту А. Родионова и А. Кузнецова. В пикете участвовали члены ДС из Москвы и Твери, анархисты из разных организаций Москвы, Тулы, Казани, Твери, Нижнего Новгорода, Санкт-Петербурга, Хабаровска, Балакова, Харькова и других городов, представители правозащитных организаций и даже члены Русского народно-демократического фронта — движения «Память» (лидер — Игорь Сычев). Но суд был перенесен на 26 сентября, а пикетчики провели демонстрацию и несанкционированный митинг у Моссовета.

26–27 сентября на суде А. Родионов и А. Кузнецов объявляют себя жертвами политических репрессий, а обвинение начинает «рассыпаться». В результате суд переносят на 30 сентября. На заседаниях свидетели, дававшие показания в пользу А. Родионова и А. Кузнецова, отвергались судом, а ходатайства защиты о вызове дополнительных свидетелей отводились. Это вызвало усиление протестов и расширение числа анархистских организаций, проводивших акции в защиту А. Родионова и А. Кузнецова.

30 сентября судебное заседание, едва начавшись, было прекращено и перенесено на 24 октября. В ответ 7 октября началась голодовка протеста анархистов, к которой — после того как трое участников голодовки были доставлены в больницу — присоединились депутаты Моссовета и Верховного Совета. Это привело 24 октября к изменению меры пресечения А. Родионову и А. Кузнецову — освобождению их из-под стражи под подписку о невыезде.

Между тем в ходе совместных акций протеста происходило постоянное общение более радикальных анархистов с менее радикальными, что влекло за собой медленное преодоление неприязни и, вследствие этого, размывание идейной «чистоты» КАС, лидеры которой пытались третировать радикалов как «вульгарных анархистов». В результате оба крупнейших объединения анархистов — и АДА (на III съезде 19–20 октября 1991 г.), и КАС (на конференции в Санкт-Петербурге 2–3 ноября 1991 г.) — приняли обращения в защиту А. Родионова и А. Кузнецова и решили бороться за их освобождение.

Особое возмущение у анархистов — что также содействовало росту радикальных настроений — вызвало замалчивание средствами массовой информации «дела Родионова — Кузнецова».[48]

10 февраля 1992 г. Дзержинский районный суд вынес обвинительный приговор по делу А. Родионова и А. Кузнецова. Они были осуждены на три года лишения свободы по ст. 206, ч. 3 УК РСФСР (хулиганство «с применением или попыткой применения огнестрельного оружия либо ножей, кастетов или иного холодного оружия, а равно других предметов, специально приспособленных для нанесения телесных повреждений»).[49] Обвинительный приговор был вынесен несмотря на то, что защите удалось доказать, что все основные следственные действия проведены с нарушением УПК и строго юридически виновность А. Родионова и А. Кузнецова обвинению доказать не удалось.[50] Всего же, по словам адвоката Г. Агеевой, «в деле было столько нарушений УПК, что их хватило бы на десятки дел».[51]

Степень неприятия судебного решения анархистами разных направлений была уже одинаковой — и действия членов КАС ничем не отличались по уровню радикализма от действий их «экстремистских» товарищей. После оглашения приговора анархисты провели демонстрацию в центре Москвы, перекрыв уличное движение у Моссовета и организовав митинг на Советской площади. Митинг был разогнан ОМОНом с применением дубинок, многие участники получили серьезные побои, 20 человек было задержано.[52]

И «умеренные» и «радикальные» анархисты были возмущены как применением силы к демонстрантам, так и освещением событий в средствах массовой информации: «Два официоза — старый («Правда») и новый («Российская газета») поместили насквозь лживую информацию Центра общественных связей МВД России. «Московский телетайп» вообще ухитрился показать не митинг в защиту несправедливо осужденных, а скверно состряпанную картинку «из жизни подонков общества»».[53] В результате 13 февраля на Советской площади состоялся часовой — несмотря на жестокий мороз — митинг, в котором участвовало несколько сот человек, представлявших 8 анархистских организаций и ДС, а также депутаты Моссовета. Митинг вновь был разогнан ОМОНом с применением спецсредств, многие его участники были задержаны. В тот же день митинги и пикеты в защиту А. Родионова и А. Кузнецова прошли в Санкт-Петербурге и Казани.

После этого акции в защиту А. Родионова и А. Кузнецова принимают систематический характер. В Санкт-Петербурге почти ежедневно анархисты всех действующих в городе групп проводят пикеты и собирают подписи под обращением с требованием освободить А. Родионова и А. Кузнецова. Аналогичные акции проводятся в Казани, Саратове и Севастополе. В Москве митинги в защиту А. Родионова и А. Кузнецова продолжают разгоняться ОМОНом. В феврале — марте московские анархисты при поддержке анархистских групп России и Украины переходят к регулярным акциям блокирования здания прокуратуры России. Участников так же регулярно разгоняет с помощью дубинок ОМОН. Результатом жестких действий властей становится нарастающее неприятие нового режима со стороны анархистов.

В ходе кампании в защиту А. Родионова и А. Кузнецова анархисты столкнулись с нежеланием своих недавних союзников — партий и печати бывшей «демократической оппозиции» — оказать им помощь. Поддержали анархистов лишь организации, оказавшиеся после августа 1991 г. «на обочине» общедемократического движения и «оттертые» от власти — мелкие независимые профсоюзы, ДС, правозащитники. Средства массовой информации игнорировали «дело Родионова — Кузнецова» или подавали сведения о нем в искаженном виде. Более или менее регулярно освещали «дело» (помимо собственно анархистской прессы) лишь газета Московской федерации профсоюзов (МФП) «Солидарность» (где работало много членов КАС) и правозащитная газета «Экспресс-Хроника» (главный редактор газеты Александр Подрабинек участвовал в кампании в защиту А. Родионова и А. Кузнецова).

Особенно неблагоприятное впечатление это произвело на анархистов в Санкт-Петербурге, имевших до августа 1991 г. тесные контакты с «демократической оппозицией», настроенных в большинстве своем антисоциалистически и довольно лояльных вначале к новому — постсоветскому — режиму. Несмотря на все старания анархистов лишь правозащитный канал «Радио Балтика» рассказал о «деле Родионова — Кузнецова». Санкт-Петербургское радио отказалось сообщать о «деле», «демократическая газета» «Невское время» обещала напечатать материалы о «деле Родионова — Кузнецова», но обманула. В программе Санкт-Петербургского телевидения «Пари-Прогноз» из интервью с лидером петербургских анархистов П. Раушем вся информация о «деле Родионова — Кузнецова» была вырезана. В ответ анархисты начали 7 марта пикетирование Санкт-Петербургского телецентра с требованием дать в эфир информацию о «деле Родионова — Кузнецова». Пикетирование привлекло внимание общественности, о нем сообщили средства массовой информации. В результате Санкт-Петербургское телевидение в программе «Альтернатива» дала краткий сюжет о «деле Родионова — Кузнецова».[54]

В условиях непрекращающейся кампании протеста, в том числе и международной (акции в защиту А. Родионова и А. Кузнецова проходили в США, Франции, Канаде, Швеции и Польше), 24 апреля 1992 г. решением Московского городского суда А. Родионов и А. Кузнецов были освобождены из-под стражи. Суд, однако, не оправдал их, а лишь сократил срок заключения до фактически отбытого (известная советская практика). Это вызвало разочарование и возмущение анархистской массы.[55]

«Дело Родионова — Кузнецова» заметно увеличило степень неприятия анархистским сообществом нового режима в России и безусловно радикализовало настроения. Более других в процесс радикализации были втянуты анархисты, непосредственно участвовавшие в акциях в защиту А. Родионова и А. Кузнецова — в первую очередь в Москве и Санкт-Петербурге. Участники московских акций, систематически разгоняемые и избиваемые ОМОНом, стали воспринимать новый режим как «демократическую бутафорию полицейского государства». Анархисты Санкт-Петербурга испытали тяжелое потрясение, обнаружив, что их вчерашний друг и союзник «демократическая оппозиция», придя к власти, «предала» их и «переродилась». Серьезный удар «дело Родионова — Кузнецова» нанесло по крупнейшей нерадикальной анархистской организации — КАС. Участвуя в совместных акциях, рядовые члены КАС убедились, что радикальные анархисты по сути мало чем отличаются от них самих — вопреки уверениям вождей КАС, что радикальные анархисты — это «просто шпана». Более того, радикальные анархисты приняли на себя всю тяжесть репрессий в ходе кампании в защиту А. Родионова и А. Кузнецова, в то время как лидеры КАС избегали участвовать в уличных акциях — и это однозначно вызывало у рядовых членов КАС симпатии к «радикалам» и увеличивало степень недоверия к своим «вождям».

Можно смело утверждать, что «дело Родионова — Кузнецова» изменило лицо российского анархизма. Во-первых, в ходе акций в защиту Родионова и Кузнецова все анархисты окончательно осознали себя представителями внесистемной оппозиции, а во-вторых, анархисты впервые перешли к тактике самостоятельного систематического неповиновения властям и открытого сопротивления закону.

«Дело Родионова — Кузнецова» сыграло непропорциональную самой сути дела роль в радикализации анархистов в немалой степени из-за действий правоохранительных органов (милиции и ОМОНа). Милиция, к сожалению, не придумала ничего лучшего, чем систематически натравливать на пикеты анархистов местную шпану, а когда анархисты стали давать шпане отпор и приводить задержанных хулиганов в отделение милиции, тех демонстративно отпускали.[56] В результате даже умеренные анархисты стали идентифицировать неполитические правоохранительные органы (то есть не КГБ — ФСБ, к которым анархисты и ранее, разумеется, относились с неприязнью, а милицию) с уголовниками. Кроме того, милиция и ОМОН при задержании участников акций протеста в связи с «делом Родионова — Кузнецова» действовали с неоправданной жестокостью (избивали задержанных в милицейских автобусах и машинах, а затем в отделениях милиции, но когда задержанные анархисты стали отвечать насилием на насилие (в том числе и в отделениях милиции, пользуясь возникавшим иногда численным превосходством), отношение к задержанным внезапно изменилось к лучшему).[57] Это навело анархистов на мысль о действенности именно насильственных методов как «наиболее понятных» для представителей государства.

Следующим фактором радикализации — тоже внешним по отношению к левакам — явились провал иллюзий относительно улучшения экономической и политической ситуации в стране после распада СССР и введение «шоковой терапии».

Анархо-синдикалисты и «пролетаристы» из ОПОР искренне надеялись, что разгосударствление средств производства после падения власти КПСС выльется в передачу средств производства в руки трудовых коллективов. Тот факт, что в реальности процесс приватизации превратился в перераспределение собственности от государства в руки собственников-частников, вызвал у анархо-синдикалистов и «пролетаристов» сначала недоумение («обманули!»), а затем откровенное неприятие и возмущение. Леворадикалы начали кампанию против приватизации.[58]

Иногда эта кампания приобретала очень острые формы, как в Хабаровске, где местные анархисты в мае 1993 г., по сути, сорвали городской праздник «День приватизации», проведя агрессивную контракцию, в ходе которой участникам «Дня приватизации» были насильно всучены листовки матерного содержания, оскорблявшие Б.Н. Ельцина.[59]

В то же время проведение «шоковой терапии», последовавшие за ней разгул инфляции, углубляющийся экономический кризис и деиндустриализация нанесли серьезный удар по экономическому положению большинства леваков. Особенно сильно пострадали анархисты. Немногочисленные троцкистские группы, как правило, имели «патронов» за рубежом (РПЯ — Lutte Ouvriere, а затем — International Socialism; «Комитет за советскую секцию IV Интернационала» (позже — Социалистический рабочий союз) — «Рабочий Интернационал за восстановление IV Интернационала»; КРДМС — Интернационал «Militant» и т. д.), которые оказывали им финансовую помощь; ОПОР состоял в основном из рабочих тогда еще вполне стабильно работавших предприятий, которые исправно платили взносы, — но анархистская масса стремительно нищала.

Очевидно, здесь имело место совпадение нескольких факторов. Во-первых, анархисты были, как правило, гораздо моложе остальных леворадикалов, не зарабатывали еще самостоятельно на жизнь и зависели в материальном отношении от родителей. Когда финансовое положение родителей пошатнулось, острее всего это ощутили их дети-анархисты, так как произошло естественное перераспределение приоритетов в семейном бюджете. Во-вторых, именно анархистская среда была изначально сильнее других алкоголизована и наркотизирована (выпивка и «травка» воспринимались почти как освященные традицией анархистские доблести). В советский период анархиствующей молодежи хватало скромных финансовых средств и на спиртное (или наркотики), и на выпуск листовок. С резким уменьшением доходов пришлось выбирать что-то одно. Поскольку листовки наркотической зависимости не вызывают, выбор свершился в пользу спиртного и «травы».[60] Анархистский принцип «свободы личности» препятствовал многим анархистам в устройстве на работу «на государство» или «на частника» и фактически обрекал на паразитический образ жизни. Конфликты в семье (с родителями, а зачастую и с женами, поскольку супружеская верность в число анархистских добродетелей явно не входит) оставили многих анархистов без жилья. Само представление об анархистском сообществе как о «вольнице» влекло к анархизму людей откровенно богемного склада. Уважением к закону анархисты не отличались (многие сибирские анархисты, например, успели отбыть сроки по уголовным статьям).[61] Видимо, экономические неурядицы лишь выявили и обострили внутренние дефекты анархистского сообщества.

В результате анархистская масса подверглась быстрой алкоголизации и наркотизации — с последующими люмпенизацией, маргинализацией, асоциализацией и прекращением общественной деятельности.[62] Многие анархисты замкнулись в частной жизни, некоторые пытались заняться бизнесом (в основном неудачно), часть ушла в другие политические организации (от троцкистов до крайне правых).

Кроме того, именно анархисты продемонстрировали исключительную неспособность к систематической целенаправленной рутинной деятельности (ярким исключением, пожалуй, можно считать лишь лидера КАС А.Исаева, перешедшего на работу в официальные профсоюзы (Федерацию независимых профсоюзов России, ФНПР) и сделавшего там блестящую карьеру; впрочем, и А. Исаев показал себя способным к систематической организационной работе в рамках уже существующей бюрократической структуры, а не в сфере деятельности начинающего «с нуля» оппозиционного образования). Даже изредка получаемая от западных анархистов денежная и другая материальная помощь зачастую пропадала впустую (притчей во языцех стала история с ротатором, полученным КАС от шведского анархо-синдикалистского профсоюза SAC; за многие годы касовцы так и не собрали и не запустили этот ротатор).

Оказавшись на социальном дне и наблюдая в то же время быстрое обогащение политически чуждых им слоев (в первую очередь чиновничества), анархисты, как нетрудно догадаться, быстро переходили от терпимости к радикализму.

Несколько позднее по мере нарастания экономического кризиса этот процесс распространился и на всех остальных леворадикалов. В последнюю очередь он настиг «пролетаристов» — как наиболее социально адаптированных и укорененных в материальном производстве леворадикалов. В конце 1996 г. обнищавшие рядовые члены ОПОР уже предъявляли своим руководителям претензии по поводу того, что те приносят инструкции, как «выбивать» из администрации задержанную зарплату, вместо того чтобы приносить автоматы и пулеметы.

Такую же роль сыграло и становление в стране политической системы парламентаризма. Будучи внепарламентской оппозицией, леворадикалы болезненно переживали вытеснение себя из формального политического мира и оттеснение на «обочину». Особенно тяжело на это реагировали анархисты в Сибири, многие из которых в последние три года существования СССР вошли в различные «горизонтальные» гражданские движения, проекты, группы и низовые инициативы, которые осуществляли самоуправление по месту жительства в микрорайонах, обеспечивали контроль со стороны общества за деятельностью чиновничества в сфере охраны окружающей среды, распределения жилья, продуктов, добивались решения назревших проблем города, района (транспортных, в сфере соцкультбыта, организации досуга молодежи и т. п.); с введением общественной активности в русло многопартийности и борьбы партий на выборах эти анархисты оказались исключены из общественной жизни.

Еще одной причиной последовательной радикализации леваков явился тот факт, что умеренные анархисты (КАС) проиграли теоретическую полемику радикалам.

В 1992–1993 гг. и, хотя и в меньшей степени, в 1994 г. в анархистских кругах продолжалась активная полемика между представителями умеренного крыла (КАС) и радикалами (почти все остальные). Особенностью си-туации было то, что почти все оппоненты КАС были выходцами из этой организации. Объективно КАС оказалась в невыгодном положении: основатели и идеологи КАС несли личную ответственность за то, что КАС в предыдущие годы играла подчиненную роль — роль группы поддержки общедемократического (либеральнобуржуазного) движения. К 1992 г. все, включая лидеров КАС, признали, что эта тактика была ошибочной. К тому же, такие действия расходились с принципами анархо-синдикализма. После падения власти КПСС в августе 1991 г. общедемократическое (либерально-буржуазное) движение не нуждалось более в поддержке слева (в том числе и со стороны КАС), но лидеры КАС не смогли предложить какую-либо продуманную привлекательную стратегию взамен предыдущей, а также и оправдать предыдущую (явно потерпевшую поражение). В течение 1992–1994 гг. лидеры и теоретики КАС постепенно покинули Конфедерацию, отказавшись от попыток организовать отпор критике слева с собственно анархо-синдикалистских позиций.

Таким образом радикалы выиграли теоретическую полемику. Внешне это выразилось в 1992–1994 гг. в укрупнении и увеличении численности радикальных (вне КАС) анархистских объединений (относительном увеличении, конечно, поскольку упала общая численность анархистов). Тенденция к радикализации хорошо прослеживается на примере все увеличивающегося числа участников съездов альтернативной КАС Ассоциации движений анархистов (АДА), а также на примере усиления «раскольнических» анархо-коммунистических группировок ИРЕАН и Федерации революционных анархистов (ФРАН). Численность и ИРЕАН, и ФРАН к 1995 г. превысила численность КАС (еще раньше это произошло с АДА, но АДА не являлась структурированной организацией в отличие от КАС, ИРЕАН и ФРАН).

Теоретический провал «исторического руководства» КАС имел не внутрианархистское, а общее для всех левых радикалов значение. Поскольку «исторические лидеры» КАС А. Исаев и А. Шубин не просто прекратили полемику с радикалами, а перешли на позиции правого социал-демократизма (то есть покинули собственно лагерь леворадикалов), они стали удобным примером «ущербности умеренной позиции» не только в анархистской, но и в троцкистской и «пролетаристской» прессе, не говоря уже об изданиях «новых левых».

Поскольку КАС была единственной организацией «умеренных» леваков, которая систематически вела аргументированную полемику по теоретическим вопросам с радикалами (петроградские анархо-демократы от такой полемики давно отказались; Тульский союз анархистов (ТСА) и вовсе не способен был на серьезную теоретическую полемику), то сам факт прекращения такой полемики сдвигал весь мир леворадикалов в сторону теоретического и практического экстремизма, просто выводя из обихода «нереволюционные» и вообще «умеренные» тексты и взгляды. «Умеренные» анархисты были единственными ггеворадикалами, которые рассматривали эволюционный (ненасильственный) путь изменения общества как равноправный революционному (насильственному). С 1994 г. понятие «эволюционный путь» исчезло из леворадикального лексикона.

Свидетельством все более углубляющейся радикализации леваков и одновременно важным фактором их дальнейшей радикализации явилось возникновение организации «новых левых».

Идеи «новых левых» и ранее активно циркулировали в леворадикальной массе (например, журнал КАС «Великий Отказ», издававшийся П. Рябовым и Д. Костенко, в значительной степени был посвящен пропаганде этих идей; само понятие «Великий Отказ» — одно из центральных в политической философии Г. Маркузе). Более того, с весны 1991 г. существовал Комитет культурной революции (ККР), члены которого назывались не «новыми левыми», а анархистами по недоразумению, и лидеры которого находились всецело под идеологическим воздействием видного теоретика «новых левых», представителя так называемого западного марксизма Герберта Маркузе.

Первая организация радикальных «новых левых», осознающая себя таковой, — Фиолетовый интернационал — была создана в 1992 г. как прямой ответ части леворадикалов на введение политики «шоковой терапии». Фиолетовый интернационал стал своеобразным полигоном отработки новых методов борьбы. Быстро перейдя от контркультурной артистической деятельности к «оранжевым» акциям, активисты Фиолетового интернационала разработали своеобразный вариант леворадикальной идеологии — «фиолетовый анархизм», который на самом деле был не одним из направлений анархизма, а основанной преимущественно на идеях «новых левых» идеологией, радикально отрицающей современное общество в его фундаментальных основах.

После 1 Мая 1993 г., когда члены Фиолетового интернационала участвовали в столкновениях демонстрантов с ОМОНом на Ленинском проспекте, Фиолетовый интернационал быстро радикализуется политически и перестраивается в ориентированную на активные действия организацию. Летом 1993 г. московская группа Фиолетового интернационала называет себя «Партизанским движением» и переходит к целенаправленному установлению контактов с наиболее радикальными группами антиправительственной оппозиции. В действиях Фиолетового интернационала / «Партизанского движения» начинают проявляться черты «милитантизма» и нацеленность на овладение методами «уличной борьбы» и «городской герильи».

С сентября 1993 г. «Партизанское движение» активно участвует в развернувшихся событиях на стороне Верховного Совета, одновременно укрепляя связи с широким кругом оппозиционных организаций и выводя таким образом леворадикалов (в первую очередь анархистов) из политико-идеологической изоляции.

«Новые левые» в лице Фиолетового интернационала / «Партизанского движения» фактически выводили леворадикальное сообщество из круга традиционных методов деятельности (достаточно умеренных) и из круга традиционных идей и концепций (в случае, например, анархизма — явно безнадежно устаревших, не подвергавшихся обновлению и развитию последние 100–150 лет).

Очень быстро обнаружились «традиционные» группы леворадикалов, индуцируемые идеологическими новациями «новых левых» — например, ИРЕАН, которая превратилась в проводника идей «городской герильи» и тому подобных типичных идей круга «новых левых» в анархистской среде. Журнал «Черная звезда» быстро превратился из анархо-коммунистического в типичное «новое левое» издание, нацеленное на пропаганду идей революционного террора, городской партизанской войны и т. п. Это дало возможность более умеренным представителям «традиционных» анархистских кругов раздраженно характеризовать «Черную звезду» как «специальное издание провокационно-левацкой ориентации, исполненное на высоком художественном уровне».[63]

Систематическое пропагандистское (в том числе действием) влияние радикальных «новых левых» на левацкую массу позволило леворадикалам впервые не просто принять участие в связанных с насилием политических акциях, возникших помимо их воли (как это было 1 Мая 1993 г. и в сентябре — октябре 1993 г.), но самим организовать такие акции (студенческие беспорядки 12 апреля 1994 г. и 12 апреля 1995 г.).

Студенческие беспорядки 12 апреля 1994 г. позволили создать влиятельнейшую леворадикальную организацию «новых левых» — «Студенческую защиту», а затем, с учетом опыта «Студенческой защиты», и Революционный молодежный союз «Смерть буржуям!». Возникшие позже в провинции леворадикальные группы (Федерация анархистов Кубани (ФАК), Елецко-Липецкое движение анархистов (ЕЛДА), Самарский анархо-коммунистический союз (САКС), Практико-революционная организация Воронежа (ПРОВО) и др.) уже были, несмотря на присутствие слова «анархизм» в их названиях, по сути организациями «новых левых». Фактически организацией «новых левых» с «зеленым уклоном» является и группа «Хранители Радуги».

Нет никакого сомнения в том, что все группы «новых левых» в России — а также все группы «традиционных» леворадикалов, подвергшиеся сильной идейной инвазии со стороны «новых левых», — имманентно ориентированы на куда более жесткий и радикальный вариант противостояния власти, чем «старые» леворадикалы. Это явление не программного или формальнотеоретического характера (троцкисты, например, программно все нацелены на совершение пролетарской революции, но на их реальной практической деятельности программный революционаризм фактически не сказывается), а ментального. Формирование в леворадикальной среде широкого круга активистов, по складу мышления готовых к насильственным революционным действиям «здесь и сейчас», разумеется, стало мощным фактором радикализации леваков.

Следующим таким фактором явилась радикализация общего политического фона в России в 1993 г.

1 Мая 1993 г. многие леворадикалы неожиданно для себя оказались вовлечены в столкновения манифестантов с силами правопорядка на Ленинском проспекте и Гагаринской площади. На Фиолетовый интернационал эти события произвели сильное революционизирующее воздействие, подтолкнув его к резкой политизации.

Как предвестник неизбежного вооруженного конфликта (который в октябре 1993 г. действительно разразился) воспринял события 1 Мая троцкистский КРДМС, члены которого также участвовали в беспорядках.

Наиболее показательным было то, что в столкновениях активно участвовали видные члены МО КАС Михаил Цовма и Николай Муравин, причем М. Цовма в издававшемся им журнале «Аспирин не поможет» затем обосновал — в разрыв с общей «умеренной» линией КАС — право демонстрантов на насилие.[64]

Еще более важную роль в радикализации настроений и поведения леваков сыграли события сентября — октября 1993 г. Все без исключения леворадикальные организации расценили разгон Верховного Совета и расстрел Белого дома как «фашистский переворот», «введение диктатуры», установление «фашистского», «полуфашистского», «военно-полицейского диктаторского» режима или просто «режима открытой диктатуры буржуазии». Многие леворадикалы (представители АДА, ИРЕАН, Группы революционных анархо-синдикалистов (ГРАС), Фиолетового интернационала, «Партизанского движения», КРДМС, Русской секции Комитета за рабочий интернационал и др.) лично участвовали в событиях сентября — октября 1993 г. на стороне защитников Верховного Совета, в том числе часть из них — в походе на Останкино, в обороне Белого дома.

Приобретенный личный опыт насильственного противостояния власти (несмотря на поражение сторонников Верховного Совета), безусловно, сильно революционизировал сознание леворадикалов. После октября 1993 г. из текстов леворадикалов практически исчезло проявление даже малейших симпатий к буржуазной демократии и к буржуазии вообще, до того регулярно встречавшихся, особенно у КАС.[65]

Хотя МО КАС во время событий октября 1993 г. заняла позицию нейтралитета, призвала москвичей «не дать обезумевшим политикам и военным втянуть» себя в боевые действия и предложила «начать всеобщую забастовку» до тех пор, пока «не будут даны железные гарантии проведения одновременных свободных выборов парламента и президента»,[66] после расстрела Белого дома ведущие активисты МО КАС совместно с Информационным центром КАС-КОР выпустили газету «Рабочее действие», где Б. Н. Ельцин сравнивался с Гитлером и Наполеоном,[67] а действия московских властей в период «режима чрезвычайного положения» характеризовались как «расистские погромы».[68]

Практически все леворадикальные организации активно участвовали в кампании бойкота выборов и опроса населения по конституции в декабре 1993 г., хотя мотивировалось это разными причинами: у части — отрицанием парламентской демократии вообще и предпочтением ей самоуправления (прямой демократии), у части — несогласием с правом нелегитимного режима на такие действия, у части — несогласием с положениями новой конституции, превращавшими парламент в бутафорию. Исключением из общего правила был Тульский союз анархистов (ТСА), члены которого баллотировались в областную думу.[69] Кроме того, организация КАС в поселке Озон (Удмуртия) распространяла листовки с призывом голосовать за партии «социалистической оппозиции»: коммунистов, аграриев, Социалистическую партию трудящихся.[70]

При этом надо иметь в виду, что ТСА к 1993 г. уже полностью утратил черты леворадикальной организации и «анархистским» именовался лишь традиционно. Анализ предвыборных программ тульских анархистов, а также их печатных выступлений показывает, что идеологию лидеров ТСА можно смело квалифицировать как социал-демократическую с явными элементами русского национализма (не случайно, видимо, часть членов ТСА перешла в ряды национал-патриотической организации «Русское национальное сопротивление»). Исполнительный секретарь ТСА Михаил Судаченков еще в 1991 г. противопоставлял тульских анархистов всем остальным как сторонников «мирного анархизма» (остальные анархисты, по М. Судаченкову, — «представители бунтарских направлений»).[71] Один из кандидатов в депутаты от ТСА — Игорь Марченко — сочетал анархистскую деятельность с предпринимательской (владелец частного продуктового магазина «Свободный договор», директор частного предприятия).[72]

Несомненно также и то, что личное участие в насильственном противостоянии властям сняло у части леваков в Москве барьер инстинктивного страха перед представителями правопорядка, что было затем продемонстрировано леворадикалами во время студенческих беспорядков 12 апреля 1994 г. и 12 апреля 1995 г. Вообще, неприятие насильственных действий после октября 1993 г. исчезло у значительной части российского общества (в первую очередь из-за действий самого правительства) — без этого просто было бы невозможно поднять студенческую массу на беспорядки.

Чеченскую войну леворадикалы дружно осудили — и поголовно рассматривали ее как прямое продолжение действий правительства Б. Н. Ельцина в октябре 1993 г. Несомненно, поражение Российской армии в Чечне еще более радикализовало настроения в левацкой среде, так как леворадикалы рассматривали чеченский конфликт в первую очередь не с точки зрения «неделимости России» и не с точки зрения «права наций на самоопределение», а как успешный опыт вооруженного противостояния режиму Б. Н. Ельцина.[73] В результате в леворадикальной прессе появились откровенные статьи с призывами усвоить «уроки чеченской войны» и перенести успешный опыт вооруженного сопротивления режиму Б. Н. Ельцина и на другие регионы России.[74] Леваки даже идентифицировали себя с продудаевскими силами[75] и обещали «мстить» за убитых федеральными войсками чеченцев.[76]

Следующим фактором радикализации можно считать активизацию фашистов и националистов.

Первоначально анархисты, как укорененные в неформальном движении, не уделяли серьезного внимания националистической и фашистской опасности. Они знали, что численность и влияние «Памяти» сильно преувеличиваются официальными СМИ, с удовольствием издевались над национал-патриотами в «Общине» и даже безбоязненно печатали материалы «Памяти» и других национал-патриотов.[77]

Пермская группа Союза коммунистов активно сотрудничала с местным отделением Всесоюзного добровольного общества борьбы за трезвость (ВДОБТ) в ходе кампании против 1-го секретаря Пермского обкома КПСС E. Н. Чернышова — с тем чтобы не дать ему пройти в Верховный Совет РСФСР (что и удалось сделать).[78] Активисты ВДОБТ в Перми уже тогда активно интересовались «сионистским алкогеноцидом», а вскоре и вовсе переключились на ловлю «жидомасонов».

Однако уже к концу 1992 г. леворадикалы столкнулись с фактом усиления фашистских и националистических тенденций — притом не только в России, но и на всей территории бывшего СССР. Члены КАС из Кишинева Игорь Гёргенрёдер и Тамара Бурденко, активно обличавшие в анархистской и вообще левой печати молдавских националистов,[79] стали жертвами политических репрессий в Молдавии (увольнения с работы, судебные преследования, избиения в местном отделении полиции, запугивание, обстрел квартиры).[80] С давлением националистов сначала на Союз рабочих Шауляя, а затем и непосредственно на членов КАС и других анархистов, состоявших в Союзе рабочих, столкнулись анархисты Литвы, причем обнаружилось единение местных профашистски настроенных организаций и официальных литовских властей.[81]

Черносотенно настроенное Иркутское казачье войско (ИКВ) организовало кампанию давления на местную газету «Советская молодежь», где работал видный деятель КАС в Сибири И. Подшивалов, с тем чтобы изгнать Подшивалова из газеты. Казаки ИКВ даже устроили «демонстрацию силы», явившись в редакцию газеты с намерением И. Подшивалова высечь. Местным анархистам пришлось в ответ устроить «демонстрацию силы» по отношению к ИКВ.[82]

Несколько позже с подобными явлениями стали сталкиваться анархисты и в других республиках. Например, в Крыму систематические преследования со стороны украинских властей (постоянные задержания, допросы, обыски, увольнения с работы, избиения, попытки «навесить» чужие уголовные дела) даже заставили анархистов просить политического убежища в посольстве Ливии в Киеве[83] (а позже одного из них — Александра Шугаева — совершить попытку побега морем в Турцию).[84] Впрочем, надо учитывать также низкий интеллектуальный уровень сотрудников крымских правоохранительных органов. В частности, севастопольский анархист Олег Софяник был схвачен специальной группой захвата по подозрению в «терроризме, направленном против ВМФ Украины», после того как правоохранительные органы Крыма перехватили адресованное ему письмо киевского анархиста, известного деятеля контркультуры Владимира Задираки. В письмо была вложена откровенно шутовская по содержанию листовка с призывом к вооруженной борьбе с «мировым и украинским империализмом», подписанная «Киевская организация фракции Красной армии (RAF)» и «Ирландская республиканская армия (IRA): отделение морского террора». Местные правоохранительные органы, вплоть до начальника УВД г. Севастополя генерал-лейтенанта Белобородова, восприняли эту листовку всерьез![85] В Казахстане анархисты также оказались под жестким давлением местных правоохранительных органов (милиции и Комитета национальной безопасности, КНБ). Непрерывные задержания, обыски, давление на администрацию по месту работы, прямые запугивания (угрозы поместить в Талгарскую спецпсихбольницу, пользующуюся мрачной славой одного из самых жестоких бастионов «карательной психиатрии»), наконец, заведение уголовного дела по факту выпуска листовки, направленной против «казахской государственности» (на самом деле листовка, как вся анархистская продукция, утверждала, что любое государство — вне зависимости от национальной принадлежности — «зло»), вынудили некоторых анархистов, в том числе лидера Группы анархистов Кустаная (ГАК) Виталия Каткова (тов. Василия), скрыться за пределами республики (в России).[86] Следствием такой позиции казахских властей явилось возникновение в Казахстане первой на всем постсоветском пространстве подпольной анархистской организации, именующей себя. А.Т.А. (как расшифровывается аббревиатура и почему она начинается с точки, неизвестно).[87]

Интересно, что все описанные инциденты были связаны не с антигосударственнической позицией анархистов, а с их антинационалистической, интернационалистской позицией, в связи с чем местные националистически настроенные власти рассматривали анархистов не как классового или политического врага, а именно как национального противника.

С осени 1992 г. тема фашизма и национализма стала активно занимать и троцкистскую прессу — впрочем, пока еще в академическом плане, вне связи с прямыми столкновениями с фашистами.[88]

С весны — лета 1993 г. ситуация еще более обострилась — первоначально в Москве, где распространители леворадикальной и коммунистической прессы стали подвергаться систематическим нападениям со стороны крайне правых, преимущественно членов Русского национального единства (РНЕ). Показательно, что правоохранительные органы неизменно в этих инцидентах принимали сторону фашистов, что подтолкнуло леворадикалов к выводам о «внутренней фашизоидности» российского режима.[89]

4 августа 1993 г. радикальные анархисты, троцкисты, комсомольцы, члены «Трудовой России» наладили совместное патрулирование около музея В. И. Ленина — для отпора правым радикалам, систематически нападавшим там на распространителей левой прессы.

7 августа 1993 г. произошло столкновение такого патруля с боевиками РНЕ, в ходе которого один из боевиков РНЕ получил сотрясение мозга (от удара бутылкой по голове). Милицией были задержаны только представители левых — троцкист Борис Эскин (член Комитета за рабочую демократию и международный социализм, КРДМС) и социалист-самоуправленец, редактор газеты «Левая альтернатива» Александр Байрамов. При допросах в отделении милиции несовершеннолетний Б. Эскин подвергался избиениям.[90] Кроме того, следствие откровенно солидаризовалось с фашистами (А. Байрамову следователь прямо заявлял, что «Гитлер был хороший человек, хотел добра своему народу»). Об этом стало широко известно московским левакам, что усилило радикальные настроения и сформировало мнение о режиме Ельцина как режиме, сознательно покровительствующем фашистам.[91]

Появившаяся вскоре статья Александра Митрофанова в газете «Московский комсомолец», в которой рассказывалось об этом случае и в которой открыто содержался призыв дать фашистам возможность «очистить наши улицы от красных! И неважно, кто этот «коммуняка» — троцкист или сталинист»,[92] только усилила такое мнение в леворадикальной среде.

Отзвуки этих событий имели место в сентябре 1993 г., когда леворадикалы встретились на баррикадах, окружавших Верховный Совет, с боевиками РНЕ. Регулярно между леваками и членами РНЕ происходили ссоры и стычки, в одном случае дело дошло до поножовщины с участием члена ИРЕАН Владимира Платоненко.[93]

Расстрел из танков Белого дома и последовавший за ним произвол правоохранительных органов в Москве в период «режима чрезвычайного положения» леворадикалами рассматривался преимущественно под углом фашизации страны «сверху», совмещения правящим режимом элементов фашистского государства и буржуазной демократии.

Особое внимание обратили леворадикалы на устроенные в Москве городскими властями в период «режима чрезвычайного положения» этнические чистки, направленные против выходцев с Кавказа (впрочем, поскольку в результате этих «чисток» пострадали не только «кавказцы», но и уроженцы Средней Азии, Балкан, арабы, евреи и иранцы, очевидно, что критериями репрессий были не столько национальные, сколько расовые отличия — пострадали именно представители малых подрас (кавказской, динарской, средиземноморской и т. д.) большой европеоидной расы[94] — но милиция и ОМОН в таких этнографических тонкостях, естественно, не разбирались и «чистили» тех, кто обладал «недостаточно арийской» внешностью).

Леворадикалы связали фашистское, с их точки зрения, поведение московских правоохранительных органов с инцидентами у Музея Ленина весной — летом 1993 г. Действия московских властей квалифицировались в левацкой прессе просто как «расистские погромы».[95]

Сразу после отмены в столице «режима чрезвычайного положения» в помещении Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ) состоялось крупное совещание леворадикалов (с участием ИРЕАН, Группы революционных анархо-синдикалистов (ГРАС), КАС, КРДМС, Социалистического рабочего союза (СРС), Товарищества социалистов-народников, Русской секции Комитета за рабочий интернационал, Фиолетового интернационала, «Хранителей Радуги», Молодых социал-демократов и ряда беспартийных леваков, а также представителей Демократического союза), на котором было принято решение о создании объединенных левацких «дружин самообороны» на случай повторения октябрьских событий и с целью отпора крайне правым. Однако никакого развития это решение не получило, и инициатива заглохла сама собой.

С ноября 1992 г. в Москве стали происходить спорадические стычки между леваками и фашиствующей молодежью — скинхедами. Первый такой случай имел место 8 ноября 1992 г. в центре Москвы, когда группа идейных анархистов и анархиствующих панков и хиппи из Анархического молодежного фронта (АМФ) и Анархо-радикального объединения молодежи (АРОМ) проводила шествие по случаю дня рождения Н. И. Махно и подверглась нападению банды скинхедов.

Однако систематический характер такого рода инциденты стали носить с 1993 г. и были вызваны в основном вторжениями фашиствующей молодежи на рок-концерты, организуемые леворадикалами в Клубе им. Джерри Рубина, A-клубе и других местах. Подобные вторжения носят сознательный и целенаправленный характер и являются предметом особой гордости у скинхедов.[96]

По большей части леваки оказались не готовы к сопротивлению скинхедам на рок-концертах. Яркими исключениями из этого правила были лишь инциденты в апреле 1994 г., когда анархисты смогли успешно противостоять скинхедам на рок-фестивале «Индюки», и в декабре 1996 г. на «анархо-елке» в Клубе им. Джерри Рубина.[97]

О том, до какой степени подобное «бытовое давление» со стороны ультраправых может оказывать радикализующее воздействие на сознание и поведение леваков, свидетельствует тот факт, что 20 апреля 1996 г. группа из 15–20 человек (преимущественно анархистов) по инициативе и под руководством достаточно мирного, интеллигентного и «книжного» анархиста — члена МО КАС М. Цовмы устроила специальный рейд по улицам Москвы в надежде наткнуться на неофашистов, празднующих день рождения Гитлера, и максимально жестоко их избить. Многочасовые поиски фашистов успехом не увенчались.

Насколько болезненной для московских леваков стала тема фашизма, видно из все увеличивающегося числа публикаций в леворадикальных изданиях на эту тему начиная с 1993 г.,[98] а также из того факта, что в 1994 г. в Центре современного искусства функционировал семинар, посвященный проблемам фашизма и «нового правого» движения, который активно посещался в основном авангардными художниками, искусствоведами и леваками (анархистами, троцкистами и «новыми левыми»).[99] К сожалению, материалы этих семинаров, за единственным исключением,[100] не опубликованы.

В 1995 г. с фактом идейного и практического единения правоохранительных органов и русских фашистов (РНЕ) столкнулись и петербургские анархисты.[101]

Постепенно практика открытого давления крайне правых на леваков стала распространяться из Москвы и Иркутска на другие города (Самару, Псков, Ростов, Волгоград, Липецк, Новосибирск),[102] приобретая подчас жесткие формы. Особенно заметный и систематический характер это давление приобрело в Краснодаре, где объектом постоянных нападений местных фашиствующих казаков, скинхедов и боевиков РНЕ стали анархисты — члены Федерации анархистов Кубани (ФАК) и группы ИРЕАН Кубани.[103]

В результате ФАК стала одним из соучредителей «Левого антифашистского Сопротивления» (ЛАС) — российского филиала международного движения «Молодежь Европы против расизма» (YRE). Учредительная конференция ЛАС состоялась в Москве 25–26 октября 1996 г. Помимо ФАК в состав ЛАС вошли Елецко-Липецкое движение анархистов (ЕЛДА), Самарский анархо-коммунистический союз (САКС), Русская секция Комитета за рабочий интернационал, некоторые группы ИРЕАН, группа «Коммунистический реализм» и ряд других организаций.

Интересно, что учреждение ЛАС, в котором объединились троцкисты, анархисты и «новые левые», вызвало болезненную реакцию у части анархо-синдикалистов, которые сочли это объединение недостаточно «чистым» с точки зрения методов и идеалов анархо-синдикализма (в частности, потому, что в него вошли группы и лица, «заигрывавшие» с Национал-большевистской партией), во-первых, и подконтрольным Интернационалу Militant, во-вторых (так как, с их точки зрения, YRE — это «партийная организация троцкистской тенденции Militant»), Заявление об этом было опубликовано от лица Московской организации Конфедерации революционных анархо-синдикалистов — Секции Международной ассоциации трудящихся в СНГ (КРАС — МАТ) и редколлегии анархобуржуазного журнала «Наперекор».[104] Было бы слишком примитивным связывать это заявление только с противоборством между троцкистским «интернационалом» Militant и анархистским «интернационалом» МАТ. Несомненно, оно явилось также показателем утвердившегося к 1996 г. среди ряда анархистов восприятия фашизма как всего, что имеет отношение к государственной власти вообще, к согласию (хотя бы временному) с самим фактом существования государства. В этом смысле «антифашистский радикализм» части анархистов может быть распространен на всех, кроме самих этих анархистов.[105]

В принципе, такой образ мышления («все, что не анархия — то фашизм»[106] или «все, кроме нас, — фашисты») является уже замеченной в специальной литературе особенностью левацкого сознания, прослеженной на примере западных леворадикалов 60–70-х гг.[107] или выходцев из среды «бунтарей 68-го года» — французских «новых философов», в частности Бернара-Анри Леви.[108]

Еще одним фактором радикализации леваков явилось осознание тупиковости всех предыдущих тактик.

Тактика «поддержки слева» общедемократического движения оказалась для леворадикалов тупиковой, что было признано всеми леваками уже в 1991 г. Создать при помощи этой тактики «на гребне волны» общедемократического движения устойчивые левацкие структуры не удалось, занять солидное место в политическом спектре страны — также. После падения власти КПСС и распада СССР исчез основной противник, против которого боролись леваки, что временно лишило движение «ближайших целей» (в этом позже откровенно признавались, например, анархисты).[109] Использовать структуры и финансовые средства общедемократического движения в своих целях также не удалось.

Более того, взаимодействие леворадикалов с буржуазно-либеральным крылом неформалов вызвало переход к либералам части леваков — в первую очередь тех, кто надеялся на осуществление через структуры неформалов политической и деловой карьеры, кто использовал эти структуры как нетрадиционный канал вертикальной социальной мобильности. Это лишило леворадикальный лагерь значительной части активных молодых людей.

Как уже говорилось выше, в анархистской среде это вызвало крен от «умеренного» анархизма — анархо-синдикализма КАС — к «радикальному» анархизму (в первую очередь к анархо-коммунизму). ОПОР по той же схеме и по тем же причинам перешел от весьма умеренных действий типа устройства Клуба избирателей к организации «табачных бунтов».

Провалом завершились и попытки леворадикалов внедриться в официальные структуры (Советы и профсоюзы). Надежды лидеров КАС (откровенно высказывавшиеся на заседаниях МО КАС в конце 1991 г.) на «анархо-синдикализацию» официальных профсоюзов (системы Московской федерации профсоюзов — Федерации независимых профсоюзов России, МФП — ФНПР) оказались утопическими. Напротив, традиционная бюрократическая структура профсоюзов интегрировала в себя часть лидеров и активистов КАС, соответствующим образом изменив их психологию и превратив их в проводников своей политической линии.[110]

Аналогичная судьба ждала леворадикалов, вошедших в официальные структуры представительной власти. Будучи в абсолютном меньшинстве, леворадикалы не могли провести через органы представительной власти свою линию, но многие, почувствовав «вкус к власти», перестали быть леворадикалами. Единственным исключением был член КАС Владимир Чернолих (1938–1995), до самой смерти пытавшийся через структуры представительной власти в Приморском р-не Иркутской обл. проводить (разумеется, безуспешно) анархистскую линию.[111]

Провалом закончилась и тактика энтризма (то есть внедрения в другие левые группы и организации), которую пытались осуществить отдельные троцкистские группы, в частности Комитет за рабочую демократию и международный социализм (КРДМС). КРДМС еще в конце 1991 г. пытался, пользуясь неразберихой, царившей в рядах коммунистов после закрытия КПСС, создать «Рабочую партию» и с этой целью принимал участие в мероприятиях «Трудовой России».[112] КРДМС пытался также энтрироваться в «Союз рабочих Москвы» (руководимый В. Шишкаревым), несколько членов КРДМС состояли одновременно в Российском коммунистическом союзе молодежи (РКСМ), однако продвинуться в этих организациях и начать оказывать воздействие на их политическую линию КРДМС не удалось. Не удалась также и более поздняя затея КРДМС с организацией Революционной рабочей партии, в которую должны были объединиться российские троцкистские, марксистские и «пролетаристские» группы левее КПРФ.[113]

Также никаких результатов не дала попытка секции троцкистского Социалистического рабочего союза (СРС) в Туле энтрироваться в местное отделение Социалистической партии трудящихся (СПТ).

Как парадоксальный пример проведения тактики энтризма можно привести действия нескольких троцкистских тенденций (то есть направлений в международном троцкизме), которым не удалось создать своих российских секций. Так, например, ламбертисты (последователи Пьера Ламбера из Международного союза трудящихся) через созданную ими в качестве «самостоятельной» Партию трудящихся Франции пытались внедрить свои установки в МФП и КАС-КОР (разумеется, безуспешно). Моренисты (последователи Науэля Морено) из «Международного рабочего движения» (Аргентина) так же безуспешно пытались поставить под свой контроль Свободное межпрофессиональное объединение трудящихся (СМОТ).[114]

Своеобразным вариантом энтризма можно было, видимо, первоначально считать и деятельность одного из «исторических лидеров» КАС А. Шубина в «зеленом» движении (в Российской партии зеленых — РПЗ и Социальноэкологическом союзе — СоЭС). Однако и здесь история повторилась. А. Шубину не удалось анархизировать то крыло «зеленого» движения, в которое он внедрился, напротив, собственные взгляды А. Шубина претерпели резкую эволюцию вправо и с конца 1994 г. А. Шубин уже открыто восхвалял оппортунизм («я оппортунист и тем горжусь»),[115] третировал радикалов как «политических бомжей»[116] и даже занимал проимперскую позицию в чеченском конфликте,[117] за что был печатно назван бывшими товарищами по КАС «великодержавным шовинистом».[118]

Очевидную неудачу потерпела выбранная ОПОР тактика «малых дел» (организация локальных забастовок, восстановление на работе отдельных уволенных активистов рабочего движения, помощь в решении социальных и бытовых вопросов на индивидуальном уровне). Столкнувшись с фактом деиндустриализции Уральского региона, нарастающей безработицей и социальной апатией, ОПОР был вынужден признать факт тупиковости тактики «малых дел» и в ноябре 1996 г. принял куда более радикальную тактику, исходящую из неизбежности классовой войны и нацеленную на создание революционной партии рабочего класса.[119]

Не оправдала себя и тактика ряда анархистских и троцкистских групп, ориентированная на самоизоляцию под «правильными» лозунгами и на основе «правильной» доктрины — с дистанцированием от существующих в России более массовых оппозиционных движений как от «сталинистских», «идейно эклектичных» и «зараженных патриотизмом». В условиях информационной блокады, не располагая большими техническими и людскими ресурсами, эти группы быстро превратились в классические микроскопические политические левацкие секты западного образца, по определению не имеющие никаких шансов на рост и развитие.

Таким образом, леворадикалы оказались перед несколькими альтернативными вариантами поведения:

а) покинуть политическую сцену;

б) покинуть ряды леворадикального мира и встроиться в мир «большой политики» в рамках куда более умеренных структур;

в) инкапсулироваться в рамках микроскопических сект без всяких надежд на развитие;

г) перейти к более радикальным методам политической работы, пропаганды и просто бытового поведения с целью привлечь к себе внимание, что предполагало активное взаимодействие с наиболее радикальными слоями антиправительственной оппозиции вне леворадикального сообщества.

Наиболее активная часть леворадикалов выбрала вариант «г».

В результате на сцену выступил последний фактор радикализации левацкого мира—окончательное осознание и формальное определение себя как врага буржуазной демократии.

До событий сентября — октября 1993 г. значительная часть леворадикалов испытывала определенные колебания между неприятием институтов буржуазной демократии (как этого требовала от них формально идеология) и положительным отношением к этим институтам, поскольку они обеспечивали беспрепятственное функционирование леворадикальных организаций и пропаганду леворадикальных идей. Более того, в значительной степени коллективное сознание леворадикалов было озабочено псевдодихотомической коллизией между нежеланием возврата Советской власти и неприятием капитализма.

В ряде случаев неприятие Советской власти настолько перевешивало стремление к «бесклассовому обществу» («анархии», «безгосударственному социализму», «коммунизму», «обществу самоуправления трудящихся»), что отдельные группы леворадикалов включались в обычный процесс буржуазной представительной демократии и начинали себя вести уже «не как леворадикалы». Например, большинство Тверской организации КАС во главе с Вячеславом Хазовым в середине июня 1993 г. вступило в Либерально-демократическую партию России (ЛДПР),[120] за что, конечно, было исключено из КАС (впрочем, сами они с этим исключением не согласились).

Анархо-демократы также интегрировались в буржуазную парламентскую систему. 19–20 июня 1993 г. они провели в Москве Учредительный съезд Союза вольных тружеников (СВТ), который решил защищать интересы мелкого и среднего бизнеса, предпринимателей.[121] На II съезде СВТ (30–31 октября 1993 г. в Москве), в котором также участвовал перешедший на позиции русского национализма Тульский союз анархистов (ТСА), было решено, что буржуазная демократия — необходимый переходный этап к анархии и, таким образом, формально было «снято» противоречие между буржуазным государством и безгосударственным идеалом анархистов (по сути это — закрепленный на программном уровне тезис петербургского анархо-демократа Павла Гескина, отстаивавшийся им с 1990 г.).[122]

СВТ провозгласил себя «партией», которая должна участвовать в выборах и выступать за рыночное общество, подтвердив в качестве основной своей задачи защиту интересов мелкого и среднего бизнеса, и установив в качестве второй по важности задачи «ненасильственное урегулирование отношений труженика и собственника».[123] После этого остальное анархистское сообщество отказалось признавать СВТ анархистами, расценив их позицию как ренегатскую.[124] Представитель Анархо-коммунистического революционного союза (АКРС) Олег Дубровский даже заклеймил СВТ как «взбесившийся от ужасов «реального социализма» мелкобуржуазный элемент» и заявил: «Свобода делать деньги — вот их идеал… они работают на государство, ибо защищают классовое общество — социальную основу существования любого государства».[125]

СВТ ответил на эту критику в том духе, что каждый имеет право называть себя анархистом или не называть, и никто, кроме самого этого человека, не может определять, является ли тот анархистом или нет (то есть дело не в программах и действиях, а в «праве личности» на любое самоназвание).[126] После этого все остальные анархисты, свернув полемику как бесперспективную, стали игнорировать СВТ.

Но после октября 1993 г. почти все остальные леворадикалы быстро и однозначно перешли к позиции системного неприятия буржуазной демократии. Это было тем легче сделать, что для такого перехода не требовалось ни проведения каких-либо специальных дискуссий, ни сочинения специальных теоретических текстов. Достаточно было просто вернуться «назад к основам» — к анархизму, троцкизму, марксизму, неомарксизму и т. п., чьи классические тексты уже содержали развернутую критику буржуазной демократии как «неподлинной» и ориентировали читателя на «прямую демократию».

Внешним признаком этого перехода стала не только куда более радикальная практика поведения леваков (участие в уличных беспорядках), но обостренный теоретический интерес к практике политической борьбы, не совместимой с буржуазной демократией. Издания леворадикалов наполнились материалами, восхвалявшими партизанскую борьбу — как в классическом варианте (в частности, опыт Сапатистской армии национального освобождения (САНО) в Мексике)[127] — причем одна из статей о САНО в издании Елецко-Липецкого движения анархистов (ЕЛДА) была даже подписана «Липецкий батальон САНО»;[128] Революционного движения им. Тупак Амару в Перу;[129] партизан в Колумбии[130]), так и в варианте «городской герильи» — РАФ,[131] бельгийских Коммунистических боевых ячеек (причем о Коммунистических боевых ячейках, левомарксистской организации, рассказывало с восторгом анархистское издание «Крысодав»!),[132] ИРА и ЭТА.[133] Лево-радикалы стали проявлять интерес к практике даже правого вооруженного сопротивления буржуазной демократии.[134]

Чрезвычайно обострился интерес к практике индивидуального террора.[135] Даже очень умеренная в последние годы петербургская анархистская газета «Новый свет» вдруг начала публикацию знаменитого «Мини-учебника городской партизанской войны» Карлоса Маригеллы.[136]

Лидер «Студенческой защиты» и ИРЕАН Д. Костенко опубликовал более чем показательный текст «Назад к Нечаеву», где, в частности, писал: «От этики Кропоткина придется отказаться… Мы должны взять систему внутренних взаимоотношений бандитской «братвы», отбросив их иерархию. И если наедут на кого-нибудь из нашей братвы, то мы должны быть готовы порвать за него глотку, а не думать, стоит ли за него заступаться. И не думать, не совершил ли он какой-нибудь ошибки, не сказал ли где-нибудь по какому-либо поводу что-то, не предусмотренное анархическим каноном.

Возьмите современное левое движение и левое движение лет двадцать назад. Вы увидите два совершенно разных мира. Если 20 лет назад вы увидите массовые организации, которые готовы были к революции, готовы завтра же взяться за оружие, шли на открытое противостояние системе. Темы, которые их волнуют, — глобальная революция, третий мир как запал бомбы, подложенной под западный мир. То что мы имеем сегодня? Попытка решать маленькие, локальные проблемы, попытка ухода от окружающего мира в крошечные локальные зоны-пространства, которые они считают свободными. Это борьба за цели, за которые всегда боролись не революционеры, а либералы: права женщин, педиков, вегетарианство. Слова «революция» и «рабочий класс» превратились просто в кришнаитские мантры, которые спокойные респектабельные люди повторяют перед такими же спокойными и респектабельными аудиториями…

Поэтому выход возможен только один — тотальное восстание против системы. Причем не стоит брезговать никакими средствами. Если есть возможность пойти работать в органы — надо идти в органы. Если есть возможность попасть в парламент, нужно идти в парламент и вредить там. Если есть возможность пробраться во вражескую организацию — нужно вступить в нее…

Чем стабильнее система, тем меньше у нас шансов. Шанс появляется только в период нестабильности, хаоса, поэтому любое нагнетание напряженности, любые деструктивные действия объективно идет на пользу революции. Любая драка двух алкоголиков несет в себе в тысячу раз более революционный заряд, чем сотня левых семинаров. Панковский лозунг destroy должен стать главным лозунгом победоносной диффузной герильи, которая единственно способна нанести новому мировому порядку ощутимый вред».[137]

Фактически перед нами — отход от восприятия буржуазной демократии как человеческого сообщества. Буржуазная демократия в этом тексте выступает как инопланетный завоеватель, по отношению к которому не работают ни моральные ограничители, ни правила ведения войны.

Лишь чуть умереннее выглядит отношение к существующим властям анархо-экологистов: «Правительство экологического бандитизма само поставило себя вне Закона!».[138]

Этот процесс захватывает даже самые умеренные леворадикальные круги. Например, журнал «Наперекор», издающийся умеренными московскими анархистами — бывшими членами КАС, членами Конфедерации революционных анархо-синдикалистов — Секции международной ассоциации трудящихся в СНГ (КРАС — МАТ) и группой буржуазных демократов, близких к Демократическому союзу (ДС), публикует большие по объему материалы о САНО[139] и западных автономах[140] — а ведь еще недавно те же круги осуждали Д. Костенко за пропаганду «деструктивного образа» автономов!

Развился интерес к теории террора и терроризма.[141] Возникают даже такие тексты: «Единственным эффективным (изменяющим мир) действием на данном этапе политической (классовой) борьбы я считаю — террор… Террор (красный) — это процесс, который должен, это обязательное условие его существования, проявляться во всех областях человеческой деятельности. Красный — подчеркивает его антиидеологическую направленность. Красный терроризм есть перманентное действие, для которого цель сиюминутна и не соотносима ни с какой «Абсолютной идеей» (Гегель), это целенаправленная война, где бесцельность оправдывает средства, это борьба против Системы, то есть против псевдоразумного действительного (Гегель)».[142]

Леворадикальные издания стали регулярно печатать инструкции по изготовлению взрывчатки и оружия, а также по тактике ведения партизанской войны и насильственного противостояния силам правопорядка в условиях массовых уличных столкновений. Пионером таких публикаций явилась петербургская газета «Новый свет», в которой эти материалы носили первоначально, судя по всему, всего-навсего эпатажный характер,[143] но после октября 1993 г. эта мода захлестнула и другие леворадикальные издания, став повсеместной.[144] Кроме того, практически все левацкие издания откликнулись восторженными рецензиями на выход в свет на русском языке «Поваренной книги анархиста» Уильяма Пауэлла, содержащей в обилии рецепты по изготовлению взрывчатых веществ, снаряжению бомб и т. п.[145] Известны минимум два случая использования приведенных в левацкой прессе рецептов по прямому назначению.[146]

Постоянным чтением в леворадикальной среде стала газета Национал-большевистской партии (НБП) «Лимонка». С одной стороны, леваки клеймят «лимоновцев» как фашистов, с другой — внимательно читают тексты «Лимонки», посвященные левым революционным движениям, экстремизму и терроризму.[147] Более того, практически все леворадикалы прочли как минимум один номер журнала «Элементы», содержавший «досье: агрессия, террор, насилие», где опубликованы материалы о теоретике революционного насилия Жорже Сореле,[148] статья об экзистенциальном опыте повстанца[149] и статья о феномене левацкого терроризма.[150]

Обязательным чтением леваков становится газета Российского коммунистического союза молодежи (РКСМ) «Бумбараш-2017», где публикуются статьи о революционной вооруженной борьбе,[151] а члены ИРЕАН (в первую очередь Д. Костенко) систематически пропагандируют малоизвестный опыт вооруженной и партизанской борьбы (преимущественно в странах третьего мира).[152] Вообще, леворадикалы (в первую очередь из «Студенческой защиты») стали постоянными авторами «Бумбараша-2017» и в некоторых выпусках газеты фактически определяли ее лицо.

Леворадикалы дружно откликнулись на арест американского террориста-экологиста Унабомбера, причем не было никаких сомнений, на чьей стороне находятся их симпатии.[153]

Еще более показательным можно считать интерес леворадикалов к фигуре Чарльза Мэнсона — руководителя калифорнийской «семьи» псевдохиппи, совершившей летом 1969 г. серию массовых убийств, жертвой одного из которых, в частности, стала голливудская кинозвезда Шарон Тейт, жена знаменитого кинорежиссера Романа Поланского. Леваки тщательно изучали редкие публикации о Мэнсоне,[154] хотя, безусловно, знали, что Мэнсон соединял в своем «учении» элементы идеологии леворадикальной контркультуры с элементами откровенно фашистской идеологии, будучи одновременно поклонником Иисуса Христа, «Битлз» и Гитлера.[155] Очевидно, Мэнсон стал казаться какой-то части леворадикалов символом тотального отрицания современной западной цивилизации.

Даже в журнале «Наперекор» обнаруживаются сожаления о том, что «левый террор в Москве — все еще теория…»[156]

Так что когда в Москве происходит, наконец, первый акт террора, расцененного в прессе как «левацкий» (взрыв в военкомате, произведенный от лица мифической организации «Новая революционная альтернатива», НРА), леворадикальная пресса разражается восторгами и с готовностью перепечатывает «коммюнике» НРА.[157]

То, что такая позиция отражает не только эволюцию «вождей», живущих в первую очередь проблемами леворадикального движения и уже тотально выпадающих из «нормальной жизни», но соответствует настроениям рядовых леваков, свидетельствует, например, «крик души» некоего Владимира Камынина из Серпухова: «Декларируя на словах крутизну и приверженность насилию, нынешние радикалы мало чем могут подтвердить свои слова практически. Сколько министров, генералов из Чечни, депутатов, политических лидеров убито за последние годы? Сколько офисов, казино, ресторанов сожжено или взорвано по политическим, а не по уголовным мотивам? Весь пар ушел в свисток. А ведь были на Руси и настоящие радикалы — за 1906–1907 гг. по отчетам полиции было убито 4126 должностных лиц…»[158] Интересно, что редакция, напротив, пыталась (хотя и вяло и неубедительно) остудить «революционный пыл» рядового левака.[159]

Как далеко в сторону радикализма и экстремизма сдвинулись леваки, можно понять, если вспомнить, что на первом всесоюзном совещании неформальных движений — встрече-диалоге «Общественные инициативы в перестройке» (август 1987 г.) участники встречи договорились о совместном понимании термина «экстремизм»: «Это такие действия, которые являются одновременно безнравственными и противоправными, и осуществляются в целях увеличения своего социально-политического влияния, кто бы ни был субъектом таких действий — частные лица, общественные группы и организации или государственные учреждения».[160] Леворадикалы на встрече-диалоге были представлены клубом «Община», «Альянсом», «Лесным народом», Интербригадой им. Фарабундо Марти, Интербригадой им. Э. Че Гевары, Интербригадой им. М. Родригеса, Объединенным антифашистским фронтом, «Юными коммунарами — интернационалистами» (ЮКИ), то есть практически всеми легальными на тот момент леворадикальными группами. Едва ли спустя 10 лет найдется хоть одна леворадикальная организация, которая согласится вновь подписаться под вышеприведенной формулой экстремизма!

Сегодняшние леворадикалы говорят об экстремизме так:

После августа 1991 г. леворадикалы оказались в ситуации политической изоляции. От общедемократического (буржуазно-либерального) движения они к тому времени уже отошли — и само это движение в них не нуждалось. К коммунистам леворадикалы по-прежнему находились в оппозиции — и не стремились к союзу (а для троцкистов это было и вовсе невозможно, так как общим местом троцкистской доктрины был отказ от союза со «сталинистскими» организациями).

Однако первоначально степень своей изоляции леваками, видимо, не осознавалась. Во всяком случае, анархисты поняли, насколько они изолированы, только во время кампании за освобождение А. Родионова и А. Кузнецова, когда их не поддержал почти никто из бывших союзников.

Это непонимание хорошо видно из факта отказа Инициативы революционных анархистов (ИРЕАН) и троцкистских «Комитета за рабочую демократию и международный социализм» (КРДМС) и «Комитета за советскую секцию IV Интернационала» от сотрудничества с коммунистическими радикалами сразу после демонстрации 7 ноября 1991 г. на Красной площади, проведенной по случаю очередной годовщины Октябрьской революции. Демонстрация не была санкционирована московскими властями, и растерявшиеся коммунисты не смогли ее организовать. Демонстрация состоялась только потому, что невзирая на запрет на Красную площадь вышли ИРЕАН, КРДМС и «Комитет за советскую секцию IV Интернационала», а уже затем их поддержали неорганизованные коммунистические радикалы (причем демонстрация сопровождалась столкновениями с милицией). Анархисты и троцкисты могли бы воспользоваться событиями для укрепления своего влияния в среде радикальной коммунистической оппозиции, но не сделали этого.

Попытку КРДМС осенью 1991 — весной 1992 г. создать из обломков КПСС «Рабочую партию» едва ли можно отнести к попыткам выйти из изоляции. Скорее, КРДМС в соответствии с известной троцкистской тактикой энтризма пытался захватить лидерство в среде мелких коммунистических организаций. После того как инициатива с «Рабочей партией» провалилась, лидер КРДМС Сергей Биец, в строгом соответствии с троцкистской ортодоксией, заклеймил радикальные коммунистические организации как «мелкобуржуазные».[164]

Однако нельзя не признать, что установившиеся в тот период личные контакты между активистами КРДМС и активистами «Трудовой России» помогли затем троцкистам и леворадикалам вообще в деле выхода из политической изоляции.

Интересно, что первые сознательные шаги по выводу леворадикалов из изоляции сделали осенью 1991 г. представители «номенклатурной» левой оппозиции. Председатель Моссовета Николай Гончар (бывший секретарь Бауманского райкома КПСС в Москве) привлек к разработанному им проекту организации Партии труда лидеров Конфедерации анархо-синдикалистов (КАС) Андрея Исаева и Александра Шершукова. В проекте закулисно (через своих подчиненных — секретарей Московской федерации профсоюзов (МФП) Михаила Нагайцева и Татьяны Фроловой) участвовал и председатель МФП Михаил Шмаков. Вскоре А. Исаев возглавил оставшуюся без руководства газету МФП «Солидарность» и привел туда с собой большое число анархистов. В тот период на заседаниях Московской организации КАС А. Исаев не скрывал, что рассматривает участие в Партии труда и работу в МФП как способ вывести КАС из маргинального состояния и «анархо-синдикализировать» официальные профсоюзы.

Хотя в реальности все получилось наоборот (А. Исаев и А. Шершуков вышли из КАС, их товарищи по КАС либо перестали быть анархистами, либо порвали с МФП и А. Исаевым), нет сомнения, что участие членов КАС в работе официальных профсоюзов и сотрудничество с Партией труда, а через нее — с другими демократическими левыми (Социалистической партией трудящихся (СПТ) и т. п.) и даже с социал-демократами — создавало основу для включения анархо-синдикалистов в «общий фронт» левой оппозиции.

Другим примером такого рода можно считать активные контакты СПТ и Российской коммунистической рабочей партии (РКРП) в Ростовской области с Союзом радикальной анархистской молодежи (СРАМ) в конце 1991 — начале 1992 г. Поскольку и СПТ и РКПР не имели связей и опоры в молодежной среде, а СРАМ пользовался заметным влиянием у местной левой молодежи (особенно в г. Шахты), СПТ и РКРП надеялись использовать анархистов для омоложения своих рядов и предлагали СРАМ союз и всяческую помощь.[165] Местные власти болезненно отреагировали на перспективу создания «единого оппозиционного блока» СПТ — РКРП — СРАМ и предприняли быстрые и эффективные меры по дезорганизации и ликвидации СРАМ. Активистов СРАМ исключали из учебных заведений, выгоняли с работы, забирали в армию, вели «разъяснительную» работу с родителями и т. п., лидера СРАМ Дмитрия Рябинина и лидера Шахтинской группы СРАМ Александра Любомищенко зимой 1991/92 г. отчислили из института в Шахтах, после чего деятельность СРАМ была полностью парализована.

В особом положении находились «пролетаристы» из Общественно-политического объединения «Рабочий» (ОПОР). ОПОР еще до августа 1991 г., не порывая окончательно контактов с отдельными представителями общедемократического движения (например, с социал-демократами), устанавливает отношения с западными троцкистами (Lutte Ouvriere (Франция), Международная лига трудящихся (Бразилия) и т. п.), «пролетаристами»-сталинистами, ВКП(б), РКРП, независимыми профсоюзами и со многими другими группами, преимущественно — марксистской ориентации. В этом кругу (марксистская оппозиция — рабочие организации) ОПОР вращается до сих пор, то ослабляя (даже прерывая) контакты с некоторыми контрагентами, то активизируя (возобновляя) их (в зависимости от остроты полемики со своими партнерами, материального положения организации, ухудшения/улучшения личных отношений между лидерами и т. п.). Можно сказать, что ОПОР является единственной леворадикальной организацией, которая никогда не попадала в положение подлинной политической изоляции.

Как минимум в двух городах — в Свердловске (Екатеринбурге) и Челябинске — ОПОР оказался включен в достаточно широкие инициативы левых (типа «Рабочего клуба»), внутри которых осуществлял постоянные тесные контакты с Партией труда, СПТ, левыми социал-демократами, КПРФ, РКРП и другими группами «левее центра».

Однако подлинный выход леворадикалов из изоляции начался только после событий 1 Мая 1993 г. в Москве, причем этот выход был не результатом стихийного развития событий, а плодом целенаправленной деятельности Фиолетового интернационала. Фиолетовый интернационал завязал тесные контакты с ИРЕАН, стал устанавливать такие же контакты практически со всей левой оппозицией, ориентируясь на наиболее радикальную ее часть («Трудовую Россию», «Трудовую Москву», РКРП, РКСМ, Всесоюзную молодую гвардию большевиков (ВМГБ) и т. п.).

Летом 1993 г. в этот процесс оказалась вовлечена и ИРЕАН, у которой установился особенно тесный контакт с РКСМ в Москве. Осенью 1993 г. — в основном через структуры Фиолетового интернационала и ИРЕАН — процесс сближения леворадикалов с отдельными кругами коммунистической оппозиции распространился на Санкт-Петербург.

Окончательный прорыв изоляции произошел во время событий сентября — октября 1993 г. и сразу после них. Оказавшиеся (за редкими исключениями) в стане сторонников Верховного Совета леворадикалы органически вступили в контакт с представителями левой и даже патриотической оппозиции, включая и вполне умеренные круги (КПРФ, Партия труда, социал-демократы, даже «Гражданский союз»).

Постоянное участие леворадикалов (часто под собственными знаменами и плакатами) в совместных мероприятиях левой и «лево-патриотической» оппозиции после октября 1993 г. приучило левую оппозицию к мысли, что леворадикалы — это законная и естественная (хотя и не без «странностей») часть общей оппозиции режиму. Это было важным изменением, поскольку в предшествующий период традиционная левая оппозиция зачастую воспринимала леваков как «провокаторов», «участников разрушения Советского Союза», «агентов мирового империализма, засланных в молодежную среду» или, как в случае с троцкистами, «сионистскую агентуру».

Особенно тесные контакты установились между леваками и молодежью традиционной коммунистической оппозиции, что вскоре привело и ту и другую стороны к обмену идеями, лозунгами, переходу отдельных членов из коммунистических организаций в левацкие и наоборот, выработке единого лексикона и многочисленным случаям перепечаток тех или иных материалов из прессы друг друга.

Даже известные своими антикоммунистическими настроениями леворадикалы — петербургские анархисты — сблизились с традиционной левой оппозицией в ходе совместных акций против войны в Чечне,[166] и в дальнейшем проведение совместных мероприятий с коммунистами уже не вызывало у них отторжения и, более того, дело доходило до акций солидарности с коммунистами.[167]

Впрочем, первые шаги по сближению с коммунистической оппозицией петербургские анархисты предприняли еще летом 1994 г., поддержав призыв «Трудовой России» к проведению всеобщей политической забастовки под лозунгами отставки Б.Н. Ельцина и правительства, роспуска Государственной думы, Совета Федерации и признания конституции 1993 г. недействительной.[168]

Следующим шагом должно было стать прямое слияние части леворадикалов и представителей традиционной левой оппозиции. Это и произошло в виде создания профсоюза «Студенческая защита» в апреле 1994 г. Поскольку наряду с леваками (в первую очередь анархистами и «новыми левыми») в «Студенческой защите» сразу же важную роль стал играть Российский коммунистический союз молодежи (РКСМ), «Студенческая защита» оказалась втянута в область прямых партийных и организационных интересов как КПРФ, так и РКРП — тем более что на первом этапе существования «Студенческой защиты» при создании отделений этого профсоюза в провинции во многих случаях организационные структуры «Студенческой защиты» формировались вокруг уже существовавших оргструктур РКСМ.

Возникшие в «Студенческой защите» в 1995–1996 гг. внутренние противоречия между анархистами и комсомольцами в связи с борьбой за преобладающее влияние в профсоюзе (а также и аналогичная борьба между комсомольцами — сторонниками Павла Былевского и комсомольцами — сторонниками Игоря Малярова в профсоюзе «Студенческая защита — Москва») воспроизводили классические схемы внутренней аппаратной борьбы в коммунистическом движении и являлись свидетельством того, что «Студенческая защита» в каком-то смысле уже принадлежит как к миру леворадикалов, так и к миру традиционной коммунистической оппозиции.

Восприятие леворадикалов как естественной части левой оппозиции достигло такой степени, что глубоко академичная Международная ассоциация «Ученые за демократию и социализм» пригласила членов Федерации революционных анархо-синдикалистов (ФРАН) организовать один из круглых столов («Кризис «госкапитализма» и самоуправленческая альтернатива») в рамках проходившей в Москве 16–18 июня 1995 г. международной конференции «Мир через 50 лет после II Мировой войны: взгляд слева». Основной доклад на круглом столе делал член ФРАН, лидер Группы революционных анархо-синдикалистов (ГРАС) Вадим Дамье, среди выступавших были члены ФРАН Владимир Платоненко, Дмитрий Костенко (лидер ИРЕАН), член КАС Михаил Цовма.

К весне 1997 г. крупнейшие леворадикальные организации страны фактически оказались включены в структуру партий и движений системы представительной демократии в России — в качестве крайне левого крыла, преимущественно в виде «внепарламентской оппозиции», что само по себе является нормальным, так как именно такое место и с таким статусом занимают леворадикалы и в странах Запада. В определенном смысле это — их «законное» место.

«Студенческая защита» даже могла считать себя представленной в парламенте: член Исполкома «Студенческой защиты» Дарья Митина была депутатом Государственной думы (по списку КПРФ), член Исполкома Павел Былевский и председатель Исполкома Дмитрий Костенко — помощниками депутата Госдумы Владимира Григорьева (депутата от РКРП).

Кроме того, многие леворадикалы («Студенческая защита», Фиолетовый интернационал / «Партизанское движение» / «Коммунистический реализм», ИРЕАН, ОПОР, Самарский анархо-коммунистический союз (САКС) и т. д.) тесно сотрудничали и с другими политическими партиями и организациями — вплоть до «Яблока» (отделение «Студенческой защиты» в Московском институте электроники и математики, МИЭМ) и Национал-болыиевистской партии (Фиолетовый интернационал, ИРЕАН в Москве, Санкт-Петербурге и других местах).

Некоторые группы леворадикалов откликнулись на такое развитие событий усилением тенденции к самоизоляции. В основном это были троцкистские группы, в том числе и те, кто активно сотрудничал до недавнего времени с определенными кругами вне леворадикального мира (с Партией труда, Союзом интернационалистов, ассоциацией «Ученые за демократию и социализм» и т. п.). Даже лидер достаточно открытого для внешних контактов Социалистического рабочего союза (СРС) Алексей Гусев на конференции, посвященной 60-летию книги J1. Д. Троцкого «Преданная революция» (Москва, 22–24 ноября 1996 г.) подтвердил традиционную троцкистскую позицию «никакого сотрудничества со сталинистскими партиями».[169] Надо иметь в виду, что в троцкистской терминологии «сталинистскими» называются не только партии последователей И. В. Сталина, но вообще любые компартии, построенные на организационных принципах, аналогичных ВКП(б) — КПСС, или с близкой к КПСС идеологией.

Сходную позицию усиления самоизоляции на внутриполитической арене заняла и Конфедерация революционных анархо-синдикалистов — Секция международной ассоциации трудящихся в СНГ (КРАС — МАТ), кстати, осуществляющая постоянные контакты с СРС (ведущий активист КРАС — МАТ Юлия Гусева — жена лидера СРС Алексея Гусева). КРАС — МАТ так же, как и троцкисты, осудила установление и расширение контактов леваков (конкретно — анархистов) за пределами леворадикального мира (то есть с «тоталитаристами» — традиционной коммунистической оппозицией и тем более НБП) и ориентировалась в первую очередь на усиление контактов с собственным анархистским «интернационалом» — МАТ.

Впрочем, КРАС — МАТ осуществляла «персональный» проект выхода из политической изоляции — при помощи сформированного ею микропрофсоюза «Воля» (12 членов), в котором помимо членов КРАС — МАТ состояло некоторое число неортодоксально мыслящих марксистов (Дмитрий Федоров, Татьяна Шавшукова и др.).

В 1994 г. стало очевидно, что именно «новые левые», пробившие брешь в изоляции леваков вообще, наиболее активны, мобильны тактически и идеологически и обладают наибольшими перспективами. Их активность привлекла к ним новых членов — как из рядов других левацких организаций, так и из-за пределов мира леворадикалов.

Можно сказать, что «новые левые» в 1994–1996 гг. были единственным «живым» крылом среди леворадикалов — в то время как все остальные медленно деградировали (анархисты и троцкисты) или стагнировали («пролетаристы»).

Однако, безусловно, ведущее место в леворадикальном сообществе «новые левые» закрепили за собой только после того, как им — первым среди леваков — удалось самостоятельно организовать настоящие массовые уличные беспорядки.

Впервые это произошло 12 апреля 1994 г. в Москве.

Беспорядки выросли из пикета перед Домом Правительства (Белым домом), который проводила официальная Ассоциация профсоюзных объединений студентов (АПОС) в поддержку требований повышения стипендий и своевременной их выплаты. По известной методике официальных профсоюзов на пикет в автобусах были доставлены представители студенчества из ряда городов Центральной России — Калуги, Твери, Пензы, Воронежа. К ним присоединились, естественно, московские студенты. Всего число пикетчиков доходило до пяти тысяч человек. Разумеется, на пикет явились и представители левой оппозиции — от комсомольцев до анархистов, — которые развернули среди студентов задушевную агитацию и активно торговали своей периодикой.

После двух часов бесполезного и скучного стояния терпение пикетчиков иссякло. Правительство явно и демонстративно игнорировало пикет. Подзуживаемые леваками, студенты устроили стихийный митинг, использовав в качестве трибуны строительный вагончик. Официальные профлидеры пытались было этому противостоять, но их никто не слушал. Студенты один за другим выкрикивали в адрес правительства и президента все, что у них накопилось. Ораторского опыта у выступавших не было, и потому они быстро переходили от аргументированной критики к угрозам и мату в адрес «высших должностных лиц». Тут инициативу захватили поднаторевшие на митингах лидеры леваков. Заведя массы революционными речами, они призвали организовать марш к Кремлю и перенести митинг на Красную площадь. Такой митинг власти вряд ли могут проигнорировать.

Скандируя «Стипендию! Стипендию!», «Вся власть студентам!», «Fuck off буржуй!» и «Ельцин — козел!», толпа выплеснулась на Новый Арбат. В марше участвовало от 2,5 до 3 тысяч человек. С организацией было плохо. «Марш протеста» скорее напоминал народное гулянье, и только первые ряды, где сосредоточились политические активисты, выглядели стройными.

Демонстранты перекрыли уличное движение на Новом Арбате. ГАИ вынуждена была пустить автопоток в объезд. Впрочем, какой-то новый русский на иномарке смело въехал в колонну и сбил одного из студентов (по счастью, парень отделался только ушибами). Обозленные студенты тут же выбили в иномарке ветровое стекло и пригрозили новому русскому, что сожгут его вместе с машиной. По воспоминаниям участников, «буржуй сидел в тачке тихо, как мышка».

Первое столкновение с милицией произошло напротив кинотеатра «Октябрь». Попытка остановить колонну не удалась — студенты прорвали милицейский кордон, однако три человека были арестованы (среди них — лидер Инициативы революционных анархистов (ИРЕАН) Дмитрий Костенко). После этого настроения студентов радикализовались, и лозунги «Стипендию!» сменились уже исключительно антиправительственными, антипрезидентскими и вообще антикапиталистическими. Сломав еще несколько кордонов милиции, колонна вышла на Манежную площадь в районе Кутафьей башни, где столкнулась с ОМОНом.

Несмотря на активное сопротивление студентов, демонстрация была рассеяна. Однако несколько сот демонстрантов (по разным данным, от 300 до 600 человек) прорвались через Александровский сад к Историческому проезду. Основу этой группы составили комсомольцы, анархисты и активисты «Партизанского движения». В какой-то момент группу прорвавшихся возглавил лидер Фиолетового интернационала Алексей Цветков.

В Историческом проезде демонстранты были встречены ОМОНом. Большинство демонстрантов было здесь избито и остановлено. Среди прочих, получив тяжелое сотрясение мозга, выбыл из строя и А. Цветков (затем он долго лечился и вплоть до 2002 г. наблюдался у врача). Однако от 100 до 150 студентов во главе с активистами ИРЕАН прорвались через цепи ОМОНа и нырнули в ГУМ. Там эта толпа, скандировавшая лозунги и размахивавшая красными и черными знаменами и транспарантами революционного содержания, произвела изрядный переполох. Точно «в центре ГУМа у фонтана» какой-то одетый в дорогой костюм и кожаное пальто новый русский счел своим долгом остановить демонстрантов, чтобы высказать неудовольствие их внешним видом и цветом их знамен, за что был брошен студентами в фонтан.

Студенты попытались прорваться через ГУМ на Красную площадь, но были встречены ОМОНом и быстро рассеяны.

В ходе беспорядков от 60 до 80 демонстрантов получили тяжелые побои или травмы, 9 человек было арестовано. Суд над задержанными состоялся на следующий день. Журналистов на суде не было. На некоторых демонстрантов распространились затем и внесудебные преследования (так, Д. Костенко, на суде отделавшийся предупреждением, был отчислен из очной аспирантуры).[170]

Студенческие беспорядки 12 апреля 1994 г. послужили стимулом к созданию профсоюза «Студенческая защита» — самой крупной, известной и активной организации «новых левых» в России. Именно активные участники беспорядков провели 16 апреля 1994 г. в МГУ учредительную конференцию профсоюза. В Исполком профсоюза вошли многие активные участники беспорядков, Д. Костенко был избран председателем Исполкома. К весне 1997 г. «Студенческая защита» уже насчитывала свыше 15 тысяч членов в 22 регионах России.

Беспорядки 12 апреля 1994 г. были первыми массовыми уличными гражданскими беспорядками в Москве (и, кажется, вообще в России) с момента событий октября 1993 г. и первыми уличными студенческими беспорядками в Москве с конца 60-х, со времени демонстраций китайских студентов, обучавшихся в Советском Союзе.

Официальные средства массовой информации студенческие беспорядки 12 апреля 1994 г. замолчали. Однако эффект от замалчивания получился обратный ожидавшемуся. Немногочисленные экземпляры малотиражных леворадикальных изданий с описанием событий 12 апреля в Москве, попавшие в провинцию в студенческую и вообще молодежную среду, буквально зачитывались до дыр, после чего содержание статей пересказывалось уже по памяти — с добавлением многих не существовавших в реальности эпизодов. Так, студенты из Владивостока, приехавшие в 1995 г. в Москву, были уверены, что 12 апреля демонстранты чуть-чуть не взяли штурмом Кремль, в этом же были уверены и студенты пединститута из Барнаула (там была даже сложена красивая легенда, что Ельцин 12 апреля был спешно эвакуирован из Кремля на вертолете). Минские студенты выпустили листовку, где события 12 апреля 1994 г. в Москве сравнивались с Красным Маем 1968-го в Париже.[171] Содержание листовки стало предметом специального заседания коллегии КГБ Белоруссии, после чего автор текста листовки — председатель «Свободного студенческого союза Беларуси» анархист Олег Новиков — был вынужден временно эмигрировать в «соседнюю страну» — на Украину, где белорусская госбезопасность, как ни странно, его не нашла.[172]

Следующие беспорядки, связанные со «Студенческой защитой», произошли через месяц с небольшим — в ночь с 19 на 20 мая 1994 г. в Твери, на территории студенческого городка Тверского государственного университета (ТГУ).

Собственно, то, что там произошло, «беспорядками» можно назвать с некоторой натяжкой. Или уж, во всяком случае, устроителями беспорядков были не столько студенты, сколько правоохранительные органы.

Дело в том, что после запрета КПСС и ее дочерних организаций (включая комсомол и пионерскую организацию) и развала СССР в студгородке ТГУ внезапно завелась «нездоровая» традиция: праздновать день рождения пионерской организации (19 мая 1922 г.). Праздник возник как большая студенческая пьянка, но к 1994 г. эта пьянка уже обросла ритуалами: полагалось надевать пионерские значки и галстуки, петь всю ночь напролет пионерские и комсомольские песни, дудеть в горны, бить в барабаны, ходить строем и разжигать пионерские костры. Причем с каждым годом праздник становился все менее пьяным (студенты в провинции нищали и перешли с водки на пиво — но и на пиво денег не хватало), но зато — в качестве компенсации — все более массовым и «пионерским». Это был, конечно, стёб, но с явными элементами вызова новой буржуазной власти. Два года власти снисходительно игнорировали эти грандиозные студенческие пьянки с пением, кострами и дудением в горны. В 1994 г. все изменилось.

Небольшая группа студентов, участвовавших 12 апреля в беспорядках в Москве и вдохновленных идеей создания в Твери отделения «Студенческой защиты», сочла, что День рождения пионерии — самый удобный случай для пропаганды этой идеи. К восторгу еще почти непьяных студентов они провозгласили территорию студгородка «оккупированной» и открыли «антиправительственный революционный митинг». «Митинг», вообще-то говоря, свелся к двум кратким речам о том, как плохо жить студентам и какая хорошая организация «Студенческая защита», а потому нужно срочно учредить ее и в Твери. «Митинг» пользовался успехом — в основном потому, что хлынувший ливень загасил «пионерский костер» и загнал студентов в помещения. «В ознаменование начала бескомпромиссной революционной борьбы» кто-то из ораторов предложил спеть «более взрослую» песню — «Интернационал». Народ дружно грянул (как ни странно, слова все знали).

Реакция властей последовала незамедлительно. В Спортивном переулке перед студгородком появились шесть машин, битком набитых омоновцами в бронежилетах, в шлемах и с автоматами, но в основном без щитов и дубинок. Видимо, вызов в студгородок вообще был для ОМОНа большой неожиданностью, так как омоновцы в большинстве своем были пьяны. Позже ходили слухи, что ОМОН вызвала перепуганная администрация, сообщив по телефону, что студгородок захвачен вооруженными анпиловцами, которые с пением «Интернационала» строятся в колонны под красным знаменем и, видимо, намерены штурмовать город. В этой информации все было правдой, кроме анпиловцев, оружия и штурма.

С криками «Всем лежать, б…ди!» омоновцы ворвались в студгородок и принялись, вышибая стекла и двери, нещадно избивать оторопевших студентов. Студенты не сопротивлялись: кто был уже пьян, кто — не умел, а многие и вовсе спали. Запертые двери (в основном в комнатах девушек) вызывали у омоновцев приступы инстинктивной ярости. Омоновцы вышибали двери, выволакивали (обычно за волосы) полуголых девчонок, избивая их по дороге и требуя «выдать оружие и наркотики». Многим девушкам запомнился здоровенный пьяный омоновец, который профессионально — одним ударом ноги — высаживал двери и врывался в комнаты с диким криком: «Кто здесь целка?! Отвечать! Я — спец по целкам!».

Кое-где этажи перекрывались решетками — и студенты успели их закрыть и спасти свои комнаты от разгрома, а себя от избиения. Несколько студентов попытались забаррикадироваться на крыше, где и встретили ОМОН градом пустых пивных бутылок. Но омоновцы, хоть и пьяные, подавили сопротивление без потерь и, задержав защитников крыши, препроводили их в милицейские машины.

Заодно прихватили и некоторых других, почему-то не понравившихся им, студентов, «революционную символику» (знамя, горны и барабан), все спиртное, какое нашли, а также кое-какие чужие личные вещи.

Избитые студенты выползли из углов, матеря «ментов» и Ельцина, перевязывая раны и утешая плачущих девушек. Одного студента, впрочем, избили так сильно, что его пришлось отправить в стационар с переломами.[173]

Кто-то из чудом не задержанных «революционеров» громко высказался в том духе, что «теперь-то всем очевиден звериный оскал власти» и призвал немедленно основать «Студенческую защиту». И «Студенческая защита» в Твери действительно была создана. Журнал «Черная звезда» рассказ об этих событиях сопроводил совершенно справедливым саркастическим замечанием: «Сто анархистских агитаторов за год не добились бы такого эффекта».[174]

Наконец, 12 апреля 1995 г. «Студенческая защита» уже совершенно сознательно и целенаправленно участвовала в организации и осуществлении крупнейших студенческих массовых беспорядков — вновь в Москве.

12 апреля 1995 г. в стране проходил Всероссийский день профсоюзных действий, организованный ФНПР. К «взрослым» профсоюзам присоединилась, разумеется, и входящая в ФНПР Ассоциация профсоюзных организаций студентов (АПОС). К АПОС присоединилась «Студенческая защита».

К заявленному времени — к 3 часам дня — перед Белым домом собрался 5-тысячный студенческий митинг. На митинге «Студенческая защита» развернула небывалую активность. Специально к этому дню было напечатано огромное количество листовок и спецвыпуск еженедельника «Студенческая защита», которые раздавались всем желающим. Кроме того, ораторы «Студенческой защиты», используя мегафоны, с трех разных точек, сменяя друг друга, непрерывно выступали с речами. Основными требованиями «Студенческой защиты» к властям были: отмена решения правительства России о лишении успевающих студентов права на стипендию; отказ от принятия закона о призыве студентов и выпускников вузов на службу в армию рядовыми на два года; расширение студенческого самоуправления в вузах; участие студентов в контроле над финансовой деятельностью вузов; прекращение практики сокращения бесплатных учебных мест и сдачи общежитий в аренду коммерческим структурам. Требования АПОС были куда более скромными: АПОС, как обычно, просила лишь не задерживать выплаты стипендий и, если можно, повысить их.

Выступавший у микрофона, установленного на грузовике, лидер АПОС Алексей Щербина быстро устал от конкурентов-радикалов (которых в основном и слушали) и решил устранить их. По его просьбе без всяких объяснений милиция задержала трех ораторов с мегафонами (в их числе оказались лидер «Студенческой защиты» Дмитрий Костенко и лидер РКСМ Игорь Маляров). Задержанных отвезли в отделение. Туда же кинулось большинство руководителей «Студенческой защиты» — добиваться освобождения задержанных. Студенты заволновались и стали возмущаться. А. Щербина решил не рисковать и объявил только что начавшийся митинг завершенным. Милиция начала вытеснять студентов с площади перед Белым домом.

Далее события стали быстро развиваться по уже знакомому сценарию. Несмотря на отсутствие руководства студенты сорганизовались, построились в колонны и, сметя металлические заграждения и милицейское оцепление, направились маршем по Новому Арбату в сторону Кремля. Демонстрация носила откровенно стихийный характер и только на пересечении Нового Арбата с Садовым кольцом в голову колонны пробились единственные оставшиеся на месте члены Исполкома «Студенческой защиты» — Алексей Цветков (в тот момент — студент Литературного института, лидер Фиолетового интернационала и «Партизанского движения») и Станислав Маркелов (в тот момент — студент Юридической академии, член Социал-демократической партии России, СДПР).

Как выяснилось, власти заранее подготовились к такому повороту событий. Сзади студентов атаковали неожиданно появившиеся дополнительные подразделения муниципальной милиции, а на пересечении Нового Арбата с Садовым кольцом дорогу демонстрантам перекрыли машины с ОМОНом. Поскольку в хвосте колонны оказались в основном девушки, сколько-то серьезно сопротивляться «муниципалам» они не могли, и милиция с удовольствием отыгралась дубинками на «слабом поле».

Голова колонны тем временем вступила в схватку с ОМОНом. ОМОН применял дубинки, демонстранты — камни, палки и пустые бутылки. Рассеять студентов не удалось. Наоборот, студенты побили все стекла в омоновских машинах и загнали ОМОН частью в машины, частью — за них. На перекресток подходили новые милицейские подразделения.

Прорваться дальше по Новому Арбату у студентов сил не хватило. Но они обошли заслон и прорвались на Старый Арбат. Прорвались, однако, не все — лишь от 1,5 до 2 тысяч студентов. Милиция и ОМОН постоянно наседали сзади, отсекая небольшие группы демонстрантов. Однако на Старом Арбате к демонстрантам присоединилось до 500 человек из числа находившейся там молодежи.

К этому времени демонстранты уже сильно озлобились. «Студенческие» лозунги сменились откровенно антиправительственными и антикапиталистическими, самым популярным из которых был лозунг «Ельцина — на х..!» В голову колонны вынесли огромный транспарант «Капитализм — дерьмо!»

Власти несколько раз попытались остановить демонстрантов на Старом Арбате, но каждый раз после жестокой схватки вынуждены были отступать. Наиболее серьезной была такая попытка около 5-го отделения милиции.

Озверевшие студенты побили по дороге несколько витрин, которые показались им особенно «буржуйскими». Перед «неразбиваемой» витриной «Олби» демонстранты даже специально задержались — ив конце концов разбили ее.

На месте впадения Арбата в Арбатскую площадь студентов уже ждали новые цепи милиции и ОМОНа. При прорыве колонны на Арбатскую площадь произошла одна из самых ожесточенных схваток, в ходе которой свыше 10 студентов получили серьезные травмы, ОМОН разорвал знаменитый транспарант «Капитализм — дерьмо!», были разбиты стекла входа в ресторан «Прага», а одному из милиционеров пробили голову.

До 1200 студентов все же прорвались через заслоны к зданию Министерства обороны, которое они забросали камнями, бутылками и пузырьками с чернилами, а заодно расписали здание и асфальт перед ним антивоенными лозунгами, воспользовавшись краской, оставленной перед зданием строителями.

Демонстранты перекрыли движение на Арбатской площади, Новом Арбате и Бульварном кольце. Часть студентов попытались зачем-то прорваться по Новому Арбату в сторону Белого дома (возможно, их привлекло обилие «особо буржуйских» витрин на этом отрезке проспекта), но ОМОН остановил их дубинками и слезоточивым газом. Большинство демонстрантов направилось к Манежной площади.

На Манежной площади демонстрация была встречена соединенными силами милиции, ОМОНа и солдат внутренних войск, которые рассекли колонну сначала на две, а затем на три части и стали «рассеивать». Рассеивание превратилось в огромную «охоту» на студентов, которая распространилась на близлежащие улицы и даже станции метро. Студентов беспощадно избивали дубинками, били ногами, затаскивали в милицейские машины и автобусы и снова били. Били и на станциях метро. Заодно избили многих, в демонстрации не участвовавших, а просто подвернувшихся под горячую руку.

Две из трех групп, на которые была рассечена студенческая колонна, удалось рассеять относительно легко, но голова колонны, где собрались политические активисты, попыталась прорваться в Александровский сад, помня об опыте 1994 г. Эта попытка частично удалась — в Александровский сад прорвалось около 500 демонстрантов. При этом, правда, оба руководителя колонны — Цветков и С. Маркелов, — получив серьезные побои, были выведены из строя (Цветков получил второе тяжелое сотрясение мозга и был задержан).

Около полутысячи студентов, собравшись в Александровском саду, организованно направились к Музею И. Ленина, где атаковали распространителей фашистской литературы, изрядно их побив. К месту драки подоспел ОМОН, который встал на сторону фашистов и оттеснил активно сопротивлявшихся студентов на Театральную площадь, а оттуда — на Никольскую улицу, где студенты и были окончательно рассеяны.

В ходе беспорядков свыше 200 студентов получили различные травмы, свыше 30 — были задержаны на сутки (еще большее число студентов было задержано на несколько часов, ими были набиты 5-е, 11-е и 122-е отделения милиции, после установления личности и получения объяснений их отпускали). Пятеро из задержанных были оштрафованы судом, остальные отделались предупреждением. Революционная символика решением суда была конфискована и уничтожена. Трое ораторов «Студенческой защиты», задержанных перед Белым домом до начала беспорядков, были по суду полностью оправданы и освобождены. В свою очередь, студенты разбили несколько милицейских машин и нанесли тяжелые травмы головы двум сотрудникам милиции.

Если беспорядки 12 апреля 1994 г. продолжались около 1,5 часа, то беспорядки 12 апреля 1995 г. продолжались свыше 3 часов. Демонстрантам противостояло до 1100 сотрудников милиции, омоновцев и солдат внутренних войск. Беспорядки охватили столь значительную часть центра столицы, что не заметить их было просто невозможно. Как невозможно было не почувствовать запаха слезоточивого газа. Но журналисты из «большой прессы» и электронных СМИ — не заметили.

12 апреля 1995 г. студенты насчитали 13 телекамер и свыше 20 человек с удостоверениями прессы, не менее двух десятков фотографов. Студенты — активисты «Студенческой защиты», члены Фиолетового интернационала и ИРЕАН — вспоминают, как еще во время митинга, до начала беспорядков у них брали интервью (всего не менее трех телеинтервью, не менее двух радиоинтервью и минимум шесть интервью для газет). Эти интервью нигде не появились.

Правительство, хотя оно внешне и игнорировало оба митинга, на самом деле беспорядки заметило и сделало выводы. И в первый и во второй раз вскоре после беспорядков власть быстро находила средства на срочную ликвидацию задолженности по стипендиям и на повышение стипендий студентам и аспирантам. Вскоре после студенческих беспорядков 1995 г. В. С. Черномырдин даже сказал знаменитую фразу (растиражированную всеми каналами ТВ) о том, что революции начинаются не с шахтерских забастовок, а со студенческих волнений.

Вновь, как и год назад, о беспорядках написала «альтернативная» пресса. «Бумбараш-2017» сопроводил статью большим количеством фотографий и даже воспроизвел карикатуру из листовки «Студенческой защиты» к 12 апреля. На карикатуре тонконогий плюгавенький студент мощно бил ногой под зад премьера Черномырдина, выкрикивая «Воттебе, гад!».[175] Еженедельник профсоюза «Студенческая защита», естественно, занял материалом о беспорядках всю первую полосу.[176] Достаточно большую статью о беспорядках опубликовала «Лимонка».[177]«Большая пресса» промолчала.

«Студенческая защита» — в попытке прорвать информационную блокаду — провела 16 апреля в Российско-американском информационном пресс-центре специальную пресс-конференцию, посвященную событиям 12 апреля. На пресс-конференции присутствовало почти пять десятков журналистов (отечественных и зарубежных, включая радио-, теле- и фотожурналистов). Но никаких репортажей с пресс-конференции не последовало. Лидеры «Студенческой защиты», чье сознание несколько мифологизировано, решили, что на тему наложено табу — и наложено кем-то невероятно сильным, раз промолчали даже оппозиционные издания, хотя очевидно, что никакого «центра», управляющего и правительственными и оппозиционными СМИ, в России нет.

Единственным сообщением о пресс-конференции «Студенческой защиты» была крошечная заметка, разосланная по сети «Интерфакса». В заметке ничего не говорилось о беспорядках, а лишь цитировалась угроза председателя профсоюза «Студенческая защита — Москва» (Московское отделение «большой» «Студенческой защиты») организовать захват студентами вузов и правительственных учреждений, если власть и дальше будет игнорировать интересы студенчества. Эта заметка (как правило, в усеченном виде) попала в некоторые (в основном провинциальные) газеты.[178]

Такое отношение к беспорядкам 12 апреля 1995 г. и ко всему, что с ними связано, особенно показательно, если сравнить его с освещением в СМИ других акций «Студенческой защиты». Например, 14октября 1994 г. «Студенческая защита» провела у памятника М. В. Ломоносову перед зданием факультета журналистики МГУ митинг. В митинге участвовало от силы 200 человек, причем значительная часть из них была журналистами, сотрудниками спецслужб и просто случайными прохожими. В принципе невозможно даже точно сказать, сколько человек участвовало в этой акции (помимо собственно двух-трех десятков организаторов), поскольку митинг проходил перед входом в здание факультета, и студенты, выйдя после занятий на улицу, автоматически превращались в участников митинга (обычно, постояв немного и послушав ораторов, они уходили, но их сменяла новая порция). Ораторы (в том числе один в маске Фредди Крюгера и с надписью на груди «Я жил на одну стипендию») призывали студентов бороться за свои права и записываться в «Студенческую защиту». Над всем этим развевались огромные транспаранты «Долой капитализм!» и «Капитализм — дерьмо!», а завершилось действие ритуальным сожжением чучела буржуя в красном пиджаке со значком на лацкане «Хочешь похудеть — спроси меня как!». Тут же после сожжения никому не известный молодой человек (он все время терся около организаторов и спрашивал их о программе «Студенческой защиты» и тому подобных вещах) метнул в стоявших неподалеку милиционеров бутылку — и митинг сразу же был разогнан (милицейские машины стояли наготове). По указаниям все того же неизвестного молодого человека милиция задержала двух организаторов митинга (к вечеру по требованию депутатов Госдумы они были освобождены[179]).

Об этом скромном и, по сути дела, карнавальном событии написали (пусть коротко) почти все газеты, рассказали все программы ТВ, были сделаны многочисленные радиорепортажи. Телепередача «До 16 и старше» даже посвятила митингу специальный получасовой выпуск. Активисты «Студенческой защиты» подсчитали, что суммарное телевремя сюжетов, посвященных митингу, потянуло на 1 час 49 минут. «Новая ежедневная газета» посвятила этому действу специальную статью.[180]

С большим запозданием (в конце апреля) за пределами «альтернативной» прессы появились две статьи, посвященные беспорядкам 12 апреля 1995 г.

В газете «Экспресс-Хроника» была напечатана статья Виталия Воскресенского «Любители удобной жизни». В статье говорилось о студенческом митинге 12 апреля у Белого дома, но ни слова не было сказано ни о ходе митинга, ни о последующих беспорядках. Автор заменил изложение событий долгой и маловразумительной руганью в адрес студентов. Из статьи выходило, что студенты протестовали исключительно против призыва их на военную службу, и автор негодовал, за что студентам такие льготы, чем они, студенты, лучше других? «А может быть, — ехидно спрашивал В. Воскресенский, — студентам просто не хочется, чтобы их так удобно складывающаяся жизнь изменялась к худшему?»[181]

26 апреля 1995 г, в «Московском комсомольце» появилась статья Екатерины Головацкой «Не бывает непробиваемых стекол. Бывают непробиваемые головы». События 12 апреля 1995 г. в статье излагались несколько своеобразно: «12 апреля у передового студенчества случилась пьянка. Прямо перед Белым домом. Как и любая настоящая русская пьянка, закончилась она дебошем. «Студенческая защита» любит высокопарные слова, и потому этот самый дебош она называет «студенческими волнениями в Москве»… На митинг собралось примерно 5000 человек. О том, сколько было выпито пива, статистика умалчивает… толпа отправилась бродить по центру Москвы… Под предводительством «защитников» они успели побывать у мэрии, на Старом Арбате, у здания Генштаба, которое облили черной краской…, а заодно разбили бронированную витрину «Олби-дипломат»… Поматерясь всласть у Генштаба, студенты пошли биться головой о кремлевские стены. Там наконец-то их разогнали… Два часа они пьяной кодлой шатались по Москве, били стекла, матерились и пугали прохожих… Так и зарабатывают юные бунтари свой первичный политический капитал — среди таких же любителей пива, как они сами. А пиво у нас любят о-очень многие… За удовольствие надо платить. Есть, например, масса районных группировок. Регулярно «пионеры Сетуни» бьют морду «пионерам фабрики Ногина», а потом отсиживают свои пятнадцать суток за хулиганство. И не возмущаются…»[182]

Таким образом, «большая» пресса и электронные СМИ студенческие беспорядки, устроенные «новыми левыми», постарались замолчать, а коль это оказалось невозможным, передали о них искаженную информацию.[183]

Кстати, лидеры «Студенческой защиты» успешно использовали публикации «Экспресс-Хроники» и «Московского комсомольца» в собственных целях. В нескольких тысячах экземпляров они отксерокопировали статьи Воскресенского и Головацкой — и раздали их участникам беспорядков, всем активистам «Студенческой защиты», разослали в провинцию (с соответствующими комментариями). Разумеется, содержание статей вызвало бурное возмущение у активистов «Студенческой защиты» и участников беспорядков и укрепило их во мнении, что «большая» и вообще «буржуазная» пресса — «лживая» и «продажная».

Ореол «уличных бойцов», культивировавшийся лидерами «Студенческой защиты» в 1994–1995 гг. вокруг своей организации, обеспечил интерес к ней как в левацком мире, так и в кругах радикальной оппозиции вообще, а также и в молодежной среде, что облегчило «Студенческой защите» быстрое и успешное развитие, отчасти за счет ложной славы и немотивированного страха перед нею со стороны правящих структур (в Иванове, например, где местные власти были уверены, что «Студенческая защита» — это что-то вроде боевиков РНЕ, только ультралевых,[184] и потому именно «Студенческой защите» приписывались все мыслимые инциденты в вузах, включая пожар в Ивановском государственном университете[185]).

Подобная ситуация позволила активизироваться не только «Студенческой защите» как крупнейшей леворадикальной организации, но и Фиолетовому интернационалу / «Партизанскому движений» (впрочем, на уровне активистов почти слившимся со «Студенческой защитой»), а также породить новые организации «новых левых»: Революционный молодежный союз «Смерть буржуям!» в Санкт-Петербурге и ряд других в провинции — иногда формально анархистские (Самарский анархо-коммунистический союз (САКС), Федерацию анархистов Кубани (ФАК) и т. д.), иногда уже явно «новые левые» (Практико-революционная организация Воронежа, ПРОВО).

Более того, из анархистского сообщества наиболее активными и способными воздействовать на сознание леворадикальной (и вообще молодежной) среды оказались в первую очередь те группы, которые подверглись сильному идейному воздействию «новых левых» (ИРЕАН, «Хранители Радуги»), Эти группы, в частности, взяли на вооружение тактику силового противостояния власти в конфликтных ситуациях.

В ряде случаев можно заметить даже прямое провоцирование властей на применение силы (Фиолетовым интернационалом и ИРЕАН во время профсоюзного митинга в Иванове в октябре 1994 г.,[186] или Фиолетовым интернационалом и «Хранителями Радуги» во время акций экологистов в 1994–1996 гг.[187]).

Несомненно, что такая активность привлекла к «новым левым» внимание (вполне корыстное, естественно) не только традиционной левой оппозиции (в том числе и вполне «солидной» — не случайно КПРФ долго обхаживала «Студенческую защиту», чтобы та поставила свою подпись под соглашением в поддержку кандидатуры Г. А. Зюганова на президентских выборах 1996 г.; в конце концов из-за отказа Д. Костенко поддержать кандидатуру Г. А. Зюганова подпись от имени «Студенческой защиты» была поставлена А. Цветковым[188]), но и оппозиционных групп иной ориентации, в частности Национал-большевистской партии (НБП).

Опыт уличных акций «новых левых» произвел впечатление даже на достаточно самостоятельный тактически и идеологически ОПОР. В марте 1997 г. ОПОР призвал пермских рабочих игнорировать официально предложенные методы «общероссийской акции протеста», проводившейся ФНПР (то есть митинги и забастовки), а вместо этого перекрывать транспортные магистрали.[189] Рабочие завода «Машиностроитель» в Перми так и сделали — перекрыли одну из ведущих магистралей города.

Оппоненты «новых левых» — в основном из кругов МО КАС, Группы революционных анархо-синдикалистов (ГРАС), Социалистического рабочего союза (СРС) — довольно резко критиковали тактику «новых левых» как «милитантистскую», «провокационную» и «отличающуюся идейной неразборчивостью». Эта критика, разумеется, содержала в себе позитивное зерно, однако не воспринималась всерьез ни самими «новыми левыми», ни сочувствовавшей им в целом левацкой массой ввиду явного тяжелого кризиса, в котором пребывали КАС, ГРАС, СРС и другие оппоненты «новых левых».

Тактика проведения силовых уличных акций, позволившая «новым левым» создать структуры по всей стране и резко повысить свой авторитет в леворадикальном сообществе в 1994–1995 гг., в 1996 г. вошла в противоречие с объективными задачами, стоявшими перед «новыми левыми». «Студенческая защита» — а через нее большинство других «новых левых» — оказалась вовлечена в предвыборную кампанию и была вынуждена учитывать специфику предвыборной борьбы. В частности, Исполком «Студенческой защиты» настойчиво рекомендовал всем местным организациям воздержаться от уличных акций и вообще любых действий, которые могут быть использованы правительством в пропагандистских целях против оппозиции.

Таким образом, рост «Студенческой защиты», позволивший ей выйти из маргинального состояния в мир «большой политики», одновременно наложил ограничения на формы деятельности «Студенческой защиты». Возникло противоречие между привычными для «новых левых» формами деятельности и методом мышления «новых левых», с одной стороны, и объективными требованиями и правилами поведения, принятыми в «большой политике» — с другой. Это повлекло за собой нарастание в конце 1996 г. апатии в рядах «новых левых» — в первую очередь среди наиболее молодых и радикально настроенных активистов (членов «Партизанского движения» и т. п.).

Тактика, позволившая «новым левым» решить задачи, которые они поставили перед собой лосле октября1993 г., объективно исчерпала себя именно ввиду своей успешности. Поставленные задачи были решены, новые не были сформулированы и, следовательно, никакая новая тактика не была разработана. К концу 1996 г. «новые левые» вступили в стадию инерционного существования.

Очевидно, к началу 1997 г. исчерпанность предыдущей тактики поняли и сами «новые левые», как минимум в Москве. Фиолетовый интернационал / «Партизанское движение» / «Коммунистический реализм» сосредоточились в основном на артистической и контркультурной деятельности, «Студенческая защита» убедилась, что отработанная схема организации студенческих беспорядков больше не срабатывает, — после того, как АПОС, предупрежденная заранее газетой «Сегодня» о планах «Студенческой защиты» организовать беспорядки,[190] срочно отменила 26 февраля 1997 г. студенческую демонстрацию в Москве, намеченную ею на 27 февраля[191] — и «Студенческая защита», таким образом, не смогла в третий раз осуществить проверенный сценарий.

Изначально леворадикалы строили свои организационные структуры по разным принципам, зависевшим в большей степени от идеологических догм, чем от непосредственных целей и задач, стоявших перед левацкими организациями, что само по себе было, безусловно, свидетельством теоретической и организационной слабости, неподготовленности и общей наивности леворадикалов.

Так, анархисты на практике постоянно стремились провести принципы «стихийности» и «самоорганизации», испытывали недоверие к «бюрократизации» собственных организационных структур и явную идиосинкразию к «вождизму», подпитываемую зачастую личными амбициями, завистью, ревностью и возникавшими на этой почве личными неприязненными отношениями.

В результате Конфедерация анархо-синдикалистов (КАС) была создана на столь широких и аморфных конфедеративных принципах, что оказалась не в состоянии противостоять самораспаду. Местные организации КАС и индивидуальные члены КАС не считали себя обязанными выполнять резолюции съездов КАС, прислушиваться к указаниям «вождей» и вообще соглашаться с официальными документами КАС.

Наиболее прозорливые члены КАС осознавали, что все это чревато тотальным развалом организации. И. Подшивалов накануне III съезда КАС (прошедшего в ноябре 1990 г. в Ленинграде) распространил письмо «КАС — организация, а не тусовка»,[192] в котором требовал введения хотя бы минимальной дисциплины (на более жесткие требования он, как «идейный анархист», не решился), внесения ясности в теоретическую линию КАС, создания хоть сколько-то четких организационных структур. На съезде решить этот вопрос не удалось, поскольку большинство участников съезда (включая лидеров КАС А. Исаева и А. Шубина, а следом за ними — и влиятельнейшую Московскую организацию КАС) были против такого «завинчивания гаек».

К доводам И. Подшивалова КАС прислушалась только в мае 1991 г., когда общий жесточайший кризис КАС был уже самоочевидным фактом. КАС была разделена на 8 региональных объединений, был создан руководящий орган — Федеральный Совет, и учреждена должность Ответственного секретаря Федерального Совета, на которую был избран Владлен (Влад) Тупикин.

Но эти действия не могли спасти КАС от распада, поскольку и modus vivendi и modus operandi Конфедерации уже полностью сформировались. В результате на V съезде КАС (Томск, май 1992 г.) было решено упразднить Федеральный Совет и Секретариат КАС. Безусловно, и Федеральный Совет и Секретариат КАС были мертворожденными структурами, и их неудачи нельзя связывать с персональными недостатками вошедших в Федеральный Совет представителей или с личными особенностями В. Тупикина. Кадровый состав КАС и коллективные представления касовцев о том, какой должна быть в идеале анархистская организация, препятствовали любым попыткам превращения КАС в жизнеспособную структуру в условиях все ужесточающихся правил политической игры в России.

В конце концов к началу 1997 г. на всей территории бывшего СССР осталось 23–25 человек, считающих себя членами КАС. Значительная часть из них политической активности не проявляла, хотя многие поддерживали эпизодические личные связи (как минимум, путем переписки). Единственными жизнеспособными секциями КАС оставались группы в Омске, Томске и Северске (Томске-7), где члены КАС были в среднем на 10–15 лет старше остальных касовцев, принадлежали к рабочим и ИТР местных предприятий и относились к своей деятельности и вообще к идеям анархо-синдикализма гораздо серьезнее и ответственнее своих более молодых товарищей по КАС.

Подавляющее большинство анархистских организаций в России воспроизвели ту же схему деградации и развала, что и КАС. Будучи, по верному замечанию И. Подшивалова, не организациями, а «тусовками», они быстро набирали критическую массу членов, оказывались не в силах занять их каким-то систематическим делом и были органически неспособны к самодисциплине и серьезной работе в условиях ухудшающегося материального и политического положения и все поднимающейся планки объективных требований, предъявляемых внешней средой к любой политической организации в России. Сама по себе анархиствующая личность, как уже отмечалось выше, сопротивлялась нормальной политической работе и рассматривала ее как попытку покушения на свою «свободу». Большое число анархистских организаций возникло позже КАС, а развалилось раньше (Московский союз анархистов, Анархо-радикапьное объединение молодежи, Анархический молодежный фронт, Федерация анархистских групп Москвы — I; Федерация анархистских групп Москвы — II и т. д. и т. д.).

В еще более жестоком кризисе, чем КАС, оказался формально не распущенный, но реально не работающий Анархо-коммунистический революционный союз (АКРС), полностью повторивший судьбу КАС.

Ярким примером повторения судьбы КАС была и судьба Ассоциации движений анархистов (АДА). Созданная в июне 1990 г. именно как альтернатива КАС, АДА разрасталась до тех пор, пока задача противостояния КАС, с одной стороны, рассматривалась в анархистском сообществе как актуальная, а с другой стороны, такое противостояние не требовало от анархистов — оппонентов КАС — ничего, кроме подписания совместных деклараций. После явного краха КАС — и уж тем более после «исторического примирения» КАС с АДА (на VIII съезде АДА в Санкт-Петербурге в декабре 1995 г., когда в АДА вступила в полном составе Московская организация КАС[193]) — АДА утратила смысл своего существования и стала распадаться. В попытке воспрепятствовать этому VIII съезд АДА принял новое «Соглашение о взаимодействии» АДА, которое вводило более жесткие правила вхождения в АДА, в частности, фиксировало действия членов АДА, не совместимые с пребыванием в АДА, и вводило официальный порядок принудительного исключения из АДА лиц и групп, нарушивших новое «Соглашение».[194]

Таким образом, АДА всего лишь повторяла поведение КАС в ситуации структурного кризиса. Последствием этого явилось то, что к моменту написания данного текста (1997 г.) в самой АДА не очень хорошо понимали, кто же из членов АДА полностью признал новый вариант «Соглашения», а кто — нет. Произошла рутинизация деятельности АДА, новый «враг» — взамен КАС — не был найден, интерес к работе внутри АДА у членов самой АДА резко упал, тем более что неясно, в чем такая работа может заключаться. Никаких жестких структур новое «Соглашение» АДА не создало, аморфность и «тусовочность» Ассоциации преодолены не были.

Анархисты Санкт-Петербурга, чьи традиционные структуры к 1994 г. развалились или почти полностью развалились, пытались выйти из кризиса, собрав анархистов всех направлений в единое городское объединение — Питерскую лигу анархистов (ПЛА, ПиЛА, Питерская ЛИАНА). Однако даже в масштабе одного города такое объединение оказалось слишком аморфным и фактически пребывает с 1994 г. в полукоматозном состоянии.

Интересно, что внутри ПЛА в 1995 г. было создано Движение жесткой анархии (ДЖАН), которое в своем Уставе фиксировало большее, чем в ПЛА, идейное единство и вводило некоторые организационные принципы, близкие к организационным принципам последнего «Соглашения о взаимодействии» АДА.[195] Однако, даже несмотря на микроскопичность ДЖАН, введение более жестких теоретических и организационных принципов не смогло стимулировать деятельность ни ДЖАН, ни ПЛА в целом.

Подобную картину можно было наблюдать и в ИРЕАН. ИРЕАН превратилась даже не в конфедерацию анархокоммунистических групп, а в некий аморфный конгломерат организаций, называющих себя «ИРЕАН», лишенных общих теоретических документов, единого руководства, и не способных к проведению скоординированных действий. Более того, заявительный порядок существования групп ИРЕАН предполагает некоторую «расплывчатость» их статуса — одни и те же люди могут сегодня считать себя ИРЕАН, завтра (в зависимости от настроения) — нет. Что касается ИРЕАН Израиля, то нет даже твердой уверенности, что сама группа пережила зиму 1996/97 г., так как именно те израильские анархисты, которые считали себя иреановцами, проводили зиму в «сквоте» в заброшенном поселении Лифта и часть их погибла там от недоброкачественного героина, часть попала в тяжелом состоянии в больницу.

Такой же распад поразил и троцкистские организации — хотя и по несколько другой схеме. Троцкисты (вне зависимости от «тенденции» — то есть направления в международном троцкизме; в настоящее время существует около 40 «тенденций») были ориентированы на создание, во-первых, сильно централизованных и дисциплинированных немногочисленных «авангардных» структур, состоящих в идеале из «профессиональных революционеров», и во-вторых, на пропаганду и агитацию в рядах рабочего класса (желательно промышленного пролетариата) с последующим созданием массовой рабочей партии, вдохновленной идеями Л. Д. Троцкого.

Однако на практике дальше создания немногочисленных и малоработоспособных кружков дело не пошло. В 1990–1994 гг. наблюдалась определенная стабилизация троцкистских рядов с переменными тенденциями то к росту, то к уменьшению организаций. При этом дисциплина в троцкистских группах падала, наиболее идейно лабильные или наименее дисциплинированные троцкисты переходили в другие организации (иногда нанося значительный ущерб репутации троцкистов, как, например, Илья Романов из Нижнего Новгорода, ознаменовавший свой разрыв с троцкизмом составлением издевательского и оскорбительного для троцкистов «Краткого словаря троцкизма»,[196] ставшего «бестселлером» в левацких кругах), распространенным явлением стала критика отдельных теоретических положений Троцкого и троцкизма (сначала Комитетом за рабочую демократию и международный социализм (КРДМС), затем — Социалистическим рабочим союзом (СРС) и «Рабочей борьбой»), что неизбежно вызвало трения между российскими троцкистскими группами и их «патронами» из западных международных троцкистских тенденций.

В 1995–1996 гг. прогрессировал паралич деятельности троцкистских групп. Не сумев установить устойчивых связей в рабочей среде, эти группы лишались доверия и финансовой помощи своих западных «патронов», что отрицательно сказалось на выпуске троцкистской печатной продукции.

Неизбежным в этих условиях становилось скатывание троцкистских групп на путь чисто семинарской работы в узком кругу постоянных активистов. Это имело бы смысл, если бы российские троцкисты признавали наличие большого числа нерешенных теоретических вопросов и располагали определенным количеством крупных теоретиков. Однако в отсутствие и того и другого даже семинарская работа стала медленно затухать.

В результате к началу 1997 г. активность троцкистских групп упала в России до минимума, многие структуры фактически распались (уровень кризиса трудно достоверно определить из-за патологической склонности большинства троцкистских групп к конспирации и секретности, доходящей до того, что многие троцкисты пользуются псевдонимами, хотя всем в левацком сообществе — а уж тем более правоохранительным органам — известны их настоящие имена).

Интернациональная коммунистическая лига (IV Интернациональная) («спартакисты») объявила в начале 1997 г. о временном прекращении своей работы на территории России.[197] Петербургская группа «Рабочая борьба» во главе с Д. Жвания в конце 1996 г. самоликвидировалась и вступила в Национал-большевистскую партию (НБП), причем Д. Жвания был назначен лидером НБП Э. Лимоновым главой отделения НБП в Санкт-Петербурге.[198]

Кризис структур задел также и «новых левых». Фиолетовый интернационал как неструктурированная организация не мог утратить структур, но, потеряв в численности, изменил образ существования. Если раньше Фиолетовый интернационал представлял собой некое единство (пусть без фиксированного членства), наиболее политизированная часть которого называла себя «Партизанским движением», то к началу 1997 г. это единство распалось на сложный конгломерат Фиолетовый интернационал / «Партизанское движение» / «Коммунистический реализм», причем уже далеко не все участники, например «Коммунистического реализма» или «Партизанского движения», причисляли себя к Фиолетовому интернационалу.

«Студенческая защита», организованная по стандартному профсоюзному принципу, к 1997 г. превратилась в достаточно аморфную организацию, Исполком стал по сути координационно-информационным органом, не способным влиять на политическую линию «Студенческой защиты» на местах. Профсоюз «Студенческая защита — Москва» и вовсе развалился, подорванный изнутри противоборством двух Российских коммунистических союзов молодежи — РКСМ П. Былевского, ориентированного на РКРП, и РКСМ И. Малярова, ориентированного на КПРФ. Комсомольцы обеих противоборствующих группировок пытались полностью подчинить себе профсоюз «Студенческая защита — Москва», но после того, как это не удалось ни одной из сторон, комсомольцы махнули на студенческий профсоюз рукой и сосредоточились исключительно на внутрикомсомольской работе и взаимной борьбе. «Студенческая защита — Москва» оказалась фактически без руководства. Председатель профсоюза Дмитрий Петров от происходящих процессов самоустранился. Рядовые члены профсоюза, сильно сократившись в числе (на две трети первоначального состава), вновь восстановили обычные вузовские структуры «большой» «Студенческой защиты», без выделения в отдельный московский профсоюз.

Общественно-политическое объединение «Рабочий» (ОПОР) пережило кризис традиционных структур раньше других леворадикалов — еще в феврале 1992 г., когда ОПОР практически развалился. В мае 1992 г. ОПОР был восстановлен, однако традиционные структуры на местах в полном объеме и с прежним влиянием восстановить ему не удалось. В течение 1992–1996 гг. ОПОР медленно, методом проб и ошибок, пытался изменить свои организационные структуры так, чтобы они отвечали задачам, возникшим перед ОПОР в постсоветский период. Фактически в 1992–1996 гг. ОПОР находился в стадии непрерывной реорганизации, что, естественно, вызывало бесконечные противоречия между членами руководства ОПОР и между разными местными организациями и в очень серьезной степени препятствовало успеху проводимой ОПОР работы.

К началу 1997 г. стихийно сложилась такая ситуация, при которой, вопреки Уставу ОПОР, руководящий орган в лице Совета представителей полностью исчез, а функции руководства ОПОР стал осуществлять технический орган Совета представителей — Исполком из трех человек. Совет представителей оказался нежизнеспособным органом ввиду нараставшей апатии членов ОПОР, их географической оторванности друг от друга, ухудшения финансового положения организации и нарастания бюрократизма в Совете представителей. Активисты ОПОР надеялись, что сосредоточение руководящих функций в руках Исполкома даст возможность если не вывести ОПОР из состояния стагнации, то хотя бы добиться того, чтобы организация могла быстро и оперативно, избегая длительных бюрократических процедур, реагировать на происходящие в стране события.

Разные направления леворадикалов в СССР/России пребывали в разном положении относительно доступности теоретических источников, полноты и целостности своей идеологической базы, а следовательно, и идеологической грамотности как лидеров, так и рядовых членов.

Легче всего было «пролетаристам» из ОПОР. В первую очередь они нуждались в классической марксистской литературе, недостатка в которой не было и доступ к которой не был затруднен. Естественно, будущие лидеры ОПОР (еще во времена существования «Группы продленного дня» — Союза коммунистов) имели возможность основательно проштудировать работы К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина. Интересовавшие их теоретические установки анархо-синдикалистов и «рабочей оппозиции» легко реконструировались по изданиям 20–30-х гг., находившимся в крупнейших библиотеках в открытом доступе, взгляды А. Г. Шляпникова элементарно выяснялись из партийной периодики 20-х гг.

Со временем ОПОР вступил в прямой контакт с анархо-синдикалистами и троцкистами. Таким образом был удовлетворен специфический интерес к троцкистской литературе. Троцкисты и неомарксисты публиковались в изданиях ОПОР,[199] что дало возможность «пролетаристам» подвергнуть троцкистские доктрины серьезной и подробной критике.[200] В 1996 г. стало очевидным, что теоретики ОПОР расширили свой идеологический багаж не только за счет предтечи «новых левых» Дьёрдя Лукача, но и за счет «отца немецкого экзистенциализма» Мартина Хайдеггера.[201]

Формально в очень близком к «пролетаристам» положении находились и анархисты. Лидеры «Общины», а затем КАС, будучи студентами исторического факультета, имели беспрепятственный доступ к анархистской классике. Однако быстро обнаружилась скудость идеологической базы «Общины» — КАС, во всяком случае, на первом этапе существования организации. Теоретическая работа оказалась возложенной на плечи почти исключительно двух человек — А. Исаева и А. Шубина, причем А. Шубин очень рано сосредоточился на истории махновского движения и частных проблемах теории (федерализм, принцип «делегирования»), а А. Исаев в одиночку, естественно, не мог объять необъятное. Устные и письменные выступления А. Исаева конца 80-х — самого начала 90-х гг. свидетельствуют о хорошем знакомстве с работами М. А. Бакунина (в основном по публикациям 10–20-х гг.)[202] и с отечественной литературой по Бакунину (включая работы советского периода). К П. А. Кропоткину лидеры и идеологи «Общины» и КАС относились с почти нескрываемой неприязнью.[203] Дело дошло до того, что в составленной Петром Рябовым и Игорем Уткиным для агитационнообразовательных целей КАС машинописной «популярной хрестоматии» «Государственность и анархия» в разделе «Анархия» тексты П. А. Кропоткина вообще отсутствовали. Нельзя достоверно сказать, насколько хорошо был изучен П.-Ж. Прудон (впечатление такое, что взгляды Прудона А. Исаевым излагались по книге М. А. Бакунина и Д. Гильома «Анархия по Прудону»; впрочем, П. Рябов был знаком и с книгой П.-Ж. Прудона «Французская демократия»[204]). Макс Штирнер, похоже, также был известен в основном по книгам Д. Маккея (Маккая) и М. Курчинского[205] (с добавлением главы «Святой Макс» из «Немецкой идеологии» К. Маркса и Ф. Энгельса).

В целом же теоретическая база «Общины» и ранней КАС поражала редкой для анархистов узостью. Лидеры КАС, безусловно, были знакомы с работами Элизе Реклю, Макса Неттлау и Джемса Гильома, но общие представления об анархизме черпали, судя по всему, из книги П. Эльцбахера[206] и советских источников, в первую очередь, работ Ю. М. Стеклова.[207] За пределами активного изучения и использования оставался не только, например, первый анархистский классик Вильям Годвин (судя по программной статье лидеров КАС «В поисках социальной гармонии»[208]), но и богатый набор идей русских анархистов начала века (анархистов-кооператоров, анархо-индивидуалистов, анархо-синдикалистов, анархистов-федералистов, панархистов, анархистов-биокосмистов и т. д.). Единственным исключением был введенный А. Исаевым в активный оборот в пропаганде «Общины» и КАС в 1988–1989 гг. Яков Новомирский.[209]

Статья А. Исаева «Второй призыв», посвященная анархистам начала века (с изложением которой он выступал и устно[210]), поражает в целом нехарактерными для Исаева поспешностью, неполнотой и халтурностью, написана по вторичным источникам и содержит массу ошибок. Достаточно сказать, что не только взгляды Я.-В. К. Махайского (А. Вольского) в статье излагаются по чужим работам, но и сам Махайский упорно именуется Махаевым.[211]

Недостаточное знание собственно анархистских источников естественным образом принуждало лидеров и идеологов КАС прибегать к «чуждым», то есть неанархистским источникам. Помимо народников (особенно П. Л. Лаврова), которые изначально пользовались большим авторитетом в кругах «Общины», интенсивно привлекались тексты марксистов всех направлений: начиная с Маркса и Троцкого и кончая лидерами западной социал-демократии Отто Бауэром и Карлом Каутским,[212] а также тексты эсеров, в первую очередь В. М. Чернова.[213]

В «хрестоматии» «Государственность и анархия», помимо В. М. Чернова, в качестве «теоретика анархизма» присутствует Махатма Ганди,[214] а значительная часть анархистского теоретического наследия просто заменена статьями А. Исаева и А. Шубина, публиковавшимися ранее в «Общине».[215] Интересно, что С. Г. Нечаев и П. Н. Ткачев были записаны в «хрестоматии» в число безусловных врагов анархии, причем «Катехизис революционера» воспроизводился не по публикации А. А. Шилова 1924 г., а по работе К. Маркса и Ф. Энгельса «Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих».[216]

Удивительным образом Конфедерация анархо-синдикалистов игнорировала собственно анархо-синдикалистскую литературу, существовавшую на русском языке: книги Ж. Сореля, Г. Лагарделя, Э. Пуже, X. Маурина и др.

Расширение теоретического багажа КАС происходило медленно и осторожно. Первый текст видного анархо-синдикалиста Г. П. Максимова был напечатан в «Общине» только в мае 1989 г.,[217] а анархистскую «классику» — работы Бенджамина Р. Таккера лидеры КАС «привлекли» к пропаганде лишь в сентябре 1989 г.,[218] несмотря на доступность источника.[219]

В 1990 г. анархистский пантеон КАС был расширен за счет Алексея Борового, но, впрочем, и здесь было отдано предпочтение изложению взглядов Борового и рассказу о нем, а не самим его текстам.[220] Едва ли можно считать, что на взгляды рядовых касовцев как-то повлиял Лев Толстой, которому почти не уделялось внимания.[221]

Долгое время идеологический багаж КАС состоял из своеобразно препарированного бакунизма, от которого сразу следовал скачок к Н. И. Махно — причем не столько к идеям Махно, сколько к рассказам о его военно-политической практике. Вообще, историческое образование лидеров КАС сильно сказывалось на их теоретической деятельности: история анархизма была для них интереснее философии анархизма.

Интенсивное расширение идеологического багажа КАС началось с возникновения в КАС «молодежной оппозиции», Беспартшколы и их рупора — журнала «Великий Отказ». Под влиянием Д. Костенко журнал и Беспартшкола превратились в «идеологическую червоточину» КАС, поскольку сразу же стали демонстративно ориентироваться не на анархистскую классику XIX в., а на идеологический багаж «новых левых» середины и второй половины XX в. Само название журнала было взято у Г. Маркузе, в качестве девиза был выбран лозунг «парижских бунтарей» 1968 г. — «Будьте реалистами, требуйте невозможного!».

В редакционной статье в первом номере журнал открыто объявил себя пропагандистом теорий и практического опыта «новых левых» и провозгласил своими целями «плюралистическую контркультуру», «экологическо-гуманистические ценности» взамен «старой нетерпимой потребительской морали», «свободную любовь и сексуальную революцию», «пацифизм и нерепрессивное сознание», «сит-ины и футуристический стёб» взамен традиционных форм политики, «создание своего сленга», «критические университеты и идеи студенческого синдикализма», «ренессанс коммун».[222]

«Великий Отказ» стал культивировать в молодежной анархистской среде «миф о 1968-м годе»;[223] ввел в анархистский оборот представление о круге идей леворадикальных теоретиков, идейных вождей «новой левой»: Герберта Маркузе, Вильгельма Райха (и вообще Франкфуртской школы), Чарльза Рейха и т. п.[224] — первоначально по доступным советским источникам. «Великий Отказ» был первым изданием, начавшим сознательную пропаганду «сексуальной революции» и феминизма в среде КАС и вообще анархистской молодежи.[225] Пропагандируя «контркультуру» 60-х, «Великий Отказ» не останавливался перед выражением симпатий к «Роте Армее Фракцион» (РАФ) и «Сендеро Луминосо».[226] Журнал стал первым анархистским органом, систематически пропагандирующим теорию и практику «оранжевого движения»,[227] причем со временем журнал даже нашел предшественников и основателей «оранжевого движения» — голландских ПРОВО и кабутеров 60-х гг.[228]

«Великий Отказ» первым внес в леворадикальные круги России адекватное представление о таких совершенно неизвестных ей раньше теоретических и практических феноменах левацкого мира Запада, как автономизм (теория и движение автономистов или, как принято говорить, «автономов») и ситуационизм.[229] Автономизм лидерами КАС осуждался как «идейно вредное» явление («…те, кто носит ирокезы и делает оранжевые акции, называются — автономисты. Они живут в домах, разрисованных непристойными картинками и ругательствами. У них нет секретариатов и секретарей — как у всякого нормального стада, у них есть только вожаки», — объяснял осенью 1988 г. А. Исаев молодежи КАС[230]). Позже с подачи Д. Костенко интерес к автономам и близким к ним «хаотам» станет в левацкой среде стабильным.[231] В результате Федерация анархистов Кубани (ФАК) даже назвала свое издание «Автоном».

Пропаганду идей Ситуационистского интернационала продолжил вслед за «Великим Отказом» член КАС М. Цовма в издававшемся им журнале «Аспирин не поможет»,[232] создав в конце концов среди части анархистов и «новых левых» «микромоду» на ситуационизм. В 1997 г. журнал «Радек», издающийся «социалистическим художником» Анатолием Осмоловским, уже публикует подборки аутентичных текстов ситуационистов, одновременно критикуя М. Цовму за использование вторичных текстов вместо первоисточников, за «безликость и необязательность» этих текстов, за отход от обязательного для ситуационистов диалектического метода.[233]

«Великий отказ» расширил круг привлекаемых теоретиков до совершенно неожиданных для анархистов авторов — протоэкзистенциалиста Льва Шестова и известного психопатолога Чезаре Ломброзо.[234]

Очень быстро «Великий Отказ» прошел стадию мифотворчества и уже в № 4 опубликовал резко критическую статью об идейной и политической эволюции Даниеля Кон-Бендита — культовой фигуры Красного Мая 1968 г. в Париже.[235] Первым из левацких изданий «Великий Отказ» напечатал (в переводе В. Дамье) оригинальную статью леворадикального классика XX в. — Герберта Маркузе.[236]

«Великий Отказ» вырвал современных российских анархистов из идеологической архаики XIX века и показал анархистскому сообществу, что возможно безграничное расширение теоретической базы анархистского движения. «Великий Отказ» подорвал монополию на идеологию, которую пытались присвоить себе «исторические лидеры» КАС. «Великий Отказ» приблизил теоретические интересы российского анархо-сообщества к теоретическим интересам современных западных леворадикалов. Интересно, что сделано это было за счет освоения не анархистской мысли, а идей «новых левых». Таким образом, «Великий Отказ» помог в создании собственной теоретической базы российским «новым левым». Д. Костенко в 1989 г. выступал со специальными докладами о «новых левых», на которых присутствовали многие будущие лидеры и активисты будущих «новых левых» организаций.[237] Для последующих этапов анархо-движения важным было также то, что «Великий Отказ» дал возможность проявить себя В. Дамье, будущему лидеру ИРЕАН, ГРАС и КРАС — МАТ, который в области теории был, безусловно, более образован, чем «исторические лидеры» КАС, но которого последние, рассматривая как «идейно вредный элемент», старались изолировать от касовской молодежи.

Ленинградские (петербургские) анархисты появились независимо от КАС и действовали в условиях значительной идеологической самостоятельности (даже когда АССА и АКРС входили в КАС). В частности, поиск источников по теории и истории анархизма осуществлялся ими в основном самостоятельно. Независимо от А.Исаева ленинградские анархисты освоили наследие Я. И. Новомирского (Д. И. Кирилловского) — причем не только периода его увлечения анархо-синдикализмом, но и предшествовавшего анархо-коммунистического периода.[238] Д. Жвания трактовал наследие М. А. Бакунина в анархо-коммунистическом и отчасти даже в ницшеанском духе, что, конечно, совершенно не совпадало с умеренными взглядами лидеров КАС.[239] Один из лидеров АССА Фред Щербаков питал, как все хиппи, интерес к контркультуре, «новым левым», наследию «Мая 1968-го», философии неофрейдизма, экзистенциализма и неокоммунизма, причем знания его распространялись и на предшествующий 60-м годам период — на учение 3. Фрёйда и на наследие битников (Джек Керуак — один из любимых авторов Щербакова). Ленинградские анархисты изначально были готовы к восприятию более широкого круга идей, чем «Община», и изначально пользовались более широким кругом источников, что вызвало сразу же многообразие анархистских течений в Ленинграде (Санкт-Петербурге). Дело доходило до резкой критики М. А. Бакунина со стороны АССА,[240] что для московских анархистов было равнозначно богохульству.

Публикации ленинградских (петербургских) анархистов свидетельствуют о серьезной работе по поиску источников. Ими привлекалась такая литература, которая не была известна москвичам. В частности, они знали о существовании еще одной «хрестоматии» П. Эльцбахера, помимо известной книги 1906 г.[241]

Если лидеры КАС старались по возможности замалчивать концепции П. А. Кропоткина как «неправильного анархиста» (не анархо-синдикалиста), то анархо-коммунисты, напротив, пропагандировали его произведения, делая их доступными для анархо-массы. В результате начиная с 1990 г. в общедоступный оборот (в анархистской периодике) было введено большое количество текстов Кропоткина.[242] В 1993 г. появилось даже специальное исследование, посвященное сравнительному анализу взглядов А. А. Борового и П. А. Кропоткина.[243] В декабре 1992 г. в связи со 150-летием П. А. Кропоткина в Москве, Дмитрове и Санкт-Петербурге проходила международная конференция, посвященная П. А. Кропоткину.

Постепенно в активный оборот стали вводиться тексты Л. Н. Толстого.[244] Кроме того, именно в анархистских кругах активно циркулировал журнал «Ясная Поляна», издававшийся рижским хиппи-толстовцем Георгием Мейтиным (Гариком Рижским), в котором обильно печатались тексты Л. Н. Толстого,[245] а также Мартина Лютера Кинга.[246]

В 1990 г. анархисты еще испытывали определенный теоретический голод, что побуждало их обращаться к источникам за пределами круга леворадикальной общественной мысли — начиная от идейно близких (Вадим Белоцерковский) и кончая идейно далекими (Милован Джилас) и даже откровенно враждебными (Александр Солженицын).[247]

С конца 1990 г. круг источников у анархистов стал постоянно расширяться — в основном за счет зарубежных авторов-анархистов: Э. Голдман, «дедушки анархизма» В. Годвина, Г. Лабриолы, М. Неттлау.[248] М. Цовма ввел в использование анархистским сообществом идеи выдающегося американского лингвиста, леворадикального мыслителя Ноама Хомского (которого Цовма именовал Чомски).[249] Продолжалось увлечение идеями круга «новых левых». Миф о Красном Мае 68-го захлестнул и анархо-коммунистические, и анархосиндикалистские, и близкие к ним издания.[250] Все более активно интегрировались в систему мировоззрения анархистов идеи феминизма и «сексуальной революции».[251]

Наконец, становилась все более доступной серьезная классическая анархистская литература. Были переизданы основные труды М. А. Бакунина, П. А. Кропоткина и М. Штирнера,[252] русских анархистов нанала века,[253] были изданы или переизданы популярные книги анархистских авторов по теории и истории анархизма.[254] Московские анархисты издали брошюру А. А. Борового «Бакунин».[255]

В очень благоприятном положении оказались в момент своего возникновения троцкистские группы. Опекаемые различными троцкистскими «тенденциями» с Запада, советские (российские) троцкисты не испытывали сложностей с получением троцкистской литературы ни на основных европейских языках, ни на русском. Западные товарищи снабжали российские троцкистские группы как ксерокопиями (репринтами) книг Л. Д. Троцкого на русском языке, так и ксерокопиями (репринтами) выпусков «Бюллетеня оппозиции», издававшегося Троцким в эмиграции.

К тому же с 1989 г. в СССР/России стали активно и массовыми тиражами (первоначально — официальными издательствами) выпускаться работы Л. Д. Троцкого.[256] После падения власти КПСС политическая конъюнктура, естественно, изменилась, но тогда уже к изданию тех работ Л. Д. Троцкого, которые не были изданы в последние годы на русском языке в России, приступили западные троцкисты.[257]

Еще во времена перестройки в СССР были изданы книги ряда последователей Троцкого, включая такого известного деятеля международного троцкизма, как Исаак Дойчер.[258] После падения власти КПСС книги троцкистских авторов стали издавать сами троцкисты — западные, или российские на западные деньги.[259] Среди изданной в России троцкистской литературы — важнейшие работы ведущих троцкистских теоретиков Тони Клиффа «Государственный капитализм в России» и Эрнеста Манделя «Власть и деньги», причем показательно то, что книга Манделя была издана в серии «Третий путь» А.Бузгалиным, одним из лидеров Партии труда и Ассоциации «Ученые за демократию и социализм».[260]

В относительно благоприятной ситуации оказались «новые левые». К моменту возникновения организаций «новых левых» в СССР уже было издано некоторое количество текстов теоретиков, считавшихся «духовными отцами» движения «новых левых» на Западе: Дьёрдя Лукача, Чарльза Райта Миллса, Жана-Поля Сартра, Альбера Камю, Эриха Фромма, Роже Гароди, Эрнесто Че Гевары, Карла Ясперса и др.[261] — причем в СССР издавались и художественные произведения Ж.-П. Сартра и А. Камю, которые, как обычно у экзистенциалистов, были одновременно и идеологическими текстами.

Более того, были даже изданы некоторые работы непосредственно активистов «новой левой».[262]

Помимо этого, существовало огромное количество советской литературы, посвященной теории и практике «новых левых» — разумеется, с критикой их с ортодоксальных советских позиций, но, как показала практика, российские «новые левые» научились вылавливать из этой литературы необходимые для себя факты, составлять более или менее достоверные представления отеоретических концепциях «новых левых», игнорируя советскую критику.

Огромную подготовительную работу, как уже говорилось выше, проделал журнал «молодой оппозиции» в КАС «Великий Отказ».

Начиная с периода перестройки в России стали активно издавать работы представителей Франкфуртской школы, фрейдо-марксистов, неомарксистов, французских атеистических экзистенциалистов и других идейных вождей западных «новых левых»: Д. Лукача, Э. Фромма, Карен Хорни, Эрика Эриксона, Вильгельма Райха, Ж.-П. Сартра, А. Камю, Маргарет Мид, Р. Гароди, Г. Маркузе, Вальтера Беньямина, Иммануила Валлерстайна и др.[263]

Работы теоретиков «новой левой» быстро включались в текущий идеологический оборот, леворадикалы рекламировали их в своих изданиях.[264]

Наконец, один из теоретиков «новых левых» — экосоциалист (экоанархист) Мюррей Букчин был переведен и издан в России самими леворадикалами.[265]

В 1995–1996 гг. пали многие традиционные бастионы «идеологической невинности» леворадикалов. К использованию привлекаются теоретические источники, до того табуированные для тех или иных групп леваков. Так, троцкист Д. Жвания на научно-практической конференции «Новый революционный радикализм» (24 мая 1996 г., Москва) выступил пропагандистом взглядов Жоржа Сореля — причем не как теоретика анархо-синдикализма, а как теоретика революционного насилия (Д. Жвания опирался на известную работу Ж. Сореля «Размышления о насилии»).[266] Петроградская анархистская газета «Новый свет» выступила пропагандистом взглядов революционного марксиста, теоретика городской герильи Карлоса Маригеллы.[267] Д. Костенко в журнале «Черная звезда» и на той же конференции «Новый революционный радикализм» выступил пропагандистом взглядов С. Г. Нечаева.[268] Журналы «Черная звезда» и «Радек» выступают пропагандистами шизоанализа и взглядов Мишеля Фуко «генеалогического периода».[269] П. Рябов в устных выступлениях пропагандирует помимо взглядов представителей французского атеистического экзистенциализма (Ж.-П. Сартра и А. Камю) также и взгляды религиозных протоэкзистенциалистов Льва Шестова и Сёрена Кьеркегора. Санкт-Петербургская троцкистская группа «Рабочая борьба» выступила как пропагандист идей Г. Маркузе и постструктураписта Жака Дерриды одновременно.[270] Среди «новых левых», части анархистов и троцкистов появился интерес к работам Мао Цзэдуна и Энвера Ходжи, выпущенным на русском языке,[271] а также к недавно вышедшим книгам лидера Рабочей партии Курдистана Абдуллы Оджалана.[272]

Обогащение идеологического багажа леворадикалов могло носить самые неожиданные формы. Например, петербургские анархо-толкинисты эволюционировали к своеобразному варианту «мистического анархизма» (отличного от «мистического анархизма» начала века, представленного именами Георгия Чулкова, Константина Эрберга, Сергея Городецкого и других поэтов, издававших сборники «Факелы»), построенного на соединении анархо-коммунизма, анархо-индивидуализма и идей, почерпнутых из текстов известного английского филолога и писателя Джона Роналда Руэла Толкина (Толкиена), причем как из его сказок («волшебных фэнтези» эпопеи «Властелин колец» и книги «Сильмариллион»), так и из теоретических работ.[273]

Ощущалось и идеологическое воздействие на леворадикалов со стороны сталинистов — через газету «Бумбараш-2017», а также национал-большевиков — через газету «Лимонка» и журнал «Элементы». Из других изданий, воздействовавших на процесс расширения мировоззрения современных российских леваков, отметим журнал «Альтернативы», выходящий под редакцией А. Бузгалина, и контркультурный журнал «Забриски Rider». В «Альтернативах» печатались статьи зарубежных и отечественных троцкистов, «новых левых», радикальных экологистов и «пролетаристов»,[274] и в то же время в журнале были широко представлены взгляды неомарксистов, революционных марксистов и так называемых демократических левых (Партия труда и т. п.). В журнале «Забриски Rider», помимо материалов о хиппи и контркультуре вообще, специальный интерес у леворадикалов вызывали статьи, посвященные феномену «левого терроризма» 60-х гг.[275]

На фоне идеологического и силового противостояния леворадикалов с фашистами удивительным феноменом было сотрудничество части леваков с Национал-большевистской партией (НБП), возглавляемой известным прозаиком и поэтом Эдуардом Лимоновым. Сам факт этого сотрудничества можно рассматривать как свидетельство признания (возможно, неотрефлексированного) частью леворадикального сообщества недостаточности своей идеологии и бесперспективности обычной практики.

Первоначально советские (российские) леваки относились к Лимонову с безусловной симпатией — как к противнику советского режима и человеку, причастному к троцкистскому движению на Западе.[276]

По мере того, как Лимонов все более четко определял свою политическую позицию, превратившись в постоянного автора «Советской России», члена ЛДПР, а затем и министра безопасности в «теневом кабинете» Жириновского, отношение к Лимонову быстро менялось к худшему. Показательной можно считать статью (очень агрессивную по содержанию и не лишенную ошибок и полемических перехлестов) видного деятеля КАС В.Тупикина, опубликованную летом 1992 г., в которой Тупикин обвинял Лимонова в том, что тот пытается развязать в России гражданскую войну, надеясь при этом отсидеться в Париже, в том, что тот побоялся бороться с советской властью в 70-е гг., предпочтя покинуть СССР, «не сошедшись в эстетических взглядах с системой» и т. п.[277] Справедливости ради следует отметить, что В.Тупикин писал свою статью, не зная, что Э. Лимонов вернулся в Россию на постоянное жительство и участвовал в 1991 г. в Югославии в боях под Вуковаром, и уж тем более не мог Тупикин предполагать, что такого рода поведение станет для Лимонова в будущем обычным.

Первые шаги к сближению с левыми предпринял сам Э. Лимонов. Хотя НБП была создана по типу партии «новых правых» (в осуществление идей теоретика «консервативной революции» Александра Дугина), Лимонов неоднократно называл себя «левым», демонстрировал симпатии к леворадикалам, вступал в контакты с «Трудовой Россией» и частью леваков. Со временем этот крен «влево» в позиции и высказываниях Э. Лимонова нарастал, что не могло не вызвать интереса и симпатии части левых.[278]

Надо иметь в виду, что стремление к соединению левого и правого радикализма и попытки практически осуществить такое соединение предпринимались и леваками тоже. Наиболее ярким примером такого рода можно считать деятельность петербургского журналиста Юрия Нерсесова, пользовавшегося определенным влиянием у части леворадикапов Петербурга в 1993–1995 гг.

Ю. Нерсесов издавал некоторое время фашистскую газету «Русское сопротивление», на страницах которой прославлялись и фашисты и леваки, публиковался и в левых и в правых изданиях и пытался совместить, подобно Э. Лимонову, идею социальной революции с идеей национальной.[279] В 1995 г. Ю. Нерсесов оказывал поддержку идеологу НБП А. Дугину, баллотировавшемуся в Госдуму в Санкт-Петербурге. Впрочем, в конце 1995 г. между Ю. Нерсесовым и национал-большевиками произошел разрыв. Э. Лимонов в частной беседе объяснил это тем, что НБП и Ю. Нерсесов представляют разные и, с точки зрения Лимонова, несовместимые варианты соединения правой и левой идеи: Нерсесов — «краснокоричневый», «вроде КПРФ», а национал-большевики — «черно-красные». Определенная логика в этих рассуждениях, видимо, есть, судя по программной статье Nj Ю. Нерсесова «Коммунисты и война в Чечне», опубликованной весной 1997 г.[280]

В конце 1994 г. тесные контакты установились в Москве между НБП и Фиолетовым интернационалом / «Партизанским движением». Лидер Фиолетового интернационала / «Партизанского движения» Алексей Цветков стал автором, затем — постоянным автором, затем — членом редколлегии, с конца 1996 г. — выпускающим редактором (под псевдонимом Павел Власов), а с 1997 г. — ответственным секретарем газеты «Лимонка» (под собственным именем) и едва ли не основным автором газеты (под многочисленными псевдонимами, из которых самые известные: Павел Власов и Ян Гейл).

Постепенно в общение с НБП втягивались не только отделения Фиолетового интернационала / «Партизанского движения» в Москве, но и в других городах — Санкт-Петербурге, Иванове, Владимире. После присоединения к конгломерату Фиолетовый интернационал / «Партизанское движение» еще одной части — группы «Коммунистический реализм» — с НБП стали сотрудничать все части конгломерата Фиолетовый интернационал / «Партизанское движение» / «Коммунистический реализм».

Через Фиолетовый интернационал установились. контакты НБП со «Студенческой защитой», особенно после публикации в «Лимонке» статьи, посвященной студенческим беспорядкам 1995 г., в которых главную роль сыграла «Студенческая защита».[281] Через «Студенческую защиту» были установлены контакты НБП и с ИРЕАН.

Постепенно связи НБП с леворадикалами разрастались. В орбиту такого сотрудничества, помимо Фиолетового интернационала / «Партизанского движения» / «Коммунистического реализма», ИРЕАН и «Студенческой защиты», оказались в конце концов вовлечены: троцкистская группа «Рабочая борьба» в Санкт-Петербурге, авангардистская художественная группа ЭТИ (в первую очередь «социалистический художник» А. Осмоловский), редакция журнала RWCDAX, Самарский анархо-коммунистический союз (САКС), Практико-революционная организация Воронежа (ПРОВО) и др., хотя степень сотрудничества в каждом отдельном случае была различной.

Группа «Коммунистический реализм» публиковала на страницах «Лимонки» свои «революционно-провокативные» плакаты, такие как собственный вариант флага США или плакат Eat the Rich![282] и др. На страницах «Лимонки» был опубликован программный манифест группы.[283] На страницах «Лимонки» выступали А. Осмоловский и скандально известный художник Александр Бренер.[284]

«Лимонка» регулярно перепечатывала статьи из левацкой прессы — обычно без согласия самих авторов или левацких изданий, причем эта практика распространялась даже на издания самых злейших врагов НБП в леворадикальном мире, например, на издания КРАС — МАТ.[285] Впрочем, отдельные статьи воспроизводились и с согласия авторов.[286]«Лимонка» была единственным изданием (если не считать «внутритусовочного» анархистского «Бюллетеня AH-ПРЕСС»), которое сообщило (явно с рекламными целями) о существовании в Израиле анархистского сообщества выходцев из СССР, базировавшихся в Иерусалиме и Тверии и издававших журналы «Хомер», «Гавнац» и художественное приложение к «Гавнацу» — журнал «Сусон Гавнунон».[287]

Сотрудничество леваков с НБП было совсем не безоблачным. С конца 1995 г. по осень 1996 г. длился конфликт между НБП и ИРЕАН. ИРЕАН предоставила страницы «Черной звезды» для публикации резкой по тону и оскорбительной лично для Лимонова статьи Ю. Нерсесова,[288] Д. Костенко атаковал Лимонова и на страницах официальной печати.[289] Лимоновцы ответили программной статьей «Раздавить двух змей» (под «первой змеей» имелись в виду национал-патриоты, под «второй змеей» — леваки), написанной А. Дугиным, но подписанной «НБП», что придавало статье статус официального партийного документа.[290] Кроме того, на статью в «Черной звезде» Лимонов ответил лично, в отдельной статье (в которой, среди прочего, назвал Ю. Нерсесова «форменной жертвой аборта»).[291]«Историческое примирение» между Э. Лимоновым и Д. Костенко состоялось только в октябре 1996 г. Побудительным мотивом такого примирения явилось избиение Лимонова неизвестными и последующий налет на штаб-квартиру НБП, что было расценено Д. Костенко как доказательство того, что Э. Лимонов действительно является врагом существующих в России режима и социального строя.

Несомненно, и НБП и леваки надеялись извлечь из сотрудничества определенную выгоду, преследовали собственные цели — расширить (за счет друг друга) членскую базу, найти новую аудиторию для пропаганды, освоить новые методы деятельности и, возможно, выйти за пределы маргинального политического мира. Некоторых успехов на этом поприще добились и те и другие. С одной стороны, НБП использовала структуры Фиолетового интернационала / «Партизанского движения» / «Коммунистического реализма» в провинции, в значительной степени поставив активистов этого конгломерата себе на службу. Группа «Рабочая борьба» просто влилась в НБП, а ее лидер Д. Жвания стал главой отделения НБП в Санкт-Петербурге.[292] С другой — Алексей Цветков фактически захватил газету «Лимонка» и сильно изменил ее лицо, не только насытив левацкими текстами, но и поменяв эстетику «Лимонки» таким образом, что пока Цветков возглавлял (до 1998 г.) газету, трудно было уверенно говорить, какие из текстов, опубликованных в «Лимонке», являлись серьезными, а какие — стёбом (кроме текстов Э. Лимонова и А. Дугина, естественно). Кроме того, леваки на местах часто пользовались «раскрученным» СМИ имиджем НБП в целях саморекламы. Так, некоторые члены Группы анархистов Кустаная (ГАК) называли себя, когда это им выгодно, «Кустанайским отделением НБП», зная, что это произведет впечатление на СМИ. Национал-большевики в Воронеже и Самаре совершенно «леворадикализовались» и до конца 90-х, до «смены поколений» в местных организациях, представляли собой по сути недисциплинированные молодежные контркультурные группы с явным креном в левизну. Израильские анархисты, находившиеся в постоянном контакте с НБП и «Лимонкой», публиковали на обложке журнала «Хомер» флаг НБП — серп и молот в белом круге на красном полотнище, прекрасно осознавая, что такой флаг (вызывающий ассоциации с нацистским) должен производить в Израиле даже не эпатирующее, а шоковое впечатление.[293]

Часть леворадикального сообщества (КАС, КРАС — МАТ, журнал «Наперекор», газета «Новый свет») реагировали и реагируют на сотрудничество другой части леваков с НБП очень болезненно, воспринимая происходящее как «коварные происки фашиста Лимонова», имеющие целью «разложить анархистское движение» и «поставить его себе на службу». Сотрудничающих с Лимоновым леваков они именуют «предателями», «ренегатами» и «фашистскими перерожденцами». КАС активно атаковала Лимонова с того самого времени, как тот стал заигрывать с леваками, причем для этой атаки использовалась не только анархистская периодика, но и официальная — например, В. Тупикин и М. Цовма пытались устроить кампанию против Лимонова на страницах «Новой ежедневной газеты».[294] Петербургская анархистская газета «Новый свет» крайне болезненно отреагировала на вступление в НБП Д. Жвания и на публикации А. Цветкова в «Лимонке» о Махно и Бакунине, пригрозив Цветкову физической расправой.[295]

Еще раньше А. Цветков вызвал откровенную ненависть у многих анархистов напечатанной в «Лимонке» статьей «Прощай, анархия!».[296] Отчасти это свидетельствует об элементарном непонимании происходящего, недостатке аналитических способностей и отсутствии у многих леваков чувства юмора. А. Цветков, кем бы он себя ни называл, никогда не был анархистом, потому и «ренегатом анархизма» быть не мог. Критика леворадикального сообщества в статье «Прощай, анархия!» была, безусловно, горькой правдой. Кроме того, А. Цветков сознательно превратил «Лимонку» в эпатажно-стёбовую газету, в объект эстетической игры. Мало того, что Цветков заполонил «Лимонку» плодами своего психоделического литературного творчества, он и политические тексты превратил в психоделическо-художественные. Те же статьи о Махно и Бакунине, например, были экспериментом по совмещению двух внешне несовместимых задач: написать пропагандистские тексты о видных анархистах (в духе продукции КАС) — и в то же время написать пародии на эти тексты (отсюда и возникают образы Махно-скинхеда, рисующего деньги с «саблезубым Лениным», Бакунина-гомосексуаписта, мистически консультирующего с того света Че Гевару и Фиделя Кастро, и т. п.).[297]

В анархистских кругах бурю возмущения вызвали напечатанные в «Лимонке» с подачи Цветкова «сексистские» статьи «К членам НБП» и «Sex-тренажер элитной женщины партии», хотя и та и другая статьи носили характер откровенно издевательской пародии: «Мы против половой сегрегации и в особенности сексуальной эксплуатации (сексизма) женщин. Мы против порнографии, отношения к женщине как к существу второго сорта в обществе, управляемом в основном мужчинами… и поэтому выступаем за обобществление всех женщин… Но при этом мы выступаем за обязательное сохранение священного института брака. Семья — основная ячейка нашего общества»;[298]«Женщина партии не может состоять в партии более 3-х лет… Женщина партии во время месячных обязана не пользоваться прокладками иностранного производства… Женщина партии не имеет права на необычный секс, за исключением случаев, санкционированных руководством партии, либо если она в разведке… Женщина партии, в случае нарушения УК, имеет право на замену меры пресечения службой в партийном публичном доме… Тело мертвой женщины партии принадлежит партии… Женщина партии имеет право на спецпаек и спецобслуживание в партийных ресторанах, косметических салонах и парикмахерских… Женщина партии обязана иметь партийную татуировку за счет партии… Женщина партии не имеет права сбривать или выдергивать оригинальный волосяной покров, кроме головы».[299] Излишне говорить, что у НБП не было и нет ни «партийных ресторанов», ни «косметических салонов и парикмахерских», а на момент публикации данного текста не было и «партийной татуировки».

Такой же издевательский характер носит, например, и стихотворение известного «имперского державного анархиста», вивриста Игоря Дудинского «Кате П.». Из стихотворения совершенно непонятно, является ли оно восхвалением фашистов или утонченным издевательством над ними.[300]

Сам А. Цветков в интервью троцкистской газете однажды проговорился, что многие тексты в «Лимонке» — игра, и к ним надо относиться с юмором.[301]

Преувеличенное представление о важности своей деятельности, свойственное многим в мире маргинальной левацкой политики, побуждает леваков истерически реагировать на сотрудничество части своих товарищей с НБП, сочинять, публиковать и постоянно пересылать на Запад (в том числе и через интернет) бесконечные доносы о «неправильном поведении» тех или иных анархистов или троцкистов.[302]

С другой стороны, тяготение части наиболее экстремистски настроенных леваков и НБП друг к другу неслучайно. Под ним лежит не только осознание себя как двух вариантов внепарламентской оппозиции, имеющих единого врага — буржуазную демократию, — не только экзистенциально-апокалиптическое видение окружающего, но и внешне сходные (хотя и внутренне различные) феномены совмещения политики и эстетики, о которых говорил еще в 30-е гг. Вальтер Беньямин: фашизм эстетизирует политику, а коммунизм политизирует искусство.[303] Михаил Цовма еще в начале 1995 г. верно обратил внимание на то, что в России и молодые левые радикалы, и молодые правые радикалы обладают сходным менталитетом как на уровне «элит», так и на уровне «масс», что отражается и на внешнем виде, стиле и интеллектуальном уровне их изданий («Черная звезда», «Бумбараш-2017», «Лимонка»).[304] Внутреннее родство «Лимонки» и «Бумбараша-2017» осознал и А. Цветков.[305]

Можно было предсказать и эволюцию группы «Рабочая борьба» и лично Д. Жвания в сторону НБП — достаточно было внимательно прочесть программный текст Д. Жвания «Солдат революции»,[306] прямо предвосхищающий статью А. Дугина «Политический солдат».[307]

И НБП и леворадикалы действительно испытывали теоретический (философский, социологический, эстетический) интерес к одним и тем же или сходным социальным феноменам и направлениям общественной мысли. Например, бывший идеолог НБП А. Дугин в 90-е гг. был единственным, помимо М. Цовмы и А. Осмоловского, поклонником и пропагандистом творческого наследия и идей одного из лидеров Ситуационистского интернационала Ги Дебора.[308]

Василий Камынин в анархо-экологическом журнале «Третий путь» пытался указать на причины взаимного притяжения леваков и НБП: общий — маргинальный — стиль деятельности; общий показной радикализм без попыток перейти к практическим действиям (террору); общая теоретическая атака на истеблишмент; общий противник; общая программная нацеленность и практическая обреченность на внепарламентские методы борьбы.[309] В результате в левацкой среде родился такой экзотический феномен, как малоизвестная группа в Петропавловске-Камчатском, именовавшая себя «Партией социалистов-революционеров» (ПСР) и выпускавшая крайне радикальное по содержанию издание «Экстремист» и приложения к нему: «Ополченец», «Радикал», «Терапия бомбы», «Годы свинца». Те же самые люди называли себя Камчатским отделением НБП. В «Экстремисте» они рекомендовали для изучения — через запятую: работы С. Г. Нечаева, Мао Цзэдуна, А. Гитлера, Б. Муссолини, Л. Д. Троцкого, М.А. Бакунина, Г. Маркузе, Ф. Фанона, А. де Сен-Симона, М. Робеспьера, О. де Мирабо, И. Моста, К. Гейнцена, Ф. Энгельса, К. Маркса, В. И. Ленина, И. В. Сталина, а также «Лимонку», «Элементы», фашистские «Земщину», «Эру России», коммунистические «Бумбараш-2017», «Молнию», анархистские «Черную звезду», «Классовую войну».[310] В изданиях ПСР цитаты из В. И. Ленина соседствовали с цитатами из Мао, народовольца А. Д. Михайлова, С. Г. Нечаева, леворадикального теоретика Франца Фанона и лидера итальянских неофашистов Пино Раути.

В то же время в результате общения с леворадикалами происходили изменения в НБП. Национал-большевики совместно со «Студенческой защитой» и РКСМ(б) создали Российский Оргкомитет по проведению XIV Фестиваля молодежи и студентов в Гаване[311]

Совместно с той же «Студенческой защитой» НБП пыталась организовать студенческие беспорядки 27 февраля 1997 г. в Москве.[312] Лимоновцы совместно с комсомольцами и анархистами участвовали в забрасывании Г. А. Зюганова гнилыми помидорами на Красной площади 22 апреля 1997 г.

Дело дошло до того, что известный журналист Андрей Левкин, проанализировав содержание «Лимонки» второй половины 90-х гг., пришел к выводу, что газета захвачена «изнутри» анархистами, которые под видом национал-большевизма «контрабандно протаскивают» анархистскую идеологию.[313]

Постоянное общение с леворадикалами привело к тому, что в марте 1997 г. в «Лимонке» была опубликована этапная статья идеолога НБП А. Дугина, концептуальная по содержанию, имеющая подзаголовок «Апология антифашизма». В статье А. Дугин клеймил фашизм, национальный подход и противопоставлял им антифашизм, марксизм, классовый подход — как верную стратегию. «Национал-большевизм должен выбрать классовый подход… Я — пролетарий. Я сторонник классовой войны… Национал-большевизм выбирает боевую тропу антифашизма.[314]»

Разумеется, это не значит, что НБП отворачивалась полностью от «национальной идеи», от попыток ее соединения с идеей социальной революции. Но видимо, в процессе общения с леваками произошло определенное смещение акцентов в идеологии НБП. Это подтверждается и тем, что Э. Лимонов, выступая на конференции «Новый революционный радикализм», согласился убрать из лозунга НБП «Национальная и социальная революция!» «реакционное прилагательное» «национальная».[315]

Период 1993–1996 гг. был для одних леворадикалов периодом продолжения кризиса и поиска путей выхода из него (анархисты, троцкисты), для других — периодом поиска путей развития («пролетаристы»), для третьих — периодом зарождения, быстрого расцвета и упадка («новые левые»). К началу 1997 г. все без исключения лево-радикалы оказались в состоянии нового кризиса.

Власть оказалась более способной к обучению, чем леваки. Веете методы, которые были опробованы лево-радикалами в своей деятельности 1993–1996 гг. и приносили результаты, были к началу 1997 г. успешно блокированы властями.

Анархисты столкнулись с фактом бессилия собственной пропаганды перед лицом официальной пропаганды, распространяемой через СМИ. Постоянные попытки анархизировать молодежную среду — через издание журналов и листков, крайне примитивных по набору идей, их изложению и языку (между собой анархисты называли эти издания ««мурзилками» для панков»), организацию концертов малоталантливых панк-групп и через организацию «лекториев для панков» — никаких заметных успехов не принесли. Анархисты по инерции продолжают такую работу. Последняя по счету «Анархошкола» начала функционировать в начале 1997 г. в Москве, однако принципы ее деятельности (необязательность посещения, хаотичность набора как слушателей, так и преподавателей, отсутствие систематизированного единого курса, тематическая случайность, отсутствие обратной связи) гарантировали провал этой затеи.

Отдельной анархистской контркультуры также создать не удалось.

Совершенно тупиковой оказалась деятельность анархо-синдикалистов на ниве профсоюзного движения. Крошечные профсоюзы, созданные КАС в Сибири, не смогли ни расширить свое влияние, ни революционизировать массы наемных работников.[316] Также никаких успехов не принес аналогичный эксперимент (создание микропрофсоюза «Воля»), осуществленный в Москве Конфедерацией революционных анархо-синдикалистов — Секцией Международной ассоциации трудящихся в СНГ (КРАС — МАТ). Причем относительно профсоюза «Воля» вообще возникает подозрение, что он был создан исключительно для того, чтобы выполнить соответствующее уставное требование анархистского «интернационала» — Международной ассоциации трудящихся (МАТ), — без чего нельзя было рассчитывать на прием КРАС в состав МАТ.

Усталость и подсознательная разочарованность анархистов проявились весной 1997 г. Анархиствующие подростки (слушатели «Анархошколы») участвовали в откровенно глупой и балаганной акции (кстати, неудачной) по забрасыванию Г. А. Зюганова помидорами 22 апреля 1997 г. Официальные СМИ успешно использовали эту акцию для пропаганды против Зюганова, самим же анархистам акция никаких выгод и дивидендов не принесла.

Мая 1997 г. анархисты распространяли на профсоюзной демонстрации в Москве написанные плохим языком листовки скучного содержания с явно не адекватным реальным условиям жизни в Москве призывом устроить, как в Албании, всеобщее беспартийное и безвластное стихийное вооруженное восстание.[317] На той же демонстрации анархисты по сути спровоцировали ОМОН, в результате чего было задержано пять анархистов, двое из которых были сильно избиты. Несмотря на все попытки анархистов привлечь к этому инциденту общественное внимание, СМИ его тотально проигнорировали.

Формально самое «живое» анархистское движение — анархо-экологисты — также оказалось в тупике. Отработанная тактика летних лагерей протеста радикальных экологистов за последние годы превратилась в вариант «милитантизма», так как никаких реальных плодов уже не приносит, если не считать того, что в лагерях «анархистский молодняк» приобретает определенный скаутский и сексуальный опыт и привыкает не бояться задержаний и избиений со стороны органов правопорядка.

В состоянии развала, в лучшем случае — застоя, пребывали троцкисты. Единственная «живая» троцкистская организация — Русская секция Комитета за рабочий интернационал (иногда именовавшая себя также «Рабочая демократия», по названию своей газеты), курируемая постоянно живущим в Москве, женившимся на русской и сильно обрусевшим английским троцкистом Робертом Джонсом, сосредоточилась преимущественно на контркультурной и антифашистской работе в молодежной среде, такой как создание «Левого антифашистского Сопротивления», проведение рок-концертов и первомайских «народных гуляний» «Фашистов и буржуев на…!», проведение «антифашистского месячника» в октябре 1996 г., участие в выставке «Антифашизм & Анти-антифашизм» и т. д. На практике это вело к установлению все более прочных связей с другими организациями леваков, но не к расширению рядов самой организации, не к усилению ее влияния в среде наемных работников (как того требует троцкистская доктрина).[318]

К тому же Р. Джонс постоянно испытывал определенные сложности в проведении своей молодежной политики, поскольку конкурирующие троцкистские тенденции (при поддержке анархистов — в первую очередь из КРАС — МАТ) уже превратили в традицию сочинение и посылку на Запад — во все мыслимые левацкие «интернационалы», организации и газеты — бесконечных доносов (именуемых в лучших сталинских традициях «сигналами»),[319] уличавших Р. Джонса в общении с «неправильными» леваками, запятнавшими себя контактами с НБП.

В кризисной ситуации находятся и «новые левые». Конгломерат Фиолетовый интернационал / «Партизанское движение» / «Коммунистический реализм», например, сильно изменившись организационно, в значительной степени сосредоточился на артистической деятельности. Политическая же деятельность этого образования оказалась подчинена интересам НБП. Это, безусловно, тяготило активистов Фиолетового интернационала / «Партизанского движения» / «Коммунистического реализма», но, с другой стороны, они уже были включены в работу НБП и прекратить эту деятельность означало лишиться организационных и пропагандистских структур Национал-большевистской партии, оставить незавершенными уже начатые проекты и т. п.

С серьезнейшими проблемами столкнулась крупнейшая организация «новых левых» — «Студенческая защита». Во-первых, как показал провал попытки «Студенческой защиты» провести очередную уличную акцию в Москве в феврале 1997 г., все противники «Студенческой защиты» изучили тактику профсоюза — и научились ее эффективно нейтрализовывать (в феврале безупречно сработала цепочка «проправительственные СМИ — власть — Ассоциация профсоюзных объединений студентов (АПОС)[320]»: газета «Сегодня» загодя разузнала о планируемых «Студенческой защитой» беспорядках, опубликовала об этом статью, представители правительственных структур прочли ее, связались с АПОС и предложили «принять меры», АПОС откликнулась и отменила свой студенческий марш; сама «Студенческая защита» оказалась не в состоянии провести в Москве крупную уличную акцию, не паразитируя на «официальных» студенческих профсоюзах). В ряде мест активность «Студенческой защиты» была сведена на нет или резко снижена путем изъятия из активного политического процесса наиболее авторитетных или наиболее экстремистски настроенных лидеров. Так, в Нижнем Новгороде самое радикальное (из четырех существующих в городе) отделение «Студенческой защиты» фактически развалилось после того, как ФСБ арестовала по обвинению в транспортировке наркотиков лидера отделения Ильи Жаркова (тов. Панкера). Обвинение доказать не удалось, несмотря на трехдневные непрерывные допросы, но И. Жарков за это время был отчислен из университета как не явившийся на сессию, а его соратники по «Студенческой защите», запуганные администрацией университета, разбежались.[321] Основатель «Студенческой защиты» в Самаре Игорь Берендяев, имевший репутацию блестящего организатора, погиб при загадочных обстоятельствах.[322]

Во-вторых, «Студенческая защита», в создании которой изначально играли важную роль силы, не относящиеся к лагерю собственно «новых левых», то есть комсомольцы, стали ареной борьбы противоборствующих комсомольских организаций. В результате в ряде мест возникла ситуация, когда те или иные организации (вузовские или даже городские, областные) оказались под контролем комсомольцев — сторонников И. Малярова (например, в Воронеже или одна из четырех организаций «Студенческой защиты» в Нижнем Новгороде), либо под контролем комсомольцев — сторонников П. Былевского (например, в Арзамасе-16 или одна из организаций в Тюмени). Эти организации, продолжая именоваться «Студенческой защитой», фактически выпали из лагеря «новых левых» и превратились в обычные комсомольские структуры, не подчиняющиеся Исполкому «Студенческой защиты». Иногда этот процесс приобретал еще более изощренные формы. Так, крупнейшая организация «Студенческой защиты» в Ростове-на-Дону, контролировавшаяся И. Маляровым, после ссоры Малярова весной 1997 г. с руководством КПРФ, перешла под контроль КПРФ.

В-третьих, по мере разрастания «Студенческой защиты» до 15-тысячного профсоюза выявилось отсутствие формальной теоретической платформы организации и негативный характер крайне либерального подхода к членству (заявительный порядок вступления в «Студенческую защиту»). В профсоюз вливались на местах многие студенческие профгруппы, недовольные полным бездействием АПОС. Но сами по себе эти группы сплошь и рядом не имели к «новым левым» (и вообще к леворадикалам) никакого отношения. В Томске, например, в ряды «Студенческой защиты» влились Независимый студенческий христианский профсоюз и Студенческий евангельский профсоюз.[323] Это естественным образом влекло за собой деполитизацию «Студенческой защиты» с перспективой ее превращения из организации «новых левых» в обычный студенческий профсоюз, не входящий в систему ФНПР (то есть в так называемый альтернативный профсоюз).

В-четвертых, Общероссийский исполком «Студенческой защиты» оказался не готов к такому развитию событий, не смог найти механизмы управления разросшейся организацией и практически пустил дело на самотек. Обнаружился даже явный разрыв между пониманием лидерами «Студенческой защиты» того, что их организация не может и не должна представлять интересы всех студентов, а призвана защищать интересы лишь представителей малообеспеченных слоев и тех, кто оказывается (или в перспективе окажется) в проигрышной ситуации в условиях рыночных реформ (это понимание зафиксировано некоторыми членами Исполкома в их публикациях[324]) или реальной практикой «Студенческой защиты», пытающейся де-факто стать выразителем интересов всех студентов: и бедных и богатых, и гуманитариев и технарей, и детей рабочих и детей новых русских.

Никаких жизнеспособных проектов выхода из создавшегося положения лидеры «Студенческой защиты» разработать не смогли.[325]

Фактически в ситуации застоя оказались и «пролетаристы» (ОПОР). ОПОР надеялся выйти из застоя путем обращения к методам традиционной политики — то есть путем создания «партии рабочего класса», однако сработают ли в России конца XX — начала XXI в. методы, доказавшие свою результативность в начале XX в., — весьма проблематично.

Кризис методов соединился с кризисом идей, кризисом моральным и духовным. Ярким примером можно считать опереточное дело «Новиков против Гёргенрёдера», которым анархистские сообщества России, Белоруссии, Украины и ФРГ занимались в 1996 г. вместо пропаганды и другой политической работы.

Зимой 1996 г. немецкие анархисты из Берлинской организации Международной ассоциации трудящихся (FAU—IAA) решили оказать помощь российским анархистам. Западные анархисты согласны были издавать для русских единомышленников газету (журнал, бюллетень). Идея принадлежала известному белорусскому анархисту Олегу Новикову (тов. Лёлик) и выехавшему в 1994 г. из Молдавии в Германию анархо-католику Игорю Гёргенрёдеру, защитой прав которого в 1991–1994 гг. занималось все анархистское сообщество СНГ. В качестве объекта помощи была выбрана Питерская лига анархистов (ПЛА). Издание решено было назвать «Саксаул».

Когда в Берлине ознакомились с материалами первого номера «Саксаула», немецкие товарищи расценили их как провокационные. Подписанные именами реальных анархистов (в основном из Санкт-Петербурга), но, как впоследствии выяснилось, ими не сочиненные, материалы, действительно, были «своеобразными» и превосходили все, что когда-либо печаталось в «Лимонке». В одном материале рассказывалось, что Министерство обороны в массовом порядке посылает на плантации мака и конопли новобранцев, где те содержатся на положении рабов, получая вместо пищи наркотики. В другом рассказывалось о террористическом акте, совершенном в природе не существующей анархистской подпольной организацией «Самум» («Самоотверженные удары по мироедам»), «Самум» якобы приговорил к смертной казни и казнил в Псковской области некоего Щетинникова, нового русского, по совместительству — растлителя малолетних (сцена растления описывалась). В третьем материале рассказывалось, как партия Е. Гайдара заражает сибирской язвой население Челябинской области. В четвертом — как по приказу С. Шахрая в Ингушетии было уничтожено 57 местных жителей, в основном женщин и детей («несчастных заперли в сарае, где их потом забросали гранатами»[326]). Самым замечательным материалом была статья «Изнасилована Галина Старовойтова», в которой с видимым удовольствием и подробным натуралистическим описанием многих деталей рассказывалось об этом якобы достоверном факте.

В анархистской среде быстро сложилось два взаимоисключающих мнения об авторстве этих текстов. По мнению одних, они были сочинены О. Новиковым, по мнению других — И. Гёргенрёдером. В результате «все анархо-тусовки от Пиренеев до Владивостока разделились на сторонников и противников Лёлика».[327]

Оба кандидата в провокаторы были личностями примечательными.

Олег Новиков в 1990 г. успел побывать в рядах крайне правой Национально-демократической партии Украины, затем был создателем Комитета украинских анархо-националистов (УАН), а в 1991 г. совместно с Юрием Докукиным (тов. Эрнесто) создал полумифическую организацию ФАРА (первоначально расшифровывалось как «Федерация анархического революционного авангарда», затем как «Фронт анархо-революционного авангарда»), ФАРА прославилась тем, что «приговорила к смерти» лидера украинских националистов Степана Хмару и лидера КАС Андрея Исаева (причем и тот и другой восприняли этот «приговор» всерьез). После «раскола» ФАРА на «боевую фракцию» (сам О. Новиков) и «умеренно-экстремистскую фракцию» (Ю. Докукин) каждая фракция выпускала самостоятельное издание: О. Новиков — газету «Че», а Ю. Докукин — газету «Рупор экстремиста». (Формальным поводом для «раскола» явились «разногласия» между О. Новиковым и Ю. Докукиным по пунктам, кто из них «тормозит» «порыв масс расправиться с угнетателями посредством революционного террора» и какой класс — люмпен-пролетариат или просто пролетариат — должен стать гегемоном революции.[328]) ФАРА заявила о вступлении в Федерацию революционных анархистов (ФРАН). В 1992 г. О. Новиков участвовал в создании Федерации анархистов Белоруссии (ФАБ), а позже возглавил Свободный студенческий профсоюз Беларуси. О. Новиков прославился организацией уличных акций в Минске, неизбежно перераставших в столкновения с милицией. Из Белорусского государственного университета его исключили. В 1992 г. О. Новиков был среди тех участников V съезда Ассоциации движений анархистов (АДА), кто провозгласил создание «Марксистско-ленинской ассоциации движений анархистов» — АДА (м.-л.).[329] О. Новиков выпускал удивительные листовки, где на фоне изображений студенток, занимавшихся в общежитии лесбийским сексом, помещались «революционные» призывы «залюбить систему насмерть» и организовать «неделю активных действий за сексуальную революцию».[330]

Некоторые особенности поведения О. Новикова описаны в журнале «Черная звезда»: «Он писал всем левым группам и во все левые издания, и перед каждой группой он представал в новом обличье: для ИРЕАН он анархо-коммунист; для эсеров — группа, состоящая из левых соцдемократов и правых анархистов; для КАСовцев — КАСовская группа; для «Рабочей демократии» он был членом «Рабочей демократии»; для «Рабочей борьбы» — членом «Рабочей борьбы»; для самарской Партии диктатуры пролетариата — кандидатом РПДП(б); для «спартаковцев» — симпатизантом их тенденции. Так проявился талант О. Новикова к конспирации, и он стал получать на халяву целый ворох левых газет. Про свои взгляды Олег писал так: «Ну конечно же, мы все анархо-коммунисты, правда, близкие к троцкистам по средствам и к эсерам по методам». Говорят, что в Киеве тогда вошло в моду новое выражение «лепить ФАРу», означающее примерно то же, что «нести туфту».[331]

Другим «кандидатом в провокаторы» был Игорь Гёргенрёдер, анархо-католик из Кишинева, эмигрировавший в Германию как этнический немец (с происхождением И. Гёргенрёдера не все ясно: по одним сведениям, он — сын пленного немца, по другим — сын ссыльных немцев-трудармейцев, по третьим — сын русского дворянина немецкого происхождения, по четвертым — сын белогвардейского офицера, героически сражавшегося с большевиками в Гражданскую войну;[332] интересно, что все версии восходят к самому И. Гёргенрёдеру!). «Черная звезда» пишет о Гёргенрёдере так: «…полупарализованный инвалид в коляске. Он всю жизнь испытывал болезненный интерес к сексу. Видимо, хотелось узнать, что же это такое. Единственная вышедшая из печати его книжка — «Сборник русских эротических сказов» — в самые разлиберальные постперестроечные годы была запрещена к ввозу в Россию (из Молдавии) как чересчур уж жесткое порно… Особую злобу он затаил на Союз писателей Молдовы, который, видимо, провинился тем, что самого Гёргенрёдера не печатал. К письмам (адресованным анархистам СНГ. — А.Т.) прилагались публицистические статьи, которые Игорь просил всех пристроить в прессе. Но политические издания брать их не хотели — слишком уж откровенная порнография, а порнографические отказывали потому, что слишком много политики. Единственную статью под названием «Кровавый секс» удалось напечатать вездесущему Ю. А. Нерсесову в фашистской газете «Русское сопротивление» под русским псевдонимом (там все печатались под русскими фамилиями, и Максим Израилевич Гантварг, и Борис Иосифович Ирзак, и Антоша Розенвайн, и наш добрый друг Александрос Колпакиди)».[333] Несмотря на явную неприязнь «Черной звезды» к И. Гёргенрёдеру, это описание довольно реалистично. В откровенно патологической статье «Кровавый секс» И. Гёргенрёдер рассказывал леденящие душу истории о том, как женщины — «боевики Народного фронта Молдовы» во главе с известной поэтессой Леонидой Лари зверски расправлялись в Молдавии с коммунистами, преимущественно путем их коллективного изнасилования с летальным исходом. В статье смаковались натуралистические подробности (иногда анатомически недостоверные) таких «садистских действий» молдавских демократок.[334] Девушки, работающие в Отделе нетрадиционной печати (самиздата) в Государственной публичной исторической библиотеке, «рыдали над этой статьей и спрашивали: «Неужели такое бывает?»…»[335]

Книга И. Гёргенрёдера «Русский эротический сказ» не была, конечно, «уж слишком жестким порно», а была обычной порнографией, талантливо закамуфлированной под якобы народные сказы, якобы записанные И. Гёргенрёдером в 1974–1975 гг. «в деревнях Уральской, Оренбургской, Курганской и Челябинской областей». То, что это не «народное творчество», а продукт явно больной фантазии самого И. Гёргенрёдера, — несомненно.[336]«Сказам» было предпослано предисловие И. Гёргенрёдера, в котором он описывал феерические празднества типа сатурналий, будто бы справлявшиеся в деревнях вышеуказанных областей по каждому удобному поводу (постройка сарая и т. п.). С большим чувством и вниманием к анатомическим подробностям И. Гёргенрёдер описывает обряды, якобы сопровождавшие эти празднества, например, обряд выпивания обнаженными девушками ведра парного молока, каковое ведро должен удерживать на эрегированном пенисе молодой деревенский парень до тех пор, пока все молоко не будет выпито.[337]

Несомненно, и О. Новиков и И. Гёргенрёдер были людьми, явно склонными к мистификациям и испытывавшими несколько преувеличенный интерес к проблемам пола. Оба могли оказаться авторами «Саксаула». Балаганная история с «Саксаулом» была воспринята анархистским миром России (и СНГ вообще) всерьез. И О. Новиков и И. Гёргенрёдер обвинялись в провокаторстве и в сотрудничестве со спецслужбами. В кампанию взаимных обвинений и оскорблений оказались вовлечены ведущие анархистские организации России (исключая КАС), Украины, Белоруссии и ФРГ, а отчасти и Нидерландов, Испании и Польши. Неясно, куда делись 6000 марок ФРГ, выделенные FAU-IAA на издание «Саксаула». Было создано два третейских суда (с участием аргентинских троцкистов и польских анархистов) для урегулирования этого дела (впрочем, обе стороны оба суда проигнорировали). Совет Питерской лиги анархистов (ПЛА) принял 29 февраля 1996 г. «Закрытое заявление», в котором заклеймил О. Новикова как провокатора, но 3 марта 1996 г. дезавуировал это заявление.[338]

По накалу страстей, кипевших в анархистском сообществе, скандал, связанный с делом «Новиков против Гёргенрёдера», сравним, наверное, только с накалом страстей, кипевших в связи с расколом I Интернационала на сторонников К. Маркса и М. А. Бакунина. Но теперь история повторилась в виде фарса и показала всю глубину деградации анархистского мира.

Именно сочетание кризиса методов с теоретическим, моральным и духовным кризисом привело к тому, что леворадикальное движение, по сути, лишилось многих наиболее талантливых своих представителей, как минимум, пытавшихся развивать теорию. Дмитрий Жвания ушел в НБП, Михаил Цовма ушел в личную жизнь, Алексей Цветков вынужден был почти все время уделять газете «Лимонка», Петр Рябов официально порвал с КАС и выступал на страницах журнала «Наперекор» с проповедью примирения с религией. И т. д.

Для значительной части леворадикального движения (анархистов, в первую очередь) кризис 1996 — начала 1997 гг., несомненно, является лишь следствием и развитием предыдущего кризиса, ставшего для многих очевидным уже в 1993 г. Но констатация кризиса тогда не сопровождалась его внутренним осознанием. Единственным из леваков, претендующим на роль теоретика и пытавшимся тогда же, в 1993 г., осмыслить кризис движения, был П. Рябов. Он справедливо констатировал: «… участие в неформальном движении почти ни для кого не проходит даром — ведет к опустошению, моральной и интеллектуальной деградации, потере себя, самообману и депрессиям» и дал такой портрет леворадикалов: «Мелкие «коммунальные» склоки за крохи власти и огромные амбиции; чисто вещное, объектное отношение… друг к другу при полном отсутствии цивилизованной дискуссии и представления о правах человека; такое же полное отсутствие какой-либо теоретической работы, осмысления окружающих реалий, помноженное на чудовищное невежество подавляющего большинства активистов, вне зависимости от партий; нулевая связь с реальной жизнью «простых» людей и шизофреническая замкнутость движения на самого себя, на свои кухонные разборки, магические заклинания и мифологемы, почерпнутые из прошлых веков; пошлость и безликость движения, творческая импотенция и почти абсолютный вакуум личностей и идей…»[339] Но эти ламентации и горькие рассуждения П. Рябова были восприняты леваками как «брюзжание кабинетного анархиста» или инвективы — и проигнорированы.

Спустя два года то же самое — только еще резче — написал В. Дамье: «Клубок змей, гордо именующий себя «ан. — движением» экс-СССР… спившихся внесистемщиков… обломанных циников… самовольных вождишек… адептов последнего писка ан. — моды — «веселого анархизма», этаких homo ludens, анархистов играющих… Довольно гальванизировать труп».[340] Анархисты постарались проигнорировать и эти рассуждения.

Летом 1995 г. на страницах газеты «Новый свет» была предпринята попытка проанализировать причины кризиса анархистского движения (на примере Украины): «Отсутствие твердой программной основы, то есть разработанной, обусловленной тенденциями общественного развития системы целей и средств к их достижению, неумение и просто нежелание большинства анархистов «призыва» 89–90-х гг. вести целеустремленную систематическую работу по пропаганде анархических идей, по предложению анархических, то есть основанных на солидарности и самоорганизации граждан, альтернатив политическому решению общественных проблем, значительная засоренность случайными людьми — все это, безусловно, сыграло свою негативную роль. Но самое главное — анархизму так и не удалось пока нащупать… свою социальную базу. Ни одна из социальных групп и прослоек… общества не восприняла идеи солидарности, самоорганизации и самоуправления как свои, как отражающие непосредственные жизненные интересы. Этим, собственно, и обусловлены все вышеперечисленные негативные факторы».[341] Однако нежелание анархо-массы читать о себе правду, думать о причинах кризиса (и думать вообще) и искать пути выхода из него оказалось исключительно велико. Статья была проигнорирована как посвященная «чисто украинским проблемам».

Зато бурю возмущения тогда же вызвала в анархистском мире статья А. Цветкова «Прощай, анархия!», хотя ничего принципиально нового Цветков не написал, и статья отличалась от вышеизложенных только ярким литературным языком: «Потолкавшись по рок-подвалам, среди таких же нетрезвых борцов и общедоступных девиц, устав от бесконечных собраний и разговоров о классовой войне, ты… понимаешь, что изменить такими методами ничего нельзя и, что самое пугающее, начинаешь подозревать, что никто из них и не хочет ничего изменить, променяв свою непримиримость на маргинальное существование на обочине автострады. Они так и будут годами читать собственные журналы и мечтать о победе мировой революции, неизбежной после того, как хамский примитивный народ дозреет до их универсальных истин».[342] Складывается впечатление, что основная вина Цветкова заключалась в том, что он «вынес сор из избы».

Последним, кто пытался обратить внимание анархистов на тотальный кризис движения и подтолкнуть их к поиску путей обновления, был лидер «Хранителей Радуги» Сергей Фомичев. С. Фомичев также фиксировал, что анархо-движение пребывает в кризисе как минимум с 1993 г.: «К 1990 году в бывшем СССР сформировалось мощное анархистское движение, насчитывающее в своих рядах несколько тысяч человек. Уже к 1993 г. этого движения практически не существовало. Где-то в период между двумя московскими «белыми домами» движение распалось… Движение распалось потому, что не смогло приступить к реализации своих задач. Задач… у движения попросту не было. Ему нечего было предложить вышедшим на улицу людям. Оно не имело ни малейшего представления о том, каким образом и что именно нужно делать для воплощения своих идеалов».[343]

Нарисованная С. Фомичевым картина глубоко пессимистична:

«Современные российские (и все остальные бывшие советские) анархисты в основном ничего не делают. Они практически не занимаются теорией и лучшее, что могут выдать, это манифест или памфлет, а также не особенно глубокие статьи по истории анархизма.

Разрыв между утопией и существующей реальностью настолько велик, что о какой-либо продуманной стратегии анархистского движения не может быть и речи».[344]

С. Фомичев признал организационную и теоретическую несостоятельность как анархо-синдикалистов, так и анархо-коммунистов (которых он называет «революционными» анархистами): «Анархо-синдикалистам в нашей стране не удалось сделать ничего абсолютно синдикалистского, однако они продолжают упорно держаться за догматические концепции, разработанные главным образом в конце прошлого века…

Странная вещь: лидер ГРАС Вадим Дамье, говоря о «зеленых» как о политическом трупе только потому, что их общественная активность к началу 90-х упала, свято верит в анархо-синдикализм, звезда которого закатилась еще в 30-е годы…

«Революционеры» мало думают об изменении условий революционной борьбы. Это им, как правило, ни к чему. Современный уровень технологии, который имеется в распоряжении спецслужб, не позволяет существовать подпольным террористическим организациям анархического толка».[345]

С. Фомичев справедливо указывал на абсурдность восприятия анархистами панков как «нового революционного класса»: «Ориентация на панков как на революционный класс — красивая телега и ничего больше. Трудно найти панка, который бы дочитал до конца «Одномерного человека» (вряд ли хоть один вообще начинал читать Маркузе, да и издали его у нас совсем недавно). А ведь это в некотором роде библия «новых левых»…» Он отмечает также тенденцию к эстетизации политики у анархистов (то есть фашистскую по психологии тенденцию): «На первый план выходит эстетика революционной поэзии. Крутость фразы становится решающим аргументом в дискуссии, пусть даже она сколь угодно абсурдна… Тот же механизм, что и у общества потребления… — красота и изящество обертки, а не качество содержания становятся решающим фактором. Этакий революционный тампакс с кровью синего цвета, подобный тому, что можно увидеть на известном рекламном продукте».[346]

С.Фомичев надеялся вызвать в анархистских кругах дискуссию, которая, возможно, могла бы помочь анархистам в поисках путей выхода из кризиса, но его надеждам не суждено было сбыться. Если до того анархисты предпочитали не замечать критику или отвергать ее как «выпады ренегатов» (в случае с Цветковым), то на статью С. Фомичева последовали отклики, показавшие, что анархистское сообщество просто не поняло, о чем писал С. Фомичев и ради чего. Отвечавшие С.Фомичеву Игорь Мангазеев и Александр Шубин каждый в своих статьях и отказались признать существование кризиса в анархистском движении — и в то же время согласились с наличием такого кризиса. Собственно, и ответ И. Мангазеева, и ответ А. Шубина на статью С. Фомичева не были ответами, что само по себе — показатель тяжести ситуации, сложившейся в анархистском сообществе в области теоретической мысли. И. Мангазеев заявил (вслед за Эдуардом Бернштейном): «конечная цель — ничто», а А. Шубин посвятил большую часть своей статьи апологии «Общины», КАС, А. Исаева и себя лично, предложив в качестве лекарства от всех болезней опыт «исторических лидеров» КАС, то есть уход из анархистского движения ради решения конкретных «оперативно-тактических» задач в рамках других, не анархистских, движений и структур. Последнее, возможно, — разумное предложение, но все же его нельзя считать путем вывода анархистского движения из кризиса, это, безусловно, — капитуляция перед лицом кризиса: вплоть до упразднения анархистского движения вообще.[347]

Отдельные видные леваки фиксировали печатно и кризис анархизированного «зеленого» движения. Так, один из лидеров Питерской лиги анархистов Петр Рауш на примере акций радикальных экологистов в Череповце показал утопичность (если не сказать — абсурдность) требований радикальных экологистов, порочность их установки на согласие с патронирующе-распределительной ролью бюрократии (государства), указал на подмену радикальными экологистами активной самодеятельности общества «героизмом одиночек» и на «умышленное мифотворчество» вокруг летних лагерей радикальных экологистов.[348]

Известный деятель «зеленого» движения Юрий Шевчук (не путать с известным рок-певцом!) в 1997 г. вынужден был констатировать: «Зеленое движение стремительно маргинализируется… Нас перестают воспринимать всерьез в политическом плане — и скоро перестанут в социальном».[349]

А. Цветков, не являясь «зеленым», смог подняться над многими мифами экологистского движения и потому о кризисе экологизма высказался еще жестче: «…дело не в перенаселении, нации с самой низкой рождаемостью наносят биосфере максимальный ущерб… Гринпис — подставная контора, проплаченная корпорациями и пускающая в нужное русло экологическое недовольство широких масс».[350] Цветков же оказался в состоянии перейти от обличений к анализу сути экологизма и первым в России совершенно верно определил экологистское движение как «реформизм».[351]

Это было важным шагом в осознании в России изначальной тупиковости радикального экологизма, тем более что не только отечественные леваки, но и в целом общественная мысль в России пока не понимает, что экологистское движение — это по сути своей движение реформистское, а не революционное, направленное на локальные улучшения и совершенствования при сохранении (и даже укреплении) основ существующей экономической и социальной системы. Более того, поскольку зачастую радикальные экологисты занимаются сохранением тех или иных природных объектов от изменений, они объективно выступают в роли консервативной, патриархальной силы (а иногда и прямо ретроградной, реакционной — как в случае принципиального неприятия атомной энергетики вообще; поэтому совсем не случаен столь смущающий радикальных экологистов феномен сращивания на местах «зеленых» с фашистами — например, в рядах Российской партии зеленых[352]). Это значит, что экологистская работа в принципе не является органичной сферой деятельности леваков (как революционеров) — и вытеснение леваков из неорганичной им природоохранной деятельности силами, лояльными к рыночной экономике и буржуазной демократии, — всего лишь вопрос времени. Подобное явление уже имело место в мировом профсоюзном движении. Профсоюзная работа по сути своей (то есть борьба за улучшение экономического положения наемных работников при сохранении самой системы наемного труда) — работа именно реформистская. Анархо-синдикалисты, занимавшиеся профсоюзной работой, точно так же оказались в неорганичной для них, как для социальных революционеров, сфере деятельности — и потому неизбежно были со временем вытеснены из этой сферы реформистскими, социал-демократическими, либеральными и христианскими профсоюзами — без всяких шансов на восстановление утраченных позиций.

Показательно, что практически никто из леворадикалов не осознавал кризис и леворадикального движения и леворадикальной идеологии как всеобщий и системный. Отдельные представители мира леваков говорили и писали либо о кризисе отдельных организаций, либо о кризисе отдельных методов, в лучшем случае — отдельных секторов левацкого мира. П. Рябов, В. Дамье, С. Фомичев и др. фиксировали несомненный кризис исключительно анархистского движения, В. Тупикин — троцкистского, П. Рауш, Ю. Шевчук и А. Цветков — экологистского. Это не только свидетельство низкого уровня способностей к обобщению у лидеров нынешних российских леворадикалов, но и гарантия продолжительности и неразрешимости кризиса.

Между тем, системность кризиса леворадикального движения видна уже из его полиморфности и из того факта, что абсолютно все леваки столкнулись с одними и теми же причинами и факторами кризиса.

Все леворадикалы считают себя представителями социальных движений, но при этом они так и не нашли того социального слоя (класса), чьи интересы они выражают и который согласен с этим и поддерживает их как выразителя своих интересов. То есть все леворадикалы в современной России лишены социальной базы. Даже «Студенческая защита», формально являвшаяся выразителем интересов студенчества как социального слоя, реально таковым, конечно, не была — во-первых, потому что в современной России студенчество не выступает в качестве однородного социального слоя с едиными интересами, а во-вторых, потому что политическая ориентация «Студенческой защиты» оказалась явно левее политической ориентации большинства студентов. В наиболее благоприятном по сравнению с другими леваками положении находились «пролетаристы», которые определяли себя как выразителей интересов рабочего класса, действительно пытались осознать реальные интересы этого класса и вербовали себе сторонников именно в рабочей среде. Однако наличные экономические процессы (деиндустриализация) быстро размыли потенциальную социальную базу «пролетаристов» (важнейшей причиной сокращения численности ОПОР в последние 1,5–2 года было именно прекращение деятельности ячеек ОПОР из-за закрытия отдельных цехов и целых предприятий).

Все леворадикалы столкнулись с фактом несоответствия своей идеологии непосредственным задачам, стоящим перед леворадикальным движением. Во-первых, идеологические схемы, используемые леваками, оказались в основном устаревшими, с помощью этих схем оказалось невозможно анализировать процессы, происходящие сегодня в стране и в мире. Во-вторых, несомненен высокий уровень мифологизированности идеологии леваков, что не позволяет носителям этой идеологии принимать действительность такой, какая она есть, и заставляет их зачастую существовать в частично вымышленной реальности. В-третьих, несомненен эклектизм левацкой идеологии (у анархистов и «новых левых» — больший, у троцкистов и «пролетаристов» — меньший), доходящий нередко до сосуществования противоречащих друг другу идеологем. Такой эклектизм, безусловно, препятствует выработке систематизированного и научного мировоззрения. Парадоксальным образом те леваки, кто в наименьшей степени страдает от эклектизма — троцкисты, — в наибольшей степени страдают от догматизма. Таким образом, одна крайность занимает место другой, что свидетельствует о недиалектичности левацкой идеологии в целом. В-четвертых, все леворадикалы так и не смогли адаптировать свои теоретические построения к современным условиям, уровню и особенностям мышления масс и вообще сделать их привлекательными для масс (не говоря уже о том, что зачастую леваки пользуются непонятным рядовым гражданам эзотерическим или начетническим языком, «партийным жаргоном»), В несколько лучшем по сравнению с другими леваками положении здесь находятся «новые левые», поскольку они оперируют все же многими достижениями зарубежной общественной мысли второй половины XX в. и открыты к дальнейшему усвоению таких достижений. Но это преимущество практически сводится на нет чудовищно низкой теоретической грамотностью большинства «новых левых», малой доступностью зарубежных теоретических источников (из-за незнания большинством «новых левых» иностранных языков) и традиционно присущим «новым левым» увлечением явно деструктивными для создания цельной идеологии факторами: психоделикой, мистицизмом, акцентированием на проблеме поиска «альтернативного» стиля жизни и т. п.

Все леворадикалы столкнулись с несоответствием форм своей организации задачам, которые поставила перед леваками реальная общественно-политическая практика сегодняшней России. Организационные формы российские леваки в практически неизмененном виде унаследовали из советского периода (времен «перестройки») и, жизнеспособные тогда, эти формы оказались недейственными сегодня. Собственно, левацкий мир знает всего две формы организации: секта и тусовка (как ни странно, они могут при случае переходить друг в друга). Секта заранее обречена на самоизоляцию, тусовка запрограммирована на развал. Единственным примером другой организационной формы в леворадикальном мире является ОПОР. ОПОР создал сколько-то упорядоченную структуру по смешанному производственно-территориальному принципу, взяв за основу частью принципы построения профсоюзных организаций, частью — принципы построения дореволюционной РСДРП. Избранная ОПОР оргструктура воспрепятствовала превращению организации как в секту, так и в тусовку, но не дала никаких ощутимых преимуществ в деле развития организации, расширения рядов и т. п.

Все леворадикалы столкнулись с фактом финансовой несостоятельности своих структур. Подавляющее большинство левацких организаций и групп в СССР/ России создавалось без учета и даже без простого понимания того факта, что любая общественная деятельность требует финансирования. Леворадикальные организации во всем мире черпают финансовые средства из следующих источников:

а) первичный финансовый капитал (собственность) членов;

б) коммерческая деятельность, доходы от продажи партийной прессы (литературы);

в) членские взносы (иногда достигающие 10–15 % доходов), пожертвования, зарубежная помощь (например, помощь ИРА со стороны ирландской общины США);

г) экспроприации, обложение «революционным налогом» коммерческих структур (как, например, ЭТА в Стране Басков).

Первичным капиталом (собственностью), достаточным для финансирования активной политической деятельности, леваки в России не располагают. Для экспроприаций и введения «революционного налога» у них нет ни технических средств, ни практических навыков, ни элементарной личной смелости. Членские взносы существуют лишь в ОПОР, но объем их в связи с падением уровня доходов рабочих явно недостаточен не только для расширения деятельности организации, но даже для поддержания ее на прежнем уровне. Попытки некоторых групп троцкистов и анархистов ввести членские взносы успехом не увенчались: члены организаций всячески уклонялись от уплаты взносов. Продажа партийных изданий перестала приносить доходы с 1991 г. — с момента «инфляционного обвала» в России. Коммерческие структуры с целью самофинансирования смог создать ОПОР, но затем они пришли в упадок (это было связано с общим экономическим кризисом). В конце 1996 — начале 1997 г. попытку создать коммерческую структуру, призванную финансировать деятельность организации, предприняли анархо-экологисты из «Хранителей Радуги». Говорить об успехе или провале этого проекта пока рано.[353] Наконец, финансовую помощь с Запада традиционно получали троцкисты и анархисты (КАС, КРАС — МАТ), но практика показала, что, во-первых, эта помощь недостаточна, а во-вторых — российские леваки неспособны ею правильно распорядиться.

Все леворадикалы столкнулись с исчерпанностью традиционных методов деятельности. Почти все применяемые ими методы (начиная от листовочных кампаний и кончая «оранжевыми акциями») унаследованы от советского периода. В постсоветской России они перестали действовать. В постсоветский период леваки смогли обновить свой арсенал лишь одним новым методом — «пропагандой действием» (то есть устройством уличных беспорядков с последующей рекламой их в левацком мире). К 1997 г., как уже отмечалось выше, этот метод себя исчерпал. Новые методы пока не выработаны или, как минимум, не предложены.

Все леворадикалы страдают от отсутствия стратегии. Не имея четкой и разработанной теории, крайне туманно представляя себе желаемый общественный идеал, леваки оказались вынуждены заменить стратегию тактикой. Но даже и тактика у них сводится к двум основным формам: «методу тыка» (то есть слепого поиска путем проб и ошибок) и «методу простой реакции» (то есть инстинктивного ответа на воздействие внешней среды: приглашают выступить на конференции — выступаем, нападают фашисты — разбегаемся или, как вариант, отбиваемся). При таком уровне «стратегического мышления», конечно, наивно рассчитывать на какие-либо успехи.

Все леворадикалы страдают от отсутствия ярких (харизматических) личностей, природных вождей, ораторов, блестящих публицистов и т. п. Это влечет за собой средний (и даже низкий) уровень леворадикальной печатной продукции, ее идейную и художественную вторичность, провинциальность, безликость, засилье мелкотемья и т. п. Естественно, такое положение не стимулирует приток к левакам талантливой молодежи. На рынке идей, теорий и образов конкуренты леваков оказались способны вызвать к себе куда больший интерес — и тем привлечь талантливую молодежь.

Все леворадикальные организации страдают от крайне низкой дисциплины и низких моральных качеств своих членов. Лень, тщеславие, необоснованные амбиции, эгоизм, жадность и трусость — обычный набор качеств среднего человека — является таким же обычным набором и у леваков. Между тем, историческая практика показывает, что оппозиционные движения, находящиеся в радикальной оппозиции к существующей системе и ориентированные на тотальное разрушение ее (в том числе леваки), способны добиться каких-то успехов, только если они смогут привлечь к себе достаточно большое число лиц с нестандартными психологическими характеристиками (фанатиков, альтруистов, героев). Политическая деятельность не в рамках общепринятых правил, а вопреки им требует в массовом порядке высокого уровня самоотвержения, аскетизма, отсутствия страха перед репрессиями (тюрьмой, гибелью), тяжелыми бытовыми условиями (безденежьем, голодом) и вообще трудностями. Российские леваки — «дети общества потребления», воспитанные в условиях относительного комфорта, обеспечивавшегося государственной системой социальных гарантий в СССР, практически поголовно оказались не готовы к таким жертвам.

Наконец, идеология, организационные принципы, непосредственная политическая практика, метод мышления и личные особенности российских леваков не находятся в органичной связи друг с другом. В результате обычно российские леворадикалы создают некие межеумочные, промежуточные, химероподобные образования: и не партии парламентского типа, и не массовые движения протеста, и не гражданские инициативы (типа движения в защиту прав потребителей), и не подпольные заговорщические группы (типа вент карбонариев), и не вооруженные партизанские организации (городские или сельские) — а нечто неопределенное, мечтающее стать и первым, и вторым, и третьим, и четвертым, и пятым. Те организации леваков, которые пытались уйти от этой «традиции» («Студенческая защита», ОПОР), фактически двигались в сторону выхода из мира собственно леворадикалов и перехода в мир «большой политики» — и конституирования там в качестве какой-либо из форм, традиционных для системы гражданского общества буржуазной парламентской демократии. Описание идеологии леворадикалов сталкивается с определенными трудностями. С одной стороны, теоретики и их основные положения, под знаменем которых действуют те или иные леворадикальные группы, известны. С другой стороны, сами леваки — даже на уровне лидеров — зачастую этих теоретиков не читали (даже в пересказе) и эти положения представляют себе в самом искаженном виде, что, разумеется, сказывается на непосредственной практике движения. Особенно это относится к анархистам и «новым левым».

Своих собственных оригинальных идеологических систем российские леваки создать не смогли. В некоторых случаях (у троцкистов) это и невозможно, так как чревато потерей западной помощи — в практическом плане, и выходом за пределы собственно троцкизма — в теоретическом.

Идеологически российские леворадикалы распадаются на две родственные группы: первая группа — троцкисты и «пролетаристы», вторая — анархисты и «новые левые».

Легче всего с троцкистами. Хотя международное троцкистское движение расколото почти на 40 тенденций,[354] лишь некоторые из них представлены в России. При этом расколы в троцкистском мире происходят как правило по тактическим или мелким стратегическим вопросам. В целом же все троцкисты являются приверженцами марксизма в его троцкистском варианте. Основополагающими текстами для них являются, таким образом, тексты К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого (а затем уже тексты лидеров и/или теоретиков своей тенденции, при привлечении в ряде случаев текстов других марксистских теоретиков, в первую очередь Р. Люксембург). Все троцкисты видят в качестве цели построение коммунистического общества, что можно осуществить лишь путем победоносной социалистической (пролетарской) революции. Все троцкисты согласны с тем, что рабочий класс (пролетариат) будет играть роль ведущей силы и гегемона такой революции. Все троцкисты согласны с тем, что в авангарде борьбы рабочего класса должна стоять революционная марксистская партия ленинского типа (каждая тенденция мыслит себя ядром такой партии). Все троцкисты согласны с известным марксистским положением о том, что социалистическая революция должна носить международный (мировой) характер — и приводят СССР в качестве примера того, что бывает при отступлении от этого принципа. Все троцкисты согласны с теорией «перманентной революции» (вопреки распространенному мнению советского периода, зафиксированному даже в энциклопедиях[355] и сохранившемуся без изменений и в постсоветский период, «перманентная революция» вовсе не означала «экспорт революции», а была теорией перехода от буржуазно-демократической революции к социалистической — без разрыва между ними в виде конституирования буржуазно-демократического режима — и затем непрерывного развития социалистической революции «в течение неопределенно долгого времени» вплоть до установления социализма — с учетом обязательности интернационального характера такого процесса)'.[356]

Кардинальным расхождением в международном троцкизме является вопрос о характере советского строя. Сам Троцкий рассматривал существовавший в СССР общественно-политический строй как «промежуточный» между капитализмом и социализмом — с возможным исходом в будущем как в капитализм, так и в социализм.[357] Этой позиции придерживается большинство троцкистских тенденций. Видный троцкистский теоретик Эрнест Мандель уже после краха СССР повторил именно такую трактовку советского строя: «Советский Союз являлся посткапиталистическим обществом, замороженным на переходной стадии между капитализмом и социализмом в результате, с одной стороны, его международной изоляции от наиболее развитых индустриальных стран и, с другой стороны, негативных последствий бюрократической диктатуры во всех областях социальной жизни».[358]

Меньшинство международного троцкизма — вслед за Тони Клиффом, лидером тенденции International Socialism, считает существовавший в СССР строй «государственным капитализмом», хотя сам Троцкий решительно возражал против такого понимания сущности советского строя.[359] В России «клиффисты» были представлены группой «Социалистическая солидарность» во главе с Дэйвом Краучем, концепцию Т. Клиффа некоторое время поддерживала петербургская группа «Рабочая борьба», позже слившаяся с НБП.

В связи со сменой общественно-политического строя в России и других странах бывшего СССР этот вопрос приобрел чисто академический характер, что не мешает «клиффистам» и «антиклиффистам» клеймить друг друга самым ожесточенным образом.

Поскольку, наряду с недостаточным развитием производительных сил и международной изоляцией (отсутствием мировой коммунистической революции), троцкистская традиция считает важнейшей причиной «перерождения» «рабочего государства» в России бюрократию, троцкистская теория сосредоточилась на изучении и критике феномена бюрократии вообще, государственной бюрократии в частности и бюрократического перерождения революционных режимов в особенности. Э. Мандель (теоретик парижского Объединенного секретариата IV Интернационала) посвятил феномену бюрократии целую книгу — «Власть и деньги».

Отсюда — обязательные для троцкистов антибюрократическая нацеленность и антибюрократический пафос (интенсивность которых, впрочем, различна у разных тенденций). Из международных тенденций, наиболее далеко заходящих в критике бюрократии, в России был представлен «Рабочий Интернационал за восстановление IV Интернационала» (на который до момента своего развала в конце 90-х ориентировался Социалистический рабочий союз, СРС). «Рабочий интернационал» еще в 70-е гг. выкинул вполне анархистский по звучанию лозунг «Управление без полиции и бюрократии!».[360] Логично, что СРС в практической деятельности блокировался с анархистами из КРАС — МАТ, и обе группы активно идейно влияли друг на друга, тем более что лидер КРАС — МАТ В. Дамье одно время был близок к троцкизму и едва не был завербован Объединенным секретариатом IV Интернационала. Определенные варианты сближения троцкизма и анархизма, видимо, существуют — при взаимном движении обеих сторон друг к другу, как это показал видный французский анархист Даниэль Герэн в книге «За либертарный марксизм».[361]

В связи с этим троцкисты уделяют большое внимание вопросам «самоорганизации трудящихся масс (рабочего класса)», «демократического контроля низов над процессами управления», «рабочего контроля» и «рабочего самоуправления». Э. Мандель, например, составил целую антологию, посвященную этим темам.[362] Тенденция Тони Клиффа, впрочем, менее других зациклена на антибюрократизме и более других склонна к изучению и пропаганде креативных возможностей революционного авангарда,[363] приближаясь до определенной степени к концепциям Э. Че Гевары и Р. Дебре о «малом моторе, заводящем большой мотор».

Теоретическая антибюрократическая нацеленность троцкистов, что интересно, не отменяет высокой степени авторитаризма, жесточайшей дисциплины и откровенного бюрократизма в самих троцкистских группах, ^ что является одним из препятствий к укреплению троцкизма в России. Другим препятствием является догматическое представление о характере рабочего класса в России, с одной стороны, и нерабочее происхождение большинства троцкистов — с другой. Отсутствие ясных представлений об интересах, нуждах, образе жизни и способе мышления рабочих не дает троцкистам возможности укрепиться в рабочей среде. Сами рабочие, естественно, настороженно и даже неприязненно относятся к «радетелям со стороны» за их интересы. В результате лидеру Комитета за рабочую демократию и международный социализм (КРДМС) Сергею Биецу[364] даже пришлось рассказывать известной американской троцкистке Мэрилин Вогт-Дауни, что в Москве нет групп рабочих-троцкистов потому, что в столице отсутствуют… крупные промышленные предприятия!

Необходимо учитывать, что после распада СССР и исчезновения таким образом основного противника троцкизма — «сталинистского режима КПСС», с одной стороны, и провала надежд западных троцкистов на возникновение массового троцкистского движения в бывшем СССР — с другой, международный троцкизм переживает жестокий кризис. Это выражается и в области идеологии. Дело дошло до того, что виднейший деятель международного троцкистского движения, бывший секретарь IV Интернационала (до 1962 г.), лидер меньшинства Объединенного секретариата IV Интернационала, лидер «Международной марксистской революционной тенденции IV Интернационала» Пабло (Михаил Раптис) в интервью журналу «Альтернативы» публично заявил: «Я не троцкист, а критически мыслящий марксист».[366] Пабло призвал к радикальному обновлению и развитию марксизма (не троцкизма, а марксизма в целом), дополнению марксизма фрейдизмом и вообще высказал мысль, что для успешной революционной работы «нужен новый «Капитал», старый «Капитал» относился к Европе и низкому развитию производительных сил».[367]

Нынешний идеологический кризис троцкизма, впрочем, оказался благоприятным для теоретической работы троцкистов «на границах» и за рамками классического троцкизма — в первую очередь, тех теоретиков и тенденций, которые и раньше (с конца 60-х гг.) демонстрировали стремление к обновлению теории и практики. В частности, многие троцкисты расширили сферу деятельности далеко за пределы рабочего класса, восприняв идеи «новых левых» о революционной роли национальных, расовых, сексуальных меньшинств, женщин и студенчества (молодежи). В США троцкисты с 60–70-х гг. активно работают с этими группами населения, признав за ними специфические интересы — и налицо тенденция к нарастанию практической работы именно с этими группами, а не с рабочим классом. Эта тенденция сопровождается разработкой соответствующего теоретического фундамента.[368]

Часть французских троцкистов уже в 80-е гг. демонстрировала нетрадиционные подходы в области теории классов и приближалась к позициям «самоуправленческого социализма».[369] Э. Мандель — неожиданно для троцкиста — расширительно трактовал понятие «пролетариат»: «Согласно Марксу и программе Российской социал-демократической рабочей партии, которая была написана Лениным и Плехановым, пролетариат это все те, кто в силу экономического принуждения должен продавать свою рабочую силу. Это определение остается верным и сегодня, и оно касается гораздо более широкого слоя тружеников, чем только промышленный пролетариат. Если мы применим это определение к сегодняшнему миру, то пролетариат с полупролетариатом и беднейшим крестьянством составят два миллиарда человек».[370] Пабло активно пропагандировал опыт партизанской борьбы и создания структур самоуправления, который он получил в Алжире, где был в 60-е гг. советником президента Алжира Ахмеда бен Беллы по самоуправлению в сельской местности и совместно с Че Геварой занимался техническим обеспечением партизанской войны в бывшем Бельгийском Конго (Заире; ныне — Демократическая Республика Конго).[371] Лидер французской Lutte Ouvriere Арлетт Лагийе совершенно в духе теоретиков «новых левых» (например, Иммануила Валлерстайна) излагала процесс накопления капитала в развитых странах за счет «третьего мира», выводя таким образом противоречия из сферы чистой «борьбы классов» в сферу конфликта «капиталистическая метрополия — капиталистическая периферия» (первый мир — третий мир, Север — Юг).[372] Европейские троцкисты с 1968 г. стали пересматривать свое отношение к молодежи и студенчеству и, признав за ними специфические интересы и права, занялись работой в молодежной среде как среде «потенциального революционного авангарда».[373]

В России большой интерес к развитию молодежной субкультуры и контркультуры проявила группа «Российская секция Комитета за рабочий Интернационал» (тенденция Militant). Газета группы — «Рабочая демократия» — имела характерный подзаголовок: «Газета для трудящихся и молодежи, борющихся за свои права» (молодежь, таким образом, поставлена в положение «второго революционного класса»). В газете была введена постоянная страница «Молодежь и сопротивление». Тематика и идеологическая направленность материалов, публиковавшихся на этой странице, выходили далеко за рамки троцкистской традиции, что свидетельствовало о дрейфе группы в сторону идеологии «новых левых» и контркультуры 60-х гг.

Троцкисты — единственные леваки в России, у которых рядовые члены групп отличаются достаточно высоким уровнем теоретической подготовки (пусть даже догматической). У остальных леваков существует значительный разрыв теоретической подготовки лидеров и рядовых членов организаций, причем у анархистов и «новых левых» зачастую с идеологической грамотностью дело обстоит плохо как у лидеров, так и у рядовых активистов.

«Пролетаристы» так же, как и троцкисты, считают своей целью построение коммунистического общества, не отходя в понимании сути этого общества от классической марксистской традиции. В отличие от троцкистов «пролетаристы», однако, не высказываются твердо и однозначно относительно невозможности перехода от капитализма к социализму мирным путем — но лишь потому, что исходят из фундаментального марксистского тезиса о необходимости полного развития капитализма и появления социалистического способа производства внутри капиталистического. При такой постановке вопроса спор о мирном или насильственном характере социалистической революции действительно становится несколько схоластическим, относящимся к конкретике не известного еще в деталях будущего.

Кардинальным отличием «пролетаристов» от других представителей марксистской мысли в России (или тех, кто себя таковыми считает) является принципиальная установка на самоорганизацию рабочих, на неприятие классической советской схемы, по которой авангардная революционная партия приносит извне в рабочие массы революционные идеи и ведет затем за собой распропагандированных рабочих.

Лидер Общественно-политического объединения «Рабочий» Борис Ихлов — теоретик антисталинистского «пролетаризма» — рассматривает перестройку как процесс «превентивной революции», предпринятой элитой советского общества в условиях приближающегося экономического тупика, с одной стороны, и постоянно растущего образовательного уровня рабочих — с другой. По этой логике, самым разумным способом предотвратить неизбежное требование рабочих допустить их к участию в управлении производством и государством (в условиях, когда экономический тупик вылился бы в экономический кризис) было решение перераспределить государственную собственность таким образом, чтобы она перешла в частное владение политической элиты (тогда закон охранял бы собственность — уже частную — от «посягательств» (претензий на управление) со стороны массы наемных работников). При таком взгляде на вещи вполне логично представление Б. Ихлова об оппозиционных партиях (включая коммунистическую оппозицию) в России как об одной из частей истеблишмента, которая так же, как и все остальные части, заинтересована не допустить к собственности и управлению наемных работников.[374]

В отличие от части троцкистов (и тем более анархистов и «новых левых»), испытывающих симпатии к коллективной собственности на средства производства («собственности трудовых самоуправляющихся коллективов»), «пролетаристы» ориентируются на смену способа производства, на понимание социализма как нерыночного строя. Б. Ихлов отрицает коллективную собственность при сохранении товарно-денежных отношений, видя в ней вариант буржуазной по характеру собственности: «…не хватало еще вместо капиталистов заставить конкурировать, противостоять друг другу трудовые коллективы (еще круче — в разных национальных республиках). Ведь и зарплата зависит не только от распределения дохода внутри предприятия или технологической политики, но и от самого дохода, то есть от качества товара, который оценивается потребителем. То есть невозможно овладеть отношениями собственности лишь внутри предприятия, задача рабочего коллектива выходит за рамки предприятия».[375]

Б. Ихлов полагает главным «освобождение труда», то есть ликвидацию обезличивающего абстрактного труда. Без этого невозможен никакой «контроль снизу» над механизмом управления.[376] В марксистской традиции это предполагает такую смену способа производства, при которой осуществилась бы ликвидация разделения труда на умственный и физический. При этих условиях, полагает Б. Ихлов, только и возможно создание социалистического общества как общества, обладающего более высокой производительностью труда (Ихлов здесь повторяет В. И. Ленина, указывавшего, что каждый следующий способ производства обладает более высокой производительностью труда, чем предшествующий.) Оставаясь в рамках марксистской логики, Б. Ихлов утверждает: «…производительность труда определяется не его условиями — экстенсивными параметрами типа концентрации труда и централизации капитала (стайностью), — а характером самого труда — насколько он свободен».[377]

Таким образом, теоретическая сердцевина «пролетаризма» ОПОР — тезис об имманентной потребности рабочего класса в ликвидации своего статуса наемного работника, а для этого необходима ликвидация наемного труда (обезличивающего абстрактного труда). Ликвидация же эта возможна, во-первых, при достижении существующей экономической системой достаточно высокого уровня развития производительных сил, а во-вторых, при самоорганизации рабочего класса (и шире — наемных работников вообще).

Б. Ихлов и «пролетаристы» в целом не фиксируют специально внимание на вопросе экономической природы советского строя, поскольку, с точки зрения «чистого» «пролетаризма», безразлично, как называется строй, достаточно факта наличия при этом строе наемного труда (то есть знания, что это не социализм). Обычно Б. Ихлов именует советский строй (видимо, вслед за Т. Клиффом) «государственным капитализмом».[378]

В целом идеология «пролетаризма» еще не выработана, и «пролетаристы» сами это сознают. Практическая работа по созданию такой идеологии в рядах «пролетаристов» активно ведется в первую очередь Б. Ихловым, но также и Еленой Куклиной (Челябинск), Александром Сатониным (Екатеринбург), Радиком Янахметовым  (Белозерск). Впрочем, члены ОПОР, насколько можно судить, не стремятся к выработке отдельной «пролетаристской» теории, а считают необходимым создание марксистской (постмарксистской) теории, адекватной сегодняшнему дню.

Трудно сказать, до какой степени идеологические разработки теоретиков ОПОР воспринимаютсяи принимаются рядовыми членами. Однако несомненно, что основные положения марксизма (ввиду доступности литературы) многими рядовыми членами ОПОР усвоены. Усвоены также как минимум и положения теоретиков ОПОР о необходимости преодоления отчужденного абстрактного труда и необходимости самоорганизации рабочих — как единственного пути, дающего возможность избежать повторения сталинизма после победы социалистической революции. Однако складывается впечатление, что последнее положение основной массой «пролетаристов» воспринимается в анархосиндикалистском духе, судя по тексту резолюции XV конференции ОПОР, в котором профсоюз рассматривается как более ценная и более высокая форма самоорганизации рабочих, чем партия.[379]

Если идеологически троцкисты и «пролетаристы» существуют и развиваются в основном в русле марксизма, то два других направления леворадикалов — анархисты и «новые левые» — идеологически находятся вне марксистской традиции. При этом «новые левые» являются чем-то вроде моста, соединяющего марксистское и немарксистское крылья леворадикального мира.

«Новые левые», в отличие от троцкистов или «пролетаристов», никакой разработанной или хоть сколько-то цельной идеологии не имеют. Для понимания особенностей взглядов отечественных «новых левых» надо иметь в виду, что российские «новые левые» не породили абсолютно никаких собственных идей, а лишь восприняли (иногда в искаженном виде или неосознанно — на уровне «духа эпохи») идеологические конструкции западных «новых левых».

Отсутствие разработанной и цельной идеологии у российских «новых левых» связано с самим характером такого явления, как «новые левые», и не является специфическим российским феноменом. Предшественники и пример для подражания российских «новых левых» — западные «новые левые» 60–70-х гг. — отличались точно таким же характером. Лидер крупнейшей американской организации «новых левых» — Студенты за демократическое общество (СДО) — Том Хейден так описывал «новых левых»: «Это — сообщество бунтарей, у которых общие радикальные ценности, похожий внешний вид и которые ищут самостоятельную опору власти. Их цель — преобразование общества под руководством самых маргинальных и самых «неграмотных»…»[380] Очевидно, при таком характере движения «новые левые» должны отличаться инстинктивной неприязнью — и даже ненавистью — ко всякой теории и идеологии. На неизбежность «антиидеологизма» «новых левых» обращал внимание еще Г. Маркузе.[381] Лидер западногерманских «новых левых» Руди Дучке обосновывал «отказ» «новых левых» от идеологии как воплощение маркузианского «Великого Отказа»: «…нас объединяет не… теория, а экзистенциальное отвращение к обществу, которое вещает о «свободе», но само с изощренной жестокостью подавляет элементарные нужды и потребности и личности и народов, борющихся за свое социально-экономическое освобождение. Эта… диалектика восприятия и чувства (Маркузе)… делает возможным радикальное единство действий борцов против Авторитета, причем без партийных программ…».[382] Такое понимание «ненужности идеологии» (поскольку теория вырабатывается «сама», в ходе «неизбежной практики») присуще и западным и российским «новым левым» и восходит к Теодору Адорно.[383] Этот «отказ от идеологии» иногда принимает просто карнавальные формы. Так, например, петербургская организация «новых левых» Революционный молодежный союз «Смерть буржуям!» в 1996 г. в жарких дебатах полгода разрабатывала программные документы, а когда наконец документы были выработаны, лидеры группы добросовестно записали (от руки) согласованный со всеми членами Союза текст в общую тетрадь — и отвезли тетрадь на хранение (как «важный документ эпохи») в Москву Дмитрию Костенко, лидеру ИРЕАН и «Студенческой защиты». Таким образом, с одной стороны, РМС «Смерть буржуям!» вроде бы выработал собственную идеологию и зафиксировал ее в «партийных документах», с другой — доступ к ним потерял, а сами члены Союза формулировок своих «программных положений», разумеется, не помнили даже приблизительно (ввиду обычных для наркоманов нарушений памяти).

Разумеется, все это не значит, что «новые левые» вообще не обладают никакой идеологией, но то, чем они руководствуются, можно назвать, вслед за американскими исследователями «новых левых» П. Джэкобсом и С. Ландау, «негативной идеологией».[384] Это эклектичный набор идей, положений, лозунгов и комплексов идей, положений и лозунгов. Поэтому представляется разумным перечислить и раскрыть основные из них — с указанием, где это возможно, источников.

Неприязнь к идеологии и преклонение перед стихийностью приводят «новых левых» к недоверию к организации. Это недоверие восходит, несомненно, к анархистской классике и в ряды «новых левых» было транслировано лидером «парижских бунтарей» Даниелем Кон-Бендитом: «Любое революционное движение должно исходить из того, что любая организация, форму которой оно принимает, противоречит самим целям революции».[385] Неудивительно, что «новые левые» крайне пренебрежительно относились к организационной деятельности, а некоторые (например, Фиолетовый интернационал / «Партизанское движение» / «Коммунистический реализм») вовсе отрицали необходимость наличия оргструктур.

Важнейшим комплексом идей и понятий «новых левых» является контркультура. Все «новые левые» считают себя в первую очередь не членами какой-либо организации, даже не революционерами, а частью мира контркультуры. Поэтому эстетические, художественные, творческие составляющие деятельности «новых левых» для них не менее важны, чем политическая составляющая, а тексты Егора Летова, Янки Дягилевой, Ника Рок-н-Ролла или Александра Непомнящего воспринимаются как тексты концептуально не менее важные, чем любые политические или философские тексты. «Новые левые» считают, что «культурная революция» предшествует политической и контркультура есть продукт такой «культурной революции», «революционный очаг», «партизанская база» будущей социальной революции, расположенная внутри контркультуры уже сейчас. Такая точка зрения восходит к теоретику контркультуры Чарльзу А. Рейху.[386]

Однако российские «новые левые», учтя опыт своих западных коллег, считали контркультуру «подлинной», только если она заведомо политически оппозиционна внешнему миру, революционна. Такое понимание контркультуры является наследием идей американских «новых левых» — членов Международной молодежной партии (йиппи), которые выступали за агрессивно-революционно-разрушительный вариант контркультуры: «Разрушайте Семью, Науку, Церковь, Город, Экономику; превращайте жизнь в искусство, в театр духа, в театр будущего. Только революционер может быть истинным художником… пересматривайте понятие о норме, порывайте с играми в социальные статусы, роли, должности и потребление… Сжигайте дотла родительский дом — это сделает вас свободными!».[387] Йиппи всего лишь транслировали специфическим языком контркультуры «указания» Г. Маркузе: «Если контркультура не будет связана с революционной политической практикой — она выродится в еще одну форму эгоизма… в бегство от действительности… Такая форма Отказа не помешает системе существовать и исправно функционировать…»[388] Российские «новые левые» воспринимают контркультуру как мир «своих», на который распространяются моральные нормы, в то время как вовне действуют другие моральные нормы (или никакие вообще). Такое радикальное противопоставление (напоминающее уголовное) тоже наследуется от йиппи.[389] Это связано с тем, что контркультура понимается как прямая противоположность внешнему, официальному миру, цивилизации. Такой «канон» унаследован от видного теоретика контркультуры Филипа Слейтера: «Старая культура в ситуации выбора предпочитает право собственности правам личности, потребности НТР — потребностям конкретного человека, конкуренцию — солидарности, средства — целям, закрытость и засекреченность — открытости и обнаженности, ритуальное «общение» — самоутверждению личности, погоню за обладанием — спокойной удовлетворенности, эдипову любовь-ревность— любви ко многим и т. д. Контркультура предпочитает в каждом случае обратное».[390]

«Новые левые» рассматривают контркультуру как более «естественную» и более «близкую к природе» (природе вообще и природе человека в частности), чем официальную — а потому более «человечную» и более «устойчивую». Такое восприятие контркультуры восходит к воззрениям хиппи 60-х гг., воплощенным в качестве «философских текстов» теоретиком контркультуры Норманом Брауном.[391] Отсюда ориентация на «внутреннее чувство» (в революционном варианте — «классовый инстинкт»), спонтанное понимание, инсайт, внеинтеллектуальное и внерациональное познание. Это тоже — контркультурный «канон», закрепленный другим теоретиком контркультуры — Теодором Роззаком.[392] Из такой установки вытекает и понимание «новыми левыми» контркультуры как «царства спонтанности», хэппенинга (неважно, художественного или политического) — что тоже является наследием хиппи 60-х гг.[393]

«Новые левые» рассматривают контркультуру как культуру более коллективистскую, чем официальная, доводящую коллективизм до полного слияния личностей, до анонимности (творческого принципа левацки ориентированной художественной группы ЗАиБИ — «За Анонимное и Бесплатное Искусство»), до сплочения в едином чувстве — и потому «более коммунистическую». При этом способы не важны, в соответствии с заповедью «пророка революции ЛСД» Тимоти Лири.[394]

Поскольку «новые левые» считают контркультуру не только официально не признаваемой молодежной субкультурой, а «оазисом будущего в настоящем», «очагом революции», то они, естественно, нацелены на создание особого языка контркультуры — отчасти чтобы нейтрализовать «лазутчиков из официального мира», отчасти чтобы сохранить себя от воздействия внешнего мира, язык которого ими рассматривается, вслед за Маркузе и Роланом Бартом, как репрессивный, «ритуально-авторитарный».[395] При этом собственный язык должен соответствовать базовому требованию «новых левых» к контркультуре — требованию «стереть различия» между жизнью (бытом) и искусством (творчеством), реальностью (действительностью) и фантазией (воображением). Подобное требование — основополагающее и канонизировано тем же Т. Роззаком.[396]

Непосредственно с контркультурой связано и такое важное для идеологии «новых левых» понятие, как коммуна. Коммуна понимается как ячейка контркультуры, «опрокинутая в быт». При этом безразлично, сельская это коммуна или городская, производственная или только жилищная (сквот), основанная на совместном творчестве, или на совместном проживании, или на совместном владении имуществом, или на коллективной сексуальной практике (допустим также любой набор этих вариантов). В любом случае целью коммуны считается создание «очага революции» — вслед за «заповедями» одного из предтеч и идеологов контркультуры 60-х гг. Пола Гудмена.[397]

В непосредственной связи с контркультурой находится итакой важный компонент идеологии «новых левых», как идея сексуальной революции. Термин «сексуальная революция» заимствован, конечно, у Вильгельма Райха. При этом надо иметь в виду, что вопреки распространенному в обществе мнению (и вопреки даже представлениям части российских «новых левых», отраженным в их периодике) ничего «криминального» теория «сексуальной революции» В. Райха собой не представляла.

«Сексуальная революция» и «сексуальная политика» («секс-пол») В. Райха сводились к следующим основным принципам: свободное предоставление контрацептивов всем женщинам; контроль над рождаемостью; отказ от юридически и имущественно неравноправного положения семей, живущих в браке и вне брака (и детей, рожденных в официальном браке и вне официального брака); свобода развода; государственная программа борьбы с венерическими заболеваниями и сексуальными нарушениями — в том числе путем всеобщего сексуального просвещения, образования и воспитания; обучение медицинских и педагогических работников основам сексологии; лечение (коррекция), а не наказание сексуальных девиаций.[398] Впрочем, легенды о теории «сексуальной революции» В. Райха сложились, видимо, еще в 30-е гг., когда В. Райх высказал свои идеи, — а в то время Маргарет Зингер посадили в тюрьму только за пропаганду планирования деторождения в семейных парах.[399]

Российские «новые левые», однако, воспринимают «сексуальную революцию» в первую очередь как политическое явление, ставя ударение не на слове «сексуальная», а на слове «революция» (что логично, так как в современной России — «враждебном мире», с точки зрения «новых левых», уже происходит одна «сексуальная революция», но в ней явно акцент сделан на слове «сексуальная», а такой вариант «сексуальной революции» был в 60–70-е гг. «разоблачен» западными «новыми левыми» — в том числе «самим» Маркузе — как «контрреволюционный» и «охранительный», поскольку не побуждал людей к политической революции, а напротив, отвлекал от нее). Эта традиция присуща и западным «новым левым». Известный теоретик американских «новых левых», бывший Национальный секретарь СДО Г. Калверт дал «общее обоснование» политического характера «сексуальной революции» (или сексуального — политической): «Революция есть акт любви и процесс любви, так как в ходе нее люди испытывают слияние, становятся единым целым».[400] В среду российских «новых левых» политическая концепция «сексуальной революции» попала, насколько можно судить, не прямо от Калверта, а через Кэт Миллет, «феминизировавшую» концепции В. Райха и Г. Калверта в известной книге «Сексуальная политика»,[401] ставшей доступной российским «новым левым» в немецком переводе (где она называлась еще более «радикально» — «Секс и господствующая власть»).[402]

С контркультурной ориентацией «новых левых» связано и их представление о наркотиках как о «революционном оружии». Хотя сам Т. Лири был разоблачен в 1976 г. как агент ФБР и ЦРУ, теория «психоделической революции», заложенная им в свод идей американской контркультуры 60-х гг., прочно там закрепилась. Т. Лири трактовал наркотики (психоделики, психомиметики) как форму сопротивления давлению внешнего буржуазного мира; в его классической триаде turn on, tune in and drop out последняя часть носила политический характер; «выпади» (drop out) означало «откажись от сотрудничества с капиталистическим обществом».[403] В современной идеологии российских «новых левых» «революционизирующая» функция наркотиков связана с апокалиптическим мироощущением, в частности, с ожиданием экологической катастрофы. Эту окраску «революционным наркотикам» придал «Тимоти Лири 90-х» Теренс Маккена, очередной проповедник «психоделической революции».[404]

Другая важная идея в идеологии «новых левых» — уверенность в равновеликости, одинаковой важности и определенной взаимозаменяемости эстетического и политического. Эта идея также связана с контркультурой и также унаследована от западных «новых левых». Она восходит к традиции Франкфуртской школы и адаптирована для «массового сознания» Г. Маркузе.[405]

С традицией западной контркультуры связана и другая идея — идея освобождения воображения, «освященная» к тому же леворадикальным мифом о Мае 68-го («Власть — воображению!» — ведущий лозунг «парижских бунтарей»). Эта идея предполагает стирание граней между воображением и реальностью (что мыслится как революционная практика) и восходит также к Г. Маркузе: «Освободить воображение и вернуть ему все его средства выражения можно лишь через подавление того, что служит увековечению репрессивного общества и сегодня пользуется свободой. И такой поворот — дело не психологии или этики, а политики…»[406]

С контркультурной ориентацией «новых левых» связан и их определенный антисциентизм и антиинтеллектуализм, окрашенный в «зеленые» тона. Это тоже традиция, восходящая к Г. Маркузе, указавшему, что наука и техника создали оазисы довольства в развитых западных странах за счет разрушения, жертв, войн, хищнической эксплуатации населения и природных ресурсов в странах третьего мира, причем те же наука и техника разработали механизмы замалчивания того, что происходит в странах третьего мира.[407]

Близким к кругу идей, связанных с контркультурой, является и присущий «новым левым» корпус оппозиций «игра — работа», «управление — обладание», «потребление — производство», «творчество — рутинный труд», «удовольствие как право — удовольствие как вознаграждение» и т. п. Контркультурная ориентация «новых левых», делающая в их глазах главной фигурой Художника, отталкивает их от проблем материального производства как от мира, который надо преодолеть и который — в коммунистическом (социалистическом) идеале «новых левых» — будет преодолен. Эти оппозиции восходят к Г. Маркузе, который определил их как «формирование репрессивной цивилизации», трансформацию (по 3. Фрёйду) «принципа удовольствия в принцип реальности»: «от немедленного удовлетворения — к задержанному удовлетворению; от удовольствия — к сдерживанию удовольствия; от радости (игры) — к тяжелому труду (работе); от рецептивности — к производительности; от отсутствия репрессий — к безопасности».[408] При том что логика контркультуры предполагает, как говорилось выше, уничтожение различий между этими оппозициями, в обыденной жизни и в политической и художественной практике (поскольку уничтожение противоречий должно наступить уже «после революции» или как минимум «в ходе революции») «новые левые» отдают предпочтение «игре», а не «работе», «удовольствию», а не «отсроченному удовольствию» и т. д. На «политический» язык оппозиции Г. Маркузе перевел Жан Поль Сартр: по его мнению, революция, которую призваны совершить «новые левые», должна решить проблему «власти», а не проблему «собственности», проблему «свободы», а не проблему «материальной нужды», проблему «демократии участия», а не проблему «обладания».[409] Непосредственно в «канон» «новых левых» эти понятия внесли лидер йиппи Джерри Рубин и лидер «Красного Мая» Даниель Кон-Бендит. Д. Рубин в культовой книге американских «новых левых» «Сделай это» заявил, что революция «новых левых» не будет ставить вопрос об*овладении средствами производства — поскольку важнее тотальное свержение авторитетов, тотальное восстание, тотальная анархия и полное разрушение всех институтов капиталистической цивилизации.[410] А Кон-Бендит прямо заявил, что «революция — это игра, в которой каждый человек должен хотеть участвовать».[411]

Связанным с контркультурой является и комплекс представлений, присущий «новым левым», в соответствии с которым СМИ не являются средством информации, а являются средством манипуляции, и поэтому общаться с ними надо «шутя» и пытаясь заставить их «играть» по правилам «новых левых», то есть «перекоммутировать в своюЪользу», сделать их самих объектом манипуляции. Этот комплекс перекочевал в сознание российских «новых левых» от их западных коллег (в первую очередь йиппи), а те усвоили такое понимание характера СМИ от Г. Маркузе, Э. Фромма, но в основном от социолога Вэнса Паккарда.[412] Задачу же «перекоммутировать СМИ» поставил перед «новыми левыми» известный западногерманский леворадикальный поэт Ганс-Магнус Энценсбергер.[413]

Не менее важным, чем контркультура, для идеологии «новых левых» является представление о Революции Сознания. В самом классическом виде это представление разработал теоретик контркультуры Чарльз Рейх, по которому переделывать мир будут носители «Сознания III», то есть «новые левые» — носители контркультурного сознания, следующей психоэволюционной стадии развития личности (после представителей «дикого капитализма» XIX в. — носителей «Сознания I» и представителей «корпоративного капитализма» — носителей «Сознания II»).[414] Ч. Рейх опирался на положение Г. Маркузе о необходимости появления обладающего качественно иным сознанием «исторического Субъекта» (при этом Г. Маркузе имел в виду не класс или социальную группу, а именно личность).[415] Насколько такое понимание необходимости Революции Сознания стало для «новых левых» трюизмом, видно из того, что К. Миллет считает «сексуальную революцию» оправданной именно потому, что посредством ее можно совершить Революцию Сознания,[416] а «Битлз» спародировали тезис о Революции Сознания в песне «Революция 1» в «Белом альбоме» 1968 г.[417]

Еще одной важнейшей категорией идеологии «новых левых» является категория «Великого Отказа», почерпнутая от Г. Маркузе. «Великий Отказ» понимался Г. Маркузе как тотальный разрыв со всеми способами не только принятой политической и общественной практики, но «со всеми рутинными способами видеть, слышать, ощущать и познавать вещи».[418]«Великий Отказ», таким образом, есть понимание себя тотальным оппозиционером и отказ от любых форм «коллаборационизма» с существующими институтами, вариант экзистенциалистского «героического пессимизма», «оптимизма отчаяния». Особенность «Великого Отказа» в том, что он считает бессмысленным создание теории, так как разрушение капиталистического общества возможно лишь в процессе самого этого разрушения, тогда же выявятся и закономерности разрушения, его «исторический агент» и т. п., а попытки оценивать или обсуждать перспективы такого разрушения не имеют смысла, ибо носят характер «абстрактный, академический, ирреальный».[419] В обоснование концепции «Великого Отказа» Г. Маркузе написал книгу «Одномерный человек», своего рода «священный текст» всех «новых левых».

К Франкфуртской школе (Т. Адорно, М. Хоркхаймер, Э. Фромм, Г. Маркузе) восходит и присущее российским «новым левым» понимание современного буржуазного общества как общества репрессивного, тоталитарного и/или фашистского. Особый вклад в создание концепции внес Г. Маркузе. Суть ее в следующем: современное буржуазное общество, основанное на принципе включения всех в производственный процесс с целью получения буржуазией прибыли, подавило природные желания и потребности личности, искалечило эту личность психологически с детства — системой религии, образования и воспитания, — так как только такая искалеченная личность может согласиться участвовать в производственном процессе в обмен на навязанные ей унифицированные всеобщие стандарты потребительства, комфорта и лояльности к власти и собственникам. Буржуазная цивилизация репрессивна и тоталитарна не потому, что практикует репрессии против недовольных, а потому, что подвергла (с детства) репрессии всех, изменив их этой репрессией так, что они утратили свою человеческую идентичность («самость»), превратились в одномерное отчужденное обывательское стадо[420]

Маркузе констатирует: «Современность стремится к тоталитарности даже там, где она не породила прямо тоталитарное государство».[421] Позже в «Одномерном человеке» Маркузе развил концепцию, показав, как современное общество использует механизмы науки и техники, воспитания и пропаганды, поощрения и вторичного подкрепления для создания личности, полностью зависимой от навязанных ей «ложных потребностей» и неспособной к самостоятельному мышлению и творчеству. Современное буржуазное общество, по Маркузе, «ориентировано на войну и благосостояние» и навязывает своим членам (несогласные испытывают санкции и вынуждены маскироваться) жестокость, клановость, подчинение тирании большинства, отказ от протеста и отречения.[422]«Комфорт, бизнес и обеспеченная работа в обществе, готовящемся к ядерному уничтожению, могут служить универсальным примером порабощающего довольства».[423] По мнению Маркузе, такой тоталитарный характер современного общества опасней грубого тоталитаризма фашистских государств, так как более всеобъемлющ и более мягок — а потому более эффективно блокирует любые попытки социального прогресса в обществе, любой протест: «…«народ», бывший ранее катализатором общественных сдвигов, «поднялся» до роли катализатора общественного сплачивания».[424]

Непосредственно в среду «новых левых» это представление внесли бунтующие немецкие студенты 60-х гг., радикально заострив его и отождествив буржуазное государство эпохи корпоративизма уже не просто с тоталитарным, а с «фашистским»: «Неофашизм — это не возрождение нацизма, не новый Гитлер… а то демократическое общество, которое уже создает структуры, подрывающие демократию», — подчеркивали лидеры крупнейшей западногерманской организации «новых левых» — Социалистического союза немецких студентов (ССНС, SDS).[425] Лидер ССНС Руди Дучке уточнял: «Сегодняшний фашизм уже более не проявляется в одной партии или одной личности. Он заключается в каждодневном превращении людей в авторитарные личности, он заключается в воспитании. Короче говоря, он проявляется в существующей системе институтов».[426] Р. Дучке перебросил мостик от философских построений Г. Маркузе к непосредственной политической практике «новых левых»: капитализм репрессивен по своей сути, так как обезличивает, ведет к «интеллектуальному распаду… тоталитарный характер которого проявляется в производстве орудий разрушения — и это происходит параллельно с деградацией личности и утратой ею автономности…», следовательно, «общество авторитарно, этатизировано… подавляет основные запросы и потребности личности» и заслуживает уничтожения путем «радикальной революционной практики».[427]

С этим пониманием непосредственно связано и присущее «новым левым» отождествление парламентаризма с авторитаризмом — поскольку парламентаризм предполагает выработку законов (решений) узким кругом людей (пусть избранных через процедуру голосования), моральное, интеллектуальное и т. п. превосходство которых над другими не доказано и которые потому чисто «авторитарно», то есть ссылкой на авторитет самой парламентской системы навязывают обществу свои решения. Это отождествление восходит к Ж.-П. Сартру.[428]

К тому же комплексу базовых представлений «новых левых» примыкает и принятое ими понятие репрессивной толерантности (репрессивной терпимости). Понятие репрессивной толерантности введено Г. Маркузе. Суть понятия в следующем: современное буржуазное общество терпит и даже поощряет любую оппозицию, которая не угрожает основам (экономическим и политическим) капиталистической системы — так как существование такой оппозиции, во-первых, служит пропагандистским доказательством демократического характера общества, во-вторых, играет роль «выхлопного клапана» для недовольства социальных низов и, в-третьих, стимулирует социальные институты к поиску более совершенных методов нейтрализации оппозиции в рамках законности, то есть ведет к стабилизации системы. Однако любая оппозиция, реально или потенциально угрожающая основам современного буржуазного общества, будет тут же жестоко подавляться «недемократическими методами». Таким образом, по реакции современного общества на действия оппозиции можно точно установить, представляет эта оппозиция реальную опасность для системы или нет — и, следовательно, способна победить эту систему или нет.[429] Отсюда — логичное стремление «новых левых» выйти за рамки «правил игры», «испытать систему» своими действиями — если система отвечает репрессиями, следовательно, оппозиция на правильном пути, если нет — используемые методы протеста ошибочны, так как лишены шансов на победу. Принцип признания репрессивной толерантности можно рассматривать как надежный маркер принадлежности к «новым левым».[430]

К тому же кругу идей принадлежит обязательная для «новых левых» установка на прямую демократию (демократию участия), которая должна прийти на смену представительной демократии. Предпочтение прямой демократии, при которой в процессах управления, решения вопросов и контроля участвует все население, идет, как известно, от К. Маркса, критиковавшего представительную демократию как основанную на «ложном принципе компетенции избирателя», однако в среду «новых левых» понятие прямой демократии пришло от Г. Маркузе.[431] В «канон» идеологии «новых левых» понятие прямой демократии вошло после того, как это требование — введение демократии участия (participatory democracy) — было записано в основополагающем программном документе американских «новых левых» — Порт-Гуронской декларации СДО (1962 г.),[432] откуда оно уже перекочевало во все программные документы «новых левых» в США и других странах.

С тем же кругом идей связано присущее «новым левым» требование создания «нерепрессивной цивилизации». Под «нерепрессивной цивилизацией» понимается такая цивилизация, которая ориентирована на полное удовлетворение всех естественных потребностей и запросов личности — и дает личности возможность развить все заложенные в ней потенции, не вмешиваясь в существование личности и не осуществляя контроля над поведением личности. Сами «новые левые» видят определенную аналогию между понятием «нерепрессивной цивилизации» и известной формулировкой К. Маркса, относящейся к коммунизму («свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех»). Понятие «нерепрессивной цивилизации», как и многие другие, восходит в идеологии «новых левых» к Г. Маркузе.[433] Сами «новые левые» «очагами» «нерепрессивной цивилизации» считают коммуны и вообще контркультуру.

Ориентация на субъективность (раз объективные источники протеста «репрессивной цивилизацией» подавлены) лежит в основе еще одной важной идеи «новых левых» — идеи ненависти как революционного агента. «Новые левые», таким образом, психологизируют политические процессы — в ответ на традиционный, по их мнению, «излишне экономический» подход. В канонической форме эта идея сформулирована Ж.-П. Сартром: «Ненависть, выступающая в качестве (революционной. — А.Т.) практики угнетенного класса, превращает его в единый индивид», то есть в агента революционного действия.[434]

Связанным с этой идеей является и представление «новых левых» о революционере как о выпавшем из реальности в процессе революционного акта субъекте. Фигура революционера таким образом романтизируется (в духе контркультуры, «Революционер»=«Художник»), ведущая революционера ненависть придает ему в глазах «новых левых» сверхчеловеческую силу, причем проявиться это может только в момент «непосредственного революционного действия», что, естественно, делает бессмысленным рассуждения о «соотношении сил» до начала «революционного действия». Обоснование этого представления «новые левые» также нашли у Ж.-П. Сартра: «Революционеру нельзя заморочить голову ссылками на установленные права и обязанности; в ходе акта протеста он вышел из этого круга в сферу абсолютной метафизической свободы: революционер… реализует желание человека самому определять свою участь свободно и до конца».[435]

Из такого понимания революционера возникает идея участия в революции как личного проекта. В представлении «новых левых» участие в революции — не классовый, моральный, политический долг, а личный творческий проект каждого революционера, основанный на желании, не зависящем в конечном счете ни от политических и идеологических пристрастий революционера, ни от партийной дисциплины, ни даже от репрессивного воздействия внешнего мира. Идея «личного проекта» связана с концепциями контркультуры и «освобождения воображения». «Революция должна быть желанна для революционера, как возлюбленная… Никто же не скажет о возлюбленной: «я хочу ее потому, что у нее рост 1 м 62 см» или «потому, что мне так велит моя классовая совесть»», — объясняли концепцию «личного проекта» голландские «новые левые» (ПРОВО).[436] Кон-Бендит, как указано выше, писал, что революция должна быть такой привлекательной игрой, чтобы в нее хотели играть все, и презрительно называл традиционные революционные добродетели, такие как самопожертвование, самоотречение, самоотверженность, «иудео-христианскими соблазнами».[437] Йиппи провозглашали: «Каждый человек — это революция! Каждая группа — революционный центр!».[438] В чисто философском плане понятие «личного проекта» восходит к Сартру,[439] хотя нельзя не сказать, что «новые левые» крайне сузили сартровское понимание «личного проекта».

Тесно связано с вышеописанным положением идеологии «новых левых» и понятие группы как революционного субъекта, «группы в сплочении». «Группа» в представлении «новых левых» — это не просто некое соединение индивидов с единой программой и одним названием, а живой организм, возникший в связи с опасностью, исходящей извне для каждой части этого организма (для каждого члена группы), и потому действующий на пределе сплочения — как один человек, по сути инстинктивно. «Группа в сплочении», сточки зрения «новых левых», предпочтительнее партий, движений, организаций, поэтому главное не создание этих партий и т. д. (это — внешнее условие), а создание внутри них «групп», способных противостоять в силу «особых качеств» «группы» любой неожиданности и любой опасности. Такое понимание «группы» восходит также к Сартру.[440]

Излюбленной идеей «новых левых» является идея молодежи как нового революционного класса. Идея восходит к Г. Маркузе, к «Политическому предисловию 1966 года к «Эросу и цивилизации»».[441] Достаточно расплывчатые высказывания Маркузе переложили в концепцию «нового революционного класса» профессора Джон и Маргарет Раунтри. Они указали на то, что молодежь используется на самой черной и низкооплачиваемой работе, составляет большинство безработных, «пушечное мясо» в армиях и основной контингент на «фабриках знаний», то есть в университетах. Отторгающая чуждую им культуру взрослых, молодежь испытывает тотальное отчуждение. Молодежь, по мнению Д. и М. Раунтри, заняла место пролетариата и потому, как когда-то пролетариат, образует собственную культуру — культуру протеста, субкультуру, контркультуру.[442] И хотя концепция молодежи как класса была официально отвергнута СДО в декабре 1968 г.,[443] в практически неискаженном виде она перекочевала в пантеон идей «новых левых» и закрепилась там.

Такой же излюбленной идеей «новых левых» является представление о студенчестве как авангарде (или как минимум детонаторе) революции. Первым заронил эту идею в сознание «новых левых» Режи Дебре в 1967 г. в своей знаменитой книге «Революция в революции?».[444] Он не подвел под идею никакого теоретического фундамента, а вывел ее чисто эмпирически — из опыта революционной вооруженной борьбы в Латинской Америке. Идея была подхвачена и широко озвучена лидерами бунтующих студентов в 1968 г., в частности Д. Кон-Бендитом,[445] а немецкие студенты-бунтари придали ей теоретический статус, исходя из общих установок Г. Маркузе о революционном агенте, сосредоточивающемся в современном капитализме среди самых отверженных (гетто, страны третьего мира) и в привилегированных группах, которые еще не включены в процесс производства (это могут быть только молодые интеллигенты, студенчество). Именно такой логикой руководствовались лидеры Социалистического союза немецких студентов (ССНС), в том числе и Руди Дучке, провозгласившие студенчество революционным авангардом.[446] Чуть позже абсолютно такое же обоснование роли студенчества как авангарда дал и Д. Кон-Бендит.[447] В конце концов с маркузианскими построениями лидеров студентов вынужден был согласиться и сам Г. Маркузе,[448] после чего идея была «канонизирована» и вошла в обязательный пантеон идей «новых левых».

Также к Р. Дебре восходит и еще одна излюбленная концепция «новых левых» — концепция «революционного очага» (так называемый фокизм, от исп. foco de guerrilla — очаг партизанской войны). Концепция «революционного очага» — именно как «партизанской базы» (а затем — укрепленного района), в которой революционеры могли закрепиться и которую они использовали бы для экспоненциального расширения своего влияния, была предложена Р. Дебре на основе изучения опыта вооруженной борьбы в Латинской Америке (в первую очередь кубинского опыта) и мыслилась им как концепция, пригодная исключительно в условиях Латинской Америки.[449] В виде абриса концепция обнаруживается уже у Э. Че Гевары,[450] а имплицитно — еще у Мао Цзэдуна.[451] Однако к специфике собственной практики «новых левых» концепция «очага» была приспособлена в виде доктрины «создания красных (революционных) баз в университетах и колледжах». Огромный вклад в развитие этой концепции внес лондонский журнал New Left Review, опубликовавший по теме «красных баз в вузах» подборку статей, в которых отдельные компоненты доктрины были разработаны Джеймсом Уилкоксом, Дэвидом Фернбахом, Дэвидом Трисменом и Энтони Барнетом.[452] В Франции аналогичную роль сыграли паблоисты (троцкисты из тенденции Пабло),[453] после него концепция была «канонизирована» в сознании «новых левых».

Еще одним устойчивым представлением в идеологии «новых левых» является представление о люмпен-пролетариате как о революционной силе в современном большом городе. Понятно, что такое представление восходит еще к М. А. Бакунину, но в идеологию «новых левых» оно было привнесено в первую очередь Францем Фаноном, теоретиком революционной борьбы в странах третьего мира, одним из идеологов ФНО Алжира. Фанон высказал мнение о революционной роли люмпен-пролетариата в книге «Проклятьем заклейменные» (на русский это название часто переводилось как «Проклятые землй»; в оригинале — Les damnes de la terre, строка из «Интернационала» Эжена Потье) в 1961 г., но касалось это мнение лишь Африки или как максимум колониальных стран вообще.[454] К условиям развитых стран идея была приспособлена Г. Маркузе, который подвел под нее определенную социологическую и философскую базу: «…путь в свободное общество открыт только для тех, кто свободен от благ капитализма».[455] Маркузе, впрочем, стремился избегать термина «люмпен-пролетариат», предпочитая ему термины «отверженные и аутсайдеры, эксплуатируемые и преследуемые представители других рас и цветов кожи, безработные и нетрудоспособные», «оставшиеся за бортом демократического процесса», «обездоленные», «население гетто»,[456] но сути дела это, конечно, не меняет. К Фанону и Маркузе присоединился и глубоко уважаемый «новыми левыми» социолог Андре Гундер Франк,[457] после чего идея стала считаться бесспорной.

Таким образом, сложилось представление «новых левых» о революционных силах современности: это студенчество (и шире — молодежь вообще как «эксплуатируемый класс»), люмпен-пролетариат (в крупных городах) и примыкающие к нему представители «угнетенных меньшинств» (то есть национальных, расовых, сексуальных, культурных — в их числе, разумеется, и представители контркультуры). В качестве авангарда должны выступать «революционные группы» («группы в сплочении») и сами революционеры («художники революции»). С развитием революционного процесса их поддержат эксплуатируемые классы (рабочий класс, в странах третьего мира — крестьянство) и эксплуатируемые нации (колониальные и полуколониальные).

Важнейшим компонентом идеологии «новых левых» является теория революционного насилия. Теоретический интерес «новых левых» к Марксу, Фрёйду и Конраду Лоренцу объясняется в значительной степени тем, что они разработали собственные теории насилия, причем Маркс — теорию революционного насилия. «Новые левые» рассматривают революционное насилие как неизбежное и порожденное самим буржуазным обществом, которое подавляет естественные потребности личности, невротизирует и психотизирует ее, проявляет по отношению к ней «институированное насилие» в виде всех основных институтов цивилизации — что не может не провоцировать личность на ответное насилие. Эти представления восходят к неофрейдистам, в частности, к Карен Хорни[458] и особенно к популярному у «новых левых» Эриху Фромму.[459] В духе фрейдо-марксизма к таким же выводам пришел и Герберт Маркузе.[460] Непосредственно в русло революционного насилия эти взгляды перевел Франц Фанон, создавший цельную концепцию революционного насилия как «великого ответного механизма» угнетенных (в книге «Проклятьем заклейменные» теории революционного насилия посвящена целая глава — «О насилии»).[461] Воспевание Ф. Фаноном революционного насилия было воспринято «новыми левыми» как непосредственно, так и через Ж.-П. Сартра, написавшего к книге Фанона предисловие, в котором Сартр дал революционному насилию историческое и философское обоснование (историческое — в духе марксизма, философское — в духе экзистенциализма).[462] Это обоснование революционного насилия Фаноном и Сартром произвело заметное впечатление даже на Маркузе (тот ссылается на них в «Репрессивной толерантности»). Другим источником теории революционного насилия у «новых левых» явились концепции революционного насилия, основанные на опыте партизанской войны в Латинской Америке (латиноамериканскую герилью «новые левые» традиционно поэтизируют и едва ли не обожествляют), в частности, концепции Р. Дебре и колумбийского священника-партизана, одного из теоретиков «теологии освобождения» Камило Торреса. К. Торрес разработал совершенно оригинальную концепцию «Изменение через насилие», в которой революционное насилие рассматривалось как цивилизующий и обучающий механизм, посредством которого вовлеченные в революционную борьбу массы переходят от отсталого культурно-экономического существования к более прогрессивному (своего рода «теория модернизации»).[463] Р. Дебре, в развитие своей теории «революционного очага», разработал концепцию революционного насилия, которая предполагала, что в современных условиях насилие будет играть роль образования и пропаганды, а вооруженные революционеры (партизаны) — роль авангардной революционной партии (типа партии большевиков в начале XX в.). Таким образом, и у Р. Дебре насилие выводилось из сферы чисто оперативно-технической в сферу экзистенциально-культурную и ему предписывалась созидательная функция.[464] Идея революционного насилия как обучающего компонента закрепилась в идеологии «новых левых».

Близко к ней и представление «новых левых» о свободе как обратной стороне рабства (несвободы). Это положение понимается «новыми левыми» двояко. С одной стороны, они вслед за Маркузе[465] считают, что свободы буржуазно-демократического государства утратили свой изначальный смысл (изначально они выступали как негативные, то есть критические по своему существу, направленные против феодализма) и превратились в современном обществе в инструменты принуждения, репрессии. С другой стороны, вслед за Сартром[466]«новые левые» считают свободу предикатом именно угнетенного, того, кто в ней искусственно ограничен, — и потому только угнетенный является подлинным обладателем свободы, реализовать которую он может в момент революционного акта. Следовательно (как и у Маркузе), официальные свободы (свободы «сверху») есть лишь механизм принуждения (инструмент насилия свободы одних — эксплуататоров — над свободой других — эксплуатируемых). Это положение идеологии «новых левых» связано с их восприятием революционного насилия как позитивной моральной силы и пониманием терпимости как «репрессивной».

Наконец, последним важным компонентом идеологии «новых левых» является представление о паразитическом характере современной буржуазной цивилизации, развивающейся за счет формирования «капиталистической периферии», то есть зон так называемого зависимого капитализма. Эта концепция воспринята «новыми левыми» — частью через посредство видного американского социолога и политолога (в 60-е гг. одного из лидеров бунтующих студентов) Иммануила Валлерстайна — у леворадикальных латиноамериканских экономистов и социологов: Андре Гундера Франка, Фернанду Кардозу, Маркоса Каплана, Родольфо Ставенхагена, Орландо Фалье Борда и др., но наибольшее воздействие на «новых левых» оказал бразильский социолог Теотониу Дус Сантус. Т. Дус Сантус на большом фактическом материале латиноамериканских стран доказывал, что развитые западные страны сознательно консервируют экономически отсталые механизмы и институты в странах третьего мира (а иногда даже искусственно насаждают их) и используют третий мир как поле для эксплуатации устаревших технологий. Т. Дус Сантус, так же как, например, Р. Дучке, отождествил буржуазную демократию с «фашизмом», но по другому принципу: с его точки зрения, современный капитализм — это «колониальный фашизм», при котором первый мир выступает в качестве «коллективного фашиста» по отношению к третьему.[467]

Отдельные группы «новых левых» могут быть также носителями и других идей или комплексов идей, набор и разброс которых чрезвычайно велик («сексуальная демократия», «самоуправление трудовых коллективов», «зеленая революция», «мистический революционаризм», «мировая пульсация», отдельные положения структурализма, постструктурализма, ситуационизма, шизоанализа и т. п.), что естественно в условиях идейного эклектизма «новых левых», однако такие варианты являются уже проявлением couleur locale у «новых левых».

Еще сложнее ситуация с описанием идеологии анархистов. Анархизм никогда не был цельной и единой идеологической системой. Даже в области философских основ разные классики анархизма опирались на разные философские школы: на кантианство, на гегельянство, на позитивизм. Сегодня же российские анархисты оказались де-факто в ситуации отсутствия собственно анархистской идеологии.

Еще в период 1987–1993 гг. анархистские организации в СССР/России более или менее обоснованно считали себя последователями тех или иных анархистских классиков и течений анархистской мысли: анархо-синдикалисты («Община»/КАС) считали себя последователями М. А. Бакунина (хотя тот, конечно, не был анархо-синдикалистом), анархо-коммунисты — П. А. Кропоткина, анархо-индивидуалисты — М. Штирнера и т. д. Но к 1997 г. сложилась удивительная ситуация, когда анархистские идеологические построения оказались в России до такой степени «размыты» воздействием других течений социалистической мысли, что почти все анархистские организации в России уже не являлись в идеологическом отношении подлинно анархистскими, хотя многие их члены, видимо, этого не осознавали. Наибольшему идейному воздействию анархисты подверглись, как уже говорилось, со стороны идеологии «новых левых». В результате Инициатива революционных анархистов (ИРЕАН), Федерация анархистов Кубани (ФАК), Самарский анархо-коммунистический союз (САКС), «Хранители Радуги» и другие группы превратились, по сути, в организации «новых левых», по недоразумению называющих себя «анархистами». Эти организации, да и практически все анархистское сообщество России, восприняли основные идеологемы «новых левых»: контркультуру, «Великий Отказ», «сексуальную революцию», освобождение воображения, Революцию Сознания, прямую демократию, репрессивную толерантность, отождествление парламентаризма с авторитаризмом и т. д. Даже взгляды анархистских классиков воспринимаются современными российскими анархистами в последние годы через призму «нового левого» сознания»,[468] что, впрочем, является интернациональной тенденцией.[469]

У анархо-синдикалистов прослеживалась несколько большая по сравнению с другими анархистами приверженность к анархистской классике. В частности, Конфедерация революционных анархо-синдикалистов — Секция Международной ассоциации трудящихся в СНГ (КРАС — МАТ) из номера в номер в своем издании «Прямое действие» воспроизводила «Принципы анархо-синдикализма» МАТ, где зафиксированы все основные положения анархо-синдикализма: отказ от партийной и парламентской деятельности, упразднение государства, ориентация на «рабочие ассоциации» (профсоюзы) как высшую форму объединения трудящихся, ориентация на «прямое действие» (забастовка, бойкот, саботаж, высшая форма — всеобщая захватная стачка как синоним социальной революции), упразднение монополии и централизма.[470] Однако все остальные тексты, публиковавшиеся членами КРАС — МАТ в конце 90-х, вынуждают характеризовать их авторов скорее как «новых левых» с сильным влиянием анархо-коммунистических, анархо-синдикалистских и экологистских идей, чем как классических анархо-синдикалистов. Взгляды лидера КРАС — МАТ В. Дамье сформировались под преимущественным влиянием представителей старшего поколения Франкфуртской школы, неомарксистов, Руди Дучке, Мюррея Букчина и Андре Горца. Тексты, опубликованные В. Дамье в журнале «Наперекор», чрезвычайно далеки от анархо-синдикалистской ортодоксии и представляют собой продукт сложного соединения концепций анархизма, марксизма, неомарксизма, «коммунизма рабочих советов» (рэтекоммунизма), экосоциализма и неофрейдизма.[471]

Возможно, единственным оазисом более или менее последовательного анархо-синдикализма во второй половине 90-х в России оставались Томская и Северская организации КАС, члены которых, похоже, действительно верили в возможность анархистской революции, осуществимой путем всеобщей захватной стачки, организованной профсоюзами.[472] Остальные члены КАС от такой простой точки зрения ушли уже очень далеко.

Порвав с подробно разработанными классическими анархистскими системами, современные российские анархисты оказались не способны создать взамен собственные теоретические концепции. Единственная попытка такого рода была предпринята А. Исаевым и А. Шубиным. Предложенная ими доктрина известна в анархистских кругах под названием «общинного социализма» и построена была в основном путем механического соединения отдельных положений М. А. Бакунина, П.-Ж. Прудона с идеями «рабочего самоуправления» и, как ни странно, с идеями неолиберализма в духе Фридриха фон Хайека и Людвига фон Мизеса. В окончательном виде доктрина «общинного социализма» была зафиксирована в Программных принципах КАС. Доктрина рассматривала в качестве общественного идеала «безгосударственный социализм», в котором основной формой собственности должна являться собственность трудовых коллективов на средства производства; место централизованного государства занимает федерация автономных самоуправляющихся общин; место государственной законодательной и исполнительной власти занимают «органы народного самоуправления, основанные на сочетании принципа делегирования с прямым народным законодательством в виде референдумов»; отсутствуют партии, общество беспартийно при широкой свободе философских, идеологических, политических, религиозных и других ассоциаций; армия, «органы слежки и юстиции», смертная казнь, «система лагерей принудительного труда» упразднены, «общество максимально демилитаризовано»; тайная дипломатия отменена, «производится императивный контроль над дипломатией и утверждение результатов переговоров на референдуме». Концепция «Программного документа» утверждала также: федерализм, который предполагал полную автономию местных общин в своих делах; создание вышестоящих органов и определение круга их прав только путем консенсуса всех общин; образование таких органов путем делегирования; право общин выходить из федерации, входить в другую, создавать новую; ликвидацию представительной демократии и «бюрократического аппарата» и замену их некими «делегированными органами общественного самоуправления» («делегированными советами») как по месту жительства, так и на производстве; замену постоянной армии и милиции (полиции) «всеобщим вооружением народа».[473]

Концепцию «общинного социализма» нельзя признать удачной, так как она помимо многочисленных недоработок изначально содержала откровенные противоречия:

«максимальная демилитаризация» сочеталась в ней со «всеобщим вооружением народа»;

«ликвидация представительной демократии» — с «делегированием», которое является частным случаем представительной демократии;

«ликвидация государства» — с существованием фактически государственных (квазигосударственных) образований («федераций»), поддерживающих между собой дипломатические отношения;

общественная собственность на средства производства (которая странным образом отождествлялась с коллективной) сочеталась с товарно-денежными отношениями и рыночной экономикой;

в концепции давалось описание трех разнородных форм и систем «делегированного самоуправления» одновременно и т. д.

Доктрина «общинного социализма» с самого начала подверглась резкой критике (в том числе в рядах КАС) и послужила одной из причин постоянных расколов КАС. К 1997 г. даже среди немногочисленных членов КАС сторонников «общинного социализма», насколько можно судить, не осталось.

Несмотря на это, попытку создания концепции «общинного социализма» надо признать выдающимся фактом духовной жизни анархистского сообщества в СССР/ России — уже хотя бы потому, что, во-первых, другой такой попытки развития и модернизации анархистских идей в 80–90-е гг. российскими анархистами предпринято не было, а во-вторых, эта концепция фигурировала некоторое время в качестве развернутого теоретического программного документа крупнейшей анархистской организации в СССР/России.

Единственным у анархистов примером разработки самостоятельной подробной теоретической модели, помимо концепции «общинного социализма», можно считать «Экосоциалистический манифест» В. Дамье, но этот документ не являлся, конечно, продуктом анархистской теории, поскольку он разрабатывался как чисто экологистский программный документ для чисто экологистской организации — Лиги зеленых партий.

В 1997 г. в анархистском сообществе России оставалось только два человека, пытавшихся вести теоретическую работу: Вадим Дамье и Петр Рябов. Однако в своих теоретических поисках они ушли очень далеко от собственно анархизма.

Единственное, что идеологически объединяет сегодня всех, кто именует себя в России «анархистами», — это приверженность анархистской традиции демонизации государства как социального института и приверженность анархистскому принципу «свободы личности». Однако и здесь чистота анархистских позиций сильно нарушена: подавляющее большинство современных российских анархистов воспринимает в качестве источника социального зла, равного государству, частную собственность, капитал и классовое неравенство (что надо признать влиянием марксистской традиции), а часть анархистов очень далеко ушла от обожествления «свободной личности» в сторону принятия такого идеала коллективизма, который предполагает безусловный приоритет интересов общества (человечества, коллектива) над интересами личности. Все это свидетельствует об очень сильной степени разложения чисто анархистской идеологии в среде российских анархистов и о стремлении анархистского сообщества выйти за рамки привычных анархистских идеологем.

В обозримом будущем, безусловно, нужно ожидать развития части наличных тенденций в леворадикальном сообществе.

Первой из таких тенденций можно считать уже сейчас заметное нарастание внутреннего радикализма леваков и степени неприятия ими внешнего мира вообще, социального строя и политического режима России в частности. Похоже, это связано, среди прочего, с вымыванием из леворадикальных кругов наиболее умеренных представителей движения и наиболее «нормальных». Например, группы наиболее умеренных и наиболее социально адаптированных студентов — членов «Студенческой защиты» в провинции явно демонстрируют стремление порвать с леворадикальной традицией и избавиться, сохраняя название, от имиджа «бунтарей». Одновременно с таким групповым выходом из левацких рядов широко практикуется и индивидуальный.

Если не считать «пролетаристов» и «Студенческую защиту», леваки уже сейчас медленно превращаются, теряя массовость, в своеобразное гетто — замкнутый мирдесоциализированных фанатиков, экстремистов (по образу жизни и по образу действия), неудачников, маргиналов. Уже сейчас заметно, что по мере развития этого процесса в рядах леваков нарастает удельный вес лиц психически неуравновешенных (и даже откровенно нездоровых), зависимых от алкоголя и наркотиков, а также предпочитающих нигде не работать и живущих за чужой счет (родителей, любовников или любовниц, у троцкистов — за счет иностранной помощи). Надо иметь в виду, что «попутчики», маргинализация которых сопровождалась их деполитизацией, из леворадикального сообщества в основном уже выпали — и сейчас маргинализируются уже «неисправимые», «идейные» леваки, которые, как известно, склонны всякое ухудшение своего имущественного или социального статуса увязывать с несовершенством социального или политического строя (и обладают достаточным теоретическим багажом для такой увязки). Следовательно, к идейному неприятию внешнего мира, социального строя и политического режима в России у этой части леваков прибавляются и основания для личной неприязни.

Таким образом, усиление экстремистских настроений леворадикалов подпитывается их дальнейшей маргинализацией, а также и чувством нарастающего бессилия, связанного с упадком и кризисом движения. Естественно, это должно толкать часть леваков к демонстративно экстремистскому поведению — в надежде привлечь к себе внимание как СМИ, так и «угнетенных масс», во-первых, и компенсировать чувство собственного бессилия — во-вторых. Такой демонстративный экстремизм уже проявлялся неоднократно в последние годы — ив значительной степени был спровоцирован примером «Студенческой защиты», создавшей себе имидж «самой крутой» левацкой организации за счет студенческих беспорядков. Но если студенческие беспорядки 1994–1995 гг. приводили к определенным результатам (удовлетворение властями требований студентов, создание организаций «Студенческой защиты» на местах), то аналогичное экстремистское поведение в будущем чем дальше, тем больше обречено носить самоцельный и самодостаточный характер.[474]

Психологическая готовность для такого поведения в левацком мире (в первую очередь среди анархистов) уже заложена. Окружающий мир однозначно воспринимается леваками не просто как недружественная, а как откровенно враждебная среда, и потому переход к агрессивному поведению представляется им естественным — по известной формуле «всякое революционное насилие есть ответное насилие»: «Самозащита — это реакция на окружающую среду, если этот мир угрожает тебе — ты должен его убить».[475]

Лидер Инициативы революционных анархистов (ИРЕАН) и «Студенческой защиты» Дмитрий Костенко в знаменитом тексте «Назад к Нечаеву», сам того не осознавая, зафиксировал именно такое психологическое состояние — состояние готовности к конфликту с внешним миром (и даже стремление к такому конфликту — пусть и самоубийственному): «Вместо свободных территорий мы предлагаем свободные сообщества, когда люди, продолжая жить в отвратительных условиях капиталистической действительности, заключают между собой договор… становятся в отношениях между собой свободны и живут по своим законам. Своего нельзя обмануть, а во внешнем мире допустимы любые средства, можно лгать, красть, мошенничать, печатать фальшивые деньги, клятвопреступничать, присягать и отрекаться по двадцать раз на дню, заключать любые альянсы, лишь бы во вред Системе».[476] Безусловно, сам Костенко понимает, что создание «автономных сообществ», находящихся в открытом конфликте с внешним миром, — это вариант гражданской войны (без «освобожденных территорий», то есть вариант «диффузиро-ванной гражданской войны», какую вели с властями «Красные бригады» в Италии, РАФ в ФРГ, «Тупамарос» в Уругвае и ведут ЭТА в Испании, ИРА в Великобритании и т. п.). Однако гражданская война уже перестала быть пугалом для леваков. Ищущий пути примирения с религией «последний теоретик» КАС Петр Рябов, которого его оппоненты в анархистском движении называют «кабинетным анархистом», с неожиданной резкостью пишет: «Расхожий штамп советского неформалитета — святая убежденность в том, что «гражданская война — это наихудшее зло»! Но неужели это так? Нет — гражданский мир, мир рабов с деспотами, мир палачей с жертвами — хуже всего!»[477] Интересно, что эта апология гражданской войны датирована еще июлем 1992 г. (хотя и опубликована позднее) — то есть тогда же, когда другой видный деятель КАС — Влад Тупикин самым сильным обвинением против Лимонова считал обвинение в «желании гражданской войны».[478]

П. Рябов — один из наиболее теоретически грамотных анархистов в России — безусловно, лишь отражает общую картину психологической маргинализации значительной части анархистского сообщества и тенденцию к добровольному замыканию части этого сообщества в духовно-моральном гетто: «Борьба с Системой — это борьба не только и не столько против конкретной Власти, сколько, как это ни парадоксально, — против общества, против народа, против самого себя… Тут мало разума, тут нужно отчаяние и ненависть…»;[479]«У сегодняшнего революционера нет ни почвы под ногами, ни веры в светлое будущее, ни культурной «среды обитания», ни теоретиков и мучеников движения, ни живых традиций, — ничего, кроме одинокой и субъективной жажды—до конца противостоять Дракону Системы».[480]

В принципе подобное идейно-психологическое состояние у представителей внесистемной оппозиции возникает на стадиях, предшествующих переходу к более радикальным формам деятельности, например к индивидуальному террору. Это прослежено исследователями и на примере западных леваков 60-х гг., и на примере русских революционеров XIX в.[481] И хотя в самое последнее время интерес к различным методам вооруженной борьбы в левацком мире, как уже говорилось выше, чрезвычайно обострился, а в «Черной звезде», например, уже всерьез пишется то, что в 1991 г. из соображений подросткового «стёба» писал О. Новиков в газете «Че»,[482] едва ли можно ожидать перехода известных лиц и структур леворадикального мира к практике индивидуального политического террора или иным формам систематического политического насилия. Другое дело, что опубликованные в леворадикальной прессе апологетические статьи о революционном терроризме, инструкции по изготовлению и применению взрывчатых веществ и тому подобные материалы могут «вдохновить на подвиги» некоторых читателей из числа самых молодых или наиболее отчаявшихся. Однако еще вероятнее, что такую роль могут сыграть примеры чеченской войны или широкомасштабного уголовного террора последних лет.

И, хотя с октября 1996 г. в России произведено четыре известных террористических акта, ответственность за которые взяли на себя некие левые революционные организации (взрыв в военкомате Северо-восточного административного округа в Москве, взрыв у военного представительства Перу в Москве, поджог автомобиля и попытка поджога магазина и склада в Духовском переулке в Москве и, наконец, подрыв памятника Николаю II работы В. Клыкова), опираясь на данные, циркулирующие в леворадикальном сообществе, можно утверждать, что существующие левацкие организации России к этим актам непричастны. Собственно, вопреки широко распространенному мнению, попавшему в газеты,[483] все эти акты, видимо, даже не были произведены одними и теми же лицами. Во всяком случае, даже если первые три акта и были совершены одними и теми же людьми, эти люди оказались не в состоянии хотя бы выучить название собственной организации: то это «Новая революционная альтернатива», то «Новая революционная армия», то «Новая революционная инициатива».[484] Другое дело, что эти террористические акты оказали, конечно, стимулирующее воздействие на леваков в России — и при повторении таких событий это воздействие будет все усиливаться.

Обратной стороной нарастающего радикализма является тенденция к самоизоляции (сектанству), проявляющаяся у отдельных организаций (троцкистов, КРАС—МАТ и т. д.). Это также — проявление психологического экстремизма леваков, только в другой форме: «авангард» выступает не как «боевой отряд» «уличной борьбы», а как «сплоченное ядро», «руководящий центр» будущей «социальной революции». Очевидно развитие этой тенденции в обозримом будущем как «классической» и хорошо прослеженной на примере разных стран и разных эпох и как получившей уже сейчас определенное теоретическое обоснование: «Я не желаю подталкивать падающего (анархистское движение в России. —А.Т.). Пусть падает сам, если заслужил. И пусть даст дорогу тому, кто придет на смену, — нормальному настоящему анархическому движению, небольшому, но стойкому, без дурацких ультра «недогматических» новшеств и заимствований из капитализма, национализма, рынка, марксизма и т. д., и т. п… Анархо-синдикализм — это не внесение ан. — сознания в рабочие массы, а мировой опыт самоорганизации людей (неважно, какой профессии, «рабочей» или «интеллектуальной») для защиты своих собственных прав и интересов своими силами и на неиерархической основе… Сколько бы людей ни принимали на сегодня участие в «реальном» движении».[485]

Другой тенденцией, которая сейчас едва просматривается, но которая будет набирать силу, безусловно, является перенесение центра тяжести леворадикального движения из столиц (Москва, Санкт-Петербург) в провинцию.

Москва и Санкт-Петербург все еще имеют традиционный для России статус центров общественного движения. Это относится и к леворадикальному миру. Но даже сейчас такой статус носит чисто формальный характер. Москва и Санкт-Петербург скорее играют роль информационно-передаточных центров и пунктов, через которые осуществляется контакт с заграницей. Ни одной жизнеспособной чисто московской или петербургской левацкой организации в последнее время не возникло. Напротив, все новые леворадикальные организации, появившиеся в последнее время, возникли и действуют в провинции: САКС — в Самаре, ФАК — на Кубани, ЕЛДА — в Липецке, ПРОВО — в Воронеже, ПСР — в Петропавловске-Камчатском и т. д.

Более того, активность уже существующих московских леворадикальных организаций упала до минимума, а среди общероссийских леворадикальных организаций (или организаций, имеющих центр в Москве и филиалы в нескольких регионах) какие-то признаки активности проявляют именно провинциальные отделы при ступоре московских «центров». Это хорошо видно на примере КАС, Московская организация которой формально не распущена, но реально отсутствует (после гибели Николая Муравина, ухода в личную жизнь Михаила Цовмы, включения в мир «большой политики» Александра Шубина и переключения на работу в структурах «Хранителей Радуги» секретаря МО КАС В. Тупикина). В то же время КАС сохраняет активность в Сибири (Омске, Томске, Северске и отчасти в Хабаровске). Сходным образом и Ассоциация движений анархистов (АДА) проявляет некоторую активность в провинции, но не в Москве.

У троцкистов — аналогичная картина. Деятельность Социалистического рабочего союза (СРС) в Москве заморожена, в то время как отделение СРС в Днепропетровске действует достаточно активно. Точно так же наблюдается полный развал «центральной секции» Комитета за рабочую демократию и международный социализм (КРДМС) в Москве, но фиксируется некоторая — пусть минимальная — активность КРДМС в провинции.

Подобную картину можно наблюдать и у «новых левых». Профсоюз «Студенческая защита — Москва» развалился, Общероссийский исполком «Студенческой защиты» свернул деятельность до минимально координирующей — а в провинции отделения «Студенческой защиты» активно функционируют, растут численно. Фиолетовый интернационал / «Партизанское движение» / «Коммунистический реализм» в Иванове, Владимире, Самаре как самостоятельное образование (не замкнутое на сотрудничестве с НБП) гораздо активнее, чем в Москве и Санкт-Петербурге.

«Пролетаристы» (ОПОР) вообще не представлены в Москве, но достаточно активны в провинции.

Это явление вызвано вполне объективными причинами. Москва как столица превращается в город, на который замыкаются международные финансовые потоки, в «витрину капитализма», оазис Запада в России. Имущественный статус жителей здесь выше, чем в провинции, — и нет оснований считать, что в обозримом будущем ситуация радикально изменится. Занятость в Москве выше, чем в провинции, возможность самореализации леворадикалов вне сферы левацкой политической деятельности (профессиональной неполитической — как статусных интеллигентов, либо даже общественной, но в рамках «официальных» политических структур) несравнимо выше, чем в провинции. В Москве наблюдается очень незначительный по сравнению с провинцией приток молодежи в левацкий мир. Таким образом, леворадикальное сообщество в Москве быстро стареет. Московские леваки оказываются — и далее этот процесс будет все более заметным — обременены связанными со старением болезнями, семьей, детьми, необходимостью выполнять формальные служебные обязанности и т. п. Естественно ожидать при такой ситуации в будущем отход многих москвичей от активной политической деятельности (и даже общественной вообще) и переключение на реализацию частных интересов: обеспечение научной, служебной и иной карьеры, обеспечение благосостояния своего и своей семьи и т. д. Кроме того, те из леваков, для кого «левизна» — случайный эпизод, «ошибка молодости», либо те, кто обладает большими амбициями, имеют в Москве больше, чем в провинции, возможностей для вертикальной мобильности на общественной арене, так как в Москве уже сложилась разветвленная политическая и околополитическая инфраструктура: информационные, аналитические, социологические, политологические, прогностические, консалтинговые и подобные центры, аппараты Госдумы, Совета Федерации, правительства, Администрации президента, правительства Москвы, центральные органы партий, движений, профсоюзов и т. п. Работа в этих структурах дает в перспективе возможность занять определенное место в истеблишменте. По этому пути уже пошли лидеры КАС и КАС — КОР.

В то же время в провинции, особенно по мере продолжения процесса деиндустриализации и нарастания социального и имущественного расслоения, можно ожидать определенного оживления левацкой деятельности, так как некоторые варианты леворадикальной идеологии должны будут привлекать к себе часть маргинализированного населения. При этом пропасть между Москвой и провинцией будет углубляться: как по имущественному и финансовому положению леваков (и населения вообще), так и по образу мышления. Уже сейчас наблюдается активизация интернационалистических (и даже прямо антипатриотических) настроений среди леваков и значительной части левых вообще в Москве — и, напротив, нарастание националистических (и даже откровенно шовинистических) настроений в провинции. Логично ожидать закрепления (а, возможно, и усиления) этой тенденции в будущем. Собственно, уже сегодня заметна явная неприязнь части провинциальных леваков к москвичам именно как к «зажравшимся, избалованным вниманием СМИ и склонным к продажности» столичным жителям.[486] В принципе указанная тенденция характерна для стран так называемой капиталистической периферии, где радикальные революционные движения имеют материальную и человеческую базу не в столицах («анклавах капиталистической метрополии»), а именно в провинции — ив случае развития революционных событий столицы последними в стране оказываются под контролем революционеров (Гавана, Манагуа, Сайгон, Пномпень и т. д.).

Можно смело прогнозировать в будущем и развитие обеих формально взаимоисключающих тенденций — усиления борьбы с фашизмом и усиления сотрудничества с НБП.[487]

При этом оба явления обречены носить несколько ущербный характер. Активизация борьбы с фашизмом будет зависеть, во-первых, от степени агрессивности русских националистов по отношению к левакам — то есть антифашистская активность части леваков будет вынужденной. Во-вторых, антифашизм части леворадикалов будет носить характер психологической компенсации. Не представляя какой-либо угрозы своему «титульному» врагу — рыночной системе (капитализму), — леваки сосредоточатся на борьбе с фашистами как с более слабым противником, к тому же не одобряемым и институтами буржуазной демократии. Подобное поведение леваков хорошо известно по ряду западноевропейских стран («антифа»).

Впрочем, часть леваков понимает компенсаторный характер такого антифашизма: «Самый большой подлог произошел с понятием фашизма… 20 лет назад фашизм отождествлялся прежде всего с системой, и наступления фашизма ожидали из недр системы просто путем перехода власти к наиболее реакционным силам или через ужесточение аппарата подавления (Чили, Греция)… теперь само понятие фашизма связывают именно с маргинальными или чуть более респектабельными группами вне системы. Тогда тоже происходили столкновения с ультраправыми, но все же борьбу с фашизмом связывали в первую очередь с борьбой против системы и уничтожением системы, а сегодня под антифашизмом понимают мордобой со скинхедами или собрание о том, почему в этом году Ле Пен получил на пять процентов больше голосов, чем в прошлом. И в этой борьбе готовы прибегать даже к помощи ненавистного государства. Впрочем, ультраправые поступают точно так же. Ведь и те и другие являются объектом манипуляций».[488] Именно эта часть леворадикалов уже сегодня контактирует с НБП и будет контактировать и дальше, причем, вероятно, теснее и теснее. Поскольку ни леваки, ни НБП в обозримом будущем не выйдут за пределы мира маргинальной политики, то наиболее вероятным исходом такого сотрудничества станет постепенное (и, возможно, долго не оформляемое официально) разделение этого блока по регионам на два варианта: «пролевацкий» вариант, когда в том или ином регионе и НБП, и сотрудничающие с ней леворадикалы, независимо от названия, фактически будут являться представителями левацкого мира, и «пронационал-большевистский» вариант, когда те же силы, независимо от названия, фактически будут представителями НБП. В дальнейшем при развитии этих тенденций должно будет произойти просто инкорпорирование (превращение) леваков в НБП — в одних местах (как это уже имело место в Санкт-Петербурге с группой «Рабочая борьба») либо, напротив, инкорпорирование местных отделений НБП в «левацкую тусовку».

Сколько-нибудь серьезную угрозу блок НБП — леворадикалы сможет представлять только в случае выработки им оригинальной «национально-освободительной антиимпериалистической» идеологии (по типу идеологии ФНО Алжира), однако пока нет никаких признаков того, что это в принципе возможно.

Более вероятным представляется не создание «национально-освободительной антиимпериалистической» идеологии (жизнеспособной в странах третьего мира), а развитие процесса по типу стран первого мира (то есть Запада): соединение отдельных идеологических элементов, традиционных для правой внесистемной оппозиции, с отдельными идеологическими элементами, присущими левой внесистемной оппозиции (в 1997 г. этот процесс был назван политологами США «fusion conspiracy»). Собственно, по этому пути уже сегодня идет НБП.

Можно смело прогнозировать увлечение экологизмом в ближайшее время среди леворадикалов. В первую очередь это будет касаться, конечно, анархистов. Относительно стабильная деятельность анархо-экологистской группы «Хранители Радуги» на фоне откровенного упадка остального анархо-сообщества, умело поставленная анархо-экологистами самореклама, финансовая подпитка экологистских проектов с Запада (как напрямую, так и через менее радикальные «зеленые» структуры) неизбежно должны привлечь к экологистскому движению новых адептов — как из числа «анархистского молодняка», так и из числа «старых» леваков, стремящихся к «живой работе», активной деятельности. То, что относительная стабильность деятельности анархо-экологистов не равнозначна прогрессу, то есть не имеет шансов на развитие, большинством леворадикалов пока не осознается.

Очевидно, однако, что эта стабильность в самое непродолжительное время сменится спадом. Собственно, уже сейчас ясно, что деятельность радикальных экологистов не приносит ожидавшихся результатов. По мере осознания леворадикальным сообществом реформистского характера экологистской деятельности от экологизма отпадут наиболее последовательные и теоретически подготовленные леваки. С другой стороны, уже сейчас начинается процесс вытеснения радикальных экологистов (анархо-экологистов в том числе) из природоохранной сферы более умеренными экологистами, без проблем вписывающимися в стандарты буржуазно-демократического общества.[489]

Поскольку экологистское движение в России «сидит на игле западных грантов»,[490] а число и объем западных грантов, выделяемых России, постоянно сокращается, то по мере развития этого процесса неизбежно будет обостряться борьба за западную помощь. В конце концов радикальные экологисты будут оттеснены от западной помощи умеренными группами и организациями, идеологически более «надежными». Уже сейчас ведущие экологистские организации склонны открещиваться от «Хранителей Радуги» как от «экстремистов».

Можно смело прогнозировать закат «оранжевого» движения. Являясь специфической формой сатирической пропаганды («пропаганды смехом») в стабильных и сытых обществах, «оранжевое» движение не сможет существовать в быстро меняющемся российском обществе, в условиях калейдоскопически быстрой смены духовных и эстетических ориентиров, перманентного экономического кризиса и нарастающего социального расслоения. На это обратил внимание Вадим Дамье: «В Нидерландах 70-х и в Польше 80-х оранжевые игры были наступательными. У нас они вымучены. Людям не хочется смеяться. Разве что сквозь слезы».[491] И хотя анархисты по привычке еще пытаются проводить «оранжевые» акции и печатать (вплоть до начала 1997 г.) «оранжевые» тексты (например, в журнале «Анархия»[492]), но даже в анархистском мире они вызывают в основном непонимание и раздражение.

Также можно смело прогнозировать усиление идеологического разброда и идейного разложения анархистской части леворадикального сообщества. Анархисты в СССР/России в 80–90-е гг. отличались поразительным теоретическим невежеством и исключительной неспособностью к плодотворному теоретизированию. Вполне благожелательный к анархистам автор, тесно сотрудничавший с ними в рамках Череповецкого радикально-экологистского проекта, Кирилл Привезенцев еще в 1993 г. констатировал теоретическое убожество анархистов (даже по сравнению с другими направлениями современной российской общественной мысли, продемонстрировавшими способность лишь к «весьма слабому популярному изложению теоретических достижений прошлого») и полную неспособность анархистов разработать какую-либо теоретическую концепцию, адекватную сегодняшним российским условиям («а только это, — справедливо указал К. Привезенцев, — и можно было бы признать собственно теоретической работой»).[493]

Современные российские анархисты, не способные к теоретической работе, подрывают таким образом сами основы существования анархистского движения. Попытки выйти из теоретического кризиса предпринимаются анархистами обычно на пути выхода за пределы собственно анархистской идеологии (в первую очередь за счет привлечения идей «новых левых»), что гарантирует исчезновение в перспективе собственно анархистского движения — по мере осознания членами анархистских организаций, воспринявших неанархистские идеи, того факта, что они, собственно, уже не являются анархистами. Реакцией на такое (стихийное, судя по всему) развитие событий является попытка незначительной части анархистов «вернуться к истокам» — к чистому повторению теорий анархизма второй половины XIX — начала XX в. Это, конечно, тупиковое направление. В области организационной подобное развитие событий может гарантировать только замыкание таких «ревнителей идеологической чистоты анархизма» в рамках микроскопических сект, которых и группами-то назвать будет нельзя. В области теоретической возврат к «первоначальной чистоте» какой-либо идеологической системы (феномен, известный в истории идей как «ривайвализм») считается верным признаком исчерпанности данной идеологии на парадигмальном уровне. Это осознается и некоторыми бывшими анархистами, например, бывшим идеологом КАС А. Шубиным: «Возвращение части анархистов к идеологическим постулатам начала века — признак деградации части движения в 1991–1995 гг.».[494]

Можно назвать лишь одного анархиста, который, осознав абсолютное несоответствие анархистских доктрин реалиям сегодняшней России, пытался провести теоретическое обновление анархизма. Это Петр Рябов. Но П. Рябов не являлся официально теоретиком какой-либо организации (КАС он добровольно покинул), а его теоретические новации сами по себе прекрасно укладываются в указанную тенденцию распада «чистого анархизма». Теоретические построения П. Рябова выходят за рамки собственно анархистской идеологии и являются достаточно эклектичным соединением анархистских, экзистенциалистских, персонапистских, ницшеанских и многих других идей. Идеологические конструкции П. Рябова можно было смело рассматривать как «первую ласточку» будущего идейного развала российского анархизма — во всяком случае, отхода от анархизма его наименее догматической и наиболее думающей части. П. Рябов всего лишь «озвучивает» на уровне «первичной рефлексии» то, что многие анархисты смутно чувствуют, но не могут выразить. Во-первых, это растерянность перед изменившимися внешними условиями существования, подавленность и потерянность перед «молохом цивилизации», отсутствие веры в собственные силы и собственные идеи: «Мы сегодня не можем не знать, что все бывает и все возможно, раз существуют АЭС и атомные бомбы, Кашпировский и фашисты, СПИД и теория относительности и 101-я комната Оруэлла, где умельцы в пять минут делают из святых — злодеев и предателей. Что значит сегодня быть «передовым человеком», «идти в авангарде», сокрушая обломки вчерашних устоев? Идти в авангарде падения в пропасть? Быть передовым бараном, радостно и бездумно увлекающим за собой на дно все человеческое стадо?»[495]

Во-вторых, нарастают субъективизм, волюнтаризм и иррационализм, близкие по породившим их причинам к аналогичным тенденциям в раннем экзистенциализме и раннем фашизме: «Необходим отказ от ориентации на традиции просвещения и позитивизма, предполагающие объективность, однолинейность и механицизм в подходе к постижению явлений человеческого мира. Напротив — диалогичность, понимание множественности человеческих смыслов и раскрытие экзистенциального и необъективированного в личности, отказ от абсолютистских претензий рационализма, мужественная решимость без страха смотреть в бездну, таящуюся в человеке, — только это сегодня может избавить анархизм от хронической слепоты и слабоумного самообольщения».[496] Отсюда, естественно, рождается апология экзистенциального бунта, объективно не мотивируемого и не способного к организационному оформлению: «У сегодняшнего революционера нет ни почвы под ногами, ни веры в светлое будущее… — ничего, кроме… субъективной жажды — до конца противостоять Дракону Системы».[497] По сути, это отступление к паниндивидуализму М. Штирнера — варианту анархистской теории, — максимально сопротивляющемуся всяким упорядоченным организованным формам общественной и политической деятельности. Не случайно в самое последнее время среди анархистов (в первую очередь московских) обострился интерес к Штирнеру.[498] Штирнерианское восприятие себя в мире, уже сейчас все более свойственное «анархистскому молодняку», выражено у П. Рябова так: «Пусть мир рушится, пусть надежде нет места, пусть земля покрыта концлагерями и публика рукоплещет тирану — довольно того, что я — я, осознающий себя свободным и ответственным в мире холопства и безответственности, — не принимаю всего этого».[499]

Нарастание подобных тенденций было характерно в 70-е гг. для западных «новых левых» — и явилось одной из несомненных причин заката движения «новых левых» на Западе. Видимо, не случайно то, что один из первых пропагандистов идей «новых левых» среди российских анархистов П. Рябов повторяет путь западных «новых левых».

Отказавшись от объективных критериев (экономических, социальных или социологических, политических или политологических ит. п.), П. Рябов выводит обоснование анархистской позиции в область морали: «Анархисты прошлого пытались доказать, что современное общество неизбежно движется к анархии… А что, если анархия не неизбежна? А что, если зло, насилие, существующее от века и отлившееся в государство и эксплуатацию, не искоренить никогда?…А что, если, наконец, человечество доживает считанные дни и встающий рассвет увидит не цветущие сады анархии, а выжженную и безлюдную пустыню? Что из этого? Понятно, что в плане общетеоретических, социологических и прочих построений это что-то меняет, и существенно, — но что это меняет для человека, стремящегося в любых условиях сохранить в себе человечность, не оскотиниться, не стать рабом или тираном, овцой или овчаркой?»[500] Однако, поскольку отдельная анархистская мораль до сих пор не разработана, П. Рябов естественным образом обращается к религиозной морали: «… ныне необходимо переосмыслить былую… антиклерикальную и богоборческую традицию освободительного движения и преодолеть сложившийся тогда стереотип о том, что «критика религии есть начало всякой критики» (Маркс). Ругать сегодня религию — отчасти стрелять из пушек по воробьям, отчасти же — служить новым языческим идолам и кумирам в одевании новых пут на человека… Свободу нельзя ни «доказать», ни «опровергнуть» — в нее можно только верить…»[501] Собственно, здесь П. Рябов намечает план создания новой религиозной системы, где на место Бога подставляется Свобода, а в качестве внутренней силы предписывается фанатизм. В принципе это возможный вариант, особенно если такая новая религия приобретет своих фанатиков и мучеников, которые затем будут провозглашены «святыми». Однако в условиях избыточного многообразия религиозных культов в современной России такая «новая религия» вряд ли приобретет хоть сколько-то заметное число последователей. Кроме того, нельзя не сказать, что по предложенному П. Рябовым пути уже пошли в 70-е гг. «новые левые» на Западе — и зашли в тупик.

Неспособность создания или реновации теоретической системы тем или иным общественным течением является признаком его обреченности. «Исторические лидеры» КАС — А. Исаев и А. Шубин — пытались создать (пусть неудачно) собственную теоретическую систему («общинный социализм»). Спустя менее чем 10 лет «последний теоретик» КАС П. Рябов принципиально отказывается от создания целостной теоретической системы, вводя в основание своих построений произвол, абсолютизируя субъективизм, отказываясь дефинировать базовые термины своих построений («должное», «человеческое», «свобода» и т. п.): «Альфа и омега анархического мировоззрения — личность, субъективность, свобода, творчество, бунт против существующего и бесчеловечного во имя должного и человечного… Как можно все это доказать, уловить в общие, безличные и объективные сети науки?!…Мы можем сказать — что есть зло, отчуждение, несвобода, но никогда не можем сказать — что есть свобода и что есть личность… теоретически нельзя ни доказать, ни опровергнуть того, что человек достоин быть свободным и свободен освободиться от насильственной опеки (прежде всего — со стороны государства)… Анархия невозможна, анархизм вечен!»[502]

Если теоретическая мысль российского анархизма и дальше будет развиваться в том направлении, которое продемонстрировал П. Рябов, нетрудно предвидеть, что наиболее активные анархисты в обозримом будущем будут поглощены родственным течением леворадикалов — «новыми левыми» (даже если персонально эти анархисты будут сами себя продолжать называть «анархистами»). Собственно, это происходит местами в провинции уже сегодня.

С другой стороны, в анархистских кругах усиливается понимание необходимости создания структурированных и дисциплинированных организаций. С призывом к созданию таких структур выступил С. Фомичев.[503] С аналогичным призывом («создание революционной организации… насущное требование жизни…») выступил и П. Рябов.[504]

Однако создание такой организации не представляется возможным.[505] Между сторонниками анархии в России отсутствует необходимый для этого уровень взаимного доверия, отсутствует необходимая степень самопожертвования (в отличие, например, от народовольцев), отсутствуют организаторские таланты и привычка к дисциплине, отсутствует, наконец, единая, приемлемая для всех (хотя бы в общих чертах) жизнеспособная теория. Присущий анархистам индивидуализм (к тому же нарастающий, как видно из теоретических построений П. Рябова, в касовский период очень дисциплинированного и исполнительного члена Конфедерации) также препятствует организации. Это осознает и часть самих анархистов: «… анархисты никак не могут прийти к необходимости элементарной самоорганизации, самодисциплины и самоограничения. То есть такие слова они употребляют, но только как атрибут будущего… они тут же раскалываются на мелкие фракции и начинают между собой собачиться».[506]

П. Рябов в качестве стратегической задачи поставил (еще весной 1996 г.) перед анархистским сообществом создание «мозгового центра, координирующего теоретико-просветительно-пропагандистскую работу, не дающего догматических рецептов и не суживающего себя каким-то одним «партийным» направлением и занятого широким поиском, создающего некое идейно-культурное «поле», в котором найдется место и философии, и истории, и современности, и экологии, и феминизму, и пацифизму, и синдикализму, и анархизму, и народникам, и «зеленым»…» — и наметил следующие направления практической деятельности: «а) библиотека… б) лекторий для широких кругов населения… и кружок для особо интересующихся… в) регулярное периодическое издание и систематическая издательская деятельность… г) организация уличных акций».[507] Никакого «мозгового центра» анархистам, разумеется, создать не удалось, тем более что на предложенных П. Рябовым принципах никакой «мозговой центр» функционировать и не может. Но вот все практические направления осуществляются. 1 Мая 1997 г. состоялось открытие левацкой библиотеки «им. Виктора Сержа». Что это даст анархистам — говорить еще рано, тем более что библиотека — общелевацкая, с преобладанием, насколько можно судить, неанархистской литературы. «Лекторий» функционирует в Москве в виде «Анархошколы», но успех его деятельности сомнителен. «Кружок» давно действует в Москве («Муравинские четверги») и за несколько лет своего существования уже доказал полную свою бесперспективность. «Издательская деятельность» не помогла анархистам в решении каких-либо задач, стоящих перед движением. «Уличные акции» все более превращаются в ритуальные действия или в «акции отчаянья».

Видимо, прав лидер «Хранителей Радуги» Сергей Фомичев, утверждающий, что в сегодняшних российских условиях созданию «Движения» должна предшествовать выработка стратегии.[508] Но выработка стратегии возможна лишь на основе уже имеющейся теории. А то, что «теории нет», признает и П. Рябов.[509]

Подобно уходу анархистов с политической арены России легко прогнозируется и уход с политической арены троцкистов — течения куда менее массового и куда более слабого. Неясно, способны ли вообще существовать в России троцкистские организации без финансовой, теоретической и организационной помощи с Запада. Укорениться в рабочей среде им не удалось, найти ярких лидеров — тоже. Кроме того, идеи троцкизма могли быть привлекательны в России в советский период — как «правильный вариант» советской идеологии, противостоящей «неправильному» — сталинистскому и постстапинистскому. В связи со сменой общественного строя в России этот козырь троцкисты утратили. Рядовому противнику капитализма, приверженцу коммунистических взглядов невозможно вразумительно объяснить, чем критика Троцким капитализма «лучше» и «правильнее» аналогичной критики со стороны Маркса или Ленина.

Что касается «пролетаристов», то судьба этого направления леворадикального движения практически полностью зависит от экономической ситуации в России. Если деиндустриализация в провинции (в первую очередь в Уральском регионе) будет нарастать, ОПОР неизбежно будет терять перспективы, вырождаться в микроскопическую секту и — если не хочет исчезнуть — искать союзников среди ортодоксальных коммунистических организаций (с угрозой поглощения ими) либо среди западных троцкистских организаций (с угрозой потери своего лица и превращения в троцкистскую группу). При сохранении определенной экономической стабильности (и тем более при экономическом росте, который, однако, маловероятен) «пролетаристы» имеют шанс сохранить и даже укрепить себя как организацию. Однако недавняя переориентация на «создание партии рабочего класса» будет их толкать из мира леворадикалов в мир «нормальной», «большой» политики, то есть к социал-демократизации, лейборизму, тред-юнионизму.[510]

Перспективы такого же выхода за пределы мира леваков стоят и перед частью анархистского сообщества (особенно в Москве, что хорошо видно на примере «исторических лидеров» КАС или лидеров и активистов агентства КАС — КОР), перед частью «новых левых» (многие отделения «Студенческой защиты» на местах уже сейчас дрейфуют в сторону обычной профсоюзной деятельности, никак не окрашенной в левацкие тона) и радикальных экологистов (переход в ряды нерадикальных экологистов, а затем и в официальные государственные природоохранные структуры — как в более богатые, надежные, обладающие готовой инфраструктурой и открывающие перспективы карьерного роста и роста личного благосостояния). Можно ожидать (особенно в Москве), что часть леворадикалов (тем более достаточно умеренных — по левацким, конечно, понятиям — например, из круга журнала «Наперекор») будет вынуждена служебными и бытовыми обстоятельствами умерить свой радикализм и стать своего рода «левым крылом либерализма» (чем-то вроде «легальных анархистов», «легальных троцкистов», «легальных экологистов» — подобно «легальным марксистам» в начале века в России), то есть, строго говоря, покинуть леворадикальный лагерь.

Такое развитие событий тем более вероятно, что многие традиционные интересы современных леваков — охрана окружающей среды, борьба за равноправие женщин и сексуальных меньшинств, пропаганда вегетарианства и т. п. — лежат, строго говоря, в сфере либеральной, а не революционной традиции (как это справедливо заметил Д. Костенко),[511] и могут быть успешно решаемы (хотя бы локально) в рамках системы буржуазной демократии и рыночного хозяйства.

Неясны и перспективы «новых левых». С одной стороны, «новые левые» в сегодняшней России вроде бы неуместны. Движения «новых левых» возникли и расцвели в развитых западных странах в условиях экономического процветания, социальной стабильности, «общества потребления». Идеология «новых левых» является идеологией революционной борьбы именно в таких условиях, разработанной в основном представителями «среднего класса» для «среднего класса» — с учетом его особенностей. Россия сегодня переживает глубочайший за последние полвека экономический кризис, страдает от социальной и политической нестабильности, население страны страдает от хронического недопотребления основных продуктов питания. В СССР действительно существовал своеобразный эрзац «среднего класса» — широкий слой интеллигенции массовых профессий, служащих и управленцев нижнего и среднего звена, высококвалифицированных рабочих с высшим образованием и т. п., — но этот советский «средний класс» был именно эрзацем — ни по своему экономическому положению (в системе общества и в процессе материального производства), ни по социальным, ни по психологическим характеристикам он со «средним классом» развитых стран не совпадал. Российские «новые левые», поголовно дети представителей этого эрзаца «среднего класса», судя по всему, не осознают кардинальной разницы между западным «средним классом» и его советским заменителем. Но дело не только в этом.! Даже и существовавший в СССР эрзац «среднего класса» в результате экономических реформ последних лет стремительно исчезает, если уже не исчез как массовое явление.

Конечно, «новые левые» традиционно рассматривали люмпен-пролетариат как революционную силу в больших городах, но эти теоретические изыски западных «новых левых» не сопровождались целенаправленной революционно-пропагандистской работой в люмпенских кругах или попытками создать люмпенские левацкие организации и движения. Однако в России, где процессы маргинализации (люмпенизации) населения нарастают, а в силу существовавшей в СССР определенной социальной однородности еще не закрепились жесткие классовые барьеры, «новые левые» имеют прямой контакт с люмпенскими слоями (зачастую, кстати, с прошедшими имущественную, но еще не психологическую люмпенизацию). Возможно, это даст «новым левым» шанс закрепиться в виде оазиса в каких-то локальных кругах люмпенизированных слоев.

Существует определенный вариант движения и идеологии «новых левых» в странах третьего мира (иногда вполне успешный) — геваризм. Но геваризм предполагает наличие вооруженной (партизанской) борьбы или как минимум ее целенаправленную и сознательную подготовку. Нет никаких признаков того, что сегодняшние «новые левые» в России готовы к такой форме деятельности.

С другой стороны, «новые левые» более других леваков открыты в области идеологии, что дает им возможность теоретического маневра. Они не определяют узко (в отличие от «пролетаристов» или троцкистов) свою социальную базу, что тоже дает им возможность для маневра. Но при этом ни с какой средой, кроме студенческой и контркультурной, «новые левые» в России всерьез не связаны — во всяком случае, сейчас.

Укорененность «новых левых» в мире контркультуры (молодежной субкультуры) в России дает им некоторые шансы на существование в будущем, но не исключено, что сам факт наличия контркультуры в России является следствием «эффекта запаздывания» России по сравнению с Западом. В таком случае сегодняшний успех «новых левых» на ниве контркультуры завтра обернется ловушкой: контркультура станет гетто, препятствующим выходу «новых левых» на более широкий оперативный простор, как это предсказал западным «новым левым» Г. Маркузе[512] и как это и случилось в действительности.

Часть «новых левых», возможно, готова и способна осознать радикальное несовпадение своей идеологии и тактики с реалиями сегодняшней России, превращающейся в «капиталистическую периферию». Об этом говорит специфический интерес российских «новых левых» к теориям круга «зависимого капитализма» (Р. Ставенхагена, Т. Дус Сантуса и др.), которые, видимо, можно соединить с определенным образом окрашенными национальными идеями (идеями национально-освободительной борьбы) — с перспективой успешного использования затем в политической деятельности. Однако на пути эффективного развития такого сценария лежит низкий уровень теоретической подготовки «новых левых», отсутствие у них цельной идеологии и большая вследствие этого вероятность их инкорпорирования националистами (фашистами) в случае установления прямых постоянных контактов.

Однако вряд ли можно ожидать тотального исчезновения «новых левых» с политического горизонта России. Есть пример, демонстрирующий возможность длительного существования «новых левых» за пределами развитых западных стран — это пример Латинской Америки. «Новые левые» в Латинской Америке, хотя и сильно изменившись, закрепились в среде студенчества, интеллигенции, средних городских слоев и даже отчасти маргинализированного крестьянства. Разумеется, их численность и влияние упали по сравнению с 60-ми гг., но «новые левые» Латинской Америки продолжают удерживать достаточно стабильные позиции, особенно в студенческой среде.

Более того, пример Латинской Америки показателен тем, что «средний класс» в латиноамериканских городах серьезно отличается от классического «среднего класса» развитых западных стран. А. Уайтфордом еще в 60-е гг. зафиксировано наличие в городах Латинской Америки трех разных «средних классов», которые он назвал «потребительским средним классом», «бедным средним классом» и «некультурным средним классом».[513] Подобную картину можно обнаружить сегодня и в России. В столице и крупных портовых городах достаточно широко представлен ориентированный на западные стандарты жизни и частично связанный и иностранным капиталом «потребительский средний класс»; в крупных провинциальных городах, университетских центрах — «бедный средний класс»: утратившая имущественный статус, но не утратившая формальный социальный статус и соответствующие ему претензии научно-техническая интеллигенция и интеллигенты массовых профессий (учителя, врачи и т. п.); наконец, во всех крупных городах широко представлен «некультурный средний класс»: нижный слой быстро разбогатевших коммерсантов, чиновников, уголовных элементов — недостаточно богатых, чтобы полностью соответствовать имиджу «новых русских», но уже заметно отличающихся от основной массы населения. Опыт Латинской Америки показывает, что «новые левые» успешно закрепляются в среде «бедного среднего класса» и способны с большим или меньшим успехом рекрутировать в его рядах сторонников.

Есть, однако, одно существенное различие между «бедным средним классом» в Латинской Америке и «бедным средним классом» в России: в Латинской Америке «бедный средний класс» существует в условиях относительной социальной стабильности, постоянно, из поколения в поколение, себя воспроизводя. В России «бедный средний класс» в условиях быстрых экономических изменений в значительной степени оказывается не способен воспроизводить себя, частью маргинализируясь, частью пролетаризируясь, частью коммерциализируясь. Молодежь «бедного среднего класса» не наследует, таким образом, поголовно статус своих родителей, в значительной степени стремится приобрести иной социальный статус, в том числе и неожиданный (уход в уголовный мир, эмиграция и т. п.). Говоря иначе, неясны перспективы существования самого «бедного среднего класса» в России — естественной, если судить по опыту Латинской Америки, социальной базы «новых левых». Более того, существующая в эпоху социальных, экономических и политических потрясений (как сейчас в России) возможность для молодежи «бедного среднего класса» менять свой социальный статус путем радикальных, «экстремистских» действий вне сферы политики (криминализация, эмиграция, использование каналов вертикальной социальной мобильности через экзотические структуры, например, через так называемые тоталитарные секты или через финансовые «пирамиды») создает неблагоприятный конкурентный фон для «новых левых» (и политических радикалов вообще), серьезно препятствует притоку к ним новых сторонников. Все это делает сомнительным возможность успешного заимствования российскими «новыми левыми» опыта своих латиноамериканских единомышленников.

Помимо прочего, надо учитывать нарастающую тенденцию к наркотизации левацкой среды (в основном анархистов и «новых левых»), переходящую просто в поэтизацию и восхваление наркотиков.[514] На «социальных низах» эта часть левацкого движения люмпенизируется (особенно анархисты), прямо смыкаясь с миром бомжей.[515]

Показательно, что с подачи бывшего видного члена Московской организации КАС М. Цовмы в анархистских кругах и кругах «новых левых» все более распространяется представление о труде как о «слабом звене капитализма» — и, следовательно, отказ от всякой работы (труда) начинает рассматриваться как «революционная деятельность» (это — постситуационистское модное веяние в кругах западных анархистов-маргиналов). Хотя подобные увлечения и вызывают иронические отклики в самом леворадикальном сообществе,[516] сами по себе они, разумеется, способствуют деградации, дезорганизации и десоциапизации леваков.

Суммируя все вышеизложенное, можно смело утверждать, что никаких перспектив у нынешнего леворадикального движения в России нет. Разумеется, это утверждение справедливо только в том случае, если леворадикалы в России не смогут обновиться организационно, теоретически и в области персонального состава движения. Однако нет пока никаких признаков того, что нынешние леваки способны разработать какую-то новую, адекватную сегодняшним российским реалиям и привлекательную для какого-либо социального слоя революционную теорию. Нет никаких признаков того, что они могут не только создать иные, более жизнеспособные организационные структуры, но и разработать сами принципы создания таких структур. Нет, наконец, никаких признаков притока к левакам каких-то новых людских ресурсов, отличающихся в лучшую сторону от наличных.[517]

Если леворадикальное движение в России возродится (что проблематично) и сможет стать реальной угрозой для существующей социальной системы — это будет уже совершенно другое леворадикальное движение, состоящее практически поголовно из других людей, опирающееся на другую теорию, создавшее радикально отличные от сегодняшних организационные структуры и действующее совершенно иными методами.

21 апреля — 30 июля 1997

Пояснение: все пункты полемики состоят из трех частей, отличающихся друг от друга шрифтом. Сначала А. Шубин цитирует текст «Леворадикалов» (курсив), затем дает свой комментарий (полужирный), а затем помещен комментарий А. Тарасова на замечания А. Шубина (прямой светлый шрифт).

О подпольной группе OK ВРМП: Держась в русле чистого ленинизма и оценивая (опираясь на тексты В. И. Ленина) существующий в СССР строй как «государственный капитализм», кружок ставил своей целью создание новой большевистской партии и совершение социалистической революции. В 1982 г. поступивший в Московский государственный педагогический институт им. В. И. Ленина (МГПИ) А. Василивецкий вовлек в кружок будущего лидера КАС А.Исаева, а в 1984 г. — будущего издателя журнала КАС «Община» Владимира Губарева. (С. 31) Здесь две ошибки. Во-первых, кружок OK ВРМП был не большевистским, а марксистским. Часть его идеологов придержи-валась взглядов Плеханова и к большевизму относилась отрицательно. Во-вторых, Губарев стал участвовать в движении раньше — с 1982–1983 гг. Губарев был одним из издателей «Общины» — членом редколлегии. Путаница А. Тарасова вызвана узостью источниковой базы. Скорее всего, он опросил немногих относительно молодых участников движения, которые мало что знают о его раннем этапе. Это заметно и ниже, когда А. Тарасов апеллирует к мнению анонимных «ветеранов» движения, но при этом само «мнение» явно соответствует позиции П. Рябова и прямо противоречит мнению множества других «ветеранов».

Данные об OK ВРМП базируются вовсе не на опросах «немногих относительно молодых участников движения», а, напротив, самых старых — включая основателя и первого лидера группы А. Василивецкого. А. Василивецкий лучше знает, какая у них была идеология: он этот кружок основал и им руководил тогда, когда Шубин ничего об этом кружке и слыхом не слыхивал. В. Губарев в каком-то «движении», может быть, и стал участвовать раньше (понятно, что он активно общался с А. Василивецким с 1982 г.), но вот формально членом кружка В. Губарев стал в 1984 г. Кстати, в своих «Истоках перестройки» А. Шубин так и пишет: «В 1982–1984 гг. к кружку присоединились студенты Московского педагогического института В. Губарев и А. Исаев…». Поскольку в вопросе о времени вхождения в подпольный кружок А. Исаева (1982 г.) расхождений нет, очевидно, что вторая дата (1984 г.) относится именно к Губареву (иначе получается, что А. Исаев и В. Губарев вступали, вступали и никак не могли вступить в кружок целых два года — видимо, «процедура вступления» была невероятно тяжела, сложна, мучительна и длительна!).

Губарев, как и все остальные, числился членом редакции «Общины», но ни для кого не секрет, что он был издателем журнала: человеком, на котором лежала вся техническая, финансовая и организационная работа (и это благодаря его подвижнической деятельности «Община» выходила 30-тысячным тиражом и была лучшим неформальным журналом своего времени). Деятельность Шубина, как вспоминают остальные члены редколлегии, сводилась к тому, что он появлялся, сбрасывал «с барского плеча» несколько огромных неудобочитаемых текстов и исчезал, а остальные члены редколлегии вынуждены были обрабатывать сырые опусы Шубина, доводя их до удобочитаемости и сокращая до приемлемых размеров (иногда удавалось из 2–3 невразумительных текстов сделать одну приличную статью). Меня удивляет такое барское отношение Шубина к своим бывшим товарищам. Если бы не каторжная работа В.Губарева, великому теоретику Шубину негде было бы печатать свои бессмертные произведения.

Кстати, и название «OK ВРМП» появилось только в 1985 г. В 1985 г. в OK ВРМП действительно наличествовал уже большой разброс во взглядах.

…последовал прямой запрет коммунарского движения». (С. 35) Такого запрета не было. Просто коммунарам отказали в официальной поддержке.

Такой запрет был. «Указание» насчет коммунаров было спущено в ЦК ВЛКСМ «сверху». Комсомольские чиновники в Средней Азии, которые незадолго до того, не разобравшись, отрапортовали о «стопроцентном охвате комсомольцев коммунарским движением», были предупреждены, что если в месячный срок они не «исправятся», то не только будут сняты, но будет поставлен вопрос об их пребывании в партии. Аналогичное предупреждение получили секретари обкома ВЛКСМ в Калуге. От принятия более жестких документов, которые предполагали подключение «правоохранительных органов», ЦК ВЛКСМ спасла его секретарь Л. Балясная. Если А. Шубин имеет в виду, что не было официального постановления ЦК КПСС «О запрете так называемого коммунарского движения», то да, его действительно не было и по вполне понятным причинам «соблюдения приличий» быть не могло.

…влияние идей А. Кузьмина можно обнаружить в журнале КАС «Община»… (С. 40) Эта сенсационная мысль «подтверждается» сноской. Там указаны две статьи Л. Наумова и одна А. Исаева. Одна статья Л. Наумова посвящена необходимости составить объективное представление о «Памяти» (если это признак влияния именно А. Кузьмина, то тогда под влиянием этого патриота находится экспертная группа «Панорама», известная своим объективным подходом к «Памяти»), вторая — проблеме монархии. Безо всяких упоминаний как А. Кузьмина, так и его идей. Статья А. Исаева вообще посвящена критике идеи «масонского заговора», то есть является антикузьминской. Все это показывает, что сноскам А. Тарасова — грош цена.

Шубин лжет, надеясь, что никто не полезет искать указанные номера «Общины» и проверять. Во-первых, у меня упомянуты не две, а три статьи Л. Наумова. Одну из них, «Национальные корни наших взглядов» (название говорит само за себя), Шубин сознательно замалчивает. Относительно содержания двух других — откровенно лжет. Статья ««Память»: с кем и против кого?» вовсе не была «посвящена необходимости составить объективное представление о «Памяти»». Редакция «Общины» это хорошо понимала, поэтому в оглавлении сопроводила название материала редакционным пояснением: «старый боец призывает к перемирию». В статье Л. Наумов призывал наладить диалог между «здоровыми силами» в «Памяти» и КАС: «Необходим диалог…что это означает? С точками соприкосновения дело обстоит просто — они очевидны и в экологии, и в культуре, и в антисталинизме». Он призывал также кое-чему у «Памяти» поучиться: «…чему мы можем поучиться у «Памяти». Есть у них некоторые идеи, над которыми стоило бы подумать. В первую очередь это тезис о доминировании культуры над политикой». Л. Наумов полагал, что диалог со «здоровыми силами» в «Памяти» поможет этим «здоровым» (то есть «умеренному» крылу) возобладать над «экстремистами». Редакция «Общины» сопроводила статью специальным комментарием, в котором выразила сомнение, что этот план увенчается успехом, поскольку «путь, по которому пойдут наши патриоты… выбираем не мы», то есть у КАС слишком мало сил и влияния, чтобы оказать кардинальное воздействие на расстановку сил в «Памяти» и на судьбу национал-патриотических организаций. Комментарий, однако, начинался со слов: «Редакция «Общины» с пониманием относится к стремлению Л. Наумова найти в «Памяти» здоровые силы и протянуть им руку помощи…»

Статья Л. Наумова «Рождение нового идеала или «гадкий утенок»?», о которой Шубин стыдливо говорит, что она — о «проблеме монархии» (это что же за проблема такая?), на самом деле была посвящена доказательству имманентной близости анархистов и монархистов в России. Я вполне сознательно не хотел акцентировать внимание читателя на таких темах, но Шубин меня вынудил. Привожу очень интересную аргументацию Наумова: «Во-первых, и монархисты и анархисты убеждены, что практической реализации их программ должна предшествовать длительная духовная и культурная эволюция народа…

Во-вторых, оба течения исходят из примата духовно-нравственной общности народа над правовым единством. (Для этого и необходима длительная эволюция.) У анархистов это идея нравственной солидарности трудящихся и недоверие к попыткам государственного регулирования общественных отношений, у монархистов — как правило, идея религиозно-национальной общности людей как единственно возможной базы для объединения и монархии. Варианты, как видно, разные, но подход один.

В-третьих, в оба течения заложена идея активного неприятия партийно-политической борьбы. Оба течения, утверждая политический идеал, по-своему даже не аполитичны, а, скорее, антиполитичны — т. е. настаивают на отказе от существующей практики политической борьбы. Анархисты критикуют ее как схватку за власть партийных бюрократических элит, которые манипулируют массами и навязывают свои идеи. Монархисты критикуют политическую борьбу как склоку, призванную нарушить духовное единство народа. Оба течения призывают, по сути, к непартийным движениям.

В-четвертых, и монархисты и анархисты исходят в целом из сходного анализа происходящих в стране процессов. В отличие от коммунистов-реформистов, социал-демократов и либералов, для которых основная пружина конфликта — это столкновение реформистов с консерваторами (сталинистами и др.), оба течения «аутсайдеров» видят главное противоречие в тех проблемах, которые возникают при попытках реформировать СССР по образцу «западного капитализма». Акцент при этом делается, как правило, на разные негативные последствия этого: на социальные издержки у анархистов; на разрушительные последствия для национальной культуры и опасность политической зависимости — у монархистов. Соответственно этому и разные предлагаются методы лечения, но сам факт сходного диагноза примечателен.

Все вышеперечисленное представляется мне исключительно характерным».

Вполне логично Наумов спрашивает в статье: «Во-первых, не являются ли анархисты со своей стороны, а монархисты — со своей, некими элементами цовой общественной утопии (утопии в смысле идеала), которая рождается на наших глазах? Быть может, это первые кирпичики, которые закладываются в фундамент нового здания.

Во-вторых, не является ли эта утопия попыткой народа и интеллигенции найти идейный ответ на те новые проблемы и испытания, с которыми они столкнутся в «перестроечной» России и «обновленном» Союзе?

В-третьих, не исходят ли они из одного корня — патриархального идеала русского крестьянства о народе как одной семье, идеала, который развивался вместе с народом на всех этапах истории и сохранился (хотя и сильно деформированным) в период сталинизма».

Статья заканчивается следующим выводом: «Анархистам и монархистам надо внимательно присмотреться друг к другу. Сейчас оба течения часто отталкивают «символы-предрассудки», родившиеся в конце XIX — начале XX в., когда анархизм отождествляли с индивидуальным террором, а монархию — с деспотизмом. Мне кажется, что если начать диалог, то он может быть содержательным с обеих сторон».

Еще интереснее со статьей Исаева. Разумеется, в статье высмеивается идея «масонского заговора». Но я и не писал о том, что Исаев эту идею поддерживает. Я писал о влиянии идей А. Г. Кузьмина. А это влияние в статье Исаева видно любому грамотному исследователю, поскольку Исаев воспроизводит в статье, сохранив аргументацию Кузьмина, две излюбленные кузьминские идеи: 1) о неразрывной связи и, по сути, идентичности бюрократии и масонства (по Кузьмину, бюрократию в Россию вообще занесли «немцы-масоны») и 2) о неразрывной связи и внутреннем тождестве таких общественных феноменов, как масонство и мафия.

Успешнее прочих леворадикалов мимикрировали анархисты — будущие основатели КАС. На стадии Студенческого дискуссионного клуба будущие касовцы практиковали, например, такую форму деятельности, как «политбои» (собственно в МГПИ и с выездом в другие вузы), на которых, разбившись на группы, участники излагали аудитории, например, взгляды разных направлений социалистической мысли («советский марксизм», «югославский самоуправленческий социализм», еврокоммунизм, сталинизм, анархо-синдикализм и т. д.), а затем, после дискуссии, вместе с залом приходили к благонамеренному выводу, что советская модель — самая лучшая. (С. 41)…Почти до образования КАС большинство членов движения не считали себя анархистами. Во времена описываемых политбоев из его участников анархистом себя считал А. Исаев. К «благонамеренным выводам» как раз и не приходили, за что нас критиковало партбюро института…

Первое. О «благонамеренности». Разные люди помнят разное. Почему-то те, кто не пытается представить себя как пример непогрешимости (в отличие от Шубина), помнят, что «приходили». Партбюро института критиковало Студенческий дискуссионный клуб за то, что он вообще действует и существует. Второе. Об «анархизме». Утверждение спорное. А. Василивецкий полагает, что он уже тогда был скорее анархистом (хотя, возможно, и не анархо-синдикалистом), В. Тупикин — тоже…

«Община» активно занималась проектом «демократизации ВЛКСМ» в духе горбачевской «перестройки» («Демократическая фракция в ВЛКСМ»)… (С. 41)…не в духе Горбачева — отсюда резкое неприятие со стороны горбачевского персека комсомола В. Мироненко. В принципе он правильно определил нашу задачу — децентрализация и декоммунизация ВЛКСМ, передача его имущества низовым молодежным организациям.

…

Мироненко вовсе не был ставленником Горбачева. Напротив, он активно сопротивлялся горбачевским инициативам, относясь к тому крылу номенклатуры, которое противостояло попыткам децентрализовать и де-идеологизировать структуру управления и передать имущество на местах в собственность местной номенклатуры. Агентурой другого крыла номенклатуры были как раз представители Сургутской инициативы. «Демократическая фракция в ВЛКСМ» использовалась «реформаторским» крылом номенклатуры для борьбы с «консервативным» крылом. Возможно, сама «Демократическая фракция» тогда этого не осознавала, возможно, А. Шубин этого не осознает и сейчас, но реального положения дел это не меняет.

В процессе общения со следователями КГБ организация распалась. (С. 42) Это об АКРС. Ошибочность такой трактовки событий подтверждается появлением АКРС в тексте А. Тарасова ниже. Как раз в момент «распада» АКРС (Д. Жвания) выпустил массовую газету «Голос анархии». Распада не случилось — из АКРС вышло несколько человек, но организация тогда сохранилась.

Результат невнимательного чтения. Распался не АКРС, а «Союз максималистов», переименовавшийся в начале 1989 г. в Анархо-коммунистический революционный союз (максималистов), о чем в книге ясно написано. АКРС, который имеет в виду А. Шубин, возник позднее — из «Анархо-коммунистической секции» (АКС) внутри АССА. АКС была образована в мае 1989 г.

Во всяком случае, когда ИПК «Община» в июле 1988 г. вышла из Московского народного фронта (МНФ) под тем формальным предлогом, что программа МНФ «излишне социалистична», это не вызвало ни удивления у большинства других неформальных организаций, ни протестов внутри самой «Общины». (С. 42–43) Как непосредственный свидетель могу сказать: «Община» вышла не из МНФ, а из оргкомитета МНФ, и не из-за «социалистичности», а из-за централизма планировавшейся структуры фронта (я сам формулировал пункт разногласия). «Общинниками» был написан первый проект программы МНФ, где он назывался «Социалистический народный фронт».

А. Шубин, что для него характерно все последние годы, пытается облагородить собственную биографию. Формальным поводом для выхода 3 июля 1988 г. «Общины» (в блоке с рядом других групп) из МНФ было несогласие с социалистическим характером программы МНФ и наличием в программе самого слова «социализм», что могло, по мнению лидеров «Общины» А.Шубина и А. Исаева, отпугнуть от МНФ буржуазнолиберальные группы. Но это — лишь формальный повод, а формальный повод, как известно, может быть каким угодно. В действительности «Община» вышла из МНФ потому, что оказалось невозможным превратить МНФ в расширенный вариант «Общины», согласный с ее теоретическими установками, и использовать затем в качестве московского ядра для создания всесоюзной организации. Это известно всем участникам событий и всеми признается (сейчас это понимает даже В.Тупикин, который выразил сожаление в том, что тогда, в 1988 г., поверил официальным объяснениям А. Исаева и А. Шубина). Эта точка зрения зафиксирована в печати — в изданиях, посвященных неформалам конца 80-х гг. (см.: Самодеятельные общественные организации СССР. Ч. 1. М., 1988. С. 14–16; Неформальная Россия. О неформальных политизированных движениях и группах в РСФСР. М., 1990. С. 289; Открытая зона. Вып. 7. С. 109–110). Почему-то 10 лет назад А. Шубин не оспаривал эту точку зрения. Очевидно, он считает, что через 10 лет все всё забыли.

Другой причиной кризиса КАС стало недовольство значительной части анархистов ориентацией руководства на блок с общедемократической (буржуазно-либеральной) оппозицией, что фактически превращало анархистское движение в «охвостье» буржуазных демократов». (С. 48–49) «…в отличие от анархистов, Союз коммунистов уже в 1989 г. пришел к выводу, что у рабочего движения есть собственные, отличные от общедемократического движения, интересы — и начал медленно, но верно дистанцироваться от общедемократического движения. (С. 43) Анархисты дистанцировались от общедемократического движения, как только оно отошло от социалистической программы и стало превращаться в буржуазно-либеральное. А произошло это в 1990 г. Прежде анархисты соблюдали дистанцию от номенклатурных «прорабов перестройки», которые по лозунгам шли в русле социалистического направления, но обладали собственными интересами.

По этому поводу никаких иллюзий у «общинников» не было. «Община» демонстративно «дистанцировалась» от них в критических статьях еще 1988 года. Собственно рабочее движение (прежде всего шахтерское) было правее КАС, и анархисты убеждали рабочих лидеров в недостаточности общедемократической программы, когда она стала выходить на первый план. Единственно, в чем прав А. Тарасов — это в отрицании КАСовцами «рабочего шовинизма», приоритета интересов именно рабочих. Этого у КАС не было ни до 1989 г., ни после.

КАС, естественно, критиковала всех, кто не разделял ее установок. А. Шубин, что неудивительно, не хочет признавать того факта, что КАС под его (и А. Исаева) руководством фактически была объектом манипуляций «реформаторского» крыла советской государственнопартийной номенклатуры. Достаточно почитать «Общину» того времени, чтобы увидеть, что врагом «Общины» и КАС была Советская власть и КПСС, а общедемократическое движение рассматривалось как ближайший союзник, если не соратник. Претензии А. Шубина по данному пункту объясняются очень просто: я считал (и считаю) «перестройку» результатом длительной деградации советского строя. В ходе «перестройки», по моему мнению, одна часть властвующей элиты («реформаторы»), преодолев сопротивление другой части («консерваторов»), присвоила себе (приватизировала) государственную собственность, используя в качестве «дымовой завесы» демократические лозунги (эта точка зрения впервые была мною обнародована в статье «Бюрократы и конкистадоры» в августе 1990 г. в № 44 «Общины»), Общедемократическое движение в этой борьбе двух крыльев правящей элиты было использовано в качестве массовки — и по окончании процесса «перестройки» отправлено в отставку. В качестве части этой массовки выступала и «Община» (КАС). А. Шубин считает, как это следует из его печатных и устных (на 10-летии неформалов) выступлений, что неформалы (во главе с КАС и Шубиным, естественно) «свергли» Советскую власть, ликвидировали КПСС, произвели некую «гражданскую революцию» и создали в России (а может быть, во всем бывшем СССР) некий «гражданский класс» (что это такое, никто, кроме Шубина, не знает). Я понимаю, что моя точка зрения (ее, впрочем, чем дальше, тем большее число людей разделяет) Шубину лично очень неприятна, поскольку выставляет его политической марионеткой, — и поэтому Шубин до конца жизни будет всем рассказывать, что он совершил «антиноменклатурную революцию», в результате которой номенклатура еще более усилила свои позиции. Это первое.

Второе. Дело не в «дистанцировании от…». Общие законы существования общественно-политических организаций требуют от них, если они хотят добиться успеха (победить), превращения в самостоятельные центры силы, а не в объекты манипулирования. КАС таким центром не стала — ив значительной степени из-за бездарного руководства А. Исаева и А. Шубина. Как анархистская организация, КАС в конфликте между «коммунистами» и «демократами» должна была занимать нейтральную позицию или, еще вернее, атаковать обе стороны, проводя политику «третьего пути» («бить красных, пока не побелеют, бить белых, пока не покраснеют»). Но КАС была совершенно однозначно на стороне «демократов» против «коммунистов». Это все хорошо помнят. Сам Шубин (см. его замечание № 10) признает, что «демократы воспринимались как меньшее зло».

…под влиянием критики «слева» руководство КАС было вынуждено на III съезде КАС дистанцироваться от буржуазных либералов и заявить о «категорическом неприятии» позиции руководства «Демократической России» и «национально-авторитарных организаций», но на окончательный разрыв с общедемократическим движением не пошло. Лишь на IV съезде КАС (май 1991 г.) А. Исаев объявил об окончательном отделении КАС от общедемократического движения и назвал «Демократическую Россию» в числе противников КАС. Но было уже поздно. Большинство недовольных покинуло КАС и вошло в АДА. Деятельность и КАС и АДА в значительной степени сосредоточилась на взаимной полемике и противоборстве, что само по себе было явным свидетельством кризиса в анархо-движении. (С. 49) Критика «слева» не играла особой роли в отношениях с демократами. Многие адовцы сотрудничали с «ДемРоссией», а АКРС авторитета в касовских кругах не приобрел. Инициатива невступления в «ДемРоссию» исходила от москвичей. Причиной было категорическое несогласие с программой «500 дней». Резкая критика демократов была заявлена мною, А.Исаевым и В. Дамье осенью 1990 г. вместе с другими представителями левой интеллигенции. В дальнейшем отношение к демократам существенно не менялось — уже после мая 1991 г. — в августе 1991 г. и КАС и адовцы участвовали в защите Белого дома, поскольку демократы воспринимались как меньшее зло.

Первое. Действительно, до III съезда КАС критика «слева» руководством КАС игнорировалась (хотя за «соглашательство» руководство КАС (персонально Исаева и Шубина) ругали все, кто вышел из КАС между II и III съездом, — то есть до осени 1990 г.) — см. об этом на с. 20 книги, а потери КАС именно с весны по осень 1990 г. были очень чувствительными: КАС покинули целые организации.

Второе. Первый приступ мании величия у А. Шубина. Шубин идентифицирует себя и Исаева с КАС в целом. От того, что А. Шубин, А. Исаев и В. Дамье в индивидуальном порядке подвергли критике «демократов», политическая линия КАС автоматически измениться не могла (А. Исаев и А. Шубин не обладали в КАС диктаторскими полномочиями). Для этого требовалось официальное решение КАС, которое (пусть и половинчатое) было принято именно осенью 1990 г. на III съезде КАС (см. «Резолюцию III съезда КАС об отношении к руководству движения «Демократическая Россия» и национально-авторитарных организаций»). Шубин напрасно пытается всех убедить, что эта резолюция была принята без влияния критики «слева». На съезде, когда возник вопрос об отношении к «ДемРоссии» и при обсуждении резолюции, делегаты постоянно ссылались на тех, кто покинул КАС (и на возникшие вне КАС АДА и АРОМ), и напоминали А. Шубину и А. Исаеву, что касовцев обвиняют в «предательстве идеалов анархии».

Третье. Об отношениях КАС с «ДемРоссией». Яркий пример фальсификации Шубиным истории КАС. КАС входила в «Демократическую Россию» с января и до октября 1990 г. На весенних выборах 1990 г. касовцы (это относится и к Исаеву) баллотировались в местные и городские Советы именно как кандидаты блока «Демократическая Россия». Члены КАС активно пользовались инфраструктурой и деньгами «ДемРоссии» — даже «молодые» (которым перепадали крохи) успели съездить на деньги «ДемРоссии» в Латвию (Костенко и Цовма) и в Литву (Кучинский, Бузикошвили и Костенко), где рассказывали о «демократическом движении» в России.

Осенью 1990 г. КАС не приняла участия в Учредительном съезде «ДемРоссии», хотя КАС на съезд пригласили и выделили мандат. Но только Шубин нагло врет, когда пишет, что «инициатива невступления… исходила от москвичей. Причиной было категорическое несогласие с программой «500 дней»». На самом деле все было проще. Исаев и Шубин — и об этом ярко свидетельствует их дальнейшая биография — стремились стать статусными политиками (сейчас оба этого добились). Но весной 1990 г. Исаев не прошел на выборах в Моссовет — с одной стороны, а с другой — наблюдая поведение анархистской вольницы на II съезде КАС, Исаев осознал, что манипулировать всей КАС, так же как покорной московской организацией, не удастся и на плечах этих людей ему не сделать политическую карьеру. Лидеры же «ДемРоссии», получив депутатские мандаты, резко повысили свой социальный статус и стали демонстрировать открыто пренебрежительное отношение к вождям неформалов без «корочек» (таким, как Исаев). Тогда Исаев и Шубин обратили свои взоры на «Движение за народное самоуправление», справедливо полагая, что «демократическая» ниша уже «забита» и там не выделишься, а ниша «самоуправленческая» еще не занята и там можно выйти в «большие люди». К тому же участие в проекте «Движение за народное самоуправление» выглядело как «синица в руках» — там были представлены лица, за которыми, как казалось, стоят солидные структуры — А. Бузгалин, член ЦК КПСС, А. Колганов, член ЦК КП РСФСР, В.Лепехин, член ЦК ВЛКСМ. В. Лепехин тут же выделил Исаеву и Шубину помещение в Б. Комсомольском переулке в здании ЦК ВЛКСМ. То есть отход от «ДемРоссии» объяснялся вовсе не принципиальными соображениями, а «шкурными». Исаев и Шубин потому рискнули дистанцироваться от «ДемРоссии», что обеспечили себе, как им казалось, «плацдарм» в виде «Движения за народное самоуправление». «Резкая критика демократов», которая «была заявлена мной (Шубиным. — >4.7.), А. Исаевым и В. Дамье осенью 1990 г. вместе с другими представителями левой интеллигенции» на самом деле была всего лишь заявлением «Движения за народное самоуправление». Кстати, В. Дамье подписал это заявление не как член КАС, а как член Партии зеленых.

Союз коммунистов отличался от анархистов изначально более высоким уровнем теоретической подготовки, развитой способностью к абстрактному мышлению у лидеров и более четко выраженным классовым подходом. (С. 43) Почти цитата из Мао Цзэдуна об отличии буржуазии от человека. В переводе на русский это значит: «взгляды Б. Ихлова ближе взглядам А. Тарасова, чем взгляды идеологов КАС». Собственно, я с этим поздравить А. Тарасова не могу. Немногочисленные тексты Б. Ихлова, которые мне довелось читать, а также взгляды, высказываемые им при личном общении в 1988–1989 гг. — это чуть демократизированный марксизм-ленинизм грамшианского толка. Довольно банальная раннеперестроечная идеология.

Первое. О «близости взглядов». Пример демагогии. Как любит выражаться сам А. Шубин (см. его замечание № 32), если бы он читал мою статью «Суперэтатизм и социализм» («Свободная мысль». 1996. № 12), он бы знал, что я отрицаю роль рабочего класса как революционного субъекта (во всяком случае, как субъекта социалистической революции). Это значит, что я расхожусь с «пролетаристами» в самом главном. А если бы Шубин читал мою статью «Этапы революционного процесса» («Россия XXI». 1995. № 11–12; сокращенный вариант: «Альтернативы». 1995. № 4), он бы знал, что я не признаю Октябрьскую революцию социалистической. Вряд ли после этого можно называть меня, как это постоянно делает Шубин, «ленинцем» и «пролетариатом». Более того, если принимать справедливой знаменитую формулу «марксист не тот, кто признает наличие классов и классовую борьбу, а тот, кто распространяет это признание до признания принципа диктатуры пролетариата», то я, очевидно, оказываюсь и не марксистом. Политически меня можно, видимо, определить как постмарксиста. Я марксист в том смысле, что применяю диалектический материализм как метод научного познания в ряде гуманитарных дисциплин.

Второе. Я бы не стал на основе пары случайных бесед и нескольких текстов делать столь скоропалительные выводы о взглядах Б. Ихлова и так легко вешать на него презрительные («банальная идеология») ярлыки. В таком стиле можно и на взгляды самого Шубина наклеить ярлык: «довольно банальный чуть анархизированный гандизм несколько либерального толка».

Третье. Я написал о «более высоком уровне теоретической подготовки» и «развитой способности к абстрактному мышлению у лидеров» Союза коммунистов, во-первых, потому, что они были в основном студентами (аспирантами) физфака МГУ (преимущественно физиками-теоретиками), а это предполагает развитие способности к абстрактному мышлению, а во-вторых, потому, что знаю, чем теоретическая подготовка в Союзе коммунистов отличалась от аналогичной в «Общине»/КАС. Касовцы были вынуждены в основном довольствоваться лекциями Исаева (Шубина), которые хорошо ли, плохо ли, но пересказывали то, что прочитали, — и никто не проверял, что и как их слушатели запомнили. Кто-то из самых добросовестных (П. Рябов, например) конспектировал, кто-то — нет, уверенный, как часто бывает у гуманитариев и анархистов (а тем более — анархистов-гуманитариев), что все поймет наскоком. Члены Союза коммунистов, физики, обученные академическому подходу, тщательно штудировали (с подробным конспектированием) работы классиков марксизма, социал-демократическую и анархистскую литературу (Каутского, Бернштейна, Бакунина, Ньювенгауза, Жореса и т. д.), а также и философскую (Гегель, Фейербах, младогегельянцы, Кант, Мах и т. д.), затем на своих семинарах прорабатывали каждый текст — главу за главой, абзац за абзацем, — пока не убеждались, что все до мелочей понятно и что выработано единое для всех понимание всех вопросов. В результате Б. Ихлов, например, до сих пор по памяти способен цитировать чуть не дословно большие куски текстов, разобранных в тот период. Уровень философской грамотности текстов «Взгляда» (периода Союза коммунистов) таков, о каком А. Исаев и А. Шубин до сих пор могут только мечтать.

В 1988 г. наступил период массового выплода анархистских организаций: в Иркутске был создан Социалистический клуб… (С. 43) Из текста самого А. Тарасова следует, что первоначально СК не был анархической организацией. В 1988 г. (да и то осенью) была создана единственная анархическая организация — Анархо-синдикалистская свободная ассоциация в Ленинграде.

Первое. Социалистический клуб был создан анархистами — и не их вина, что туда быстро набежали все кому не лень. К тому же это замечание Шубина противоречит его же замечанию № 15.

Второе. А «Трудодень» (Хабаровск)? А украинские группы — в Харькове, в Запорожье, в Днепропетровске, в Крыму?

В начале 1988 г. «Община» предприняла первую попытку учреждения общесоюзного анархистского объединения — Всесоюзного общества любителей анархизма в неформальном движении (ВОЛАНД) и поехала с этой целью в Псков, где якобы существовала созданная известным псковским хиппи Валерием Никольским («Юфо») огромнейшая и мощнейшая анархистская организация. Поскольку таковая найдена не была, ВОЛАНД так и не учредили. (С. 44) Ничего особенно мощного во Пскове мы увидеть не ожидали. Нам было интересно посмотреть на живых анархистов, поскольку в тот период мы испытывали симпатию к этой идеологии. Когда мы узнали о том, что в стране есть группа анархистов, возникла идея создать научное общество, которое бы объединило с целью общения анархистов и тех, кто изучает анархизм (то есть нас). Организацию «Коммуна-1» мы не нашли (она действительно существовала, но в этот момент лидеры были то ли в отъезде, то ли в загуле), но конструктивно пообщались с анархизированными рокерами. Продолжения эта история не получила, как и множество проектов того времени. Вероятно, историю с ВОЛАНДОМ можно рассматривать как некоторый этап нашей эволюции к анархизму, но никак не в качестве плана создания действующего анархического объединения.

Другие участники описанных событий помнят это не так, как А. Шубин (видимо, не будучи советниками вицепремьера,[519] они не так озабочены своим имиджем). Один из этих людей — П. Рябов — даже зафиксировал другой вариант воспоминаний письменно. Почему Шубин не оспаривал статью Рябова? Потому, что это был материал, предназначенный для «внутритусовочного» распространения, а книга «Левые в России» рассчитана на читателя вне анархистской тусовки? И вообще: если Шубин настаивает, что «общинники» тогда еще не были анархистами, зачем они собрались создавать организацию под названием «Всесоюзное общество любителей анархизма»?

…термин «социалисты-федералисты» использовался «общинниками» тогда, когда они опасались прямо говорить о себе как об анархистах. (С. 44) Похоже, А. Тарасов действительно считает, что мы были анархистами с рождения, но просто боялись в этом признаться. Вероятно, ему вообще недоступно понятие о том, что с кем-то может происходить идейная эволюция. Насколько я могу об этом судить, А.Исаев считал себя анархистом года с 1986-го, но большинство остальных участников движения стали анархистами только в 1988–1989 гг. С1985–1986 гг. объединяющей нас идеологией был общинный социализм и федерализм. Так что термин мы употребляли с чистой совестью.

Первое. Насчет «большинства остальных участников движения» (какого?) сказать ничего не могу, но вот лидеры «Общины», ставшие касовцами, достаточно хорошо помнят, когда они пришли к анархизму. У всех получается, что от 1985 до 1988 г. (это и Шубина касается, если, конечно, признавать его отождествление анархизма с гандизмом), то есть до создания КАС, вопреки тому, что пишет А. Шубин.

Второе. Сохранилось много живых свидетелей (например, А. Папп из «Панорамы», тогда — член группы «Гражданское достоинство»), которые хорошо помнят, как «общинники» в частных беседах не скрывали, что являются анархистами, но официально это не декларировали. Десятки неформалов помнят, как «общинники» с гордостью рассказывали, что когда их на парткоме в МГПИ спросили, почему у них флаг не красный, а красно-черный (надеясь уличить в анархизме), они «геройски» обманули бдительного врага, ответив: «Это знамя латиноамериканских революционеров!».

…«Община» через АСФ смогла анархизировать значительную часть ФСОК и в будущем поглотить часть этих групп. (С. 44) Наоборот — в АСФ объединились группы, уже согласные с нашей идеологией (их «анархизация» шла через сам ФСОК либо напрямую, а не через АСФ). Часть групп и «анархизировать» не надо было (как иркутян). Решение о том, что эта идеология является анархистской, принималось большинством групп АСФ.

Тут Шубин, судя по всему, прав. Признаю. У меня лишь два вопроса. Если в АСФ объединились группы, которые большинством признали свою идеологию анархистской, почему организация называлась не сразу КАС, а АСФ? И если «общинники» не были тогда еще анархистами, как утверждает Шубин, как они могли через ФСОК анархизировать группы, позднее объединившиеся в АСФ, до того, как возник АСФ? Это к вопросу о том, в чьей голове «полиморфизм» (см. замечание Шубина № 22).

…присутствие на I съезде КАС ветерана рабочего движения, активного участника Новочеркасских событий 1962 г., необольшевика Петра Сиуды вызвало у членов КАС такой восторг и уважение к себе, что на этом факте специально акцентировалось внимание в прессе КАС (С. 45) П. Сиуда был членом «Общины» с 1988 г., считал себя большевиком и анархо-синдикалистом одновременно. Его присутствие на съезде было воспринято без особого ажиотажа — как норма, поскольку он не был в нашем движении новичком. К П. Сиуде (а не к себе в связи с этим) мы испытывали большое уважение, писали о нем в прессе КАС и публиковали его материалы, тесно с ним сотрудничали до самой его кончины.

КАС — до возникновения связанных непосредственно с промышленным производством групп в Томске и Северске и присоединением нескольких рабочих из Литвы, а затем и «батьки Хазова» из Калинина — была организацией студенческой, молодежной, не рабочей. Именно поэтому касовцы так гордились тем, что к ним присоединился П. П. Сиуда. Сиуда был символом их «синдикализма», «связи» с рабочими. Сам П. П. Сиуда не скрывал, что считает себя государственником, необольшевиком, и что к КАС присоединился потому, что не нашел в стране «подлинно большевистской» организации (сталинистов он большевиками не считал). Альянс с КАС Сиуда считал временным, надеялся часть касовцев в будущем большевизировать, жестоко ругался с ними и даже называл «соплежевателями» (это зафиксировано в его обильной переписке со мной, с Зеркиным и Бородиным из Магнитогорска).

КАСовцы отличались повышенной ажитированностью и восприятием себя в героическом ореоле, выдающейся даже для неформалов теоретической безграмотностью и склонностью к частым переименованиям и звучным аббревиатурам. (С. 45) Еще одно подтверждение комплексов А. Тарасова. Время от времени он вставляет в свой текст подобные филиппики, чтобы как-то успокоиться. Если посмотреть на эту проблему спокойно, то легко заметить — подавляющее большинство неформалов отличалось этими чертами в разной степени. Если оставить в стороне болезненную для А. Тарасова тему нашей «безграмотности», то в героизации своих действий мы как оппортунисты заметно уступали Демсоюзу. Наша «негероичность» в сравнении с ДС признавалась и в самом КАС. Глядя сегодня на те события, я прихожу к выводу, что наши выходки действительно были рискованными, поскольку мы не знали, как изменится политическая ситуация. Но А. Тарасову трудно понять атмосферу тех лет — он сидел в столь глубоком подполье, что ему «героизировать» было нечего. Что касается частых переименований, то любимый А. Тарасовым ОПОР тоже сменил немало названий (ЭК — ГПД — СК — ОПОР), что естественно — люди эволюционировали, обстановка в стране менялась.

Первое. Очевидно, это не анархисты, а дээсовцы ходили в сапогах, галифе, тельняшках и гимнастерках, шинелях и кубанках (папахах) с лентами (звездами)? Это дээсовцы, а не касовцы при вопросе об их программе начинали рассказывать о «геройских подвигах батьки Махно», сбиваясь постоянно на местоимение «мы» («и тут мы ударили красным в тыл…»)? Это дээсовцы, а не видные деятели МО КАС рассказывали секретаршам М-БИО О. Соловьевой и Т. Алабиной, что КАС купил (у кого, интересно?) бункер в лесах, кажется, Рязанской области и наполнил его оружием на случай контрреволюционного лигачевского переворота?

Второе. Не надо всех касовцев называть оппортунистами. Это непорядочно. Последовательных оппортунистов в КАС было немного (в первую очередь, Шубин и Исаев). Идейных и вовсе 1 (один) — сам Шубин.

Третье. Шубин опять невнимательно читал. Анархисты вовсе не героизировали свои действия, а просто воспринимали сами себя в героическом ореоле. Считать себя героем можно и безо всяких действий, это особенность психики.

Четвертое. Шубин передергивает. Я писал не о «КАСовцах», а об анархистах вообще. Это разные вещи.

Пятое. Шубин вновь передергивает. Я писал о «теоретической безграмотности» анархистов вообще, а не конкретно КАС. Напрасно Шубин пытается «оставить в стороне» тему безграмотности. На чудовищную безграмотность рядовых анархистов («анархистского молодняка») и на их нежелание изучать теорию жаловались все сколько-нибудь грамотные анархисты — начиная с самого А. Шубина и кончая В. Тупикиным и В.Дамье (специально привожу имена людей, находящихся друг к другу в жесткой теоретической оппозиции). К чести Шубина должен сказать, что он лично много сил потратил на ликвидацию этой безграмотности (в рядах КАС). Но даже в КАС и даже в 1994–1995 гг. (то есть когда там остались «самые стойкие» и достаточно теоретически подкованные) ни один человек не указал А. Шубину на грубую подтасовку, когда он в статье «Конфедерация анархо-синдикалистов — что дальше?» («КАС-контакт», № 26; «КАС-экспресс», № 3 и «Анархо-синдикалист» (Донецк), 1994, № 1) написал: «оппортунизм (от слова opportunity — возможность) — наука и искусство делать «утопии» возможностью»! Напротив — на это «определение» в следующем номере «КАС-контакта» даже ссылались как на бесспорное! Хотя достаточно было заглянуть в словари, чтобы обнаружить, что «оппортунизм (от фр. opportunisme < лат. opportunus — удобный, выгодный, подходящий) — приспособленчество, соглашательство, беспринципность»; а англ. opportunity, на которое ссылался А. Шубин, значит «удобный случай, благоприятная возможность» (по-русски — «лови момент!»). В английском есть даже пословица opportunity makes the thief (удобный случай создает вора), которая соответствует русской «плохо не клади — вора в грех не вводи». В латыни, впрочем, тоже есть слово opportunitas, означающее «выгодность, удобство, благоприятный момент, удобный случай, выгоду». В «Свободном слове» у дээсовцев такая грубая подтасовка была бы разоблачена десятком человек в следующем же номере.

Шестое. Обо мне лично. Я к этому периоду уже вышел из подполья, стал всюду называться своим именем и подписывать своим именем статьи в неформальной прессе. Но до этого (в 1988 г.) я действительно был в подполье и у будущих «панорамистов», например, проходил под кличкой Волосатый Друг. Но материалы о неформалах (в том числе Шубине) уже собирал (Шубин может обратиться за подтверждением к А. Верховскому, А. Паппу или, например, к Е. Струковой из Исторической библиотеки).

…Николай Озимое, анархо-мистик, язычник и колдун из Черкасс… (С. 46) Мистицизм Н. Озимова проявился через годы после его ухода из КАС. Он пробыл в организации недолго и ушел вслед за «анархо-урлой».

Пример демагогии Шубина. Озимов стал мистиком (язычником) в тюрьме, то есть до вступления в КАС (и Шубин это знает, Озимов никогда ничего о себе не скрывал, на I съезде КАС он просто раздавал всем печатный текст своей биографии). То, что Озимов был мистиком в касовский период, легко установить по его публикациям в украинской анархистской прессе 1989 г. На конференции КАС Н. Озимов выступал с докладом «О языческих корнях анархизма и анархо-язычестве» и, пока выходил КАС — КОР, Озимов постоянно слал туда информации такого, например, содержания: «Продолжаем заниматься мистическим синдикализмом. Рабочие спичечной фабрики обратились к нам с просьбой навести порчу на директора фабрики. Просьба рабочих удовлетворена».

О выступлении двух анархо-коммунистов в конце 1989 г.: Если вникнуть в суть конфликта, обнаруживается, что украинцы и москвичи принадлежали к совершенно разным течениям анархизма: москвичи были прудонистами, а украинцы — анархо-коммунистами. (С. 47) Анархо-коммунистами в этот момент заявили себя два украинца. Остальные украинцы КАС придерживались тех же взглядов, что и москвичи (собственно, наиболее многочисленная украинская организация — харьковская, была даже более «рыночной», чем московская). Часть анархо-коммунистов поддержала москвичей как в этом конфликте, так и в споре с антисоциалистами из АССА (на тот момент — более «правыми», чем москвичи). Так что ситуация была совсем иной, нежели полагает А. Тарасов. Москвичи в этот период были в КАС центристами, а не правым крылом. Что касается «прудонизма» большинства КАС, то таковой можно признать чисто условно — в той же степени, в какой левыми прудонистами были делегаты Парижской коммуны или Бакунин. Прудон не относился к источникам наших взглядов, хотя во многом мы были с ним согласны.

Первое. Шубин передергивает. «Дваукраинца» критиковали лидеров КАС не в случайной беседе на кухне и не как частные лица, а на II конференции КАС, как полномочные представители, отражавшие линию пославших их групп (Екатеринославской группы анархо-коммунистов и запорожской группы «Мировое братство анархистов»), О том, что это были не все украинские анархисты, а представители только двух городов, сказано в том же абзаце (Шубин сделал вид, что он эти слова не заметил). Нигде в этом абзаце не сказано также, что МО КАС была «самой правой» (так что, рассказывая, что были в КАС люди правее московских лидеров, Шубин ломится в открытую дверь). История со II конференцией приводилась в качестве одного из примеров того, что в КАС собрались не только анархо-синдикалисты, а анархисты всех направлений, что естественно должно было вызвать разногласия и расколы.

Второе. Почему Шубин так стесняется своего и Исаева прудонизма — неясно. Ну ладно, 10 лет назад они себя провозглашали самыми «правильными» наследниками Бакунина, но спустя 10 лет, когда у Шубина нет никаких последователей-анархистов, совершенно безразлично, признает он себя 10-летней давности бакунистом или прудонистом. Кстати, Бакунин прудонистом не был (он был анархо-коллективистом, если хотите, бакунистом), а вот часть делегатов Парижской коммуны были прудонистами — и не «условно», а на самом деле. Напрасно Шубин валит их в одну кучу. Что касается замечательной фразы «Прудон не относился к источникам наших взглядов, хотя во многом мы были с ним согласны», то я ее отношу целиком на счет «полиморфизма» в голове у Шубина.

…лидеры КАС (МО КАС, поддержанное И. Подшиваловым) настойчиво пытались превратить КАС в чисто анархо-синдикалистскую организацию. (С. 47) Прежде чем делать столь парадоксальные заявления, А. Тарасову следовало бы внимательно перечитать если не программу, то хотя бы название КАС. КАС и так был чисто анархо-синдикалистской организацией. В том смысле, в каком о нашей идеологии можно говорить как о «чистом» анархо-синдикализме — сам А. Тарасов признает его нетрадиционность. Попытка части членов КАС — в основном новых — изменить характер КАС успехом не увенчалась. Большинство организаций (а не только Подшивалов) поддержали позицию москвичей по этому вопросу. Возглавивший «ушедших» П. Рауш называл себя «меньшевиком» именно потому, что остался в меньшинстве.

Первое. Еще пример демагогии. Двумя абзацами выше в книге у меня написано, что в Конфедерацию анархо-синдикалистов вопреки названию собрали всех: и анархо-коммунистов, и анархо-пацифистов, и анархо-демократов, и анархо-индивидуалистов и т. п. Это вещь общеизвестная. Так что КАС не была (кстати, аббревиатура КАС не мужского, как думает Шубин, а женского рода — таковы правила русского языка) «чисто анархосиндикалистской организацией».

Второе. Бегство из КАС в этот период наблюдалось как индивидуальное, так и групповое. Записывать П. Рауша, например, в лидеры и АКРС тоже (вышедшего из КАС весной 1990 г.) — нелепо. Намекать на некий «бунт на корабле» или «заговор» новых членов против старых — тоже нелепо. Это не «новые» попытались «изменить характер КАС», а А. Исаев и А. Шубин «достали» вольнолюбивую анархистскую братию постоянными попытками заставить плясать под их дудку.

Быстро выяснилось, что существуют резкие противоречия между «анархизмом по Исаеву» и аутентичными взглядами М. А. Бакунина, П. А. Кропоткина и других анархистских классиков. Особенно жесткая полемика развернулась по такому основополагающему вопросу, как рыночные отношения, поскольку выяснилось, что Бакунин был, конечно, антирыночником.

А.Исаеву не удалось внятно объяснить оппонентам, почему он исказил взгляды Бакунина на рыночные отношения, а смелости признаться в том, что он подменил Бакунина Прудоном (Прудона остальные анархисты в подавляющем большинстве не читали) у Исаева не нашлось. (С. 48) С самого начала было очевидно, что существуют некоторые разногласия между нашими взглядами и взглядами Бакунина. Это бросалось в глаза, например по вопросу о насилии. Разногласия с взглядами Кропоткина мы подчеркивали. Так что это «выяснилось» еще до образования КАС. Но вот как раз по вопросу о рыночных отношениях различие между идеями КАС и Бакунина были невелики. Бакунин критиковал капиталистический рынок (как и мы), но признавал «стимулирование голодом» (что является верным признаком именно рынка), подчеркивал, что является не коммунистом, а коллективистом, и полагал, что коллективы сами решат после революции, как организовать обмен и распределение. Это вполне соответствовало нашей идее многосекторной экономики, но при этом мы, исходя из современных условий полагали, что отказ от рынка возможен только по мере преодоления индустриального общества. (См. программный документ КАС и сравнение экономических идей Бакунина и Кропоткина: Шубин А. В. Проблема социальной революции в идеологии российской анархистской эмиграции 20–30-х гг. (кандидатская диссертация) М., 1993 г.). Качественное различие аутентичных взглядов М. Бакунина и П. Кропоткина было известно задолго до КАС. О нем писали М. Неттлау, Я. Новомирский и др.

Первое. Исаев и Шубин действительно с самого начала знали, что их взгляды отличаются от взглядов, скажем, Бакунина, но от рядовых анархистов (зачастую 15–16-летних подростков, о Бакунине знавших только то, что сказал им Исаев) они это скрывали и выдавали свои тексты и речи за «последнее слово» анархистской мысли (даже не бакунизма, а анархистской теории вообще). Молодежь именно тогда и обиделась (совершенно по-детски) на Исаева и Шубина, когда обнаружила, что ее просто обманули.

Второе. Бакунин был антирыночником. Когда Исаева его собственные последователи, прочтя Бакунина, приперли к стене, он начал лепетать что-то жалкое о том, что он-де нашел где-то у Гильома примечание, что, дескать, Бакунин хорошо отозвался о такой-то работе Прудона и из этого можно сделать вывод, что Бакунин-де на самом деле был рыночником. В. Дамье и Д. Костенко до сих пор любят рассказывать эту историю в лицах — демонстрируя, как жалко выглядел в этот момент Исаев. Что касается «стимулирования голодом» — то это тоже пример шубинского передергивания. Бакунин всего-навсего полагал, что крестьянин при любом социальном строе будет вынужден обрабатывать землю и собирать урожай — иначе он умрет от голода. Если это «признак рынка», то рыночная экономика существовала уже у первобытных земледельческих племен и, следовательно, представления Шубина и Исаева о том, что такое «рыночная экономика», в корне отличаются от представлений всего остального человечества.

Третье. О «качественном различии» взглядов Бакунина и Кропоткина я в этом абзаце вообще ничего не писал (вопреки тому, что думает Шубин), поскольку это, во-первых, давно всем известно, а во-вторых — Бакунин и Кропоткин не являлись объектом моего' исследования (так как не состояли, к счастью для них, в КАС).

Вообще смешно выглядят попытки А. Тарасова определить, какие взгляды являются…подлинно анархистскими… (С. 209) Причем автор не утруждает себя аргументами. Забавно также, что, покритиковав наши взгляды за расхождение с классическими образцами, А. Тарасов несколько ниже утверждает: Своих собственных оригинальных идеологических систем российские леваки создать не смогли. (С. 176) А потом снова признает, что взгляды касовцев. далеки от анархо-синдикалистской ортодоксии… (С. 211) Нашему «пролетариату» нужно для начала справиться с «полиморфизмом» в собственной голове.

Первое. В тексте книги подробно объясняется, почему перечисленные мною организации (организации, а не «взгляды», как, передернув, пишет Шубин) не являются уже «подлинно анархистскими»: не могут быть анархистскими организации, исповедующие идеи, например, Маркузе или Че Гевары (поскольку эти люди были марксистами, чего и сам Шубин не отрицает).

Второе. Подтверждаю: собственных оригинальных идеологических систем российские леваки не создали. Я говорю не о хаотичном наборе отдельных взглядов, лозунгов, тезисов, а о системе. Каша в голове, как у Шубина или П. Рябова, — это не система. Тем более, что среди компонентов этой каши нет ничего оригинального, все заимствованное… Печально сознавать, что Шубин не способен понять содержание довольно простого текста.

Третье. О противоречии между второй и третьей цитатами, приведенными Шубиным. Противоречия никакого нет. Есть подтасовка со стороны Шубина. Повторю, специально для Шубина еще раз: можно быть далеким от какой угодно ортодоксии и при этом не быть оригинальным, во-первых, и не создать системы — во-вторых. Но в тексте у меня вообще не говорится о касовцах. Цитата № 3 («далеки от ортодоксии») касается взглядов В. Дамье, лидера КРАС — МАТ, который вообще касовцев не считает анархо-синдикалистами (а считает прудонистами и «революционными синдикалистами»), В. Дамье, думаю, не нуждается в таком «защитнике», как Шубин, поскольку не скрывает, что его философские взгляды «далеки от анархо-синдикалистской ортодоксии» — тем более, что в области теоретической подготовки и способности к теоретизированию В.Дамье на голову (если не на много голов) превосходит А. Шубина.

На I съезде КАС были приняты только Организационный договор и первая часть Программного документа КАС (объемом в 1/7 общего текста документа), другие 6/7 текста приняты не были, но были включены МО КАС в текст принятого на съезде Программного документа и в таком виде воспроизводились и распространялись. Это вызвало протесты в провинции, подозрения и обвинения в адрес МО КАС и ее лидеров — и быстро отравило первоначально доверительную атмосферу в организации. (С. 48) Вторая часть Программного документа была «включена в текст» решением I-го съезда. Дело в том, что большинство делегатов ничего не имели против этого обширного документа, но времени на его обсуждение на съезде уже не было. Поэтому было принято соломоново решение — региональные организации имеют право предлагать равноправные разъяснения общих принципов, зафиксированных в 1-й части. Эти тексты должны были распространяться с указанием «в редакции такой-то организации». Желающие должны были передать свои редакции в «Общину». Однако кроме Московской организации КАС другие организации своих разработок не представили. При публикации документа москвичей было указано: «распространяется в редакции Московской организации КАС» (А. Тарасов наверняка читал эту приписку, но умолчал о ней — иначе его версия рассыпалась бы). Что касается морального климата в КАС, то его испортил приток в организацию людей, враждебных принципам, закрепленных в оргдоговоре и общей части Программного документа.

Первое. Напрасно Шубин пытается себя обелить. Не было решения I съезда КАС о включении «второй части» в блок документов, принятых съездом. Действительно, на обсуждение всего текста просто не хватило времени (поэтому абсурдно заявление Шубина, что «большинство делегатов ничего не имели против этого обширного документа» (по-русски, если «большинство», то «не имело»): раз документ не обсуждался, то и нельзя было выяснить, «имели» или нет; думаю, однако, что «имели»: иначе не стали бы настаивать на своем праве на «равноправное разъяснение»). Претензии региональных групп к МО КАС заключались не в том, что этот текст печатается с примечанием «распространяется в редакции Московской организации КАС», а в том, что он распространяется как документ съезда. Обвинения в адрес А. Исаева и А. Шубина по этому поводу я слышал затем десятки раз (от украинцев, питерцев, поволжцев), и обида, как ни странно, не забылась до сих пор, о чем говорит тот факт, что даже осенью 1997 г. у меня на глазах В. Дамье и В. Платоненко (москвичи!) яростно, захлебываясь от возмущения, рассказывали об этом «вопиющем примере» «коварства вождей КАС» приехавшим в Москву «итальянским товарищам». Чтобы избежать обвинений в непорядочности и «попытке навязать свои взгляды», А. Исаеву и А. Шубину всего-то надо было распространять эту часть Программного документа не как материал I съезда КАС, а в качестве самостоятельного документа.

Второе. О том, что «испортило» «моральный климат» в КАС. А кто вам велел принимать в организацию людей, «враждебных принципам, закрепленных в оргдоговоре (по-русски должно быть «закрепленным», иначе получается, что это людей закрепили в Оргдоговоре) и общей части Программного документа»?

…рядовые анархисты не осознавали того, что, во-первых, идеи анархизма вовсе не были так популярны в «широких слоях трудящихся», как они это себе представляли… (С. 49) В этот период люди, которые занимались в КАС реальной пропагандистской работой, не считали, будто идеи анархизма очень популярны среди «широких масс трудящихся». Скорее наоборот. Упомянутые А. Тарасовым «рядовые» если и существовали, то были очень далеки от реальной работы.

Опять барское презрение А. Шубина к рядовым анархистам, которые, если верить Шубину, даже, может быть, и не существовали в природе (или как минимум не занимались «реальной работой»). Стыдно должно быть за такое презрение к товарищам. А что касается представлений о «популярности» идей анархизма, я хорошо помню, как в М-БИО какие-то молодые касовцы из Саратова и Куйбышева доказывали мне, чуть не крича, что русский человек — по природе своей анархист, что литературу у них в провинции рвут из рук, что не сегодня завтра анархисты станут главной силой в обществе, «вместо памятников Лукичу мы везде поставим памятники Бакунину, а вместо портретов Маркса и Горбачева будут висеть портреты Махно и Исаева».

…МО КАС попыталась провести своего кандидата (А. Исаева) в «парламент» (на Съезд народных депутатов). После того, как кандидат в депутаты от КАС не был зарегистрирован, КАС — в строгом соответствии с анархистской доктриной — призвал население к отказу от участия в выборах как в «беспринципном государственном фарсе». (С. 50) А. Исаев был выдвинут в депутаты еще тогда, когда не был членом КАС — в ноябре 1988 г. Сразу после принятия анархо-синдикалисткого названия организации предвыборное собрание отказало ему в регистрации (мы обсуждали такую перспективу, но принятие нового шокирующего названия было для Исаева важнее депутатства). Так что бойкот выборов был провозглашен сразу после того, как мы заявили о себе как об анархистах, что естественно. Отказ Исаеву в регистрации лишь добавил нам аргументов по поводу беспринципности затеянного государством фарса.

Не вижу противоречия с тем, что написано мной. Следим внимательно, что написал Шубин: сначала А.Исаева выдвинули кандидатом в депутаты — в ноябре 1988 г. (тогда еще организация называлась СНС — Союз независимых социалистов) (1-я стадия); затем СНС переименовывается в КАС (2-я стадия), но кандидатуру Исаева не отзывает; затем анархисту Исаеву отказывают в регистрации (3-я стадия) и лишь затем (4-я стадия) касовцы вспоминают о принципах анархизма и называют выборы «беспринципным государственным фарсом». То есть Шубин сам себя разоблачил: вопреки тому что он пишет, «бойкот выборов был провозглашен» не «сразу после того, как мы заявили о себе как об анархистах», а сразу после того, как кандидатуру Исаева отклонили. А если бы не отклонили? Над этой «принципиальностью» вождей КАС сами касовцы издевались (см. замечательную пародию П. Рябова «Памяти Бакунина» в журнале «Великий Отказ» № 2).

…линия КАС была подвергнута жесткой критике «снизу» и «слева» как «вхождение в государственные структуры власти», «предательство принципов анархизма», «вождизм», «оппортунизм», «беспринципность» и пр. Полемику инициировал Д. Жвания… (С. 50).

Д. Жвания не мог критиковать линию КАС «снизу», так как был одним из лидеров Питерской организации, издателем газеты и делегатом съезда.

Вновь Шубин то ли невнимательно читает, то ли передергивает. Д. Жвания только инициировал полемику и критиковал именно «слева» (кстати, можно считать, что и «снизу», поскольку А. Исаев и А. Шубин постоянно пытались выступать в роли единственных и полномочных вождей всей КАС, что, естественно, болезненно воспринималось в провинции). Другие примеры критики «слева» и «снизу» и примеры того, как КАС «отругивалась», см. с. 94, сноска 38 в книге.

…анархисты от участия в местных органах власти ничего не выиграли, большинство прошедших в депутаты членов КАС оказались вскоре для анархистского движения потеряны. (С. 50) А. Тарасов не случайно не может привести примеры этих «потерянных». Они в явном меньшинстве. В Новокуйбышевске, Северодвинске, Хабаровске и Иркутске депутаты-анархисты успешно работали и принесли большую пользу жителям («выигрыш» специально для анархистского движения не был целью участия в выборах).

Первое. Еще один образец демагогии Шубина. Наоборот, я привел пример единственного случая, когда депутат-касовец пытался проводить линию КАС в законодательном органе и не перестал быть анархистом, не ушел в структуры власти, в бизнес, не вышел из КАС — пример В. Чернолиха (с. 33). Всех остальных касовцы лишились.

Второе. Представление, будто члены какой-то общественно-политической организации участвуют в выборах и идут в представительные органы власти не для того, чтобы увеличить влияние и авторитет своих организаций, не как представители этих организаций, а из чисто альтруистических соображений — чтобы «помочь людям», — это что-то новое в политике. «Помогать людям» можно и вне представительных органов. Если же касовцы шли в Советы не как касовцы, а как частные лица, почему же они не выходили предварительно из КАС?

«Молодые» (некоторые из них, впрочем, были моложе «стариков» лишь на 2–3 года) — выходцы из «Альянса» и находившегося под влиянием КАС Союза учащейся молодежи (СУМ) — создали так называемую Беспартийную школу, которая стала центром левой оппозиции «обюрократившимся» вождям КАС. (С. 50) Беспартшкола была прямым продолжением клуба «Факел», созданного «стариками». Долгое время после появления «Беспартшколы» никаким центром оппозиции она не была. Там выступали преимущественно сторонники генеральной линии (и я в том числе). Никакого «отпора» видно не было. Оппозиция в МО КАС возникла в 1991 г., гораздо позднее возникновения «Беспартшколы». Часть членов школы и СУМа после этого продолжали придерживаться «генеральной» линии. «Альянса» ко времени возникновения оппозиции давно не было.

Так это помнит Шубин. Почему-то сами «молодые» (П. Рябов, Д. Костенко, М. Кучинский, М. Ворожейкина) помнят по-другому. Некоторые (П. Рябов) оставили примечательные воспоминания, как А. Исаев пытался «молодых» разогнать, обнаружив в них сразу и правый и левый уклон, и требовал стопроцентной «чистки». Что касается «отпора», которого иногда, возможно, Шубину «видно не было», то это объясняется просто: Шубин что-то там рассказывал в Беспартшколе об «ахимсе», а «молодые» в это время, как они сами вспоминают, его не слушали, а тихо обсуждали тексты готовящегося «Великого Отказа». Что касается «Альянса», то выходцем из «Альянса» был, например, М. Кучинский. Говорить, что «Альянса» «давно не было» — смешно. В 1989 г. «Альянс» еще был. «Молодая» оппозиция возникла в 1990 г. Ничего себе давно!

Характер открытого противостояния конфликт между Беспартшколой и МО КАС приобрел летом 1990 г. — сразу после проведения Костенко и другими «молодыми» «оранжевой» акции «за введение людоедства». Исаев был приглашен на эту акцию лишь как гость — и сильно оскорбился. Кроме того, Исаев как человек, обладающий политическим чутьем, именно на этой акции осознал, что Беспартшкола превратилась в организационно и идеологически самостоятельное явление. Лето—осень 1990 г. прошли в постоянных конфликтах между МО КАС и Беспартшколой, активисты которой отказывались торговать «Общиной» на Гоголевском бульваре, а хотели делать что-то свое. После устроенной Беспартшколой самостоятельно (без санкции руководства МО КАС) демонстрации в день рождения Махно 8 ноября 1990 г. (когда демонстрантов арестовали) Исаев и Шубин чуть-чуть не исключили «молодых» из КАС.

«Великий Отказ» был создан П. Рябовым и Д. Костенко именно потому, что «Община» не хотела печатать «идейно невыдержанные» материалы «молодых». «Молодые» открыто конфликтовали по этому поводу с Шубиным и Исаевым, называя «Общину» «самиздатом» — в том смысле, что «вожди КАС» только сами себя и издают. Исаев называл «Великий Отказ» ««Великим» от КАС», иронически выделяя голосом слово «великий» и намекая, что журнал отходит от линии КАС. Исаев и Шубин так заморочили голову Тупикину, что тот совершенно искренне подозревал Е. Бузикошвили в том, что она — агент КГБ!

Исаев и Шубин до такой степени стали бояться Беспартшколу к осени 1990 г., что сорвали собрание МО КАС накануне III съезда, которое пытались инициировать «молодые» для выработки единой позиции всех «москвичей» перед съездом!

По общему мнению ветеранов КАС, история с исключением из КАС Е. Бузикошвили и М. Кучинского произвела на членов КАС тяжелое моральное впечатление. (С. 51) Типичная ссылка на анонимных ветеранов (видимо П. Рябов), мнение которых выдается за общее. Экстремисты были исключены по предложению В. Тупикина, человека весьма радикального. Как один из «ветеранов» могу сказать — у меня и большинства исключавших после этого было настроение облегчения — наконец удалось освободиться от людей, ради детского эпатажа или по недоумию пропагандировавших терроризм (то ли в шутку, то ли всерьез).

То, что исключение из КАС Е. Бузикошвили и М. Кучинского произвело на членов КАС тяжелое впечатление, знают все, кроме А. Шубина. В разное время мне об этом говорили: П. Рябов, Д. Костенко, В. Тупикин, Василивецкий, В. Губарев, М. Цовма, Б. Кравченко, М. Ворожейкина, С. Ильин, Н. Муравин, Л. Ильина и даже В. Гурболиков.[520] Д. Костенко вышел в знак протеста против этой «экзекуции» из КАС. П. Рябов и Н. Муравин утверждали, что тоже хотели выйти в связи с этим делом из КАС. В. Тупикин утверждает, что самого А. Шубина из МО КАС 2 ноября 1994 г. не исключили только потому, что никому не хотелось вновь повторять судилище над М. Кучинским и Е. Бузикошвили со всем связанным с этой процедурой комплексом негативных эмоций (см. «Судьбоносное собрание Московской организации КАС». — «КАС-Москва», № 1).

…героические попытки Влада Тупикина возродить «Общину»… (С. 51) 47–49 номера «Общины» (режим ежегодника) были выпущены гораздо более широким коллективом, чем В. Тупикин. Имена участников «героических попыток» указаны на обложке этих выпусков.

Про «режим ежегодника» никто, кроме А. Шубина, ничего не знает. Если бы кто-то пытался всерьез помочь Тупикину в работе над «Общиной», «Община» выходила бы гораздо чаще. Что касается «более широкого коллектива» (включавшего, естественно, самого А. Шубина), то это опять — пример барского отношения А. Шубина к своим товарищам. В. Тупикин подвижнически тащил на себе всю организационную, техническую, финансовую работу по выпуску этих двух номеров «Общины». Шубин лишь небрежно скинул на Тупикина несколько огромных по объему и неотредактированных материалов. На этом его «героические попытки» закончились. Как делались эти два номера — я видел сам. Честное слово, обидно за Тупикина и стыдно за Шубина.

Лидер MCA Александр Червяков так пугал своим радикализмом лидеров КАС, что те совершенно искренне считали его сумасшедшим. Впрочем, А. Исаев вообще всех критиков слева презрительно именовал «анархо-урлой (С. 53) А. Червякова считали не сумасшедшим, а дельцом и хулиганом. Урлой называли не по признаку «левизны» или «правизны», а по критерию некультурности полемики.

Возможно, лидеры КАС считали А. Червякова дельцом и хулиганом. Но и сумасшедшим тоже. Про то, что А. Червяков — это «помешавшийся на трезвенничестве милиционер», которого «выгнали из органов», мне объяснил в коридорах «Солидарности» «сам» А. К. Исаев. Что касается «критериев урлы», то хотел бы я знать, кто из так называемой анархо-урлы критиковал КАС «справа»? Это во-первых. Чем полемика, скажем, Подшивалова против Анисимова была культурнее полемики Анисимова против КАС? Это во-вторых. Чем червяковский «Путь к свободе», страницы которого почти целиком занимались классическими трудами П. А. Кропоткина, был «менее культурен», чем касовская «Община», где печатались маловразумительные статьи А. В. Шубина? Это в-третьих.

«Исторические лидеры» КАС А. Исаев и А. Шубин не просто прекратили полемику с радикалами, а перешли на позиции правого социал-демократизма (то есть покинули собственно лагерь леворадикалов). (С. 65–66) Полемика с «радикалами» (в терминологии А. Тарасова), то есть с вульгарными анархистами, была прекращена по решению IV съезда КАС в связи с ее полной бессмысленностью. Это вовсе не означало перехода на позиции социал-демократии. Если бы А. Тарасов читал нашу брошюру «Демократический социализм — будущее России», даже он понял бы, что А. Исаев и А. Шубин являются не правыми социал-демократами, а демократическими социалистами. Понятно, что с маргинальными радикалами, теоретическое убожество которых очевидно как для А. Тарасова, так и для большинства левых теоретиков, спорить было не о чем. IV Съезд КАС охарактеризовал их как «элемент уличной культуры». А. Тарасов неплохо описал, как к близким выводам по этому поводу пришли первоначально не согласные с нами радикальные авторы. Только до них «дошло» несколько лет спустя.

Интересно, а выход А. Исаева из КАС, вхождение в руководство Партии труда и в руководство Российского социал-демократического союза (РСДС), вопреки касовскому принципу беспартийности, превращение в секретаря ФНПР, представление на пост министра труда — тоже были произведены по рекомендации IV съезда КАС? А когда А. Шубин выбивал себе эксклюзивное право на участие в партийной деятельности (в Партии зеленых), когда он входил в Совет РСДС, когда он в июне 1993 г. участвовал в работе Конституционного совещания (то есть вырабатывал конституцию государства) или когда он становился советником вице-премьера Б. Немцова — это тоже по решению IV съезда КАС?[521]

Интересно также: неужели, например, В. Дамье, который теоретически грамотнее и образованнее и А. Исаева и А. Шубина вместе взятых, тоже — «элемент уличной культуры», «теоретическое убожество» которого «очевидно»? Это у Шубина второй приступ мании величия.

Что касается брошюры «Демократический социализм — будущее России», то я ее не просто читал, но перечитывал неоднократно и с наслаждением. Однако понять из нее, почему А. Шубин и А. Исаев — «демократические социалисты», не смог. Название брошюры содержанию не соответствует. Кстати, и с названием не все ясно: на обложке написано «Демократический социализм — будущее России», а на обороте обложки, в выходных данных, — просто «Социализм — будущее России». Назвать это «брошюрой» — слишком смело. Это вовсе не оригинальная книга, а всего лишь сборник статей А. Шубина и А. Исаева, ранее публиковавшихся в «Общине» и в «Солидарности», причем впечатление такое, что подбор статей достаточно случаен. Самые первые статьи популяризируют Бакунина. В конце брошюры — статьи об «экологическом кризисе», проблеме рождаемости, балканском кризисе и даже «Тезисы к предвыборной платформе ФНПР». В статье «Град Китеж» Шубин вовсе не выступает как «демократический социалист», а пропагандирует опыт социального эскапизма (в форме коммунализма). В статье «Кладбище утопий» А. Исаев провозглашает себя сторонником «христианского народного демократического социализма». Из разъяснений (на с. 41–42), что это такое, становится ясно, что это популизм + православие + менеджеризм + корпоративизм. Это не «демократический социализм» и не социал-демократия. Это скорее соединение национально окрашенного популизма с христианской демократией (что-то в духе Перона), приспособленное к нуждам профсоюзного аппарата. Из статьи «Демократический социализм» (наконец-то!) А. Шубина ясно следует, что идеал Шубина, почему-то названный «демократическим социализмом», никакого отношения ни к какому социализму (в традиционном его понимании представителями всех общественных течений) не имеет, поскольку ни в коем случае не предусматривает замены формы собственности (речь не идет не то что о введении общественной собственности, но даже и коллективной). Шубин выступает за: а) соборность, б) корпоративность, в) солидаризм, г) синдикализм и д) «участие трудящихся в принятие управленческих решений» (тойотизм). Причем корпоративность А. Шубин понимает совершенно в духе Муссолини! Это все — ни в коем случае не «демократический социализм» и не социал-демократия, это что-то вроде синдикализированного варианта христианской демократии а-ля Эдуардо Фрей! В статье «Две цели рабочего движения» А. Исаев, хотя и ссылается на опыт социал-демократов на Западе, сам оказывается правее социал-демократов, заявив: «Класс наемных работников не будет стоять у власти никогда». Все это — гораздо правее концепции «демократического социализма», как она зафиксирована в Декларации принципов Социнтерна, правее других основных социал-демократических концепций (гильдийского социализма, бернштейнианства, самоуправленческого социализма, функционального социализма и т. п.). Более всего это напоминает так называемый национал-реформизм в Латинской Америке. Таким образом, я вынужден признать, что Шубин прав, говоря, что они с Исаевым не являются правыми социал-демократами. Они — куда правее.

…влиятельнейшую леворадикальную организацию «новых левых» — «Студенческую защиту»… (С. 68) Оказывается, союз кимирсенистов, либеральных радикалов и коммунистов зюгановского толка (сужу по лидерам) — это «новые левые». Такого «открытия» марксистско-ленинская «наука» давно не совершала. Насколько мне приходилось общаться с членами «Студзащиты», лишь единицы из них считают себя «новыми левыми», но толком не представляют себе — что это такое.

Первое. Не надо судить по лидерам, а если даже по лидерам — лучше по всем, а не по некоторым. В «Студенческой защите» объединились: коммунисты разных направлений (а не только зюгановцы), анархисты, буржуазные радикалы, социал-демократы, «демократические левые», социалисты, противники капитализма с довольно эклектичными взглядами («собственно «новые левые»») и, наконец, большое количество аполитичных или «политически незрелых». Для крупных организаций «новых левых» это — норма. В СДО тоже входили одновременно троцкисты (нескольких тенденций), маоисты, сталинисты, промосковские коммунисты, левые либералы, буржуазные пацифисты и пацифисты-социалисты и т. д. и т. д. В ССНС входили социал-демократы, анархисты, маоисты, геваристы, левые буржуазные радикалы, гандисты и т. д. Даже у «Черных пантер» наблюдался идеологический разброс от сторонников «черного капитализма» до геваристов.

««Открытия» марксистско-ленинской «науки»» тут вообще ни при чем. Термин «новые левые» для описания таких конгломератов придумала не советская пропаганда, а западная политология, и он был принят «новыми левыми» в качестве самоназвания. Возникновение термина спровоцировано существованием лондонского журнала New Left Review и программной работой Ч.Райта Миллса «Письмо к новым левым».

После октября 1993 г. из текстов леворадикалов практически исчезло проявление даже малейших симпатий к буржуазной демократии и к буржуазии вообще, до того регулярно встречавшихся, особенно у КАС. (С. 70) А. Тарасов не приводит цитат, где организации КАС или их органы «регулярно» высказывают поддержку именно буржуазной демократии и буржуазии. Мне такие цитаты тоже неизвестны. Сноска, следующая за текстом, — строго в стиле А. Тарасова, — опровергает его же мысль: приводятся мои статьи о среднем классе, который марксисты догматически и несправедливо приравнивают к буржуазии. Я критикую обозначение среднего класса в качестве «мелкой буржуазии». Если бы А. Тарасов был честным автором, он мог бы, оставаясь верным своим марксистским догматам, написать о поддержке «мелкобуржуазной демократии» и «мелкой буржуазии». Тогда читателям, владеющим марксистским новоязом, было бы ясно, о чем идет речь. В конце концов у марксистов и Махно — лидер «мелкобуржуазной контрреволюции». Но А. Тарасов не может без мелкого шулерства.

Это надо понимать так: когда Шубин писал свою статью «Скромное обаяние мелкой буржуазии», за его спиной стоял страшный «марксист-ленинец» Тарасов с автоматом и, как только Шубин пытался написать «средний класс», Тарасов тыкал Шубина автоматом в спину и кричал: «Не сметь! Пиши «буржуазия», сука! А то застрелю!»

Вообще же, Шубин постоянно пишет не о «среднем классе», а о некоем «гражданском классе» (это такая теоретическая новация Шубина, никому, кроме него, не понятная, но, если следовать буквальному переводу слова «гражданин», то, очевидно, это «класс буржуа»). Когда Шубин пытается описать представителя этого «гражданского класса», он описывает его как типичного представителя буржуазии (не крупной, конечно, а средней или мелкой): это, например, «крестьянин», который сам владеет землей (землевладелец), производит товар на рынок, построил перерабатывающий завод (без наемных рабочих? тотально автоматизированный? — это сколько же у этого «крестьянина» денег?!), процесс производства и продажи компьютеризировал. Это либо утопия, либо обман. Нигде в мире такого нет. Даже в Голландии, где наблюдается наивысшая автоматизация сельскохозяйственного производства, фермеры являются де-факто буржуазией: у них на фермах трудятся наемные работники (не потому, что голландские фермеры до сих пор ничего не слышали о «теориях» Шубина, а потому, что сложность и объемы производства и рыночный механизм реализации продукции требуют разделения труда). Это первое.

Второе. Никогда «марксисты догматически и несправедливо» не «приравнивали средний класс к буржуазии». Это Шубин пишет по неграмотности. Марксисты не могли это сделать по одной простой причине: буржуазия — классовая категория, а «средний класс» — неклассовая. Принадлежность к «среднему классу» на Западе определяется формальным уровнем доходов. При этом безразличны место, занимаемое конкретным представителем «среднего класса» в процессе производства, и источник дохода: человек может быть рантье, может быть государственным чиновником (бюрократом), может быть высококвалифицированным рабочим, может быть предпринимателем, может быть торговцем наркотиками или скупщиком краденого. Главное, что его годовой доход колеблется в пределах такой-то суммы. Ни один психически здоровый марксист никогда не согласится отождествить «средний класс» с буржуазией — иначе он уже перестанет быть марксистом.

Третье. Шубин напрасно думает, что если он кого-то убедит, что он восхвалял не «мелкую буржуазию», а «средний класс», то это улучшит его имидж. Полагаю, наоборот. Мелкая буржуазия в разные исторические периоды и в разных странах вела себя по-разному, в том числе и героически. А вот про «средний класс» этого сказать нельзя. «Средний класс», если он сыт и доволен, порождает «культуру» «среднего класса» — «культуру» тотальной усредненности, серости, торжествующего мещанства, всеобщего конформизма. В этой «культуре» все, что хоть чем-то отличается от обывателя, либо само задыхается, либо подавляется. А если «средний класс» голоден и недоволен — он порождает массовое движение, известное миру как «фашизм».

Четвертое. О моем «мелкомшулерстве». С радостью переадресую этот упрек самому Шубину. Махно был вождем «крестьянской вольницы». Крестьянин (если он владеет землей) — это мелкий частный собственник, то есть сельский мелкий буржуа. Это — формальное определение, совершенно безоценочное (то есть это не плохо и не хорошо, а просто так есть). Поэтому Махно по отношению к белым был лидером мелкобуржуазной революции. А по отношению к красным — лидером мелкобуржуазной контрреволюции.

Несомненно также и то, что личное участие в насильственном противостоянии властям сняло у части леваков в Москве барьер инстинктивного страха перед представителями правопорядка, что было затем продемонстрировано леворадикалами во время студенческих беспорядков 12 апреля 1994 г. и 12 апреля 1995 г. (С. 72) Во-первых, у ветеранов движения такого страха не было и прежде. В 1988–1991 гг. организации КАС неоднократно участвовали в столкновениях с силами охраны порядка, но по принципиальным соображениям отказывались от применения насилия. Что касается участников «беспорядков» 12 апреля, то, насколько мне известно, подавляющее большинство из них не участвовало не только в столкновениях 1988–1991 гг., но и октября 1993 г. Схема А. Тарасова опять рушится. Вообще же описание «событий» 12 апреля — самое фантастическое место в опусе А. Тарасова. Он нарисовал картину чуть ли не Красного мая в Париже посреди Москвы. Очевидцы «беспорядков» рассказывают о немногочисленной толпе, рассеявшейся при первых действиях милиции. Несколько участников событий действительно хулиганили (бросили несколько предметов в сторону Министерства обороны, магазина и милиции, напали на какого-то мужика в ГУМе), но ничего массового и социального в их действиях не было.

Первое. Перед нами — яркий пример той самогероизации (в форме восприятия себя в героическом ореоле), наличие которой у анархистов Шубин отрицал в своем замечании № 17. Во всем мире «столкновениями с силами охраны порядка» называют такие ситуации, в которых демонстранты если не атакуют полицию, то как минимум оказывают ей активное сопротивление. Только у Шубина обратная ситуация, то есть когда демонстранты «по принципиальным соображениям отказываются от применения насилия», именуется «столкновениями».

Второе. Шубин опять то ли невнимательно читает, то ли передергивает. Я пишу о «части московских леваков» (то есть об ограниченной группе, которая выступала в качестве активистов, лидеров и «заводил» в апреле и 1994 и 1995 гг.), а Шубин — о «подавляющем большинстве». «Подавляющее большинство» участников беспорядков ни в какие леворадикальные организации не входило и не входит до сих пор. А вот те московские леваки, которые выступали в качестве «заводил» в описанных студенческих беспорядках, активно участвовали в событиях сентября — октября 1993 г.

Третье. Шубин противоречит сам себе. Если была «немногочисленная толпа, рассеявшаяся при первых действиях милиции», то как же (это у Шубина написано) она добралась от Белого дома до Министерства обороны и ГУМа (где «напала на какого-то мужика»)? «Первые действия милиции» были предприняты непосредственно на площади перед Белым домом!

Своеобразным вариантом знтризма можно было, видимо, первоначально считать и деятельность одного из «исторических лидеров» КАС А. Шубина в «зеленом» движении (в Российской партии зеленых — РПЗ и Социально-экологическом союзе — СоЭС). Однако и здесь история повторилась. А. Шубину не удалось анархизировать то крыло «зеленого» движения, в которое он внедрился, напротив, собственные взгляды А. Шубина претерпели резкую эволюцию вправо, и с конца 1994 г. А. Шубин уже открыто восхвалял оппортунизм («я оппортунист и тем горжусь»), третировал радикалов как «политических бомжей» и даже занимал проимперскую позицию в чеченском конфликте, за что был печатно назван бывшими товарищами по КАС «великодержавным шовинистом». (С. 83) Во-первых, говорить об «энтризме» в этом случае мешает то обстоятельство, что я никогда не скрывал свою принадлежность к анархизму и даже заявил об этом перед тем, как моя кандидатура голосовалась в Совет СоЭС. Это только добавило мне голосов. Во-вторых, никаких проблем с анархизацией того крыла, в которое я «внедрился», не было. Анархизм был широко распространен здесь и прежде. Лидер и идеолог Социально-экологического союза С. Забелин после разговора со мной согласился, что он — анархист. Анархистами были и остаются десятки других лидеров зеленого движения. Анархисты преобладали и преобладают в Совете МО РПЗ. Я ставил целью не анархизацию, а политизацию и идеологизацию зеленого движения. Вырабатывая собственную идеологию, экологическое движение само переходит или к анархизму или (реже) — к правому радикализму. Но с последним мы боролись достаточно эффективно. В-третьих, оппортунистом я считал себя всегда, упомянутая А. Тарасовым поговорка употребляется мною со времен «политтеатра», где я отстаивал взгляды Бернштейна. Какую-то эволюцию я, конечно, претерпел, но не вышел даже за рамки Программного документа КАС, который и сейчас поддерживаю. В-четвертых, в чеченском конфликте я занял не проимперскую, а антифашистскую позицию, то есть критиковал не только неуклюжие действия федеральных сил (что было модно в буржуазных и примкнувших к ним левацких кругах), но и фашистское движение дудаевцев. Упрек в великодержавном шовинизме я читал только у одного касовца, прикрывшегося псевдонимом. За эту клевету он подвергся от меня публичной и весьма болезненной критике.

Первое. Шубин вновь сам себе противоречит. Если он ушел в «зеленое» движение с целью его «политизации и идеологизации», то в какую еще сторону, кроме анархизма, он мог «идеологизировать и политизировать» «зеленых»? Или все рассказы Шубина о его «анархизме» — обман? Но из самого текста Шубина следует, что он занимался именно анархизацией движения «зеленых» (вот убедил же он С. Забелина в том, что тот — анархист, как сам Шубин рассказывает).

Второе. О том, что у «зеленого» движения «десятки лидеров-анархистов», думаю, не подозревает никто, кроме Шубина. Хотелось бы узнать все имена, может быть, тогда станет понятно, сколько это «десятков» и что такое, в представлении Шубина, «лидер».

Третье. Троцкисты, внедряясь в профсоюзы и нетроцкистские партии, тоже не всегда скрывают свой троцкизм (иначе как вести троцкистскую пропаганду?). Шубин, когда он добивался для себя у товарищей по МО КАС права «в порядке исключения» участвовать в партийной деятельности (в Партии зеленых), объяснял цель своих действий абсолютно так же, как троцкисты — цель своих действий в профсоюзах, партиях и общественных организациях (анархизировать «зеленых» и повести их за КАС). Это было за 2,5 года до того, как А.Шубина избрали в Совет СоЭС (в октябре 1992 г.). Специально А. Шубин путает этапы и даты, или у него действительно в голове они путаются, — не знаю.

Четвертое. Я верю, что Шубин считал себя оппортунистом всегда. Но не всегда это афишировал и не всегда навязывал оппортунизм товарищам по партии. В статье «Конфедерация анархо-синдикалистов — что дальше?» А. Шубин именно это пытается сделать. «За рамки Программного документа» КАС Шубин как человек, вошедший в президиум РСДС, как сопредседатель РПЗ, как участник Конституционного совещания летом 1993 г., как кандидат в депутаты Госдумы в 1993 г., безусловно, вышел (не зря его пытались из МО КАС исключить).

Пятое. В Чеченском конфликте А. Шубин проводил (как и вся газета «Солидарность») линию МФП. А МФП проводила линию Ю. Лужкова, под которого руководство МФП «легло». «Проимперская» — это самое мягкое определение линии Лужкова (в нашей прессе писалось и гораздо жестче).

Шестое. Третий приступ мании величия у Шубина. «Публичная и весьма болезненная критика» А. Шубиным В. Тупикина заключалась в том, что А. Шубин на страницах журнала «Третий путь» (Ns 48) попенял Тупикину на то, что тот сразу печатно обвинил А. Шубина в «КАС-экспрессе» в великодержавном шовинизме, хотя мог бы вместо этого позвонить А. Шубину домой и поговорить с ним лично (ср. замечание А. Шубина Ne 44). Это не «публичная и болезненная критика», а жалкий лепет. Не говорю уже о том, что В. Тупикин имеет полное право выбирать: звонить ли ему А. Шубину с личным разговором или выражать свое отношение к позиции А. Шубина печатно. А. Шубин свои взгляды на чеченскую войну тоже ведь не в личном телефонном разговоре Тупикину изложил, а публично — со страниц «Солидарности». Что же касается «публичной болезненной критики», то это именно В. Тупикин подверг А. Шубина, А. Исаева и В. Гурболикова такой критике в «КАС-экспрессе» № 3 по следующим пунктам: «анархо-синдикалисты» Исаев и Гурболиков «отродясь выступали за независимые от работодателей профсоюзы», но став работодателями, задушили такой профсоюз в «Солидарности»; А. Исаев и А. Шубин «называли себя анархистами (Шубин — тот и сейчас себя таковым иной раз да назовет)», но вошли в руководство РСДС и в редсовет «Сферы», печатного органа РСДС; А. Исаев и А. Шубин «не раз заявляли себя интернационалистами, но пришло время чеченской кампании — и они стали на позиции великодержавного шовинизма, однозначно поддержав военную акцию ельцинского режима». «Новые левые» выходят на первое место. (С. 101) Раздача мест проводится по единственному критерию — конфронтационности. Аргумент номинации — сильно преувеличенная картина беспорядков, никак не обусловленных «новыми левыми» идеями, даже если и предположить, что заводилы прогулки студентов обладали «новой левой» идеологией.

«Раздача мест» проводилась по принципу массовости и политической активности. «Новые левые» в тот момент были единственными растущими и активными организациями. Если бы КАС тогда не разваливалась на глазах, а напротив, росла бы численно и активно проводила бы демонстрации, как в 1989 г., я бы написал: «Анархо-синдикалисты выходят на первое место».

Официальные средства массовой информации студенческие беспорядки 12 апреля 1994 г. замолчали. (С. 105)…интервью нигде не появились. (С. 113) — это уже о «беспорядке» 1995 г. Я лично видел интервью Костенко со товарищи (если поток сознания человека с перекошенным лицом можно назвать интервью), но уже не помню, в каком из этих двух случаев. Содержательная сторона идей юных коммунистов (в терминах А. Тарасова — «новых левых») журналистов не интересовала. Даже из текста Тарасова видно, что интересоваться там особенно нечем. Впрочем, в большой прессе появлялись статьи, пытавшиеся как-то систематизировать идеи лидеров «Студзащиты».

Я знаю, о каком интервью пишет Шубин. Это статья в «Московском комсомольце» под названием «Ублюдок на ублюдке». К студенческим беспорядкам она отношения не имеет, так как появилась между первыми и вторыми беспорядками. Статья представляет собой интервью с Д. Костенко и П. Былевским как с лидерами «Студенческой защиты» («Студенческая защита» к тому времени уже порядком «засветилась», почему и стало возможно такое интервью). О беспорядках 12 апреля 1994 г. Д. Костенко и П. Былевский говорили довольно много, но в опубликованный текст не вошло ничего (цензура!), кроме невнятного объяснения, что Д. Костенко был в апреле задержан, поскольку высокий и заметный, а лидер комсомольцев И. Маляров не был задержан, поскольку умеет «буквально растворяться в воздухе». «Содержательная сторона идей» излагалась журналистке только Д. Костенко, но из публикации в газете «выпала». Что касается П. Былевского, то он городил что-то несусветное, поскольку явился на интервью пьяным (считая, что «буржуйская газета» все равно «правды не напишет»). По утверждениям Д. Костенко (печатным, в «Новом Несторе»), П. Былевский в редакции хамил, скандалил, писал нецензурные слова на стенах коридоров, сожрал без разрешения принадлежавшую обалдевшей журналистке коробку конфет, пугал сотрудников редакции, врываясь в кабинеты с криком «Хайль Гитлер!», а завершил все тем, что справил малую нужду из окна редакции на стоящие внизу автомобили. К статье прилагались фотографии П. Былевского со стаканом в руке и ногами, положенными на стол, и Д. Костенко, как справедливо написал А. Шубин, с перекошенным лицом.

…анархисты на практике постоянно стремились провести принципы «стихийности»… (С. 120) Критикуя «авторитарных» и «обюрократившихся» лидеров КАС за защиту организованности, А. Тарасов, сам того не ведая, опроверг этот свой тезис.

Здесь мания величия у А. Шубина переходит в бред отношения. Если бы А. Шубин не был так патологически обидчив, то он бы обратил внимание, что все выражения об «обюрократившихся вождях КАС» и т. п. у меня закавычены — то есть это не мои слова (если бы я так думал, я бы написал это без кавычек), а изложение формулировок критиков А. Исаева и А. Шубина. Лично я, напротив, считаю, что неспособность «вождей КАС» создать нормальный аппарат (бюрократию) была одной из причин развала КАС.

В результате Конфедерация анархо-синдикалистов (КАС) была создана на столь широких и аморфных конфедеративных принципах, что оказалась не в состоянии противостоять самораспаду. (С. 121) И здесь внимательный читатель легко заметит, что вывод А. Тарасова продиктован догмой и противоречит его собственному материалу. КАС фактически распался из-за идейных разногласий, а не мягкости организационной структуры. Если бы организационная структура была чуть жестче, он остался бы сектой, подобной большинству других «леворадикальных» организаций.

Не понимаю, в чем противоречие. Шубин подтвердил то же, что написано и у меня: если бы «организационная структура была жестче», КАС бы не распалась.

…в декабре 1995 г., когда в АДА вступила в полном составе Московская организация КАС… (С. 123) Как член МО КАС, не вступивший в АДА, являюсь живым опровержением этого тезиса.

В.Тупикин обладал императивным мандатом от всех членов МО КАС на вступление МО КАС в АДА. Об этом написано в прессе и КАС («КАС-контакт»), и АДА («Бюллетень AH-ПРЕСС»), Если Шубина не спросили о вступлении в АДА, значит, его к этому периоду уже никто не считал членом МО КАС. 2 ноября 1994 г. МО КАС специально собиралась, чтобы рассмотреть вопрос об исключении Шубина из КАС за его работу в социал-демократических структурах. Несмотря на бурные атаки на Шубина, его тогда не исключили. В. Тупикин утверждает, что этого не сделали, чтобы не повторять судилище над Бузикошвили и Кучинским, поскольку та история «оставила тяжелый осадок у многих московских анархистов, в том числе и некоторых инициаторов исключения» (видимо, имеется в виду сам Тупикин — см. замечание Шубина № 29). П. Рябов утверждает, что А.Шубина не исключили потому, что он настаивал на своей приверженности анархизму и утверждал, что его работа в рядах социал-демократов проводится с целью внедрения в ряды социал-демократии революционных идей и не противоречит духу и букве Оргдоговора КАС, и убедительно доказать обратное ему В. Тупикин не смог. М. Цовма утверждает, что Шубин просто сначала всех «разжалобил» своими «мантрами», что он, Шубин, — «хороший», что он — «революционер», что он — «анархист» и т. п., а затем запутал всех изощренной демагогией. Н. Муравин утверждал, что А. Шубина не исключили потому, что он внятно указал, что за его исключением начнется самораспад МО КАС (которая и так существовала чисто номинально, ничего не делая как организация) и перевел разговор именно на судьбу МО КАС, после чего все забыли о Шубине и стали обсуждать тему самороспуска МО КАС. Наконец, политический противник касовцев Д. Костенко, опираясь на неизвестные мне источники, утверждал, что Шубина не исключили потому, что он в ответ потребовал исключить из МО КАС также и инициатора атаки на него В. Тупикина — за то, что тот работает в «буржуазной прессе» (в «Новой ежедневной газете»). Правда ли это, я не знаю. Но очевидно, что Шубина не исключили из МО КАС чудом и на момент вступления МО КАС в АДА остальные члены МО КАС его членом своей организации уже не считали. На собрании МО КАС 2 ноября 1994 г. присутствовали: В. Тупикин, А. Шубин, П. Рябов, Н. Муравин, М. Цовма. Н. Муравин погиб в 1996 г., М. Цовма в 1996 г. полностью отошел от общественной деятельности, П. Рябов в 1994 г. официально вышел из КАС, В.Тупикин сосредоточился на работе в организации «Хранители Радуги». В МО КАС на 2 ноября 1994 г. формально состояли еще две девушки, в общественной жизни не участвовавшие, поскольку они сидели дома с малолетними детьми. С тех пор они к общественной деятельности не вернулись. Можно смело говорить, что МО КАС на сегодня не существует. Если Шубин считает, что существует (и из него одного и состоит), — это у него четвертый приступ мании величия.

Теоретическая работа оказалась возложенной на плечи почти исключительно двух человек — А. Исаева и А. Шубина, причем А. Шубин очень рано сосредоточился на истории махновского движения и частных проблемах теории (федерализм, принцип «делегирования»), а А. Исаев в одиночку, естественно, не мог объять необъятное. (С. 129) Я уж не говорю о наличии в КАС и других теоретиков помимо нас с Исаевым (А. Тарасов их цитирует и упоминает, но здесь — «забыл»). Представление о наших теоретических интересах у А. Тарасова до крайности убого. За неимением места даже для краткой библиографии наших работ того периода, укажу лишь основные ее направления. А. Исаев: история социалистических идей и социалистического движения (в том числе бакунизма, но не только), теория отчуждения, самоуправления, делегирования и федерализма, вопросы коллективной собственности и другие проблемы социального устройства, критика теории диктатуры пролетариата, синдикализм, история I Интернационала, КПСС и СССР, анализ этого общества, футурология, педагогика, философия анархизма (личность, соотношение созидания и разрушения, пределы человечества), другие мировоззренческие проблемы (агностицизм). А. Шубин: история социальных и революционных движений (в том числе на Кубе, в Никарагуа, Боливии, на Украине, в Великобритании и др. странах — по этим темам я писал курсовые, дипломные, а потом и академические научные труды), самоуправление, социалистическое общественное устройство, педагогика (как и А. Исаев), формационная теория, проблемы постиндустриального общества, философская критика марксизма, социально-политические процессы в СССР, проблемы теологии. Думаю, список не полон — вспоминаю лишь основные темы наших публикаций, дискуссий и выступлений того времени.

Первое. Никаких теоретиков, кроме А. Исаева и А. Шубина, в КАС в тот период не было. Во всяком случае, теоретические работы этих теоретиков никому не известны. После того, как А. Исаев и А. Шубин покинули КАС в 1992 г. (А. Исаев — юридически, А. Шубин — фактически), помимо своей воли и неожиданно для себя в роли «теоретиков» оказались М. Цовма и П. Рябов. Но это произошло, во-первых, на 3–4 года позже описываемых событий, а во-вторых, с этой ролью и М. Цовма, и П. Рябов явно не справились и спустя 2–3 года также покинули КАС.

Второе. Пятый приступ мании величия у Шубина. Выдавать за «теоретические труды» студенческие работы по меньшей мере нелепо. К развитию анархистской теоретической мысли это все не имеет никакого отношения. Теоретическая работа — это создание цельных, внутренне непротиворечивых оригинальных систем (доктрин). Теоретическая работа лидеров общественнополитических организаций требует от этих лидеров создания таких цельных, внутренне непротиворечивых оригинальных систем (доктрин), опираясь на которые эти организации могли бы успешно решать поставленные перед собой задачи (для КАС это — «безгосударственный социализм»). Статьи А. Исаева и А. Шубина того времени — это в основном неоригинальные и несамостоятельные конспективные компиляции, цель которых — донести до «касовской массы» в облегченной доступной форме некоторый минимум знаний по ряду тем ряда общественных дисциплин (в первую очередь истории, политологии и истории политических учений). Работы эти откровенно школярские (хотя у Исаева, безусловно, более серьезные и талантливые, чем у Шубина; лично мне жаль, что Исаев превратился в профбюрократа, а не выбрал научную карьеру), вторичные и описательные (а у Шубина еще и содержащие зачастую фактические ошибки или сознательные искажения (замалчивания) фактов в угоду концепции — это, например, «история социальных и революционных движений… на Кубе, в Никарагуа, Боливии, на Украине…») Некоторые работы по своему содержанию к анархистской теоретической деятельности вообще никакого отношения не имеют (например, «проблемы теологии»). Некоторые из заявленных А. Шубиным тем выглядят анекдотично. Например, исследовать «проблемы постиндустриального общества» Шубин, оставаясь в рамках науки, а не фантастической литературы, не мог, поскольку нигде в мире такое общество пока еще не возникло.

К П. А. Кропоткину лидеры и идеологи «Общины» и КАС относились с почти нескрываемой неприязнью. (С. 129) Мы с ним не были согласны, но относились добродушно, участвовали в кропоткинских чтениях, выявляли рациональное зерно в этом учении (например, интересную теорию взаимопомощи как эволюции, ясное осуждение терроризма, анархо-патриотизм в период Первой мировой войны, эволюционизм позднего Кропоткина).

О «добродушии» можно судить по статье А. Исаева и В. Гурболикова «Верный ученик Бакунина?» в «Общине» и по сознательному замалчиванию Кропоткина на первом этапе деятельности «Общины»/КАС (до появления собственно анархо-коммунистов). О том, что во взглядах П. А. Кропоткина «рационально», а что — нет, спорить не буду: это явно не по теме, отмечу только, что включение в этот список «анархо-патриотизма» Кропоткина в период I Мировой войны — анахронизм, вызванный известной позицией А. Шубина в чеченской войне.

Нельзя достоверно сказать, насколько хорошо был изучен П.-Ж. Прудон (впечатление такое, что взгляды Прудона А. Исаевым излагались по книге М. А. Бакунина и Д. Гильома «Анархия по Прудону», впрочем, П. Рябов был знаком и с книгой П.-Ж. Прудона «Французская демократия»). Макс Штирнер, похоже, также был известен в основном по книгам Д. Маккея (Маккая) и М. Курчинского (с добавлением главы «Святой Макс» из «Немецкой идеологии» К. Маркса и Ф. Энгельса). Написано так, будто речь идет о прошлом веке. Хотя для того, чтобы хоть что то «сказать достоверно», А. Тарасову достаточно было набрать номер телефона и спросить «объект исследования»: что читал, а что нет. Сообщаю эту страшную тайну. Из названных авторов мы с Исаевым читали Прудона «Что такое собственность» и «Французскую демократию». Особого впечатления эти книги не произвели. Политическая концепция Прудона была нам известна по Эльцбахеру. Мы обрадовались, что Прудон пришел к выводам, близким к нашим. Считать Прудона источником наших взглядов нельзя — все, что мы от него унаследовали, было освоено через посредство Бакунина. До многого дошли сами. Книга «Анархия по Прудону» интересовала нас как феномен бакунизма. Исаев показал, что она отчасти принадлежит перу Бакунина. Штирнер нас тогда не интересовал как явление очень далекое от наших взглядов.

Первое. Верю, что Исаев и Шубин читали «Что такое собственность» и «Французскую демократию» Прудона, а в их печатных текстах это не проявлялось именно потому, что Прудон на них «не произвел». Но дело в том, что общественный интерес представляет не круг чтения А. Исаева и А. Шубина как частных лиц, а отражение прочитанных авторов и произведений в печатных текстах и устных выступлениях, то есть в той степени, в какой это становилось фактом общественной деятельности А. Исаева и А. Шубина. А в них чтение произведений Прудона никак не ощущалось. Похоже, Шубин опять путает себя и Исаева с КАС в целом (шестой приступ мании величия), полагая, что любой текст, прочитанный им или Исаевым, автоматически становится доступным сознанию любого члена КАС.

То, что «политическая концепция Прудона» была известна А. Исаеву и А. Шубину из Эльцбахера и Бакунина и из «Анархии по Прудону», видно из текстов Шубина и Исаева — и я об этом писал (безо всякого осуждения).

Второе. Фразу «Мы обрадовались, что Прудон пришел к выводам, близким к нашим» я воспринимаю как седьмой приступ мании величия у Шубина. Прудон все-таки пришел к этим выводам на 150 лет раньше Шубина!

Третье. Фразу «Считать Прудона источником наших взглядов нельзя — все, что мы от него унаследовали, было освоено через посредство Бакунина» понимать решительно отказываюсь, поскольку из нее следует, что Прудон все-таки был источником, а Бакунин — лишь посредником.

Четвертое. Существует более распространенная точка зрения на то, кто «показал, что «Анархия по Прудону» отчасти принадлежит перу Бакунина». Согласно этой точке зрения, «показала» это профессор H. М. Пирумова. Но если Шубин говорит, что это был Исаев, наверное, так и есть.

Пятое. Объясняю, почему я «лично» Шубину не позвонил и «лично» у него ни о чем не спросил. За время, пока я собирал материал о леворадикалах, я постоянно слышал жалобы на двух человек, что они пытаются переписать историю анархизма последних лет в выгодном для себя свете (то есть фальсифицировать). Одним из этих двух был Шубин. Говоря иначе, доверия к Шубину как к источнику по этой теме у меня нет никакого.

В целом же теоретическая база «Общины» и ранней КАС поражала редкой для анархистов узостью. Лидеры КАС, безусловно, были знакомы с работами Элизе Реклю, Макса Неттлау и Джемса Гтьома, но общие представления об анархизме черпали, судя по всему, из книги П. Эльцбахера и советских источников, в первую очередь, работ Ю. М. Стеклова. За пределами активного изучения и использования оставался не только, например, первый анархистский классик Вильям Годвин (судя по программной статье лидеров КАС «В поисках социальной гармонии»), но и богатый набор идей русских анархистов начала века (анархистов-кооператоров, анархистов-биокосмистов, анархо-синдикалистов, анархо-индивидуалистов, анархистов-федералистов, пананархистов и т. д.). Единственным исключением был введенный А. Исаевым в активный оборот в пропаганде «Общины» и КАС в 1988–1989 гг. Яков Новомирский.

…Недостаточное знание собственно анархистских источников естественным образом принуждало лидеров и идеологов КАС прибегать к «чуждым», то есть неанархистским источникам. Помимо народников (особенно П. Л. Лаврова), которые изначально пользовались большим авторитетом в кругах «Общины», интенсивно привлекались тексты марксистов всех направлений: начиная с Маркса и Троцкого и кончая лидерами западной социал-демократии Отто Бауэром и Карлом Каутским, а также тексты эсеров, в первую очередь В.М. Чернова.  Здесь путаница у А. Тарасова продолжается, но дело даже не в этом. Выясняется интересная концептуальная особенность этого автора. Он полагает, что взгляды общественных деятелей могут только заимствоваться, и при этом должны заимствоваться из «своего источника». У коммуниста — из коммунистического, у либерала — из либерального, у анархиста — из анархического. Если человек пришел к каким-то выводам самостоятельно или заимствовал мысль у «не своего» автора, это говорит о его ущербности. Бедный А. Тарасов. Похоже, он всю жизнь питался задами чужих теорий узкого коммунистического спектра от ленинистов до «новых левых» коммунистов.

Что касается «узости базы», то А. Тарасов нам льстит. Похоже, ни у одного из героев его повествования нет такой широкой «базы», которую он здесь описал. Кто из лидеров общественных организаций в 80-е гг. (когда литература еще не была особенно доступна) читал авторов в спектре от Чернова до Неттлау и от Гильома до Каутского? Анархо-синдикалисты 20-х гг. нами были освоены (ниже А. Тарасов признал, что ему это известно, так что здесь он просто кривит душой). Общее представление об анархизме мы черпали из Бакунина и Кропоткина. Но круг нашего чтения не определялся партийными рамками. Если кратко перечислить круг авторов, оказавших на нас наибольшее воздействие, то надо назвать К. Маркса (особенно раннего), М. Бакунина, Я. Корнея, М. Ганди, В. Чернова, Я. Новомирского, О. Тоффлера и Э. Бернштейна (двое последних — в пересказе). На неанархический характер части этих авторов нам было «начхать». В пересказе пользовался популярностью Г. Маркузе. Когда я в 1990 г. познакомился с его оригинальными текстами, то был сильно разочарован марксистским догматизмом этого автора. В 1990 г. воздействие на наши взгляды оказал Э. Фромм. Годвина, как и Штирнера, мы первоначально относили к либералам. В любом случае его взгляды (в довольно адекватном пересказе) воспринимались как сильно устаревшие. Оценка Годвина как не анархиста присутствует и в современной литературе, но сейчас я с ней уже не согласен.

Анархисты первой трети века читались довольно активно (потом по некоторым из них я даже написал диссертацию), но уровень анархистской мысли этого периода мы не считали высоким и почти ничего не заимствовали. Фактически признав отсутствие такого заимствования, А. Тарасов по ходу разрушил свой миф о том, что идеологи КАС находились на уровне развития теории начала века (этот миф он заимствовал у С. Фомичева).

Упоминание Каутского, Троцкого и Лаврова в качестве нашей теоретической базы связано с грубой методологической ошибкой А. Тарасова — он путает привлечение высказываний и статей в целях агитации с «теоретической базой» и теоретическими источниками. Лавристами мы не были, зато процитировали красивую фразу этого автора в нашей декларации.

С марксистскими авторами были согласны отчасти и публиковали то, что считали полезным с точки зрения разрушения идеологических стереотипов, сложившихся в обществе. Эта путаница встречается у А. Тарасова и ниже, когда он объясняет наше внимание к А. Солженициыну каким-то «теоретическим голодом».

Первое. Чем я всю жизнь питался — это, безусловно, мое личное дело. Но вот концептуально Шубин, действительно, меня совершенно не понимает. Разумеется, я не считаю, что взгляды «общественных деятелей» (это Шубин о себе) «могут только заимствоваться». Проблема лишь в том, что я в текстах самого А. Шубина ничего незаимствованного не обнаружил. И, разумеется, нет никаких «запретов» на «пользование источниками». Речь о другом. Если Шубин строит свою идеологию путем механического соединения разных источников, большинство из которых носит неанархистский характер, почему он — «анархист»? Такие вещи определяются не путем самоназвания. Бойцы «Исламского джихада» могут перейти в католичество, отправиться в паломничество в Лурд и во всем слушаться папу римского, не сменив названия организации, но тогда «Исламский джихад» все-таки уже не будет мусульманской фундаменталистской организацией. Это только «Московский комсомолец» может стать либерально-бульварной газетой, но продолжать называться «комсомольцем».

Второе. Наблюдается восьмой приступ мании величия у Шубина. Вынужден напомнить А. Шубину, что очень многие лидеры неформалов конца 80-х гг. читали авторов в гораздо более широком спектре, чем А. Шубин, — это касается, например, братьев Чубайсов на одном конце политического спектра и Кагарлицкого с Кудюкиным — на другом. Я лично могу плохо относиться, например, к Чубайсам, но я не могу не признать, что из их выступлений конца 80-х видно, что они читали такую литературу и таких авторов (в том числе и на недоступных Шубину языках), какие А. Шубину и не снились. То же самое касается и Кагарлицкого с Кудюкиным. Кстати, спектр «от Чернова до Неттлау и от Гильома до Каутского» чрезвычайно узок — это все представители социалистического лагеря, притом что Неттлау и Гильома я бы не рискнул зачислить в теоретики: это скорее популяризаторы чужих теорий.

Третье. Об «анархо-синдикалистах20-хгг.». Шубин опять то ли сознательно передергивает, то ли вновь читает не то, что написано, а то, что ему хочется. Я писал о «богатом наборе идей русских анархистов начала века (анархистов-кооператоров, анархистов-индивидуалистов, анархо-синдикалистов, анархистов-федералистов, пананархистов, анархистов-биокосмистов и т. д.)».

Четвертое. Защита Шубиным диссертации в 1993 г. к событиям 1988–1989 гг. никакого отношения не имеет, поскольку послать из 1993 г. в 1988-й свою диссертацию для ознакомления с ней «широких масс анархистов» Шубин все-таки не мог.

Пятое. Вновь (в девятый раз) приступ мании величия у Шубина. Почему-то он считает, что если он или А.Исаев что-то прочли, то это становилось теоретическим достоянием всей КАС. Ничего подобного. Теоретическим достоянием всей КАС становилось только то, что было широко опубликовано в прессе КАС, могло быть прочитано и усвоено рядовыми касовцами. По статье Исаева «Второй призыв» видно, что наследие «анархистов первой трети века» освоено даже А. Исаевым не было, поскольку статья эта чудовищно халтурна. Сам Шубин, отругиваясь от критики С. Фомичева, признал, что «с теоретическими работами анархистов начала века мы ознакомились уже после того, как сформировали свою систему взглядов» (то есть «общинный социализм», то есть после 1989 г.) (см. «Третий путь», № 48. С. 17). Что касается «уровня развития» русских анархистов начала века, с одной стороны, и А. Исаева и А.Шубина — с другой, то, думаю, все-таки русские анархисты-теоретики начала века находились на более высоком уровне теоретического развития, чем А. Исаев и А. Шубин в 1988–1989 гг. В отличие от С. Фомичева, я думаю, что в 1988–1989 гг. А. Исаев и А. Шубин пребывали не на уровне начала века, а на уровне XIX в.

Шестое. Относительно моей «грубойметодологической ошибки» с Каутским, Троцким и Лавровым. Перепечатка теоретических текстов неанархистских авторов в касовской («партийной») прессе есть введение этих текстов в сознание касовцев с тем, чтобы они могли этими текстами (и изложенными в них взглядами) самостоятельно оперировать. Именно так и создается теоретический багаж. Иначе получается какая-то шизофрения: лидеры КАС — анархисты пропагандировали взгляды неанархистов из чистой любви к этим неанархистам (например, к Солженицыну), но в то же время не печатали тексты собственно анархистов (например, начала века) — видимо, рядовые касовцы должны были знакомиться со взглядами этих теоретиков путем телепатической связи с головами А. Исаева и А. Шубина.

Кстати, о Лаврове. Лавров использовался гораздо шире одной «красивой фразы». «Лавристом» Шубин, может быть, и не был, но даже в 1994 г. он писал: «Я сначала народник… а уж потом анархист».

Расширение теоретического багажа КАС происходило медленно и осторожно. Первый текст видного анархо-синдикалиста Г. П. Максимова был напечатан в «Общине» только в мае 1989 г., а анархистскую «классику» — работы Бенджамина Р. Таккера лидеры КАС «привлекли» к пропаганде лишь в сентябре 1989 г., несмотря на доступность источника. (С. 131) Яркий пример путаницы между временем знакомства с источником и временем, когда мы сочли нужным его напечатать. Г. Максимов был известен нам с 1988 г. Таккера «привлек» П. Рауш тогда же. Мы сочли его слишком правым, чтобы печатать немедленно. В порядке плюрализма все же напечатали. Напомню, однако, что «Община» не была хрестоматией по истории анархистских идей. У нее были и другие задачи.

Вновь то же самое. Десятый приступ мании величия у Шубина. Шубин опять путает себя и Исаева с КАС в целом. Лично Шубин и Исаев могли читать что угодно — хоть Якова Бёме, хоть Альфреда Розенберга, хоть Леопольда фон Захер-Мазоха. Феноменом общественной жизни это не становилось. Феноменом общественной жизни становились те тексты, которые публиковались в «партийной» (касовской) печати.

…в качестве «теоретика анархизма» присутствует Махатма Ганди…. (С. 131) И справедливо присутствует. Концепция М. Ганди вполне соответствовала анархистской модели, что он сам признавал. Кстати, я пришел к выводу, что являюсь анархистом, после того, как прочитал у Ганди, что он — анархист.

Ганди мог себя называть как угодно. Он себя называл также и социалистом, и коммунистом (Шубин наверняка это знает). В реальности Ганди был религиозным (реформаторско-индуистским) националистом — в политике, противником индустриальной цивилизации и сторонником возвращения к доиндустриальным отношениям — в экономике. К анархистам Ганди нельзя отнести по одной простой причине: анархисты выступают против существования государства как такового, а Ганди не был противником государства, он был сторонником «ненасильственного государства» (но даже это «ненасилие» было неполным: Ганди оставлял за государством право конфискации частной собственности «с минимальным использованием принуждения» — это в теории; а на практике в 1947 г. Ганди посоветовал тогдашнему премьеру Индии Д. Неру использовать армию для борьбы с сепаратизмом в Джамму и Кашмире). Шубин давно пытается навязать всем образ и идеи Ганди не в том виде, какими они были в реальности, а в том, какими их хочет видеть сам Шубин.

Удивительным образом Конфедерация анархо-синдикалистов игнорировала собственно анархо-синдикалистскую литературу, существовавшую на русском языке: книги Ж. Сореля, Г. Лагарделя. Э. Пуже, X. Маурина и др. Сореля читали — без особого восторга (к «табуированным» источникам — С. 139 — он никак не относится). Из анархо-синдикалистов хорошо знали также Г. Максимова, В. Волина и А. Шапиро. Разумеется, знать — не значит во всем соглашаться.

Одиннадцатый приступ мании величия у Шубина. См. ответ на замечание № 46. Что касается «табуирования» Сореля (с. 139), то это вновь пример перехода мании величия в бред отношения. Ни Шубин, ни Исаев на с. 139 ни разу не упоминаются. «Табуированным» Сорель был не для Шубина, а для троцкистов (что легко понять, если еще раз посмотреть на с. 139). Троцкисты традиционно шельмуют Сореля как «анархиста», «извратителя марксизма» и «предтечу фашизма».

…история анархизма была для них интереснее философии анархизма.(С. 132) Вывод ничем не доказан. Просто философию анархизма мы осваивали в более спокойное время 1985–1987 гг. (так же как наши младшие товарищи — в 90-е гг.).

Допускаю, что Шубин прав: философию анархизма лидеры КАС осваивали в 1985–1987 гг. (хотя это и противоречит его же замечанию № 14). Но именно философию (и не только анархизма) А. Исаев и А. Шубин так и не освоили, насколько можно судить из их текстов (в сравнении, например, с текстами В. Дамье это просто бросается в глаза).

Под влиянием Д. Костенко журнал и Беспартшкола превратились в «идеологическую червоточину» КАС, поскольку сразу же стали демонстративно ориентироваться не на анархистскую классику XIX в., а на идеологический багаж «новых левых» середины и второй половины XX в. само название журнала было взято у Г. Маркузе, в качестве девиза был выбран лозунг «парижских бунтарей» 1968 г. «Будьте реалистами, требуйте невозможного!» (С. 132) Д. Костенко вел себя тише воды до 1991 г. Все его предложения с публикацией материалов о Красном Мае и Маркузе приветствовались. Только он все никак не мог закончить статью. «Червоточить» пытался П. Рябов — с либеральных, деэсовских позиций. Первым номером «Великого Отказа» мы были довольны, поскольку сами тоже очень любили этот лозунг.

Я знаю, что личная неприязнь Шубина к Костенко доходит до уровня личной ненависти, а всех, кого Шубин ненавидит, он старается представить интеллектуальными и политическими пигмеями. Я думаю, мне известны корни такой ненависти Шубина к Костенко. Между Шубиным и Костенко постоянно происходили стычки из-за того, что Костенко носил на груди значок со столь ненавистным Шубину Че Геварой. Шубин регулярно требовал снять значок, поскольку Че — «авторитарист». Костенко обычно возражал в духе, исключающем теоретическую полемику: «А мне нравится!». Но однажды, как вспоминал Н. Муравин, Костенко сорвался и ответил Шубину по-простому: «Отъе…сь! Зубы выбью!». Шубин тихо отошел. Насколько я знаю Шубина, таких вещей он никогда не забывает и не прощает.

Костенко, который, по Шубину, «вел себя тише воды до 1991 г.», был организатором ряда «оранжевых» акций и хэппенингов, демонстрации 8 ноября 1990 г. и т. д. Из-за этого постоянно возникали конфликты между Костенко и руководством МО КАС (см. ответ на замечание Шубина № 28). На III съезде КАС осенью 1990 г. Д. Костенко более чем резко нападал на Исаева и Шубина, обвинял их в навязывании КАС «личной диктатуры» и выступал (впрочем, как все «молодые») за более широкую организационную и идеологическую структуру КАС.

На предварительном собрании к III съезду КАС и на III съезде КАС Костенко просто кидался на Шубина (возможно, что и с «перекошенным лицом») в связи с процедурой отказа КАС от участия в Учредительном съезде «ДемРоссии». Дело в том, что когда Б. Кравченко принес касовцам весть, что им выделен мандат на съезд «ДемРоссии», из «вождей» КАС присутствовал только Шубин. На вопрос Кравченко «что делать?» Шубин ответил: «Выходить из «ДемРоссии»». Кравченко так и заявил на оргкомитете съезда: «КАС из «ДемРоссии» выходит». Костенко в связи с этим на III съезде возмущался и кричал: «Что же это за «анархическая организация» и «система консенсуса», если все решает один Шубин, никого не спросив?!». Костенко на съезде обвинил Шубина не только в присвоении себе права решать за всю КАС, но и в нанесении «политического ущерба репутации» КАС: по мнению Костенко, правильнее было пойти на съезд «ДемРоссии» и уже там, с трибуны, «перед сотнями телекамер», подвергнуть «ДемРоссию» «сокрушительной критике» и уйти, громко хлопнув дверью (что привлекло бы к КАС всеобщее внимание).

Д. Костенко, который «все никак не мог закончить статью», уже в октябре 1990 г. опубликовал в № 1 «Великого Отказа» целых две полновесных статьи — о «Красном Мае» и с изложением взглядов Франкфуртской школы на роль рабочего класса как революционного агента. Сомневаюсь также, что А. Шубин и А. Исаев «были довольны» первым номером «Великого Отказа», поскольку в этом номере был напечатан высмеивающий Исаева анекдот. О лозунге «Будьте реалистами, требуйте невозможного!», который так полюбился Шубину, хочу специально сообщить, что его автором был столь ненавистный Шубину Че Гевара.

У них нет секретариатов и секретарей — как у всякого нормального стада, у них есть только вожаки, — объяснял осенью 1988 г. А. Исаев молодежи КАС.» (С. 133) Судя по сноске, это не цитата, а пересказ какого-то недобросовестного оппонента А. Исаева. Насколько искажена мысль, ясно из того факта, что в «Общине» тоже не было секретариата, а секретарь если и был, то для чисто формальных нужд. Будучи «вожаком», А. Исаев не был секретарем, но не считал, что «Община» — это стадо.

На что Шубин обиделся, я не понимаю. Нигде у меня не сказано, что Исаев был секретарем КАС и нигде я не писал, что КАС — стадо. Если Исаев таких «разъяснений» об автономах никогда не давал — почему он публично не опроверг напечатанное еще в 1993 г.?

«Великий Отказ» подорвал монополию на идеологию, которую пытались присвоить себе «исторические лидеры» КАС. (С. 134) Тезис об «идеологической монополии» автор сам легко опровергает перечислением части изданий, выпускавшихся КАС в самых разных городах. Вероятно, А. Тарасов полагает, что «исторические лидеры» КАС ездили по городам и весям, осуществляя цензуру. Единственное условие, которое большинство КАС ставило изданиям — отсутствие пропаганды насилия. Да и оно иногда нарушалось.

Это вновь — пример демагогии. Провинциальные касовские издания — небольшие по объему газетки — не печатали никаких самостоятельных теоретических текстов (у них не было теоретиков). (В «весях» (то есть в селах) вообще таких газет не было.) В этих газетках печаталось что угодно, но не теоретические работы, а если и появлялись какие-то обрывки теоретических текстов или текстов с намеком на теоретизирование, то это были, как правило, перепечатки из «Общины» текстов Исаева и Шубина. С этой практикой покончил именно «Великий Отказ».

Для последующих этапов анархо-движения важным было также то, что «Великий Отказ» дал возможность проявить себя В. Дамье, будущему лидеру ИРЕАН, ГРАС и КРАС — МАТ, который в области теории был, безусловно, более образован, чем «исторические лидеры» КАС, но которого последние, рассматривая как «идейно вредный элемент», старались изолировать от касовской молодежи. (С. 135) В. Дамье «проявил себя» уже в 1989 г., участвуя в разработке программы КАС — ему принадлежат экологические формулировки. Никакой возможности «изолировать» В. Дамье от молодежи не было физически — он ходил на те мероприятия, на какие хотел. Просто он тогда еще не афишировал свою принадлежность к анархизму. Различие взглядов с В. Дамье фиксировалось, но тезис об идейной «вредности» принадлежит исключительно А. Тарасову.

Не понимаю, как В. Дамье мог «не афишировать свою принадлежность к анархизму», если он был членом КАС с I съезда КАС. Тезис об «идейной вредности» мною почерпнут сразу из трех источников: от самого В.Дамье, от Д. Костенко и от П. Рябова. Они независимо друг от друга так это помнят. Изолировать В. Дамье от молодежи А. Исаев и А. Шубин старались вовсе не «физически», а более хитроумным путем — не оповещая его о собраниях, перенося «на следующий раз» его выступления и т. п. Сам В. Дамье высказал мнение, что дело было не только в «идейной вредности», но и в том, что А. Шубин и А. Исаев боялись конкуренции, сознавая, что по целому ряду вопросов В. Дамье гораздо лучше их «подкован». Сейчас, читая замечания А. Шубина, я склоняюсь к мысли, что это предположение В.Дамье совершенно справедливо, и жалею, что не упомянул о нем в книге.

Напоминаю также Шубину, как он на пару с Исаевым поздней осенью 1990 г. при свидетелях выражал радость, что Дамье удалось изолировать от червяковцев, и потому «он не может дать этой урле идеологию».

Фомичев признал организационную и теоретическую несостоятельность как анархо-синдикалистов, так и анархо-коммунистов (которых он называет «революционными» анархистами)… (С. 166).

Додумывая за С.Фомичева, A. Тарасов забыл о том, что Фомичев сам — анархо-коммунист.

А. Шубин пытается вновь реанимировать свою полемику с С. Фомичевым на страницах «Третьего пути» (см. статью Шубина «Соблазны радикализма». — «Третий путь», № 48). Напомню, что С. Фомичев — лидер вовсе не анархо-коммунистической группы (он эти группы довольно резко критиковал, см. его статью «Прелюдия к анархизму»), а радикально-экологистской группы «Хранители Радуги». Себя Фомичев называет «экоанархистом». Анархо-коммунисты (в частности, ИРЕАН) в статье С. Фомичева называются «революционными анархистами» — я ничего за С. Фомичева не додумал. Сам Шубин в статье «Соблазны радикализма» тоже именует Фомичева «экоанархистом» (а также «букчинистом»). Крайнее раздражение А. Шубина в отношении его давнего оппонента С. Фомичева объясняется тем, что на критику С. Фомичева в адрес лично А. Шубина тот ничего вразумительного возразить не смог. Возражения он заменил, как и в случае с данными замечаниями, наклеиванием ярлыков, личными оскорблениями, безудержным самовосхвалением и фальсификацией истории анархизма.

…предложив в качестве лекарства от всех болезней опыт «исторических лидеров» КАС, то есть уход из анархистского движения ради решения конкретных «оперативно-тактических» задач в рамках других, не анархистских движений и структур. Последнее, возможно, — разумное предложение, но все же его нельзя считать путем вывода анархистского движения из кризиса, это, безусловно, — капитуляция перед лицом кризиса: вплоть до упразднения анархистского движения вообще. (С. 167) Это обо мне. Хочу напомнить, что самосохранение анархистского движения не может быть его самоцелью. Если для приближения анархии полезно, чтобы в обществе было меньше экзальтированных личностей, называющих себя анархистами, то преодоление кризиса движения — это отдаление от тусовок таких личностей. Что я и делаю в полном соответствии с решениями КАС о работе в массовых организациях. Для той части движения, которую я представляю, старый кризис был преодолен еще в 1993 г.

Мысль, что чем меньше анархистов в природе останется — тем лучше для анархистского движения, конечно, свежая и оригинальная. Что касается «той части движения, которую» Шубин «представляет», то эта «часть» из одного Шубина и состоит. Это у Шубина двенадцатый приступ мании величия.

Цветков, не являясь «зеленым», смог подняться над многими мифами экологистского движения и потому о кризисе экологизма высказался еще жестче: «..дело не в перенаселении, нации с самой низкой рождаемостью наносят биосфере максимальный ущерб… Гоинпис—подставная контора, проплаченная корпорациями и пускающая в нужное русло экологическое недовольство широких масс». Цветков же оказался в состоянии перейти от обличений к анализу сути экологизма и первым в России совершенно верно определил экологистское движение как «реформизм». (С. 168) Первый тезис Цветкова — общеэкологическая банальность. Второй — типичный миф противников Гринпис. Что касается экореформизма, то о нем пишут все кому не лень с конца 80-х гг. (О. Яницкий, С. Фомичев, В. Дамье и ваш покорный слуга). Вообще, пассажи, связанные с экологическим движением, у А. Тарасова самые слабые.

Не знаю, не знаю. В Перми, например, Гринпис выступил как лоббист интересов американской корпорации в ее конфликте с российскими предпринимателями. Это первое.

Второе. Шубин опять невнимательно читает. Я писал не об «экореформизме», а о том, что экологизм вообще — по своему характеру — сфера деятельности не революционеров, а реформистов. Это совершенно разные вещи.

…движение реформистское, а не революционное… (С. 168) Это противопоставление означает, вероятно, что А. Тарасову ничего не известно о реформах, которые проводили революционеры, причем в ходе революций. И о революциях, которые были возглавлены реформистами (Германия, Испания, Чили).

Существует классическое разделение понятий «революция» и «реформа». Реформа — это осуществление изменений в рамках существующей системы, не нарушая «правил игры»; революция — осуществление изменений, сопряженных со сломом самой системы, с нарушением «правил игры». У Шубина, я знаю, своя собственная, доморощенная, точка зрения, высказанная им еще в 1992 г. в газете «Солидарность» в статье «Парижская коммуна. Революционная реформа». Кроме Шубина, не знаю ни одного человека, который разделял бы шубинскую точку зрения. Приведенные Шубиным «исторические примеры» вообще не выдерживают никакой критики и говорят против самого Шубина: все три примера (Чили, Испания, Германия) ярко показывают, что когда за дело революции берутся реформисты — это кончается победой фашизма.

…не случаен столь смущающий радикальных экологистов феномен сращивания на местах «зеленых» с фашистами — например, в рядах Российской партии зеленых. (С. 169) Этот «феномен» целиком заимствован из пары клеветнических статей С. Фомичева. Из РПЗ исключают даже за национализм, не то что за фашизм. Несколько фашистов пытались вступить в РПЗ, но неудачно.

Ну конечно, если что-то написал Фомичев — так это «клевета». Почему же Шубин не опроверг «клевету» Фомичева, почему же он на статью Фомичева ответил нападками на Фомичева лично на страницах «Третьего пути»? Разве приведенные Фомичевым факты не соответствовали действительности — не было таких людей, текстов, изданий, действий? Но Шубин ничего этого не стал опровергать! Вместо этого он написал, что: а) Фомичев — «неудачник неформального движения»; б) ненавидит «наше направление движения» (какое? кроме Шубина, в этом «направлении» никого нет) и Шубина лично; в) страдает «психическими комплексами»;

г) абсолютно «не знает предмет», о котором пишет;

д) «симпатизирует фашизму под зеленым знаменем Аллаха»; е) «увлекается фальсификацией истории анархизма и чужих теорий» (то есть, попросту говоря, не соглашается признавать Шубина гением и величайшим общественным деятелем современности). Очень убедительный метод полемики!

…системность кризиса леворадикального движения видна уже из его полиморфности… (С. 170) Очень характерное высказывание. Вероятно, А. Тарасов полагает, что леворадикальное движение сможет преодолеть кризис только если превратится в монолитную силу. Разумеется, под эгидой единственно верных идей «пролетаризма».

Это тот случай, когда особенности восприятия и понимания Шубина ставят меня в тупик. Решительно все, кроме Шубина, поняли, что слово «полиморфность» относится к слову «кризис» (из контекста ясно). Только Шубин почему-то решил, что оно относится к слову «движение». У меня такое впечатление, что Шубину так хочется найти побольше поводов, чтобы заклеймить меня как «марксиста-ленинца» и «пролетариста», что он даже не дает себе труда внимательно вчитаться в текст.

Впрочем, члены ОПОР, насколько можно судить, не стремятся к выработке отдельной «пролетаристской» теории, а считают необходимым создание марксистской (промарксистской) теории, адекватной сегодняшнему дню. (С. 185) Это естественно, потому что никакого отдельного «пролетаризма» в природе нет, а ОПОР — обычные марксисты.

Первое. Шубин пишет о том, в чем совершенно не разбирается. «Пролетаристы» выдуманы не мной, это устоявшийся термин со времен «перестройки». Сейчас «пролетаристских» организаций мало, раньше было больше (Пролетарско-коммунистическая партия Калымова и т. д.). Из того, что «пролетаристы» на 70 % (или даже на 80 %) идеологически — марксисты, еще не следует, что «никакого отдельного «пролетаризма» в природе нет».

Второе. Шубин видит то, что он хочет увидеть, а не то, что у меня написано. У меня написано «постмарксистской теории», а не «промарксистской» (как читает Шубин).

61. В среду российских «новых левых» политическая концепция «сексуальной революции» попала, насколько можно судить, не прямо от Калверта, а через Кэт Миллет… (С. 193) Хитро заверчено. Но все проще — эта идея была общим местом в анархических кругах уже в конце 80-х гг. Еще в 1986 г. Исаев написал роман-хронику «Сексуальная революция в Хавронино», который имел широкое хождение среди «Общинников». Хабаровцы проводили даже сексуальную демонстрацию у обкома под лозунгом сексуальной революции.

Первое. Еще один (тринадцатый) приступ мании величия у Шубина (Шубин, как и в других случаях, идентифицирует себя с Исаевым, в соответствии с известным феноменом «расширенного я»). Опус Исаева «Сексуальная революция в Хавронино», по воспоминаниям тех, кто его читал, был литературно беспомощным произведением в стиле модного в эпоху ранней «перестройки» «молодежного стёба». К политической концепции «сексуальной революции» (о которой, собственно, я и пишу) этот опус никакого отношения не имеет. Пропагандист политической концепции «сексуальной революции» Костенко этого произведения не читал. К представлениям Исаева и Шубина о «сексуальной революции» Костенко относился с явным пренебрежением и говорил: «В духе совкового понимания этого термина они под «сексуальной революцией» подразумевали беспорядочную половую жизнь… даже к вялым потугам трансрадикалов и либертарианцев сделать что-то реформистское в этой области они относились с глумливой улыбочкой».

Второе. Речь вообще идет о «новых левых», а не об анархистах. Тут вновь обнаруживаются какие-то особенности психики А. Шубина. Я пишу «новые левые», Шубин читает — «анархисты»; я пишу «анархисты», Шубин читает — «КАС»', я пишу «КАС», Шубин читает — «Шубин и Исаев». Иногда еще хлеще: я пишу «леворадикалы», а Шубин сразу уверенно читает — «Шубин и Исаев». Криптолог!

Предпочтение прямой демократии, при которой в процессах управления, решения вопросов и контроля участвует все население, идет, как известно, от К. Маркса, критиковавшего представительную демократию как основанную на «ложном принципе компетентности избирателя», однако в среду «новых левых» понятие прямой демократии пришло от Г. Маркузе. (С. 200) И здесь дорога прямее. Представительную демократию критиковал Бакунин, потом с ним согласился Маркс. КАС унаследовал критику от Бакунина. От Такера через посредство АССА касовцы унаследовали сам термин «прямая демократия».

То же самое. Я пишу о «новых левых» (причем западных!), а Шубин опять — про КАС. Да когда положение о прямой демократии вписывалось в Порт-Гуронскую декларацию, не то что КАС не было, но и Шубин еще не родился!.. Очевидно, это четырнадцатый приступ мании величия.

…анархо-синдикалисты («Община»/КАС) считали себя последователями М. А. Бакунина (хотя тот, конечно, не был анархо-синдикалистом)… (С. 209) Не только Бакунина, хотя он, конечно, был анархо-синдикалистом (в частности), поскольку признавал рабочие ассоциации важным средством самоорганизации трудящихся.

Бакунин не был анархо-синдикалистом, он был анархо-коллективистом, это и сам Шубин раньше признавал. Что касается предлагаемого Шубиным критерия, кого считать анархо-синдикалистом, то под него подпадают не только все социалисты и все деятели рабочего и профсоюзного движения (даже фашистского), но и все законодатели большинства стран мира, поскольку в законодательстве этих стран прямо зафиксировано право трудящихся на самоорганизацию в форме, например, профсоюзов (то есть «рабочих ассоциаций»). Иначе как демагогией я это возражение назвать не могу.

Наибольшему идейному воздействию анархисты подверглись, как уже говорилось, со стороны идеологии «новых левых. (С. 209–210) Учитывая, что идеология «новых левых», если здесь вообще можно говорить о единой идеологии, наполовину заимствована из анархизма, то правильнее говорить о воздействии отдельных «новых левых» теоретиков на отдельных российских анархистов.

Хорошо. Пусть будет так. Формулировка «отдельные анархисты подверглись идеологическому воздействию отдельных «новых левых» теоретиков» у меня никаких возражений не вызывает. Никакой принципиальной разницы между тем, что у меня написано, и этой формулировкой нет.

Порвав с подробно разработанными классическими анархистскими системами, современные российские анархисты оказались неспособны создать взамен собственные теоретические концепции. Единственная попытка такого рода была предпринята А. Исаевым и А. Шубиным. Предложенная ими доктрина известна в анархистских кругах под названием «общинного социализма» и построена была в основном путем механического соединения отдельных положений М. А. Бакунина, П.-Ж. Прудона с идеями «рабочего самоуправления» и, как ни странно, с идеями неолиберализма в духе Фридриха фон Хайека и Людвига фон Мизеса. В окончательном виде доктрина «общинного социализма» была зафиксирована в Программных принципах КАС. Доктрина рассматривала в качестве общественного идеала «безгосударственный социализм», в котором основной формой собственности должна являться собственность трудовых коллективов на средства производства…

Концепцию «общинного социализма» нельзя признать удачной, так как она помимо многочисленных недоработок изначально содержала откровенные противоречия:… «ликвидация государства» сочеталась с существованием фактически государственных (квазигосударственных) образований («федераций»), поддерживающих между собой дипломатические отношения… (С. 211–212).

В этом фрагменте А. Тарасов совершенно безуспешно пытается воздвигнуть целый частокол мифов. Во-первых, никакого разрыва с анархистскими системами быть не могло, потому что целиком ни одну из них мы не разделяли. Ближе всего мы стояли к Бакунину и Ганди, но отношение к ним в КАС практически не менялось.

Во-вторых, Прудон, как уже говорилось, не относится к источникам наших взглядов, равно как и упомянутые выше либералы. Их А. Тарасов приплел, вероятно, из-за публикаций в пропагандистских целях текста Хайека. Из либералов можно вспомнить добрым словом Я. Корнея, который помог нам в критике госсоциализма.

В-третьих, выступая за самоуправление, мы не выступали за преимущественные права рабочих.

В-четвертых, безгосударственный социализм не рассматривался в качестве общественного идеала. Это — переходная стадия к анархии, возможная уже на нынешней стадии развития общества. Идеал описан выше, до упоминания социализма. Из непонимания этого очень простого, даже для марксиста, положения вытекает дальнейшая путаница А. Тарасова, когда он «находит противоречия» в тезисах, относящихся к совершенно разным стадиям развития.

В-пятых, мы выступали против «партийных номенклатурных систем», но не за «отсутствие» партий — не запрещать же их.

В-шестых, в описании социализма говорится не «о ликвидации государства», а о замене федерацией «нынешнего унитарного централизованного государства». Ради доказательства своей идеи фикс А. Тарасов опять пошел на прямой подлог.

В-седьмых, придуманы какие-то дипломатические отношения внутри федерации.

В-восьмых, остальные противоречия, «открытые» А. Тарасовым в программе КАС, связаны с тем, что его терминология расходится с терминологией авторов программы. Это проблема не теории, а А. Тарасова. Пропаганде идей КАС терминологические разногласия с марксистами-ленинцами не мешали.

В качестве «последнего аргумента» теоретической слабости идеологии анархистов А. Тарасов приводит мнение К. Перевезенцева (С. 87), который никогда не был теоретическим авторитетом в анархических кругах.

Первое. Пятнадцатый приступ мании величия у Шубина. Я пишу обо всех российских анархистах, а он опять — о себе с Исаевым. Ну надоело уже!

Второе. О Прудоне. См. замечания №№ 19 и 21 и ответы на них. Экономически Шубин и Исаев были последователями именно Прудона. Если Шубин сам этого не осознавал (и не осознает до сих пор) — это не аргумент. Пусть перечитает Прудона и сравнит со своими статьями.

Третье. Идея «свободы личности» в сочетании с идеей «свободы рыночных отношений» (с полным устранением вмешательства государства в рыночные отношения) — это чистейшей воды идея неолиберальная.

Использование текстов Хайека просто подтверждает тот факт, что А. Шубин и А. Исаев осознавали близость своих установок установкам неолибералов (и идентичность в ряде вопросов). Почему Шубин этого стесняется — я не понимаю. Советник известного неолиберала Б. Немцова, наоборот, должен этим фактом козырять: вот, мол, я был неолибералом уже тогда, когда у нас никто им не был!

Четвертое. О «Корнее». Никакого Корнея в природе нет. Есть Янош Корнай. Судя по тому, что Шубин не может даже правильно его фамилию написать (см. также его замечание № 45), он самого Корнай не читал. Тем более, что книга Корнай «Дефицит» вышла по-русски лишь в 1990 г. (а концепция «общинного социализма» разработана в 1988–1989 гг.), по-венгерски же Шубин не читает. Более того, Я. Корнай не занимался «критикой госсоциализма», он исследовал особенности функционирования экономики в странах советского блока (в первую очередь в Венгрии, экономика которой была очень «рыночной» по сравнению, например, с СССР). Книга Я. Корнай вышла в Венгрии в 1982 г. и, строго говоря, предлагала варианты объяснения существования дефицита в экономике стран восточного блока и намечала некоторые пути борьбы с дефицитом без изменения экономической системы (иначе бы ее государственное издательство массовым тиражом не выпустило — «совершенно понятно», как выражается патрон Шубина).

Пятое. Шубин и Исаев пользуются выражениями «трудящиеся» и «трудовые коллективы». Идея «самоуправления трудящихся» или «самоуправления трудовых коллективов» возникла непосредственно из идеи «рабочего самоуправления». Шубин в последнее время демонстрирует свою неприязнь к рабочим (это видно и по его замечаниям). Очевидно, он не может простить рабочим того, что те не признали КАС и лично Шубина своими вождями. Шубин придирается к словам, надеясь, что потенциальному читателю, не знакомому с левой литературой, неизвестно, что последние 2–3 десятилетия у левых всего мира понятия «рабочие», «трудящиеся» и «наемные работники» практически стали синонимами.

Шестое. Говоря, что «безгосударственный социализм… — лишь переходная стадия к анархии» (идеалу) и что этот «идеал описан выше», Шубин элементарно лжет. Нет в сочиненном им и Исаевым тексте такого противопоставления. В документе говорится об «анархии», затем — о «безгосударственном социализме», но нигде не сказано, что это — две стадии, и никак не объяснено, чем же «анархия» отличается от «безгосударственного социализма». Там есть другое. Есть третья часть — «Первый шаг», где предложены совершенно безграмотные и откровенно утопические меры по проведению экономических, социальных и политических реформ в СССР в «ближайшие годы». «Первый шаг» самими касовцами вскоре был признан «устаревшим» и аннулирован. Несовершенство собственной «теоретической» разработки Шубин пытается сегодня прикрыть измышлениями о «двух стадиях развития».

Седьмое. О партиях. Опять ложь. Пункт «Г» Программного документа — «Беспартийная система» прямо говорит об отсутствии партий, а не «партийных номенклатурных систем». С точки зрения Шубина и Исаева, «с отказом от государственной централизации и органов представительной демократии» перестанут существовать и политические партии — эти огромные централизованные мафиозные тресты, направленные на захват и удержание власти. Система делегирования сделает невозможным выдвижение и подбор кандидатур по номенклатурным спискам партийных бюрократий. Надобность в подобных централизованных политических уродцах отпадет, и они распадутся сами собой… Исчезнут беспринципные политические блоки, цель которых — совместными усилиями добиться успеха на выборах, захватить власть». Что делать с партиями, если они вопреки утопии Исаева и Шубина возникнут (запрещать или еще что), документ не сообщал. Предполагалось, что такого вообще не может быть. Кроме того, не могу не заметить, что участвуя в предвыборной парламентской борьбе в рамках РПЗ, РСДС, «Союза труда» и т. п., Шубин, конечно, «вышел за рамки» Программного документа (см. его замечание № 36), поскольку принял участие в «беспринципных политических блоках, цель которых — совместными усилиями добиться успеха на выборах, захватить власть».

Восьмое. Насчет «прямого подлога». Описанная в пункте «Б» «федерация самоуправляющихся и автономных общин» не предусматривает ровно никаких признаков государства или государственных органов (институтов). Община рассматривается как мельчайшая самоуправляющаяся частица общества, которая полностью контролирует экономическую, социальную и политическую жизнь на своей территории. Если хочет — она объединяется в федерацию с другими такими же общинами и, если она согласна, участвует в создании координирующих органов с другими общинами, вошедшими в федерацию, если не хочет — не объединяется, если хочет — выходит из федерации и т. п. Соседи или созданные по принципу делегирования координирующие органы не могут ничего приказать общине. Это именно ликвидация государства (любого, а не только унитарного). Де-факто община становится самостоятельным квазигосударственным образованием.

Девятое. О «дипломатических отношениях», которые я «придумал». А как трактовать такие строки Программного документа: «отменена тайная дипломатия (нетайная, следовательно, существует. —А.Т.), производится императивный контроль за дипломатией и утверждение результатов переговоров на референдумах» (опять получаем, что дипломатия существует, иначе что же контролировать и что утверждать на референдумах?)?

Десятое. Может быть, где-то в окружении Б. Немцова можно отмахнуться от любого оппонента ссылкой на то, что он — «марксист-ленинец» (может быть, таким образом можно даже устранить конкурента на бюрократической лестнице). Но в данном случае это просто пример демагогии. И не марксисты-ленинцы не смогут понять, как А. Шубин собирался сочетать «максимальную демилитаризацию» со «всеобщим вооружением народа». И не марксисты-ленинцы не смогут понять, почему коллективная собственность при рыночных отношениях у Шубина превращалась в «общественную» (вот АО — это тоже коллективная собственность при рынке, почему же она в «общественную» не превращается»?). И не марксисты-ленинцы не смогут понять, почему «делегирование» (частный случай представительной демократии) противопоставляется представительной демократии в целом (П. Бурдье, вовсе не «марксист-ленинец», 30 лет назад доказал, что это — одно и то же).

Одиннадцатое. Замечание К. Привезенцева справедливо для теоретиков любого общественно-политического движения или направления общественной мысли. Игнорировать его только потому, что К. Привезенцев «не был теоретическим авторитетом в анархических кругах», — нелепость (К. Привезенцев вообще никогда не был анархистом). Впечатление такое, что если положение о том, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, будет высказано не анархистом, Шубин от него презрительно отмахнется.

К 1997 г. даже среди немногочисленных членов КАС сторонников «общинного социализма», насколько можно судить, не осталось. (С. 213) Не судите да не судимы будете. И здесь я да и многие сибирские касовцы являемся живым опровержением тезиса А.Тарасова.

Очередной (шестнадцатый) приступ мании величия, доходящий, кажется, до самоотождествления с Христом (судя по первым словам). Сибирские касовцы давно уже стали представителями классического (не имеющего никакого отношения к взглядам Шубина) анархо-синдикализма (с точки зрения Дамье — классического «революционного синдикализма», но разница между этими направлениями трудноуловима). Остается один Шубин. Политическая деятельность его в рядах социал-демократов и т. п. говорит о том, что и он не придерживается концепции «общинного социализма» (тем более, что в замечании № 32 он сам утверждает, что придерживается концепции «демократического социализма»). Членство Шубина в КАС в настоящее время сомнительно.

Единственным у анархистов примером разработки самостоятельной подробной теоретической модели, помимо концепции «общинного социализма», можно считать «Экосоциалистический манифест» В. Дамье. Но этот документ не являлся, конечно, продуктом анархистской теории, поскольку он разрабатывался как чисто экологистский программный документ для чисто экологистской организации—Лиги зеленых партий. (С. 213) Во-первых, продукт анархистской теории может быть написан для чего угодно — это не критерий его анархичности. Во-вторых, манифест был написан для Движения за создание партии зеленых (в конечном итоге — для Партии зеленых). Ни о какой Лиге тогда не было известно.

Здесь Шубин прав. Мысль была сформулирована мной крайне неудачно. Разумеется, последовательный анархист (как В. Дамье), для каких бы целей он ни сочинял теоретический документ, не может не заложить туда собственные анархистские взгляды. Я имел в виду лишь то, что «Экосоциалистический манифест» предназначался не для анархистской организации, а для организации «зеленых» и писался именно под этим углом зрения.

В настоящее время в анархистском сообществе России только два человека, пытающихся вести теоретическую работу: Вадим Дамье и Петр Рябов. Однако в своих теоретических поисках они ушли очень далеко от собственно анархизма. Очень смело. И главное — ново. Конечно, В. Дамье склоняется к традиционным коммунистическим моделям, а П. Рябов всегда был известен уклоном в сторону либерализма. Но за рамки анархизма (то есть антиэтатизма и отрицания частной собственности) они не вышли. Кроме этих теоретиков, можно назвать также С. Забелина, С. Фомичева и П. Рауша. О своей нескромной персоне я уже и не говорю.

О собственной персоне А. Шубин совершенно разумно не говорит, так как никакого отношения к анархизму давно не имеет. Это первое.

Второе. А. Шубин, похоже, считает, что всякий анархист, который пытается проанализировать причины провала той или иной анархистской акции, автоматически становится теоретиком. Если это так, то в любом общественном движении теоретик — каждый третий. Возможно, Шубин сам термин «теория» понимает не философски, не научно, а обывательски, на уровне обыденного сознания: просто как набор объяснений какого-то события. Теоретическая работа требует высокого уровня развития способности к абстрактному мышлению, высокого уровня развития способности к обобщению, к сепарации, сопоставлению и переосмыслению фактов, к созданию нового в сфере идеального, а не только простейших аналитических способностей. Изучая печатные тексты российских анархистов последнего времени, можно сделать вывод, что необходимыми данными наделен один В. Дамье (и тот их пока не реализовал). «Теоретиком» пытается быть и П. Рябов (но, по моему личному мнению, он возложил на себя не свойственную ему функцию).

Единственное, что идеологически объединяет сегодня всех, кто именует себя в России «анархистами», — это приверженность анархистской традиции демонизации государства как социального института и приверженность анархистскому принципу «свободы личности». Однако и здесь чистота анархистских позиций сильно нарушена: подавляющее большинство современных российских анархистов воспринимает в качестве источника социального зла, равного государству, частную собственность, капитал и классовое неравенство (что надо признать влиянием марксисткой традиции)… (С. 213–214) «Демонизация» — сильное преувеличение (тем более, что среди анархистов встречаются субъекты, хорошо относящиеся к демону). Анархисты стремятся к ликвидации государства (постепенной или немедленной), но некоторые (С. Фомичев, И. Кузнецов, например) вполне допускают использование институтов государства для решения задач движения. Что до «свободы личности», то анархисты социалистической и коммунистической тенденции всегда признавали возможность ее ограничения в интересах других личностей.

Абсурдно выглядит попытка А. Тарасова (да и не только его) поделить взгляды анархистов на «чистые» и «нечистые», но по неграмотности она превосходит все аналоги. С каких это пор чистота анархизма страдает от осуждения частной собственности и классового неравенства. Влиянием Маркса эти классические положения анархизма может объяснить только человек, не читавший внимательно ничего, кроме марксистской литературы. Я уж не говорю о том, что отрицание частной собственности и классового неравенства — органичные положения взглядов Бакунина и Кропоткина. Но ведь Прудон пришел к отрицанию частной собственности раньше Маркса. Так что влияние здесь снова прямо обратное указанному А. Тарасовым.

Еще один пример демагогии. Речь не о том. Существует классическое разделение на анархистов, коммунистов, социалистов и социал-демократов — по признаку определения ими главного врага «справедливого общества». Анархисты считают, что государство — корень всех бед (остальные враги — частная собственность, социапьное неравенство, наличие классов — суть производные); коммунисты считают, что это — частная собственность; социалисты — классовое общество; социал-демократы — социальное неравенство. Вот и все. То, что практически все представители этих течений относятся отрицательно более чем к одному «врагу справедливого общественного устройства», — это банальность.

Уже сейчас ведущие экологические организации склонны открещиваться от «Хранителей Радуги» как от «экстремистов». (С. 226) Напротив. Лидер «ХР» С.Фомичев избран в совет СоЭС. В конце 1997 г. этот совет очередной раз зафиксировал свое уважительное отношение к «ХР».

Я лично наблюдал представителей Гринпис и СоЭС в редакциях «Общей газеты» и «Нового времени», которые открещивались от «Хранителей Радуги» и говорили: «Нет-нет, что вы, мы к ним не имеем никакого отношения, это — экстремисты». Про всякий там «Кедр» я и не говорю. С. Фомичев после широко разрекламированной (но совершенно нелепой) акции протеста против планов возобновления строительства Ростовской АЭС (которые, похоже, никогда не осуществятся в будущем из-за отсутствия бюджетных средств) вошел в Совет СоЭС. Посмотрим, что будет дальше. «Хранители Радуги» уже раскололись. Тупикин уже шельмует С.Фомичева как человека, произведшего в «Хранителях Радуги» «тоталитаристский переворот».

Идеологические конструкции П. Рябова можно смело рассматривать как «первую ласточку» будущего идейного развала российского анархизма — во всяком случае, отхода от анархизма его наименее догматической и наиболее думающей части. (С. 228) Ласточка далеко не первая. Наибольший отток от анархизма (но не от антиавторитарного социализма) недогматичных и думающих теоретиков произошел в 1991–1993 гг.

Окончательный переход П. Рябова в либерализм, если он все же состоится, ничего уже не изменит. Происходит и приток интересных мыслителей в анархистский спектр. В основном они осознают себя в качестве анархистов (С. Забелин, В. Гущин, В. Кириллов, В. Милитарев и др.).

Семнадцатый приступ мании величия. В1991–1993 гг. «произошел отток» от анархизма только двух «недогматичных и думающих теоретиков» (и теоретиков вообще) — Исаева и самого Шубина. Что значит «приток мыслителей в спектр» — я, честно говоря, не понимаю, так как это уже не русский язык. Указанные Шубиным лица в качестве «теоретиков анархизма» себя никак не проявили. Особенно забавно наблюдать в предложенном списке Виктора Милитарева. Вообще, само возражение Шубина никак не опровергает приведенную цитату из книги. Впечатление такое, что это написано исключительно для того, чтобы лишний раз напомнить, что это он, Шубин — «недогматичный и думающий».

«Кружок» давно действует в Москве («Муравинские четверги») и за несколько лет своего существования уже доказал полную свою бесперспективность. (С. 233) Кружок успешно работает, решает те задачи, которые были перед ним изначально поставлены — самообразование участников и обмен идеями. Идеи А. Тарасова большим спросом там не пользуются. Может быть, по этому случился такой суровый приговор.

Мое мнение о «Мурчете» основано на моих впечатлениях о работе этого кружка. Поскольку А. Шубин оспаривает вывод, вынужден пояснить подробнее. Этот «кружок самообразования» работает так: достаточно случайные люди (неспециалисты, как правило) рассказывают в свободной манере на кружке обо всем на свете: от творчества Марины Цветаевой до. роли анархистов в Испанской революции. Как правило, это пересказ по памяти какой-нибудь недавно прочитанной статьи или книги. Но слушатели довольны: они знают еще меньше. Подбор слушателей случаен, состав их непостоянен. Записи не ведутся. Материал не прорабатывается. В головах у слушателей едва ли что-то остается, кроме иллюзии знания (а еще вероятнее — смутных воспоминаний, что по этой теме что-то рассказывали). Не говорю уже о «компетентности» «лекторов». Это не кружок самообразования, а фикция. Кружки самообразования у революционной молодежи XIX — начала XX в. работали по другому принципу — так, как это делал Союз коммунистов (см. ответ на замечание Шубина № 11). Никаких «задач», конечно, при таком образе «самообразования» «решить» не удастся. Основатель «Мурчета» Н. Муравин и М. Цовма это хорошо понимали. В конце 1995 — начале 1996 г. они вели со мной переговоры о том, чтобы создать внутри «Мурчета» еще одну структуру из небольшой группы постоянных участников, которые бы занимались самообразованием академически — по принципам кружков самообразования XIX в. Речь шла также и о привлечении к работе «Мурчета» (или этой группы внутри «Мурчета») в качестве лекторов меня, Б. Кагарлицкого, М. Грецкого, В. Арсланова, В.Бабушкина, П. Кудюкина, В. Роговина, Г. Ракитской и некоторых других. Ничего из этого не вышло ввиду органической неспособности анархистской вольницы к систематической работе и соблюдению дисциплины. Меня лично выступать на «Муравинские четверги» приглашали неоднократно. Я ни разу не выступал, так как понимал полную бесперспективность этого кружка. (Примечание для Шубина: слово «поэтому» пишется слитно.)

1 апреля — 7 мая 1998

Я рад, что мне удалось спровоцировать сезонное обострение и трогательное пасхальное единение сразу у стольких взаимно ненавидящих друг друга людей, в большинстве своем — жутко ленивых и ригидных. Даже вялый Цовма ради такого случая нашел в себе силы и смелость что-то сочинить!

Я понимаю, вы обиделись. Вы думали, я напишу, что вы — герои, совершившие всемирную анархистскую революцию. Ну так вот: вы не герои и никакой революции никогда не совершите. Не потому, что революцию вообще нельзя совершить, а потому, что именно вы на это не способны. Вы — не революционеры, у вас нет никакого революционного опыта (к Владу Тупикину это не относится: у него за спиной опыт подполья OK ВРМП). Вот Бакунин, Кропоткин, Махно — действительно революционеры: они участвовали в революциях (пусть буржуазных, как Бакунин), сражались на баррикадах, сидели в тюрьмах, рисковали своими жизнями, убивали других. А чем можете похвастаться вы? Тем, что зачарованно смотрели в рот политическим перевертышам Шубину и Исаеву (к Дамье это не относится, он раскусил, с кем имел дело), когда они вешали вам лапшу на уши, используя вас как ступеньки в своей карьере буржуазных политиков и манипулируя вами по заказу «реформаторского крыла» номенклатуры? Когда наша бюрократия решила стать буржуазией, она использовала все ваше «анархическое движение» — как предмет одноразового пользования. А потом, естественно, за ненадобностью выбросила. Вам понятно, или вам надо «доступно разъяснять», на что вас надевали и куда засовывали? Но вы же ничего не поняли и ничему не научились — судя по тому, как вы любите таскаться в Минск, чтобы там орать «Долой Лукашенко!» на пару с местными фашистами на митингах, оплаченных деньгами Сороса.

У вас нет никакого будущего. Вы так и будете до конца жизни (если не сопьетесь, не сторчитесь или просто не станете обычными российскими обывателями) пьяно трепаться на кухнях, писать суконным языком листовки, устраивать клоунские пикеты (хоть бы один из вас задумался: а может быть, это все — устаревшие формы пропаганды!) да печатать скудоумные журнальчики, которые никому, кроме вас, не интересны и не нужны. Тот самый капитализм, с которым вы якобы боретесь, даже не обращает на вас внимания — а зачем? Опасен только умный противник.

Я не намерен с вами дискутировать. Бесполезно говорить с людьми, которые не понимают того, что они читают. Я давно уже составил мнение об умственных способностях, например, Боярского.[522] Его «отклик» только укрепил меня в этом мнении. Если у меня (см. с. 84–85) черным по белому написано, что никогда не стать вам рафовцами, а Боярский читает точно наоборот — о чем с ним говорить? О нарушениях процессов понимания и запоминания? Я не психиатр. Да и вообще, какой РАФ? Вам всем так хорошо жить в условиях «буржуазной демократии», вы так дорожите своим комфортом, своими компьютерами, магнитофонами, пивом, водкой, жратвой, противозачаточными, возможностью беспрепятственно печатать какой угодно бред, возможностью безопасно трепаться часами на «революционные» темы, что никогда не рискнете променять ваше удобное существование при капитализме (с сохранением имиджа «революционеров») на активное сопротивление режиму. А если бы и захотели — не сможете. Вооруженная борьба в подполье требует жесточайшей дисциплины, самопожертвования, четкого разделения ролей, полного устранения тщеславия (для деятельности одного боевика нужно двадцать человек прикрытия — содержателей подпольных квартир, информаторов, изготовителей документов и т. д.). Вы слишком ленивы, самовлюбленны, разболтанны, гедонистичны, трусливы да и просто глупы для такой деятельности. Кухонные революционеры. Балаболки. Такими и умрете, ничего не сделав. Никому вы не нужны и не интересны. Если бы я не написал «Леворадикалов» — вообще бы никто за пределами вашего анархистского гетто не знал о вашем существовании.

Десять лет вашей «деятельности» — достаточный срок для выводов. Вот я и сделал выводы. Все, что смогли, вы провалили. Но считаете себя героями. И очень обижаетесь, прочитав о себе правду.

Вот Петя Рябов. Он у меня и «ненависть к КАС» нашел и черти что. И про «Общину» мало написано, и про «Хранителей Радуги». Нет бы внимательно почитать книгу и узнать, что на «Хранителей Радуги» и на КАС будут отдельные справки в специальном справочнике.[523] И про Товарищество социалистов-народников (ТСН) у меня не написано, и про Прямухинскую вольную артель, и про Сандружину им. М. Волошина… Похоже, и у Пети крыша едет. ТСН — это эсеры, которые правее большевиков, почему я о них должен был писать?!! Это же не леворадикалы. Прямухинская ваша «артель» — это не организация! Съехались полтора десятка человек на пару недель в Прямухино,[524] стали рыть канавы, ставить столбы, купаться в пруду и загорать — это что, политическая деятельность? И Сандружина, существовавшая один день, — тоже не политическая организация! Я уже не говорю, что это вообще было позорище: ну пришли вы к правильному выводу, что октябрь 93-го — это не ваша драка, ну какого же хрена вы бросились помогать обеим сторонам? По-русски это называется: дурная голова ногам покоя не дает. Вообще, впечатление такое, что если Петя в чем-то лично участвовал, — то это событие мирового масштаба. А вот ни хрена подобного. Ни нашей стране, ни нашему народу (о котором вы так любите радеть) на фиг не нужны были ни ваша «артель», ни ваша Сандружина. Никак на судьбах страны и народа это не сказалось и никогда не скажется. Ну и дальше у Пети такой же бред. Я пишу, что феминизм, профсоюзы и экологизм не являются сферой деятельности леворадикалов (революционеров), поскольку это реформизм, а Петя вместо «леворадикалов» и «революционеров» читает левых. Это что — глюк? Ну и как мне с Петиными глюками полемизировать? Левые — это, например, и «демлевые» (Бузгалин и т. д.). Вот для них, действительно, это органичная сфера деятельности — пусть они этим и занимаются. Если же Петя и впрямь думает, что левые — это только он или только анархисты, — то перед этим я бессилен. Тут опять нужен психиатр. Надо уметь читать то, что написано, а не то, что хочется. Нигде союз с НБП не рекомендуется у меня как «панацея для движения». Поскольку «движения» нет, то и панацеи ему не нужны — труп не оживишь. К тому же я ясно написал (с. 223–225), что перспективы у НБП точно такие же, как у леваков (то есть никаких). Но у Пети выходит, что я написал: если к одному тупику прибавить другой тупик — получится проспект. Вообще, я с изумлением понял, что Петя считает свою касовскую деятельность «освободительным движением». А может быть, поработительным — если судить по результатам? Если сравнивать сегодняшний день с тем, что было, скажем, при маразматике Брежневе?

Меня умиляет, как дружно вы все прочитали, что перспектив у вас нет, — и озверели (а то вы этого не знали?), но не заметили, что в книге ясно сказано (с. 240–241): перспектив у вас нет, если только вы не изменитесь. Но, конечно, легче клеймить позором, чем пытаться измениться. Так что своей реакцией вы подтвердили мой вывод: нет пока никаких признаков, что вы можете измениться.

Что вам остается? Пьяный треп про «революцию» — в тайной надежде, что однажды произойдет «стихийное народное антиавторитарное восстание» и вы будете сразу востребованы как вожди! Ха-ха-ха. Опыт Албании, где такое восстание произошло, вас ничему не научил. Время победоносных стихийных восстаний прошло. Но даже если бы и разразилась у нас революция, в ней смогли бы себя найти только два анархиста из тех, кто выступил на страницах «Органа»: В. Тупикин и В. Дамье. Влад — как издатель и редактор,[525] Вадим — как пропагандист, агитатор и, возможно, как организатор. Но уж точно ни для чего не пригодятся революции печатно стенающий о своей смертности Рябов, вялый подкаблучник Цовма и страдающий бабской болтливостью Боярский (он, как революция начнется, просто убежит от трудностей — у него психология такая: стало ему плохо в СССР — он, как крыса, убежал в Израиль, стало плохо в Израиле — убежал, как крыса, в Россию). О прочих, на страницах «Органа» не отметившихся, вроде Кучинского и Платоненко с их бесконечными разбитыми по пьянке головами (вариант для Платоненко: яйцами) и международными сексуальными скандалами, я вообще молчу.

Отдельно о Дамье. Дамье от прочих сильно отличается. Но и он меня удивил. То записывает большинство тех, кого я описал, в «особую разновидность новых правых» (видимо, все, кто не в КРАС — МАТ, это — «новые правые», поняли, г-да Боярский, Шубин, Цовма, Рябов, Лора?[526] Впрочем, насчет Шубина Дамье прав), то пишет о каких-то «провокациях». Да кому вы на фиг нужны, провокации против вас устраивать? Провокации устраивают против тех, кто реально опасен. Но это у Вадима вообще какой-то пункт. Он уже мне по телефону высказывал идею, что после Первой мировой войны империализм интегрировал в себя социал-демократию, после Второй — коммунистическое движение, а теперь сформирован мировой жидомасон… извиняюсь!., империалистический заговор с целью интегрировать МАТ (последний форпост революции!), и моя книга этому способствует! А я-то думал, зачем американцы то Ирак бомбят, то Сербию? Оказывается, это они хотят московских анархистов истребить, а Ирак бомбят для отвода глаз — чтоб никто не догадался! Да плевать хотел империализм на ваши паршивые тусовки из полутора полупьяных болтунов каждая!

О том, «как они нас видят». Это не они. Это вы себя так видите. Лучше, чем сам Дамье («клубок змей, спившихся внесистемщиков» и т. д. — см. с. 164), не напишешь. Значит, друг от друга вы правду не скрываете, а для «внешнего мира» вы обязательно — герои и участники всех революций, начиная с Голландской буржуазной? Не дождетесь.

Об «антиавторитаризме» (он у Цовмы в каждом абзаце). Я понимаю, человеку, так сильно страдающему от авторитаризма в собственной семье, сам бог велел предаваться маниловским мечтаниям об «антиавторитаризме». Но в реальной политике никакого «антиавторитаризма» быть не может. У анархистов есть всего 3 примера хоть сколько-то успешных действий (Шубин любит их приводить): Парижская коммуна, испанская революция и махновщина. И во всех трех случаях анархисты вели себя ультраавторитарно: навязывали свою точку зрения несогласным пулеметами и массовыми расстрелами… А еще можно мечтать о «бессмертии души». Миша! Создай сначала антиавторитарную семью, а уж потом призывай к созданию антиавторитарного движения!

Вообще же, чем больше я смотрю на Цовму и Рябова, тем чаще вспоминаю Льва Тихомирова. А Шубин у меня все откровеннее ассоциируется с Зубатовым (это не я придумал, первым до этого додумался Ф. Б. Белелюбский из «Правды-5»,[527] он говорит, что даже в одной статье на это намекнул, и с тех пор Шубин стал с ним вежлив до заискивания — вот эта последняя деталь наводит меня на некоторые размышления).

Чтобы окончательно сжечь все мосты, напишу вот еще что: наблюдая вас, я понял, что такое анархизм. Анархизм — это социалистическое учение для дураков.

Несколько лет, что я провел рядом с вами, — потерянное время. Единственный плюс: исчезли иллюзии. Я понимаю: как еще, лично не общаясь, можно было понять, что, например, Боярский — ходячая «салонная шизофрения», Цовма — рохля и лентяй, а Рябов все, что мог, совершил в начале 90-х и теперь просто — сдувшаяся оболочка? Никак. Еще раз повторю: кроме Тупикина и Дамье, никто из вас ни на что не годен (и тех, боюсь, среда погубит). Я не собирался становиться специалистом по левакам. Но я рад, что написал эту книгу. Во всяком случае, я теперь знаю, почему я с вами не буду иметь никаких дел — потому что вы обречены на провал, чем бы вы ни занимались.

Это последнее, что я пишу по поводу «Леворадикалов». У меня есть много других, более важных, дел, чем препирательства с бездарными, ленивыми, трусливыми, вполне довольными капитализмом и совершенно для него безопасными псевдореволюционерами. Нажирайтесь, как свиньи, вашей водкой и вашим пивом; пьяно трепитесь о «революции», горланьте «революционные песни»; морочьте головы малолетним обдолбанным панкам и панкушкам; трахайте их, пока они видят в вас «героев»; занимайтесь «революционным туризмом» на деньги «западных товарищей», рассказывайте на Западе о ваших «подвигах», сочиняйте свои доносы на Роберта Джонса, пугайте закордонных анархисток своим пигмалионизмом и эксгибиционизмом (интересно, это что — анархистская традиция, заложенная Либертадом?); устраивайте жалкие балаганные пикеты и «митинги» (для «отчетов о проделанной работе», рассчитанных на легковерных «западных товарищей»); печатайте убогие листовки и еще более убогие журнальчики; целуйтесь с продавшимся Немцову Шубиным, помогайте ему в торжественном захоронении останков «безвинно убиенной большевиками императорской семьи» — без меня. Меня от всего этого дерьма давно уже тянет блевать.

Знаете, чем Лимонов, Цветков, Костенко и Непомнящий отличаются от вас? Лимонов — выдающийся прозаик и поэт, Цветков — замечательный прозаик, Непомнящий — потрясающий бард-рок-поэт и исполнитель, а Костенко породил новый жанр в отечественной журналистике, перекинул мостик от Ильфа с Петровым, Зорича и Ардова в наши дни. А вот «прозаики» и «поэты» Рябов и Шубин — абсолютно бездарны.

Поскольку бороться с капитализмом вам слабо, теперь вы можете найти себе «работу по способностям» — бороться с Тарасовым. Можете поставить это дело на постоянную основу. Советую каждому завести у себя дома портрет Тарасова — и устраивать ежедневно «пятиминутки ненависти». Если верить Орвеллу, это здорово помогает поднятию «революционного духа».

P.S. Специальное замечание для Ильи Будрайтскиса. Ну ладно, для Шубина и Рябова слова «марксизм» и «диалектика» — ругательства. Но Илья-то вроде бы троцкист. Как же троцкист может писать «у любого леворадикального движения в любой стране, в любое время и при любой ситуации перспективы есть»? Это же полное отрицание марксистского принципа анализа конкретной ситуации в конкретном месте и в конкретное время. Какие перспективы у каких леворадикалов могут быть в сегодняшней Саудовской Аравии или в Афганистане? Никаких. Никаких перспектив у леворадикалов не было в фашистской Германии (ввиду тотальности, во-первых, аппарата подавления и «народного сообщества», во-вторых) и в Японии до войны (в условиях омэцкэ сэйдзи). Вы мне еще о перспективах леворадикалов в Крито-Микенском государстве расскажите! Это у тов. Р. Джонса в организации явные недоработки с изучением основ марксизма. Надо Джонсу об этом сказать.

Я понимаю, Илья — молодой и горячий. Но надо бы Джонсу объяснить новобранцам, что ФСБ и так все о них знает, слушая их телефонные разговоры, читая переписку и наверняка имея в организации своего человека (или нескольких — раньше «норма» была один стукач на десять — пятнадцать «неформалов», думаю, и сейчас такая же). Может, тогда Илья не будет позориться, писать глупость о «доносе». ФСБ знает о вас в 100 раз больше, чем я — вплоть до особенностей вашей интимной жизни и того, легко ли вы пьянеете и как переносите физическую боль.

P.P.S. Я глубоко благодарен Владу Тупикину (это не ирония!) за публикацию подборки «Книга политолога Врунгеля. Полное орально-политическое единство в одном отдельно взятом вопросе». Личные связи трудно рвутся. Теперь у меня наконец есть повод при любом звонке посылать вас всех в задницу со словами: «Вы про меня пишете, что я идиот и дерьмо, и я после этого должен что-то для вас делать?».

P.P.P.S. Влад! Поздравляю с блестящей находкой — расширенным названием этого номера: «Почти совсем внутренний орган». Это гениально! Это на уровне самых лучших фенек «Нового Нестора»! Насколько я понимаю, «почти совсем внутренний орган» — это вагина. Советую следующий номер, не стесняясь, прямо так и назвать. Пусть у буржуев челюсть отвиснет!

6 мая 1998

На конференцию в Табор из России должны были ехать Дмитрий Костенко и Алексей Цветков. Костенко нет в списке участников, Цветкова принудили не ехать на конференцию. Но зато на конференцию едут анархистские маккартисты Владлен Тупикин (Влад), Андрей Твардиевич (Тварог) и провокатор Евгений Файзуллин (Зилонис).

Тварог и Зилонис написали лживые тексты о Цветкове. Я, как исследователь левого движения в России, являюсь составителем биографической справки Цветкова (http://www.panorama.ru/: http://xmir.ru/xeno/leftF.asp: http:/ /xmir.eu.ora/xeno/leftF.asp7FNh. Цветков никогда не был анархистом, он — «новый левый». Цветков подверг резкой критике российских анархистов за лень, пьянство, пустую болтовню, бездельничество, склоки, интриги и саморекламу. После этого анархисты его ненавидят. Цветков внес выдающийся вклад в изменение лица Национал-большевистской партии (НБП), превратив газету партии «Лимонка» в почти пародийное издание и сорвав своей разнузданной леворадикальной пропагандой планы Дугина превратить НБП в партию «новых правых». «Ультра. Культура» — не фашистское издательство, вопреки лживым доносам тупикиных, тварогов и зилонисов. Это издательство в основном издает художественную литературу. А издаваемый «Упьтра. Культурой» non-fiction — не правый, а левый. Цветков — не главный редактор издательства, он всего лишь один из редакторов. Руководитель издательства — известный поэт и переводчик Илья Кормильцев, настроенный антибуржуазно и антирасистски, он лично определяет, какие книги «Ультра. Культура» будет выпускать. Цветков как редактор выпустил «Антологию современного анархизма и левого радикализма» (в 2 томах), «Революционное самоубийство» Хью Ньютона, «Медиа вирус! Как поп-культура тайно воздействует на ваше сознание» Дугласа Рашкоффа, «Потреблятство. Болезнь, угрожающая миру» Джона де Граафа, Дэвида Винса и Томаса X. Нэйлора и другие подобные книги.

Кроме того, в издательстве «Гилея» в рамках серии «Час «Ч». (Современная мировая антибуржуазная мысль) Цветков участвовал в выпуске книг субкоманданте Маркоса, Хаким-Бея и Исраэля Шамира. Шамир, этнический еврей, не является антисемитом, он — противник еврейского шовинизма, сторонник борьбы палестинского народа за свои права и сторонник создания на территории Израиля/Палестины единого многонационального и многоконфессионального светского государства. Шамир считает важнейшей своей задачей — как еврея — создание еврейского антисионистского движения. Тварог подло оклеветал Шамира.

В настоящее время режим Путина наложил запрет на распространение десяти книг издательства «Ультра. Культура»: четырех книг под предлогом «пропаганды наркотиков» (хотя там никакой пропаганды наркотиков нет, например, из книги воспоминаний Александра и Энн Шульгиных изъяты главы, из которых можно понять, как изготавливаются фенэтиламины) и шесть книг за «пропаганду терроризма и левого экстремизма» (в числе этих книг «Антология современного анархизма и левого радикализма», книга Бориса Кагарлицкого «Восстание среднего класса», книга Юлии Юзик «Невесты аллаха», направленная против войны в Чечне, и т. д.). Тварог также оклеветал Цветкова, утверждая, что тот поддерживал войну в Чечне. Цветков всегда был противником чеченской войны. Это легко доказать текстами.

В России за последние годы четыре раза по правительственным каналам показывали фильм по «Дневникам Тёрнера» — на аудиторию в сто сорок миллионов человек. В России свободно продается «Mein Kampf». После этого поднимать крик об издании «Дневников Тёрнера» 3-тысячным тиражом — самая настоящая социальная демагогия в духе Геббельса и Гитлера (кстати, не Цветков являлся редактором этой книги).

Книга Дмитрия Нестерова «Скины. Русь пробуждается» — это художественная проза (роман). Ее, безусловно, надо было издавать. Всякий нормальный человек, прочитав эту книгу, проникнется к скинхедам ненавистью, презрением и брезгливостью. Если Зилонис и Тварог боятся этой книги, значит, она их чем-то притягивает, видимо, их сознание, психика, интеллект близки к сознанию, психике, интеллекту наци-скинов — персонажей книги Нестерова.

Цветков лично неоднократно участвовал в уличных столкновениях с полицией (трижды получал сотрясение мозга), много раз был арестован, высылался с территории Украины за природоохранную деятельность, был под следствием по обвинению в «организации массовых беспорядков и заговора с целью захвата власти».

Наконец, Цветков — один из самых талантливых прозаиков современной России. У него вышло три книги блестящей прозы.

А чем известен Тварог? Ничем. Его маккартистское послание против Цветкова — пример зависти мелкого буржуа, лишенного талантов, к талантливому человеку, нашедшему в себе смелость не жить по правилам мелкого буржуа.

Дмитрий Костенко, которого вообще не взяли на конференцию, — единственный человек из русских участников, о котором достоверно известно, что он не просто дрался с фашистами, но и проломил одному из фашистов голову бутылкой (http://www.panorama.ru: http://xmir.ru/xeno/leftF.asp: http://xmir.eu.ora/xeno/ leftF.asp?FNV А Тварог и Зилонис ни одного фашиста пальцем не тронули.

В России и на Украине существуют микроскопические группки людей, именующих себя анархистами и, разумеется, антифашистами. Никакой угрозы правым радикалам они не представляют и с правыми радикалами не борются. И вообще ничего общественно полезного не делают. Но они накопили большой опыт в интригах, в выпрашивании денег с Запада, в дележе этих денег и заменили борьбу с фашизмом анархистским маккартизмом — то есть поиском «фашистов» в рядах левых и сочинением клеветнических доносов на этих «фашистов». Доносы всегда отправляются в адрес западных левых организаций, потому что основной источник доходов таких «анархистов» — это деньги западных товарищей, а основной смысл жизни — это революционный туризм (поездки на Запад на чужие деньги на разные форумы). Анархистские маккартисты рассматривают каждого, кто едет на Запад на разные форумы и конференции, как экономических конкурентов, которые могут получить западные деньги вместо них, — и всегда стараются этих людей очернить и оттеснить. Это — типичное поведение мелких буржуа, ведущих паразитическое существование.

Влад Тупикин, который тоже едет в Табор, уже пытался не допустить поездку Костенко и Цветкова на Европейский социальный форум в Париже. Между тем Цветков ехал на Форум для того, чтобы от лица «Ультра. Культуры» установить контакты с левыми «антиглобалистскими» авторами. А Тупикин — просто как «революционный турист». Тупикину не удалось не пустить на Форум Костенко и Цветкова, и из полемики в рассылке по этому поводу всем стало очевидно, что Цветков делает много полезного (издает левые книги, например), а Тупикин не делает ничего. То, что в России нет никакого анархистского движения и что российские «анархисты» — бездельники, вынужден был признать в ходе этой полемики в рассылке и сам Тупикин. Если кому-то интересно, я могу ему выслать эту полемику.

Российские анархисты, полностью провалившиеся на политической сцене и совершенно безопасные и для российского авторитарного государства, и для крайне правых, ненавидят каждого, кто говорит и пишет о них правду — в точности, как это делают фашисты. Я написал о них правду в книге «Левые в России» (http:// www.panorama.ru: http://xmir.ru/xeno/leftF.asp: http:// xmir.eu.org/xeno/leftF.asp?F№ — и это вызвало у анархистов истерику. С тех пор они систематически занимаются распространением обо мне клеветнических измышлений.

Евгений Файзуллин (Зилонис) 10 октября 2002 г. в Петербурге был участником провокации в Доме Плеханова. Провокация завершилась дракой и погромом, в ходе которых была разбита, в частности, антикварная ваза, подаренная Дому Плеханова вдовой Плеханова. В результате в Дом Плеханова приехала полиция. Смысл провокации был в том, чтобы побудить руководство Публичной библиотеки (филиалом которой является Дом Плеханова) впредь не разрешить проводить в Доме Плеханова собрания левых активистов. У меня есть все основания поэтому считать Зилониса полицейским провокатором. Ссылка на http://www.aif.ru/online/spb/555/04. данная Зилонисом в подтверждение своей «антифашистской деятельности» — это статья-мистификация в «желтой» бульварной буржуазной газете «Аргументы и факты». «Аргументы и факты» — это издание, которое систематически публикует ксенофобские (в частности антикавказские) материалы. Этот факт подтвержден мониторингом Центра «Сова» (www.sova-center.ru).

Об НБП. НБП — не сталинистская и не фашистская партия. Национал-большевизм — это сложный феномен (довольно парадоксальный и, возможно, уродливый), порожденный распадом СССР и включением России в капиталистический мир в качестве страны периферии (то есть полуколонии). Подобное рода явление отсутствует в странах первого мира (метрополии) именно потому, что это — страны-метрополии, то есть страны — коллективные эксплуататоры стран периферии. Национал-большевизм соединяет идеи левого революционаризма, социализма, социальной справедливости с идеями национально-освободительной борьбы и советского патриотизма (ностальгии по СССР как сверхдержаве). НБП, возможно, — тупиковое явление, но для правоавторитарного режима Путина НБП гораздо более опасна, чем все «анархисты», вместе взятые. Поэтому против Лимонова и членов его партии было сфабриковано уголовное дело по обвинению в «терроризме», они сидели в тюрьме. Часть членов НБП до сих пор сидит в тюрьмах по сфальсифицированным обвинениям. Ни Тупикин, ни тем более полицейский провокатор Зилонис никогда не дождутся такой чести.

«Анархисты» завидуют успеху НБП у молодежи (НБП за несколько лет выросла до двенадцати тысяч членов). В то же время сами «анархисты» не хотят ничего делать: они хорошо живут на деньги своих западных товарищей и вполне удовлетворены «революционным туризмом». Они не захотели даже организовать кампанию в защиту своих товарищей из антифашистской организации «Атака» в городе Ижевске, которых систематически избивали местные нацисты-скинхеды (члены фашистской Партии свободы). Пришлось мне, после обращения ижевских анархистов с просьбой о помощи, использовать свои контакты в масс-медиа и организовать поездку в Ижевск корреспондентов газеты «Известия» и телекорреспондентов, чтобы накануне президентских выборов (в том числе выборов президента Республики Удмуртия; Ижевск — столица Удмуртии) появились материалы о том, что в Ижевске власть поддерживает фашистов (http://www.izvestia.ru/life/ article45 194). Разразился скандал. Местные власти были вынуждены начать борьбу с наци-скинами. Это — доказательство того, как «борются с фашизмом» Тупикин, Зилонис и им подобные.

Тупикин навсегда опозорил свое имя в 1998–1999 гг., когда его товарищ по московской анархистской сцене Лариса Романова-Щипцова была арестована (а позже осуждена) по сфабрикованному ФСБ делу о «попытке покушения на губернатора Краснодарского края Н. Кондратенко» (Кондратенко — известный шовинист и, в частности, антисемит). У Тупикина дома был проведен обыск. После этого с подачи Тупикина московские анархисты составили и опубликовали официальное заявление, в котором они полностью отреклись от поддержки своего арестованного товарища (в тот момент — беременной женщины). Лариса Романова, выйдя из тюрьмы, справедливо сказала о Тупикине и других московских анархистах: «Они обосрались». В настоящий момент Л. Романова вновь находится в тюрьме по другому сфабрикованному ФСБ делу о «терроризме». А Тупикин пишет музыкальные обзоры в глянцевом журнале.

Я не хочу участвовать в одной конференции с анархистскими маккартистами Тупикиным, Тварогом и полицейским провокатором Зилонисом. Я требую вычеркнуть мое имя из списка участников и списка докладчиков. Прошу отписать меня от рассылки. Я убежден, что Цветков, хорошо зная Тупикина и прочих, просто не захотел ехать на такую конференцию с такими людьми, а заявление о «занятости» — это благовидный предлог. Принимая приглашение на конференцию в Табор, я не знал, что там будут эти позорные люди. Если бы знал заранее — никогда бы не согласился. Я давно составил себе представление об этой публике. Те, кто их еще не знает, сможет на них полюбоваться без меня.

Если кому-то будет нужна дополнительная информация, пишите мне по адресу antara@mail.ru.

Те, кто заинтересован в информации по теме моего доклада («Наци-скины в современной России, причины расцвета наци-скин-движения, поддержки его властями»), обращайтесь ко мне via e-mail.

Александр Тарасов http://saint-juste.narod.ru http://screen.ru/Tarasov http://radical-xxi.narod.ru

16–17 апреля 2004

Демократические левые—самый незначительный сегмент левого движения в России. В спектре левых сил они занимают крайне правое место — параллельно с КПРФ.

Такое положение объясняется тем, что демократические левые являются чем-то вроде переходного варианта от мира социалистической мысли к миру мысли либеральной, принимая многие постулаты либерализма (в первую очередь, рыночную экономику и ценности буржуазной парламентской демократии). В либеральном мире также существуют партии, представляющие подобный «переходный вариант», — в первую очередь это социал-демократы (в России это — Социал-демократическая партия России, Партия социальной демократии, Партия самоуправления трудящихся и другие более мелкие группировки).

Основное политическое отличие демократических левых от КПРФ — решительное неприятие национализма (шовинизма). Можно сказать, что российские демократические левые ориентируются на западные социал-демократические (социалистические) партии, в то время как КПРФ — на определенные примеры социап-демократических партий стран третьего мира, сочетающих социал-демократизм с популизмом и национализмом (Американский народно-революционный альянс (АПРА) и Перуанская апристская партия (ПАП) в Перу, Демократическая трабальистская партия (ДТП) в Бразилии, Хустисиалистский фронт освобождения (ХФО) и Хустисиалистская (перонистская) партия в Аргентине и т. п.).

Сам термин «демократические левые» заимствован из политического лексикона Франции, где традиционно существовало разделение на «радикальных левых» (коммунисты, троцкисты, маоисты, анархисты и т. п.) и «демократических левых» (социалисты), причем последние отличались от «радикалов» именно установкой на совмещение традиционных социалистических ценностей с либеральными — со все возрастающим со временем уклоном в либерализм.[528]

Единственные реальные представители демократических левых в России — Партия труда и Социалистическая партия трудящихся (СПТ).

Создание Партии труда инициировал после запрета КПСС в августе 1991 г. председатель Моссовета Николай Гончар (бывший до того секретарем Бауманского райкома КПСС в Москве). Сам Н. Гончар, видимо, рассматривал проект Партии труда лишь как «запасной аэродром» в случае роспуска Советов (каковой со временем и произошел) и уже весной отошел от Партии труда и вошел в Оргкомитет Всероссийского союза «Обновление», из которого спустя несколько месяцев выросла центристская партия «Гражданский союз» («партия директоров», «партия Вольского»).

Проект поддержал председатель Московской федерации профсоюзов (МФП) Михаил Шмаков, надеявшийся использовать Партию труда как инструмент в борьбе за кресло председателя Федерации независимых профсоюзов России (ФНПР). М. Шмаков санкционировал присоединение своих подчиненных — секретарей МФП Михаила Нагайцева и Татьяны Фроловой — к проекту Партии труда.

В конце 1991 г. Н. Гончар и М. Шмаков смогли привлечь в Партию труда лидеров Социалистической партии Бориса Кагарлицкого, Александра Попова и Владимира Кондратова (депутатов Моссовета) и лидеров меньшинства «Марксистской платформы» в КПСС Александра Бузгалина (член ЦК КПСС) и Андрея Колганова (подавляющее большинство «Марксистской платформы» ушло вслед за Алексеем Пригариным в Союз коммунистов (СК) и затем в Союз коммунистических партий — КПСС, СКП — КПСС). Чуть позже — при опрометчивом посредничестве Б. Кагарлицкого — к проекту со Шмаковым были привлечены два лидера Конфедерации анархо-синдикалистов (КАС) Андрей Исаев и Александр Шершуков.

Участие МФП в создании Партии труда позволило М. Шмакову решить некоторые внутренние проблемы. Дело в том, что в августе 1991 г., пользуясь всеобщей неразберихой после «путча», подавляющее большинство сотрудников газеты МФП «Солидарность» во главе с главным редактором ушли из газеты, унеся с собой значительную часть денег и редакционного оборудования (компьютеров и т. д.), и открыли частное рекламное агентство «Солидарность Паблишере». Газета МФП оказалась на грани гибели. Попытки М. Шмакова найти нового главного редактора, который бы согласился наладить работу на условиях нищенских окладов сотрудникам и идеологического контроля со стороны МФП, оканчивались неизменным крахом. В связи с проектом создания Партии труда главным редактором «Солидарности» согласился стать лидер КАС Андрей Исаев. Он привел в газету сотрудников анархосиндикалистского журнала «Община», лучшего левого неформального издания в 1987–1991 гг. (это, кстати, погубило журнал, который перестал регулярно выходить). С другой стороны, к сотрудничеству в «Солидарности» были привлечены представители Социалистической партии — Борис Кагарлицкий, Владимир Кондратов, Александр Сегал, Анатолий Баранов и др. Александр Сегал, редактор газеты Социалистической партии «Обозреватель», стал со временем заместителем главного редактора «Солидарности» (поскольку сил и возможностей параллельно развивать два издательских проекта не было, это фатально сказалось на судьбе «Обозревателя»), В помещение «Солидарности» переехало также основанное КАС независимое рабочее информационное агентство КАС — КОР.

Несомненно, каждая из участвовавших в Партии труда и в «Солидарности» сторон преследовала собственные цели. Социалистическая партия надеялась получить материальную помощь от МФП и облегчить себе пропагандистскую работу через «Солидарность» и другие профсоюзные информационные структуры для создания левой партии в духе «западного марксизма». Позже лидер Социалистической партии Б. Кагарлицкий честно признавал, что Партия труда была повторной попыткой реализовать проект Социалистической партии, каковая была замыслена как массовая организация, но не смогла в массовую организацию развернуться.[529]

Подобные же планы вынашивали руководители меньшинства «Марксистской пла?формы» А. Бузгалин и А. Колганов. Лидер КАС А. Исаев, возможно, надеялся «оседлать рабочее движение» и превратить традиционные профсоюзы в анархо-синдикалистские, памятуя об опыте анархо-синдикалистов в Испании, Франции и Италии.[530]

МФП имела официальный статус, разветвленный аппарат, значительные материальные ресурсы, Социалистическая партия и КАС — организации по всей стране и хорошо подготовленные кадры молодых интеллектуалов. Будущее показало, что из проекта Партии труда реальную выгоду извлекло лишь руководство МФП. Оно на какой-то период превратилось в центр притяжения всех демократических левых сил, обеспечило себя молодыми кадрами пропагандистов, распространило через Партию труда свое влияние далеко за пределы Москвы и в то же время не дало другим группам в Партии труда перехватить у себя руководство профсоюзами или идеологический контроль над ними. В марте 1992 г. Социалистическая партия самораспустилась, и было решено, что ее структуры будут использованы для создания Партии труда, что в дальнейшем повлекло за собой идейное размежевание в Партии труда и все большее попадание ее структур в зависимость от профсоюзных лидеров. Попытка А. Исаева заставить КАС в полном составе войти в Партию труда окончилась провалом и повлекла за собой демонстративный выход А. Исаева и А. Шершукова из КАС, что вызвало резко негативную реакцию со стороны их бывших товарищей.

Учредительная конференция Партии труда состоялась 9–10 октября 1992 г. в Москве. Были приняты Устав и Программное заявление Партии труда («Изменить общество, изменить жизнь»), избраны руководящие органы — Совет и Исполком. Председателем Совета был избран Олег Смолин (депутат Верховного Совета РСФСР, ныне — депутат Государственной Думы), секретарем Исполкома — Александр Сегал. В Исполком вошли также: Александр Бузгалин и Андрей Сорокин — от меньшинства «Марксистской платформы» (группы «Марксизм-XXI»); Андрей Исаев — от КАС и МФП; Михаил Нагайцев и Валерий Трапезников — от профсоюзов; Борис Кагарлицкий, Олег Воронин, Виктор Комаров и Владимир Кондратов — от Социалистической партии.

Партия труда отмежевалась как от «советского социализма», так и от «либерального авторитаризма» и высказалась за совмещение рыночной экономики и буржуазной представительной демократии с «традиционными ценностями левого и социалистического движения». Об этих ценностях было сказано в достаточно расплывчатых фразах:

Партия труда высказалась также за широкий федерализм и самоуправление, за приоритет коллективной собственности на средства производства при сохранении всех форм собственности и поощрение их многообразия, за развитие институтов представительной демократии в интересах «широких масс трудящихся» и за переход к «качественно новому этапу развития» «по социалистическому пути». При этом «социализм» объяснялся так:

Партия труда вела себя достаточно активно на политической арене в 1992–1994 гг., однако реализовать проект создания сильной, разветвленной, влияющей на профсоюзы демократической левой партии не удалось. Численно Партия труда не достигла даже показателей Социалистической партии, хотя влияние Партии труда ощущалось и в тех регионах, где отделений Социалистической партии не было.

Партия труда рассматривала себя как защитника интересов «всех тех, кто живет продажей своей рабочей силы»[533] и пыталась связаться с этой своей «социальной базой» через профсоюзы (систему ФНПР). Однако именно между руководством ФНПР (во главе с М. Шмаковым[534]) и основными лидерами Партии труда стал нарастать и углубляться после событий октября 1993 г. идеологический конфликт. Руководство МФП/ФНПР идеологически сильно сдвинулось вправо (сначала до позиций тред-юнионизма, затем — правой социал-демократии, наконец — до центристских позиций, ориентируясь на Юрия Лужкова и Владимира Шумейко). В мае 1994 г. между руководством ФНПР и руководством Партии труда фактически произошел разрыв — после того как в Омске, на съезде профсоюзов Сибири и Дальнего Востока, О. Смолин высказался против курса руководства ФНПР на сотрудничество с режимом и выступил за обновление руководства, а М. Шмаков в ответ позволил себе беспардонные высказывания в адрес О. Смолина, высмеивающие его инвалидность (О. Смолин — слепой).[535]

Поскольку в финансовом отношении Партия труда полностью зависела от ФНПР, разрыв ФНПР с Партией труда сказался на последней фатально. В 1994–1995 гг. деятельность партии сошла на нет, и с тех пор Партия труда никакой активности не проявляла. В частных беседах видные руководители партии (А. Бузгалин, А. Колганов, Б. Кагарлицкий, А. Сегал) дружно подтверждали, что «никакой партии уже нет». Несколько раз предпринимались попытки созвать руководящие органы Партии труда, чтобы инициировать процедуру ее самороспуска (ввиду того что А. Исаев довольно регулярно заявлял о вступлении Партии труда в разные блоки и союзы, и каждое такое заявление приходилось затем дезавуировать), но собрать руководство не удалось.[536]

Впрочем, то, что Партия труда не заявила формально о самороспуске, некоторое время выступало в качестве благоприятного для российских демократических левых фактора в международном плане. Поскольку среди западных левых существовало преувеличенное представление о роли и влиянии Партии труда в России, лидеры Партии труда, наиболее часто бывавшие за рубежом (А. Бузгалин, Б. Кагарлицкий), успешно воспользовались имиджем Партии труда для развития и укрепления контактов с международным левым сообществом.

После провала проекта Партии труда наиболее активные члены руководства — А. Бузгалин и А. Колганов сосредоточились на осуществлении ряда викарных проектов в сфере деятельности демократических левых сил.

Крупнейшим из таких проектов можно считать учреждение Международной ассоциации «Ученые за демократию и социализм» (МАУДС). МАУДС была основана в июне 1993 г. и представляла собой общественное объединение, основной формой деятельности которого являлось проведение конференций, семинаров, научных дискуссий, круглых столов и т. п. Как правило, МАУДС проводила две международные конференции в год, на которые приглашались ученые левых взглядов из России, ближнего и дальнего зарубежья. Всего в деятельности МАУДС принимало участие свыше двухсот ученых.

Руководящим органом МАУДС был Совет. Председателем Совета являлся Александр Бузгапин. В основу деятельности МАУДС был положен принцип «добровольно работающей ассоциации». Фиксированного членства в МАУДС не было. Членские взносы платились на добровольных началах. МАУДС сотрудничала с московским представительством социал-демократического Фонда им. Фридриха Эберта (ФРГ).

Сама по себе МАУДС, разумеется, не являлась политической организацией и деятельность ее не лежала прямо в сфере политики, однако научная деятельность МАУДС зачастую могла рассматриваться как консультативная или теоретическая деятельность в интересах левых партий и движений, в первую очередь — в интересах демократических левых.

Другим таким проектом являлся Союз интернационалистов. Союз интернационалистов был создан 27 марта 1994 г. в Москве и объединил на индивидуальной основе представителей различных левых организаций, обеспокоенных «национал-патриотическим уклоном в российском коммунистическом и социалистическом движении». Планировалось развернуть Союз интернационалистов в общероссийскую организацию, однако сделать это не удалось.

Основной своей задачей Союз интернационалистов провозгласил пропаганду идей интернационализма и демократии в левом движении.

Наивысшая активность Союза интернационалистов наблюдалась в период чеченской войны, когда Союз интернационалистов в Москве и Санкт-Петербурге проводил (совместно с другими организациями — начиная с Российской партии коммунистов (РПК) и кончая «Мемориалом») акции протеста: пикеты, митинги, а также пресс-конференции, на которых зачитывались различные заявления протеста, связанные с чеченской войной.

В рамках Союза интернационалистов работало два — три десятка человек. В большинстве своем они же были членами МАУДС. Активен Союз интернационалистов был, насколько можно судить, в Москве и Санкт-Петербурге. Руководящим органом союза был Совет. Председателем Совета — А. Бузгалин.

Еще одним таким же проектом является дискуссионный общественно-политический клуб «Диалог». Клуб был основан зимой 1992/1993 г. Руководящий орган — Совет. Председатель Совета — А. Бузгалин. Практически поголовно актив клуба «Диалог» совпадает с активистами МАУДС и Союза интернационалистов в Москве.

Основная работа клуба — проведение дискуссий по наиболее актуальным проблемам теории и практики социалистического, коммунистического и рабочего движения. Основатели клуба заявили, что они ориентированы на «творческое, критическое отношение к марксистской теории, преодоление замкнутости, догматизма, ностальгических тенденций и наследия сталинизма в теории и практике левого движения».[537]

Заседания клуба проходят 1–2 раза в месяц.[538] Всего в работе клуба более или менее регулярно участвует до двухсот человек, а число тех, кто хотя бы раз посетил заседания клуба, в 3–4 раза больше.

Так же, как МАУДС и Союз интернационалистов, клуб «Диалог» не зарегистрирован и не имеет постоянного помещения. До 1994 г. клуб носил название «Открытый марксизм», но в 1994 г. было принято «дипломатичное» решение сменить название на более нейтральное.

Еще одним викарным проектом является Молодежный университет современного социализма (МУСС). МУСС был создан, по сути, как дочерняя организация МАУДС, Союза интернационалистов и клуба «Диалог» в 1996 г. Работа клуба сводится к лекционной и ориентирована формально на молодежную аудиторию (однако на практике состав слушателей формируется «самотеком» и зачастую далек от молодежного). Поскольку выбор тем, лекторов и слушателей достаточно произволен, достоверных механизмов проверки того, как воспринимаются и закрепляются знания у слушателей, нет, практические результаты деятельности МУСС представляются довольно сомнительными.

Наконец, еще одним таким проектом является журнал «Альтернативы». Журнал был основан в 1991 г. как международный (выходивший в СССР и в Канаде) видным канадским троцкистом, специалистом по рабочему и революционному движению в России, профессором Квебекского университета (Монреаль) Давидом Манделем. Главным редактором русского издания в 1991–1993 гг. был профессор Центрального экономико-математического института (ЦЭМИ) Юрий Сухотин. В 1994 г. главным редактором журнала стал Александр Бузгалин.

Выдерживая в основном линию демократических левых, близкую к теоретическим ориентирам Партии труда, «Альтернативы» представляют трибуну для выступления довольно широкому кругу авторов — от троцкистов и ортодоксальных коммунистов до правых социал-демократов.

Журнал систематически освещал и пропагандировал на своих страницах деятельность МАУДС, Союза интернационалистов и клуба «Диалог», публиковал тексты докладов, прозвучавших в ходе заседаний этих структур, изложения круглых столов и иных мероприятий МАУДС, Союза интернационалистов и клуба «Диалог».

С 1994 г. журнал «Альтернативы» выходит ежеквартально. До 1996 г. журнал печатался в Финляндии на средства финских коммунистов тиражом 5000 экземпляров. В 1996 г. финские коммунисты оказались не в состоянии печатать далее журнал, и «Альтернативы» стали печататься в России. Тираж при этом сократился до 1200–1400 экземпляров, но № 1 за 1997 г. вышел уже тиражом в 2000 экземпляров.[539]

Поскольку МАУДС, Союз интернационалистов и клуб «Диалог» не имели своих изданий, «Альтернативы» дефакто выступали в качестве печатного органа этих структур, и таким образом замыкали в единую систему блок викарных проектов, которыми занимались после краха проекта Партии труда Александр Бузгалин, Андрей Колганов и близкий к ним круг демократических левых (среди московских левых эта группа неофициально именуется «бузгалинской тусовкой»).[540]

Несколько лучше было положение у другой партии демократических левых — Социалистической партии трудящихся (СПТ).

СПТ была создана после запрета КПСС в октябре 1991 г. по инициативе нескольких бывших членов ЦК КПСС, народных депутатов СССР Роя Медведева и Анатолия Денисова, народных депутатов РСФСР Ивана Рыбкина и Виталия Севастьянова, депутата Ленсовета Евгения Красницкого и других как «партия левых сил социалистической ориентации» на платформе последнего проекта Программы КПСС «Социализм, демократия, прогресс». Заявление инициативной группы по объединению российских левых сил социалистической ориентации было опубликовано в «Советской России» 2 октября 1991 г. В нем констатировалось, что КПСС как политическая структура в ее прежнем виде себя исчерпала, потеряла доверие народа и фактически прекратила свое существование. Авторы заявления предложили «объединиться всем, кто сохраняет политическую активность и способность к действиям во имя гражданского согласия, мирного, конституционного вывода страны из хаоса и развала», и создать «новую неаппаратную партию единомышленников, разделяющих идеалы свободы, правды, нравственности и справедливости». Таким образом, СПТ создавалась на членской базе КПСС, как бы объединив две тенденции: с одной стороны, в нее вошла та часть коммунистов, которая пришла к выводу о необходимости преобразования КПСС в социалистическую партию по восточно-европейскому образцу, с другой — те, кто остался верен коммунистической идее, но не возражал и против работы в одной организации с социалистами.

26 октября 1991 г. в Москве, в клубе завода «Компрессор», состоялась учредительная конференция СПТ. В ней приняли участие 324 делегата из 68 регионов России. Она началась как учредительная конференция партии левых сил. Ее открыл известный историк-диссидент Р. Медведев, с политическим докладом выступил А. Денисов. После того как в название партии не было введено слово «коммунистическая», конференцию покинула группа делегатов от Движения коммунистической инициативы во главе с Виктором Тюлькиным и Виктором Анпиловым, заявившими о создании Российской коммунистической рабочей партии (РКРП). Затем конференция была преобразована в учредительную конференцию СПТ, после чего заседание покинули группы, образовавшие позднее Российскую партию коммунистов (РПК, лидер — Анатолий Крючков) и «Союз коммунистов» (лидер—Алексей Пригарин). Конференция приняла Устав и Программное заявление СПТ, образовала Оргкомитет для подготовки регистрации партии и проведения ее I съезда в количестве 63 человек(руководитель — И. Рыбкин). На заседании Оргкомитета было заявлено, что «духовным лидером» партии является Р. Медведев, а ее официальные руководители будут избраны на I съезде.

21–22 декабря 1991 г. в Москве, в помещении Института молодежи (бывшая Высшая комсомольская школа), прошел I съезд СПТ. В нем приняли участие 298 делегатов из 65 регионов России. На съезде были определены основные стратегические и политические задачи партии, приняты Программные тезисы, постановление «О ближайших задачах СПТ», резолюции «О единстве левых сил», «О политической поддержке российского крестьянства», обращение «К народам Российской Федерации и других суверенных республик» и др. Стратегическими целями партии были признаны: 1) сохранение Российской Федерации как «исторически сложившегося государственного объединения проживающих на ее территории народов»; «возрождение экономического и политического союза, сбережение и развитие культурно-исторической общности народов СССР»; 2) вывод страны из кризиса на пути социалистического развития; 3) «движение к социализму в общем развитии человечества». СПТ выступила с осуждением «шоковой терапии» и «насильственной приватизации», поддержала идеи создания «многоукладной экономики на основе добровольного выбора трудовыми коллективами форм собственности и хозяйствования», «реальной федерализации России» и заключения Федеративного договора. На съезде был избран Федеральный совет СПТ в количестве 105 человек (в него вошли 31 народный депутат России, представители региональных организаций СПТ, созданных практически во всех республиках, краях и областях Федерации). Было принято решение о коллегиальном руководстве партией и на первом заседании Федерального совета 22 декабря были избраны 7 сопредседателей — Иван Рыбкин, Людмила Вартазарова, Анатолий Денисов, Михаил Лапшин, Александр Мальцев, Рой Медведев, Геннадий Скляр.

Тенденции, выявившиеся при создании СПТ, не были специфически советскими (российскими), они совпадали с аналогичными на Западе и в странах Восточной Европы и были на зарубежном примере охарактеризованы исследователями как «кризис адаптации коммунистических партий».[541]

Летом 1992 г. СПТ пыталась объединить вокруг себя широкий круг демократических левых (с выходом за пределы собственно мира демократических левых — налево, вплоть до части ортодоксальных коммунистов, и направо — до части социал-демократов). Результатом длительных переговоров с участием СПТ, Партии труда, РПК, фракции СДПР «Левые социал-демократы» (ЛСД), левых кругов Народной партии Свободная Россия (НПСР), Российского союза трудовых коллективов (РСТК), женских организаций и ряда микроскопических групп явился Конгресс левых демократических сил, который был создан в Москве 28–29 ноября 1992 г. Конгресс сформировал Консультативный совет, координаторами Консультативного совета стали Л. Вартазарова от СПТ и А. Бузгалин от Партии труда. Предполагалось сформировать общероссийское Содружество демократических левых (СДЛ) на базе Конгресса. Однако осуществить на практике этот проект не удалось, между входящими в Конгресс организациями возникли неразрешимые противоречия, и к декабрю 1993 г. Конгресс прекратил свое существование.

В 1992–1993 гг. СПТ пользовалась определенным влиянием в Верховном Совете Российской Федерации. Ее представители входили во фракции «Коммунисты России», «Аграрный союз», «Отчизна», «Суверенитет и равенство». Представители СПТ приняли участие в слушаниях по «делу КПСС» в Конституционном суде, добиваясь признания указов президента о запрете КПСС и КП РСФСР неконституционными. Осенью 1992 — весной 1993 гг. руководители СПТ много сделали для воссоздания КПРФ, работая в рамках Оргкомитета по проведению II Чрезвычайного съезда КП РСФСР (КПРФ), однако после его проведения и победы на нем линии Геннадия Зюганова фактически прекратили сотрудничество с КПРФ, взяв курс на строительство самостоятельной некоммунистической партии социалистической ориентации.

5–6 июня 1993 г. в Москве, в Институте молодежи, прошел II съезд партии, в котором принял участие 101 делегат (из 120 избранных) от 47 региональных организаций. На съезде были приняты решения о сохранении СПТ как самостоятельной партии социалистической ориентации и о подготовке Программы партии на основе проекта «К новому обществу». Был избран новый состав Федерального совета и введен пост председателя партии. Им стала Людмила Вартазарова (при этом был сохранен институт сопредседателей, ставших чем-то вроде «заместителей председателя партии»).

8 сентября 1993 г. председатель СПТ Л. Вартазарова подписала совместное заявление о создании Общественного комитета «Согласие ради Отечества» (вместе с председателем Федерации товаропроизводителей (ФТП) Юрием Скоковым, лидером Демократической партии России (ДПР) Николаем Травкиным, бывшим министром юстиции Николаем Федоровым, председателем Верховного Совета Карелии Виктором Степановым, председателем исполкома Конгресса русских общин (КРО) Дмитрием Рогозиным, руководителем Российской телерадиокомпании Олегом Попцовым и др.). Комитет провозгласил своей целью «эволюционным путем… идти к федеративному демократическому правовому государству, предполагающему власть, ответственную перед гражданами за их достойную и безопасную жизнь, и граждан, сознающих свою ответственность за деятельность власти, за судьбу Отечества». Комитету не удалось развернуть свою деятельность в связи с последовавшим 21 сентября указом президента Б. Ельцина № 1400 о роспуске Верховного Совета и Съезда народных депутатов Российской Федерации. Общественный комитет «Согласие ради Отечества» фактически сразу же прекратил свое существование из-за кардинальных разногласий в оценке президентского указа.

В событиях сентября — октября 1993 г. СПТ активных практических действий в поддержку Верховного Совета РФ не предпринимала, хотя и расценила действия президента Б. Ельцина по роспуску высших представительных органов как «попытку совершения государственного переворота» и призвала к восстановлению законности в стране и проведению свободных и демократических одновременных выборов президента и парламента. Председатель партии была официально предупреждена Министерством юстиции РФ о возможных негативных последствиях для СПТ в случае ее открытого выступления на стороне парламента.

19 октября 1993 г. состоялся II! внеочередной съезд СПТ, в котором приняли участие 69 делегатов из 42 региональных организаций партии. На съезде был рассмотрен вопрос об участии СПТ в выборах в Госдуму. Указав на «недемократический характер» предстоящих выборов, отсутствие равных возможностей в избирательной кампании, необычайно сжатые сроки ее проведения, съезд тем не менее постановил принять участие в выборах Федерального собрания РФ, использовать предвыборную кампанию для широкой пропаганды позиций СПТ, повышения ее авторитета, укрепления организаций, противодействия намерениям пропрезидентских сил «не допустить к выборам левую оппозицию и сформировать «карманный» парламент». Съезд утвердил федеральный список кандидатов от СПТ в Государственную думу, одобрил тезисы предвыборной платформы и поддержал позицию руководства партии по созданию совместного избирательного блока с «Союзом Возрождения», Российским союзом трудовых коллективов, Женской лигой, Союзом казаков, Союзом нефтепромышленников и Независимым профсоюзом военнослужащих (блок «Отечество»). В избирательный список блока «Отечество» были включены 179 кандидатов. Второй в списке была Л. Вартазарова.

Избирательному блоку «Отечество» не удалось собрать необходимые 100 тысяч подписей (Центризбирком не зачел подписи, собранные в ближнем зарубежье) и продолжить участие в кампании. После этого было принято решение о выдвижении лидеров блока кандидатами в депутаты Госдумы по мажоритарным округам.

20 ноября 1993 г. пленум Федерального совета СПТ призвал членов и сторонников партии проголосовать против вынесенного Б. Ельциным на всенародный опрос проекта новой Конституции Российской Федерации. Несмотря на неудачу при сборе подписей, пленум дал положительную оценку приобретенному партией опыту ведения избирательной кампании и постановил продолжить сотрудничество с партнерами по блоку. Важнейшей задачей было признано участие региональных организаций СПТ в выборах в местные органы власти весной 1994 г. Союзниками в предвыборной борьбе на местах были признаны Аграрная партия России (АПР), КПРФ, блоки «Достоинство и милосердие», «Будущее России — новые имена». Были поставлены задачи по формированию широкого внепарламентского движения за восстановление и развитие демократии в России. При этом в качестве возможных союзников рассматривались организации от партий «левого центра» до партий «правого центра» (от КПРФ до ДПР).

По итогам парламентских выборов 12 декабря 1993 г., в Думу по списку АПР был избран бывший сопредседатель СПТ И. Рыбкин, который летом 1994 г. восстановил свое членство в партии (однако уже летом 1995 г. он вступил в конфликт с лидерами обеих партий, в которых на тот момент состоял, — СПТ и АПР). В 1994 г. в СПТ вступил депутат Госдумы Андриан Пузановский (депутатская группа «Новая региональная политика»). Представителями СПТ в Совете Федерации стали член СПТ Геннадий Антонов (депутат от Биробиджанского округа № 79) и Рамазан Абдулатипов, подтвердивший свое членство в партии.

В январе 1994 г. руководство СПТ участвовало в серии консультаций с представителями руководящих органов Женской лиги, Народной партии «Свободная Россия» (НПСР), блока «Будущее России — новые имена», Российской партии зеленых, Российского социал-демократического центра (РСДЦ), «Союза Возрождение» и др., в ходе которых было достигнуто соглашение о координации действий в кампании по выборам региональных органов власти и местного самоуправления. В январе — феврале были проведены консультации с рядом левых организаций по согласованию позиций на предмет создания объединенной социалистической партии, однако успехом они не увенчались. К идее «лейбористского проекта» (создания лейбористской партии или союза с участием Партии труда, НПСР, фракции СДПР «Объединенные социал-демократы», РСДЦ и профсоюзов) руководство СПТ отнеслось скептически, указав на отсутствие стремления профсоюзов к формированию собственной политической организации, нежелательность создания партии на базе аппаратных структур, а также обратив внимание на практически полное совпадение программных и уставных установок предполагаемого объединения с аналогичными документами самой СПТ. В созданный 30 октября 1994 г. Социал-демократический союз СПТ не вступила.

26 февраля 1994 г. в Обнинске состоялся съезд СПТ, в котором участвовал 81 делегат из 49 региональных организаций. На съезде с докладом «О Программе СПТ» выступил сопредседатель партии Владимир Калашников, с докладом «О ближайших политических задачах партии» — сопредседатель СПТ Геннадий Скляр. Съезд принял Программу партии, постановление «О ближайших политических задачах партии» и пакет документов: «Оценка ситуации в стране и первоочередные задачи СПТ», «Неотложные меры по остановке развития кризиса». Приоритетными целями и задачами партии были признаны предотвращение общенациональной катастрофы и заключение Пакта национального согласия (соглашения о политической стабильности, о приоритетных направлениях и методах осуществления экономических реформ, об обеспечении национальной безопасности).

31 августа 1995 г. в Москве, в помещении Института мировой литературы им. М. Горького (ИМЯ), состоялся V внеочередной съезд СПТ. В нем приняли участие 65 делегатов (из 85 избранных), представлявших 63 региональных отделения партии. С докладом «О политической ситуации и участии СПТ в выборах в Государственную думу» выступила Л. Вартазарова. Были рассмотрены три варианта возможного участия СПТ в выборах: 1) самостоятельно, 2) в составе объединения левоцентристских сил, 3) в составе объединения с «порядочными (и с возможностями) партнерами, независимо от их политической окраски». По итогам обсуждения был избран третий вариант. Съезд принял решение об участии в выборах в Госдуму II созыва в составе избирательного объединения «Конгресс русских общин», поручив Л. Вартазаровой подписать соответствующее соглашение.

В избирательное объединение «Конгресс русских общин» вошли собственно Конгресс русских общин (КРО), СПТ, Ассоциация ветеранов подразделения антитеррора «Альфа», Ассоциация женщин-предпринимателей России, Российская ассоциация профсоюзных объединений студентов (РАПОС), Независимый профсоюз военнослужащих России, Союз народов России, часть ДПР и др. В первую тройку избирательного списка блока были включены Юрий Скоков, Александр Лебедь и Сергей Глазьев, Л. Вартазарова получила четвертое место (она же возглавила предвыборный штаб объединения «Конгресс русских общин»). На выборах 17 декабря 1995 г. блоку не удалось преодолеть 5-процентный барьер (за общефедеральный список КРО проголосовали 4,31 % избирателей). По одномандатным округам СПТ провела в Госдуму трех депутатов — А. Мальцева (Нижний Новгород), А. Пузановского (Самара) и Р. Абдулатипова (Дагестан). Впоследствии Р. Абдулатипов вошел в депутатскую группу «Российские регионы», А. Пузановский и А. Мальцев — в Аграрную депутатскую группу. К весне 1997 г., кроме того, СПТ имела 7 депутатов в законодательных органах субъектов федерации и 11 — в городских думах (собраниях).

16 марта 1996 г. в Москве, в помещении ИМЛ прошел VI съезд СПТ, в работе которого принял участие 71 делегат. С докладом на съезде выступила председатель СПТ Л. Вартазарова. Съезд внес изменения в Устав партии и принял постановления «О политической ситуации в стране и задачах партии», «О позиции партии в связи с президентскими выборами» и др. В первом постановлении съезд одобрил деятельность Правления СПТ по подготовке объединения партий и движений левоцентристской ориентации и созданию в перспективе объединенной соцпартии. Правлению было поручено продолжить взаимодействие с ФНПР и Федерацией товаропроизводителей (ФТП) «в сфере формирования новой системы общественно-трудовых отношений». Региональным организациям партии было рекомендовано принять активное участие в президентских и местных выборах, «максимально используя их для пропаганды социалистических идей». Во втором постановлении важнейшей задачей партии было признано «содействие скорейшему созданию широкой политической коалиции оппозиционных сил, способной добиться победы на президентских выборах, сформировать дееспособное правительство, проводить социально-экономическую политику в интересах большинства населения страны»; в этих целях было решено провести на равноправной основе переговоры представителей «левых, левоцентристских и патриотических сил» о выдвижении и поддержке единого кандидата в президенты России (конкретная фамилия названа не была). Региональным организациям СПТ было предоставлено право на подготовительном этапе президентской кампании самим определять позицию по поддержке оппозиционных кандидатов на пост президента России (часть региональных организаций партии, в частности Санкт-Петербургская организация, поддержали на выборах Г. Зюганова). Кроме того, съезд принял решение о переименовании партии в Социалистическую партию России (СПР).

8 апреля документы на изменение устава и названия партии были представлены в Министерство юстиции РФ, однако уже 9 апреля под таким же названием была зарегистрирована партия, созданная сторонниками спикера Госдумы I созыва, бывшего члена руководства СПТ И. Рыбкина. Как заявила позднее Л. Вартазарова, попытка смены названия партии была предпринята в связи с тем, что «круг людей, который исповедовал заявленные ценности, оказался шире, чем традиционное понимание трудящихся» («трудящиеся у нас в основном пролетариат, социализм же — это то, что привлекательно для любого человека, который обеспечивает себя своим трудом, будь то предприниматель или работник государственного предприятия»). Партия продолжила свою деятельность под прежним названием.

27 октября 1996 г. СПТ совместно с движением «Союз реалистов» провела в Москве международную научно-практическую конференцию «Социализм и демократия для XXI века». На ней с докладом выступила Л. Вартазарова, назвавшая целью конференции «поиск новых идей, мыслей, соображений, которые вдохнули бы жизнь в движение левых сил и смогли бы объединить их организационно». Участники конференции выступили с инициативой создания Интеллектуального форума левых сил, как «аналитико-прогностического центра движения к социализму и демократии XXI века». Главной задачей нового объединения была названа «разработка концепции демократического социализма». По решению конференции, печатным органом Форума должен стать международный журнал «Социализм XXI века».

9 декабря 1996 г. СПТ вместе с Союзом социалистической молодежи России, движением «Союз реалистов» и Конструктивным экологическим движением России «Кедр» вошла в Союз общественных объединений «Российское движение за новый социализм» (РДНС).

Еще раньше, 25 октября 1996 г., на пленуме Федерального совета СПТ Л. Вартазарова высказалась за превращение СПТ в «интеллектуальный центр».

Интересно, что СПТ так же, как и Партия труда, не смогла четко и ясно определить в программных текстах понятие социалистического идеала. Соответствующий раздел не был утвержден IV съездом партии и не вошел в Программу. Поэтому социализм в идеологии СПТ оказался представлен не в виде идеала общественного устройства, а в виде системы ценностей, сведенных к следующим опорным понятиям: «справедливость, демократия, свобода, солидарность, равенство, патриотизм, интернационализм». При этом в Программе утверждалось, что эти понятия не только «суть социалистического идеала», но и «ядро гуманистических общечеловеческих ценностей».[542]

Сами опорные понятия, «составляющие суть социалистического идеала», раскрывались в Программе так:

«Справедливость. Справедливыми, в нашем понимании, являются такие общественные отношения, которые обеспечивают: распределение общественного продукта по количеству и качеству труда; равные возможности для каждого человека развить и реализовать свои способности к общественно-полезной деятельности; равную социальную защиту от превратностей судьбы.

Не могут быть справедливыми те общественные отношения, в рамках которых господствует принцип распределения по капиталу. Он всегда позволял и позволяет крупным собственникам присваивать долю общественного богатства, значительно превышающую их личный трудовой вклад.

Равенство для нас есть прежде всего равноправие, то есть равенство в правах. В отличие от тех, кто ограничивается требованием формального юридического равноправия, мы боремся за равные реальные возможности осуществления равных прав. Отстаивая принцип равной оплаты за равный труд, особое значение мы придаем равенству стартовых возможностей для каждого человека развивать и реализовывать свои способности. Этот подход отделяет нас от тех, кто выступает за уравнительность в распределении произведенного общественного продукта. Тем более для нас неприемлемы любые стремления под предлогом защиты равенства подогнать под общий стандарт жизнь людей, препятствовать развитию их индивидуальных склонностей и потребностей.

Демократия. Мы являемся убежденными сторонниками демократии — политической системы, обеспечивающей полновластие народа как единственного источника власти и гарантирующей каждому гражданину реальную возможность прямо или через избранных им представителей участвовать в решении всех вопросов общественной жизни.

Мы считаем, что в обществе, где одни граждане экономически господствуют над другими, не может быть реальной демократии. Только тот человек способен реализовать свою политическую волю, которому гарантировано право на труд и соответствующую долю произведенного общественного продукта, на образование, охрану здоровья, социальное страхование. Иными словами, реальная политическая демократия невозможна без экономической демократии, вне общества социальной справедливости.

Недемократическое общество не может быть социально справедливым. Монополия на политическую власть порождает не меньший произвол, чем монополия на средства производства.

В наиболее полной мере демократия реализуется через формы экономического и политического самоуправления трудящихся. Самоуправление — производственное, территориальное, функциональное — обеспечивает непосредственное участие каждого гражданина в принятии решения по общественно значимым и касающимся его лично экономическим, социальным и политическим проблемам на том или ином уровне децентрализованной системы управления обществом.

Свобода. Представление людей о счастье всегда связано со свободой личности — правом каждого на выбор и самоопределение в любой сфере общественной жизни. Подтверждая свою приверженность принципу свободы личности, мы в то же время признаем ограниченность и относительность этой свободы: права и свободы одних граждан не должны ущемлять права и свободы других, а также противоречить интересам общества в целом. Реализация принципа свободы личности должна быть увязана с реализацией принципов демократии и социальной справедливости. Только такая связь создает условия для реального раскрепощения каждой личности, а не немногих избранных, от различных видов экономического, социального, национального и политического гнета.

Солидарность. Мы выступаем за то, чтобы постепенно придавать идее солидарности общечеловеческое содержание и прийти к сотрудничеству между различными людьми и социальными группами ради общего блага. Считая необходимым укрепление единства трудящихся в отстаивании своих законных интересов, мы, вместе с тем, отвергаем узкоклассовый подход, заведомо ограничивающий принцип солидарности рамками какого-то одного класса. Мы не принимаем тезис, согласно которому «тот, кто сегодня не с нами, тот против нас». Мы видим в солидарности вполне реальное средство разрешения социальных противоречий в условиях гражданского мира, а не гражданской войны. Вместе с тем мы отвергаем попытки со стороны любой социальной группы использовать проповедь всеобщего сотрудничества как прикрытие своих эгоистических интересов в ущерб интересам других социальных групп.

Патриотизм. Мы открыто заявляем о желании сделать Россию сильной, независимой, процветающей страной. Мы не идеализируем свою историю, но мы любим Россию как нашу Родину и будем решительно бороться против тех, кто разрушает чувство патриотизма, действует вопреки интересам россиян в экономической, политической и духовной сферах. Мы рассматриваем патриотизм как базу для утверждения чувства солидарности между различными слоями населения и политическими движениями.

Интернационализм. Признавая целостный и взаимосвязанный характер современного мира, мы являемся сторонниками принципа интернационализма. Приверженность этому принципу означает готовность:

Таким образом, «социалистические ценности» в идеологии СПТ оказываются соединением ценностей либерального и социалистического характера: справедливость, например, трактуется сугубо экономически, в прудоновском духе (шаг назад даже по сравнению с Марксом); равенство трактуется в формально-юридическом духе — в русле чистой традиции буржуазной юридической науки; демократия осознается как соединение буржуазной представительной демократии с прямой демократией; солидарность выступает как вариант «социального партнерства», из чего естественным образом вытекает патриотизм; интернационализм носит не классовый, а формально-юридический характер, фактически повторяя официально декларируемые ООН принципы современных отношений между государствами.

На практическом уровне СПТ программно высказалась за рыночную социально ориентированную многоукладную экономику с многообразием форм собственности, за правовое государство и гражданское общество. При этом в качестве стратегического был избран реформаторский путь, революция отвергалась: «Мы предлагаем…

В 1992 г. численность СПТ превышала 70 тысяч человек, причем около 60 % из них были представителями научно-технической и гуманитарной интеллигенции. Однако после создания КПРФ подавляющее большинство членов СПТ перешло в ряды Компартии Российской Федерации, после чего численность СПТ упала до 7 тысяч человек. В начале 1997 г. численность СПТ составляла, по оценкам руководства СПТ, 10 тысяч человек, а по мнению независимых экспертов — от 3 до 5 тысяч человек. Из заметного субъекта политической жизни России СПТ превратилась в «периферийную» политическую организацию, младшего партнера более мощных организационно и финансово сил в рядах блоков и коалиций. В октябре 1996 г. перестала выходить газета СПТ — «Левая газета» (основана в октябре 1992 г., главный редактор — Борис Елистратов), что также является показателем упадка СПТ.

К 1997 г. стало очевидно, что поддержание деятельности СПТ даже на уровне последнего времени практически невозможно без финансовой помощи «Союза реалистов» и ФТП. Вскоре партия незаметно исчезла с общественно-политической сцены.

Неудачи Партии труда, СПТ и других более мелких проектов демократических левых (проект партии «Новые левые и т. п.) — со стороны социалистических сил, а равно и аналогичных проектов соединения либеральной и социалистической идеи в русле концепции «демократического социализма» и близких доктрин — со стороны либеральных сил (социал-демократы, Партия самоуправления трудящихся, Партия социальной демократии и т. п.) заставляют предположить, что в России присутствуют какие-то устойчивые факторы, препятствующие расцвету, закреплению на политической арене и превращению во влиятельную политическую силу партий именно этого типа (условно говоря, типа западной социал-демократии).

9–30 июля 1997

14 мая 1996 г. в Музее Маяковского отечественные леваки проводили научно-практическую конференцию «Новый революционный радикализм».

Сбежалась страшная толпа журналистов — больше, чем самих леваков. В кулуарах выделялась активностью съемочная группа программы «Времечко». Она приставала к окрестным левакам с требованием сказать в кинокамеру что-нибудь страшно экстремистское. Но леваки оказались какие-то, с точки зрения «Времечка», неправильные: вместо обещаний «всех замочить» они в основном вели умные рассуждения о «кризисе буржуазной культуры» и прочих подобных вещах.

Отчаявшаяся бригада «Времечка» принялась бузить и подстрекать прочих журналистов учинить скандал и драку. Тогда к корреспонденту «Времечка» приблизилась редактор анархо-коммунистического журнала «Черная звезда» Любаша Ильина, торговавшая тут же в кулуарах своим журналом. Тихо, но внятно Любаша пообещала корреспонденту, что если он организует скандал и драку, то очнется уже в реанимации. Корреспондент посмотрел на Любашу, которая была на голову его выше и вдвое шире в плечах, — и поверил. А что делать? — пожаловался он. — Нам экстремистов велели снять. Нам экстремисты нужны.

Любаша вздохнула.

— Будет вам экстремист, — сказала она и привела из зала заседаний известного в левацких кругах питерского анархиста Фреда Щербакова.

Два года назад Фред сочинил и заучил наизусть, как стихотворение, некий экстремистский текст, специально предназначенный для запугивания доверчивых представителей «буржуйской прессы».

Уставившись в одну точку, Фред, поднатужившись, прогнал эту свою коронную телегу о том, что обидевшему тебя бюрократу надо бросить камень в окно, а обсчитавшему палаточнику — сжечь палатку. В телеге у Фреда было еще сильное и красивое место о том, как наступит революция — и «завизжат шикарные шлюхи и запылают буржуйские тачки», но это место в репортаж почему-то не попало.

После интервью у Фреда съемочная группа «Времечка», опасливо косясь на Любашу, смылась. Но перед входом в музей наткнулась на профессора МГУ, сторонника «демократического социализма», тихого и интеллигентного Александра Владимировича Бузгалина. Тот решил заглянуть в музей и посмотреть на молодое поколение революционеров.

Корреспонденты атаковали Бузгалина и принялись давить на него вопросами о роли насилия в истории. Профессор вздыхал, смущался, но в конце концов сказал, что фашистов, террористов и прочих убийц вообще-то надо бы от общества изолировать, а если это невозможно — то, наверное, придется их убивать…

А вечером того же дня бедный Бузгалин увидел себя в программе «Времечко». Там он был почему-то назван «профессором Брузгалиным А. В.» и слова его о том, что «надо изолировать, а если невозможно — убивать» относились, как явствовало из репортажа, вовсе не к фашистам, а к «гнилым интеллигентам». Так корреспонденты «Времечка» нашли и предъявили всем еще одного «живого экстремиста».

Теперь Бузгалин намерен подать на «Времечко» в суд.[545] Вот что значит — профессор и сторонник умеренных взглядов. А мог бы и бритвой по глазам…

27 мая 1996

С приходом к власти Путина кончилась «постпостперестройка» и наступили настоящие «новые времена»: организацией взрывов домов в Москве и провокацией (на деньги Березовского) нападения на Дагестан и второй чеченской войны правящий режим продемонстрировал такой запредельный уровень цинизма, какой даже в нагло-уголовные времена Ельцина невозможно было себе представить. Кончились быстрые перемены (включая и быстрое загнивание режима при позднем Ельцине), стало ясно, что ждет страну. Точно так же стало предельно очевидно, что все методы, к которым прибегали квазиреволюционеры в ельцинский период и которые уже продемонстрировали свою бесперспективность, теперь будут в десять раз более неадекватны, чем прежде.

Но очевидно это стало всем, кроме самих квазиреволюционеров. Они предпочли ничего не менять. В конце концов, для того чтобы проанализировать произошедшие изменения и выработать новую стратегию и новые методы, нужны мозги. А вот с умственными способностями у квазиреволюционеров всегда было плохо. Было бы хорошо — они не были бы квази.

Единственной организацией, которая изменилась во времена Путина, оказалась НБП. Но изменения эти заключались в том, что НБП принялась играть по правилам «общества спектакля», устраивая бесконечные «спектакли». Да, конечно, это обеспечило рекламу на ТВ и приток в партию молодых, горячих и неумных. Но одновременно это гарантировало превращение НБП в безопасное для власти образование, которое — точь-в-точь как в предыдущий период КПРФ — стало привлекать к себе всех недовольных (что, разумеется, препятствует самоорганизации этих недовольных и выработке ими действительно опасных для Системы и перспективной революционной программы действий). НБП превратилась в персонаж криминальной хроники, а сам Лимонов — в персонаж «желтой», бульварной прессы, рассказывающей своему — заведомо аполитичному — потребителю о деталях интимной жизни «вождя НБП».

Но со всеми остальными — еще хуже.

Российские квазиреволюционеры окончательно разделились на псевдосолидное бюрократическое крыло (КПРФ, другие компартии и т. д.) и крыло тусовочнобалаганное (анархисты, почти поголовно ставшие «автономами», анархо-экологисты, маоисты и т. п.). Еще забавнее Движение «Альтернативы», которое пытается быть одновременно и с тем крылом и с другим.

Уних нет теорий, действительно способных выступить в качестве оружия против капитализма вообще и путинского режима в частности — и они не хотят (и/или не способны) такие теории найти или создать. Они не пытаются разработать и опробовать на практике новые методы не то что борьбы, но даже организационнотехнической и пропагандистской деятельности. Они в писаны в Систему. В своем нынешнем виде они могут существовать еще очень долго. В этом виде они вполне устраивают власть.

Поэтому они и обречены на поражение.

Конечно, когда я писал статьи, вошедшие в этот раздел, я вовсе не ставил себе целью показать самим квазиреволюционерам их бесперспективность и убожество, ткнуть их, как котят, мордочками в их собственные лужицы — просто потому, что, как показала практика, это бессмысленно. Котята обучаемы, квазиреволюционеры — нет. Но те, кто еще не включен в их «революционный» балаган, имеют право быть информированы об истинном положении дел. Предупрежден — значит вооружен.

25 августа-1 сентября 2005

В ответ на лишение КПРФ контроля над думскими комитетами Геннадий Зюганов пообещал вывести в мае 2002 г. народ на улицы. Должно быть, он перепутал себя с Фиделем Кастро, Россию — с Латинской Америкой, а нынешнюю власть — с Горбачевым (тот был последним отечественным руководителем, боявшимся митингов и демонстраций).

В реальности у зюгановцев просто нет массовой базы, готовой к внепарламентским действиям в защиту или поддержку КПРФ, да и сама партия не только не располагает кадрами и опытом внепарламентской борьбы, но и переживает затяжной кризис. Последнее, впрочем, тщательно скрывается от общественности. Вообще, положение дел в партии — это самый большой секрет КПРФ..

КРПФ, вопреки названию, вовсе не является коммунистической партией. По своим целям, установкам, идеологии, стратегии и тактике и даже по «социальному происхождению» КПРФ является партией, сочетающей социал-демократизм с популизмом и национализмом. Это — картина, не традиционная для стран первого мира, но зато широко распространенная в мире третьем, например в Латинской Америке. Есть классические примеры такого рода партий — перонисты в Аргентине, апристы в Перу. И те и другие не раз приходили к власти — и ничего, никаких революций не происходило, никто частную собственность не упразднял и социализм не учреждал.

Сам Зюганов, являющийся формальным теоретиком партии, тоже некоммунист. Если почитать его книги, вы обнаружите, что в них Зюганов обильно ссылается на Библию и отцов церкви, русских религиозных философов начала XX в. и на идеологов «новой правой» — от Льва Гумилева и до Фрэнсиса Фукуямы, но ни в коем случае не на Маркса и Ленина. Рядовые избиратели, голосующие за коммунистов, впрочем, книг Зюганова не читали, а во времена предвыборных кампаний КПРФ паразитирует на протестных и патриотических настроениях и старается не напоминать избирателям, что, по Зюганову, «в России лимит революций исчерпан».

Избиратель является одной из самых серьезных проблем КПРФ. Основная масса электората КПРФ голосует за зюгановцев «по привычке» и имеет пенсионный возраст. За пределами этой группы КПРФ может рассчитывать на успех лишь в регионах «красного пояса», где губернаторы и прочая местная власть мобилизуют во время предвыборных кампаний всю силу «административного ресурса». Более молодые избиратели, настроенные резко оппозиционно к нынешней власти, как показывает опыт последних лет, уже разочаровались в КПРФ — и либо (реже) голосуют за кого-нибудь другого, либо (чаще) не голосуют вовсе, перестав воспринимать выборы как что-то серьезное. Но даже и традиционный пенсионерский электорат КПРФ выступает в действительности не за коммунизм и социалистическую революцию, а за политику государственного патернализма по отношению к малообеспеченным слоям населения. Именно поэтому зюгановский избиратель дружно проголосовал за Путина на последних президентских выборах:[546] в Путине он увидел человека, готового идти по пути госпатернализма. Самое смешное, что именно так — не на революцию и смену форм собственности, а на поддержку «государства-отца» — годами ориентировала свой электорат сама КПРФ.

На парламентских выборах КПРФ традиционно аккумулирует голоса трех разных категорий избирателей: во-первых, сторонников коммунистических и социалистических идей, во-вторых, тех, кто просто ностальгирует по СССР и жаждет стабильности «как при Брежневе», а в-третьих, прямо пострадавших от реформ, то есть собственно протестного электората. В сумме это всегда дает около четверти всех голосов. Но ситуация меняется. Сторонники коммунистических идей все больше сомневаются в коммунистичности самой КПРФ и — главное — в эффективности парламентских методов борьбы (во всяком случае, в России). Ностальгирующие потихоньку физически вымирают. Остается протестный электорат, но именно эти избиратели наиболее неустойчивы: уже были примеры, как их голоса у КПРФ отбирали, например, Лебедь и Жириновский. Кроме того, протестный электорат — самый распыленный электорат: именно эти люди голосуют за Лимонова, Баркашова и против всех. Руководство КПРФ так долго «почивало на лаврах» и было уверено в своих «твердых» 25 % голосов, что забыло, что страна меняется.

Внутри КПРФ проблем не меньше. Поскольку партийная дисциплина свята, КПРФ эти проблемы тщательно замалчивает, то есть не выносит сор из избы. Но проблемы никуда не делись. Первая — постоянное сокращение численности партии. Руководство КПРФ и сейчас еще иногда вспоминает о «500 тысячах членов». Этих 500 тысяч не было никогда, но были времена, когда в партии действительно состояло никак не меньше 200 тысяч. Сейчас едва ли есть 50. Поскольку КПРФ — это «партия пенсионеров», многие активисты за прошедшие 10 лет просто умерли. Другие «утратили связь с организацией» по причине более чем преклонного возраста. То есть, говоря по-простому, одни уже не ходят, а другие уже не соображают. Кто-то из них еще числится в партийных списках, а кто-то уже нет.

Постоянные попытки Зюганова навербовать в партию молодежь оказались в целом безрезультатными. Идеология КПРФ для молодежи непривлекательна. Разные комсомолы за последние 10 лет неизбежно откалывались от КПРФ, уходя влево и яростно критикуя Зюганова за «оппортунизм» и «ревизионизм». Последнее детище КПРФ — Союз коммунистической молодежи (СКМ, «сокомол») — производит достаточно жалкое впечатление. Присутствие его хоть сколько-то заметно лишь там, где КПРФ находится у власти и способна потому содержать «своих» комсомольцев на бюджетные деньги. Поэтому руководители отделений «сокомола» оказываются обычно детьми местных КПРФовских функционеров, ориентированы они на бюрократический карьерный рост и совершенно не готовы к реальной левооппозиционной деятельности. Если такие «комсомольские вожаки» попадают за рубеж и встречаются там с молодыми левыми активистами, обе стороны испытывают сильный культурный шок: «сокомольцы» приходят в смущение от «анархичности», «безответственности» и «мелкобуржуазного поведения» западной левой молодежи, а ту, в свою очередь, ужасает «буржуазный конформизм и бюрократизм» «сокомольцев».

При этом в КПРФ, как водится, обманывают сами себя. Рядовые «сокомольцы» (например, из Калуги или Уфы) в частном порядке могут рассказать вам, как к приезду какого-нибудь члена Президиума ЦК КПРФ «старшие товарищи» обеспечивают массовость «сокомольского» собрания. Схема одна: берется техникум, где директор и большинство преподавателей (пенсионного или предпенсионного возраста) — члены КПРФ, и учащихся в принудительном порядке загоняют на собрание пред светлые очи партийных начальников из Москвы. Кто не пойдет — не сдаст экзамены. В результате обе партийные стороны расстаются, довольные друг другом. Те же немногие, кто пришел в зюгановский комсомол по идейным соображениям, насмотревшись на такую практику, из КПРФ уходят — либо из политики вообще, либо создают свои микроскопические левые (левацкие) организации. Так, Российская маоистская партия (РМП) была создана бывшими комсомольцами из Обнинска, поссорившимися со «старшими товарищами» и исключенными из партии за «левизну» и «мелкобуржуазный уклонизм».

Быстрее всего приходят в упадок те организации КПРФ, где по традиции было много рабочих с промышленных предприятий. Поскольку финансово КПРФ на местах в значительной степени зависит от «красных директоров», в многочисленных конфликтах между рабочими и администрацией КПРФ неизменно принимает сторону администрации. Так «партия рабочего класса» успешно подрывает свои позиции именно в рабочем классе. Профсоюзные активисты с мест рассказывают, как и почему рабочие окончательно перестали поддерживать КПРФ. В Самарской области, например, один «красный директор» печатал на средства своего завода листовки в поддержку КПРФ — и тайком на личном автомобиле отвозил их в соседний район. В то же время на собственном заводе он вел себя как самый крутой капиталист и пытался уничтожить профсоюз. В Ясногорске Тульской области, где рабочие захватывали машиностроительный завод, чтобы не допустить липового банкротства, местная КПРФовская власть — по требованию «красных директоров», и задумавших это банкротство — развернула против рабочих настоящий полицейский террор. Вообще, там, где КПРФ оказывается у власти, но при этом не контролирует (как в Краснодарском крае) все и вся на 100 %, партия Зюганова быстро и успешно лишается популярности у населения.

Так, недолгий период нахождения у власти в Нижегородской области Г. Ходырева привел к тому, что на недавних выборах в областное собрание впервые не был избран ни один коммунист!

В самой КПРФ — вопреки официальным заверениям — нет единства. На местах многие очень недовольны Зюгановым. Вопрос о замене лидера партии регулярно возникает в КПРФовских организациях, но кончается это ничем. В партии отсутствуют яркие личности — и заменить «доктора Зю» просто некем. Есть, правда, (и в Москве и в регионах) устойчивая группа сторонников Александра Куваева, председателя МГК КПРФ. Но Куваев, на свою беду, имеет в партии репутацию «несколько безбашенного» (вроде Анпилова) — и привыкшие жить по правилам партийной бюрократии коммунисты просто боятся «неуправляемости» Куваева.

Периодически в КПРФ зарождается интрига, направленная на раскол партии и выделение из нее наиболее боеспособных организаций. Последний раз такая интрига возникала в связи с учреждением Партии труда России. Как и все предыдущие, интрига эта кончилась ничем. В КПРФ не нашлось смельчаков, готовых увести свои организации от Зюганова к Олегу Шейну. Вряд ли что-то изменится и в будущем.

На сегодняшний день КПРФ — это глубоко нереволюционная, типично парламентская партия, представляющая интересы (в первую очередь) той части советской номенклатуры, которая при дележе госсобственности в 90-е оказалась «оттерта от пирога». В экономическом отношении КПРФ зависит частично от бюджетных денег, частично от «красных директоров» (приблизительно в 40 регионах КПРФ является, по сути, исполнителем приказов «директорского лобби»). Она все более теряет свой традиционный электорат и становится все менее привлекательной для нетрадиционного, но протестного.

КПРФ надо бы молиться на Кремль и Суркова: «думским переворотом» партии преподнесен подарок.

Кремлевский план создания двух-, трехпартийной системы предусматривал существование на левом фланге крупной умеренной управляемой оппозиционной партии. Попытки назначить на роль такой партии селезневскую «Россию» или социал-демократов закончились явным провалом. Остается только КПРФ. Но КПРФ дискредитировала себя в глазах собственного избирателя соглашательством с властью — и «пакетным соглашением» по парламентским комиссиям, и длительной «конструктивной поддержкой» режима, и восторгами, которые печатно изливал в адрес Путина со страниц «Советской России» побывавший в Кремле Чикин (кстати сказать, еще долго после того как Путина перестал хвалить принимавшийся вместе с Чикиным в Кремле Проханов). КПРФ рискует на следующих выборах набрать слишком мало голосов. Поэтому ей надо придать статус «обиженной» и заставить ее стать более оппозиционной. Иначе не известно, кому отдаст голоса левооппозиционный электорат. А вдруг кому-то новому и неуправляемому?

Как бы поступили сегодня на месте КПРФ ее латиноамериканские двойники — апристы и перонисты? Ушли бы из парламента, громко хлопнув дверью. И вывели бы на улицы своих сторонников, устроили бы массовые беспорядки, добиваясь если не смены режима, то новых парламентских выборов. А если бы власть применила силу — создали бы партизанское движение. Между прочим, такая тактика не раз приводила к успеху.

Совершенно очевидно, что КПРФ на такое не способна. У КПРФ нет сторонников, готовых драться с полицией. КПРФ боится сегодня выборов, ее лидеры знают о катастрофическом падении популярности партии.

В принципе уход из Думы КПРФ и ее союзников и массированная кампания давления на Кремль со стороны «красных губернаторов» и «красных директоров» в регионах могли бы сделать страну настолько неуправляемой, что у Кремля не оставалось бы иного выхода, кроме досрочных парламентских выборов. А выборы пришлись бы на осень, то есть как раз на время американской (натовской) операции против Ирака. Активизация американской (натовской) военной машины всегда поднимает в России мощную волну антизападных настроений. Оседлать эту волну во время предвыборной кампании — плевое дело. Но для осуществления столь хитроумного плана у руководства КПРФ не хватит ни интеллектуальных способностей, ни смелости.

Весь пар уйдет в свисток на майских демонстрациях.[547]

7 апреля 2002

В № 48 «Рабочего вестника» была перепечатана моя статья «Политическая импотенция неизлечима»[548] Борис Ихлов написал к ней комментарий. В результате я вынужден писать комментарий на этот комментарий.

Начну с главного: во всех своих исходных положениях Ихлов прав. Прав, когда говорит, что нельзя осуществить революцию в любой момент и, как он выражается, «на каком угодно уровне развития производства». Прав, настаивая на том, что наемный работник сам должен бороться за свое освобождение, не передоверяя это каким-то партиям (неважно, хорошим или плохим). Прав, когда говорит, что строй, существовавший в СССР, никакого отношения к социализму не имел. Прав, наконец, когда говорит (это, правда, не из данного комментария, а из других статей Ихлова, но к обсуждаемой теме имеет самое прямое отношение), что главный классовый интерес класса наемных работников — это уничтожение наемного труда и, как следствие, уничтожение класса наемных работников как общественного явления.

Так для чего же я пишу «комментарий на комментарий»? Для того чтобы снять недоразумения, во-первых, и подчеркнуть несовпадения в позициях, во-вторых.

Итак, во-первых, Б. Ихлов не понял жанра моей статьи. Я вовсе не «обвинял» КПРФ. В левой традиции обвинять тех, кого хочешь изменить: дескать, такая-то группа (такой-то человек) ведет неверную линию. Смысл и задача таких обвинений: нужно изменить линию на правильную — и все будет хорошо. Мне же глубоко плевать на КПРФ. Не хочу никаких изменений в этом болоте. Хочу отсутствия самого болота. Чем быстрее КПРФ (ВКП(б), ВКПБ, РКП, РКРП, СКП — КПСС и т. д., и т. д., и т. д., и т. д.) будет уничтожена — тем лучше.

Я писал статью вовсе не для «Рабочего вестника». Я писал статью разъяснительного характера для людей, которые не имеют представления о том, что такое КПРФ на самом деле, и все еще считают ее чуть ли не большевистской партией образца 1917 г. Б. Ихлов на 10 порядков грамотнее и компетентнее этих людей. Так же как и другие авторы «Рабочего вестника» и, как мне кажется, большинство его читателей (во всяком случае, постоянных). Ихлов, собственно, мог просто не печатать мою статью в «Рабочем вестнике».

Это, повторяю, во-первых.

Во-вторых же, с некоторыми положениями Ихлова я решительно не согласен.

Не согласен, в частности, с его представлением о том, что такое революционная организация. Он почему-то полагает, что организация, которая говорит о необходимости революции, это обязательно путчистская организация, то есть такая, которая требует совершить революцию с сегодня на завтра. А вот и нет. Это такая организация, которая ставит совершение революции своей стратегической целью. Путчизм здесь ни при чем. Когда я писал, что КПРФ — партия нереволюционная, я лишь констатировал тот факт, что КПРФ в принципе отрицает революцию, отрицает вообще, всегда — и это зафиксировано в «чеканной» формуле Зюганова «лимит на революции исчерпан». Коммунист же, отрицающий революцию, — это уже не коммунист. Вот и все. Мне кажется, Б. Ихлов просто меня не понял. То есть прочитал не то, что написано, а то, что, как ему показалось, написано. (Это, впрочем, часто бывает.)

Здесь, однако, мы выруливаем на один принципиальный вопрос. Большевики, конечно, не осуществили социалистической революции — потому, что объективно не могли этого сделать: развитие средств производства не достигло еще такого уровня, чтобы можно было перейти к социализму. Но это не повод предавать большевиков анафеме: не поставив социального эксперимента, они (а следовательно, и мы) не могли выяснить, что дело вовсе не в частной собственности на средства производства (как традиционно учили социал-демократические вожди), а в самом индустриальном способе производства. Без социального эксперимента, без Октябрьской революции можно было без конца заниматься болтовней и «теоретизированием». И на каждую теорию находилась бы контртеория. Между тем, только практика — критерий истины. То есть теории надо проверять (подтверждать или опровергать) экспериментом. Это относится не только к физике, но и к социальным наукам. То, что мы теперь знаем, что пролетарская революция не способна породить социалистический строй, а способна породить только суперэтатизм (во всяком случае, везде породила только это), — заслуга большевиков, грандиозный вклад большевиков в общечеловеческое знание, в мировую социальную науку, вклад, за который сами большевики заплатили практически поголовно своими жизнями (через двадцать лет после Октябрьской революции).

Я убежден, что Ихлов и сам понимает: в России революция победила, а в Германии проиграла, в частности, и потому, что российские социал-демократы (большевики) были революционной партией, а немецкие социал-демократы — нет. В России социал-демократы твердили как заклинание: «социальная революция», а в Германии социал-демократы говорили: «парламент». За что и получили фашизм. Именно перспективу нельзя терять, если ты противник капитализма. Перспективой же для сторонников социалистической идеологии является коммунизм (социализм), а не всеобщее избирательное право, не пропорциональное представительство в парламенте и не классовый мир («социальное партнерство» между угнетенными и угнетателями). Если же, как получается у Ихлова (надеюсь, помимо его воли), говорить только «нет условий для революции, нет условий для революции», революция никогда и не произойдет. Поскольку революцию творят люди (субъективный фактор, как помнит, надеюсь, Ихлов). А люди, не верящие в революцию и не готовые к ней, революцию не совершат никогда — даже если «исторический процесс» подсунет им двадцать революционных ситуаций кряду.

Вообще, если не ставить в качестве цели революцию, что остается? Реформа. Что такое реформа? Улучшение существующих условий, то есть капитализма. То есть борьба за такие изменения, которые, не затрагивая основ капитализма как строя (частной собственности на средства производства, наемного труда, эксплуатации, имущественного и социального неравенства и т. п.), давали бы возможность наемным работникам примиряться с капитализмом, то есть со своим неравноправным, подчиненным положением, положением эксплуатируемого «быдла». То есть реформа — это система мер, направленных на стабилизацию капитализма, усиление его и упрочение.

Реформы для того и устраиваются, чтобы избежать революций. Логика (упрощенно) такая: если платить этим вечно недовольным рабочим вдвое больше, дать возможность им купить машины, купить — в рассрочку (чтобы залезли в долги!) — дом, дать им возможность залиться выше головы спиртным и привязать к телевизору, они будут довольны, не будут бунтовать, не будут задавать разных крамольных вопросов об эксплуатации, несправедливом социальном устройстве и т. п. Логика, кстати, правильная. Правильность ее проверена на практике и много раз доказана.

Поэтому либо надо становиться реформистом (то есть скрытым или открытым сторонником правящего класса), либо отрицать реформы и методически, постоянно твердить, что только революция может разрешить «неразрешимые» вопросы капитализма.

Поэтому и не прав Ихлов, когда говорит, что КПРФ «на голову выше» разных маоистов, троцкистов и сталинистов. Да, конечно, они — догматики, начетчики и сплошь и рядом — просто дураки, да, конечно, они все еще живут в начале XX в., да, конечно, они неизбежно проиграют. Но они, пусть и заблуждающиеся, но враги капитализма (кроме тех, кто тайно куплен спецслужбами). А вот КПРФ — открытый сторонник капитализма. КПРФ за частную собственность, за неизменный статус наемного работника, за эксплуатацию человека человеком и за освящение этой эксплуатации религией. Достаточно почитать программные документы КПРФ, чтобы обнаружить, что мы имеем дело с партией буржуазной, но морочащей всем голову своим названием («коммунистическая»). По логике Б. Ихлова получается, что СПС еще на целую голову выше КПРФ, поскольку КПРФ несет какой-то бред об «особом пути России», об «имперском величии», о «евразийстве» и т. п., а СПС достаточно рационально оценивает реальные возможности сегодняшней России (разворованной, демодернизированной страны третьего мира) — и не ставит перед ней никаких задач, не выполнимых для страны третьего мира, страны капиталистической периферии.

Другое дело, что в стране третьего мира (в отличие от капиталистической метрополии) капитализм не может удовлетворять даже материальные (о духовных я не говорю) запросы всех слоев наемных работников (и даже уже — всех отрядов пролетариата). Обеспечить крупные заработки нефтяникам и банковским работникам еще можно, а вот всем — включая учителей, медработников, библиотекарей — уже невозможно в принципе. В течение ближайших десяти лет правительство, например, собирается сократить 350 тысяч рабочих мест в черной металлургии. И т. п.

Отсюда вывод: если ты говоришь, что борешься за интересы рабочих, — объясняй рабочим, что без революции эти интересы удовлетворить нельзя (если, конечно, не понимать под интересом дешевую водку; а если сам рабочий понимает под своим интересом именно дешевую водку — то и не нужно бороться за этот его «интерес»; алкоголик, с социальной точки зрения, — особь внеклассовая и даже внесоциальная, это уже не человек).

Если понимать под интересом рабочих повышение зарплаты на 10 %, то, давайте будем честными, этого вполне можно достичь и при капитализме. Тред-юнионизм этим и занимается. Если же речь идет о том, что быть пролетарием — это наказание (а так оно и есть), то, следовательно, интерес рабочего не в том, чтобы нажираться как свинья, напиваться как свинья и совокупляться как свинья, а в том, чтобы реализовать себя как личность — в творчестве (от чего он отстранен самой системой индустриального производства; творчество — это при капитализме привилегия правящих классов). От привилегий никто никогда добровольно не отказывался (кроме Семашко, Дзержинского, Че Гевары и еще некоторых таких же революционных фанатиков). В сегодняшнем мире такого рода неравноправие наследственно закрепляется уже тем, что дети эксплуататоров получают качественное и фундаментальное образование, а дети эксплуатируемых — липовое, не дающее им возможности подниматься вверх по социальной лестнице. И если рабочий не хочет, чтобы его дети, внуки и правнуки жили как скоты, — он должен бороться не за 10-процентную прибавку к зарплате, а против Системы вообще. То есть не за мелкие улучшения, не за чуть более сытую жизнь (или даже просто сытую), а в принципе за иной образ жизни (полагаю, кстати, куда более аскетичный: без водки, без обжорства, без накопительства, без личного автотранспорта, убийственного для природы, без наркотиков, без дешевых и оглупляющих развлечений вроде смотрения футбола, телешоу или стриптиза — и с очень высоким уровнем личной ответственности за все происходящее вокруг).

А это значит: он должен изменить собственную психологию, собственные ценностные установки. Не бояться тюрьмы и смерти. Принять психологию камикадзе. Исходить из того, что лично ты, вероятнее всего, погибнешь в лагере. Но зато ты и твои товарищи рано или поздно уничтожат противника. Большинство русских революционеров (в том числе и из рабочих) погибло в тюрьмах и ссылках, не дожив до революции. Но те, кто дожил, — во-первых, расплатились с классовым врагом, а во-вторых, перестали быть «быдлом» (а то и просто стали наркомами и комбригами).

Вот Ихлов спрашивает: «Кто будет осуществлять революцию? Забитые крестьяне? Подавленные страхом за завтрашний день рабочие?» Тут речь идет, понятно, не о социалистической революции (поскольку она может быть лишь мировой, во-первых, и уровень развития производительных сил для социалистической революции явно недостаточен, во-вторых), а о революции всего лишь антибуржуазной (то есть суперэтатистской).

А кто совершал предыдущие антибуржуазные революции? Давайте посмотрим, кто.

В России Октябрьскую революцию совершили солдаты (и матросы) и часть городского пролетариата под руководством революционной интеллигенции. Причем в подавляющем большинстве революцию совершала именно та часть пролетариата, что была объединена в революционные партии, а Грамши в свое время убедительно доказал, что всякий партийный активист неч/ зависимо от формальной классовой принадлежности должен считаться интеллигентом. Можно, конечно, сказать, что солдаты были в большинстве своем те же рабочие, а также крестьяне (сельская мелкая буржуазия и сельский пролетариат), но это будет уже ненаучно: люди, несколько лет не занятые производством, а занятые войной, — деклассировались (или как минимум перешли временно в иной социальный слой: в слой военных).

Кто совершил революцию во Вьетнаме? Партизаны (то есть опять-таки деклассированные крестьяне и городская мелкая буржуазия) под руководством интеллигенции.

Кто совершил революцию в Китае? Китайская Красная армия, она же — Национально-революционная армия (практически поголовно — деклассированные крестьяне и городская мелкая буржуазия) под руководством интеллигенции.

Аналогично обстояло дело в Лаосе и Камбодже. Монголию я не учитываю, поскольку там революция была все-таки антифеодальной, во-первых, и совершенной в значительной степени нашей Красной армией, во-вторых (впрочем, даже в Монголии обнаруживается, что помимо Красной армии революцию совершили местные партизаны, объединенные в Монгольскую народную армию, а партизаны эти были в основном бывшими крепостными крестьянами под руководством интеллигенции и священнослужителей, то есть лам).

В Восточной Европе антибуржуазные революции были следствием прихода Советской армии (кроме Югославии и Албании, которые в основном освободились сами, — но там опять обнаруживаем, что антибуржуазные революции совершены партизанами (в большинстве своем — крестьянами) под руководством опять-таки интеллигенции).

Антибуржуазные революции на Кубе и в Никарагуа осуществили вновь партизаны (в большинстве своем — крестьяне и городская мелкая буржуазия и интеллигенты) под руководством интеллигенции.

Отсюда вывод (каким бы парадоксальным он ни показался): кто осмелится осуществить антибуржуазную революцию — тот ее и осуществит! И это в любом случае будет не класс вообще, а некий специализированный отряд, то есть активное профессионализированное меньшинство, пусть даже и выступающее от лица какого-либо класса.

Кстати сказать: никогда и нигде в мировой истории не бывало такого, чтобы весь класс поголовно выступал в качестве «политического бойца», участвовал в открытом классовом конфликте (исключая, может быть, такие архаичные примеры, как Спарта, где все поголовно мужчины-спартиаты были рабовладельцами и — одновременно — воинами и все поголовно обязаны были осуществлять классовый террор против рабов (илотов) — криптии). Всегда и везде из всех социальных классов и слоев выделялись и выделяются их политические представители (если Ихлову не нравится слово «авангард», не будем этим словом пользоваться) — и именно эти представители (то есть политические, общественные, военные, религиозные организации — начиная от тайных жреческих обществ и кончая политическими партиями и партизанскими армиями) и выступают на общественно-политической арене как классовые борцы, выражающие интересы своих классов (хотя, как правило, сами классы их на это не уполномочивали и персонально по социальному происхождению члены этих организаций могут в значительной степени не совпадать с теми классами, от лица которых, по их словам, они действуют).

Б. Ихлов очень любит ругать ленинскую идею привнесения в рабочий класс социалистической идеологии. Между тем, идея совершенно верная. Это — общая, глобальная социальная норма. Ленин просто вел речь о частном случае. Во все классы классовые идеи вносятся «извне». Сам класс — стихийно и в полном составе — никаких идей не вырабатывает. Коллективное бессознательное существовало только в первобытном обществе, а с тех пор как появились разделение труда и разделение на классы, производством идей занимаются идеологи (например, Ихлов) — и разработанные ими идеологии затем индоктринируются в «массы» (независимо от того, массы это правящих классов или угнетенных). Притом разные идеологии всегда конкурируют, сторонники разных идеологий (даже внутри одного правящего класса) соревнуются друг с другом, представители разных групп внутри правящего класса проталкивают своих идеологов и их идеологию — и сопротивляются идеологии конкурентов, и пытаются расправиться с идеологами, которых «продвигают» конкуренты (вспомним хотя бы о Сократе и Платоне).

Идеологического вакуума в головах какого угодно класса (в том числе и рабочего) не бывает. Если не насаждать социалистические идеи в сознание рабочего класса, там будут насаждены буржуазные идеи. Что мы и наблюдаем, поскольку буржуазия и ее пропагандистский аппарат нагло игнорируют критику Ихловым «ленинской» концепции — и упорно насаждают идеи (буржуазные, конечно) в сознание рабочего класса. И на это во всем мире идут грандиозные деньги, и этим во всем мире занимаются мощнейшие СМИ. Вот Ихлов в своем комментарии пишет: «Сами российские рабочие говорят, что не хотели бы встать во главе производства, потому что это ответственность». То есть признает, что в сознание российских рабочих успешно насаждена буржуазная идеология.

Вообще, ситуация сегодня отличается от той, какую наблюдал Ленин. При Ленине не было ТВ, средств массовой коммуникации и научно разработанных методик манипуляции сознанием (социальной психологии, психолингвистики, теории внушения и т. п. дисциплин при Ленине просто еще не существовало вообще). Никогда рабочий класс не сформулирует сам свои подлинно (то есть поддающиеся научной проверке) классовые интересы, если Б. Ихлов (и такие, как Б. Ихлов) не будет этому рабочему классу представления об этих интересах навязывать. Потому что рабочий класс состоит из людей, а каждый из этих людей, как только он просыпается, уже слышит со всех сторон, из всех СМИ, что «классов вообще нет», что, следовательно, и «классовых интересов нет», а есть «частный интерес», и этот интерес — в обогащении каждого за счет другого. Потому что в обществе, где существует социальное разделение труда, каждый специализирован — и рабочий, в частности, должен (чтобы не умереть с голоду) целый день (смену) стоять у станка, или в литейке, или в шахте. Попробовал бы Ихлов после смены в шахте заниматься созданием или развитием революционной теории! Я не говорю уже о том, что теоретическая деятельность требует все-таки особых способностей (так же, как, например, сочинение музыки). Многие ли из одноклассников Ихлова стали, как он, физиками-теоретиками?

Ситуация сегодня принципиально отличается от ситуации эпохи буржуазных революций. Это во времена, скажем, Великой французской буржуазной революции аристократия, дворянство и священники могли всего лишь с изумлением и ужасом наблюдать за развитием событий, воспринимая все происходящее как стихийное бедствие и не понимая, что происходит и почему (собственно, и сами буржуазные революционеры этого не понимали; из всех якобинцев один Марат догадывался, что происходит буржуазная революция, — и его никто не слушал]). Сегодня буржуазия, наученная горьким опытом, знает заранее, откуда может исходить опасность, — и тратит массу средств и сил на предотвращение опасности. (Кто предупрежден — тот защищен!) Как в ядерной физике, где присутствие наблюдателя отражается на результатах наблюдаемых процессов, в сегодняшней политике знание Марксовых законов обеими сторонами социального конфликта препятствует нормальному стихийному проявлению этих законов.

Поэтому если Ихлов думает дождаться такого момента, когда средства производства сами, стихийно (как и должно было бы быть в ином случае) разовьются до уровня, за которым неизбежен будет переход к социализму, он ошибается: никогда он этого не дождется — процесс перестал быть стихийным.

Отсюда и ответ на вопрос Б. Ихлова о «правительстве, идущем навстречу пролетариату» вместо «правительства пролетариата». Нет, Борис, если у нас в стране произойдет антибуржуазная революция — то революционное правительство не будет правительством, «идущим навстречу пролетариату», как не будет оно и «правительством пролетариата». Это будет правительство, целенаправленно ведущее дело к ликвидации индустриального способа производства (следовательно, и пролетариата) и — в качестве первого шага — к превращению страны в тыловую базу сил, ведущих вооруженную борьбу с капитализмом в других странах. Иначе незачем и революцию совершать. Иначе абсурдно и говорить о революции только в России (и вообще в одной стране).

Возможно, конечно, что такая база (то есть и революция) будет разгромлена. Но это значит, что следующая попытка (неважно где — в России или еще где-то) будет уже производиться с учетом опыта России и без повторения наших ошибок. И так — до тех пор, пока после неудачных попыток наконец не последует удачная.

И вообще, бывают времена, когда уважающий себя человек должен думать не о том, как ему жить лучше, а о том, как умереть с честью. Это только у буржуазии нет чести (у нее вместо чести — прибыль). А у нас должно быть такое понятие. Иначе мы сами ничем не будем отличаться от Зюганова, Путина и Хакамады.

16–27 мая 2002.

P.S. Есть еще 6 частных положений, которыми Ихлов меня удивил. Поскольку они именно частные, пишу об этом в постскриптуме.

О «красных директорах». Ихлов начинает с соображения, что если бы я был прав и в сорока регионах КПРФ действительно являлась «исполнителем воли «директорского лобби»… страна бы сделала шаг вперед по направлению к преодолению разрухи. Это означало бы, что у компартии существует собственная экономика» (и далее по тексту). Почему-то Б. Ихлов путает здесь «красных директоров» и «директорское лобби». Это не одно и то же! Понятие «директорское лобби» — понятие куда более широкое, чем «красные директора». «Директорское лобби» воздействует на правительство в первую очередь через Российский союз промышленников и предпринимателей (РСПП). А РСПП — это организация до такой степени не красная, что дальше некуда!

Это во-первых. Во-вторых, почему-то Ихлов переворачивает мою логику с ног на голову. Я говорю: КПРФ в сорока регионах служит «красным директорам», а у Ихлова получается строго наоборот: «красные директора» служат КПРФ. Так все-таки нельзя. Да и выводы у Б. Ихлова странные: дескать, олигархи и вообще буржуи воруют и вывозят за рубеж наворованное, а «красным директорам» нужно государство (это какое же? социалистическое, что ли, которого, как Ихлов и сам знает, быть не может: где есть государство — там нет социализма, а где есть социализм — там нет государства). Но, во-первых, буржуазное государство очень нужно и «олигархам», и средней буржуазии. Это, я уверен, Ихлов и сам понимает. Не будет такого государства — начнется «война всех против всех» (и в первую очередь — против богатых). А во-вторых, с чего это Б. Ихлов решил, что «красные директора» чем-то в лучшую сторону от «олигархов» и средней буржуазии отличаются? Да ничем они не отличаются! На 99 % — такие же подонки, думающие только о том, как бы украсть побольше и спрятать подальше в западном банке. К тому же Ихлов сам себе в крошечной статье противоречит: в п. 4 своего комментария он так и пишет о «красных директорах»: «НИЧЕМ не отличаются от самых наикапиталистических интересов любого олигарха».

Полностью с Ихловым согласен. Чистую правду пишет Борис. Так о чем же тогда со мной спорить?

О парламентаризме. Ну конечно, Маркс «завещал», как пишет Ихлов, «учиться использовать даже «парламентский хлев». Но во-первых, все-таки «хлев», а во-вторых, Маркс это писал во времена, когда нигде не было даже всеобщего избирательного права. Вполне извинительны были иллюзии, что если дать избирательное право всем беднякам и эксплуатируемым, то… Но ведь сегодня-то мы живем спустя сто пятьдесят лет после Маркса. Сегодня-то мы знаем, что буржуазия оказалась гораздо умнее, чем полагал Маркс, — и, в частности, что она расширяла избирательные права «низших классов», строго коррелируя это расширение с тем, насколько она контролирует сознание «низших классов».

Борис еще почему-то на опыт большевиков в парламенте не сослался. Напрасно. Очень показательное сравнение. Большевики использовали парламент для революционной пропаганды — ив конце концов отправились всей фракцией в Сибирь. Но при Николае II все уважающие себя газеты публиковали подробные отчеты о думских дебатах. Так что большевики знали: если кто-то из их депутатов в Государственной думе выступит с антиправительственной речью — подробное изложение этой речи напечатают все газеты Империи.

А сейчас разве кто-то печатает подробное изложение думских дебатов (и даже не подробное)? Да и ТВ разве освещает подробно работу парламента (нет, не драки и взаимные оскорбления, а именно работу, дебаты)'? Но, впрочем, надо признать, что «коммунисты» в Думе и не говорят ничего такого, что можно было бы назвать коммунистической пропагандой…

Так зачем тогда КПРФ играет в парламентаризм? Ответ прост: затем, что сытно и денежно, во-первых, и нужно выполнить социальный заказ бюрократ-буржуазии, во-вторых. А именно: отвлекать массы от насущных задач классовой борьбы (помнит ли еще Б. Ихлов такую формулировку советского агитпропа? — очень точное выражение, между прочим: если «массы» будут только голосовать за «правильных» — КПРФовских — кандидатов, собственная политическая активность «масс» будет равна нулю).

И наконец. Вновь нахожу в позиции Ихлова противоречие. На первой странице того же номера «Рабочего вестника» обнаруживается сообщение, что «ОПО «Рабочий»» уже много лет призывает рабочих к бойкоту избирательной системы», поскольку «избирательная система предназначена лишь для богатых… в девяносто девяти случаях из ста выборы сфальсифицированы». Ничего не понимаю! Одной рукой ОПО «Рабочий» пишет призыв бойкотировать выборы, а другой — лидер ОПО «Рабочий» Б. Ихлов, наоборот — учиться использовать «парламентский хлев»…

О революции. Мне как-то стыдно напоминать Ихлову, грамотному марксисту, что революция сама по себе обладает огромной политической ценностью. Поскольку сточки зрения революционной пропаганды, агитации и самовоспитания и самоорганизации масс (что особенно близко Ихлову) каждый день революции стоит… и далее точно по Ленину (эта цитата Ихлову, уверен, прекрасно известна). То, что Ленин написал правду, думаю, Ихлов и сам прекрасно понимает, поскольку изучал историю революций.

О пролетариате. У Б. Ихлова как-то все время получается, что звание рабочего — что-то вроде индульгенции. Ничего подобного. Пролетарий может быть и убийцей, и грабителем, и вором, и растлителем малолетних, и стукачом, и просто дураком, наконец.

О буржуазии, якобы не объединенной у нас в класс — и потому не имеющей классовых интересов, а только личные (украсть и вывезти украденное на Запад). В том-то и дело, что сегодня в условиях всемирного торжества финансового спекулятивного капитала, «украсть и положить в западные банки» — и есть классовый интерес бюрократ-буржуазии у нас (и буржуазии в других странах, например, в Латинской Америке — см. пример Аргентины). Сегодня финансовые спекуляции приносят максимальную прибыль. Заниматься производством невыгодно. Следовательно, украсть, положить деньги в офшорный банк и получать прибыль от финансовых спекуляций — самая правильная классовая тактика, она обогащает весь правящий класс и обедняет всех эксплуатируемых, не дает им «подняться с колен».

В этом-то и заключается паразитизм современного капитализма, что в отличие от XIX в. он перестает быть производительным, а становится все более «виртуальным», то есть спекулятивным. Производство как наименее прибыльная часть капиталистической экономики вытесняется на обочину. Сегодня самые прибыльные отрасли это: финансовые спекуляции, торговля наркотиками, торговля недвижимостью, торговля оружием и шоу-бизнес. Если исключить оружие, все остальное — «виртуальный сектор», в котором, кстати, рабочий класс практически не занят и, следовательно, не может влиять на хозяев. Это тоже — классовый интерес буржуазии: вытеснить рабочего из процесса получения прибыли, в идеале — из процесса производства. После этого рабочий перестанет быть рабочим, станет вообще никем (люмпеном) — и с ним можно будет не считаться в принципе.

О системе, к которой «призывает вернуться КПРФ». Формула «я начальник — ты дурак» — это, извините, формула немарксистская и даже вообще ненаучная. И более того, к классовой борьбе (да и политической) отношения не имеющая. По этой же формуле, например, живет воровская шайка. И что, там есть классовая борьба между рядовыми ворами и паханом?

С точки зрения отношений подчиненности положение рабочего в экономике в нашей стране действительно не изменилось. Когда Ихлов пишет: «Система… не изменилась», он пишет чистую правду. Но не изменилась лишь потому, что не изменился способ производства — индустриальный. У рабочего действительно лишь поменялся хозяин: раньше это было государство, сейчас — частный собственник.

Если мы хотим оставаться на научной точке зрения, давайте говорить об экономической сущности этой самой Системы. Давайте не морочить голову рабочему абстрактными призывами к политической активности, а говорить ему честно: пока нет условий для преодоления индустриального способа производства, есть лишь один выбор — выбор (в рамках индустриального способа производства) между двумя строями: капитализмом и суперэтатизмом. При капитализме любой рабочий как был «быдлом», так им и останется. При суперэтатизме революционно активный рабочий, если он и совершает революцию, может изменить свой социальный статус (в частности, на статус управленца), во-первых, а если рабочие будут действовать коллективно — они могут максимально (насколько экономика позволит) улучшить положение рабочих как класса, заставить управленцев считаться с собой, а в идеале выступать и в качестве рабочего, и в качестве управленца, и в качестве коллективного собственника. Конечно, это требует изменения психологии. Конечно, это требует сознательной борьбы за преодоление индустриального способа производства, требует революционного аскетизма, революционного фанатизма и отдачи всех сил на развитие мировой революции. Конечно, это огромная ответственность. Конечно, при капитализме легче: отработал смену — и иди пить водку и смотреть футбол…

Но если не хочешь быть «быдлом» — другого выбора у тебя нет. Это та самая познанная необходимость, которая одна и есть свобода.

Впрочем, если кому-то нравится быть быдлом, заставить его стать человеком невозможно — будь он хоть трижды распролетарий.

Р.P.S. Вообще-то, нам делить с Ихловым нечего. Интересы у нас одни и враги — одни. Думаю, и стремление к истине одинаковое. Поэтому надеюсь, Борис воспримет все это именно как научную полемику, а не как «выяснение отношений». Социалистическую теорию надо обновлять, тут со мной Ихлов наверняка согласен. А как ее еще обновлять, если не в полемике?

23–31 мая 2002

Мир левых молодежных организаций — это довольно разветвленная, запутанная и неоднородная среда. СМИ (в первую очередь телевидение) склонны валить всех в одну кучу, в действительности же между разными течениями молодежной левой существуют большие различия и зачастую достаточно напряженные отношения.

Весь левый молодежный спектр можно разделить на следующие группы: анархисты, комсомольцы, радикальные экологисты («зеленые»), троцкисты, «новые левые», «антиглобалисты», «новая контркультура». Несколько особняком стоят национал-большевики, сочетающие определенный набор крайне левых идей с правыми, но на практике тяготеющие больше к левым организациям.

Самым несерьезным течением являются анархисты. Когда-то, во времена «перестройки», анархисты имели на территории России довольно крупные и мощные организации, выпускали массу периодических изданий (журнал «Община» долго считался лучшим неформальным журналом), вели активную пропаганду, пользовались интересом и уважением у молодежи. Все это в прошлом. Маленькие группки анархистов, действующие сегодня в России, носят опереточный характер, никому не страшны и будущего у них нет.

Изредка выпускаемые анархистами издания поражают убогостью языка (зачастую русский литературный язык в них подменен панковским сленгом), декларативным тоном, узостью тем, инфантилизмом (что, впрочем, неудивительно, поскольку рассчитаны они в основном на подростков и зачастую такими же подростками делаются) и интеллектуальной скудостью. Это легко объяснить: та немногочисленная молодежь, которая приходит сегодня в анархистские группы, в основном состоит из панков (или так называемых припанкованных), обычно не блещущих интеллектом, плохо учащихся, умственно и эстетически не развитых (среди них немало поклонников поп-группы «Король и Шут», которая на крайне неоригинальные мелодии поет исключительно плохие в литературном отношении песни, сочиненные по сюжетам детских «страшилок»; в принципе «творчество» «Короля и Шута» рассчитано на детей в возрасте от 8 до 12 лет, однако слушающая их анархиствующая молодежь — это, как правило, старшеклассники или даже выпускники школ, из чего легко сделать вывод об уровне их умственного развития). Вдобавок ко всему молодежная анархосреда сильнейшим образом поражена пьянством и наркоманией.

Куда многочисленнее комсомольцы. Правда, единого комсомола в России нет — в стране действует двенадцать разных комсомолов, часть из которых сотрудничает друг с другом, а часть — активно конфликтует. Первоначально комсомолы возникали как молодежные организации «взрослых» компартий. Так, Российский коммунистический союз молодежи (РКСМ) возник как молодежная организация КПРФ, а отколовшийся от него РКСМ(б), то есть Революционный коммунистический союз молодежи (буква «б», вопреки тому что пишут по безграмотности наши журналисты, вовсе не значит «большевиков», первоначально эта буква указывала на лидера РКСМ(б) Павла Былевского, а ныне, с уходом Былевского, и вовсе утратила смысл) — как молодежная организация РКРП. Точно так же Авангард красной молодежи (АКМ) возник как молодежная организация «Трудовой России».

Но затем все перепуталось. РКСМ ушел от КПРФ в «свободное плаванье» (а позже лидер РКСМ Игорь Маляров совместно с внуком Брежнева Андреем заявил о создании ими «Партии новых коммунистов»), и организацию потрясла целая серия расколов (большинство ныне действующих комсомолов создано как раз «раскольниками», ушедшими из РКСМ). Создание КПРФ нового — взамен РКСМ — «карманного» комсомола, названного Союзом коммунистической молодежи (СКМ), еще больше запутало картину. Дело в том, что во многих регионах СКМ создать не удалось, зато «враждебный» КПРФ «отколовшийся» РКСМ продолжает де-факто выступать как молодежное крыло КПРФ. Бывают еще более странные случаи, когда одни и те же люди входят и в СКМ, и в АКМ, и комсомольские организации фактически балансируют между несколькими компартиями, поддерживая тех «старших товарищей», кого в настоящий момент поддерживать выгодней.

В социальном, культурном и интеллектуальном отношении существующие комсомолы очень неоднородны. Самый первый «призыв» в них (сегодня это — руководство) составляют еще функционеры советского комсомола — ВЛКСМ (в России и сегодня действует организация с таким названием во главе с А. Езерским, но она никого, кроме «вождей», не представляет и никакой поддержкой у молодежи не пользуется). «Второй призыв» — это, как правило, дети руководителей местных парторганизаций КПРФ (РКРП и т. д.). Так же, как и «первый призыв», они нацелены на карьерный рост и более всего хотят, чтобы их заметили во «взрослой» организации и взяли «наверх». «Третий призыв» — дети из семей, сильно пострадавших от неолиберальных реформ. Как правило, их родители сами придерживаются левых взглядов — и дети из этих семей вполне естественно идут бороться с капитализмом в ряды разных комсомолов. Чаще всего это молодежь из семей научных работников, ИТР и квалифицированных рабочих, хотя бывают и исключения.

Российские комсомолы известны бесконечными склоками, скандалами, расколами, взаимными обвинениями и разоблачениями. РКСМ (обе организации, так себя именующие) и РКСМ(б), а также отколовшаяся от РКСМ Российская маоистская партия (РМП) печально прославились пьянством. Одной из особенностей комсомолов является большое количество доморощенных «теоретиков», претендующих на «новое слово» в марксизме. При этом общий теоретический уровень комсомольцев невысок, хотя в целом, конечно, он выше, чем у анархистов.

Одной из причин, почему сегодня молодые приходят в такие комсомолы, является ненависть к капитализму и стремление прибиться к какой-либо крупной организации, против капитализма выступающей. Если ближайшей такой организацией оказывается КПРФ — молодой человек вступает в СКМ, если РКРП — в РКСМ(б), и т. д. Как правило, спустя несколько лет молодые люди, пришедшие в такой «партийный» комсомол, разочаровываются в «старших товарищах» как в «фальшивых врагах капитализма» — и уходят в другие, «более революционные» комсомолы, либо создают свои собственные (как РМП), либо вообще уходят из политики. То есть в обществе постепенно накапливается все большее число молодых людей, ненавидящих существующие власть, режим и строй, но не находящих себе места в рядах организованной коммунистической оппозиции.

Куда меньшей численностью обладают сегодня в России молодежные троцкистские организации. Большинство троцкистских групп, возникших в стране в конце 80-х — начале 90-х, распалось. Микроскопические секточки, состоящие из двух — трех человек, можно не принимать во внимание. Фактически в России действуют всего две троцкистские организации: Революционная рабочая партия (РРП) и «Социалистическое сопротивление» (именовавшееся до недавнего времени Комитетом за рабочий интернационал (КРИ), почему членов этой организации до сих пор зовут «кришниками»). Причем РРП по всей России насчитывает двадцать человек и потому ни на какие самостоятельные действия не способна. Все, что РРП делает — это поддерживает свой сайт в интернете и периодически участвует в разных коллективных митингах и демонстрациях левых.[549]

Другое дело — «Социалистическое сопротивление». Это быстро растущая троцкистская организация, привлекательная для молодежи, довольно успешно проводящая акции в разных городах (например, в Воронеже — кампанию против «Макдональдса»). Особенно эта группа привлекательна для студенческой молодежи (преимущественно гуманитариев), и чем дальше, тем увереннее «Социалистическое сопротивление» формирует свой облик достаточно интеллектуальной и тесно связанной с европейскими образованными левыми молодежной группы.

Традиционно троцкисты имеют репутацию догматиков и сектантов. «Социалистическое сопротивление» — как раз удивительно (для троцкистских групп) недогматичная и малосектантски настроенная организация. Она активно взаимодействует с другими левыми молодежными организациями (даже с заклятыми врагами троцкистов — со сталинистами, и даже не с марксистами, а с анархистами), была ведущей силой в общелевом антифашистском молодежном объединении ЛАС («Левое антифашистское сопротивление») и сотрудничает с Партией труда России и движением «Альтернативы» в рамках «антиглобалистского» проекта «Мир — не товар». И хотя в организацию приходит молодежь из разных слоев общества, но подавляющее большинство — это студенты, преимущественно из интеллигентских семей.[550]

Довольно популярны у молодежи радикальные экологисты («зеленые»). «Зеленые» радикалы в России группируются в основном вокруг Социапьно-экологического союза и российских ответвлений Гринпис и «Хранителей Радуги». Причем «Хранителей» можно смело назвать анархо-экологистской организацией, то есть самой левой из перечисленных.

Радикальные экологисты отличаются от других течений левой молодежи повышенной текучестью кадров. К «зеленым» часто приходят школьники-старшеклассники, в голове у которых — идейная каша и которыми движет единственное (вполне понятное и естественное) желание: как-то остановить или хотя бы ограничить тот чудовищный беспредел, который творится в природоохранительной области, то есть остановить наглое разорение и разворовывание чиновниками и бизнесменами заказников и заповедников, варварскую вырубку леса, незаконную охоту, захват земель и т. п. Многие из этих новобранцев, надо признать, люди искренние, но не очень грамотные и очень наивные. Часто их взгляды нельзя назвать левыми. Но, столкнувшись с повальной коррупцией на местах, с защитой властями явных нарушений природоохранного законодательства, с нежеланием бизнесменов соблюдать санитарные нормы и с демонстративным нанесением ими ущерба здоровью сограждан ради прибылей, с полицейским произволом и преследованиями, наконец, эти молодые люди (если они не пугаются трудностей и не уходят) становятся убежденными врагами капитализма.

Часто они настолько левеют, что уходят из экологистских организаций — например в анархисты. То есть группы радикальных «зеленых» выступают зачастую как «школы политической борьбы» для молодежи. Поэтому реальный масштаб их воздействия на молодежную среду куда больше их формальной численности. Например, у «Хранителей Радуги» нет фиксированного членства, организация имеет лишь два-три десятка функционеров, но по «хранительским» правилам членом организации может называть себя каждый, кто принимал участие хотя бы в одной крупной и длительной акции «Хранителей Радуги». В ежегодных лагерях протеста «Хранителей» участвует до тысячи человек (а бывает, что за лето организуется два или даже три лагеря). А всего через акции «Хранителей Радуги» прошло 6–7 тысяч человек.

Еще одним течением молодежной левой являются «новые левые». Своего расцвета это течение достигло в середине 90-х гг., но с тех пор переживает спад. Из крупных организаций «новых левых» в России сохранилась только «Студенческая защита», но и она все больше превращается из политической молодежной организации в альтернативный официальным студенческий профсоюз. Кроме того, членство в «Студенческой защите», естественно, ограничивается периодом учебы в вузе (в крайнем случае — в аспирантуре), то есть в организации наблюдается большая текучесть кадров.

Однако через «Студенческую защиту» с середины 90-х прошло несколько десятков тысяч человек — ив большинстве своем эти молодые люди получили определенный опыт антикапитапистической и антиправительственной политической деятельности, многие из них во время своего пребывания в «Студенческой защите» вступили в левые молодежные организации (в первую очередь, в разные комсомолы) и занимают там сегодня различные посты.

Интеллектуальный уровень «Студенческой защиты» традиционно высок, однако от середины 90-х гг. членская база «Студенческой защиты» отличается тем, что ранее в организации состояли в основном технари и гуманитарии, а теперь самые крупные группы действуют преимущественно на естественнонаучных факультетах (то есть у биологов, химиков, физиков). В подавляющем большинстве — это дети из семей научных работников и преподавателей вузов и школ.

Еще одним направлением — быстро входящим в моду — молодежной левой в России являются «антиглобалисты». Термин этот некорректен: сами «антиглобалисты» на Западе им не пользуются, именуя себя «новым антикапиталистическим движением», «новым антикорпоративным движением» или — чаще всего — «движением за глобальную демократизацию» (ДГД). Фактически ДГД выступает не против глобализации, а против такого варианта глобализации, который ТНК навязывают всему миру, то есть против создания всепланетного механизма ограбления стран третьего мира, вышедшим из-под государственного и общественного контроля финансовым капиталом.

В России ДГД делает лишь первые шаги, но исключительно быстро набирает популярность среди молодежи. Обе группы ДГД — и «АТТАК-Россия» и «Мир — не товар» — хотя они и основаны профессорами, состоят в основном из молодежи (преимущественно студентов и аспирантов). В рамках ДГД сотрудничают и анархисты, и троцкисты, и комсомольцы, и радикальные «зеленые», и даже молодые социалисты и социал-демократы (а то и представители разных экзотических групп вроде сторонников «коммунистического космизма» и «космического коммунизма»), В ДГД участвуют также альтернативные профсоюзы, но большинство их членов уже нельзя отнести к молодежи по возрасту.

Наши власти резко негативно относятся к «антиглобалистам», записав их заранее в «экстремисты» и стремясь подавить движение в зародыше. В этом смысле очень показателен жестокий разгон митинга ДГД 28 мая 2002 г. в Москве на Пушкинской площади — первой (и последней) уличной акции, проведенной российскими «антиглобалистами».

Однако можно заранее предсказать, что тактика грубых репрессий способна лишь увеличить популярность ДГД среди молодежи. Чем более суровые репрессии будут обрушиваться на наших «антиглобалистов», тем большими героями они будут выглядеть в глазах молодого поколения.

Наконец, существует еще одно левое молодежное течение, условно именуемое «новой контркультурой». Возникло оно совсем недавно, в последние года два, и известно о нем очень мало. О «новой контркультуре» был сделан один доклад на научной конференции в МГУ и опубликована одна статья в «Общей газете». Течение состоит из небольших групп молодежи, действующих де-факто в полуподполье или вообще в подполье. Они не стремятся привлекать к себе внимание, поскольку, судя по всему, считают путинский режим полуфашистским (или даже полностью фашистским). Они не относятся ни к одному из известных левых течений, представленных в западных странах. Нельзя также ничего конкретного сказать о численности «новой контркультуры», однако, по-видимому, она очень невелика, поскольку представлена далеко не во всех даже республиканских и областных центрах России.

Сегодня в нашей стране властью активно насаждается неолиберальная идеология, пропагандирующая индивидуализм, рыночный эгоизм, взаимную социальную ненависть на основе конкуренции, потребительство. Десять лет в стране ведется массированная антисоциалистическая и антикоммунистическая пропагандистская кампания. Естественно, возникает вопрос: почему в таких условиях молодежь, уже не заставшая советский период и, следовательно, не подвергавшаяся воздействию советского воспитания и советской пропаганды, продолжает приходить в левые организации?

Можно выделить следующие факторы, способствующие этому.

Резкое социальное расслоение общества, отбрасывание большей части населения в бедность и даже в прямую нищету. Все это вызывает справедливое возмущение и гнев у развитой, думающей и совестливой части молодежи.

Закрытие каналов вертикальной социальной мобильности в обществе, приобретение обществом кастового характера. В современной России дети социальной верхушки (банкиров, крупных правительственных чиновников, генералов и т. п.) обречены на то, чтобы стать частью этой верхушки (вновь министрами, генералами, банкирами); дети из семей средних слоев обречены на то, чтобы влиться в эти средние слои (или, разорившись, опуститься на дно общества, но ни в коем случае не подняться наверх); дети рабочих и крестьян обречены стать рабочими и крестьянами (или заключенными, или бомжами). Для того чтобы изменить свой социальный статус к лучшему, необходимо получить исключительно хорошее образование, что возможно только при наличии больших денег и связей внутри социальной верхушки, а это для 95 % населения нереально. Таким образом, талантливым молодым людям, не принадлежащим к «верхним» 5 %, искусственно не дают возможности реализовать себя как личностям.

Произвол правоохранительных органов и тотальная коррупция чиновничьего и особенно судебного аппарата, что полностью подрывает и престиж и доверие к буржуазному государству и, естественно, приводит молодых в ряды оппозиции.

Дегуманизация общества, пропаганда насилия и эгоизма через СМИ, превращение насилир и аморализма в норму, уничтожение подлинной культуры, навязывание вместо нее масскульта. Это входит в противоречие с интеллектуальными и моральными устремлениями наиболее развитой части молодежи, а также и с установками, почерпнутыми молодыми людьми в наиболее культурных и морально здоровых семьях, что не может не толкать молодых людей из таких семей на сопротивление деструктивным процессам, протекающим при полном попустительстве (и даже поддержке) властей.

Превращение России из промышленно развитой, передовой в культурном и научном отношении сверхдержавы (какой был СССР) в отсталую страну третьего мира, зависящую от западных кредитов. Молодые люди остро переживают это как унижение страны и народа.

Саморазоблачение властвующей элиты как клептократической, откровенно и неприкрыто разворовывающей государственную собственность и национальное достояние, сросшейся с криминальным миром (вплотьдо таких примеров, как Дарькин) — что особенно ярко выявилось в результате бесконечных скандалов последних лет.

Уничтожение природы, воровское расхищение природных запасов (лесов и т. п.), хищнический промысел морепродуктов, отравление окружающей среды и т. д., что справедливо рассматривается современной молодежью, более экологически образованной, чем старшие поколения, как преступление, направленное в первую очередь против молодежи и следующих поколений.

Разгул наркомании, алкоголизма, детской и подростковой проституции и порнобизнеса, социальных болезней (в частности СПИДа). Наиболее образованная часть молодежи справедливо рассматривает это как прямую угрозу своему здоровью и своей жизни и вообще здоровью и жизни молодежи как социальной группы. Явная неспособность и нежелание властей исправить положение естественным образом толкает молодежь на борьбу против таких властей.

Наступление клерикализма и религиозного обскурантизма, расцвет сект, насильственное насаждение православия (в традиционно мусульманских регионах — ислама). Это неизбежно вызывает протест у значительной части образованной молодежи (в первую очередь у тех, кто имеет естественнонаучное образование) — и желание сопротивляться наступлению властей на свободу совести.

Разгул национализма, поощрение властями (как центральными, так и — особенно — местными) националистической пропаганды, ущемление прав «некоренного» населения, нагнетание в связи с войной в Чечне ксенофобии. Многие стихийные интернационалисты и антифашисты (особенно в Москве, Ярославле, Волгоградской области и Краснодарском крае) именно по этой причине пришли в левое молодежное движение.

В качестве последнего фактора надо назвать семейную традицию. Многие молодые левые активисты происходят из семей активистов «взрослого» левого движения либо из таких семей, где деды (прадеды, прапрадеды) участвовали в революционном движении в царской России, в революции 1917 г., в Гражданской войне на стороне красных, в коллективизации. В последнем случае часто речь идет о семьях, где родители не состояли в КПСС и были настроены оппозиционно к советской власти, а деды (прадеды) в этих семьях были репрессированы при Сталине. Таким образом, сейчас происходит своего рода возврат к ситуации дореволюционной России: традиционно свободомыслящие семьи с опытом перенесенных политических репрессий поставляют новых борцов с режимом.

Поскольку все указанные причины явно не могут быть устранены существующей властью, можно смело утверждать, что молодежь и дальше будет приходить в левые организации. И чем дальше, тем эта молодежь будет все более интеллектуальной и все более радикально настроенной.

7–11 июля 2002.

Как и на Западе, наши «антиглобалисты» сами себя «антиглобалистами» не называют. Но если западные «антиглобалисты» именуют себя «новым антикапиталистическим движением», «новым антикорпоративным движением» или — чаще всего — «движением за глобальную демократизацию», то наши в качестве самоназвания выбрали корявое и непонятное массам слово «альтерглобалисты». Широко распространено мнение, что это слово придумал профессор Бузгапин, но это не так — термин пришел с Запада.

В отличие от Запада, где движение возникло естественным путем — заключением союзов между уже существовавшими организациями троцкистов, анархистов, разной окраски коммунистов, «зеленых», феминисток, борцов за права национальных меньшинств, иммигрантов, потребителей, бездомных и т. п. — у нас в стране «антиглобалистские» организации были созданы искусственно: группками умеренно левых профессоров, многие годы связанных с западными левыми кругами.

За проектами по созданию в России «антиглобалистских» групп стояло явное желание взять в свои руки инициативу по организации неизбежного (как всем на рубеже тысячелетий казалось) движения — и к тому же уже мощного на Западе и уже «раскрученного» в СМИ — и возглавить его.

Первая «антиглобалистская» организация — «АТТАК— Россия» — была создана микроскопической академической группой «Школа трудовой демократии» (ШТД), возглавляемой профессором Галиной Ракитской и академиком РАЕН Борисом Ракитским. До того ШТД занималась в основном проведением семинаров для альтернативных ФНПР профсоюзов, где профсоюзных активистов «с мест» учили, как надо — в рамках действующих законов — организовывать свою деятельность. Несмотря на связи в левых кругах на Западе (в первую очередь с французскими троцкистами) и широкие контакты в среде профактивистов, реального «антиглобалистского» движения супругам Ракитским создать так и не удалось: «АТТАК-Россия» осталась крошечным кружком представителей академических кругов, практически совпадающим стой же самой ШТД.

Следующую попытку предприняли профессора экономического факультета МГУ Александр Бузгалин и Андрей Колганов и их ближайшее окружение. Это было очередной попыткой Бузгалина создать и возглавить какую-нибудь общественно-политическую организацию. Все предыдущие попытки провалились: сначала Бузгалин возглавил «меньшинство» внутри «Марксистской платформы» в КПСС, после развала КПСС и стремительной маргинализации «Марксистской платформы» — стал одним из лидеров Партии труда, после быстрого краха Партии труда — создал ассоциацию «Ученые за демократию и социализм», Союз интернационалистов, клуб «Открытый марксизм» и журнал «Альтернативы». Все эти проекты (кроме стабильно выходящего до сих пор журнала) быстро деградировали до предельно маргинальных и существовавших лишь номинально — и тогда Бузгалин создал Движение «Альтернативы», в которое его сторонники стали активно зазывать студенческую молодежь. Бузгалин называет себя «демократическим левым» и одновременно имеет тесные связи с троцкистскими кругами на Западе. Среди российских троцкистов широко распространено мнение, что Бузгалин и Колганов являются тайными членами Парижского секретариата IV Интернационала — одной из троцкистских тенденций (Парижский секретариат широко практикует именно такую тактику: там, где не удается создать организацию, он заводит несколько тайных членов из числа академических интеллектуалов).

Вступив в союз с троцкистами из организации «Социалистическое сопротивление» (это другая, конкурентная Парижскому секретариату тенденция) и профсоюзом «Защита», «Альтернативы» основали «антиглобалистское» движение «Мир — не товар» (МНТ). Основой МНТ, впрочем, стало не чахоточное и созданное непонятно для чего Движение «Альтернативы», а «Социалистическое сопротивление» и «Защита»: «Защита» имела массовость и региональные отделения, а «Социалистическое сопротивление» — молодые боевые кадры. Есть, однако, мнение, что действительным организатором МНТ была приехавшая в Москву из Франции молодая, безумно активная и деловитая, обладающая незаурядными организаторскими способностями и даром убеждения, прекрасно знающая русский язык троцкистка Карин Клеман, социолог по образованию. К. Клеман была послана в Россию как представитель французской АТТАК. С помощью громкого имени АТТАК, деловой хватки и железной воли она примирила до того противоборствующие группы и превратилась, как многие думают, в «серого кардинала» движения.

Однако все проекты, в числе лидеров которых оказывался профессор Бузгалин, мистическим путем загибались, так ничего путного не породив. Единственной заметной акцией МНТ оказался митинг 28 мая 2002 г. на Пушкинской площади, который был сначала разрешен властями, но затем в последний момент запрещен (что само по себе является нарушением закона), почему митинг и пришлось проводить под видом «встречи избирателей с депутатом Олегом Шейным» (руководителем профсоюза «Защита»), На митинг собралось несколько десятков тихих и незлобивых «антиглобалистов» (в основном молодых анархистов, троцкистов и «зеленых»), против которых было брошено пятьсот милиционеров, а затем и ОМОН. Митинг был разогнан с немотивированной жестокостью, задержанных по дороге в отделение милиции подвергали постоянным избиениям, а девушки еще подверглись и сексуальным домогательствам со стороны омоновцев. Ярославские участники митинга позже столкнулись у себя дома с преследованиями со стороны ФСБ, а в ярославских учебных заведениях ФСБ провела кампанию «разъяснительных бесед» об «антиглобалистах» как «опасных экстремистах» и «агентуре зарубежных подрывных центров». Сам Бузгалин, как обычно, не пострадал.

После этого Бузгалин, Колганов и остальные испуганные профессора свернули всякую внешнюю активность, ограничившись поездками на Социальные форумы за рубеж, проведением научных конференций и выступлением от лица «российского антиглобалистского движения» в СМИ. Определенную политическую активность в настоящее время проявляет только местное отделение движения в Петербурге, связанное с Региональной партией коммунистов и сотрудничающее со всеми левыми в городе (и эпизодически даже с НБП).

Недовольство создавшимся положением, явным засильем в МНТ политически умеренной, идеологически аморфной и глубоко академичной группы Бузгалина и тот факт, что профсоюз «Защита» вступил в блок с откровенно правым, поддерживавшим до того все неолиберальные реформы профобъединением СОЦПРОФ (лидер — Сергей Храмов), привели к тому, что группы недовольных активистов провозгласили 14 декабря 2002 г. создание новой «антиглобалистской» организации, альтернативной храмовско-шеинско-бузгалинской и более радикальной: «АТТАК — Москва». Учредительное собрание «АТТАК — Москва» показало, что организация фактически оттянула на себя в столице всю массовую базу МНТ (то есть 150–200 левых активистов). Собрание создало оргкомитет и редакционную комиссию для окончательной формулировки текста программного документа «АТТАК — Москва» — и с тех пор никакой активности не проявляет.

Помимо этого, отечественные «антиглобалисты» представлены в интернете двумя заметными ресурсами. Борис Кагарлицкий инициировал создание сайта «Глобальная альтернатива» (www.aglob.ruV поддерживающегося на достаточно серьезном теоретическом и информационном уровне. Но еще до этого усилиями живущего в ФРГ местного активиста, выходца из СССР Владимира Видемана (он же — «олдовый» эстонский хиппи Джа Гузман) было создано русское ответвление международного анархо-«антиглобалистского» ресурса «Индимедиа» — www.indynnedia.ora/ru. Вскоре, однако, группа русских анархистов во главе с бывшим видным деятелем Конфедерации анархо-синдикалистов Владом Тупикиным написала в адрес руководства «Индимедиа» донос, в котором обвинила Видемана в «симпатиях к фашизму». На Западе испугались — и группа Тупикина захватила контроль над созданным Видеманом ресурсом. После этого русская «Индимедия» превратилась в ресурс, обслуживающий интересы анархо-экологистской «тусовки» в России.[551]

Наконец, «антиглобалистами» называют себя также НБП и Александр Дугин (и его «Евразия»). Остальные наши «антиглобалисты» от них решительно открещиваются, а западные и вовсе воспринимают НБП и Дугина как фашистов и никаких дел с ними иметь не хотят. В 2000–2002 гг. Дугин, впрочем, активно выступал от лица отечественных и даже зарубежных «антиглобалистов» на разных круглых столах, конференциях и тому подобных мероприятиях (вплоть до ТВ и «Горбачев-фонда»), где, в частности, рассказывал, что «антиглобалисты» — это на самом деле традиционалисты и националисты, противостоящие «мондиализму» и вдохновляемые неким гениальным американским ультраправым философом, теоретиком и закулисным вождем мирового «антиглобалистского» движения Хаким-Беем. Однако после издания в 2002 г. на русском языке книги Хаким-Бея «Хаос и анархия» все смогли убедиться, что Хаким-Бей — не гениальный, не философ, не ультраправый (а наоборот, анархист) и, главное, не имеет никакого отношения к «антиглобализму».

В результате (если не считать чисто воронежского феномена, где отпочковавшаяся от МНТ организация «АТТАК — Юг» ведет активные кампании экологистского характера и против «Макдональдса») весь российский «антиглобализм» вылился в проведение традиционных бузгалинских научных и паранаучных конференций и в «революционный туризм», когда на деньги «западных товарищей» наши левые активисты наловчились ездить на разные международные «антиглобалистские» форумы. Впрочем, после того, как с поездками на Европейские социальные форумы наши «антиглобалисты» перемудрили (разные группы внутри МНТ так переинтриговали друг против друга, что автобусы на форумы ушли полупустыми), французская АТТАК перестала финансировать поездки российских «антиглобалистов» на Запад.

Еще одной формой активности наших «антиглобалистов» можно счесть выступления профессора Бузгалина везде, где можно — от лица российского «антиглобалистского» движения. При этом Бузгалин, как обычно, рисует крайне благостную картину движения (тщательно замалчивая существующие среди «антиглобалистов» противоречия, в частности между умеренным, конституированным крылом и радикалами, что, например, на II Международном социальном форуме в Порту-Алегри привело к взаимному мордобою, а позже — к полицейским расправам над радикальными «антиглобалистами» со стороны «антиглобалистского» президента Бразилии Лулы), строит воздушные замки и преувеличивает влияние «антиглобалистов» в России. Показательно здесь выступление Бузгалина в передаче В. Третьякова на канале «Культура», где Бузгалин описывал «антиглобалистское» движение как воплощенный социальный идеал (интересно, что куда более критическое и трезвое выступление там же Б. Кагарлицкого было подвергнуто жесточайшей цензуре и 80 % его было вырезано — в отличие от выступления Бузгалина, подвергшегося лишь незначительным сокращениям).

«Фирменным трюком» МНТ стал показ на форумах самодеятельного спектакля, в котором Бузгалин и его команда выступают в ролях реальных политических деятелей прошлого (Троцкого, Бухарина и т. п.) и говорят цитатами из их произведений. Какую угрозу политике Вашингтона или всевластию ТНК эти любительские спектакли могут представлять, непонятно, но Бузгалин и его окружение очень ими гордятся.

Итак, на сегодняшний день перспективы возникновения в России «антиглобалистского» движения западного типа крайне сомнительны. Во-первых, «антиглобалистское» движение нигде в мире не создавалось искусственно (как это пытаются сделать в России), а складывалось естественным путем из уже существовавших (иногда десятилетиями) серьезных групп и организаций внепарламентской оппозиции. Во-вторых, наличные лидеры (с их традиционным опытом, организационными способностями, человеческими качествами и идейным багажом) явно не способны создать в России сколько-то заметное «антиглобалистское» движение. В-третьих, российские власти уже успели записать «антиглобалистов» в число «политических экстремистов» (как только интернет-ресурс «Страна. Ru» стал полностью кремлевским, на нем был вывешен список экстремистских организаций в России, где среди фашистов и сепаратистов фигурировали и «антиглобалисты») — и настроены на жесткую борьбу с ними (а к радикальной конфронтации с властью умеренно-левые академические круги не готовы).

Нужно, впрочем, отделять идеи от их носителей. Не исключено, что на смену сегодняшним опереточным «антиглобалистам» в России со временем придут другие люди, с другим социальным опытом, другими талантами и другими жизненными установками — и им удастся сделать то, что не удалось Ракитским, Бузгалину и их единомышленникам.

Но никаких признаков этого пока нет.

28–31 января 2004

Среди прочих левых молодежных течений есть в России и такое удивительное явление — маоисты. У них есть целая партия. Так прямо и называется: Российская маоистская партия (РМП).

А началось все просто и незатейливо. Жили-были в городе Обнинске Калужской области два комсомольца и звали их Дар и Дэн (их действительно так и звали: Дар и по паспорту Дар — это такое имя, осетинское, а Дэн — это Дэннис, то есть Денис). Поскольку ребята были из Обнинска, а Обнинск — это наукоград, были наши комсомольцы продвинутыми (Дар вообще прекрасно владел несколькими языками, включая санскрит) и знакомыми с разными модными среди западных левых веяниями. Например, они знали, что на Западе левая молодежь борется за права сексуальных меньшинств и легализацию легких наркотиков. Ну, и решили ребята за все это бороться.

Не тут-то было. Старшие товарищи — старички-сталинисты — взвыли и решили Дара с Дэном призвать к порядку. Началась дискуссия. Как водится у наших сталинистов, победило начальство — и Дара с Дэном отовсюду поисключали: за… «аморалку». То есть за «нетрадиционную сексуальную ориентацию» и «наркоманию». Хотя и с «ориентацией» у ребят было все в порядке, и наркоманами они никакими не были.

Дар с Дэном обиделись — и решили: обойдемся мы без этих занудливых старичков, достали. И стали Дар с Дэном Российской маоистской партией.

Некоторое время РМП только из них двоих и состояла. Но потом Дар съездил в США, вступил там (то есть РМП вступила, что одно и то же) в один из двух основных маоистских «интернационалов» — MIM (Maoist Internationalist Movement, Маоистское интернационалистское движение), получил от американских товарищей финансовую помощь и, вернувшись в Россию, развернул революционную пропаганду. Сделал партийный сайт и издал целую брошюру «Современный маоизм» и несколько номеров бюллетеня «РМП News». Денег он получил немало, но они как-то подозрительно быстро кончились. Однако же партия чуть-чуть выросла и перестала состоять только из двух человек. Немногочисленные новобранцы в основном пришли из рядов комсомола, где невозбранно занялся маоистской пропагандой «тайный агент» РМП Олег Торбасов, фигура в Революционном коммунистическом союзе молодежи — РКСМ(б) — заметная.

Несколько позже РМП присоединилась и к Международной конференции марксистско-ленинистских партий и организаций (ICMLPO), маоистской и околомаоистской «тусовке» с центром в Германии, объединяющей 30 партий, организаций и групп из 27 стран.

После многих лет работы сайт РМП разросся и, как минимум в теоретическом разделе, стал производить солидное впечатление. Там, в частности, выложено огромное количество работ Председателя Мао. Правда, тех, кто бросится читать эти работы, ждет некоторое разочарование: подавляющее большинство текстов приведено не полностью, а в виде фрагментов, включенных в знаменитую «красную книжечку».

Как выглядит партийная деятельность РМП — не в представлении самих партийцев, а при взгляде снаружи — можно судить по рассказам сотрудников книжного магазина «Фаланстер», где в начале этого года проходил съезд партии. Выглядело это так: пришли человека четыре или пять во главе с Даром Жутаевым и спросили: «Можно мы здесь совещание проведем?» — «Можно», — сказали им. Пришедшие очистили от книг один стол, вынули из сумок и портфелей красное сукно и бюстики Ленина и Мао. Накрыли сукном стол, на одну сторону поставили Ленина, на другую — Мао. И провозгласили съезд Российской маоистской партии открытым. Сотрудники «Фаланстера» были потрясены и долго приходили в себя.

В таком микроскопическом виде РМП существует и сейчас. Не Коммунистическая партия Китая, конечно, не «красные кхмеры», не «Сендеро Луминосо» и даже не какая-нибудь Коммунистическая партия Германии (марксистско-ленинская). Но и мы не хуже других стран. И у нас есть своя маоистская партия. И она даже входит в маоистский «интернационал». Причем в идеологически правильный.

Чего же вам еще надо? Товарищ Мао нас учил: «Правильная или неправильная идеологическая и политическая линия — вот что решает все. Если линия партии правильная — все остальное приложится: если нет последователей — последователи появятся; если нет винтовок — винтовки появятся; если у партии нет политической власти — она завоюет политическую власть». Остается подождать.

Мао Цзедун ваньсуй!

30–31 января 2004

НБП, конечно, — удивительное явление на отечественной политической сцене. Хотя организация сразу назвалась «партией», но в настоящую партию (пусть и небольшую) она стала превращаться буквально у нас на глазах — с периода, когда Лимонова посадили в тюрьму.

А сначала НБП возникла как фэн-клуб писателя Лимонова (и ничего удивительного в этом нет: Лимонов, что называется, писатель божьей милостью). Потом появилась «Лимонка» — ни на что не похожая газета. И НБП стала превращаться в фэн-клуб Лимонова плюс фэн-клуб «Лимонки». То есть это были два разных фэн-клуба под одной крышей — и примирить их друг с другом было отдельной проблемой. Поскольку каждый видел в Лимонове и «Лимонке» свое, то, что ближе, НБП сложилась из совершенно разнородных региональных групп или, вернее, тусовок, друг с другом никак не стыкующихся. Не случайно, когда Лимонов проводил в Москве съезд партии, одной из самых сложных задач оказалось так рассадить делегатов, чтобы они друг другу не набили морды (интересно, что Лимонову это удалось!). Попробуйте-ка, действительно, собрать вместе отставных моенморов-сталинистов, бывших троцкистов-постмодернистов-гомосексуалистов, скинхедов-нацистов, бывших анархистов, панков, богему, православных традиционалистов, неофитов-буддистов и т. д. и т. д.

Это могло быть только в случае, если никто из нацболов программных документов партии не читал и всерьез к ним не относился. Так оно и было. Сам Лимонов их не читал. Только в тюрьме он нашел время прочесть программу собственной партии — и, как честно признался, пришел в ужас.

Говоря иначе, НБП изначально была не идеологической организацией, а организацией стиля жизни. В ужасной социальной действительности эпохи Ельцина (ужасной, естественно, для рядового гражданина — у самого Ельцина или, скажем, Егора Гайдара, все было хорошо) НБП оказалась психологической отдушиной для значительной части молодых людей. Их не волновала идеология, они нуждались в стиле сопротивления и в организации, утверждающей такой стиль.

Поэтому ничего не вышло у Александра Дугина, пытавшегося превратить НБП в типичную партию «новых правых». Даром что Дугин числился официальным идеологом партии, сами нацболы воспринимали его произведения как фэнтези, и даже Лимонов именовал Дугина «сказочником».

Власть не понимала, что такое НБП и что с ней делать — тем более что текучесть кадров в партии была большая, каждые два-три года лицо НБП радикально менялось. При Путине со страху против Лимонова сфабриковали уголовное дело и посадили.

С этого момента начинается та НБП, которую мы сейчас видим. Во-первых, в тюрьме Лимонов занялся «теоретической работой». «Другая Россия» и написанные в тюрьме статьи, объединенные в книги «Контрольный выстрел» и «Русское психо» — вот основа новой идеологии партии. Это уже действительно идеология, такая, какую в большей или меньшей степени все нацболы изучают и разделяют. Во-вторых, после того, как режим Путина показал, что он относится к Лимонову всерьез и боится его (а иначе зачем сажать?), в партию пришли новые кадры — и они оказались серьезнее, интеллектуальнее и романтичнее предыдущих.

Итак, у НБП появилась идеология — не разработанная пока детально, но все-таки довольно внятная. Правда, она не соответствует названию партии: идеология НБП — не национальная (националистическая) и не большевистская. Лимонов выступил яростным критиком обычаев, традиций, психологии и культуры русского народа (он назвал это «русским адатом») и, постоянно ставя русским в пример Запад, призвал к разрушению и преодолению «русского адата» и, собственно, к ликвидации русской нации и замене ее новой нацией, возрожденной, если так можно выразиться, из «пассионарных элементов» всех народов бывшего Советского Союза. Согласитесь, это не национализм. А если и национализм — то национализм еще не существующей нации. Призвав к разрушению всего, что ограничивает и подавляет индивидуум — ив первую очередь государства и семьи — Лимонов проявил себя не большевиком, а классическим анархистом (собственно, он этого и не стал скрывать, прямо написав, что в споре между Марксом и Бакуниным он выбирает сторону Бакунина). Итак, новая идеология НБП требует создания новой нации, пассионарно-анархистской, для которой нужна новая страна, способная противостоять США Империя, Сверхдержава (а вовсе не сегодняшняя Россия — страна-гигант третьего мира).

По правилам НБП надо уже называть Анархо-имперской партией (АИП) — так будет честнее. Проблема лишь в том, возможна ли анархистская Империя в реальности.

Но чем несбыточнее цель и чем дальше она от опостылевшей действительности путинской России, тем, возможно, привлекательнее. Молодежь идет к Лимонову — и будет идти. И это заслуга не Лимонова, а правящего режима. Неприятие режима растет и растет, а хоть сколько-то привлекательной оппозиции молодежь не видит. Успех НБП последних лет связан с тем, что партия заняла пустующую политическую нишу — нишу боевой по тактике и радикальной по программе молодежной левой оппозиции, условно говоря, «Движения 26 июля», сандинистов, сапатистов и «Красных бригад». Поискав вокруг себя Фиделя, или Че, или субкоманданте Маркоса, молодые их не находят и идут к Лимонову — больше некуда. Это опять-таки не заслуга Лимонова, а свидетельство убожества традиционной левой оппозиции.

Но к сегодняшнему дню власть уже поняла, зачем ей НБП и что она будет с нацболами делать. Нацболы сегодня — это «мальчики для битья», на них режим проверяет, как сильно можно «закрутить гайки», какие репрессивные меры общество уже готово терпеть, а какие — еще нет. Так, опытным путем выяснилось, например, что посадить в тюрьму по сфабрикованному делу писателя с мировым именем и французского гражданина Лимонова — это пока еще слишком. А сделать то же самое с «простым» нацболом Голубовичем можно — общество не всколыхнулось…

Итак, роль для НБП найдена. Вырваться из этой роли можно, только уйдя в подполье. А в подполье уйти невозможно — поздно, слишком все «засвечены». Придется соответствовать роли.

3 марта 2005

Было бы нелепо думать, что только у нас квазиреволюционеры есть, а на Западе их нет. Разумеется, это не так: как раз в благополучных странах первого мира их — пруд пруди.

Причем среди западных квазиреволюционеров есть даже именитые. Например, ситуационисты.

Сегодня ситуационисты на Западе интересуют — помимо собственно квазиреволюционеров — только буржуазную академическую науку. Эта классовая продажная наука давно уже поставила ситуационистов на их законную полочку с биркой «безопасные художники-фантазеры, паразитировавшие на модных у среднего класса в определенный исторический период (конец 50-х — начало 70-х гг. XX в.) антибуржуазных настроениях». Правда, официальные правила игры так прямо говорить не разрешают. Поскольку задача западной гуманитарной академической науки — это еще и морочить голову обществу (и уже — читателю), в своих статьях и книгах академические научные работники пишут о ситуационистах, конечно, что те были «интересными», «нестандартными», «нетривиальными», а то и прямо — «бунтарями», «критически мыслящими личностями», «революционерами» и т. п.

В конце прошлого века активной пропагандой ситуационизма в нашей стране занялся — внутри анархистской тусовки — Михаил Цовма. Особенно ему нравился Ги Дебор (которого он, правда, именовал «Дебордом»), Со стороны «новых правых» Цовме активно ассистировал Александр Дугин.

Можно было предположить, что с изданием на русском «Общества спектакля» («Общества зрелища») Ги Дебора ситуация изменится: любой желающий сможет прочитать одного из двух теоретиков Ситуационистского интернационала — и убедиться в том, насколько малопродуктивна ситуационистская мысль и насколько она вторична (собственно, у Дебора, как и у других ситуационистов, нет ничего нового, отличного от предшествующих троцкистских, анархистских, рэтекоммунистических и т. п. текстов, кроме типичной для всех западных левых критики культурной политики и культурной ситуации позднего капитализма; все, что сделал лично Дебор, — это внятно изложил, что в «обществе потребления» культура также становится товаром, существующим по законам «общества потребления», — но открыл это не он: это независимо друг от друга поняли и написали между делом практически одновременно десятки марксистов и неофрейдистов, опиравшихся на Грамши, Лукача и Франкфуртскую школу). К тому же русское издание Ги Дебора было переведено чудовищным языком, что также должно было, по логике вещей, оттолкнуть читателя.

Но этого не случилось. Тоненькая книжечка Дебора, изданная в 2000 г. пятитысячным тиражом, не распродана до сих пор. А ситуационистский миф продолжает гулять по квазиреволюционной российской левацкой тусовке.

Была надежда, что выпуск «Революции повседневной жизни» второго ситуационистского теоретика — Рауля Ванейгема — наконец раскроет нашей квазиреволюционной публике глаза: уж на что Дебор не гений, но Ванейгем ему и в подметки не годится! Ничуть не бывало: выходит в свет газета «Что делать» — и там вполне вроде бы вменяемые люди всерьез восхищаются ситуационизмом. Художественная ячейка Движения сопротивления им. Петра Алексеева, прославившаяся плакатом «Мутин — пудак», провозглашает себя «наследником ситуационистов»…

Стало ясно, что правду о ситуационистах надо писать и писать, печатать и печатать, пока все наконец не поймут, чем был ситуационизм на самом деле.

Запад, однако хорош тем, что — за долгий период существования квазиреволюционеров разных видов и типов — он смог дать наиболее показательные, образцовые примеры квазиреволюционной балаганности. Лорд Сатч и его Партия свихнувшихся бредящих монстров как нельзя лучше продемонстрировали бутафорский характер буржуазной представительно демократии, высмеяли каноны парламентаризма и правила буржуазной политической игры. Но одновременно и показали ограниченность и безопасность квазиреволюционного политического балагана: если принять — даже для осмеяния — правила буржуазной политической игры (партийную систему, избирательный процесс и т. п.), то оказываешься перед угрозой полного перерождения. Вот Партия монстров победила в одном из городов — что ей дальше делать? Вести себя как обычная буржуазная муниципальная власть. Вот и весь «результат».

Даже доказать свою версию смерти Лорда Сатча — убийство его спецслужбами — квазиреволюционерам не под силу. В этом и заключается их принципиальное отличие от революционеров настоящих: последние не играют по правилам классового врага, а наоборот, навязывают противнику свои правила игры, не терпят покорно убийства своих лидеров, а наносят ответные удары и — в перспективе — ликвидируют власть политического противника вообще (а если удается, ликвидируют вообще и самих мешающих общественному прогрессу классовых и политических противников — и как общественное явление, и просто физически).

Ситуационистский интернационал был основан 5 декабря 1957 г. в Кози д’Ароша (Италия) на международном конгрессе «революционно активных художников».

Формально Ситуационистский интернационал сложился из двух групп «революционных художников». С одной стороны, это была неосюрреалистическая группа, именовавшая себя «Леттристский интернационал», подвергшаяся сильному идейному воздействию троцкизма и рэтекоммунизма (коммунизма рабочих советов). Ряд леттристов имел определенное политическое прошлое (в частности, будущий теоретик Ситуационистского интернационала Ги Эрнест Дебор состоял некоторое время в группе троцкистов-раскольников «Социализм или варварство»), но в основном леттристы были представителями антибуржуазно настроенной богемы — поэтами, архитекторами, художниками. Леттристы выступали за тотальное разрушение традиционной поэзии — вплоть до случайной перекомбинации букв в словах — и за создание «единого искусства». «Единое искусство», по их мнению, должно было заменить обыденную жизнь — и тем самым ликвидировать традиционный разрыв между искусством (культурой) и жизнью.

Другой группой было Международное движение за имажинистский баухауз (ИМИБ). Члены ИМИБ были представителями самого младшего поколения сюрреализма и относились к его так называемой «Севернойветви» (название подчеркивало «северное» — голландское, немецкое, скандинавское происхождение художников; местом работы у них была в основном все та же Франция). «Северная ветвь» считала себя единственным носителем «подлинно революционного духа сюрреализма», резко критиковала эволюцию лидеров сюрреализма в сторону мистицизма, эстетства и примирения с капиталистическим обществом.

Члены ИМИБ заложили основы некоторых специфически ситуационистских методов пропаганды и «разложения буржуазного искусства», включая detournement — разрушение с помощью коллажа чужого готового арт-продукта, с тем чтобы заставить этот продукт служить целям ситуационистской пропаганды. Самым известным примером detournement были ситуационистские комиксы, в которых изображение полностью заимствовалось из обычных комиксов (продукта масскульта), но персонажам вкладывались в уста тексты революционного содержания. Комиксы продемонстрировали имманентную ситуационистам склонность к минимизации собственного труда путем привлечения чужого и вообще ориентацию на проблемы потребления и реализации досуга, а не на производство и развитие его.

В теоретическом плане ситуационизм являлся соединением подвергшегося вульгарной социологизации марксизма с анархизмом (анархо-коммунизмом и анархо-синдикализмом). Реальная практика ситуационистов (как коллективная, так и индивидуальная) показала, что и марксистская и анархистская теории были ситуационистами усвоены довольно поверхностно и использовались как готовая идеологическая оболочка для реализации психомировоззренческого комплекса, который можно смело квалифицировать как мелкобуржуазное богемное артистическое бунтарство.

Единой идеологии у членов Ситуационистского интернационала не было никогда. Ситуационисты провозгласили, что «мир должен быть изменен» — при этом предлагалось бесконечное множество проектов такого изменения. Ситуационисты считали, что живут в эпоху упадка революционных движений, что, по их мнению, было связано с неверной ориентацией революционных организаций, внутренне авторитарных и нацеленных на решение конкретных задач, в то время как «современное развитие производства» диктовало задачу революционного изменения повседневной жизни вообще, изменения самой окружающей среды, для чего требовалось включение в процесс революционных изменений «добровольных стремлений, опыта, фантазий и желаний» «самых широких масс трудящихся», «не скованных никакими организационными и аппаратными рамками».

В 1961 г. стал очевиден раскол внутри Ситуационистского интернационала. Сторонники тотальной спонтанности, полного отхода от контактов с «миром буржуазного искусства» и от целенаправленной систематической теоретической или практической работы — в основном бывшие леттристы — вступили в конфликт со сторонниками «неавторитарного организационализма», «культурного энтризма» (внедрения в «мир буржуазной культуры» — с целью его разрушения изнутри) и поиска союзников среди других левых и антикапитапистических художественных и политических групп — в основном бывшими членами ИМИБ. В результате в 1962 г. «спонтанисты» (в основном леттристы во главе с Г. Дебором и Раулем Ванейгемом) исключили из Ситуационистского интернационала «энтристов» (в основном «Северную ветвь» во главе с Асгером Йорном, Кристианом Дотремоном и Констаном Ньювенгаузом). Задним числом из Ситуационистского интернационала были исключены также и те, кто заявил о добровольном выходе в знак протеста против «диктатуры Дебора». Суммарное число исключенных составило 60 % от численности Ситуационистского интернационала.

На протяжении нескольких лет эти группы были заняты в основном взаимной полемикой и поисками доказательств того, что каждая из них — единственный продолжатель «подлинного ситуационизма». В конце концов группе Дебора — Ванейгема удалось взять верх. В этот же период во взаимной полемике удалось наконец сформулировать ряд постулатов, ставших для ситуационистов общепризнанными. К ним относятся:

Отказ от организации в классическом революционном смысле и отказ от революционного прозелитизма и специальной революционной пропаганды. Ситуационисты отказались от целей расширения своего круга, поиска учеников, формирования, воспитания и образования «молодого поколения», а также и от поиска союзников и целенаправленного распространения своих взглядов.

Представление о современном капиталистическом обществе как «обществе всеобщего благоденствия», что превратило его в общество потребления в специфической форме «общества спектакля», где процесс потребления перенесен с физических объектов на культурные и духовные. Это делало, с точки зрения ситуационистов, бессмысленной политическую борьбу, так как в обществе спектакля всякая пропаганда — в том числе и революционная, классовая антибуржуазная — неизбежно превращается в специфический товар — «спектакль» («зрелище»), который теряет свое революционное содержание и интегрируется капитализмом.

Ориентация не на сознательное целенаправленное коллективное действие, направленное на разрушение капитализма, а на создание ситуаций (в основном на индивидуальной основе), понимаемых как стихийный эксперимент со своей жизнью.

Восприятие проблем производства как «безнадежно устаревших» в связи с тем, что производство «достигло необходимого для революционного изменения жизни» уровня, когда «каждый может быть освобожден от тяжелых цепей работы, нужды, дисциплины и прочих жертв и обязанностей». Отсюда делался вывод о необходимости сосредоточиться на игре, на изменении повседневной жизни путем различных экспериментов.

Внешний мир рассматривался как «общество изобилия», из которого каждый может черпать неограниченное количество ресурсов для своих игр и экспериментов. Капитализм при этом выступал как абсолютно неоправданная реакционная сила, препятствующая таким играм и экспериментам «всех» из-за своего классового характера, законодательно закрепленного имущественного неравенства и имманентной склонности к тоталитаризму (фашизму, диктатуре).

В 1967 г. были опубликованы классические книги ситуационистов, признанные вершиной их теоретической работы, — «Общество спектакля» Г. Дебора и «Революция повседневной жизни» Р. Ванейгема. Книги привлекли к себе значительное внимание в связи с разразившимся осенью 1966 г. скандалом в Страсбурге, где несколько студентов, находившихся под идейным влиянием ситуационизма, просочились в руководящие органы Национального союза студентов Франции (ЮНЕФ) в Страсбургском университете и растратили принадлежавшие ЮНЕФ деньги на издание десятитысячным тиражом вполне ситуационистской по содержанию брошюры «О нищете жизни студентов, рассматриваемой в ее экономических, политических, психологических, сексуальных и, особенно, интеллектуальных аспектах, с предложением некоторых мер для ее устранения». Издатели брошюры попали под суд за растрату профсоюзных денег и стали (как и сама брошюра) объектом пристального внимания в студенческом мире. В результате этого скандала ситуационистские идеи были восприняты Даниелем Кон-Бендитом и частью других основателей «Движения 22 марта» в Нантере, которое сыграло важную роль на начальном этапе Красного Мая 1968 г. в Париже. В еще большей степени идеи ситуационистов оказали влияние на деятельность немногочисленной, но очень активной и шумной группировки «бешеных», также участвовавшей в майских событиях. В целом, однако, влияние ситуационизма на студенческое движение во Франции вообще и на Красный Май надо признать ограниченным, а действия проситуационистски настроенных студентов принесли больше вреда, чем пользы во время майско-июньского кризиса 1968 г. (из-за навязывания студенческому и рабочему движению стихийности и подмены практических действий бесконечными и бесплодными дискуссиями).

События мая 1968 г. нанесли по Ситуационистскому интернационалу тяжелый удар, так как, с одной стороны, продемонстрировали несостоятельность ситуационистского анализа современного общества, а с другой — привлекли к ситуационистам внимание буржуазных СМИ, что привело к включению Ситуационистского интернационала, вопреки воле его членов, в машину шоу-бизнеса (то есть, с точки зрения ситуационистов, превратило их самих и их идеи в «товар общества спектакля»).

После Мая 68-го Ситуационистский интернационал просуществовал еще 5 лет. Все эти 5 лет ситуационисты были заняты двумя вещами: во-первых, созданием и распространением мифа о Ситуационистском интернационале как об организаторе и вдохновителе Красного Мая (что им в значительной степени удалось) и, во-вторых, взаимной полемикой между группой Дебора и группой Ванейгема. «Деборианцы» обвиняли «ванейгемианцев» в том, что те «революцию повседневной жизни» превращают в «праздник эгоизма и гедонизма», то есть по сути сживаются с капиталистическим обществом, паразитируя на его материальных ресурсах, вместо того, чтобы бороться с капитализмом. «Ванейгемианцы», в свою очередь, обвиняли «деборианцев» в «сектантстве» и в подмене «реальной борьбы» «бесконечной рефлексией по поводу рефлексии над рефлексией». Кончилось тем, что обе группы взаимно отлучили друг друга от ситуационизма, после чего распались.

Суммарное число лиц, когда-либо входивших в Ситуационистский интернационал, видимо, не превышает 50 человек. Даже в момент наибольшей активности и «массовости» Ситуационистского интернационала в 1958–1962 гг. (до раскола) в нем состояло не более 25 человек.

Политический опыт Ситуационистского интернационала можно охарактеризовать как негативный. Никаких поставленных перед собой политических целей Ситуационистский интернационал не реализовал. Напротив, влияние политических идей ситуационистов оказало разрушающее воздействие на те леворадикальные организации, куда в 60–70-е гг. входили тяготевшие к ситуационизму политические активисты. Рассматривая политическую деятельность как игру, они дезорганизовывали деятельность своих организаций, переводили ее из социального плана в артистический и быстро интегрировались в мир официальной буржуазной культуры.

Теоретически ситуационизм оказал, несомненно, заметное воздействие на французскую постфрейдистскую, постструктуралистскую и постмодернистскую мысль, в частности, на Жиля Делёза и Феликса Гваттари, Жана Бодрийара и Жана-Франсуа Лиотара.

23–24 августа 1998

Дети и пасынки города, ситуационисты были тем художественно-политическим течением, которое в 50–60-е гг. острее, чем любое другое современное им течение, интересовалось как проблемами современного города, так и теоретическими проблемами урбанизма. Ситуационисты считали своей задачей изменение среды обитания, а под такой средой они однозначно понимали город.

Поскольку едва ли не каждый ситуационист считал себя гением, то восприятие города и представление о городе у ситуационистов поражало разнообразием… Но и в этом разнообразии (нарочитом) обнаруживаются черты единого подхода. Город воспринимался ситуационистами в нескольких измерениях.

Во-первых, как пространство жизни. Большинство ситуационистов при этом исходило из постулата, что это пространство изначально гуманно, создано человеком для своего блага, для творчества и удовлетворения, но искажено классовым обществом — приспособлено к утилитарным задачам обогащения правящих классов, и современный город потому агрессивен и антигуманен («жесток и тесен»). Меньшинство же полагало, что город вообще, по природе своей, агрессивен и тоталитарен, так как возник именно как оборонительное, то есть военное сооружение. Однако все ситуационисты были уверены, что пространство жизни в реальности превращено в пространство подавления, и поэтому необходимо его революционное преобразование. Рецепты были многообразны, но их можно свести к двум группам: 1) создание явочным путем автономных пространств жизни, на которых не действуют «внешние» законы классового общества (начиная от сквотов и кончая формированием независимой от внешнего мира реальности в сознании наркомана) и 2) глобальное переустройство пространства жизни в ходе (или в результате) социальной революции. Второй вариант оставлял широкий простор для проектов, предсказаний и фантазий. Например, в коллективном проекте 1959 г. ситуационисты предсказывали, что центр Парижа после всемирной победы революции будет восстановлен в том виде, в каком он существовал в 1871 г., будет именоваться не Парижем, а Коммуной, и внутри Коммуны будут созданы, например, Квартал Художников, Квартал Поэтов, Квартал Пьяниц, Квартал Зеленщиц и т. д. — и поэты в поисках вдохновения будут ходить в гости к художникам, художники — к поэтам, а те и другие вместе — к зеленщицам (предполагалось, что зеленщицы должны обслуживать не только гастрономические, но и сексуальные потребности поэтов и художников) и пьяницам.

Во-вторых, город понимался как живой организм, несущий в себе собственную легенду и воздействующий этой легендой на жизнь и сознание горожанина. В незначительной степени легенда формировалась подлинной историей города, но в основном — по законам «общества спектакля» — мифом города, созданным литературой, музыкой, живописью, архитектурой, театром, кино, философскими, политическими, историческими текстами, а также и мемуарами (так, Париж — это в первую очередь Париж, созданный мемуарами Сен-Симона и де Реца, Гюго, Дюма, Бодлером, Тьером, Жюлем Валлесом, Оффенбахом, Мистенгет, Пиаф, Рене Клером, Марселем Карне, Камилем Писсаро, Тулуз-Лотреком, Делоне и т. п.). Одни ситуационисты считали такие легенды ложными и полагали, что задачей революционного искусства является преодоление легенды, другие, напротив, считали легенды отражением души города и связывали с характером легенды настоящее и будущее каждого города. Например, известна попытка систематизации городов по характеру легенд на живые города (Париж, Афины, Прага, Ленинград, Москва, Будапешт), мертвые (умершие) города (Венеция, Лондон, Копенгаген, Мехико, Мадрид, Манчестер, Амстердам), мертвящие города или города-убийцы (Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Бостон, Рим, Милан, Западный Берлин, Мюнхен, Турин), возрожденные (возрождающие) города (Гавана, Рио-де-Жанейро, Бейрут, Буэнос-Айрес, Монтевидео, Калькутта, Варшава). В живых городах революционная мысль и культура имели возможность развиваться и в будущем должны были успешно воплотиться в революционную практику. Мертвые города, напротив, убивали творческий дух революционных художников и мыслителей, которые в них живут, — так же, как революционный порыв масс. Мертвящие города агрессивно подавляли человека, испытывая его на излом и проявляя его экзистенцию: те, кто ломается, превращались в бездушные бизнес-машины, те, кто оказывались способными этому противостоять, должны были перейти к активному вооруженному сопротивлению. Наконец, возрожденные города благоприятствовали объединению революционных художников с революционными массами, к слиянию их в революционном экстазе и ориентации на наступательные действия.

В-третьих, город мыслился ситуационистами как материал для развития, база прогресса. Сельскую местность изменить нельзя: всякое изменение сельского пространства — это его урбанизация. А город дает бесконечное количество шансов для изменения, развития. На этой почве в ситуационистской среде пышно расцвело явление, которое позже (в 80-е гг.) в СССР получило название «бумажная архитектура». Пионером ситуационистской «бумажной архитектуры» был Иван Щеглов, русский по происхождению, писавший и думавший на двух языках (русском и французском) и заочно влюбленный в некоторые города СССР — Ленинград, Москву, Одессу, Киев. Причем Ленинград (Петербург) он воспринимал через тексты Достоевского, Гоголя, Блока, Троцкого, Москву — через тексты Чехова, Пастернака, Андрея Белого и т. д.

Щеглов породил огромное количество «бумажных» проектов, принципиально невыполнимых как по техническим, так и по эстетическим и политическим причинам. Например, город — трехгранный обелиск, уходивший в небо на высоту 300–350 километров и под землю — на глубину 50–60 километров. При этом электроэнергию для города предполагалось получать за счет разности потенциалов у поверхности земли и на крыше обелиска. Или город — труба в Сахаре, покрытый самозатемняющимся непробиваемым стеклом. Или город — туристский центр в скале под водопадом Виктория, освещаемый энергией падающей воды и лишенный водопровода (воду предполагалось набирать прямо на балконах). Город — морская звезда, фильтрующий морскую воду и извлекающий растворенные в ней вещества (в том числе редкие и драгоценные металлы). И т. д. и т. д.

Таких проектов было несколько десятков — в основном совершенно бредовых. Причем у меня сложилось впечатление, что далеко не все они были оригинальными. Некоторые проекты были явно украдены из англо-американской science fiction, преданными поклонниками которой были многие ситуационисты. Впрочем, нельзя исключить и обратных заимствований (например, у Сэмюэля Дилэни).

Поскольку ситуационисты были политически ангажированными художниками, они, помимо создания описанных выше проектов, активно занимались критическим осмыслением городской реальности. В частности, ситуационисты первыми — еще в конце 50-х гг. — произнесли сакраментальные слова «кризис больших городов», подхваченные и растиражированные масс-медиа 10 лет спустя. Ситуационисты считали, что разрешить проблемы городов в рамках капитализма в принципе невозможно: города создавались для решения экономических задач, стоящих перед капиталом, а вовсе не для решения задач, стоящих перед индивидуумом (человечеством), и потому капитал будет сводить на нет все попытки приспособить город к решению проблем, стоящих перед человеком (человечеством), то есть гуманизировать город. В рамках такого понимания сущности современного города ситуационисты часто выступали как пророки. Они предсказали неизбежность транспортных проблем в крупных капиталистических городах. По их мнению, навязываемый капитализмом консюмеризм и манипулирование сознанием должны были породить экспоненциальный рост численности личного автотранспорта, а это, в свою очередь, — бесконечные пробки на улицах и дорогах, загрязнение окружающей среды, деградацию общественного транспорта, нарастание отчуждения между людьми (изолированными друг от друга в своих автомобилях) и культурное одичание (поскольку невозможно вести автомобиль и одновременно читать книгу или рисовать). Транспортная проблема, с точки зрения ситуационистов, могла быть решена только после социалистической революции и самым радикальным путем — уничтожением частного индивидуального автотранспорта и созданием избыточной всеобъемлющей сети новейшего общественного городского транспорта, включая воздушный.

Ситуационисты предсказали также неизбежность превращения центров городов в деловые кварталы днем и центры развлечений вечером, то есть их деградацию как части собственно города, как среды обитания, как места жизни, утрату ими характера человеческого сообщества (commune; association; commonwealth).

Бесконтрольное стихийное разрастание мегаполисов, по мнению ситуационистов, неизбежно должно было воспроизводить «зоны имущественного неравенства» — кварталы бедных и богатых. Причем сначала бедные, как всегда, должны были тесниться на окраинах, в бидонвилях, но по мере ужесточения транспортных проблем, роста стоимости земли и загрязнения окружающей среды в центре городов ситуация должна была меняться — имущие горожане должны были стремиться в пригороды, на простор и чистый воздух, а кварталы, окружающие деловой центр, должны были превратиться в гетто, в зоны нищеты. Предсказание это блестяще подтвердилось в 70–80-е гг.

С точки зрения ситуационистов, при капитализме невозможно было решить и проблему промзон и спальных районов. Индустриальный способ производства и частная собственность на средства производства (то есть в данном случае — на крупные промышленные сооружения) экономически препятствуют ликвидации эстетически безобразных и абсолютно античеловеческих по своему духу промышленных зон; ограниченные доходы наемных работников предполагают неизбежность массовой, однообразной, эстетически убогой застройки в спальных районах. Максимум, что можно сделать, — это перенести промзоны в другие страны, но не уничтожить их.

Ситуационисты считали, что современный промышленно-чиновничий город провоцирует агрессию и насилие. Причем чем меньшее историческое прошлое и архитектурно-историческое своеобразие нес в себе город, тем большую агрессию он вызывал. Американские города, с их отсутствием исторического прошлого, с их подчеркнутой геометричностью и монотонностью — промышленного характера (Детройт) или бюрократического (Вашингтон) — неизбежно провоцировали массовые бунты сразу, как только в таких городах возникали анклавы чуждой, более живой, веселой, «негеометрической» культуры. И действительно, во второй половине 60-х гг. американские города сотрясла серия негритянских бунтов.

Ситуационисты в начале 60-х резко отзывались о городах ФРГ и Италии как «городах архитектурного фашизма». В первую очередь это касалось тех городов, которые подверглись сильной послевоенной модернизации и в которых «американизированная тоталитарная» архитектура деловых и промышленных центров оказалась сопряженной с «милитаристской и имперской амбициозностью» предыдущего периода (в качестве примеров назывались Турин, Рим, Милан в Италии и Мюнхен, Дюссельдорф, Кёльн, Гамбург в Германии, а также Западный Берлин). Констан Ньювенгауз назвал Рим «архитектурным Веспасианом», а Турин и Милан — «архитектурным Муссолини». Иван Щеглов именовал западногерманские города-гиганты «помесью Круппа и Бисмарка, детьми Большой Берты и Учителя Гнуса». Ситуационисты сравнивали урбанистический пейзаж и психологический климат в этих городах с латиноамериканскими военными диктатурами (но без самих военных и диктаторов). «Виа Венето — сама по себе Трухильо, — писал Ньювенгауз. — Улицы и мосты Франкфурта — сами по себе тонтон-макуты. Теперь, когда Фидель показал всем, как победить военную диктатуру, на этих улицах самые толковые дети играют в «барбудос», и выискивают, где именно возвышается их Сьерра-Маэстра». И действительно, в 70-е именно крупные города Северной Италии и ФРГ стали центрами городской партизанской войны.

Ситуационисты в большинстве своем осознавали, что их проекты переустройства города невозможны без социальной революции. Щегловский проект города под водопадом Виктория исходил из того, что осуществлен он будет после освобождения Родезии от британского владычества (водопад находится на границе Замбии и Зимбабве, тогда — британских колоний Северная и Южная Родезия) и жизнь в городе должна быть максимально приближена к традиционной жизни местного населения. Щеглов предполагал, что именно это — стремление пожить жизнью простого африканца, почти без «благ западной цивилизации», под сводом падающего над головой великого водопада, — должно привлекать в город людей западного мира, и такой шоковый опыт должен открывать в них новые творческие способности. Естественно, предполагалось, что мировая социалистическая революция уже произошла, финансовые вопросы отсутствуют по причине ликвидации денег, и в город попадают не те, у кого толстый кошелек, а те, кто по причинам творческого характера нуждается в таком опыте. Медики будущего, считал Щеглов, будут прописывать своим пациентам поездки в этот город подобно морскому путешествию и т. п.

Точно так же и знаменитые проекты ежегодных архитектурных «революционных праздников» в Париже предполагали, что мировая революция уже совершена. Ежегодное воссоздание из легких композитных материалов Бастилии, а затем торжественное ее разрушение 14 июля, равно как и аналогичное ежегодное сооружение и свержение Вандомской колонны 16 мая, могли осуществляться только при условии полного игнорирования вопросов экономической целесообразности. А ведь был еще проект засевать ежегодно пшеницей Елисейские поля — с тем, чтобы вид колосящихся хлебов оказывал умиротворяющее и вдохновляющее воздействие на детей и лиц творческого труда. При этом предполагалось, что урожай собираться не будет, и осыпающиеся хлеба в конце концов сами по себе естественным путем будут воспроизводиться из года в год…

Таким образом, ситуационистский урбанизм распадается на три блока. Во-первых, это проекты из области «бумажной архитектуры» и «бумажного градостроительства» — нереалистичные и, видимо, в принципе не предназначенные для воплощения в жизнь. Похоже, они оказали воздействие только на научно-фантастическую литературу и, через ее посредство, — на кинематограф.

Во-вторых, это своеобразное психологическое и эстетическое восприятие города. Этот блок ситуационистского урбанизма, безусловно, оказал воздействие на позднейшую эстетическую и философскую мысль, в первую очередь, во Франции, США и странах Бенилюкса — причем иногда опосредовано или неявно.

В-третьих, это ситуационистская критика современного западного города — во многих отношениях оказавшаяся исключительно проницательной, точной и даже пророческой.

Наверное, есть смысл также указать, что первый блок восходит в основном к сюрреализму; второй — к французскому экзистенциализму, персонализму и, в меньшей степени, к фрейдизму и структурализму; третий — к марксизму и, в меньшей степени, к эрджементализму и экстернапизму.

31 марта-1 апреля 1999

16 июня 2000 г. жители доброго десятка британских городов наблюдали странную картину: пикеты и демонстрации небольших групп голых людей, которые прикрывали интимные места воздушными шариками. Над демонстрантами реяли загадочные транспаранты: «Бредящие монстры — навсегда!» и «Лорд будет жить вечно!». Последний лозунг по-английски звучит особенно экстравагантно, поскольку «Лорд» можно перевести и как «Господь Бог».

Что же это было?

Оказывается, таким образом англичане отмечали годовщину загадочной гибели человека, который в течение тридцати лет отравлял жизнь чопорным английским политиканам и, напротив, веселил рядовых граждан, не лишенных чувства юмора. Звали этого человека Вопящий Лорд Сатч.

Лорд Сатч был гордостью всей нонконформистской, артистической и контркультурной Англии. Когда приезжие пеняли англичанам на чудовищную тоскливость жизни на островах, они часто слышали в ответ: «Вы не правы, у нас есть Лорд Сатч». В 1999 г. англичане лишились и Сатча.

Дэвид Эдвард Сатч (таково было настоящее имя Лорда Сатча) родился 10 ноября 1940 г. в Западном Хэмпстеде. Сатч был единственным ребенком в семье, его воспитала мать — Нэнси Сатч, оставшаяся вдовой в 1941 г., когда ее муж, лондонский полицейский, погиб во время нацистской бомбардировки. Нэнси Сатч умерла в возрасте 80 лет в мае 1997 г., накануне очередных выборов.

В начале 60-х гг. Лорд Сатч прославился как рок-музыкант. В 1963 г. он основал и возглавил ОПСБМ — Официальную партию свихнувшихся бредящих монстров (Official Monster Raving Loony Party — так и хочется перевести: «Официальная партия монстров-лунатиков-рэйверов»), В 1964-м Сатч произвел фурор, выставившись от ОПСБМ на парламентских выборах в одном округе с премьер-министром. С тех пор на протяжении тридцати лет Сатч и его соратники по ОПСБМ не пропустили ни одних выборов, на которых они неизменно выступали под лозунгом: «Голосуйте за безумие — вы знаете, что в нем есть смысл». За это время ОПСБМ провела 40 избирательных кампаний, превращая их в клоунаду и издевательство над «представительной демократией».

При этом Лорд Сатч не прекращал играть на сцене, давая до 250 концертов в год. Его партнерами были Ричи Блэкмор, Джими Пейдж, Джон Бонэм, Ник Симплер, Митч Митчелл, Ноэль Реддинг, Ники Хопкинс, Мэтью Фишер, Джефф Бек и другие рок-звезды. В 1964-м Лорд Сатч создал «Радио Сатч» — пиратскую радиостанцию, располагавшуюся в нескольких заброшенных башнях форта Мортелло-Тауэр в Зыбучих Песках у побережья Эссекса. В книге Яцека Малаховского «История морского пиратства» утверждается, что «Радио Сатч» прекратило свое существование еще в 60-е гг. «после таинственного убийства владельца» (то есть Лорда Сатча!).

Сатч безумно раздражал консервативных английских политиков и очень им мешал. Его самого и членов его партии неоднократно пытались подкупить, чтобы устранить с политической арены. Ничего не получалось. Даже наоборот — в 1985 г., когда Маргарет Тэтчер развернула форменное наступление на Свихнувшихся бредящих монстров, в ряды партии вступило множество людей, в первую очередь рок-музыкантов, художников, цирковых клоунов и анархистов.

ОПСБМ объявила себя «единственной по-настоящему демократической партией», мотивируя это тем, что любой может внести поправки и дополнения в Манифест партии. Манифест этот вывешен на официальном сайте ОПСБМ в Интернете (http://www.surfbaud.co.uk/loonvA. и если вы туда зайдете, вы найдете чистый бланк под заголовком «Манифест Официальной партии свихнувшихся бредящих монстров» и предложение писать что хочешь. То есть каждый может написать собственный манифест — и это будет манифест ОПСБМ. Ну это ли не демократия?!

Члены ОПСБМ с гордостью заявляют, что в отличие от всех остальных партий Свихнувшиеся бредящие монстры добиваются поставленных в свое время в Манифесте целей. Например, ОПСБМ боролась за круглосуточную работу пабов — и добилась своего. Последней кампанией ОПСБМ было требование ввести «паспорта для домашних любимцев» — чтобы избавить от карантина зверюшек, возвращающихся со своими хозяевами из отпусков.

Год за годом Лорд Сатч и его Свихнувшиеся бредящие монстры мучили официальных британских и европейских чиновников. Например, Сатч требовал объяснить, почему существует только один Комитет по делам монополий. Он требовал создать по комитету на каждую монополию! Он добивался от руководства Европейского Союза ответа, где именно располагается пресловутая Гора из масла (это такой излюбленный образ, придуманный политиками Евросоюза: дескать, сельскохозяйственные субсидии в Европе позволили создать целую «гору из масла») — и настаивал на превращении ее в горнолыжный курорт. «Хватит скрывать от нас, где находится эта гора! — говорил Сатч. — Не только наши министры, но и все рядовые граждане имеют право заниматься слаломом на склонах этой горы!»

Однажды Сатч начал кампанию за то, чтобы посетители дискотек не расходовали энергию попусту, а вращали бы гигантскую турбину, — по его мнению, это резко снизило бы себестоимость электроэнергии и оказало бы благоприятное воздействие на состояние окружающей среды.

В другой раз Сатч пытался выставить на выборах в Лондоне в качестве кандидата от ОПСБМ свою собаку по кличке Сплодж. Сплодж даже собрал необходимое количество голосов для регистрации, но как раз на стадии регистрации кандидатуру песика отсеяли, поскольку он не умел писать и не смог заполнить необходимых документов.

Из года в год ОПСБМ набирала все больше и больше голосов. Наконец, Свихнувшиеся монстры одержали сокрушительную победу на выборах мэра в городе Эшбертон в графстве Девоншир. Мэром Эшбертона стал заместитель председателя ОПСБМ Алан Хоуп. После этого в Эшбертон переехала и штаб-квартира ОПСМБ, разместившись, разумеется, в пабе — в пабе «Золотой лев» в центре города.

Хотя Лорд Сатч неоднократно говорил в последние годы, что жизнь в Западной Европе стала беспробудно однообразной и «невыносимо правильной, стерильной и беззаботной», что это ввергает его в депрессию, и что он понимает, почему самые известные бунтари Европы — Ги Дебор, Жиль Делёз, Луи Альтюссер и другие — покончили с собой, не все верят в версию о самоубийстве. Ивонна Элвуд, долгие годы имевшая официальный титул «постоянной невесты» Лорда Сатча, утверждает, что в последние дни перед смертью Сатч выглядел вполне счастливым и разрабатывал новые планы — и как политик и как рок-музыкант. Многие члены ОПСБМ подозревают, что Лорд Сатч был убит — повешен. Они исходят из того, что фактически вся Партия свихнувшихся бредящих монстров держалась на Сатче, и власти могли рассчитывать на то, что без него партия наверняка развалится. Но этого не случилось.

Вопящий Лорд Сатч никогда не был женат, но оставил наследника, 24-летнего сына Тристана, матерью которого была американская модель Танн Куонтрилл. В начале политической «карьеры» Вопящего Лорда Сатча Танн Куонтрилл немало способствовала скандальной славе ОПСБМ, устроив в поддержку Сатча дерзкий для начала 60-х рекламный трюк — проехав голышом задом наперед на лошади через весь город.

Неизменными атрибутами Вопящего Лорда были цилиндр, костюм из золотой парчи и громкоговоритель, через который он вещал о свихнувшейся политике своей партии во всех концах страны. Депутатом парламента он так и не стал, но повеселился на славу…

Как видим, его последователи о нем не забыли.

18 июня 2000

Разумеется, раз в реальной общественной жизни встречается такое огромное количество квазиреволюционеров, сам бог велел им жить, плодиться и размножаться в мире текстов и слов, в мире, как теперь принято говорить и писать, виртуальном.

Так оно и есть. Связанные с какими-то группами (как уже упоминавшийся в предыдущих разделах Миша Магид) и не связанные (как не упоминавшийся киевский самородок Гена Козак) — они покрывают кучами текстов тучные пажити русскоязычного Интернета — и пишут, пишут, пишут — как булгаковский костюм!

Обзор этих авторов (и, тем более, их «творчества») — дело, конечно, совершенно неблагодарное и неплодотворное. Потому в этом разделе даны лишь три примера — что называется, подвернулись под руку.

Как я писал в предисловии, квазиреволюционеры бывают пяти основных типов, причем редко когда мы можем наблюдать чистый тип, обычно встречаются гибриды.

Три рассматриваемых ниже случая друг друга не повторяют.

Первый, Дмитрий Якушев — это классический представитель типа «догматик». Кондовый, исконно-посконный, нутряной и квасной сталинизм Якушева способен вызвать зависть, кажется, даже у Нины Андреевой. Выучив примитивные антидиалектические сталинские семинаристские схемы и насквозь пропитавшись царистской имперской шовинистической психологией Вождя всех времен и народов, Якушев готов в любой момент не раздумывая прикладывать эти схемы к чему угодно — хоть к войне в Ираке, хоть к «творчеству» Глюкозы.

Уже в 2001 г., когда была написана публикующаяся в этом разделе статья, можно было заподозрить — по его, Якушева, звериной ненависти к «врагам русского народа», — куда дальше сэволюционирует этот квазиреволюционер-догматик.

Болезнь прогрессировала — ив течение всего лишь нескольких лет Якушев из сталиниста-шовиниста превратился в классического фашиста муссолиниевско-штрассеровского образца: сегодня он поет панегирики национальному вождю Путину, якобы борющемуся с сионистами-олигархами во имя спасения великого русского народа — и обличает, конечно, зарубежный крупный капитал (плутократический) вкупе с компрадорами. То есть — точь-в-точь как ранние фашисты — сочетает националистическую риторику с социалистической, идею «национальной революции» с идеей революции социальной. Забавно при этом то, что, очутившись дефакто на одной идейной полянке с НБП, Якушев НБП ненавидит — всего лишь потому, что НБП против Путина. Это, кстати, путь типичный для квазиреволюционера-догматика: человек искренне считает себя революционером, а сам давно уже объективно служит контрреволюции, реакции.

Другой случай — случай Баллаева — не так ярок. А если говорить прямо, совсем не ярок. Перед нами академический советский научный работник, как часто бывает в таких случаях — гибрид «догматика» с «любителем».

Все еще живущий в умершем советском прошлом, мыслящий по-советски и спорящий советскими методами на советские темы, он был бы совсем безвреден, если бы писал «в стол» и в крайнем случае показывал написанное друзьям, а не печатал свои произведения. Но он печатает — и инфицирует своей загробностью читателей. Тем и опасен. Как писал в таких случаях Маркс, «мертвый хватает живого».

Наконец, третий пример — Илья Стогов (или, как он позже стал себя писать, «CToroff»), Гибрид типа «паяц» с типом «болтун». Полубульварный журналист, решивший «раскрутиться» на ррреволюционной тематике (не из природного цинизма, а потому, что его такая ррреволюция — в смысле «крутость» — привлекает).

Спустя два года после «революционного» романа «Камикадзе», которому посвящена «Первая ласточка», CToroff выпустил в питерской «Амфоре» нехудожественную книгу (сам он определил ее почему-то как «документальный роман») «Революция сейчас!». Книга эта была разделена автором на две части. Первая называлась «Красная книга» — и была, естественно, посвящена крайне левым, вторая называлась «Коричневая книга» — и была посвящена крайне правым (и НБП в их числе). Коричневые, стало быть, тоже — «революционеры». Среди прочих коричневых — скинхеды. Стого% то есть безразлично, кто кем реально является и кто чем в действительности занимается, — главное, чтобы выглядело «круто».

Прочитав в «Известиях» рецензию Юлии Рахаевой на «Революцию сейчас!», я узнал, что в этой книге CToroff страницами пересказывает мои тексты и в частности те, что были напечатаны в «Левых в России». Проверил. Так и есть. Пересказывает. Страницами. И без единой ссылочки, конечно! И ладно бы он просто пересказывал — но он еще и пересказывал с ошибками и какими-то глупыми домыслами и фантазиями. Так ему, видимо, казалось «красивее». А речь-то, между прочим, шла о реальных людях.

Как, интересно, должны себя чувствовать наши педагоги-«коммунары», гуманнейшие люди, прочитав о себе у CToroffa, что они «частенько устраивали погромы на рынках: боролись с пережитками частной собственности»? Или что «на севере» они «забрасывали двенадцатилетних школьников в тайгу без спичек и компаса: готовились к американской агрессии»? Но «коммунары»-то ладно: они в большинстве своем еще все живы, в крайнем случае могут прийти и «oroffy морду набить. А вот выкинувшийся из окна в 93-м Сталкер (Александр Подберезский) за себя уже постоять не может… А ведь этот «мачо» CToroff не только приписал Сталкеру то, чего тот не совершал, не только написал о нем «умерший в 1992 году» (это от какой же болезни, г-н CToroff?), но даже переврал имя, обозвав Сталкера «Подберезкиным» (как известного «красно-коричневого» деятеля). Понимаете: плевать ему, богемствующему, с позволения сказать, журналисту, на то, как звали этого человека, как и почему он умер, что он делал, какие тексты писал (а Сталкер, между прочим, писал блестящие — кажется, так нигде и не опубликованные — сатирические рассказы). Для CToroffa он — материал для гонорара, не более того.

Интересно, что рецензию на «Камикадзе» Стогов прочитал — и почему-то страшно собой загордился: последнюю главку своей «Революции сейчас!», написанную от первого лица — как речь подсудимого-революционера, обвиняемого в убийстве омоновца, — Стогов назвал так: «Последний полет первой ласточки»!

Был бы я более кровожаден — засадил бы Стогова в тюрьму за плагиат. Но вот гляжу на его фото на последней странице обложки «Революции сейчас!», на лицо типичного алкоголика, вспоминаю его «Мачо не плачут» — и понимаю: рука не поднимется. Жалко его. Лечить его надо.

И таких, кого надо лечить, среди квазиреволюционеров много. Даже — слишком много.

2–6 сентября 2005

Я, конечно, и раньше знал, кто такой Дмитрий Якушев и чего от него можно ожидать. Но его статья «Неофашизм для новой Российской империи», опубликованная в 15-м выпуске «Левой России» (Left.ru), меня умилила.

Эта крошечная статья (даже не статья, а так, заметочка на семь абзацев) может претендовать на хрестоматийность. Это — типичный пример того, как думают, как «теоретизируют», как «анализируют» сегодня наши «коммунисты» — члены (и бывшие члены) многочисленных микроскопических обломков позорно загнувшейся КПСС.

Крошечная статья Якушева посвящена съезду дугинской «Евразии» и поражает прямо-таки энциклопедическим невежеством. В лучших традициях теоретиков и публицистов «малых компартий» Якушев убежден, видимо, что знание фактов — вещь излишняя. Достаточно «классового чутья» или того, что он считает «классовым подходом».

Вот результат: Якушев смело пишет: «…может быть, со временем «Евразия» займет место сегодняшнего «Единства»… у «Евразии» есть то, чего нет у «Единства», строившегося наспех как партия власти под нового президента, у «Евразии» есть идеология. Если в «Единстве» каждой твари по паре, и основная идея членов партии — быть ближе к кормушке, то в «Евразии» собрались «идейные борцы» за великую Россию, полные мессианских планов. Это как раз то, что нужно сегодняшнему российскому капиталу, пытающемуся утвердиться на постсоветском пространстве и вступающему на этой почве в конфликты с капиталом западным, прежде всего американским». Здесь что ни фраза — то перл невежества. Грамотный политолог (тем более такой, который считает себя марксистом) смотрит не на лозунги, а на дела. А дела такие: «Евразия» не получила и сотой доли тех денег, которые даны (и даются) «Единству». Относительно «Евразии» нет (и в принципе не предвидится появления) закрытых инструкций для местных властей, гарантирующих сращивание исполнительной власти с политическим движением, как это было в случае «Единства». «Основная идея» членов «Единства», может быть, и «быть поближе к кормушке», но вот основная идея самой партии такова: консолидация правящего класса вокруг «вертикали власти». И только человек, ничего не понимающий в текущем политическом процессе и совершенно девственный в теории политических наук, может утверждать, что у «Единства» нет идеологии. У «Единства» есть четкая и ясная идеология — идеология «военного тэтчеризма»: неолиберализм в экономике и поддержка его при помощи сильного буржуазного государства в политике. Вот и все.

Для этого и создана «партия власти» («Единство») и к этой партии власть относится серьезно. Настолько серьезно, что даже выкрутила недавно руки Лужкову и «Отечеству», принудив их примкнуть к «Единству».

Д. Якушев смело сообщает читателям о своих открытиях относительно конкурентной борьбы российского капитала с западным (американским в первую очередь) «на постсоветском пространстве». Якушев считает себя марксистом. Но марксист должен подкреплять такие выводы примерами. Должен показать, скажем, где и когда путинский режим (выражающий, очевидно, интересы этого самого российского капитала) вытеснил с российского рынка западных капиталистов, чтобы создать преимущественные условия для отечественных. У какого западного (американского) собственника какое предприятие было отобрано и отдано российским капиталистам. Какие протекционистские меры предприняты для защиты российских производителей. И т. п.

Что-то за год власти Путина таких действий не видно. Зато есть другое: активное привлечение западного капитала в Россию, выплата акциями российских предприятий части внешнего долга, облегчение западным банкам проникновения на российский финансовый рынок, ускоренный захват — при полной поддержке со стороны правительства — иностранным капиталом российской пищевой (в первую очередь кондитерской) промышленности, показательное давление на суд для возвращения западным владельцам Ломоносовского фарфорового завода наконец. И это именно при Путине (не при Ельцине!) решено провести такую реформу образования в России, которая неизбежно превратит страну в сырьевой придаток и полуколонию Запада.

Но зачем Якушеву знание фактов, если он чувствует в себе живое биение бессмертной сталинской мысли? Гораздо легче выучить упрощенные схемы убогих советских учебников — и подгонять затем под эти схемы реальность.

Идем дальше. Якушев называет Дугина «идеологом неофашизма». Это ерунда. Дугин претендовал на то, чтобы быть русским идеологом «новых правых». «Новые правые» и «неофашисты» — это два различные течения (и организационно и идейно) в праворадикальном движении. Настолько различные, что их представители в разных странах друг в друга стреляли, убивали, сдавали друг друга полиции, а случалось (в Испании), что «новые правые» вступали в договорные отношения с леваками и поставляли левакам информацию и документы, сообщали им, где прячутся неофашисты, и т. п.

Все-таки хорошо бы знать, о чем пишешь, — и не позориться. Сегодня Дугин — даже не вполне «новый правый». Сэволюционировав к старообрядчеству, он превратился преимущественно в традиционалиста, а это уже совсем другой коленкор. Именно идея традиционализма (и деньги Кремля, конечно) позволила Дугину собрать под одну крышу представителей РПЦ и староверов, мусульман, буддистов, хасидов. И предложенная Дугиным «Евразии» программа — программа очень умеренная, вполне «сменовеховская» по своему содержанию.

Я не буду — чтобы не отвлекаться от темы — подробно разъяснять, почему то, что Якушев написал об «идеологии Дугина» и его прошлой деятельности, — чепуха. Скажу только, что Дугина я знаю лично и знаю, что он внимательно следит за всем, что о нем пишут. И если его сильно и по делу задевают — старается «дать отпор». Но Якушеву никакого «отпора» Дугин, конечно, давать не будет. Я представляю себе, как Дугин будет смеяться, прочитав статью Якушева. А отсмеявшись, скажет: «Ну и дураки же эти левые!». И будет прав, к сожалению.

Идем дальше. «Создавая «Евразию», Дугин увел за собой часть лимоновской НБП, но часть незначительную, — пишет Якушев. — Не есть ли в этом случае арест Лимонова, по явно натянутым обвинениям, попытка «зачистить» крайне правую часть политического спектра, оставив здесь лишь поддерживаемую элитой «Евразию»? В эту схему укладывается и недавний раскол в РНЕ, причем в СМИ проходила информация, что за расколом стоит власть». Все это Якушев, подобно современным буржуазным журналистам, просто высосал из пальца, а что не высосал — притянул за уши. Уходя из НБП, Дугин создал вовсе не «Евразию», а «Арктогею». Было это давным-давно — и с тех пор от «Арктогеи» остались рожки да ножки (поскольку одних своих последователей Дугин выгнал, а другие ушли сами). После этого Дугин побывал в советниках у Селезнева (и помогал Селезневу создавать его «Россию»), у Шойгу (помогал создавать «Единство»), и вот недавно Дугину доверили возглавить пусть маленькое, но свое пропрезидентское движение. «Недавнему» расколу в РНЕ уже год, и к мифическим планам «зачистки» крайне правой сцены под «Евразию» (такой план существует исключительно в голове у Д. Якушева) раскол отношения не имел. Действительно, организатор раскола Кассин, по единодушному мнению всех, кто разбирается в теме, — агент ФСБ. Сначала Кассин стал «правой рукой» Баркашова, «разоблачив» одного за другим конкурентов как «агентов мирового сионизма», а затем — сверг Баркашова (под тем предлогом, что тот спился и в пьяном виде расстрелял из лука икону какой-то — Казанской, кажется, — богоматери). Между прочим, все это не так дико и бредово, как может показаться неподготовленному человеку: соратники Баркашова знали, что тот в последнее время сильно пьет, и знали, что у Баркашова давно есть такое хобби — изготовление боевых луков. Баркашов в ответ на собственное свержение исключил из «движения» Кассина и его сторонников. А братья Лалочкины на радостях предали анафеме и тех и других. Так мощная когда-то РНЕ распалась на три конкурирующие и грызущиеся друг с другом структуры, одновременно потеряв массу членов, которые, глядя на все это, просто «отошли от движения». При этом две из трех основных организаций просто откровенно контролируются спецслужбами: Кассин, как я уже говорил, — человек ФСБ, а братья Лалочкины, как давно установлено, — креатура МВД. Кассинская организация, самая крупная численно, сразу же провозгласила себя пропутинской. Но к «Евразии» все это никакого отношения не имеет. В «Евразию» осколки РНЕ не входят. «Пикейный жилет», как водится, попал пальцем в небо.

А вот другой пример кухонной политологии: «…лимоновцам теперь остается только радикально полеветь либо придется идти в одних шеренгах евразийцев с банкирами и прочими богатеями, которых лимоновцы так сильно не любят». Доморощенный аналитик Д. Якушев смело дает советы национал-большевикам, не имея никакого внятного представления ни об идеологии, ни о практике национал-большевизма и евразийства. Иначе бы он знал, что национал-большевики могут себе позволить в одних колоннах и с банкирами идти (если, конечно, это «правильные» банкиры, евразийские), и с теми, кого Якушев считает «радикальными левыми», поскольку самым главным национал-большевиком был у нас, конечно, Сталин. Лимоновцы Якушева, понятно, не послушались: вместо того, чтобы срочно «радикально полеветь», они взяли да и устроили на Пушкинской площади митинг совместно с ультраправыми.

У Якушева в его заметке еще много таких несуразностей. Скажем, ни на чем не основанное убеждение, что Михаил Леонтьев — «главный кремлевский журналист-пропагандист» (Леонтьев об этом всего лишь мечтает). Или могучий вывод о том, что наши фашисты — «в ближайшем резерве» у российских властей и капитала. Некоторые, может, и в резерве, но уж никак не* в ближайшем. В ближайшем резерве у «властей и капитала» фашисты оказываются тогда, когда возникает серьезная угроза, что в самое близкое время система буржуазной демократии перестанет сдерживать и нейтрализовывать противников капитализма. Где у нас в России Д. Якушев нашел признаки такого стремительного наступления левых сил — бог весть.

Так что же на самом деле такое эта «Евразия»? Часть общей стратегии путинского режима по консолидации правящего класса бюрократ-буржуазии. В качестве основной «партии консолидации» выступает «центристское» «Единство». На роль «левопатриотического» звена в рамках этой стратегии выбрана селезневская «Россия» (Кремль пытался сагитировать на эту роль КПРФ, но Зюганов с компанией отказались, испугавшись, что их и без того уже сильно дискредитированная партия в результате вообще исчезнет). В качестве «правопатриотического» звена должна выступать «Евразия». Это не все. Кремль ведет активную работу по созданию еще одного звена — «правого, но не патриотического» (праволиберального), на базе лояльной части СПС. Ради этого Кремль даже выделил немалые деньги на развал «Яблока», активно мешающего этим планам (между прочим, в Кремле сегодня сидят люди гибкие и не склонные к идейным истерикам: они и явлинцам предлагали поиграть в эту игру, но «Яблоко» — за исключением Мизулиной — их по простоте не поняло). Если бы на левом фланге, помимо «патриотов», было бы какое-то заметное «интернационалистское» крыло — Кремль и здесь бы приложил заметные усилия по созданию еще одного звена, аналогичного предыдущим. (Кстати, подготовительную работу в этом направлении проводил в прошлом году небезызвестный Марат Гельман, старый друг еще более небезызвестного Глеба Павловского).

С чем все это связано? Ну никак не с «конкурентной борьбой на постсоветском пространстве». Все проще. При Ельцине нами правила обычная воровская шайка. Психология у нее была тоже обычная воровская: украсть побольше — и смыться подальше (в данном случае подразумевалось: смыться куда-нибудь на Запад, на Бермуды или Багамы и жить там припеваючи). Но вдруг оказалось, что на Западе есть много желающих отнять украденные денежки — под тем предлогом, что они «добыты незаконным путем» (скандал с «Бэнк оф Нью-Йорк» и т. п., вплоть до «дела Бородина»), Пришлось воровской шайке переквалифицироваться в банду (мафию). А чем мафия отличается от воровской шайки? Тем, что она не просто ворует и убегает, а собирает дань на своей территории — притом регулярно, устанавливает границы, организует производство, защищает свою территорию, договаривается с другими бандами.

Именно эта необходимость для правящего класса превратиться из воров в бандитов и привела к замене Ельцина Путиным.

Вернемся к Якушеву. Якушев, конечно, вправе думать, что он специалист по всем вопросам. И вправе о своих раздумьях во все газеты писать. Будем надеяться, что эта его деятельность, кроме явного вреда, принесет и некоторую пользу: продемонстрирует всем, кто способен самостоятельно думать, что до тех пор, пока в России не будет нового, никак не связанного с советским, капээсесовским прошлым, левого движения, а будет посткапээсэсовская «левая тусовка», и эта тусовка будет состоять из таких вот доморощенных «теоретиков» и кухонных «аналитиков», «пикейных жилетов», правящий класс может ничего не опасаться — таких «левых» можно будет и дальше, как это уже было не один раз, побивать картонным мечом.

19–23 мая 2001

Оформление обложки книги — Маркс перед персональным компьютером — рождало надежду, что этот сборник отечественных постсоветских марксистских штудий будет радикально отличаться (в лучшую сторону, естественно) от аналогичных советских. Увы, этой надежде не суждено было сбыться.

В первом же абзаце «Введения» А. Баллаев объявляет себя приверженцем учения Маркса и довольно едко отзывается о критиках Маркса, Маркса не читавших (или пытавшихся читать, но так и не продвинувшихся дальше первой главы первого тома «Капитала»), В другом случае такая последовательность во взглядах и нежелание следовать конъюнктуре вызвали бы у меня уважение: действительно, у нас в стране развелась тьма-тьмущая критиков Маркса, его не читавших, — причем это именно те же люди, которые до 1991 г. Маркса восхваляли (тоже, впрочем, не удосужившись прочесть!). Но вскоре в книге Баллаева обнаруживаются менее вдохновляющие пассажи: автор, например, заявляет, что не намерен полемизировать с критиками Маркса, поскольку все нынешние претензии к Марксу — вымышленные, облыжные, повторяющие старые, давно опровергнутые штампы и потому-де не заслуживающие внимания. Это — точная копия советского подхода (начиная со времен сталинизма), в соответствии с которым Маркс должен был позиционироваться как «гений всех времен и народов», не допускавший ошибок, и потому всякие претензии к Марксу — это не более чем «происки мирового империализма».

Между тем такая претензия к Марксу, как упрек в панэкономизме (действительно, не новая, а старая, «классическая» претензия), вполне обоснована. И логика подсказывает, что автору, прямо заявляющему о своей любви к Марксу, правильнее было бы ответить на эту претензию, а не отмахиваться от нее. Тем более, что это не так уж трудно сделать: нужно лишь внятно и аргументировано указать на базисную роль экономических факторов в социальных процессах и истории развития общества, показать гигантскую, эпохальную роль Маркса в развитии именно политэкономии, превращении ее в подлинную науку (то есть показать, что было до Маркса и что стало после), указать на героический прорыв Маркса, поднявшего политэкономию до философии, — и затем, продемонстрировав грандиозность труда и очевидную неподьемность его для одного человека, напомнить, что в сутках всего 24 часа, что любой человек должен есть, пить, спать и т. д. (то есть не может заниматься научными штудиями круглосуточно), что Маркс не был академическим «научным сотрудником», стригущим гранты неолиберальных фондов, а был нищим преследуемым политэмигрантом, — и что ему не хватило жизни даже для завершения «Капитала». Так что где уж там говорить еще и о создании им законченной системы этики или полновесной эстетической теории! Да, Маркс — панэкономист, но панэкономист вынужденный. Претензия справедлива, но давайте посмотрим, могло ли быть по-другому. Для грамотного марксиста все это четко и подробно расписать — не проблема. Но Баллаев этого не делает. Ему легче презрительно отмахнуться. Очень жаль. Такая позиция только дискредитирует марксизм и марксистов.

Другой пример: Баллаев — в точном соответствии с советской ортодоксией — отказывается признавать различие между Марксом «ранним» (антропологическим) и Марксом «поздним» (экономическим), провозглашая это различие надуманным (изобретенным врагами марксизма) и утверждая, что «поздний» Маркс содержит в себе в качестве органической составляющей Маркса «раннего». И это несмотря на то, что целых две главы помещенной в сборнике статьи «Маркс о социализме» — «Философская антропология» и ««Антропологический социализм»» — наглядно демонстрируют обратное! А ведь давно уже множеством авторов доказано, что хотя зияющей пропасти между взглядами «раннего» Маркса и «позднего» Маркса действительно нет, но это все-таки «два разных» Маркса: первый исследует в основном феномен отчуждения, а второй — феномен эксплуатации. И это различие настольно серьезно, что два крупных отряда левого движения — ортодоксальные компартии и «новые левые» — ведут свои линии каждый от «разных» Марксов: первые — от Маркса «позднего», экономического, вторые — от «раннего», антропологического.

Вообще, перед нами типичный сборник статей советского историка марксистской философии по истории марксистской философии. В СССР такие статьи выходили в огромном количестве. Это была прекрасная кормушка для конформистов и карьеристов. Знание темы там успешно подменялось начетничеством, самостоятельное мышление не поощрялось, а те немногие авторы, кто его проявлял, даже оставаясь при этом вполне марксистами — такие, как Михаил Лифшиц, Эвальд Ильенков, — сталкивались из-за этого с многочисленными неприятностями и проблемами.

Но в советский период, во всяком случае, было понятно, почему существует это явление, и даже можно было найти в нем что-то полезное: в значительной части таких статей те или иные работы и положения Марксовой философии просто «разжевывались» до уровня, доступного студенту-середнячку. Можно было не штудировать Маркса к экзамену, а прочитать вот такую «разжевывающую» статью — и достаточно.

Но сегодня «марксистско-ленинскую философию» в принудительном порядке у нас в университетах не изучают. И потому абсолютно непонятно, к какому читателю обращена книга Баллаева. Если к грамотным марксистам (и уж тем более специалистам по марксистской философии) — то ничего нового в этой книге нет. И не только ничего нового, но и ничего такого, чего нельзя найти собственно в работах Маркса. Если же книга адресована молодому читателю, интересующемуся марксизмом, то для него она слишком фрагментарна (это же сборник статей по отдельным, очень узким вопросам!), слишком занудна и слишком сложна. И уж ни в коем случае книга Баллаева не является попыткой развития марксизма, адаптацией его к современным — весьма отличным от XIX века — условиям.

Например, до трети книги занимают статьи, посвященные различным аспектам критики Марксом философии Штирнера. Возможно, выход таких статей был бы уместен в начале прошлого века, когда на волне увлечения Ницше был «переоткрыт» Штирнер — и у него появилось немало последователей-анархистов. Но сегодня, когда никакого увлечения Штирнером нет, последователей его можно пересчитать по пальцам, а идеи «святого Макса» выглядят откровенно устаревшими и даже забавными, пересказ Марксовой критики взглядов Штирнера выглядит нелепо даже с чисто академической точки зрения. В конце концов, если это кому-то понадобится, он может легко прочитать первоисточники: и «Немецкую идеологию», и «Единственного и его собственность». И то и другое переведено и не раз у нас издано.

Особенно удручает полное игнорирование Баллаевым зарубежной марксистской мысли XX века. Большинство тех тем, которые он рассматривает в книге, задолго до Баллаева — и гораздо лучше и плодотворнее его — разработано Дьёрдем Лукачем, Карлом Коршем, Лучано Колетти, Гербертом Маркузе, Анри Лефевром, Джулио Пьетронерой и Карлом Лёвитом. Но Баллаев их высокомерно игнорирует. Для него нет, похоже, никакого развития марксизма после первых десятилетий XX века. Плеханов, Ленин — а сразу после них Баллаев (при этом буржуазных, немарксистских авторов — Дарендорфа, Мизеса, Бердяева — Баллаев с готовностью цитирует!). Ладно бы такое невежество демонстрировал студент «времен застоя». Для него и Маркузе и Корш были недоступными спецхрановскими авторами. Но чтобы так себя вел старший научный сотрудник Института философии РАН «перестроечных» и «постперестроечных» времен…

Да, в книге Баллаева нет грубых ошибок. (Не могу не заметить — в скобках, — что ошибок мелких и для грамотного марксиста странных, нелепых и даже смешных в книге полно. Но почти все они (за исключением смешения Баллаевым понятий «отчуждение» и «опредмечивание») к собственно теории отношения не имеют. Да, Баллаев «промахивается» на четверть века с датировкой первой публикации «Экономическо-философских рукописей 1844 года». Но, во-первых, эта работа в 1927 г. действительно вышла под другим названием, а во-вторых, если читателю будет нужно, он возьмет том Маркса и оттуда, а не из Баллаева, узнает все, что захочет, о первой публикации этой работы. Да, называет эту работу Маркса Баллаев почему-то не «Экономическо-философские рукописи», а «Философско-экономические». Тоже нестрашно: читатель в конце концов нужную работу найдет. Аналогично и с «Экономическими рукописями 1857–1858 годов» (более известными как «Grundrisse»), почему-то переименованными Баллаевым в «Экономические рукописи 1857–1861 гг.». Но все-таки для профессионального «марксоведа» и «с.н.с.» ИФ РАН такие ошибки — ошибки стыдные.) Да, Баллаев хорошо проштудировал источники и знает свою тему. А тех тем, в которых он не силен, он не касается, с порога отвергая всякую критику Маркса как «облыжную». То есть статьи Баллаева грамотные и правильные. Но лишь потому, повторю, что абсолютно неоригинальные, вторичные. В тех же двух статьях, завершающих сборник, в которых Баллаев выходит за рамки добросовестного пересказа и «разжевывания» Маркса («Маркс и «глобальные проблемы»» и «Перспективы социализма: настоящее и будущее»), автор оказывается удивительно робок, осторожен, невнятен и неинтересен.

Итак, или грамотное и основательное «разжевывание» узких вопросов — или неинтересные и необязательные попытки рассуждений на общие темы («взгляд и нечто»).

Удивительное дело: Советского Союза давно уже нет, а советская академическая наука осталась. Осталась — и старательно делает вид, что ничего не изменилось, что из произошедших у нас на глазах событий планетарного масштаба не надо делать никаких выводов.

Казалось бы: требования, которые ставит современность перед теми, кто называет и считает себя последователями Маркса, чрезвычайно высоки — возможно, как никогда раньше. А эти последователи, словно ничего не случилось, продолжают печь статьи по старому бюрократическому шаблону: «критика К. Марксом взглядов буржуазного мыслителя такого-то в работе такой-то»…

Горе. Хоть плачь.

10 января — 13 марта 2004

Правительство так долго и старательно запугивало всех политическим экстремизмом, что экстремизм стал модой. Роман «Камикадзе» — первая ласточка этой моды и вернейший ее показатель: если издается и, как говорят, взахлеб читается бульварный роман о революционерах-террористах в современной России, значит, правительство своего добилось.

Издательство рекламирует книгу так: «Первая в России книга о «новом русском терроризме»… Очень скоро их лица заполонят первые полосы центральных газет. Их именами будут пугать детей и продажных чиновников. Рано или поздно они погибнут, но оставят после себя сотни сожженных «мерседесов», десятки взорванных банков, памятников и офисов, тысячи трупов… Они — члены «Красных бригад», новые террористы, русские камиказде». В реальности никаких «Красных бригад» в России, естественно, нет — в отличие от Стогова, но, конечно, реального Стогова, а не такого рекламного «Ильи Стогова», которого рисует помещенная на странице обложки «биографическая справка»: Родился в 1970-м в Ленинграде, свыше 10 лет работает журналистом, сотрудничает со всеми (именно так и написано: со всеми\) крупнейшими отечественными газетами и журналами, «сюжеты его книг основаны на подлинных материалах журналистских расследований» (ха-ха!). Автор романов «Череп императора» и ««Кровавая Мэри» по-ирландски». К сему приложена фотография некоего человека в широкополой шляпе, который раскуривает сигару, тщательно пряча лицо. Такой вот новый «Белый орел», с 17-летнего возраста пишущий во все крупнейшие издания. Ха-ха-ха.

Роман под стать автору. Главный герой — молодой писатель Даниил, автор книги о левом терроризме на Западе. Отрывки из книги Даниила приводятся — и оказываются на самом деле пересказом мерзеньких советских книжонок «профессиональных левоедов» Эфирова и Витюка, перемешанным с телегами известного питерского левака, экс-анархо-коммуниста, экс-троцкиста, экс-лимоновца, а ныне — коммуниста-интернационалиста и профессионального журналиста Дмитрия Жвания. В результате «писатель Даниил» валит в одну кучу реальные факты о «Бригате Россе», РАФ и городской герилье вообще — и самые фантастические (хотя часто и красивые) домыслы о них.

Главного героя Даниила ФСБ внедряет в Боевую группу левацкой организации «Прямое действие». Организации такой, конечно, в природе нет — есть анархосиндикалистская газета с таким названием, страшно скучная и убогая. Но у Стогова такая путаница присутствует постоянно. «Прямому действию» приписываются взрывы памятников (акции РВС и А. Соколова); пропагандистские оранжевые акции, проводившиеся в действительности когда-то анархо-синдакалистами и анархо-коммунистами; тексты и лозунги, действительно публиковавшиеся в «Лимонке», «Бумбараше-2017» и «Черной звезде». Собирается «Прямое действие» в «бункере» (как реальная Партия диктатуры пролетариата в Самаре), который при ближайшем рассмотрении оказывается подвалом (как у Лимонова).

В романе у Стогова много таких несуразностей: вместо «freelance» он пишет «free-lend», роман Гибсона «Нейромансер» именует, естественно, «Нейромантом» (чувствуете разницу?) и т. д. и т. д.

Умиляет описание жизни и деятельности Боевой группы. Занятия у боевиков-подпольщиков такие: ограбления банков и обменных пунктов (со стрельбой и трупами), оральный секс и пьянка. Пьют везде — начиная от самых страшных и загаженных забегаловок и кончая самыми шикарными ночными клубами. Подозреваю, что у многих читателей возникнет желание пожить такой жизнью.

Кульминация — это, конечно, захват в заложники премьер-министра Японии на смотровой балюстраде Исаакиевского собора. Тут, правда, выясняется, что все это — провокация ФСБ, и сам руководитель боевой группы бесстрашный Густав — агент ФСБ. ФСБ заинтересована в щедром финансировании, поэтому сама создает террористические группы и сама же с ними борется. Это у Стогова внезапно в романе возникает «правда жизни» — судя по публикациям в прессе, РВС действительно возник на свет в результате полицейской провокации, и эфэсбешники сами снабжали эрвеэсовцев взрывчаткой, сами закладывали пластит в церетелевского уродца, сами его оттуда вынимали.

Интересно в романе даже не это совпадение с реальностью. Интересно, что у Стогова не только мир левацкого подполья — это мир ублюдков, но и «внешний», официальный мир — мир банкиров, высокооплачиваемых журналистов, эфэсбешников — мир таких же подонков. И главный герой, единственный оставшийся в живых из боевой группы, отсидев символический срок, вместо того чтобы почивать на лаврах и сотрудничать с ФСБ дальше, захватывает базу ВВС, залезает в многоцелевой истребитель и — летит обстреливать ракетами Кремль. Это — тема для социального психолога. Законы жанра препятствуют, оказывается, хэппи энду и победе «хороших парней» из правоохранительных органов над «плохими террористами»: наш читатель бульварных романов, потребитель пульп-массы не верит в «хороших эфэсбешников» и не сочувствует сегодняшним властям. Террорист-самоубийца — положительный герой бульварного романа. Не слабо, однако.

14 марта 1999