То, что просто скверное настроение перешло в устойчивую депрессию, я понял на Королевских скачках в Аскоте, когда толпа радостным ревом приветствовала возвращение очередного фаворита, до сей поры обделенного наградами.

Я спрашивал себя снова и снова, что здесь делаю. Обычно в это время в Аскоте либо слишком жарко и даже в летнем костюме обливаешься потом, либо льет дождь, и непременно промокаешь до нитки. И вообще я предпочитаю неформальную обстановку небольших и уютных ипподромов в Мидленде. Но мой дед, начинавший семейный бизнес, всегда использовал в качестве одного из главных маркетинговых инструментов возможность лишний раз появиться на публике рядом с королевскими особами. Утверждал, что это придает нам респектабельности, которой он всегда так жаждал.

Дед был, а я и по сей день — букмекеры. Парии мира скачек. Мы никому не нравимся, многие нас даже ненавидят, в том числе и те, кто зарабатывает на жизнь азартными играми. Со временем я обнаружил, что мои клиенты никогда не становятся моими друзьями, в то время как городские инвесторы вполне могли подружиться и установить самые близкие отношения с брокерами по торговле акциями. Большинство постоянных клиентов даже не знали моего имени. Или же не хотели знать. Что ж, по крайней мере, честно. Ибо и я тоже, по большей части, не знал их имен. Мы были просто участниками игры, где один из партнеров пытается разорить другого. Думаю, что в данной ситуации рассчитывать на взаимоуважение или дружбу просто глупо.

— Двадцатку на седьмой номер, — сказал высокий молодой человек в котелке и швырнул мне банкноту.

Я покосился на доску, где мелом были отмечены ставки на лошадь под номером семь.

— Двадцать фунтов на номер семь при соотношении одиннадцать к двум, — сказал я, забирая его банкноту и присоединяя ее к стопке других слева от меня.

Небольшой принтер заурчал и выплюнул билет, который я протянул молодому человеку. Он выхватил у меня билет и быстро отошел, словно не хотел, чтобы кто-то видел, как он общается с парией. Его место перед моей стойкой тотчас занял невысокий полный джентльмен в разноцветной жилетке, которая вела неравную борьбу с сильно выпирающим брюшком. То был один из моих постоянных клиентов на королевских скачках в Аскоте. Я знал лишь его инициалы — Эй-Джей, но, как они расшифровывались, понятия не имел.

— Сотню на Сильверстоуна, — прошипел он мне, сжимая в пухлых пальчиках свернутые в трубочку двадцатифунтовые купюры.

— Сто фунтов на номер два при соотношении пятьдесят на пятьдесят, — сказал я, забирая наличность, и снова покосился на табло со ставками. Маленький принтер, точно по волшебству, выплюнул еще один билет, я передал его толстяку. — Желаю удачи, Эй-Джей, — сказал я ему, вовсе не имея в виду, что повезти должно именно ему.

— Чего? — спросил он, удивленный моим комментарием.

— Желаю удачи, — повторил я.

— Спасибо, — пробормотал он и ушел.

В добрые старые времена, когда букмекерство являлось скорее искусством, нежели наукой, каждую ставку записывал в специальную книгу ассистент. Теперь же, как и большинство остальных показателей, ставки заносились в компьютер. Тот самый компьютер с принтером, который распечатывал билеты. И в нем сохранялись копии всех ставок, которые мы приняли, а также постоянно обновляемые данные по доходам и убыткам в зависимости от исхода скачек.

Давно миновали те дни, когда букмекер ориентировался лишь на свое чутье и решал, когда и насколько следует менять расценки, зафиксированные на модном электронном мониторе. Теперь все решал компьютер. И букмекеры уже не руководствовались инстинктом ни на йоту.

Рано начав работать, я сперва был у деда мальчиком на побегушках. Моя задача состояла в том, чтобы брать у него наличные и использовать их в ставках на какую-либо лошадь у других букмекеров — лошадь, на которую у него ставили по-крупному, — и все это с целью уменьшить риски. Если лошадь проигрывала, он хоть и немного, но зарабатывал. И наоборот: если лошадь выигрывала, он не слишком много терял. Теперь даже этим занимался компьютер, делал ставки, вводил данные по лошадям в Интернет даже во время скачек. Романтика и азарт, присущие букмекерству, куда-то испарились.

Подобно мобильным телефонам, уничтожившим помощников букмекеров, компьютеры уничтожали любого букмекера как личность. И я вовсе не был уверен, что это является благом для игроков или же для скачек в целом.

— Двадцать фунтов на номер два, — сказал, шагнув к стойке, еще какой-то мужчина.

— Двадцатку на номер два, — повторил я не столько для этого мужчины, сколько для Луки Мандини, своего помощника, который вводил данные в компьютер.

Лука был волшебником и чародеем, гением Интернета, с быстрым и острым, как лезвие бритвы, математическим умом. Пальцы его запорхали по клавишам, и через секунду из принтера вылез билет.

Уверен, что без Луки я бы уже бросил это занятие, сдался, выдавленный неумолимой и безжалостной тактикой крупных букмекерских фирм, которые из кожи лезли вон, чтоб выжать пусть даже самый мизерный доход из маленьких независимых контор. Примерно то же самое происходит в сфере торговли, где крупные супермаркеты используют все силы и средства, чтоб разорить мелкие лавки и магазинчики, заставить их закрыться. И они совсем необязательно делают это специально; выходит само собой в борьбе за снижение цен и наращивание объемов, чтоб потрафить ожиданиям некой безликой группы акционеров.

Я же в своем бизнесе был единственным акционером и очень остро ощущал давление. Жил в постоянном страхе, что Луку перекупит, уведет у меня крупная фирма, которая не остановится ни перед чем, чтоб вытолкнуть меня из бизнеса в алчной надежде отхватить свой кусок пирога от рынка букмекерских услуг.

Я выдернул билет из принтера, протянул его мужчине, терпеливо стоящему передо мной.

— Вы Тедди Тэлбот? — спросил он.

— А вам что за дело? — ответил я вопросом на вопрос, ища глазами следующего клиента.

— Я знал вашего деда, — сказал он, проигнорировав мой вопрос.

Действительно, моего деда звали Тедди Тэлбот, имя это было начертано на табло, в самом верху, над перечнем цифр. Там красовался целый девиз. Он гласил: «ДОВЕРЯЙ ТЕДДИ ТЭЛБОТУ», точно эти дополнительные слова могли вдохновить игроков делать ставки именно у нас, а не рядом.

— Мой дед умер, — сказал я, все еще глядя ему за спину и надеясь, что он наконец отойдет. Этот человек мешал вести бизнес.

— О, — сказал он. — А когда именно он умер?

Я смотрел на него сверху вниз, с высоты своего положения, с металлической платформы высотой в фут. Седовласый господин лет под шестьдесят или шестьдесят с небольшим, в кремовом льняном костюме, под пиджаком голубая рубашка с расстегнутой верхней пуговкой. Я позавидовал его легкому и наверняка прохладному наряду.

— Послушайте, — сказал я. — Я занят. Хотите поговорить, приходите попозже, после начала скачек. А теперь, пожалуйста, отойдите в сторону.

— О, — повторил он. — Простите.

И отошел, но всего на несколько шагов, где остался стоять и смотреть на меня. И мне почему-то стало не по себе.

— Взвешивания начались, — объявил голос из динамиков.

Подошла дама в соломенной шляпке, протянула мне билет. Я взял. Вверху было напечатано: «ДОВЕРЯЙ ТЕДДИ ТЭЛБОТУ», как и на всех остальных наших билетах. Этот выиграл в предыдущем забеге, первом из многих. Сегодня принято указывать на этой бумажке сумму потенциального выигрыша, и я отдал ей деньги, затем разорвал билет пополам и бросил обрывки в стоявшую слева от меня бумагорезательную машину. Вся эта процедура прошла молча, слова тут были не нужны.

И вот передо мной начала выстраиваться очередь обладателей выигравших билетов.

Подошла Бетси, подружка Луки, встала слева от меня. И начала выплачивать выигрыши, я же принимал ставки на новые скачки. Лука сверялся с монитором и исправлял цифры на табло согласно поступающим ставкам, которые принимал я, а также ставкам и общему раскладу, выложенным в Интернете. Подведение баланса, сопоставление потенциальных выигрышей и потенциальных потерь, причем он всегда старался держать обе эти возможности в приемлемых рамках.

На нашем табло была выведена моя фамилия, я являлся держателем наличности, переходившей в мои руки из рук игроков, но на деле именно Лука со своим компьютером был настоящим букмекером, делал ставки онлайн, устанавливал цены, которые затем появятся на табло, всегда старался удержать наш предполагаемый доход на уровне свыше ста процентов, как и указывалось на его мониторе. Все, что свыше ста процентов, называлось надбавкой и составляло, по сути, нашу прибыль, за вычетом указанных ста процентов. И нашей целью было удержать надбавку в районе примерно девяти процентов. Вся остальная математика сводилась у нас к приему ставок в правильных пропорциях, с учетом нашего интереса, что мы и пытались обеспечить, постоянно меняя цифры на табло. Впрочем, далеко не всегда понтеры подыгрывали нашим планам, а потому Лука из кожи вон лез, чтобы компенсировать возможные потери, делая ставки и выкладывая их в Интернете.

Компьютер был нашим лучшим другом и одновременно — злейшим врагом. Нам хотелось думать, что он наш раб, исполняет данные ему задания лучше, чем мы сделали бы это сами. Но в реальности компьютер был господином, а мы — его рабами. Анализ и цифры на мониторе руководили нашими решениями, это несомненно. Технология, а вовсе не интуиция — вот тот идол, которому все мы теперь поклоняемся.

Так и тянулся этот день. Становилось все жарче и жарче, шея под воротником вспотела, когда солнце прорвало пелену облаков; все новые и новые победители скачек, на которых делались крупные ставки, продолжали обогащать игроков и разорять нас.

«Совсем необязательно было надевать этот костюм», — подумал я, ведь наша контора находилась не в королевском секторе. Зато мы располагались ближе других ко входу в этот самый сектор — выгодная позиция, — и многие наши клиенты носили именные пластиковые бляхи, являвшиеся пропуском в «святилище». Кроме того, мой дед всегда надевал «на работу» парадный костюм и, когда мне стукнуло восемнадцать, настоял, чтоб и я был одет соответствующе. Еще слава богу, что мы с ним обходились без цилиндров.

Сам я никогда не настаивал, чтобы нас пропустили в королевский сектор, по той простой причине, что по ту сторону ограждения не было букмекерских контор. Порой я задавался вопросом: не является ли принадлежность к миру букмекеров своего рода дисквалификацией? Так некогда разведенных дам не допускали на великосветские тусовки.

Еще один фаворит выиграл пятые по счету скачки, о чем свидетельствовал радостный рев толпы на трибунах. Я огорченно вздохнул.

— Все не так плохо, — шепнул мне на ухо Лука. — Большую часть этих расходов я уже покрыл.

— Хорошо, — бросил я через плечо.

Вереница «дешевых» победителей вынуждала нас пытаться компенсировать потери, немного спуская предлагаемые на табло расценки. В отличие от обычной букмекерской конторы игроки на ипподроме пускались на поиски наивысших расценок, поскольку это сулило им больший доход по ставкам, в том случае, конечно, если их лошадь выигрывала. Так что более низкие расценки означали, что бизнес у нас не такой уж и процветающий. Даже наши постоянные клиенты стремились найти более выгодные предложения, чем у нас, — преданности от игроков не дождешься.

Мужчина в льняном костюме стоял в пяти ярдах и наблюдал.

— Закрой амбразуру, — попросил я Бетси. — Мне надо отлить.

— Валяй, — кивнула она.

Я подошел к мужчине.

— Чего вы хотите? — спросил я.

— Ничего, — ответил он. — Просто стою и смотрю.

— Зачем?

— Да просто так.

— Тогда почему бы не пойти и не поискать другой объект для наблюдений? — многозначительно произнес я.

— Но я же не делаю ничего плохого, — обиженно протянул он.

— Может, и нет, но мне это не нравится, — сказал я. — Так что уходите. Сейчас же.

Я прошел мимо него и свернул в коридор в поисках мужского туалета.

А когда вернулся, его уже не было.

— Спасибо, — сказал я Бетси и занял свое место. — Налетай! — крикнул я группе людей, проходивших мимо. — Делайте ваши ставки, господа! Одиннадцать к четырем.

Несколько билетиков у нас купили, но бизнес шел вяло. Каждый забег заканчивался не в нашу пользу, что вообще-то в порядке вещей. Такое бывает. Но при таком раскладе чем больше ставок мы принимали, тем больше денег теряли.

Однако мы были вознаграждены в последнем забеге, когда первым пришел какой-то аутсайдер, котирующийся двадцать к одному, на фаворита ставили почти все, а он подвел.

— Эта лошадка спасла наши шкуры, — улыбаясь во весь рот, заметил Лука.

— Ты хотел сказать, сохранила тебе работу, — улыбнулся я в ответ.

— В твоих мечтах, — ответил он.

Скорее в моих ночных кошмарах.

— Так что там в целом? — спросил его я.

В старые добрые времена об этом можно было судить по толщине пачки банкнот у меня в кармане, но теперь следовало учитывать баланс на кредитной карте и данные Интернета.

— Мы в минусе на тысячу пятьсот шестьдесят два фунта, — ответил Лука, сверившись с показателями на мониторе.

— Могло быть и хуже, — сказал я. Вспомнился первый день скачек в Аскоте, вторник, когда мы также потеряли деньги.

— Конечно, могло, — кивнул Лука. — Если бы фаворит пришел первым на последнем забеге, мы потеряли бы еще одну тысячу, это как минимум.

Я выразительно приподнял брови, он усмехнулся:

— Не получилось снять с фаворита сколько хотелось. Чертов Интернет вдруг вырубился.

— Только у нас или у всех остальных тоже? — с самым серьезным видом спросил я.

— Не знаю, — задумчиво пробормотал он. — Но скоро выясню.

Мы с Лукой принялись упаковывать оборудование, Бетси выплачивала деньги немногочисленным клиентам, оказавшимся в выигрыше. Толпа устремилась к выходам, все спешили поскорее убраться отсюда, чтоб не попасть в пробку. Без сомнения, оплачивать выигрыши по билетам последнего забега придется еще и завтра.

В компьютере содержались данные по всем принятым ставкам, как выигравшим, так и проигравшим, и меня не переставал удивлять тот факт, как много выигравших билетов так и оставались неоплаченными. Наверное, некоторые просто теряют их, возможно, какие-то особо тупые игроки просто не понимают, что выиграли, но почти каждый день за деньгами по двум-трем выигравшим ставкам так никто и не приходил. Таких людей называли сонями, для нас их деньги являлись чем-то вроде премиальных. Но особо рассчитывать на них не стоило. На наших билетах не проставлялась дата истечения срока выплат, и буквально накануне мне пришлось выдать такому соне выигрыш с прошлогодних Королевских скачек. Возможно, билет его провалялся целых двенадцать месяцев где-то в кармане плаща, или же он засунул его за ленту на цилиндре, где билетик тихо и терпеливо ждал, когда его обнаружат и выплатят выигрыш.

Толпа значительно поредела, все разошлись по стоянкам, и к этому времени мы с Бетси и Лукой упаковали большую часть нашего оборудования и погрузили его на маленькую тележку на колесиках, служившую во время работы подставкой для компьютера. Помещение опустело, если не считать нескольких букмекеров, которые, как и мы, собирали и складывали свое оборудование, лавируя среди накопившегося мусора — смятых газет, разорванных билетов, раздавленных стаканчиков для кофе и недоеденных сандвичей.

— Может, вдарим по пивку? — осведомился Лука, пока я перетягивал скотчем один из ящиков.

— Не мешало бы, — я поднял на него глаза. — Но не могу. Должен навестить Софи.

Он понимающе кивнул.

— Тогда в другой раз. Ну, мы с Бетси пойдем, если больше не нужны. Надо успеть на поезд в город, намечается вечеринка в парке.

— Валяйте, — кивнул я. — Идите, я упакую все остальное.

— Справишься? — спросил Лука.

Он прекрасно знал, что справлюсь. Я ведь все время этим занимался. Просто считал неудобным уйти вот так, не спросив.

Я улыбнулся ему:

— Без проблем. — И махнул им рукой: — Ступайте, ребята. Утром увидимся. В обычное время.

— Ладно, — сказал Лука. — Спасибо.

И они ушли, оставив меня одного возле тележки с оборудованием, прикрытым брезентом. Я проводил их взглядом, Бетси шла рука об руку со своим молодым человеком. В какой-то момент, прежде чем скрыться из виду, они вдруг остановились и обнялись. «Еще одна счастливая парочка на пути к барной стойке, — подумал я, — еще одна импровизированная вечеринка с выпивкой после скачек».

И вздохнул.

Наверное, когда-то и я был вот так же счастлив. Но страшно давно. Что же случилось со счастливыми денечками? Неужели они уже никогда не повторятся?

Рукавом пиджака я стер пот со лба и подумал: «Господи, до чего же хочется глотнуть холодного свежего пива». Так хотелось передумать, догнать двух своих помощников, но я знал: это приведет к большим неприятностям, и глоток пива просто того не стоит. Так было всегда.

Я снова вздохнул, погрузил две оставшиеся коробки на тележку, закрепил их эластичными шнурами поверх зеленого брезента. Потом ухватился за ручку и отпустил тормоза. Как только что было сказано Луке, я вполне мог справиться с этим один, хотя вдвоем, конечно, было бы легче, особенно когда тележка начала катиться по наклонной плоскости пандуса, к туннелю под трибунами. Я вцепился в ручку изо всех сил.

— Давайте помогу, — раздался голос у меня за спиной.

Я остановился, обернулся. Тот самый мужчина в кремовом льняном костюме. Он стоял примерно в пятнадцати ярдах, привалившись спиной к металлической решетке, отделявшей помещение для букмекеров от королевского сектора. Я не замечал его, пока мы паковались, и не знал, сколько времени он простоял здесь, наблюдая за мной.

— И кто же предлагает мне помощь? — осведомился я.

— Я знал вашего дела, — снова сказал он, направляясь ко мне.

— Это я уже слышал.

Большинство людей, знавших моего деда, терпеть его не могли. Он был типичным воинственным букмекером, обращавшимся как с клиентами, так и со своими коллегами в равной степени презрительно. Впрочем, они отвечали ему тем же. Он был, что называется, человеком «с характером»; выходил на скачки в любую погоду в том возрасте, когда все нормальные старики уже давно отдыхали на пенсии. Да, моего деда знали многие, а вот близких друзей у него было немного. Если вообще были.

— Когда он умер? — спросил мужчина и ухватился за ручку тележки с другой стороны.

В полном молчании мы толкали тележку по пандусу и остановились на ровной площадке уже перед трибунами. Я повернул голову, взглянул на своего помощника. Седые волосы эффектно оттенял темный красивый загар. «Такого загара в Англии не получишь», — подумал я.

— Семь лет назад, — ответил я.

— А от чего именно умер? — спросил он. Я различил в его голосе легкий акцент, вот только определению он никак не поддавался.

— Да ни от чего, — сказал я. — Просто от старости. — «И вредности характера, черт бы его побрал, — добавил я про себя. — Точно решил, что уже прошел свою дорогу в этом мире и пора бы перебраться в другой». Он вернулся со скачек в Челтенхеме, всю пятницу проходил какой-то подавленный и отрешенный, а в субботу вечером испустил дух. Патологоанатом, делавший вскрытие, не смог назвать причину смерти. Все колесики и винтики организма работали нормально, остротой мысли дед отличался до последних дней. И я был уверен: он просто захотел умереть и умер.

— Но ведь он был не так уж и стар, — заметил мужчина.

— Семьдесят восемь лет, — сказал я. — И два дня.

— Совсем не старый, — сказал мужчина. — По нынешним меркам.

— Ну, для него достаточно стар, — сказал я.

Мужчина смотрел на меня удивленно.

— Просто мой дед решил, что пришла пора лечь и умереть.

— Шутите, что ли?

— Какие там шутки, я серьезно, — ответил я.

— Старый глупый жулик, — пробормотал незнакомец себе под нос.

— А вы хорошо знали моего деда? — спросил я.

— Я его сын, — просто ответил он.

Я смотрел на него, раскрыв от изумления рот.

— Так, стало быть, вы доводитесь мне дядей, — сказал я.

— Нет, — ответил он и заглянул мне в глаза. — Я твой отец.

— Но вы никак не можете быть моим отцом, — растерянно пробормотал я.

— Могу, — спокойно ответил он.

— Мой отец умер, — возразил я.

— А ты откуда знаешь? — спросил он. — Разве видел его мертвым?

— Нет, — сказал я. — Но просто… знаю. Мои родители погибли в автокатастрофе.

— Это тебе дед наплел?

Ноги у меня подкосились. Мне было тридцать семь лет, и все то время, что я себя помнил, я жил без отца. И матери тоже не было. Сирота. Меня вырастили дед с бабкой, которые и рассказали, что родители погибли, когда я был еще младенцем. Зачем им понадобилось лгать?

— Но я видел снимок, — сказал я.

— Кого?

— Моих родителей.

— Так ты меня узнаешь?

— Нет, — ответил я. Впрочем, снимок был крохотный, совсем старый, тридцатисемилетней давности. Так что разве я мог узнать его сейчас?

— Послушай, — сказал он. — Нет ли тут поблизости местечка, где можно спокойно посидеть?

Так что в конце концов я все же выпил пива.

Мы сидели за столиком возле бара, из окна был виден парадный круг. Мужчина в кремовом льняном костюме пояснял мне, кто я такой.

Я не знал, можно ли ему верить. Не понимал, почему дед и бабушка лгали мне. Но, с другой стороны, к чему этому внезапно возникшему незнакомцу тоже лгать мне теперь? Я не видел смысла.

— Мы с твоей мамой действительно попали в аварию, — сказал он. И опустил глаза. — А потом она умерла. — Он довольно долго молчал, точно не был уверен, что говорить дальше.

Я тоже сидел молча и смотрел на него. И не испытывал каких-то там особенных эмоций, лишь смущение.

— Почему? — спросил я.

— Что «почему»?

— Почему вы решили прийти именно сегодня и рассказать мне все это? — Я уже начал злиться — за то, что этот человек нежданно-негаданно вторгся в мою жизнь. — Почему не остались там, где были все это время? — Я даже повысил голос. — Почему не держались подальше, как было все эти тридцать семь лет?

— Потому, что захотел увидеть тебя, — ответил он. — Ведь ты мой сын.

— Нет. Никакой я тебе не сын! — крикнул я.

В баре было несколько посетителей, заскочивших выпить по маленькой, прежде чем отправиться домой. Все они обернулись и смотрели на нас.

— Ты мой сын, — тихо сказал он. — Нравится тебе это или нет.

— Но с чего это вдруг такая уверенность? — цеплялся я за воображаемую соломинку.

— Не валяй дурака, Эдвард, — сказал он, разглядывая свои пальцы.

Впервые он назвал меня по имени, и звучало это непривычно, странно. При крещении меня действительно нарекли Эдвардом, но всю жизнь называли просто Нед. Даже дед никогда не называл меня Эдвардом. За исключением тех случаев, когда особенно на меня злился или же когда я, еще ребенком, проказничал.

— Ну а вас как величать? — спросил я.

— Питер, — ответил он. — Питер Джеймс Тэлбот.

Да, действительно, отца моего звали Питер Джеймс Тэлбот. Эти имя и фамилия были выведены зелеными чернилами в моем и его свидетельствах о рождении. Я знал и помнил каждую букву в этих документах. На протяжении многих лет записи в них были единственным связующим звеном между мной и родителями. Свидетельства и еще маленькая выцветшая и измятая фотография, которую я всегда носил с собой.

Я достал из кармана бумажник, передал ему снимок.

— Блэкпул, — уверенно произнес он, изучая фотографию. — Это снято в Блэкпуле. Мы ездили туда в ноябре, посмотреть иллюминацию. Триша, твоя мама, была на третьем месяце беременности. Беременна тобой.

Я взял у него снимок и долго смотрел на молодого человека, стоявшего рядом с темно-зеленым «Фордом Кортина». Прежде я проделывал это сотни раз. Потом поднял глаза на человека, сидевшего напротив, снова взглянул на снимок. Я вовсе не был уверен, что это один и тот же человек, но и сказать, что это не одно и то же лицо, не мог.

— Ты уж поверь, это я, — сказал он. — А это моя первая в жизни машина. На этом снимке мне девятнадцать.

— А маме сколько было? — спросил я.

— Вроде бы семнадцать, — ответил он. — Да, точно, ей тогда только что исполнилось семнадцать. Я еще тогда пытался научить ее водить машину.

— Рановато вы начали.

— Да… пожалуй. — Он смотрел смущенно. — Мы не планировали заводить детей. Так уж вышло. Сюрприз.

— Спасибо, — саркастически заметил я. — А вы были женаты?

— Когда был сделан этот снимок, нет.

— Ну а когда я родился? — спросил я, не уверенный, что хочу знать ответ.

— О, да, — уверенно ответил он. — Тогда уже были.

Странно, но я испытал нечто похожее на облегчение, узнав, что являюсь законнорожденным. Впрочем, какое это имеет значение, особенно теперь? И все-таки, решил я, имеет. Это означало, что отношения между родителями были серьезные. Возможно, даже была любовь. Им было небезразлично, по крайней мере тогда.

— Почему ты уехал? — спросил я. Главный вопрос.

Он ответил не сразу, сидел и смотрел на меня.

— Испугался, наверное, — после паузы ответил он. — Когда твоя мама умерла, я понял, что с младенцем без жены мне не справиться. Вот и сбежал.

— Куда?

— В Австралию, — сказал он. — Но не сразу. Сперва завербовался на торговое судно под флагом Либерии, в ливерпульских доках. Плавал на нем, повидал весь мир. Потом сошел в Мельбурне и остался там.

— Зачем теперь вернулся?

— Подумал, неплохая идея, — ответил он.

«Идея — хуже некуда».

— На что рассчитывал? — спросил я. — Что я брошусь к тебе с распростертыми объятиями, и это после всего, что было? Я считал тебя погибшим. И вот еще что. Думаю, для меня было бы лучше, если б ты действительно погиб.

Он смотрел на меня печальными глазами. Наверное, я все же переборщил.

— Ну, — начал я, — определенно было бы лучше, если б ты не вернулся.

— Но я хотел увидеть тебя, — сказал он.

— Зачем? — громко спросил я. — Ведь все эти тридцать семь лет ты меня видеть не желал.

— Тридцать шесть, — поправил меня он.

Я горестно всплеснул руками.

— Еще того хуже. Ведь это значит, ты сбежал, когда мне исполнился год. Как мог отец совершить такое? — Я снова разозлился, причем не на шутку. Пока что самому мне Бог детей не послал, но это вовсе не означало, что я их не хотел.

— Прости, — сказал он.

«Этого явно недостаточно», — подумал я.

— Так что все же заставило тебя приехать именно сейчас? — спросил я. — Почему не решался на протяжении стольких лет?

Он сидел прямо передо мной и молчал.

— Ведь ты даже не знал, что твой отец умер. Ну а мать, моя бабушка? Ты ни разу не спросил о ней.

— Я хотел видеть только тебя.

— Но почему именно сейчас? — снова спросил я.

— Я долго думал об этом, — сказал он.

— Только не пытайся сказать, что тебя вдруг одолели муки совести, — выпалил я и иронически расхохотался.

— Эдвард, — строго заметил он, — тебе эта язвительность не к лицу.

Смех так и застрял в горле.

— Ты не имеешь права указывать мне, как себя вести, — со всей серьезностью сказал я. — Ты потерял это право, когда удрал.

Он смотрел на меня, как побитая собака.

— Так что тебе надо? — спросил я. — Денег у меня нет.

Тут он резко поднял голову.

— Мне не нужны твои деньги.

— Тогда что? — спросил я. — Только не говори, что нужна любовь. Не получишь.

— Ты счастлив? — неожиданно спросил он.

— Просто безмерно, — солгал я. — Каждое утро вскакиваю с постели, и сердце переполняет радость от наступления нового чудесного дня.

— Ты женат? — спросил он.

— Да, — ответил я, не вдаваясь в детали. — А ты?

— Нет, — ответил он. — Уже нет. Но был женат. Дважды. Вернее, трижды, если считать твою маму.

Я подумал, что маму стоило посчитать.

— Дважды овдовел, один раз развелся, — сказал он с кривой улыбкой. — Вот в таком порядке.

— А дети? — спросил я. — Не считая меня?

— Двое, — ответил он. — Девочки.

Стало быть, у меня есть сестры. Единокровные.

— И сколько им теперь?

— Ну, обеим уже за двадцать. Вернее, под тридцать. Мы не виделись лет эдак… пятнадцать.

— Смотрю, у тебя выработалась стойкая привычка бросать своих детей.

— Да, — задумчиво откликнулся он. — Наверное, ты прав.

— Так почему бы тебе не оставить меня в покое не отправиться искать их?

— Зачем искать, я знаю, где они, — ответил он. — Обе не желают меня видеть, категорически. Винят в смерти матери.

— И она тоже погибла в автокатастрофе? — спросил я, осознавая, что поступаю довольно жестоко.

— Нет, — тихо ответил он. — Морин покончила с собой. — Он умолк, какое-то время просто сидел и смотрел на меня. Я тоже не сводил с него глаз. — Я обанкротился, и, узнав об этом, она проглотила столько таблеток, что лошадь можно было убить. Я вернулся домой из суда и увидел у дома судебных приставов. А в доме ее, мертвую.

Его жизнь походила на мыльную оперу. Все время преследовали сплошные несчастья и трагедии.

— Почему ты разорился? — спросил я.

— Из-за игорных долгов, — ответил он.

— Игорных долгов? — изумился я. — Но ведь ты сын букмекера.

— Именно это и стало причиной несчастий, — ответил он. — Я тоже был букмекером. Но, очевидно, мало чему научился у отца. И букмекер из меня вышел никудышный.

— Я всегда считал, что игорные долги не подлежат рассмотрению в суде.

— В чисто техническом смысле, может, и нет. Но я назанимал кучу денег, а вот отдать не получилось. Потерял все. Все имущество до последней мелочи, дочерей, которые уехали к тете. С тех пор ни разу их не видел.

— Так ты до сих пор являешься банкротом? — спросил я.

— О нет, — ответил он. — Это было много лет назад. С тех пор сумел встать на ноги, а последнее время дела идут просто блестяще.

— Какие дела? — спросил я.

— Бизнес, — ответил он. — Мой бизнес.

К нам подошел официант в белой рубашке и черных брюках.

— Прошу прощенья, но мы закрываемся, — сказал он. — Может, допьете то, что осталось?

Я взглянул на часы. Уже половина седьмого. Поднялся и допил остатки пива.

— Мы можем где-то продолжить разговор? — спросил отец.

Я вспомнил о Софи. Я обещал ей, что приеду сразу после скачек.

— Мне пора к жене, — сказал я.

— Она что, не может подождать? — спросил он. — Позвони ей. Или приедем к тебе вместе.

— Нет, — поспешно ответил я.

— Почему нет? — продолжал настаивать он. — Она же доводится мне невесткой.

— Нет, — решительно ответил я. — Мне нужно время привыкнуть… ко всему этому.

— Ладно, — пробормотал он. — Но все же лучше позвонить ей и сказать, что немного задержишься, по делу.

Я снова подумал о Софи, своей жене. Она сидит в своей комнате перед телевизором, смотрит новости. Она всегда смотрит новости в шесть. Я знал, что она на месте, потому как выхода из этой комнаты у нее не было.

Дверь была заперта снаружи.

Софи Тэлбот, согласно Закону о психическом здоровье от 1983 года, держали последние пять месяцев под замком. Нет, конечно, то была не тюрьма, больница, прибежище для неопасных для окружающих психов, но для нее она являлась тюрьмой. Причем попадала она в подобное заведение не впервые. Половину из последних десяти лет жена моя провела в разного рода заведениях для умалишенных. И, несмотря на должный уход и лечение, состояние ее только ухудшалось. Что ждало ее в будущем, оставалось только гадать.

— Есть поблизости какой паб? — спросил отец, прервав мои печальные размышления.

Мне нужно было быть в больнице самое позднее в девять. Я снова посмотрел на часы.

— Я ненадолго, максимум на час, — сказал я. — А потом можно и в паб.

— Вот и прекрасно.

— Машина у тебя есть? — спросил я его.

— Нет, — ответил он. — Приехал сюда поездом.

— А где остановился?

— В каком-то заплеванном отеле в Суссекс-Гардене, — ответил он. — Вернее, в частном пансионе. У станции Паддингтон.

— Хорошо, — решил я. — Отвезу тебя куда-нибудь выпить, потом доброшу до железнодорожной станции в Мейденхед, откуда поездом сможешь вернуться в Лондон.

— Замечательно, — улыбнулся он.

— Ну, тогда пошли.

И вот мы вместе стали толкать тележку к главным воротам ипподрома, затем перешли дорогу с оживленным движением.

— Чем ты сейчас занимаешься? — спросил я его, пока мы толкали тяжелую тележку по глубокому гравию к входу на автостоянку.

— Всем понемножку, — ответил он.

— Букмекерство? — не отставал я.

— Случается, — кивнул он. — Но, по большей части, нет.

Похоже, он твердо вознамерился давать уклончивые и туманные ответы.

— Ну, хоть легальным? — спросил я.

— Случается, — повторил он.

— Но, по большей части, нет? — высказал я догадку.

Он ответил улыбкой и принялся еще усердней толкать тележку.

— Собираешься вернуться в Австралию? — спросил я, решив сменить тему.

— Да, наверное, — ответил он. — Просто на какое-то время надо залечь на дно.

— Это почему? — спросил я.

Он снова улыбнулся. «Может, оно и к лучшему», — подумал я, не знать почему.

Я оставил свою машину, надежный двенадцатилетний «Вольво-940», в заднем ряду на парковке под номером два, рядом с местами, отведенными для тренеров и владельцев лошадей. И, как всегда, пришлось заплатить за парковку. Букмекерам никаких скидок не полагалось.

Прежде места для букмекеров предоставлялись по старшинству и сроку службы, этот порядок до сих пор сохранялся в Ирландии. А вот в Британии места просто продавали, и, купив место один раз, букмекер оставался его собственником, мог оставить за собой или продать. Владелец места под номером один имел право первым выбирать, где поставить свой ларек на ипподроме, номер два выбирал вторым, и так далее. У меня был восьмой номер, его приобрел еще дед лет двадцать тому назад за весьма солидную сумму. Так что я занимал не самую лучшую позицию, но и не такую уж плохую.

Плата букмекера ипподрому, дававшая разрешение проработать один день на скачках, пятикратно превышала стоимость входного билета для посетителей. Так что, если посетитель каждый день платил за входной билет на ипподром сорок фунтов, как это было на Королевских скачках в Аскоте, для меня эта цена составляла двести фунтов. Плюс, разумеется, плата за входные билеты для Луки и Бетси. Так что в любой день на этом мероприятии, перед тем как принять первую ставку, в кармане у меня должно было находиться несколько сотен фунтов.

Были планы по изменению этой старой системы, но запустить их должны были только в 2012 году; новый порядок предполагал, что места для букмекеров будут выставляться на аукцион — кто больше даст, тот и в шоколаде. Букмекеры возражали, видели в этом покушение на свою собственность, на чем свет стоит кляли ипподромы за алчность, а все остальные считали, что все обстоит с точностью до наоборот.

«Где это и когда вы видели бедняка букмекера», — с ненавистью и презрением говорили люди. А все потому, что бедные букмекеры быстро вылетают из бизнеса. Вы и бедняка адвоката тоже вряд ли видели. И их также остро ненавидели все без исключения.

— Надолго приехал? — спросил я отца.

— Какое-то время еще побуду, — неопределенно ответил он.

«Если и дальше все будет продолжаться в том же духе, — подумал я, — нет смысла тащиться в паб поболтать. И я могу использовать это время, подольше побыть с Софи».

— Послушай, — сказал я, — может, тебе лучше отправиться в Лондон прямо сейчас? Что толку идти куда-то выпить и поговорить, если ты нормально не ответил ни на один мой вопрос.

— Я предпочитаю говорить о прошлом, а не о будущем, — сказал он.

— А я нет.

Мы все еще толкали тележку к машине. Протиснулись через лаз в живой изгороди, чтоб попасть на стоянку под номером два, и тут вдруг я услышал за спиной звук шагов, кто-то догонял нас. Я обернулся и мельком заметил человека, он мчался прямо на меня. Одним прыжком он преодолел расстояние до крытой брезентом тележки и нанес мне сильнейший удар по лицу.

«Вот дерьмо, — подумал я, падая на землю. — Да это же грабеж!..»

Неужели этот кретин не знал, что день сегодня для букмекеров выдался ужасный? И взять у меня практически нечего. Лучше бы ограбил меня утром, на пути к ипподрому, тогда в кармане у меня было несколько тысяч.

Я встал на четвереньки, мотая низко опущенной головой. Чувствовал, как течет по лицу теплая кровь, видел, как она ярко-алой струйкой сбегает по подбородку на землю, впитывается в траву.

Я ждал еще одного удара — по голове или же пинка в живот носком ботинка. Руки онемели, полагаться на них нельзя, но я все же умудрился запустить правую руку в карман брюк, в самую его глубину, где лежал конверт с тоненькой пачкой банкнот. Опыт научил, что лучше отдать деньги прежде, чем тебя изобьют до полусмерти, а потом все равно отнимут наличные.

Я вытащил конверт из кармана, бросил его на траву.

— Все, что у меня есть, — пробормотал я, чувствуя солоноватый привкус крови во рту.

А потом перекатился на бок. Не то чтоб мне хотелось видеть лицо нападавшего. Опять же опыт, он научил, что опознание может привести к дальнейшему избиению. Однако беспокоился я зря. Молодой человек — а я, исходя из быстроты его действий и силы удара, был уверен в том, что он молод, — прикрыл нижнюю часть лица шарфом и низко надвинул на лоб капюшон темно-серого спортивного свитера. Идентификация невозможна, даже если б он стоял лицом ко мне. Но он стоял в профиль, прямо перед отцом.

— Вот! — крикнул я ему. — Бери бабки и оставь нас в покое.

Он покосился в мою сторону, потом снова повернулся к отцу.

— Где деньги? — прошипел он.

— Здесь, — указал я на конверт.

Но молодой человек не обращал на меня внимания.

— Иди к черту! — сказал отец. А потом резко ударил парня ботинком в пах.

— Ах ты сука!.. — злобно прошипел тот. И нанес отцу пару быстрых и точных ударов в живот.

— Где чертовы деньги? — повторил он свой вопрос.

На этот раз отец промолчал. Просто сидел на земле, привалившись спиной к живой изгороди, и тяжело дышал.

— Не трогай его! — крикнул я фигуре в капюшоне. — Деньги здесь. — И я снова указал на конверт на траве.

Но мужчина в очередной раз проигнорировал меня, начал угрожающе надвигаться на отца, и тогда я завопил что было мочи:

— Помогите! Сюда! На помощь!

Парковка под номером два почти опустела, но несколько машин все же осталось — их владельцы, тренеры и хозяева лошадей, праздновали и задержались. И в нашу сторону повернулось несколько голов, а три или четыре храбреца даже шагнули к парковке. «Нет сомнения, — с горечью подумал я, — они придут и врежут мне еще, если узнают, что жертвой нападения стал букмекер».

Молодой человек обернулся через плечо, увидел людей и пустился наутек. Бросился бежать, лавируя между машинами, потом перепрыгнул через изгородь в дальнем конце стоянки и скрылся из виду. Я, сидя на траве, провожал его взглядом. Он даже ни разу не оглянулся.

Конверт с деньгами так и валялся на траве, рядом со мной. «Странный все же вор», — подумал я. Потянулся, подобрал конверт, сунул его поглубже в карман брюк. Потом медленно поднялся на ноги, кляня на чем свет стоит зеленые травяные пятна на коленях.

На подмогу нам прибыли три храбреца в жилетах, все еще сжимающие в руках бокалы с шампанским.

— Вы в порядке? — спросил один из них. — О, да у вас на лице глубокий порез.

Я до сих пор чувствовал, как струйка крови сползает по шее за воротник.

— Думаю, все будет нормально, — ответил я. — Спасибо вам. На нас напал грабитель, но удрал ни с чем. — Я шагнул к отцу. — Как ты… папа? — спросил его я. Само это слово, «папа», звучало для меня как-то непривычно.

Он поднял на меня испуганные глаза.

— Что такое? — встревоженно спросил я и приблизился еще на два шага.

Он прижимал ладонь к животу, затем убрал ее. На кремовом льняном пиджаке быстро расползалось алое пятно. Молодой человек не бил его кулаком, он ударил ножом.

— Так вы хотите сказать, что не знали о существовании отца? — спросил старший инспектор.

— Ну… — неуверенно начал я, — и да и нет.

— Нельзя ли определеннее?

— Да, конечно, я знал, что тридцать семь лет назад он точно существовал. И нет, до сегодняшнего дня не знал, что он еще существует, — выразился я невнятно. Да и потом именно сейчас он не существует, поскольку его убили.

Вместе с сержантом детективом Мюрреем и констеблем Уолтоном мы переехали из больницы в Вексхем-парк в Виндзорский полицейский участок, из комнаты для скорбящих родственников попали в комнату для допросов — довольно мрачное помещение без окон. А вот стулья, заметил я, и там и здесь одинаковые, от одного и того же производителя.

К нам присоединился старший инспектор детектив Льювелин, не ставший тратить время попусту и выражать мне соболезнования по поводу кончины отца. И я сразу понял, что этот человек мне не слишком нравится, да и он явно не испытывал ко мне теплых чувств.

— Значит, букмекер, так? — заметил он в самом начале знакомства и скривил губы. Он, подобно многим другим, считал всех букмекеров злодеями — в случае, если им не удавалось доказать обратное. А даже если и удавалось, сомнения у него все равно оставались.

— Вы абсолютно уверены, что этот мужчина был вашим отцом?

Он ткнул пальцем в водительское удостоверение, что лежало на столе передо мной. На маленьком черно-белом снимке был, несомненно, тот самый мужчина, труп которого сейчас лежал, прикрытый простыней, в больнице.

— Нет, — ответил я и поднял глаза на старшего инспектора. — Не могу сказать, что абсолютно уверен. Но все же считаю: так оно и есть. И дело не в том, как он выглядел и что говорил, меня убедили в том его манеры, поведение. Он перебирает пальцами в точности как мой дед. Я видел это миллион раз. Ну и потом походка, такая немного ленивая, слегка враскачку, похожа на мою.

— Тогда почему в его водительском удостоверении значится имя некоего Алана Грейди?

— Понятия не имею, — ответил я. — А оно настоящее, это удостоверение?

— Мы проверяем, — ответил он.

— И все же я верю, что человек на этом снимке мой отец.

Старший инспектор явно не разделял моей уверенности.

— В любом случае четкий ответ на это даст ДНК, — сказал он. Я уже успел сдать кровь на анализ на ДНК в больнице. — Так вы говорите, последние лет тридцать он проживал в Австралии?

— Да. Так он мне сказал.

— И вы ему поверили?

— Да.

— Почему?

— А почему бы нет? — заметил я. — Зачем ему лгать мне?

— Вот что, мистер Тэлбот, — начал он. — По своему опыту знаю, люди все время лгут. — Он подался вперед, заглянул мне в глаза. — И лично я считаю, сейчас вы мне тоже лжете.

— Можете думать что угодно, — огрызнулся я. — Но я не лгу.

— Посмотрим, — сказал старший инспектор, резко встал и вышел из комнаты.

— Старший инспектор Льювелин вышел из допросной, — сказал в диктофон стоявший слева от меня сержант.

— Так я могу идти? — спросил я.

— Мистер Тэлбот, — ответил сержант, — вы можете покинуть это помещение когда угодно. Вы же не арестованы.

«Может, и нет, — подумал я, — но допрашивали меня с пристрастием».

— Тогда я хотел бы попасть домой, — сказал я. — Потому как завтра, в десять тридцать утра, мне снова надо быть на скачках в Аскоте.

— Допрос закончился, — сказал в диктофон сержант и покосился на настенные часы, — в двадцать два сорок пять. — И нажал на кнопку «стоп».

— Вы говорили с другими людьми, которые оказались на стоянке? — спросил его я, пока мы шагали по коридору.

— Продолжаем работать над этим, — неопределенно ответил он.

— А можно мне сделать фотокопию водительского удостоверения? — спросил его я.

— Зачем?

— Из-за снимка. До сих пор у меня была только одна фотография отца, совсем старенькая. А так будет две.

— Э-э… — протянул сержант и покосился на констебля Уолтона. — Не уверен, что это возможно.

— Ну пожалуйста, — умоляюще протянул я.

Констебль Уолтон пожал плечами.

— Ладно, — сказал сержант. — Только не проболтайтесь старшему инспектору.

— Да ни за что, — заверил я его. — Я бы и слова не сказал старшему инспектору, даже если б увидел, что у него ширинка расстегнута.

Сержант Мюррей исчез и вернулся через минуту с увеличенной фотокопией водительского удостоверения. Я благодарно кивнул, аккуратно сложил листок пополам и сунул в карман брюк, туда, где лежал конверт с деньгами.

— Огромное вам спасибо.

— Да, — задумчиво протянул он. — Я тоже потерял отца. Три месяца назад.

— Мои соболезнования, — сказал я.

— Спасибо, — ответил он. — Умер от рака.

Он подвел меня к выходу из полицейского участка, где мы обменялись крепким рукопожатием — братство людей, недавно лишившихся отцов.

— А как мне отсюда добраться домой? — спросил я и поднял воротник пиджака — июньская ночь выдалась прохладной и ветреной.

— Где ваша машина? — спросил он.

— На стоянке у ипподрома, наверное. Там, где я ее оставил. — «Еще слава богу, что успел убрать все оборудование в багажник, — подумал я. — Ребята в униформе помогли загрузить все и уже потом уговорили поехать с ними в больницу. „У вас может быть сотрясение мозга, — сказали они. — Такими вещами не шутят“».

Так я оказался в центре городка Виндзор в одиннадцать часов вечера и без транспорта, зная, что снять номер в гостинице здесь во время Королевских скачек практически невозможно.

— Где живете? — спросил сержант.

— Кенилворт, — ответил я. — Это в Варвикшире.

— Не наша земля, — заметил сержант Мюррей.

— Так это означает, что вы не подбросите меня до дома в полицейской машине? — спросил его я.

— Э-э… — нерешительно протянул он. — Думаю, нет. Вам лучше поймать такси.

— А вы хоть примерно знаете, сколько может стоить такси до Кенилворта? — с отчаянием в голосе спросил я. — Особенно ночью?

— Могу подбросить до Аскота, там пересядете в свою машину, — сказал он.

— Да стоянка уже наверняка на замке, — сказал я. — А машину мою увез эвакуатор.

— Простите, сэр, — официальным тоном произнес он. — Но, боюсь, больше ничем не могу помочь.

— А у вас случайно нет свободной камеры, где можно было бы переночевать?

— Не имеем права. Камеры — это вам не номера в гостинице, — с сарказмом заметил он.

— Но почему нет? — не унимался я. — Если б я был пьян или хулиганил, вы бы без вопросов поместили меня в камеру на ночь.

— Но вы же не пьяны, — возразил он.

— Мог бы и напиться, — усмехнулся я. — В любом случае обойдется дешевле, чем такси до Кенилворта. «И можно вернуться завтра утром на ипподром, — подумал я. — Куда как ближе, дешевле и удобнее, чем заночевать в машине».

— Ладно, посмотрю, — сказал он. — Ждите здесь.

И вошел в здание, а через несколько минут появился снова.

— Так и быть, — проворчал он. — Исключительно из сострадания. Пришлось сказать, что вы страшно убиваетесь по отцу и просто не в состоянии ехать домой. Но только, ради бога, не говорите старшему инспектору Льювелину. Он считает, что вы вляпались в какую-то нехорошую историю.

— Что ж, по крайней мере, будет знать, где меня найти.

Софи все еще злилась, когда я приехал к ней, но, по крайней мере, разговаривала, хоть и с плохо скрываемым недовольством.

Ко времени, когда я добрался до больницы близ Химель-Хемпстед, было уже начало девятого.

— Думала, ты опять не приедешь, — с укором заметила она.

— Я же сказал, что приеду, — с улыбкой ответил я и попытался как-то разрядить обстановку. — И вот я здесь, дорогая.

— Что это у тебя с глазом? — спросила она.

— Глупое недоразумение, — сказал я. — Ударился об угол кухонного буфета, ну, знаешь, того, что у холодильника. — Мы и прежде часто стукались об него головой, правда, до таких глубоких ран не доходило.

— Ты был пьян? — строго спросила она.

— Нет, — ответил я, — не был. Готовил себе чай. Если точней, как раз хотел достать молоко.

Я наклонился и поцеловал ее, чтоб убедилась, что спиртным от меня не пахнет. Не учуяв и следа проклятого запаха, она немного расслабилась, даже улыбнулась.

— Смотри, будь осторожней, — сказала она.

— Постараюсь, — обещал я и снова ей улыбнулся.

— Удачный выдался день? — спросила она.

— Да, — кивнул я. — Очень даже удачный. Все пять фаворитов проиграли, и мы полностью компенсировали вчерашние потери и даже еще и заработали. — Я решил не упоминать о визите старшего инспектора и о том, что отец убил мою маму.

— Хорошо, — с довольной улыбкой пробормотала она.

Мы сидели в креслах перед телевизором, совсем как дома, если не считать больничную кровать в углу комнаты и санитара в белоснежном халате, который принес на подносе кофе и таблетки для Софи.

— Добрый вечер, мистер Тэлбот, — сказал санитар. — Рад, что вам удалось выбраться к нам сегодня. — Он улыбнулся. — А то вчера ваша жена так расстроилась, и все мы тоже.

Он ненавязчиво давал понять, что меня осудили за вчерашний поступок. Что ж, поделом. Лечение Софи в немалой степени зависело от соблюдения режима и всех рутинных правил, без отклонений и сюрпризов.

— Добрый вечер, Джейсон, — ответил я, улыбнулся санитару и поборол искушение извиниться. Не к месту и не ко времени.

— Господи, что это с вами? — спросил он, всмотревшись мне в лицо.

— Стукнулся о кухонный шкаф, — ответил я.

Джейсон выразительно приподнял бровь — дескать, не заливай, приятель.

— Да мы все время стукаемся об этот угол, — поспешила мне на помощь Софи. — Надо бы передвинуть этот буфет.

Джейсон расслабился, видимо, поверил, что причиной стала случайность.

— Палата для гостей свободна, так что можете остаться, если пожелаете, — с улыбкой произнес он, давая понять, что вчерашний инцидент исчерпан.

— Спасибо, — ответил я, — но никак не могу. Надо заехать домой и переодеться. — Я также решил не объяснять, почему на протяжении двух дней ношу одну и ту же одежду с пятнами на коленях. — Но посидеть подольше — это с удовольствием.

Мы с Софи посмотрели вечерний выпуск новостей, а потом я вышел на улицу, в ночь, и поехал домой в Кенилворт.

Наш дом с тремя спальнями постройки середины пятидесятых располагался в довольно глухом местечке под названием Стейшн-Роуд, хотя местную железнодорожную станцию закрыли еще в 1960-м. Предыдущие владельцы преобразовали крохотный пятачок, садик перед домом, в парковочное место для автомобиля, и вот без десяти двенадцать я поставил там свой старенький «Вольво».

Как обычно, в доме царили холод и пустота. Даже в разгар лета его нельзя было назвать теплым и уютным. Казалось, каждый кирпичик, каждая половица в этом доме говорят о грусти и отчаянии, что испытывают его обитатели.

Вскоре после свадьбы мы с Софи переехали сюда из арендованной крохотной квартирки над магазином. Ее родители не одобряли нашего союза. Они были богобоязненными методистами и считали поголовно всех букмекеров посланниками дьявола. Так что оба мы были сиротами, но в ту пору нас это мало волновало. Мы любили друг друга, и никто больше нам не был нужен.

Дом в Стейшн-Роуд был первым собственным нашим домом, и мы понимали, что придется нелегко. На его обустройство мы потратили почти все деньги, что взяли под залог, и поначалу Софи пришлось работать вечерами в пабе, чтобы как-то помочь мне рассчитаться с долгами. Я вкалывал по шесть дней в неделе на скачках в Мидленде, и довольно быстро нам удалось уменьшить долг по закладной до более приемлемого уровня.

Мне всегда хотелось иметь детей, я строил планы превратить самую маленькую спальню в детскую. Возможно, это желание было вызвано одиноким и не слишком счастливым детством, своих детей я воспитывал бы совсем по-другому. Нет, нельзя сказать, чтобы мои дед с бабушкой не любили меня и не заботились. Конечно, любили. Но между нами всегда существовала дистанция и еще — тайна. Только теперь я узнал, какая именно.

«Как мог Бог забрать мамочку и папочку на небеса?» — постоянно спрашивал я бабушку, а та, разумеется, не давала ответа. Теперь же выяснилось, что это отец, а вовсе не Бог виновен в смерти мамы и что сам он ни на какие небеса не отправился, а удрал вместо этого в Австралию. История с автокатастрофой была придумана, чтобы не травмировать меня.

Итак, я очень хотел иметь детей, но тут выяснилось, что Софи тяжело больна, и с этими планами придется повременить.

Все шло хорошо до тех пор, пока однажды ночью я не проснулся и не обнаружил, что ее рядом нет. Было половина четвертого утра, и я услышал, что она громко напевает что-то внизу. Пошел выяснить, в чем дело.

Софи была на кухне, судя по всему, уже давно. Все полки и буфеты опустошены, содержимое их свалено на кухонном столе и на полу. А она делала уборку.

Софи видела, что я вошел, но продолжала петь еще громче. Просто не могла остановиться. И это продолжалось всю ночь и весь следующий день. Никак не удавалось ее уговорить оставить все это. И вот в отчаянии и страхе я позвонил врачу.

Маниакальное состояние длилось неделю, ее накачали успокоительным и снотворным, и большую часть времени она проводила в постели, спала. А когда просыпалась, вновь начинала болтать и петь и страшно злилась, когда ее останавливали.

А потом, столь же быстро и неожиданно, она погрузилась в глубокую депрессию, отказывалась от еды, проклинала себя за все грехи и пороки мира. Совершенно иррациональное поведение с навязчивыми идеями, но она верила в то, что говорила. Вместо успокоительных ее стали пичкать антидепрессантами, и временами даже врач не знал, на подъеме она теперь или все еще в депрессии.

Психические заболевания производят очень тяжелое впечатление на окружающих, я был просто в ужасе. Физические болезни обычно проявляются в форме зримых симптомов: сыпь, высокая температура. И почти всегда пациент испытывает боль или дискомфорт, о которых может рассказать.

Но болезни мозга различить и определить не так-то просто, физических индикаторов не существует. С виду больные выглядят точно так же, как и прежде, и, как в случае с Софи, не осознают, что больны. Им их поведение кажется вполне нормальным и логически оправданным. Это все остальные в их глазах сумасшедшие, хотя бы потому, что осмеливаются предложить помощь психиатра.

Планы на семью, которые я некогда строил, рухнули окончательно и бесповоротно. Маленькая спаленка давно превратилась в кабинет и кладовую, и, похоже, в ней уже никогда не появится детская кроватка и плюшевые медведи — по крайней мере, до тех пор, пока мы с Софи остаемся владельцами этого дома.

И дело не только в том, что Софи была больна и не смогла бы нормально ухаживать за ребенком. Существовал риск, что беременность может вызвать гормональный всплеск, и это уже окончательно погрузит ее в пропасть, из которой никогда не выбраться. Послеродовые депрессии случаются даже у нормальных матерей, что же тогда говорить о Софи? И потом, что бы там ни твердили все эти профессора и психиатры, как бы ни успокаивали, всем известно, что психические заболевания передаются по наследству. И мне вовсе не хотелось произвести на свет ребенка с маниакально-депрессивным психозом. На протяжении десяти лет я наблюдал ужасные и необратимые изменения в характере и поведении прежде такой живой, веселой и остроумной молодой женщины. И мысль о том, что то же самое может случиться и с моими детьми, казалась просто невыносимой.

Наверное, я до сих пор любил Софи, хотя после пяти месяцев вынужденной разлуки порой сомневался в этом. Нет, за эти месяцы выпадали и светлые моменты, но они были редки, и по большей части мы существовали точно в забвении, в затянувшейся паузе, в ожидании, что волшебник взмахнет палочкой — и все вернется на круги своя самым чудесным образом.

Да, период в жизни выдался трудный. Усугублялся он и поведением родителей Софи. В свойственной им категоричной манере они обвинили меня в болезни дочери. Я же молча проклинал их за то, что вовремя не сумели отговорить дочь выйти за меня замуж. Врачи не знали, сыграл ли этот фактор определенную роль в ее заболевании. Но уж то, что замужество ей не помогло, — это точно.

Элис, младшая сестра Софи, считала меня святым — за то, что я терпел жену все эти годы. Но что еще я мог поделать? Софи же не виновата в том, что заболела. Какой муж бросит жену, когда она находится в столь ужасном беспомощном состоянии? «В здравии и болезни, — поклялись мы, — пока смерть не разлучит нас». Возможно, иногда думал я, смерть является лучшим выходом из этой кошмарной ситуации.

Я отогнал от себя все эти мрачные мысли, вошел в дом и отправился прямиком в постель.

Четверг в Аскоте был днем розыгрыша Золотого кубка. Он также назывался Дамским днем, поскольку каждая явившаяся сюда представительница прекрасного пола чистила перышки, надевала лучший наряд и самую экстравагантную шляпу, которую бы ни за что не надела в другом месте и в другое время.

В этот четверг солнце тоже решило проявить себя и ослепительно сияло на чистом голубом небе. Шампанское лилось рекой, закуски, дары моря, подвозились целыми трейлерами. Все было готово к самому зрелищному дню скачек. Даже я, циничный брокер, ждал его с надеждой и предвкушением — вдруг удастся заработать на нескольких темных лошадках?

— Ну, как вижу, в другую дверь не врезался? — спросил меня сосед Ларри Портер, возившийся со своим оборудованием.

— Нет, — ответил я. — Вчера вечером на парковке дверей не наблюдалось.

Он усмехнулся.

— И все это ради вчерашней наличности в несколько десятков фунтов. — Он потер руки. — И какой идиот решил ограбить тебя во вторник, вместо того чтоб вчера, с полными карманами денег? Вот кретин!

— Да уж, — тихо ответил я и в очередной раз усомнился, что это было именно ограбление.

— Будем надеяться, что и сегодня уйдем с полными карманами, — с улыбкой сказал Ларри.

— Ага, — ответил я, но мысли мои были далеко.

Нас с Ларри Портером нельзя было назвать друзьями. Честно говоря, у меня вообще не было друзей среди букмекеров. Мы были конкурентами. Многие игроки считали, что между ними и букмекерами идет постоянная война, но на самом деле по-настоящему отчаянные войны разыгрывались между букмекерами. Мы боролись не только за каждого клиента, самые грязные и беспощадные схватки развертывались в нашем кругу, во время ставок и определения расценок, и каждый из кожи лез вон, чтобы переплюнуть своего соседа. Так что особой любви между нами никогда не наблюдалось, хотя Ларри искренне расстроился, узнав, что на меня напали, но не из сострадания, скорее потому, что видел в этом происшествии потенциальную опасность для себя.

Многие представители скаковой индустрии и про себя, и публично называли букмекеров «врагами». Обвиняли нас в том, что мы отбираем у них деньги. Но мы просто старались заработать себе на жизнь, как, впрочем, и они. Однако именно они покупали себе самые дорогие и модные автомобили и ездили отдыхать за границу. Владельцы крупных букмекерских фирм — те тоже не являлись моими друзьями — тратили миллионы от своих доходов на спонсорство скачек. Мы же, мелкие букмекеры, платили дополнительные налоги на прибыль, это помимо обычных. Выходила вполне приличная сумма, которую тоже можно было вложить в скаковой бизнес через Управление по налогам и сборам тотализаторов.

Сборы эти составляли больше половины общих призовых денег по стране, именно ими оплачивали проведение тестов на допинг, установку и функционирование камер слежения, систем фотофиниша. Большинство тренеров со всей страстью и силой ненавидели букмекеров и тем не менее тоже делали у них ставки и, похоже, не понимали, что будущее скачек, а соответственно и наше будущее, целиком зависит от того, продолжат ли люди ставить на лошадей.

— Скажи-ка, Ларри, — спросил я, — у тебя во вторник перед последним забегом тоже вырубился Интернет?

— Да, было, — ответил он. — Но такое случается сплошь и рядом. Сам знаешь.

— Да, — кивнул я. — Но известно ли тебе, что и мобильники тоже в тот момент выключились?

— Правда? — удивленно спросил он. — Атака хакеров?

— Не знаю, — ответил я.

— Представляю, какая длиннющая очередь выстроилась к телефону-автомату на главной улице, — со смехом заметил он. За пределами ипподрома действительно стоял телефон-автомат, один-единственный, все остальные убрали за ненадобностью — ведь теперь у каждого есть мобильник.

— Да уж, — усмехнулся я. — Ты прав, приятель.

Перед началом первого забега бизнес пошел полным ходом. Как всегда, толпы людей, из которых многие стремились сделать ставки сразу на все забеги, чтобы потом не отвлекаться от захватывающего зрелища.

И мы принимали ставки на все забеги, приводили цифры на табло в соответствие с расценками, предлагаемыми по Интернету, куда ставки тоже поступали с самого раннего утра. И снова распоряжался этим шоу компьютер, а мы, ничтожные людишки, были у него на подхвате.

— А что понадобилось вчера этому копу? — спросила меня Бетси.

— Пришел задать несколько вопросов о той попытке ограбления во вторник, — небрежно ответил я. Тогда я попросил Бетси подменить меня всего на несколько минут, а на деле оставил ее и Луку на все время последнего забега. Им также пришлось самим упаковывать оборудование, пока я целый час беседовал со старшим инспектором Льювелином. Но ведь не так уж и часто человек узнает, что его мать убил его отец.

И я вспомнил, что вчера рассказал мне инспектор.

— Ваша мать была задушена, — сказал он.

И хотя день выдался очень жаркий, я весь так и похолодел.

— Но как вы узнали… что это дело рук отца? — спросил его я.

— Ну, — ответил он, — заподозрили его сразу же, узнав, что он неожиданно после этого исчез. Если верить записям, многие тогда считали, что он покончил с собой, хотя никакого тела, разумеется, обнаружено не было. Но главным доказательством послужил анализ ДНК.

— Как это? — спросил я, заранее страшась ответа.

— Судя по всему, ваша мать оборонялась, поцарапала своего обидчика, и под ногтями у нее были найдены частички его кожи. В то время анализ ДНК был невозможен, но образчики и пробы сохранились. И примерно лет пять тому назад был составлен ДНК-профайл убийцы, и результаты внесли в национальную базу данных. Ну и теперь выяснилось, что соответствие полное. Частички кожи принадлежат вашему отцу. — Он произнес все это так равнодушно, обыденно, не догадываясь, какую муку причиняет мне.

Итак, в течение двадцати четырех часов я впервые увидел своего отца. Понял, что не являюсь сиротой, каким считал себя на протяжении тридцати семи лет, затем беспомощно наблюдал, как моего вновь обретенного отца безжалостно закололи ножом. И, наконец, узнал, что он — не кто иной, как подлый убийца, осмелившийся поднять руку на маму. Нет, не отцовская, но моя жизнь напоминала теперь мыльную оперу.

— У них есть версии, кто это сделал? — спросила Бетси, вернув меня в реальность.

— Что сделал? — спросил я.

— Ну, напал на тебя, глупенький.

— А, это, — протянул я. — Не знаю, не уверен. Об этом они ничего не говорили.

— Наверняка какие-то подростки, — сказала она. Бетси и сама недавно вышла из подросткового возраста. — Забавляются, как могут.

Лично я не считал убийство забавой, но решил промолчать. Семейные тайны всегда лучше держать при себе.

Местные букмекеры проявляли друг к другу невиданное прежде дружелюбие, пока все мы ждали результатов, хотели посмотреть, кто же сорвал самый большой куш. Представители крупных компаний, работающие на ипподроме, как и мы, оставались в неведении, потом именно на них свалят всю вину за случившееся, хотя контролировать ситуацию они никак не могли.

Слухи множились, по большей части совершенно абсурдные, но к концу дня сложилось твердое убеждение, что «китам» грозит довольно большой урон. Если, конечно, они произведут выплаты. Букмекеры в целом и крупные букмекерские конторы в частности не любят проигрывать и начинают иногда отказываться от выплат. Видно, считают, что фиксированные стартовые расценки дают им такое право и являются только их привилегией, больше ничьей.

С нашей точки зрения, разница была не так уж и велика. Я принял две крупные ставки по тысяче фунтов, потом подошли еще несколько клиентов, жаждущих сорвать куш, и сделали ставки на ту же лошадь, но небольшие. Три четверти от этого Лука разместил у других букмекеров, когда расценки у них пошли вниз, и еще немного — в Интернете, уже во время скачек. Обе лошади, на которых у нас делали крупные ставки, разумеется, проиграли, а за несколько последних минут до начала последнего забега мы приняли всего несколько ставок на фаворита, по которым должны были сделать выплаты, включая и пятьдесят фунтов от Эй-Джей. Большинство ставок на Брента Круда, размещенных у нас чуть раньше тем же днем, проходили в соотношении один к одному, а не пятнадцать к восьми, как было позже. В отличие от крупных букмекерских контор мы делали выплаты, исходя из расценок на время ставки, а не от изначальных. Так что результат вполне нас удовлетворял.

Лука, Бетси и я пребывали в самом приподнятом настроении, упаковывая оборудование после последнего забега.

— Большой день для маленького человека, — сказал Ларри Портер.

— Будут орать о нарушении правил, сами знаете, — заметил Норманн Джойнер у меня за спиной.

— Возможно, — согласился с ним Ларри. — Но попадут в дурацкое положение, а мы уж вволю над ними посмеемся.

— Они могут потребовать изменить систему, — сказал я.

— Это вряд ли, — заметил Норманн. — Нынешняя система позволяет им вытворять что угодно, играть на разнице в соотношениях. Ну, за исключением сегодняшнего дня, разумеется. Наверное, потребуют обезопасить системы связи.

— Надо подарить им почтовых голубей, — усмехнулся я.

— Тогда найдутся ребята с ружьями, сторонники фиксированных расценок, которые будут их подстреливать.

— Стоит только захотеть, и способ всегда найдется.

Во время Первой мировой в донесениях с фронта упоминались британские солдаты, они подстреливали почтовых голубей противника. Надежные средства связи всегда играли ключевую роль в успехе, о чем бы ни шла речь.

Мы с Лукой покатили груженную оборудованием тележку по наклонному пандусу к выходу из туннеля, затем выехали на улицу. Бетси в большой черной сумке несла нашего хозяина и господина, компьютер.

— Как насчет кружки пива в баре? — спросил я.

— Нет, — ответил Лука, — сегодня не получится. Прямо отсюда едем справлять день рождения.

— Кого-то из вас? — испугался я, думая, что пропустил дату, не поздравил.

— Нет, — с улыбкой ответил он. — У Бетси в марте, а мой был на прошлой неделе.

Так, значит, все-таки пропустил.

— Прости, друг, — сказал я.

— Без проблем, — ответил Лука. — Я и твой-то забыл когда.

«Естественно, — подумал я. — Никогда этого не афишировал. Не по какой-то там особой причине, просто так уж складывалась моя частная жизнь».

— Милли, моей младшей сестренке, сегодня стукнул двадцать один, — сказала Бетси. — Большой семейный праздник.

— Желаю повеселиться от души, — сказал я. — Передай Милли мои поздравления и наилучшие пожелания.

— Спасибо, — растроганно ответила она. — Непременно передам.

Я подумал о моих младших сестрах в Австралии. Интересно, кто-нибудь сообщил им о смерти отца?

И вот мы с Лукой и Бетси добрались до автостоянки, погрузили оборудование в мой хоть и старый, но вместительный «Вольво». И ребята собрались уходить.

— Может, вас подбросить? — спросил я.

— Нет, спасибо, — ответил Лука. — Не сегодня. Сядем на поезд, доедем до Ричмонда. Там и состоится вечеринка.

— Послушай, — сказал я ему. — Завтра я могу не прийти. Решил взять отгул. Как думаешь, вы с Бетси без меня справитесь?

Хоть я платил Бетси и Луке жалованье, как своим помощникам, они с легкостью могли заработать примерно столько же при дележе прибыли, если, конечно, таковая имелась. За два последних дня нам не только полностью удалось окупить потери вторника, но и прилично заработать, и я считал, что Королевские скачки в Аскоте стали самыми доходными за весь год.

— А как быть с барахлом? — спросил Лука, кивком указав на мою машину. — Сегодня мы собирались остаться ночевать у Милли. В Уимблдоне.

Лука и Бетси жили где-то на полпути между Хай-Вайкомб и Биконсфилдом, в Букингемшире. Сегодня утром я, как обычно, подобрал их на стоянке у третьей развязки на автомагистрали М40.

— Но разве вы не оставили машину на стоянке? — спросил я. Иногда приходилось перегружать оборудование в их автомобиль.

— Нет, — ответил Лука. — Сегодня нас подкинула мама Бетси.

«Вот черт, — подумал я. — Придется завтра снова заезжать в Аскот или лишить Луку и Бетси возможности поработать вдвоем».

— Ладно, — решил я. — Буду здесь с утра. Но мне осточертел этот парадно-выходной костюм. Завтра оденусь попроще.

Лука улыбнулся во весь рот. Я знал: он обожает возбужденную, заряженную энергией обстановку ипподрома в дни больших скачек. Я постоянно напоминал себе, что потеряю его, если сосредоточу деятельность на мелких соревнованиях и перестану приезжать в Аскот в июне, в Челтенхем в марте и Эйнтри в апреле.

— Здорово, — все еще улыбаясь, заметил Лука. — Да и кому захочется пропускать день, подобный сегодняшнему, верно?

— Не думаю, что нечто подобное повторится завтра. Скорее всего, уже никогда не повторится.

— Мы должны стремиться, — сказал Лука. — Ладно, тогда до завтра. В обычное время, да?

— Да, конечно, — ответил я. — Желаю хорошо повеселиться.

Они прошли через лаз в изгороди и направились к станции. Полицейское ограждение в том месте уже сняли. В том месте, где был убит мой отец.

Я стоял и провожал их глазами. И никак не мог вспомнить, когда последний раз был на чьем-то дне рождения.

Помимо денег, под подкладкой рюкзака были спрятаны еще пять предметов.

Одним из них являлся паспорт гражданина ЮАР на имя Виллема Ван Бюрена.

Вторым был маленький полиэтиленовый пакетик, где, как показалось на первый взгляд, лежали десять зернышек риса. При более пристальном рассмотрении стало ясно — они произведены человеком. И походят на стекляшки с изморосью.

Два других являли собой фотокопии буклетов размером шесть на восемь дюймов, причем на обложках красовались заголовки: «ДОКУМЕНТАЦИЯ ПО ОПИСАНИЮ».

И, наконец, пятым был плоский черный предмет примерно шести дюймов в длину и двух в ширину с какими-то кнопками. Сперва я принял его за пульт дистанционного управления телевизором, но здесь не было кнопок, позволяющих прибавить или убавить громкость, а также переключаться с канала на канал. Лишь цифры от нуля до девяти да клавиша с надписью «enter». Я по очереди нажимал на все кнопки. Ничего не происходило. Тогда я перевернул приборчик. Сзади находилось отделение для батарейки, оно пустовало. Я пошел на кухню, вынул батарейку из настенных часов.

Вставил и снова начал жать на кнопки, и на этот раз был вознагражден появлением маленького красного огонька в правом верхнем углу. Он светился секунду-другую, потом вырубился. И снова ничего. Тогда я направил предмет в сторону телевизора, снова стал жать на кнопки. И опять мигнул красный огонек, и больше ничего не произошло.

Я не слишком разбирался в электронике вообще и в пультах дистанционного управления в частности, но знал, что все эти устройства следует правильно программировать.

«Надо показать эту вещицу Луке, — подумал я. — Он не просто гений по части обращения с компьютером, он понимает, что происходит у него в „мозгах“». Какое-то время Лука даже работал в компании по эксплуатации электронного оборудования, мои же технически навыки обращения с приборами ограничивались ударом кулака, если вдруг какое-то устройство отказывалось работать нормально.

Я вставил батарейку в кухонные часы, затем поставил правильное время — без двадцати час. Завтра в девять утра надо быть на развилке, встречать своих помощников.

И тут вдруг я почувствовал, что страшно проголодался. Во рту не было ни крошки вот уже шестнадцать часов, с того момента, когда я позавтракал хлопьями и кусочком тоста.

Заглянул в холодильник. Практически ничего съедобного. Обычно раз в неделю по воскресеньям я заезжал в супермаркет, покупал там молоко, хлеб, готовые замороженные блюда, которые можно разогреть в микроволновке. Но на прошлой неделе просто забыл заехать. Я потряс пластиковую бутылочку с молоком. Что ж, хватит залить миску овсянки и еще на пару чашек утреннего кофе, возможно, останется. От батона сохранился лишь небольшой кусочек, но выглядел он подозрительно. По краям проступили зеленоватые пятнышки плесени.

Зато в буфете я нашел банку консервированной фасоли и сделал себе из нее сандвич, предварительно обрезав с хлеба плесень, разрезав его на тонкие кусочки и хорошенько прожарив их в тостере.

Выложил найденные в рюкзаке сокровища на стол перед собой и, пока ел, продолжал разглядывать.

Взял два буклета, озаглавленные «ДОКУМЕНТАЦИЯ ПО ОПИСАНИЮ». Прежде вблизи никогда не видел, но знал, что они собой представляют. Лошадиные паспорта. Так, кажется, их называют, и каждая скаковая лошадь, участница соревнований, должна иметь такой паспорт. Там приводилось детальное описание всех примет лошади и ее масти. И лошадь, выставленная на скачки, должна полностью соответствовать этому описанию, чтоб можно было убедиться, что вместо нее не бежит какая-нибудь другая. В прежние времена недобросовестные тренеры иногда выставляли «рингера»[2] вместо официально заявленной лошади. И «рингер» этот был намного лучше официальной лошадки, а потому и соотношение стартовых расценок куда более выгодным. Подобного рода мошенничество позволяло сорвать большой куш, но с появлением подробных лошадиных паспортов прекратилось.

Передо мной лежали две копии, не оригиналы, их никогда бы не приняли на скачках в качестве официального документа. Я просмотрел их, но не нашел ничего необычного.

Затем я взял уже «человеческий» паспорт на имя Виллема Ван Бюрена из Южной Африки и посмотрел на фотографию. Это определенно был не тот человек, с которым я столкнулся в Суссекс-Гардене, потому как лицо, смотревшее на меня со снимка, принадлежало отцу. Очевидно, он просто использовал имя Ван Бюрен при регистрации в гостинице «Ройял Соверен».

Возможно, у меня где-нибудь в Кейптауне или Йоханнесбурге есть еще сестры или братья?

Меня также заинтриговал пакетик с камнями, похожими на рисовые зернышки. Я достал один и раскатал между указательным и большим пальцем. На самом деле он был побольше рисового зерна, примерно сантиметр в длину и около трех миллиметров в диаметре. Я поднес его к свету, но лампочки не увидел, стекляшка оказалась не прозрачной. Я даже потряс ее у уха — никаких звуков она не издавала.

Кому и зачем понадобилось так тщательно прятать несколько осколков матового стекла? Ничего такого особенного я в них не находил.

Тогда я взял испачканный в кетчупе нож и нажал лезвием на зернышко. Оно тут же раскрошилось на мельчайшие кусочки. И только теперь я увидел, что сделано зернышко не из сплошного стекла, но представляет, вернее, представляло собой цилиндр со спрятанной внутри микросхемой.

Я тупо смотрел на оставшиеся в пакете девять зернышек. Никаких внешних соединений или отверстий для них не наблюдалось. Придется спросить все того же Луку. Уж кто-кто, а он должен точно знать, для чего они предназначены. Я аккуратно ссыпал осколки в пакетик и положил его на стол.

Ну и затем, конечно, деньги.

Что мне с ними делать?

«Я должен пойти и отдать их инспектору Льювелину, — сказал себе я. — Но как? Он наверняка воспримет это крайне недоброжелательно, разозлится, что я не рассказал ему о багаже отца раньше. Может даже обвинить меня в причастности к убийству».

Я уже начал жалеть о том, что не рассказал ему о маленьком обшарпанном отеле в Суссекс-Гарденс. Это значительно упростило бы дело, и мне не пришлось бы рисковать жизнью. До сих пор прошибал холодный пот при одной только мысли о том, что могло произойти, узнай меня этот тип.

Так что же делать?

Я решил, что утро вечера мудреней, и лег спать.

— Он испускает радиосигнал, — говорил Лука мне утром по пути в Аскот. В руке у него был зажат небольшой черный предмет, похожий на пульт дистанционного управления. — И тебе чертовски повезло, что он не краденый.

— А почему он должен быть краденым? — спросил я.

— Потому, что тинейджеры в этом электронном клубе — шайка уличных хулиганов, — ответил Лука. — Большинство из них ходят туда по решению суда. Ну, чтоб не болтались по улицам вечерами в пятницу. Часть программы по их исправлению, — добавил он. — Да таких уже и армия не исправит.

— Ну с этим-то что? — спросил я, указывая на устройство.

— Ужасный и маленький такой секрет, — сказал Лука. — Бог знает, что он собирался с ним делать. Наверное, просто приглянулся, вот он его и подобрал. Люди прямо как сороки. Хватают все что ни попадя, все, что блестит.

— Так ты сказал, он испускает радиосигнал, — заметил я. — Какого рода сигнал?

— Очень низкой частотности, — ответил Лука. — Но притом довольно мощный. Мы даже осциллограф включали, чтобы померить.

— Что это, осциллограф? — спросил я.

— Штуковина, похожая на те, что устанавливают в больничных палатах, они показывают сердцебиение пациентов, — пояснил Лука. — И на экране высвечивается такая линия.

— Но эта вещица для чего предназначена?

— До конца не уверен, но, думаю, для записи информации на чипы кри.

— На те стеклянные зернышки?

— Да, — кивнул он. — Вот на этом конце есть панель, она сдвигается, и тогда одно из зернышек можно вставить в это отверстие. — Он показал. — После чего, стоит нажать кнопку «enter», пойдет сигнал. Думаю, перед тем как нажать на эту самую кнопку, надо запрограммировать чип с помощью кнопок с цифрами.

— Неужели это возможно? — удивился я. — Ведь никаких точек подсоединения здесь нет.

— Все очень просто, — сказал Лука. — Считывание и запись информации на чипы происходит постоянно. Когда, к примеру, ты подносишь проездную карту к желтому глазку на турникете, ее сперва сканируют с целью определения, есть ли на ней деньги, затем система автоматически вычитает из имеющейся суммы плату за проезд и фиксирует на карте новый баланс. То же происходит и в автобусах. И делают это радиоволны. Никаких подсоединений тут не нужно.

Я был несколько разочарован. Почему-то надеялся, что приборчик должен оказаться чем-то более занимательным, нежели устройство, которое используют при поездках в каждом автобусе Лондона. Но тогда, подумал я, к чему понадобилось отцу так тщательно прятать его на дне рюкзака?

Я зевнул. Спал этой ночью, после посещения бабушки, просто отвратительно. Лежал часами, размышлял о том, что она мне сказала, как могла все эти годы хранить эту ужасающую тайну. Но что должен делать человек, узнав, что его сын убийца? Этот вопрос скорее относился ко мне. Как поступить мне, знающему, что отец убийца?

Вспомнилось, как я сидел в больнице, в маленьком закутке, у тела отца. Неужели с тех пор прошло всего четыре дня? Мне казалось, что целая вечность.

Печально думать об упущенных за эти годы возможностях. Несмотря на то что я недавно узнал об отце, я ощущал нечто, напоминающее сродство с человеком, который теперь молча и неподвижно лежал где-то в холодильнике морга. Но что он натворил? Неужели действительно лишил меня не только матери, но и младшего брата или сестренки?

Я пытался дозвониться сержанту детективу Мюррею из полицейского участка в Виндзоре, но мне сказали, что он то ли на дежурстве, то ли отъехал куда-то еще. Я просил передать, чтобы он связался со мной, оставил телефон, но Мюррей так и не позвонил.

— Итак, у нас сегодня куча работы, — сказал Лука, потирая руки и возвращая меня к реальности.

— Это точно, — кивнул я.

В субботу, на четвертый день Королевских скачек в Аскоте, должны были пройти самые прибыльные для нас, букмекеров, забеги. Большой популярностью пользовались они также у тренеров, потому как число участников в забегах ограничивалось лишь количеством стартовых мест, или стойл, а их устанавливали по всей ширине беговой дорожки.

Обычно на четвертый день ставки были меньше, чем в три предшествовавших, зато их было много, поэтому могло повезти многим, а потери проигравших были не так уж и велики.

Бетси продолжала дремать на заднем сиденье, Лука просматривал последний выпуск «Рейсинг Пост».

— Сегодня опять тридцать участников, — сказал он. — Бёртон Бэнк считается фаворитом, идет как шесть или семь к одному.

— Кто его тренер? — спросил я.

— Джордж Уайли, — ответил Лука.

— Вроде бы Уайли тренирует в Камбрии, верно? — заметил я. — Неблизкий путь ему пришлось проделать. Должно быть, рассчитывает на хороший результат. Ну а остальные?

Лука изучал газету.

— Примерно с десяток имеют, я бы сказал, реальные шансы, но сам знаешь, это всегда лотерея, — и он улыбнулся мне.

— Ну а Золотой Юбилей? — спросил я. Забег на приз Золотой Юбилей считался самым главным. Дистанция составляла одну восьмую мили, к участию допускались лошади от трех лет и старше.

— В этом году восемнадцать участников, — ответил Лука. — Полагают, фаворитом будет Пулпит Ридер, но опять же возможны сюрпризы. В спринте так всегда.

Мы еще какое-то время обсуждали сегодняшние скачки и лошадей. Я подумал, что после двух первых забегов непредсказуемость скачек на приз Золотой Юбилей будет нам только на руку. А вот скачки Чесхем и Хардвик интересны тем, что победителями часто становятся никому не известные лошадки, что на руку уже игрокам.

Вчерашние дождевые тучи унесло куда-то к Северному морю, на небе снова выглянуло солнышко, и народ просто валом валил, поскольку была еще и суббота. Мы несколько раз застревали в пробках, с трудом удалось отыскать свободное место на стоянке. Похоже, работы у нас сегодня будет по горло.

— И телефоны тоже? — спросил я.

Лука жал на кнопки мобильника.

Потом кивнул:

— В точности как прежде.

Эффект был неожиданный. Внезапно повсюду забегали мужчины с рациями и витыми проводками, торчащими из-за воротников. «В ушах у них, наверное, микрофоны», — подумал я. Они сканировали табло букмекеров, высматривая изменения в соотношении ставок.

— Двадцать фунтов на Бёртона Бэнка, — повторил молодой человек, немного раздраженный задержкой.

— Прошу прощения, — сказал я ему. И обернулся к Луке: — Двадцать на номер два при соотношении два к семи.

Тот смотрел на меня, потом пожал плечами, уселся за клавиатуру, и из принтера выполз билет. Я протянул его молодому человеку, тот буквально вырвал его из рук и отошел.

— По десятке на номер четыре в двух вариантах, — сказал следующий клиент, крупный мужчина в рубашке в бело-синюю полоску и красном галстуке.

Я взглянул на табло.

— Десять фунтов на номер четыре в двух вариантах при соотношении пятнадцать к одному, — сказал я Луке, и почти тотчас же появился билет.

«Ставка в десять фунтов не может кардинально изменить соотношение, — подумал я, — даже если этот четвертый номер — аутсайдер».

Дальше все шло своим чередом, с той только разницей, что мужчины в наушниках и с рациями двигались вдоль букмекерских рядов, где принимались ставки, и пристально следили за расценками.

Но у меня никто не пытался изменить соотношение ставок, и показания на нашем табло почти не изменились за пять минут до начала забега. Что, впрочем, не остановило парней в наушниках, они продолжали бегать и переговариваться друг с другом как напрямую, так и по рациям.

— Что это значит — занят? — прокричал один из них в рацию.

Ответа я не слышал, он поступил парню прямо в ухо.

— Вытащите ее оттуда! — крикнул он и обернулся к другим. — В телефонной будке застряла какая-то баба, звонит.

«Просто смешно все это».

Так, видно, считал и Ларри Портер. Он громко хохотал.

— Все, наладилось, — сказал Лука, и в этот же момент дверцы стойл распахнулись, и началась атака кавалерии.

— Вот так сюрприз, — пробормотал я.

Я наблюдал за скачками на одном из больших телевизионных экранов. Как это обычно бывает на Уокингеме, тридцать участников разделились на две группы, шли они близко к ограждениям по обе стороны дорожки — традиционный ночной кошмар комментатора.

Мечта любителей гандикапа не сбылась, к финишу лошади шли если не плотной кучей, но довольно близко друг к другу, причем у тех, кто бежал ближе к ограждению, было небольшое преимущество.

— Первым пришел номер четвертый, — объявил комментатор. — Вторым — одиннадцатый. Третьим — номер двадцать шесть. Четвертой стала лошадь под номером два.

Так, значит, Бёртон Бэнк под номером два финишировал четвертым. А ведь он был явным фаворитом, начальные ставки были пять к одному, так что некоторые из тех букмекеров, которые пользовались наушниками, должны были бы понизить это соотношение. В четверг на скачках на Золотой кубок примерно такая же история произошла с Брентом Крудом, который считался фаворитом, и тогда тоже отключился Интернет. И я подумал, что сегодня главным намерением ребят из крупных компаний было сбить соотношение расценок на фаворита. Но ничем хорошим это для них не кончилось.

Расценки на победителя вернулись к изначальным — пятнадцать к одному. В этом не было ничего подозрительного. Стартовая цена на победителя в забеге Уокингем обычно составляла двадцать к одному, даже выше.

— Ну и что сие означает? — спросил я Луку.

— Не знаю, — буркнул он. — Вроде бы ничего особенного.

— Нет, — кивнул я. — Но смотреть на все это было занятно.

— Откуда понабежали все эти громилы? — спросил он. — Должно быть, прятались где-то на трибунах.

— На мой взгляд, они перестарались, — заметил я.

— Должно быть, прошлый раз потеряли целую кучу денег.

— Да и на этот раз тоже не слишком преуспели, — с усмешкой сказал я. — И им это сильно не понравилось. — И я расхохотался.

— Ну и поделом им, — сказал Лука и, глядя на меня, тоже засмеялся.

«Да уж, действительно, поделом», — подумал я. «Киты» никогда не испытывали сострадания к независимым букмекерам, пытались задушить нас на корню, а потому особого сочувствия с нашей стороны ждать им не следовало. Если уж быть до конца честным, нам страшно все это понравилось.

— Участники забега приглашаются к взвешиванию, — объявил диктор.

Рано утром во вторник я поехал в Южный Девон и припарковал машину неподалеку от длинного ряда разноцветных пляжных домиков, выстроившихся за Престон-Сэндс, в Пейнтоне. Из Кенилворта пришлось выехать в четыре тридцать, чтобы избежать часа пик, и я добрался до места, которое агенты турфирм называют английской Ривьерой, всего за три часа с небольшим.

По иронии судьбы, пришлось проехать мимо ипподрома Ньютон-Эббот, где сегодня должны были состояться скачки. Но ехал я сюда не работать. Лука с Бетси должны были забрать оборудование и вечером ждать меня в Ньюбери. Я надеялся присоединиться к ним позже.

Я запер свой старенький «Вольво» и пошел прогуляться вдоль берега.

Приехал я довольно рано, Пейнтон еще только начал просыпаться, работники рядами расставляли шезлонги в бело-синюю полоску на траве, здесь позже должны были появиться отдыхающие. Людей на пляже было немного, несколько человек выгуливали собак, двое-трое занимались бегом трусцой. Какой-то мужчина с металлодетектором ковырялся в песке.

Прекрасный июньский день, и даже в восемь утра солнце уже довольно высоко стояло в небе, и яркие его лучи отражались в море миллионом танцующих искр. Становилось все теплее, и я пожалел, что не надел шорты и пляжные шлепанцы, а вместо этого вырядился в темные брюки и черные кожаные ботинки.

Вспомнились события вчерашнего дня.

— Южный Девон, — тихо сказал мне сержант Мюррей, когда мы стояли в холле зала суда.

— Что? — спросил я.

— Южный Девон, — повторил он. — Там убили вашу мать. В Пейнтоне, Южный Девон. Тело ее нашли на пляже, неподалеку от пирса.

— О, — протянул я.

— Четвертого августа семьдесят третьего года.

— Ясно. Спасибо вам, — кивнул я.

— Только не говорите старшему инспектору, что я вам сказал, — предупредил меня он, не спуская глаз с двери мужского туалета, за которой скрылся его начальник.

— Разумеется, ничего не скажу.

Он уже собрался отойти.

— А с ней был ребенок, которого тоже убили? — спросил его я. — Совсем маленький, младенец?

— Ну, в деле об этом ни слова, — ответил он и торопливо отошел в сторону: дверь туалета приоткрылась.

«Должно быть, бабушка что-то напутала», — подумал я.

Я снял туфли и носки, закатал брюки до колен и двинулся по пляжу.

Сам до конца я так и не понимал, зачем понадобилось проехать почти двести миль в поисках чего-то, что произошло тридцать шесть лет назад. Что я рассчитывал здесь найти — непонятно.

Накануне вечером я сел за компьютер, запустил поисковую систему «Гугл», ввел запрос «Убийство в Пейнтоне» и, к своему удивлению, обнаружил двадцать две тысячи ссылок. «А этот Пейнтон опасное местечко», — подумал я. И только затем понял, что почти все ссылки относятся к уик-эндам, по которым по телевизору показывали сериал «Загадочное убийство», а также к отзывам отдыхающих об обедах в местных отелях. Но были среди них и отчеты о реальных убийствах на побережье, хотя об убийстве Патриции Джейн Тэлбот в августе 1973 года я так ничего и не нашел. Просто Интернет, по всей видимости, не интересовали столь давние события.

И вот я шагал по пляжу в надежде, что пребывание здесь поможет мне понять, догадаться, что произошло так давно и почему.

Начался отлив, вода отступила, обнажив широкие полосы красноватого песка, сплошь испещренные какими-то мелкими следами и узкими желобками, по которым вода продолжала отступать к морю. Я целенаправленно продолжал шагать к югу, к пирсу, миновал величественные серые стены приморской гостиницы «Редклиф», нес туфли в руках, ноги утопали в песке. В какой-то момент остановился, оглянулся на оставленную мной цепочку следов.

Никак не удавалось вспомнить, когда я оставлял вот такие же следы на песке. Дедушка с бабушкой редко вывозили меня к морю, когда я был маленьким, но мы никогда не сидели и не ходили по пляжу. Во время войны деда отправили в Северную Африку, на протяжении двух лет он вдоль и поперек исходил египетскую пустыню. С тех пор у него выработалось стойкое отвращение к песку.

— Этот чертов песок повсюду проберется, — ворчал он и старался не приближаться к нему ни при каких обстоятельствах. Раз или два бабушка уговорила его посидеть на гальке в Брайтоне, пока я плескался в воде. Иногда мы ездили туда на день из Суррея, но никогда не отдыхали на берегу моря. Вообще, если вдуматься, мы ни разу не устраивали себе настоящих каникул. Для деда настоящим развлечением и отдыхом были скачки, куда он ездил почти ежедневно.

Пирс в Пейнтоне, как и все остальные пирсы в курортных зонах страны, был построен в конце девятнадцатого века, к нему причаливали суда для морских прогулок, когда начинался отлив и гавань мелела. С них же можно было нырнуть в воду. Как раз тогда появилась новая мода — купаться в соленой воде круглый год, считалось, это укрепляет здоровье. Очевидно, что инженеры Викторианской эпохи проявили незаурядное мастерство — почти все построенные ими пирсы благополучно дожили до наших дней, когда большинство людей пришли к выводу, что погружение в ледяную воду причиняет здоровью больше вреда, чем пользы.

Но пирсы выжили еще и благодаря тому, что их превратили в развлекательные центры. И пирс в Пейнтоне не был исключением, по всей его длине выстроились в ряд ларьки и аттракционы.

Я стоял на берегу в тени пирса и размышлял о том, что же могло произойти здесь с мамой. Интересно, где сам я находился в то время? Может, в тот судьбоносный день оказался здесь, в Пейнтоне, с родителями? Бывал ли здесь прежде, на этом самом месте у пирса, еще годовалым малышом? Был ли здесь, когда мама умерла?..

Смотреть тут было особенно не на что. Но я ничего такого и не ждал. Наверное, сглупил, примчавшись сюда из города, и теперь меня всю оставшуюся жизнь будет преследовать призрак матери, встретившей здесь ужасную смерть. Но что-то подсказывало мне, что посетить это место было необходимо.

Я достал из кармана брюк бумажник, вынул старенький измятый снимок родителей, сделанный в Блэкпуле. Всю жизнь я смотрел на него и тосковал по отцу. Именно его образ всегда доминировал в моем сознании, его, а не мамы. Дед с бабкой меня вырастили, именно они были моей семьей, но угнетала меня почему-то потеря отца, а не мамы.

И вот теперь я смотрел на ее изображение пристально, как никогда прежде. Стоял и оплакивал ее, думая о страшной смерти, которая подкараулила здесь совсем еще молодую женщину.

— Ты в порядке, парень? — раздался чей-то голос за спиной.

Я обернулся. На меня, прислонившись к одной из опор пирса, смотрел мужчина с седыми волосами, загорелый, в полинялом синем свитере и мешковатых шортах.

— В полном, — глухо ответил я и вытер слезы рукавом рубашки.

— А мы тебя еще оттуда заметили, — сказал мужчина и взмахом руки указал на выкрашенную свежей бежевой краской закусочную, что притулилась на берегу возле пирса. — Как раз открываемся. Хочешь чашечку чая?

— Да, пожалуй, — ответил я. — Спасибо.

— Тогда пошли, — сказал он. — Добро пожаловать.

— Спасибо, — повторил я, и мы вместе зашагали к его заведению.

— Он в порядке, мать! — крикнул мужчина и обернулся ко мне. — Моя половина вообразила, что ты собираешься утопиться, — сказал он. — Ну, ты понял. Войти в море и не вернуться.

— Да ничего подобного. — Мне даже удалось выдавить улыбку. — Нет, честное слово.

Он протянул мне большую белую чашку чаю с молоком, потом взял и себе у маленькой добродушной женщины, которая стояла за стойкой.

— Сахар? — спросил он.

— Нет, спасибо, — ответил я и с удовольствием отпил глоток горячей жидкости. — Денек сегодня выдался чудесный.

— Хорошо бы и дальше так, — сказал он. — Июль и август — самое напряженное время. На отдых приезжают целыми семьями. А вот в июне народу поменьше. Заказывают много чая, ну, иногда еще мороженое, бургеров почти совсем не берут. Нам нужно, чтобы солнышко светило все лето, иначе концов с концами не свести.

— А вы круглый год открыты? — спросил я.

— Нет, не получается, — ответил он. — С мая по сентябрь, да и то если повезет. Зимой я обычно работаю на стройке. Если, конечно, есть работа. Этот год выдался не ахти, кризис и все такое. Хотя, конечно, тоже есть свой плюс, люди реже стали ездить отдыхать за границу. Курс фунта — ниже некуда. Слишком накладно выходит.

Какое-то время мы молча пили чай.

— Ладно, мне пора, — сказал мужчина. — Не могу торчать тут весь день. Я еще выдаю напрокат катамараны и доски для серфингистов. Они же сами по себе на воду не спустятся, верно?

— Может, вам помочь? — спросил я.

Он посмотрел на мои черные брюки и белую рубашку.

— Чистые, — сказал я ему.

Он поднял на меня глаза, улыбнулся.

— Ладно, тогда пошли.

— Нед Тэлбот. — Я протянул ему руку.

— Хью Хансон. — Он ответил крепким рукопожатием.

— Что ж, Хью, — сказал я. — Где тут у вас эти самые мотоциклы с педалями?

Я не поехал в Ньюбери на вечерние скачки. Вместо этого отправился прямо домой, в Кенилворт.

Я пребывал в гневе.

Был просто вне себя от ярости.

Как мог отец всего неделю назад приехать в Аскот, вести себя так естественно и дружелюбно, зная, что именно он убил мою маму, а вместе с ней и нерожденного ребенка?

Невозможно, необъяснимо, и я ненавидел его за это.

С чего это вдруг ему понадобилось возвращаться из Австралии? Чтобы перевернуть всю мою жизнь?..

Или же он приехал из-за тех стеклянных зернышек и денег? А не только для того, чтобы повидаться со мной?

Я долго лежал без сна, прокручивая все это в голове, пытаясь разобраться, но результатом были все новые и новые вопросы без ответов:

Чьи деньги были спрятаны у него в рюкзаке?

Связаны ли они каким-либо образом с зернышками, контурами радиочастотной идентификации, и черной коробкой сканера?

Может, его убили из-за этих самых денег, или же для преступника было важней заполучить ту черную коробочку и стеклянные зернышки?

И для чего именно они предназначались?

У каждого профессионального игрока найдется своя история о нечестном тренере или владельце, выставившем на скачки не ту лошадку. О том, как победил именно этот «рингер», а у фаворита не было против него никаких шансов. Неожиданный победитель всегда вызывает подозрение в нечестной игре, и в далеком прошлом, до того, как скачки превратились в отлаженную и прекрасно организованную индустрию, слухи и истории о «рингерах» лишь множились, и была в них немалая доля правды.

Но выставить на скачки «рингера» всегда было гораздо труднее, чем люди себе это представляли, особенно если лошадь числилась за большой конюшней с хорошей репутацией. И не только потому, что с введением чипов качество идентификации значительно повысилось. Если лошадь впервые участвовала в скачках, ее обязательно сканировал прикрепленный к ипподрому ветеринар, хотя позже это делали значительно реже; однако это вместе с подробным «лошадиным паспортом» сильно затрудняло подмену одной лошади другой. Вторая трудность заключалась в том, что во всех этих процедурах участвовало слишком много людей.

Есть одна испанская поговорка: «То, что знают двое, известно лишь Богу. То, что знают трое, — знают все».

Выставить на скачки «рингера» требовало знаний и подготовки, и тремя людьми тут никак не обойтись. Мальчик-конюшенный, водитель специального фургона, организатор самой перевозки и жокей — это уже не говоря о владельце и тренере.

Держать мошенничество в тайне от них просто невозможно, потому как каждый сразу поймет и узнает — лошадь не та. Люди, каждый день работающие с лошадьми, видят в них личности, знают все их черты и индивидуальные особенности, относятся к ним не как к животным. Часто говорят, что любой выдающийся тренер лучше знает характер и особенности своих лошадей, нежели членов собственной семьи. Поговаривали, будто Лестер Пиггот, великий тренер, мог узнать любую лошадь, на которой он когда-либо скакал, даже если она убегала от него под проливным дождем, окутавшим все вокруг непроницаемой пеленой.

И все довольно быстро, если не сразу, заметили бы, что выходящая на круг знаменитость вовсе не является той, за кого ее выдают, и завсегдатаи скачек легко могут различить «рингера», если, конечно, его не растили и готовили где-то в далекой от естественного окружения среде. Так что вряд ли можно надеяться на то, что секрет, известный пусть и ограниченному кругу лиц, не выплывет вскоре наружу.

Так что толку от всех этих идентификаций с помощью чипов?

Пытаясь найти разгадку, я наконец уснул.

В среду я поехал на скачки в Стратфорд.

Тот, кто считал, что проводить здесь скачки с препятствиями в июне хорошая идея, глубоко заблуждался. После продолжительной засухи река Эйвон сильно обмелела, и дренажная система на ипподроме не могла удержать в земле и капли влаги, чему способствовало также жаркое солнце и испарения. Земля стала твердой, как камень, и лишь немногие тренеры решились выпускать своих питомцев на соревнования в таких условиях.

Заявленных участников на стипль-чез в Стратфорде было так мало, что вряд ли стоило вообще приезжать сюда. Одно преимущество: Стратфорд находился недалеко от моего дома, только Варвик был на несколько миль ближе.

Плюс к тому матушка-природа решила, что именно в этот день, после шестинедельной засухи, неплохо было бы устроить душ, и прислала с севера Франции мощные грозовые тучи. Лило, сверкало и гремело, и назвать «толпой» людей, собравшихся на ипподроме, было сильным преувеличением.

Лишь четыре букмекера рискнули прибыть и попытаться выжать хотя бы несколько фунтов у несчастных, промокших до костей игроков. Даже Норманн Джойнер, который всегда приезжал в Стратфорд, на этот раз не явился. А большей части зрителей хватило здравого смысла остаться в помещении для букмекеров, под трибунами. И вот все мы, четверо букмекеров, столпились под огромными зонтами, защищавшими от брызг, что отлетали от асфальтового покрытия. Да, это вам не Королевские скачки в Аскоте под яркими лучами солнца.

Первыми две мили бежали новички. В утренних газетах писали, что заявлены пять участников, но позже одного из них сняли. По причине того, что дождь, по словам тренера, помешает бежать, но это можно было расценить как шутку. Земля настолько пересохла, что тут нужен был потоп, прославивший Ноя, только тогда можно было бы заметить разницу.

Когда четыре участника вышли на исходную позицию и ждали старта на две мили, лишь несколько самых смелых игроков бросились к нам сделать ставки, а затем поспешно укрылись под навесом.

— Невесело сегодня будет, — шепнул мне в ухо Лука.

— Твоя была идея, — ответил я. — В такой день лучше лежать в теплой постели.

Остаться в постели после беспокойной ночи было бы самым лучшим вариантом, но Лука дважды звонил мне рано утром, спрашивая, приеду ли я в Стратфорд.

— Тебе совсем необязательно приезжать, — сказал он во второй раз. — Мы с Бетси вполне справимся. Кстати, прекрасно провели вечер в Ньюбери без тебя.

Тогда мне вдруг показалось, что меня вытесняют из бизнеса, и намерение ехать только окрепло. Однако теперь, глядя на потоки дождевой воды, каскадом стекающие с зонта и далее вниз, за воротник, я вовсе не был уверен, что принял правильное решение.

— Мы с тобой, должно быть, психи! — крикнул Ларри Портер. И здесь мы тоже были соседями.

— Полные идиоты, — согласился с ним я.

А потом подумал: как все же странно мы используем некоторые слова. Вот, к примеру, Ларри и я в плане психики вполне нормальные люди, но сами называем себя «психами» и «идиотами», в то время как люди, подобные Софи, помещенные в специальные медицинские учреждения, никогда и ни за что не станут называть так друг друга, даже в самой приватной обстановке. А такие термины, как «сумасшедший дом» и «чокнутый», являются архаизмами, и на них наложено табу, как на слова «умственно неполноценный» или «калека».

Ставки поступали так вяло, что Бетси, жалуясь на сырость, отпросилась в бар, а я уже начал жалеть, что не пошел вместе с ней.

— И чья же это была дурацкая идея приехать в Стратфорд? — спросил я Луку.

— Предпочел бы Карлисл? — насмешливо заметил он.

От Кенилворта до Карлисла было двести миль, в то время как расстояние от моего дома до Стратфорда-на-Эйвоне — всего двадцать.

— Нет, — ответил я.

— Ну, тогда помалкивай, — с усмешкой заметил Лука. — Шкура у тебя все равно водонепроницаемая, так что беспокоиться не о чем. Не холодно, и то слава богу.

— Но и не жарко, — сказал я.

— Люди вечно чем-то недовольны, — обобщил он. — Тогда почему бы тебе не поехать домой? А мы с Бетси останемся зарабатывать тебе на хлеб.

— Но Бетси ушла, — сказал я.

— Ушла только потому, что хочет делать твое дело и не может, потому что ты им занимаешься, — заметил он.

Произнес он это с улыбкой, но вполне всерьез.

«Похоже, меня действительно выдавливают из бизнеса. Ладно. Наверное, все лучше, чем потерять Луку и Бетси и нанимать себе новую команду».

— Ты это серьезно? — спросил я.

— Абсолютно, — ответил он. — Мы должны быть более амбициозными, более активными и безжалостными.

Я так и не понял, относится ли это «мы» и ко мне тоже.

— Все эта заварушка в Аскоте на прошлой неделе показала, что «киты» не столь уж и неуязвимы, — заметил он. — Кто-то сильно им нагадил, и поделом. Букмекерство должно быть таким, как здесь, — он широко развел руками. — Ну, я хотел сказать, не так, как именно сейчас… словом, ты меня понял. Букмекер должен стоять на ипподроме, быть в гуще событий, а не прилипать к экрану монитора в некоем анонимном заведении.

Я был поражен. Мне всегда казалось, что Луку привлекает именно компьютерное букмекерство.

— Но ты же так любишь Интернет, — сказал я.

— Да, люблю, — ответил он. — Но лишь как инструмент, отражающий, что здесь происходит. Именно ипподромные букмекеры должны устанавливать расценки, не поддаваться влиянию крупных контор. Все должно быть наоборот. Мы должны быть готовы изменять расценки в свою пользу. А не ради какого-то чужого дяди.

— Ты рассуждаешь прямо как на войне, — усмехнулся я.

— А мы и есть на войне, — серьезно заметил он. — И если не будем сражаться, нам конец.

Я вспомнил времена, когда на протяжении примерно двух лет помогал своему деду. Тогда у нас тоже состоялась дискуссия на эту тему. Букмекерство — отрасль развивающаяся, в ней, как и везде, нужна свежая кровь, такие ребята, как Лука, позволяющие раздвинуть границы. Без этого, как он правильно сказал, нам конец.

Как это часто бывает на маленьких скачках, четыре лошади финишировали с большим разрывом, фаворит опередил остальных корпусов на десять, это как минимум. От промокшей толпы не слышалось радостных криков, и победитель вернулся на почти пустующую площадку для взвешивания.

Как и предсказывал Лука, веселья было мало.

Ливень хлынул с новой силой, и тут из-под трибун вынырнул и бросился к нам мужчина в костюме. В руке он держал зонт, но толку от него было немного. Вода заливала все кругом. Ко времени, когда он подбежал, ноги у него, должно быть, совсем промокли.

— Что, черт возьми, происходит? — крикнул он.

— О чем это вы? — с видом воплощенной невинности осведомился я.

— С этими чертовыми расценками?

— А что с расценками?

— Как получилось, что за победителя выплачивают по два к одному, когда все знают, что должно быть больше?

— Я здесь ни при чем, — ответил я, разводя руками.

— Смотри, не советую с нами умничать, — угрожающе заметил он, тыкая в меня пальцем.

— С кем это с нами? — спросил я.

Он не ответил и бросился скандалить с Ларри Портером, который послал его куда подальше.

Мужчина был просто в бешенстве.

— Смотрите, я вас двоих предупредил, — прошипел он, указывая на меня и Ларри. — Мы этого не потерпим!

Ларри снова крикнул, чтобы он проваливал, и использовал при этом более цветистые выражения.

— Из-за чего сыр-бор? — спросил я Луку.

— Просто хотел наварить побольше, — ответил он.

— Как? — спросил я.

— Я подумал, мы сможем привлечь больше ставок, если предложим лучшие расценки на фаворита, — ухмыляясь, ответил он. — Вот и все.

Я уставился на него.

— Ну и дурак, — сердито сказал я. — С этими ребятами в такие игры лучше не играть. Кусают куда как больней, чем лают.

— Ой, ну и зануда же ты, — протянул он.

— Я серьезно. Эти люди не шутят, раздавят, как таракана.

Наверное, именно это имел он в виду, говоря про войну?

Стартовые расценки не устанавливаются каким-то одним букмекером. Обычно это нечто среднее, но соотношение зависит от тенденции предлагаемых ставок, не являет собой чисто арифметическое среднее. Общая тенденция — вот как чаще всего исчисляется образчик соотношения.

На прошлой неделе в Аскоте букмекеров было очень много, а потому в качестве образчика использовали показатели, допустим, двенадцати букмекеров. Этих двенадцать тоже отбирали не случайно, в их число попадали букмекеры, у которых наиболее активно делались ставки на ипподроме. Если хотя бы у пяти из этих двенадцати оценивали какую-то лошадь перед началом забега как три к одному, тогда стартовую расценку устанавливали три к одному, пусть даже у четырех из них ставки шли как семь к двум, а у остальных — четыре к одному. Три к одному бралось за образчик, поскольку именно это соотношение встречалось чаще.

Если же вырисовывались две тенденции, ну, скажем, у пяти букмекеров из вышеприведенного примера стартовые расценки составляли три к одному, а у еще пятерых — семь к одному, то за образчик брали более высокое соотношение. В данном случае — семь к одному.

Сегодня же, дождливым июньским днем, в Стратфорде на ипподроме работали всего четыре букмекера, так что образчик исчислялся от всех их соотношений. Лишь двум из них пришло в голову предложить более высокие стартовые расценки, которые затем и сочли «правильными», а не завышенными.

Так что один Лука не мог повлиять на стартовые расценки.

— Чья идея, твоя или Ларри? — спросил я.

— Ты это о чем? — с невинным видом спросил он.

— Вас должно быть двое, — сказал я.

— Нас и было двое, — с укором заметил он.

Так, значит, это правда. А я был здесь, и мое имя красовалось на табло. Так что мне и отвечать. Только теперь я понял, что слишком уж доверял Луке и его компьютеру, пусть и подсознательно.

— Так это была идея Ларри? — не отставал я, прекрасно понимая, что Ларри Портер по сравнению с Лукой просто тугодум и что на самом деле эта светлая мысль пришла именно Луке. И мне вовсе не хотелось, чтобы впредь он принимал тут главные решения. Я вовсе не был уверен, что в следующий раз, окажись он на ипподроме без меня, не выкинет тот же фокус.

Наверное, именно поэтому он так уговаривал меня остаться дома, передать бразды правления ему и Бетси. Возможно, именно поэтому Бетси вдруг сорвалась в места и ушла в бар, решила не присутствовать на месте преступления.

Я почти физически ощущал, как крутятся все колесики и винтики у него в голове. Он точно знал, что я спрашиваю у него и почему. В конечном счете, не так уж и важно, чья это была идея. На самом деле я спрашивал его о другом: хочет ли он сохранить место работы?

Если бы он начинал этот бизнес сам, ему пришлось бы купить место и номер на ипподроме, а это нешуточные деньги, особенно когда хочешь, чтоб место оказалось более выгодным. И, скорее всего, ему бы достался более крупный номер и соответственно менее выгодная позиция в зоне тотализатора. Ведь именно букмекеры на хороших местах собирают больше ставок, а значит, и денег.

Лично мне казалось, я слишком уж сильно полагался на Луку. Его опыт обращения с компьютером и Интернетом позволял мне, Тедди Тэлботу, держаться в высшем эшелоне букмекерской иерархии. За последние несколько лет бизнес удалось сделать весьма доходным, и я был не настолько наивен, чтоб думать — все это исключительно моя заслуга. Просто мы с Лукой составляли отличную команду. Найти нового помощника букмекера несложно, найти такого же, как Лука, практически невозможно.

И проблема заключалась в том, что он это прекрасно понимал.

Но я не мог держать человека, которому нельзя доверять, который мог обрушить мой бизнес, причем не только в чисто материальном смысле. Дед успел научить меня одной важной вещи: репутация букмекера превыше всего. Большинство букмекеров не пользуются уважением любителей скачек. Профессиональные игроки считают, что букмекеры нагло обкрадывают их. Лично же я считал, что строю с клиентами честные и уважительные отношения, и не только с ними, с коллегами-букмекерами тоже. Об этом свидетельствовал хотя бы тот факт, что я обзавелся постоянной клиентурой. Лука должен решить, согласен ли играть по моим правилам. Он был нужен мне, это несомненно, но и он, в свою очередь, должен определиться, нужен ли ему я.

— Как насчет того, чтоб стать полноправными партнерами? — с улыбкой спросил он.

Я счел это за добрый знак.

— Надо подумать, — ответил я.

— Только думай быстрее, — серьезно, уже без улыбки, сказал он.

«Интересно, он что, мне угрожает? Или предупреждает, что у него есть более выгодные предложения?»

Обычно помощник букмекера нанимался лишь на ограниченное время. В моем же случае Лука считался работником с постоянной занятостью. Что никак не мешало ему с равным усердием, а может, даже большим, ежедневно оказывать консультационные услуги другим букмекерам — за приличное вознаграждение, разумеется. Прошло вот уже семь лет, как умер дед, и я взял в помощники Луку. Время от времени в особых случаях я нанимал еще одного помощника, если, допустим, один из нас заболевал или уезжал в отпуск или же мне приходилось больше времени уделять больной жене. И всякий раз я старался нанять одного и того же человека, но знал лишь с полдюжины, или около того, тех, кто обладал по-настоящему высокой квалификацией и был востребован.

Возможно, Лука мечтает войти в ряды таких мастеров своего дела. Или же ему поступило предложение стать партнером от другого букмекера.

Я покосился на Ларри Портера.

Ясно, что не от него. Лично я всегда считал, что являюсь лучшим бизнесменом, чем Ларри. Возможно, и он думал обо мне то же самое.

— Привет, Ларри, — сказал я, преодолев под дождем разделяющие нас шесть футов. — Какую цену рекомендуешь на фаворита в следующем забеге?

— Отвали! — крикнул он. — Тоже мне, умник нашелся.

«Мило», — сказал себе я. Все это было бы смешно, если бы не тот факт, что именно он сговорился с Лукой выставить свои расценки, отчего мы попали в пренеприятнейшую историю.

Судя по всему, Ларри был далеко не в восторге от того, как складывается день. И не он один.

Время шло, и погода становилась все хуже. Отдельные грозовые тучи слились в единую черную пелену, угрожающе нависшую над землей. Ни единого просвета, и ливень продолжался, затопляя все вокруг, а влажность составляла, наверное, процентов сто.

Без сомнения, садоводы Средней Англии были в восторге от этого душа, чего никак нельзя было сказать о зрителях в Стратфорде. На главный забег дня, если его вообще можно было назвать таковым, мы приняли всего две ставки.

В стипль-чезе на три мили по твердой, как камень, земле приняли участие всего три лошади, они вышли бороться за приз, предоставленный известной строительной компанией «Мидленд». Передавая спонсорский чек организаторам, директора фирмы рассчитывали совсем на другую погоду, ясную, солнечную, чтобы уж окончательно ублажить своих клиентов. Две небольшие группы их гостей стояли под зонтиками с логотипом фирмы, смотрели на лошадей на парадном круге и безуспешно старались выглядеть довольными и счастливыми. Затем они потрусили в частную ложу, обсушиться и выпить по бокалу шампанского.

В секторе тотализатора возникло оживление, народу прибавилось по сравнению с двумя другими забегами. Но не потому, что стало больше игроков, спешивших сделать ставки, — появились несколько ребят из крупных букмекерских компаний. Они мокли под дождем и рассматривали стартовые расценки на наших табло более пристально, чем какой-нибудь заядлый филателист марку «Черный пенни».[4]

Пока ничего чрезвычайного не происходило, хотя я заметил, как Лука и Ларри Портер обменялись понимающими улыбками. Интересно, смогут ли они на этот раз противостоять искушению?

Сам забег вряд ли можно было назвать интересным. Фаворит, единственная приличная лошадка из трех, сорвалась со старта и вела за собой двух других круг за кругом, все увеличивая скорость. Преимущество было настолько заметным, что к финишу она пришла уже почти шагом. Одна из оставшихся поскользнулась, перелетев через последнее препятствие, и уступила второе место той, что шла третьей. Но все равно обе они настолько отстали от фаворита, что конец забега уже почти никто и не смотрел.

Настроение зрителям окончательно испортили организаторы, решившие отменить все остальные забеги в связи, как они выразились, с «удручающим» состоянием беговых дорожек. Ливень, обрушившийся на твердую, как камень, землю сделал травяное покрытие скользким, как каток, и продолжать соревнования было опасно.

Лично я считал, что организаторы сделали всем большое одолжение, и мы радостно бросились упаковывать оборудование, а затем направились к автостоянке.

— Ну как, обойдешься завтра вечером в Лестере без меня? — спросил я Луку.

— Да само собой, — ответил он. — Только об этом и мечтаю. — И он улыбнулся. Я перестал толкать тележку. — Ладно, ладно, понял, — заметил он. — Никаких фокусов. Обещаю.

— Об остальном поговорим в уик-энд, — сказал я.

— Заметано, — ответил он. — Потому как мне сперва надо еще потолковать с Бетси.

Бетси вышла из бара и помогала нам упаковывать несколько последних предметов. Я никогда не понимал, что происходит в ее хорошенькой головке, а уж сегодня она держалась особенно замкнуто. Едва и словом со мной обмолвилась, если не считать «привет» при встрече.

Мы загружали оборудование в багажник его машины, Бетси же сразу уселась на переднее сиденье. И даже со мной не попрощалась.

— Желаю, чтобы завтра все прошло нормально, — сказал Лука. — Удачи тебе.

— Спасибо, — ответил я. — Надеюсь, так и будет.

На консилиуме Софи должен был осмотреть консультант психиатр из другой больницы. Последнее испытание перед тем, как принять решение, можно отпустить ее домой или нет. Требовалось согласие двух разных психиатров, а также ее согласие, чтобы, как они выражались, вернуть ее в общество.

Стресс, который обычно испытывает человек на этом консилиуме, отрицательно сказывается на его состоянии. А потому в таких случаях я всегда старался быть рядом, чтоб как-то поддержать ее, приободрить, вселить уверенность.

Я до сих пор сомневался, стоит ли отправлять Луку и Бетси в Лестер одних, без меня, а также без специально нанятого для этого случая букмекера-консультанта. Скачки начинались вечером, первый забег должен был состояться без двадцати семь. Наверное, я бы успел добраться туда, проведя весь день в больнице. От Химель-Хемпстед до Лестера можно было добраться быстро, если ехать по автомагистрали M1.

— Мы с Бетси прекрасно справимся, — заметил Лука, прочитав на моем лице сомнение. — Я ведь обещал, верно?

Но я все еще сомневался.

— Послушай, — сказал он, — мы учтем все и изо всех сил будем стараться. Какой смысл портить игру, раз ты собираешься предложить мне партнерство, верно? — И он улыбнулся.

— Это, конечно, так, — сказал я. — Но…

— Так ты доверяешь мне или нет? — спросил он, не дав мне договорить.

— Да, конечно, — ответил я, от души желая, чтобы это было именно так.

— Тогда проехали, — уже серьезно заметил он. — Завтра вечером мы с Бетси работаем вдвоем. А остальное, как ты сказал, обсудим в уик-энд.

Он уселся за руль рядом с Бетси, и они отъехали, а я стоял, провожая их взглядом и решая, войдет ли жизнь в прежнюю колею.

— Ну? — сказал я. — Что скажешь интересного? — Мы ехали через Стратфорд к шоссе на Варвик.

— Почему не вызвал полицию? — спросил он.

— Откуда знаешь, что не вызывал? — ответил я вопросом на вопрос.

— Я остался и следил. Никто не приехал.

— Это еще не означает, что я им не звонил.

— Я наблюдал за тобой через окно, — сказал он. — Ты убрал пылесосом грязь, следы, которые я оставил, а человек не будет заниматься этим после звонка в полицию.

Меня так и передернуло при мысли о том, что он был рядом и следил за мной.

— И сколько же ты там проторчал? — спросил я.

— Да недолго, — ответил он. — Очень уж рука разболелась.

— Поделом тебе.

— Ты сломал мне запястье.

— Правильно сделал.

Какое-то время мы ехали молча.

— Ты вообще кто, черт побери? — спросил я.

— Называй меня Джон, — ответил он.

— Джон, а дальше?

— Просто Джон.

— И что тебе от меня надо? — спросил его я.

— Микрокодер, — ответил он. — Я ведь уже говорил тебе ночью.

— С чего ты взял, что он у меня?

— Ну а где еще ему быть?

— Да где угодно, — ответил я.

— Он точно у тебя, — убежденно произнес он.

— Даже если и так, чего на самом деле нет, никто не давал тебе права вламываться ко мне в дом ночью!

— Ну, тогда показалось, это неплохая идея, — сказал он. — И потом, я не вламывался. Ты оставил окно открытым. Прямо напрашивался на ограбление.

— Так, значит, вот кто ты есть, — заметил я. — Грабитель.

— Глупости, — буркнул он.

Я покосился на него.

— Не мне сломали руку.

— Ладно, — сказал он. — Согласен. Идея была не из лучших.

И снова мы какое-то время молчали.

— Тебе куда? — спросил я.

— Туда, где находится микрокодер.

— Но я ведь сказал, у меня его нет.

— А я сказал, что не верю тебе. — Он развернулся на сиденье, взглянул на меня. — Во-первых, если б не знал, о чем речь, точно бы вчера позвонил в полицию. И, во-вторых, нам известно, что ты забрал рюкзак отца из гостиницы в Паддингтоне.

— Какой еще рюкзак? — спросил я, стараясь говорить как можно спокойнее. И в очередной раз задался вопросом: уж не работает ли этот парень по имени Джон на мистера Близко Посаженные Глазки? Ведь он сказал «мы». Может, сейчас я еду на встречу с убийцей и его ножом длиной двадцать сантиметров?

— Да ладно, будет тебе, — сказал он. — Мы ведь тоже искали его багаж. И твоего отца искали несколько недель. С того самого момента, как он украл микрокодер.

— Кто это «мы»? — спросил я.

Он не ответил. Отвернулся и смотрел теперь прямо, на дорогу.

— Почему вы убили моего отца? — тихо спросил я.

— Я не убивал, — ответил он, по-прежнему глядя перед собой.

— Но это ваших рук дело, — сказал я.

— Нет. — Он снова смотрел на меня.

— Тогда кто?

— Не знаю, — ответил он.

— И ты решил, я тебе поверю? — спросил я. — Может, нам все же стоит поехать в полицию? Там и объяснишь, кто ты такой и почему пробрался вчера ночью ко мне в дом.

— Я все буду отрицать, — сказал он. — Следы ты сам уничтожил пылесосом или забыл?

Я резко свернул к обочине и остановил машину. Потом повернулся к нему.

— Что тебе надо, скажешь ты наконец или нет? — спросил я.

— Микрокодер, — ответил он. — Больше ничего.

— Кстати, что это за штука такая, микрокодер?

— Электронное устройство.

— Да, но для чего? — не отставал я.

Несколько секунд он молчал, решая, стоит мне говорить или нет.

— Оно считывает закодированную информацию с идентификационных чипов животных, — ответил он.

— А, так, значит, кри, — рассеянно заметил я.

— Так ты знаешь, что это такое! — воскликнул он и хлопнул меня по колену. — Где он, черт побери?

Теперь уже настал мой черед призадуматься, решить, стоит ли откровенничать с этим странным незнакомцем по имени «просто Джон».

— Ты что, секретный агент? — спросил я.

Он расхохотался.

— С чего это ты взял?

— Уж больно много таинственности напускаешь, — заметил я. — И потом все эти «мы» и «нас», точно входишь в какую-то организацию.

Он снова умолк, смотрел через ветровое стекло.

— Ну, связан косвенным образом, — сказал наконец он. — Работаю на Австралийский комитет по скачкам.

— А им известно, что ты вламываешься по ночам в дома людей?

— В случае чего они будут отрицать сам факт моего существования.

— Что-то говор у тебя совсем не австралийский.

— А я и не австралиец. Англичанин по происхождению. И австралийцев просто не выношу, слишком уж шустро научились играть в крикет, если хочешь знать мое мнение.

— Так какое отношение имеет этот самый микрокодер к скачкам в Австралии?

— Он имеет отношение ко всем скачкам, повсюду.

— Разве в Австралии так уж увлекаются скачками? — спросил я. — Нет, о скачках на Кубок Мельбурна, конечно, слыхал, но не более того.

— В Австралии проводится много скачек, — сказал он. — Примерно в шесть раз больше, чем здесь, в Великобритании, да и лошадей там тренируется в два раза больше. Очень развитый бизнес.

— Так у них есть лицензированные букмекеры? — спросил я.

— Да, и много, — ответил он. — И все ставки вне ипподрома делаются через ТАБ, это их тотализатор.

— Да, век живи, век учись.

— Ведь ты, должно быть, слышал о Фар Лэпе? — спросил он. — Самой знаменитой скаковой лошади?

— Кличка вроде бы знакомая.

— Да, был такой австралийский жеребец, — задумчиво произнес Джон. — Еще в тридцатые. Как-то за год выиграл четырнадцать скачек подряд, в том числе и Кубок Мельбурна.

— О, — произнес я.

— Да, но потом его отравили мышьяком во время пребывания в Соединенных Штатах. Говорили, будто бы скакуна убили по приказу чикагской мафии, чтобы больше никогда не выигрывал. Они делали нелегальные ставки и потеряли из-за Фар Лэпа чертову уйму денег.

— Почему это на букмекеров всегда смотрят как на каких-то злодеев? — спросил я.

— Да потому, что вы злодеи и есть, — с улыбкой ответил Джон. — Ладно. Где мой микрокодер?

— Так, выходит, он твой? — спросил я.

— Да.

— Но откуда мне знать, что это правда? И почему это так важно?

— Важно, и все, — ответил он. — И я точно знаю, что он у тебя.

— Интересно, откуда?

— У меня есть описание человека, забравшего вещи твоего отца из гостиницы в Паддингтоне, хотя тогда я не знал, что это ты. До тех пор, пока не увидел в суде.

— Да мало ли похожих людей, — протянул я.

— Довольно играть со мной в эти игры, мистер Тэлбот, — уже со всей серьезностью сказал он. — Женщина из гостиницы «Ройял Соверен» описала вас весьма подробно и точно, даже синяк над глазом не забыла упомянуть. Правда, почему утверждала, что имя ваше Дик Ван Дайк, ума не приложу.

Я не сдержал улыбки, и он это заметил.

— С чего это тебе в голову взбрело назваться так? — спросил он.

Возможно, он не знал, что при регистрации отец назвался Виллемом Ван Бюреном. А женщина из гостиницы говорила, что он Ван с чем-то там, вот я и брякнул первое пришедшее на ум имя.

— Если вам так много известно, как же вышло, что вы долго его искали? Так долго, что мне первым удалось забрать багаж?

— Да потому, что он не назывался своим настоящим именем.

— А какое оно, его настоящее имя? — спросил я.

— Кто бы говорил! — усмехнулся он. — Два дня назад ты сам официально опознал его и заявил в суде. Так что у коронера он зарегистрирован под именем Питер Джеймс Тэлбот. Но так ли это на самом деле? И кто такой тогда Алан Чарльз Грейди?

«И кто такой, — подумал я, — некий Виллем Ван Бюрен из Южной Африки?»

— Расскажи все, что знаешь о моем отце, — попросил я Джона.

— С какой стати?

— Ты хочешь получить свой микрокодер или нет? — спросил я.

— Тебе, наверное, это не очень понравится.

Я уже догадывался, что так оно и будет.

— Ну, начать с того, что я знал его только как Алана Грейди. Впервые услышал фамилию Тэлбот уже после его смерти. Какое-то время пришлось очень плотно следить за этим мистером Грейди. Вел его от самого Мельбурна, но потом, в Хитроу, потерял. Теперь думаю, что он не проходил через паспортный контроль, просто взял и улетел каким-то другим международным рейсом. Вот только я не знал куда.

Я вспомнил о билете и посадочном талоне, которые нашел в паспорте на имя Алана Грейди в рюкзаке отца. Никаких других полетов там зарегистрировано не было, был только обратный билет в Австралию.

— Так он использовал фамилию Грейди? — спросил я.

— Я этого тоже тогда не знал, — ответил он. — К сожалению, у меня не было доступа к спискам пассажиров авиалиний.

— Значит, неофициальная слежка? — спросил я.

— Точно, — ответил он. — Я ведь уже говорил, официально меня не существует.

«А жаль», — подумал я.

— Ну и сколько же времени ты вел эту самую слежку за моим отцом? — спросил его я.

— Долго, — ответил он. — Минимум лет двадцать. И насколько знаю, организаторам скачек он был хорошо известен. Занимался нелегальным букмекерским бизнесом в Мельбурне.

— Но я так понял, букмекерский бизнес в Австралии является легальным.

— Только у букмекеров, работающих на ипподроме, — ответил он. — Нет нужды говорить, что мистер Грейди не входил в их число.

— Но я ведь тоже букмекер, — напомнил ему я.

— О да, ты тоже. — Он брезгливо поморщился, точно вляпался в какую-то гадость.

— Я смотрю, ты человек с предрассудками. Мы не так уж и плохи, какими кажемся на вид.

— Разве? — со смехом заметил он. — Так вот, Алан Грейди вел нелегальный букмекерский бизнес на скачках в Австралии все то время, что я там работал. Очень ловко обтяпывал свои делишки, почти всегда на шаг опережал службы безопасности, уходил от ареста и суда.

К удивлению своему, я обрадовался, узнав, что отец был хоть в чем-то хорош.

— Ты сказал «почти»?

— Да, пару раз он попадался, — ответил он. — Но так, по мелочи. Один небольшой срок получил за вымогательство с применением угроз. Второй — за неоплаченные долги. Затем ввязался в еще какую-то нелегальную авантюру и обанкротился.

«По крайней мере, хоть часть из того, что рассказал мне отец, правда», — подумал я.

— Как же получилось, что человека сажали в тюрьму, потом он обанкротился, и никто не знал, что он действовал не под своим именем?

— Но Алан Грейди — это и было его настоящее имя, — ответил он. — Паспорт, водительские права, банковские счета, даже подлинное свидетельство о рождении — все эти документы были на имя Грейди. Он был Аланом Грейди. Я не слышал фамилии Тэлбот до дня его смерти. Да и то случайно узнал. За ленчем в Аскоте, в среду, когда кто-то рассказал об убийстве на парковке.

— Как же ему удалось получить подлинное свидетельство о рождении на другое имя? — удивился я.

— Наверное, существовал и реальный Алан Грейди, — сказал он. — И, судя по всему, твой отец воспользовался его документами. Скорее всего, реальный Алан Грейди умер.

«Или был убит», — подумал я. Стоит ли говорить ему о паспорте на имя Виллема Ван Бюрена? После недолгого размышления я решил, что не стоит. По крайней мере, пока.

— Расскажи мне о микрокодере, — попросил я.

— Ты ведь уже знаешь.

— Знаю, что его используют для считывания номеров с чипов, — сказал я. — И что с того? Почему надо было гоняться за моим отцом, преследовать по всему миру, чтобы вернуть это устройство?

— С ним связано крупное мошенничество, — ответил он.

— Да, это я понял. Но какого рода мошенничество?

— Одну лошадь можно было выдать за другую, — ответил он.

— И что с того? — сказал я. — Всем известно: для того чтобы выставить «рингера» на скачки, нужна конспирация. Слишком много людей узнают животное, и тогда полный облом.

— Да, конечно, — пробормотал он. — Но при желании вы запросто можете выдать маленького жеребенка, даже однолетку, за другую лошадь, без всякого риска, что кто-то ее узнает. Особенно если продаете его из Австралии в Англию или наоборот.

— Но ведь наверняка у всех лошадей берут анализ на ДНК, подтверждающий их происхождение.

— Берут, — согласился он. — Но повторное тестирование проводят, только если лошадь отправляется на конный завод. И потом тест на ДНК занимает долгое время. Куда как проще и быстрей поднести сканер к идентификационному чипу.

— Пусть даже удастся выдать плохую лошадь за хорошую, а потом продать ее, — начал я. — Что делать с той, хорошей, которая осталась? Ведь одну и ту же лошадь нельзя продать дважды.

— Нет, но можно начать тренировать ее под другой кличкой. И если она действительно хороша, будет приносить доход на скачках. А уж если она еще лучше, чем принято о ней думать, будет выигрывать при оптимальном соотношении ставок. Главное — не отправлять ее на размножение. Для пущей безопасности лучше даже кастрировать.

— А та, плохая, которую продали, вдруг не оправдает надежд, верно? — спросил я. — Да таких кругом полно.

— Именно, — кивнул он.

Каждому любителю скачек знакома история жеребца по кличке Снафи Дансер. Его купили однолеткой за рекордную тогда сумму — шесть с половиной миллионов фунтов. Но выступал он слабо, едва хватало сил доскакать до финиша, да к тому же еще оказался бесплодным. Он был одним из целой цепочки неудачных приобретений, лошадей, которых покупали за миллионы и которые затем не могли принести своему владельцу и пенни.

— Это, конечно, стратегия, рассчитанная на долгие годы, — сказал Джон. — Зато окупается хорошо. Очевидно, что нормальный владелец ни за что не сделает такого с по-настоящему ценным однолеткой. Но каждый год на продажу выставляется множество лошадей. Даже лошади постарше, которые еще только тренируются, стоят очень дорого, и те, кого направляют на конезаводы, — тоже.

— Мне всегда казалось, эти идентификационные чипы обеспечивают безопасность и вполне надежны, — пробормотал я. — Ведь изменить их нельзя.

— Мы тоже так считали, — сказал он. — Но, похоже, ошибались. У чипа, который вводят лошадям под кожу на шее, есть номер, определенный и постоянный. Но затем кто-то вдруг обнаружил, что с помощью очень сильного и локализованного магнитного поля номер этот можно стереть с чипа. В точности так же, как ярлыки со штрихкодом стираются в магазинах на кассах после оплаты покупки.

— Только не говори мне, что с помощью этого микрокодера можно вписать новое число, — пробормотал я.

— Ну, не совсем так все просто, — ответил он. — Магнитное поле должно быть очень сильным, а это может полностью разрушить электронный чип. А вот с помощью микрокодера можно вписать любое число на новый чип, ввести его затем под кожу животного, и, будьте любезны, получайте себе новую лошадку.

— Ну а как же тогда лошадиные паспорта со всеми этими закорючками, водяными знаками и прочее?

— Все бы было в порядке, если бы не человеческий фактор, — ответил он. — Слишком уж много людей верят в продвинутые технологии без вопросов. Это как в теннисе. Все споры на тему того, был мяч в пределах площадки или вылетел, сразу кончились, как только появилась компьютеризованная система «Ястребиный глаз». Игроки, как и все остальные, верят в нее безоговорочно. Если «глаз» говорит, что вылетел, значит, вылетел. То же самое и здесь. Если чип говорит, что это лошадь А, значит, лошадь А, хотя все эти твои завитушки в паспорте говорят, что это лошадь Б. Власти пытаются заставить людей проверять и то и другое, но те по-прежнему верят в непогрешимость чипов. Ведь, в конце концов, те же власти настояли, чтобы их вводили, а теперь говорят, что возможно надувательство.

— А что, везде используют одни и те же? — спросил я.

— В основном, — ответил он. — За исключением Соединенных Штатов. Там вообще не используют чипов, по крайней мере пока. Вместо них делают татуировку на губе лошади, изнутри. Но если лошадь должна приехать в Европу или Австралию на скачки, ей первым делом надо поставить чип.

— И кто это делает? — спросил я.

— Ветеринарный врач от комитета по скачкам.

— Сдается мне, системе нужны перемены, — заметил я.

— А мне нужен микрокодер, — напомнил он.

— Неужели нельзя сделать еще один? — спросил я.

— Думаю, что можно, — ответил он. — Но наши ученые говорят, это не так просто.

— Ну а человек, который сделал первый? Он наверняка сможет сделать и еще один.

— Эх, — вздохнул он. — Тут тоже целая история.

— Какая еще история? — спросил я.

— Некий шустрый полисмен из штата Виктория пристрелил его. За то, что бедняга якобы сопротивлялся при задержании.

— Насмерть?

— Ну, практически да, — ответил он. — Пуля засела в мозге. Стал полным идиотом.

«Какая жалость, — подумал я. — Умнейший из ученых, и кем теперь стал? Овощем».

— Ну, кто-то другой может поработать над этим, — сказал я. — Лучше всего поискать среди четырнадцатилетних очкариков в экспериментальной школьной лаборатории. — «Или взять такого, как Лука», — подумал я, но говорить не стал.

— Тут нужен человек не только со знаниями, но и целеустремленный, — сказал он.

— Если человек обладает знаниями, это уже означает, что он целеустремленный. Ты уж поверь, кому, как не мне, букмекеру, знать.

Он засмеялся.

— Возможно, ты прав. Но нам надо постараться опередить их.

— А как насчет использования этих американских татуировок?

— Их сложно делать, и становится трудно считывать по мере того, как лошадь стареет, — ответил он. — Да и стопроцентной защиты от мошенничества тоже нет. Всегда найдется ловкач, способный изменить изначальную татуировку.

Мы уже довольно долго сидели в машине и разговаривали, и я все это время пытался сообразить, что же делать. Почему он ничего не спросил о деньгах? Знал ли вообще, что в рюкзаке были спрятаны еще и деньги? Стоит ли мне отдать ему микрокодер и наличные? Есть ли у меня выбор в данной ситуации? А что, если Джон напрямую связан с полицией штата Виктория? Или же со старшим инспектором Льювелином? Но почему тогда он пробрался ко мне в дом через окно и глубокой ночью?

— Ладно, шут с ними, с лошадьми, — сказал я. — У тебя есть удостоверение личности?

— Где, здесь?

— Ну да, — кивнул я. — Откуда мне знать, что ты тот, за кого себя выдаешь?

— Я ведь уже говорил тебе, — нервно заметил он. — Австралийский комитет по скачкам будет отрицать сам факт моего существования.

— А, собственно, почему? — спросил я.

— Сам характер задания таков, что я должен работать под прикрытием. Будь я обычным служакой, меня бы давно раскрыли. Внутри этой организации всегда найдутся люди, готовые продать информацию тому, кого я разрабатываю.

— Джон, а дальше как? — спросил я.

— Смит, — и глазом не моргнув, ответил он.

«Джон Смит, ну да, конечно, как же иначе».

— Так где находится мой микрокодер? — спросил он.

— Отдал подруге.

— Что? — воскликнул он. — Какой еще подруге?

— Одной девушке, специалисту по электронике, — сказал я. — Разобраться, что там к чему.

Он побледнел.

— Верни его! Сейчас же, немедленно!

— Не могу, — сказал я. — Она уехала в отпуск на неделю. В Грецию.

Сам не знаю почему, но мне страшно не хотелось отдавать это устройство. Наверное, потому, что понимал: стоит отдать, и этот Джон просто исчезнет, и мне не удастся узнать об отце что-нибудь еще. А может, просто потому, что я ему до конца не доверял. Не настолько, чтоб отдать свою козырную карту. По крайней мере пока.

— И где проживает эта твоя подруга? — осведомился Джон.

— А тебе зачем? Решил вломиться в еще один дом? — с сарказмом спросил я.

Он покосился на меня уголком глаза.

— Если сочту нужным, то да.

— Она живет где-то в Хай-Вайкомб, — сказал я. — Точно не знаю где. Там, видишь ли, полно домов. Будешь влезать в каждый по очереди?

— Ха-ха-ха! И когда эта твоя подружка возвращается из отпуска?

— Вроде бы в воскресенье, — ответил я.

— И как ее зовут? — спросил он.

— С чего ты взял, что я назову ее имя и фамилию? Шутишь, что ли? Тогда ты сразу найдешь и вломишься к ней в дом.

— Вот что, мистер Тэлбот, — со всей серьезностью заметил он. — Мне кажется, ты не осознаешь, в какие неприятности можешь вляпаться. Уверяю, я не единственный, кто охотится за микрокодером. И один из них может оказаться не столь… — Тут он призадумался, подбирая нужное слово.

— Честным? — спросил я. — Знаешь, не смеши.

— Терпеливым, — сказал он. — Люди в нашем деле попадаются весьма неприятные.

«Бойся всех и каждого», — предостерегал меня отец перед смертью. И я действительно опасался мистера Близко Посаженные Глазки и его двадцатисантиметрового ножа. Наверное, мне следовало опасаться и мистера Джона Смита тоже.

— Значит, в дома к людям вламываются исключительно терпеливые агенты? — с сарказмом заметил я.

Секунду-другую он сидел молча, глядя прямо перед собой.

— Где тебя высадить? — спросил я. — У меня дел полно.

— Можно и здесь. Один мой коллега едет за нами от самого ипподрома. — И он развернулся на сиденье.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Чуть поодаль, но не слишком близко, стоял, примостившись у обочины, темно-синий «Форд». Водителя разглядеть не удалось, в ветровом стекле отражалось небо.

— Позвони, когда твоя подруга вернется из отпуска, — сказал он мне. И протянул визитку. Я взглянул на нее, стал вертеть в пальцах. В центре на одной стороне был напечатан номер мобильного телефона. Ни имени, ни фамилии, ни адреса, ни названия компании, ничего, кроме номера телефона. — Так позвони, — повторил он. — Это в твоих же интересах.

Потом открыл дверь и вылез из машины.

— Поезжай, — приказал он, захлопывая дверцу.

И остался стоять на дороге, словно ждал, когда я отъеду. Меня же приводила просто в бешенство сама мысль о том, что кто-то посмел висеть у меня на хвосте. Выслеживать, преследовать.

Я завел мотор, но вместо того, чтоб включить первую передачу, дал задний ход и на полной скорости устремился к темно-синему «Форду».

Уверен, я бы врезался в него, если бы он не заметил этого моего маневра. Он резко отъехал от обочины и на полной скорости умчался вперед, чудом увернувшись от столкновения с грузовиком и легковой машиной, возглавлявшей караван тяжелых фургонов. Тогда и я переключил передачу и помчался следом за ним, но у старенького «Вольво» шансов догнать «Форд» не было. Тем более что нас разделяли и грузовик, и целая колонна фургонов, и я видел, как «Форд» исчезает вдали. Нет, двенадцатилетний мотор под капотом моей машины был вполне надежен, но лучшие его дни миновали, и он был не способен выработать достаточно лошадей, чтоб обогнать все эти идущие на относительно небольшой скорости машины.

«Черт, — подумал я. — Как-то по-дурацки все получилось. — Моя первая погоня в стиле Джеймса Бонда за секретным агентом под прикрытием закончилась полным провалом из-за этой проклятой колонны фургонов. „М“ это не понравилось бы».

На следующем перекрестке я развернулся и поехал обратно, к тому месту, где оставил нового знакомца.

И естественно, ни темно-синего «Форда», ни некоего мистера Джона Смита, как бы его ни звали по-настоящему, там уже не увидел.

Консилиум занял все утро и часть дня. В основном он свелся к дискуссии между врачами, обсуждавшими, достаточно ли хорошо чувствует себя пациентка, чтобы можно было отпустить ее домой. Причем принятое решение должно было быть единогласным. Любое расхождение во мнениях могло оказаться решающим. Возглавлял консилиум психиатр из другой больницы.

Кроме того, требовалось и присутствие самой Софи, она на завершающем этапе должна была объяснить психиатрам, почему считает, что ее можно отпустить домой. А они, в свою очередь, могли задавать любые вопросы с целью определить состояние ее психического здоровья.

Софи не впервые вынуждена была проходить это испытание. Уже в седьмой раз она тихо сидела и ждала, пока эти люди обсуждали представленные документы и затем выносили решения относительно возможности выписки ее из больницы. До того она преуспела в четырех из шести случаев, на этот раз никаких гарантий не было.

— Ну а вы, мистер Тэлбот? — спросил приглашенный психиатр, когда заседание возобновилось после ленча. — Вы сможете находиться дома и поддерживать свою жену хотя бы первые несколько дней после выписки?

— Конечно, — ответил я. — Я всегда рядом и готов оказать любую поддержку.

— Вы что же, дома работаете? — осведомился он, сверившись с какими-то бумагами.

— Нет, — ответил я. — Но побуду с Софи дома, когда ее выпишут из больницы.

— А какого рода деятельностью вы занимаетесь? — спросил он.

Тут я замешкался. Был у меня когда-то один коллега-букмекер, который всегда говорил, что работает бухгалтером, и добавлял: «на ипподроме», когда спрашивали, где именно.

— Я букмекер, — сказал я.

— В конторе? — тут же осведомился он.

— Нет, — сказал я. — Я работаю на ипподроме, по большей части на бегах в Мидленде.

— Собачьих или лошадиных? — спросил он.

— Лошадиных, — ответил я. — Хотя в прошлом доводилось работать и на собачьих бегах, но дело оказалось не слишком прибыльным.

Он приподнял бровь.

— Интересно, почему?

— Недоставало беговых дорожек, — ответил я. — Некогда их было множество, но потом все позакрывали на реконструкцию. Немного дорожек — это значит мало собак. Это следовало предвидеть. Ну и интерес у публики к собачьим бегам заметно снизился. Теперь они все сидят по ресторанам и делают ставки, не отходя от обеденного стола, через тотализатор.

— Судя по всему, вам не слишком нравится этот тотализатор, — с улыбкой заметил он.

— Не нравится, — кивнул я. — Тотализатор, он никогда внакладе не останется. Перед тем как производить выплаты по выигравшим билетам, всегда возьмет свою долю. Им разорение не грозит просто потому, что не приходится устанавливать стартовые расценки. А я должен использовать весь свой опыт и знания, чтоб удержаться на плаву.

— Понимаю, — протянул он и сразу потерял ко мне всякий интерес.

— Но обещаю быть дома в любой момент, как только понадоблюсь Софи, — сказал я.

И, естественно, не стал упоминать о незваных ночных гостях и мужчинах с двадцатисантиметровыми ножами.

— Благодарю вас, мистер Тэлбот, — сказал психиатр. — Уверен, так оно и будет.

Но тон его предполагал, что он мне не верит ни на грош. Он опустил глаза и что-то записал себе в блокнот.

— Прошу прощения, — сказал я. Он снова поднял на меня глаза. — Уверяю вас, здоровье и благополучие Софи для меня куда важней любой работы. Я очень хочу, чтоб она вернулась домой. И сделаю все, что в моих силах, для обеспечения ее спокойствия и безопасности. Я люблю свою жену.

Весь день я просидел, держа Софи за руку, слушая всех этих равнодушных к чужой беде профессионалов, в деталях обсуждавших все ее личные особенности и самые сокровенные тайны. И теперь даже сам удивился страстной мольбе, звучавшей в моем голосе. Просто очень хотелось, чтобы Софи вернулась домой.

И понял я это только что.

— Да, мистер Тэлбот, — сказал психиатр. — Я вам верю. — И улыбнулся Софи, которая так и вцепилась мне в руку.

Затем он снова что-то записал и посмотрел на нас.

— Миссис Тэлбот, мистер Тэлбот, спасибо, что уделили нам время. Как вам известно, мы должны обсудить все еще раз, уже между нами, прежде чем принять окончательное решение. Сегодня у нас четверг. Ответ вы получите завтра или в субботу. — Он оглядел остальных членов консилиума, убедиться, не желает ли кто из них что-то добавить. Таких не нашлось.

— Что ж, спасибо всем, — сказал он и поднялся из-за стола, давая понять, что время наше истекло.

— Спасибо вам, — сказала Софи.

И мы с ней тоже встали и вышли из конференц-зала.

— Думаю, все прошло хорошо, — сказал я ей.

— Ты считаешь?

— Да, — подпустив в голос уверенности, ответил я. — А ты нет?

— Не знаю. Как-то не очень понравился мне этот психиатр.

— А по мне, так очень даже ничего, — сказал я. — Уверен, все будет в порядке.

Рука об руку шли мы по коридору к ее палате.

— Ты правда меня любишь? — вдруг спросила она.

— Да, — ответил я. — Очень люблю.

Она не остановилась. Но заулыбалась.

Во всех остальных отношениях проку от мобильника было меньше, чем я рассчитывал.

В отличие от многих абонентов отец не использовал его в качестве телефонной книжки. И никаких записей в памяти или на сим-карте обнаружить не удалось. Никаких имен и фамилий людей, которые могли бы иметь отношение к микрокодеру.

Ни одного женского имени, которое могло бы подсказать, как зовут моих сестер, ни их телефонов.

Имелся лишь список десяти последних номеров, на которые он звонил, и пяти номеров, с которых звонили ему. Одним из последних в этом списке значился номер Пэдди Мёрфи.

Я аккуратно переписал их все, на тот случай, если отцовский мобильник вдруг вырубится окончательно. Но так и не понял, что это за номера, британские, ирландские или австралийские. А может, чьи-то еще.

Взглянул на часы. У нас в Кенилворте было без пятнадцати десять утра. Должно быть, столько же сейчас и в Дублине. А вот в Мельбурне, в Австралии…

И я решил использовать отцовский мобильник, позвонив Пэдди Мёрфи.

— Алло? — ответил голос с сильным ирландским акцентом, растягивая последнюю букву «о».

— Это Пэдди Мёрфи? — спросил я.

— А вы кто? — В голосе появились настороженные нотки. Может, Пэдди Мёрфи тоже не настоящее имя?

— Сын Алана Грейди, — ответил я.

На линии повисла пауза.

— Вы еще здесь? — спросил я. Он был здесь. Я слышал его дыхание.

— А кто такой этот Алан Грейди? — спросил он наконец.

— Не надо играть со мной в эти игры, мистер Мёрфи. Перезвоните по этому номеру, если хотите поговорить.

И я отключился.

Он тотчас же перезвонил, я даже не успел отложить телефон в сторону.

— Да? — ответил я.

— Каким бизнесом занимаешься? — спросил он.

— Торговлей, — ответил я.

— И что конкретно продаешь?

— Зависит от того, что хочешь купить, — сказал я.

— Теперь вы начали играть со мной в игры, да, мистер Грейди?

— Возможно.

— Вы что, Гарда? — вдруг спросил он.

— Гарда?..

— Да, Гарда, — повторил он. — Полиция.

— А почему вы спрашиваете? — Только тут до меня дошел смысл его вопроса. — Затеяли что-то противозаконное? — Но на линии царила тишина. Пэдди Мёрфи, или кто бы он там ни был, уже отключился.

«Черт, — подумал я. — Как-то не слишком удачно получилось». Возможно, он был моей единственной зацепкой, помог бы узнать, что происходит, и вот теперь ищи его свищи. Может, он подумал, что я пытаюсь отследить звонок? Очень хотелось бы. Отец летал в Дублин, но этот Пэдди Мёрфи, или как его там еще, мог находиться где угодно, ведь территория Ирландии занимает тридцать тысяч квадратных миль.

Я сидел минут десять, ждал, что он перезвонит. Но этого не произошло.

Я попробовал позвонить ему снова, но он не ответил. Интересно, как можно выяснить, где находится тот или иной телефонный номер? Если это мобильник, шансов у меня нет. А вот если аппарат стационарный, тогда можно определить код города или района. И я решил спросить Луку. Уж он-то в таких вещах разбирается.

Я успел в больницу за пятнадцать минут до окончания выпуска новостей.

Софи обрадовалась, увидев меня. Вскочила, обняла за шею.

— О, как же я рада, — заворковала она. — Думала, ты уже не приедешь.

— После скачек должен состояться концерт, — сказал я. — Огромные толпы валили, трудно было выбраться. Зато доехал я быстро, дорога в обратном направлении была свободна.

Я сел рядом с ней, Софи держала меня за руку, и мы вместе прослушали последние сообщения и прогноз погоды. Никто из нас не хотел говорить о результатах консилиума. Оба боялись сглазить, слишком понадеяться на благополучный исход, чтобы потом не постигло разочарование. Но, с моей точки зрения, состояние Софи теперь было лучше, чем за все последние десять лет.

И впервые за долгое время я перестал тревожиться о ней.

Прежде, когда она попадала после выписки домой, я был крайне осторожен, старался не сделать и не сказать чего-то, что может ее расстроить. Я стал настоящим экспертом по части хождения по лезвию бритвы.

Но на этот раз все выглядело иначе. Казалось, она стала сильнее в чисто эмоциональном плане. Казалось, что вчера именно она помогала мне пройти через это сложное испытание — консилиум, — а не наоборот. Возможно, пришло время обсудить, как мы будем жить дальше. Постараться сплести из крапивы нить жизни, не обращая внимания на ожоги.

— Пока никаких новостей? — спросил ее я.

— Нет, — ответила она. — И это страшно огорчительно. Здешний персонал этого не понимает. А ведь вывод предрешен — я должна отправиться домой, это ясно.

— Я тоже так думаю, — сказал я. — И знаешь, милая, сейчас тебе гораздо лучше. Такой я давно тебя не видел.

Она радостно улыбнулась в ответ, и сердце мое екнуло от счастья.

— Знаю, — сказала она. — Я чувствую себя просто прекрасно. Наверное, благодаря этим новым таблеткам, они замечательные. И куда как меньше побочных эффектов, с прежними не сравнить. И я от них совсем не толстею.

Неужели можно надеяться, что прежде такие ухабистые и крутые американские горки вдруг стали гладкими и ровными, как полотно? Слишком хорошо, чтоб это было правдой, но первые положительные признаки налицо.

— Желаю удачного дня завтра, в Аттоксетере, — сказала она, когда я собрался уходить.

— Спасибо, — ответил я и поцеловал ее.

Я пока не знал, стоит ли рассказывать ей о Луке. Мне очень хотелось знать ее мнение на этот счет. Я считал, она вправе знать, что, возможно, в самом ближайшем времени мне предстоит стать партнером с долей пятьдесят на пятьдесят, а не единственным полноправным хозяином бизнеса.

— Лука Мандини хочет партнерства, — сказал я.

— Вот как? Но ведь он еще очень молод.

— Ему двадцать семь, — сказал я. — Не так уж и молод. Ну и потом в деле он хорош. Очень хорош.

— Ты думаешь, что проиграешь, если не возьмешь его в долю? — спросила она.

— Возможно. Он или начнет собственное дело, или договорится с кем-то еще, на лучших условиях.

— А ты можешь себе это позволить? — спросила она.

— Думаю, да, — ответил я. — Сэкономлю на его зарплате, да и во всех других отношениях будет примерно то же самое по деньгам. Я уже и так отдаю ему значительную часть прибыли. Но независимость свою терять не собираюсь. Последнее время дела у нас шли очень неплохо, он отлично разбирается в компьютерах, а ты сама знаешь, я в этом не силен. Если Лука уйдет, я всегда могу нанять нового помощника, который разбирается, но…

— Но не такого хорошего? — спросила она.

— Да, такого же найти трудно, — ответил я.

— Тогда нечего ломать голову. Дай ему то, что он хочет.

— Ты думаешь?

— Конечно, — ответила она. — Да и какие тут могут быть варианты? Лука ведь не сможет просто так уйти, если станет партнером, верно? Только надо составить с ним такой контракт, чтобы уход стоил ему денег.

Связать его договором, чтоб он не смог ни выйти из бизнеса, ни разрушить его сомнительными операциями. Да, это мысль. Я решил не рассказывать Софи о проделках Луки с Интернетом, мобильными телефонами и стартовыми ценами. Я также не стал упоминать о кулаках и ударах ботинком со стальными набойками на стоянке в Кемптоне. Есть пределы, за которые выходить не стоит.

Но я был рад, что спросил ее о Луке. Сильной стороной Софи всегда было ясное мышление в вещах, связанных с бизнесом, — конечно, когда она была в порядке. И этот ее совет показался мне здравым, как и теперешнее состояние ее психики.

— Спасибо тебе, — сказал я. — Так и сделаем.

И мы нежно расцеловались на прощанье.

Сегодня она даже не стала укорять меня за то, что снова оставляю ее одну. Думаю, оба мы были уверены, что вместе вернемся домой уже в понедельник, и еще каких-то два лишних дня мало что значат.

В конце дня на стоянке ипподрома Аттоксетер меня поджидал у машины мистер Джон Смит, как бы там его ни звали по-настоящему.

— Ничего лучше не придумал, чем ошиваться на стоянке у ипподрома? — с сарказмом спросил я.

— Завтра воскресенье, — произнес он, игнорируя мой выпад.

— Надо же, какое точное наблюдение.

— Оставь эти шутки, — заметил он. — Завтра твоя подруга возвращается из отпуска. И мне нужен микрокодер.

— Я не знаю, когда приземляется ее самолет, — сказал я. — Позвоню, как только свяжусь с ней.

— Уж постарайся, — угрожающе произнес он.

— Тебе следует обращаться со мной поласковее, — заметил я. — Иначе вообще ничего не получишь.

— Не нарывайся, — сказал он, и в голосе его звучала неподдельная угроза.

— Ты что же, мне угрожаешь? — спросил я.

— Думай что хочешь.

— Что ж, в таком случае должен предупредить: я не слишком хорошо реагирую на угрозы.

— Я бы посоветовал вам, мистер Тэлбот, — сказал он, — должным образом среагировать на эту.

От почти дружелюбного отношения, которое наблюдалось в прошлую среду, не осталось и следа. Очевидно, решил я, на мистера Джона Смита оказывается нешуточное давление. От него требуют результата.

Он резко развернулся на каблуках и ушел. Я пытался проследить, куда он направился, но Джон Смит вскоре затерялся в толпе валом валивших с ипподрома зрителей, и я так и не узнал, уехал ли он на том самом темно-синем «Форде», за которым я столь неудачно гнался.

— В чем дело? — спросил Лука, молча наблюдавший за этой сценой. Бетси стояла рядом с ним, и глаза ее были расширены от удивления и любопытства.

— Да ерунда, ни в чем, — ответил я и принялся загружать оборудование в машину.

— Нам это ерундой не показалось, — заметил Лука.

Я выразительно посмотрел на него, потом покосился на Бетси, в надежде, что Лука поймет и не станет обсуждать увиденное при своей подружке.

— А кто это был? — спросила она. — Похоже, не слишком вежливый господин.

— Да никто, — ответил я. — Просто хотел приобрести у меня одну вещь, и мы торговались. Вот и все.

Лука смотрел недоверчиво, потом покосился на Бетси, как бы давая тем самым понять, что все понял и не стоит обсуждать случившееся в ее присутствии. А вот до Бетси, похоже, никак не доходило.

— Что? — спросила она.

— Что «что»? — откликнулся я.

— Что он хотел купить? — не отставала она.

— Да ничего особенного, — ответил я. — Прибор, типа пульта дистанционного управления для телевизора. Все, проехали.

Она собралась задать еще какой-то вопрос, но тут ситуацию спас Лука.

— Куда пойдем сегодня обедать, Бетси? — спросил он, резко меняя тему.

— Что? — Она сердито взглянула на него.

— Куда пойдем сегодня обедать? — повторил он.

— Едем к моей маме, — резко ответила она.

— Ах, ну да, — кивнул Лука. — Совсем забыл.

И, садясь в машину, подмигнул мне. Уж кого-кого, а Луку никак нельзя было назвать забывчивым. Он никогда ничего не забывал.

Минут через десять я увидел в зеркале заднего вида, что Бетси снова нацепила белые наушники и слушает музыку. И дремлет, привалившись головой к окну.

— Бетси, будь добра, передай мне салфетку, — не слишком громко произнес я.

Она не шевельнулась.

Лука обернулся к ней.

— Оставь ее в покое, — сказал я.

— Так, значит, этот человек хотел забрать у тебя считыватель кодов, который ты мне показывал? — тихо спросил Лука.

— Да, — ответил я. — Назвался Джоном Смитом, но лично я сильно сомневаюсь, что это настоящее его имя. Сказал также, что работает на Австралийский комитет по скачкам.

— Так почему ты не отдал ему этот приборчик? — спросил Лука.

— Сам не знаю, — ответил я. — Не доверяю ему по некой пока что непонятной причине. Вот и солгал, сказал, что отдал подруге, которая уехала в отпуск.

— Мило, — саркастически заметил Лука. — И куда же именно?

— В Грецию, кажется, — ответил я. — Точно уже не помню. Сказал ему, что она вернется в воскресенье. Получается, завтра.

— Она? — он почти уже хохотал. — Лучше скажи, где ты сам-то раздобыл этот приборчик?

— Мне его дали, — ответил я.

— Кто дал?

— Один человек из Австралии.

— Но не Джон Смит?

— Нет. Другой человек, тоже из Австралии.

— И с ним у этого Австралийского комитета связаны какие-то интересы?

— Именно.

— Так кем он был, этот твой другой человек из Австралии? — не унимался Лука.

— Просто один человек, и все, — уклончиво ответил я.

— Стало быть, этот таинственный австралиец отдал тебе считывающее устройство, а их комитет по скачкам хочет его вернуть?

Звучало неубедительно, даже для меня.

— Да, — ответил я.

— И он принадлежит им?

— Не знаю.

— Почему бы тебе не спросить того таинственного человека, который отдал его тебе?

— Не могу, — ответил я. — Его больше нет.

— Уехал обратно в Австралию?

— Не совсем, — сказал я. — На самом деле — куда как дальше.

— И ты собираешься отдать прибор человеку, который подходил к тебе на стоянке? Этому Джону Смиту? — спросил Лука.

— Можно, конечно, и отдать, — сказал я. — А ты как думаешь, стоит?

— Ну, он ведь не твой, верно? Так почему бы и не отдать? И еще мне почему-то кажется, когда он в следующий раз придет за ним, можешь схлопотать кулаком по физиономии и по животу ботинками со стальными набойками. Это если откажешься. По всему видно, тип готов к решительным действиям, — добавил Лука.

— Да, наверное, ты прав, — сказал я. — Но что-то мне здесь не нравится. И еще думаю, что отдать микрокодер — это все равно что отдать козырную карту.

— Микрокодер? — переспросил Лука.

— Ну, так он его называет. Но мой отец называл считывателем чипов.

— Твой отец? — удивился Лука. — Но я думал, он умер.

— Умер, — сказал я, не вдаваясь в подробности. Совсем забыл, что не говорил Луке о том, что мужчина, убитый на стоянке в Аскоте, был моим отцом. Лука же всегда считал, что мой отец давно умер и что меня вырастили бабушка с дедушкой.

— А как же вышло, что твой отец знал об этом микрокодере? — спросил он.

— О, это долгая история, — сказал я, стремясь уйти от скользкой темы.

— Но и путь у нас тоже не близкий, — заметил Лука.

— Да, но времени все равно не хватит.

— Так что у нас дальше? — спросил Лука.

— Завтра и в понедельник выходные, а во вторник вечером Таусестер, — ответил я.

— Да нет, — раздраженно перебил меня он. — Что с этой штуковиной, микрокодером?

— Ты лучше скажи вот что. Трудно изготовить в точности такой же? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он. — Насколько я помню, это радиопередатчик, концентрирующий радиосигнал в точке, где используются чипы. Так что вроде бы не слишком сложно.

— Можешь изготовить? — спросил я.

— Знаешь, я не слишком хорошо в этом разбираюсь, — уклончиво ответил он.

— Ладно, не бери в голову, — быстро вставил я. — Просто думал, можешь ты или нет.

— Вообще-то, наверное, смогу, — сказал он. — А если не получится, какой-нибудь хулиган-малолетка из клуба запросто соорудит. Они прямо волшебники, когда речь заходит об электронике. Один из них даже изготовил устройство, чтоб обмануть полицию. Заставить их думать, будто он торчит дома с электронным браслетом на ноге. А сам в это время всю ночь вскрывал чужие автомобили. Сказал, что лучшего алиби у него никогда не было и быть не могло. Даже на копов произвело впечатление.

— Ну а как они выяснили? — спросил я.

— О, эти ребята чертовски умны, когда речь идет об электронике, — ответил он. — Но во всем остальном сущие тупицы. Этот идиот вскрыл полицейский автомобиль без спецзнаков, припаркованный прямо у полицейского участка. И все его манипуляции зафиксировала камера слежения.

Я рассмеялся.

— Почти так же глупо, как недавняя история с банковским грабителем. Он написал свои требования на обратной стороне чека, вырванного из своей же чековой книжки, где значилось его имя. Было напечатано, прямо вверху.

— Хорошо, что злодеи и грабители глупы, иначе все бы мы стали жертвами, — со смехом заметил Лука.

— Ну, далеко не все они такие уж тупицы, — уже серьезно заметил я. — Просто мы никогда не слышим об умных, потому как они не попадаются.

— Тоже верно, — сказал он.

Слова о том, что кто-то не попался, напомнили мне о пачке банкнот, спрятанных в буфете под лестницей. Чьи это деньги? Для кого предназначены? Может, для оплаты услуг мистера Близко Посаженные Глазки, который убивает лошадей? Или же это его доля за участие в страховом расследовании? Как бы там ни было, но они не мои, пусть даже я унаследовал их после смерти отца, поскольку находились деньги в его багаже.

— Так тебе нужно соорудить копию этого микрокодера? — спросил Лука, вернув меня к реальности.

— Не совсем так, — ответил я. — Просто вдруг задумался над тем, почему так важно для Джона Смита вернуть именно этот, когда ты утверждаешь, что любой мало-мальски сообразительный малолетка может изготовить в точности такой же.

— Но для того, чтоб сделать копию, нужен образец, — заметил Лука. — К тому же надо точно знать частоту, чтоб правильно настроить.

— А это сложно? — спросил я.

— Нет, если у тебя имеется оригинал, — ответил он. — Но гораздо трудней, а, скорее всего, и невозможно, если его нет.

— Тогда получается, наш Джон Смит, или как его там, так стремится завладеть оригиналом просто потому, что у него нет доступа к аналогичному устройству? — спросил я. — Но не кажется ли тебе, что Австралийский комитет по скачкам должен иметь доступ к любым необходимым им ресурсам? Наверное, поэтому я ему не доверяю. Что-то тут не так.

— Так это означает, что ты ему не отдашь? — усмехаясь, спросил Лука.

— Нет, — ответил я. — Зато почти убежден, что, если отдам, он применит его в неблаговидных целях.

— А это может быть опасно, — с улыбкой заметил Лука.

— Думаешь?

— Да, почему нет? Жизнь вообще опасная штука.

«Это еще вопрос», — подумал я.

Меня разбудил, причем моментально, знакомый скрип третьей ступеньки. За окном было уже светло. Я лежал в постели затаив дыхание и прислушивался к звукам на лестнице. Потом повернул голову, посмотрел на дверь. Софи мирно спала рядом.

Как только мог я допустить такую беспечность? Подвергнуть ее жизнь опасности?..

Ручка двери начала медленно поворачиваться, сама дверь приоткрылась. Сердце заколотилось как бешеное. Что же делать?!

— А я приготовила вам чай, — сказала Элис. И вошла в комнату с подносом, на котором стояли две чашки.

— О, Элис! — Казалось, я вот-вот расплачусь от радости. — Спасибо тебе.

— Утро сегодня просто чудесное, — шепотом заметила она, глядя на спящую сестру.

— Да, — тоже шепотом ответил я. — Пусть еще поспит.

Элис поставила поднос на тумбочку рядом с кроватью, махнула мне рукой и вышла. Я слышал, как скрипнула третья ступенька, когда она спускалась.

Что же я делаю?

Может, уже пришла пора обратиться в полицию, сдаться, честно рассказать обо всем, попросить у них помощи и защиты?

Хорошо, даже занятно играть роль Джеймса Бонда, секретного агента, когда от действий и поступков зависит только твоя жизнь. Но что будет делать Софи без меня, особенно теперь, когда она дома и ей стало заметно лучше? Возможно, такое ее состояние не будет длиться вечно, но разве у меня нет перед ней обязательств?

Тип с близко посаженными глазками наверняка бродит где-то поблизости, ищет свои деньги. Просто удивительно, что он до сих пор меня не нашел. Ведь мистер Джон Смит без особых проблем сумел пробраться среди ночи ко мне в дом. Наверное, получить записи из суда коронеров не так просто, как мне казалось. А может, у убийцы отца потребовали назвать свое имя, прежде чем выдать их, а ему, естественно, делать этого не хотелось. Может, он до сих пор не знает, кто я и где. Хотя… вряд ли конечно.

Размышляя о суде коронеров, я вдруг вспомнил, что именно сегодня должен позвонить туда и узнать, выписано ли разрешение на похороны. Знают ли сестры о том, что отец их умер, или же им совершенно все равно?

Первый забег на июньских скачках в Таусестере должен был начаться в шесть вечера. Я всегда любил приезжать за час до назначенного времени, чтобы поймать в свои сети самых первых игроков, желающих сделать ставку. К тому же нужно было время установить оборудование, проверить, нет ли у нас проблем в этом плане — разрядившихся батарей или слабого беспроводного сигнала Интернета. А потому я въехал через арку на территорию ипподрома без нескольких минут пять и припарковал машину в тени большого дуба в центре стоянки.

Мне всегда нравилось ездить в Таусестер, и не только потому, что здесь не было ограничений на вход для зрителей и для букмекеров тоже. Мне нравились зеленая территория, беговые дорожки на пологих холмах Истон-Нестон, недавние усовершенствования, которые ввели здесь для удобства зрителей и букмекеров.

Поскольку ипподром располагался примерно на полпути между Кенилвортом и Хай-Ньюкомб, мы с Лукой договорились встретиться уже на месте, и каждый ехал на своей машине. Так что пришлось мне самому выгружать оборудование и везти его на тележке.

Сектор для букмекеров располагался здесь довольно необычно — между трибунами, а не перед ними, в отличие от большинства других ипподромов. Сделано это было потому, что трибуны построили очень близко к беговой дорожке, что, по моему мнению, было вполне разумно, так как обеспечивало зрителям хороший обзор.

Когда я подкатил тележку к нашему отсеку, Лука уже ждал меня там.

— А где Бетси? — осведомился я.

— Она не приедет, — ответил он. — И не думаю, что вообще когда-нибудь появится снова.

— Вот как?..

— Вчера собрала все свои вещи и съехала с моей квартиры, — пояснил он.

— Мне очень жаль, — пробормотал я, покривив душой.

— А мне — нет, — сказал Лука. — Правда. — Он умолк на секунду-другую. — Хотя, наверное, буду по ней скучать. — Снова пауза. — Особенно в постели. О, в этом деле она была просто супер, — и он улыбнулся мне.

— Слишком много информации, Лука, — со смехом заметил я. — Слишком много, это лишнее.

Какое-то время мы устанавливали оборудование в полном молчании.

— Думаю, нам нужно нанять нового помощника, — сказал Лука.

— Да, — кивнул я. — Есть идеи?

— Один парень из электронного клуба. Жуть до чего толковый.

— Ну нет, мне хулиганы-малолетки не нужны.

— Он парень хороший, — сказал Лука. — Просто попал в плохую компанию.

— Кстати, об электронном клубе, — заметил я. — Ты говорил полиции о микрокодере?

— Да, — ответил он. — Прости. Сожалею.

— Я тоже. Меня из-за этого вчера чуть не арестовали.

— Извини, ради бога! Мне и голову не приходило, что Джим коп, пока он сам не сказал.

— А ну-ка расскажи поподробнее, — попросил я.

— Этот парень, Джим, он помогал нам в клубе, вдруг звонит мне вчера утром и спрашивает о той черной коробке, пульте, который ты дал мне посмотреть. Как раз Джим и помогал мне разобраться. Это он поначалу решил, что это осциллограф. Ну и вот, он так небрежно спрашивает, откуда у меня этот прибор, ну я ему и сказал, что от тебя. И не думал, что делаю что-то плохое. А потом вдруг Джим и говорит: «Моему боссу это будет интересно». Тогда я и спрашиваю, кто босс, а он сказал, что это старший инспектор, вроде из полиции.

— Мог бы меня предупредить, черт возьми, — буркнул я и продолжил возиться со скобой, на которой крепилось наше табло.

— Извини, — сказал Лука. — Но Джим позвонил прямо в разгар нашего семейного кризиса. Бетси обвинила меня в том, что я спал с ее сестрой Милли.

Я поднял голову и удивленно уставился на него. Наверное, можно простить его за то, что забыл сообщить мне о звонке Джима.

— А ты спал? — с любопытством спросил я.

— Не твоего ума дело, — рассмеялся он в ответ. — Да нет, не то чтобы спал…

— Тогда из-за чего сыр-бор? — не отставал я.

— Просто поцеловал ее. Всего один раз. На вечеринке в честь дня рождения. Ну, помнишь, мы поехали туда прямо из Аскота. А Бетси нас застукала.

— Да будет тебе, — сказал я. — Каждый имеет право поцеловать и поздравить девушку с днем рождения.

— Только не взасос, — заметил он. — И не в саду, за кустами.

— Ах, вон оно что. — Это многое объясняло. Бетси сильно охладела к Луке со дня той вечеринки, теперь я понимал почему.

— Ну и что собираешься предпринять? — спросил его я.

— Да ничего, — ответил он. — Пусть все уляжется, утрясется. А там видно будет.

— Но ведь она может и не вернуться, — заметил я.

— Вернуться? Ты что, с ума сошел? Я просто думал выждать, чтоб все успокоилось, прежде чем пригласить Милли на свидание. — Он усмехнулся, а я так и не понял, всерьез он говорит или просто хочет шокировать своего нового партнера по бизнесу. Зная Луку, можно было предположить и то и другое одновременно.

В среду утром я занялся распоряжениями о похоронах отца. Я всегда предпочитал кремацию, считал, что урна предоставляет усопшему более надежное убежище. Но в офисе коронера придерживались на этот счет другого мнения.

— Да, полиция больше не возражает против похорон, — сказал чиновник. — А вот насчет кремации они ничего не говорили. И от КПС тоже никаких распоряжений не поступало.

— От КПС? — спросил я.

— Да, от Королевской прокурорской службы.

Я вздохнул. Ну почему у нас вечно возникают какие-то сложности?

— Тогда прошу вас, пожалуйста, спросите их, возражают ли они против кремации, — сказал я.

— А вы сами не можете, что ли? — спросил чиновник.

— Но если они сообщат мне, а не вам напрямую, потребуется подтверждение, и придется снова звонить, — заметил я. — Так почему бы вам просто не позвонить им по телефону прямо отсюда?

— Ну, ладно, так и быть, — нехотя произнес он.

— Вот и славно, — торопливо вставил я, опасаясь, что он придумает еще какую-то отговорку. — Тогда я перезвоню вам минут через пятнадцать, ладно?

В ожидании я полез в Интернет и стал искать похоронные бюро, которые располагались бы поближе к больнице в Вексхем-парк. Их было множество. Вот уж не ожидал, что похороны пользовались такой популярностью в этой части Беркшира.

Я также не представлял, как дорого нынче это обходится, умереть. Самые скромные похороны стоили около тысячи фунтов, и это без учета весьма высокой стоимости участка на кладбище или места для урны в колумбарии. Прибавьте к этому стоимость оформления всех необходимых документов, а также плату тому, кто будет проводить службу, и набегает весьма внушительная сумма. Уже не говоря о дополнительных расходах, если, к примеру, я захочу заказать экологически чистый гроб из особого картона или же вызвать хор. И я уже начал жалеть, что не взял побольше денег из трех пакетов в синей пластиковой упаковке, чтобы покрыть все эти расходы.

Я перезвонил в офис коронеров.

— В полиции к идее кремации останков мистера Тэлбота отнеслись весьма благожелательно, — сообщил мне чиновник. — А КПС, похоже, в данный момент безразлично, поскольку за это преступление еще никого не арестовали.

— Вот и замечательно, — сказал я. Я только что обнаружил, что кремировать покойника куда дешевле, чем похоронить. — А теперь скажите, пожалуйста, кто обычно организует и оплачивает похороны человека, прибывшего из-за границы и умершего здесь, в Англии, без семьи, родственников и друзей?

— Обычно этим занимается местное отделение Департамента по здоровью и защите окружающей среды, — ответил он.

— Они и платят? — осведомился я.

— Да, — сказал он. — Но затем, как правило, пытаются возместить расходы, получить деньги от семьи или путем распродажи имущества покойного. Однако здесь у нас не тот случай, поскольку вы ближайший родственник и оплачивать придется вам. — Ему легко говорить.

— А если я не могу себе этого позволить? — спросил я.

— Тогда следует обратиться в Фонд социальной помощи, — объяснил он. — Но для этого вам придется документально подтвердить свой статус неимущего.

На миг мне показалось, что отец поступил не слишком честно, внезапно появившись после тридцати шести лет отсутствия — лишь для того, чтоб взвалить на меня расходы по его похоронам. Но спорить с чиновником было бессмысленно. Не слишком большое сострадание испытываешь к тому, кто убил свою жену, пусть даже потом и сам стал жертвой жестокой насильственной смерти. Мне оставалось лишь заткнуться и заплатить.

Я позвонил в первое же в списке похоронное бюро.

— Можем обслужить вас в пятницу на этой неделе, — ответил мне мужской голос. — У нас только что аннулировали заказ на урну в колумбарии в Слоу. Так что вам, можно сказать, повезло. Хотя мы предпочитаем, чтобы нас уведомляли заранее.

«Интересно, — с улыбкой подумал я, — как это можно аннулировать заказ на похороны. Разве что по той причине, что покойник вдруг волшебным образом ожил?»

— В пятницу в какое время? — спросил я.

— В три часа дня.

До пятницы оставалось всего два дня. Но какое это имело значение? Ведь все равно на похороны никто больше не придет. Может, попробовать связаться с его семьей в Австралии, спросить, не желает ли кто из них присутствовать на похоронах? Но я не знал, как с ними связаться, и никто из моих новых австралийских родственников не пытался связаться со мной за последние две недели — ни прямо, ни через суд коронеров, где имелся мой адрес.

— Прекрасно. Тогда в три в пятницу, — сказал я.

— Договорились, — ответил он. — Где находится тело вашего отца?

«Хороший вопрос», — подумал я.

— Полагаю, он до сих пор в морге больницы в Вексхем-парк, — ответил я. — Но не уверен. Знают в офисе коронеров.

И я начал диктовать ему номер телефона.

— Не утруждайтесь, он у нас есть, — сказал мужчина. — Мы все уладим.

«За отдельную плату, разумеется», — не без ехидства подумал я.

— Я должен нанимать кого-то для ведения службы?

— Мы и это тоже устроим, если хотите. Но служба не обязательно должна быть церковной, все зависит от вашего желания, — ответил он. — Кто угодно может провести поминальную службу. Даже вы сами, если хотите.

— Нет, — сказал я. — Думаю, он хотел бы викария или что-то в этом роде.

Сам не знаю, с чего это я так решил. Возможно, потому, что предпочел бы, чтобы меня отпевал священник. Я был не слишком религиозен, но подумал, что все это будет выглядеть странно, если поминальную службу буду проводить я, одновременно являясь единственным скорбящим. Специалист, так сказать, всегда предпочтительней.

— Есть особые пожелания насчет музыки или гимнов? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Викарию лучше знать, что уместнее. И это меня вполне устраивает. — Я не стал говорить ему, что пара прощальных слов и спуск гроба в раскаленную печь являются, по моему мнению, идеальным вариантом, но дал понять, что предпочитаю самые простые похороны. Все по минимуму, и это меня вполне устроит, сказал ему я. «И нечего делать вид, что я так уж любил своего отца бы», — добавил я про себя.

— Желаете, чтобы на гроб возложили цветы? — спросил он.

— Нет, пожалуй, не стоит, — ответил я. Исторически сложилось так, что срезанные цветы клали на гроб и вокруг него, чтоб заглушить отвратительный сладковатый запах, исходящий от разлагающегося тела. Исходя из того, что тело моего отца хранилось в морге в морозильнике, цветы совсем необязательны.

— И еще одно, — сказал мне мужчина. — Требуется полная предоплата, желательно кредитной картой.

— Это что, обычная практика? — осведомился я.

— Вполне обычная, — заверил он меня. — Особенно если покойный не был гражданином нашей страны и не имел здесь имущества или состояния, чтобы потом можно было затребовать оплату через суд.

Поскольку в Британии гроб сжигали вместе с телом, я понимал озабоченность агента похоронного бюро — ведь в случае отсутствия оплаты обратно на божий свет его уже не вернуть.

Я продиктовал ему номер своей кредитной карты и адрес.

— Благодарю вас, мистер Тэлбот, — сказал он. — И, разумеется, после похорон мы пришлем вам подробный детализированный отчет о расходах.

— Спасибо, — ответил я.

Похоронный бизнес никогда не умрет.

Должно быть, трудно быть хорошим продавцом в столь деликатном деле, подумал я. Нужно незаурядное чутье, понимание, где можно впарить похороны по высшему разряду, а стало быть — и более дорогой гроб семье скорбящих родственников, особенно с учетом того, что этот дорогущий гроб превратится в пепел в печи крематория, где температура достигает восьмисот пятидесяти градусов по Цельсию.

— С меня требуется что-то еще? — спросил я.

— Смерть нужно зарегистрировать в магистрате, — ответил он. — Но если сам случай подлежит расследованию, тогда необходимо дождаться конца этого расследования. А пока что коронер должен выдать временное свидетельство о смерти, а вам следует подписать форму «А».

— Форму «А»? — переспросил я.

— Заявку на кремацию, — пояснил он. — Она должна быть подписана душеприказчиком или ближайшим родственником. Но вы можете сделать это прямо перед началом церемонии. А все, что нам необходимо, мы получим от коронера.

— Хорошо, — сказал я. — Итак, до встречи в пятницу.

Я сидел в кабинете еще какое-то время, размышляя, кому надо сообщить. Наверное, полиция захочет знать, но разве я обязан сообщать им? И можно ли сказать бабушке, что похороны ее сына состоятся в пятницу? Наверное, нет, не стоит. Зачем ей такой стресс?

Ну а Софи?

Мы с ней никогда не говорили о моих родителях, да я и не помнил их. Она до сих пор считает, что оба они погибли в автокатастрофе, когда я был еще младенцем. Так стоит ли говорить ей, что Алан Чарльз Грейди, владелец красно-черного рюкзака, человек, убитый на стоянке у ипподрома в Аскоте, является на самом деле Питером Джеймсом Тэлботом, моим отцом? Что он вовсе не погиб тридцать семь лет тому назад, а был убит две недели назад? И должен ли я говорить ей, что моя мама вовсе не погибла в автокатастрофе, а была задушена на пляже возле пирса в Пейнтоне? А потом еще добавить, что в смерти ее повинен мой отец?

И вот я решил, что со временем, когда-нибудь, непременно расскажу Софи о событиях последних двух недель. Но не теперь. Ей и так приходится нелегко, необходимо освоиться дома после больницы. И нарушать это хрупкое равновесие ни к чему, как и режим приема новых лекарств.

И я решил, что пойду на похороны отца один.

Лука приехал к нам на Стейшн-Роуд в полдень, в сопровождении лохматого паренька. Наверное, это и есть Дуглас Мастерс, решил я. Выглядел он лет на шестнадцать. На нем была красная клетчатая рубашка с закатанными рукавами, светло-коричневые хлопковые штаны — казалось, они вот-вот свалятся с бедер, — желтые носки и грязные белые кроссовки.

— Привет, — весело сказал я и протянул ему руку.

— Здрасте, — без особого энтузиазма ответил он. И пожал протянутую руку, но как-то вяло, подавшись вперед, чтобы ухватиться за кончики моих пальцев.

— А он не слишком молод? — спросил я. По закону работать букмекером или помощником букмекера мог человек, достигший восемнадцатилетнего возраста.

— Мне восемнадцать, — сказал парнишка.

— Прошу прощения, но нельзя ли взглянуть на твое удостоверение личности? — спросил я.

Он извлек из кармана потрепанные водительские права и протянул мне. Если верить этому документу, ему было восемнадцать лет и два месяца. На снимке он выглядел тринадцатилетним мальчишкой.

— Ладно, Дуглас, спасибо, — сказал я. — И добро пожаловать.

— Дугги, — сказал он. — Или Дуг. Только не Дуглас.

— Хорошо, — кивнул я. — Дугги так Дугги.

Он кивнул.

— А вас как?

— Можешь называть меня мистер Тэлбот, — ответил я.

— А его? — Он кивком указал на Луку.

— Это уж пусть сам мистер Мандини решает.

— Просто Лука сойдет, — сказал Лука.

Он снова кивнул.

— Ладно, теперь ясно.

Следовало отметить, что юный мистер Мастерс был крайне скуп на слова. Я взглянул на Луку, вопросительно приподняв брови.

— Дугги нам подходит, — бросился Лука на защиту своего друга. — Просто застенчив немного.

— Ничего подобного, — грубовато заметил Дугги. — Я осторожен. Я вас не знаю.

— Ты всегда осторожен с незнакомыми людьми? — спросил его я. Мой умирающий отец предупреждал, что надо опасаться всех.

— Ага, — ответил он, проявляя уже крайнюю осторожность.

— Вот и хорошо, — весело заметил я. — Именно это качество необходимо букмекеру. Надо быть осторожнее, потому как ты не знаешь, что за люди твои клиенты. Или что они могут выкинуть.

Он смотрел на меня, склонив голову набок.

— Дразните, что ли?

— Ну, что-то в этом роде, — ответил я.

Он улыбнулся. На миг, еле заметно, но улыбка сразу его преобразила.

— Ну тогда ладно, — буркнул он.

— Что ж, поехали, — с улыбкой сказал я. — Иначе опоздаем.

И вот все мы трое уселись в «Вольво», Лука, как всегда, рядом со мной, Дугги — на заднем сиденье. Софи вышла из дома и помахала нам рукой, провожая на скачки в Вустере.

— Как она? — спросил Лука, махнув ей в ответ.

— Прекрасно, — ответил я, не желая вдаваться в подробности из-за Дугги, но он оказался весьма сообразительным парнем.

— Она болеет? — спросил он.

— Сейчас все хорошо, спасибо, — ответил я, надеясь положить конец разговору на эту тему.

— Рак? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— У мамы был рак, — сказал он. — Убил ее.

— Соболезную, — сказал я.

— Да, — задумчиво протянул он. — Все соболезнуют. Но только это ее не вернет, верно?

В ответе не было нужды, а потому какое-то время все мы сидели молча. Мне начинал нравиться этот паренек.

— Послушай, Дугги, — начал я, — а ты хорошо знаешь других ребят из электронного клуба?

— Кое-кого знаю, — ответил он. — А что?

— И с ними тоже осторожен? — спросил я. — Или доверяешь?

— Может, и доверяю, но только тем, кто не стучит копам, — ответил он. — Вот и все.

— И много у вас стукачей?

— Не знаю, — ответил он. — Хватает.

— Вообще-то у нас там человек шестьдесят, это как минимум, если всех пересчитать, — сказал Лука. — Но одновременно, конечно, не приходят. Большинство могут сами выбирать, когда приходить. Некоторых, кто не ходит, заставляют надзорные органы. Есть и такие, кто время от времени вообще исчезает, это когда их отправляют в исправительные учреждения.

— Так кому из этих шестидесяти ты действительно можешь доверять, Дугги? — спросил я.

— Смотря в чем.

— Ну, допустим, деньги. Кого можешь попросить сходить и купить тебе что-нибудь или сделать ставку?

— Ну, от силы половине, — ответил он. — Остальные просто потратят на себя. В основном на наркоту.

«Половины более чем достаточно», — подумал я.

— А ты умеешь определить, кому можно доверять? — спросил я.

— Конечно, — уверенно ответил он. — Только друзьям.

— А что ты сделал, Дугги? — спросил я, решив сменить тему. — За что тебя отправили в клуб?

Настала долгая пауза.

— Машины угонял, — ответил он наконец.

— Чтоб потом продать?

— Нет, — ответил он. — Ради хохмы.

— До сих пор угоняешь машины? — спросил я.

— Нет.

— А судимости у тебя есть? — спросил я.

Снова долгая пауза.

— Вот что, Дугги, я спрашиваю тебя не потому, что осуждаю. Просто по условиям букмекерской лицензии мне нужно знать, — сказал я.

Согласно условиям выдачи лицензий, подробно прописанным в Акте об азартных играх от 2005 года, отсидевшим срок в тюрьме вовсе не возбранялось получать лицензию букмекера. Равно как и не запрещалось работать в качестве помощника букмекера. Но мне нужно было знать, за что. Если он отсидел за какие-либо насильственные действия — тогда нет и нет.

— Да, — сказал Дугги.

— За угон машины? — спросил я.

Отсидка по обвинению в мошенничестве тоже не допускалась.

— Да, — нехотя ответил он. — Но только я ее не угонял. Просто мне посоветовали признать себя виновным.

— Кто?

— Да один пидер, адвокат, — ответил он. — Я был не один, с ребятами. И попались все вместе. И этот адвокат сказал, что мы получим меньший срок, если признаемся. Ну и я признался.

— Но почему, если ты этого не делал? — удивился я.

— Я ведь сидел в той машине, верно? Но не знал, что она угнанная. А этот адвокатишка сказал, что мне все равно кранты, вот я и признался.

Я не знал, верить ему или нет.

— И это все? — спросил я. — Сидел всего раз?

— Ага, — ответил он.

— Ну ладно, — пробормотал я.

Еще какое-то время мы ехали в молчании.

— Я ваши бабки не уведу, если это вас волнует, — сказал Дугги.

Меня не то чтобы сильно волновало. Но в любом случае за ним нужен глаз да глаз.

В пятницу в три часа дня я сидел в часовне при крематории в Слоу, и вот мимо меня четверо мужчин пронесли гроб с телом отца и поставили на покрытый тканью катафалк.

Вошел священник в белом стихаре поверх черной сутаны, встал за кафедрой.

— Вы сын? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Ждете кого-то еще?

— Нет.

— Хотите что-нибудь сказать об усопшем? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо. Тогда начнем.

Двери в задней части часовни со скрипом отворились. Я обернулся. Вошел сержант Мюррей, сел на скамью в двух рядах от меня. Я кивнул ему, он ответил тем же. Затем я обернулся к священнику, он уже принялся за дело:

— Ты есть воскресение и жизнь, сказал Господь; тот, кто верит в меня, хоть и мертв, будет жить; те, кто живут и верят в меня, никогда не умрут…

И священник продолжал бубнить слова поминальной молитвы, выложив перед собой Книгу Псалмов.

Но я не слишком прислушивался к его словам.

Вместо этого сидел и смотрел на простой деревянный гроб и пытался запомнить лежавшего в нем человека. Живым я видел его совсем недолго, не больше часа, однако неожиданное его появление влияло на всю мою жизнь на протяжении последних двух с половиной недель, как не влияло на протяжении целых тридцати семи лет.

Трудно описать, какие чувства обуревали меня в тот момент. Пожалуй, гнев превалировал над всеми остальными. Гнев потому, что теперь отец ушел навсегда, так и не сделавшись настоящим отцом.

Нет, конечно, отцом он был. Это доказала экспертиза ДНК. Но казалось, он не имел ко мне никакого отношения. И тем не менее он и его поступки повлияли на мою жизнь, на то, кем я был и кем стал.

Я жалел о том, что не смог поговорить с ним дольше в ту роковую ночь, что у нас не было шанса встретиться и поговорить еще раз, пусть даже беседа эта вылилась бы в укоры и недовольство его поступками или же привела бы к получению ответов на безответные до сих пор вопросы. Почему он убил маму? Почему убежал? Почему не взял меня с собой? Как мог бросить меня так надолго? И главное: почему и с какой целью он вдруг вернулся?

Я думал о его дочерях, моих сестрах, живших в далекой Австралии. Наверное, до сих пор не знают, что отца их уже нет в живых. Может, мне стоит помолиться от их имени?

Священник меж тем уже заканчивал.

— В надежде и вере в воскресение к жизни вечной через Господа нашего Иисуса Христа мы передаем Всемогущему Богу брата нашего Питера; тело его, земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху. Благослови его Бог, спаси и сохрани, дай ему вечный покой. Аминь.

Произнося последние слова, священник нажал на какую-то кнопку в кафедре, и я наблюдал за тем, как гроб медленно исчезает за длинным красным занавесом, окутавшим его со всех сторон.

Вся процедура заняла ровно девять минут. Кремация займет немного больше. И тогда все — земное тело моего отца уже перестанет существовать.

Ах, если бы его влияние на мою жизнь можно было бы устранить с той же легкостью и быстротой.

— Прекрасная служба, — сказал я священнику уже на выходе. — Благодарю вас.

— Всегда рад, — ответил он и пожал мне руку.

На похоронах, подумал я, всегда так говорят: прекрасная служба, даже если она таковой не являлась. Не то время и не то место, чтобы критиковать, как бы скверно все ни обстояло на самом деле. В данном случае служба была функциональна. И этого достаточно.

— Спасибо, что пришли, — сказал я сержанту Мюррею, когда мы вышли из часовни.

— Старший инспектор Льювелин сожалеет, что не смог быть, — сказал он.

— Я его и не ждал, — заметил я. И действительно, я не ожидал, что кто-то придет, и уж менее всего — старший инспектор. И словом никому не обмолвился, где и когда состоятся похороны.

— Нас уведомили из офиса коронеров, — сказал Мюррей. Я кивнул. — Полиция по возможности всегда старается присутствовать на похоронах жертв, павших от руки убийц.

— На тот случай, что убийца вдруг объявится? — спросил я.

— Так бывает, — с улыбкой ответил он.

— Только не сегодня, — заметил я. — Иначе мы бы его сразу заметили.

— Да, — ответил он с нервным смешком. — На этих похоронах в толпе было не спрятаться.

— Ну а что нового на детективном фронте? — осведомился я. — Хоть подозреваемые появились?

— Подозреваемый у нас один, вы, — ответил он и снова улыбнулся. — Как-то невзлюбил вас наш шеф с самого начала.

— Пусть это вас не волнует, — парировал я. — Наши чувства взаимны.

— Да, я заметил.

— Ну а составленный на компьютере портрет помог?

— Вообще-то, знаете, да, — ответил он. — Мы показали его другим свидетелям, и они сошлись во мнении, что именно этого человека видели на стоянке. Так что портрет, составленный вами, взят за образчик как наиболее точный. Его и разместили в газетах.

Я был уверен: Киппер с его близко посаженными глазками будет далеко не в восторге.

— Но что-то я не видел его в газетах, — заметил я. — И по телевизору тоже не показывали.

— Был напечатан в «Брэкнел энд Аскот Таймс», а также в «Виндзор энд Итон Экспресс», — сказал Мюррей. — Но до сих пор никто не сообщил, что опознал этого человека.

— Наверное, было бы лучше напечатать его в мельбурнских газетах, — сказал я. — Ну или хотя бы в «Рейсинг Пост».

— А знаете, это мысль, — заметил сержант. — Доведу ее до сведения старшего инспектора.

С этими словами Мюррей извинился и ушел. И я остался с глазу на глаз с агентом похоронного бюро, который все это время болтался поблизости.

— Как вам показалось, мистер Тэлбот, все прошло достойно? — спросил он.

— Да, спасибо, — ответил я. — Просто замечательно.

— Хорошо. А что будем делать с прахом?

— Какие есть варианты? — осведомился я.

— Можно забрать прах, если желаете, — ответил он. — К завтрашнему дню мы все подготовим. Соберем и подержим у нас в конторе, если желаете. Все равно придется сюда приходить. Следующие похороны у меня в субботу.

— Ну а еще? — спросил я.

— Прах можно развеять прямо здесь, у нас, в Саду Памяти, если вам так захочется, — ответил он. — Тогда вам не придется покупать контейнер.

— Контейнер? — удивился я.

— Если вы хотите забрать прах, его надо в чем-то хранить. Возможно, в шкатулке или урне.

— О, — протянул я. — Нет, давайте развеем прах здесь. Мне он не нужен.

— Как скажете, — заметил он. — Тогда все. Я пришлю вам уточненный список всех расходов по пунктам.

— Спасибо, — сказал я. — Это было бы замечательно.

Он кивнул, скорее это был не кивок, а поклон, затем быстрым шагом направился к своей машине, сел в нее и уехал. «Интересно, — подумал я, — как ведут себя дома гробовщики, смеются ли больше, чем другие люди, чтобы как-то перебить мрачность своего занятия, или же постоянно сохраняют скорбное выражение лица, приличествующее профессии?»

Я остался стоять в парке крематория со странным чувством, словно что-то утратил или потерял — так бывает, когда оставляешь пакет с покупками на прилавке в магазине, а затем, на полпути домой, вдруг вспоминаешь об этом.

Возможно, я утратил детство с любящими родителями, семейными выездами на природу, рождественскими праздниками. Но потерял я только лишь свое детство или еще и моих нерожденных детей? И тут вдруг я привалился спиной к машине и заплакал.

Подъехала вереница автомобилей, из них вышли люди, новая похоронная процессия потянулась к часовне. Меня это не смутило. Плакать в парке крематория — вполне естественно.

Из дома престарелых я отправился прямиком на скачки в Лестер, но после не мог припомнить ни единого момента из этого своего путешествия. Слишком уж занята была голова тем, что только что довелось услышать, и я пытался как-то осмыслить и принять все это.

Ведь и прежде в глубине души я надеялся, что не являюсь сыном убийцы. Зато теперь выяснилось, что являюсь внуком. Долгие годы я простоял рядом с дедом на ипподромах, работал его помощником. И не знал страшной тайны, которую он скрывал от меня вместе с бабушкой. Они не принадлежали к тому разряду близких родственников, которые бросаются на помощь в критические моменты жизни. Нет, именно они были архитекторами всех моих несчастий.

Чисто автоматически, как на автопилоте, я припарковал «Вольво» и начал выгружать оборудование. Достал наше табло с надписью «ДОВЕРЯЙ ТЕДДИ ТЭЛБОТУ» вверху. Перестал работать, выпрямился и долго смотрел на этот предмет. Просто смешно, но мне хотелось плакать. Доверяй Тедди Тэлботу, он непременно разрушит твою жизнь.

Рано утром в понедельник я подобрал Луку и Дугги на парковке возле гостиницы «Хилтон», что находилась на 15-м перекрестке автомагистрали М40, и мы поехали на скачки в Бангор-он-Ди, с легким сердцем и коварным замыслом на уме.

Синяки на животе, оставшиеся после ударов кулаками и тяжелыми ботинками на ипподроме в Кемптон-парк, уже начали бледнеть, но меня по-прежнему сжигала жажда отмщения. Тогда я обещал Ларри Портеру непременно рассчитаться с негодяем, заказавшим это избиение, и вот сегодня день настал.

— Ты созванивался с Ларри? — спросил я Луку. — Напомнил, чтобы он все захватил?

— Не волнуйся, — ответил Лука. — Ларри будет в нужном месте и в нужное время.

— А ты говорил со своими друзьями? — обратился я к Дугги. — Напомнил им?

— Все о’кей, — ответил он. — Лука правильно сказал. Расслабься, и все будет нормально.

Оставалось надеяться, что он прав.

Мы прибыли на ипподром довольно рано и припарковались на бесплатной стоянке. Я пошел внести плату за вход в букмекерский сектор, а Лука с Дугги принялись выгружать оборудование на тележку, после чего покатили ее к сектору.

— А где чертова трибуна? — спросил Дугги, озираясь по сторонам.

Я засмеялся:

— Здесь ее нет.

— Опять шутить изволите?

— Нет, — ответил я. — В Бангоре действительно нет никаких трибун.

— Тогда как же люди наблюдают за скачками?

— Это естественная трибуна, — ответил я. — Зрители стоят на холме, с него и наблюдают за скачками. — Подножье холма резко обрывалось у самой беговой дрожки, что давало прекрасный обзор.

— Ага, теперь понял, — пробормотал он.

— Ничего ты не понял, — сказал я. — На юге Испании, к примеру, скачки проводят на пляже. Лошади бегут по берегу моря, а зрители в купальниках и плавках сидят под зонтиками и смотрят. А во всем остальном это вполне нормальные скачки, со стартовыми стойлами, букмекерами и прочим. Их даже показывают по телевизору.

— А в Сент-Морице, это в Швейцарии, — подхватил Лука, — каждый год устраивают скачки на льду замерзшего озера. Я видел. Просто потрясающе. Хотя там никаких купальников, все кутаются в меха, самая середина зимы.

— В России тоже гоняют по снегу, — добавил я. — А в старину, в начале девятнадцатого века, они устраивали скачки на замерзшей Москве-реке, тоже по льду.

— Так почему здесь отменяют скачки, когда идет снег? — не унимался Дугги.

— Хороший вопрос, — заметил я. — Наверное, у нас просто не тот снег.

Мы засмеялись. Но то был какой-то нервный смех.

И вот мы установили оборудование, и Лука одобрил новое название на табло. Весь вечер накануне я закрашивал надпись «ДОВЕРЯЙ ТЕДДИ ТЭЛБОТУ», и теперь на ее месте красовалось выведенное белыми и довольно кривыми буквами название нашей новой фирмы: «ТЭЛБОТ И МАНДИНИ».

— Надпись на билетиках тоже не мешало бы поменять, — заметил Лука. — Сейчас этим займусь.

И он принялся за работу, а я пошел в туалет. От волнения заурчало в животе.

— Там рядом, на стене, есть телефон-автомат, — вернувшись, сообщил я своим помощникам. И указал на ту сторону здания, где находился бар с дарами моря и мужские туалеты.

— Тогда в нужный момент я смогу позвонить своей бабуле, — с улыбкой заметил Лука.

— Никаких звонков, — отрезал я. — Ты мне нужен здесь.

— А в чем проблема? — спросил любопытный Дугги.

— Нам совсем ни к чему, чтобы кто-либо мог использовать этот телефон, когда все мобильники вырубятся, — пояснил я.

— Это просто, — сказал Дугги. — Сейчас пойду и сделаю. — И не успел я остановить его, как он сорвался с места и убежал.

И вернулся буквально минуты через две.

— Готово, — радостно сообщил он. — Сегодня никто не сможет воспользоваться этим телефоном.

Мы с Лукой переглянулись.

— И что же ты сделал? — спросил я.

— А вы как думаете? — ответил он. — Просто сломал. Потом зашел в офис и пожаловался, что телефон не работает. Ну и они теперь вешают на него табличку: «ВРЕМЕННО НЕИСПРАВЕН».

Я расхохотался.

— Здорово.

— Да, — кивнул он. — Но они предложили мне воспользоваться телефоном в секретарской, если уж так срочно надо позвонить.

— Ага, — пробормотал я. — Телефон в секретарской нам тоже совершенно ни к чему.

— Да тут все просто, — тут же успокоил меня Дугги. — Я записал номер их телефона, потом попросил приятеля позвонить на него в нужное время и не отключаться, так что линия будет занята. И никто уже позвонить не сможет. Вообще-то я предупредил нескольких приятелей, это на тот случай, если на этом номере больше одной линии. Так что все будет в порядке.

— Но ведь номера твоих приятелей могут определиться, — заметил я. — Мне вовсе не хотелось бы, чтоб их проследили.

— Ну, тогда попрошу их позвонить из автоматов в Вайкомб, — сказал Дугги. — Проще некуда.

— Ладно, — кивнул я. — Заметано, молодец.

Тут появился Ларри Портер и начал обустраиваться рядом с нами.

— Оборудование принес? — спросил я его.

— А как же, все при мне, — ответил Ларри. — Билл подвалит чуть попозже.

Билл, насколько я понял, был тем самым парнем, которого я видел в Аскоте, — в белой рубашке и рыжих хлопковых брюках. Это он поставил у меня две «мартышки» перед началом забега на Золотой кубок, когда вдруг отключился Интернет и все мобильные телефоны.

Фаворит среди «девственниц» участвовал в пятом забеге, и я все больше нервничал, по мере того как стрелки часов подползали к четырем тридцати. Дневные скачки по понедельникам обычно проходили спокойно, и этот день тоже не стал исключением. Но даже отсутствие активности в букмекерском секторе не помогло унять нервный озноб, и в животе продолжало бурчать.

Многие букмекеры забастовали, не приехали по вполне понятным причинам. Я насчитал их в нашем главном секторе шестнадцать, еще несколько человек расположились прямо у беговой дорожки, и все мы принимали скудные ставки от немногочисленных игроков. Но, кроме Ларри и Норманна, знакомых лиц среди букмекеров я не видел, что вполне объяснимо — обычно в Бангор я не приезжал.

И вот приблизилось время забега на скачки с препятствиями, где должен был принимать участие фаворит. Лошадей седлали в специальных загонах, игроки принялись выбирать. Всего участников было девятнадцать, и фаворит, Пул Хаус, шел по цене шесть к четырем. До этого лошадь выступала три раза и дважды приходила второй. К тому же сегодня ею управлял многократный чемпион, жокей, специально приехавший из Лэмбурна, чтоб выступить на этой лошади. В интервью он утверждал, что на этот раз добьется победы. И все газеты с ним соглашались.

Вот участников вывели на парадный круг — до начала забега оставалось ровно шесть минут. И тут я кивнул, дал условный знак Ларри, и тот тут же вытащил специальный переключатель, создающий белый шум и блокирующий переговоры по мобильникам. Одновременно я подтолкнул Луку локтем в бок, и тот активировал вирус на местном интернетовском сервере, чем вывел его из строя и лишил всякой связи с внешним миром.

И еще я подумал о тридцати малолетних правонарушителях — в надежде, что они приготовились сделать свои ставки.

Внезапно передо мной возник мужчина в белой рубашке и рыжих брюках. Я так понял — Билли.

— Тысячу на номер четыре, — сказал он и сунул мне пачку банкнот.

Под номером четыре выступал второй фаворит.

— Тысячу на четвертый при соотношении три к одному! — громко крикнул я через плечо.

— Предлагаю одиннадцать к четырем, — так же громко заявил Лука.

— Годится, — кивнул Билл.

Я протянул ему билет с отпечатанной вверху надписью «ТЭЛБОТ И МАНДИНИ», и новая цена тут же возникла на нашем табло.

— Дай «мартышку» на четвертый при трех одному! — крикнул Лука Ларри Портеру.

— Можешь получить как пять к двум, — тут же откликнулся Ларри.

— Идет, — сказал Лука и обернулся к Норманну Джойнеру. — Дай мне «мартышку» на номер четыре! — прокричал он еще громче.

— Годится! — крикнул Норманн. — При девяти к четырем.

Менее чем через минуту новость об изменении соотношения расценок на лошадь под номером четыре разнеслась по всему букмекерскому сектору, меж тем как цена на Пула Хауса, главного фаворита, оставалась в тех же пределах.

Реакция ребят из больших букмекерских контор не была столь драматична, как в Аскоте, но тем не менее в их ряды вселилась паника. Они заметались в отчаянии, пытаясь дозвониться по мобильникам, но безуспешно. Я видел, как один из них бросился к телефону-автомату на стене здания, но вскоре вернулся, огорченно качая головой.

Но, по всей видимости, их всех проинструктировали после происшествия в Аскоте. Они знали, что цена на фаворита зависнет на протяжении всего того времени, что будут отключены телефоны и Интернет. Они также знали, что если фаворит выиграет, это отразится на них самым отрицательным образом, поскольку все выигрыши в крупных городских букмекерских конторах будут выплачивать, исходя из стартовой расценки, а она была явно искусственно завышена.

И ребята из крупных фирм с наличными в карманах и при отсутствии связи с головными офисами теперь все должны были взять на себя, сбить цену на фаворита хотя бы до шести к четырем.

Перед стартом они устроили настоящее столпотворение у букмекерских касс. Я принял несколько очень крупных ставок, и, хоть и нехотя, мы снизили расценки на Пула Хауса с семи к четырем, сначала к тринадцати к восьми, затем к шести к четырем и, наконец, уже перед самым стартом — к одиннадцати к восьми. Лошадь стартовала при более высоком соотношении, если б мы не сделали этого.

Но вот забег начался, и Ларри выключил свое устройство, а Лука мигом излечил сервер Интернета от вируса.

— Черт, похоже, не сработало! — сердито воскликнул Ларри. — Теперь, если фаворит придет первым, я потеряю целую кучу денег.

Но фаворит не выиграл.

Какой-то абсолютно никому не известный аутсайдер по кличке Крикет Хиероу вырвался вперед на целых два корпуса и победил при запредельно низкой стартовой цене сто к одному и без единого приветственного возгласа из толпы. На эту лошадь мы не приняли ни единой ставки, так что в плане выплат результат получился у нас вполне удовлетворительным и компенсировал потери от предыдущих скачек.

— Держи оборону, — сказал я Луке.

И пошел посмотреть на Крикета Хиероу, которого повели расседлывать в парадный круг. Никаких приветственных аплодисментов от тех, кто собрался здесь, не последовало. Что и понятно — мало кто, а может, и вообще никто из зрителей на него не поставил. Однако хозяева, тренер и жокей были в полном восторге и так и сияли улыбками, пока лошадь ходила по кругу и из-под попоны у нее валил пар. Я взглянул на вывешенную ими карточку, узнать имя тренера. Им оказался Майлз Карпентер из Ирландии.

Я встал у ограждения рядом с мужчиной, который, судя по всему, и был Майлзом Карпентером. Он улыбался, как кот, наевшийся сметаны.

— Отличная работа, мистер Карпентер, — сказал я.

Он обернулся ко мне.

— Спасибо, — ответил он с сильным ирландским акцентом.

— Славная лошадка, — заметил я, кивком указав на парадный круг, но, по правде говоря, ничего хорошего или славного в ней не было. В отличие от других лошадей, чьи ухоженные крупы так и лоснились на солнце, шкура победителя выглядела тусклой, короткая жесткая шерсть не расчесана и местами даже свалялась. Хвост весь в колтунах, копыта не чищены и не отполированы, как положено беговым лошадям. Вообще-то больше всего эта лошадь походила на старую клячу. Наверное, именно поэтому соотношение цен было столь высоким. Кому захочется ставить на лошадь, которая даже на парадном круге выглядит черт знает как? Да и вообще на лошадей, которые выглядят скверно, а значит, и бежать хорошо не могут.

Впрочем, внешность бывает обманчива.

— Да, — с широкой улыбкой ответил он и приблизился на шаг. — Думаю, он станет у нас чемпионом.

И тут я произнес тихо, но вполне отчетливо:

— Это, судя по всему, Ориентел Сьют, верно?

Улыбка тотчас исчезла с его лица.

— А ты, — продолжил я, — сдается мне, Пэдди Мёрфи?

— Ты кто такой? — грубо рявкнул он в ответ, подошел вплотную и уставился мне прямо в глаза.

— Просто друг, — с улыбкой ответил я и немного отстранился.

— И чего тебе надобно?

— Ничего, — сказал я. Развернулся и отошел, оставив его в полном недоумении.

Он уже дал мне то, что я хотел. Подтверждение, что Ориентел Сьют превратился в Крикета Хиероу. Хотя не слишком-то она мне была нужна, эта информация.

Надо полагать, что настоящего Крикета Хиероу уже нет в живых. Подмену на Ориентела Сьюта совершили с помощью австралийских поддельных чипов, а потом убили лошадь и получили крупную выплату по страховке.

Если честно, смерть Крикета Хиероу не являлась такой уж большой потерей для мира скачек. Я просмотрел данные по нему на сайте «Рейсинг Пост». Выступал он всего восемь раз, всегда в плохой компании, и всякий раз приходил последним или предпоследним. Официальный его рейтинг был так низок, что располагался скакун в самом конце списка. Но теперь все может измениться.

Лошадь, бежавшая под кличкой Крикет Хиероу, являлась на самом деле Ориентелом Сьютом. И одно можно было сказать наверняка: Ориентел Сьют никогда бы не начал забег со стартовой расценки сто к одному. Уже не говоря о том, что никогда бы не стал принимать участия в скачках с соперниками невысокого класса в Бангор-он-Ди тихим июльским днем в понедельник.

Я подумал о фотокопиях двух лошадиных паспортов, которые обнаружил в потайном отделении отцовского рюкзака. Один из них был выписан на Ориентела Сьюта. А второй принадлежал лошади по кличке Крикет Хиероу, и я был поражен сходством отметин и завитков волос этих двух лошадей, зафиксированных в диаграммах.

Теперь непременно буду искать эту новую звезду по кличке Крикет Хиероу в списках участников скачек.

Мы с Лукой и Дугги едва сдерживали радость, собирая и упаковывая оборудование после последнего заезда. Ларри же был так напуган перспективой больших потерь, что передал электронную «глушилку» Луке, а мне поклялся, что никогда не станет ввязываться в подобные дела. Я прикусил губу, пытаясь сдержать смех.

Мы загрузили оборудование в «Вольво» и двинулись на юг, в сторону Варвикшира. Лука, как обычно, разместился рядом со мной, Дугги — у него за спиной.

— Это выражение на физиономии Ларри, когда начался забег! — со смехом воскликнул Лука. — Никогда не забуду. Он был просто в панике.

— Норманн тоже не выглядел слишком счастливым, — заметил я, присоединяясь к всеобщему веселью.

— А я слышал, как один из этих парней говорил другому, что сразу понял, что-то затевается, когда не смог дозвониться по телефону в секретарской, — вставил Дугги.

— Исключительно благодаря тебе, — сказал я и посмотрел на него в зеркало заднего вида. — Отличная работа.

Дугги так и расцвел в улыбке.

Какое-то время мы ехали молча. Упивались успехом.

— Что собираетесь делать со всеми этими деньжищами? — спросил Дугги.

— Ну, подумываю отправить их на благотворительные цели, — ответил я. — Допустим, передать в Фонд жокеев-инвалидов.

— Хорошая идея, — со всей серьезностью заметил Лука. — И дело благородное.

Я продолжал вести машину.

— Но потом подумал, будет куда как занятней не делать этого.

Тут все мы дружно расхохотались.

— А вот эта идея уже получше, — заметил Дугги, возбужденно постукивая кулаком по заднему сиденью.

Еще минут двадцать мы обсуждали, как распорядиться деньгами.

Если в «Тони Бейтмен» выплатят все, если все ставки будут сделаны с учетом соотношения сто к одному, тогда общая сумма выигрыша должна составить шестьсот тысяч фунтов. Четверть из нее отойдет малолетним правонарушителям — по пять тысяч фунтов каждому. И вот мы с Лукой и Дугги решили, что поделим между собой половину выигрыша, триста тысяч, еще четверть анонимно отправим в две благотворительные организации, в Фонд жокеев-инвалидов и в Благотворительный комитет по скачкам — это чтобы нас потом не мучила совесть.

— А мы можем делать это каждую неделю? — спросил Дугги. — Самая большая зарплата, которую я получал в жизни.

— Даже лучше, — заметил я. — Согласно принятым в Великобритании законам, налог с выигрышей не взимается.

И мы снова засмеялись.

Я решил, что разделить деньги поровну между нами тремя будет справедливо и правильно. Помощь Дугги была просто неоценима, кто б еще сумел договориться с ребятами из клуба, а его стычка с громилами в Лестере окончательно убедила, что он на моей стороне, и я был благодарен ему за это.

Мы все еще пребывали в самом приподнятом настроении, когда я свернул на парковку возле гостиницы «Хилтон», что располагалась на 15-м перекрестке автомагистрали М40, где Лука оставил свою машину.

— Они позволили тебе припарковаться бесплатно? — спросил я его.

— Я не спрашивал, — ответил он.

— Но как тогда ты отсюда выедешь? — Выезд с парковки перегораживал шлагбаум.

— Мы с Дугги пойдем и отметим успех, — сказал Лука. — Бармен дал мне жетон.

— Только не напивайтесь до потери пульса, — предупредил я.

— Не будем, — ответил он. И они вылезли и махнули мне на прощанье, когда я развернулся перед входом в гостиницу и уехал. И подумал: все же хорошая у меня работа, и как это славно, что за превышение адреналина к крови еще не додумались штрафовать. Я бы превысил все допустимые нормы.

Я выехал на главную дорогу, и тут зазвонил мобильник.

Телефон я держал в специальной подставке, номер звонившего тут же высветился на зеленом прямоугольном дисплее. Это был номер мобильника Софи.

Я надавил на кнопку.

— Привет, дорогая, — весело сказал я в микрофон, расположенный рядом со щитком от солнца. — Только что высадил Луку с Дугги у «Хилтона», минут через десять буду дома.

Но ответил мне не голос Софи.

— Приветствую, мистер Тэлбот, — произнес мужской голос. И при звуках его по спине у меня пробежал холодок, и я едва не врезался во встречный грузовик. — У вас еще осталось нечто, принадлежащее мне, — сказал он. — Вот я и забрал то, что принадлежит вам.

Я похолодел и покрылся липким потом.

— Дайте поговорить с женой, — сказал я.

Небольшая пауза, затем послышался голос Софи.

— Нед, Нед! — вскрикнула она. Судя по всему, она была страшно напугана, голос дрожал. — Помоги!..

— Все в порядке, Софи, — как можно убедительней произнес я. — Все будет хорошо.

Но она уже не слышала этих слов, трубку взял мужчина.

— Делайте то, что вам говорят, мистер Тэлбот, и тогда она не пострадает. — Тон вроде бы спокойный, но в голосе отчетливо слышалась угроза.

Я испугался не только за жизнь Софи, я боялся за состояние ее рассудка.

— Что вам надо? — спросил я.

— Мне нужны все остальные предметы, что находились в рюкзаке, — ответил он. — Чипы, считыватель информации и деньги.

Это подтвердило, что говорил я сейчас с Киппером. Я и прежде боялся, что еще увижу его, типа с близко посаженными глазками и двадцатисантиметровым ножом, и теперь опасения мои оправдались.

— У меня нет с собой этих предметов, — сказал я.

— Тогда ступайте и принесите их, — произнес он тоном учителя, посылающего нерадивого ученика за забытой книгой.

— Где вы находитесь? — спросил я.

— Не вашего ума дело, — ответил он. — И не вздумайте отключаться. Оставайтесь на связи. Иначе вашей жене будет плохо. Ясно?

— Да, — ответил я.

— Хорошо. Итак, где мои вещи?

Что я мог ответить на этот вопрос? Сказать, что отдал чипы и микрокодер, он же считыватель информации с чипов, мистеру Джону Смиту? Тогда вряд ли он отпустит Софи целой и невредимой. Что же касается денег, они были распределены между малолетними правонарушителями. Часть денег, полученных в виде ставок на скачках в Бангор-он-Ди, я прикарманил, что правда, то правда, но шести тысяч там явно не наберется. Возможно, лишь половина требуемой суммы.

— Они у меня дома, — сказал я.

— Где именно дома? — спросил он. — Я их не нашел.

Мне не понравилось то, что я услышал.

«Так, что же делать? Соображай быстрей!»

— В буфете под лестницей, — сказал я. — В старой банке из-под краски.

Пауза.

— Тогда поезжай и возьми их, — сказал он. — Прямо сейчас. И чтоб не смел отключаться. Ты где сейчас?

— У объездной дороги на Варвик, — ответил я.

— Езжай домой, но оставайся на связи. Если отключишься, убью твою жену.

Первый раз за все время он произнес это слово, «убью», и на меня накатила новая волна страха. Одному Господу было ведомо, что испытала Софи, если тоже услышала это слово.

— Ладно, ладно, отключаться я не буду, — торопливо пробормотал я. — А теперь позволь поговорить с женой еще раз.

Снова настала пауза.

— Нед! — прорезался в трубке ее крик. — Что, черт возьми, происходит?

— Софи, — сказал я, — любимая, все будет хорошо. Обещаю. Я раздобуду все, что он просит, и тогда он тебя отпустит. Сохраняй спокойствие.

— Я буду сохранять спокойствие, мистер Тэлбот, — сказал Киппер, отобрав у нее трубку. — Привезете все, о чем мы договаривались, и все будут довольны. Только не смейте прерывать связь.

— Ну а если вдруг мобильник потеряет сигнал? — спросил я.

— Молись, чтоб этого не случилось, — ответил он.

Я понимал, почему он не хочет, чтобы я отключался. Пока я на связи с ним, позвонить в полицию не удастся.

— Ладно, — сказал я. — Сворачиваю с А46 к Кенилворту.

Ответа не последовало.

— Куда я должен все это доставить? — спросил я.

— Ты сначала забери, — ответил он. — А потом я скажу, что делать дальше.

Я свернул несколько раз и оказался в Кенилворте, проехал мимо своего дома и машины Элис, которая одиноко стояла на площадке. Интересно, где сама Элис?..

Посмотрел на часы. Без десяти восемь, и я страшно проголодался. Рано утром съел на завтрак тост, с тех пор, вот уже часов двенадцать, во рту не было ни крошки. Но голод не самое страшное в этой жизни.

— Я подъехал к дому, — сказал я в микрофон.

— Хорошо, — ответил он. — Теперь иди и принеси все. Не забудь захватить с собой мобильник и оставайся на связи.

— Он может выключиться автоматически, когда я буду вынимать его из подставки.

— Постарайся, чтоб этого не случилось, — сказал он. — Если отключишься, убью твою жену.

— Но он же сам отключается, когда я его вынимаю, — взмолился я. — Так всегда было раньше.

— Вынимай сейчас.

Я вынул телефон из подставки, и он, разумеется, тут же отключился. О господи, что же я наделал? И как теперь поступить? Перезвонить самому или ждать?

Но не успел я придумать, как мобильник зазвонил у меня в руке.

— Да, алло! — крикнул я. — Слушаю!

«Пусть это будет он, — взмолился я, — а не мой чертов автоответчик».

— Молодец, — похвалил меня Киппер.

Сердце екнуло. Вот уж никогда не подумал бы, что так обрадуюсь, услышав его голос.

— Ладно, — сказал я. — Вышел из машины, вхожу в дом.

Дверь была приоткрыта дюйма на два, и я уже начал опасаться, что он в доме, поджидает меня там.

— Вы в доме? — спросил я.

Ответа не последовало.

— Мне нужно знать, в доме вы или нет, — сказал я.

И снова остался без ответа.

— Прекрати играть со мной в эти игры, — отчетливо произнес я в микрофон. — Я в дом не войду до тех пор, пока ты не скажешь, где находишься.

— Делай, что тебе сказано, — ответил он. — Я тут командую, не ты. А теперь иди в дом и достань мои вещи.

— Нет, не пойду, — сказал я, и сердце заколотилось как бешеное. — Зачем это мне входить в дом? Чтоб ты вонзил в меня нож, как сделал с отцом в Аскоте?

В трубке повисла долгая пауза.

— Ты слышишь? — спросил я.

— Слышу, — ответил он. — Как же тогда вышло, что фамилия твоя Тэлбот, а не Грейди?

Только тут я сообразил: он понятия не имел, что человек, которого он знал как Алана Грейди и которого убил на стоянке в Аскоте, был моим отцом.

— Настоящая фамилия моего отца Тэлбот, а не Грейди, — сказал я.

— Ага, — буркнул он. — Теперь ясно, почему мне так толком и не удалось ничего о нем узнать.

Стало быть, подумал я, он выследил меня вовсе не по отчетам судебного заседания, потому как он не знал, какие записи смотреть. Но он должен был знать, что отец мой умер, подумал я. Так заколоть ножом человека мог только профессионал.

— Так ты в доме или нет? — снова спросил я.

— Если б был в доме, сам бы нашел эту банку из-под краски и забрал деньги.

Верить ему или нет? И какой еще у меня есть выбор, кроме как войти в дом?

Я сильным толчком ноги распахнул входную дверь, так, что она ударилась о стену в прихожей. Спрятаться за ней он никак не мог, места не было.

— Ну что, достал? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

И шагнул в прихожую. В доме стояла тишина. Я быстро прошел мимо буфета под лестницей на кухню. Все содержимое кухонных ящиков и шкафчиков валялось на полу. Осторожно перешагивая через битую посуду и мусор, я подошел телефону на стене, но тут же понял, что вызвать полицию не получится. Провод был перерезан. Тогда я прошел в гостиную и увидел, что то же самое он проделал с телефоном и буфетами там. Я не сомневался — та же участь постигла и телефон наверху, в спальне, но все же решил подняться и проверить. Третья ступенька скрипнула.

И тут показалось, я слышу какой-то стук.

Я остановился, прислушался.

Слабый стук возобновился, но я так и не понял, откуда он исходит.

— Достал? — в трубке снова прорезался голос Киппера.

— Нет еще, — ответил я. — Пошел отлить.

— Давай быстрее.

Я плотно прижал мобильник к груди и снова прислушался.

Кто-то стучал, это определенно. Но звук доносился откуда-то снизу.

Я бросился вниз по лестнице, распахнул дверцы буфета.

Элис лежала на боку, рядом с пылесосом, руки связаны за спиной. Стучала она связанными ступнями по нижней доске полки. Рот и нижняя часть лица обмотаны кухонным полотенцем. Я быстро развязал узел, она немедленно выплюнула изо рта кляп, край грязного полотенца.

— Ух, — выдохнула она, и ее тут же вырвало на пол.

— Ах ты ублюдок, — сказал я в микрофон.

Киппер расхохотался.

— Значит, нашел мой маленький подарочек, — сказал он, судя по всему, страшно довольный собой.

Я вернулся на кухню, взял ножницы и перерезал пластиковую ленту, которой были связаны руки и ноги Элис. Она сидела на полу в прихожей и растирала запястья и лодыжки в тех местах, где пластик глубоко впивался в плоть. Я прижал указательный палец к губам, давая понять: «Молчок», и указал на телефон.

— Звони в эту гребаную полицию, — взвыла она, игнорируя мои знаки.

— Я на твоем месте не стал бы этого делать, — сказал Киппер. — Если, конечно, хочешь видеть жену живой.

— Не могу, Элис, — сказал я.

— Почему нет, черт побери?

— Софи у него, — ответил я. — И он слушает все наши разговоры по мобильнику. Он все время на связи.

— Скажи ему, что он гребаный кусок дерьма! — злобно взвизгнула она, продолжая растирать запястья. Меня удивила вульгарность этих ее выражений. Элис всегда казалась такой сдержанной и воспитанной.

Очевидно, Киппер услышал, что она сказала. И снова громко расхохотался.

— Передай этой сучке, ей здорово повезло, что осталась жива.

Передавать я не стал.

— Ладно, — сказал он. — Теперь бери мои вещи и иди к машине.

Что же делать? Я должен заставить его думать, что деньги и прочее до сих пор у меня, иначе он убьет Софи. «Надо предложить ему обмен», — подумал я. Для начала неплохо. Но говорить легко, вот только как это сделать?

Надо приготовить вещи, на которые можно обменять Софи. С крючка на двери кухни я снял полотняную сумку для продуктов и начал наполнять ее. Сперва выгреб из карманов брюк пачку банкнот, оставшихся после скачек в Бангоре, и положил в сумку. Затем взял прозрачный пластиковый пакетик и положил в него десять зернышек риса из коробки, где держала его Софи. И наконец, взял буклет с инструкциями по эксплуатации телевизора, а также пульт от него, и тоже положил в полотняную сумку.

Элис стояла в дверях и, удивленно расширив глаза, наблюдала за всеми моими действиями.

— Что ты делаешь? — спросила она. — Звони в полицию.

Я снова приложил палец к губам и выразительно покосился на мобильник — на этот раз она меня поняла. Потом кивком указал на перерезанный провод стационарного телефона, и Элис кивнула.

— Есть, все собрал, — сказал я.

— Теперь садись в машину и возвращайся на А46 по направлению к М40.

— Ладно, — ответил я. Потом закрыл ладонью микрофон и обратился к Элис: — Я должен ехать и отдать все это ему. — Для наглядности я приподнял полотняную сумку. — Вернусь сюда уже с Софи. Ты как, в порядке?

Она кивнула, но я заметил в глазах ее слезы. Было ясно — Элис потрясена до глубины души. Не каждый день тебя связывают по рукам и ногам и заталкивают в буфет под лестницей с кляпом из грязного кухонного полотенца во рту. Нет уж, боже упаси от такой участи.

Я погладил ее по плечу, затем подошел к «Вольво» с полотняной сумкой в руке.

— О’кей, — сказал я. — Я в машине. Собираюсь поместить мобильник в подставку, но предупреждаю, он снова отключится.

— Тогда не надо, — сказал он. — Просто держи его в руке.

Я выехал на Стейшн-Роуд и направился в дороге под номером А46.

— На связи, — бросил я в мобильник, поднеся его к уху. — Еду по А46 к М40.

Меня никто не остановил за нарушение правил — разговор по мобильному телефону во время движения. Полицейского, когда он действительно нужен, у нас днем с огнем не сыскать.

— Съезжай с А46 на А425 и двигайся к Варвику, — сказал Киппер. — Потом третий поворот направо, на Бадбрук-роуд. И прямо по ней до самого конца.

— Понял, — ответил я. До сих пор еще не сообразил, что буду делать, когда доберусь туда.

Я свернул на А425, потом на третьем повороте выехал на Бадбрук-роуд. Это была промышленная зона, втиснутая между каналом и железнодорожными путями. По обе стороны дороги высились большие и безликие блоки каких-то современных строений. В рабочее время тут наверняка полно людей и машин, но в понедельник, в восемь пятнадцать вечера, район выглядел совершенно безлюдным.

Я медленно доехал до самого конца дороги и остановился между двумя пустующими зданиями. Потом развернулся, чтобы видеть улицу, но мой «Вольво» оказался единственной на ней машиной, и я уже начал сомневаться, что попал куда надо.

— Ты здесь? — бросил я в трубку.

— Здесь, — ответил он.

— Где?

— Заткнись и жди.

«Наверное, он проверяет, нет ли за мной „хвоста“», — подумал я. Я просидел в машине еще минуты две, они показались вечностью. Сидел и все время озирался по сторонам. Если он за мной наблюдает, то непонятно откуда.

— О’кей, — прорезался в телефоне его голос. — Открой дверцу, выложи вещи на землю и уезжай.

— А как же моя жена? — спросил я.

— Отпущу ее, но прежде должен убедиться, что ты привез все, — ответил он.

— Нет, так не пойдет, — сказал я. — Хочешь получить свое, подваливай сюда. И тогда я поменяю барахло на жену.

— Обмен? — спросил он.

— Вот именно, — ответил я. — Обмен.

Он расхохотался.

— Мистер Тэлбот, это вам не кино про шпионов. Бросайте вещи на землю и проваливайте.

— Не пойдет, — твердо ответил я. — Хочу, чтоб ты вернул мне жену сейчас же. Немедленно!

Он не ответил, и я уже начал опасаться, что больше не услышу его голоса. Но затем на дороге появился маленький серебристый автомобиль, медленно подъехал и остановился ярдах в тридцати от меня.

Дверца со стороны водителя отворилась, Киппер вышел и встал рядом с хетчбэком. Потом поднес телефон к уху.

— Где мои вещи? — спросил он.

Я отворил дверцу «Вольво», вышел, тоже встал рядом с машиной. И тоже поднес мобильник к уху.

— Где моя жена?

Он полез в машину, нагнулся и вытянул Софи с заднего сиденья. Теперь она стояла рядом с ним. Руки заведены за спину, наверное, связаны, голову покрывает нечто вроде наволочки.

— Сними эту дрянь у нее с головы, — приказал я.

Он стянул наволочку, и Софи заморгала, яркие лучи заходящего солнца ослепили ее. Он держал ее перед собой, придерживая правой рукой за плечо. В шею Софи упирался кончик двадцатисантиметрового лезвия.

— Где мои вещи? — снова спросил он по телефону.

Я слышал, как сердце бешено колотится в груди. Сунул руку в машину, достал полотняную сумку, поднял.

— Покажи, что в ней, — сказал он.

Я медленно вытащил из сумки пачку банкнот. Поднял над головой, потряс. Банкноты были мелкие, в основном десятки и двадцатки, но оттуда, где он стоял, их вполне было можно принять за купюры по пятьдесят фунтов и даже за австралийские сотенные банкноты.

— Покажи устройство, — сказал он.

От волнения во рту у меня пересохло. Я убрал деньги в сумку и осторожно вытащил пульт управления от телевизора. Поднял его над головой, показал ему. С этого расстояния пульт вполне мог показаться небольшой черной коробочкой примерно того же размера и формы. Я затаил дыхание, затем с той же осторожностью опустил пульт в полотняную сумку.

— А чипы где? — осведомился он.

Я достал прозрачный пластиковый пакетик с зернышками риса. Даже сам я вряд ли отличил бы их от настоящих. А уж он с расстояния тридцати ярдов — тем более. И я бросил пакетик в хозяйственную сумку.

— А вот лошадиные паспорта, — сказал я и помахал над головой буклетом с инструкциями по эксплуатации телевизора, так чтоб он не смог как следует разглядеть. — Теперь освободи мою жену.

— Иди туда и поставь сумку на землю. — И он указал на здание справа от меня. От него оно находилось слева.

Я бросил буклет с инструкциями в сумку, прошел пятнадцать или двадцать шагов к тому месту, что он указал. Опустил сумку на землю, сам встал рядом с ней. Я все еще находился ярдах в двадцати или около того от него и Софи, которую он продолжал придерживать за плечо. Лезвие ножа у ее шеи сверкало на солнце.

— Теперь обратно в машину, — скомандовал он по телефону, хотя я и без этого прекрасно его слышал.

— Пусть моя жена отойдет от тебя, — сказал ему я. — Как только начнет отходить, я пойду к машине.

— Нет, мистер Тэлбот, вы явно смотрели слишком много шпионских фильмов, — усмехнувшись, заметил он.

Может, его и забавляло сходство того, что происходило, со шпионским фильмом, но мне было не до смеха. Особенно с учетом того, что пульт управления от телевизора играл в нем роль микрокодера (он же электронное считывающее устройство), а обыкновенные рисовые зернышки в пакетике — роль специально запрограммированных чипов. И уж определенно не когда жизнь моей жены зависела от того, правильно ли все эти вещицы заучили свои реплики.

— Отпусти жену, — твердо сказал я ему, — и барахло твое. — И я кивком указал на полотняную сумку.

Видно, овладение этими предметами стало дня него навязчивой идеей. Он вожделенно уставился на сумку. Потом отнял лезвие ножа от горла Софи и слегка подтолкнул ее к моей машине. Я выждал, пока она не отойдет от Киппера на несколько шагов, затем медленно, следя за каждым его движением, направился к «Вольво».

Он обошел свою машину спереди и устремился к сумке.

Софи находилась примерно на полпути к моей машине, но шла, как мне казалось, слишком медленно. На лице после освобождения от объятий Киппера читалось облегчение, она явно не осознавала до конца всю опасность ситуации.

Как было бы хорошо, если б у Софи было время спокойно подойти и сесть на пассажирское сиденье, но Киппер находился в двух шагах от сумки. Ему достаточно одного взгляда на ее содержимое, чтобы понять: пульт дистанционного управления от телевизора на моей кухне вовсе не является, вопреки его ожиданиям, микрокодером, или считывателем чипов.

— Беги, Софи! — крикнул я. И одновременно метнулся к «Вольво» и распахнул заднюю дверцу. Софи побежала. Я бросился ей навстречу, подхватил и буквально забросил на заднее сиденье. Захлопнул дверцу и оказался в машине прежде, чем Киппер понял, что его надули. Бросил мобильник на сиденье рядом, захлопнул дверцу и запер ее.

Первый этап плана прошел как по маслу. Теперь оставалось убраться отсюда как можно быстрей, в безопасное место. Я завел мотор, воткнул передачу и, резко рванув с места, промчался мимо серебристой машины Киппера на бешеной скорости, так что даже задние колеса занесло.

Я видел, как он кричал мне что-то вслед, но не слышал, что именно, да и знать не хотел. Затем он бросился к своей машине, и довольно скоро, когда я ждал зеленого света на перекрестке с Бирмингем-роуд, в зеркале заднего вида возник серебристый хетчбэк. Он надвигался с угрожающей скоростью, а затем догнал и толкнул мой «Вольво» вперед, прямо наперерез большому белому фургону.

Я зажмурился и ждал столкновения, но каким-то чудом водителю фургона удалось избежать его — он резко вывернул руль и с визгом покрышек и воем клаксона обошел меня справа. Он и не думал тормозить или сбрасывать скорость и промчался дальше, по направлению к А46.

Софи так и лежала на заднем сиденье с руками, связанными за спиной черной пластиковой лентой.

— Что происходит, Нед? — Голос звучал на удивление спокойно, особенно для человека, которого только что держали с ножом, приставленным к горлу. «Где же паника, где страх», — подумал я.

Но, как выяснилось чуть позже, настоящий страх поджидал нас впереди.

Думаю, если б существовал такой вид соревнования, как гонки на легковушках по автострадам и узким шоссе Варвикшира, старый «Вольво 940» с объемом двигателя 2,3 и турбонаддувом был бы самое то, что надо. Недаром же в лучшие времена эту машину прозвали танком.

На перекрестке с А46 я пытался сообразить, куда ехать дальше. Киппер в своей серебристой машине висел у меня на хвосте, я чувствовал, как содрогается «Вольво» всякий раз, когда он ударял меня в задний бампер. Если поехать по М40, движение там плотное, к тому же полно светофоров на перекрестках и съездах. Если поехать по А425 к Бирмингему, там тоже через каждые несколько сотен ярдов светофоры. И я решил свернуть вправо, на А46, дорогу, ведущую к Кенилворту и Ковентри.

Я свернул так резко, что мобильник соскользнул с сиденья и провалился в зазор между ним и дверцей. Вот чертова штуковина! Я хотел позвонить по нему в полицию, но теперь, чтобы достать его, придется останавливать машину. А делать этого сейчас категорически нельзя.

Киппер продолжал висеть на хвосте, пристраиваясь то с одной стороны, то с другой — ну прямо как назойливое насекомое. Два раза он так сильно бил в бампер, что я боялся потерять контроль над управлением, и «Вольво» так и мотало из стороны в сторону, пока он летел к двойной развязке на А46.

Несмотря на эту тряску и мотание, Софи все же удалось сесть. Я улыбнулся ей в зеркало заднего вида. Она смотрела на меня расширенными от страха глазами.

— Можешь развязать меня? — спросила она.

— Только не сейчас, дорогая. У меня обе руки заняты, веду машину.

Тут «Вольво» вновь содрогнулся, хетчбэк Кипера ударил сзади. И Софи улеглась на заднее сиденье.

К счастью, по вечерам движения на А46 было мало, и я резко вдавил педаль газа. Скорость перевалила за девяносто миль в час, но мне все никак не удавалось оторваться от машины Киппера — пристал как банный лист. Дважды он пытался поравняться со мной, но я выворачивал руль и не пускал его, заставляя отступить. Дорога в этом месте была двухполосной в обоих направлениях, но я знал, что после следующего перекрестка она превратится в трехполосную. И тогда сдерживать его натиск станет нелегко.

Вот бы встретить сейчас полицейскую машину, но, как водится обычно в таких случаях, не было видно ни одной.

Обе наши машины на полной скорости летели к перекрестку. В самый последний момент я резко вывернул руль влево, пересек отмеченный белыми полосками переход и свернул на боковую дорогу в надежде, что Кипперу не удастся повторить этот маневр. Но, к сожалению, он справился, лишь на секунду-другую замедлил скорость, пересекая полосу газона и выбрасывая из-под задних колес целый фонтан земли и мелких камушков.

Я мчался по шоссе к окольной дороге, что проходила по гребню холма. Одна надежда, что никто не выедет навстречу и не придется сбрасывать скорость. Шины противно взвизгнули, когда я въехал на сельскую дорогу, что вела к деревне Лик-Вутон. Она была однополосной, так что придется смотреть в оба, чтоб не столкнуться со встречной машиной и одновременно — держать Киппера позади.

Лучше всего, считал я, добраться до ближайшего полицейского участка и припарковаться прямо у входа. Уж определенно этот Киппер с близко посаженными глазками не такой дурак, чтобы нападать на нас там. Я хорошо знал лишь один полицейский участок — в Кенилворте, потому как пару раз приходилось ездить туда, продлять водительские права. Но я также знал, что участок этот маленький и работает не круглосуточно. Будет ли он открыт вечером в это время? Я полагал, что и в Варвике тоже должен быть полицейский участок, точно знал, что есть еще один, большой, в Лимингтон-Спа, а вот где именно — мне было неизвестно. И я не собирался спрашивать, как проехать туда, у первого встречного.

Я решил остановиться на Кенилворте. Даже если участок закрыт, Киппер вряд ли станет что-то предпринимать.

И вот я мчался по дороге к Лик-Вутон, а серебристая машина словно прилипла сзади и не отставала. В какой-то момент он попытался обогнать меня, тогда я выехал на середину дороги и погнал, бросая машину из стороны в сторону, и лишь в последнюю секунду увернулся от столкновения с встречным грузовиком, чей водитель бешено и возмущенно жал на клаксон.

На въезде на новую кольцевую развязку у гольф-клуба Варвика пришлось немного сбросить скорость, уж больно крут был поворот. Киппер же в своей машине ошибся и поехал по кругу не в ту сторону, а потому получил некоторые преимущество на выезде — теперь мы шли почти рядом. Вот только двигался он не в том направлении. Я же пытался выдавить его, оттеснил почти на самый край, два боковых колеса ехали по траве, но он по-прежнему не сдавался. Я покосился на него и был готов поклясться — этот мерзавец смеялся надо мной. Но в конце концов встречная машина заставила его затормозить, и он немного отстал.

На въезде в деревню я проигнорировал знак ограничения скорости до тридцати миль и лишь молился, чтобы на дорогу вдруг не выскочил чей-то ребенок. С превышением скорости почти вдвое у меня не было шансов вовремя затормозить.

Только тут я сообразил, что не надел ремень безопасности. Вытянул его, опоясался, защелкнул. Но Софи сделать этого не могла.

— Пожалуйста, дорогая, ляг на пол между сиденьями, — попросил ее я. — Пригнись как можно ниже, упрись ногами. Это на случай столкновения. — Я обернулся, взглянул на нее и попытался изобразить улыбку.

— Когда же это все кончится? — воскликнула она.

— Мы едем прямо к полицейскому участку, — ответил я. — Там и остановимся.

Но добраться до полицейского участка нам было не суждено.

Через полгода мы с Софи отправились в Австралию, искать моих сестер. Лука, мой новый полноправный и должным образом оформленный партнер, и его молодой помощник Дуглас Мастерс остались, им было поручено вести наш процветающий бизнес без меня.

— Обратно можете не торопиться, — сказал мне Лука накануне отъезда. — Мы с Дугги прекрасно справимся. И Милли тоже будет помогать. — Похоже, что Милли все же переехала к Луке, и пока что Бетси, сестра, ее еще не убила.

После того славного победного июльского дня на скачках в Бангоре я взялся за работу с удвоенной энергией и энтузиазмом. Букмекерство вновь превратилось в увлекательное занятие, особенно когда рядом со мной стояла Софи, выплачивала деньги по выигравшим билетам, весело переговаривалась с клиентами, чего никогда не делала прежде. Очевидно, научилась этому у Дугги.

Вообще-то это была ее идея, поехать в Австралию, и я радостно за нее ухватился.

Вполне естественно, что после той погони и страшной аварии у нее пару раз возникали осложнения. Помню, как восхитило меня тогда почти полное ее спокойствие, но, если верить психиатрам, вызвано оно было тем, что мозг на тот момент автоматически отключил все стрессовые реакции. Лишь позже стали проявляться признаки страха, даже паники. Четыре дня спустя среди ночи я проснулся и увидел, что она лежит с открытыми глазами, вся в поту и тело сотрясает дрожь. Помню, оба мы страшно испугались, я вызвал «Скорую», и ее отвезли в больницу в Хемпстед, подлечиться.

Но, к счастью, приступы паники вскоре прекратились, и она пробыла там недолго. Вернули ее домой после тщательного обследования. Врачи сочли, что в целом состояние ее неплохое, регресс наблюдался лишь раза два. Один раз она очень сильно простудилась, и, видимо, какое-то средство от кашля плохо взаимодействовало с антидепрессантами, вот и начались перепады в настроении. Помню, после скачек я вернулся домой трезвый, как стеклышко, а она вдруг стала говорить, что я пьян. Первые признаки приступа были налицо. Всю ночь я просидел возле ее постели в ожидании, что маниакальное состояние развернется в полную силу, но утром она проснулась, и все как рукой сняло. Очевидно, эти новые лекарства действительно помогали, что вселяло в нас надежду и помогало строить планы на будущее.

Постепенно и осторожно я рассказал ей обо всех событиях, что произошли за те три памятные недели в конце июня — начале июля. В подробностях рассказал о том, как убили отца, о том, как я нашел его рюкзак и что было в нем спрятано. Рассказал о микрокодере и мистере Джоне Смите, о том, как он проник к нам в дом и я сломал ему руку. Я даже поведал ей о маленьких играх Луки и Ларри с телефонами и Интернетом в Аскоте и как отомстил двум громилам из крупной букмекерской конторы за нападение на меня на стоянке в Кемптоне.

Раз или два она укоряла меня, что я не обратился в полицию сразу. И, похоже, страшно рассердилась за то, что я подверг свою и ее жизни такой опасности, когда известный мне убийца продолжал разгуливать на свободе.

Я пытался объяснить ей, почему не хотел, чтобы полиция занялась этим делом, на что она вполне справедливо заметила, что в таких случаях нельзя руководствоваться личной неприязнью. Тут я с ней не согласился. Плохое отношение старшего инспектора Льювелина к букмекерам в целом и ко мне в частности могло отразиться на ходе расследования и привести к неверным выводам, как и моя антипатия к этому человеку. Даже когда все это закончилось, он упорно не хотел признавать, что я не имею никакого отношения к гибели отца.

Я поехал к нему, в полицейское управление Теймс-Вэлли, что неподалеку от Оксфорда, на следующий же день после аварии. Он сообщил мне, что личность водителя серебристого хетчбэка, которого я знал под именем Киппер, установлена, что он является мистером Мервином Уильямсом, что он выжил, но до сих пор находится в критическом состоянии, а потому его перевезли в специализированную клинику в Бристоль, где теперь им занимаются нейрохирурги. Согласно показаниям полицейских, прибывших на место аварии, он не был пристегнут ремнем безопасности на момент несчастного случая.

— Никакой это не несчастный случай, — прямо заявил ему я. — Этот человек пытался столкнуть меня с дороги, еще повезло, что грузовик врезался в него, а не в меня. — Я решил не говорить старшему инспектору о том, что слишком резко затормозил перед столкновением.

— Но за что, почему? — спросил он.

— Потому что у меня есть все основания полагать, что именно он убил отца. Наверное, и со мной хотел сделать то же самое, убрать, как свидетеля.

— Но с чего вы взяли, что именно он убил вашего отца? — спросил инспектор.

— В какой-то момент я узнал его, когда он пытался обогнать меня.

— Очень интересно, — протянул Льювелин и поднял телефонную трубку.

Мервин Уильямс, как выяснилось при второй встрече со старшим инспектором неделю спустя, был квалифицированным ветеринаром-хирургом. Родился в Австралии, в городке Чепстоу, что в Южном Уэльсе, но последние десять лет жил в Ньюбери и занимал должность ветеринара-инспектора страховой компании при Контрольном управлении по организации скачек. При обыске в его доме полиция нашла красно-черный рюкзак с багажной биркой, на которой значилось «ГРЕЙДИ». Полиция с нетерпением ждала результатов анализа ДНК темно-бурых пятен крови, обнаруженных на рукаве серой куртки с капюшоном, хранившейся в платяном шкафу у мистера Уильямса, — она в точности соответствовала описанию одежды напавшего на нас в Аскоте убийцы. В ходе обыска останков серебристого автомобиля был найден нож — размер и форма соответствовали смертельным ранениям, нанесенным моему отцу.

Я решил не спрашивать у старшего инспектора, нашли ли они пульт дистанционного управления от моего кухонного телевизора, хоть и очень хотелось вернуть его.

— И что теперь? — вместо этого спросил я.

— Все зависит от того, поправится ли мистер Уильямс, и если да, то в каком будет пребывать состоянии, — ответил Льювелин. — Формально он под арестом по подозрению в убийстве, но врачи говорят, у него обширное повреждение мозга. Так что, даже если и выживет, вряд ли сможет ответить на обвинения.

— И что сие означает? — спросил я.

— Если человека признают неспособным отвечать на обвинения, никакого суда над ним не будет. Тогда можно провести суд по фактическим данным. Доказательства представят присяжным, они и решат, сделал он это или нет. Но, разумеется, никакого там вердикта «виновен — не виновен» вынесено не будет, как и приговора тоже.

— Что же тогда будет с самим Мервином Уильямсом?

— Если его признают неспособным отвечать на обвинения, то с чисто формальной точки зрения он свободен. Но если признают способным, тогда будут судить за убийство. Похоже, нет сомнений, что убил именно он, анализ ДНК все докажет. Составленный вами компьютерный портрет оказался на удивление точным, учитывая, что вы видели Уильямса всего секунду или две на стоянке в Аскоте и что лицо его было прикрыто капюшоном.

Я решил не распространяться на тему того, что видел его не только на стоянке в Аскоте.

Затем старший инспектор показал мне фотографию мистера Мервина Уильямса, найденную полицией у него в доме. Я снова смотрел на мужчину с близко посаженными глазками, которого знал как Киппера, на человека, которого последний раз видел смеющимся, когда он пытался обогнать меня на дороге к Лик-Вутон.

— Так это все? — спросил я.

— На данный момент да, — осторожно ответил старший инспектор. — И все же у меня есть ощущение, что вы так и не сказали всей правды до конца.

«А он и впрямь очень неплохой детектив», — подумал я.

Ad nauseam (лат.) — до тошноты, до отвращения.

«Рингер» — лошадь, незаконно участвующая в состязании.

Schadenfreude (нем.) — злорадство, злонамеренность.

«Черный пенни» — одна из первых в мире марок, увидевшая свет в Англии в 1840 г.

«О. К. Коррал» — вестерн, 1957 год.

Хэнгинг-Рок (Hanging Rock) — в переводе с английского «Нависающая скала».