Семь часов утра, понедельник, пятьсот лет после Конца Света, и гоблины снова забрались в погреб. Миссис Скаттергуд, хозяйка гостиницы «Семь Спящих», клялась, что во всем виноваты крысы, но Мэдди Смит было виднее. Только гоблины способны зарыться в кирпичный пол, к тому же, насколько она знала, крысы не пьют эль.

Еще она знала, что в деревне Мэлбри, как и во всей долине Стронд, некоторые вещи никогда не обсуждаются, а именно все чудное, необъяснимое или хоть чем-то необычное. Фантазировать считалось почти таким же прегрешением, как задаваться, даже снов боялись и ненавидели, поскольку именно через сны (по крайней мере, так гласила Хорошая Книга) асы пришли из Хаоса и лишь во сне сохранилась власть фейри, которые выискивали возможность вернуться в мир.

Так что жители Мэлбри изо всех сил старались не видеть снов. Они спали на голых досках вместо матрасов, избегали тяжелых ужинов. Что же до сказок на ночь — ха! У детишек из Мэлбри было куда больше шансов послушать о муках святого Сепуке или последних Чистках в Конце Света, чем о волшебстве или Подземном мире. Это не означает, что волшебства не существовало. Вообще-то за предыдущие четырнадцать лет на долю деревни Мэлбри так или иначе выпало больше чудес, чем на долю какого-либо другого места в Срединных мирах.

Это все из-за Мэдди, конечно. Мэдди Смит была выдумщицей, сказочницей и даже хуже. Именно ее винили во всем необычном, что происходило в деревне. Если бутылка пива упала с полки, если кошка забралась на маслобойню, если Адам Скаттергуд бросил камень в бродячего пса, а попал в окно — десять к одному, что опять все шишки посыплются на Мэдди.

А когда она возражала, люди говорили, что у нее и до этого был нелегкий характер, что ее невезение началось в день ее рождения и что добра не жди от ребенка с руинной меткой — ржавым знаком на руке девчонки Смита,—

который кое-кто из стариков называл ведьминой руиной и который было не свести, сколько ни скреби.

Либо так, либо вини гоблинов, иначе известных как добрый народец или фейри. Нынче летом гоблины перешли от простых набегов на погреба и воровства овец (иногда и покраски оных в синий цвет) к самым гадким и грубым шуткам: подбросили конский навоз на ступеньки церкви, насыпали соды в вино для причастия, чтобы оно зашипело, превратили уксус в мочу во всех банках маринованного лука в лавке Джо Гроусера…

А поскольку никому не хватало смелости упоминать о них или хотя бы признавать, что они вообще существуют, Мэдди приходилось бороться с паразитами из-под холма в одиночку, своим собственным способом.

Никто не спрашивал ее, как ей это удается. Никто не видел девчонку Смита за работой. И никто никогда не называл Мэдди ведьмой, за исключением Адама Скаттергуда, хозяйского сына, во многих отношениях хорошего мальчика, но склонного под настроение к сквернословию.

Кроме того, все полагали, что слова ни к чему, что руинная отметина девочки говорит сама за себя.

Мэдди принялась разглядывать ржавую метку. Та походила на какую-то букву или знак и иногда слабо светилась в темноте или горела, словно к ней прижали что-то раскаленное. Мэдди заметила, что знак горит и в этот момент. Так часто бывало, когда добрый народец ошивался поблизости, — словно что-то внутри девочки не знало покоя и отчаянно хотело вырваться на волю.

Тем летом метка зудела чаще, чем обычно, ведь гоблины кишели вокруг в немыслимых количествах. Был единственный способ унять зуд — прогнать их. Другие свои силы девочка не пробовала и по большей части не использовала. Хотя иногда это и было непросто — все равно что притворяться, будто не голоден, когда на столе любимая еда, — но Мэдди понимала, почему надо вести себя так.

Заговоры и руны — это уже плохо. Но волшебство, подлинное волшебство, — совсем уж опасное дело. Если слухи о нем достигнут Края Света, где слуги Ордена день и ночь трудолюбиво изучают Слово…

Самой страшной тайной Мэдди — ее она доверила лишь своему лучшему другу, типу, известному как Одноглазый, — было то, что, как это ни постыдно, ей нравилось колдовать. Более того, ей казалось, что она может преуспеть в волшебстве. Как любой талантливый человек, Мэдди мечтала извлечь из своих способностей пользу, продемонстрировать их другим людям.

Но это было невозможно. В лучшем случае это было бы воспринято как «задаваться».

А в худшем? Людей подвергали Чистке и за меньшее. Мэдди перевела взгляд на пол погреба и широкий лаз, который уродовал пространство. Это точно была гоблинская нора, по крайней мере больше и куда грязнее, чем лисья. Разбросанная вокруг земля еще хранила следы когтистых широких лап. Камни и кирпичи были свалены в углу и небрежно прикрыты грудой пустых бочонков. Не без удовольствия Мэдди подумала, что вечеринка, похоже, выдалась веселая и слегка хмельная.

Засыпать нору легко, размышляла она. Фокус, как всегда, в том, чтобы так все и осталось. Юр, Защитницы, хватило для дверей церкви, но известно, что гоблины весьма уперты, когда дело касается эля. Мэдди знала, что в данном случае одного наговора не хватит, чтобы надолго удержать их на расстоянии.

Ладно. Тогда кое-что еще.

Заостренной палочкой девочка нарисовала на утоптанном полу две руны. Она подумала, что Наудр, Связующая, подойдет:

а к ней можно добавить Ур, Могучего Быка, под углом ко входу в нору:

Теперь не хватало только искры.

Той искры, которая была в этих действиях единственным настоящим волшебством. Кто угодно, знакомый с рунами — которые, в общем-то, всего лишь буквы древнего языка, — может выучиться писать их. Мэдди знала: фокус в том, чтобы заставить их действовать.

Сперва это было непросто. Но потом работать с рунами стало не сложнее, чем чиркать спичкой. Мэдди пробормотала коротенький заговор:

— Каждый повержен огнем…

Буквы пылали несколько секунд, затем померкли до предупреждающего мерцания. Гоблины увидят их, как видит Мэдди, а миссис Скаттергуд, которая презирает грамоту (поскольку ей не обучена), и те, кто считает магию происками дьявола, подумают, что это всего лишь царапины в пыли. Все смогут и дальше притворяться, будто это не гоблины, а всего лишь крысы.

Внезапно в дальнем темном углу погреба что-то зашуршало. Мэдди обернулась и увидела в тени движение: кто-то юркнул в промежуток между двумя бочками, и было это создание куда крупнее, чем обычная крыса.

Мэдди поспешно встала, подняла свечу повыше, чтобы осветить оштукатуренную стену. Ничего не было слышно, никто не двигался, но тени дергались и дрожали.

Мэдди шагнула вперед и посветила свечой прямо в угол. По-прежнему никакого движения. Но всякое существо оставляет след, который лишь немногие умеют видеть. Там кто-то был, Мэдди ощущала это. Теперь она даже чувствовала запах: кисло-сладкий холодный запах корешков и пряностей, долго пролежавших под землей.

Мэдди вновь вспомнила о хмельной вечеринке. Такой хмельной, должно быть, что один кутила, одурманенный превосходным элем миссис Скаттергуд, забыв о всякой осторожности, свернулся в клубок где-нибудь в темном углу, чтобы исцелить сном последствия излишеств. И вот он в ловушке, кем бы он ни был. В ловушке за грудой бочонков из-под эля: нора запечатана, погреб заперт.

Сердце Мэдди забилось чуть быстрее. За все эти годы ей ни разу не выпало подобной возможности — увидеть одного из фейри так близко, поговорить с ним и услышать ответ.

Она попыталась вспомнить то немногое, что знала о добром народце из-под холма Красной Лошади. Забавные существа, скорее шаловливые, чем злобные, любители хорошо выпить и красиво поесть. И что-то еще задержалось в уголках памяти. Рассказ Одноглазого, быть может? Или какой-нибудь ловкий трюк, какой-нибудь заговор, который поможет ей справиться с существом?

Мэдди оставила свечу на крышке бочонка и подошла посмотреть, кто прячется в углу.

— Я знаю, ты здесь, — тихо прошептала она.

Гоблин — если это был гоблин, а не просто крыса — промолчал.

— Выходи, — продолжала Мэдди. — Я тебя не трону.

Никто не пошевелился, разве только пласты теней, потревоженные пламенем свечи. Мэдди вздохнула, словно от разочарования, и посмотрела в другую сторону.

В тенях что-то таилось; она видела это уголком глаза.

Девочка застыла, она стояла, явно погруженная в раздумья. В темноте кто-то начал красться между бочками, очень тихо.

Мэдди по-прежнему не двигалась. Только ее левая рука пошевелилась, пальцы сложились в привычную фигуру, Беркану, руну разоблачения.

Если это крыса, Беркана ей покажет!

Но это была не крыса. Дымка — всего лишь дымка — золота фейри мерцала в кольце большого и указательного пальцев.

Мэдди бросилась вперед. И очень вовремя. Существо тотчас принялось бороться. Хотя Мэдди его не видела, она совершенно определенно чувствовала, как оно вертится и брыкается в ее руках, стараясь укусить. Затем, поскольку девочка продолжала крепко держать его, существо в конце концов обмякло, тень слетела с него, и Мэдди ясно его увидела.

Оно — он — был немногим больше лиса, с ловкими ручками и опасными зубками. Большую часть тела покрывали доспехи — металлические бляшки, кожаные ремни, половинка кольчуги, для подгонки грубо обрезанная снизу. С коричневого длинноусого лица пронзительным, нечеловеческим золотом светились глаза.

Он дважды моргнул, глядя на Мэдди. Затем без всякого предупреждения пулей метнулся между ее ног.

Он мог даже спастись — он был быстр, как ласка, — но Мэдди это предвидела и пальцами послала вслед Иса, Ледяную, приморозив гоблина к месту.

Он рвался и извивался, но ступни его крепко сцепились с землей.

Гоблин выплюнул из-за заостренных зубов блуждающий огонек, но Мэдди по-прежнему его не отпускала.

Гоблин выругался на множестве языков, в том числе животных и фейри, и в заключение вылил ведро грязи на семью Мэдди — и ей пришлось признать, что по большей части его слова были правдой.

Наконец он перестал бороться и сердито уселся на пол.

— Ну и чего тебе надо? — спросил он.

— Как насчет… трех желаний? — с надеждой произнесла Мэдди.

— Забудь, — усмехнулся гоблин, — Что за историй ты наслушалась?

Мэдди была разочарована. Во многих сказках, которые она собирала последние несколько лет, кто-нибудь получал от фейри исполнение трех желаний, и ее довольно сильно расстроило, что это оказалось всего лишь выдумкой. И все же были другие истории, которые, по мнению девочки, могли содержать более практичные истины. Глаза Мэдди загорелись, когда она вспомнила то, что таилось в ее подсознании с тех пор, как она впервые услышала подозрительные звуки из-за бочки.

— Чего уж тут, можешь не спешить, — заметил гоблин, ковыряясь в зубах.

— Ш-ш-ш, — шикнула Мэдди. — Я думаю.

Гоблин зевнул. Он приобрел довольно нахальный вид, яркие золотые глаза светились лукавством.

— Не знаешь, что со мной делать, а? — спросил он. — Имей в виду, за меня отомстят, если я не вернусь домой.

— Отомстят? И кто же?

— Капитан, конечно, — ответил гоблин. — Боги, тебя что, в шкафу воспитали? А теперь ты меня отпустишь, хорошая девочка, и тогда никаких претензий, никто не зовет Капитана.

Мэдди улыбнулась, но промолчала.

— Кончай волынку, — продолжал гоблин. Похоже, ему стало не по себе. — Что толку держать меня тут? Все равно я ничего не могу тебе дать.

— Ну почему же, — возразила Мэдди, усевшись на пол и скрестив ноги. — Ты можешь назвать свое имя.

Гоблин молча уставился на нее широко распахнутыми глазами.

— «Кого назвал, того связал» — разве не так говорится в пословице?

Это была старая история, Одноглазый рассказал ее несколько лет назад, и Мэдди почти забыла ее в горячке момента. В начале первого года каждому существу, камню и растению дается тайное имя, которое подчиняет своего носителя воле любого, кому оно станет известно.

Мать Фригг знала истинные имена и использовала их, чтобы заставить все живое молить о возвращении ее мертвого сына. Но Локи, у которого было много имен, не был связан обещанием, и Бальдру Справедливому, богу Весны, пришлось остаться в Мире мертвых, царстве Хель, до Конца Света.

— Мое имя? — наконец переспросил гоблин.

Мэдди кивнула.

— Какое имя? Зови меня Опохмелиться-бы, или Кувшинчик-виски, или Пьяный-вдрабадан. Мне без разницы.

— Твое истинное имя, — уточнила Мэдди и снова нарисовала руны Наудр, Связующую, и Иса, чтобы укрепить лед.

Гоблин извивался, но вырваться не мог.

— Да на кой оно тебе вообще? — поинтересовался он. — И откуда ты, черт побери, столько об этом знаешь?

— Ну же, говори, — потребовала Мэдди.

— Ты никогда не сможешь произнести его, — юлил гоблин.

— Все равно скажи.

— Не скажу! Отпусти меня!

— Отпущу, — пообещала Мэдди, — как только ты мне его скажешь. А не то открою дверь погреба, и пусть солнце вершит свое черное дело.

Гоблин побледнел, ведь солнечный свет смертелен для доброго народца.

— Неужели вы это сделаете, госпожа? — заскулил он.

— Следи за мной, — ответила Мэдди, встала и направилась к люку (в тот момент закрытому), через который доставляли бочки с элем.

— Не надо! — заверещал гоблин.

— Имя, — настойчиво повторила она, положив руку на задвижку.

Гоблин забился еще сильнее, но руны Мэдди по-прежнему крепко держали его.

— Он тебя достанет! — визжал гоблин. — Капитан тебя достанет, и тогда ты пожалеешь!

— Последний шанс, — сообщила Мэдди и потянула задвижку.

Тонкий солнечный лучик упал на пол погреба всего в нескольких дюймах от лапы гоблина.

— Закрой, закрой! — завопил он.

Мэдди терпеливо ждала.

— Ну ладно! Ладно! Мое имя… — Гоблин протараторил что-то на своем языке, так быстро, словно насыпал в тыкву камешков и потряс. — А теперь закрой, закрой! — крикнул он и извернулся, чтобы оказаться как можно дальше от конца луча.

Мэдди захлопнула люк, и гоблин вздохнул с облегчением.

— Какая мерзость, — произнес он. — Такая хорошая девочка не должна вести себя так мерзко. — Он с укором смотрел на Мэдди. — Кстати, а зачем тебе мое имя?

Но Мэдди пыталась вспомнить слово, которое выпалил гоблин.

Сморкаться? Нет, не то.

Сна-ракки? Нет, и это тоже не то.

Сма-рики? Она нахмурилась в поисках верной интонации, зная, что гоблин постарается отвлечь ее, зная, что заговор не сработает, если она не сможет произнести имя точно.

— Сма…

— Зови меня Смачкин, зови меня Смажа, — принялся болтать гоблин, стараясь перебить заговор Мэдди своим. — Зови меня Скорпик, Склизик и Слизень. Зови меня Скользик, зови меня Скоро…

— Тихо! — прикрикнула Мэдди.

Слово вертелось на кончике ее языка.

— Ну так скажи его.

— Скажу.

Если бы только существо перестало болтать…

— Забыла! — В голосе гоблина звенел триумф. — Забыла, забыла, забыла!

Мэдди чувствовала, что теряет концентрацию. Слишком много приходилось делать одновременно; она не могла надеяться удержать гоблина в повиновении и вспомнить заговор, который подчинит его ее воле. Наудр и Иса вот-вот падут. Гоблин почти вытащил одну ногу и, злобно хлопая глазами, старался освободить и другую.

Сейчас или никогда. Забросив руны, Мэдди обратила всю волю на то, чтобы произнести истинное имя существа.

— Сма-ракки…

Это казалось верным — быстрым и взрывным.

Но как только девочка открыла рот, гоблин вылетел из угла, точно пробка из бутылки, и не успела она договорить, как он наполовину зарылся в стену погреба, копая так, словно от этого зависела его жизнь.

Если бы Мэдди сейчас остановилась и подумала, она бы просто приказала гоблину замереть. Если она произнесла имя верно, ему пришлось бы подчиниться и она не спеша допросила бы его. Но Мэдди не остановилась подумать. Она увидела, как пятки гоблина исчезают в земле, и в тот же миг выкрикнула слова — даже не заговор, — изо всех сил посылая в узкий лаз Турис, руну Тора.

Вышло похоже на фейерверк. Руна хлопнулась на кирпичный пол, подняв облако искр и небольшой, но едкий дымок.

Секунду или две ничего не происходило. Затем под ногами Мэдди раздался низкий рокот, и из норы понеслись брань, удары и рыхлая земля, словно кто-то внутри налетел на внезапную преграду.

Мэдди встала на колени и полезла в нору. Она слышала, как гоблин ругается, слишком далеко, чтобы достать, а теперь добавился еще и новый звук, какое-то скольжение, скрипение, шуршание, которое Мэдди почти узнала…

Гоблин заговорил тихо, но упрямо:

— Ну вот, любуйся теперь, чего наделала. Гог и Магог, выпустите меня!

Опять отчаянно полетела земля. Существо, пятясь, поспешно выбралось из норы и упало, споткнувшись о груду пустых бочек, которые раскатились с грохотом, способным поднять Семерых Спящих из их постелей.

— Что случилось? — спросила Мэдди.

Но прежде чем гоблин сумел ответить, кто-то выскочил из норы в стене. Несколько кого-то… нет, дюжины… нет, сотни жирных, коричневых, шустрых кого-то, лезущих из норы, точно…

— Крысы! — заорала Мэдди, подбирая юбку повыше.

Гоблин презрительно посмотрел на нее.

— А чего ты ждала? — сказал он, — Примени такие чары в Подземном мире, и не успеешь оглянуться, как окажешься по колено в воде и паразитах.

Мэдди испуганно глазела на нору. Она всего лишь хотела вернуть гоблина, но крик и поспешно брошенная руна, несомненно, призвали все, до чего она смогла дотянуться. Теперь не только крысы, но и жуки, пауки, мокрицы, многоножки, вертячки, уховертки и личинки жуткой струей били из норы вместе с мощным потоком сточной воды (возможно, из сломанной трубы), и все это единым кишащим варевом с ужасающей скоростью текло и извивалось из лаза по полу.

А затем, как раз когда девочка уверилась, что хуже и быть не может, наверху лестницы раздался скрип двери и до Мэдди донесся высокий и немного гнусавый голос из кухни:

— Эй, мадам! Ты там все утро собираешься торчать или как?

— О боги! Миссис Скаттергуд!

Гоблин весело подмигнул Мэдди.

— Ты меня слышала? — спросила миссис Скаттергуд. — Тут неплохо бы кастрюли помыть, или, по-твоему, это я должна возиться с ними?

— Минуточку! — поспешно крикнула Мэдди, пятясь к лестнице. — Вот только… разберусь тут кое с чем!

— Нет уж, сперва закончи работу здесь, — возразила миссис Скаттергуд. — Немедленно поднимись и вымой кастрюли. И если тот никчемный одноглазый прохвост снова заявится, скажи, что я велела ему убираться!

Сердце Мэдди забилось быстрее. «Тот никчемный одноглазый прохвост» — значит, ее старый друг вернулся после более чем года странствий, и никакое количество крыс и тараканов — или даже гоблинов — не удержит ее от того, чтобы повидаться с ним.

— Он был здесь? — поинтересовалась Мэдди, взбегая по лестнице. — Одноглазый был здесь?

Она, задыхаясь, выскочила на кухню.

— Ага. — Миссис Скаттергуд протянула ей чайное полотенце. — Хотя понятия не имею, с чего ты выглядишь такой довольной. Я-то думала, что ты из всех…

Она замолчала и задрала голову, прислушиваясь.

— Что это за шум? — резко произнесла она.

Мэдди закрыла дверь погреба.

— Ничего, миссис Скаттергуд.

Хозяйка подозрительно посмотрела на девочку.

— А как поживают крысы? — спросила она. — На этот раз ты с ними разделалась?

— Мне надо его увидеть, — сообщила Мэдди.

— Кого? Одноглазого прохвоста?

— Пожалуйста, — умоляюще протянула Мэдди. — Я ненадолго.

Миссис Скаттергуд поджала губы.

— Не за мои деньги, нет уж, — отрезала она. — Я плачу тебе хорошие деньги не за то, чтобы ты болталась с ворами и попрошайками…

— Одноглазый не вор, — возразила Мэдди.

— А ну-ка прекрати задаваться, мадам! — возмутилась миссис Скаттергуд. — Законы знают, что ты ничего не можешь с собой поделать, но ты хотя бы попытайся. Хотя бы ради отца и памяти своей святой матушки. — Она перевела дыхание быстрее чем за секунду. — И убери это выражение с лица. Можно подумать, ты гордишься тем, что…

И тут миссис Скаттергуд замолчала, открыв рот, потому что из-за двери погреба донесся какой-то шум. Это был довольно странный, поспешно удаляющийся звук, перемежаемый время от времени глухими ударами. Миссис Скаттергуд стало очень не по себе — словно в погребе могло что-то быть, кроме бочек с элем. И что это за отдаленные шлепки, как при стирке на реке?

— О Законы, что ты натворила?

Миссис Скаттергуд направилась к двери погреба.

Мэдди встала перед ней и одной рукой начертила Наудр на засове.

— Не надо туда ходить, я вас очень прошу, — взмолилась она.

Миссис Скаттергуд дернула засов, но рунный знак крепко держал его. Она обернулась и уставилась на Мэдди, обнажив, как хорек, злобные зубки.

— Ты немедленно откроешь мне дверь, — приказала она.

— Вы совсем, совсем не хотите, чтобы я ее открыла.

— Ты откроешь мне дверь, Мэдди Смит, если желаешь себе добра.

Мэдди еще раз попыталась возразить, но миссис Скаттергуд было не удержать.

— Держу пари, там сидит твой прохвост и распивает мой лучший эль. Либо ты откроешь мне дверь, девчонка, либо я позову Мэтта Ло и он упечет вас обоих в кутузку!

Мэдди вздохнула. Не то чтобы ей нравилось работать в гостинице, но работа есть работа, а шиллинг есть шиллинг, и ни то ни другое ей не светит после того, как миссис Скаттергуд заглянет в погреб. Через час заклинание выдохнется и все твари уползут обратно в нору. Тогда она сможет снова ее запечатать, устранить беспорядок, вытереть воду…

— Я все объясню… — снова начала Мэдди.

Но миссис Скаттергуд не желала слышать никаких объяснений. Ее лицо опасно покраснело, а голос возвысился почти до крысиного писка.

— Адам! — завизжала она. — Немедленно иди сюда.

Адам был сыном миссис Скаттергуд. Они с Мэдди всегда ненавидели друг друга, и именно мысль о его ухмыляющейся, довольной физиономии — и о своем давно не виденном друге, известном в некоторых кругах как одноглазый прохвост, — заставила ее решиться.

— Вы уверены, что это был Одноглазый? — спросила девочка.

— Ну конечно он! А теперь открой мне…

— Ладно, — сказала Мэдди и перевернула руну. — Но на вашем месте я бы часок подождала.

С этими словами она развернулась и убежала и была уже на пути к холму Красной Лошади, когда над кухней «Семи Спящих» взвился, точно дымок, далекий пронзительный визг, замер над еще не проснувшейся деревней Мэлбри и растаял в утреннем воздухе.

В деревне Мэлбри жило около восьмисот душ. Тихое место, по крайней мере с виду, расположенное меж горных цепей в долине реки Стронд, которая рассекала Нагорье, беря начало в Диких землях на севере и уходя на юг, к Краю Света и Единственному морю.

Горы, носящие название Семь Спящих, хотя никто не помнил точно почему, были круглый год покрыты снегом. Существовал единственный перевал, Хиндарфьялл, да и тот был засыпан снегом три месяца в году. Такая удаленность повлияла на жителей долины; они держались особняком, настороженно относились к незнакомцам и (за исключением Ната Парсона, который однажды совершил паломничество аж к Краю Света и считал себя бывалым путешественником) мало общались с внешним миром.

В долине было с дюжину деревенек, от Фарнли-Тьяс у подножия гор до Пиз-Грин на дальнем краю леса Медвежат. Но Мэлбри была самой большой и самой важной. Она приютила единственного пастора долины, самую большую церковь, лучшие гостиницы и самых преуспевающих фермеров. Дома в ней были построены из камня, а не из дерева. В деревне были кузница, стеклодувная мастерская, крытый рынок. Ее обитатели считали себя лучше других, глядели на жителей Пог-Хилла или Фетлфилдса свысока и втайне смеялись над их обычаями. Единственное бельмо на глазу Мэлбри располагалось примерно в двух милях от деревни. Местные называли его холмом Красной Лошади и, как правило, избегали из-за историй, связанных с ним, и гоблинов, живших под его склонами.

Говорили, что когда-то на холме стояла крепость. Мэлбри была частью тех владений, ее жители выращивали зерно для правителя той земли, но все это было давным-давно, еще до Бедствия и Конца Света. Теперь там смотреть было не на что: только пара стоячих камней, слишком больших, чтобы можно было утащить их из руин, ну и конечно, Красная Лошадь, вырезанная на глине.

Холм издревле славился как оплот гоблинов. Такие места им по душе, говорили деревенские, потому что манят обещаниями сокровищ и сказками Древнего века. Но в последние годы добрый народец стал захаживать и в деревню.

А если точнее, это началось четырнадцать лет назад, в тот самый день, когда пригожая жена Джеда Смита, Джулия, умерла, рожая вторую дочь. Мало кто сомневался, что эти два факта связаны, что ржавая метка на ладошке ребенка — предвестник какого-то ужасного несчастья.

Так и вышло. С того самого дня, с месяца жнивня, гоблинов потянуло к дочке кузнеца. Повивальная бабка утверждала, что видела, как они сидят на бортике сосновой колыбельки малышки, или ухмыляются из-за грелки с углями, или ворошат одеяла. Сначала слухов почти не было. Нэн Фей — сумасшедшая, совсем как ее старая бабка, и все, что она говорит, надо делить надвое. Но время шло, и о встречах с гоблинами сообщали такие уважаемые источники, как пастор, его жена Этельберта и даже Торвал Бишоп из-за перевала. Слухи ширились, и вскоре все начали недоумевать, почему именно Смиты — Смиты, которые никогда не мечтали, ходили в церковь каждый день и скорее бросились бы в реку Стронд, чем покорились доброму народцу, — дали жизнь двум настолько разным дочерям.

Мэй Смит с ее ярко-желтыми кудряшками славилась на всю округу как самая красивая и самая приземленная девушка в долине. Джед Смит говорил, что она просто копия своей бедняжки матери и его сердце разрывается от одного ее вида, но при этом он улыбался и глаза его сияли, как звезды.

Мэдди была смуглой, совсем как чужаки, и в глазах Джеда не было света, когда он смотрел на нее, только странное оценивающее выражение, словно он прикидывал, стоит ли Мэдди своей покойной матери, и находил, что продешевил.

Джед Смит не единственный так думал. Со временем Мэдди обнаружила, что разочаровала практически всех. Неуклюжая девчонка с унылым ртом, завесой волос и склонностью горбиться, она не обладала ни милым характером Мэй, ни ее чудным личиком. Глаза у Мэдди были довольно красивые, золотисто-серые, но мало кто вообще их замечал, и все считали, что она уродина, нарушительница спокойствия, больно умная, чтобы хорошо кончить, больно упрямая — или больно ленивая, — чтобы измениться.

Конечно, люди понимали: Мэдди Смит не виновата в том, что она такая смуглая или что ее сестра такая хорошенькая. Но, как говорится в пословице, «улыбка ничего не стоит», и если бы девочка хоть немножко старалась или хотя бы демонстрировала капельку благодарности за всю помощь и бесплатные советы, которые ей давали, то, может, и остепенилась бы.

Но она не остепенилась. С самого начала Мэдди была дикаркой: никогда не смеялась, никогда не плакала, никогда не расчесывала волосы, подралась с Адамом Скаттергудом и сломала ему нос. Словно этого мало, она еще выказывала признаки наличия ума — что для девушки смерти подобно, — а ее манеру говорить смело можно было признать грубой.

Разумеется, никто не упоминал о рунном знаке. На самом деле в первые семь лет ее жизни никто даже не объяснил Мэдди, что он значит, хотя Мэй корчила рожи, называла метку «твой позор» и удивилась, когда Мэдди отказалась надеть перчатки, присланные отцу деревенскими благотворительницами — не теряющими надежды вдовами.

Кто-то должен был приструнить девочку, и наконец Нат Парсон смирился с неприятной обязанностью поведать ей истину. Мэдди многое не поняла из его речи, чрезмерно напичканной цитатами из Хорошей Книги, но уловила его презрение и спрятанный за этим страх. Все это было изложено в Книге Бедствия: как после битвы старых богов — асов сослали в Нижний мир и как они сохранились в снах, расколотые, но все еще опасные, входящие в умы нечестивых и восприимчивых, отчаянно пытающиеся возродиться…

— Их демоническая кровь продолжает жить, — произнес пастор, — переходя от мужчины к женщине, от зверя к зверю. Вот и ты страдаешь безвинно, но, пока ты читаешь молитвы и помнишь свое место, ты можешь вести такую же достойную жизнь, как и все мы, и заслужить прощение у длани Безымянного.

Мэдди никогда не любила Ната Парсона. Девочка молча смотрела на него, пока он говорил, время от времени поднимая левую руку и дерзко разглядывая пастора сквозь кольцо, образованное большим и указательным пальцами. Нату ужасно хотелось отшлепать девчонку, но одни Законы обладают сведениями, какими силами ее наделила демоническая кровь, и он хотел иметь как можно меньше дел с Мэдди. Орден бы знал, что делать с ребенком. Но здесь Мэлбри, а не Край Света, и даже такой фанатик, как Нат, поостерегся бы насаждать Закон Края Света так далеко от Универсального города.

— Ты все поняла?

Он говорил громко и медленно. Возможно, девчонка глуповата, как Полоумная Нэн Фей.

Мэдди не ответила, а вновь принялась разглядывать Ната сквозь кольцо из согнутых пальцев. Ему не оставалось ничего другого, кроме как тяжело вздохнуть и уйти.

После этого младшая дочка Джеда Смита стала дичиться еще больше, чем раньше. Она перестала посещать церковь, проводила дни напролет в лесу Медвежат и часами разговаривала сама с собой (или, скорее, с гоблинами). Пока другие дети кидали камушки у пруда и ходили в воскресную школу Ната Парсона, Мэдди убегала к холму Красной Лошади, или выпытывала сказки у Полоумной Нэн, или, что еще хуже, придумывала истории о разных страшных и невероятных вещах и рассказывала их малышам, отчего им потом снились кошмары.

Мэдди мешала Мэй, которая была веселой, как сойка (и такой же безмозглой), и сделала бы блестящую партию, если бы не ее непокорная сестра. В качестве компенсации Мэй была избалована отцом куда больше, чем стоило бы, а Мэдди росла замкнутой, неухоженной и злобной.

Она могла бы так и остаться замкнутой и злобной, если бы не то, что случилось на холме Красной Лошади в седьмое лето ее жизни.

Они встретились летом на седьмой год жизни Мэдди. Это был день Середины лета, день ярмарки, все играли и плясали на лугу. В палатках продавались ленты, фрукты, пирожные и мороженое для детишек. Мэй третий год подряд выбрали Клубничной королевой, Мэдди наблюдала за этим действом из своего укрытия на краю леса Медвежат, сгорающая от ревности, злая, но полная решимости не присоединяться к празднеству.

Ее приютом был гигантский лесной бук с толстым гладким стволом и множеством веток. На высоте тридцати футов располагалась развилка, на которой Мэдди любила устроиться, подоткнув юбки и уперев ноги в ствол, наблюдая за деревней через кольцо большого и указательного пальцев левой руки.

Несколькими годами ранее Мэдди обнаружила, что если сложить пальцы в такую фигуру и очень сильно сосредоточиться, то можно увидеть то, чего обычно не видно: птичье гнездо под дерном, ежевику в колючей изгороди, Адама Скаттергуда с дружками, которые прячутся за стеной сада с камнями в карманах и проказами на уме.

Иногда Мэдди видела кое-что другое: огни и цвета, которые сияли вокруг людей и выдавали их настроение. Часто эти цвета тянулись шлейфом, точно подпись, которую может прочитать любой обладающий этим умением.

Этот трюк назывался «сьён-хенни», или «истинное зрение», и был одним из изображений руны Берканы, хотя Мэдди, которая никогда не училась грамоте, в жизни не слышала о Беркане, равно как и не подозревала, что в ее трюке есть волшебство.

Всю жизнь ей внушали, что волшебство — будь это чары, жест или даже заговор — не просто неестественно, но и неправильно. Это наследие фейри, источник дурной крови Мэдди, крах всего хорошего и законного.

Именно поэтому она сидела здесь, хотя могла бы играть с другими детьми или поедать пирожки на Ярмарочной лужайке. Именно поэтому отец избегал встречаться с нею глазами, словно каждый взгляд на дочь напоминал ему о жене, которую он утратил. И именно поэтому Мэдди, единственная из всех деревенских, заметила странного типа в шляпе с широкими полями, который шел по дороге в Мэлбри — шел не к деревне, как вы могли бы предположить, а прямо к холму Красной Лошади.

Путники были редкими гостями в Мэлбри, даже на ярмарке Середины лета. Большинство торговцев регулярно приезжали из разных мест — привозили стекло и металлические изделия из Райдингза, хурму с Южных земель, рыбу с Островов, пряности из Чужих земель, кожу и меха с морозного Севера.

Но этот тип не торговец, подумала Мэдди, так как путешествует он налегке. У него нет ни лошади, ни мула, ни телеги. И он идет не в ту сторону. Должно быть, он чужак, решила Мэдди, судя по спутанным волосам и потрепанной одежде. Она слышала, что иногда чужаки ходят по дорогам, где все встречаются и торгуют, но пока не видела ни одного. Эти варвары из Мертвых земель, что за Краем Света, были невежественны и даже не умели говорить на человеческом языке. А может, это дикарь, раскрашенный синилью, или сумасшедший, или прокаженный, или даже разбойник?

Мэдди соскользнула с дерева, когда незнакомец прошел мимо, и на безопасном расстоянии последовала за ним, прячась в кустах по краю дороги и глядя на него через руну Беркана.

Может быть, он солдат, ветеран какой-нибудь чужеземной войны? Он сдвинул шляпу на лоб, но Мэдди все равно видела, что на глазу у него повязка, которая скрывает левую половину лица. Как все чужаки, он был высоким и смуглым, и Мэдди с любопытством отметила, что, хотя его длинные волосы уже начали седеть, движется он как молодой.

Да и цвета его не походили на цвета старика. Мэдди обнаружила, что за стариками тянется слабый след, а дурачки вообще не оставляют следа. Но шлейф этого человека был сильнее всех, которые она видела. Он был сочным, ярко-голубым, как перышки зимородка. Мэдди было сложно согласовать это внутреннее великолепие с неряшливым, измотанным дорогой человеком, идущим перед ней к холму.

Она продолжала тихо красться за ним, хорошо прячась. Достигнув подножия холма, Мэдди укрылась за кочкой травы и смотрела, как незнакомец лежит в тени упавшего камня, как его единственный глаз сверлит Красную Лошадь, а рука сжимает маленький кожаный блокнот.

Шли минуты. Казалось, он задремал, его лицо скрывали поля шляпы. Но Мэдди знала, что незнакомец бодрствует. Время от времени он что-то писал в блокноте или переворачивал страницу, а затем вновь принимался разглядывать Лошадь.

Через какое-то время чужак заговорил. Негромко, но так, чтобы Мэдди услышала. Голос его был низким и приятным, совсем не таким, какой она ожидала услышать от чужака.

— Ну что? — обратился он к девочке. — Нагляделась?

Мэдди изумилась. Она не издала ни звука, и, насколько заметила, он ни разу не посмотрел в ее сторону. Она встала, чувствуя себя довольно глупо, и нахально уставилась на него.

— Я тебя не боюсь, — сообщила Мэдди.

— Неужели? — сказал чужак. — А стоило бы.

Мэдди решила, что в случае необходимости сумеет удрать от него. Она снова села на упругую траву, поближе, но так, чтобы он не мог ее достать.

Теперь Мэдди видела, что его книга — это набор обрывков, связанных между собой полосками кожи. По краям страниц частоколом стояли колючие буквы. Мэдди, конечно, не умела читать — немногие деревенские умели, за исключением пастора и его подмастерья, которые читали Хорошую Книгу и ничего более.

— Ты священник? — наконец спросила она.

Незнакомец невесело засмеялся.

— Тогда, быть может, солдат?

Мужчина молчал.

— Пират? Наемник?

Снова ничего. Чужак продолжал делать пометки в своей маленькой книжице, время от времени останавливаясь, чтобы изучить Лошадь.

Но любопытство Мэдди только разгоралось.

— Что у тебя с лицом? — поинтересовалась она, — Где тебя ранили? На войне?

На этот раз незнакомец посмотрел на нее с некоторым раздражением.

— Вот что случилось, — ответил он и снял повязку.

Мгновение Мэдди таращилась на него. Но ее внимание приковали не рубцы вместо глаза, а синеватая метка, которая начиналась сразу под бровью и уходила вниз, на левую скулу.

Она была не той же формы, что ее собственная руинная метка, но явно состояла из того же самого вещества. Мэдди, несомненно, впервые видела подобную штуку на ком-то, кроме себя.

— Довольна? — произнес чужак.

Но Мэдди охватило невероятное волнение.

— Что это? — спросила она. — Откуда это у тебя? Это синиль? Это татуировка? Ты с ней родился? Такие есть у всех чужаков?

Он наградил ее слабой сухой улыбкой.

— Мама никогда не говорила тебе, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали?

— Мама умерла, когда я родилась.

— Понятно. Как тебя зовут?

— Мэдди. А тебя?

— Можешь звать меня Одноглазым, — разрешил он.

И тогда Мэдди разжала кулачок, все еще грязный после того, как она взобралась на большой бук, и показала чужаку руинную метку на своей ладони.

На мгновение его здоровый глаз широко распахнулся под полями шляпы. Руинная метка на ладошке Мэдди проступила сильнее, чем обычно, по-прежнему ржавая, но по краям пылающая ярко-оранжевым. Мэдди чувствовала, как она горит — покалывает, не неприятно, но вполне отчетливо, как если бы она схватила что-то горячее несколько минут назад.

Одноглазый долго смотрел на нее.

— Ты знаешь, что это такое, девочка?

— Ведьмина руина, — поспешно откликнулась Мэдди. — Сестра считает, мне надо носить перчатки.

Одноглазый сплюнул.

— «Ведьмина» рифмуется с «вредина». Грязное слово для грязных умов. К тому же никакая это не ведьмина руина. Это ведьмина руна: рунная метка Горящих.

— Горячих? — переспросила заинтригованная Мэдди.

— Не горячих, а Горящих. Это руна. — Одноглазый пристально посмотрел на нее. — Эта твоя метка… ты знаешь, что это такое?

— Нат Парсон говорит, это метка дьявола.

— Чушь собачья, — отрезал Одноглазый.

Мэдди разрывалась между вполне естественной боязнью кощунства и глубоким уважением к человеку, осмелившемуся назвать пасторские слова собачьей чушью.

— Послушай, девочка, — продолжал он, — у твоего Ната Парсона есть все причины бояться этой метки. Да и завидовать тоже.

Он снова изучил узор на ладошке Мэдди, с интересом и, как показалось Мэдди, с какой-то тоской.

— Забавная штука, — наконец произнес Одноглазый. — Вот уж не думал увидеть здесь такую.

— Но что это? — спросила Мэдди. — Если в Книге написана неправда…

— О, в Книге есть правда. — Одноглазый пожал плечами. — Но она глубоко похоронена под легендами и ложью. Та война, например…

— Бедствие, — услужливо подсказала Мэдди.

— Да, если тебе угодно, или Рагнарёк. Помни: книги по истории пишут победители, а проигравшим достаются отбросы. Если бы боги победили…

— Боги?

— Их еще называют асами. Что ж, если бы они выиграли ту войну — а дело к этому шло, имей в виду, — то Древний век не кончился бы и твоя Хорошая Книга стала бы совсем другой, а может, и вовсе не была бы написана.

Мэдди тут же навострила уши.

— Древний век? В смысле, до Бедствия?

Одноглазый засмеялся и повторил:

— Да, если тебе угодно. До Бедствия правил Порядок. Асы поддерживали его, хочешь — верь, хочешь — нет, хотя в те годы среди них не было провидцев, а хранителями огня были ваны, что пришли из-за границ Хаоса, — вы, люди, называете их фейри.

— Огня? — повторила Мэдди, думая об отцовской кузнице.

— Чар. Глам-сини, как они называли чары метателей рун, магию оборотней. Ими владели ваны и дети Хаоса. Асы овладели ими лишь позже.

— Как? — спросила Мэдди.

— Хитростью. И воровством, конечно. Они украли их и переделали миры. Но сила рун была такова, что даже после Зимней войны огонь затаился под землей, ведь огонь может спать недели, месяцы… годы. До сих пор он иногда вспыхивает вновь — в живом существе, в ребенке…

— Во мне? — догадалась Мэдди.

— Много же радости он тебе принесет!

Одноглазый опять отвернулся, нахмурился и, казалось, снова углубился в свою книгу.

Но Мэдди было слишком интересно, чтобы она позволила Одноглазому замолчать. До сих пор она слышала только обрывки сказок и запутанные версии из Книги Бедствия, в которых асы упоминались исключительно в предупреждениях о демонических силах или в попытках высмеять давно умерших плутов, которые называли себя богами.

— А откуда ты знаешь эти истории? — спросила Мэдди.

Чужак улыбнулся.

— Я в некотором роде собиратель.

Сердце Мэдди забилось сильнее при мысли о человеке, который может собирать сказки подобно тому, как другие собирают перочинные ножики, бабочек или камни.

— Расскажи мне еще, — взмолилась она. — Расскажи мне об асах.

— Я сказал «собиратель», а не «сказитель».

Но отделаться от Мэдди было не так-то просто.

— Что с ними случилось? — продолжала девочка. — Они все умерли? Безымянный загнал их в Черную крепость, к змеям и демонам?

— Так вот что они говорят?

— Нат Парсон это говорит.

Одноглазый презрительно хмыкнул.

— Кто-то умер, кто-то исчез, кто-то пал, кто-то пропал. Явились новые боги, более уместные в новом веке, а старые были забыты. Возможно, это доказывает, что они вовсе и не были богами.

— Тогда кем они были?

— Они были асами. Что еще тебе нужно?

Он вновь отвернулся, но на этот раз Мэдди вцепилась в него.

— Расскажи мне еще об асах!

— Нечего больше рассказывать, — отрезал Одноглазый. — Есть я. Есть ты. И наши родичи под холмом. Осадок на дне бутылки — вот кто мы такие, малышка. А вино давно выпили.

— Родичи, — задумчиво повторила Мэдди. — Значит, мы с тобой тоже родичи.

Это была удивительно привлекательная мысль: выходит, Мэдди и Одноглазый оба принадлежат к одному и тому же тайному племени, к бродячему народу, оба они заклеймены огнем фейри…

— Ах, научи меня, как этим пользоваться, — взмолилась Мэдди, протягивая ладошку. — Я знаю, я могу. Я хочу научиться…

Но Одноглазый потерял последнее терпение. Он захлопнул книгу и встал, отряхивая травинки с плаща.

— Я не учитель, детка. Иди поиграй с друзьями, оставь меня одного.

— У меня нет друзей, чужак, — ответила она. — Научи меня.

Одноглазый терпеть не мог детей. Без малейшей симпатии он уставился на неряшливую девчонку с рунной меткой на ладони и задумался, как так вышло, что он позволил ей втянуть себя в этот разговор. Он старел — не в этом ли дело? — старел и становился сентиментальным, а это для него смерти подобно… можно подумать, руны еще не поведали ему обо всем. В прошлый раз выпала руна Мадр, Люди, крест-накрест легла Турис, Колючая, и, наконец, Хагал, Разрушительница, и если это не предостережение насчет того, что нельзя останавливаться, то…

— Научи меня, — попросила малышка.

— Оставь меня в покое!

Он большими шагами направился вниз по склону холма, а Мэдди побежала за ним.

— Научи меня.

— Нет.

— Научи меня.

— Отвяжись!

— Научи меня.

— О боги!

Одноглазый сердито фыркнул и рунным знаком раздвинул два пальца на левой руке. Мэдди показалось, что она увидела меж его пальцев проблеск голубого огня, всего лишь искру, словно свет вспыхнул на кольце или драгоценном камне. Но у Одноглазого не было ни колец, ни камней…

Не раздумывая, девочка подняла руку навстречу искре и отразила ее. Искра вернулась обратно к чужаку со звуком, похожим на треск взлетающей шутихи.[2]

Одноглазый вздрогнул.

— Кто тебя этому научил?

— Никто, — удивленно ответила Мэдди.

Ее рунная метка стала непривычно теплой и вновь сменила цвет — со ржаво-коричневого на золотой, как глаз тигра.

Минуту или две Одноглазый молчал. Он смотрел на свою руку и сгибал пальцы, пульсирующие словно от ожога. Потом он с новым любопытством взглянул на Мэдди.

— Научи меня, — повторила девочка.

Повисла долгая пауза. Затем Одноглазый произнес:

— Тебе придется постараться. У меня не было ученика, а тем более ученицы, с очень давних пор — я уже и не припомню с каких.

Мэдди спрятала усмешку за завесой спутанных волос.

Впервые в жизни у нее появился учитель.

Следующие две недели Мэдди слушала уроки Одноглазого с таким вниманием, какого не выказывала никогда прежде. Нат Парсон частенько давал понять, что иметь дурную кровь так же постыдно, как быть калекой или ублюдком. Но вот явился этот человек и сказал Мэдди совершенно противоположное, а именно что у нее есть умения, умения уникальные и ценные. Мэдди была способной ученицей. Одноглазый пришел в долину как торговец лекарствами и бальзамами. Он редко оставался где-то дольше нескольких дней, но на этот раз задержался почти на месяц, пока Мэдди впитывала, как губка, сказки, карты, буквы, заговоры, руны — каждый клочок знаний, которые давал новый друг. Это было начало долгого ученичества, и оно навсегда изменило ее картину мира.

Народ Мэдди верил, что Вселенная состоит из Девяти миров. Первым был Небесный свод. Небесный град Совершенного Порядка.

Под миром, в котором жили люди, располагалось Основание, или Подземный мир, ведущий в земли Смерти, Сна и Проклятия, а оттуда лежал путь в Запредельный мир, обитель демонов, приют Хаоса и всего нечестивого.

Между ними, как учили Мэдди, располагались Срединные миры: Своя земля, Чужие земли и Единственное море. Мэлбри и долина Стронд находились ровнехонько посередине, точно яблочко на мишени. Из чего напрашивался естественный вывод, что жители Мэлбри были весьма высокого мнения о себе.

Теперь Мэдди узнала еще и о мире за краем карты, о мире из множества частей и противоречий, о мире, в котором Нат Парсон или, к примеру, Адам Скаттергуд были бы доведены до безумия такой малостью, как вид океана или неизвестная звезда.

Мэдди понимала: в таком мире то, что одному религия, другому — ересь; волшебство и наука могут пересекаться; дома можно строить на реках, под землей или высоко в воздухе. Даже Законы Ордена из Края Света, которые она всегда полагала универсальными, могут искажаться и прогибаться, чтобы соответствовать обычаям этого нового, более просторного мира.

Конечно, только дети и дурачки верили, что Край Света — это действительно край. Все знали, что существуют и другие земли. Когда-то с этими землями даже торговали — то торговали, а то и воевали. Было широко распространено мнение, что эти Чужие земли очень пострадали от Бедствия, их население давным-давно впало в варварство, и никто — ни один цивилизованный человек — там больше не бывал.

Но Одноглазый, конечно, бывал. За Единственным морем, если верить его словам, жили мужчины и женщины, коричневые, как торф, волосы их туго курчавились, как ежевика. Эти люди ничего не знали о Бедствии и не читали Хорошую Книгу, зато поклонялись своим собственным богам — диким коричневым богам со звериными головами — и творили свое собственное волшебство, считая его таким же почтенным и обыденным, как воскресные проповеди Ната Парсона на дальней окраине Срединных миров.

— Нат Парсон говорит, магия — это происки дьявола, — сказала Мэдди.

— Но, уверен, закрывает на нее глаза, если ему это выгодно?

Девочка кивнула, не смея улыбнуться.

— Пойми, Мэдди, добро и зло укоренились не столь крепко, как церковники хотели бы заставить вас верить. Хорошая Книга учит, что Порядок превыше всего; следовательно, Порядок есть добро. Волшебство же черпает силы из Хаоса, следовательно, магия — это происки дьявола. Но инструмент добр или зол ровно настолько, насколько добр или зол тот, кто им работает. И то, что хорошо сегодня, завтра вновь может стать плохим.

Мэдди нахмурилась.

— Не понимаю.

— Послушай, — продолжал чужак. — С тех пор как мир был сотворен — а он был сотворен много раз, много раз погибал и возрождался вновь, — законы Порядка и Хаоса противостояли друг другу, дабы сдерживать и разрушать, согласно своей природе. Добро и зло не имеют к этому никакого отношения. Все живет и умирает согласно законам Порядка и Хаоса, силам-близнецам, которым даже боги не смеют противостоять.

Одноглазый посмотрел на Мэдди, которая продолжала хмуриться. Он подумал, что девочка слишком юна для этого урока, и все же крайне важно, чтобы она выучила его сейчас. Даже на будущий год может быть слишком поздно: Орден уже распростер свои крылья, посылая все больше и больше экзаменаторов из Края Света…

Одноглазый проглотил раздражение и начал заново:

— Я расскажу тебе сказку об асах, чтобы объяснить свою мысль. Их главного звали Один, Всеотец, Генерал. Ты наверняка слышала его имя.

Мэдди кивнула:

— У него есть копье и восьминогий конь.

— Да. Так вот, он был среди тех, кто возродил мир в первые его дни, на рассвете Древнего века. Он собрал всех своих воинов — Тора, Тюра и всех остальных, — чтобы построить великую крепость и отбросить Хаос, который завладел новым миром еще до того, как его успели доделать. Крепость назвали Асгард, Небесная цитадель. Она стала первым миром тех далеких времен.

Мэдди кивнула. Она знала эту сказку, хотя в Хорошей Книге утверждалось, что Небесную цитадель построил Безымянный, а асы обманом завладели ею.

Одноглазый продолжал:

— Но враги не сдавались, многие обладали силами, которых у асов не было. И Один рискнул. Он разыскал сына Хаоса, подружился с ним ради его способностей и взял в Асгард как брата. Думаю, ты знаешь, о ком я. Его называли Обманщик.

И снова Мэдди кивнула.

— Локи было его имя, живой огонь — его существо. Многие сказки рассказывают о нем. Некоторые выставляют его злодеем, некоторые говорят, что Один ошибся, взяв его. Но по крайней мере какое-то время Локи хорошо служил асам. Он был нечестным, но полезным. Очарование сопутствует детям Хаоса, именно очарование и хитрость помогли ему сблизиться с Одином. И хотя в конце концов его природа вырвалась на волю и его пришлось усмирить, отчасти именно Локи помог асам продержаться так долго. Возможно, они виноваты, что не следили за ним внимательнее. В любом случае огонь горит, такова его природа, и бессмысленно надеяться ее изменить. Можно поджарить на огне мясо, а можно спалить дом соседа. Но разве огонь для стряпни чем-то отличается от огня для поджога? И разве это значит, что ужин надо есть сырым?

Мэдди покачала головой, все еще озадаченная.

— То есть ты хочешь сказать, что… я не должна играть с огнем, — наконец произнесла она.

— Конечно, должна, — ласково возразил Одноглазый. — Но не удивляйся, если огонь начнет играть с тобой.

В конце концов настал день отъезда Одноглазого. Большую его часть он провел, стараясь убедить Мэдди, что она не может уехать с ним.

— Ради богов, тебе всего семь лет. Что мне с тобой делать на дорогах?

— Я буду работать, — пообещала Мэдди. — Ты же знаешь, я могу. Я не боюсь. Я много чего знаю.

— Да ну? Три заговора и пару рун? Очень они тебе помогут в Крае…

Одноглазый резко умолк и принялся затягивать один из ремней, скреплявших его мешок.

Но Мэдди не была простушкой.

— Крае Света? — спросила она, широко распахнув глаза. — Ты отправляешься в Край Света?

Одноглазый промолчал.

— О, пожалуйста, возьми меня с собой, — взмолилась Мэдди. — Я тебе помогу, я буду нести твои вещи, я не доставлю тебе никаких хлопот…

— Неужели? — Он засмеялся. — Насколько я слышал, похищение детей — все еще преступление.

— Ой!

Мэдди об этом не подумала. Если она исчезнет, полицейские погонятся за ними от Фетлфилдса до Хиндарфьялла и Одноглазого посадят в кутузку или повесят…

— Ты забудешь меня, — сказала Мэдди. — Я никогда тебя не увижу.

Одноглазый улыбнулся.

— Я вернусь через год.

Но Мэдди не смотрела на него, она уставилась в землю и молчала. Одноглазый ждал, криво усмехаясь. Мэдди не отрывала глаз от земли, лишь один короткий отчаянный всхлип донесся из-под спутанных волос.

— Мэдди, послушай, — ласково начал он. — Если ты и впрямь хочешь мне помочь, способ есть. Мне нужна пара глаз и ушей, нужна гораздо сильнее, чем компания на дорогах.

Мэдди подняла голову.

— Глаз и ушей?

Одноглазый указал на холм, на округлых склонах которого мерцали, точно груда углей, тусклые очертания Красной Лошади.

— Ты часто здесь бываешь, верно? — спросил он.

Девочка кивнула.

— Ты знаешь, что это?

— Сокровищница? — с надеждой предположила Мэдди, припомнив сказки о золоте из-под холма.

— Нечто куда более важное. Это перекресток Подземного мира, дороги оттуда ведут до самого царства Хель. Возможно, даже до реки Сон, впадающей в Стронд…

— Значит, там нет сокровища? — разочарованно уточнила Мэдди.

— Сокровища? — Он засмеялся. — Можно назвать это и так. Сокровище, утерянное в Древний век. Вот почему гоблины так и кишат здесь. Вот почему на нем фигура Лошади. Ты же это чувствуешь, Мэдди, правда? Все равно что жить на вулкане.

— Что такое вулкан?

— Неважно. Следи за ним, Мэдди. Высматривай все, что покажется странным. Эта Лошадь спит только наполовину, и если она проснется…

— Вот бы мне ее разбудить, — произнесла Мэдди. — А ты бы хотел?

Одноглазый улыбнулся и покачал головой. То была странная улыбка, одновременно циничная и довольно грустная. Он плотнее завернулся в плащ.

— Нет, — сказал Одноглазый, — не думаю. Это не та дорога, которой мне бы хотелось пройти. Хотя может настать время, когда у меня не будет выбора.

— А как же сокровище?. — спросила девочка. — Ты можешь разбогатеть…

— Мэдди, — вздохнул Одноглазый. — Я могу умереть.

— Но, конечно…

— Там есть кое-что похуже гоблинов. Сокровища редко спят в одиночку.

— Ну и что? — возразила она. — Я не боюсь.

— Не сомневаюсь, — сухо согласился Одноглазый. — Но послушай, Мэдди, тебе семь лет. Холм и то, что лежит под ним, чем бы оно ни было, ждали очень долго. Уверен, они смогут еще немного подождать.

— Сколько именно?

Одноглазый засмеялся.

— Год?

— Посмотрим. Учи уроки, наблюдай за холмом и жди меня к жнивню.

— Поклянись, что вернешься.

— Именем Одина.

— А своим?

Одноглазый кивнул.

— Да, малышка. И своим тоже.

После этого чужак возвращался в Мэлбри раз в год — всякий раз не раньше Бельтайна[3] и не позже дня рождения Мэдди в конце жнивня, — торговать тканями, солью, шкурами, сахаром, бальзамами, узнавать новости.

Каждый раз он задавал Мэдди один и тот же вопрос:

— Что нового в Мэлбри?

И каждый раз она выдавала ему одни и те же отчеты о гоблинах и их кознях: о набегах на кладовые, об опустошении погребов, о воровстве овец и прокисшем молоке. И каждый раз Одноглазый переспрашивал: «Ничего больше?» Когда Мэдди уверяла его, что это все, он, казалось, расслаблялся, словно какой-то великий груз на время сваливался с его плеч.

И конечно, в каждый приезд Одноглазый учил ее новому.

Сначала Мэдди научилась читать и писать. Она выучила поэмы и песни, иностранные языки, лекарства и травы, кеннинги и предания. Она узнала истории и народные сказки, пословицы и легенды. Она изучила карты и реки, горы и долины, камни, облака и небесные таблицы.

Но что важнее всего, она выучила руны. Их имена, их значения, их расклады.

Как вырезать их на гадальных камешках, чтобы кидать и читать по ним проблески будущего или вплетать их, как стебли, в пшеничную деву; как мастерить их из ясеневых веточек; как шептать их стихи в заговоре; как бросать их как камушки, швырять как шутихи; как отбрасывать их тени пальцами.

Она научилась использовать Ар, чтобы обеспечить хороший урожай:

и Тюр, чтобы охотничье копье достигло своей цели:

и Логр, чтобы находить воду под землей:

Когда Мэдди исполнилось десять, она знала все шестнадцать рун Старого алфавита, несколько побочных рун дальних стран и две-три сотни самых разных кеннингов и заговоров. Она знала, что Одноглазый путешествует под знаком Райдо, Странника, — хотя его руна была перевернута и оттого неудачлива, из-за чего он претерпел множество испытаний и невзгод на пути.

Руна самой Мэдди не была ни сломана, ни перевернута. Но если верить Одноглазому, это была побочная руна, не руна Старого алфавита, а значит — непредсказуемая. Он говорил, что побочные руны коварны. Одни работают, но плохо. Другие не работают вовсе. А третьи стараются выскользнуть из общего строя, незаметно и ловко перевернуться, деформироваться, точно стрелы, оставленные под дождем, и редко (если вообще когда-нибудь) ложатся прямо.

И все же, по словам Одноглазого, иметь хоть какую-то рунную метку — это дар. Руна Старого алфавита, целая и не перевернутая — пустая мечта. Когда-то боги владели подобными силами. Теперь же люди делают, что могут, тем, что осталось, вот и все.

Но побочная или нет, руна Мэдди была сильна. Девочка быстро превзошла своего старого друга, чьи чары были слабыми и быстро выдыхались. Ее цель была такой же хорошей, как и его, если не лучше. И она быстро училась. Она выучила хуг-рунар, руны мысли, риста-рунар, вырезанные руны, и сиг-рунар, руны победы. Мэдди выучила руны, которые не работали у самого Одноглазого, а также новые руны и побочные руны без имен и стихов, и все же обнаружила, что мечтает о большем.

Поэтому Одноглазый рассказал ей о холме и о змее, что живет в корнях Иггдрасиля, пожирая самое основание мира. Он поведал о стоячих камнях и исчезающих островах, о заколдованных кругах, о Мире мертвых и Нижнем мире, о землях Сна и запредельного Хаоса. Он рассказал о Наполовину Рожденной Хель и о Йормунганде, Мировом змее, о Сурте-Разрушителе, владыке Хаоса, о снежных великанах, о народце тоннелей, о ванах, о Мимире Мудром.

Любимые сказки Мэдди были об асах и ванах. Она никогда не уставала их слушать, за долгие одинокие месяцы между визитами Одноглазого герои этих сказок стали для девочки друзьями. Тор-Громовержец и его волшебный молот; Идун-Целительница и ее яблоки юности; Один, Всеотец; Бальдр Справедливый; Тюр, Воин; Фрейя в соколином плаще; остроглазый Хеймдалль; Скади, Охотница; Ньёрд, Владыка Моря; Локи, Обманщик, который иногда нес старым богам спасение, а иногда — гибель. Мэдди рукоплескала их победам, оплакивала их поражения и, каким бы ненормальным это ни казалось, чувствовала намного большее родство с давно сгинувшими асами, чем с Джедом Смитом или Мэй. Шли годы, и она все больше нуждалась в компании себе подобных. «Где-то еще должны быть такие, как мы. Люди вроде нас, Горящие, семья, — думала Мэдди, — Если бы только мы их нашли, то кто знает…»

В этом, однако, ее постигло разочарование. За семь лет она даже мельком не видела кого-нибудь вроде них. Нет, были, конечно, гоблины, и время от времени рождались кошки и кролики с рунными метками — их, недолго думая, резали.

Но что до людей… Одноглазый говорил, что они вообще встречаются редко и к тому же, как правило, не обладают мало-мальски значимыми силами. Слабый проблеск, если повезет, достаточный только для того, чтобы выживать под вечной угрозой.

А если не повезет? В Крае Света, где Орден правил уже сто лет, рунная метка, даже сломанная, обычно приводила к аресту, затем к Экзамену, а после, в большинстве случаев, к повешению (или Чистке, как в тех краях предпочитали это называть).

Одноглазый говорил, что лучше об этом не думать, и Мэдди неохотно следовала его совету, учила уроки, пересказывала сказки, терпеливо ждала его ежегодных визитов и изо всех сил старалась не мечтать о несбыточном.

В этом году Одноглазый впервые опоздал. Четырнадцатый день рождения Мэдди справила за две недели до этого, от луны остался тоненький ломтик, и девочка начала тревожиться, что, возможно, на этот раз ее старый друг не вернется.

В прошлый визит она заметила в Одноглазом перемены: новое беспокойство, новое нетерпение. Он высох за последний год, пил больше, чем мог себе позволить, и впервые Мэдди увидела, что его темно-серые волосы припорошены белым. Сказались ежегодные путешествия в Край Света. А после семи столь безрассудных паломничеств кто знает, где опустится сеть?

Руны не слишком утешили ее.

У Мэдди был собственный гадальный набор, сделанный из речной гальки, собранной у Стронда. На каждом камешке была нарисована своя руна. Мэдди обнаружила, что если бросить их на землю и изучить выпавший узор, то иногда можно предсказать будущее — хотя Одноглазый предупредил ее, что руны не всегда просто читать и будущее не всегда высечено в камне.

Но все же сочетание Райдо, Странника:

с Турис, руной Тора, и Наудр, Связующей:

наполнило Мэдди дурными предчувствиями.

Рунная метка Одноглазого. Тернистый путь? А третья руна — Связующая — руна принуждения. Он попал в плен? Или же эта последняя руна означает смерть?

Поэтому, когда миссис Скаттергуд сказала, что Одноглазый наконец пришел, опоздав почти на две недели, Мэдди почувствовала огромное облегчение и еще более огромную радость. Девочка побежала к холму Красной Лошади, где ее ждал друг, как он ждал ее всегда, каждый год, и как будет ждать каждый год, всегда.

Но Мэдди забыла об Адаме Скаттергуде. Хозяйский сын редко беспокоил ее, когда она работала, — в погребе было темно, и мысль о том, чем она может там заниматься, его отпугивала, — но иногда он ошивался рядом с пивной в надежде отпустить замечание или колкость. Когда на кухне поднялась суматоха, Адам навострил уши, мудро держась подальше, чтобы не заставили работать, но как только он увидел, что Мэдди выбегает из дверей кухни, глаза его загорелись и он преисполнился решимости все разузнать.

Адам был на два года старше Мэдди и немного выше ее ростом, с мягкими каштановыми волосами и недовольным ртом. Скучающий, надутый, обожаемый матерью, в свои лета он уже был подмастерьем пастора и любимчиком епископа. Другие дети завидовали ему и боялись его, и он постоянно озорничал. Мэдди считала, что он хуже, чем гоблины, потому что гоблины, по крайней мере, забавны, а не только надоедливы, в то время как шутки Адама попросту мерзки и глупы.

Он привязывал шутихи к собачьим хвостам, качался на молодых деревцах, чтобы сломать их, дразнил попрошаек, крал выстиранное белье с веревок и втаптывал его в грязь, хотя всегда был достаточно осторожен и сваливал вину на других. Короче говоря, Адам был подлецом и гаденышем. При виде Мэдди, идущей к холму, он удивился, что ей там понадобилось, и решил насолить и ей тоже.

Адам крался за девочкой, прячась в кустах, что окаймляли тропинку, пока не достиг подножия холма, где тихонько заполз на дальнюю сторону и мигом скрылся.

Мэдди не видела и не слышала его. Она бежала по холму, спотыкаясь от нетерпения, и наконец увидела знакомую высокую фигуру, которая сидела среди упавших камней под боком у Красной Лошади.

— Одноглазый! — крикнула девочка.

Он выглядел в точности как в прошлый раз. Спиной прислонился к камню, во рту — трубка, рядом на траве — мешок. Как всегда, Одноглазый поприветствовал Мэдди небрежным кивком, словно отсутствовал денек, а не год.

— Ну, что нового в Мэлбри? — спросил он.

Мэдди посмотрела на него с негодованием.

— И это все, что ты хочешь сказать? Ты опоздал на две недели, я до смерти волновалась, и все, что ты можешь сказать, — это «Что нового в Мэлбри?», словно здесь хоть раз произошло что-нибудь важное…

Одноглазый пожал плечами.

— Я задержался.

— Задержался! Почему?

— Неважно.

Мэдди неохотно усмехнулась.

— Ты и твои новости. Думаю, тебе и в голову не приходит, что я могу волноваться. В смысле, ты возвращаешься не откуда-нибудь, а из Края Света, и никогда не приносишь мне новостей оттуда. Что-нибудь вообще происходит в Крае Света?

Одноглазый кивнул.

— Много чего.

— И все же ты снова вернулся.

— Да.

Мэдди вздохнула и села рядом с ним на мягкую траву.

— Что ж, главная новость в том, что… я уволена.

Улыбаясь при мысли о физиономии миссис Скаттергуд, она поведала другу о своей утренней работе, о спящем гоблине, попавшемся в погребе, и о том, как в неуклюжей спешке она призвала половину Подземного мира, пытаясь поймать его.

Одноглазый выслушал рассказ молча.

— О Законы, ты бы слышал, как она шумела! Ее вопли преследовали меня всю дорогу от леса Медвежат. Честно говоря, мне кажется, она чуть не лопнула…

Смеясь, Мэдди повернулась к Одноглазому и увидела, что тот смотрит на нее без всякого веселья, напротив, весьма угрюмо.

— Что именно ты сделала? — спросил он. — Это важно, Мэдди. Расскажи мне все, что припомнишь.

Мэдди перестала смеяться и постаралась в точности передать, что произошло в погребе. Она повторила разговор с гоблином (при упоминании о капитане гоблинов ей показалось, что Одноглазый напрягся, но она не была в этом уверена), описала каждую руну, которую использовала, а затем постаралась объяснить, что произошло дальше.

— Ну, сначала я бросила Турис, — начала она. — А потом просто… указала на нору и вроде как… крикнула в нее…

— Какие слова ты произнесла? — быстро спросил Одноглазый.

Мэдди встревожилась.

— Что-то не так? Я что-то не так сделала?

— Просто ответь, Мэдди. Что ты сказала?

— Ничего особенного. Какую-то ерунду. Даже не заговор. Все случилось так быстро, я не могу вспомнить… — Встревоженная, она оборвала себя. — Что не так? — повторила она. — Что я сделала?

— Ничего, — тяжело уронил он. — Я знал, что это всего лишь вопрос времени.

— Что — это? — спросила девочка.

Но чужак лишь молча смотрел на Лошадь за гривой высокой травы, подсвеченной утренним солнцем. Наконец он заговорил:

— Мэдди, ты растешь.

— Ну да, наверное.

Мэдди нахмурилась. Она надеялась, что разговор не превратится в лекцию вроде тех, насчет превращения в женщину, которые она иногда выслушивала от преисполненных благих намерений деревенских кумушек.

Одноглазый продолжал:

— Особенно выросли твои силы. Ты и раньше была сильной, чтобы начать, но теперь твои способности пробуждаются к жизни. Конечно, ты их пока не контролируешь, но это придет. Ты научишься.

И вправду лекция, подумала Мэдди. Пусть и не неприличная, как разговоры о превращении, но…

Одноглазый рассказывал:

— Чары, как ты знаешь, могут спать годами. Как этот холм спал долгие годы. Я всегда подозревал, что, когда одно проснется, другое ненамного отстанет от него.

Он остановился, чтобы набить трубку. Его пальцы немного дрожали, когда он вминал в чашу курительную траву. Стая гусей, вытянувшись клином, пролетела мимо, к Хиндарфьяллу. Мэдди проследила за птицами, и у нее внезапно мороз пробежал по коже. Лето давно кончилось, и осень скоро уступит место зиме. Почему-то от этой мысли девочка чуть не расплакалась.

— Этот ваш холм, — наконец произнес Одноглазый. — Долгое время он спал так тихо, и я даже подумал, что, быть может, неправильно прочитал знаки и это всего лишь очередной аккуратный курган Древних дней, как я изначально и подозревал. Видишь ли, множество других холмов — и родников, и каменных кругов, и менгиров,[4] и пещер, и колодцев — давало те же знаки, но в итоге оказывалось пустышкой. Но когда я нашел тебя… с той рунной меткой… — Он резко замолчал и сделал ей знак прислушаться. — Ты слышала?

Мэдди покачала головой.

— Мне показалось, я слышал…

Одноглазый подумал, что это похоже на жужжание пчел. Рой пчел, запертый под землей. Что-то, что стремится разрушить стены темницы…

Какое-то мгновение Мэдди раздумывала, не спросить ли его, что значит «с той рунной меткой». Но она впервые видела своего старого друга таким взволнованным, он был настолько не в своей тарелке, что девочка поняла: лучше дать ему время.

Он снова посмотрел на холм Красной Лошади и на вздыбленную Лошадь, залитую утренним солнцем. «Такая красивая, — подумал чужак. — Такая красивая… и такая смертоносная».

— Не понимаю, как вы здесь живете, — произнес он, — учитывая, что спрятано под холмом.

— Ты о сокровище? — выдохнула Мэдди, которая никогда не забывала сказки о зарытом золоте.

Одноглазый задумчиво улыбнулся ей.

— Так оно правда здесь?

— Оно здесь, — признал Одноглазый. — Оно пятьсот лет лежало в земле и ждало возможности вырваться на свободу. Без тебя я отступил бы и никогда бы больше о нем не думал. С тобой у меня появился шанс. Но ты была так юна, совсем крошка. Кто знает, какие силы разовьются в тебе со временем? Кто знает, кем ты можешь однажды стать со своей руной?

Мэдди слушала, широко распахнув глаза.

— Поэтому, — сказал Одноглазый, — я стал учить тебя. Я научил тебя всему, что знал сам, я следил за тобой, отдавая себе отчет, что чем сильнее ты становишься, тем скорее случайно потревожишь то, что спит под холмом.

— Гоблинов? — спросила Мэдди.

Одноглазый медленно покачал головой.

— Гоблины — и их капитан — знают о тебе со дня твоего рождения. Но до сих пор у них не было повода опасаться твоих способностей. Однако твоя утренняя выходка все изменит.

— В смысле? — тревожно спросила Мэдди.

— В смысле, их капитан не дурак, и если он заподозрит, что мы охотимся за… сокровищем…

— То есть гоблины могут найти золото?

Одноглазый нетерпеливо фыркнул.

— Золото? — повторил он. — Эти бабушкины сказки?

— Но ты сказал, что под холмом зарыто сокровище.

— Да, — согласился Одноглазый, — так и есть. Сокровище Древнего века. Но не золото, Мэдди. Нет ни слитка, ни крупицы, ни даже медного грошика.

— Так что же там за сокровище? — поинтересовалась девочка.

Он помолчал.

— Его называют Шепчущим.

— А что это? — не сдавалась Мэдди.

— Я не могу тебе сказать. Возможно, позже, когда мы окажемся в безопасности.

— Но ты же знаешь, что это такое, правда?

Одноглазый едва сдерживал раздражение.

— Мэдди, — произнес он, — сейчас не время. Это сокровище может оказаться опасным не менее, чем ценным. Даже говорить о нем лишний раз не стоит. И во многих отношениях было бы куда спокойнее, если бы оно осталось забытым и спящим. — Он прикурил от огненной руны Кен, ловко прищелкнув пальцами. — Но оно проснулось, к добру или не к добру, и великая опасность грядет, если кто-нибудь найдет его, найдет и использует.

— Кто, например? — спросила Мэдди.

Он посмотрел на нее.

— Кто-то вроде нас, разумеется.

Сердце Мэдди стучало быстрее, чем молот ее отца.

— Вроде нас? Так я не одна такая? И ты с ними знаком?

Одноглазый кивнул.

— Сколько их? — выпытывала девочка.

— Какая разница?

— Для меня — большая, — пылко ответила Мэдди.

Есть и другие, но Одноглазый никогда о них не упоминал. Кто они? Где они? И если он знал об их существовании все это время, значит…

— Мэдди, — начал он, — я понимаю, это тяжело. Но ты должна мне доверять. Ты должна мне поверить, когда я расскажу тебе все, что скрывал до поры, несмотря на то что время от времени я вводил тебя в заблуждение…

— Ты мне лгал, — уточнила Мэдди.

— Я лгал тебе для твоей же собственной безопасности, — терпеливо сказал Одноглазый. — Волки из разных стай не охотятся вместе. Иногда они даже охотятся друг на друга.

Девочка повернулась к нему с горящими глазами.

— Почему? — поинтересовалась она. — Что такое Шепчущий? Почему он так для тебя важен? Кстати, откуда ты столько о нем знаешь?

— Терпение. Сперва Шепчущий. Потом я отвечу на все твои вопросы, обещаю. Но сейчас нам есть чем заняться. Холм не открывался уже сотни лет. Нам придется взломать защиту. Найти руны. Снять заклятия.

Одноглазый вытащил из мешка знакомый предмет и протянул его девочке.

— Что это? — не поняла Мэдди.

— Лопата, — сообщил он. — Потому что волшебство, как и успех, на одну десятую состоит из таланта и на девять десятых — из тяжелого труда. Тебе придется расчистить фигуру Лошади на четыре или пять дюймов в глубину. Это может потребовать времени.

Мэдди подозрительно глянула на него.

— Я вижу, лопата всего одна, — заметила она.

— Гению лопата ни к чему, — сухо бросил Одноглазый и уселся на траву, чтобы докурить трубку.

Работа оказалась долгой и утомительной. В длину Лошадь была двести футов от носа до кончика хвоста. Долгие годы обветривания, пренебрежения и запустения наложили свою печать на часть тонких деталей. Но глина холма была плотной и твердой, а Лошадь была сделана на века. Чтобы обеспечить сохранность силуэта, вокруг нее через определенные промежутки были нанесены предупреждающие знаки и рунные метки.

Одноглазый предположил, что рун всего девять, по одной на каждый из Девяти миров, и им придется найти все, чтобы отворить вход.

Первую, нацарапанную на речной гальке и зарытую под хвостом Лошади, нашел Одноглазый.

— Мадр, Срединные миры. Люди. Хорошее начало, — сказал он, прикасаясь к руне, чтобы та вспыхнула.

Он прошептал заговор «Сотвори из праха…», голова Лошади мгновенно озарилась ответным мерцанием, и почти сразу же Мэдди нашла под дерном руну Юр.

— Юр, Подземный мир. Основание. Теперь все пойдет быстрее.

И вправду пошло: Юр осветила дорогу к Райдо, Чужим землям, спрятанной под брюхом Лошади, затем к Логр — Морю — во рту Лошади.

Далее за одной ногой была обнаружена Беркана, для мира Сна, за другой — Наудр, для Мира мертвых.

За третьей — Хагал, для Нижнего мира, за четвертой — Кен, для Хаоса, или Запредельного мира.

И наконец, прямо посреди Ока Лошади, руна Небесной цитадели — Ос, асы, самая яркая, похожая на центральную звезду Охотника в созвездии Тьяцци, сияющую ясными зимними ночами над Семью Спящими.

Ос. Асы. Небесный свод. Мэдди молча смотрела на руну. Вот миг, о котором она мечтала. Странно, что теперь, когда он был так близок, ей не хотелось продолжать. Это немного разозлило девочку, и все же крошечная часть ее существа больше всего на свете хотела не переступать порог, а вернуться в Мэлбри с его безопасной укромностью.

Одноглазый, должно быть, почувствовал это, он слегка улыбнулся и положил руку на плечо Мэдди.

— Ты ведь не боишься, малышка?

— Нет. А ты?

— Чуть-чуть, — признался он. — Прошло столько времени… — Одноглазый достал трубку, заново прикурил и набрал полный рот сладкого дыма. — Дурная привычка, — заметил он. — Подцепил у народца тоннелей в одном из своих путешествий. Превосходные кузнецы, знаешь ли, но гигиена ни к черту. Наверное, дым помогает им скрыть запах…

Мэдди коснулась последней руны. Та вспыхнула опаловыми цветами, словно зимнее солнце. Девочка проговорила заклинание:

— Асы всем повелевают…

Склон холма разошелся со скрежетом, и там, где было Око, открылся узкий неровный тоннель, уходящий под землю.

Пятьсот лет назад, на рассвете Нового века, не многие цитадели были мощнее крепости на холме Красной Лошади. Построенная на крутой насыпи, возвышавшейся над долиной, она доминировала над всей равниной, и ее пушки неизменно были нацелены на перевал Хиндарфьялл, единственное место в горной цепи Семи Спящих, где мог попытаться прорваться враг.

На самом деле жители Мэлбри понятия не имели, почему крепость в конце концов пала, если только не обошлось без мора или измены, ведь из разрушенного каменного круга было видно все, от Фарнли-Тьяс на севере до Фоджес-Пост, что у подножия гор, на юге.

Дорога была как на ладони, едва прикрытая дроком и редкими кустами. К тому же склоны холма были слишком крутыми, чтобы мужчины в доспехах могли взобраться по ним.

Но доспехов у Адама Скаттергуда не было, пушки давным-давно переплавили, и прошло добрых пятьсот лет с тех пор, как на холме Красной Лошади стоял дозор. В результате мальчишке удалось незаметно залезть на холм, проползти сквозь зайцехвост-траву на подветренную сторону Лошади, затаиться за упавшим камнем и подслушать, о чем беседуют ведьма и одноглазый прохвост.

Адам никогда не доверял Мэдди. От фантазеров он нервничал, а в мире, в котором они обитали, — странном темном мире, где Адама не замечали и не ждали, — ему было и вовсе не по себе. Но в чем он не желал себе признаваться, так это в том, что Мэдди пугала его. Какая нелепость! У нее же дурная кровь, верно? Она никогда никому не понадобится с такой-то руинной меткой на руке. Она никогда никем не станет.

Адам Скаттергуд (хвала Законам) был красивым мальчиком с блестящим будущим. Он уже служил подмастерьем у пастора; капелька удачи (и материнских сбережений) — и его даже могут послать в Край Света, учиться в Универсальном городе. Короче говоря, Адам принадлежал к сливкам Мэлбри — и все же вот он, следит за девчонкой и ее дружком, как какой-то проныра, один, без друзей. Эта мысль ему не понравилась. Он подполз немного ближе к основанию камня и навострил уши, чтобы узнать что-нибудь тайное, что-нибудь важное, что-нибудь, чем он сможет потом изводить Мэдди.

Услышав о сокровище под холмом, Адам усмехнулся. Обширное поле для издевок! Он скажет: «Гоблинша! Ну как, нашла золотишко? Купи себе новое платье, гоблинша. Достань волшебное колечко».

Перспектива показалась Адаму столь приятной, что он чуть не покинул укрытие в тот же миг. Но он был один, и поэтому девчонка и чужак показались совсем не такими смешными, как если бы Адам был с друзьями. Вообще-то они выглядели почти опасными, и Адам порадовался, что сидит в укромном месте за большим камнем.

Когда он услышал о Шепчущем, то еще больше обрадовался, что его не видно. Адам не хотел иметь ничего общего с реликвией Древнего века, ему плевать было на ее ценность — все равно она наверняка проклята или захвачена демоном. А когда дело дошло до открытия холма, Адам готов был расцеловать самого себя от радости: хотя он до жути боялся всего сверхъестественного, было понятно, что на этот раз Мэдди и ее одноглазый дружок переступили черту дозволенного.

Открыть в холме путь в Подземный мир! Нат Парсон найдет повод, что об этом сказать. Даже Мэтту Ло, который пастора терпеть не может, придется признать, что на этот раз Мэдди зашла слишком далеко. Нельзя игнорировать столь вопиющее нарушение Законов, установленных в Хорошей Книге.

А это, возможно, значит, что ведьме раз и навсегда придет конец. Ради отца Мэдди жители Мэлбри долго терпели ее выходки, но подобное колдовство — тяжкое преступление, и, когда Нат Парсон узнает (а Адам решительно намерен поставить его в известность), Мэдди светит Экзамен, а то и Чистка.

Адам никогда не видел настоящей Чистки. Такие вещи редко случались вне Края Света, но цивилизация наступает, как любил повторять пастор, и рано или поздно Орден дотянется и до Мэлбри. Давно пора, по мнению Адама. Магии придет конец, холм сроют, демонов спалят, и в долину Стронд вернется Порядок…

Но время шло, ничего не происходило, и Адама начало клонить в сон. Он прикорнул за камнем и, когда Мэдди наконец открыла Око Лошади, внезапно проснулся, разинув рот от изумления. Одноглазый посмотрел в его сторону, скручивая пальцы, и Адам сразу понял, что чужак прекрасно видит сквозь древний гранит упавшего камня, где именно он прячется.

Адама охватил смертельный ужас, он распластался по земле, ожидая услышать тяжелые шаги по склону холма.

Но ничего не случилось.

Адам немного расслабился, секунды шли, и к нему начала возвращаться уверенность. Конечно же, его не заметили. Все дело в холме с его привидениями и звуками, вот почему ему тревожно. Он не боится одноглазого прохвоста. И уж конечно не боится девчонки!

А кстати, что она делает? Мэдди, похоже, подняла руку; со своего места Адам видел только тень на траве. Он не мог догадаться, что она использовала Беркану и теперь тоже видела за упавшим камнем скрюченного мальчика с лицом, перекошенным от злобы и страха.

Мэдди не нужно было колдовать, чтобы сообразить, зачем сюда явился ее враг. В тот же миг она все поняла. По его цветам девочка прочитала, как он шел за ней, как шпионил за ней и Одноглазым, как собирался бежать в деревню с украденными сведениями и все испортить, как портил всегда.

Теперь ярость Мэдди нашла выход. Почти не думая, с горящей руной на ладони, она швырнула свою злобу и голос в Адама, точно камни, которые он так часто кидал в нее.

Это вышло невольно. Ее крик пронесся над холмом, и в тот же самый миг со вспышкой света и оглушительным треском стоячий камень раскололся надвое и гранитные крошки разлетелись по вершине холма.

За половинками сломанного камня лежал сжавшийся Адам Скаттергуд, лицо его побелело как мел, а по переду отличных саржевых штанов расползлось мокрое пятно.

Мэдди беспомощно засмеялась. Она ничего не могла поделать. Атака напугала ее едва ли не больше, чем Адама, и все же смех накатил и не проходил. Мальчик таращился на нее сперва со страхом, затем с благоговейным ужасом и наконец (как только понял, что не получил ни царапины) с черной и горькой ненавистью.

— Ты пожалеешь, ведьма, — запинаясь, проговорил он, нетвердо вставая на ноги. — Я всем расскажу, что ты замышляешь. Я всем расскажу, что ты пыталась меня убить.

Но Мэдди продолжала неудержимо хохотать. Из глаз ее текли слезы, живот болел, но все равно смеяться было так приятно, что она не могла остановиться, почти не могла дышать. Она смеялась так, что едва не задохнулась. Лицо Адама делалось все мрачнее, пока он, вырвавшись из каменного кольца, удирал вниз по холму Красной Лошади к дороге на Мэлбри. Ни Мэдди, ни Одноглазый не пытались остановить его.

Мэдди подошла к сломанному камню. Смех прекратился так же быстро, как и возник, она ощущала лишь усталость и легкую тошноту. Гранитная глыба была три фута в высоту и почти столько же в ширину, и все же она раскололась надвое. Девочка коснулась разлома: он был неровным и грубым, внутри его повсюду сверкали крупицы слюды.

— Итак, ты умеешь метать мысли-стрелы, — подытожил Одноглазый, который шел за ней. — Отличная работа, Мэдди. Если потренироваться, это может стать полезным умением.

— Я ничего не метала, — беспомощно сказала Мэдди. — Я всего лишь бросила… свой голос. Это не была руна — просто чепуха, бессмысленный крик, как сегодня в погребе.

Одноглазый улыбнулся.

— Смысл, — произнес он, — принадлежит Порядку. Язык Хаоса бессмыслен по определению.

— Язык Хаоса? — переспросила Мэдди. — Но я его не знаю. Я о нем никогда не слышала…

— Нет, знаешь, — возразил Одноглазый. — Он у тебя в крови.

Мэдди глянула с холма на далекую фигурку Адама Скаттергуда, которая становилась все меньше и меньше по мере удаления. Время от времени Адам пронзительно вопил, давая выход ярости.

Девочку начало трясти.

— Я могла убить его!

— В другой раз, может быть.

— Ты не понял? Я могла его убить!

Одноглазому, похоже, было все равно.

— Что ж, разве не этого ты хотела?

— Нет!

Он улыбнулся, но промолчал.

— Я серьезно, Одноглазый. Просто так вышло.

Одноглазый пожал плечами и снова зажег трубку.

— Милая моя, такие вещи просто так не выходят.

— Не понимаю.

— О нет, понимаешь.

И Мэдди почувствовала, что действительно понимает, не зря она была дочкой кузнеца. Та штука, которую она кинула в Адама, — мысль-стрела — не с потолка взялась, она была выкована. Она была тяжелой, как стрела самострела, и Мэдди швырнула ее в Адама с силой и решимостью затаенной злости, копившейся годами.

И вновь ее уколол мгновенный страх при мысли о том, что могло бы случиться, если бы камень не принял удар на себя. Вместе со страхом явилось еще более ужасное озарение: она может (и будет) делать это опять.

Одноглазый, наверное, прочел ее мысли.

— Помнишь, чему я учил тебя? — ласково сказал он. — Огонь горит, такова его природа. Хочешь — пользуйся им, хочешь — нет, но помни: мысль-стрела — это тебе не мушкетон,[5] сама по себе не пальнет. — Он улыбнулся. — Что до мальчика — ничего страшного не случилось. Жаль, конечно, что он все слышал. Теперь у нас меньше времени. Но это ничего не меняет.

— Погоди минутку, — попросила Мэдди, заглядывая в открытый тоннель. — Ты что, хочешь лезть туда прямо сейчас? После того, что случилось?

— Разве у нас есть выбор после того, что случилось? — поинтересовался Одноглазый.

Мэдди поразмыслила над этими словами. Адам уже обо всем доложил (если, конечно, не задержался штаны переодеть), несомненно украсив рассказ таким количеством баек о демонах, какое только смогло изобрести его ограниченное воображение.

Джед Смит все узнает, и Мэтт Ло, и епископ, не забывайте также о Нате Парсоне, который ждал подобного кризиса со времени своего легендарного паломничества в Край Света и который с радостью возьмется за расследование столь серьезного нарушения. Что бы еще ни случилось, происшествие войдет в анналы истории Мэлбри наряду с самыми важными событиями, и Адама Скаттергуда будут помнить много лет после того, как его кости обратятся в прах.

Солнце поднялось высоко, долина была золотой и зеленой в его бледных лучах. Над крышами домов взвился дымок, и издалека до Мэдди донесся запах горящей стерни, наполнив ее глаза внезапными слезами. Она вспомнила о кузнице, о крохотном домике, примостившемся рядом, о запахе раскаленного металла и дыма, о полукруге бархатцев у передней двери.

Она думала о том, что это был ее мир. Теперь, покидая его, Мэдди поняла, как много он для нее значил. Если она исчезнет сейчас, то молчаливо признает свою вину, и ничто уже никогда не будет таким, как прежде.

— Оно того стоит, Одноглазый? — спросила девочка. — Это сокровище, Шепчущий, чем бы оно ни было?

Одноглазый кивнул.

— Оно того стоит, — подтвердил он.

— Больше, чем золото? — уточнила Мэдди.

— Намного больше, чем золото.

Мэдди снова бросила взгляд через долину. Конечно, она могла остаться и защищаться. По крайней мере, ее ждет справедливое разбирательство. В долине никого не вешали с тех пор, как десять лет назад Черная Нелл — свиноматка с рунной меткой на прогнутой спине — сожрала своих поросят. Но Одноглазый — чужак из племени разбойников и попрошаек, и наверняка его ждет скорый и несправедливый суд. У нее нет выбора. Кроме того, раз уж холм распахнут у ее ног и манит спрятанными сокровищами, как можно повернуть прочь?

Проход был узким, с неровными стенами, и вел вниз, внутрь холма. Мэдди шагнула вперед, чуть сутулясь, и осторожно пощупала земляной потолок. К ее облегчению, он оказался сухим и твердым. Из глубины тоннеля пахло погребом. Мэдди сделала еще шаг, но Одноглазый остался на месте, наблюдая за ней, и не спешил двигаться следом.

— Ну? — поторопила Мэдди. — Ты идешь или как?

Мгновение он молчал. Потом медленно покачал головой.

— Я не могу, Мэдди, — сказал Одноглазый. — Он узнает меня в тот же миг, как я ступлю в Подземный мир, и сразу же поймет, зачем я пришел.

— Кто — он? — не поняла Мэдди.

— Хотел бы я тебе рассказать, — продолжал Одноглазый. — Но времени мало, и нельзя тратить его на долгие разговоры. Сокровище, которое ты ищешь, — Шепчущий — не просто груда золота. Оно может быть замаскировано под осколок стекла, кусок железной руды, даже камень. Оно так и норовит спрятаться, но ты узнаешь его по цветам, которые оно замаскировать не может. Ищи его в ключе или в колодце. Оно может быть зарыто очень глубоко. Но если ты позовешь его — оно придет к тебе.

Мэдди снова заглянула в проход — внутри было темно, как в могиле. Она вспомнила, как Одноглазый говорил ей, что под холмом лежат дороги, ведущие к Смерти, Сну и тому, что за ними…

Девочка поежилась и снова повернулась к своему другу.

— А откуда мы знаем, что оно еще там? Что, если кто-то забрал его?

— Его не забрали, — ответили Одноглазый. — Я бы узнал.

— Но ты сказал, что есть и другие. А теперь…

— Правда в том, Мэдди, — перебил он, — что я вообще не уверен, там ли он, и не уверен, как он собирается действовать, если он там. Но если я пойду с тобой, а он окажется внизу… И никто не знает, какие чары он сумел сохранить…

— Кто — он? — снова спросила Мэдди.

Одноглазый криво усмехнулся.

— Ммм… друг. Старый. Стал предателем в Зимней войне. Я думал, он мертв, и, возможно, это так и есть, но у таких, как он, девять жизней, и он всегда был везунчиком.

Мэдди открыла рот, но Одноглазый ее перебил:

— Послушай, Мэдди. Он ждет меня. Тебя он подозревать не станет. Он может даже не заметить тебя. И ты сумеешь найти Шепчущего и принести его мне до того, как он сообразит, что происходит. Ты согласна?

И снова Мэдди заглянула в Око Лошади. Оно мрачно зияло перед ней, точно Лошадь просыпалась после долгих веков сна.

— А как же ты? — поинтересовалась девочка.

Одноглазый усмехнулся, и его единственный глаз вспыхнул огнем.

— Может, я и стар, Мэдди, но вполне еще справлюсь с толпой деревенщин.

Возможно, неверный свет обманул девочку, но ей показалось, что ее друг неведомо как подрос, стал казаться моложе, сильнее, цвета его вспыхнули ярче и мощнее, словно годы слетели с него — годы, а может, и не только они. Ведь Мэдди знала, что Зимняя война закончилась пятьсот лет назад; чудовищные волки проглотили солнце и луну, а Стронд разлился до подножия гор, сметая все на своем пути.

Нат Парсон называл это Бедствием и распинался о том, как Древнейший устал от творимого людьми зла и наслал лед и огонь, чтобы очистить мир.

Одноглазый называл это по-другому: Рагнарёк.

— Кто ты? — спросила Мэдди.

— Это важно? — ответил Одноглазый.

Должно быть, он увидел ответ на лице девочки, потому что кивнул и немного расслабился.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь беги и найди Шепчущего — или пусть оно найдет тебя, если сможет. Прячься, держись настороже. Никому не доверяй, кем бы с виду он ни казался, и самое главное — ничего никому не говори обо мне.

— Погоди! — крикнула Мэдди, когда Одноглазый отвернулся.

— Я достаточно ждал, — отрезал чужак и без единого взгляда или прощального жеста начал спускаться с холма Красной Лошади.

Коридор не был ровным, через неравномерные промежутки нырял вниз, иногда пересекал ручьи, иногда сужался до расселин, через которые Мэдди приходилось протискиваться. Прочтя руны задом наперед, она закрыла за собой вход в тоннель, и теперь только руна Беркана на кончиках пальцев помогала проникать в темноту.

Через несколько минут, однако, девочка обнаружила, что коридор стал немного шире и что его земляные стены начали сменяться твердой, почти гладкой поверхностью. Продвинувшись еще глубже внутрь холма, Мэдди поняла, что это скала, какой-то темный и блестящий минерал, на его поверхности время от времени сверкали выходы кристаллов, точно пучки иголок.

Через тридцать минут пол в основном сменился на ту же самую гладкую скалу, фосфоресцирующие полосы усеяли стены, так что путь был неярко освещен.

Повсюду, словно спутанная паутина, висели цветные следы-подписи, их было слишком много, чтобы сосчитать или узнать. Многие из них хранили остатки магии — заговоры и чары, заклятия и руны, — увидеть их было не сложнее, чем колеи от телеги на грязной дороге.

Мэдди бросила Юр, Защитницу, чтобы остаться незамеченной, хотя и не сомневалась, что из такого множества заклятий часть предупреждений сработала. Она мрачно задумалась, какой же паук живет в столь замысловатой паутине, и ее мысли вернулись к Одноглазому и тому другу или врагу, которого он боится и который может лежать и ждать в сердце холма.

Что она ищет? Что Одноглазый знает о сокровищах Древнего века?

Что ж, сказала себе Мэдди, есть лишь один способ узнать, и уже то, что она забралась под холм, волнующе само по себе — пока, по крайней мере. Она задумалась, как глубоко ведет коридор. В тот же миг у ее ног разверзлась пустота, и без дальнейшего предупреждения узкие стены оборвались с обеих сторон, открыв гигантское подземное ущелье, простиравшееся лабиринтом тоннелей, множеством пещер и залов далеко за пределы поля зрения Мэдди.

Пораженная, Мэдди долго стояла без движения. Коридор закончился крутой лестницей, высеченной в скале; лестница вела вниз, в широкую галерею, которая местами пересекалась с другими дорожками и устьями пещер, там и сям врезавшихся в стены ущелья, а также с тем, что находилось на дальней стороне и походило на висячие мосты, подсвеченные факелами или фонариками.

Мэдди ожидала увидеть одну пещеру, может, даже один коридор. Однако здесь были сотни, нет, тысячи пещер и коридоров. Со дна ущелья доносился рев воды, и, хотя, несмотря на фонари, было слишком темно, чтобы увидеть саму реку, Мэдди решила, что поток широкий и быстрый; его шум напоминал рев волка, у которого глотка набита камнями.

Здесь тоже хватало заклинаний и следов-подписей; сюда еще протягивало свои зеленые пальцы освещение; стены были усеяны зернышками слюды, и везде, где по ним текли струйки воды, раскинули усики мускусные цветы — блеклые, печальные лилии Подземного мира.

— О боги, — сказала Мэдди. — Откуда же мне начать?

Что ж, во-первых, побольше света. Подняв руку, она бросила Сол, Солнце, — кончики ее пальцев вспыхнули, и крошечные кристаллы, врезанные в ступени и стены, сверкнули неожиданным блеском.

Этого было слишком мало, чтобы осветить обширное пространство впереди, но даже так Мэдди стало немного легче, хотя бы потому, что теперь было меньше шансов свалиться с лестницы. Одновременно ей показалось, что она заметила нечто у локтя, нечто, что мигом отпрянуло в тень, стоило загореться свету. Почти не раздумывая, девочка бросила Наудр, точно сеть, и вытянула ее щелчком пальцев.

— Снова ты! — воскликнула Мэдди, увидев свою добычу.

Гоблин плевался, но вырваться не мог.

— А ну прекрати! — прикрикнула Мэдди и посильнее стянула руну.

Гоблин скорчил рожу, но замер.

— Так-то лучше, — сказала Мэдди. — Вот что, Сма-ракки…

— Пфф, — фыркнул гоблин.

— …я хочу, чтобы ты остался со мной. И чтоб на этот раз не смылся, ясно?

— Пфф! — повторил гоблин. — Столько суеты из-за жалкого глотка эля.

И тем не менее он не шевелился, а только смотрел на Мэдди янтарными глазами, обнажив заостренные зубы.

— Зачем ты следил за мной?

Гоблин пожал плечами:

— Из любопытства, наверное.

Мэдди засмеялась:

— А может, потому, что я знаю твое имя?

Гоблин промолчал, но глаза его вспыхнули.

— «Кого назвал, того связал». В этом все дело, верно?

И снова гоблин промолчал.

Мэдди улыбнулась своей неожиданной удаче. Она не знала, сколько времени продержится ее власть над ним, но если у нее будет союзник — пусть и поневоле — в Подземном мире, возможно, выполнить задание будет проще.

— Так что слушай, Сма-ракки…

— Меня зовут Сахарок, — мрачно сообщил гоблин.

— Что?

— Сахарок. Глухая, что ли? Сокращенно от Сахарок-и-кулёк. Ясно? Ты ж не думаешь, что мы только и делаем, что говорим людям свои истинные имена?

— Сахарок-и-кулёк? — повторила Мэдди.

Сахарок насупился.

— Нас всех называют таким образом, — сказал он. — Сахарок-и-кулёк, Пек-в-короне, Озорник-рядом-с-ветром. Я же не смеюсь над твоим именем!

— Извини, Сахарок, — произнесла Мэдди, стараясь сохранить серьезность.

— Ладно. Проехали, — с достоинством изрек Сахарок. — Так чем именно тебе помочь?

Мэдди наклонилась ближе.

— Мне нужен проводник.

— Тебе нужно головку полечить, — возразил гоблин. — Едва Капитан узнает, что ты здесь…

— Ну так постарайся, чтобы он не узнал, — приказала девочка. — Вряд ли я смогу сама найти здесь дорогу…

— Слушай, — начал гоблин, — если ты за элем пришла, так я его верну, без вопросов…

— Не за элем, — отрезала Мэдди.

— Тогда за чем?

— Не знаю, — призналась она, — Но ты поможешь мне это найти.

Согласно легенде, под Срединными мирами все поделено на три уровня, связанных одной великой рекой. Подземный мир — это обитель горного народца, гоблинов, троллей и гномов. Под ним расположено царство Хель, традиционно отданное мертвым, затем Сон, один из трех великих притоков Речного Котла, и наконец, у самой двери Хаоса, — Нижний мир, иначе известный как Черная крепость, где Сурт-Разрушитель охраняет врата и сами боги не имеют власти.

Конечно, Мэдди уже знала это. Уроки Одноглазого исчерпывающе описали все вопросы географии Девяти миров. Но девочка и не подозревала о чудовищном размахе Подземного мира, о бесконечных коридорах, тоннелях, нишах и норах, которые составляли изнанку холма. Здесь были трещины и расщелины, прорези и закоулки, выемки и берлоги, боковые ходы, склады, дорожки и провалы, червоточины и трущобы, кладовые и погреба. После какого-то времени, которое показалось часами поисков, волнение Мэдди оттого, что она и вправду ходит по легендарным залам, заметно улеглось. Она начала понимать, что даже с вынужденной помощью Сахарка вряд ли сможет обшарить хотя бы сотую их часть.

Гоблинов они увидели только на верхнем уровне Большой галереи. Существа с кошачьими мордами, золотыми глазами и беличьими хвостами, одетые в кольчуги, лохмотья и кожу, они не обращали особого внимания ни на Мэдди, ни на ее спутника.

Гоблины были не единственными обитателями этого уровня. Спеша по переполненным коридорам, Мэдди проходила мимо дюжин других созданий, таких же занятых и невнимательных, как сами гоблины. Там был народец тоннелей с кожей цвета глины, с большими челюстями и крошечными глазками без ресниц, горный народец, небесный народец, лесной народец и даже двое человек под капюшонами, вороватых, с мешками товаров на плечах и посохами в руках.

— Да, мисс, всегда кто-нибудь да торгует с добрым народцем, — подтвердил Сахарок, когда Мэдди заметила людей. — Ты же не думала, что одна смогла найти дорогу сюда, а? Или что Око — единственные ворота под холм?

На нижних уровнях народу было меньше, да и заклинаний тоже. Там располагались кладовые, погреба, ночлежки, продуктовые склады. Мэдди уже проголодалась и хотела было заглянуть в них, но вспомнила, что слышала слишком много историй о том, как неразборчивы гоблины в еде, и решила не рисковать. Порывшись в карманах, Мэдди нашла яблочный огрызок и горстку орехов, чем и перекусила, хотя особо не наелась; об этом решении ей позже придется пожалеть.

Они пошли вниз, к реке, и там наконец нашлись каменные проходы, набитые трофеями и добычей. Помня, что сказал Одноглазый, Мэдди бросила Беркану и принялась за работу. Но среди паутины крошечных заклинаний и подписей, пересекающих тоннели, среди узлов с перьями, сундуков с лохмотьями, кастрюль и сковородок, сломанных кинжалов и разбитых щитов она не увидела и следа чего-нибудь похожего на сокровище Древнего века.

Гоблины, конечно, жуткие скряги и в отличие от гномов тащат все, что плохо лежит, невзирая на стоимость. Но Мэдди не унывала. Она не сомневалась, что найдет Шепчущего где-то среди этого барахла. Довольно странное имя для сокровища, подумала девочка, но потом вспомнила другие названия: кольцо Одина, Копатель; его копье, Разящее Страх; молот Тора Мьёлльнир, Крушитель, — и сказала себе, что сокровища Древнего века часто носили столь загадочные имена.

Поэтому Мэдди продолжала искать среди старых матрасов, высохших скелетов и разбитой посуды, среди камней и палок, среди кукольных голов и непарных туфель, среди шулерских костей и накладных ногтей для ног, среди обрывков бумаги и безвкусных китайских орнаментов, среди грязных носовых платков и забытых любовных стихов, среди потертых восточных ковров и потерянных учебников, среди безголовых мышей.

Однако, как и предупреждал Одноглазый, она не нашла ничего ценного: ни золота, ни серебра, ни даже медного грошика.

— Здесь ничего нет. — Гоблин становился все нетерпеливее по мере того, как они зарывались в чрево холма. — Здесь ничего нет, и к тому же здесь небезопасно, чтоб его!

Мэдди пожала плечами.

— Если б я знал, что ты ищешь… — продолжал Сахарок.

— Скажу, когда найду.

— Ты даже не знаешь, как оно выглядит, верно? — спросил он.

— Заткнись и смотри себе под ноги.

— Ты не знаешь, ха-ха-ха!

Мэдди вслед за Сахарком погружалась все глубже и глубже в холм, побаиваясь, что гоблин прав. Холм — рай для старьевщика, по самую кромку набитый бесполезным мусором. Здесь нет ничего, похожего на сокровище; ничего волшебного, ничего драгоценного, ничего мало-мальски напоминающего описание Одноглазого.

К тому же Мэдди было ясно, что Сахарок не меньше озадачен поисками, чем она сама. Он упорно отрицал, что под холмом спрятано хоть какое-то сокровище, и, поразмыслив, девочка начинала верить ему. Гоблины толком не ценят богатства и одинаково охотно украдут сломанный чайник, полкроны или бриллиантовое кольцо. К тому же Мэдди не могла представить, каким образом сокровище Древнего века — вещь столь важная, что Одноглазый годами пытался найти ее, — могло бы столь долго оставаться в лапах Сахарка и его друзей.

Нет, чем дольше Мэдди думала об этом, тем менее вероятным ей казалось, что добрый народец тут замешан. Тайна — если она вообще есть — лежит глубже, чем логово гоблинов.

За прошедшие часы девочка дважды бросала Наудр на своего товарища поневоле, и эффект каждый раз был чуть слабее. Она ужасно проголодалась и пожалела, что не воспользовалась продуктовыми складами гоблинов, но теперь они остались далеко позади. Голод, усталость и напряжение оттого, что приходилось постоянно контролировать гоблина, вновь и вновь бросать Сол и незамеченной пробираться сквозь лабиринт заклинаний, начали оказывать свое действие. Чары Мэдди слабели, словно свет лампы, в которой кончается масло и которая скоро погаснет.

Сахарок прекрасно понимал это, и его золотые глаза светились, когда он без устали трусил по одному коридору за другим, заводя девочку все глубже и глубже под холм, подальше от складов, в темноту.

Мэдди опрометчиво следовала за ним. Паутина следов-подписей, которая так поразила ее на верхних уровнях, почти истаяла, оставив лишь один неизменно яркий и мощный след, который превосходил все остальное и подогревал ее любопытство. Он был необычного цвета — бледного, горящего фиолетового оттенка — и освещал темноту, без конца пересекаясь с самим собой, словно кто-то проходил здесь много-много раз. Мэдди шла по этому следу. Ей хотелось пить, тело одеревенело от усталости, но растущее возбуждение и надежда мешали ей заметить, что ее чары слабеют, а глаза гоблина затаенно поблескивают.

Они шли через большую пещеру с высокими сводами и сталактитовой люстрой, вбиравшей мерцание рунного света Мэдди и отбрасывавшей его обратно тысячей игл огня и тени. Сахарок забежал вперед и машинально нырнул под выступающий камень, на который Мэдди налетела с разбегу, чуть не задохнувшись.

— Помедленнее! — крикнула она.

Но Сахарок, похоже, не услышал. Мэдди рванула за ним, подняв руку, чтобы осветить его след, но лишь увидела, как этот паразит исчезает за мерцающими кристаллами извести.

— Постой, я сказала!

На бегу Мэдди поняла, что начинает видеть более ясно. Где-то впереди горел свет — не рунный свет, не подпись, не холодное освещение глубоких пещер, а теплый, рыжий, уютный свет.

— Сахарок! — крикнула девочка.

Но гоблин то ли не слышал, то ли притворялся, что не слышит. Ответа не последовало, не считая эха ее собственного голоса, такого тихого и ужасно потерянного, которое стеклянно заметалось между огромными сталактитами.

Внезапно по земле пробежала дрожь. Мэдди покачнулась и вытянула руки вперед, чтобы не упасть. Пыль и каменные обломки, смещенные случившимся, забарабанили по спине. Едва Мэдди выпрямилась, как пошла вторая волна толчков, девочку швырнуло к стене, и в тот же миг с потолка шлепнулся кусок скалы размером с телячью вырезку.

Мэдди инстинктивно бросилась в соседний тоннель. Сталактиты, словно копья, падали со свода главного зала, будто вся гора содрогалась до самых корней. Но хотя Мэдди осыпало пылью и каменными осколками, крыша тоннеля выдержала, и, когда толчки — показавшиеся Мэдди рокотом далекой лавины в Семи Спящих — затихли, девочка высунула голову из тоннеля и осмотрелась.

Мэдди, разумеется, все знала о землетрясениях. Дело в том, что Мировой змей у корней Иггдрасиля — по крайней мере, так всегда утверждала Полоумная Нэн — вырос слишком большим, не помещался в Нижнем мире и сбрасывал кольца в реку Сон. Когда-нибудь, говорила Нэн, он станет таким большим, что обернет мир кольцом, как некогда до Бедствия, прогрызет корни Мирового древа насквозь, заставит Девять миров обрушиться один за другим, и тогда Хаос навеки воцарится над всем.

Нат Парсон говорил другое. Если верить ему, землетрясения вызваны метаниями заключенных в темницах Нижнего мира, где нечестивые (в смысле, старые боги) лежат в цепях до конца дней.

Одноглазый отрицал и это и говорил о реках огня под землей и лавинах горячей грязи, о горах, кипящих как чайники. Но такое объяснение казалось Мэдди наименее вероятным, и она была склонна полагать, что эту сказку он выдумал, как и многое другое.

Тем не менее девочка не сомневалась, что толчки вызвало землетрясение, и оставила безопасное укрытие тоннеля с огромной осторожностью. Сталактитовая люстра частично обрушилась, осыпавшись грудой предательских осколков в центр зала. В остальном вокруг было тихо и безмолвно, лишь вдалеке метались отголоски эха да оседала пыль, поднятая с дрожавших стен.

— Сахарок! — крикнула Мэдди.

Ответа не было, но ей послышалось какое-то шарканье далеко справа.

— Сахарок!

И вновь нет ответа. Мэдди шагнула в коридор, ей показалось, что она увидела гоблина, лишь на мгновение, в сотне шагов впереди, затем он юркнул под сломанную арку и исчез.

Мэдди снова быстро бросила Наудр, но потеряла концентрацию из-за землетрясения; свет слабел, собственные ноги внезапно показались ужасно далекими. Девочка слишком поздно поняла, что попалась на самую старую удочку гоблинов.

Сахарок и не собирался ее куда-то вести. Наоборот, ни разу не выказав непокорности, он позволял ей все глубже и глубже спускаться в опасные ходы под холмом, ожидая, когда она лишится сил и ее власть над ним исчезнет. И тогда он воспользовался возможностью и сбежал, оставив ее одну, усталую и заблудившуюся, в обрушившихся коридорах Подземного мира.

Мэдди повезло, что она была благоразумной девочкой. Любая другая на ее месте попыталась бы найти дорогу среди неосвещенных коридоров, двигаясь на ощупь все глубже и глубже в извилистые недра холма, или принялась бы звать на помощь. Неизвестно, кто явился бы на ее зов из темноты.

Но Мэдди поступила иначе. Даже напуганная, она сохраняла присутствие духа. Ее чары истощились, да, и это плохо, но она почти не сомневалась, что сон восполнит их — сон и пища (если она сможет ее раздобыть). Короткий тоннель, теплый, с песчаным полом, по которому проходила девочка, показался достаточно безопасным. На ощупь она снова отыскала его и устроилась на отдых.

Мэдди не представляла, который был час. В Надземном мире, наверное, ночь, а может, и утро. Но здесь не было дней, и время жило своей собственной жизнью, тянулось, словно ткацкая нить через станок, из которого выходит лишь темнота.

Несмотря на изнеможение, Мэдди была уверена, что не уснет. Каждые несколько минут пол под ней дрожал и с потолка летела пыль. Были и другие звуки — шорохи, шуршание, которые рисовали в ее воспаленном воображении гигантских крыс или чудовищных тараканов, чирикающих над упавшими камнями. И все же усталость взяла верх над страхами. Свернувшись клубком на полу и укрывшись курткой, Мэдди уснула.

Секунду или две Мэдди не понимала, что делать. Стоявший в тени был бесформенным и нематериальным. Все, что она видела, — это его глаза и прорезь мерцающего неясного света на месте рта. Но хотя в голове у девочки была каша, руки точно знали, что делать. Она инстинктивно подняла их и, не раздумывая, со всей силы бросила Кен, Живой Огонь, в лицо незнакомца.

Мэдди не могла объяснить, почему выбрала именно эту руну, но эффект оказался немедленным и сокрушительным. Руна ударила ее возможного врага точно хлыст, тот с воплем уронил арбалет и упал на колени.

Мэдди была потрясена не меньше его. Она действовала чисто инстинктивно, без злобы и желания навредить. И теперь, лучше разглядев противника, с удивлением поняла, что это не гигантский супергоблин, как ей показалось, а худой рыжий парень немногим выше ее.

— Вставай, — сказала Мэдди, отбрасывая арбалет в сторону.

— Мои глаза, — пробормотал незнакомец, не опуская рук. — Мои глаза.

— Вставай, — повторила она. — Покажи мне лицо.

На вид ему было не больше семнадцати. Его рыжие волосы были стянуты на затылке, обнажая резкие, но довольно приятные черты, искаженные болью и страданием. Из глаз текли слезы, на переносице вздулся нехороший рубец там, где ударила мысль-стрела, но, к облегчению Мэдди, серьезных повреждений видно не было.

— Мои глаза… — В отблесках далекой огненной ямы они мерцали странным зеленым светом. — Боги, что меня ударило?

Совершенно очевидно, это был не гоблин, но Мэдди с первого взгляда поняла, что он и не из долины, хотя в его манерах или одежде не было ничего чужестранного. Немного оборван, быть может, как если бы бродил по диким местам; кожаная куртка вся заляпана, подметки ботинок протерлись.

Незнакомец медленно встал, щурясь на Мэдди и подняв одну руку на случай нового нападения.

— Кто ты?

Акцент выдавал в нем инородца — северянина, быть может из Райдингза, судя по цвету его волос.

Мэдди, которая сначала испугалась при виде его, сейчас, к своему глубокому удивление, почувствовала облегчение. Увидеть другого человека после того, как столько часов она одна бродила по пещерам, — нежданная радость, даже если незнакомец не разделяет ее.

— Кто ты? — резко повторил он.

Мэдди назвалась.

— Так ты не с ними? — Он дернул головой в сторону верхних уровней.

— Нет. А ты?

— Ты — Горячка, — сказал незнакомец. — Я вижу твои чары.

— Горячка? — Мэдди посмотрела на свою рунную метку и увидела, что та тускло мерцает на ладони. — А, ты об этом. Она не причинит тебе вреда, честно.

Девочка видела, что незнакомец не убежден. Каждый мускул его казался напряженным, словно он не мог решить, бежать или сражаться, но глаза его неотрывно смотрели на руку Мэдди.

— Все нормально, я не буду тебя заколдовывать. Как тебя зовут?

— Зови меня Везунчиком, — ответил парень. — И держись подальше.

Мэдди села на камень у входа.

— Так сойдет?

— Пока да.

Мгновение они смотрели друг на друга.

— Твои глаза еще болят?

— А ты как думаешь? — рявкнул он.

— Извини, — произнесла Мэдди. — Я думала, ты хочешь меня пристрелить.

— Могла бы и спросить, а не сразу бить в морду.

Он осторожно потер пострадавший нос.

— Я знаю рунный наговор, который поможет.

— Нет уж, спасибо. — Похоже, он немного расслабился. — А что ты вообще тут делаешь?

Мэдди помедлила лишь мгновение.

— Я потерялась, — сказала она. — Я вошла через Око Лошади и заблудилась в тоннелях.

— Зачем ты пришла?

Мэдди снова помедлила и решила поведать полуправду.

— Разве ты не знаешь? — начала она. — Весь холм — это одна гигантская сокровищница. Золото, оставшееся с Древнего века. Разве не за ним ты сюда пришел?

Везунчик пожал плечами.

— Я слышал сказки. Но здесь ничего нет. Ничего, только мусор и гоблины.

Мэдди узнала, что он прячется в тоннелях около двух недель. Парень вошел в Подземный мир с другой стороны гор, из-за Хиндарфьялла, по дороге несколько раз избежал плена, пока не наткнулся на шайку гоблинов, которые схватили его и отвели к Капитану.

— К Капитану? — ужаснулась Мэдди.

Он кивнул.

— Здоровенная злобная тварь. Решил, наверное, что я вроде шпиона. А когда я сказал ему, что всего лишь подмастерье стеклодува из Райдингза, он разъярился и поклялся, что голодом выбьет из меня правду. Он запер меня в норе на три дня.

На третий день Везунчику повезло. В полу камеры он обнаружил закрытый решеткой выход в канализацию, через который и умудрился спастись. Голодный, грязный и напуганный, он стащил, сколько смог, еды со складов гоблинов, после чего отыскал путь в относительно безопасное место, где с тех пор и прячется, питаясь рыбой, свежей водой из реки и остатками наворованного.

— Я пытался вернуться наверх, — заключил он, — но теперь все гоблины под холмом за мной охотятся. Хотя сюда они не придут. — Он смотрел за спину Мэдди, на пылающую огненную яму. — Этот сброд никогда так далеко не заходит.

Но девочка думала совсем о другом.

— Еда? — спросила она. — У тебя есть еда?

— Ты что, голодная?

— А как по-твоему?

Мгновение Везунчик словно сомневался. Затем пришел к решению.

— Ладно. Нам сюда.

И он провел ее по краю огненной пещеры к тому месту, где темная река, стремительно текущая из отверстия в стене, была частично запружена обвалом.

— Подожди здесь, — велел он Мэдди.

Везунчик подбежал к краю реки, запрыгнул на груду упавших камней и скачками исчез в темноте.

На секунду Мэдди встревожилась — оттуда, где она стояла, казалось, что Везунчик просто бросился в бурное течение. Но потом она его увидела. Он стоял на плоской отмели примерно в середине потока, вокруг бурлила белая вода. Наверное, он знал об отмели, подумала Мэдди, и все равно это опасный поступок. Любой рыбак вам скажет, что речная рыба больше всего любит быструю воду, и Мэдди не удивилась, когда через несколько секунд Везунчик наклонился и резко дернул что-то у ног.

Это оказалась ловушка, искусно сплетенная из лески или бечевки. Везунчик изучил ее содержимое, забросил сеть на плечо и вернулся, быстро и ловко прыгая по подводным камням. Пока он был занят этим, Мэдди пристально следила за ним через Беркану — магическое кольцо пальцев. Девочка постаралась, чтобы он не заметил: не хотела его пугать. «Никому не доверяй», — сказал Одноглазый, и Мэдди решила удостовериться, что этот помощник стеклодува — именно тот, за кого себя выдает.

Беркана подтвердила то, что она и так уже чувствовала. Везунчик не отбрасывал вообще никаких цветов. Ее первое, мимолетное впечатление — что она увидела кого-то старше, выше, с горящими глазами и кривой усмешкой — оказалось лишь игрой света и ее собственных страхов. Когда Везунчик подошел к краю воды, держа на плече улов, Мэдди с облегчением вздохнула и позволила себе наконец расслабиться.

Добычу они поделили пополам. Везунчик показал Мэдди, как готовить рыбу. Рыба была кислая на вкус и костлявая, с огромными слепыми глазами, но Мэдди слопала свою порцию до крошки, облизывая пальцы и тихонько попискивая от голода и удовольствия.

Везунчик молча смотрел, как она ест. Грязная работа — ловить, готовить и есть рыбу — во многом растопила лед между ними, парень оставил угрюмость и стал довольно дружелюбным. Мэдди решила, что он не меньше ее был рад найти в тоннелях союзника. А то, что он две недели выживал здесь один, говорило о его мужестве и находчивости.

Девочка узнала, что за это время он нашел еду и способ ее готовить, отыскал источник хорошей питьевой воды и место, где можно мыться, узнал, где лучше всего воздух и где удобнее всего спать. Еще он составлял план тоннелей, одного за другим, пытаясь отыскать способ выбраться на поверхность, не проходя по Большой галерее, но пока безуспешно. И все это сам, без единого заклинания.

— А что ты будешь делать, если пути наверх не найдется? — спросила Мэдди, когда он завершил свой рассказ.

— Рискну, наверное. Время от времени они снимают охрану. Но этот их Капитан… Не хотел бы я снова на него наткнуться!

Мэдди выглядела задумчивой. Капитан… ей по-прежнему казалось, что она что-то упустила, и она никак не могла понять, что именно.

— А как насчет тебя? — продолжал Везунчик. — Как ты нашла дорогу сюда? И откуда столько знаешь об этом месте?

Хороший вопрос! Пока Мэдди размышляла над ним, Везунчик наблюдал за ней с полуулыбкой, глаза его горели зеленым в отблеске огней.

— Колись давай, — сказал он, увидев ее колебания. — Может, я и не Горячка, но это еще не значит, что я дурак. Я видел твои чары и знаю, что они значат. Ты пришла сюда не просто так. И не надо мне лапшу на уши вешать насчет сокровища под холмом. Здесь нет сокровища, и ты это знаешь.

Итак, он не поверил ее рассказу. Поразмыслив, Мэдди перестала удивляться. Он слишком умен, чтобы быть обманутым. В некотором роде это успокоило девочку. Ей может понадобиться союзник в пещерах, а знания и изобретательность Везунчика наверняка пригодятся.

«Никому не доверяй», — сказал Одноглазый. Но конечно, она должна как-то все объяснить, и к тому же если капитан гоблинов действительно враг, то ничего страшного, если она расскажет Везунчику кое-что.

— Ну? — резко спросил он. — Ты мне веришь или нет?

— Дело не в том, что я тебе не верю… — начала Мэдди.

— Ну да, — произнес Везунчик. — Не надо быть Горячкой, чтобы понимать, что почем. В смысле, я кажусь тебе подозрительным? Конечно, я ведь ловил тебе рыбу, показал, где можно пить и…

— Пожалуйста, Везунчик…

— Тебе-то хорошо, верно? Ты в безопасности. Можешь выбраться отсюда, когда захочешь. А мне тут сидеть, пока не поймают. И правда, с какой стати тебе мне помогать? Я всего лишь помощник стеклодува из Райдингза. Какое тебе дело до того, что случится со мной?

С этими словами он повернулся к ней спиной и замолчал.

«Никому не доверяй». Даже теперь настойчивые слова Одноглазого звенели в ушах Мэдди. Но Одноглазого-то здесь нет. Одноглазый послал ее под холм без предупреждения и подготовки, полагая, что она точно знает, как надо действовать. Но такого никто из них не предвидел. И что ей теперь делать? Бросить Везунчика на произвол судьбы?

— Везунчик, — обратилась она к нему.

Он сгорбился. Даже в мерцающем свете Мэдди видела, что он дрожит.

— Ты напуган, — заметила она.

— А то! — согласился Везунчик. — Хочешь — верь, хочешь — не верь, но пункта «расчленение гоблинами» в моем списке дел на неделю не было. Но если ты мне не веришь…

Мэдди вздохнула.

— Ладно, — перебила она. — Я тебе верю.

Оставалось надеяться, что Одноглазый поймет.

Он двигался быстро, очень быстро для человека, только что очнувшегося от глубокого сна. Но, к удивлению Мэдди, не попытался ударить ее, а только прыгнул к выходу из пещеры, так что мысль-стрела, которую девочка метнула в него, размазалась по стене, обрушив водопад каменных осколков.

Мэдди снова подняла руку, двигаясь к выходу, чтобы отрезать ему путь к бегству. На этот раз Везунчик не пытался бежать, он необыкновенно быстрым движением пальцев вызвал руну Кен, бросил ее — не в Мэдди, а в себя самого — и исчез (по крайней мере, так ей показалось), оставив только тонкий пороховой след там, где стоял, — след, который поспешно метнулся к выходу из пещеры.

Фиолетовая подпись не отставала. В тот же миг Мэдди вызвала Логр, Воду, и швырнула ее в огненный след, отчего тот резко остановился и наполнил воздух густым паром.

Через мгновение Везунчик материализовался, промокший до нитки и задыхающийся. Руна Логр вновь задрожала на кончиках пальцев Мэдди, готовая ударить. Везунчик медленно встал с поднятыми руками.

— Еще раз, и я тебя прикончу, — пообещала она.

— Да ладно тебе, Мэдди. Я думал, мы друзья.

— Ты мне не друг, — отрезала Мэдди. — Ты лгал.

Везунчик скорчил рожу.

— Разумеется, я лгал. А ты чего ожидала? Подкралась, вмазала по физиономии чем-то вроде гибрида кувалды и молнии, допросила, а потом… потом сказала, что вы большие друзья с Одноглазым, не с кем-нибудь…

— Значит, я права, — сказала Мэдди. — Кто ты?

Он сбросил маску, стоя перед ней в своем настоящем обличье. И снова показался Мэдди знакомым, хотя она была уверена, что никогда не встречала его. Быть может, видела в рассказе или на картинке из книг Одноглазого. Но она знала его, вне всяких сомнений, знала эти глаза.

— Послушай, я в курсе, что ты не доверяешь мне. Но Одноглазый очень многого тебе не открыл. А я расскажу, если хочешь.

— Кто ты? — снова спросила девочка.

— Друг.

— Нет, ты не друг, — возразила Мэдди. — Ты тот, о ком меня предупреждали. Вор. Тот, кто явился за Шепчущим.

— Вор? — Он засмеялся. — Мэдди, у меня столько же прав на Шепчущего, сколько у всех остальных. Даже больше, чем у некоторых, вообще-то.

— Тогда зачем ты лгал мне?

— Лучше спроси себя — зачем он тебе лгал?

— Одноглазый тут ни при чем, — отрезала Мэдди.

— Да неужели? — Выдержать взгляд Везунчика было сложно; его голос был тихим и странно убедительным. — Он знал, что я буду здесь. Спроси себя почему. Что же до Шепчущего — ты до сих пор понятия не имеешь, что он такое, верно?

Мэдди медленно покачала головой.

— И что он делает.

Она снова покачала головой. Везунчик засмеялся. Какой легкий и приятный звук, ужасно милый, невероятно заразительный. Мэдди улыбнулась в ответ и только потом поняла, в чем фокус. Она находится под воздействием чар!

— Прекрати это, — резко сказала девочка и бросила пальцами Юр. Раскаяния в Везунчике не наблюдалось. Даже под защитной руной что-то в его улыбке вызывало отклик. — Я тебя знаю, и Одноглазый тебя знает.

Везунчик кивнул.

— Он говорил тебе, что я предатель?

— Да.

— И что я переметнулся, когда у него дела пошли худо?

Мэдди снова кивнула.

Нет, в нем явно есть что-то знакомое; что-то, что она обязана вспомнить. Девочка изо всех сил старалась, но Везунчик говорил мягко и убедительно.

— Ладно, — продолжал он. — Выслушай меня. Спорим, что этого тебе старина Одноглазый не сказал. — Его улыбка стала жесткой, глаза в темноте горели зеленым пламенем и коварством. — Знай же, Мэдди: мы братья.

Глаза Мэдди изумленно распахнулись.

— Побратимы, присягнувшие друг другу на крови. Ты знаешь, что это значит?

Девочка кивнула.

— И все же он готов был нарушить клятву, предать брата ради блага своего дела, своей войны, своей власти. Ну как, хороша верность? Ты и правда считаешь, что тот, кто хотел принести в жертву брата, хоть на мгновение задумается, прежде чем принести в жертву тебя?

Мэдди казалось, что она тонет. Слова накатывали на нее, и она беспомощно тонула в них. Но даже во время борьбы с заклинанием ее вновь укололо мгновение узнавания, ощущение, что стоит только вспомнить, откуда она его знает, — и все встанет на свои места.

«Думай, Мэдди, думай».

Она снова вызвала защитную руну. Юр вспыхнула на кончиках пальцев, затмевая убедительные чары Кен.

«Думай, Мэдди. Думай».

Этот голос. Эти глаза. Серебристая сетка шрамов на губах, словно давным-давно кто-то чем-то очень острым…

Наконец она вспомнила старую сказку о том, как Обманщик поспорил с народцем тоннелей — умелыми кузнецами, сыновьями Ивальди — насчет того, кто искуснее, и поставил свою голову против их сокровищ. Обманщик проиграл, но, как только голову начали отрезать, он завопил: «Голова ваша, но шея — нет!» — и, вот так перехитрив их, ушел с добычей.

Обман разозлил карликов, и, чтобы отомстить, они зашили Локи рот. С тех пор его улыбка такая же кривая, как его мысли.

Локи. Обманщик. Как же она не сообразила? Она столько знала о его проделках, видела его лицо в дюжине книг. Одноглазый предупредил ее, как сумел; даже Сахарок звал его Кривым Ртом. А главная улика — вот она, на руке.

Кен. Живой Огонь. Перевернутая.

— Я знаю, кто ты, — сказала Мэдди. — Ты…

— Что имя? — усмехнулся Локи. — Носи его, точно плащ, выверни, сожги, выброси и одолжи другое. Уж Одноглазый-то знает об этом все; спроси его.

— Но Локи умер. — Мэдди покачала головой, — Умер на поле брани в Рагнарёк.

— Не совсем. — Он скорчил рожу. — Знаешь, оракул много чего не предсказал, и старые сказки часто искажаются при пересказе.

— Но в любом случае прошли сотни лет, — не унималась Мэдди. — Это же был Конец Света!

— Ну и что? — нетерпеливо возразил Локи. — В первый раз, что ли, или в последний? Клянусь бородой Тора, Мэдди, неужели Одноглазый ничему тебя не научил?

— Но разве это не значит, что ты… — Мэдди окончательно запуталась. — В смысле, асы… разве они не были… богами?

Локи небрежно махнул рукой.

— Богами? Ну и чему тут удивляться? Кто угодно может стать богом, главное — набрать побольше верующих. Даже не обязательно обладать какими-то силами. В свое время я повидал театральных богов, богов-гладиаторов и даже богов-сказителей. Мэдди, вам, людям, везде мерещатся боги. Чтобы не стыдно было не думать своей головой.

— Но я считала…

— «Бог» — просто слово, Мэдди. Как «Горячка». Как «демон». Просто слово, которым люди называют то, чего не могут понять. Переверни его — получится «гоб». Звучит ничуть не хуже.

— А как же Одноглазый? — спросила Мэдди, хмурясь. — Если он твой брат… — в изумлении она вспомнила еще кое-какие из тех старых историй, — значит, он…

— Ну да, — криво усмехнулся Локи. — Отец асов. Генерал. Старина Один собственной персоной.

Рагнарёк. Конец света. По словам Ната Парсона, Великая Чистка Безымянного, единая титаническая попытка избавить Творение от зла и принести огнем, льдом и Бедствием Совершенный Порядок в миры. Выжил только род Ноя, по крайней мере так говорится в Хорошей Книге. Остальные уцелевшие — демоны и еретики, обманувшие смерть, — были низвергнуты в Нижний мир, дабы ожидать Конца Всего.

С другой стороны, Одноглазый рассказывал ей о пророчестве оракула и о последней великой битве Древнего века, о том, как Сурт-Разрушитель соединился с Хаосом и выступил против богов в Асгарде, как флот мертвецов на гробах-кораблях отправился ему на помощь из царства Хель.

В той последней битве боги пали, по горло в колдовстве и крови: Один, Последний Генерал, проглоченный волком Фенриром; Тор-Громовержец, отравленный ядом Мирового змея; однорукий Тюр; златозубый Хеймдалль; Фрей-Жнец; Локи…

— Но если они были богами, — спросила тогда Мэдди, — как могли они пасть? Как могли умереть?

Одноглазый пожал плечами.

— Все смертны.

Но вот перед ней стоит Локи и рассказывает совсем другую историю: о том, как павшие боги не погибли, но уцелели — ослабленные, разбитые, всеми забытые — и мечтали о возвращении, пока Хаос катился по Девяти мирам, сметая все на своем пути.

Прошли годы, установился новый Порядок. Его храмы выросли на руинах родников, курганов и стоячих камней, некогда посвященных старой вере. Даже сказки были запрещены («От забытого до убитого — один шаг», как говаривала Полоумная Нэн), и в конце концов марш Порядка вытоптал старые пути почти до небытия.

— И все же ничто не вечно, — бодро произнес Локи. — Времена меняются, народы приходят и уходят, перемены свойственны миру, как приливы — морю.

— Одноглазый говорит то же самое.

— Море без приливов скоро застоится, — продолжал Локи. — Так и мир, перестав меняться, закостенеет и погибнет. Даже Порядку нужно немного Хаоса. Один знал это, когда впервые приютил меня и дал клятву побратима. Остальные его не поняли. Они с самого начала из кожи вон лезли, чтобы выгнать меня. «У него в крови Хаос», — говорили они, но охотно пользовались моими талантами, когда им было выгодно. Они презирали обман, ненавидели ложь, но с радостью вкушали их плоды.

Мэдди кивнула. Она понимала, о чем он. Чужаков — людей с дурной кровью — постоянно винят и никогда не благодарят. О да! Она прекрасно его понимала.

— Когда Один приютил меня, — рассказывал Локи, — он прекрасно знал, кто я такой. Огонь нельзя приручить. Что с того, что я пару раз сорвался с привязи? Я спасал их шкуры чаще, чем кто-либо из них знает. И где благодарность? А в самом конце, — Локи снова криво, но с удивительным обаянием усмехнулся, — кто кого предал? Разве я виноват, что вышел из-под контроля? Я всегда просто следовал зову своей природы. Но несчастные случаи никто не отменял. Кое-что пошло не так. Настроение было не очень; крошечное, вполне объяснимое разногласие в трудное время. Внезапно обнаружилось, что старые друзья не так уж дружелюбны, и я начал подумывать о том, чтобы смыться, пока все не успокоится. Но они явились за мной и неуклюже отомстили. Наверное, ты слышала как.

— Вроде того, — ответила Мэдди, которой была известна несколько иная версия. — Но мне казалось… вроде бы я слышала, что ты убил Бальдра Справедливого.

— Не убивал! — сердито рявкнул Локи. — В смысле, никто не доказал, что я убил. Как насчет презумпции невиновности? Кроме того, он считался неуязвимым. Разве я виноват, что он им не был? — Его лицо снова потемнело, глаза загорелись злобой. — Один мог остановить их, он был Генералом, к нему бы прислушались. Но он был слаб. Он предвидел приближающийся конец и хотел собрать побольше народу на своей стороне. Так что он закрыл глаз — прошу прощения за каламбур — на происходящее и отдал меня в руки врагам.

Мэдди кивнула. Она знала эту историю — по крайней мере, ее часть: как асы приковали Локи к скале, как Скади-Охотница, которая всегда его ненавидела, подвесила змею, чтобы та капала ядом ему на лицо, как удача отвернулась от асов с того дня и до Конца Света и как Локи вырвался на свободу в канун битвы, чтобы принять участие в последовавшем разрушении.

Совершенно ясно, что Локи ни о чем не жалеет. Он так и сказал Мэдди, когда говорил о последнем сражении асов — битве, которую Одноглазый называл Рагнарёк.

— Наверное, я мог бы их спасти, если бы в конце они держались меня. Кто знает, может, я сумел бы даже повернуть битву вспять. Но они сделали выбор. Он сделал выбор. И мир кончился, и вот где мы. Мы — скудные остатки — прячемся в пещерах или плетем жалкие заклинания, стараясь понять, что пошло не так.

Мэдди кивнула. Голос Одноглазого пронесся в голове, предупреждая, что это Локи — Локи! — и что ни в коем случае ни очарование, ни лесть, ни обман не должны заставить ее потерять бдительность. Девочка вспомнила слова Одноглазого о том, что очарование сопутствует детям Хаоса, и решила делить надвое все, что Локи говорит ей.

Однако рассказ Локи был опасно правдоподобным. Он объяснял столь многое из того, что Одноглазый не хотел обсуждать, хотя кое-что все равно было сложно понять, особенно манеру Локи говорить о богах как о людях — уязвимых, ошибающихся, осажденных. Мэдди выросла на рассказах об асах, научилась считать их друзьями, втайне мечтала о них, но даже в самых безудержных фантазиях не представляла, что когда-нибудь встретит одного из них, будет говорить с ним как равная, прикасаться к существу, которое жило в Асгарде, которое стоит перед ней с таким человеческим рубцом на переносице, — рубцом, который оставила ее собственная мысль-стрела…

— Значит, ты… бессмертен? — наконец спросила она.

— Никто не бессмертен, — покачал головой Локи. — Просто некоторые живут дольше других, вот и все. И чтобы выжить, приходится меняться. Почему, как ты думаешь, моя руна перевернута? Или почему перевернута руна Одина, если на то пошло?

Мэдди глянула на рунную метку на его руке. Кен, Огонь, по-прежнему мерцала на ней, фиолетовая на бледной коже. Могущественный знак, даже перевернутый. Мэдди сама использовала его достаточно часто, чтобы знать, что его носителю нужно выказывать почтение, но не доверие.

— И каким образом твоя руна стала перевернутой?

— Очень болезненным, — ответил он.

— Вот как, — сказала Мэдди.

Повисла пауза.

— Ладно, а кто такие Горящие? Горящие, Горячки, без разницы…

— Что ж, все мы теперь Горячки. — Локи пожал плечами. — Как и все, кого коснулось Пламя. Демоны, как сказал бы твой пастор. Конечно, я всегда был Горячкой — что поделаешь, дитя Хаоса, — но для Генерала это, должно быть, непросто, ведь он всегда был повернут на Законе и Порядке. — Локи усмехнулся. — Наверное, ему непросто принять, что, по крайней мере для новых богов, для Ордена он теперь враг.

— Новых богов?

Локи кивнул, на этот раз не улыбаясь.

— То есть все это тоже реально? Безымянный и то, что Нат Парсон читает по Книге Бедствия?

Локи кивнул.

— Так же реально или воображаемо, как любой из нас, — произнес он. — Ничего удивительного, что твоему пастору так не нравятся старые пути. Он знает врага, не сомневайся. И он, и такие, как он, не будут в безопасности, пока не вычистят нас из Девяти миров, пока не забудут все сказки, не подчинят все чары, не погасят всех Горящих до последней искорки и огонька.

— Но… я Горящая, — сказала Мэдди, разжимая руку и глядя на свою собственную рунную метку, которая светилась, как уголек.

— Это так, — согласился Локи. — Вне всяких сомнений, с такой-то руной. Неудивительно, что он помалкивал о тебе. Ты совершенно уникальна и для него дороже любого сокровища, как и для меня и для любого другого, кто сумеет привлечь тебя на свою сторону.

Рунная метка Мэдди пылала, змейки тонкого пламени бежали от нее к кончикам пальцев.

— Оракул предсказал тебя, — продолжал Локи, зачарованно наблюдая. — Он предсказал новые руны для Нового века, руны целые и несломанные, которыми можно будет переписать Девять миров. Твоя руна называется Эск, Ясень, и, когда Одноглазый увидел ее на твоей руке, он, должно быть, решил, что настал день рождения и Новый год, вместе взятые.

— Эск, — тихо повторила Мэдди, сплетая пальцами огненную «колыбель для кошки». — По-твоему, Одноглазый давным-давно это знал?

— Уверен, — сказал Локи. — Ведь это ему, Одину, сделали пророчество.

Какое-то мгновение Мэдди размышляла над этим.

— Зачем? — спросила она. — Чего он хочет? И что такое этот… Шепчущий, который нужен ему прямо позарез? Оракул говорил о нем?

— Мэдди, — заулыбался Локи, — оракул — это и есть Шепчущий.

В пещере была спрятана фляжка темной медовухи. Локи дал Мэдди глотнуть, а остальное выпил сам за рассказом.

— Шепчущий, — начал он, — это древняя сила, древнее даже самого Генерала, хотя Одину не нравится, когда об этом напоминают. История Шепчущего берет начало в самом рассвете Древнего века, в первых войнах Порядка и Хаоса, и — если спросишь меня — она бросает тень на обе стороны. Конечно, твой покорный слуга был совершенно нейтрален в то время…

Мэдди скептически подняла бровь, и Локи обиделся:

— Я не понял, тебе интересна эта история или нет?

Девочка кивнула.

— Ладно. Давным-давно, в дни юности Генерала, Асгард был цитаделью Совершенного Порядка, в нем и искорки магии не было. Ваны — чародеи с границ Хаоса — обладали огнем и годами вели войну с асами, пока не поняли, что победителя в ней не будет. И тогда они обменялись заложниками в знак доброй воли. Асам достался Ньёрд с детьми, Фреем и Фрейей, а ванам — Хёнир, хороший парень, но не слишком сообразительный, и хитрый старый дипломат Мимир, который воровал их чары, давал советы и втайне шпионил для асов. Но ваны скоро поняли, что приютили пару шпионов, и в отместку убили Мимира и послали его голову обратно в Асгард. Однако Генерал уже получил то, что хотел: руны Старого алфавита, буквы древнего языка, создавшего мир.

— Язык Хаоса, — вставила Мэдди.

Локи кивнул.

— Воровство пришлось Хаосу не по нутру. Так что Один с помощью своих новых сил оживил голову Мимира и волшебством заставил ее говорить. Мало кто возвращается после смерти, и то, что они говорят, обычно стоит послушать. Смерть наделила старого Мимира даром прорицания, бесценным для Генерала. Но дар достался дорогой ценой. Один заплатил за него глазом. Что же до Мимира, или Шепчущего, как называл его Один… — Локи прикончил медовуху, — не думаю, что он тогда особо о нас беспокоился, так что я бы не рассчитывал сейчас на его расположение. Я пытался поговорить с ним, но он всегда меня недолюбливал, даже в прежние дни. А насчет того, чтобы вытащить его отсюда…

— Но чего же вы от него хотите? — поинтересовалась Мэдди. — Почему он так важен?

— Мэдди, милочка! — Локи начал терять терпение. — Шепчущий — это тебе не безделушка какая-нибудь. Это оракул. Он многое знает. Он предсказал Рагнарёк и много чего еще, что мне не мешало бы знать в то время. Если бы Один повнимательнее отнесся к его пророчеству, а не пытался доказать, что оно неверно, то, может, Рагнарёк закончился бы иначе.

Локи помолчал, давая Мэдди обдумать его слова.

— Но теперь-то он на что, этот Шепчущий? — спросила она.

— Второй шанс, — Локи криво улыбнулся. — Слушай, Мэдди, Один вложил в то старое заклинание половину себя. Другая половина Генерала находится в самом расцвете сил. Подумай, что он может сделать, обладая Шепчущим. Силы, которых ты и представить не можешь, только и ждут, чтобы их выпустили на волю. Силы из царства Хаоса. — Он вздохнул. — Но чертова штука себе на уме и не обязана сотрудничать. Тем не менее есть ребята, которые отдадут все на свете, лишь бы наложить на него лапы. Разумеется, есть и другие, которые отдадут все, чтобы им помешать.

— Боги, — сказала Мэдди.

— Аминь, — согласился Локи.

Он добавил, что нашел Шепчущего, когда ходил на разведку лет эдак через сто после конца войны. Вокруг царили резня и Хаос. Многие пали: одни исчезли навеки, другие были погребены подо льдом, третьих пожрали костры Хаоса. Выжившие были низвергнуты в Нижний мир, но Локи, как всегда скользкий, умудрился спастись.

— Ты сбежал из Черной крепости? — спросила Мэдди.

Локи пожал плечами.

— Со временем.

— Как?

— Долго рассказывать, — ответил Локи. — Скажем, я нашел… другое прибежище в Нижнем мире. И именно там обнаружил Шепчущего, хотя вскоре понял, что он для меня бесполезен. Он узнал меня, разумеется, но лишь насмехался и оскорблял. Он не одолжил мне и искры магии и, уж конечно, не стал прорицать. Я думал, может, вытащить его из ямы да поторговаться с кем-нибудь из выживших асов…

— Выживших асов? — быстро повторила Мэдди.

— Слухи, всего лишь слухи. Мне казалось, что Один еще ошивается рядом. Несомненно, мне пошло бы на пользу, если бы я смог принести ему Шепчущего. И конечно, вернув Генерала на свою сторону, я защитился бы от нападок бывших коллег, которые точат на меня зуб. Или даже молот.

Локи рассказал, что с тех пор много раз пытался достать Шепчущего из его пламенной люльки. Но до сих пор не нашел способа разбить чары, что держали его в огненной яме, — чары, пережившие Рагнарёк, чары, с которыми его перевернутая и оттого ослабевшая магия не в силах была бороться.

Потерпев неудачу, Локи сделал холм неприступным, собрал армию гоблинов, сплел паутину чар, создал лабиринт коридоров, чтобы спрятать Шепчущего от мира.

— А может, ему лучше остаться защищенным, — заключил Локи. — Разве что Один дал тебе какую-нибудь подсказку? Чары, инструмент, может, слово?

— Нет, — ответила Мэдди. — Ни единого заговора.

Локи с досадой покачал головой.

— Тогда забудь о нем. Это все равно что ловить луну на удочку.

Мэдди чуть-чуть подумала.

— Так, по-твоему, это безнадежно? — наконец спросила она. — Действительно нет никакого способа вытащить Шепчущего?

Локи пожал плечами:

— Не сомневайся, я пробовал. Если Генерал хочет поговорить с ним, ему придется спуститься сюда собственной персоной.

— Возможно, — задумчиво произнесла Мэдди.

— Знаешь, ты могла бы сказать ему кое-что. Рагнарёк кончился. Для Порядка мы все враги. Возможно, нам стоит пересмотреть отношение друг к другу. Похоронить злобу. Начать заново.

— Ты предал асов, — возразила Мэдди. — И ты рехнулся, если думаешь, что они когда-нибудь примут тебя обратно.

— Асы! — Неожиданно ее слова попали в точку; мгновение глаза Локи пылали неприкрытой яростью. Его цвета тоже вспыхнули, из призрачно-фиолетовых стали огненно-алыми. — Они только и умели, что использовать меня, когда им это было удобно. Едва замаячит беда, сразу ноют: пожалуйста, Локи, придумай что-нибудь. А как только все кончится: убирайся к себе в конуру. И даже спасибо не скажут! В Асгарде меня всегда держали за второй сорт, и никто из них не давал мне забыть об этом.

— Но ты сражался против них в Рагнарёк, — сказала Мэдди, которая начала питать к этому опасному типу куда больше симпатии, чем отваживалась признать.

— Рагнарёк, — с издевкой повторил Локи. — А на чью сторону я, по их мнению, должен был встать? У меня не было стороны. Асы отвергли меня, ваны всегда ненавидели, а для Хаоса я был предателем, заслуживающим смерти. Никто не принял бы меня, так что я, как обычно, заботился о себе любимом. Ну ладно, может, и свел пару счетов по пути. Но я считаю, что все это в прошлом. Генералу нечего меня опасаться.

— Да что ты говоришь? — не поверила Мэдди.

Локи криво улыбнулся.

— Мэдди, — начал он, — последние пятьсот лет я в основном прячусь в Подземном мире. Ну ладно, это не Черная крепость, но хорошего тоже мало. Здесь темно, здесь воняет, здесь полным-полно гоблинов, и мне постоянно приходится быть настороже… Кроме того, если я правильно прочел знаки, очень скоро настанет время, когда никто из нас не будет в безопасности. Тогда даже самой глубокой норы не хватит, чтобы спрятаться от врагов.

— И что?

— И то, что я устал прятаться, — сказал Локи. — Я хочу домой. Я хочу снова увидеть небо. И что важнее, хочу, чтобы Генерал растолковал всем, кто может до сих пор таить на меня злобу, что я официально вернулся на сторону богов.

Он замолчал, лицо его стало задумчивым.

— Грядет война. Я чувствую это, — произнес Локи. — Мне не нужен оракул, чтобы это узнать. Орден вышел на марш, несет Слово всем Срединным мирам. Один это знает. По моим сведениям, последние лет сто он провел, курсируя между этим местом и Краем Света, отслеживая прогресс Ордена, пытаясь узнать, сколько времени у нас осталось. Полагаю, что нисколько. Вот почему нам нужен Шепчущий. Что до меня, — Локи усмехнулся и отставил бутылку, — Мэдди, я ничего не могу поделать. Хаос у меня в крови. Если идет война, я хочу сражаться.

Мэдди долго молчала.

— Ну так скажи ему это, — наконец предложила девочка.

— Что, встретиться с ним наверху? — удивился Локи. — Ты, наверное, выжила из своего жалкого умишка.

— Ты серьезно считаешь, что Одноглазый сам спустится к тебе?

— Ему придется, — возразил Локи. — Если ему нужен оракул. У него он выведает все секреты, планы и стратегии Ордена. Без него ему войну не выиграть. И уж конечно, он не позволит оракулу попасть в руки другой стороны. — Локи усмехнулся. — Так что, видишь, Мэдди, у Одноглазого нет выбора, кроме как принять мои условия. Приведи ко мне Одина, и я дам ему поговорить с Шепчущим. Без этого я, если честно, не поставлю на Генерала, когда сюда явится Орден.

Мэдди нахмурилась. Как-то слишком гладко получается. Она уже испытала на себе обаяние Локи, но его репутация была хорошо известна, а побуждения — на редкость прозрачны. Девочка посмотрела на него и увидела, что Локи наблюдает за ней с опасным блеском в горящих глазах.

— Ну? — спросил он.

— Я тебе не верю, — сообщила Мэдди.

Локи пожал плечами.

— Я привык. Но почему бы и нет? Ты сильна. Ты уже побила меня однажды.

— Дважды, — уточнила Мэдди.

— Какая разница, — сказал он.

Мэдди немного подумала. Она поняла — довольно поздно, — что в действительности имеет мало представления о силах Локи. Конечно, она побила его — или нет? Битва была нечестной. Она застала его врасплох. А может, он позволил ей застать себя врасплох, подумала она. Может, это тоже было частью его плана.

Мысли Мэдди понеслись вскачь. Что она знает о Шепчущем? Локи сказал, что это оракул. Сила Древнего века; старый друг Одноглазого, враг Хаоса. Локи сказал, что Шепчущий ненавидит его, только и делает, что насмехается над ним. Но Одноглазый говорил, что Шепчущий сам придет к ней, и внезапно девочка подумала: а что, если Локи тоже как-то узнал об этом?

Что, если Локи направил ее по ложному пути? Если вовсе не собирался спасать Шепчущего, а лишь пытался удержать его?

Может ли быть такое, что Локи сам поймал Шепчущего в огненную яму, не сумев заставить работать на себя?

В конце концов, огонь — его стихия. Что, если все это — лишь тщательно подстроенная ловушка с целью заманить Одноглазого в Подземный мир, где у Локи были столетия на подготовку к их возможному последнему поединку?

— Ну? — нетерпеливо поторопил Локи.

Что ж, слишком поздно тратить время на вопросы. «Вчерашний эль — всего лишь утренняя моча», — говаривала Полоумная Нэн. Мэдди полагала, это значит, что если кто-то и вытащит ее из передряги, то уж никак не королевская гвардия.

— Ну?

Мэдди вздохнула. В голове ее потихоньку начал складываться план, довольно отчаянный, но ничего другого она не могла придумать за такой короткий срок.

— Хорошо, — сказала Мэдди. — Но сначала ты должен мне показать.

— Что показать?

— Шепчущего.

Следуя за Локи, стараясь не выпускать его из виду, Мэдди вернулась в зал с огненной ямой. Он легко и радостно согласился на требование девочки, но цвета его чуть потускнели, указывая на то, что он вовсе не был доволен. Мэдди знала, что Локи хитер (хитрость — его второе имя), и если он уже заподозрил, что именно она хочет сделать, нет никакой возможности предугадать его реакцию.

Они пробрались на подветренную сторону ямы, укрываясь за уступом скалы, пока гейзер не иссяк. Затем, во время короткого затишья между двумя выбросами, Локи шагнул вперед и встал на краю колодца.

— Держись подальше, — велел он Мэдди. — Это может быть опасно.

Мэдди смотрела на неподвижно стоящего Локи; его цвета пылали неожиданно ярко, а мизинец и безымянный палец на правой руке раздвинулись руной Юр.

По его лицу тек пот, кулаки были сжаты, глаза плотно зажмурены, словно в ожидании болезненного испытания. По крайней мере, сейчас он не притворялся. Девочка чувствовала усилия, которые прилагал Локи, видела дрожь его мышц и напряжение в каждой части его тела, когда он, натянутый как струна, ждал Шепчущего.

Даже когда гейзер начал снова просыпаться и тихий ропот превратился в приглушенный грохот, Локи не пошевелился, он ждал, невзирая на опасность, терпеливо, как рыбак, подстерегающий форель.

Прошли уже две минуты, и Мэдди слышала, как готовится извержение, словно неистовый рев в горле великана.

Потом, почти незаметно, Локи пошевелился.

Если бы Мэдди не смотрела во все глаза, она, возможно, все пропустила бы, поскольку стиль работы Локи очень отличался от ее собственного. Под руководством Одноглазого Мэдди научилась ценить осторожность и аккуратность превыше всего, убеждать руны, а не швырять их, обращаться с ними бережно, словно иначе они могут взорваться.

Но Локи был стремителен. Балансируя, точно канатный плясун, на краю ямы, из которой бил вверх столб пара, он поднял голову и как-то странно и быстро покачал рукой. Одновременно он сменил простое обличье на пламенное — лицо его почти скрыли танцующие языки огня — и осыпал столб рунами, точно пригоршней шутих.

У Мэдди не было времени прочитать их все. Ей показалось, она узнала Иса и Наудр. Но что это за похожая на крылатку клена руна-челнок, снующая сквозь кипящий поток, или та, что разбилась на дюжину сверкающих осколков, едва коснувшись пламени?

Однако времени задаваться вопросами не было, поскольку гейзер выстрелил. Столб пара ударил в свод, подбросив каменные обломки в выжженный воздух. Внутри столба Мэдди увидела нечто, зависшее на мгновение в мощном потоке огня и пара и вылетевшее, словно пробка из бутылки. Она наполовину услышала, наполовину почувствовала молчаливый зов этого нечто —

«?»

«?»

когда оно снова рухнуло в яму.

Локи в пламенном обличье укрылся за обломком скалы. Там он принял свою истинную форму. Лицо его раскраснелось, волосы слиплись от пота, от одежды несло гарью. Тем не менее он казался веселым, его глаза сверкали после схватки сверхъестественным огнем. Он повернулся к Мэдди.

— Ну что, видела?

Девочка тревожно кивнула, вспоминая, как нечто быстро выскочило на поверхность, как проникал сквозь него свет и как это нечто позвало ее…

— Это был Шепчущий. Ох! — вскрикнул Локи, дуя на обожженные руки.

— Но он живой!

— В некотором роде — да.

Теперь Мэдди видела, как дорого ему обошлось усилие: несмотря на беспечный тон, Локи дрожал и задыхался, цвета его потускнели.

— Я и правда ему не нравлюсь, — сообщил он. — Хотя, если честно, сомневаюсь, что он любит хоть кого-то из нас. Что же до того, чтобы вытащить его отсюда, — ты сама видела, каково это. Если Один хочет посоветоваться с оракулом, ему придется нелегко.

Повисло молчание. Мэдди глядела на огненную яму, а Локи восстанавливал дыхание. Затем девочка осторожно встала. Она чувствовала, что близится новое извержение; скорее ощущала, чем слышала, как под чудовищным давлением разбегаются под ногами огненные трещины.

— Что ты делаешь? — спросил Локи. — Ты не поняла, что я сказал?

Мэдди шагнула к огненной яме. Внизу булькало жидкое пламя. Локи последовал за ней, ему стало не по себе, но он умело это скрывал — не считая его цветов, которые выдавали тревогу и усталость. Что бы он ни сделал с Шепчущим, это отняло у Локи большую часть чар, и Мэдди намеревалась использовать данное преимущество.

Она остановилась на краю ямы.

— Смотри под ноги, — небрежно посоветовал Локи, — если, конечно, не спешишь оказаться в Подземном мире.

— Секундочку, — попросила она, заглядывая в огненную глотку.

Яма готова была вот-вот взорваться. Мэдди чувствовала запах прачечной; тонкие волоски в ее носу начали потрескивать. Глаза жгло, руки дрожали, когда она тоже изобразила руну Юр.

— Осторожнее, Мэдди, — предупредил Локи.

На дне ямы заревел горячий воздух, подземная река хлынула в поток кипящего камня. Через секунду пар заполнит яму, через две поднимется столб раскаленного газа и пепла.

Мэдди лишь надеялась, что правильно выбрала время.

Она балансировала на самом краю огненной ямы. Камни под ее ногами были скользкими от серы и стекловидных остатков многих, очень многих извержений. Она попыталась вспомнить, как Локи проделал это, балансируя на краю, словно канатный плясун, как руки его перебирали руны с такой быстротой, что Мэдди едва успевала разглядеть их до того, как они тонули в облаке пара.

Локи стоял прямо за ее спиной. Кожу девочки покалывало от его близости, но она не осмеливалась обернуться: Локи не должен видеть, что она замышляет. Внутри ямы пламя топки посветлело, став из оранжевого желтым, из желтого почти белым. Когда сила начала собираться, Мэдди полностью сосредоточилась на Шепчущем.

«Если ты позовешь его — он придет к тебе».

Она чувствовала это, слышала у себя в голове…

«?»

А потом и сама выкрикнула, не словами, а чарами — тем, что Локи называл языком Хаоса. Мэдди никогда не учила этот язык и все же чувствовала, как он связывает ее с Шепчущим, сливается с ним, точно ноты в давно забытом аккорде.

Наконец она увидела в глубине ямы что-то похожее на колыбель для кошки, сотканную из света, замысловатый узор, в котором много, очень много рун и подписей вновь и вновь пересекались все более запутанными нитями.

«Сеть», — подумала она и во второй раз ощутила ответ — мерцание, зов — того, что висело в яме. Сеть, совсем как та, которой Локи ловил рыбу…

«!»

И эту сеть она собиралась использовать против него. Но руны Локи вели нечестную игру, искажались и вертелись в ее пальцах. Наудр, Связующая; Турис, Колючка; Тюр, Воин; Кен, Огонь; Логр, Вода; Иса, Лед.

Руны Локи — ловушка для Локи. Даже потянув за них, девочка чувствовала, как они движутся, выбиваются украдкой из ряда, ждут, когда она на мгновение ослабит внимание.

— Мэдди! — крикнул Локи из-за ее спины, и ей не нужно было рун, чтобы почувствовать его страх.

Он коснулся рукой ее плеча. Мэдди покачнулась, с тревогой думая о яме возле ног. Достаточно подтолкнуть, подумала она…

Девочка снова позвала то, что было в пламени, и по пещере эхом разнесся крик. Мэдди дернула сеть со своей добычей из чар вверх, к себе, вон из ямы. И в тот же миг ударил гейзер. Пар гигантским раскаленным молотом вылетел из узкого отверстия. На мгновение все стало белым. Запах прачечной наполнил пещеру, Мэдди окутал обжигающий плащ. В ту же секунду Локи отшатнулся, и одновременно Мэдди бросила сеть, не в Шепчущего в его огненном столбе, а прямо за спину, в лицо Локи.

Он не успел защититься. Мелькнули руны Старого алфавита: Наудр, Турис, Тюр и Ос, Хагал и Кен, Иса и Ур. Сеть упала, туго спеленав Локи, точно рыбу, затем Эск, личная руна Мэдди, швырнула Обманщика через пещеру. Огненный столб вырвался на волю, осыпав обоих пеплом, серой и осколками вулканического стекла.

Этот взрыв был мощнее всех предыдущих. Он отбросил Мэдди на двадцать футов, девочка упала на колени, наполовину оглушенная. За ее спиной извержение достигло вершины: зола и пепел наполнили воздух, горящие камни падали вокруг. Что-то тяжелое рухнуло на землю всего в нескольких ярдах от того места, где она стояла.

— Локи?

Голос Мэдди безжизненно отразился от влажных стен. Наполовину ослепнув от обжигающего пара, задыхаясь, она улеглась рядом с плоским камнем. Непривычное действо почти истощило ее чары. Если бы он напал прямо сейчас, она в ответ могла бы бросить разве что заклинание.

— Локи? — позвала она.

Тишина.

Через минуту извержение утихло, пещеру наполнили сернистые испарения. Мэдди рискнула осмотреться, но в болезненно-желтой дымке ничего не было видно.

Затем, когда туман рассеялся и стали очевидны размеры ущерба, Мэдди поняла, почему она ничего не видела. Потолок над ними частично обрушился, яму завалило камнями. Одна особенно большая глыба, ближний край которой был утыкан обломками сталактитов, лежала поверх всей кучи, как кулак в латной рукавице.

А Локи?

А Шепчущий?

Ни того ни другого не было видно в развалинах пещеры.

Прошло еще несколько минут, прежде чем Мэдди смогла встать. Она покачивалась, смахивая золу с волос. Перед глазами все по-прежнему плыло из-за взгляда в огненную яму. Лицо и руки горели, как от солнечных ожогов.

Еще раз затрясло и успокоилось, после чего пещера показалась зловеще тихой. Пыль струилась с разбитого свода на гигантскую гору камня и валунов, окончательно скрывая тот конец пещеры, в котором очутились Локи и его сеть.

«Поздравляю, Мэдди, — сухо произнес голос в ее голове. — Ты стала убийцей».

— Нет, — прошептала Мэдди, ужаснувшись.

Разумеется, она не хотела причинить ему вред. Просто удержать на расстоянии, не подпускать к себе, пока будет звать Шепчущего. Но все случилось так быстро! У нее не было времени измерить свою силу. И если теперь по ее вине он лежит здесь, размазанный этим каменным кулаком…

Теперь не только испарения из ямы мешали Мэдди дышать. Груда камней, столь похожая на курган Древнего века, почти полностью забила пещеру. Девочка нерешительно направилась к ней. Вопреки всему какая-то часть ее верила, что Локи может оказаться пойман, но невредим, и она судорожно принялась переворачивать камни поменьше в тщетных поисках обрывка рукава, сапога, тени…

Подписи.

Ну конечно! От досады Мэдди готова была ударить саму себя. Дрожащей рукой бросив Беркану, она мгновенно отыскала его безошибочный огненный след. Ни одна световая подпись не похожа на другую, ну а подпись Локи, как и Одноглазого, была необычно сложной и живой.

Живой!

Хороший следопыт знает возраст волка, на которого охотится; знает, хромает ли тот, с какой скоростью бежит и когда убил в последний раз. Мэдди была менее искусна, но все же заметила обрывки сети и следы мысли-руны, которую бросила.

В той последней руне заключалась чудовищная сила, достаточная, чтобы обрушить свод, пока Мэдди тащила Шепчущего из ямы. Части Эск, как осколки взорвавшейся бутылки с имбирным элем, усеивали пол в том месте, где руна ударила, пришпилив Локи, точно бабочку, прежде чем свод обрушился на него.

Но потом…

Вот же он, этот цвет, против всякого здравого смысла ведет прочь из груды камня. Не старый след, не обрывок, а подпись, бегло написанная характерным светящимся фиолетовым цветом на скале.

По ее блеклости Мэдди поняла, что Локи старался спрятаться, но то ли он был слишком слаб, чтобы скрыть свой цветной след, то ли падающие камни совершенно отвлекли его, потому что вот она, подпись, вне всяких сомнений, ведет к выходу из пещеры.

Там Мэдди и нашла Локи. Он лежал за большим камнем, прикрыв лицо рукой, пальцы которой все еще были раздвинуты руной Юр, Защитницей. Локи лежал очень тихо, на камнях вокруг была кровь — слишком много крови.

Сердце Мэдди подскочило в груди. Дрожа, она опустилась на колени, протянула руку и коснулась его лица. Кровь вытекла из узкого пореза над бровью. Должно быть, камень ударил Локи, когда он бежал, если, конечно, это не тот же самый камень, что выбил из него дух. И все же Локи был жив.

От облегчения Мэдди громко захохотала, но призадумалась, услышав, как зловеще грохочет эхо в развалинах пещеры.

Локи жив, напомнила себе девочка, но как только очнется, он станет вдвойне опасен. Здесь его территория. Одни боги знают, что ему подвластно. Ей надо выбираться, и поскорее.

Мэдди огляделась. В пещере по-прежнему резко пахло огненной ямой, но после того, как дождь из обломков прекратился, стало прохладнее. Девочка увидела, насколько близка была опасность: кусок вулканического стекла размером с кабанью голову пролетел по воздуху, промазав на пару дюймов, и лежал у ее ног, все еще светясь.

Мэдди бегло оценила ситуацию. Дело дрянь: у нее ничего не вышло, она потеряла Шепчущего, ее сила истощилась, она погребена в тоннелях Подземного мира, и между ней и поверхностью — многие мили коридоров и галерей.

И все же, подумала Мэдди, план был хорош. Он должен был сработать. На мгновение между ними установилась связь. Шепчущий должен был ответить на ее зов. Он почти ответил… но, как говаривала Полоумная Нэн, «кобылка почти никогда не приходит первой».

Мэдди в отчаянии огляделась вокруг. Во имя всего святого, что ей теперь делать?

— Убей его, — произнес голос сзади.

Пораженная, Мэдди обернулась.

— Давай. Он заслужил.

Это был мужской голос, сухой, довольно суетливый и неодобрительный, как у Ната Парсона в середине проповеди. Но поблизости никого не было; вокруг волновались красноватые тени, огненная яма дышала.

— Где ты? — прошептала Мэдди.

— Просто убей его, — повторил голос. — Окажи мирам услугу. Лучшей возможности тебе не представится.

Мэдди посмотрела налево, посмотрела направо, но никого не увидела.

Неужели она это вообразила? Неужели она так одурманена дымом и испарениями? Что-то внутри ее тихо, но настоятельно убеждало бежать, говорило, что гейзер вот-вот снова выплеснется, что она уже наполовину отравлена испарениями из огненной ямы и что если она не выберется на более свежий воздух, то рухнет в обморок. Но все это сейчас казалось неважным. Настолько проще забыть обо всем, закрыть глаза и ни о чем не думать!

— А ну прекрати! — резко приказал голос. — Ты что, совсем тупая? Смотри вниз, девочка, смотри вниз!

Мэдди опустила взгляд.

— Ниже.

— Но здесь ничего… — начала Мэдди и тут же замолчала.

Глаза ее расширились, когда она увидела — по-настоящему увидела — то, что с грохотом приземлилось почти у ее ног и все еще светилось жаром своей огненной колыбели.

— Ну наконец-то, — усталым тоном произнес Шепчущий. — А теперь, если можешь, приложи еще капельку усилий и хотя бы пни за меня этого мерзавца.

Насколько было известно, коридоры под холмом Красной Лошади никто никогда не наносил на карту и не пересчитывал. Даже Капитан не знал их все: хоть он и использовал холм столетиями в качестве убежища и места сбора для гоблинов, но не был ни создателем его, ни хранителем всех его секретов.

Ходили слухи, что если спуститься достаточно глубоко, то можно пройти по Стронду до самого Нижнего мира и до Черной крепости, что стоит на реке Сон, но никто не знал, правда ли это, — кроме, быть может, Капитана, но всякий гоблин, достаточно тупой, чтобы спросить его о подробностях, заслуживал печальной участи.

Сахарок-и-кулёк дураком не был. Однако он был любопытен — возможно, более любопытен, чем того требовала осторожность, — и видел множество странных вещей, которые отчаянно пытался исследовать. Все началось с девчонки, которая знала его истинное имя и спустилась туда, куда ни один гоблин не отваживался забраться, но где время от времени пропадал Капитан и откуда он возвращался в дурном настроении, пропахший дымом.

Потом эти события в Надземном мире. Обычно они мало занимали Сахарка. Гоблины не любят хлопот, если, конечно, не сами их причиняют, и частые визиты на холм Красной Лошади, предпринимаемые властями и пастором, будоражащим округу, располагали к тому, чтобы спокойно сидеть под землей.

Но на этот раз Сахарок почувствовал: зреет что-то посерьезнее обычного напряжения между людьми и фейри. Пошли всякие слухи, и всадник на нагруженном жеребце галопом мчался к Хиндарфьяллу. К тому же попахивало чем-то вроде ладана и горелой стерни, а полчаса назад Капитан вернулся с очередного набега с головой, замотанной тряпицей, и с нехорошим блеском в глазах. Он поставил стражу на уши, заперся у себя и рявкал на всех гоблинов, которые осмеливались приблизиться.

Сахарку хватило ума не лезть ему под ноги. Он поступил так, как и всегда в подобных обстоятельствах: укрылся в дальнем уголке и приготовился откушать кекс с изюмом, зрелый сыр и маленький бочонок сногсшибательного бренди, припрятанные несколько недель назад. Но едва только гоблин устроился поудобнее, как услышал голоса, и один из них, который он сразу узнал, принадлежал Мэдди.

Его долг понятен — остановить девчонку. Таковы были приказы самого Капитана, ясные как божий день, а Капитан умел быть очень неприятным, если его приказы не выполнялись.

Но с другой стороны, тот, кто способен заставить Локи нервничать, явно не по зубам Сахарку-и-кульку. Береженого бог бережет, так что лучше сидеть себе тихо и попивать бренди.

Отличный план. И он бы сработал, думал позже Сахарок, если бы не проклятое любопытство. Когда-то оно привело его к девчонке и вот опять взяло верх, заставило его красться в тенях, стараясь услышать, о чем говорят голоса.

Спор, похоже, был в самом разгаре.

— Убей его, — приказал Шепчущий.

Мэдди посмотрела сверху вниз на оцепеневшего гоблина.

— Что, шпионил?

— Убей его, — повторил Шепчущий. — Не дай ему уйти.

— Не буду, — отрезала Мэдди. — Хватит с меня твоих кровожадных просьб. Я знаю этого гоблина, он был моим проводником.

Шепчущий раздраженно хмыкнул.

— И что с того? Хочешь, чтобы он доложил о нас?

Сахарок осторожно покосился на Мэдди и спросил:

— А что докладывать-то? Я ничего не знаю и знать не хочу. Вообще-то, — на него снизошло внезапное вдохновение, — я, кажется, потерял память, ничего не могу припомнить, знаешь ли. Так что тебе нечего беспокоиться насчет того, что я мог слышать. Иди своей дорогой, а я тут полежу тихонечко…

— Так я ему и поверил, — заявил Шепчущий. — Он все слышал.

Сахарок принял обиженно-изумленный вид.

— Я знаю, — согласилась Мэдди.

— Тогда чего ты ждешь? У нас нет выбора. При первой же возможности он доложит своему хозяину. Просто убей его, будь хорошей девочкой и…

— Замолчи, — велела Мэдди. — Никого я убивать не стану.

— Вот слова истинной дамы, — с облегчением похвалил Сахарок. — Ты же не станешь слушать эту гадкую штуку. Ты хочешь тихо-мирно вернуться к Оку Лошади. Что толку оставаться тут дольше, чем необходимо, правда?

— Заткнись, Сахарок. Ты отведешь нас в Надземный мир.

— Что? — рявкнул Шепчущий.

— Ну, очевидно, мы не можем оставить его здесь, и нам надо найти безопасный выход из холма. Вот я и подумала…

— Ты услышала хоть что-нибудь из того, что я тебе сейчас говорил?

— Ну… — замялась Мэдди.

— Я только что сделал важное предсказание, — напомнил Шепчущий. — Ты представляешь, как тебе повезло? Я четыреста лет просидел в той чертовой огненной яме, Песья Звезда каждый день таскался ко мне, однако я и словечка не проронил.

— Но разве ты не должен рассказать все это Одноглазому?

Шепчущий фыркнул.

— Что толку? В прошлый раз глупец позволил себя убить.

В этот миг они услышали звуки. Что-то бухало вдалеке, прямо над головой, слишком размеренно, чтобы быть случайностью, и посылало ударные волны по всему полому холму, отчего каменные стены дрожали.

Бам-бам-бам!

Бам-бам-бам!

— Что это? — спросила Мэдди.

— Неприятности, — ответил Шепчущий.

Звуки напомнили Мэдди пушечные выстрелы, а Сахарку — народец тоннелей за работой. Что-то копают или, возможно, взрывают, а теперь добавился еще и шелест песка, оседающего на лестницу с потолка.

— Что это, Сахарок?

Гоблин, как обычно, пожал не одними плечами, а всем телом.

— Похоже, это рядом с Оком Лошади. Наверное, опять ваши приперлись. В последнее время люди поднимают чертовски много шума.

Мэдди гадала, сколько времени провела под землей. День? Два?

— Но нам надо наружу. Можно ли обойти холм Красной Лошади?

— Можно-то можно, но окружная дорога неблизкая, почти до самых Спящих, и…

— Хорошо. По крайней мере, она безопасна.

Безопасна, думал Сахарок. Безопасна? Его пугала сама попытка соединить безопасность и Спящих в одном предложении, даже в одном абзаце. Но сделать вид, что наверху ничего не грохочет, было невозможно, к тому же чуткие уши гоблина начали различать и другие звуки: поступь тяжелых лошадей, скрип колес и, время от времени, лязг металла по металлу…

— Эхе-хе, — проронил Сахарок.

— Что такое?

— Похоже, они пытаются забраться внутрь.

В его голосе звучал скептицизм: за пятьсот лет осады (так он это воспринимал) людям ни разу не удалось хоть на щелочку приоткрыть парадный вход в Подземный мир, однако вот они, в прямом смысле пробивают себе дорогу в скалу.

— Капитану это не понравится, — сказал Сахарок. — Все это ему очень не понравится.

На краю леса Медвежат сидел Локи. Голова у него все еще болела. Пламя — его имя, и пламя — его характер, и в Подземном мире Локи дал ему волю, ругаясь на множестве языков и ломая множество маленьких ценных предметов, которым не повезло оказаться поблизости.

Он знал, что ошибся. Он недооценил Мэдди, и не один раз, что простительно, а дважды, что непростительно. Он был беспечен и самодоволен. Он был обманут — девчонкой! — и, что, разумеется, хуже всего, он позволил ей уйти с Шепчущим.

Шепчущий. Трижды проклятая штуковина. Именно поиски оракула, а не страх перед людьми на холме выгнали Локи из его крепости, хотя теперь, наблюдая за холмом с подходящего дерева, он чувствовал себя не в своей тарелке при виде людской толпы, собравшейся вокруг Ока Лошади.

Туда явились констебль, мэр в форменной шляпе, несколько сотен мужчин и женщин, вооруженных вилами и тяпками («Как грубо», — подумал Локи), выводок невоспитанных детишек, несколько землеройных машин, запряженных быками, и, разумеется, пастор, который нарядился в праздничную рясу, уселся на белого коня, взял с собой подмастерье и вслух читал из Книги Бедствия.

Все это само по себе было не так уж необычно. У людей время от времени начинались волнения, в основном из-за плохого урожая, падежа скота или вспышки холеры. Как правило, люди винили фейри во всех несчастьях, с годами родилась легенда, и теперь большинство деревенских, как и Нат Парсон, верили, что холм — обиталище демонов.

Локи никогда этому не препятствовал. В целом страх удерживал людей в отдалении, и, когда они выступали против гоблинов (примерно раз в двадцать лет), размахивая знаменами и реликвиями, клянясь выжечь паразитов раз и навсегда, они редко задерживались надолго. Двух-трех дней — и одного-двух заклинаний поэффективнее — обычно хватало, чтобы остудить их пыл. Кроме того, Око было надежно заперто. Запечатанное рунами, оно исправно противостояло любой попытке людей пробраться внутрь.

И все же на этот раз Локи было немного не по себе. Землеройные машины — что-то новенькое; за все годы, проведенные под холмом, он ни разу не видел такого большого и хорошо организованного сборища. Что-то случилось и распалило их. Набег, что ли? Какая-то шутка, выкинутая гоблинами в его отсутствие? Слишком поздно он сказал себе, что надо уделять больше внимания происходящему в Надземном мире, в особенности следить за пастором. Но, как всегда, приходилось отвлекаться на Шепчущего. Энергии этой штуке, похоже, было не занимать. Долгие годы большая часть сил Локи уходила на то, чтобы держать оракула в узде. А затем явилась Мэдди, и все внимание переключилось на нее.

И вот результат — кошмарная неразбериха.

Локи вздохнул. Трудно было выбрать худшее время для утраты Шепчущего. Локи не особо боялся людей. Пусть его чары перевернуты, он все равно не стал беспомощным. Даже машины — не такая уж угроза, им потребуются недели, а может, и месяцы, чтобы достать его.

Чего он боялся, так это их фанатизма, который сам по себе быстро погас бы, но в подходящее время да с подходящим лидером, который пробудил его, разворошил его, раздул его, накормил молитвами и Бедствием…

Разумеется, Локи слышал рассказы. Он сплел действенную шпионскую сеть с центром в своей крепости в Подземном мире и знал, что в последние несколько сотен лет слово из Края Света становится все сильнее, — слово Ордена, последователей Безымянного. Нарастает противоборство между людьми и фейри, что грозит величайшей Чисткой, Священной войной, которая сметет фейри с лица всех миров.

В Крае Света, если верить слухам, построены соборы, высокие, как горы, большие, как города, в них экзаменаторы держат суд, а их подмастерья свиток за свитком копируют бесконечные взывания на разукрашенном пергаменте.

В Крае Света правит Орден. Дурную кровь практически вычистили, с гоблинами и прочими паразитами разбираются эффективно и беспощадно. Если в Крае Света овца или корова родилась с рунной меткой, все стадо без промедления режут, если же — Законы милосердны — метку носит человеческий ребенок, его отбирают и передают под опеку экзаменаторов и никто о нем больше не слышит.

Были и другие рассказы о холмах и курганах, некогда посвященных старым богам, а теперь избавленных от своих истинных хозяев и заново освященных в преддверии Великой Чистки. И еще более мрачные рассказы о демонах, пойманных и связанных силой Слова; о визжащих демонах, посланных на плаху и костер; о демонах, которые с виду походили на мужчин и женщин, но в действительности были слугами врага, а значит, не имели душ, которые стоило бы спасать.

В Крае Света молитвы были принудительными, по воскресеньям нельзя было работать, мессы служились два раза в день и любого, кто не хотел их посещать — или делал что-либо еще такое же неестественное, — ждали Экзамен и Чистка в случае отказа вернуться на праведный путь.

Конечно, думал Локи, Край Света очень далеко от сонной долины Стронд, но многочисленные информаторы все громче говорят о приходе экзаменаторов. Об этом шептались на дорогах. В Подземном мире доносили, что даже Райдингз заражен слухами и рассказами.

Рассказами о Слове, о силе, данной лишь наиболее высокопоставленным священникам (хотя Локи легко мог распознать заговоры, и, насколько он мог судить, их формулы — обычные заговоры под слоем новой краски). Рассказами о Безымянном, который, если верить Книге Бедствия, восстал из мертвых во время Конца Света и придет вновь в час нужды, чтобы спасти праведных и поразить нечестивцев.

Локи не сомневался, что попадет в категорию нечестивцев. Новые боги поносят его как демона, старые презирают как предателя. Его положение всегда было шатким. Теперь, утратив Шепчущего — единственного козыря в неважном наборе карт, он ничего не сможет предложить, когда настанет время расплаты.

Он должен вернуть оракула, думал Локи, до того, как его заполучит Генерал. Шепчущий, конечно, предугадает это, и Мэдди будет настороже. И все же, размышлял Локи, еще не все потеряно. Он знает все выходы из холма Красной Лошади и может незамеченным высматривать беглецов из своего лесного убежища. В Подземном мире, не имея данных, куда они идут, он потерял бы их среди тысяч тоннелей, что пронизывают холм, но здесь, в Надземном мире, цвета Мэдди и Шепчущего будут светить, как маяки, на мили вокруг. Конечно, это же относится и к его собственным цветам, и все же риск того стоит, думал Локи. Кроме того, при первом же риске он может открыть ход внутрь холма и за несколько секунд очутиться в безопасности под землей.

Зоркие глаза Локи обшаривали всю долину, от холма Красной Лошади до Фарнли-Тьяса, Фоджес-Поста и Фетлфилдса и даже до Хиндарфьялла, где далекий дымок горящего стога или костра заволок горизонт. По-прежнему ни следа подписи. Но он не сомневался, что Мэдди скоро появится. Он смотрел и ждал, не торопясь, — прошли десятилетия с тех пор, как он в последний раз осмеливался выйти в Надземный мир, поэтому, несмотря на безотлагательное дело, он невольно наслаждался солнечным теплом и синевой неба.

Стояла добрая осень, но она почти закончилась, и впереди маячила долгая, суровая зима. Локи чуял ее приближение: дикие гуси улетели, поля оголились после оживленного жнивня, стерня горела, чтобы уступить место новым посевам. Где бы Мэдди и Один ни собирались встретиться, они не осмелятся высунуть нос из долины в такое время. Пока что на дневном солнце тепло, но резкий привкус в воздухе скоро превратится в лед, и потянутся долгие, медленные пять месяцев до пробуждения весны.

Пробуждения! Мысль с внезапной уверенностью вспыхнула в голове Локи, и он замер, уставившись на подернутое дымкой небо, далекий перевал и семь пиков, что охраняли долину. Он знал, что об этих пиках ходят разные слухи. Многие из них он распустил сам, чтобы отвлечь внимание от ледяных залов под горами и от семи их смертоносных обитателей, что дремали под древним камнем.

Спящие!

— Нет. Они не посмеют!

В тревоге Локи заговорил вслух, и птицы с чириканьем вспорхнули с кустов при звуке его голоса. Он их едва ли услышал. Он заскользил вниз по стволу дерева, так что листья и кусочки коры посыпались дождем на лесной ковер. Да нет, думал Локи, конечно они не осмелятся! Сам Генерал так и не осмелился — после Рагнарёка он больше не мог притворяться, что Спящие в его власти.

Разве что Один знал кое-что, чего не знал Локи. Какой-нибудь новый слух, какое-нибудь предвестие, какое-нибудь знамение, которое его шпионы не сумели распознать. Возможно, в конце концов Один посмел.

Локи лихорадочно соображал. Если бы Спящие проснулись, думал Локи, конечно, он уже знал бы. Их присутствие породило бы эхо и смятение во всем Подземном мире. Значит, пока нет причин паниковать. Генерал в первую очередь тактик, и он не станет рисковать и освобождать Спящих, не удостоверившись прежде в своей абсолютной власти над ними.

Но с Шепчущим в руках…

По земле прокатилась далекая дрожь. Наверное, это землеройные машины… хотя какое-то мгновение Локи был уверен, что почувствовал что-то другое, похожее на судорогу, которая пробежала по поверхности долины, как по шкуре старого пса. Его затрясло.

Нет-нет! Время еще должно быть…

Если Спящие проснутся, ему конец.

Разве что он вернет себе Шепчущего…

Локи усиленно размышлял. Если Мэдди направляется к Спящим, значит, самый быстрый путь — под землей. Ей понадобится четыре часа, чтобы добраться до места, — итак, у нее хорошее преимущество, зато Локи изучил Подземный мир как никто другой. У него есть короткие ходы через холм, которых никто больше не знает, и, если повезет, он сумеет обогнать девчонку. А если нет, то, по крайней мере, сделает все, чтобы Один не пробрался под землю. Так что Генералу придется отправиться в горы поверху, что займет вдвое больше времени, и по весьма ухабистой дороге. Значит, Мэдди и Шепчущий останутся одни.

Локи усмехнулся. Он знал, что в честной схватке у него не будет шансов, но он не привык сражаться честно и не имел намерения учиться сейчас.

Что ж, тогда…

Щелчком пальцев Локи кинул Юр на землю и приготовился вернуться в Подземный мир.

Ничего не произошло.

Дверь, которая должна была скользнуть в сторону по его команде, осталась запечатанной.

Локи, хмурясь, еще раз бросил руну.

Дверь по-прежнему отказывалась себя обнаруживать.

Локи бросил Турис, потом Логр, Воду, и, наконец, Ур, Могучего Быка, руну грубой силы, что было равносильно тому, чтобы нетерпеливо заколотить по двери ногами.

Ничего не вышло. Дверь оставалась закрытой. Локи сел на лесной ковер, злой, озадаченный, задыхающийся. Он вложил в эти руны все свои чары. Даже если дверь была магически запечатана, что-то все равно должно было произойти.

Значит, она под какой-то защитой. Локи изо всех сил бросил Беркану.

По-прежнему ничего. Ни вспышки, ни искорки. Дверь не просто была закрыта, ее словно вовсе никогда не существовало. Та дрожь, вспомнил Локи. Он принял ее за работу землеройных машин. Может, так оно и было, но теперь, подумав как следует, он понял, что ошибся. Это было эхо могущественных чар — одного-единственного заклятия, как это ни невероятно; и Подземный мир изменился, полностью закрывшись от возможного вторжения.

Локи постарался прикинуть, какого рода опасность могла вызвать подобный ответ.

На ум приходило только одно.

Вот теперь ему стало страшно. Он заперт вне Подземного мира, один, с врагами с обеих сторон. Времени нет, Спящие уже могли проснуться, и с каждой потерянной секундой Мэдди и Одноглазый все ближе друг к другу. Решение было опасным, но другого выхода он не видел. Ему придется отправиться за ними по земле.

Локи пробормотал заговор, бросил Кен и Райдо. Если бы кто-нибудь очутился рядом, то очень удивился бы, увидев, как юноша со шрамами на губах и с тревогой на лице съежился, усох, сбросил одежду и превратился в маленькую коричневую хищную птицу, которая секунду или две смотрела вокруг яркими, совсем не птичьими глазами, затем взлетела, дважды обогнула холм по расширяющейся спирали, поднялась в восходящих потоках воздуха и направилась к Семи Спящим.

Но никто обладающий истинным зрением не был бы, конечно, обманут ни на минуту. Слишком хорошо различим был ее фиолетовый след.

Нат Парсон наслаждался собой. Дело было не только в праздничной рясе или в ощущении, что все смотрят на него, величаво восседающего на белом коне. И не в пристальном внимании гостя из Края Света, который наблюдал за ним (с восхищением, как надеялся Нат) со своего поста у Ока Лошади. И не в благородном звучании собственного голоса, раскатывавшегося по холму, не в реве землеройных машин, не в дыме костров или ярмарочных шутих, которые трещали и сверкали. И даже не в том, что надоедливая девчонка наконец-то получит свое — и она, и чужак. Нет, все это было приятно, но корни счастья Ната Парсона уходили глубже.

Конечно, он всегда знал, что рожден для величия. Его жена Этельберта тоже видела это — вообще-то именно она уговорила его предпринять то долгое и опасное паломничество в Край Света, чтобы затем пробудиться для сурового долга веры.

Никто не отрицает, что Нат был поражен совершенством Универсального города, его монастырями и соборами, его впечатляющими галереями, его законами. Нат Парсон всегда почитал Закон — то, что Закон представлял собой в Мэлбри, — но Край Света окончательно открыл ему глаза. Впервые Нат узрел совершенный Порядок — Порядок, насажденный всемогущим духовенством в мире, где быть священником, даже деревенским пастором, означало снискать невиданные доселе власть, уважение и страх.

И Нат обнаружил, что ему нравится обладать властью. Он вернулся в Мэлбри с жаждой большего и последующие десять лет при помощи все более суровых проповедей и зловещих предостережений о грядущих ужасах собирал под своим крылом все больше почитателей, последователей, поклонников и учеников, в тайной надежде, что однажды его могут призвать на бой против беспорядка.

Но Мэлбри была тихим местом, и жизнь в ней текла вяло и сонно. В ней и обычные-то преступления случались редко, что же до смертельных преступлений — таких, какие позволили бы ему воззвать к епископу, а то и к самому Ордену, — то они были делом неслыханным.

Лишь однажды Парсон применил свою власть, когда черно-белая свиноматка была приговорена к смерти за неестественные деяния. Но его начальство с сомнением отнеслось к данному случаю, и лицо Ната рдело как свекла, когда он читал ответ Торвала Бишопа из-за перевала.

Торвал, разумеется, был из Райдингза и пользовался любой возможностью высмеять соседа. Неприятно. С тех пор Нат Парсон искал случая сравнять счет.

Если бы Мэдди Смит родилась на несколько лет позже, часто говорил он себе, ее можно было бы счесть ответом на его молитвы. Но Мэдди уже исполнилось четыре года, когда Нат Парсон вернулся из Края Света, и если новорожденное дитя еще можно было взять под опеку, то тут нечего было и пытаться — пришлось переделать Закон Края Света под нужды прихожан, дабы не навлечь недовольства Торвала Бишопа и ему подобных.

И все же он следил за девчонкой Смита и оказался прав: от такого вопиющего преступления, как это, Торвал не смог отмахнуться. Нат встретил гостя из Края Света с чувством долгожданного удовлетворения.

Нату здорово повезло. Замечательно было уже то, что экзаменатор из Края Света согласился осмотреть его скромный приход. По счастливой случайности, этот самый экзаменатор (приехавший с официальным поручением в Райдингз) находился всего в дневном переходе от перевала Хиндарфьялль, что выходило за рамки самых смелых надежд Ната. Ведь это значило, что можно не ждать недели или месяцы, пока чиновник приедет из Края Света, — экзаменатор доберется до Мэлбри всего за сорок восемь часов. Также это значило, что Торвал Бишоп не сможет вмешаться, как бы ему ни хотелось, — и уже одного этого хватало, чтобы наполнить сердце Ната Парсона праведным ликованием.

Экзаменатор сказал Нату множество хвалебных вещей: превознес его преданность долгу, выказал лестный интерес к мыслям Ната насчет Мэдди Смит, ее дружка, одноглазого коробейника, и артефакта, который они называли Шепчущим, — о нем Адам узнал из их разговора на склоне холма.

— И с тех пор никаких следов ни мужчины, ни девочки? — спросил экзаменатор, оглядывая холм светлыми глазами.

— Никаких, — ответил пастор. — Но мы все равно найдем их. Даже если нам придется сровнять холм с землей, мы найдем их.

Экзаменатор одарил его одной из своих редких улыбок.

— Не сомневаюсь, брат, — сказал он, и по спине Ната прокатилась сладостная дрожь.

«Брат, — подумал он. — Ты можешь на меня рассчитывать».

Глубоко в тоннелях Подземного мира Мэдди проголодалась, устала и вконец потеряла терпение. Коридор был все время одинаковым. Они шли уже много часов, и от ровного шаркающего ритма собственных шагов в полумраке ее начало изрядно подташнивать.

Сахарок надулся, когда стало ясно, что ему придется пройти всю дорогу до Спящих.

— Далеко еще? — спросила Мэдди.

— Не знаю, — сурово ответил он. — Никогда не забирался так далеко. И ты бы не стала, если бы знала, что там.

— Ну так расскажи мне, — заявила Мэдди, с трудом сдерживая желание размазать гоблина мыслью-стрелой но ближайшей стене.

— Да как он может тебе рассказать? — вставил Шепчущий. — Он судит по легендам и байкам. А их придумывают невежды, чтобы помогать глупцам и смущать доверчивых.

Мэдди вздохнула.

— Полагаю, ты мне тоже не скажешь.

— Еще чего, — согласился он, — нечего портить сюрприз.

И они, шаркая, пошли дальше по коридору, который пах кисло и затхло и был длиной во многие лиги (хотя на самом деле в нем было всего три или четыре мили). Когда они оставили холм позади, грохот машин ослаб, хотя они все равно слышали странные хлопки, последовавшие за ним, и ощутили ледяную дрожь, что прокатилась по всему гранитному пласту над их головами.

Мэдди остановилась.

— Это еще что такое, Хель побери?

Это отголоски чар, подумала Мэдди. Безошибочно узнаваемые, но гораздо более громкие и гораздо более мощные, чем отголоски всех простых заговоров, которые она слышала до сих пор.

Шепчущий заблестел, точно глаз.

— Ты знаешь, да? — поинтересовалась Мэдди.

— Знаю, — сказал Шепчущий.

— И что это было?

Шепчущий самодовольно замерцал.

— Это, дорогуша, было Слово, — сообщил он.

Нат Парсон едва сдерживал возбуждение. Конечно, он слышал о нем — все слышали, — но никогда не видел в действии, и результат оказался куда поразительнее и куда ужаснее, чем он когда-либо мог надеяться.

Экзаменатору пришлось больше часа молиться, чтобы подготовиться. К этому времени холм весь дрожал, создавая глубокий резонанс, который впивался в барабанные перепонки Ната. Деревенские чувствовали его, у них волосы вставали дыбом, они тряслись, смеялись, сами не зная почему. Даже быки что-то ощущали, мыча и надрываясь в своей упряжке, пока машины продолжали молоть. Экзаменатор с бледным лицом, блестящим от пота, наморщив лоб от напряжения, дрожа всем телом, протянул наконец руку и заговорил.

Если честно, никто не понял, что он сказал. Слово беззвучно, хотя все потом говорили, будто что-то почувствовали. Кто-то заплакал. Кто-то завопил. Кто-то якобы услышал голоса давно умерших. Кто-то ощутил экстаз, который показался почти непристойным, почти опасным.

Локи почувствовал его, когда был в лесу Медвежат, но так отчаянно стремился отыскать Мэдди и Шепчущего, что принял вибрацию — и последующий треск — за работу землеройных машин на холме.

Одноглазый ощутил Слово как внезапный наплыв воспоминаний. Воспоминаний о сыне Бальдре, убитом стрелой из омелы, о верной жене Фригг, о сыне Торе — обо всех давно потерянных, чьи лица редко возвращались в его мысли.

По холму пробежала дрожь пробуждения, заставившая волосы Ната встать дыбом. Затем раздался треск, точно удар молнии.

Законы, вот сила!

— Законы, — произнес он.

Экзаменатор был единственным, кого, похоже, не впечатлил процесс. Вообще-то Нату показалось, что он выглядит почти скучающим, словно исполняет какую-то повседневную рутину, нечто утомительное, но не более волнительное, чем разорение гнезда ласки. Затем Нат все забыл и, как и прочие, просто уставился во все глаза.

У ног экзаменатора в земле открылся неровный разрыв, примерно шестнадцать дюймов длиной и три дюйма шириной. Его форма казалась важной — это была перевернутая Юр, Основание, хотя Нат, который не был знаком с рунами Старого алфавита, не понял ее значимости.

— Я сломал первый из девяти замков, — произнес экзаменатор своим невыразительным голосом. — Оставшиеся восемь целы, ликвидировать их — задача самая важная.

— Почему? — спросил Адам на радость Нату, потому что тот сам хотел задать этот вопрос, но не осмелился, опасаясь показаться невежественным.

Экзаменатор коротко и нетерпеливо вздохнул, словно сокрушаясь о серости этого грубого народа.

— Видишь эту метку, рунную метку? Она указывает на вход в холм демонов. Осталось сломать еще восемь таких замков, прежде чем машины смогут войти внутрь.

— А откуда вы знаете, что нет другого пути в холм? — спросил Дориан Скаттергуд, который стоял рядом.

— Их несколько, — сообщил экзаменатор. По-видимому, он наслаждался собой, хотя его голос оставался сухим и презрительным. — Однако первым делом враг защитил холм от любого вторжения. Зарылся глубоко, как кролик, что унюхал ястреба. И теперь, как видишь, холм запечатан. Ни войти, ни выйти. Но, как знает всякий охотник, иногда полезно засыпать побочные кроличьи норы землей, прежде чем поставить капкан у главного лаза. И когда этот лаз откроется, — экзаменатор холодно улыбнулся, — мы, Парсон, выловим их оттуда.

— Ты имеешь в виду… добрый народец? — раздался голос из-за спины.

Это была Полоумная Нэн из Фоджес-Пост, возможно, единственная, подумал Нат, кто осмелился открыто сказать о фейри, да еще перед лицом экзаменатора, ни больше ни меньше.

— Называйте их по имени, госпожа, — посоветовал экзаменатор. — Разве может добро исходить из этого средоточия зла? Они — Горящие, дети Огня, и должны быть преданы огню, все до единого, пока Порядок не встанет над всем и мир не очистится от них навеки.

Толпа одобрительно загудела, но Нат заметил, что Полоумная Нэн не присоединилась к гулу, и еще кое-кому, похоже, было немного не по себе. Их легко понять, думал он. Даже в Крае Света силы, подобные тем, коими обладает экзаменатор, — явление редкое, честь, доверенная высшим и святейшим слоям духовенства. Торвал Бишоп не одобрил бы их; старикам вроде Торвала подобные вещи кажутся опасно близкими к магии — а она, разумеется, мерзость, — но Нат Парсон, который путешествовал и немного повидал мир, безошибочно отличал одно от другого.

— Но не детей, — не отставала Нэн. — Я хочу сказать, гоблины, добрый народец, — с ними все понятно, но настоящих-то детей мы ведь не собираемся вычищать, верно?

Экзаменатор вздохнул.

— Дети Огня — не дети.

— Ну и прекрасно, — с облегчением выдохнула Полоумная Нэн. — Потому как мы знаем Мэдди Смит с пеленок, и, хотя она была немножко дикой…

— Госпожа, судить — дело Ордена.

— Да, несомненно, но…

— Прошу вас, мисс Фей, — перебил ее Нат. — Это больше не дело общины. — Он немного выпятил грудь. — Это вопрос Закона и Порядка.

— Слово? — повторила Мэдди. — Хочешь сказать, оно существует?

— Ну разумеется, оно существует, — подтвердил Шепчущий. — А как еще, по-твоему, победили асов?

Мэдди никогда не читала Хорошую Книгу, хотя довольно хорошо знала «Бедствие» и «Покаяния» по воскресным проповедям Ната Парсона. Только Нату и горстке его подмастерьев (исключительно мальчиков) было позволено читать ее, да и то чтение было ограничено так называемыми открытыми главами: «Бедствие», «Покаяния», «Законы», «Списки», «Медитации» и «Обязанности».

Некоторые главы Книги были заперты серебряными замками, их дужки протыкали страницы насквозь, а ключ хранился на тонкой цепочке, которую Нат Парсон носил на шее. Проповеди никогда не читались по этим так называемым запертым главам, хотя Мэдди знала часть их названий от Одноглазого.

Там были Книга Аптекарей, посвященная медицине, Книга Выдумок с рассказами о Древнем веке, Книга Апокалипсиса, которая предсказывала последнюю Чистку, и, самое главное, Книга Слов, где перечислялись все дозволенные заговоры (или гимны, как предпочитал их называть Орден), которые особые, отобранные священники смогут использовать, когда настанет время Чистки.

Но в отличие от остальных запертых глав Книга Слов была закрыта на золотой замок, и это была единственная глава Книги, недоступная даже пастору. У него не было ключа от золотого замка, и, хотя он несколько раз пытался его взломать, ничего не получилось.

Если честно, в прошлый раз, когда он ковырялся в золотом замке шилом кожевника, замок предупреждающе засветился и изрядно раскалился, после чего Нату хватило осторожности оставить попытки. Он понял, что замок заговорен (вообще-то это здорово напоминало рунный наговор, который девчонка Смита наложила на двери церкви), и хотя он был разочарован, что начальство выказало ему так мало доверия, но не имел никакого желания оспаривать это решение.

Мэдди знала все это, потому что, когда ей было десять, Нат попросил ее снять замок, утверждая, будто потерял ключ и должен посоветоваться с Книгой о делах прихода.

Мэдди со злорадством отказалась. «Я думала, девочкам нельзя трогать Хорошую Книгу», — скромно промолвила она, наблюдая за пастором из-под опущенных ресниц.

Так и было. Нат заявил об этом накануне, всего за неделю до этого случая, когда заклеймил в своей проповеди дурную кровь, распущенность и недалекий ум всех женщин в целом. После этого он, разумеется, не мог более настаивать, так что Книга Слов осталась запертой.

В результате у Ната не прибавилось симпатии к Мэдди; более того, именно в тот миг неприязнь пастора превратилась в ненависть и он начал выискивать любую возможность оправдать официальный Экзамен для дерзкой, хитрой дочки Джеда Смита.

— Но у пастора не было Слова, — возразила Мэдди. — Только экзаменатор может…

Она осеклась и уставилась на Шепчущего.

— Экзаменатор? — недоверчиво пробормотала она. — Он позвал экзаменаторов?

В полях к востоку от леса Медвежат Одноглазый наблюдал за птицами. В особенности за одной: маленьким коричневым ястребом, быстро и низко носящимся над полями. На охотничье поведение не похоже, думал Один, хотя добычи вокруг, несомненно, хватает. Нет, этот ястреб летал, словно чуял хищника, хотя так далеко от гор орлов нет, а только орел способен победить ястреба.

Ястреба. Но какого?

Это не птица.

Одноглазый практически сразу скорее почувствовал это, чем увидел. В движениях ястреба, быть может, или в скорости его полета, или в его цветах, каракулями покрывших небо, — наполовину скрытых садящимся солнцем, но таких же знакомых Одноглазому, как его собственные.

Локи.

Так предатель выжил! Один не слишком удивился — Локи имел обыкновение выходить сухим из воды, и этот ястреб всегда был его любимым обличьем. Но что, Хель побери, он делает здесь и сейчас? Локи лучше, чем кто бы то ни было, понимал, сколь безрассудно в Надземном мире выставлять свои цвета напоказ. Но вот он, ясным днем, и так спешит, что даже не прячет следы.

В былые времена, разумеется, Один сбил бы птицу единственной мыслью-руной. Сейчас и на таком расстоянии нечего даже пытаться. Руны, которые когда-то были для него детской игрой, теперь отнимали столько сил, сколько он с трудом мог себе позволить. Но Локи — дитя Хаоса; согласованность действий у него в крови.

Что заставило Локи оставить холм? Экзаменатор и его заклинания? Как бы не так. Никакой экзаменатор не смог бы выгнать Обманщика из крепости, Локи не привык паниковать попусту. Да и с какой стати ему оставлять базу? И зачем лететь не куда-нибудь, а к Спящим?

Одноглазый покинул поля через прореху в изгороди. Огибая лес Медвежат по краю, он все косился вслед спешащему ястребу. Западная дорога была совершенно пустынна, низкое солнце светило на пятнистую землю, и длинная тень ползла за Одином. На холме горел костер. Жители Мэлбри праздновали.

Одноглазый чуть помедлил. Он не хотел уходить с холма Красной Лошади, где Мэдди, несомненно, будет искать его. Но появление Локи в Надземном мире — слишком тревожный признак, чтобы не обращать на него внимания.

Он достал мешочек с рунами и попытал судьбу на обочине западной дороги.

Ему выпала перевернутая Ос, означающая асов:

крест-накрест с Хагал, Разрушительницей:

с Иса и Кен друг против друга:

и, наконец, его собственная руна, перевернутая Райдо, крест-накрест с Наудр, Связующей, руной Мира мертвых — руной Смерти:

Даже в наилучших обстоятельствах не удалось бы благоприятно истолковать подобный расклад. А уж теперь, когда на холме Красной Лошади появился экзаменатор Ордена, когда Локи вернулся в мир, когда Шепчущий обретается неизвестно в чьих руках, а Мэдди до сих пор пропадает в Подземном мире, он казался насмешкой судьбы.

Одноглазый собрал руны и встал. Ему понадобится большая часть ночи, чтобы добраться до Спящих незамеченным. Он догадывался, что у Локи то же самое займет меньше часа. Но ничего не попишешь. Опираясь на посох, Одноглазый отправился в долгий путь к горам.

Тут-то полицейские и налетели.

Можно было догадаться, позже корил себя Одноглазый. Этот лесок, такой удобный и удачно расположенный на краю полей — отличное место для засады. Но его мысли были полностью заняты Локи и Спящими, заходящее солнце слепило глаза, он даже не заметил приближения полицейских.

Через секунду они выскочили из-за деревьев, побежали, низко пригибаясь: девять полицейских, вооруженных дубинками.

Одноглазый двигался на удивление быстро. Тюр, Воин, вылетел из его пальцев как стальная стрела, и первый враг — Дэниел Хетерсет, один из подмастерьев Ната, — упал на землю, прижимая руки к лицу.

Когда-то этого хватило бы, но не сейчас. Оставшиеся восемь полицейских почти не замешкались, обменялись быстрыми взглядами и веером рассыпались по дороге с дубинками наготове.

— Драться мы не хотим, — сообщил Мэтт Ло, констебль, большой, серьезный мужчина, не созданный для спешки.

— Догадываюсь, — тихо произнес Одноглазый.

На кончиках его пальцев лезвием света горел Тюр, слишком короткий для мысли-меча, зато острее булата.

— Тише! — приказал Мэтт, чье лицо позеленело от страха. — Честное слово, с тобой будут хорошо обращаться.

От улыбки Одноглазого его пробил озноб.

— Если вы не возражаете, — сказал Один, — я бы предпочел продолжить свой путь.

Это должно было положить конец пререканиям. Но полицейские только слегка отпрянули. Мэтт, однако, не двинулся с места. Он был толстым, но не рыхлым и под взглядами своих деревенских дружков отлично сознавал обязанности представителя Закона.

— Пойдешь с нами, — велел он, — хочешь ты этого или нет. Не глупи. Нас куда больше. Даю тебе слово, твой случай будет рассматриваться согласно утвержденной процедуре и со всяческим…

Одноглазый наблюдал за Мэттом и проглядел человека, который сместился — о, очень ловко — в поле зрения его слепого глаза.

Остальные оставались на своих местах, развернувшись против солнца, так что перед Одноглазым все расплывалось, а лица, которые могли их выдать, таились в тени.

Дэн Хетерсет, который упал под ударом чужака, приходил в себя. Мысль-меч почти не ранила его, и сейчас он пытался встать на ноги, из неприятной царапины на щеке еще текла кровь.

Взгляд Одноглазого чуть опустился. Мэтт неподвижно стоял перед ним, а человек, который обошел его исподтишка — Ян Гудчайлд, глава одной из двух наиболее благонамеренных семей в долине, — замахнулся дубинкой и изо всех сил треснул Одноглазого по голове.

Если бы он попал в цель, то драка закончилась бы здесь и сейчас. Но Ян волновался, и дубинка пошла вкось, ударив Одноглазого по плечу и толкнув в кучку полицейских.

За этим последовала беспорядочная потасовка, оружие молотило во все стороны. Мэтт Ло призывал к порядку, а чужак с Тюр в руке бил и колол ею так же ловко, как если бы она была настоящим коротким мечом, а не просто чарами, ничем не удерживаемыми на месте, кроме его собственной воли.

Одноглазый, в отличие от Локи, всегда умел обращаться с оружием. Но все равно он чувствовал, как его чары слабеют. Чтобы использовать мысль-меч, требуется очень много сил, его время утекало. Ян снова бросился на него, очень сильно ударил по правой руке, в результате выпад Одина, который должен был пронзить Яна, попал в Мэтта Ло, в самую его середину.

Одноглазый ударил снова, на этот раз проткнув Яну ребра — чистый выпад. Одноглазому еще хватило времени подумать: «Ты убил его, идиот», прежде чем Тюр затрепетала и умерла в его руке.

Тогда полицейские двинулись к нему, семь мужчин с дубинками, единым фронтом, как жнецы в поле.

Удар в живот заставил Одноглазого согнуться пополам. Другой — в голову — растянуться на западной дороге. И пока сыпались удары — слишком много, чтобы сосчитать, и уж тем более чтобы рассеять скрюченными в форме Юр и Наудр пальцами, — Одноглазый успел подумать еще кое-что: «Вот как бывает, когда помогаешь людям», прежде чем последний сокрушительный удар опустился на его затылок и боль и темнота поглотили его.

Между тем Локи обнаружил, что его задача не так проста, как он надеялся. Прошло много лет с тех пор, как он ходил к Спящим этим путем, и, когда он добрался до гор, уже стемнело. В звездном свете подножие гор было блеклым и безликим. Вставала убывающая луна, маленькие облачка время от времени проносились перед ней, украшая небесное серебро.

Локи опустился на скальную балку, которая торчала над широкой каменистой осыпью. Здесь он вернул свое обличье и отдохнул — превращение в ястреба отняло больше сил, чем он рассчитывал.

Над ним высились Спящие, скованные льдом и неприступные, внизу была щебенка и голые скалы. Еще ниже, в предгорьях, узкие тропинки вдоль и поперек пересекали покрытые низким кустарником земли, где рос тёрн и боярышник.

Дикие кошки устраивали логова и время от времени нападали на бурых козочек, которые вольготно паслись на вереске. На склонах предгорий стояло несколько хижин — в основном, козопасов, — но, по мере того как земля обнажалась, даже эти скудные следы людей исчезали.

Локи стоял и смотрел на Спящих. Вход был примерно в двух сотнях футов выше: глубокая, узкая расселина, погребенная в снегу. Однажды он проходил через нее, но предпочел бы любую другую, если бы у него был выбор.

Но выбора не было. Он стоял, дрожа, на скальной балке и быстро обдумывал свое положение. Самое неприятное в его способе менять облик — то, что с собой не возьмешь ничего, кроме кожи: никакого оружия, никакой пищи и, что более важно, никакой одежды. Резкий холод уже принялся за него, еще немного — и он его прикончит.

Локи подумал, не принять ли пламенное обличье, но почти сразу отказался от этой мысли. На границе вечных снегов нечему гореть, кроме того, огонь на горе привлечет слишком много нежелательного внимания.

Конечно, он всегда может взлететь к расселине, избавив себя от долгого, утомительного подъема к ледникам. Однако Локи сознавал, что личина ястреба делает его уязвимым, поскольку ястреб не может произносить заклинаний и когтями изображать руны. Локи не прельщала возможность вслепую — не говоря уж о том, что голым, — взлететь на Спящих и напороться на засаду, если та его ждет.

Что ж, в любом случае действовать надо быстро. На голой скале он слишком заметен, его цвета видны за мили. С таким же успехом он мог бы нацарапать «ЗДЕСЬ БЫЛ ЛОКИ» на склоне горы.

Так что он вновь принял птичий облик и подлетел к ближайшей хижине козопаса. Она оказалась заброшена, но Локи сумел отыскать немного одежды — на самом деле сущие лохмотья, но сойдет — и шкур, чтобы обвязать ноги. Шкуры пахли козами и служили неважной заменой сапогам, которые он оставил позади. Зато нашелся тулуп, грубый, но теплый, который может спасти его от мороза.

Облачившись, Локи начал карабкаться. Медленно, зато безопасно. За последние пятьсот лет он научился ценить безопасность больше, чем когда-либо.

Локи карабкался почти час, когда встретил кошку. Взошла луна, срезав мерзлые пики и отбросив четкие тени от каждого камня, каждой балки. Он пересек границу снегов. Под ногами хрустела корка ледника, которая издалека выглядела кружевной, но при более близком знакомстве оказалась смешением снега, камней и древнего льда.

Локи устал. Мороз терзал его. Шкуры и лохмотья, которые он позаимствовал в хижине козопаса, неплохо послужили ему на нижних склонах, но почти не спасали от злого холода ледника. Он сунул руки под мышки, чтобы согреть, но они все равно отчаянно болели, лицо горело, обернутые шкурами ноги давно потеряли всякую чувствительность. Он, точно пьяный, шатаясь, брел по снежной корке, изо всех сил пряча следы.

Локи снова захотелось перейти в пламенное обличье, но мороз был слишком лютым. Если он превратится в огонь, то лишь быстрее сожжет свои чары и станет беспомощным.

Ему нужен отдых. Ему нужно тепло. Локи упал не меньше пяти раз, и с каждым разом вставать было все труднее. Наконец он рухнул, не смог встать и понял, что выбора больше нет: уж лучше рискнуть быть замеченным, чем насмерть замерзнуть.

Он бросил Сол, но неуклюже и вздрогнул от боли в отмороженных пальцах. О превращении в ястреба придется забыть. Его силы истощились, он израсходовал последние заговоры. Руна вспыхнула, но тепла почти не дала.

Локи выругался и попробовал снова. На этот раз тепло было более концентрированным, мерцающим шариком размером с небольшое яблоко, который сиял на фоне тусклого снега. Он поднес огненный шар поближе и мало-помалу ощутил, как жизнь возвращается в его искалеченные руки. А вместе с ней и боль. Локи завизжал: его словно протыкали раскаленными иглами.

Возможно, именно крик привлек кошку, а может, и свет, в любом случае она появилась и оказалась большой — в пять раз больше обычной дикой кошки — и полосато-коричневой, как горный камень. Глаза ее были желтыми и голодными, в шершавых подушечках лап дремали острые, как сталь, когти.

Внизу, где пропитания было довольно, кошка, скорее всего, обошла бы Локи стороной. Но здесь, на леднике, добыча — редкость. Этот человек, беспомощный, упавший на колени в снег, казался подарком судьбы.

Кошка подошла ближе. Локи, который ощущал, как чувствительность возвращается к ступням, как уже вернулась к пальцам, попытался встать, но снова, ругаясь, упал.

Кошка подошла еще ближе, косясь на огненный шар в руках Локи и размышляя своим примитивным сознанием, не оружие ли это, которое навредит ей, если она прыгнет. Локи не видел ее и продолжал ругаться на Сол, что втыкала ножи в его пальцы.

Может, он и большой, думала кошка, но медленный, он устал и, что важнее, сидит на земле, где рост ему не поможет.

В общем, стоит рискнуть.

Кошка никогда еще не атаковала человека. Иначе бы она вцепилась ему в лицо и, скорее всего, убила бы единым укусом. Но она прыгнула Локи на спину, вцепилась в загривок и попыталась перевернуть кверху животом.

Локи действовал быстро. Неожиданно быстро для человека — хотя Локи был не совсем человеком, и кошка почувствовала это. Вместо того чтобы бороться, он рывком вскочил на ноги и, не обращая внимания на когти, которые впились в ребра, намеренно, с силой повалился на спину.

На мгновение кошка была оглушена. Ее челюсти разжались, и Локи вырвался на свободу, метнулся в сторону, упал на четвереньки и встал головой к голове с животным, в его горящих зеленых глазах отражались желтые глаза кошки, его зубы были оскалены.

Кошка завизжала, страшно, хрипло завизжала от ярости и разочарования. Она напряглась, готовая броситься, если он хоть чуть-чуть пошевелится. Между собой Кошки могли часами выдерживать подобные волевые схватки, но она знала, что силы человека истощатся намного раньше.

Локи тоже это знал. Оцепенелый от холода, он с трудом мог оценить ущерб, нанесенный кошачьими когтями, но чувствовал, как что-то теплое течет по его спине, и понимал, что может рухнуть в любой момент. Он должен действовать, и быстро.

Не отводя глаз от кошки, он протянул руку. В ней вспыхнула Сол, чуть потускневшая, но все еще горящая. Локи очень осторожно переменил позу. Теперь он сидел на корточках, вытянув вперед руну Сол. Кошка завизжала, готовая кинуться, и вздыбила шерсть.

Но Локи атаковал первым. С усилием он вскочил на ноги и в то же время, собрав остатки чар, бросил Сол — теперь раскаленную добела головню — в рычащую тварь.

Кошка убежала. Локи смотрел вслед этой стремительной точке на шири ледника и слушал дерзкое мяуканье. Однако она убежала не так далеко, как ему бы хотелось, остановившись примерно в трех сотнях футов, где край ледника встречался с каменным карманом.

Там кошка и ждала неподвижно. Она чуяла кровь, тихо ворча от неутоленного голода, и, что куда важнее, чуяла слабость. Человек ранен. Скоро он снизит бдительность.

Кошка наблюдала, и, когда Локи вновь начал медленно и устало карабкаться к тускло-голубой расселине между Спящими, она последовала за ним, держась на расстоянии, но постепенно сокращая его по мере того, как ноги Локи спотыкались, а плечи горбились. Наконец он без чувств рухнул головой вперед на залитый лунным светом снег.

Лицо было глубоко замуровано и наполовину скрыто крошечными розочками белого инея. Но это, несомненно, было женское лицо, белое и подо льдом казавшееся отстраненным.

— Кто она? — спросила Мэдди.

Девочка сумела отскрести руками часть инея. Лед под ним был темным и прозрачным, как озерная вода. Подо льдом лежала женщина, тонкая, как меч, руки скрещены на груди, бледные короткие волосы веером морозных кристаллов рассыпались вокруг лица.

— Сама погляди, — предложил Шепчущий.

Мэдди бросила Беркану дрожащей рукой. Рунный свет выхватил все мерцание, все чары, все руны, вырезанные на поверхности ледяного блока, и сияние опалило глаза девочки.

Мэдди обнаружила, что вполне отчетливо видит сквозь этот свет женщину: от лица с высокими скулами и полными губами, типичными для северянок, веяло спокойствием и ледяной красотой. На ней были сапоги до колен и туника, подпоясанная на талии, с пояса свисал длинный белый нож.

Но самой удивительной была подпись женщины: морозная, пронзительно-голубая, как лед, крепко обвивающая тело в спящем узоре. Женщина была, несомненно, жива. Она сияла лишь чуть слабее, чем метка на ее правом бедре:

Рунная метка Иса, Лед.

Теперь Мэдди видела чары, которые окружали ледяной блок: сложную цепочку рун. Она сильно напоминала сеть, которой Локи пленил Шепчущего.

— Так он не солгал, — тихо произнесла Мэдди. — Есть и другие такие, как мы.

Она осознала, что боялась поверить в это. Теперь ей захотелось дико завопить от радости, от того, что она не одна.

Девочка удержалась, памятуя о ледяном каскаде над головой, но сжала кулаки в неистовом восторге. И теперь увидела, дальше по залу, другие ледяные блоки. Подпиравшие их колонны стояли в мерцающем зале как часовые. Семь блоков, вытянувшихся в одну линию, похожи на кровати с пологом, колонны украшены тающими сосульками, ложи укрыты морозными покрывалами.

— Кто они? — спросила Мэдди.

— Спящие, — ответил Шепчущий. — Но уже ненадолго.

Мэдди снова подумала о зале с огненной ямой.

— Это Локи сделал?

— Нет, — сказал оракул.

— А Одноглазый знает?

— О да! Он знает.

— Так почему он мне не говорил об этом?

— Я оракул, — возмутился Шепчущий, — а не чертов телепат!

Мэдди еще раз посмотрела на ледяную женщину.

— Кто она? — поинтересовалась девочка.

— Выясни у нее, — посоветовал Шепчущий.

— Как?

— Как обычно.

— В смысле… разбудить ее?

— Почему бы и нет? — произнес он. — Рано или поздно тебе придется сделать это.

Мэдди мучительно хотелось попробовать. Она помнила пророчество Шепчущего: пробудятся Семь Спящих и Громовержец вырвется из Нижнего мира. С другой стороны, она знала, что оракул уклончив, и ей не нравился его покровительственный тон.

— Ничего я не буду делать, — отрезала Мэдди, — если ты мне не расскажешь, кто они такие.

— Ваны, — сообщил Шепчущий. — Спрятались здесь после Рагнарёка. Тень Сурта накрыла миры, и асы пали один за другим. Побежденные ваны отступили и спрятались; собрав остатки чар, они сотворили эту наполовину гробницу, наполовину убежище, в надежде, что однажды пробудятся в новом мире, новом Асгарде.

— Новом Асгарде? — повторила Мэдди. — И что же?

— Прорицание не точная наука. Исполнится рано или поздно. Хотя, возможно, не для твоего друга Одноглазого…

Мэдди быстро глянула на него.

— «Я вижу Генерала, стоящего одиноко»?

Шепчущий сухо улыбнулся.

— Так ты обратила внимание, — констатировал он. — Приятно, когда тебя ценят. А теперь разбуди Спящих, будь хорошей девочкой, и пророчество покатится как по маслу…

— Ну… — помедлила она. — Мне надо сперва поговорить с Одноглазым.

— Больно долго придется ждать, — сообщил Шепчущий, и цвета его засияли узором, который, как Мэдди успела узнать, означал самодовольство.

— Почему? — спросила она. — Что с ним случилось?

И Шепчущий рассказал ей об аресте Одноглазого, о битве с полицейскими и о том, что последовало.

— Сомнений нет, — добавил Шепчущий. Он был настроен на Генерала и знал его мысли, чувствовал все чары, которые тот бросал. — Он бился с ними, но их было слишком много, и он проиграл. Я бы знал, если бы он умер. Это значит, что его засадили в самое подходящее для заключения место, какое только нашли в вашей деревне…

— В кутузку, — предположила Мэдди.

— Скорее всего, — согласился Шепчущий. — Следует предположить, что тот, кто использовал на холме Слово, будет гореть желанием его допросить.

Глаза Мэдди в тревоге расширились.

— Они не сделают ему больно?

— Это вопрос?

— Ну разумеется! — воскликнула девочка.

Шепчущий ухмыльнулся.

— Тогда — да. Сделают. Они вытащат из него все, что он знает, до капельки, а после убьют. А когда убьют, отправятся за остальными. И не остановятся, пока не прикончат последнего из вас. Надеюсь, я удовлетворил твое любопытство.

— Ой, — сказала Мэдди. Повисла долгая пауза. — Это… профессиональное мнение или настоящее пророчество?

— И то и другое, — сообщил Шепчущий. — Разве что, конечно, ты кое-что сделаешь.

— Но что я могу сделать? — в отчаянии спросила Мэдди.

Шепчущий засмеялся сухим неприятным смехом.

— Сделать? — повторил он. — Дорогуша, ты должна разбудить Спящих.

Согласно Книге Медитаций, существует девять элементарных состояний Духовного Блаженства.

Первое: молитва. Второе: воздержание. Третье: покаяние. Четвертое: отпущение. Пятое: жертвоприношение. Шестое: самоотречение. Седьмое: оценка. Восьмое: рассмотрение. Девятое: расследование.

По этой классификации Нат Парсон достиг седьмого элементарного состояния и готов был перейти к восьмому. Неплохо. Настолько неплохо, что он начал гадать, не позволят ли ему в скором времени перейти к промежуточным состояниям — а именно к Экзамену и Суду, — к которым он чувствовал себя более чем готовым.

Чужак виновен, сомнений нет. Нат Парсон уже оценил его как виновного во множестве обычных преступлений, таких как воровство, тунеядство, развращение и бродяжничество, — но подоплекой всего были смертельные обвинения: покушение на убийство должностного лица, тайный сговор, колдовство, махинации и, наиболее многообещающее, ересь.

Ересь. Это будет что-то, думал Нат Парсон. Обвинений в ереси в Мэлбри не предъявляли около полувека. Край Света — другое дело, он более цивилизован, более придирчив. В Универсальном городе часто вешали. Экзаменаторы были скоры на расправу с ересью, едва та поднимала свою уродливую голову. Они не отличались терпимостью ко всему сверхъестественному.

Одноглазый это знал, разумеется. Вообще-то он знал много такого, от чего у пастора отвисла бы челюсть, но, к разочарованию Ната, не проронил ни слова после своего ареста.

Что ж, ему придется открыть рот, свирепо думал Нат. В любом случае рунная метка, что пересекает испещренную шрамами пустую глазницу Одноглазого, говорит сама за себя.

Предосторожности экзаменатора казались пастору чрезмерными и даже трусливыми. Но Нат не обладал его опытом и практически ничего не знал о детях Огня. Экзаменатор, однако, — который, как и все члены Ордена, не имел имени, а только номер, выжженный на руке, — уже встречался с демонами.

Прошло около тридцати лет с тех пор, как он впервые с ними столкнулся. В то время он был простым младшим подмастерьем, учеником в Универсальном городе, и принимал мало участия в зловещих разбирательствах, но хорошо их помнил. Допрос занял четырнадцать часов, по истечении которых тварь — ослабленная, со сломанной рунной меткой — сошла с ума.

Но все равно понадобились два экзаменатора, вооруженные Словом, и три подмастерья, чтобы удержать ее. Когда ее потащили, завывающую, на костер, она прокляла их с такой силой, что трое ослепли.

Юный подмастерье навсегда это запомнил. Он старательно учился и вступил в ряды Ордена, решив оставить учебу, чтобы активнее работать в поле. Позже он возглавил программу проникновения в Райдингз и далее, чтобы выкорчевать зло везде, где находил его.

В благодарность за жертву ему пожаловали Слово. Весьма необычно для младшего, в особенности для младшего, который едва завершил двенадцатый год обучения, но в некоторых случаях допускались исключения. Кроме того, полевые агенты Ордена нуждались во всей возможной защите.

Во время своей первой вылазки из Края Света экзаменатор обнаружил около двух дюжин случаев, достойных рапорта в отдел записей. Большинство из них оказалось ерундой: жулики и полукровки, чужаки и чудаки, не обладавшие подлинной силой, о которой стоило бы говорить. Он смирился с тем, что в основном ему приходится изо дня в день раскапывать трущобы гоблинов, восполнять священные источники, рушить стоячие кольца и следить, чтобы старые беспорядочные пути оставались мертвыми и погребенными.

Но иногда ему встречались случаи — тревожные случаи, — которые всецело оправдывали его жертву. Таким случаем был и одноглазый мужчина из Мэлбри. Экзаменатор разрывался между надеждой обнаружить наконец нечто достойное внимания Главного экзаменатора и страхом в одиночку иметь дело с тварью.

Ему бы очень хотелось, чтобы мужчина был связан силой Слова. Но экзаменатор потратил слишком много сил на сосредоточение на холме Красной Лошади, и теперь ему понадобится долго медитировать, чтобы осмелиться вновь использовать Слово.

Поскольку Слово не повседневный инструмент, за каждое его использование — не считая военного времени — следовало полностью отчитываться и проставлять дату в тяжелых гроссбухах отдела записей. Кроме того, Слово было неповоротливо, иногда занимая часы для подготовки, хотя его последствия были стремительны и разрушительны. И конечно, оно было опасно. Экзаменатор использовал его чаще многих — сто сорок шесть раз за свою долгую карьеру, — но всегда с внутренней дрожью. Ведь Слово — это язык Безымянного. Призвать его — все равно что войти в иной мир, произносить его — общаться с силой, что ужаснее демонов. Еще за страхом таился более глубокий и куда более опасный секрет — экстаз Слова.

Ибо Слово было пагубным пристрастием, наслаждением превыше любого другого, вот почему оно давалось лишь тем, кто доказал собственную способность выдержать его. Экзаменатор не осмеливался использовать его дважды в день, и никогда — без должной процедуры. Поскольку, несмотря на свое воздержание, в отношении Слова экзаменатор был подлинным обжорой, он постоянно стремился удержать свои аппетиты в тайне и под контролем. Даже сейчас соблазн использовать его был почти невыносим. Произносить, видеть, знать…

Экзаменатор посмотрел на своего пленника: мужчину лет пятидесяти — шестидесяти, а то и старше, одетого в кожаные штаны бродяги и плащ, заплаты на котором давно покрыли исходную ткань. Он выглядел безвредным, а также казался человеком, но экзаменатор знал, что демон способен принять любое обличье, и ни на секунду не был обманут его внешним видом.

«По Метке его узнаете его», — гласит Книга Апокалипсиса.

Но еще больше пленника изобличала Книга Слов, в которой даны все известные руны Старого алфавита и их варианты, равно как и некоторые толкования. При помощи этого списка экзаменатор тут же узнал Райдо, Странника, и его подозрения быстро переросли в уверенность.

От его внимания, разумеется, не ускользнуло, что руна Странника, хотя четкая и целая, была тем не менее перевернута. Но бдительности в связи с этим экзаменатор не ослабил. Даже сломанные чары могут быть смертельны, а уж целая рунная метка — перевернутая или нет — настоящая диковина. Если честно, в последние тридцать лет ему не удавалось поймать никого подобного своими руками, и он догадывался, что этот человек, каким бы деревенщиной он ни казался, может на поверку быть во вражеском лагере кем-то поважнее простого пехотинца.

— Твое имя, приятель, — повторил экзаменатор.

В отсутствие пастора он осмелился вытащить кляп изо рта чужака, однако цепи в целях безопасности оставил на месте. Человек должен был испытывать ужасное неудобство, но он молчал и просто разглядывал экзаменатора единственным неестественно блестящим глазом.

— Твое имя! — крикнул экзаменатор и сделал вид, что пинает нахально развалившегося бродягу.

Но не пнул его. Он был экзаменатором, а не следователем и находил жестокость отвратительной. Кроме того, он помнил демона со сломанной рунной меткой, который лишил зрения трех членов его Ордена, и полагал, что время для опрометчивых поступков еще не наступило.

Один засмеялся, словно прочел мысли экзаменатора.

— Мое имя — Неназванный, — злобно ответил он, — ибо их у меня много.

Экзаменатор вздрогнул.

— Ты читал Хорошую Книгу?

Один снова засмеялся, но промолчал.

— Если читал, — продолжал экзаменатор, — то наверняка знаешь, что тебе недолго осталось. Зачем противиться? Твое время вышло. Скажи мне то, что я хочу знать, и, по крайней мере, избегнешь большей боли.

Один промолчал, ненатурально улыбаясь.

Экзаменатор сжал губы.

— Что ж, — произнес он, поворачиваясь к двери. — Ты не оставил мне выбора. Когда я вернусь, ты будешь умолять меня выслушать все, что знаешь.

Один закрыл глаз и притворился, что спит.

— Быть посему, — сухо бросил экзаменатор. — Подумай пока до завтра. Ты можешь обмануть меня, приятель, но я обещаю, что ты не обманешь силу Слова.

— А другого способа нет? — спросила Мэдди.

— Доверься мне. Я оракул.

Мэдди снова заглянула в ледяной гроб, в котором лежала бледная женщина с мягко сияющими в холодном свете цветами. Голубые оттенки сковавшего ее льда отбрасывали смертные тени на черты лица. Короткие волосы, такие светлые, что почти терялись в морозном саване, колыхались вокруг ее головы, точно водоросли.

Бросив Беркану, Мэдди сощурилась, и заклятия, которые сковали ледяную женщину, проявились более явно. Как и в первый раз, они напомнили те, что удерживали Шепчущего, но было их куда больше, они опутывали гроб Спящей сложным клубком переплетенных чар.

— Осторожнее! — предупредил Шепчущий. — Здесь могут быть подстроены ловушки.

Он не ошибся. Теперь Мэдди их видела, они сработали бы, если бы кому-то хватило безрассудства дотронуться до Спящей. Защитная мера — но для кого? Девочка осторожно коснулась рун кончиками пальцев. От прикосновения они засветились ледяным голубым, и Мэдди почувствовала, как они жаждут, стремятся, тщатся вырваться на свободу.

— Подумай, что они могут тебе поведать, Мэдди, — вкрадчиво произнес Шепчущий. — Тайны, утраченные с Конца Света. Ответы на вопросы, которые ты никогда не осмеливалась задавать, — вопросы, на которые не ответил бы даже Один…

Мэдди знала, это будет легко. Руны под ее пальцами оживали и разгорались почти самовольно. Нужно только немного помочь. И что, если в обмен она получит ответы на вопросы, которые мучили ее всю жизнь?

Кто она на самом деле?

Что такое ее чары?

И где ее место в этой истории о демонах и богах?

Быстро, чтобы не успеть передумать, Мэдди собрала свои самые сильные руны. Она бросила их, точно при игре в кегли, стремительно и уверенно: Кен, Тюр, Хагал и Ур, Могучий Бык. Блок раскололся с внезапным ужасным треском, и голубая поверхность льда в единое мгновение взорвалась молочным хрустящим инеем.

Удар отбросил Мэдди назад, она подняла руку, чтобы защитить глаза от ледяных осколков, которые полетели вместе с ним. Затем, когда больше ничего не случилось, она опустила руку и осторожно направилась к блоку, ставшему теперь непрозрачным.

Ничто не шевелилось. Качающаяся ледяная люстра над головой тихо и хрупко потрескивала в отголосках взрыва, но сосулек не падало, зябкая тишина вновь воцарилась над гигантским залом.

— Дальше что? — спросила Мэдди, поворачиваясь к Шепчущему.

Но прежде чем он успел ответить, раздался звук: далекий треск, ворчание, рокот, скольжение и, наконец, грохот льда, с глухим стуком обрушившегося в каком-то дальнем тоннеле с потолка на глянцевый пол.

Мэдди двигалась быстро. Она метнулась к стене пещеры и распласталась по ней, когда качающиеся сосульки начали падать со свода, острие за острием, точно зубы какой-то огромной молотилки.

Снежный ком размером с повозку сена разлетелся рядом по полу, за ним последовало звенящее ожерелье крошечных осколков, и вот что-то… нет, кто-то большой и тяжелый с приглушенным «ух!» плюхнулся на упавший снег.

Когда Локи рухнул на подол ледника, уставший и истекающий кровью, он знал, что совершил множество серьезных — а может, и фатальных — просчетов.

Какой дурак сунет голову в волчью пасть из чистого любопытства? Какой дурак оставит свою крепость и поднимется в мир без оружия и защиты в погоне за слухами, вместо того чтобы готовиться к осаде? Но любопытство всегда было самой пагубной привычкой Локи, и теперь, похоже, ему придется за него заплатить.

Но ему всегда неприлично везло. По счастливой случайности то самое место, где он упал, скрывало один из просветов, в котором открылись полые залы, расположенные в горе под ним. Сверху нарос снег, но его корка была хрупкой, и человеческого веса было более чем достаточно, чтобы ее проломить.

Так что, едва Локи коснулся земли, перед ним распахнулась щель, обнажив дыру с зазубренными краями, в которую он и провалился, не в силах себя защитить. Он падал сквозь свод гигантской пещеры с висячими ледяными садами, сквозь ломкое филигранное кружево, сплетенное тысячей лет морозов и оттепелей, сквозь ужасающе огромное воздушное пространство и наконец приземлился — более мягко, чем смел надеяться, — на толстую подушку рыхлого снега.

Но даже так удар едва не выбил из Локи дух. Какое-то время он просто лежал там, где упал, оцепенелый, задыхающийся. А когда поднял взгляд и стряхнул ледяные кристаллы с волос, то увидел знакомое лицо, глядящее на него, лицо, столь же безжалостное, сколь прекрасное, лицо, вокруг которого топорщились короткие бледные волосы, точно жабо из морской пены.

В руке женщина держала что-то напоминавшее хлыст из рун: гибкий шнур колючего голубого света, небрежно свернувшийся на запястье. Затем она расплела его с шипением и треском, и он скользнул на землю, хрустя чарами. Ледяная женщина уставилась на упавшего Обманщика, и ее губы, все еще голубоватые, скривились улыбкой, от которой его бросило в дрожь.

Мэдди замерла в тот самый миг, когда Локи упомянул о Шепчущем. В тревоге за Одноглазого она не сообразила, как опасно было брать с собой оракула в зал Спящих.

Зато теперь поняла это и принялась лихорадочно оглядываться по сторонам в поисках укрытия. К счастью, подумала она, ледяная пещера — быть может, единственное в Подземном мире место, где возможно спрятаться, поскольку световые подписи, прошивающие воздух, здесь такие яркие и такие многочисленные, что среди них даже мощные чары вроде Шепчущего могут какое-то время оставаться незамеченными.

Мэдди осторожно попятилась обратно за блок, за которым сперва укрывалась. Она поскребла его основание лезвием ножа и обнаружила, что может вынуть как раз столько мерзлой крупы, чтобы получилась дыра размером с Шепчущего. Запечатав дыру Юр и парой горстей слежавшегося снега, она изучила результат и решила, что сойдет.

Должно сойти, сказала она себе. Время поджимает, Одноглазый в тюрьме, и, хотя Локи едва ли друг ей, она не собирается так просто стоять и смотреть, как его зверски убивают. Поэтому Мэдди встала и спокойно пошла в сторону двух зашедших в тупик смертельных врагов.

— Когда? — изумился Локи.

— Сегодня днем.

— Тогда, возможно, они его еще не использовали, — произнес он.

Скади уставилась на Локи.

— Чего не использовали?

— Слово, разумеется.

Ежась, он начал расхаживать по залу, босые ноги бесшумно ступали по гладкому полу.

— Какое Слово? — с подозрением уточнила Охотница.

— О боги! — с досадой рявкнул Локи. — Все веселее и веселее. Мэдди, где Генерал?

— В кутузке, наверное.

— Что с охраной?

Мэдди пожала плечами.

— Человека два. Может быть.

— Тогда нам надо поторапливаться. Нельзя, чтобы Орден допросил его. Если они пронюхают, кто он и что знает…

Локи снова поежился от одной мысли об этом.

— Какое Слово? — повторила Скади. — Что еще за Слово и где Шепчущий?

Локи нетерпеливо поморщился.

— Послушай, детка, все несколько изменилось после Рагнарёка. Произошли кое-какие довольно важные подвижки в битве между Хаосом и Порядком, и если бы ты не проспала под горами последние пятьсот лет…

— Это была не моя идея! — прошипела Скади.

— Однако получилось удобно, не так ли? Как мило, что старина Ньёрд тебя пригласил, хотя ты, строго говоря, и не ван. Никаких экзаменаторов, никаких неудач, никакой Черной крепости…

Глаза Охотницы опасно загорелись.

— Придержи язык, Песья Звезда, или я его вырву.

— Ладно тебе, — отступил Локи. — Что я такого сказал?..

— Пожалуйста, — перебила Мэдди. — Времени нет. Одноглазому нужна помощь…

Скади насмешливо посмотрела на нее.

— Хочешь, чтобы я помогла ему?

— Ну да, — подтвердила Мэдди. — Разве он не Генерал?

Скади мрачно засмеялась.

— Для асов — возможно. Но не для снежных великанов. Не для моего народа. Какой бы союз между нами ни был когда-то заключен, война положила ему конец. Лично я считаю, что и он, и все вы можете катиться к Хель.

На мгновение Мэдди растерялась. Но потом ее охватило внезапное вдохновение.

— Шепчущий у него, — сообщила девочка.

Охотница замерла.

— Неужели? — спросила она, уставившись на Локи.

— Неужели? — повторил искренне удивленный Локи.

Скади вновь подняла рунный хлыст.

— Могла бы и догадаться, что ты лжешь, — сказала она.

— Я не лгал, — возразил Локи. — Я сказал, что знаю, где Шепчущий. Я не сказал, что он у меня при себе. Ради богов, Скади, поверь мне хоть немного. Да с какой стати я притащил бы его сюда? Я что, похож на идиота?

Мэдди тревожно глянула через плечо на ледяной блок, за которым спрятала Шепчущего.

— Значит, это было бы очень глупо?

— Очень, — уверил он.

Между тем Скади наблюдала за Мэдди.

— Итак, это ты разбудила меня, — произнесла она.

Мэдди кивнула.

— Я думала, ты поможешь. Шепчущий велел разбудить…

Она осеклась, осознав свою ошибку. Но было слишком поздно. Глаза Скади широко распахнулись.

— Он с тобой говорил?

— Ну… — начала Мэдди. — Всего разочек.

— Он сделал пророчество?

— Он велел мне разбудить тебя, — сказала Мэдди, горько жалея, что влезла во все это. — Слушай, ты собираешься помогать или нет?

— Собираюсь, — с ледяной улыбкой сообщила Охотница. — Но его я возьму с собой. Мы полетим вместе, найдем Генерала, заберем артефакт, и если его почему-либо там не окажется…

— С чего бы это ему там не оказаться? — спросил Локи.

— Дай попробую догадаться, — продолжила Скади. — Может, потому, что кто-то лжет мне, кто-то коварно считает, будто сможет убрать меня с пути, послав гоняться за несбыточным, а сам улизнет со своей маленькой подружкой и Шепчущим? В общем, нечто в этом роде. Так нам всем будет спокойнее. Как по-твоему?

Мэдди глянула на Локи.

— Я с вами.

— Не получится. — Он говорил неохотно, словно прикидывая безнадежные шансы. — Око Лошади запечатано. Выбраться через тоннели нельзя. В любом случае самоубийственно идти по земле в такой снег, а также тратить куда больше времени, чем мы можем себе позволить. Нет. Она права. Тот, кто хочет добраться до деревни, должен превратиться в птицу. Отсюда час полета, если все пойдет хорошо.

Кровь демона, кровь вана означала способность менять одно обличье на другое. Локи и Скади оба обладали этим умением. Мэдди слишком поздно поняла, что, пытаясь помочь, только подвергла Одноглазого еще большей опасности, чем прежде.

Локи тоже знал это — будучи глубоко нечестным, он не слишком доверял рассказу Мэдди, а перспектива вновь сразиться со Скади, на этот раз после часового полета, с Одноглазым в качестве единственного компаньона, наполнила его страхом.

— Дражайшая Скади, — начал он, — не то чтобы я не хотел лететь с тобой… мое самое пылкое желание — вновь рискнуть жизнью ради спасения Генерала, но…

— Никаких «но». Ты летишь со мной.

— Ты не поняла. — В голосе Локи звенело отчаяние. — Мои чары истощились. Я устал. Я ранен. Я до смерти замерз. Там снаружи была горная кошка размером с… Если честно, я огня не могу зажечь в таком состоянии, так что уж говорить о схватке с экзаменатором, вооруженным Словом!

— Хм, — нахмурилась Скади.

Локи прав. Теперь она это видела. Его цвета поблекли. Используя Беркану, она читала его боль ясно, как следы на снегу. Он не мог превращаться, не мог сражаться, странно, что он еще мог стоять прямо.

— Мне нужно поесть, — продолжал Локи. — Отдохнуть.

— Времени нет. Летим прямо сейчас.

— Но, Скади…

Скади отвернулась. Оставив Мэдди и Локи вдвоем, она принялась обыскивать обширную пещеру, изучать стены, пол и ледяные статуи, что росли из него. Вот рог из слоновой кости, вот водопад, вот гигантский стол, за ним корабль, мерцающий в лунном свете, усыпанный бриллиантами от носа до кормы.

— Мэдди, прошу тебя. Ты должна мне помочь, — говорил Локи тихо и настоятельно. — Я пообещал ей Шепчущего. Когда она узнает, что у меня его нет…

— Верь мне, — перебила Мэдди. — Я что-нибудь придумаю.

— Серьезно? Но это же замечательно. Прости, что я не падаю с благодарностью к твоим ногам прямо сейчас…

— Я же сказала, я что-нибудь придумаю.

Скади помедлила мгновение, затем продолжила двигаться, искать; ее бледные волосы сверхъестественно мерцали.

— Что ты делаешь? — спросила Мэдди, глядя, как Охотница заходит в зал Спящих все глубже и глубже.

— Ищу помощь, — сообщила та с сарказмом. — Для нашего бедного, усталого друга.

— О нет! — выдохнул Локи.

— Ну что еще? — спросила Мэдди.

— Полагаю, она собирается еще кого-то разбудить. — Локи зарылся лицом в ладони. — Боги, — прошептал он, — только этого нам не хватало. Еще кого-нибудь по мою душу.

«Еще кого-нибудь по мою душу», — сказал Локи, но вторая женщина, вышедшая из Зала Спящих, походила на ледяную Охотницу не больше, чем сливки на гранит.

Эта вторая женщина была кругленькой, мягкой и золотистой, цветы мерцали в ее длинных волосах, и Ар, зеленая руна Изобилия, сияла на лбу. Ее взгляд упал на Мэдди и оказался открытым, доверчивым и немного растерянным, как у ребенка, мечтающего угодить.

Очарование этой странной, похожей на дитя женщины было столь велико, что даже Мэдди, у которой имелось довольно причин не любить красоток с ярко-желтыми кудряшками, ощутила, как воздух пещеры немного потеплел при ее появлении и вроде как запах далекими садами, спелой клубникой и свежим медом в сотах.

Скади шла за ней на некотором расстоянии, словно не желая приближаться к чему-то столь непохожему на нее.

Локи тоже узнал ее. Улыбающаяся женщина шла к нему, и Мэдди видела на лице Локи смесь облегчения и чего-то похожего на смущение.

— Кто это? — прошептала Мэдди.

— Идун, — ответил он. — Целительница.

— Вот он, — отрывисто произнесла Скади. — А теперь заставь его пошевеливаться, и побыстрее.

Идун уставилась на Локи широко распахнутыми глазами.

— Дорогой мой! Во что ты на этот раз вляпался?

Он скорчил рожу.

— Я? Ни во что.

— Веди себя хорошо, Локи, а то не получишь яблока.

Идун, подумала Мэдди, хранительница волшебных фруктов, которые лечат болезни и даже старость. Если верить сказкам, золотые яблоки находятся в золотом же ларце. Но фрукт, который Идун протягивала Локи, был маленьким, желтым и завернутым в листья, он больше походил на дичок, чем на что-то другое, однако его аромат, мощный даже в промерзлом воздухе пещеры, был всем: зеленым летом, сливочным жнивнем, набитыми в пригоршню сухими листьями.

— Съешь его, — велела Скади, поскольку Локи медлил.

С не слишком довольным видом он повиновался. Какое-то мгновение казалось, что ничего не происходит, но потом Мэдди увидела, как подпись Локи внезапно разгорается, из тусклой, как синяк, становится живой, сияющей. Недавно она угасала, теперь же гудела от силы, что потрескивала в волосах и на кончиках пальцев и быстро переливалась по всему его телу, как огонь святого Сепуке.

Результат последовал незамедлительно. Локи выпрямился, глубоко вздохнул, потрогал ребра, раненую руку, отметины от кошачьих когтей и обнаружил, что полностью исцелился.

— Ну как, лучше стало? — спросила Идун.

Локи кивнул.

— Прекрасно, — сказала Скади. — В путь. Да, Локи…

— Что?

— На случай, если ты думаешь меня надуть…

— Кто, я?

— Я буду следить за тобой. — Скади улыбнулась. — Как ястреб.

Полночь. Могущественный час.

Часы на церковной башне пробили двенадцать раз, затем, через минуту, еще двенадцать. В маленькой спальне под отвесом крыши пасторского дома приезжий экзаменатор, который только того и ждал, чуть улыбнулся удовлетворенно. Все ритуалы выполнены. Он принял ванну, помолился, помедитировал и попостился. Теперь пора.

Он был голоден, но приятно, устал, но не был вял. Экзаменатор снова отказался от предложенной Парсонами домашней еды, и появившееся в результате легкое головокружение более чем компенсировалось обновленной силой концентрации.

На кровати, у него под боком, лежала раскрытая Книга Слов. Теперь наконец, со знакомой дрожью наслаждения и страха, он позволил себе изучить соответствующую главу. Такая сила, неясно думал он, такая опьяняющая, неописуемая сила.

— Не моя, а твоя, о Безымянный, — прошептал он. — Говори не во мне, но сквозь меня…

Он уже чувствовал ее на кончиках пальцев. Вставая из пергамента, она озаряла его: невыразимая мудрость Древних дней, желание, знание, чары…

Чур меня! Экзаменатор отогнал искушение гимном. Не моя, а твоя сила Слова.

Так-то лучше. Возбуждение немного ослабло. Ему надо работать, и поскорее, надо выявить агента беспорядка — одноглазого мужчину с рунной меткой на лице.

Та рунная метка. Он снова подумал о ней и задрожал от тревоги. Мощные чары, даже перевернутые — так гласила Книга Слов, а в Книге Выдумок были строки — неясные строки, написанные словами столь древними, что их почти невозможно было понять, — которые намекали на некую темную и опасную связь.

«По метке его узнаете его».

Да. Вот оно, распутье. Если бы только экзаменатор закончил учебу, остался бы в Универсальном городе еще лет на десять, то смог бы довериться чутью. А так он во многом до сих пор новичок. Новичок и одиночка. Но если Райдо означает именно то, что он думает, то ему отчаянно нужна помощь магистров, и поскорее.

Всаднику, отправившемуся в далекий Универсальный город, могут потребоваться недели, чтобы привести помощь. Чужаку хватит времени, чтобы восстановить силы и связаться со своими приспешниками. И тем не менее до сих пор экзаменатору приходилось сдерживаться. Книгой Слов не следует легкомысленно пользоваться в любое время, и гимны наивысшей силы — Путы, Вызовы и Казни — особенно запретны. Но еще строже запрещено Общение — цепочка гимнов, к помощи которой можно прибегать лишь в случае величайшей необходимости. Член Ордена может передать сообщение остальным. Это ритуал невероятной силы, слияние умов и знаний, мысленная связь с самим Безымянным.

Экзаменатор знал, что Общение опасно. Одни утверждали, что оно сводит с ума того, кто его применяет, другие говорили о блаженстве, слишком ужасном, чтобы его описать. Сам он никогда еще его не использовал. Не было необходимости. Но теперь, думал он, возможно, придется.

Его глаза вновь скользнули на Книгу Слов, открытую на первой главе, главе «Взывания». Единственный гимн венчал первую страницу, под ним располагался список имен.

Экзаменатор прочел: «Кого назвал, того связал».

Он углубился в чтение.

Через пятнадцать минут он определился. Решение нельзя дольше откладывать. Какому бы риску он ни подверг свой рассудок, ему придется осуществить Общение с Орденом.

Он отчасти сожалел об этом — пока что чужак один, и привлечь Орден означает утратить независимость, — но блаженное облегчение было сильнее. Пусть кто-то другой примет ответственность, думал он. Пусть кто-то другой принимает решения.

Конечно, не исключено, что он неверно истолковал знаки. Но даже это было бы облегчением. Уж лучше терпеть насмешки коллег, чем жестко казнить себя за то, что позволил врагу ускользнуть из неопытных пальцев.

Он представил слова Книги. Все следует произвести согласно правильной процедуре, напомнил он себе. Его сознание должно быть широко распахнуто во время Общения, нужно увериться, что даже тень тщеславия не запятнает его. Ему понадобилось десять минут, чтобы достичь необходимого состояния безмятежности, и еще пять — чтобы набраться храбрости и произнести Слово.

Руна Ос звучала неизвестно как долго. То была неслышимая нота пронзительного резонанса, что прорезала мрак. По всей долине псы насторожили уши, спящие проснулись, деревья уронили последние листья, мелкие животные съежились в норах и гнездах.

Мэдди ощутила ее как воздушную яму, втянувшую и закружившую ее.

Локи увидел ее как глубокую темную рябь, прокатившуюся по долине.

Скади не услышала и не увидела ее, все внимание Охотницы было сосредоточено на маленьком ястребе впереди. На мгновение экзаменатор ощутил их присутствие. Мгновение экзаменатор был везде: парил в воздухе, крался по земле, сидел в кутузке, прятался под холмом. Сила вскипела в нем, ужасная и удивительная. Он потянулся сознанием дальше, коснулся Края Света и путаницы сознаний, ожидавших его. Внезапно он очутился там — в кабинете, библиотеке, келье, — сливаясь, касаясь, общаясь со всеми душами Ордена, не прибегая к словам.

Какое-то время сознания галдели одновременно, как голоса в толпе. Экзаменатор старался удерживать связь и сохранять рассудок. Теперь он мог различить отдельные голоса магистров и профессоров. Совет двенадцати — высший орган Ордена, в котором принимаются все решения и упорядочивается вся информация.

Внезапно все замолчали. Экзаменатор услышал единственный Голос, который обратился к нему по истинному имени.

«Элиас Рид», — нараспев произнес Голос.

Экзаменатор резко вдохнул. Уже почти сорок лет он не слышал своего имени. Он отказался от него, как и все подмастерья, ради безопасности и анонимности в Ордене. Из практических соображений он получил взамен номер — 4421974, который был выжжен на его руке во время посвящения.

Давно забытый звук собственного имени наполнил его необъяснимым страхом. Он чувствовал себя беззащитным, одиноким, крайне уязвимым под испытующим взглядом намного более сильного разума.

«Я вас слышу, магистр», — подумал он, борясь с желанием убежать и спрятаться.

Голос — который был не совсем голосом, а скорее светом, проникавшим прямо в его тайное «я», — как будто тихонько хихикнул.

«Тогда расскажи мне, что видишь», — приказал он, и экзаменатора немедленно пронзило невыносимо ужасное, невыносимо мучительное чувство: будто нечто безжалостно пролистывает страницы его сознания.

Вреда оно не причиняло, но все равно было больно. Секреты раскрывались, слабости обнажались, ветхие воспоминания съеживались под безжалостным светом. Вопрос о сопротивлении не стоял. Под испытующим взглядом Элиас Рид открыл душу — да, до последнего кусочка: каждое воспоминание, каждое честолюбивое желание, виноватое наслаждение, слабое возмущение, каждую мысль.

Экзаменатор остался пустым, рыдающим в смятении. Теперь его охватил новый страх, что Орден наблюдает и разделяет происходящее. Все подмастерья, все профессора, все магистры, вся мелкая сошка. Все здесь, все судят его сейчас.

Время остановилось. Замкнувшись в своем горе, экзаменатор сознавал, что в кабинетах Края Света ведутся споры. Голоса гудели вокруг него, взмывали от возбуждения. Ему было все равно. Он хотел спрятаться, умереть, зарыться глубоко в землю, где никто никогда его не найдет.

Но Голос еще не закончил с Элиасом Ридом. Сейчас он тасовал последние несколько часов, вникая безжалостно подробно в дела на холме, в приезд пастора и поимку чужака — особенно чужака, — просеивая и сличая каждую деталь, рассматривая каждый нюанс каждого слова, которое тот произнес.

«Еще», — требовал Голос.

— Магистр… я… — промямлил экзаменатор.

«Еще, Элиас. Мне нужно еще».

— Прошу вас! Магистр! Я все рассказал!

«Нет, Элиас. Ты видишь больше».

И в этот миг он осознал, что действительно видит. Словно око распахнулось в его сознании и уставилось за мир, в какую-то другую, сказочную обитель огней и цветов. Его глаза расширились.

— Ого! — выдохнул он.

«Смотри хорошенько, Элиас, расскажи мне, что видишь».

Это было откровение. Забыв о своем горе, экзаменатор жадно пил его. Все вокруг него живо: цвета за деревьями, следы-подписи за домами. Даже его собственная рука, большой и указательный пальцы которой были соединены в круг, отбрасывала яркий след, мерцающий на фоне темного воздуха. Несомненно, даже Небесная цитадель не могла быть прекраснее…

«Кончай таращиться и выгляни наружу».

— Простите, магистр, я…

«Наружу, я сказал!»

Он распахнул окно и перегнулся через подоконник, вновь всматриваясь в кольцо пальцев. Ночь тоже была прошита узорами: блекнущими следами множества цветов, в основном тусклых, некоторые из них, точно метеоры, пересекали небо. Самый яркий горел над кутузкой: след цвета крыла зимородка, стреляющий искрами в звездное небо.

В этот миг Элиас Рид узнал человека со шрамами и закрыл лицо дрожащими руками.

«Отличная работа, Элиас, — похвалил Голос. — Безымянный благодарит тебя за труды».

Связь слабела, поднимался несдержанный гул множества голосов, в то время как Единственный Голос стихал. Элиас Рид чувствовал, как его сознание съеживается. Общение подходило к концу. Однако видения — чудесные видения — оставались, лишь чуть потускнели, словно увиденное однажды сохранялось навсегда.

«Дар, — сообщил Голос. — За верную службу».

Экзаменатор пошатнулся. Теперь, когда его сознание снова принадлежало ему, он начал понимать, какую выдающуюся честь ему оказали. «Дар, — подумал он, — дар самого Безымянного…»

— О Безымянный, — завопил он, — что мне делать?

И получил безмолвный ответ.

Когда церковные часы пробили половину первого ночи, Элиас Рид — экзаменатор номер 4421974 — лег на пол гостевой спальни Парсонов, обхватил голову руками, задрожал и зарыдал от ужаса и восторга.

Между тем в кутузке все было тихо. Перед наступлением темноты два охранника стояли у двери, но в похожем на печь здании звуков после ухода экзаменатора не раздавалось.

Тем не менее охранникам — Дориану Скаттергуду из Фоджес-Пост и Тьясу Миллеру из Мэлбри — были оставлены очень строгие, особые указания. Если верить Нату Парсону, на совести чужака уже два несчастья, поэтому ни в коем случае нельзя отвлекаться.

Хотя с виду борец из него никакой, экзаменатор сковал его по рукам и ногам, связал пальцы, засунул плотный кляп в рот, чтобы тот не мог говорить.

Последняя мера казалась Дориану Скаттергуду несколько чрезмерной — в конце концов, парню нужно дышать, — но Дориан был просто охранник, как сказал Нат Парсон, которому платят не за то, чтобы он задавал вопросы.

В любое другое время Дориан не преминул бы заметить, что, собственно говоря, ему вообще не платят, но присутствие экзаменатора из Универсального города сделало его осмотрительным, и он вернулся на пост, не проронив ни слова, что не улучшило ему настроения. Скаттергуды — влиятельное в долине семейство, и Дориану не нравилось выслушивать приказания. Возможно, именно поэтому он, несмотря на запрет, решил проверить, как там пленник, как раз когда часы на церковной башне пробили полночь.

Войдя в кутузку, он обнаружил, что пленник еще не спит. Ничего удивительного: вряд ли кто-либо смог бы уснуть в его положении. Единственный глаз пленника мерцал в свете факела, лицо его было напряженным и неподвижным.

Дориан Скаттергуд был добродушным парнем. Он разводил свиней, превыше всего ценил спокойную жизнь и не любил никаких неприятностей. Вообще-то он приходился Адаму дядей, но имел мало общего с остальным семейством, предпочитая заниматься своими делами и не встревать в чужие. Он переехал в Фоджес-Пост несколько лет назад, покинув Мэлбри, Ната Парсона и остальных Скаттергудов. Никто, кроме его матери, не знал, что у него тоже есть рунная метка на правом плече — сломанная Турис, Колючка, которую мать, как смогла, спрятала при помощи раскаленного железа и сажи. Хотя он никогда не выказывал каких-либо признаков владения неестественными силами, в долине его знали как скептика и вольнодумца.

Понятно, что это не прибавило ему симпатии Ната Парсона. Отношения между ними были напряженными, к тому же десять лет назад Нат обнаружил, что одна из свиноматок Дориана — Черная Нелл, отличная производительница со сломанной рунной меткой и злым нравом, — сожрала собственных поросят. Такое иногда случается, свиньи-производительницы — довольно странные существа, а старая Нелли всегда была темпераментной. Но пастор раздул из мухи слона, воззвал к епископу — пресвятые Законы! — и практически обвинил Дориана в неестественном поведении.

В результате дела Дориана несколько пошатнулись — вообще-то кое-кто в деревне до сих пор не разговаривал с ним, — отчего он стал испытывать к пастору крайнее недоверие. На счастье Одина, разумеется, поскольку это означало, что из всех деревенских Дориан был наиболее склонен не подчиняться приказам Ната.

Сейчас он смотрел на пленника. Тот определенно выглядел безобидным. Наверное, всунутый между зубами чужака кляп, который удерживали ремень и удила, причинял ему боль.

Интересно, зачем Нату непременно надо было вставить ему кляп? Скорее всего, просто из подлости.

— Ты в порядке? — поинтересовался Дориан у пленника.

Разумеется, Один ничего не ответил. Кляп не позволял ему даже вдохнуть хорошенько.

Дориан подумал, что он и с пахотной лошадью не стал бы так обращаться, что уж говорить о человеке. Он подошел чуть ближе.

— Дышать можешь? — спросил он. — Кивни, если можешь.

Тьяс Миллер на улице начал нервничать.

— Что там еще? — прошипел он. — Ты должен стоять на страже.

— Минутку, — попросил Дориан. — По-моему, он не может дышать.

Тьяс просунул голову в дверь.

— Выходи, — настаивал он. — Сюда и заходить-то нельзя.

При виде Дориана у него отвисла челюсть.

— Пастор велел к нему не подходить, — запротестовал он. — Он сказал…

— Пастор много чего говорит, — перебил Дориан, наклоняясь, чтобы вытащить кляп изо рта пленника. — Иди на улицу и следи за дорогой. Я уже выхожу.

Ремень был тугим. Дориан развязал его, затем осторожно вытащил кляп из зубов пленника.

— Предупреждаю, приятель. Одно слово — и ты получишь его обратно.

Один посмотрел на него, но ничего не сказал.

Дориан кивнул.

— Наверняка тебе хочется пить.

Он вытащил из кармана фляжку и поднес ее к губам пленника.

Чужак выпил, не сводя глаза с кляпа в руке Дориана.

— Я бы на всю ночь его вытащил, — сказал Дориан, поймав его взгляд, — но я на службе. Понимаешь?

— Еще пару минут, — прошептал Один, рот которого кровоточил. — Чем я могу навредить?

Дориан подумал о Мэтте Ло и Яне Гудчайлде и засомневался. Он не верил и половине того, что пастор ему наплел, но Тьяс Миллер видел мысль-меч своими глазами, видел, как та проходит сквозь плоть, словно сквозь сталь.

— Пожалуйста, — попросил Один.

Дориан бросил взгляд через плечо туда, где Тьяс стоял снаружи двери на страже. Парень вполне основательно скован, подумал он. Даже пальцы накрепко связаны.

— Ни слова, — повторил он.

Пленник кивнул.

— Ладно, — сказал Дориан. — Полчаса. Не больше.

Между тем меньше чем в миле Мэдди неуклонно приближалась к орлице и ястребу. Она держалась высоко над ними, далеко вне их поля зрения, и почти не сомневалась, что ее не заметили. Она немного отклонилась вправо, не снижая высоты, и окинула долину соколиным взором.

Она видела кутузку — приземистое маленькое здание недалеко от церкви. Снаружи стоял охранник, другой, похоже, приглядывал внутри. «Всего двое. Прекрасно», — подумала Мэдди.

В остальном везде было вполне тихо. Никаких полицейских, никакой необычной суеты. Гостиница «Семь Спящих» закрылась на ночь, в ней светился лишь один огонек — несомненно, миссис Скаттергуд нашла другую несчастную душу себе в уборщицы.

На улице за «Семью Спящими» пара запоздалых кутил брела домой, пошатываясь и беседуя на повышенных тонах. Одного из них Мэдди узнала сразу — это был Одун Бриггс, кровельщик из Мэлбри, но чтобы узнать второго, ей потребовалось несколько секунд.

Вторым был ее отец, кузнец.

Это был шок, но Мэдди полетела дальше. Она не могла себе позволить задержаться. Она лишь надеялась, что, если начнется заварушка, Джеду хватит благоразумия держаться подальше. В конце концов, он ее отец, и она хотела бы, чтобы он да и все жители деревни были в безопасности, когда начнут летать искры.

Она достигла окраин Мэлбри. Меньше чем в ста ярдах впереди ястреб и орлица начали снижаться.

Мэдди стремительно нырнула вниз головой, круто падая со своей большей высоты. Она метнулась к церковной башне, спряталась за ее пузатым шпилем и, махая крыльями, неуклюже опустилась в пустынном дворе.

Снять соколиный плащ оказалось несложно. Пожатие плечами, заговор — и он упал на землю. Мэдди старательно увязала его и засунула за пояс. В отличие от остальных с их обличьями на ней под соколиным плащом сохранилась одежда. Хорошо. Она выиграла немного времени. Мэдди огляделась. Никого. В церкви темно, в доме пастора тоже. Единственный огонек мерцал из-под навеса крыши. Хорошо, снова подумала Мэдди. Она нашла дорожку, сожалея о потере птичьего ночного зрения, и тихо побежала по ней к деревенской площади, пустынной теперь, когда часы на церковной башне пробили половину второго.

Пора.

«Ночь пылает тайными звездами» — так сказал себе экзаменатор, когда вышел на морозный воздух и увидел сквозь магическое кольцо пальцев светящиеся следы тысяч приходов и уходов, обретающих вокруг него жизнь.

«Так вот что видит Безымянный, — подумал он, глядя в озаренное небо. — Интересно, почему Он не сходит с ума?»

Экзаменатор было несколько ошеломлен грузом своего нового знания. А потом увидел нечто, что заставило его резко задержать дыхание: два светящихся следа, фиолетовый и льдисто-голубой, несущиеся, точно кометы, к Мэлбри. «Новые демоны, — подумал он и еще сильнее прижал Хорошую Книгу к своей тощей груди. — Новые демоны. Надо спешить».

Через несколько минут он подошел к кутузке. С удовольствием экзаменатор отметил, что охранники стоят на страже, хотя один из них тревожно глядит на него, словно боясь порицания.

— Что? — резким голосом спросил он.

Оба охранника покачали головами.

— Тогда вы свободны, — сообщил экзаменатор, потянувшись за ключом. — Сегодня вы мне больше не понадобитесь.

На лице тревожного охранника отразилось облегчение, он небрежно отдал честь и отправился по своим делам. Второй — Скаттергуд, если экзаменатор не забыл его имя, — похоже, хотел задержаться. Его цвета тоже казались немного неправильными, словно он нервничал или имел что-то на уме.

— Уже довольно поздно, — сообщил он достаточно вежливо, но с вопросительной интонацией.

— И что? — отозвался экзаменатор, который не привык, чтобы его решения оспаривались.

— Ну, — начал Дориан, — я подумал…

— Это я и сам умею, приятель, — ответил экзаменатор, складывая пальцы кольцом.

Цвета Дориана резко потемнели, и экзаменатор понял, что парень не нервничает, как он сначала предположил, — на самом деле он злится. Однако это его не беспокоило. За свою карьеру он постоянно имел дело с деревенщинами и привык, что подобный народ часто не одобряет работу Ордена.

— Приятель? — повторил Дориан. — Ты кого назвал приятелем?

Экзаменатор шагнул к нему.

— Уйди с дороги, приятель, — прошипел он, не сводя глаз и улыбнувшись, когда цвета охранника, мерцая, превратились из злобно-красного в неуверенно-оранжевый, а потом и вовсе в грязно-бурый.

Грубиян опустил глаза, пробормотал что-то банальное и ушел в ночь, бросив назад единственный взгляд затаенного негодования.

Экзаменатор пожал плечами.

«Деревенщина», — подумал он.

Элиас Рид, иначе известный как экзаменатор номер 4421974, не догадывался, что ему не стоит использовать это слово так часто.

Необходима высшая смелость, чтобы мучить человека, размышлял экзаменатор. Не все обладают ею, немногие призваны. Даже ему, несмотря на бравые речи, никогда не приходилось иметь дело с кем-то, стоящим на лестнице бытия выше лошади с рунной меткой или кучки грязных гоблинов.

А теперь он должен применить Слово к человеку.

От такой мысли его слегка затошнило, но не от страха, понял он, от возбуждения.

Конечно, экзаменатор уже знал, как оно работает. Впервые он увидел его в действии тридцать лет назад, когда был никем. Тогда ему стало плохо: от ненависти твари, ее проклятий и, в конце, когда были проделаны все последние взывания, почти человеческого недоумения в наполненных болью глазах.

Но сейчас его переполняла праведная радость. Настал миг его славы. Для этого его наградили силой, которой магистры тщетно ожидали годами. Он докажет, что достоин ее. Да, даже если ему придется вброд брести через реки из крови чудовищ.

Он начал уверенно читать вслух, и Слово возникало вокруг него.

В этот миг терпение Одина лопнуло. Он резко выбросил руку из-за спины и со всей силы швырнул Тюр в экзаменатора. Одновременно он разорвал путы на левой руке и кинул перевернутую Наудр, чтобы сбросить цепи, удерживающие его.

Оружие было маленьким, но нашло цель. Оно пролетело сквозь воздух, проткнуло большой палец экзаменатора, разрезало страницы Хорошей Книги и вонзилось экзаменатору в бок.

Там оно и застряло, к сожалению, недостаточно глубоко, чтобы убить человека, но кровь хлестала так сильно, что на мгновение Один взял верх. Он прыгнул на экзаменатора, рассчитывая более не на чары, а на свои собственные силы, выбил Книгу из его рук и прижал человека к стене кутузки.

Экзаменатор, не будучи воином, заорал: «На помощь!» Один надвинулся на него. Возможно, он даже сумел бы победить, если бы в тот самый миг дверь кутузки не распахнулась и на пороге не возникли трое мужчин.

Во-первых, Одун Бриггс. Во-вторых, Джед Смит. А в-третьих, Нат Парсон с лицом, красным от нечестивого пыла.

Между тем над кутузкой Локи заметил след экзаменатора. Он видел его прежде. Тот был странного зеленоватого цвета, яркого, но какого-то болезненного, и горел, как огонь святого Сепуке.

Еще он увидел пастора с двумя его прихвостнями. Оба были слишком заняты тем, что происходило в кутузке, чтобы обратить внимание на маленькую коричневую птицу, которая приземлилась на изгородь невдалеке. Локи быстро сбросил свое птичье обличье. Взгляд через плечо сказал ему, что Скади отдыхает рядом, тоже одетая лишь в собственную кожу, но уже с рунным хлыстом в руке.

«Приступим, — подумал Локи. — Смерть или слава». Он не был уверен, чего боится больше.

Что-то явно происходило внутри кутузки. Мэдди видела это — чувствовала — в следах, выхваченных Берканой из морозного ночного воздуха. Она видела две подписи — Скади и Локи, которые приближались с противоположной стороны площади. Те пока не замечали ее, и Мэдди тихо направилась к единственной двери кутузки, держась в широком полумесяце лунной тени, что окаймляла здание.

Прижатая к боку, ее рука начала принимать знакомую форму Хагал, Разрушительницы.

Локи подумал было сменить обличье на пламенное, но решил не тратить чары понапрасну. Скади стояла над ним с Иса наготове. Каким бы быстрым он ни был, как бы она не оказалась быстрее.

— Конечно, я выполню свою часть сделки, — пообещал Локи, не сводя глаз с рунного хлыста, который потрескивал и шипел, точно сгусток силы. — Со временем.

Лицо Скади, обычно холодное, стало ледяным.

— Я тебя предупреждала, — тихо сказала она.

— И я был с тобой честен. Я пообещал тебе Шепчущего. Ты получишь его, не сомневайся, — он глянул на Одина, — когда мы успешно выберемся отсюда.

Одноглазый был слаб, но быстроты ума не потерял. Он достаточно хорошо знал Локи, чтобы понять, какую игру тот ведет, и временно подыграть ему. Локи мог лгать и, скорее всего, лгал, но сейчас не время выяснять, владеет он Шепчущим или нет.

— Мы так не договаривались, — возразила Скади, приближаясь.

— Подумай как следует, — спокойно произнес Один. — Разве кто-либо из нас принес бы его сюда, как какую-нибудь никчемную безделушку? Или же мы спрятали бы его в безопасном месте, где никто никогда его не найдет?

Скади кивнула.

— Понимаю, — согласилась она, затем повернулась и замахнулась хлыстом. — Что ж, Песья Звезда, полагаю, с тобой мы закончили, — сообщила она и опустила оружие с оглушительным треском, но промахнулась совсем чуть-чуть и выбила четырехфутовый кусок стены рядом с тем местом, где стоял Локи.

Нат, Джед и Одун, которые лежали тише воды, ниже травы в надежде, что их не тронут, постарались еще сильнее вжаться в пол кутузки.

Локи умоляюще глянул на Одина.

— На случай если ты не заметил, я только что спас тебе жизнь.

— По-твоему, это считается? — спросила Скади. — Думаешь, ты расплатился за все, что сделал?

— Ну, не совсем, — признал Локи. — Но вдруг я вам еще пригожусь?..

— Ничего, я рискну.

Она подняла хлыст. Колючая Иса взболтала воздух.

Но теперь Один шагнул вперед. Он выглядел старым, лицо его сморщилось, рубаха намокла от свежей крови, но цвета его сверкали неожиданной яростью.

Когда он преградил ей путь, Скади с изумлением уставилась на него.

— Ты, верно, шутишь, — сказала Охотница. — Ты берешь его под свою защиту, теперь?

Один твердо смотрел на нее. Любопытному Нату показалось, что цвета окутали его плащом из синего пламени.

— Нет, — возмутилась Скади. — Я слишком долго ждала.

— Он прав. Он может мне пригодиться, — ответил Один.

— После того, что случилось во время Рагнарёка?

— Все изменилось после Рагнарёка.

— Кое-что неизменно. Он умрет. Что же до тебя… — Она смерила Одина холодным взглядом.

— Да? — произнес он очень мягко.

— Что до тебя, Один, то мое время с асами вышло. Я с вами не в ссоре — пока. Но не воображай, будто можешь мною командовать. И никогда не вставай на моем пути.

В тоннелях под холмом Красной Лошади Сахарок-и-кулёк тщетно пытался предотвратить мятеж. В отсутствие Капитана, при нарастающем кризисе в Оке Лошади, все начало разваливаться на части, и только убежденность Сахарка в том, что Капитан, во-первых, еще жив, а во-вторых, склонен обвинять его во всех неприятностях, удерживала его от того, чтобы вместе с остальным сбродом мародерствовать, крушить и беситься.

— Говорю тебе, — втолковывал он своему другу, Озорнику-рядом-с-ветром. — Когда он вернется и увидит этот бардак…

— Да как он вернется? — вмешался гоблин по имени Крепкий-и-смелый. — Око закрыто. Ворота перевернуты. Нам придется рыть, точно кролики, чтобы выбраться в Надземный мир, а когда мы окажемся наверху, там будут кишмя кишеть охранники, полицейские и прочая сволочь. Я вам вот что скажу: пакуйте вещички, берите с собой все, что есть ценного, и валим отсюда, пока не поздно.

— Но Капитан… — запротестовал Сахарок.

— К дьяволу его! — рявкнул Крепкий-и-смелый. — Всяко десять к одному, что он уже умер.

— Принято, — крикнул Озорник, почуяв пари.

Сахарок занервничал.

— Я правда не думаю… — начал он.

— Серьезно? — усмехнулся Крепкий. — Что ж, дам тебе фору, если примешь заклад. Ставлю бочку эля на то, что он мертв. Идет?

— Идет, — согласился Озорник и пожал ему руку.

— Идет, — сказал Сахарок, — но…

— Идет, — произнес из-за их спин приятный и чертовски знакомый голос.

— Ах! — воскликнул Сахарок, медленно оборачиваясь.

— Сахарок-и-конёк, если не ошибаюсь? — осведомился Локи.

Сахарок придушенно и невнятно запротестовал.

— Мы как раз говорили о вас, Капитан, поскольку знали, что вы вернетесь вовремя — кхе! — и хотели — кхе! — удостовериться, что все готово, и предвосхитить — кхе! — ваши нужды, которые — кхе!..

— Сахарок, ты не заболел? — заботливо спросил Локи.

— Нет, Капитан. Мы просто подумали… правда, ребята?..

Он обернулся к остальным за поддержкой и с изумлением обнаружил, что они давно исчезли.

Нат Парсон стоял снаружи кутузки, и ему казалось, что его ноги превратились в мокрые веревки. Одун Бриггс практически отключился — от страха или от эля, неизвестно, — но кузнец Джед был довольно трезв и сделал выводы из увиденного с похвальной быстротой.

— Ты ее видел? — спросил Нат. — Ты видел девчонку?

Джед кивнул.

Нат почувствовал, как тревога понемногу отпускает его. Он сознавал, что Мэдди достаточно часто занимала его мысли в последние дни, и втайне опасался, что одержимость затмила его рассудок. Теперь он чувствовал себя уверенно. Девчонка — демон. Человек, подвергший ее правосудию, заслужит лишь похвалу.

Что он сам должен стать этим человеком, не подвергалось сомнению. После смерти экзаменатора Нат Парсон единолично провозгласил себя самым главным, а Джеда Смита (за отсутствием кого-либо еще) назначил своим заместителем. Кроме того, думал Нат, у Джеда есть все основания желать положить конец дурной крови, что запятнала его семью, и, когда подоспеют подкрепления из Края Света, кузнец захочет подтвердить, что его пристрастия с самого начала были на стороне Закона и Порядка.

Пастор повернулся к Джеду, который подошел к кутузке и смотрел через открытую дверь на лежащую Охотницу. Джед никогда не был особенно проницателен, природа в избытке наградила его мышцами, но несколько обделила мозгами; по лицу его было видно, что произошедшее оставило его в недоумении. Экзаменатор мертв, законник ранен, а они стоят у здания, в котором лежит демон, готовый пробудиться в любое время.

Глаза Джеда отыскали арбалет, который упал на землю во время его бегства.

— Мне войти и прикончить ее?

— Нет, — ответил пастор.

Голова у него кружилась. Честолюбивые мечты, которые когда-то казались недосягаемыми, точно звезды, теперь почти находились на расстоянии вытянутой руки. Он быстро поразмыслил и увидел свой шанс. Надо спешить. Дело опасное, да, но награда того стоит.

— Оставь меня. Принеси одежду для демоницы. Поищи у меня в доме, одолжи какое-нибудь платье у Этельберты. Отведи Бриггса домой и протрезви его. Ни с кем об этом не говори. И ему запрети. Понятно?

— Да, Парсон. Но с тобой ничего не случится?

— Разумеется, нет, — нетерпеливо отрезал пастор. — А теперь иди давай, приятель, и не мешай мне заниматься своим делом.

Между тем под холмом Красной Лошади Мэдди лихорадочно размышляла. Одноглазый и Локи оставили ее одну. Одноглазый — чтобы поспать и восстановить силы, прежде чем отправиться за Шепчущим, Локи — ради каких-то своих гнусных делишек. Зал освещал лишь пучок свечей, тень Мэдди то карабкалась на каменные стены, то отскакивала от них, пока девочка расхаживала туда-сюда.

Услышав признание Одноглазого, она сначала до смерти разозлилась на то, что он посмел так долго скрывать от нее правду и открыл лишь теперь, когда линии фронта уже начертаны и Мэдди — нравится ей это или нет — твердо стоит на его стороне.

Она ненавидела его обман. И все же, думала девочка, расхаживая, разве часть ее не мечтала об этом? Иметь цель, клан, семью, боги пресвятые! Разве знаки не подсказывали ей это с самого начала? Разве что-то внутри нее не знало всегда, что Джед Смит и Мэй — не ее крови, а Один, несмотря на все свои странности, ее?

Мэдди не услышала, как Локи вошел в зал. Он сменил украденную у Одуна Бриггса одежду на свежую тунику, рубашку и сапоги на мягкой подошве, и лишь когда коснулся ее руки, девочка поняла, что он здесь. Но ее возбуждение было столь велико, что она чуть не ударила его, прежде чем узнала.

— Мэдди, это я! — воскликнул он, увидев наполовину призванную Тюр в ее пальцах.

Она равнодушно изгнала руну.

— Я не настроена разговаривать, Локи, — ответила она.

— И я тебя не виню. — Локи вздохнул. — Один должен был рассказать тебе правду. Но попытайся взглянуть на дело с его стороны…

— Так он за этим тебя послал? Чтобы ты заступился за него?

— Ну разумеется, — признал Локи. — Зачем же еще?

Мэдди поневоле почувствовала себя обезоруженной этой неожиданной прямотой. Она улыбнулась, а потом вспомнила о его легендарном обаянии.

— Прекрати, — сказала она. — Ты ничем не лучше его.

— Почему? Что я сделал?

Мэдди злобно фыркнула.

— Все знают, что происходит, кроме меня, — возмутилась она. — Я что, ребенок? Меня от этого тошнит. Меня от него тошнит. И меня тошнит от того, что со мной обращаются так, будто я ничего не значу. Я думала, я ему нравлюсь. — Она снова фыркнула, еще яростнее, и вытерла нос рукавом рубашки. — Я думала, он мой друг.

Локи криво усмехнулся.

— И чего же он хочет? Воевать с Орденом? Для этого ему нужен Шепчущий?

Локи пожал плечами.

— Я бы не удивился.

— Но у него ничего не выйдет! — крикнула Мэдди. — Даже с ванами на нашей стороне нас все равно будет десятеро против всего Ордена, и в любом случае, — она понизила голос, — Шепчущий практически сказал мне, что Один проиграет.

Глаза Локи расширились.

— Значит, оракул сделал пророчество? Он сделал пророчество, и ты не собиралась никому о нем говорить?

— Ну, оно было бессмысленным, — смущенно сказала Мэдди. — Я даже не знаю, действительно ли это было пророчество. Он просто повторял что-то вроде: «Я говорю, ибо должен, и…»

— О боги! — с досадой перебил Локи. — Он сделал пророчество. Тебе. После того как я столько лет пытался убедить его произнести хоть что-нибудь, что угодно. — Он нетерпеливо наклонился ближе. — А обо мне он что-нибудь сказал?

— Хотел, чтобы я тебя убила. Сказал, что от тебя будут одни неприятности.

— Вот как. Разумно. Что еще он сказал?

— Что-то об ужасной войне. Тысячи умрут по единому слову. Что-то о пробуждении Спящих… предателе… и Генерале, стоящем одиноко…

— И когда ты собиралась ему рассказать?

Мэдди молчала.

— Когда?

— Не знаю.

Локи тихо засмеялся. Но Мэдди едва ли его слышала. С пересохшими губами она вспоминала слова Шепчущего, стараясь воспроизвести точные выражения. Теперь они казались ей стихами, безрадостными стихами на языке пророков.

— Оно сбывается, — наконец сообщила Мэдди. — Спящие пробудились. Орден наступает. Пророчество гласит, что Девять миров погибнут… — Мэдди сглотнула, ее подташнивало. — И я все думаю: ведь это я виновата. Я разбудила Спящих. Я нашла Шепчущего. Если бы я оставила его в огненной яме… — Она осеклась и нахмурилась. — Но почему Генерал стоит одиноко? Почему мы не с ним? — Мэдди снова принялась расхаживать по темному залу. — Я не этого хотела! — крикнула она.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, — кисло произнес Локи, — но я тоже отнюдь не в восторге. У меня нет выбора, без Одина я мертвец. Однако и с ним у меня мало шансов остаться в живых, что не слишком воодушевляет.

— Тогда скажи мне, — настаивала Мэдди. — Скажи мне правду. Кто я на самом деле? И почему я здесь?

Локи наблюдал за ней с легкой улыбкой на изуродованных губах.

— Правду? — повторил он.

— Да. Всю правду.

— Генералу это не понравится, — предупредил он.

«Тем больше оснований ей рассказать», — подумал Локи и усмехнулся в глубине души.

— Так кто я? — спросила она. — И какова моя роль во всем этом?

Локи угощался вином.

— Тебя зовут Моди, — начал он. — Оракул предсказал твое рождение задолго до Рагнарёка, впрочем, оказалось, что с полом он немного напутал. Но в одном он не сомневался: Моди и его брат Магни — первые дети Нового века, рожденные возродить Асгард и низвергнуть врагов богов. Вот почему у тебя на руке эта руна. Эск, Ясень — символ обновления и всех миров.

Мэдди посмотрела на свою руку, на которой кроваво-красным горела Эск.

— У меня есть брат? — спросила она.

— Или сестра. Если она уже родилась. Как я сказал, оракул был не слишком точен.

— А мои… родители?

— Тор, Кузнец-Громовержец, и Ярнсакса — не то чтобы жена, воительница с другой стороны гор. Так что сама понимаешь, сестренка, в тебе течет демоническая кровь, по крайней мере со стороны матери.

Но у Мэдди голова еще шла кругом от новых сведений. Она пробовала имена на вкус — Моди, Магни, Тор, Ярнсакса — как какое-то сказочное, экзотическое блюдо.

— Но если они мои родители…

— То как вышло, что ты родилась у пары деревенщин из долины? — Локи усмехнулся, наслаждаясь собой. — Что ж, помнишь, как, когда ты была маленькой, тебе все время говорили, что нельзя видеть сны, что видеть сны опасно, что если ты будешь их видеть, то гадкие злые асы придут из Хаоса и украдут твою душу?

Мэдди кивнула.

— Что ж, — продолжал Локи. — Выходит, они почти не ошиблись.

Мэдди слушала историю, затаив дыхание.

— Начнем с начала, — сказал он и подлил себе вина. — То есть Конца Всего. Рагнарёка. Гибели богов. Падения и асов, и ванов, триумфа Хаоса и так далее. Не самое приятное время для твоего покорного слуги, поскольку его убили, и не кто-нибудь, а надутый добрый дядя Хеймдалль…

— Погоди, — перебила Мэдди. — Ты это уже говорил. Тебя правда убили в Рагнарёк?

— Ну, — замялся Локи, — все не так просто. Одно из моих обличий там пало, верно. Но Смерть — всего лишь один из Девяти миров. Некоторые асы нашли убежище там, где даже Сурт не имеет власти. Другим повезло меньше. Они были сброшены в Нижний мир — который вы, люди, называете Проклятием…

— Черная крепость. На что это похоже?

Локи несколько помрачнел.

— Ничто не подготовит к Нижнему миру, Мэдди. Он был за гранью всего, что я знал. Я прежде бывал в темницах и до тех пор полагал, что тюрьма — обычное здание со стенами, кирпичами, охранниками — знакомая ловушка, одинаковая во всех мирах. Но в Нижнем мире правит беспорядок. Так близко к Хаосу возможным становится практически все: законы притяжения, перспективы, ощущений и материи гнутся и сдвигаются, часы и дни ничего не значат, граница между реальностью и воображением стерта. На что это похоже? Как будто тонешь, Мэдди, тонешь в океане забытых снов.

— Но ты выбрался.

Локи мрачно кивнул.

— Как? — спросила девочка.

— Заключил сделку с демоном.

— Какую сделку?

— Обычную, — ответил Локи. — Услуга за услугу. Я предал обе стороны, поэтому меня решили примерно наказать. Меня заперли в камере без окон и дверей, без пола и потолка. Ничто не достигало меня — по крайней мере, они так считали. Но демон предложил мне возможность сбежать.

— Как? — снова спросила Мэдди.

— На дальнем краю Хель есть река, — начал рассказывать Локи. — Закованная в железо, река Сон галопом мчится к Нижнему миру, неся с собой мешанину всех незрелых мыслей Девяти миров. Коснуться ее воды значит погибнуть или сойти с ума, и все же я сбежал через Сон. — Локи умолк, чтобы освежиться. — Я почти потерял рассудок в борьбе, но в конце концов нащупал путь в ребенка, ребенка из Райдингза.

Довольно уныло он показал на себя.

— Я сделал с этим обличьем все, что мог, — сказал Локи. — Но, честно говоря, я привык выглядеть намного привлекательнее. И все же это лучше, чем Нижний мир. Вот почему последние несколько сотен лет я сидел тише воды, ниже травы. Не хотел, чтобы Сурт надумал проверить, как там его старые друзья.

Но мысли Мэдди неслись вскачь, точно зимние облака.

— Итак, вы с Одноглазым спаслись через Сон. Значит, и другие могли?

Локи пожал плечами.

— Возможно, — признал он. — Но это опасно.

Мэдди наблюдала за ним горящими глазами.

— Но я-то не оттуда пришла, верно? Я не была частью Древнего века…

— Да, не была. Ты — новый побег старого дерева. — Локи весело улыбнулся ей. — Новехонькое обличье, никаких бывших владельцев, совсем как предсказал оракул. Именно такие, как ты, должны возродить Асгард после войны, в то время как мы с Одином станем удобрением. Уверен, ты понимаешь, что я предпочел бы стать этим самым удобрением как можно позже.

Мэдди кивнула.

— Ясно. Слушай, у меня есть идея.

— Какая? — спросил Локи.

Она подняла на него сверкающие глаза.

— Мы пойдем и найдем Шепчущего. Прямо сейчас, пока Одноглазый не проснулся. Принесем его обратно в холм Красной Лошади и положим на место, в огненную яму. Так никто не сможет завладеть им, и все станет как раньше.

Локи с любопытством наблюдал за ней.

— Ты думаешь?

— Локи, я должна попытаться. Я не могу просто стоять и смотреть, как Одноглазый гибнет в какой-то дурацкой войне, которую просто не в состоянии выиграть. Он устал. Он безрассуден. Он так зациклен на Шепчущем, что считает, будто у него есть шанс. А если он проиграет, проиграют все. Все Девять миров, как изрек оракул. Так что сам понимаешь, если ты поможешь мне вернуть его на место…

Локи притворно засмеялся.

— Безукоризненная логика, Мэдди, как всегда. — Он отвернулся с поддельным сожалением. — Извини. Без меня.

— Пожалуйста, Локи. Я спасла тебе жизнь…

— И я хотел бы ее сохранить, если ты не против. Генерал мне руки-ноги поотрывает…

— Одноглазый спит. Несколько часов у нас есть. К тому же я не позволю ему тебе навредить…

Глаза Локи вспыхнули зеленым пламенем.

— Хочешь сказать, что возьмешь меня под защиту? — поинтересовался он.

— Ну конечно, возьму. Если ты поможешь.

Локи изобразил задумчивость.

— Клянешься? — спросил он.

— Именем отца.

— Договорились, — согласился Локи и допил вино.

Волнение Мэдди было столь глубоким, столь отчаянно она стремилась начать поиски, что вовсе не заметила ни выражения глаз Обманщика, ни усмешки, которая медленно скривила его губы, покрытые шрамами.

В Зале Спящих ваны пребывали в смятении. Все уже проснулись и были на месте, кроме Скади, но ни Идун, которая говорила с Охотницей, ни Фрейя, которая не говорила, не могли толком объяснить, что, собственно, произошло.

— Ты сказала, здесь был Локи, — произнес Хеймдалль сквозь золотые зубы.

— Ну да, — подтвердила Идун. — Ему было плохо.

— Ему бы стало еще хуже, если бы здесь был я, — пробормотал Хеймдалль. — Ну и чего он хотел и почему Скади его не убила?

— И что это была за девчонка? — в третий или четвертый раз спросила Фрейя. — Говорю вам, если бы я не была такой сонной и растерянной, я никогда не одолжила бы ей свое соколиное оперение…

— К черту твое соколиное оперение! — рявкнул Хеймдалль. — Я хочу знать, при чем тут Локи.

— Ну, — замялась Идун, — он упомянул Шепчущего…

Пять пар глаз уставились на богиню Изобилия.

— Шепчущего? — повторил Фрей.

И Идун рассказала им все, что знала. Шепчущий на свободе, Один в тюрьме, Локи, возможно, с ним заодно. Она поведала о слухах о Слове, не говоря уже о загадочной девчонке, которая умеет отпирать лед и которая владеет боги знают какими чарами…

— По-моему, надо выбираться отсюда, пока не поздно, — заметил Фрей. — Мы здесь как на ладони, если враги попытаются устроить засаду…

— По-моему, надо подождать Скади, — перебил Ньёрд.

— По-моему, надо устроить погоню за Локи, — предложил Хеймдалль.

— А как же Генерал? — спросил Браги.

— А как же мое соколиное оперение? — поинтересовалась Фрейя.

Одна Идун ничего не сказала, она напевала себе под нос.

А в коридоре, ведущем в пещеру, две фигуры, стоящие в тени, обменивались взглядами и готовились претворить свой план в жизнь.

Локи летел, спасая свою шкуру. Конечно, он выиграл немного времени. Трое охотников задержались и потому, что обрушилась ледяная люстра, и просто потому, что были крупнее и им было труднее покинуть пещеру через небольшое отверстие в своде.

В результате Локи снова заметил преследователей только через четверть часа: сокол, морской орел и лунь кружились над долинами, рыскали, искали его в раннем утреннем свете.

Локи немедленно сбросил ястребиное обличье и опустился отдохнуть за небольшой рощицей возле Фоджес-Пост. Там стояла крошечная бревенчатая хижина, за ней трепыхалась веревка с бельем, на крылечке в кресле-качалке дремала старушка.

Это была не кто иная, как Полоумная Нэн Фей, бывшая няня Мэдди. Она приоткрыла один глаз, когда ястреб опустился на лужайку, и не без интереса смотрела, как он превращается в обнаженного юношу и бросается к бельевой веревке Нэн в поисках какой-нибудь одежды. Нэн подумала, не вмешаться ли, но потеря старого платья, фартука и шали казалась невысокой ценой за спектакль, и она решила, что не стоит.

Через две минуты вторая старушка, босая, с толстой шалью на голове, подозрительно быстро направилась к деревне Мэлбри. Более близкое наблюдение могло бы обнаружить, что ее левая рука странно скрючена, однако немногие узнали бы руну Юр.

Несколько птиц покружились над ее головой, но, насколько Нэн могла судить, так и не приземлились.

Донельзя нечестивый союз. С одной стороны — Охотница, по-королевски одетая в голубой бархат Этельберты, с другой — пастор с его золотым ключом. В два часа ночи они вошли в дом пастора и, к изумлению и неудовольствию Этель, немедленно отправились в кабинет Ната и заперли за собой дверь.

Там Нат поведал Охотнице все, что знал: о Мэдди Смит, о ее друге — одноглазом бродяге и, особенно, об Ордене и его механизмах. Также он прочел ей из Хорошей Книги и озвучил некоторые гимны из самой короткой Закрытой главы.

Скади с холодным весельем наблюдала и слушала попытки человечка соорудить чары, которые он называл Словом. Однако шли часы, и в ней проснулось любопытство. Пастор был неуклюж и неопытен, но обладал искрой, силой, которую она не вполне понимала. Скади видела ее в его цветах, у него словно были две световые подписи вместо одной: нормальная подпись невыразительного бурого цвета и более яркая, что бежала сквозь первую, словно серебристая пряжа через дешевый шелк. Похоже, Нат Парсон, несмотря на свое тщеславие и эгоизм, все же обладал силами, которые смогут ей пригодиться — или будут ей угрожать, если позволить им неподконтрольно расти.

— Зажги ее.

Они сидели за столом Ната, потухший огарок торчал между ними в подсвечнике. Кен, руна Огня, кривовато мерцала между пальцами пастора.

— Ты не сосредоточился, — нетерпеливо сказала Скади. — Держи ее ровно, сосредоточься, прочти заговор и зажги свечу.

Несколько секунд Нат, хмурясь, таращился на подсвечник.

— Не выходит, — пожаловался он. — Не выходят у меня твои языческие заговоры. Почему бы мне попросту не использовать Слово?

— Слово? — Скади невольно засмеялась. — Слушай, приятель, — произнесла она как можно более терпеливо. — Пашут ли огород слонами? Поджигают ли лес, чтобы раскурить трубку?

Нат пожал плечами.

— Я стремлюсь к действительно важным целям. Мне неинтересно учиться фокусам.

И снова Скади засмеялась. Надо отдать человеку должное, подумала она, по крайней мере, его тщеславие безгранично, пусть того же не скажешь о его уме. Она заключила с ним договор, намереваясь потакать ему, пока не выведает секреты Ордена, но теперь ей стало любопытно. Возможно, в конце концов от него будет прок.

— Фокусам? — повторила она. — Эти фокусы, как ты их называешь, — твое ученичество. Если ты их презираешь, нашему союзу конец. А теперь кончай жаловаться и зажги свечу.

Нат застонал от отвращения.

— Я не могу, — злобно пробормотал он, и в тот же миг с яростным «фшшш!» свеча вспыхнула фиолетовым пламенем, разметала бумаги, покачнула подсвечник и выпустила струю огня до самого потолка, так что на штукатурке осталось черное пятно сажи.

Скади невозмутимо выгнула бровь.

— Тебе не хватает контроля, — сказала она. — Еще раз.

Но Нат с дикой радостью уставился на почерневший огарок.

— У меня получилось! — воскликнул он.

— Плохо, — возразила Охотница.

— Но ты почувствовала? — спросил Нат. — Такая сила… — Он резко умолк, прижав руку к виску, словно у него заболела голова. — Такая сила, — повторил он, но рассеянно, словно думал о чем-то другом.

— Еще раз, будь добр, — холодно велела Скади. — И на этот раз постарайся быть сдержаннее.

Она поправила подсвечник, который все еще был раскален, и насадила новый огарок на штырь.

Нат Парсон улыбался почти отсутствующе. Руна Кен, уже менее кривая, начала возникать между его пальцами.

— Спокойнее, — посоветовала Охотница. — Не спеши.

Кен ярко разгоралась, крупица огня в ладони пастора.

— Слишком много, — предостерегла Скади. — Немедленно притуши.

Но Нат то ли не слышал ее, то ли не обращал внимания, поскольку Кен еще разгорелась, пылая так ярко, что Скади чувствовала ее, точно каплю жидкого стекла, излучающую невыносимый жар.

Глаза Ната сузились и замерцали страстным огнем. Разбросанные бумаги на столе перед ним начали скручиваться и коробиться. Сама свеча, так и не загоревшись, начала таять, плавиться по мере того, как становилось все жарче.

— Прекрати, — приказала Скади. — Не то поджаришься.

Нат Парсон лишь улыбнулся.

Скади почему-то занервничала. Кен через стол от нее была сжатым сердцем печи, ее желтый цвет сменился зловещим голубовато-белым.

— Прекрати, — повторила она.

И снова Нат Парсон не ответил. Скади бросила пальцами Иса, надеясь заморозить огненную руну до того, как та сорвется и наделает бед.

Только тогда Нат посмотрел на нее. Над ворохом опаленных бумаг голубая Иса и огненная Кен схлестнулись в смертельной схватке, и Скади снова ощутила необычное, болезненное беспокойство.

«Этого не должно было случиться, — подумала она. — У парня нет ни опыта, ни чар. Так откуда такой приток силы?»

Иса в ее руке начала слабеть. Скади снова бросила ее, на этот раз сильнее, вложив силу собственных чар.

Улыбка на лице Ната стала еще шире, глаза его были закрыты, словно от невыносимого наслаждения. Скади надавила сильнее…

Внезапно все закончилось, так быстро, что она недоверчиво спросила себя, а было ли это вообще. Кен и замороженная Иса разлетелись на дюжину кусочков, которые впились в дальнюю стену, оставив крошечные хлопья пепла на штукатурке. Нат уставился на стену с изумлением, которое в любых других обстоятельствах показалось бы смешным, и Скади с облегчением вздохнула: нелепо, ведь ничем иным это и не могло кончиться.

И все же разве она не почувствовала нечто, когда боролась с ним через стол? Словно некая сила — быть может, даже высшая сила — присоединилась к нему или некий взгляд невыразимой проницательности быстро скользнул над схваткой воль? В любом случае все кончилось. Нат пришел в себя, он рассматривал следы на стенах и потолке, как будто впервые их видел. Скади снова заметила, как он трет лоб кончиками пальцев, словно пытаясь отогнать надвигающуюся головную боль.

— Это я сделал? — наконец спросил он.

Скади кивнула.

— Ты начал. Расскажи мне, — попросила она. — Как это было?

Мгновение Нат думал об этом, продолжая потирать висок. Затем коротко, озадаченно хохотнул, словно гуляка, припомнивший излишества давней попойки.

— Это было хорошо, — ответил он.

Их взгляды встретились, и Скади почудилось, что она заметила в серебристых зрачках отражение былой радости.

— Хорошо, — мягко повторил он, и впервые после Конца Света ледяная Охотница поежилась.

Скади собиралась незамедлительно представить своего нового союзника ванам. Но потом задумалась. В конце концов, ваны — не ее народ, разве что по браку, который оказался ошибкой. Старику она по-прежнему нравится, разумеется, но их характеры слишком несхожи, чтобы брак длился долго. В доме Ньёрда у моря она, как выяснилось, не в состоянии жить, как и он в ее убежище в горах. То же самое верно для Фрея и Фрейи: их верность принадлежит отцу, не ей. Скади знала, что ее погоня за Одином и его внучкой может не встретить единодушного одобрения.

Конечно, если она сумеет завладеть Шепчущим, все изменится. Но на данный момент она, скорее всего, встретится с некоторым противодействием. По крайней мере, Хеймдалль останется верным Одину. К тому же она не желает конфликтовать с ванами. Пока что все козыри у Одина: оракул и, что более важно, девчонка. Ваны знают пророчество не хуже его. Никто из них не станет сознательно противостоять ребенку Тора. Хотя сама Скади не любила Асгард, она понимала, что остальные многое отдадут за возможность вернуть Небесную цитадель.

Поэтому тем утром, позавтракав с пастором, Скади вернулась в птичьем обличье в Зал Спящих. Она пролетела прямо над головой у Локи, но к тому времени он вовсю спешил на место встречи в лесу Медвежат, и орлице даже в голову не пришло, что старушка, которую она увидела на дороге, может быть переодетым Обманщиком.

Коридор, который они выбрали, оказался низким и очень тесным, местами он был наполовину завален камнями. Низкий потолок кое-где резко выпирал, угрожая оскальпировать того, кто поднимет голову. Вход в него был спрятан в лесу Медвежат, и дорога вниз оказалась куда длиннее и извилистее, чем через Око Лошади.

Но, как сказал Локи, так было куда безопаснее. Немногие световые подписи, которые Мэдди чувствовала, были очень тусклые и очень старые, это означало, что Одноглазому будет непросто отыскать их след, даже если руны, которые они оставили, не смогут полностью этот след спрятать.

Локи, однако, не полагался на случай. Он методично заметал их подписи незначительными чарами и маскировочными рунами, и Мэдди поразилась бы его вниманию к деталям, если бы не знала, что оно полностью своекорыстно. Их путешествие — из опасных. Впервые в жизни Обманщика волновала безопасность других — а именно Одина, который, если сумеет последовать за ними, может очутиться меж опасных шестерен пророчества, которое Локи искренне (и эгоистично) надеялся никогда не увидеть исполненным.

— В конце концов, он может оказаться полезен, — сказал Шепчущий Мэдди, когда Локи отправился вперед на разведку. — Я могу провести тебя через Подземный мир. Но затем начнется Земля мертвых, где, несмотря на все мои знания, я бессилен. Локи же, напротив, имеет с ней связь.

— Какую связь? — спросила Мэдди.

— Семейную, — ответил Шепчущий.

Мэдди вытаращила глаза.

— Семейную?

— Ну да, — подтвердил Шепчущий. — А ты не знала? Возвращение блудного папочки.

Между тем в Подземном мире проснулся Одноглазый. Пребывание в кутузке сделало его уязвимым, и, хотя он умел быстро лечиться, на то, чтобы восстановить чары, требовалось время. В результате он проснулся уже после полудня и обнаружил, что Мэдди и Локи исчезли.

Никто, похоже, не знал, куда они делись, и уж точно не гоблины. В отсутствие своего Капитана они, по-видимому, потеряли всякий страх, имевшийся когда-то, и толпами дезертировали из холма Красной Лошади, волоча всю добычу, которую могли унести.

Один отловил и допросил множество беглецов, но толку от того, что они рассказали, было мало. Слухи разносились, как на крыльях. Орден развернулся на холме, Безымянный взошел, Мировой Ясень пал, Сурт-Разрушитель вышел из Хаоса и собирается уничтожить мир.

Были и другие, более правдоподобные слухи: Капитан умер (Один счел это принятием желаемого за действительное), Подземный мир подвергся нашествию, теперь все сокровища, еда и эль принадлежат любому, кто их возьмет, — чистая правда, как обнаружил Один в погребах с едой. Впрочем, почти все гоблины, которых он там увидел, так перепились, что ничего не соображали.

Напротив, в Надземном мире царила зловещая тишина. Землеройные машины ржавели у открытого Ока, люди лишь изредка появлялись в полях. Как в воскресенье, только церковные колокола молчали, и даже фермеры, у которых хватало работы, словно забросили все дела. Наблюдая за миром через руну Беркана, Один удивлялся сверхъестественному покою. Над холмом летели дикие гуси, и грозовые облака недобро собирались над долиной Стронд.

Что-то происходит, он ясно это чувствовал. Дрожью проходит сквозь Подземный мир, гремит костями, задувает в дверные проемы. Говорит, и не одним, а семью голосами. Один не нуждался в ясновидении или пророческом даре, чтобы знать, откуда дует этот ветер.

Спящие.

Что ж, думал он, это было неизбежно. После того как Скади проснулась, пробуждение остальных стало лишь вопросом времени. Без Шепчущего Один не мог точно сказать, что ваны знают или что замышляют. У них ли Шепчущий? Это ваны в ответе за исчезновение Мэдди? И где Локи? Он еще жив? А если жив, то какую игру затеял?

Нечестную, конечно, — об этом можно было и не говорить; но в одном Один был до сих пор уверен: ваны ни за что не вступят в союз с Обманщиком. Если Скади убедила их, что Локи и Один снова вместе, то ему придется обращаться к ним с крайней осторожностью.

А ему придется к ним обратиться, если он хочет получить ответы на свои вопросы.

Бросив взгляд на Око Лошади, Один обнаружил, что ему прислали вызов — белоголовую ворону с посланием. Она села на вершину холма, подняла голову и заговорила.

— Кар.

Одноглазый любил этих птиц и знал их язык, поскольку сам часто превращался в ворону. Он подошел поближе и через руну Беркана удостоверился, что это действительно обычная ворона, а не кто-нибудь из ванов в птичьем обличье.

— Ваны, — сказала она. — Переговоры. Честные.

Одноглазый кивнул.

— Где? — спросил он.

— В пасторском доме.

— Когда?

— Сегодня вечером.

Один задумчиво бросил вороне пригоршню крошек. Хлопая крыльями, та опустилась и принялась клевать еду. «Честные». Но пасторский дом казался странным местом для встреч. Уж не думают ли они о союзе с людьми? В современном мире, Одноглазый знал, нельзя доверять даже старым друзьям.

К черту, к черту! Он слишком стар для дипломатии. Плечо еще болело от арбалетной стрелы Джеда Смита. Он волновался за Мэдди и не доверял ванам, все еще болезненно ослабленный силой Слова.

Слово. Да, он много лет знал о его существовании, но ни разу не испытывал его действия на себе. Теперь же, пережив это, боялся его еще больше. Один-единственный экзаменатор выжал из него все силы. Один-единственный человек — даже не магистр — едва не лишил его рассудка.

«Вообрази теперь армию, вооруженную Словом». Теперь, когда Одноглазый видел, на что способно Слово, ему больше не казалось, что в Книге Апокалипсиса полно натяжек. Орден силен и волей, и количеством, в то время как он и его род немногочислен и в ссоре. Но что он может? Что кто-либо из них может против Безымянного? В одиночку ему по силам вырвать передышку в несколько лет — десять, двадцать, если повезет, — прежде чем Орден окончательно поймает его. Но на что они смеют надеяться вместе, кроме поражения, даже если он сумеет вновь завоевать дружбу ванов?

«Вероятно, экзаменатор был прав, — думал Один. — Мое время вышло». Однако эта мысль не наполнила его отчаянием, как должна была. Наоборот, он ощутил что-то странное, его дух словно прояснился, и в тот же миг он узнал это чувство. Оно было знакомо ему по дням перед Рагнарёком, когда миры конфликтовали и силы Хаоса ждали своего часа. Это была радость игрока, который бросает на стол последнюю монету, это было знание, что все поставлено на единственную карту.

«Что же меня ждет? — спросил себя Один. — Короткая передышка или милосердная смерть? Лучик надежды или гром среди ясного неба?»

Шансов мало, он и так это знал. Ваны не доверяют ему. Скади поклялась отомстить. Локи сбежал. Мэдди пропала. Шепчущий исчез. Холм стоит нараспашку для людей, что выслеживают его. Без оракула невелики его шансы разговорами, лестью, обещаниями или наглой ложью заставить ванов повиноваться.

Но Один был игроком. Он любил неравные шансы. Они взывали к его трагической жилке. Поэтому вновь, едва солнце начало клониться к западу, он собрал свои вещи в потертый старый мешок и направился вниз по склону холма Красной Лошади.

В отсутствие Скади Нат Парсон поспал, измученный ночными трудами. Но сон не освежил его, постоянно прерываясь из-за зудящих, неприятных сновидений, которые оставили его раздраженным и неудовлетворенным.

Он проснулся после полудня с больной головой, которая к тому же кружилась от голода, но даже от мысли о еде пастора затошнило. Но главное, он до ужаса боялся, что его новоприобретенные силы, которые он продемонстрировал Охотнице, неким образом улетучились.

Однако, к облегчению Ната, сила Слова ничуть не потускнела. Не исключено даже, что она несколько возросла за время его сна, как некий шустрый плющ, нащупавший себе дорогу через его мозг. Алтарные свечи он зажег с первой попытки, почти не думая. Цвета, которые так изумляли его прежде, казались теперь знакомыми, почти обыденными.

Пастор не знал, как это случилось, но каким-то образом, едва он шагнул вперед в тот самый миг, когда экзаменатор призвал Слово против Одноглазого, их сознания смешались. Случайно или намеренно? Он выбрал обретение этой силы? Конечно, с Орденом все возможно. Не исключено, что это была простая случайность — последствия Общения, наложившиеся на какой-то более редкий фактор. Случай или выбор, кто знает. Как бы там ни было, Нат Парсон намеревался это сохранить.

Он почти не разговаривал с женой, только потребовал одолжить второе ее лучшее платье. Самое лучшее было сброшено где-то на холме Красной Лошади. Скади понадобится новое, когда она вернется от Спящих в облике птицы.

Этельберта, что вполне естественно, не хотела таким образом расставаться со сливками своего гардероба и устроила небольшую ссору, от которой Нат сбежал в святая святых своего кабинета, пока еще мог устоять перед соблазном использовать Слово в споре с женой.

Между тем Охотница вернулась. Ей понадобилось несколько часов, чтобы переубедить ванов, и когда она прилетела в деревню, солнце стояло уже высоко. К тому времени намеченные ею жертвы разбежались: Мэдди и Локи — в Подземный мир, а Один — в Надземный мир, понаблюдать за пасторским домом и проверить, не устроили ли на него засаду.

Одноглазый не заметил Скади, которая в облике белой волчицы исследовала лабиринты холма Красной Лошади, обнюхивала коридоры, подсчитывала защитные сооружения, искала свежий след. На мгновение она почуяла запах Локи, но тот был слаб и скоро совсем исчез, а следа Мэдди Смит и вовсе было не найти.

Что ж, это подождет, сказала себе Скади.

Сегодня ее ждет добыча покрупнее.

Она вновь обратила внимание на холм. Природная крепость, в обычных обстоятельствах она выдержала бы осаду длиной в сто лет или больше. Но теперь, когда ее ворота в руинах, а войска дезертируют, крепость может стать западней. Наудр, Связующую, аккуратно поставленную под углом к защелке, можно настроить подобно ловушке для беспечного кролика, которая захлопнется за тем, кто пройдет этим путем, а руну Хагал — рассыпать как порох, который взорвется в лицо ничего не подозревающей жертве.

Скади вошла через развороченное Око Лошади и большую часть дня провела, расставляя подобные ловушки повсюду. Она устраивала их на перекрестках и на угловых камнях, в зевах тоннелей и за темными изгибами. Она вплела руну Наудр в сеть и растянула ее в темном проеме, а руну Тюр превратила в жестокий шип, который подденет жертву, точно рыбу на крючок.

Вполне может сработать, подумала Охотница. Бегущий мужчина — или, скажем, девочка — не слишком смотрит по сторонам. Миг небрежности, неосторожный шаг — и жертва поймана или ранена, ослаблена и беспомощна. Легкая добыча.

На городских часах было четыре часа, когда Скади вернулась в пасторский дом в своем волчьем обличье. Этельберту, которая поклялась, что на этот раз не подчинится требованиям женщины так легко, прибытие Охотницы застало врасплох. Вскоре Скади облачилась в роскошный белый бархат (который никогда не удастся отчистить, думала жена пастора), а сама Этель принялась отдавать приказания, чтобы подготовить дом к приему еще шести гостей, надеясь, что они, по крайней мере, прибудут пристойно одетыми.

Скади, однако, волновало другое. Она посеяла некоторое сомнение среди ванов, а участие Локи довершило дело. Но по крайней мере Хеймдалль и Фрей остались верны Генералу. Если Шепчущий у Одина, если Мэдди действительно дитя Тора, то он еще, возможно, сумеет их переубедить. Конечно, если не случится никаких несчастий…

Скади холодно размышляла о ванах. Не Хеймдалль, еще рано — он слишком могуществен, чтобы его терять. Не Фрей, по той же причине. Не Идун — она не так беззащитна, как кажется, и, кроме того, в будущем им может потребоваться целительница. Браги? Ньёрд? Она ничего ему не должна, сказала себе Охотница. Они больше не женаты. И все же ей ужасно не хотелось приносить в жертву Владыку Моря. В конце концов, он может пригодиться. Фрейя же, с другой стороны…

Скади подумала о богине Желаний.

О, у нее есть кое-какие силы. Она не бесполезна. Однако надоедлива, и Скади призналась себе, что из всех выживших ванов по Фрейе она будет скучать меньше всего. Не из-за ее красоты — все знали, что Скади презирает подобные штучки, — и даже не из-за их противоположных характеров, а из-за разногласий, которые та посеяла своим пробуждением. Когда Фрейя рядом, доводы не работают, друзья ссорятся, даже самые миролюбивые люди становятся ревнивыми и капризными. Кроме того, она и Один…

Но Скади пресекла эту мысль до того, как та вполне оформилась. Личные обиды тут ни при чем, сказала она себе. Это тактический выбор, сделанный ради высшего блага. То, что Фрейя и Один всегда наслаждались большим, нежели просто мимолетная близость, она вовсе не принимает в расчет. Конечно, смерть Фрейи может огорчить его. Или даже ранить глубже, чем само Слово. Должно ли это изменить ее решение? Пожалуй, нет. Локи мог быть причиной смерти ее отца, но приказ отдал Один, и именно он затем купил ее молчание в обмен на парочку комплиментов и стратегический брак. Прошли годы, и Скади поняла, как он ею манипулировал, как использовал ее, чтобы заключить столь необходимый мир со снежными великанами, как долго и хитро направлял ее ярость по ложному пути, заставлял верить, что винить надо Локи, и только его одного…

А теперь братья снова вместе.

Скади прижала стиснутые кулаки к белому бархату второго из лучших платьев Этельберты Парсон. Никакая глажка не уничтожит эти складки; но мысли Скади витали далеко. В ее сознании собирались тучи, лилась кровь, и месть, надолго отложенная, но оттого еще более сладкая, открывала сонные глаза и улыбалась.

Иса — единственная Старшая руна, которая не может быть перевернута. Поэтому Скади не потеряла ни капли своих сил из-за Рагнарёка. Она считала себя ровней почти любому вану, даже Фрею или Хеймдаллю, но знала, что не выстоит против всех шестерых. Если, конечно, немного воды утекло с тех пор, как у Скади было свободное время или настроение творить новое оружие, но она знала, что оружие должно быть надежным. Не большим, нет, но до последней нити пропитанным рунами маскировки. Оружие элегантности, оружие хитрости.

Если бы у нее было время, она бы скроила рубашку — или даже плащ, имеющий в каждом стежке руны льда и яда, — но времени не было, поэтому она смастерила крошечный носовой платочек, обшитый кружевной тесьмой. Тесьма была такой тонкой, что ее почти не было видно, такой замысловатой, что чары, распиравшие и составлявшие ее, прятались меж двойных узлов и вышитых цветов, такой смертельной, что единого заговора хватило бы, чтобы пустить ее в ход. На самом платочке простыми, яркими стежками она вышила руну Фе:

Фрейя.

Скади осталась довольна. Обычно она презирала домашнее искусство рукоделия, но как дочь снежных великанов была в нем искусна. Она осторожно свернула платочек и положила его в ящичек элегантного секретера. Ваны прибудут в сумерках. Улыбаясь, Охотница ждала их появления.

Один видел их прибытие из своего удобного укрытия за рощей, в полумиле от деревни Мэлбри. Было шесть часов вечера, и на фоне догорающего заката он едва мог различить их подписи, несущиеся через поля, выгибающиеся в дымное небо. Цветов Скади среди них не было, но, возможно, она пряталась в засаде поблизости, используя остальных как приманку для него. Мэдди и Локи видно не было, и только сейчас он признался себе, как отчаянно надеялся увидеть их здесь.

Он бросил Юр и нырнул за изгородь. Вот они все: Жнец, Сторож, Поэт, Целительница, Владыка Моря и, наконец, богиня Желаний, бредущая далеко позади остальных. Почему они решили идти пешком? Что у них за дела в доме пастора? И что именно они знают?

Один попытался отыскать Шепчущего через Беркану. Ничего, даже голоса его не слышно. Но это не значит, что его здесь нет. Одноглазый прошел вдоль изгороди, держась позади маленькой группы, так было меньше шансов, что его заметят. Прятаться от друзей казалось ужасно неправильным, но мир изменился, и даже старую дружбу нельзя было полностью принимать на веру.

Говорил Ньёрд:

— Я знаю, она неосторожна, быть может, даже немного сумасбродна…

— Немного сумасбродна! — вступила Фрейя, ее длинные волосы сверкали как иней, звенья ожерелья ловили свет. — Она зверь, Ньёрд! Вечно рыскает вокруг в виде волчицы и орлицы…

— Она всегда была верна. В Рагнарёк…

— Мы тогда воевали, — вставил Фрей.

— Если Скади права, мы и сейчас воюем.

— С людьми. Возможно, с Орденом, — возразил Хеймдалль. — Но не со своим народом.

— Асы не наш народ, — ответил Ньёрд. — Мы все должны крепко это помнить.

Один за изгородью нахмурился. Так вот откуда ветер дует! Конечно, Ньёрд — самый старший из ванов, отец близнецов, вполне понятно, что его верность принадлежит в первую очередь ванам и лишь во вторую — асам. Кроме того, Одноглазый давно подозревал, что Ньёрд все еще испытывает нежность к своей сбежавшей супруге, и знал, что не следует рассчитывать на здравомыслие любящего. Сам он тоже не был неуязвим: бывали минуты — весьма редкие, впрочем, — когда даже прозорливый Один становился слеп, как последний мальчишка…

Он взглянул на Фрейю, по-прежнему тащившуюся позади; ее голубое платье до колен почернело от грязи.

— Далеко еще? — застонала она. — Я уже сто лет иду, натерла ногу, вы только посмотрите на мое платье…

— Еще раз заикнешься о своем платье, о своих туфлях или о своем соколином плаще… — пробормотал Хеймдалль.

— Мы почти пришли, — кротко сказала Идун. — Хочешь, я дам тебе яблоко, если нога болит?..

— Я не хочу яблоко. Я хочу сухие туфли, и чистое платье, и ванну…

— Заткнись и примени заговор! — рявкнул Хеймдалль.

Фрейя посмотрела на него и фыркнула.

— Ничего ты не понимаешь, золотце.

Один улыбнулся в своем убежище.

В Подземном мире Мэдди и Локи наткнулись на неприятность. Неприятность представляла собой вертикальную шахту, которая рассекала уровни: спуска нет, обходной дороги нет, до противоположной стороны — добрая сотня футов.

Шахта находилась в конце длинного низкого коридора, по которому они наполовину ползли, наполовину карабкались почти три тяжелых часа. Теперь, глядя в разлом в форме секиры и прислушиваясь к грохоту воды примерно в четырех сотнях футов внизу, Мэдди готова была завыть от отчаяния.

— По-моему, ты сказал, это самый лучший путь вниз! — упрекнула она Шепчущего.

— Я сказал, это самый быстрый путь вниз, — язвительно ответил он, — что есть чистая правда. Я не виноват, что ты совсем не умеешь лазать.

— Совсем не умею!

Шепчущий скучающе светился. Мэдди снова посмотрела вниз: река под ними пенилась, как сливки в маслобойке. Мэдди знала, что это река Стронд, разбухшая от осенних дождей, ищущая, пробивающая себе дорогу между камней к Речному Котлу. Казалось, она полностью заполняет пропасть, но когда глаза девочки привыкли к более глубокому сумраку, она заметила пролом в скале на дальней стороне, как раз за разрывом.

Мэдди издала долгий, усталый вздох.

— Нам придется вернуться, — признала она, — и найти другую дорогу вниз.

Локи странно посмотрел на нее.

— Другой дороги нет, — возразил он. — Если ты, конечно, не хочешь разделить ее с парой тысяч гоблинов. Кроме того…

— Кроме того, — перебил Шепчущий, — за нами гонятся.

— Что? — удивилась Мэдди.

— Он знает.

— Что знает?

Локи глянул на оракула.

— Я заметил подпись около часа назад. Беспокоиться не о чем. Внизу оторвемся.

— Если Песья Звезда не оставляет какой-то след.

— След? — спросила Мэдди. — Но зачем ему это делать?

— Кто знает? — ответил Шепчущий. — Я же говорил, что от него одни неприятности.

Локи зашипел от злости.

— Неприятности? — повторил он. — Послушай, я рискую своей шкурой. Это довольно симпатичная шкура, и я не рвусь поскорее ее испортить. Так зачем же мне оставлять след? И зачем мне, Хель побери, нас тормозить?

Мэдди сконфуженно покачала головой.

— Просто сама мысль о том, чтобы повернуть назад…

Он снова озадаченно посмотрел на нее.

— А кто говорит о том, чтобы повернуть назад?

— Но я думала…

— Мэдди, — сказал Локи, — мне казалось, ты поняла. Кровь Хаоса со стороны матери, кровь асов со стороны отца. Ты правда считаешь, что вернуться назад — лучший способ?

Мэдди секунду поразмыслила над его словами.

— Но я не знаю никаких чар… — начала она.

— А тебе и не надо знать, — заверил ее Локи. — Чары — это часть тебя, как волосы, или глаза, или то, что ты левша. Один учил тебя бросать мысли-стрелы?

Хмурясь, Мэдди покачала головой, а потом вспомнила о соколином плаще Фрейи, и лицо ее прояснилось.

— Я могу надеть плащ Фрейи, — предложила она.

— Не годится. Никакая птица не удержит Шепчущего. К тому же… мне надоело разгуливать голышом.

— Ладно, а что ты предлагаешь? — спросила Мэдди и тут же поняла, что делать.

Нужна веревка или даже нить, сплетенная из рун и протянутая от вершины размыва до входа в пещеру. Ур, Бык, сделает ее сильной. Наудр, Связующая, удержит на месте. Она понадобится всего на мгновение — столько, сколько нужно, чтобы безопасно перебраться, — а затем ее можно будет убрать так же быстро и просто, как паутину. Мэдди решила, что это может сработать, и все же, глядя на бурлящую воду, начала бояться. А что, если нет? Что, если она упадет, как едва оперившийся птенец, который слишком отчаянно стремится покинуть гнездо; что, если ее унесет в Речной Котел?

Локи наблюдал за ней с весельем и нетерпением.

— Давай же, Мэдди, — подначивал он. — Это детская игра по сравнению с тем, что ты сделала у огненной ямы.

Она медленно кивнула, раскрыла руку и посмотрела на Эск, начертанную на ладони. Та тускло светилась, но под ее взглядом разгорелась, как угольки разгораются, если на них подуть. Закрыв глаза, девочка начала наматывать подходящие для своей цели руны, как когда-то наматывала необработанную шерсть только что остриженных ягнят, нитку за ниткой, на веретено. Теперь она ее видела — растущую под кончиками ее пальцев, двойную пряжу из рунного света, не менее крепкую, чем стальная цепь, и не менее легкую, чем пушок чертополоха. Она выпускала ее в темный воздух, как паук прядет паутину, пока та не достигла земли на берегу реки и надежно зацепилась за скалу.

Мэдди осторожно повисла на веревке. Та выдержала. На ощупь она напоминала головки одуванчиков. Так, теперь Шепчущий. Завернутый в куртку, он был тяжелым, но терпимо, и девочка обнаружила, что вполне способна перенести его, прижав к груди, изо всех сил схватившись за веревку и прыгнув в темноту.

Локи наблюдал с ней со странным, почти восхищенным выражением лица. По правде говоря, ему было очень не по себе. Конечно, заклятие простое, но Мэдди никто ему не учил, и все же она очень быстро поняла, что делать. Локи гадал, как скоро она обнаружит остальные свои умения и сколько именно силы хранит в своем с виду неистощимом источнике чар. Сам он становился слабее от попыток не дать Шепчущему залезть к себе в голову. Когда Локи в свою очередь схватился за веревку, то подумал, что впереди притаилась беда…

«С чего бы это?» — спросил голос в его голове.

Локи вздрогнул от его неожиданного появления. По мере спуска он замечал, что держать свои мысли при себе становится все труднее и труднее. Внизу бурлила и плескалась река, и он внезапно пожалел, что не сам несет Шепчущего. «Уж больно я беспомощен, — думал Локи, — подвешен в воздухе, точно бусина на нитке». Голос в мозгу уловил его смятение и усмехнулся.

«Вылезай из моей головы, старый шпион».

«Что так? Совесть нечиста?»

«Что-что нечисто?»

Оракул молча засмеялся. Его смех был сравним с тупыми ногтями, царапающими внутреннюю сторону черепа. Локи начал потеть. Мэдди уже на другой стороне реки, а он едва ли на середине, и руны начали слабеть. Руки болели, голова раскалывалась, и он слишком остро сознавал, как далеко придется падать. Шепчущий тоже об этом думал, весело и безжалостно глядя, как извивается Локи…

«Серьезно, Мимир. Я пытаюсь сосредоточиться».

«Серьезно, Песья Звезда, что ты замышляешь?»

Локи пытался поправить руны, но присутствие Шепчущего было слишком сильным, и он корчился, как червяк на леске.

«Что, больно?» — спросил оракул и еще сильнее сжал хватку.

И в тот миг, когда Шепчущий потянулся к нему в беспечной радости, Локи увидел кое-что, от чего у него перехватило дыхание. Когда сознания его и оракула соприкоснулись, он уловил проблеск чего-то большего, чего-то спрятанного в сознании Шепчущего так глубоко, что наружу торчала лишь тень.

«!»

И тут Шепчущий сбежал.

Потом он вернулся, но его игривость исчезла, Локи чувствовал лишь его смертоносную решимость. Зловещее копье боли пронзило тело Локи. Он изо всех сил боролся с Шепчущим, пока тот рылся в его голове в поисках того, что он уловил.

«Следишь за мной, ты, маленькая гнида?»

— Нет! Не надо! — крикнул Локи.

«Еще звук, и я порву тебя на кусочки».

Локи сжал изуродованные губы. Он видел под собой Мэдди, простершую руку над последней струей воды; руну Наудр, растянутую между ними, готовую порваться.

«Так-то лучше, — сказал оракул. — А теперь насчет плана…»

Еще мгновение хватка крепчала, выкручивая Локи, точно мокрую тряпку для посуды. Его пальцы свело судорогой, перед глазами все поплыло, одна рука отпустила распадающуюся веревку, чтобы бросить руны силы в темноту…

И в этот миг веревка порвалась, сбросив Локи в несущийся Стронд. Он прыгнул на другую сторону, обеими руками кидая руны необычайной легкости, и приземлился, одной ногой в воду, на дальнем каменистом берегу бурлящего водоворота. К своему облегчению, он обнаружил, что оракул ушел. Бледный и дрожащий, Локи выбрался на сушу.

— Что случилось? — спросила Мэдди, глядя на его лицо.

— Ничего. Голова болит. Наверное, от воздуха.

Спотыкаясь, он побрел вперед, старательно не думая ни о чем. Тот крохотный проблеск был плох уже сам по себе, но Локи знал, что, если Шепчущий поймет, сколь много он на самом деле знает, никто — даже Мэдди — его не спасет.

Они пересекли реку, служащую границей Подземного мира, а также началом долгой, наезженной дороги к Смерти, Сну и Проклятию.

Остроглазый Хеймдалль никогда не спал. Даже в минуты крайней усталости он держал один глаз открытым, потому и был выбран Стражем асов в дни, когда такие излишества, как стражи, все еще были необходимы. В ту ночь, однако, ни один из ванов не осмелился отдыхать, за исключением Идун, державшейся в стороне из-за доверчивого характера, и Фрейи, чей цвет лица требовал положенных восьми часов сна. Остальные вместо отдыха тревожно сидели и ждали Одина.

— С чего ты взяла, что он вообще придет? — спросил наконец Ньёрд, выглядывая из окна гостиной.

Вставала луна, было часов одиннадцать, быть может двенадцать. После девяти не было ни шевеления, лишь лиса пробежала по открытому двору и исчезла в тени сбоку пасторского дома. Тогда ненадолго началась суматоха, ваны из кожи вон лезли, желая увериться, что животное — всего лишь обычная лиса. После этого часами потянулась тишина — напряженная, неловкая тишина, которая давила на чувства, точно туман.

— Он придет, — произнесла Скади. — Он захочет поговорить. Он получил наше послание, и кроме того…

Хеймдалль перебил ее:

— А ты бы пришла на месте Одина?

— Он может прийти не один, — заметил Браги.

— Вот именно, — отозвалась Скади. — Он захочет поторговаться. Он постарается вновь прибрать вас к рукам, используя Шепчущего как приманку. — Она улыбнулась своим словам, она одна знала, что Одину нечего предложить. След Локи вел под холм. У Охотницы были все основания полагать, что Шепчущий у него, к гадалке не ходи. — Но он хитер. Ему нельзя доверять. Вполне в его духе будет заманить нас в ловушку…

— Прекрати, — велел Хеймдалль. — Твое мнение мы уже слышали. И поняли, чем рискуем. Иначе зачем бы мы явились сюда торговаться с людьми? — Он вздохнул, внезапно став очень усталым. — Все это постыдно, Охотница, и мне кажется, что ты слишком уж наслаждаешься происходящим.

— Прекрасно, — сказала Скади. — Тогда сам веди переговоры. Я буду держаться поодаль и вмешаюсь, только если запахнет жареным. Годится? Так честно?

Хеймдалль казался удивленным.

— Спасибо, — поблагодарил он.

— Тем не менее, — продолжила Охотница, — возможно, пастору лучше присоединиться к нам. Если Один придет вооруженным…

Но тут уж ваны были едины.

— Вшестером мы с ним справимся, — отрезал Ньёрд. — Нам не нужен ни проповедник, ни его Слово.

Скади пожала плечами. Она не сомневалась, что к утру они переменят решение.

В былые времена, размышлял Хеймдалль, они бы держали совет в зале Браги. Там был бы мед и эль, смех и песни. Теперь, конечно, одно воспоминание о прежних днях расстраивало его.

Он выглянул из окна. Один ждал во дворе, более не согбенный старик, но муж — выше любого смертного, окутанный светом истинного обличья. Хеймдаллю казалось, что Один соткан из света. Если бы кто-нибудь из людей осмелился взглянуть на него, то непременно бы ее увидел, эту синюю подпись, пылающую на лице одноглазого попрошайки, стекающую с кончиков его пальцев, потрескивающую в его волосах.

— Я иду, — сказал Хеймдалль.

— Мы все идем, — ответил Фрей.

Он оглянулся на остальных ванов. Те тоже были в обличьях и полнились светом: Идун и Браги в летнем золоте, Ньёрд с гарпуном, Фрейя…

Он поспешно отвернулся. Неразумно пристально смотреть на богиню Желаний в ее подлинном обличье, даже если ты ее брат.

— Не уверен, что это благоразумно, сестрица… — пробормотал он.

Фрейя засмеялась, издав странный звук — нечто среднее между звоном монет и последним хрипом умирающего.

— Милый братец, — пропела она. — У меня свои счеты с Одноглазым Одином. Поверь, я ни за что на свете не пропустила бы сегодняшнюю встречу.

На столе рядом с ними стояла бутылка вина. Браги взял ее. По законам, установленным прежде, между теми, кто разделил еду и вино, невозможно кровопролитие. И пусть зал Браги обратился в прах, законы чести и гостеприимства по-прежнему нерушимы. Если Один хочет поговорить — пусть. Все, что он сделает, будет сделано согласно закону.

Мгновение они смотрели друг на друга. Шесть ванов и Одноглазый, сверкающие, точно герои легенды, точно горы на солнце.

Один предложил хлеб и соль.

Браги налил вино в кубок.

По очереди ваны выпили.

Все, кроме Скади, конечно. Она была в доме с Натом Парсоном и наблюдала из эркера. Время близится — она чувствовала это каждой мышцей. В руке она держала клочок тончайшего кружева, украшенный Фе, руной изобилия. Рядом с ней сидел и глазел Нат Парсон, вцепившийся в Книгу Слов. И, о чем не знал ни один из них, не знали даже боги, чьи судьбы столь опасно переплелись, некто третий со страхом и растущей яростью наблюдал за встречей, прячась и дрожа в дверях дома.

Когда последний из них отдал должное древнему закону, Один позволил себе расслабиться.

— Друзья, — сказал он, — я так рад видеть вас. Даже в наши суровые дни это подлинное удовольствие. — Его единственный глаз обвел собравшихся ванов, — Но кого-то не хватает, — тихо произнес он. — Охотницы, полагаю?

Хеймдалль оскалил золотые зубы.

— Она решила, что лучше держаться подальше. Ты уже пытался ее убить.

— Просто недоразумение.

— Вот и хорошо, — согласился Хеймдалль. — А то Скади показалось, что ты предал нас, что Локи на свободе и что вы с ним снова вместе, совсем как в старые времена, словно ничего не случилось. Словно Рагнарёк был всего лишь игрой, в которой мы проиграли, а сейчас начался очередной раунд. — Сощурившись, он посмотрел на Одина. — Конечно, Скади ошиблась. Ты ведь никогда бы так не поступил, правда, Один? Ты никогда бы этого не сделал, помня о последствиях для нашей дружбы и нашего союза.

Некоторое время Один молчал. Он это предвидел. Хеймдалль больше всех ванов ненавидел Локи, и именно свирепого верного Хеймдалля Один ценил больше всего. С другой стороны, он ценил Мэдди, и если она забрала Шепчущего…

— Старина… — начал Один.

— К черту это, — поморщился Хеймдалль. — Скади сказала правду?

— Ну, в общем-то, да, — Один улыбнулся. — Но прежде чем ты сделаешь поспешные выводы…

Хеймдалль замер на полуслове от удивления, разинув рот.

— Прежде чем любой из вас сделает поспешные выводы, — повторил Один, улыбаясь кольцу ванов, сомкнувшемуся вокруг него, — я бы хотел, чтобы вы выслушали мою версию.

Когда Отец богов начал говорить, никто не заметил, как крошечная зверушка — обычная бурая мышка — выскочила из-за одной из хозяйственных построек и перебежала через пасторский двор. Никто не видел следа, который тянулся за ней, и никто не видел, что она несла в зубах, очень осторожно, надушенный клочок чего-то легкого, как паутинка, прелестного, как майская роза, и уронила это меньше чем в футе от ног Одина. Уронила с его незрячей стороны и оставила на земле чуть-чуть мерцающую среди чар и пыли безделушку, ждущую, пока ее подберут и восхитятся, изысканную штучку, объект желания.

— Для вас, друзья мои, — начал Один, — Рагнарёк закончился лишь вчера. Но многое изменилось с тех пор. Боги Асгарда почти вымерли, наши имена забыты, наши земли утрачены. Мы были достаточно самонадеянны, чтобы считать, будто мирам вместе с нами придет конец в Рагнарёк. Но целая эпоха — лишь ежегодный прирост для Иггдрасиля, Мирового ясеня. Для Мирового древа мы просто прошлогодние листья, облетевшие и ждущие гибели.

Фрей заговорил:

— Пятьсот лет — и это все, что ты можешь нам сказать?

Один улыбнулся.

— Я не хотел вас расстраивать.

— Расстраивать! — крикнул Хеймдалль.

— Хеймдалль, прошу тебя. Я поведал вам истину, но вы должны знать и другое. Скади, возможно, рассказала вам об Ордене. — (Бурая мышь, спешившая обратно через дыру в заборе, остановилась и подняла голову.) — Но она, как и вы, уснула после Рагнарёка. Я же, напротив, посчитал своим долгом изучать и постигать Орден с тех самых пор, как он зародился.

Хеймдалль с подозрением посмотрел на Одина.

— И что ты узнал?

— Что ж. Сперва все казалось просто. В истории мира всегда были боги и их враги, Порядок и Хаос существовали в равновесии. Мир нуждался в обоих. Перемены неизбежны, как Мировому древу необходимо ронять листья, чтобы расти. Когда мы были богами, мы это понимали. Мы ценили равновесие Порядка и Хаоса и старались сохранить его. Но этот Орден смотрит на вещи по-другому. Он стремится не сохранить, а разрушить равновесие, уничтожить все, что беспорядочно. И это не только несколько мертвых листьев. — Один снова умолк и оглядел ванов. — Короче говоря, друзья мои, Орден мечтает о лете круглый год. А если у него ничего не получится, он срубит дерево.

Он потянулся, затем прикончил вино, пролив последние несколько капель на землю как приношение тем старым богам, которые могут оказаться поблизости.

— Я точно не знаю, что вам сказала Скади или какую сделку, по ее мнению, она заключила с людьми, но я вам вот что скажу: Орден не заключает сделки. Все его члены думают как единое целое. Он обладает силами, которые я только начинаю понимать. Если мы хотим получить возможность выстоять против него, мы должны оставаться едиными. Мы не можем себе позволить лелеять обиды и замышлять месть, равно как и судить своих союзников. Наша позиция проста. Все, кто не входит в Орден, на нашей стороне. Знают ли они это или нет, нравится ли им это или нет, нравится ли это нам или нет — неважно.

За речью Одина последовала очень долгая тишина. Браги лежал на спине и смотрел вверх, обратив лицо к звездам. Фрей закрыл глаза. Ньёрд гладил свою длинную бороду. Хеймдалль хрустел костяшками. Идун принялась напевать, а Фрейя перебирала пальцами звенья ожерелья, которые бренчали, как все сокровища мира. Одноглазый Один заставил себя тихо ждать, глядя в темноту.

Наконец Хеймдалль заговорил:

— Я дал клятву насчет Обманщика.

Один с упреком посмотрел на него.

— Разве ты не выполнил ее в Рагнарёк? Сколько раз ты собираешься его убивать?

— Еще разок — и достаточно, — процедил Хеймдалль сквозь зубы.

— Это ребячество, — твердо произнес Один. — Нравится тебе или нет, нам нужен Локи. К тому же есть еще кое-что, чего я вам пока не сказал. Наша ветвь Древа не так мертва, как нам казалось. На Мировом ясене вырос новый побег, его зовут Моди. Если мы будем вести себя правильно, она построит нам лестницу к звездам.

Меньше чем за минуту, после одного-единственного слова, жизнь, которую Нат всегда знал, кончилась. Больше нет дома, нет жены, паствы, уюта, амбиций. Он стал беглецом.

Впереди него снежная волчица бежала к безопасности холма Красной Лошади. Воздух был резким и чистым, земля под ногами хрустела от мороза. Занималась заря, пели птицы, бледно-зеленый свет вытеснил фиолетовый с неба. Нат внезапно понял, что в последний раз видел рассвет много лет назад.

Теперь он мог любоваться им в любое время.

Это так поразило его, что он засмеялся вслух. Снежная волчица на мгновение остановилась, рыкнула и побежала дальше.

Нат не обращал на нее внимания. Наконец-то свобода, свобода делать то, о чем он всегда мечтал, свобода применять свои способности, свою силу…

«Чур меня!»

Нат нахмурился. Кто это сказал? Он помотал головой, чтобы в ней прояснилось. Он пережил нелегкое испытание, сказал он себе. Вполне естественно, что у него в мыслях некое замешательство, некая неразбериха. В конце концов, он потерял жену…

«У экзаменатора Ордена нет жены».

Слова незваными явились ему в голову, и теперь он вспомнил их словно во сне, вспомнил, как говорил что-то в этом роде Этельберте, перед тем как упасть без сил.

Это был тот же самый голос. Печальный, но вместе с тем властный — тихий, отчетливый, с оттенком высокомерия и, как показалось Нату, почти знакомый, навязчивый, как мелодия, забытая с детства и неожиданно услышанная много лет спустя где-то вдалеке.

— Кто ты? — прошептал Нат, широко распахнув глаза. — Ты демон? Я что, одержим?

В его голове раздался вздох не громче дуновения ветерка.

«Он слышит меня, — вздохнул голос. — Наконец-то он услышал меня».

— Кто ты? — резко повторил пастор.

«Человек, — ответил голос. — Наверное, человек…»

— Какой еще человек? — спросил Нат.

«Элиас Рид, — шелестел голос. — Экзаменатор номер сорок четыре двадцать один девятьсот семьдесят четыре».

Какое-то время Нат Парсон стоял как вкопанный. Рассвет обернулся разочарованием. Солнце не светило, день обещал быть пасмурным. Внезапно Нату ужасно захотелось облегчиться, но устроиться в ближайших кустах почему-то казалось неприличным из-за незваного гостя в голове.

— Ты должен быть мертв, — выдавил из себя пастор.

«Возможно, — согласился экзаменатор, — но я еще здесь».

— Ну так иди отсюда, — предложил Нат. — Соединись с Безымянным, или с ордами Хель, или куда там положено идти после смерти.

«По-твоему, я не пытался? — спросил экзаменатор. — По-твоему, мне хотелось застрять у тебя в голове?»

— Я не виноват, что ты застрял.

«Да неужели? — изумился экзаменатор. — А кто встал у меня на пути, когда я произнес Слово? Кто украл силу моего последнего заклинания? И кто после этого использовал Книгу Слов как попало, без какого бы то ни было права, не говоря уже о посте, медитации или тем более каком-либо из продвинутых или хотя бы промежуточных состояний Блаженства?»

— Ой! — воскликнул пастор, — Вот оно что.

Повисла довольно долгая тишина.

— Я хотел добра, — наконец произнес он.

«Ничего подобного, — возразил экзаменатор. — Ты хотел отобрать силу».

— Тогда почему ты меня не остановил?

«Ах», — выдохнул экзаменатор.

И вновь тишина.

— Ну? — не унимался Нат.

«В качестве живого экзаменатора я имел определенные обязанности, определенные ограничения: соблюдение процедур, воздержание, подготовка, а теперь… — Он замолчал, и Нат ощутил его смех внутри головы. — Мне правда надо объяснять, Парсон? Ты попробовал это сам, ты знаешь, каково оно на вкус…»

— Значит, весь этот бред насчет использования Слова без специального права ты нес, просто чтобы принизить меня?

«Ну, надо признать, ты всего лишь пастор и…»

— «Всего лишь пастор»! Да к твоему сведению…

«Приятель, я…»

— И не называй меня приятелем!

С этими словами Нат расстегнул брюки, повернулся к кустам и оросил их обильно и обстоятельно. Экзаменатор 4421974 фыркал и возмущался у него в голове, а Скади в виде волчицы унюхала запах добычи и, забыв о небольшой драме, разыгравшейся на дороге позади нее, понеслась к Оку Лошади.

Многие дороги ведут в Хель. На самом деле можно утверждать, что все дороги рано или поздно приводят в Хель, лишенный трения шарнир между Порядком и Хаосом, где правит ничто и где ничто — и никто — никогда не меняется.

Истинный Хаос, как и Совершенный Порядок, в основном необитаем. Многочисленные создания, которые существуют в сфере его влияния: демоны, чудовища и так далее, — всего лишь прихлебатели, греющиеся в Хаосе, как земля греется в тепле солнца, прекрасно сознающие опасности чрезмерной фамильярности. Даже Сон, который имеет свои законы, пусть они и не всегда выполняются в других местах, течет слишком близко от Хаоса, чтобы было спокойно, вот почему столь немногие осмеливаются оставаться у него надолго. Что же до Нижнего мира — надо быть сумасшедшим, чтобы хотя бы помыслить о нем.

Так со все растущим беспокойством раздумывал Локи, пока они с Мэдди шли по долгой, наезженной дороге в Хель. Дорога легкая, по понятным причинам, хотя и менее ветхая, чем можно было бы ожидать. Мертвые оставляют меньше следов, чем живущие, но все равно коридор был изрыт глубокими колеями, а его каменные стены отполированы до зеркального блеска руками миллионов миллионов — а то и больше — уставших от жизни путников.

Но не Хель — их конечная цель. Это, думал Локи, было бы слишком просто. Нет, за Миром мертвых лежит Нижний мир, не столько земля как таковая, сколько один из множества островов, что разбросаны по широкой реке на границе между Подземным миром и Запредельным миром — по величайшему Речному Котлу, вечной реке, смертоносной даже для мертвых.

Шепчущий, к счастью, приумолк по мере того, как они приближались к Миру мертвых. Но Локи чувствовал его возбуждение — как тот чувствовал его страх — почти постоянно, отчего был предельно напряжен, пробираясь вперед. Именно что пробираясь: чары Локи подходили к концу, и его раздражало, что Шепчущий в любой момент может залезть ему в сознание и выкрутить его, как мокрую тряпку.

На какое-то время, однако, оракул оставил его в покое. Локи догадывался, что за молчанием скрывается осторожность, которой не было в начале их странствия.

Локи что-то прочел в его мыслях — или считал, что прочел, — и чувствовал, что, хотя Шепчущий наслаждается своей властью над ним, его тревожит, что еще Локи там увидит в следующий раз и о чем сможет рассказать Мэдди. Поэтому оракул почти не разговаривал с ними обоими, и повторения случившегося при переходе реки не было. Но все равно голова Локи болела, словно близилась буря.

Перейдя реку, они остановились поспать. Три часа сна, кусок хлеба и глоток воды, и они снова тронулись в путь, глядя только вперед и никогда — в сторону, говоря только при необходимости. Они покинули Надземный мир в одиннадцать утра. Если бы кто-то сказал Мэдди, что с тех пор прошло едва ли двенадцать часов, она бы ни за что не поверила.

И все же она шла, не жалуясь. Локи, который втайне ожидал, что к этому времени девочка повернет назад, с возрастающей тревогой вступил на последний участок пути.

Вокруг было полно мертвых. Сотня мертвых на кубический фут. Все они теснились в зловонном коридоре, лениво двигаясь вперед и вниз, насколько простирался взор. А простирался он не особо далеко: их туманные сущности мутили воздух, их вонь — куда страшнее, чем вонь любой навозной кучи, или скотобойни, или помойки, или полевого госпиталя, какую вы только когда-либо нюхали или воображали, — окутывала все, запускала глиняные пальцы в легкие, отравляла еду, питье, воздух, которым они дышали.

Сами мертвые, конечно, ничего не чувствовали. Но они были способны изображать чувства, и, когда путники рассекали их, как корабли рассекают густой туман, легионы мертвых инстинктивно жались к теплу живущих, мертвые пальцы хватались за одежду, за волосы, мертвые рты раскрывались в беззвучной мольбе.

Мужчины, женщины, воины, воры, мертворожденные дети и утонувшие моряки, вассалы, герои, поэты, короли, старцы, убийцы, головорезы и продавцы поддельных лекарств от чумы, утраченные возлюбленные, бывшие боги, неряшливые школьники, мнимые святые. Все мертвые существовали как тени — меньше, чем тени, — живых себя, и все же каждый был со своими унылыми цветами, так что Мэдди и Локи едва не утонули в их коллективном отчаянии, даже Шепчущий молчал.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил Локи у Мэдди, которая тащилась впереди. — В смысле, что ты, собственно, пытаешься доказать? И кому?

Мэдди с удивлением посмотрела на него. Прошло так много времени с тех пор, как она в последний раз задавалась вопросом «Зачем?», и мысль о том, что даже сейчас у нее может быть выбор…

«Для кого я это делаю? — подумала она. — Для богов? Для миров? Для отца?»

Мэдди попыталась представить лицо отца — рыжебородого, добродушного тугодума Тора, известного ей из стольких сказок, что она не сомневалась, что узнает его везде. Но когда Мэдди думала «мой отец», перед ее мысленным взором представал не Громовержец и даже не Джед Смит, а Одноглазый, умный, саркастичный бродяга Одноглазый, который лгал ей, если не хуже…

И все же, несмотря на это, она ужасно скучала по нему, и если бы не была так уверена, что втянуть его в войну означает подвергнуть самой страшной опасности…

«Ищет ли он меня? Скучает ли по мне? А если узнает обо всем, будет ли мной гордиться?»

— Есть только один способ выяснить, — сказала она.

И упрямо пошла вперед.

Далеко ли еще? Узнать невозможно. Так близко к краю Хаоса Законы, связующие миры, искажены до неузнаваемости. Логика говорит, что подобное путешествие в подобное место невероятно. Но Мэдди и Локи шли между вероятностями, туда, куда логика, первейшая слуга Порядка, не может проникнуть.

Фокус, как и в случае с волшебством, состоял в том, чтобы не думать слишком старательно, что делаешь, проходить сквозь мир, словно во сне, не сдерживать себя идеями о том, что возможно, а что нет. Поэтому они бросили Наудр, чтобы открыть путь, и спустились невероятно глубоко в Мир мертвых. Когда настало утро (не то чтобы они знали, что это было утро), они обнаружили себя на скалистом утесе, под которым простирался подземный пейзаж со стоячими туманами и ленивыми темными реками, бескрайняя равнина, на которую со всех сторон струился тусклый фиолетовый свет. Они поняли, что смотрят на царство Хель.

В Хель холодно, но не слишком. Холод — своего рода действие, а Хель — место бездействия, и в нем зябко, как в остывшем очаге, как в безмолвной земле, как в могиле. Поэтому Локи и Мэдди мерзли, но не невыносимо, и устали, но спать отказывались. Но больше всего они страдали от голода и жажды, потому что их скромные запасы почти все вышли, а пить порченую воду Хель они не осмелились. Они по очереди несли Шепчущего (на чем настоял Локи, к удивлению Мэдди), но все равно продвигались медленно, и, сколько бы ни брели к унылому горизонту, тот ничуть не становился ближе.

— Оно что, бесконечное? — спросила Мэдди, когда они снова остановились передохнуть.

Локи глянул на нее и пожал плечами.

— Для одних — бесконечное. Для других… ну, чтобы пересечь его, нужно столько времени, сколько нужно.

— Что за нелепица, — сказала Мэдди. — Расстояния не меняются в зависимости от того, кто ты.

— Здесь меняются, — возразил Локи.

Усталые, они побрели дальше.

В тот момент, когда Мэдди и Локи входили в Хель, ваны на земле времени зря не теряли. Засада в пасторском дома предупредила их об измене Скади, но убийство Этель Парсон означало, что в деле появилась новая грань. Было ли это несчастным случаем? Была ли женщина простым наблюдателем, попавшим под огонь? Или же она — жертва, посланная, чтобы убедить их, будто со стороны людей никакой измены не намечалось?

— Конечно, это была измена, — сказал Фрей. — Нас выманили обещаниями переговоров, а потом попытались применить к нам Слово. Разве есть другое объяснение?

— Но что же Один? — спросил Браги, который выглядел взволнованным и вычесывал пыль из волос. — Он хотел поговорить. Он преломил с нами хлеб, он хотел мира с ванами…

— Не будь ребенком! — рявкнул Фрей. — По-твоему, он должен был нацепить табличку «Это ловушка»? Я считаю, время не ждет. В погоню за ним! Заставим его говорить.

Фрейя казалась задумчивой.

— Отравленный платочек, — промолвила она. — Совсем не похоже на Одина.

— А на Скади? — предположил Браги. — Если она хотела навредить нам, она могла это сделать в Зале Спящих, когда мы были беспомощны. Зачем оборачиваться против нас теперь?

— Возможно, она чего-то ждала, — заметил Фрей.

— Не верю, что она хотела нам навредить, — упрямо гнул Ньёрд, его синие, как море, глаза опасно сверкали.

— Что, серьезно? — потерял терпение Хеймдалль. — Старый дурак, что еще она должна сделать, чтобы ты поверил? Она схватит тебя за горло, а ты будешь думать, что это от избытка любви.

— Смешно.

— Ты смешон. Думаешь, только потому, что вы когда-то были вместе…

— Мой брак тут ни при чем.

— Твой брак рухнул, еще не начавшись…

Ваны вновь заспорили. Идун, которая не принимала участия в схватке, подошла к единственной жертве. Этель Парсон в ночной сорочке лежала во дворе лицом вниз. Клочок чар, бывший платком, таял в первых лучах рассвета. Шпильки выскочили из ее волос, на щеке было пятно грязи, она казалась маленькой и никчемной, жалкой сноской в описании происходящего.

Тихо опустившись рядом с ней на колени, Идун с жалостью и некоторым удивлением думала о загадочной стойкости людей. Такие хрупкие создания, думала она, так мало живут, но могут вынести море страданий. И даже удар, способный уничтожить богиню, не сумел погасить жизнь в этой женщине. О да, она умирала, но все же в ней теплилась искра. Когда Целительница коснулась лица Этельберты, ее веки слегка дрогнули.

Где-то невдалеке продолжали спорить остальные ваны. Предмет их спора не интересовал Идун. Слишком многие слишком сильно расстраиваются, и чаще всего по пустякам. Только смерть не банальна. Она заметила проблеск смерти в туманных глазах Этель и задумалась, стоит ли ей мешать. Женщина страдала и мучилась. Очень скоро она упокоится с миром. И все же она сражалась со смертью каждой клеточкой своего существа — Идун чувствовала это совершенно ясно.

Этельберта всегда была пассивной, покорной женой, доброй дочерью, скромной и неприметной всю свою жизнь. Подобные женщины при встрече со смертью смиряются без борьбы. Но в дочери Оуэна Гудчайлда звенела сталь. Она хотела жить — и поэтому Идун открыла коробочку, подвешенную на талии, и достала маленький ломтик сушеного фрукта. Он был не больше ногтя ее мизинца, но являлся пищей богов. Идун положила его под язык Этельберты и стала ждать.

Прошла минута. Возможно, слишком поздно, подумала Идун. Даже яблоки юности не спасут женщину, если душа успела перейти во владения Хель. Она осторожно перевернула Этельберту на бок, убрала мягкие темные волосы с лица. Конечно, это было некрасивое лицо, и все же смерть наделила его особым достоинством, почти королевским спокойствием.

— Прости, — пробормотала Идун. — Я пыталась тебя спасти.

И в этот самый миг умирающая открыла глаза. Ее цвета воспрянули к жизни, осенне-коричневый вспыхнул тыквенно-оранжевым. Этельберта вскочила с распущенными волосами и рдеющими щеками и звенящим голосом обратилась к Фрейе:

— Немедленно верни мне платье, дамочка!

Один сбежал, как только его встреча с ванами пошла наперекосяк. Холм Красной Лошади был ближайшим убежищем. Обогнув Адама и спящих охранников, он нырнул туда на четверть часа раньше Охотницы и пастора, но в спешке забыл проверить дорогу и налетел прямо на одну из ловушек Скади.

В любое другое время он бы ее заметил: тонкая ленточка, натянутая поперек устья тоннеля, готовая рывком захлопнуться на любом, кто попытается пройти. Он не разглядел, и примитивная, но заряженная Хагал ловушка ударила его прямо в лицо. Один мгновенно вырубился.

Придя в себя через несколько секунд, он обнаружил вокруг темноту. Одноглазый бросил Сол, чтобы осветить путь, но ни искорки не вспыхнуло на кончиках его пальцев, и даже самого тусклого освещения не исходило от каменных стен тоннеля. Дело не в истощении чар, подумал он. В нем все еще было довольно силы. Лишь попробовав руну Беркана, Один неохотно признал истину. Ловушка Скади была настроена не просто на то, чтобы ранить или убить.

Он ослеп.

Один поспешно обдумывал, что делать. Разумеется, здесь он оставаться не может. Он не видел исхода схватки в пасторском доме, но догадывался, что Охотница пустится по его следу. Ему пришлось поверить, что Локи сбежал. Мэдди, которая могла ему помочь, пропала. Шепчущий потерялся. Совершенно очевидно было, что о каких-либо дальнейших контактах с ванами не могло быть и речи, по крайней мере пока его зрение не вернется.

Если оно вернется.

А пока ему надо убираться. Волчица-Скади способна отыскать его, и теперь самое главное — сбить ее со следа.

Рубашка Одина еще была пропитана кровью от арбалетного выстрела Джеда Смита. Он осторожно снял ее и, волоча за собой, ощупью побрел по тоннелю, пока не наткнулся на узкий перекресток. Затем он немного протащил рубашку по левому проходу, где и оставил, засунув под камень. Вернувшись по своим следам, Один отправился в правый рукав, отсчитал тридцать шагов, бросил руну Хагал в потолок, достаточно сильно, чтобы тот частично обрушился, и изо всех сил рванул по коридору.

Слепой, он спотыкался и падал, к счастью, далеко от обломков потолка. Он надеялся, что обвал завалил тоннель: едкая пыль повисла в воздухе, и если его хитрость сработала, то по меньшей мере она задержит Охотницу, а в лучшем случае пошлет по ложному следу и Один тем временем найдет убежище под холмом. Но все равно она бы догнала его, если бы не подчинилась инстинкту передохнуть и подкрепиться, благодаря чему потеряла драгоценные минуты. Когда Скади вошла в холм, след уже расплылся, и настоящая добыча сбежала.

Одину пришлось стать крайне изобретательным. Он был слеп, но не беспомощен и, мчась к Стронду, заново открывал в себе силы, которые не использовал веками. Препятствий в тоннеле не было, редкие камешки, валявшиеся на земле, легко отбрасывались в сторону, к тому же он помогал себе посохом, стуча им сперва по одной стене, потом по другой, ощупывая дорогу впереди, чтобы не споткнуться и не налететь на что-нибудь.

Один обнаружил, что может почувствовать, где коридор разветвляется. По движению воздуха — его температуре, влажности или сухости, свежести или затхлости — может угадать, какое направление выбрать, какой коридор ведет вверх, какой вниз, какой проходит мимо воды, а какой является тупиком.

Ощупывание камня подушечками пальцев оказалось не менее плодотворным. Влажная, пористая скала означала хороший запас воздуха, гладкая, хорошо отполированная скала предполагала нахоженную дорогу. Кучки пыли на земле, распределение каменного мусора, стук посоха по полой стене — все это говорило Одину о вещах, отнюдь не очевидных для существа, привыкшего полагаться исключительно на свое зрение. По крайней мере, в этих коридорах он оказался не так уж и беспомощен.

К тому же есть еще истинное зрение. Травма единственного глаза не повредила его внутреннего зрения, и при помощи Берканы Один по-прежнему различал цвета, следы магии и приглушенный свет, который свидетельствовал о наличии жизни.

Таким образом, и довольно случайно, Один обнаружил след Шепчущего. Он достиг сердцевины холма Красной Лошади примерно в то же время, когда Локи и Мэдди переходили Стронд, но не нашел там признаков их недавнего пребывания. Когда же он добрался до центральной расщелины через один из ведущих вниз тоннелей, то истинным зрением увидел едва заметное мерцание и встал таким образом на след Шепчущего.

Один почувствовал, что кто-то пытался стереть след. Но подпись Шепчущего была слишком сильной и местами затмевала заклятия, то здесь, то там выплескиваясь вдоль коридора. Вот к ней присоединилась бледная подпись знакомого фиолетового цвета. В другой раз рядом вспыхнул яркий обрывок, несомненно принадлежащий Мэдди. Один видел, что они передвигаются быстро. И направляются прямо в Мир мертвых.

Но зачем они так рискуют? Хель не пылает любовью к Локи — вообще-то она с радостью убила бы его или, еще лучше, отправила бы в Нижний мир, где Сурт-Разрушитель по-прежнему держит асов в плену и очень хочет узнать, как именно один из его пленников сумел сбежать.

«Разве что Локи есть что предложить, — думал Один. — Возможно, оружие? Чары?»

Он мрачно усмехнулся в темноте. Разумеется. Он не единственный, кто жаждет раздобыть Шепчущего. Конечно, Хель не будет особого проку от подобных чар, но за миром Хель, где установлено равновесие, в Нижнем мире или даже за ним…

Один на мгновение остановился. Неужели это и есть цель Локи? Использовать Шепчущего как инструмент для переговоров — не с асами, не с ванами и даже не с Орденом, а с самими владыками Хаоса?

У Одина голова пошла кругом.

Его сила в сочетании с силой Хаоса, расшатывающая миры, переписывающая реальность…

Это запросто может означать гибель мира. Не второй Рагнарёк, а окончательное разрушение всего, распад законов Порядка и Хаоса, последнее нарушение равновесия.

Конечно, даже Локи не осмелится запустить подобную цепочку событий. Но если так, то чего же он хочет добиться? И даже если он не повинен в злом умысле, сознает ли он до конца, на какой риск идет, подвергая опасности не только собственную жизнь, но и всё бытие?

Наверху началась охота. Охотников было трое: женщина — Горящая, богиня, она же волчица; мужчина — двое в едином теле и Адам Скаттергуд, который постепенно свыкался с мыслью, что смерть от лап женщины-волчицы более милосердна, чем ужас этих бесконечных коридоров с их запахами и звуками.

Скади хотела убить и его тоже. Вернувшись в свой естественный облик, она подняла голубые, как лед, глаза на Адама и одарила его волчьим — и все еще перепачканным кровью — оскалом.

Но Нат имел относительно Адама другие планы. И вот где парень в итоге оказался: в милях под курганом демонов, с Книгой и мешком пастора в руках. Страх сделал его на удивление покорным, и, хотя мешок был тяжелым, мальчик не жаловался. Вообще-то, думал Нат, об Адаме легко и вовсе забыть, что он и делал, пока они спускались вслед за белой волчицей все глубже в Подземный мир.

Пройдя какое-то расстояние, они остановились пополнить запасы. Пока Нат отдыхал, Адам собрал столько еды и питья, сколько мог унести. Хлеб, сыр, сушеное мясо в огромных количествах, в молчаливой надежде, что женщина-волчица, возможно, предпочтет их свежей человечине. Сам Адам был ничуть не голоден. Нат скупо ел, изучал Хорошую Книгу и, похоже, спорил сам с собой, что весьма тревожило Адама. Затем они пошли дальше. Скади в своем естественном виде, в бывшей одежде Джеда Смита, проклинала ускользающий след. После они поспали час-другой. Когда Адам очнулся от кошмарного сна, то не слишком удивился, обнаружив, что реальность намного, намного хуже.

Из-под холма ведет, наверное, не менее тысячи дорог. Даже с волчьим чутьем Скади отыскать след было непросто. Однако она нашла его: тот бежал рядом с ними по небольшому боковому тоннелю, в который им до сих пор не удалось пробраться. Но они были рядом. Однажды они даже услышали, как их жертва ищет дорогу, тихонько постукивая по смежной стене, и белая волчица разочарованно взвыла от того, что находится так близко, но между ними и их добычей — пядь скалы.

Скади уставала от волчьего тела, если сохраняла его слишком долго, и часто ей приходилось переключаться в человеческое обличье, каждый раз жадно набрасываясь на пищу. Адам обнаружил, что ее человеческое обличье еще страшнее, чем волчье. По крайней мере, он более или менее представлял, чего ожидать от волчицы. И когда она была зверем, можно было не опасаться ни заклинаний, ни чар, никаких внезапных вспышек, мыслей-взрывов и прочих фокусов. Адам всегда ненавидел магию, но только сейчас начал понимать, как сильно его чувство.

Лучше все отрицать, думал он. Лучше говорить себе, что все лишь сон, от которого он скоро очнется. Вполне разумно. Адам никогда не был сновидцем, поэтому вполне естественно, что это — этот исключительно долгий и тревожный сон — лишило его духа. Но сон — всего лишь сон, думал он. Чем больше парень убеждал себя, тем меньше вспоминал о своей гудящей спине, или о женщине-волчице, идущей рядом, или о некогда невозможном, ныне ставшем реальностью.

К тому времени, как они добрались до реки, Адам Скаттергуд принял решение. Казалось, было неважно, что он видел две смерти, что он далеко от дома в компании волчицы, что на ногах у него волдыри, а в легких — каменная пыль и даже что пастор сошел с ума.

Он спит, вот и все.

Надо только проснуться.

Между тем ваны прошли по следу охотников меньше, чем им бы хотелось. Не то чтобы след был плохо различим — Скади не стремилась спрятать свои цвета, — но к настоящему моменту все шестеро так мало симпатизировали друг другу, что им было сложно прийти к согласию хоть в чем-нибудь.

Хеймдалль и Фрей хотели немедленно сменить облик и мчаться за Охотницей в звериных шкурах. Но Ньёрд отказался оставаться в арьергарде,[10] а его любимое обличье — морской орел — едва ли было практичным под землей. Фрейя вообще воспротивилась превращению, возражая, что некому будет принести ей одежду, когда она вернется в подлинное обличье. Всем пятерым не удалось разъяснить неотложность погони Идун, которая то и дело останавливалась, чтобы восхититься красивыми камешками, или жилами металла в земле, или черными лилиями, росшими повсюду, где вода сочилась из стен.

Фрей предложил превратить Идун во что-нибудь, как Локи некогда превратил ее в лесной орех, чтобы вырвать из лап снежных великанов. Но Браги и слышать об этом не желал. В итоге они отправились в путь пешком, куда медленнее, чем им бы того хотелось.

В общем, путь для всех шестерых был долгим и нервным. Хеймдалль упорно твердил, что Один не мог предать их. Фрейя жаловалась на пыль. Браги распевал бодрые песни, которые всех раздражали. Ньёрд был нетерпелив, Фрей подозрителен, а Идун настолько лишена всяческого чувства опасности, что за ней приходилось все время пристально следить, как бы не убрела прочь. И тем не менее они перешли через Стронд не более чем через час после Охотницы, поскольку у Скади хватало своих проблем в виде Ната Парсона и Адама Скаттергуда, которые изрядно замедляли ее продвижение.

На дальней стороне Стронда кто-то еще шел по следу. Это было несложно, если знать, куда смотреть. Капитан скрывал свои цвета, но оставлял крошечные заговоры на каждом повороте, врезая их в стены тоннеля или пряча под камнями, чтобы указать, куда идет.

Впрочем, Сахарок и так не сомневался, куда он идет. Лишь Капитан мог быть достаточно безумен, чтобы верить, будто когда-нибудь сумеет вернуться из подобного места.

Но он был Капитаном, и Сахарок давным-давно уяснил, что его приказы не обсуждаются.

Капитан поймал Сахарка на продуктовых складах, где гоблин как раз собирался познакомиться с молочным поросенком и бочонком эля. Сперва Сахарок не узнал его, одетого в юбки Полоумной Нэн, грязного, загнанного и близкого к истощению, но Локи вскоре привлек его внимание, угрозами и рунами добившись покорности и отдавая приказания торопливым шепотом, словно боясь, что их подслушают.

— Но почему я? — в отчаянии спросил Сахарок.

— Потому что ты здесь, — ответил Локи. — И потому что у меня действительно нет выбора.

Сахарку ужасно хотелось, чтобы его не было здесь. Но приказания Локи были вполне недвусмысленны, и поэтому гоблин отправился по его следу, подбирая по пути использованные заговоры и время от времени касаясь мешочка на шее — мешочка, который ему дал Капитан, велев использовать при необходимости.

Капитан в беде, это несомненно. Сахарку ни к чему были чары, чтобы понять это. В большой беде, которая становится все больше, но все же он жив, хотя Сахарок не знал, много ли ему еще осталось.

Каждые полчаса гоблин касался мешочка. Его содержимое на ощупь казалось обычной галькой, но Сахарок различал в ней руны: Ос, означавшую асов, Беркану и Кен, знак самого Капитана. Обе эти руны, хитроумно переплетенные вместе, составляли печать, принадлежащую, несомненно, Локи.

— Этот рунный камень подскажет тебе, что делать, — объяснил Капитан, запихивая одежду и припасы в мешок. — Иди за мной по пятам и никому не попадайся на глаза.

Идти за ним куда? Сахарок не осмелился уточнить. Вообще-то можно было и не спрашивать — лицо Капитана сказало ему больше, чем хотелось бы знать. Разумеется, Локи шел в Хель — место, о котором Сахарку и рассказы-то слушать было тошно, — и брал Мэдди с собой.

— Если камень покраснеет, — сказал Капитан, — знай, что я в смертельной беде. Если он почернеет, — Локи сжал свои испещренные шрамами губы, — для меня спасения нет.

Сахарку почти хотелось, чтобы камень стал черным. Ему чудилось, что он уже много дней идет по следу; ему хотелось есть, пить, он устал и с каждым шагом тревожился все больше и больше. Глубоко в нижних тоннелях жили крысы и тараканы размером с него самого. Там были ледяные ручьи и невидимые провалы, гейзеры, серные ямы и карстовые[11] воронки. Но Сахарок неуклонно шел по следу, шаг за шагом, хотя не был уверен, что им движет — страх, верность или попросту губительное любопытство.

Камень оставался красным примерно с час. И становился все темнее.

В безмолвном зале, окруженном множеством других безмолвных залов, Рожденная Наполовину Хель продолжала размышлять, что делать. Ничто не происходило в Мире мертвых без ее ведома, и ей не понадобилось много времени, чтобы понять, что пара незваных гостей проникла в ее владения.

В обычной ситуации ей просто было бы все равно. Владения Смерти бесконечны, и большинство нарушителей либо поворачивают назад, либо медленно умирают в пустошах. И то и другое устраивало Хель. Прошли столетия с тех пор, как она в последний раз удостоила аудиенции живое существо, но и тогда ее гость вернулся один. Хель не была великодушна, равно как и подвержена страстям, но сейчас, по мере приближения теплой крови, она ощущала нечто похожее едва ли не на удивление.

Конечно, она заставит себя подождать. Достаточно долго, чтобы немного наказать и немного научить терпению. Время не имеет значения для мертвых. И день, проведенный в Хель, кажется живым неделями. Так что Локи и Мэдди измеряли время в глотках воды, урывках сна и кусках хлеба, таких твердых, что их несложно было принять за камни. А когда их скромные припасы все вышли, они измеряли время в долгих, перекрученных, неровных шагах по бесконечным пескам и в том, сколько раз они падали, вставали, снова падали, гадая, придет ли она вообще.

Хель открыла один глаз и закрыла другой. Ее живой глаз был ярко-зеленым, как у отца, но более холодным в связи с отсутствием выражения, из-за которого даже живая сторона ее лица казалась мертвой. Мертвый глаз видел дальше, хотя был незрячим. Его взгляд напоминал взгляд пустой глазницы черепа.

Ведь Хель была двумя женщинами, слившимися в одну: одна сторона ее лица была гладкой и бледной, другая — изрытой и серой. На одно плечо спускалась прядь черных волос, на другое — желтый завиток. Одна рука была красивой, другая — уродливой клешней. Руна Наудр отмечала ее горло, та же руна красовалась на веревке в ее руке. Из-за иссохшей ноги Хель хромала.

Впрочем, Хель любила гулять, она проводила века в полусне, мертвый глаз разглядывал тысячи душ, что стекались денно и нощно, секунда за секундой, в ее царство.

Среди этих тысяч немногие вызывали ее интерес. «Мертвые знают все, но им наплевать», как говорит пословица, и мертвый принц во всей своей красе не менее мертв, чем мертвый дворник, золотарь или резчик сувенирных ложек. Разнообразие мертвых не слишком велико, и Хель давным-давно научилась не обращать на них внимания.

Но эти были иными. Двое незваных гостей глубоко в ее владениях. Через бескрайнюю равнину ее живой глаз видел их подписи как две колонны цветного дыма. Одного этого хватило, чтобы пробудить ее любопытство. К тому же фиолетовый след казался странно знакомым. Но с ними было что-то еще — что-то, что дразнило ее зрение подобно солнечному лучу на осколке стекла…

Солнечному лучу? Стекла? Да, Хель помнила солнечный свет. Она помнила, как они отняли его у нее, как сослали сюда, где ничто не меняется, не живет, не растет, где день и ночь одинаково никакие в вечном трупном сиянии мертвых.

Но кто они? Асы, разумеется. Асы, Горящие, добрый народец, боги. Они обещали ей царство, достойное королевы, и вот что она получила!

Конечно, с тех пор утекло немало веков, и она считала, что асы давно исчезли.

Но если теплокровное зрение не обмануло ее, выжили по меньшей мере двое. Хель почти пылко вскочила, держа в живой руке веревку из чар, и по единому слову пересекла бескрайнюю пустыню.

Мэдди первой увидела ее. Проснувшись от тревожных снов в своем укрытии между камней, она ощутила чье-то холодящее присутствие и, открыв глаза, увидела женский профиль с зелеными глазами, высокими скулами и волосами, блестящими, как вороново крыло. Она на миг задохнулась от красоты женщины, после чего та повернулась — и иллюзия рассеялась.

Хель заметила выражение лица Мэдди и улыбнулась впервые за пятьсот лет.

— Все правильно, девочка, — мягко сказала она. — У смерти два лика. Один из них вдохновляет поэтов и любовников, воины кладут за него головы… Но есть и другой лик. Могила. Черви. Гниль. — Она насмешливо опустилась в реверансе, припадая на иссохшую ногу. — Добро пожаловать в Хель, девочка.

Ванов не было уже больше часа. Этель наблюдала за их уходом с непривычной отрешенностью и неожиданной уверенностью, что они отправились за едой. Она чувствовала себя очень странно и очень спокойно. Сидя за туалетным столиком и глядя в зеркало, она пыталась понять, что же все-таки произошло.

За последние двадцать четыре часа с Этель случилось больше событий, чем за всю ее жизнь до этого. Она видела богов в сражении; женщин, бывших дикими зверями; ее мужем завладел нечестивый дух; в ее дом вторглись; ее собственность конфисковали; ее жизнь повисла на волоске.

Этель знала, что должна что-то чувствовать. Возможно, страх. Горе. Тревогу. Облегчение. Ужас от неестественности происходящего. Но ничего такого Этельберта не чувствовала. Вместо этого она изучала свое лицо в зеркале туалетного столика, что не входило в ее привычки. Но в этот день ее словно вынудили смотреть — не из тщеславия, а, скорее, из любопытства, — в поисках каких-либо видимых признаков перемены, которая ощущалась внутри.

«Я чувствую себя иначе. Я стала другой».

Она переоделась в платье из простой коричневой фланели — не дешевое, но и недостаточно хорошее, чтобы соблазнить волшебниц, — умылась, расчесала длинные волосы. Лицо ее было чистым и не нарумяненным, отчего она казалась моложе, глаза — обыкновенные по сравнению с глазами Фрейи или Скади — ясными и серьезными, золотисто-карими. Она не стала красавицей, но и не была прежней уродливой Этель Гудчайлд, которая чуть не прожила жизнь синим чулком, несмотря на все отцовские денежки.

«Как удивительно странно и безмятежно», — думала Этель. И как странно, что добрый народец исцелил ее. Возможно, оттого она и стала неестественной, отмеченной неким образом их прикосновением. Несомненно, она не чувствовала никакого отвращения, которое, знала, должна чувствовать. Напротив, ее переполняло что-то вроде благодарности, странно похожей на радость.

Этельберта как раз собиралась выйти, думая, что утренняя прогулка поможет ей немного успокоиться, когда во входную дверь постучали. Открыв ее, она увидела Дориана Скаттергуда, растрепанного, очумелого, краснолицего, почти рыдающего от желания поведать свою историю кому-нибудь — кому угодно, — кто сможет поверить.

Он рассказал ей, что бежал всю дорогу от холма Красной Лошади, потом затаился, пока не уверился, что опасность миновала, а вернувшись, обнаружил изуродованные тела Одуна Бриггса и Джеда Смита рядом с открытым Оком. Пастора и Адама и след простыл. Он увидел шестерых ванов, быстро идущих по дороге на Мэлбри, и спрятался за изгородью в поле, пропуская демонов.

— Я ничего не мог поделать, — жалко произнес Дориан. — Я бежал, я спрятался…

— Мистер Скаттергуд, — твердо сказала Этель, — вам лучше зайти. Слуги явятся в любую минуту, а вам, я уверена, стоит выпить чаю, чтобы успокоить нервы.

Дориан с отвращением подумал о чае и тем не менее вошел, зная, что если кто в Мэлбри и поверит ему, так это Этельберта.

И она поверила. Понукая его, когда он запинался, она вытянула всю историю: женщина-волчица, два убийства, одержимость Ната неведомыми силами, исчезновение Адама Скаттергуда.

Когда Дориан закончил, она поставила чашечку на фарфоровое блюдце и долила немного горячей воды в чайник.

— Как вы думаете, куда отправился мой муж? — спросила она.

Дориан был озадачен. Он ожидал слез, злости, возможно, чего-то вроде истерики. Он ожидал, что она станет винить его за бегство — сам он себя, конечно, винил. Необходимость исповедаться была одной из причин, почему он первым делом помчался в пасторский дом. Дориану никогда не было особого дела до Ната Парсона, но это не значило, что его надо было оставить на произвол судьбы. То же относится и к остальным, думал он. А Адам — его собственный племянник, пресвятые законы… Дориан глубоко стыдился, что убежал.

— Они пошли в холм, госпожа, — сказал он. — Это точно. И ваш муж тоже. Они шли по чьим-то следам…

— Девочки Смита, — заметила Этель, разливая чай.

— Да, и ее друга. Того, что сбежал.

Этель кивнула.

— Я знаю, — сказала она. — Я иду за ними, мистер Скаттергуд.

— За ними? — Все ясно, она рехнулась. Отчасти это успокоило его. Странная безмятежность Этель начинала действовать ему на нервы. — Но, миссис Парсон…

— Послушайте, — перебила она. — Что-то случилось со мной сегодня. Прямо здесь, во дворе. Это было как вспышка, как гром среди ясного неба. Только что жива — и уже ускользаю во тьму. Я кое-что видела, понимаете. То, во что вы едва ли поверите, даже во сне.

— Во сне? — переспросил Дориан. Сны не те увеселения, которым предавались респектабельные жители Мэлбри. Он подумал, не ударили ли Этель Парсон по голове, и пожалел, что пришел к ней. — Так может, вы спали? Во сне случаются всякие странные вещи, опасные вещи. А если вы к ним не привыкли…

Этель нетерпеливо фыркнула.

— Я была мертва, мистер Скаттергуд. Мертва и на полпути в Мир мертвых, когда асы вернули меня к жизни. По-вашему, я боюсь дурных снов? По-вашему, я чего-то боюсь?

Беспокойство Дориана переросло в тревогу. Его опыт общения с полоумными особами был невелик, и, будучи неженатым, он понятия не имел, что делать с Этель.

— Э-э-э… миссис Парсон, — слабо произнес он. — Вполне естественно, что вы вне себя от горя. Как насчет отдыха и нюхательных солей?

Она с жалостью посмотрела на него.

— Я была мертва, — тихо повторила Этельберта. — Люди разговаривали подле мертвых тел. Говорили то, чего не должны бы. Были менее осторожны. Я не претендую на понимание всего, что происходило. Дела асов нас не касаются, и я не хотела, чтобы мы встряли в них, но, боюсь, уже ничего не попишешь. Они исцелили меня. Они подарили мне жизнь. Неужели они считали, что я продолжу жить, словно ничего не произошло? Рукоделие, стряпня и чайник на плите?

— О чем вы? — не понял Дориан Скаттергуд.

— О том, — ответила Этель, — что где-то в Подземном мире мой муж и ваш племянник еще живы. И что если мы собираемся их найти…

— Найти их? — переспросил Дориан. — Это не то же самое, что потерять вязание, миссис Парсон…

Она вновь заморозила его взглядом.

— У вас есть собака, мистер Скаттергуд?

— Собака?

— Да, мистер Скаттергуд. Собака.

— Н-нет. — Он был захвачен врасплох. — Это важно?

Этель кивнула.

— По всей видимости, под холмом сотни коридоров. Нам нужна собака, чтобы отыскать их след. Ищейка с хорошим нюхом. Не то нам придется остаток жизни бродить в темноте.

Дориан в изумлении уставился на нее.

— Вы с ума сошли, — наконец сказал он.

— Совсем наоборот, — возразила Этель. — Итак, нам нужна собака, лампы и припасы. Или я сама все раздобуду, если вы предпочитаете оставаться здесь.

Дориан возражал меньше, чем она ожидала. Во-первых, он радостно ухватился за возможность искупить свое поведение на холме. Во-вторых, рехнулась Этель или нет, она была полна решимости, и он не мог отпустить ее одну. Одолжив лошадь и двуколку пастора, Дориан оставил Этель собираться — почти не смея надеяться, что она передумает, — и через час вернулся с двумя мешками с едой и самыми нужными вещами; на сиденье рядом с ним восседала маленькая черная пузатая хрюшка.

Этельберта с некоторым сомнением осмотрела черную свинью. Но Дориан был непреклонен: свиньи — его хлеб, и он всегда верил в их превосходный ум. Черная Нелл, пузатая свиноматка, которая вызвала скандал годы назад, в свое время прекрасно искала трюфели, была верной и умной и охраняла ферму не хуже любого пса.

Эта новая хрюшка происходила от самой Нелл, хотя Дориан никогда не упоминал об этом, как и о сломанной рунной метке, что украшала ее мягкое брюшко белым пятном. Напротив, он замазывал метку дегтем (как когда-то его мать раскаленным железом и сажей скрыла метку на плече своего младенца) и не жалел об этом.

— Лиззи отведет нас куда надо, — произнес Дориан. — Лучшей ищейки у меня не было. Она способна унюхать картофелину за сотню ярдов, трюфель — за милю. Никакой пес с ней не сравнится. Даю вам слово.

Этель нахмурилась.

— Что ж, если никого лучше вы не нашли…

— Лиззи — самая лучшая. Никаких сомнений.

— В таком случае, — сказала Этель, — нельзя терять время. Покажите ей след, мистер Скаттергуд.

Десять минут, плюс подкупить парой яблок и картофелин, дать хорошенько обнюхать сброшенную куртку Ната Парсона — и Толстуха Лиззи уверенно натянула поводок. Ее глаза сверкали, пятачок дергался, она хрипло похрюкивала от возбуждения. Дориан еще никогда не видел никого столь похожего на говорящую хрюшку.

— Она чует след, — заметил он. — Послушайте, миссис Парсон. Она еще никогда меня не подводила. Предлагаю идти за ней, и если я ошибаюсь…

— Если вы ошибаетесь, то мой муж и ваш племянник вскоре станут обедом волчицы.

— Да, конечно. — Он посмотрел на пузатую свиноматку, которая едва не приплясывала от нетерпения. — Но я знаю свою Лиззи. Она не обычная свинка. Она из потомков Черной Нелл, а по той линии у меня еще ни разу не родилось поросенка, который не был бы вдвое умнее любого другого. Предлагаю дать ей себя проявить. В любом случае, с ней наши шансы будут выше, чем без нее.

Вот так и вышло, что Этель Парсон и Дориан Скаттергуд отправились за Толстухой Лиззи по дороге через поля к холму Красной Лошади, что еще до полудня они вошли в Подземный мир и, запалив лампу, чтобы осветить дорогу, ступили на покатый путь в неизвестное.

На пороге другого мира Локи и Мэдди встречали самый короткий час в своей жизни. Со всех сторон их окружала река Сон — ширь столь громадная, что оба берега терялись вдали. Река была испещрена островками, утесами и скалами, какие-то дрейфовали, какие-то стояли на месте, на самом большом вздымалась Черная крепость Нижнего мира.

Над их головами кружили пурпурные облака, точно шерсть наматывалась на невидимое веретено.

У ног лежала Черная крепость, которая, как Мэдди теперь видела, была вовсе не крепостью, а огромной воронкой со стальными краями, из которой тысячи тысяч галерей смотрели вверх и вниз. Вдоль каждой галереи тянулись запертые двери, клетки, темницы, камеры, склепы, лестничные колодцы, забытые переходы, темные гроты, затопленные коридоры, полые пространства и гигантские копательные машины. Нижний мир — это сточная яма для всех злых мыслей, всех подавленных страхов и переживаний, всех военных преступлений, всего насилия над надеждами и добром. Он всегда расширяет свою территорию, зарывается все глубже и глубже в темное сердце мира, вгрызаясь в неистощимую материнскую жилу всего дурного.

Из воронки доносился скрежет машин, казалось, что это великаны перемалывают каменные глыбы собственными зубами. Перекрывая этот шум, голоса бесчисленных мертвецов грохотали, как кузница Джеда Смита, но бесконечно громче.

— Боги! — сказала Мэдди. — Я никогда не воображала ничего настолько огромного…

— Да, и это притом, что у тебя не такое уж богатое воображение, — съязвил Локи, сунув руки в карманы. — Попытайся представить, какой я увидел ее в дни после Рагнарёка. Если тебе кажется, что она паршиво выглядит отсюда, попробуй забраться глубже, скажем, на тысячу уровней. Поверь мне, там все становится чертовски воображаемым…

— Не понимаю, — призналась Мэдди.

Локи, похоже, что-то искал, и явно с возрастающим беспокойством. Он порылся в скрытых карманах, в поясе, за обшлагами и выругался, когда так и не нашел искомое.

— Что такое? — спросила Мэдди. — Что ты потерял?

Локи с облегчением усмехнулся. Он залез за ворот рубашки и вытащил что-то вроде часов на цепочке, надевающихся на шею.

— Вот, — ответил он. — Это хронометр Хель. Время здесь не соблюдает обычные правила — минуты могут оказаться часами или даже днями снаружи, — а нам надо точно знать, сколько у нас осталось.

Мэдди с любопытством посмотрела на хронометр. Он немного напоминал карманные часы, хотя ничего подобного девочка никогда не видела. На черном циферблате не было часовых делений, красные стрелки показывали только минуты и секунды. Сложный механизм вертелся и крутился в оправе из стекла и серебра.

— Что это за часы? — спросила Мэдди.

Локи усмехнулся.

— Часы смерти, — ответил он.

Часы смерти начали свой отсчет. Мэдди обнаружила, что не в силах отвести взгляд от красных стрелок, отмеряющих час.

— Ты правда думаешь, что Хель сдержит слово? — поинтересовалась она. — Почему бы ей не бросить нас здесь?

— Слово Хель — гарантия равновесия царства Хель. Нарушить его — значит отказаться от своей нейтральной позиции, а это последнее, что она может себе позволить здесь, на краю Хаоса. Поверь, если она пообещала нам час… — Локи снова глянул на часы смерти. Обратный отсчет показывал пятьдесят девять минут.

Мэдди с любопытством посмотрела на него.

— Ты выглядишь иначе, — заметила она.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Локи.

— Но твое лицо и одежда…

Мэдди пыталась выразить то, что видела. Все равно что смотреть на отражение в воде, которая постепенно успокаивается. Пока она наблюдала, образу Локи словно прибавили резкости: все тот же узнаваемый Локи с огненными волосами и изуродованными губами, но Локи, как его нарисовал бы некий потусторонний художник, — с цветами, неизвестными в палитре природы.

— И твои чары, — внезапно поняла Мэдди. — Они больше не перевернуты.

— Так и есть, — подтвердил Локи. — Это потому что здесь я в своем истинном обличье, а не в форме, которую был вынужден принять, когда вернулся в Надземный мир.

— В твоем истинном обличье? — переспросила Мэдди.

— Слушай, это Нижний мир, — нетерпеливо сказал Локи. — Сюда в обычном виде не заявишься. Вообще-то, пока мы говорим, наши тела лежат в Хель, связанные с жизнью тончайшей из нитей, они ждут нашего возвращения. Осмелюсь предположить, что если мы собираемся воссоединиться с ними…

— Хочешь сказать, это… это не мы?

Мэдди опустила взгляд и с испугом обнаружила, что тоже изменилась. Ее пристойно заплетенные волосы расплелись, обычную одежду сменила подпоясанная кольчуга совершенно неприличной, на ее взгляд, длины. Остальной одежды, куртки и мешка и след простыл.

— Наши мешки! — с внезапным страхом воскликнула она. — Шепчущий!

Во владениях Хель она забыла о нем, теперь же была полна тревоги. Мэдди осознала, что не слышала его голоса с тех пор, как Хель нашла их в пустыне. Тогда его нес Локи, но она не помнила, чтобы Шепчущий был с ним после того, как они вошли в залы Хель.

Девочка повернулась к нему и с подозрением спросила:

— Локи, что ты сделал с оракулом?

Локи прикинулся обиженным.

— Разумеется, спрятал. А что? По-твоему, здесь он был бы в большей безопасности?

Разумно, подумала Мэдди. И все же продолжала беспокоиться. Если Один как-то последовал за ними…

— Идем, — нетерпеливо приказал Локи. — Само наше присутствие здесь вызывает обширные разрушения, и чем дольше мы здесь будем, тем больше шансов привлечь нежелательное внимание. Пожалуйста. — Он снова проверил часы смерти на шее. — Ты же не хочешь оказаться здесь, когда наше время — всего пятьдесят семь минут — выйдет?

Он прав, подумала Мэдди. С чего ей ему не доверять? Он рисковал жизнью, чтобы завести ее так далеко. И все же что-то было в цветах Локи, цветах таких ярких, что ей не понадобилось истинное зрение, чтобы видеть его мысли. Возможно, это часть пребывания в обличье, но все здесь казалось ярче и четче, чем где-либо еще. Щурясь на Локи, Мэдди видела его страх, серебристую прожилку в подписи, рядом с которой бежало что-то еще: нить чего-то темного и неясного, словно мысль, которую ему самому не хотелось признавать.

Хотя поворачивать назад было слишком поздно, сердце Мэдди заледенело от дурного предчувствия, потому что она узнала эту туманную нить. Она видела ее столько раз прежде: у Адама Скаттергуда и его друзей, у Ната во время проповеди, у бедного Джеда Смита. Это был до боли знакомый признак, но обнаружить его сейчас, в чарах Локи, означало, что что-то уже не так.

Темная нить была признаком неискренности. Неизвестно почему, но Обманщик лгал.

Локи говорил, что пространство здесь совсем иное, чем в других местах, и теперь Мэдди поняла, что он имел в виду. Она успела лишь осознать, что они падают, прежде чем поняла, что то, что она приняла за гигантскую воронку, уходящую к центру земли, в действительности ничем подобным не являлось. Само понятие «вниз», которое она доселе принимала на веру, было в то же время вбок, вверх и даже внутрь, а Мэдди при этом находилась на ступице гигантского живого колеса пространства — вихря, в каждой спице пересеченного галереями, кратерами и расселинами, которые разбегались во все мыслимые стороны в темноту.

— Почему он существует? — крикнула девочка Локи, пока они падали.

— Кто существует?

— Этот мир. Он попросту невозможен.

— И да и нет, — бросил Локи через плечо. — В Срединных мирах, где правит Порядок, он невозможен. А где правит Хаос — ты и половины еще не видела.

Мэдди теперь понимала, что они не падают, хотя другого слова, чтобы описать траекторию их с Локи полета, было не подобрать. Обычно путешествие идет по предписанному маршруту. Существуют правила касательно пространства, времени и расстояния: один шаг следует за другим, как слова в предложении. Но сейчас они с Локи странствовали совсем иначе. Не совсем падали, не бежали, не стояли, не плыли и даже не летели. Они не покрывали расстояние и все же двигались быстро, как во сне. Сцены из окружающего мира мелькали мимо них, точно страницы, наугад переворачиваемые в какой-то книге с картами мест, которые никому в здравом уме не захочется посетить.

— Как у тебя получается? — спросила Мэдди, перекрикивая шум.

— Что получается? — не понял Локи.

— Это место — ты его как-то меняешь. Двигаешь все вокруг.

— Я тебе уже говорил. Это место — сон. Тебе что, никогда не снился сон, в котором ты знала, что спишь? Разве ты никогда не думала «я сделаю это, я пойду туда» и во сне все становилось по твоему желанию?

Тысяча карт, и каждая усеяна тысячей тысяч пещер, ущелий, котловин, катакомб, темниц, пыточных камер и клеток. Щурясь, Мэдди видела пленников, точно пчел в улье, цвета их напоминали далекий дым, гул их голосов — хлопья пепла, взмывающие в апокалипсическое небо.

— Погоди-ка, — сказал Локи. — Кажется, я нашел кое-кого.

— Кого?

— Сновидцев.

Сейчас, с ясностью, превышающей Беркану, Мэдди обнаружила, что может фокусироваться на отдельных пленниках и том, что их окружает, что может четко видеть их лица, невзирая на расстояния между ними. Лица наугад мелькали сквозь вертящуюся дурноту. Вопящие лица, обрывки кошмаров, машины, перемалывающие кости, ковры, сотканные из человеческих хрящей, сны об огне и сны о стали, сны о раскаленном железе и о медленном расчленении, сны о кровавых орлах и о пожирании заживо крысами, сны о змеях, и о гигантских пауках, и безголовых трупах, которые все еще как-то живы, и об озерах личинок, и о нашествиях муравьев-убийц, и о внезапной слепоте, и об ужасных болезнях, и о маленьких острых предметах, воткнувшихся в подошвы ног, и о привычных вещах, отрастивших зубы…

— Осталось пятьдесят три минуты, — заметил Локи. — И, ради богов, перестань пялиться. Разве ты не знаешь, как невежливо подсматривать чужие сны?

Мэдди зажмурилась.

— Так это все сны? — тихо уточнила она.

— Сны, наваждения, эфемеры. Просто не вникай.

Мэдди снова открыла глаза.

— Но, Локи, здесь, наверное, миллионы людей. Миллионы пленников. Как же мы найдем моего отца?

— Доверься мне.

«Проще сказать, чем сделать», — подумала девочка и еще крепче ухватилась за руку Локи, стараясь не представлять то, что случится, если он решит попросту оставить ее здесь. Лицо его было застывшим, все веселье испарилось. Фиолетовая подпись, и так неизменно яркая, засверкала столь отчаянно, что Мэдди едва видела его сквозь сияние.

Как в волшебном фонаре, картинки Нижнего мира мелькали вокруг них. Видения становились все ужаснее: твари с кишками снаружи тел, из раздутых опухолей сочится яд, поля плотоядных растений, гудящих и напевающих на яростном ветру, машины с промасленными, сросшимися щупальцами, на конце которых — металлические лезвия, режущие и полосующие…

— Так-так, — произнес рядом Локи. — Держись, Мэдди, за нами гонятся.

И прежде чем Мэдди успела оглянуться (впрочем, она все равно не знала, в каком направлении смотреть), Локи еще прибавил скорости, и сцены вокруг них размылись и замелькали.

— Кто гонится?

— Просто не смотри.

Конечно, Мэдди его не послушалась, о чем через мгновение пожалела.

— Черт побери! — выругался Локи. — Я же говорил не смотреть.

Тварь была невероятно огромной, размером с дом, по прикидкам Мэдди, с головой угря и рядами зубов — по меньшей мере, дюжинами рядов, подумала девочка — вокруг похожей на пещеру глотки. Тварь двигалась в тишине, точно пуля. Несмотря на весьма натуральные с виду зубы, ее тело (если это было тело), казалось, состояло лишь из полос, ветвей и световых подписей.

— Боги, кто она? — выдохнула Мэдди.

— Не она, а они.

— Они?

— Эфемеры. Не смотри.

— Но она нас догоняет.

Локи зарычал.

— Не смотри на них, не думай о них. От этого они становятся только сильнее.

— Но как?

— Боги, Мэдди, разве я тебе не сказал? — Он бросил настойчивый взгляд на тварь, что гналась за ними. — Здесь все возможно. Сны, бред, грезы. Мы воплощаем их в жизнь. Мы наделяем их силой.

— Но мы призраки. Ну конечно. В каком-то сне. Ничто не может повредить нам — они нереальны…

— Нереальны? — Локи трескуче рассмеялся. — Послушай, Мэдди. Привычная тебе реальность просто неприменима в Нижнем мире. Мы не призраки. Это не сон. И они могут навредить нам. Реально.

— Ой!

— Так что вперед.

Каждый шаг стал бесконечно длинен, продвигая их все дальше и глубже в яму Нижнего мира. Мэдди оглянулась на преследователя и увидела тоннель с концентрическими кругами огней из острого, точно нож, металла. Тоннель трясло, по нему пробегали кольцевые волны, он сглатывал и скрежетал подобно живому механизму.

Ей понадобилась секунда или две, чтобы осознать: тоннель — это пасть твари.

— Она догоняет, — сообщила девочка. — И становится больше.

Локи выругался. Похоже, они замедлили ход, и Мэдди почти видела, что Локи делает, когда листает Нижний мир, точно страницы книги. Желтое небо, проливающееся серой на созданий, которые корчатся на голом каменном полу. Женщина, подвешенная за волосы над ямой, полной ножей. Мужчина, пьющий из реки с кислотой, которая разъедает его губы и подбородок, сдирает кожу и обнажает кости — а он все пьет. Мужчина, чьи ноги раздулись, как у слона. Маленькие длинноногие создания с множеством конечностей, похожие на сочлененные деревья, ползущие вдоль стен и чирикающие в металлическом коридоре с рядами дверей в форме демонических ртов.

— Они еще там?

Мэдди поежилась.

— Притормози их, — велел Локи. — Я пытаюсь сосредоточиться.

— Притормозить? Но чем?

— У тебя ведь есть оружие? Вот и используй его.

Оружие? Мэдди посмотрела на свои пустые ладони. Что ж, вероятно, у нее есть какое-нибудь мысленное оружие, но явно ничего, что задержит ходячую гору за их спиной. Локи остановился на сцене, которая представляла собой широкий квадратный проход, вымощенный большими плоскими камнями. В каждый камень была вделана крохотная решетка из черного металла. Из некоторых окошек доносились звуки: рыдания, стоны, вопли, — и далеко не все они были человеческими.

Тварь — или твари, — которая преследовала их, заполнила коридор. Она снова изменила размеры, чтобы поместиться, и теперь Мэдди видела, что она и вправду состоит из тысяч созданий, разлетающихся и собирающихся вместе в непрерывном движении. Локи назвал их эфемерами. Мэдди они казались тонкими волокнами живого света, паразитами, кишащими в пространствах между мирами. Она знала, что, если хоть одно коснется ее, они смогут содрать плоть с костей, уничтожить ее, зарыться под ногти, поплыть по кровяному руслу, вгрызться в поры, пробиться к спинному и головному мозгу. А тут их миллионы.

Что делать?

Эфемеры, похоже, почувствовали замешательство Мэдди. Иллюзия единого существа распалась, и теперь твари были повсюду, впереди и позади, заполняли коридор от пола до потолка, извиваясь, ползли, точно смертоносные личинки.

Глядя на Локи, Мэдди видела, что тот бросает руны, бросает их очень быстро и настойчиво в своем ловком и порхающем стиле. Пока она наблюдала, коридор слегка изменил форму, его цвет стал из железно-серого серым, как грозовое облако. Металлические решетки отверстий, вырезанных в камне, тоже чуть изменили форму, став из квадратных прямоугольными…

— Готово, — сказал Локи. Он упал на колени у одного из окошек и кончиками пальцев нашарил край решетки.

Наступающие эфемеры, похоже, все поняли. Они стали двигаться еще быстрее и полезли к нему, волокна развалились на крошечные частицы, которые, как блохи, скакали по голому камню.

Локи дернулся, но продолжал работать.

— Прогони их от меня, — прошипел он Мэдди, не сводя глаз с решетки.

Мэдди открыла рот, чтобы возразить, но ее остановила картинка. Она представила, как эти создания набиваются ей в рот, ползут по горлу, наполняют ее, как бурдюк, своей вонью гнилого мяса, — и плотно сжала губы.

«Как? — размышляла девочка. — Как остановить чудовище, которое может быть чем угодно, принимать любую форму?»

Здесь все возможно.

«Все, что угодно?» — подумала Мэдди.

Она снова посмотрела на свои пустые руки. Меньше чем в длине копья в воздухе кишмя кишели эфемеры. К Локи они были даже ближе. Чувствуя его целеустремленность, они скапливались вокруг его головы подобно волне…

Мэдди глубоко вздохнула, собирая все чары для удара. Ее цвета посветлели, из красновато-коричневых стали ослепительно оранжевыми, сгустки энергии потрескивали на кончиках ее пальцев и ладонях. Она поискала руну, которая сможет остановить нападающих. Под руку подвернулась Юр, Защитница. Удерживая ее образ в сознании, девочка закрыла глаза перед волной эфемеров и бросила в них руну изо всех сил.

Раздался треск, как щелчок хлыста, и запахло гарью.

Открыв глаза, Мэдди увидела, что вокруг них с Локи возник купол красного света шести футов в диаметре и что эфемеры карабкаются, но соскальзывают с него. Он был тонким, с поверхностью нежной и радужной, как у мыльного пузыря в день стирки, но держался. Мэдди наблюдала, как, где бы эфемеры ни касались его, их легкие тельца хрустели и исчезали, оставляя клочок мыльной пены на поверхности щита.

— Получилось, — недоверчиво сказала она. — Ты видел? Ты…

Но Локи не тратил времени на поздравления. Используя Тюр как рычаг, он сумел приподнять решетку и отодвинуть ее в сторону. Внизу разверзлась мертвая чернота. Поспешно свесив ноги в дыру, Локи приготовился нырнуть в пустоту.

— Мой отец там? — спросила Мэдди.

— Нет, — ответил Локи.

— Тогда что мы?..

— Щит долго не протянет, — мрачно предсказал Локи. — И если ты не хочешь торчать здесь, когда он лопнет, советую заткнуться и следовать за мной.

С этими словами он втиснулся в дыру и исчез из виду. Звука падения не было слышно. Внизу не было ничего, кроме тьмы.

— Локи? — крикнула девочка.

Никто не ответил.

В этот миг Мэдди заледенела от страха. Локи перехитрил ее? Он сбежал? Она уставилась в пустую дыру, отчасти ожидая увидеть, как волна эфемеров выплеснется из ямы у ее ног.

Лишь тишина. «Доверься мне», — говорил Локи. Но он ей лгал. И теперь Мэдди вспомнила слова оракула: «Я вижу предателя у ворот».

Локи — предатель?

Есть лишь один способ узнать это.

Закрыв глаза, Мэдди прыгнула.

В падении не было никакого смысла. Из коридора в камеру под ним Мэдди перешла за один шаг и несколько долгих секунд оставалась в полной темноте; ничего не было под ногами, и ничего не было над головой, и не было ни намека — даже эха — на то, чего ей ожидать.

— Локи? — прошептала Мэдди в темноте.

А потом бросила Сол, Яркую, — и пространство залило ослепительным светом.

Мэдди стало легче, когда она увидела, что Локи все еще здесь. Они стояли на узком выступе, глядя на кусок скалы размером примерно с амбарную дверь. Он висел в пространстве над пропастью, которая поглотила свет Сол и ничего не вернула, кроме пустоты. Скала медленно вращалась примерно в пятидесяти футах от них, и теперь Мэдди видела, что в нижнюю поверхность камня вделаны цепи, на которых болталась пара пустых кандалов.

Но по-настоящему внимание Мэдди привлекла тварь, которая цеплялась за поверхность скалы. Огромная змея, чья чешуя мерцала всеми вообразимыми оттенками черного, глаза ее электрически светились, а кольца дважды обвивали крутящуюся скалу и уходили вниз, в темноту.

Змея перехватила взгляд Мэдди и открыла пасть. Даже на таком расстоянии от вони ее яда у девочки заслезились глаза.

— Не бойся, — сказал Локи. — Ей не покинуть скалу.

Мэдди уставилась на него.

— Откуда ты знаешь?

— Доверься мне. Я знаю. Пошляйся с местными годик-другой и начнешь собирать сведения такого рода. — Сузившимися глазами он смотрел на вертящуюся змею. — Вообрази, Мэдди, если сможешь. Быть прикованным к этой скале, вверх ногами, с этой тварью… — Он поежился. — Теперь ты понимаешь, почему я был готов почти на все, лишь бы освободиться?

Словно услышав это, змея зашипела.

— Знаю, знаю, — продолжал Локи. — Но у меня правда не было выбора. Я знал, что один сумею спастись: Нижний мир большое место, и им понадобились бы века, чтобы обнаружить, что я пропал, — но если бы я попытался освободить и тебя…

— Прошу прощения, — перебила Мэдди. — Ты что, разговариваешь со змеей?

— Это не просто змея, — возразил Локи. — Мэдди, позволь представить тебе Йормунганда, в благовоспитанных кругах известного также как Мировой змей, Погибель Тора или Дракон в корнях Иггдрасиля. Это мой сын.

В Крае Света, в тайном зале Универсального города шла важная дискуссия. Совет двенадцати уже несколько часов обсуждал неприятные новости с далекого Нагорья.

В связи с тревожными сведениями Совет был созван с поспешностью, которая многим казалась неподобающей. В обычных обстоятельствах сначала провели бы несколько предварительных совещательных встреч, неделю молились бы и постились, долго бы медитировали над элементарными, промежуточными и продвинутыми состояниями Блаженства и, наконец, собрали бы старших братьев, вооруженных Словом, из чьих обученных рядов и избрали бы двенадцать членов, чтобы воззвать к Безымянному.

Данное же сборище было организовано за несколько дней, что, по мнению его спикера, почетного магистра номер 369 (маленького восьмидесятилетнего старичка в алой мантии, который на положенном по статусу троне казался крохотной обезьянкой), свидетельствовало о нарочитой поспешности, которая была равно опасной и недостойной.

Остальные, однако, с ним не согласились, и в результате церемонии были сведены к минимуму, а двенадцать членов — все высокопоставленные руководители Ордена — избраны жеребьевкой, дабы разделить честь Общения.

В их число вошли сам почетный магистр, его коллега магистр 73838, всего лишь младший, семидесяти пяти лет, несколько других магистров разного старшинства, в том числе самый старый член Ордена, магистр номер 23.

Присутствующие постились, молились и очищались. Все произнесли соответствующие гимны и глубоко помедитировали над Словом. Теперь они собрались в Зале Совета, большой аудитории в центре Универсального города, где дюжина рядов пустых скамей окружала единственный массивный стол переговоров из тяжелого резного дуба.

Как и многие наиболее тайные ритуалы Ордена, Общение с Безымянным было не слишком захватывающим зрелищем. Любой наблюдатель счел бы его ужасно скучным: всего лишь двенадцать стариков в красных мантиях сидят вокруг стола, а в центре — Хорошая Книга на подставке. Некоторые как будто спали. Это вполне мог быть скучный семинар с преподавателем, сгорбившимся над кафедрой в пыльном послеполуденном свете.

Даже Слово, произнесенное через час одновременно всеми, кто сидел за столом, зритель мог легко пропустить. Лишь воздух задрожал, словно ребенок пустил блинчик по глади мира, и расходящаяся рябь побежала по нему до самого дальнего края.

Магистр номер 23 почувствовал его первым. Он был самым старым членом Совета двенадцати, сухим и сморщенным, как зимнее яблоко, и, по слухам, мог проследить свою родословную вплоть до самого детства Ордена.

«О Безымянный», — сказал он, и дрожь пробежала по присутствующим за столом, когда они — хоть и испытали Общение не менее дюжины раз за свою жизнь — столкнулись с тем же ощущением, которое едва не сломало Элиаса Рида.

Конечно, эти люди — старшие Ордена, есть разница. И все же даже магистр 23 ощутил тяжелый груз на плечах, когда ледяное присутствие Безымянного вошло в его сознание.

«Я СЛЫШУ ВАС», — произнес Голос, который эхом отозвался в голове каждого члена Совета двенадцати и от которого мурашки побежали по спине каждого магистра, экзаменатора или мелкой сошки Ордена.

Магистр номер 23 ощутил вес этого Голоса, точно навалившуюся гору. В глубине его сознания промелькнуло видение невыразимо дальнего берега владений Безымянного — места, где всецело царит Совершенный Порядок и Совершенное Блаженство отмеряется тем верным слугам, которые в состоянии его вынести.

Магистр гадал, сможет ли он вынести это. Даже после долгих медитаций он боялся, что его сознание суть полный Хаос. Страх, который он столь усердно прятал всю карьеру магистра, выскочил на поверхность, как гнилая пробка.

«О Безымянный! — подумал он. — Прости мои сомнения. И прости, что не сразу связались с Тобой по вопросу, который тесно Тебя касается. Один наш коллега уже умер — мы почувствовали это в Общении…»

В Голосе послышалось раздражение.

«Или вы надеялись стать бессмертными у Меня на службе?»

«Прости меня, — мысленно произнес магистр. — Но наш коллега захватил пленника, Генерала, врага, как он был уверен — самого Одина, которого мы почитали давно мертвым. Но наш коллега погиб, прежде чем этот человек был допрошен, и мы до сих пор не сумели выявить союзников врага, хотя нам кажется, что один из них может оказаться его единокровным братом Локи…»

«Я знаю, — перебил Голос. — Полагаю, вы вошли в Общение со Мной не только для того, чтобы сообщить сведения, которые Мне уже известны. Как продвигается дело?»

«О Безымянный! — продолжал магистр. — Наметились подвижки».

«Подвижки?»

Возникла пауза, во время которой у магистра волосы на загривке встали дыбом. Затем, запинаясь, он принялся объяснять: как человеческий пастор приобрел Слово в Общении с Элиасом Ридом, как они заключили союз с фейри и как даже сейчас гонятся за врагом, который пробирается к Нижнему миру…

«Но все в порядке, — поспешно произнес магистр. — Наш агент находится под контролем. Враг будет вовремя остановлен. Он будет…»

«Умолкни!»

Новая пауза, во время которой все двенадцать членов Совета почувствовали, как их мысли обыскивает некая сила, неизмеримо превосходящая их и совершенно безжалостная. По всему Краю Света побежала рябь: болели головы, резало в животах, взгляды скрещивались, и ощущение ледяной ярости прокатывалось по всем членам Ордена по мере того, как его Основатель искал — со все большей настойчивостью — необходимые ему сведения.

Обрывки образов мелькали в их сознаниях — образов, которые могли быть видениями, пророчествами или снами: женщина в волчьей шкуре, женщина с двумя лицами, холм, что ведет в Нижний мир, девочка…

«Я его не вижу. Он неясен. Земли Хаоса туманят Мне зрение…»

Образы остановились, и настал миг жуткого спокойствия…

«Я вижу его. Да. И…»

Возник очередной мучительный образ —

символ, начертанный темно-красным. Они ощутили его как знак силы, но даже магистр 23 медлил, не узнавая его. Безымянный, однако, отреагировал быстро.

Через мгновение внезапный ужасный взрыв прокатился по сознаниям членов Совета двенадцати. Одиннадцать из них тут же пали без чувств. Магистра 23 разбил тяжелый удар, и он умер на месте. Умы магистров 73838 и 369 были непоправимо повреждены, и у всех без исключения хлынула кровь из носа.

«Мошенники! — прошипел Безымянный. — Мошенники, бездари и лжецы!»

Во всем Ордене люди теряли сознание, головы болели, пожилые магистры непроизвольно облегчались, в то время как Голос Безымянного сполна выплескивал свое недовольство. Затем он вроде как немного успокоился. Смертоносная ярость его гнева превратилась в ледяное затишье.

Магистр 262 — единственный член Совета двенадцати, который остался в сознании, — прижал обе руки к кровоточащему носу.

«Что это, о Безымянный? — отчаянно думал он. — Что это значит?»

Повисла долгая, зловещая тишина. Затем Голос в его сознании смягчился до мурлыкания.

«Ничего не значит, — ответил Безымянный. — Это я тоже планировал».

И вновь магистр задрожал, когда Безымянный перетасовал умы всего Ордена, как если бы они значили для него не больше, чем колода карт. Образы мелькали в его сознании, слишком много, чтобы опознать: лица знакомые и незнакомые, пейзажи из ночных кошмаров.

Когда это закончилось, Голос снова заговорил и на этот раз обратился к магистру по его истинному имени.

«Форчун Гудчайлд, — произнес он, и все до единого члены Ордена услышали его истинное имя и задрожали. — Слишком долго ты сидел в уюте и самодовольстве здесь, в своей крепости в Крае Света. Слишком долго нянчил свою маленькую империю, забывая, кто на самом деле правит миром. Настало время доказать свою верность. Асы наконец проявили себя. Я знал, что так и будет. Я чувствую их присутствие. Поле боя избрано, черта подведена. Мы выступаем сегодня».

«Сегодня?» — прошептал магистр.

«Хочешь оспорить Мой план, Форчун Гудчайлд?» — спросил Безымянный.

«Нет-нет, — поспешно отрекся Форчун. — Конечно нет, о Безымянный. Просто… э-э-э… до долины Стронд месяц быстрого марша. Когда мы дойдем до нее…»

«Мы не идем в долину Стронд».

«А куда же мы идем?» — поинтересовался магистр, втайне думая: «Кретин, зачем ты спросил?»

Безымянный уловил его мысль, и на мгновение Форчун Гудчайлд съежился под весом Его ужасного веселья.

«Куда же еще? — ответил Голос. — В Нижний мир».

— Твой сын? — переспросила Мэдди. — О боги, да есть ли тут хоть кто-нибудь, кто не состоит с тобой в родстве, Локи?

Локи вздохнул.

— Видишь ли, я когда-то… увлекся… демоницей по имени Ангрбода. Она была оборотнем, порождением Хаоса, и любила экспериментировать. Результаты иногда получались… экзотическими, вот и все.

Гигантский змей поиграл челюстями. Он вонял страшнее, чем все, с чем Мэдди сталкивалась до сих пор: тяжелый дух яда, нефти и склепа. Глаза его походили на ямы с дегтем, тело было толщиной с человеческое.

Легенда гласила: Мировой змей когда-то был настолько большим, что только Единственное море могло вместить его; он вырос, опоясал Срединные миры и направился к Иггдрасилю, дабы грызть его корни. На самом деле он был меньше, и все же такой огромной змеи Мэдди в жизни не видела. В его злобных глазах светился беспокойный ум.

— Можно подумать, он понимает, — сказала девочка.

— Ну разумеется, он понимает, — откликнулся Локи. — Ты же не считаешь, что сторожить меня приставили тупое животное?

— Сторожить тебя? — удивилась Мэдди. — Ты что, был здесь пленником?

— Быстро же ты соображаешь, — раздраженно заметил Локи. — У нас осталось сорок восемь минут, — произнес он, глядя на часы смерти, которые Хель дала ему, — и если мне придется разжевывать всю ерунду по дюжине раз…

— Ладно, извини. Просто… если он твой сын, то почему?..

— Чувство юмора у них такое, — пояснил Локи. — Чтобы меня мучил мой собственный сын. Хотя, боюсь, отец из меня был никудышный…

Мировой змей снова поиграл челюстями.

— Да замолчи же, — приказал ему Локи. — Я ведь вернулся. — Он обратился к Мэдди: — Его кольца спускаются до самой реки Сон. Тебе когда-нибудь снились змеи? Да? Так это был Йормунганд или какое-либо его обличье, вползшее из мира грез в твое сознание. Вот как с его помощью я добрался до реки и сбежал в своем огненном обличье: сперва в Сон, а оттуда в живую плоть.

— Похоже, Змей этим не слишком доволен, — предположила Мэдди.

— Да. Ну. Я… — Локи выглядел смущенным. — Наверное, он злится потому… ну… я обещал освободить его, когда сбегу.

— Освободить его? — переспросила Мэдди. — Но мне казалось, ты говорил, что он охранял тебя.

— Какая ты умная! — огрызнулся Локи. — Забыла, что это крепость снов? В Нижнем мире ничто не имеет определенной формы. Все, что ты видишь, исходит из сознания тех, кто пленен здесь. В том числе и наш друг… — Локи указал на Мирового змея. — Итак, мы оба знаем, что я не люблю змей. А это — Нижний мир, где ночные кошмары становятся более или менее разменной монетой, и что может быть естественнее, чем назначить змею — да не просто какую-нибудь змею, а самого Мирового змея — моим стражем? Так что в некотором роде я привел его сюда или, по крайней мере, вызвал данное его обличье. И пока я не освобожу его — не верну в реальный мир, — он всего лишь очередной пленник. Навеки здесь. Как все.

Пока Локи говорил, Змей зашипел еще громче и капельки яда затуманили воздух.

— Ой, да прекрати ты! — рявкнул Локи. — Ты что, правда думал, что я отпущу тебя на волю после того, что стряслось в прошлый раз? В прошлый раз, — пояснил он Мэдди, — он не только изменил приливы Единственного моря, затопил Срединные миры, проглотил Громовержца, молот и все такое, но и к тому времени, как его взяли под контроль, прогрыз все Девять миров, усеяв их своими норами, чтобы армии Хаоса шли сквозь них, словно мыши сквозь кусок сыра из Райдингза… — Он обратил к Мировому змею сногсшибательную улыбку. — И все же, Йормунганд, сынок… Или мне называть тебя Йорги для краткости? Мне нравится Йорги. Звучит бодро и безопасно. Даже дружелюбно. Что скажешь?

Через головокружительное пространство, разделявшее их, Мировой змей выстрелил струей яда, но в Локи не попал, отбив лишь кусок скалы.

Локи робко улыбнулся Мэдди.

— Он милашка.

— Слушай, — сказала Мэдди, — мне очень нравится обходить твоих родичей, но разве мы не собирались освободить моего отца?..

— И мы его освободим при помощи Йорги.

Мэдди глянула на гигантского змея, который свивал кольца, все еще прикованный к скале.

— По-твоему, он поможет нам?

— Он помог мне. Если мы спустим его в Сон…

— В Сон? — удивилась Мэдди. — Но мне казалось…

— Ну не может же он спастись через Хель, — объяснил Локи. — Для этого нужно тело, естественно, и, насколько я знаю, запасного у нас нет.

— Ой!

На мгновение Мэдди пришла в замешательство. Она так сосредоточилась на самой идее спасения, что подобные практические вопросы просто не приходили ей в голову.

Локи знал это. Собственно, на это он и рассчитывал в своих отношениях с Шепчущим. Освободить Тора в Сон — это одно; но перевоплотившийся, жаждущий мщения Тор — нет, без этого Локи вполне может обойтись. И все же надо действовать по порядку, сказал он себе. Путь из Нижнего мира неблизкий, и даже Сон не лишен опасностей.

Локи как можно радостнее улыбнулся Йормунганду.

— Лучше поздно, чем никогда, — сообщил он.

Тварь тихо зашипела.

— Но ты не можешь его освободить, — запротестовала Мэдди. — Даже если забыть о вреде, который он способен натворить, прогрызая норы между мирами, разве он не разорвет тебя на части в тот же миг…

— Спасибо за беспокойство, — сухо поблагодарил Локи. Даже в собственном обличье лицо его было бледным. — А мне и в голову не пришло. Но поскольку, — он взглянул на часы смерти на шее, — у нас осталось сорок три минуты, у меня кончаются хорошие идеи. Что до вреда, надеюсь, он сможет послужить нам на пользу.

— Как?

— Ну, для начала отвлечет от нас внимание. Нижний мир не будет вечно помалкивать, знаешь ли, и как только почувствует разрушение, которое мы вызвали, то пошлет что-нибудь — кого-нибудь — на разведку. Надеюсь, к тому времени Йорги заметет здесь наши следы. Если я не ошибаюсь, он, по крайней мере, выиграет для нас немного времени.

— Понятно, — протянула Мэдди. — А если ты ошибаешься?

— Если ошибаюсь, — ответил Локи, — то долго беспокоиться никому из нас не придется. А теперь возьми меня за руку.

Мэдди повиновалась и почувствовала, как пальцы Локи сомкнулись. На мгновение ей показалось, что она смещается…

— Не отпускай, — предупредил Локи. — Ты же не хочешь оказаться поблизости, когда Йорги вырвется на свободу.

На крутящейся скале Мировой змей корчился и срывал с себя цепи. Вонь яда удвоилась, воздух нагрелся от испарений.

Вдруг, совершенно неожиданно, цепи исчезли.

Это выглядело почти смешно. Мгновение Йормунганд боролся с пустотой, его челюсти выгнулись в ничто, тяжелые кольца соскользнули в яму… Затем его взгляд остановился на Локи. Он раскрыл пасть, вроде как застыл — и ударил.

Змей все бил и бил, вышибая из скалы камни слоновьих размеров, которые падали и крутились в водовороте. Воздух полнился ядом и потрескивал электричеством. За несколько секунд выступ, на котором они стояли, превратился в крошечный островок над бездной. Больше ничего не было. Ничто не могло пережить тот удар. Ничего не осталось, кроме Мирового змея в темной, опустевшей клетке.

— Ты, разумеется, в курсе, что он гонится за нами? — выдавил Локи, задыхаясь.

— Разве не в этом был план?

— Какой план?

Держась за руки, они бежали рука в руке по широкому коридору с дверями. Коридор был наполнен бледным светом, который исходил отовсюду. Впрочем, «бежали» — не вполне подходящее слово, и пол под ногами казался иллюзорным, как во сне. Пока они перемещались, декорации менялись, двери превращались из готических дубовых монстров в арки со свинцовой облицовкой, в дыры в стене со сводами из костей.

— Далеко еще? — спросила Мэдди.

— Почти на месте. Только проверю…

Свет тоже быстро менялся — то красный, то зеленый. Раздавался гул, который давил на барабанные перепонки, — гул миллионов сновидцев в плену миллиона снов.

— Как ты это сделал? — перекричала Мэдди шум.

— Что сделал?

— Сам знаешь. Выбрался из клетки.

— Коротким путем, — ответил Локи. — Смена обличья, которой научился у Йорги. Погоди-ка… — Он остановился у красной с черным двери, усеянной чарами и рунами. — Возможно, ты немного… расстроишься.

Мэдди посмотрела на него.

— Отец?

Локи кивнул. Сквозь его обличье проглядывала усталость, цвета изрядно потускнели. Полученные от Хель часы смерти сообщали, что осталось тридцать восемь минут.

Он бросил в дверь пригоршню рун — надпись на ней просветлела, но дверь осталась запертой.

— Черт! — Локи прислонился к закрытой двери и пару раз глубоко вдохнул. — Я почти выдохся, — пожаловался он. — Придется тебе поработать.

Мэдди изучила запертую дверь. Турис должна ее сдвинуть, решила она и ударила дверь изо всех сил. Та задрожала, но не уступила. Девочка снова ударила ее при помощи Ос и Тюр, — и снова дверь задрожала, и весь коридор задрожал вместе с ней, раскачиваясь под ногами.

— Он здесь, — сообщил Локи.

— Я знаю, — сказала Мэдди, — Еще удар, и я его…

— Я не о твоем отце.

Локи глядел ей за спину, но Мэдди не сразу его поняла. Потом она подняла глаза и увидела, кто именно здесь. В тот же миг девочка швырнула Хагал в дверь, в то время как Локи, собрав последние силы, кинул Иса перед Мировым змеем, который целиком заполнил коридор примерно в пятидесяти футах от них.

Иса замерзла в воздухе, сотворив твердую преграду, на которую Йормунганд в неистовстве налетел. Руна выстояла, хотя от первого удара по льду побежали трещины; конечно, руна недолго выдержит Змея. Этого хватило: дверь перед Мэдди не открылась, а просто исчезла, и без всяких неприятных смещений они очутились внутри.

Хель с интересом наблюдала за представлением с другого берега реки Сон. Часы смерти выполняли несколько функций, в том числе должным образом ее информировать, и сейчас, сидя в глубоком подземелье своей белой, как кость, цитадели, она следила за успехами двух незваных гостей сквозь вороненое зеркало мертвого глаза.

Как странно, думала Хель, как же все-таки странно. Конечно, Локи всегда был не слишком предсказуем, но она бы ни за что не подумала, что ему придет в голову вернуться туда. Против воли ей было любопытно, в чем может заключаться его план. Она полагала, что у Локи есть план — кем бы он ни был, он не был дураком, — хотя и не тратила эмоций на его предполагаемую судьбу. Хель ни слезинки не проронит, если Локи проиграет. Вообще-то, думала она, вид его гибели может обеспечить ей первый мимолетный приступ радости с тех пор, как умер Бальдр, века назад.

Не то чтобы он продлится — все преходяще. И все же Хель, какой бы нелюбопытной она ни была, смотрела вовсю, пока часы отмеряли секунды. Мертвым глазом она видела Нижний мир, бурлящий снами, а живой глаз не отводила от двух тел, лежащих бок о бок на берегу реки. Физические тела были связаны со своими двойниками в Нижнем мире мотками рунного света тоньше шелка.

Перерубить мотки означало оборвать жизни — но она пообещала час внутри, и подобная клятва, пусть даже данная Локи, не должна быть нарушена. И все же Хель была заинтригована — не в последнюю очередь чарами, которые Локи оставил после себя. Могущественными чарами какой-то реликвии Старых дней, которые мерцали и сверкали, как забытое солнце. Хель не представляла, зачем Локи принес их — или притворился, будто спрятал, зная, что она мгновенно их заметит.

А теперь чары звали Хель из ее укрытия в пустыне мягким и льстивым голосом, который казался — почти, но не вполне — знакомым.

«Это ловушка, — думала Хель. — Не знаю, что это, но он хочет, чтобы я взяла их».

Живым глазом она наблюдала за Обманщиком. Он выглядел спящим, время от времени дергаясь и хмурясь, словно во власти каких-то кошмаров. Хель видела нить, которая соединяла Локи со спящим «я» — прозрачную паутинку фиолетового света. Она осторожно пощупала ее и улыбнулась, подумав, что в ином мире у Локи холодок пробежал по спине.

«Неужели это ловушка?» — рассуждала Хель. Совсем не похоже на Локи быть таким прямолинейным. И все же если он не хотел, чтобы она взяла эту штуку, то зачем оставил ее так неприкрыто?

Локи не был прямолинейным. Локи был коварным. А потому, что бы он ни замышлял, очевидный ответ должен быть неправильным. Если только он не знал, что именно так Хель и подумает. В таком случае очевидный ответ и есть правильный. Если только…

«Если только, — размышляла она, — у него не было плана».

Если только небрежность не блеф, изобретенный, чтобы заставить ее думать, будто у него козырь в рукаве. Какая-нибудь защита, какой-нибудь запас на случай неприязненного приема. Но что, если ничего не было? Что, если Локи, как Хель сперва и заподозрила, явился с одним лишь умом и бравадой?

В таком случае Локи в ее власти. И чары, которые он принес, — соблазнительную безделушку — можно спокойно брать.

Хель призвала их словом. Чары прятались в его рюкзаке и светились так ярко, что почти виднелись сквозь потертую кожу. Она вынула их, и сияние Шепчущего вырвалось наружу, едва не ослепив Хель своей мощью.

Хель никогда не видела Шепчущего. Время Мимира вышло еще до ее рождения, а асы никогда не делились своими секретами. Но она знала, как выглядят чары, и сейчас держала их в руках, чувствуя, как их энергия струится через нее, слыша их оглушительный голос у себя в голове.

«Убей их, — приказал Шепчущий. — Убей их обоих».

Одна голова — хорошо, а две — лучше, как говорится в пословице. К счастью для Сахарка-и-кулька, он совершенно не подозревал, что о путешествии в Хель размышляет не одна голова, а целое множество: Одина, шести ванов, Охотницы, Ната Парсона, мертвого экзаменатора, Адама Скаттергуда, пасторской жены, фермера из долины и пузатой свинки. Но если бы даже гоблин и знал об этом, вряд ли подобное знание воодушевило бы его.

Он проверял рунный камень примерно каждые пять минут, и то ли у него воображение разыгралось, то ли за такое короткое время тот еще сильнее потемнел. Сахарок на воображение не грешил и понимал, что должен делать.

— Мир мертвых, — возбужденно бормотал он. — Да он, должно быть, еще больший псих, чем я думал. Хочет, чтобы я отправился в Мир мертвых, а? Хочет, чтобы я нашел Шепчущего? Какого еще Шепчущего, говорю я. А он говорит только…

«Не подведи меня».

Гоблин содрогнулся. Дело выглядело плохо, но он знал, что Капитан умеет выбираться из самых гнусных тупиков. И если он выберется, а Сахарок его предаст…

Гоблин время от времени зачарованно глазел на рунный камень, примечая, как его цвет из алого становится малиновым, рубиновым…

Капитан уверил его, что камень покажет дорогу. Сахарок уже видел подобные камни, хотя никогда не использовал их. Рунная магия предназначена для асов, не для гоблинов, и Сахарку было не по себе только от того, что он касался камня, не говоря о том, чтобы его использовать.

До сих пор камень показывал ему след: каждый сломанный заговор, каждую подпись, но вот след оборвался. Теперь камень откроет путь в Хель — дорогу, на которую не должны вставать живущие, если они, конечно, не хотят там и остаться.

«Если он покраснеет, я в смертельной беде».

Сахарок бросил камень на землю, точно как Капитан ему велел. И проход, которого еще мгновение назад не было, подобно вспышке молнии открылся у его ног. В проходе было темно. Ступеньки из чего-то вроде черного стекла зигзагом уходили в брешь, под которой, как знал гоблин, лежал последний участок пути в Мир мертвых, к Шепчущему.

Сахарок еще раз посмотрел на наговор Капитана, который снова потемнел, из рубинового став цвета бычьей крови, а затем цвета полночного мерцания превосходного кларета.

«Если он почернеет…»

«Боги!» — подумал гоблин.

Хныча от страха, Сахарок убрал камень в карман и вновь пустился в путь бодрой рысью, вниз по узким ступеням, по тропе в Мир мертвых.

Прошло почти три дня с тех пор, как Один вошел в Подземный мир по следу беглецов. Все это время он спускался постепенно и осторожно, предпочитая коридоры поменьше, всегда оставляя между собой и преследователями реку. В связи с этим он дважды пересек Стронд, пробираясь в Мир мертвых окольным путем, который, как он надеялся, собьет Скади и пастора со следа.

Все это время Один почти не ел, почти не спал. Он по-прежнему путешествовал в темноте, но обнаружил, что его чувство направления безмерно упрочилось, а чтение подписей отточилось до остроты, которой он не знал с довоенных лет.

Один чувствовал присутствие ванов в Подземном мире, как чувствовал присутствие Охотницы. Ему хотелось с ними связаться, но в настоящем своем состоянии он не осмеливался. Он обратится к ним позже, в полном обличье, когда вновь обретет Шепчущего — то есть, если Шепчущий когда-нибудь вернется к нему.

А пока Один сосредоточился на чтении знаков, каковых было множество — натянутые по всему Подземному миру, точно струны арфы, настроенные на высокую частоту. Это требовало внимания, это требовало чар, и с каждым новым знаком его предчувствие росло.

Наконец Один бросил руны. Бросил вслепую, но это ничего не значило. Их послание читалось достаточно ясно. Первой он вытащил Райдо, перевернутую, свою собственную руну, крест-накрест с Наудр, руной Смерти:

Затем Ос, руну асов, Кен, перевернутую, Хагал, Разрушительницу, и последней — Турис, руну Победы:

«Но чьей победы? — думал Один. — Порядка или Хаоса? И на чьей стороне асы?»

Итак, начинается, думал Один. Не на земле, как он воображал, а глубоко в чреве самого Хаоса. Не война, конечно, пока нет, — но война не замедлит себя ждать, как зима наследует осень. В нее втянут Локи, и Мэдди тоже. Что запустило цепочку событий? Пробуждение Спящих? То, что нашли Шепчущего? Что-то еще? Один не знал. Но знал вот что: он должен быть там.

Там же хотела быть Этельберта Парсон. Она не понимала, с какой стати, но, по мере того как они с Дорианом приближались к цели, она чувствовала это все настойчивее. Они терпели холод и неудобства, их ноги покрылись волдырями, от еды осталась лишь пара сырых картофелин, которые они приберегли для свиньи, кончилось масло в лампе, но все равно Этельберта бесстрашно следовала за приземистой сопящей тушкой Толстухи Лиззи по лабиринту Подземного мира.

Дориан Скаттергуд давно потерял надежду отыскать кого-нибудь в бесконечной путанице. Даже найти дорогу домой теперь представлялось ему невозможным, и все же не поэтому он продолжал брести. Идущая впереди Этель казалась тусклым силуэтом на фоне освещенных стен. Терпеливая, неутомимая Этель так же не боялась крыс и гоблинов, с которыми они сталкивались на верхних уровнях Подземного мира, как сейчас не боялась прохожих-мертвецов.

«Мы не должны их пугаться», — сказала она Дориану, когда первая шепчущая волна духов коснулась их. Дориан распластался по стене, дрожа от страха, но она просто вклинилась в поток и продолжила путь, не обращая внимания на скорбные голоса со всех сторон, не обращая внимания даже на знакомые голоса Джеда Смита и Одуна Бриггса, вслед за которыми они спускались в Земли мертвых.

Дорога в Хель показалась Мэдди ужасной. Но для Одина она была намного тяжелее: он не мог закрыть слепые глаза на присутствие мертвых, а уши — на их мольбы и проклятия. Они чувствовали это и, казалось, влекли его за собой долгие мили. Его ноги почти не касались пола, его несли волна за волной марширующих мертвых.

Один не впервые рискнул пройти этим путем. И каждый раз ему было непросто. Но на этот раз он чувствовал: что-то изменилось. Теперь толпой владело почти ожидание, некое знание, от которого ему становилось не по себе. И впервые они заговорили с ним — позвали по имени.

«Слепец на дороге в Хель…»

«…я молил тебя: подари мне смерть…»

«Безглазый Один все еще жив? Не…»

«…на…»

«…долго».

Наконец Один услышал живой голос, почувствовал цвета живого существа, но чуть не пропустил их среди шума и гама. Голос жалобно поднимался и опускался, словно обстоятельно спорил с самим собой, затем умолкал на мгновение и вновь возобновлял односторонние прения.

«…Грю тебе не могу… не могу и не буду чё не знаешь эт ненормально ты не мож меня заставить ну мож и мож, но в смертельной беде, грит он в смертельной беде…»

Подпись была золотой, как у гоблинов, с оттенками сомнения и страха. И что-то еще ощущалось поблизости, возможно, печать, пропитанная чарами, с очень знакомым символом на ней.

Одина совершенно не интересовал Сахарок-и-кулёк, но он прекрасно помнил печать Локи, и было довольно просто при помощи Юр и Наудр невидимым подкрасться к гоблину и схватить его, прежде чем тот успеет сбежать.

Через пару секунд Сахарок жалко свисал из кулака Одина.

— Ого, Генерал, ваша честь, — начал он. — Что за сюрпр…

— Не неси вздор, — перебил Один. Он сел на каменистый пол, крепко держа Сахарка за воротник. — Через секунду я назову тебе имя, и ты расскажешь мне все, что знаешь. Расскажешь четко, быстро, правдиво и без единого лишнего слова. Не то я шею тебе сверну. А может, все равно сверну. Мне сейчас не до любезностей. Уяснил?

Сахарок закивал так решительно, что все его тело затряслось.

— Готов?

Сахарок снова кивнул.

— Ладно, — произнес Один. — Локи.

Сахарок вздохнул. Припомнив угрозу Одина, он выпалил все свои сведения единым невнятным потоком:

— Нижниймирчтобыспастиотцамэддисмертельнаябедавремянаисходе…

— Погоди. — Пальцы Одина немного сжались на шее Сахарка. — Еще раз. Медленнее.

Сахарок кивнул.

— Нижний мир, — придушенно повторил он. — Чтобы спасти отца Мэдди. Смертельная беда. Время на исходе.

— Ничего не понимаю! — рявкнул Один.

— Это потому что вы меня душите, — пояснил Сахарок.

Один ослабил хватку.

— Спасибо, — сконфуженно сказал Сахарок, усаживаясь на пол. — Только вот давненько не было возможности промочить глотку, а история мудреная. Я лучше расскажу ее своими словами, прошу пардону, и чтоб за шею не хватать. По рукам?

Один вздохнул.

Гоблины, сказал он себе. Требовать разумного ответа от гоблина — все равно что допрашивать мертвого. Один обуздал нетерпение и начал сначала:

— Итак, расскажи мне, где мой брат?

В это время Локи и Мэдди находились в камере в Нижнем мире. Девочка готовилась к встрече с Громовержцем.

Эта камера изрядно отличалась от той, которую когда-то занимал Локи. Для начала, она выглядела опрятной и уютной: в ней стояла кровать с простынями и толстым лоскутным одеялом, торшер под абажуром с бахромой, маленький коврик с цветочным узором. Окно выходило на зеленые поля. На подоконнике стоял кувшин с цветами. На столике у кровати Мэдди увидела что-то весьма похожее на поднос с печеньем и чаем. У столика стояло кресло-качалка, в котором трудилась над вязанием очень маленькая и очень старая дама.

Локи за спиной засмеялся.

— Так вот она, камера Тора-Громовержца, — сказал он. — Боги, Тор, я знал, что ты извращенец, но это уж слишком.

Сбитая с толку Мэдди повернулась к нему.

— Я думала… Ты говорил, мой отец здесь.

— Так и есть, — усмехнулся Локи.

— Не понимаю.

Локи указал на старушку, которая продолжала раскачиваться и вязать в кресле.

— Познакомься с Элли, — произнес он. — Известной также как Старость. — И Локи снова засмеялся, глаза его сияли озорством и весельем.

Элли оторвалась от вязания и устремила на Мэдди пару глаз, черных и блестящих, как у птицы.

— Тише, — попросила она. — Муж спит.

Мэдди тихонько шагнула к постели. Несомненно, под одеялом кто-то лежал. Девочка видела лишь очертания плеча, младенческий белый пушок на черепе, тонком и хрупком, как яйцо малиновки.

— Прекрати! — Элли встала, опираясь на трость. — Имей уважение к старшим.

— Извините, — сказала Мэдди. — Я ищу отца…

— Отца, вот как?

— Тора, сына Одина. Его еще зовут Громовержцем.

Лицо старушки — сушеное яблочко — растрескалось на тысячу морщинок.

— Ты, наверное, ошиблась, дорогая, — предположила она. — Здесь только я и мой муж, который болен, бедняга одной ногой в могиле…

Мэдди повернулась к Локи.

— Ты солгал, — обвинила его она. — Отца здесь нет.

Локи покачал головой.

— Вспомни, что я тебе говорил, Мэдди. В Черной крепости каждый сам творец своей камеры. Каждый пленник назначает себе тюремщика из числа своих самых глубинных, самых неотвязных страхов.

— Своих страхов?

— В моем случае, как ты знаешь, это были змеи. В его — старость и мягкая постель. Каждому свое.

С этими словами Локи обошел кровать, и теперь Мэдди видела, как он перебирает в левой ладони маленькие руны, точно дротики, готовясь их бросить. Локи по-прежнему улыбался, но глаза его сузились, выдавая сосредоточенность.

— А ну прекрати! — рявкнула Элли, схватила палку и, хромая, быстро обошла кровать. — Не смей будить моего мужа!

Локи отскочил с ее пути. Она была старой, но проворной. Палка в ее руках потрескивала рунным светом.

— Отойди, — приказал он Мэдди и со скоростью лесного пожара бросил первую из своих рун в спящего человека.

Девочка узнала Ос. Цвета Локи еще немного поблекли. Старик дернулся и забормотал, его худая рука вцепилась в простыни.

Теперь Элли выглядела определенно зловеще. Ее черные глазки-пуговицы сверкали от ярости, лицо карги превратилось в перекошенную маску.

— Я тебя предупреждала, юноша, — прошипела она.

Локи бросил вторую руну — Наудр, перевернутую, — и снова его цвета потускнели, а старик завопил, словно в тисках ужасного сна.

Элли завизжала от злости и замахнулась на Локи своей рунной палкой.

Он поспешно отступил, и старуха промахнулась на самую малость, раздробив столик, что стоял между ними. Она снова ударила, промахнулась; последняя мерцающая пригоршня рун вылетела из пальцев Локи и ударила старика прямо в грудь.

— Что ты творишь? — заорала Мэдди, перекрикивая пронзительные вопли злобной карги.

Локи ничего не ответил, только стоял и улыбался. Его подпись быстро блекла: фиолетовое сияние стало призрачно-бледным. Но комната менялась. Исчезло окошко с милым пейзажем. Теперь щель в стене выходила в пустоту Нижнего мира. Остальное — кресло, занавески, ваза с цветами — тоже исчезло, осталась лишь кровать — простое каменное ложе, застланное гнилой соломой, — с ее единственным обитателем.

У них на глазах старик на ложе менялся и перевоплощался: росли мышцы, росло тело, все больше и больше, росли волосы, рыжие, как у Локи, росла борода, отчаянно топорщась. Наконец он открыл глаза, темные и горящие, как угли.

Громовержец пробудился в полном обличье, и земля содрогнулась под его поступью.

— Настало время сдержать обещание, — сообщил Локи Мэдди, пятясь от зловещей фигуры настолько, насколько позволяли размеры крохотной комнатки.

Тор единым шагом догнал его, по пути отбросив Элли в сторону, и остановился в двенадцати дюймах, возвышаясь над Локи на добрых два фута. Руки его потрескивали алым рунным светом.

— Какое обещание? — спросила Мэдди.

— Ты обещала вступиться за меня, если кого-нибудь из родственников… ну, скажем, расстроит мое неизменное долголетие.

— А! — вспомнила Мэдди. — То обещание.

Тор зажал шею Локи кулаком размером с рождественскую гусыню.

— Ты! — прогремел он. — Да я тебе все косточки переломаю и начну с твоей жалкой шеи. А затем еще раз переломаю, чтобы убедиться, что ни одной не пропустил. А затем истолку все кусочки в порошок. А затем, — он широко, багрово, дружелюбно усмехнулся, — я сделаю тебе немножечко больно.

— Кажется, я забыл тебе сообщить, — сказал Локи, — что у нашей общей подруги есть со мной кое-какие… дела…

Пальцы Тора сжались на его горле, окончательно перерезав доступ воздуха.

— Помоги, — выдавил Локи.

И когда Мэдди положила ладонь на плечо Громовержца и произнесла: «Отец…» — внезапно из дверей камеры донесся невообразимый грохот и Мировой змей ворвался внутрь, круша все на своем пути, заполнив гигантскими кольцами комнату.

Тор посмотрел на Мэдди.

— В каком смысле «отец»?

Он отпустил Локи, и тот распластался по стене, как можно дальше от Йормунганда. Элли, разозленная очередным вторжением, набросилась на Змея с тростью.

— Кошмар, — тихо пробормотал Локи. — Добро пожаловать в Нижний мир. Здравствуйте, детки.

Тор, изрядный тугодум, никак не мог разобраться.

— Ты моя дочь? — медленно спросил он. — Уверен, я бы этого не забыл.

Карга за его спиной храбро держалась против Мирового змея. Разумеется, Старость всегда в конце концов побеждает, и, хотя удары, сыпавшиеся на Йормунганда, были относительно слабыми, Элли казалась невосприимчивой к змеиному яду.

— Извините, что вмешиваюсь, — сказал Локи, — но нельзя ли покороче?.. Тор, это Мэдди. Она пришла освободить тебя. И я тоже. Не то чтобы ты это ценил, конечно, — тебя слишком волнует, как бы половчее раскрошить мне все косточки, чтобы чувствовать хоть унцию благодарности, — но у нас осталось девятнадцать минут, и лично я предпочел бы оставить выяснения на другой…

— Девятнадцать минут чего? — перебил Тор.

Перед лицом опасности он словно стал счастливее и живее: его борода топорщилась, и, в сущности, вся его внешность стала обличьем Громовержца, готовящегося к войне и наслаждающегося каждым мгновением этого.

— Послушай, — нетерпеливо произнес Локи. — Это — сердце Нижнего мира. Само наше присутствие здесь вызывает разрушения, которых ты и вообразить не можешь. В смысле, мы не слишком старались вести себя благоразумно. Мы пробили дыры в сотне снов, позволили сотне демонов вырваться на свободу, в том числе Старости и Мировому змею, так что, если мы хотим отсюда выбраться, нам придется положиться на мозги, а не на мускулы. И тебе, старина, придется признать, что они…

Лицо Тора потемнело. Он поднял кулак…

— Я тебе нужен, — сообщил Локи.

— Зачем?

— Потому что я знаю, как освободить богов.

Глаза Мэдди ярко сверкали, пока Обманщик обрисовывал новый план. Ей начало казаться, что она ошиблась в Локи. Внезапно она устыдилась своих недавних мыслей насчет того, что он — предатель у ворот.

Девочка хотела ему это сказать, но времени не было. Часы смерти показывали шестнадцать минут. Посередине комнаты Элли и Йормунганд, похоже, собирались разнести все вокруг в клочья. Рунный свет потрескивал вокруг обоих, и в воздухе было столько яда, что глаза Мэдди жгло и щипало.

— Слушайте, — настойчиво говорил Локи. — Вы должны защитить меня — оба. Мои чары почти на исходе, и у меня не будет ни единого шанса, если дело дойдет до драки. К тому же нам чертовски надо поторапливаться.

Громовержец согласно загромыхал.

— Итак, как мы знаем, — продолжал Локи, — наш друг Йормунганд путешествует сквозь сны. Под своей необычной шкурой он всего лишь простой червяк, прогрызающий дорогу в нору. Или, в его случае, в реку Сон. Пока все понятно?

— Продолжай! — прорычал Тор.

— Пока что, — объяснял Локи, — мы изо всех сил старались его замедлить. Создание его размеров привлекает внимание, прогрызая норы в ткани Нижнего мира, точно дырки в сыре из Райдингза. Но что, если нам повернуть эти норы себе на пользу? Пусть Йорги бешено несется, куда надо, и мы устроим прорыв, какого еще весь Хаос не видал. Надо только насадить приманку…

— Приманку? — повторил Тор. — Мы что, на рыбалке?

— Пятнадцать минут, — продолжал Локи, глядя на Мэдди. — Просто следуйте за змеем. И ни в коем случае не останавливайтесь.

Борода Тора угрожающе топорщилась.

— Колись давай, коротышка. Какую приманку ты насадишь?

Но Мэдди уже поняла. По ее спине пробежал холодок, когда Локи, мертвенно-бледный, с гаснущими цветами, сместился через стену камеры в никуда.

— Какую приманку? — сказала она. — Самого себя, разумеется.

Йормунганд немедля рванул за ним, Старость продолжала цепляться за его раскаленные кольца. Камень выпал из поврежденной стены; второй удар пробил ее насквозь, и перед Тором и Мэдди внезапно открылось головокружительное зрелище соседней камеры. Змей тут же нырнул в нору, и они целую вечность смотрели, как его черное, точно нефть, тело сжимается и протискивается сквозь осыпающуюся дыру.

— Держись! — крикнула Мэдди Тору и, обхватив змеиный хвост, приготовилась нырнуть вместе с ним в неизвестное.

Тор последовал ее примеру, его пальцы вцепились в кольца Йормунганда, колени сжали бока чудовища. Немного похоже на скачку на неоседланной лошади, сказала себе Мэдди, не считая того, что лошадь безнога, три сотни футов длиной и сочится ядовитым гноем. Гной смердел, и все же девочка крепко держалась, зажмурившись от ядовитых испарений из змеиной пасти.

На мгновение Мэдди открыла глаза и обнаружила, что во второй раз летит над тошнотворными пейзажами Нижнего мира. Снизу доносились крики пытаемых; обрывки сновидений таяли под ней, точно облака. Они начали падать в яму. Воздух над ними кишел эфемерами. Мэдди закрыла глаза…

И вновь открыла их, когда Мировой змей с визгом полетел через тоннель огней, в конце которого кто-то — человек, подумала девочка, — казалось, висел и крутился на звездном колесе. Чудовище под ним уставилось на Йормунганда во все свои глаза. Затем они очутились на открытом пространстве, где серное зловоние исходило от огненных ям и женщина со светлыми волосами боролась с гигантским веретенообразным бронированным тараканом над воронкой, вымощенной человеческими костями.

Мэдди чувствовала, что Тор рядом с ней метает снаряды в эфемера внизу. Его сила была колоссальной, и сотрясений от его ударов хватало, чтобы проделать дыры в бесплодной земле под ними и заставить огромные куски Нижнего мира отправиться, бешено крутясь, в свободный полет.

Они пролетели над дюжиной аллей, сквозь дюжину камер и дюжину тоннелей. За ними сны разбивались вдребезги, стены камер рушились, сновидцы пробуждались. Мэдди могла лишь догадываться о многом из этого — ее глаза горели от змеиного яда, и ей приходилось тратить все свои силы просто на то, чтобы удержаться.

Громовержец наслаждался собой. До него все-таки дошла основная идея, хотя тонкости более или менее ускользнули. Тор был тугодумом, но знал, как выглядят демоны, а здесь их было полно. Вновь в обличье, метая мысли-стрелы, он был почти счастлив. Воспоминания о пяти сотнях лет тихо ускользнули прочь, как далекий сон.

Локи нигде не было видно. Его блекнущая подпись затерялась среди множества эфемеров и световых следов, а его фигурка — страшно маленькая по сравнению со здоровенной тушей Змея, что гнался за ним, — давным-давно пропала из поля зрения Мэдди. Ей оставалось лишь надеяться, что Локи еще жив. Кольца Йормунганда под ней свирепо хлестали по мере того, как Змей набирал силу, рубя и полосуя на своем пути, подобно механизму, что вгрызался в крепость снов, как в сено.

За ним разлетались осколки Нижнего мира. Сновидцы вырывались на свободу, но были они асами или нет, Мэдди понятия не имела. Эфемеры гибли, как под лезвием косы. На мгновение Мэдди даже показалось, будто она мельком увидела, что находится за стенами Нижнего мира: спиральная, сосущая темнота, скрепленная мертвыми звездами. Озноб пробрал ее.

О боги, это Хаос?

Мэдди закрыла глаза, не ослабляя хватки.

Хранительница Хель наблюдала сквозь ставни мертвого глаза.

— Снова выкрутился, — признала она не без восхищения. — Но Змей становится заметно больше. Конечно, если его страхи придают ему силы…

Шепчущий в ее руках отчаянно засветился.

— Просто убей его, — сказал он. — И девчонку тоже.

— Я не могу, — ответила Хель. — Я поклялась.

Часы смерти в ее руке — неотличимые близнецы тех, что все еще висели на шее Локи, — показывали пятьдесят одну минуту. Он вполне мог успеть — он был близко: своим всевидящим оком Хель наблюдала его приближение. Подобно комете, Локи блистал в вышине, Змей несся по его стопам, далее тянулся хвост сновидцев. Девять минут — даже меньше, — и, если он не успеет пересечь реку, его тело и тело Мэдди перестанут существовать, оставив их в ловушке Нижнего мира, который уже начал расходиться по швам, обнажая мертвый свет Запредельного мира.

— Девять минут ничего не решают, — настаивал Шепчущий. — Давай же, убей его, пока он еще больше не навредил.

Оракул говорил настойчиво, пульсируя зеленоватым светом и бросая беспокойные тени на лицо Хель.

— Ты просишь нарушить мое слово.

— Твое слово? — рявкнул Шепчущий. — Да что твое слово для такого, как он? Давай, он беспомощен. Убей его сейчас, ради богов, убей его, пока не поздно…

— Не могу. — Хель посмотрела на часы смерти. — Слово связывает меня еще на… восемь минут.

Шепчущий накалился, его цвета вспыхнули, как драконье пламя. Он знал, конечно, что торговаться с Хель будет нелегко, даже при полном содействии Локи. Но Локи — вырвавшийся из-под его влияния, вернувший свое обличье в Нижнем мире — принял сторону Мэдди и даже осмелился попробовать освободить богов…

«Думал, сможешь заслужить их прощение, Обманщик? Вернуть свое место среди асов? Думал, хотя бы Тор сможет тебя от меня защитить?»

С усилием Шепчущий смирил свою ярость. Боги могли сбежать, но куда они отправятся? Войти в Мир мертвых означало лишь смерть для всех них — ведь без тел они принадлежат Хель, и она вольна делать с ними что заблагорассудится.

Конечно, они всегда могут спастись через Сон, хотя тот тоже не лишен опасностей. Ведь нырнуть в Сон так близко от его истока означает риск, на который даже прóклятый дважды подумает, прежде чем пойти.

Осталось семь минут; Шепчущий рывком отвел взгляд от картины за рекой.

— Я могу тебе помочь, госпожа, — произнес он голосом, который внезапно стал медоточивым. — Я знаю, что тебе нужно, и только я могу тебе это дать…

Хель открыла оба глаза.

— Не понимаю, о чем ты, — удивилась она.

— Неужели? — спросил Шепчущий.

Текли секунды. Шесть минут.

— Неужели? — повторил Шепчущий.

— Я не могу, — ответила Хель, но очень слабо.

— Да нет, можешь, — умасливал Шепчущий. — Один маленький разрез — поистине крохотный, и все, о чем ты когда-либо мечтала, станет твоим. Жизнь за жизнь, богиня. Жизнь Локи — все ее пять минут — и взамен Бальдр вернется к тебе. Только вообрази. Бальдр, живой. Теплый. Дышащий. И твой, богиня. Весь твой.

Еще несколько долгих секунд Хель молчала.

— Я не могу нарушить слово, — наконец сказала она. — Равновесие Порядка и Хаоса зависит от моего нейтралитета.

— С тобой или без тебя, — заметил Шепчущий, — равновесие Порядка и Хаоса скоро будет нарушено.

На мертвенно-бледном лице Хель страстно пылал мертвый глаз.

— Это как же? — поинтересовалась она.

Шепчущий позволил себе роскошь улыбки.

— Ну что, по рукам, богиня?

— Немедленно объясни, чтоб тебе вороны глаза выклевали!

Сияя, оракул объяснил ей.

Все ощутили сверхъестественный взрыв, прокатившийся по Девяти мирам, так что в сотне миль от его эпицентра собирались пурпурные облака, хлопали двери, выли собаки, уши кровоточили и птицы с криками падали с неба.

Ваны ощутили его и ускорили бег. Фрей превратился в дикого вепря, Хеймдалль — в серого волка, Браги — в бурого лиса, и все трое помчались со всех лап по тоннелям, в то время как Ньёрд возмущался, Фрейя ныла, а Идун благоразумно подбирала одежду на случай, если потом пригодится.

Толстуха Лиззи ощутила взрыв и поняла, что цель близка.

А у ворот Мира мертвых, пока пастор и Охотница с изумлением глазели на сцену на равнине под ними, экзаменатор номер 4421974 услышал взрыв и издал долгий, хриплый вздох облегчения, прежде чем тихо выскользнуть из своего хозяина и спуститься по коридору в Хель.

Началось то, что предсказывала Хорошая Книга.

Мертвые вышли на марш. Десять тысяч мертвых.

Мировой змей промчался через ворота вдвое быстрее скорости сна. Мэдди и Тор едва успели спрыгнуть, прежде чем Йормунганд нырнул головой вперед в реку, причем Старость его хвост так и не выпустила. Поднялась стена воды, облака эфемеров взорвались во все стороны. Кое-кто из сновидцев уже прошел на тот берег; и Мэдди, которая теперь видела серебристую нить, что связывала ее обличье с физическим телом, направилась вслед за ними сквозь сужающийся пролом…

За ней шли бесчисленные сновидцы. Одни были людьми, другие несомненными демонами, кто-то владел рунами и цветами богов, кто-то маршировал, как машины, или пошатывался, как ночные кошмары, и все они просачивались, кишмя киша, к свободе.

Тор удерживал чудовищ на берегу. Обитатели Нижнего мира: сны и сновидцы, создания Хаоса, машины разрушения, змеи, подменыши и весь прочий сброд, который хотел бы проникнуть через брешь в Восьмой мир, — в основном обходили его далеко стороной, и, хотя Тор не мог заслонить ворота от всех до единого, лишь самые хитрые и проворные сумели последовать за Йормунгандом из Нижнего мира в Сон.

Перед ним собирались асы в своих обличьях. Их было прискорбно мало — всего трое, — и они пораженно молчали при виде происходящего. Фригг, Мать, жена Одина, высокая, сероглазая, с руной Сол на левом плече. Жена Тора Сиф, Королева Урожая, с золотыми волосами и рунным знаком Ар. Тюр, Леворукий, бог Войны, пылающий, точно факел, в своих огненных цветах, с копьем в левой руке, с правой рукой, очерченной пламенем в ночи, подобной собственному призраку.

Громовержец надеялся на большее; но остальные либо не сумели вырваться, либо упали в Хаос, либо нырнули в Сон, поскольку он их нигде не видел. Считая его, четверо.

Пятеро, если с Мэдди.

Он махнул Мэдди, чтобы та проходила через ворота. Она одна могла войти в Хель. Остальные должны были бежать через Сон, поскольку Девятый мир вокруг них начал рваться со всех сторон на части. Каждые несколько секунд какое-нибудь создание — бог или демон, она не могла разобрать, — отпускало Нижний мир и засасывалось с воплями в пустоту. Шум стоял апокалипсический. Из глотки бездны доносился жуткий, сосущий, хихикающий звук, который с каждым мгновением становился все громче и громче.

— Мэдди! Беги! — настаивал Тор.

Но под Мэдди что-то двигалось. Оно — он — было далеко внизу, скрытое туманами и паразитами Нижнего мира, которые кружили в воздухе, точно смертоносные пылинки. Однако подпись, хоть и слабую, нельзя было не узнать. Это был Локи, и он падал. Под ним и вокруг него молниеносно открывались щели в Хаос, за которыми мелькали видения мертвой звездной бездны Запредельного мира.

— Давай же, Мэдди! — крикнул рядом Тор. — Через брешь! Времени мало!

— Но там же Локи, — отозвалась она, показывая на падающую фигурку.

Тор покачал косматой головой.

— Ты ничего не можешь поделать… — начал он.

Но Мэдди уже пустилась в погоню.

Прежде чем Тор успел возразить, она нырнула, но не через брешь в Мир мертвых, а в котел раскаленного воздуха, позабыв об эфемерах, позабыв о том, что мир, в котором она находится, деловито пожирает себя, погружаясь в забвение, подобно змее, заглатывающей собственный хвост.

Тор метнулся было за ней — он не понимал, на что ей сдался Локи, но времени спорить не было, — но потом заметил то, что находилось у него за спиной, и расширившимися глазами уставился на сцены, разворачивающиеся за рекой Сон.

Царство Хель, словно впервые за тысячу лет, возродилось к подобию жизни. В фальшивом небе собирались тучи, дул темный, горячий ветер. Но не поэтому Громовержец замешкался, хотя равнина с этими зловещими тучами и мертвым солнцем казалась почти двойником другого поля брани перед Концом Света.

Мертвые — вот на кого он смотрел. Не мертвые царства Хель — потерянные жалкие души, бесчисленные, как песчинки, — а колонна мертвых, невероятно похожая на армию, которая целую вечность ползла из пустыни, чтобы восстать недвижной десятитысячной силой против мощи Нижнего мира.

Десять тысяч как один. Волшебное число, часто упоминавшееся в предсказаниях о последней битве. А также, между прочим, точное количество членов Ордена, рассчитанное жертвоприношение его рядовых сотрудников — экзаменаторов, магистров, профессоров, — сплотившихся в Общении, которое сильнее Смерти…

И Тор подумал, что узнал этот звук — этот нечеловеческий звук всасывания, словно сам Хаос глубоко вздохнул, — и лицо его побледнело под огненной бородой. Он уже слышал его во время Рагнарёка. Враг тогда превосходил количеством, но не сильно; у Тора еще оставались чары — и молот тоже, — но и тогда этот звук сковал льдом его сердце.

«Да ведь это…» — подумал Тор. В тот же миг ужасный треск пронесся по мирам. Тор лишь успел подумать: «Ну вот, начинается». В последние секунды жизни Мэдди легионы Ордена начали неумолимо наступать по равнинам Хель.

Мэдди догнала Локи через пару тысяч уровней Нижнего мира. Он падал быстро, с закрытыми глазами, не выпуская часов смерти из рук. Он открыл глаза, когда Мэдди приблизилась, затем вновь закрыл их, качая головой.

— Мэдди, я умер. Оставь меня в покое.

— Что?

На мгновение из-за какофонии Нижнего мира ей послышалось, будто он сказал: «Я умер». Затем она увидела время на часах и распахнула рот в безмолвном крике.

Сорок пять секунд.

— Оставь меня в покое.

Сорок две секунды.

Сорок одна.

— Ты должна выбраться, — сказал Локи.

— Мы оба можем выбраться. Просто возьми меня за руку…

Локи выругался, когда руна Наудр защелкнулась на его запястье.

— Мэдди, поверь. Ты напрасно тратишь время.

Тридцать девять секунд.

Мэдди начала тащить его вверх.

— Я тебя здесь не оставлю, — произнесла она. — Я ошибалась насчет тебя. Я думала, ты предатель у ворот…

Они снова с грохотом неслись вверх, Мэдди тащила его изо всех своих чар, а Локи пытался урезонить ее сквозь оглушительный шум распадающегося Девятого мира.

— Но я и был предателем у ворот! — возразил Локи.

— Как ты благороден! — восхитилась Мэдди. — Хочешь, чтобы я бросила тебя и спасалась сама, и поэтому пытаешься меня убедить…

— Пожалуйста! — взмолился Локи. — Я не благороден!

Осталось тридцать секунд. Теперь их скорость соперничала со скоростью основательно разогнавшегося Мирового змея, покрывая то, что казалось милями, в доли секунды. Оба наполовину оглохли от сосущего рева Хаоса.

— Слушай, — обратился к ней Локи. Слышишь шум?

Мэдди кивнула.

— Это близится Сурт, — сообщил Локи.

Двадцать четыре секунды.

— Владыка Сурт? Разрушитель?

— Нет, другой Сурт. О чем, Хель побери, ты думаешь?

Двадцать две секунды: ворота уже видны. Отверстие стало не шире ланцета, и Тор удерживал его обеими руками, лицо его потемнело от усилий, плечи бугрились, как у быка, пока они неслись к узкой щели.

Двадцать секунд.

— Не волнуйся, успеем…

— Мэдди, нет…

Сердце Мэдди готово было разорваться, когда она метнулась к закрывающимся воротам, таща за собой все еще сопротивляющегося Локи.

— Послушай! Шепчущий солгал. Я знаю, чего он хочет, я видел это в его сознании. Я узнал, едва мы пустились в путь. Я не сказал тебе, я солгал, думая, что смогу использовать тебя, чтобы спасти свою шкуру…

Пятнадцать секунд…

Мэдди дернула Локи за руку…

Наудр, Связующая, со щелчком поддалась…

А затем одновременно случились три вещи:

Циферблат часов смерти Хель треснул, остановив отсчет времени на тринадцати секундах.

Нижний мир с лязгом захлопнулся.

Мэдди очнулась в собственном теле и увидела перед собой мертвый глаз Хель.

У входа в Мир мертвых пастор и Охотница помедлили. Они выследили добычу до устья Хель и теперь стояли и смотрели на равнину, где легкая пыль клубилась за двумя фигурами — высокой и низкой, которые медленно продвигались по пустыне.

С Адама Скаттергуда было довольно. Гнетущее небо там, где никакого неба быть не должно, безымянные пики, мертвые, марширующие в никуда, подобно грозовой туче… Даже если это сон, подумал он (а он цеплялся за эту мысль изо всех сил), то он давно утратил всякую надежду проснуться. Смерть будет бесконечно лучше, чем это. Адам шел, безразличный, куда вела Охотница, слушая голоса мертвых и гадая, когда же она придет за ним.

Нат Парсон не тратил на него ни минуты. Он оскалил зубы в волчьей улыбке и открыл Книгу Слов на нужной странице. До врага можно дотянуться. Он знал, что даже на таком огромном расстоянии гимн собьет врага с ног, и позволил себе удовлетворенно вздохнуть, начиная взывать к силе Слова.

«Зову тебя Один, сын Бёра…»

Но что-то было не так. Когда пастор впервые использовал этот гимн, казалось, будто грядет сама судьба, и сила нарастала с каждым словом, превращаясь в подвижную стену, крушащую все на своем пути. Сейчас, хоть пастор и произносил слова, Слово отказывалось себя проявить.

— Что еще? — нетерпеливо спросила Скади, когда Нат запнулся посреди предложения и умолк.

— Не получается, — пожаловался он.

— Наверное, неправильно прочитал, дурак.

— Нет, правильно, — возразил пастор, злясь на то, что его назвали дураком при подмастерье, а также на саму невежественную варваршу. Он снова начал гимн — самым лучшим проповедническим голосом, — и снова Слово показалось странно плоским, словно что-то высосало из него мощь.

«Что происходит?» — в смятении думал Нат. Он потянулся за поддержкой к присутствию экзаменатора номер 4421974 в своем сознании.

Но Элиас Рид был непривычно тих. Как и Слово, экзаменатор умудрился потерять глубину, подобно картине, выцветшей на солнце. Нат увидел, что огни — и цвета подписей, и огни, которые освещали все, — тоже исчезли. Только что они были здесь — и вот ничего нет. Словно задули свечу…

«Кто здесь?»

Голос внутри молчал.

«Элиас? Экзаменатор?»

Вновь тишина. Огромная, унылая тишина — все равно что вернуться в пустой дом и внезапно понять, что тебя никто не ждет.

Нат Парсон закричал. Обернувшись посмотреть, Скади заметила, что нечто в нем изменилось. Исчезла серебристая нить, что подкрашивала его цвета, превращая банальную коричневую подпись в мантию силы. Пастор вновь стал простым, обычным человеком, невыдающимся и неприметным.

Охотница зарычала.

— Ты обманул меня, — бросила она, превращаясь в зверя, и кинулась, ворча, по песчаной поземке в погоню за Генералом.

Нат хотел было последовать за ней, но она скоро оставила его далеко позади, мчась по бесконечной равнине и завывая от ярости на врага.

— Ты не можешь меня здесь оставить! — крикнул пастор.

В этот самый миг ваны, привлеченные воем белой волчицы, вышли из теней за его спиной и мрачно уставились на него из устья тоннеля.

В звериных шкурах они выследили Охотницу. Фрей, Браги и Хеймдалль возглавляли погоню. Когда коридор расширился, морской орел Ньёрд присоединился к ним, стелясь по земле. Сейчас все четверо вернулись в свои собственные обличья, внимательно наблюдая с удобной позиции, как белая волчица преследует свою далекую добычу.

На некотором расстоянии за ними шли Фрейя и Идун, удивленно глядя на небо Хель и маленькую трагедию на равнине в милях внизу.

— Я же говорил, что Скади на нашей стороне, — сказал Ньёрд. — Она проследила за ним досюда, она привела нас прямо к нему…

— Неужели? — Хеймдалль глянул на пастора, стоящего не более чем в дюжине футов. — Тогда, может, кто-нибудь объяснит, что он здесь делает? И что насчет Шепчущего? Если бы он был рядом, я бы его уже видел.

— Это же очевидно, — продолжал Ньёрд. — Он у Локи.

— Ерунда! — отрезал Хеймдалль. — Если Один и Локи сговорились…

— Так значит, поссорились. Локи сбежал. Он всегда так делает. Какая разница?

— Я должен быть уверен.

Хеймдалль повернулся к пастору, который попятился. У его ног Адам Скаттергуд опустил голову.

— Итак, приятель, — произнес Хеймдалль. — Где Шепчущий?

— Пожалуйста, не убивайте меня, — взмолился Нат. — Я ничего не знаю ни о каком Шепчущем. Я простой деревенский священник, я даже больше не владею Словом…

И тут пастор замолчал и уставился ему за спину, Книга Слов выпала из его руки. Его точно кондрашка хватила. Лицо побледнело, глаза вытаращились, рот приоткрылся, но ничего не произнес.

У отверстия тоннеля стояла его жена. Волосы ее расплелись, глаза горели, простое лицо было очень спокойным.

— Этель, — выговорил Нат. — Но я видел, как ты умерла.

Этель улыбнулась при виде лица мужа. Она ожидала что-то почувствовать при встрече с ним. Облегчение, может быть, или злость, страх, обиду. Вместо этого она чувствовала… но что именно?

— Разве это не Земля мертвых, Нат? — лукаво улыбнулась Этель.

Пастор заметил за ее спиной… ну конечно, Дориана Скаттергуда, и не исключено что… свинью?

— Я спросил тебя, приятель, — встрял Хеймдалль. — Где Шепчущий?

Но ответила Этельберта, которая выглядела неожиданно величаво, несмотря на изорванную одежду и пыль на лице, а также на то, что стояла рядом с человеком, у которого под мышкой была зажата маленькая черная свинка.

— Шепчущий у ворот, — изрекла она. — Я говорю, ибо должна, и не смею молчать.

Хеймдалль пристально посмотрел на Этель.

— Что ты сказала?

— Настало то, что было предсказано, — тихо продолжала жена пастора. — Война Девяти миров, когда Иггдрасиль содрогнется до самых корней и Черная крепость откроется по единому Слову. Мертвые вновь пробудятся к жизни, и живым негде будет укрыться, когда Порядок и Хаос наконец-то станут одним, и Безымянный получит имя, и бесформенное обретет форму, и предатель докажет верность, и слепец поведет вас против десяти тысяч.

К этому времени все глаза обратились на Этельберту. Дориан размышлял о том, какая она красивая, какая сияющая и какая спокойная.

— Прошу прощения, — произнес Хеймдалль. — Вы?..

— Мы встречались, — ответила она.

Хеймдалль посмотрел на нее внимательнее. Мгновение он, хмурясь, изучал ее цвета, намного более яркие, чем у людей.

Затем он укоризненно повернулся к Идун.

— Что ты с ней сделала? — спросил он.

— Она умирала, — оправдывалась Идун. — Я вернула ее.

Повисла весьма зловещая тишина.

— Дай-ка я уточню, — сказал Хеймдалль. — Ты вернула ее.

Идун радостно кивнула.

— Ты дала… человеку… пищу богов.

Идун улыбнулась.

— И ты думала, что это очень умно?

— А в чем дело? — удивилась Целительница.

— В чем дело? — повторил Хеймдалль. — Послушай, Идун. Она вернулась из мертвых. Ты наделила ее даром пророчества. — Он пинком подбросил подвернувшийся камешек. — Боги! Только этого нам и не хватало. Очередного чертова оракула.

— Слишком поздно, — запротестовал Сахарок-и-кулёк, когда они, спотыкаясь, побрели по безликой равнине. — Камень Капитана почернел, вы же знаете, а это может значить только одно…

— Ты останешься со мной, — перебил Генерал. — Для начала мне нужны твои глаза.

— Мои глаза?

— Просто возьми меня за руку и иди.

В темноте Подземного мира Один почти приветствовал слепоту. Но здесь, под поддельным серым небом Мира мертвых, он знал, что его преимущество — таким, каким оно было, — подошло к концу. На бледном лике пустыни они с Сахарком казались двумя тараканами на пирожном — легкими целями для врага. Слепой, Один по-прежнему чувствовал, что ваны недалеко; и их общая сила была такова, что, даже если бы глаза еще служили ему, у него было бы мало шансов выстоять против всех семерых одновременно.

Но ваны, похоже, не спешили нападать. За ним гналась только белая волчица. Она была уже так близко, что Один слышал ее тяжелое дыхание. Но с Сахарком в качестве проводника и стеной из каменных обломков в нескольких ярдах он почти не сомневался, что сможет как-нибудь укрыться, сможет, в случае удачи, ударить первым, в тот миг, когда Охотница вернется в обличье.

Дело было почти безнадежное, но Один не упустил шанса. Нащупав скалу концом посоха, он резко обернулся, прижался спиной к стене и изо всех сил кинул Хагал в открытую пасть белой волчицы.

Если бы эту стрелу пустила Мэдди, все могло бы закончиться здесь и сейчас. Но он не был Мэдди, и мысль-стрела, которая должна была вырвать Охотнице горло, лишь безобидно соскользнула по ее плечу и выбила из скалы цепочку искр-подписей, похожих на петарды.

Одину не надо было видеть результат, чтобы понять, что удар попал мимо цели. Сахарок встревоженно завизжал и нырнул головой вперед в каменное гнездо, слишком маленькое, чтобы кто-то крупнее крысы мог последовать за ним. Один почувствовал, как волчица обходит его, не поворачиваясь спиной, и цвета ее сверкают, точно древний лед.

Он потянулся за рунами, но обнаружил, что они недружелюбны. Он столько чар потратил за трехдневный спуск в Мир мертвых, что для схватки осталось меньше искорки.

Скади знала это. Она радостно зарычала, приближаясь, чтобы убить. Она столько времени провела в волчьей шкуре за последние несколько дней, что истинное обличье начало казаться ей неуклюжим и медлительным, и, хотя она нуждалась в нем время от времени (когда хотела поговорить или бросить руны), Скади неизменно чувствовала себя лучше в теле животного. Она снова зарычала и припала задом к земле, готовясь к прыжку, который должен был привести ее к горлу врага.

Но не привел. Вместо этого она ощутила руку на загривке, услышала не вполне человеческий запах и заворчала. Ее оттащили шесть пар рук, при этом Фрей и Хеймдалль бросали руны принуждения, а Браги играл фарандолу, которая делала волчицу беспомощной. Схватка была недолгой. Огрызаясь на захватчиков, Охотница восстановила свой естественный вид и обернулась к ним, белая и красная, шипящая от ярости, в своем истинном обличье.

— Как вы посмели! — Она сразилась бы с любым из них один на один, но шестерым противостоять не могла. — Я имела право его убить…

— Право? — спросила Фрейя. — Рисковать нашими жизнями ради какой-то бессмысленной мести? Послушай, Скади. — Она протянула ей плащ, который та угрюмо приняла. — Мы знаем, что ты сделала.

— Ну так убейте меня, — ответила Скади, — потому что я сделаю это снова при первой же возможности.

Мгновение они стояли лицом к лицу: шесть ванов, Охотница со сжатыми кулаками и сверкающими голубыми глазами и Один, опирающийся на посох.

На некотором расстоянии за ними шли остальные: Этель, Дориан, Адам и Нат, вновь прижимающий Хорошую Книгу к груди. Момент был напряженным, молчание нарушал лишь далекий гул воды, а вместе с ним — вибрация, которая дергала барабанные перепонки, тянула зубы и исходила отовсюду, ниоткуда и еще из какого-то невозможного места между ними.

— Прислушайтесь, — сказал Один. — Вам знаком этот звук?

Все обернулись к нему.

Страж Хеймдалль хорошо знал его. Он слышал его на поле брани в Рагнарёк, когда небо раскололось, солнце и луну поглотила темнота, которая не имела ничего общего с отсутствием света.

Фрей знал его, он слышал его, когда со сломанным мечом и перевернутыми чарами пал в лед.

Фрейя тоже знала его. Она вспомнила тень, похожую на черную птицу в кольце огня — ворона, а может, стервятника. Там, где падала эта тень, не оставалось ничего.

Скади узнала его и поежилась.

Ньёрд, который сражался на границах своего собственного царства, слышал его, когда река Сон вырвалась из берегов и боевой флот мертвых выплыл из царства Хель.

Идун слышала его, поэтому заплакала.

Браги тоже слышал его, хотя ни песен, ни стихов не было написано в тот день. Огонь, и лед, и тень черной птицы; противоборствующие силы столь мощные, что Мировое древо меж ними стонало и раскачивалось. Асгард, Небесная цитадель, Первый мир пал, круша материки. И из Хаоса вышли демоны, скользя между мирами вслед за тенью черной птицы, а ведь все происходило в Срединных мирах, где Хаос слабее всего. К тому же тогда у них были армии: воины, герои, тоннельный народец и люди…

— Я вижу армию, готовую к битве. Я вижу Генерала, стоящего одиноко. Я вижу предателя у ворот. Я вижу жертву.

Голос был тихим, но ясным, и ваны уставились на Этель Парсон. Лишь Один не смотрел на нее, но напрягся при звуке ее голоса.

— Кто это?

— Я Этель Парсон, если вам это что-то говорит, и они утверждают, будто я оракул.

На мгновение Один застыл. Затем улыбка осветила его резкие черты.

— Этель, — повторил он. — Мог бы и догадаться.

Все долго молчали. Потом Один снова заговорил тихим голосом и взял руку женщины в свою.

— Ты ощущаешь себя иначе. Ты не знаешь почему. Ты видишь то, чего не видела прежде. И ты чувствовала что-то внутри, верно? Чувствовала, что должна где-то быть, но не знала где…

Этель молча кивнула. Один не видел этого, но приметил отражение кивка в ее цветах и улыбнулся.

— Это зудело, — продолжал он, — а потом приняло форму. Покажи мне, Этель. Ты знаешь, о чем я.

Этель выглядела удивленной, она немного покраснела. Женщина помедлила, а затем решительным жестом задрала рукав и показала новую рунную метку на руке, горящую ярко-зеленым светом.

Нат от удивления открыл рот. Дориан задохнулся, Адам тупо уставился на метку, и даже ваны потрясенно молчали.

Только Один не удивился и с улыбкой принялся изучать сияющий знак:

— Этель, Родина, — сказал он. — Вторая руна Нового алфавита. Вот уж где не думал ее найти. Пища богов в сочетании со Словом… — Он медленно покачал головой. — Как жаль, что времени мало. И все же нам надо поговорить наедине.

Они общались не больше пяти минут, но глаза женщины успели намокнуть.

— Ты уверен? — наконец спросила она.

— Совершенно, — ответил Генерал. Он повернулся к ванам. — Вы все его слышали, верно? Тот звук. Звук просачивающегося Хаоса. Линии фронта обозначены, враг назван. И единственная наша надежда — за той равниной. Я должен добраться до нее, или все погибнет. Не только боги и даже не только миры — все.

Хеймдалль нахмурился.

— Это тебе пасторская жена рассказала?

Один кивнул.

— И ты ей веришь?

— У меня есть на то причины.

Скади презрительно смотрела на него.

— Даже если предположить, что она говорит правду, между нами и рекой — целая армия. Ты уже видел, на что способно Слово…

— Видел, да.

— И надеешься победить?

— Нет, — признался Один. — Но я считаю, что мы можем сражаться.

Повисла долгая и задумчивая тишина.

— Нас восемь, — наконец сказал Хеймдалль.

— Семь, — уточнила Скади, — и слепой Генерал.

Один усмехнулся.

— Нас восемь против десяти тысяч. Мой любимый расклад.

Хеймдалль оскалил золотые зубы.

— Ставлю на Генерала, — сообщил он.

Ньёрд пожал плечами.

— Что ж, если ты так считаешь…

— Боги! — воскликнула Фрейя. — Вы еще хуже, чем он.

Фрей заметил:

— Я бы еще разок врезал той чертовой черной птице…

Браги затянул песнь победы.

Идун открыла ларец с яблоками, запах которых вполне мог пробудить мертвых…

А Скади заскрежетала зубами и произнесла:

— Что ж, Генерал, ты выиграл. Но это не значит, что все забыто. Если мы выживем — за тобой и твоим братом кровный должок. И на этот раз не надейся отделаться от меня обещаниями…

Один улыбнулся.

— Договорились. К концу дня крови будет больше, чем хочется даже тебе. Но если вдруг тебе охота подраться, — он указал пальцем, — то у меня есть основания полагать, что битва вон в той стороне.

Они не похожи на героев, размышляла Этель, и все же своим новым зрением она определенно видела нечто в воздухе вокруг них: не подписи (их она наблюдала уже несколько дней и понимала разницу), а своего рода сияние, как предрассветное небо, надежду на превращение, если хотите. Не надо быть оракулом, чтобы понять: оно может всех их привести к смерти. И все же Этель бодро шагала за богами, тихонько напевая и разглядывая широкую спину Дориана, который указывал дорогу, в то время как Лиззи наступала ему на пятки.

Все царство Хель вот-вот выйдет из-под контроля, думала она. Впервые в жизни дочь Оуэна Гудчайлда Этельберта в точности знала, где хочет быть.

В Нижнем мире — в том, что от него осталось, — Локи определенно был не там, где хотел быть. Он почувствовал отсечение своего обличья от физического тела, и его быстрый ум пришел к следующим выводам.

Во-первых, и это самое главное, он мертв.

Это не слишком его удивило. Вообще, что касается Локи, по-настоящему удивительно, как долго он продержался, прежде чем это произошло. Но циферблат часов смерти говорил об обратном — на часах оставалось тринадцать секунд, и это означало, что впервые в истории миров Рожденная Наполовину Хель нарушила свое слово.

«Ладно, — подумал Локи. — Во всем есть свои плюсы. Плюсы произошедшего в том, что, хоть мое тело и мертво, обличье остается здесь, в Нижнем мире».

Так себе плюсы. И все же, размышлял он, по-настоящему глупо на данном этапе было бы искать убежища в Мире мертвых. Он попытался объяснить это Мэдди, когда та тащила его, протестующего, к границам Хель, но она то ли не услышала, то ли просто не поняла, ведь если бы она сумела его протащить, он был бы теперь игрушкой Хель, беспомощный, навеки в ее власти, как бесчисленные другие души, что вздыхают и плачут на пыльных равнинах Земли мертвых.

Однако (вот мы и дошли до «во-вторых») очутиться в ловушке перед неколебимой преградой с одной стороны и разъяренным Суртом в полном обличье — с другой (поскольку так он истолковал звуки, доносящиеся из Запредельного мира) — тоже весьма незавидное положение.

А в-третьих, здесь были асы. Пока ему удавалось избегать их внимания, но, оторвав взгляд от нижней части ворот, Локи с тревогой обнаружил по бокам четыре знакомых обличья.

«Не стоит себя обманывать, — подумал он. — Плюсов нет».

И побежал.

Как и ожидалось, далеко Локи не ушел. Он перекинулся в пламенное обличье, но тут же обнаружил, что его окружили со всех четырех сторон.

— Не так быстро, — сказал Тор. — Сперва ты должен нам кое-что объяснить.

— Он нам намного больше должен, — вставил Тюр.

Конечно, Локи знал: у однорукого бога есть не одна причина не доверять ему, ведь именно он в первую очередь виноват в том, что Тюр потерял руку. Сейчас тот маячил над Обманщиком, подпись его сверкала неистовым оранжевым, правая рука (возрожденная в обличье) была вершиной совершенства мысленного оружия, рукавицей чар, которая удваивала его силу.

— Ударь его, — предложила Сиф, чьи длинные волосы Локи когда-то обрезал ради шутки и которая никогда и никому не позволяла об этом забыть. — Давай же, Тор, врежь ему от меня.

— Ох, дайте передохнуть, — взмолился Локи. — Я только что жизнь за вас отдал, ребята…

— Это как же? — поинтересовался Тюр.

Локи рассказал ему.

— То есть, выходит, — сделал вывод Тюр, — это ты виноват в том, что случилось. Если бы ты не был так чертовски неосторожен…

— Неосторожен!

— А что, кто-то думает, что разрушить половину Нижнего мира не считается за неосторожность, не говоря уж о том, чтобы разбудить Разрушителя, проломить брешь в Хаос, выпустить Йормунганда обратно в миры и, в сущности, вызвать второй Рагнарёк?..

— Оставьте его в покое.

Это сказала Фригг, Мать богов, и даже Громовержец не спешил возражать ей. Высокая, тихая женщина с мягкими каштановыми волосами, она бы выглядела неприметно, если бы не ум, светящийся в серых глазах. В действительности же ее терпение и достоинство часто преодолевали испытания, которые были не под силу даже самому мощному оружию. Как одна из немногих, кто посетил Землю мертвых и вернулся, время от времени Фригг прорицала, и сейчас все глаза обратились на нее, когда она произнесла:

— Мы все еще можем спастись.

Тор презрительно фыркнул.

— В таком-то беспорядке? Предлагаю сражаться…

Фригг посмотрела на другой берег разбухшей реки. Армии Ордена были вполне ясно видны, зловеще бесшумные на мертвой равнине.

— Это не беспорядок, — продолжала она. — Все это было очень тщательно спланировано. Наше спасение из крепости, закрытие ворот, разрушение Нижнего мира и даже предательство Хель — все это было неслучайно. Это означает, что мы очутились здесь с некой целью и что враг, кем бы он ни был, разработал план, в котором уничтожение асов — лишь часть.

Тор снова заворчал, но Тюр выглядел заинтригованным.

— Почему? — спросил он.

— Нет, — возразила Фригг. — Вопрос в том, кто?

Все задумались над этим.

— Ну, Сурт, наверное, — предположил Тюр.

Тор кивнул:

— Кто же еще?

— Сурт убрался к себе в конуру, отдыхая после Рагнарёка, — возразила Фригг. — Битва была выиграна. Его враги умерли или попали в темницу Нижнего мира. Что ему могло понадобиться в Срединных мирах? И вот еще что… — Фригг повернулась к Локи, указывая на молчаливые шеренги на дальней стороне реки. — Что общего у него могло быть с такими, как они?

— Ты права, — согласился Локи. — Это не Сурт. Его дело — Хаос, а не Порядок. Он понятия не имеет, как поднять подобную армию. Возможно, он могуществен, но, в сущности, всего лишь очередной сторожевой пес, обученный кусать по команде. Сурт не умеет хитрить.

Сиф тряхнула волосами.

— Похоже, ты многое об этом знаешь, — заметила она. — И ты умеешь хитрить.

— Ага. Типа, я всегда мечтал разрушить Девять миров и тем самым покончить с собой.

— Грубить совершенно не обязательно, — возмутилась Сиф.

— Но Локи прав, — тихо сказала Фригг. — Сурт, несмотря на всю свою силу, всего лишь орудие Хаоса. Машина. Кто-то запустил его в действие. Кто-то, кто знал, что мы окажемся там, что наше спасение подогреет его ярость.

Боги выглядели озадаченными.

— Но больше никого нет, — возразил Тюр. — После Рагнарёка никого не осталось. Парочка великанов, быть может, один-два демона, люди…

Но Локи прижал руку ко рту. Глаза его расширились.

— Он знает, — тихо сообщила Фригг.

— Знает? — повторил Тюр.

— Девочка хотела спасти отца. Ей открыли, что тот в Нижнем мире. Но кто сказал ей об этом? Кто вдохновил ее? Кто привел ее туда как раз в нужное время и кто приставил к ней Локи — Локи, чье присутствие вызвало наибольшее разрушение в Нижнем мире и которого можно было также использовать, помимо прочего, в качестве приманки?

— Так это все же он виноват…

Фригг покачала головой.

— Я спросила: кто?

Тишина.

Все, что вопило и неслось вокруг них, грохот камней, отрывавшихся от стен крепости и налетавших друг на друга, точно миры, — все замерло.

И в тишине Локи начал смеяться.

Тень черной птицы в огненной короне высунула голову меж миров и полетела к ним через бескрайний Хаос.

Если живой глаз Хель был безжалостным, то мертвый казался разверстой могилой. Мэдди выдержала этот взгляд несколько секунд, прежде чем смогла отвернуться.

— Я умерла? — спросила она.

— Проклятье, она проснулась.

Сухой голос принадлежал Шепчущему, но исходил от того, кого она никогда не видела: окутанного светом согбенного старика, в руке которого был рунный посох, потрескивавший от чар.

— Ты определенно жива, моя дорогая. Против всяких ожиданий, ты успела вовремя. Естественно, на мой взгляд, было бы крайне неудобно считать тебя призраком на данном этапе. Но я надеюсь это исправить. И все же ты здесь, и это единственное, что имеет значение для…

— Для чего? — перебила Мэдди.

— Моей мести, конечно.

— Мести кому?

— Разумеется, асам.

Мэдди покачала раскалывающейся головой. Все еще оцепенелая после дикого полета через Нижний мир, она таращилась на мерцающую фигуру, которая выросла из головы, и пыталась понять ее смехотворные речи.

— Асам? — спросила она. — Но… ты на их стороне.

— Их стороне? Их стороне? — Древний голос был полон презрения. — А на чьей стороне ты, глупая девчонка? Порядка? Хаоса? Того и другого понемножку?

Мэдди попыталась сесть, но голова у нее еще кружилась.

— Что асы сделали для меня? Они растрачивали мои таланты, позволили меня убить, а затем, словно этого было мало, обрекли меня на то, чтобы хозяин убирал и доставал меня по своей прихоти… — Шепчущий сухо и трескуче хихикнул. — И за это я должен быть благодарен? Позволить им начать все сначала?

— Но я не понимаю. Ты помог мне…

— Ты особенная, — сказал Шепчущий.

— А Локи?

Он самодовольно ухмыльнулся.

— Ну, он тоже немножко особенный.

Мэдди резко посмотрела по сторонам, ожидая увидеть, что Локи исчез. Она помнила, что дотащила его до самых ворот, но после все расплывалось. Так она спасла его или нет?

Локи лежал рядом с закрытыми глазами. Даже бледный и неподвижный, он выглядел куда лучше, чем его избитый двойник в Нижнем мире, и Мэдди немедленно успокоилась. Конечно, если бы он умер, сказала она себе, его тела здесь и в помине бы не было, тень его разгуливала бы по залам Хель вместе с призраками его семьи.

Мэдди глубоко вздохнула.

— Я думала, он предатель, — призналась она.

Шепчущий улыбнулся.

— И не ошиблась. Вообще-то он был жалкой пешкой в моих руках, как и большую часть последних пятисот лет. Он думал, я его пленник, и даже не подозревал, что на самом деле он мой пленник. Он пытался меня обмануть, как я и предполагал, но даже предатель может послужить моим планам. Он служил им и прежде, в Рагнарёк, который, между прочим, во многом я подстроил.

— Подстроил? Но как?

— Манипулировал богами, чтобы поступали по-моему: соблазнял слабых, льстил сильным, направлял врагов, делал загадочные заявления и вступал в тайные союзы, вкладывал в головы вероломные мысли. Один так и не понял, как был обманут. Даже когда брат обратился против него, он ни на мгновение не заподозрил в этом Шепчущего. А теперь они вновь сыграли по моим нотам. Конечно, как и ты, моя дорогая.

Мэдди слушала с нарастающим ужасом. Она видела шеренги Ордена перед собой: молчаливые, они ожидали Слова. Единственный взгляд за спину сказал ей, что уровень реки Сон невероятно поднялся: нити сырых чар парили над ее набухшими водами, что-то двигалось в ее невыразимых глубинах. Девочка знала, что скоро река выйдет из берегов и разольет кошмары по равнинам Хель. Но за рекой все обстояло еще хуже. Нижний мир разваливался на части. Иллюзия крепости — или даже острова — давно исчезла в бурлящей мешанине. Камни кружили вокруг друг друга в воздухе, кишащем эфемерами. Души порхали рядом, точно мотыльки вокруг фонаря.

— Так Локи был прав, — тихо сказала Мэдди. — Ты заключил сделку с Орденом и как-то удерживаешь контроль над этими людьми.

Шепчущий улыбнулся.

— Сделку? — повторил он. — Да, я создал этот Орден! Я вынес его из Хаоса после войны. Я был тогда свободен. Боги попали в плен, и я искал учеников среди людей. У людей поразительные умы, ты же знаешь, — соперничающие с богами в честолюбии и гордости. Я дал им Хорошую Книгу — собрание заповедей, пророчеств и имен силы, — а они дали мне свои умы. К тому времени, как твои друзья сбежали из Нижнего мира, мой Орден вырос до пятисот человек. Ученые, историки, политики, священники. Пятьсот пар глаз повсюду, связанные со мной Общением. Зачаток армии, что изменит миры. Мало-помалу, но всегда через меня, слабый, тихий голос Безымянного.

— Безымянного? — тупо повторила Мэдди.

Он сухо и скучно засмеялся.

— У всего есть свое имя, как ты знаешь. Имена — кирпичи Творения. А теперь мое пророчество исполняется. Я восстану как повелитель армии захватчиков. Десять тысяч людей, все вооружены Словом, все верны мне и неспособны на предательство. С ними я могу все: поднимать мертвых, переделывать миры. На этот раз мы выиграем, сомнений нет, и на этот раз мы не будем брать пленных.

Мэдди снова посмотрела на Шепчущего. Он выглядел бесплотным в своем новом обличье, и все же сомнений в силе его пальцев не оставалось; вокруг них потрескивали обрывки чар, и Мэдди знала, что одного прикосновения его посоха хватит, чтобы стереть ее в порошок.

«Откуда он черпает силу?» — подумала она.

Ответ нашелся едва ли не раньше, чем возник вопрос, — он стоял перед ней на равнине аккуратными колоннами.

Девочка медленно встала, не приближаясь к Шепчущему. Время от времени ее взгляд возвращался к телу Локи на земле; глаза его были закрыты, руки аккуратно сложены на груди, которая не приподымалась и не опадала.

— Забудь о нем, он мертв, — произнес Шепчущий.

— Нет, — возразила Мэдди. — Это невозможно.

— Еще как возможно, — ответил Шепчущий. — Мертв, кончен, туда ему и дорога.

Она прикоснулась к лицу Локи. Оно еще хранило тепло.

— Но он здесь. — Ее голос дрожал. — Его тело здесь.

— Ах да! — сказал Шепчущий. — Но, боюсь, оно больше не принадлежит ему. Видишь ли, мы с Хель заключили определенное соглашение. Жизнь за жизнь. Я бы сказал, сделку.

Мэдди уставилась на Хель, которая вернула бесстрастный взгляд, ее живая рука покоилась на мертвой, и обе держались за часы смерти на шее. На часах оставалось тринадцать секунд.

— Ты нарушила обещание, — изумилась Мэдди.

— На несколько секунд… — отозвалась Хель.

— Так вот почему он еще здесь! Ты обманула его. Ты украла его время…

— Не ребячься, — раздраженно перебила Хель. — Несколько секунд. Он все равно бы умер.

— Он доверял тебе, он говорил о равновесии…

Мэдди почти не сомневалась, что на мертвенно-бледном живом профиле Хель вспыхнул румянец.

— Неважно. Что сделано, то сделано. Благодаря твоему другу и его домашней змейке Хаос уже ворвался в Нижний мир, и его нельзя вновь открыть, не поставив этот мир — а может, и все миры — под удар. Правильно я поступила или нет, ничего не изменишь. А сейчас, Мимир, — обратилась Хель к Шепчущему другим тоном, — твоя очередь.

Шепчущий кивнул.

— Бальдр, — сказал он.

— Бальдр? — повторила Мэдди.

Так вот что он пообещал Хель. Возвращение Бальдра в живом теле…

— И это должен был быть Локи, — вслух произнесла Мэдди. — Это не могла быть я, например, или какой-то другой случайный прохожий, потому что Бальдр Справедливый, единственный из асов, ни за что бы не потерпел убийства невинного…

— Весьма разумно, Мэдди, — сухо подтвердил Шепчущий. — Как мы знаем, Локи не невинен. Так что все счастливы, ну, почти все. Сурту достанется Нижний мир и все его содержимое, в том числе наши дезертиры, для которых, полагаю, у него заготовлены интересные времена. Хель получит жемчужину своего сердца. А я? — Он снова улыбнулся. — Свободу. Свободу от него.

Лицо старика исказилось от ярости, и глаза, всегда холодные, как стекло, вспыхнули пламенем, в котором не оставалось ни искры рассудка.

— Здесь, во плоти, — продолжал Шепчущий, — здесь, на равнине я встречу его и на этот раз убью его и стану свободным.

— Но почему? — спросила Мэдди. — Один был твоим другом…

Шепчущий сухо зашипел.

— Другом? Он не был мне другом. Он использовал меня, когда вздумается, вот и все. Я был его инструментом, его рабом. Скажи мне, девочка, о чем мечтает раб? Знаешь? Можешь догадаться?

— О свободе? — предположила Мэдди.

— Нет, — ответил Шепчущий.

— Тогда о чем?

— Раб мечтает стать господином.

— Сначала Бальдр, — вмешалась Хель, которая наблюдала за рекой мертвым глазом.

— Ах да, конечно. Как я посмел тянуть?

Шепчущий воздел посох, красная молния сверкнула на конце, и Мэдди ощутила, как волосы на ее руках и голове потрескивают статическим электричеством в ответ.

Но сила, которую он вызвал, не была направлена против Мэдди. Она терзала воздух, как буря в бутылке, осколки молнии сыпались на равнину. Сила так встревожила небо, что тучи цвета воронова крыла собрались над головой. Затем Шепчущий воздел свой посох и открыл рот, чтобы произнести Слово.

— Бальдр, — сказал он, и Слово, которое он произнес, эхом вырвалось из глоток всех десяти тысяч мертвых. — Бальдр, приди.

Мэдди не услышала Слова, но почувствовала его. Внезапно у нее кровь хлынула из носа, зубы заболели. Между ней и миром словно повис туман, и ей почудилось, будто она удлиняется и растягивается. Свет окружил тело Локи (думать о нем как о трупе все еще было невыносимо), и очень медленно его обличье начало блекнуть, меняться, так что, пока Мэдди наблюдала, цвет волос Локи стал другим, шрамы исчезли с губ, угловатые черты смягчились и разгладились, глаза открылись — не огненно-зеленые, как прежде, а солнечные, с золотыми искрами, цвета летней лазури.

Если постараться, еще можно было разглядеть Локи за новым обличьем, но это было все равно что смотреть на картину, на которую светит волшебный фонарь. Все было нечетким, невозможно было сказать, где кончается Локи и начинается Бальдр.

Мэдди зарыдала от горя.

Губы Хель раздвинулись в безмолвном изумлении.

Шепчущий удовлетворенно оскалил зубы.

И Бальдр Прекрасный, пленник Смерти последние пятьсот лет, вернулся к жизни, сперва сонной, а затем распахнутой, голубоглазой, изумленной.

— С возвращением, господин Бальдр, — произнесла Хель.

Но Бальдр почти не обратил на нее внимания.

— Погоди-ка, — сказал он.

Его рука взметнулась к лицу. Сквозь мерцание его обличья Мэдди все еще видела черты Локи, словно сквозь толстый слой льда, и, пока пальцы Бальдра ощупывали лоб, щеки, подбородок, его удивление все росло.

— Как странно, — произнес он и снова прижал пальцы к губам.

От прикосновения шрамы Локи на мгновение проявились, затем снова поблекли — проявились — поблекли — проявились…

Ладонью он нащупал чары на руке. Кен, перевернутая, светилась раскаленной белизной.

— Погоди-ка, — повторил Бальдр. — Что-то не припомню, чтобы я был Локи.

Пастор с тупым равнодушием прислушивался к звукам, доносящимся издали. Его Охотница проиграла, его враг воспрял, его жена оказалась кем-то вроде пророчицы — впрочем, какое ему дело? Какое ему дело до чего бы то ни было теперь, когда он утратил Слово?

Он посмотрел на Этель, которую окружали асы. С одной стороны от нее стоял Дориан, с другой — дурацкая хрюшка. Даже гоблин с ними, подумал Нат и внезапно остро пожалел себя, когда понял, что никто не смотрит на него, что он может просто встать и уйти в пустыню, и никто не станет скучать по нему, никто не заметит, что он ушел. Для них он словно пустое место, даже проклятую свинью уважают больше…

«Кончай ныть, парень, ради богов!»

Нат подскочил, словно его булавкой укололи.

«Кто здесь? Кто это говорит? Экзаменатор?»

Но Нат понял, что это голос не экзаменатора. Он звучал в его голове не громче шепота — и все же пастор знал его, слышал его, словно сквозь сон…

А затем понимание пронзило его, словно хлестнув наотмашь.

«Так это же мой голос», — подумал Нат, поднимая голову. За этой мыслью пришла другая, которая зажгла его глаза внезапным рвением и заставила сердце колотиться.

Возможно, ему не нужен Элиас Рид.

Рид — всего лишь солдат многотысячной армии. А у многотысячной армии должен быть генерал — генерал, чьи силы неизмеримо больше, чем у любого пехотинца, генерал, который может отблагодарить за помощь в стане врага…

Нат посмотрел на Хорошую Книгу в руках. Лишенный сил, которые экзаменатор принес ему, пастор увидел, что она всего лишь бесполезный балласт, и бросил книгу без раздумий. Сейчас для него важнее был нож в кармане, простой складной нож, какие носят все сельские жители, но наточенный до смертельной остроты.

Нат знал, куда бить. Он использовал его много раз, когда был мальчиком и охотился с отцом на оленей в лесу Медвежат. Никто не заподозрит его. Никто не подумает, что он на это способен. Но когда настанет время, он будет знать, что делать…

Так что Нат встал и присоединился к группе. Пастор брел за ней и наблюдал, ожидая удобной возможности. Свет Хаоса струился на равнину. Боги и демоны шли на войну.

Нат Парсон наблюдал, как Один исчезает в рядах мертвых, с показным безразличием. Но сердце его отчаянно билось.

Тот голос!

Он услышал его, как и все, — шепот через поле брани — и прижал обе руки к лицу, когда кровь закапала из носа. Это было Слово, пастор чуял его, как бешеный пес чует воду. Он на мгновение решил, что может рехнуться от ужаса и желания.

Теперь Нат мог почти прикоснуться к Слову; оно дрожало вокруг него подобно пробуждению весны, оно звало его золотым голосом…

«Законы — вот сила!»

В десять тысяч раз более мощному, чем все, что Нат испытывал до сих пор, притяжению Слова невозможно было противиться. Кто знает, когда оно наконец вырвется на свободу, какими дарами оно может осыпать верного слугу?

«Мирами, Натаниэль. Чем же еще?»

Он глядел на покорных мертвых, вытянувшихся цепочкой вдоль бесцветного горизонта. Десять тысяч мертвых — и все же странно живых. Натянутые чувства пастора отмечали их бдительность и незрячее спокойствие за кошмарной настороженностью. Он ощущал их единство, видел рябь, что бежала по ним, как ветер по траве. Единый взмах ресниц эхом повторялся в двадцати тысячах пар глаз, стоящих в ужасном Общении.

«На их месте мог быть я», — сказал себе пастор.

Где-то в этих рядах стоит его экзаменатор, тот, кого он знал как Элиаса Рида. Где-то, он не сомневался, Рид помнит о нем. А значит, он, конечно, является частью Общения, имеет право на часть его власти…

Нат шагнул к ним.

Двадцать тысяч пар глаз обратились на него.

Он прошептал:

— Это я. Нат Парсон.

Ничего не случилось. Никто не пошевелился.

Нат сделал еще шаг.

Ваны за его спиной увязли в спорах. Их повышенные голоса доносились до него словно издалека. Гул мертвых оглушал — артиллерия потаенных скрипов и шорохов, словно насекомые ползут по зыбучим пескам.

Он придвинулся ближе.

— Подмастерье? — тихо произнес пастор.

Адам, который притворялся, будто спит у соседнего камня, поднял голову.

Нат улыбнулся, и Адаму показалось, что тот окончательно свихнулся, что лучше бы держаться подальше от своего бывшего хозяина.

Мальчик попятился…

— Нет-нет, — Нат потянулся и схватил его за руку. — Ты мне еще можешь понадобиться, Адам Скаттергуд.

Пастор не упомянул, зачем тот ему может понадобиться, и все же Адам съежился, заглянув ему в глаза. От хозяина ничего не осталось, подумал мальчик. Нат выглядел скорее как один из мертвых, его тусклые, но ужасающе проницательные глаза неотрывно смотрели в точку, которой Адам не видел, а усмешка напоминала оскал бешеного волка.

— Я не собираюсь уходить, — слабо возразил Адам.

— Хороший мальчик, — сказал пастор и пересек линию фронта, чтобы влиться в армию мертвых.

Бальдр Справедливый, за чьим сияющим обличьем все еще были видны фрагменты Локи, озадаченно смотрел на себя. Он изучил свои ладони, грудь, руки и ноги. Он поднес прядь волос к глазам и сощурился. Даже сквозь его цвета еще проглядывала рыжина.

— Что это? — обратился Бальдр к Хель.

Но ответил Шепчущий:

— Жизнь за жизнь, о Справедливейший. Ты волен идти. Новое обличье доставит тебя куда угодно, даже обратно в Срединные миры, если захочешь…

— В Асгард? — спросил Бальдр.

— К сожалению, не выйдет. Асгард пал, хотя, конечно, странно было бы ожидать, что ты в курсе. Но остальные миры к твоим услугам, можешь наслаждаться тем, что ты первый мертвец, который законно покинул царство Хель с начала Древнего века…

Но Бальдр больше не слушал.

— Асгард пал? — ошеломленно повторил он.

— Да, господин, — подтвердила Хель. — В Рагнарёк.

— А Один?

— Он тоже.

— А остальные?

— Все, господин. Все пали, — ответила Хель с ноткой нетерпения.

Она уже довольно долго ждала изъявлений благодарности, и его дурацкое внимание к второстепенным деталям казалось ей бессмысленным и типично мужским.

Хель показала ему живой профиль, отвернув мертвый, и была неприятно поражена, что он этого не заметил. Изрядно бесит, подумала она, после всего, чем она пожертвовала.

— Но Локи-то не пал, — рассеянно продолжал Бальдр. — Иначе бы откуда здесь взялось его тело? И кстати, что я делаю в теле Локи и как вы вообще сумели вытащить его из тела?

Мэдди рассказала ему об обещании Локи, предательстве Хель, освобождении асов…

— Что? — переспросил Бальдр. — Асы освободились?

— Ну, освободились бы, если бы Хель им не помешала…

— Ты не понимаешь, — возразила Хель, — Девятый мир нестабилен. Если я открою его сейчас, сюда может проникнуть все, что угодно…

— В том числе асы, — быстро вставила Мэдди.

— Асы, — повторила Хель. — А куда им идти? В Сон или в ряды мертвых…

— Тогда как я… — начал Бальдр.

— У тебя есть тело, господин. Чары… — Хель помедлила и скромно опустила живой глаз. — Я думала, может, мы с тобой…

Бальдр уставился на нее с изумлением, которое Хель нашла весьма нелестным. Она немного покраснела и повернулась к Шепчущему.

— Ты обещал… — напомнила она.

Но Шепчущий не обращал внимания. Он стоял в своем туманном обличье и смотрел на темную далекую фигуру, которая шла через серую полосу к ним, чары клубились вокруг него, точно дым. Опустилась тишина, в которой Мэдди слышала, как отдельные песчинки падают на мертвую равнину.

— Одноглазый, — сказала она.

Шепчущий улыбнулся.

Ряды Ордена расходились, точно стебли пшеницы, когда Один шел через них, и смыкались за его спиной, точно копья.

— Один, — произнес Шепчущий.

— Мимир, старый друг.

Один в обличье, с мыслью-мечом в руке, со шляпой, надвинутой на лицо, с Сахарком, рысящим по пятам. Безымянный в обличье, в плаще и капюшоне, с рунным посохом, плюющимся чарами. Мэдди на одной стороне, Хель на другой, Бальдр посередине.

— Не Мимир, — уточнил Шепчущий. — Больше нет.

— Ты навсегда останешься для меня Мимиром, — заметил Один.

Сейчас Генерал видел всех, все цвета, по крайней мере. Его истинное зрение воспринимало их как огненные фигуры: он видел Мэдди, ослабленную и истощенную полетом через Нижний мир, ее цвета подернулись серо-фиолетовой дымкой горя, он видел Бальдра, сияющего чарами Локи, видел Хель в ее цветах, видел то, что некогда было Шепчущим, а ныне стояло в столбе света. Каменная голова, в которой тот обитал так долго, лежала, брошенная, у ног.

— Старый друг, — повторил Шепчущий. — Слишком долго.

— Пятьсот лет, — ответил Один, приближаясь.

— Намного больше, — тихо возразил Безымянный.

Хотя его голос был спокоен, Один видел смертельную ярость в его раскаленных цветах. Он полагал, что у Шепчущего есть основания его ненавидеть, и все же на сердце у него было тяжело. Так много друзей потеряно или убито. Так велика цена за пару лет мира.

«Обязательно так?»

Ответ пришел быстрее мысли.

«Насмерть, — гласил он. — Победителю — миры».

В тишине враги стояли друг напротив друга. За ними кипела и бурлила река Сон. Еще дальше лежала темнота.

Тень, что поднялась над Девятым миром, — тень черной птицы с огненными перьями, превосходила все кем-либо виденное после Рагнарёка.

То был Сурт-Разрушитель в полном обличье. Все, на что падала тень его крыла, исчезало, словно никогда и не существовало, оставляя за собой лишь Хаос, полный звезд, которые росли и набухали по мере того, как отступал мир.

От Черной крепости почти ничего не осталось, мало-помалу она превратилась в свои составляющие: чары, эфемеры и сны. Обломки все еще парили в пустоте: вот кусок городской стены, вот камень, ров, излучина реки; несутся, как снежинки в темном ветре.

На одном из таких обломков и собрались асы для последнего противостояния — на куске скалы с видом на Мир мертвых. Тор в обличье сжимал мысли-стрелы в руке, Тюр воздел рукавицу, готовый разить, Фригг наблюдала за происходящим в Хель, Локи припал к земле под прикрытием камня, а Сиф, которая воином не была, вслух рассуждала, когда, как именно и как скоро все они умрут.

— Это все ты виноват, — указала она на Локи, который, не обращая на нее внимания, расстреливал подвернувшихся демонов сериями маленьких быстрых заговоров, которые нарезали воздух, точно шрапнель. — Ты виноват, — повторила Сиф, — и теперь ты мертв, а вокруг творится настоящий ад кромешный. Чему, во имя миров, ты сейчас улыбаешься?..

Но Локи не слушал. Вместо этого он отпустил мысли на волю — он заметил, что стрельба по демонам обострила его концентрацию, — перебирая события последних дней, пока не понял — хотя и слишком поздно, — как ловко им управляли.

Слова Фригг все прояснили ему: как его использовали с самого начала, как послали на смерть, на безнадежное дело, тем временем обстряпывая делишки с Хель, как обманули ее, заставили служить своим целям, как предательство Хель открыло брешь в Хаос и как теперь Шепчущий стоит во главе армии, готовой не к битве, как предполагал Один, а к тому, чтобы впустить Хаос в миры и смотреть, как те гибнут один за другим…

Локи понял, что недооценил честолюбие Шепчущего. Он думал, тот ищет лишь мести и, когда отплатит Одину, возможно, успокоится. Теперь он знал истину. Шепчущий намеревался сделать свой ход, хотел присвоить власть Порядка и Хаоса, стать Единственным Богом.

Локи швырнул Кен в облако эфемеров и увидел, как оно рассеивается подобно рою пчел. Отчаяние возродило его чувство юмора. В оставшиеся минуты (плевать на Шепчущего) он собирался уйти в языках пламени. Огненные руны срывались с кончиков его пальцев, глаза сверкали, а лицо, хоть и носящее следы усталости, освещала радость. Локи полагал, что дело в Хаосе в его крови, но, к собственному удивлению, обнаружил, что веселится больше, чем когда-либо за последние пятьсот лет.

Тор и Тюр стояли за ним спина к спине, прикрывая друг друга и бросая мысли-стрелы в тень черной птицы. Та приближалась. За ней наступали тишина, крутящееся межзвездное пространство, невообразимая пустота Запредельного мира.

Дюйм за дюймом птица скользила к ним. Тучи эфемеров шипели и умирали за ее хвостом. Демоны — некоторые огромные, как слоны, — точно семечки, засасывались в ее утробу. Птица продолжала неуклонно лететь, даруя забвение. Она уже почти очутилась над ними. Нижний мир пал, остались лишь берега реки. Сурт наступал — тень отрезала край скалы, на которой стояли асы…

А затем, внезапно, в тот самый миг, когда скала начала распадаться под ними…

На дальней стороне поля брани ваны слышали Безымянного. Каждый слог доносился до них, когда десять тысяч голосов повторяли слова:

Начинается, подумал Хеймдалль. Восемь против множества…

Он шагнул к рядам людей. На этот раз никто не следил за ним. Все взоры были прикованы к одной точке, все спины были повернуты; он чувствовал глубину их концентрации. Дул сухой ветер, наполненный пылью, но никто даже не прикрыл глаз. Из растущего вихря в тучах цвета воронова крыла лилось ослепительное сияние цвета свежей крови.

Хеймдалль поклялся Одину, что не пойдет за ним. Какая мука! Но клятва есть клятва. Однако, подумал он, никакой клятвы насчет мертвецов, которые стоят так равнодушно, так явно погружены в размышления, глядя на сражение на берегу реки, он не давал.

Хеймдалль чувствовал мощь их гимна и знал, что для Одина каждое слово — удар. Хорошо бы разорвать их Общение, подумал он, и хотя бы на мгновение остановить проклятый речитатив.

Хеймдалль выстрогал мысль-стрелу из руны Хагал и метнул ее в ближайшую колонну.

Ничего не произошло, никто не упал.

Фрей присоединился к нему с мыслью-мечом в руке, но клинок Жнеца оказался не более эффективен, чем его собственное оружие, и прошел сквозь ряды, как сквозь дым.

Он позвал Скади, затем Ньёрда, но ни мысль-хлыст, ни трезубец не преуспели, равно как и огненные руны, ледяные руны или руны победы. Уши мертвых остались глухи даже к самой могущественной музыке Браги, глаза мертвых остались слепы даже к самым соблазнительным чарам Фрейи. Они непреклонно продолжали нараспев читать тайные имена Отца богов:

В общем оцепенении и атаке Слова лишь через двенадцать строф ваны сообразили, что пастор и его подмастерье — не говоря уже о фермере, женщине и пузатой свинье — пропали.

Один знал, что битва почти окончена. Раз за разом он бил, истекая кровью из дюжины ран, но Шепчущий оставался невредим. Зато его удары прорубили узкую просеку в безмолвных войсках Ордена. Но едва кто-то падал, другой занимал его место, и жуткое Общение не прерывалась. Одноглазый сражался, как загнанная в угол крыса, но в глубине души начинал верить, что противник непобедим.

Силы Генерала подходили к концу. Каждое имя, каждый гимн врезались глубже предыдущих. Его чары истощились, правая рука безвольно повисла, от мысли-меча остался лишь осколок. Один сотню раз ударил Безымянного, но ни разу не оставил на нем даже царапины.

Скорее наоборот, тот становился сильнее во время боя, его обличье приобретало форму, так что даже слепой Один почти начал различать его лицо под капюшоном отшельника, очертания рта, ум в глазах. А его цвета — конечно, ему был знаком ржаво-красный след, переходящий по краям в ярко-рыжее пламя…

И все же Слово еще не умело творить плоть. Один знал, что обличье врага может обладать властью здесь, в Землях мертвых, но, чтобы завоевать миры, оно нуждалось в костях, и мышцах, и живой плоти…

Жизнь за жизнь.

Его плоти. Его костях.

— Так вот чего ты хотел, Мимир, старина? Надеюсь, тебе понравится, — сказал Один. — Лично мне это тело уже поднадоело.

Безымянный сухо засмеялся.

— О нет, — ответил он. — Твое тело мне не подходит. О нет. Совсем не подходит. Сотню лет назад еще куда ни шло, но сейчас оно слишком изношено, чтобы мне был от него прок. Нет, мне просто хотелось развлечься, дружище, потому что я терпеть не могу, когда старые счета остаются неоплаченными.

Он поднял посох, чтобы снова ударить. Один резко откатился с его пути, не обращая внимания на боль в раненом плече.

— Тогда кто у тебя на уме? — спросил он. — Здесь Земли мертвых, если ты не заметил…

И внезапно до него дошло.

Жизнь за жизнь.

Без тела (или хотя бы головы) враг никогда не покинет царства Хель, и если он стремится завоевать миры…

Жизнь за жизнь.

Жизнь Мэдди.

Он разгадал план Безымянного и в ярости и отчаянии ударил противника, который играючи ушел от атаки. Один упал на одно колено…

Безымянный легко парировал удар.

— Так вот чего ты хотел с самого начала, — выдохнул Один с новым ударом. — Возродиться в живой плоти, восстановить Асгард и самому править им. Стать Моди, украсть и присвоить ее чары, исполнить пророчество, которое тебе пришлось сделать…

— Ну наконец-то, — похвалил Безымянный. — Ты всегда медленно соображал. Что ж, старина, ты знаешь поговорку. Никогда не верь оракулу.

И они перешли к последней строфе. Тридцать три строфы были начертаны под именем Одина Всеотца в Книге Взываний. Десять тысяч голосов повторяли последнее двустишие.

С этими словами побежденный Генерал пал на песок.

Мэдди помнила пророчество. «Я говорю, ибо должен», — вещал оракул, и, хотя он направил их по ложному пути, не открыв всей правды, чтобы обманывать и задерживать, девочка знала, что оракул не может лгать.

И все же, глядя на двух столь ужасно неравных противников, она не теряла надежды, что что-нибудь, как-нибудь изменит ход битвы в пользу Одноглазого. Какой-нибудь неожиданный поворот событий, как в ее любимых историях.

Но все кончено. Ее друг лежит лицом вниз на костяно-сером песке, и цвета его так поблекли, что он, наверное, мертв.

— Нет, только не ты, — застонала девочка и, стряхнув удерживающую руку Бальдра, побежала к Одину по забрызганному кровью песку.

Безымянный стоял над ними с воздетым посохом, с лицом, озаренным победой, но Мэдди почти не замечала его.

Она упала на колени. Коснулась волос Одина. Он был еще жив.

— Мэдди.

— Я здесь.

Превозмогая боль, он поднял голову. Вне своего обличья он казался совсем стариком — совсем человеком, — словно сотня лет прошла с их последней встречи на холме Красной Лошади. Во время битвы Один потерял повязку, его морщинистое лицо превратилось в маску из крови и пыли. Единственный глаз смотрел незряче, и Мэдди поняла, что он полностью слеп. Ее сердце сжалось от жалости и горя — но за ними лежали злость и обида, которые она испытала, поняв, что истина еще жива, еще молит о свободе.

— Зачем ты пришел сюда? — спросила она. — Я знала, ты умрешь, если придешь сюда.

Один вздохнул.

— Та же… нетерпеливая… Мэдди.

Он говорил сломленным, задыхающимся шепотом, но девочка еще различала в его голосе следы старого раздражительного Одноглазого, и оттого ей ужасно хотелось плакать.

— Я хотела остановить войну, — сказала она. — Я хотела, чтобы всего этого не было. Я хотела спасти тебя…

— Невозможно, — ответил Один. — Пророчество.

Мэдди начала возражать, но Один покачал головой.

— Дай мне… взглянуть… на тебя… еще разок, — произнес он и слепо, с огромной нежностью коснулся рукой лица Мэдди.

На мгновение девочка задержала дыхание, пока его пальцы скользили со щеки на подбородок, медлили на лбу, подмечали складки горя и упрямства вокруг рта, следы слез под глазами.

Хорошее лицо, подумал Один. Сильное, но доброе, хотя, возможно, не слишком мудрое…

Он улыбнулся и уронил голову на песок.

Безымянный шагнул вперед, чтобы нанести последний удар.

В Хель снова воцарилась тишина. Все смотрели на Мэдди, которая стояла в кольце богов и людей, приставив складной нож к горлу.

Локи смотрел из Нижнего мира и, презирая опасность, усмехался.

Тор смотрел и думал: «Девочка вся в меня».

Один не смотрел, но знал, что происходит, а это то же самое.

Бальдр смотрел и впервые ясно видел решение: не битва и даже не война, а жертва…

— Мэдди! Нет! — завопил Безымянный, и десять тысяч голосов подхватили его крик. — Подумай, что я предлагаю: миры, Мэдди…

Девочка глубоко вздохнула. Удар должен быть точен, времени на другой может и не хватить, подумала она. Она представила, как ее кровь ожерельем брызжет на песок…

Мэдди увидела, что рука ее немного дрожит. Попыталась унять дрожь…

И обнаружила, что руки не повинуются ей.

Слишком поздно: она парализована. Книга Взываний сработала. Теперь она могла лишь следить в отчаянии, как Безымянный торжествующе приближается, и слушать его ядовитый, обещающий шепот в ушах…

«Миры, Мэдди. Что же еще?»

Мир Сна вообще едва ли является миром, скорее, скоплением возможных миров; миром, в котором материки меняются так же легко, как песчаные берега стремительной реки, и все всегда не то, чем оно кажется.

Сама река в действительности ничуть не похожа на реку. Хотя с виду она длиной и шириной, как река, течет в ней не вода, а что-то странно изменчивое, сверкающее, подвижное, почти живое, готовое обрести форму при соприкосновении со случайной мыслью.

Во Сне не чувствуешь расстояния, как не чувствуешь масштаба или времени. Территория Сна строго нейтральна, как и территория Смерти. Сон существует равно в Порядке и Хаосе, в нем выполняются либо все законы, либо ни один из них. Как и Нижний мир, Сон выше всего этого, и, как Нижний мир, он разный для всех существ, которые попадают под его влияние.

Здесь, в истоке, он может быть смертелен.

Мэдди молча обводила взглядом заиленные равнины Хель.

Остатки снов еще усеивали их, напоминая обычные обломки и осколки, каких полно в любой реке или море. Но маленькой компании, которая собралась на берегу Сна, хватало ума не исследовать слишком близко забытые рекой блестящие обрывки, не вполне камни, и соблазнительные испарения.

Ваны присоединились к ним со своего наблюдательного пункта в сердце пустыни, и некоторое время все спорили, что же произошло, но толком ни к чему не пришли. Скади была несколько расстроена, учитывая, что Один очутился вне досягаемости, а Локи…

— В сущности, вы говорите, что я не могу его убить, — в четвертый раз повторила она.

Охотница уже опробовала этот аргумент на Ньёрде, Фрейе и Браги, теперь пришла очередь Хеймдаллю унимать ее (поскольку остальным это так и не удалось).

Хеймдалль оскалил золотые зубы.

— Но почему? — спросила Скади. — Потому что он спас мир? Что ж, если дело только в этом…

— Не только, — раздался голос Идун, она говорила непривычно деловито, что застало Скади врасплох. — Ты не можешь убить Локи, — просто сказала она, — потому что Бальдр хотел, чтобы он жил.

Молчание было долгим.

— Бальдр? — повторила Скади.

Идун кивнула.

И снова тишина, во время которой Идун с некоторым удивлением думала, что льдисто-голубые глаза Скади словно немного затуманились. Не секрет, что при жизни Бальдр разбивал сердца, но…

— Бальдр хотел, чтобы Локи жил? — с сомнением произнесла Скади.

— Локи пожертвовал за него жизнью — за всех нас, — ответила Идун.

И вновь долгое ледяное молчание.

— Ничего более нелепого я в жизни не слышала, — ожила Скади. — Ты еще скажи, что он теперь главный.

— Ну, — согласилась Идун, — формально, в качестве заместителя Генерала…

— А, чтоб меня! — прорычала Охотница, отбросила рунный хлыст и, сутулясь, побрела по песку.

Должен быть корабль, думала Мэдди, длинный серый корабль, который можно поджечь и оттолкнуть от берега. Но им пришлось обойтись плоским куском плавучего мусора, каким-то обломком павшей крепости. Они уложили тело Одина на импровизированную ладью, с его оружием и шляпой, а затем все вместе, потерянные дети Порядка и Хаоса, замерли, наблюдая, как Локи встал у кормы ладьи и поджег ее живым огнем.

Никто не говорил, пока река принимала останки Одина Одноглазого в огонь и темноту. Никто не осмелился озвучить надежду, что он мог как-то ускользнуть в Сон — хотя если бы он умер в Хель, подумала Мэдди, то Хель, несомненно, заявила бы на него права, как и на всех остальных, и не осталось бы тела для сожжения.

Но Хель сидела в своей крепости, и никакие крики и никакие просьбы не убедили ее вновь показаться.

Так что все глубоко погрузились в раздумья: оборванные, уцелевшие асы и бледные, избитые и скорбящие ваны.

«Неужели это все? — думала Мэдди. — Генерал мертв, равновесие восстановлено, Орден стерт с лица земли, а мы — прошлогодние боги — стоим, точно нищие, на берегу Сна, ожидая… ожидая чего?»

Она подняла взгляд, злясь на подступающие слезы. И увидела…

Боги, в полном обличье, все двенадцать, стояли как колонны цвета и света, герои и героини Древнего века. И пока Мэдди смотрела, слезы струились по ее лицу — лицу Мэдди Смит, которая никогда не плакала; и в этот миг горя и сомнений она ощутила внезапный и неожиданный прилив радости.

Мэдди всегда была одиноким ребенком, играла одна, держалась в стороне, ее боялись и ненавидели даже собственные земляки, даже отец и сестра. Все годы, проведенные в Мэлбри, ее сторону принимал только Одноглазый, и то всего на несколько дней в году. Она никогда не надеялась, что все переменится, и верила, что умрет в одиночестве, позабытая и заброшенная, без друзей, без детей, без отца.

Но эти люди у реки…

Мэдди смотрела, как ваны один за другим шагают вперед, чтобы отдать дань памяти. Страж, Жнец, Владыка Моря, Целительница, Поэт, Охотница, богиня Желаний. Медленно они шли друг за другом и отдавали честь маленькой ладье, которую принимала река, и бросали в Сон руны удачи и защиты.

Следом шли асы. Все прошли мимо: Громовержец, Мать, Королева Урожая, Воин, Обманщик…

«Вот моя семья», — подумала Мэдди. Это ее отец и бабушка, ее союзники и друзья. Они разделяют ее горе, они связаны с ней, как она с ними. И Мэдди поняла — внезапно и несомненно, — что все, что их ждет, хорошую погоду или ненастье, они встретят вместе.

«Ничего не закончилось, — думала Мэдди. — Эта битва кипела не в первый и не в последний раз. Кто знает, какой новый облик примет враг? Кто знает, как закончится следующее сражение?»

Она чувствовала, что хочет быть частью этой семьи, является ее частью, рада она этому или нет, — все равно как листья и корни Мирового древа играют свою роль в равновесии Порядка и Хаоса. Все связано: горе и радость, исцеление и потеря, начало и конец, и все времена года друг с другом.

Ордена больше нет, по крайней мере пока. Но будут другие враги, другие угрозы равновесию. Надо построить крепость — Асгард, равно как и завести друзей, найти брата, открыть и рассказать целый мир историй.

Одноглазый бы поддержал ее — Одноглазый, который собирал истории, точно перочинные ножи, бабочек или камни. Ведь сказитель никогда не умрет, он будет жить в своих сказаниях до тех пор, пока их есть кому слушать.

Орден понимал это и потому запретил истории и книги. Первое, что Мэдди намеревалась сделать, так это отменить тот закон и освободить всех людей в Мэлбри и за ее пределами, вырвать их из спячки и погрузить в сон…

Ведь Мэдди знала, что там, где люди спят, боги всегда неподалеку. И она улыбнулась, вспомнив, что сказал Одноглазый в те дни, когда подобные вещи казались такими же далекими и недостижимыми, как сам Асгард.

«Все, что может присниться, — истинно».

У реки Сон, как и у Мирового древа, много ветвей, много путей. В Подземном мире она сливается со Строндом и проникает в Надземный мир. Она мчится под холмом Красной Лошади и журчит в лесу Медвежат, струйка за струйкой просачивается под горы, бежит по долинам, через болота, до самого Края Света, где впадает в Единственное море, из которого все вышло и в которое все когда-нибудь вернется.

«Ищи меня в снах», — сказал Одноглазый.

И Мэдди улыбалась, глядя, как пылающая лодка спускается по реке и исчезает из виду.