Том Шэман, рядовой американский священник, вступившись за девушку, случайно убивает двоих напавших на нее людей. В попытке убежать от себя он оставляет сан и уезжает в Европу. И надо же такому произойти, что в Венеции, городе, в котором он на время остановился, Шэман оказывается невольным участником расследования страшного преступления — убийства юной хорватки. Самое зловещее в этом деле — то, что на теле девушки обнаружено ровно шестьсот шестьдесят шесть ножевых ран — библейское число Зверя. Все указывает на то, что к убийству причастен неведомый сатанинский культ, тем более что за одним преступлением следует цепочка других…
Посвящается памяти Стюарта Уилсона — как любимая история, которую никогда не забудешь
Полночь. У тротуара припаркован навороченный «бьюик». Светят фары, гремят басами колонки, из опущенных окон рвется наружу хип-хоп. Том Шэман музыку не слышит, он идет по мокрому от дождя асфальту, погруженный в собственные мысли.
Шесть футов и три дюйма роста, хмурый взгляд, густые темные волосы — таков Том внешне. А еще мускулы будь здоров, потому что жалованье позволяет ежедневно по два часа заниматься кикбоксингом.
Правда, сейчас Тома и двухлетний ребенок отправит в нокаут. Он только что покинул съемную квартиру на бульваре Вест-Алондра, где у него на руках скончалась от рака старуха итальянка. Всего пару часов назад Розанне Романо исполнилось ровно сто лет. Никто не прислал ей открытку, не подарил подарок. Не пришли друзья или просто гости. Лишь врач, Том, а теперь — следователь. Нет, так столетие жизни не отмечают.
С противоположного конца улицы доносится отчаянный крик, и Том словно просыпается.
У киоска, в котором продают навынос жареных цыплят, разгневанно шумят трое.
Том успел подойти слишком близко, и сворачивать поздно.
— Эй! Чего разорались?
В пятно серого света от фонаря выходит здоровяк, одетый как КП, «конкретный пацан» из негритянского Гарлема.
— Свинтил отсюда! Не твое дело! — Бандит показывает кулак, чтобы слова звучали убедительнее. — Если ты не дебил, то лови тачку и уматывай, пока цел!
Ответ Тома Шэмана не устроил, и он следует за «пацаном» в тень.
Идет драка: двое на одного. Крикливый амбал достает нож. Ударом ноги Том выбивает оружие. Опешив на секунду, бандиты кидаются на него. Бьют по затылку, но, опьяненный адреналином, Том боли не чувствует и рук не опускает, пританцовывает на носочках.
Прямой слева. Том подныривает и пробивает правше в голову. Таким ударом он мог бы и фуру остановить, промяв ей радиатор. В горло впиваются татуированные руки. Зря противник открылся — Том кидает его через плечо прямо на стену.
Третий неуклюже пытается пнуть Тома в бедро. Ухватив «пацана» за ногу, Том пяткой бьет его по коленке. Хрустит кость. Тот, что пытался душить Тома, поднимается на ноги. Теперь уже он поймал адреналиновый кайф. Достает нож и водит им из стороны в сторону.
Зря. Ой, зря.
Том наотмашь, с проносом бьет «пацана» ногой в голову. Двое готовы. Третий — не боец.
— Козел! — кричит насильник, отползая в сторону и держась за развороченное колено. — Ты, псих сраный, мы тебя знаем! — Он складывает из пальцев пистолет и наводит воображаемый ствол на Тома. — Достанем и заткнем, на хрен!
Том угрозу не слышит. Наклоняется к жертве и смотрит, нельзя ли помочь. Это девушка лет пятнадцати, самое большее семнадцати. Одежда с нее сорвана, и что случилось — понятно. Из раны на голове сочится кровь — ясно, отчего девушка без сознания.
Том звонит в службу спасения, просит прислать «скорую» и патрульную машину. Проверяет дыхание девушки — оно слабое-слабое. Поднимать бедняжку Том не решается: вдруг у нее травма спины или шеи. Он только накрывает девушку своей курткой. Остается надеяться, что помощь скоро прибудет.
Насильник, которого Том вырубил первым, все еще не поднялся. Немудрено, Том врезал ему от души, как никогда еще в жизни не бил. Метко ударил. Второй «пацан» тоже в отрубе. Обоим под тридцать, оба прожженные бандиты: в джинсах с заниженной талией, футбольных майках и красных банданах — цвет «Крови», мелкой комптонской шайки.
Том переворачивает обоих насильников на спины.
Мертвы.
Том не верит своим глазам. Даже пульс проверять не надо: у крепыша в брюхе торчит нож, и наружу вывалилась чуть ли не половина кишок. У подельника шея неестественно вывернута, глаза раскрыты и совершенно пусты.
Том Шэман — приходской священник, отец Томас Энтони Шэман — видел много мертвецов, но всякий раз лишь отпевал их, благословляя в последний путь. Ни разу до этого он никого не убил.
Взвывает сирена, мерцают красно-голубые огни мигалок — скрипя покрышками, из-за угла выезжает патрульная машина. Следом несется «скорая», ее сигнал похож на рев слона.
У Тома мутится в глазах. Он ничего не видит, не слышит. Падает на колени, и его рвет. В ярком свете фонарей кровь на руках смотрится черной. Черной, словно грех.
Визжа тормозами, останавливается патрульная машина. Хлопают двери, трещат динамики рации. Копы, негромко переговариваясь, подходят к месту убийства.
Наконец подъезжает «скорая», и медики спешат с каталкой к пострадавшей.
Мысленно Том уносится прочь. Как же он вляпался. Сначала смерть старухи с Алондра, затем девушка, которую он не сумел спасти от насильников, теперь двое убитых уродов. А есть еще третий — сбежавший. Все это разом валится на Тома.
К нему подходит полицейский, говорит что-то. Помогает подняться.
Том ощущает странную пустоту внутри. Одиночество. Он погружается в собственный ад. Словно Бог оставил его.
Страшнее утра, чем после ночи убийства, представить нельзя. Никакое похмелье, проигрыш в казино или сожаления о чересчур бурной ночи не сравнятся с ним.
В самое серое утро своей жизни Том Шэман в майке и шортах сидит на краю маленькой одноместной кровати и чувствует себя ничтожнее, чем когда-либо. Ни поспать. Ни поесть. Ни помолиться. Сил нет вообще ни на что.
Снизу доносятся голоса — домовладельца, еще двух священников из прихода, пресс-атташе прихода и офицера связи из полиции. Они там пьют чай и кофе, делятся потрясением и сочувствием, думают за Тома, как ему быть. Утешает только то, что девушка осталась жива. Напугана до смерти, но жива. Душевная травма глубока, но жизнь продолжается.
В полицейском участке у Тома взяли показания и отпустили, не предъявив обвинений. Велели, правда, держать рот на замке, потому как если новости о случившемся просочатся вовне — начнется сущий ад.
И ад начался.
Дьявольские псы национальной прессы спущены с цепей и топчутся у порога. Осаждают приход и церковь. Их фургоны заполонили подъездную дорогу, а спутниковые тарелки вращаются в поисках сигнала. Том уже чувствует, будто попал в чистилище. Он накрывает уши ладонями, дабы не слышать, как трезвонят сотовые телефоны, шипят рации и репетируют речи корреспонденты.
Покидая полицейский участок на рассвете, Том наивно думал, будто придет домой и сумеет трезво оценить положение. Может статься, Господь послал испытание: одно изнасилование и три смерти за одну ночь — хрупкая вдова и двое шпанюков, слетевших с катушек. Чем не трагедия, посланная во испытание и заранее продуманная? Господь, похоже, в курсе, что в Лос-Анджелесе трагедии будто списаны с голливудских блокбастеров.
Или нет никакого Бога и в помине?
Сомнение закрадывается в душу и набирает силу.
«Ну, Том, ты ведь давненько терзаешься подозрением. Голод. Паводки. Обвалы в горах. Невинные люди умирают от голода, тонут или гибнут, погребенные заживо… Признай, такой „Промысел Божий“ не раз пошатнул твою веру».
В дверь стучат, и в спальню к Тому заглядывает отец Джон О’Хара — рыжий, старенький, возрастом под шестьдесят; волосы у него на голове кустистые, а лицо покрывают пигментные пятна.
— Ты не спишь? Компанию составить? — спрашивает отец Джон.
Том улыбается.
— Нет. Не спится что-то.
— Может, попросить, чтобы тебе еды принесли? Кофе там, яиц?
Он жестом указывает на чашку с остывшим напитком у кровати Тома.
— Да нет, не хочется. Я пойду в душ, побреюсь и приведу себя в порядок.
— Вот и молодец, — улыбается отец Джон и уходит, закрыв за собой дверь.
Том смотрит на часы — еще нет и одиннадцати, а он уже хочет, чтобы день завершился. С шести утра дикторы новостей по всему континенту трубят о случившемся. Америка смотрит на Тома, и Тому это не нравится. Ни капли. Человек он застенчивый, сам по себе силен и дружелюбен, но боится общаться с людьми незнакомыми, когда надо говорить о себе против воли. Том не из тех, кто любит давать интервью. Особо ушлые репортеры даже умудрились просунуть ему под дверь ризницы конверты с чеками, желая купить право на эксклюзивную беседу, купить кусочек самого Тома.
Том едва успевает добраться до ванной, как его снова рвет. Он открывает кран с холодной водой, подставляет под струю ладони и плещет себе в лицо, пока наконец не начинает чувствовать прохладу. Смотрит на себя в зеркало над мойкой.
«Вот оно, лицо убийцы, Том. Взгляни на себя. Посмотри, как ты изменился. Не притворяйся, будто не замечаешь. Ты убийца Дважды убийца. Как ощущения, отец Том? Ну, давай, скажи честно. Тебе же понравилось. Признай».
Отвернувшись, Том хватает с крючка полотенце и возвращается в спальню. На полу у ножки кровати лежит старая открытка — та, что висела на стене в комнате Розанны. Та, которую старушка попросила подать, когда Том молился с ней. Розанна поцеловала открытку и отдала Тому в знак благодарности. «Per lei», — сказала она. Это вам.
Том подбирает открытку. Карточка хрупкая, края замусолены и помяты. Виден след от канцелярской кнопки, белое пятно с окантовкой ржавчины. Том впервые так пристально вглядывается в рисунок — он выцвел и потерял былую яркость, однако видно, что это репродукция некоего полотна знаменитого итальянского мастера. Может быть, даже Каналетто. Сквозь охристую пленку проглядывают купол церкви и вытянутые пятна, похожие не то на нарвалов, не то на гондолы. Венецианский вид, за тысячи миль отсюда и запечатленный на холсте сотни лет назад. Впервые за день Том улыбается.
Родной город Розанны Романо — Венеция — дарит искру надежды.
Пенные волны Адриатики с шипением бьются о бледно-персиковую линию берега. Над изрезанным северо-восточным побережьем подходит к концу торжественный обряд гадания. Обеспокоенные жители города по одному выходят из священной рощи между двумя плато, поросшими оливками и виноградной лозой. Предсказание вышло печальным.
Провидец не подарил людям надежды.
Тевкр — некогда одаренный жрец — вновь не сумел разглядеть в будущем ничего радостного.
Юный нетсвис удивлен. Ему невдомек, отчего бога временно покинули его. Он три дня постился, перед тем как принести жертву, одевался в чистое, не пил вина и выполнял все предписанное священными книгами.
И все же боги не благоволят ему.
Жители города ропщут. Говорят они громко, и нетсвис все слышит: кое-кто предлагает выбрать нового жреца.
Прошло две луны — если не больше — с того дня, как авгур в последний раз принес людям Атманты добрую весть. И Тевкр знает: терпение народа истощается.
Вскоре люди позабудут даже о том, что именно благодаря прорицаниям Тевкра они поселились на богатых железом северо-восточных холмах. И ведь это он благословил первую пахоту, когда медный плуг только-только вспорол здешнюю почву, обозначив священные границы селения. Какие же люди неблагодарные! Тевкр пришел в рощу сразу после смерти старейшей, женщины почтенных лет в рабском поселении недалеко от сточных ям. Она умерла, одержимая демонами: злые духи бесновались у нее в груди, рвали легкие, заставляя харкать сгустками крови и плоти.
Жрец думает о ней, стоя в центре священного круга, который сам же вычертил литуусом, остро заточенным посохом из кипариса. Посох украсила резьбой Тетия, близкая Тевкру душа, женщина, которая согласилась быть с ним до конца вечности.
Авгур оглядывается. Все ушли, и он остался один. Что ж, пора идти и ему. Но куда? Не домой. Еще не время. Стыд поражения слишком велик и не даст лечь на ложе с супругой. Тевкр снимает остроконечную шапку нетсвиса и решает уединиться где-нибудь, поразмыслить.
Требуется спокойное место, где можно обратиться с мольбой к Менрве, дабы богиня мудрости помогла преодолеть сомнения.
Тевкр собирает священные сосуды и обходит остатки сегодняшнего подношения — свежего яйца, которое принесли аколиты. Желток оказался порченый. Смешанный с кровью нерожденного птенца. Верный знак близкой смерти. Вот только чьей?
Из священной рощи Тевкр переходит на смежный участок земли, где возводится храм. Строят его, да никак не достроят.
Стены храма — из дерева и необожженных кирпичей; треугольный фронтон, низкая и широкая двускатная крыша, которую в скором времени должны покрыть терракотовой черепицей. Когда храм завершат, Тевкр ступит под его своды и ублажит богов, освятив алтари. Удача снова вернется в селение.
Нельзя, правда, сказать, когда же храм достроят. Всех рабочих отправили в шахты — добывать серебро. Боги здесь утратили первую важность.
Тевкр проходит в заднюю часть будущего святилища, где обустроены три ниши для бронзовых изваяний Тина, Унии Менрвы.[1] Когда жена Тевкра закончит статуи священного пантеона, жрец освятит их и изображения богов поместят каждое в свою нишу.
Последняя мысль привносит мир в душу, однако не возвращает достаточно самоуважения. Тевкр все еще не смеет идти домой.
Так и не воспрянув духом, он идет по длинной, разросшейся траве к густым зарослям лаймов и дубов.
Шум он заслышал задолго до того, как увидел самих крикунов — трех юношей-простолюдинов из соседнего поселения. Они бегут в сторону Тевкра, кого-то преследуют. Затеяли некую игру.
Но вот они оказались совсем близко, и Тевкр уже не уверен в невинности их помыслов.
Хотя солнце слепит глаза, Тевкр видит четвертого среди них — мальчика.
Первый юноша зажал его голову у себя между колен, как барана на стрижке. Двое других стоят сзади, задрав на мальчишке тунику. Мальчик наг от пояса и ниже; его насилует самый крупный из шайки.
Тевкр не спешит на помощь. Авгур высок и жилист, но предел своих сил знает: этим дикарям он не ровня.
Вот солнце скрывается за облаком, и Тевкр наконец может разглядеть картину достаточно ясно.
Насилуют вовсе не мальчика. Напали на Тетию!
Сомнения исчезают, и Тевкр, не чуя земли под ногами, кидается на обидчиков. Он на ходу достает нож для жертвоприношений — тот, которым потрошит животных.
С разбегу вонзает клинок в спину насильника.
Скотина ревет и, падая, толкает Тетию в сторону. Второму животному, которое держало Тетию, Тевкр полощет лезвием по глазам.
Тут на шее смыкаются руки третьего. Он душит, хочет опрокинуть Тевкра на землю.
Падают оба. В глазах сильно мутится — Тевкр ударился при падении головой, и все вокруг погружается во тьму.
Но прежде чем провалиться в забытье, Тевкр успевает почувствовать, как кто-то вынимает нож из его ослабевающих пальцев.
— Тевкр!
Какой дурной сон…
— Тевкр! Очнись!
Он открывает глаза и чувствует боль в них. Тетия смотрит на мужа сверху вниз, но лица жены авгур не видит — солнце чересчур ярко светит у нее над макушкой.
Должно быть, драка Тевкру приснилась.
Впрочем, выражение на лице Тетии говорит об обратном.
И кровь у нее на руках говорит ровно о том же.
Повернувшись на бок, авгур приподнимается. Оглянувшись, не замечает ничего. Встает и протягивает дрожащие руки к жене.
— Ты не ранена?
Она испуганно смотрит ему за спину.
Тевкр оборачивается. И не верит глазам. Ему ничего не приснилось. Бился он наяву. На земле, распростертое, так и лежит тело насильника. Его буквально искромсали, не забыв про лицо. Тот, кого Тевкр полоснул по глазам, скрылся вместе с третьим обидчиком.
Авгур смотрит на супругу — она вся в крови.
Нет нужды спрашивать, что случилось; все и так ясно. Как только Тевкр потерял сознание, Тетия забрала у него нож и принялась колоть насильника. Она колола и колола, пока не уверилась, что он мертв. Но на том не остановилась.
Тевкр лишается дара речи. Боится взглянуть на жену. Тетия выпотрошила насильника. Вскрыла ему брюхо и выбрала все органы — сердце, почки, печень разбросаны по земле.
Наконец Тевкр оборачивается. Голос его натянут и глух от тревоги:
— Тетия… Что ты натворила?
Черты ее лица ожесточаются.
— Он изнасиловал меня. — Жена указывает на останки юноши. — Эта свинья на меня покусилась!
В глазах ее блестят слезы.
Тевкр берет жену за руки и чувствует дрожь.
— Он мертв, — объясняет Тетия, — я этому рада. Я выпотрошила его, и теперь ему не будет посмертия.
Она кивает в сторону потрохов, лежащих на земле, словно бы после гадания.
— Я забрала его печень, Аита — душу.
Тевкр вздрагивает. Аита — господин подземного царства. Похититель душ. Имя его ни один нетсвис не смеет называть вслух. Ноги жреца влажны от крови человека, зарезанного Тетией. Крови человека, обесчестившего Тевкра не меньше, чем его обесчестила собственная супруга. Накатывает волна дурноты.
Тевкр оглядывает место бойни. Неужто Тетия способна на такое?.. Она ведь даже гневаться не умеет… Мало-помалу Тевкр выныривает из глубины мыслей.
— Идем, — говорит он. — Надо сообщить обо всем магистрату. Рассказать, как на тебя напали и как ты защищалась. Рассказать обо всем.
— Ха! — разгневанно смеется Тетия, раскинув руки. — И об этом тоже?
Она кружится, как бы охватывая место убийства.
— Чтобы люди до конца моих дней показывали на меня пальцем и говорили: «Смотрите, смотрите! Ее изнасиловали, и она лишилась рассудка!»?
Тевкр пытается успокоить жену.
— Люди поймут.
Она отталкивает его.
— Нет! — Закрывает лицо окровавленными руками. — Нет, Тевкр! Ничего они не поймут!
Тевкр хватает ее за запястья и хочет отнять руки от лица. Не получается, и тогда он просто крепко обнимает жену. Тетия дрожит. Тевкр зарывается лицом в ее волосы и мягко целует. В голову приходит мысль — мысль неверная, но лучше ничего придумать нельзя.
Тевкр отступает на шаг и берет Тетию за локти.
— Тогда идем к ручью и умоемся. Вернемся домой и сожжем одежды, а если кто-то станет допытываться — то мы всю ночь провели дома.
Тетии, кажется, полегчало.
— И никому об этом ни слова. Поняла?
Тетия кивает. Она дает мужу обнять себя. Ей теперь хорошо, она в безопасности. И в то же время она чувствует, что внутри ее что-то переменилось. Что именно — она не понимает, однако сознает: теперь их с мужем судьбы бесповоротно изменятся.
Середина Атлантики. Том Шэман вновь разглядывает открытку, оставленную ему Розанной Романо.
Он выяснил, что вид на карточке — репродукция картины Джованни Каналетто, итальянского художника восемнадцатого века — это Гранд-канал и собор Санта-Мария-делла-Салюте. Том узнал это из Интернета, в котором просидел весь день. Именно открытка, картинка на ней вдохновила Тома покинуть Лос-Анджелес. Не на время, не отдыха ради, а навсегда.
С момента как Том подобрал с пола открытку, он понял: его дни в сане священника сочтены. Ведь Том замарал руки в крови, совершил смертный грех. Его руки — руки убийцы. Ими уже не брать облаток, не крестить, не венчать, не рукополагать.
Странно, но Том тем не менее чувствует, что пребывает в согласии с Господом. Решение уйти сейчас столь же верно, сколь и принятое в колледже решение поступить в семинарию.
Копы сообщили, будто изнасилованная девушка повредилась рассудком. Узнала, что беременна, и захотела сделать аборт. Заперлась в спальной и сидела в темноте, никуда не отпуская от себя мать. С тяжелым сердцем Том несколько раз приходил навестить девушку, но та не впускала его. Только передала через полицейских записку, якобы она нечиста, осквернена и ему следует держаться от нее в стороне.
Бедное дитя. Том по-прежнему винит себя. Будь он внимательней, вступись за нее раньше, то, возможно, успел бы спасти, уберечь от всех этих ужасов.
Аэробус начинает заход на посадку в аэропорту Марко Поло, а мрачные мысли все еще не отпускают.
Самолет снижается сквозь тонкий слой облаков, и в прозрачном воздухе морозного утра взору Тома открывается манящий вид Доломитовых Альп и мерцающих вод Адриатики. Дальше — понте-делла-Либерта, длинная мощеная дорога по краю дамбы с ограждением, связующая исторический центр Венеции с материковой Италией. Наконец отчетливый силуэт колокольни Сан-Марко и извивистый Гранд-канал, который, похоже, со времен Каналетто не больно-то изменился.
Взлетно-посадочная полоса идет параллельно сверкающей береговой линии, и если ты не на коленях у пилота, то при посадке кажется, будто самолет садится прямиком в сердце лагуны. В салоне раздаются облегченные возгласы радости и аплодисменты, когда шасси ударяются о бетон и визжат тормоза.
В главном терминале пассажиры, словно безумные, торопятся занять очередь на таможенный контроль. Самого пика безумие достигает у «карусели». Своего багажа Том не видит. Собранные в один большой и старый чемодан пожитки пропали.
Работники аэропорта любезно обещают отыскать вещи, но подобные обещания Том слышал и прежде — главным образом от прихожан, что становятся перед ним на колени, каются в грехах и затем пусто бормочут молитвы, словно заказывают чизбургер с колой.
К тому времени, как Том покидает здание аэропорта, он уже видит в происходящем забавную сторону. Может, оно и к лучшему, что новую жизнь он начинает, отягощенный лишь одеждою на плечах.
— Пьяццале-Рома! — выкрикивает водитель автобуса, будто грязное ругательство. — Finito. Grazie.[2]
Маленький смуглый человечек кубического телосложения выпрыгивает из кабины и закуривает сигарету задолго до того, как салон покидает первый пассажир. Закинув на плечо спортивную сумку, Том подходит к нему и спрашивает дорогу:
— Scusi, dove l’hotel Rotoletti?[3]
Выпустив струю дыма, водитель вперяет темные глазки в румяного американца с туристическим словарным запасом.
— Недалеко от здесь. — Кончиком сигареты он указывает в дальний край пьяццале. — На угле сворачивайте налево, в самый конце будет «хотэль».
И он прав, отель действительно оказался «недалеко от здесь» — Том добирается до него за минуту.
Дама за дешевой деревянной конторкой вежлива, но быть дружелюбнее ей точно не помешало бы. Она проводит Тома в крохотную, скудно обставленную мебелью комнатушку. Настоящий кошмар клаустрофоба, убранный в кроваво-красный и выцветший голубой цвета! Маленькое грязное окно выходит на завод по производству кондиционеров и не открывается.
Бросив сумку на пол, Том спешит обратно на улицу.
Через полчаса он шагает по площади Сан-Марко, уворачиваясь от стай голубей и заглядывая в витрины магазинов одежды, которую, как скоро выясняется, Том себе позволить не может. Один шелковый галстук стоит больше, чем стопка рубашек и брюк в дискаунтере. Господи, хоть бы скорее нашли потерянный чемодан!
Запах жареного кофе и веселый гам туристов приводят Тома к кафе «У Флорина», где он заказывает капучино и салат нисуаз. За соседним столиком сидит блондинка лет тридцати и что-то читает; прочие посетители — либо парочки, либо небольшие семьи. Напротив тип средних лет рассказывает вульгарно накрашенной и полуодетой юной спутнице, что якобы пару столетий назад это кафе представляло собой высококлассный публичный дом и музыкальный клуб. Оба — и Том, и блондинка — невольно прислушиваются к рассказу о Венеции восемнадцатого века, о Казанове и распутных нравах.
— Жаль, мы будто на триста лет опоздали. — Блондинка шепотом делится с Томом своим впечатлением.
Том зачерпывает ложечкой кофейную пенку.
— Сильно сомневаюсь. Мне и сегодня хватает проблем. Взять хотя бы венецианский декаданс в самом его расцвете. — Он дружелюбно улыбается, только-только по-настоящему обратив на блондинку внимание. — Ну да ладно. Как вы узнали, что я говорю по-английски?
Она смахивает упавшую на блестящие светло-голубые глаза челку.
— Не сочтите за обиду, но вы ни лицом, ни манерой одеваться на итальянца не похожи. — Пауза. — Если честно, то по одежде я вообще не могу понять, кто вы. — Она смеется — беззлобно, скорее даже тепло, доверительно. — Впрочем, сильнее всего вас выдает то, что вы заказали капучино после полудня да еще балуетесь с пенкой. — Тут она кивает на мужчину с молодой спутницей. — Британцы, наверное, из европейцев единственные, кто недостаточно образован, чтобы пить капучино по утрам. Так я вычислила в вас земляка-американца, а судя по загару, вы еще и с Западного побережья.
Том кивает.
— Какая точность. — Саму блондинку, по акценту, он определяет как жительницу Манхэттена, причем с окраин. — Вы что, из полиции?
Женщина снова смеется — на сей раз глубже и дольше. Ее смех приятен на слух.
— Я? О нет. Ни в коем случае. Я просто фрилансер, пишу статьи о путешествиях. Для разных изданий — от «Лонли плэнет» до «Конде-Наст». — Она наклоняется к столику Тома. — Тина, Тина Риччи.
— Рад познакомиться, Тина. — Том пожимает ей руку.
Она смотрит в его теплые карие глаза и ждет ответного шага. Ждет, что он пригласит ее за свой столик. Ждет, уверенная, что будет и продолжение…
Но Том молчит. Он чувствует себя неловко и отводит взгляд. Сердце бьется, словно он только что выдержал три раунда на ринге в Комптоне. Тина по-прежнему смотрит на него. Бьет гонг. Второй раунд; Том впервые в жизни загнан в угол и не знает, как быть.
Он изменился. Он больше не добрый самаритянин, что помог ей, заблудившейся в темном лабиринте улиц. Не тот, кто предложил руку помощи потерянной девушке, бежавшей из дома сломя голову после ссоры с отцом.
И одет он теперь по-другому. На плечах у него черная мантия, а лицо скрывает зловещая серебристая маска.
Девушка корчится от боли. Ее, связанную и с кляпом во рту, волокут по замшелым доскам настила. В тайное место. К алтарю возлияния, где палач напоит воду кровью жертвы.
Он подтаскивает девушку к краю, так что голова повисает в сверхъестественном пространстве между небом и землей. В лимбе, где он похитит у нее душу. Стоит поднять взгляд прямо на него, и обряд начинается.
Ножом палач делает надрез у левого уха и проводит лезвием под маленьким подбородком, оставляя длинную красную линию. Из тонкого горла доносятся булькающие звуки. Кляп во рту обвисает. Из разреза ударяет красный фонтан. Раздается плеск, и жадные черные воды пьют, пока девушка не истекает кровью совсем.
С полным безразличием он швыряет тело на настил, и голова девушки глухо ударяется о покрытие. Затем он разворачивает инструменты, необходимые, дабы завершить кровавый обряд. Встает на колени и молится. Его доктрина прошла сквозь века. Его молитва — словесная цепь нерушимой веры.
Вскоре у него в голове рождается шепот. Набирающий силу хор голосов, молитва всех, кто приходил и убивал до него. Обряд завершен, и пение посвященных достигает пика.
Он заворачивает липкий от крови труп грешницы в черный полиэтилен и прячет под брезентом в гондоле. Остается дождаться наступления темноты.
Наконец на пол лодочного сарая ложатся млечные полосы лунного света. Долгое, мертвенное ничто звенит в ушах и пенится в жилах. Он вдыхает это ничто. Поглощает его темноту. Позволяет перестроить себя.
Неосвещенная гондола бесшумно скользит по городским каналам — к выходу в лагуну.
Наступает начало конца. Конца, задуманного за шесть столетий до Рождества Христова.
На улицах холодно, темно и пустынно. Всего пять утра, но Том уже час как на ногах, гуляет по величественным мостам города. Местные говорят: лучший способ узнать Венецию — заблудиться в ней. Том на полпути к цели; он только знает, что идет в сторону моста Риальто.
С постели Тома подняла то ли выработанная годами привычка рано вставать, то ли смена часовых поясов, которая сбила внутренние ритмы. А может, и то, что Том по-прежнему пытается понять, отчего прошлым вечером он не пригласил Тину — как ее полное имя? Кристина? — выпить с ним или даже поужинать? Нужные слова, так легко приходящие на ум сейчас, тогда застряли в горле, будто у неопытного подростка.
У подножия моста Том перегибается через перила и смотрит на воду в канале. Голова идет кругом. Ну и пусть, чего, в самом деле, он ожидал от короткой беседы с женщиной в кафе?
Сейчас хорошее время дня, самое то, чтобы освежить голову и посмотреть город. Венеция будто полностью в распоряжении Тома, как на выставке в галерее искусств. А показать Венеции есть что: полторы сотни каналов, связанных четырьмя сотнями мостов. Сто семнадцать обособленных островов. Триста улиц.
Том поднимает голову — он что-то услышал.
Похоже, местные собираются на работу, запускают первые из колес повседневной жизни Венеции. Может, и священники поднимаются на утреннюю молитву.
Отняв руки от холодного железа перил, Том оглядывается. Звук повторяется, на этот раз он больше похож на крик. Голос мужской, язык вроде бы итальянский. Том поднимается на середину моста и тщательно прислушивается, стараясь разобрать слова. Крик идет откуда-то спереди и немного справа.
Том бежит на другой берег.
Пахнет мокрым камнем и гнилыми овощами. Стертые подошвы старых ботинок скользят на булыжниках мостовой.
Том преодолевает еще два моста. Тормозит.
— Эй! Есть кто живой?
— Сюда! Сюда! — зовет кто-то невидимый.
Том срывается с места. Похоже, надо пробежать еще два моста направо.
Уже с вершины второго Том видит зовущего.
Это старик.
Он в белой рубашке, сед, носит помятые брюки.
Сидит на корточках у кромки воды, будто упал или хочет что-то вытянуть из канала.
Вроде небольшую лодочку.
Или сумку, или еще что-нибудь, что обронил в воду.
— Держитесь! Я иду! — кричит Том.
Становится рядом со стариком, лицо которого напряглось, а костяшки пальцев побелели от натуги.
Теперь Том видит, что старик тащит из-под воды нечто тяжелое на перекинутом через перила канате.
— Не мучайтесь, дайте руку, — говорит он старику.
Тот падает назад, ударяясь костлявой спиной о булыжник. В канале слышится всплеск. Старик закрывает лицо морщинистыми руками и принимается рыдать.
Том ободряюще кладет руку ему на плечо — хлопает, сжимает в крепких пальцах. Подходит к краю канала и смотрит вниз.
Понятно, отчего старик впал в такое отчаяние.
На веревке висит изуродованное тело обнаженной девушки.
Тевкр с женой сидят у стен хижины и наблюдают, как над ровной линией этрусского горизонта зарождается осенний рассвет. Лес вдалеке озаряется насыщенным оранжевым, бледно-лимонным и глубочайшим оттенком вишневого. Ни муж, ни жена больше не могут спокойно спать.
Теперь они почти каждое утро встречают так: взявшись за руки и опершись на стену скромного домика, который Тевкр собственноручно построил из тесаных бревен, тростника и глины. Тем не менее жизнь налаживается. Они справились. Справились, как думают, с тем, о чем предпочитают молчать.
Тетия кладет голову на плечо мужа.
— Скоро мы вот так же будем сидеть вместе с нашим ребенком и учить его красоте мира.
Тетия кладет руку Тевкра себе на округлый живот, надеясь, что Тевкр ощутит волшебство момента, когда ребеночек пинает стенки утробы.
Тевкр улыбается. Хотя его улыбка — не проявление отцовской гордости. Это улыбка мужчины, который смело смотрит в лицо неприятностям, ведь еще не рожденный ребенок может быть не его, а насильника.
Стиснув руку мужа, Тетия замечает:
— Гляди, только сосны у священной рощи сохранили зелень. Прочие сгорели по воле богов.
Авгур смотрит в указанном направлении, стараясь не думать о растущей ненависти к ребенку.
— Недавние пожары очищают место для пахоты.
— Ты прорицаешь, муж мой?
Тевкр смеется.
— Это природа, здесь предсказывать нечего.
Обняв мужа, Тетия умолкает. В последние дни вообще, кажется, лучше молчать. Тишина неким образом сплачивает и залечивает раны, о которых ни муж, ни жена говорить не решаются.
Солнце проливает на долину золотистый свет, словно патоку идеального утра. На противоположном холме появляется темная фигура, валуном катящаяся по склону.
Тевкр замечает ее первым. Пристально вглядывается в очертания, щурится, надеясь, что обознался. Вдруг это лишь птица или дикая кошка, чья тень скользит по жухлой траве. Надеждам не суждено оправдаться.
У Тевкра пересыхает во рту.
Тетия выпрямляется и, убрав со лба длинный черный локон, тоже смотрит на склон, залитый теплым светом.
По ту сторону холма стоит лишь один дом. И есть лишь один человек, могущий послать оттуда гонца в столь ранний час.
Тень растет, и в середине долины останавливается.
Тевкр знает, что всадник смотрит на них. Готовится к встрече. Идет за ними.
Всадник на склоне холма — это Ларс. Ларс по прозвищу Каратель, которого больше других страшатся в Атманте.
Есть много причин бояться горы мышц, посланной своим хозяином, магистратом Песной. Во-первых, Ларс убивает людей — казнит во имя местного правосудия. Во-вторых, он людей пытает — и снова же по указанию своего господина. А в-третьих, что, наверное, самое страшное, Ларс наслаждается каждым моментом своей мрачной службы.
Такие мысли кружатся в голове у Тевкра, когда он разумно соглашается с грубым требованием немедля сесть на коня и следовать за Ларсом к магистрату. Также молодой нетсвис думает о самом магистрате Песне, человеке юном и вспыльчивом. Песна разбогател за счет серебряных шахт и старого, как мир, искусства политических игр. Как и всякий политик, по сути своей Песна не тот, кем кажется. Внешне магистрат — благородный, деловой человек и столп общественности. По правде же — буйный в своей похотливости зверь, ненасытно жаждущий власти.
Проведя Тевкра за высокие стены садов при дворе Песны, Ларс провожает его в просторную комнату, где выложенный неизвестным камнем млечного цвета пол кажется бесконечным. Каратель оставляет авгура наедине со слугой — мальчиком столь юным, что бриться он начнет самое скорое лет через пять.
Тевкр чувствует, как сильно бьется сердце в груди, как стучат друг о друга коленки. Столько времени прошло, и он уж думал, что ни его, ни Тетию не свяжут с убийством близ священного круга. Авгур пытается успокоиться, любуясь роскошью дома магистрата. Мебель искусно вырезана из местных пород дерева: что-то сделано из выбеленной древесины, что-то — из мореной. Вдоль стен стоят бронзовые статуи ораторов, рабочих и рабов в полный рост. Утонченные фрески изображают танцовщиков, музыкантов и бражников. В каждом углу — по большой вазе, покрытой черной глазурью и тонким рисунком в виде золотых листьев.
Открываются решетчатые двери, и в комнату спешат двое слуг. Сердцебиение учащается. Слуги приводят в порядок кожаную обивку и подушки на кресле с высокой спинкой — место магистрата.
Входит Песна.
Он высок и красив. На нем длинная белая мантия из мерцающей ткани, названия которой Тевкр не ведает. Мантия крепится на плече серебряной застежкой в форме сжатого женского кулачка. Обут магистрат в сандалии из тончайшей кожи, с серебряными пряжками.
Песна смотрит на Тевкра, затем — недовольно — в бронзовое зеркало, которое держит в вытянутой руке.
— У тебя хороший цвет лица. К моей коже солнце не столь благосклонно: она сохнет, зудит и краснеет. Впрочем, ходить бледным все равно что зазывать белого духа смерти, дабы он скорее свел тебя в могилу. — Песна опускается в кресло. — Что скажешь, нетсвис?
Тевкр отвечает, стараясь говорить как можно увереннее:
— Таковыми нас сотворили боги, и наша истинная природа не нуждается в изменениях. Кроме тех, какие боги нам милостиво предназначили.
— Вот именно. — Песна смотрится в зеркало еще раз и подзывает слугу. — Сегодня же отшлифовать зеркало костями каракатицы и пемзой. Завтра хочу выглядеть как можно лучше.
Слуга выбегает прочь, и магистрат обращает взор на молодого жреца, любующегося бронзовыми статуями.
— Придворные льстиво уверяют, будто у меня за пределами Греции лучшее собрание предметов искусства. Я тут подумал, может, раз в год мне допускать сюда простолюдинов — пусть полюбуются? Как думаешь? Такой шаг поможет заслужить милость богов?
Хоть Тевкра и мутит от такого тщеславия, лучше держать язык за зубами.
— Покровительствовать искусству значит привнести свет не только в наше время, но и в будущее — тем, кто унаследует наши земли. И следовательно, боги могут вознаградить в посмертии за подобное великодушие.
— Отлично. Именно это я и желал услышать.
— Впрочем, если мне простят дерзость, я бы добавил… — Тевкр оглядывается. — В твою пользу будет также собирать предметы, славящие богов, а не только простых смертных.
Песне идея приходится по душе.
— Я приложу все усилия, чтобы украсить дом и такими предметами. Спасибо.
Тевкр решает испытать удачу.
— Моя жена скульптор и будет счастлива посоветовать что-либо или даже изваять нечто по твоему указанию.
Песна отвечает, теперь — раздраженно:
— Ну так пришли ее сюда. Впрочем, вызвал я тебя не для того, чтобы ты расхваливал свое семейное дело, а по более серьезному поводу.
Магистрат встает и по дуге обходит Тевкра, пристально глядя ему в лицо.
У нетсвиса внутри все сжимается.
— Есть затруднения, нетсвис. Требуется водительство и помощь богов.
— Сделаю все, что в моих силах, магистрат.
Песна подходит еще ближе.
— Это хорошо, но только если твои силы достаточно велики. — Песна разглядывает лицо молодого жреца, и Тевкр надеется, что магистрат не увидит в нем страха, ведь Песна ценит страх куда больше почитания. — Этрурия растет, — продолжает магистрат. — Государства на ее земле плодятся, и населения теперь уже почти треть миллиона. Мне нужны новые земли, богатства, возможности, иначе Атманта станет одним из стеблей камыша у реки, тогда как она должна быть лесом, который тянется вдаль, насколько хватает глаз. — Песна не сводит взгляда с лица Тевкра. — Понимаешь, куда устремлен мой взор и как я намерен послужить будущим поколениям?
Тевкр кивает. Тогда магистрат, сменив тон, заговаривает более доверительно:
— Недавно случилось убийство, да такое, что породило множество слухов и грозит породить еще больше.
Сердце Тевкра чуть не останавливается. Он-то думал, беда миновала.
— Жертва — мужчина. Его выпотрошили, как животное: вынули кишки и печень. Полагаю, ты об этом уже слышал?
Тевкр почтительно кивает.
— Мы с тобой, дорогой нетсвис, знаем, что печень — вместилище души. И человек, лишенный печени, лишается посмертия. — Магистрат умолкает, дабы прочесть согласие во взгляде жреца. — Подобное непотребство может вызвать панику в селении.
Впервые за время беседы и на лице магистрата появляется беспокойство. Песна пытается изгнать оттенок страха из голоса.
— Старейшина сказал, что такое мог совершить Аита, господин подземного царства. Возможно ли?
Тевкр видит шанс отвести от себя подозрения и отвечает:
— Возможно. Аита наделен чудовищной силой и души крадет, как только может. Обыкновенно, я бы предположил, что Аита подослал суккуба; демон соблазнил мужчину и похитил душу вместе с семенем, однако…
— О боги, не попустите! — восклицает Песна, вспомнив о собственных слабостях. — Во имя милостивых богов на небесах, не говори таких вещей!
Магистрат приводит мысли в порядок. Изгнав из головы страшный образ, он возвращается к делу.
— Нетсвис, послушай. Скоро мне предстоит дело великой важности, и приступать к нему нельзя, если мы прокляты. Тем более нельзя, если кто-то узнает о наших бедах. Ухватываешь суть?
Тевкр не совсем уверен, что понимает.
— Чего же ты хочешь от меня, магистрат?
Песна взмахивает руками.
— О, откуда мне знать! Принеси жертву богам, сотвори чары, дабы наше поселение осталось чистым и свободным от сплетен. Нельзя, чтобы моим замыслам повредили недружелюбные боги или даже слухи о таковых. Я понятно выражаюсь?
— Что же принести в жертву? Может, трех разных животных — во славу троицы, У ни, Тина и Менрвы?
Песна срывается. Он хватает авгура за грудки.
— Во имя всех богов, жрец, сделай что угодно! Мне еще и думать за тебя? Пожертвуй женщину, ребенка — кого хочешь, лишь бы сработало. — Магистрат отталкивает Тевкра. — Не подведи. Предупреждаю: подведешь меня, и я пришлю к тебе Ларса, а уж он выместит на твоем теле мое недовольство.
На лодке прибывают карабинеры. Молчаливые и суровые под рассветным небом цвета карпаччо.
Молодые офицеры резво натягивают фуражки и, выбираясь на берег, достают из белых кобур «беретты».
Том смотрит, как они огораживают место преступления пластиковой лентой, делают заметки в блокнотах… В общем, работают, как и все полицейские в любой части мира. В Комптоне Том частенько наблюдал, как полиция Лос-Анджелеса разбирается с последствиями очередного вооруженного налета, разборок наркомафий или отчаянных действий простых неудачников.
Старика, нашедшего тело, оказывается зовут Луиджи. Он бывший торговец рыбой, ему семьдесят с гаком, и жизнь его отягощена бессонницей, а еще — скудным знанием английского языка. Оставив Тома возле трупа, Луиджи побежал к ближайшему дому, где чуть не снес дверь с петель, пока колотил в нее, прося вызвать полицию и водную «скорую».
Том опускается на колени перед телом и благословляет себя, по привычке. Хотя у него больше нет власти соборовать усопших, слова приходят сами собой.
— Через это святое помазание по благостному милосердию Своему да поможет тебе Господь по благодати Святого Духа. И, избавив тебя от грехов, да спасет тебя. Аминь.[4]
На вид девушке лет семнадцать, точнее не скажешь — кто-то очень умело поработал над ней ножом. По всему телу десятки, если не сотни ран; кое-где даже вырваны куски плоти. Лицо обезображено. Странно, зачем наносить столько ран? Их так много… На первый взгляд убийца колол в случайном порядке, но нет сомнений: порядок отнюдь не случаен.
— Синьор, пройдемте, пожалуйста, с нами.
Это произнес молодой офицер с рацией в руке — твердым голосом, на хорошем английском. Он не просит, распоряжается. Впрочем, Том, все еще сосредоточенный на творении зла, слышит офицера как будто в гулком тоннеле.
— Синьор, пройдемте!
Тома берут под локоть и помогают подняться. Или удерживают — чтобы не убежал? Догадка ошеломляет Тома.
— Куда мы идем?
— В участок, это недалеко. Возле Риальто. Нужно записать показания.
— Прямо тут нельзя?
Том оглядывается, нет ли поблизости офицера в более высоком звании.
— Синьор, прошу вас, идемте. Много времени это не займет.
Пальцы на локте сжимаются крепче. Профессиональная хватка, убедительная. Казалось бы, не поспоришь.
— Эй! — Том стряхивает с себя руку в белой перчатке, будто грязь, приставшую к рукаву. — Нечего меня хватать. Я хочу помочь и пойду сам.
Все взоры обращаются на них. Подходит офицер постарше, на ходу расстегивая кобуру. Кто-то приподнимает пластиковую ленту, образуя выход с огороженной территории.
Том Шэман начинает жалеть, что так рано поднялся с постели. И вообще, зря он приехал в Венецию.
Майор Вито Карвальо смотрит, как его люди уводят Тома.
Еще одно убийство — совсем не то, чего хотел для себя пятидесятилетний офицер. Он-то перевелся в Венецию, как раз чтобы подобных дел избежать. Прибыл сюда, желая расслабиться, а не зарываться по уши в работу и раскрывать «глухари».
— Что у нас есть? — спрашивает майор двух молодых лейтенантов у кромки воды.
Валентина Морасси и Антонио Паваротти — двоюродные брат и сестра, причем того типа, что происходят из большой семьи и видятся с момента, когда возраст позволяет мальчишкам и девчонкам дружить, не обзывая друг друга вонючками или свиньями.
Вито хлопает в ладоши, чтобы привлечь их внимание.
— А ну, родственники, хватит сплетничать! Быстро доложите обстановку, иначе мой день прожит зря.
Подчиненные отодвигаются, и майор видит тело жертвы — оно уложено на черную полиэтиленовую пленку. Из каждой раны обезображенной массы плоти сочится канальная вода, во всех отверстиях копошатся рачки.
Антонио зачитывает из блокнота:
— Жертва: пол женский, возраст от пятнадцати до двадцати лет. Причина смерти — множественные ножевые ранения… Их столько, что и считать смысла нет.
Антонио лет под тридцать, роста он небольшого, строен и небрит. Целиком и в общем на полицейского не похож — на что, сильно стараясь, и рассчитывает сам лейтенант. Он частенько работает «под прикрытием». Не успел вернуться с очередного задания, и вот новое дело.
Посмотрев на тело жертвы, Вито ободряюще кладет руку на плечо девушки-лейтенанта.
— Все хорошо, Валентина?
— Si. Grazie, майор. — Двадцатишестилетняя девушка-лейтенант прикрывает рот платочком, молясь про себя, чтобы не вырвало. — Scusi. Просто… — Она смотрит в полусъеденные рачками и рыбами глаза убитой. — Просто я прежде ничего такого не видела.
Вито прекрасно ее понимает. До сих пор помнит своего первого утопленника: живот тогда крутило со страшной силой, а сердце и разум переполняли смешанные чувства.
— Такого еще никто из нас не видел, — говорит майор. — Возвращайся в участок, Валентина, запиши все. И постарайся выяснить, кто эта девушка.
Похлопав ее в знак утешения по руке, Вито отходит в сторону. Валентина сгорает от стыда: все-таки она еще недостаточно опытный страж порядка, чтобы забыть потрясение от увиденного и хладнокровно выполнять свою работу.
— Grazie, — благодарит Валентина старшего и покидает огороженную зону. Покидает с достоинством: упругим шагом, высоко подняв голову и расправив плечи. Но это так, на случай, если начальник смотрит ей вслед. А он смотрит.
— У Валентины сестренка примерно тех же лет, — оправдывает кузину Антонио. — Для нее это дело вроде как личное.
Натянув резиновые перчатки, Вито склоняется над трупом.
— Оно и есть личное, Антонио. Ничто не кажется столь же личным, сколь убийство.
— Si.
Вито осматривает раны, десятки десятков ран.
— Cazzo![5] — восклицает он. — Господи, да что с ней такое сотворили?!
— Эксперт уже в пути. Я успел насчитать три сотни ран. Потом приехали вы, и я бросил это занятие. — Неспокойным голосом Антонио добавляет: — Признаться, я забыл, где остановился… Забыл, откуда продолжать.
Вито улыбается.
— Не волнуйся. В деле укажем просто «многочисленные ножевые ранения».
Антонио говорит еще что-то, но майор его не слышит. Девушка — до того, как над ней поработал некий псих, — была симпатичная. Вот если б у самого майора с женой родилась такая же дочка… Не дал Бог счастья.
— Выжди пять минут, позвони Валентине и передай, чтобы в отделении брались за основную работу: пусть проверяют все рейсы из Венеции, билеты на которые покупались незадолго до вылета. Отправьте наряды на железнодорожные и автобусные вокзалы. Внимание обращать на мужчин, путешествующих в одиночку. На любого, кто нервничает или торопится. Обзвоните отели и расспросите портье на предмет ранних выписок из номеров.
Антонио все записывает в блокнот.
— Мы уже отправили поисковые группы. Они ищут окровавленную одежду и нож. — Антонио кивает в сторону канала. — С водой что прикажете делать?
Вито поднимается на ноги.
— Вызывай ныряльщиков, пусть обследуют все до мелочи. Я уже сказал: дело личное.
Когда Валентина Морасси возвращается в штаб-квартиру, в холодной приемной уже сидит отец убитой.
Оказывается, жертву звали Моника Видич. Ей было всего пятнадцать. Она хорватка, приехала в Венецию с отцом. Он ей устроил что-то вроде примирительного турне: отец, сорокадвухлетний Горан, решил после жуткого развода с женой, что совместная поездка за границу поможет дочери свыкнуться с потрясением.
Они вместе сходили на площадь Сан-Марко, а после, за ужином, вдруг рассорились из-за того, где Монике лучше провести каникулы. И Моника убежала. Горан думал, дочь вернется в отель, но когда она не объявилась даже к полуночи, он вместе с консьержем обошел все бары, клубы и заглянул на железнодорожную станцию. В протоколе на столе у Валентины говорится: Горан заявил о пропаже дочери в полицию, однако тело нашли прежде, чем заявление успели рассмотреть на утренней планерке.
Валентина отряжает двух офицеров — мужчину и женщину, — чтобы те сопроводили Горана в морг на опознание. Хотя с первого взгляда на прижизненный снимок ясно: выловленный в канале труп и девочка, которая, улыбаясь и подняв большие пальцы рук, катается на каруселях, — одно и то же лицо. Закончив с опознанием, офицеры проводят Горана обратно в номер отеля и подождут, пока он отзвонится бывшей супруге. Потом, если нужно, вызовут ему психолога и помогут разобраться с бюрократической волокитой, неизбежно возникающей, когда родственник гибнет за рубежом.
Прочие записи сообщают, что бывшего торговца рыбой, нашедшего труп, уже допросили. По пути в комнату для допросов, где ждет второй свидетель, Валентина читает показания Луиджи Грациузо: старик сообщил, что как раз выгуливал пса, когда наткнулся на труп. Тело девушки висело на веревке, переброшенной через перила на берегу канала. Сначала Луиджи решил, будто девушка соскользнула в воду и не может выбраться, застряв наполовину в воде. Но лишь накричавшись до боли в груди и сделав несколько неудачных попыток вытащить ее на берег, старик понял: девушка мертва.
В тот момент подоспел молодой американец — он остался рядом с мертвой девушкой, пока сам Луиджи бегал к ближайшему дому, чтобы вызвать карабинеров.
У двери в комнату для допросов Валентина останавливается и сквозь зарешеченное окошко смотрит на свидетеля-американца. Том Шэман, турист без определенного места жительства. Гм, любопытно. Валентина решает к нему присмотреться. Обычный свидетель, обнаруживший труп, выглядит не так спокойно, как синьор Шэман. Налицо всегда стресс, нервы, депрессия. Голову свидетель, погрузившись в тяжкие мысли, всегда держит низко опущенной.
Этот тип не такой. Он спокоен, тих, даже скучает.
Валентина входит, и свидетель оборачивается в ее сторону. У него блестящие карие глаза, а взгляд не лишен естественной теплоты. Свидетель встает; рост у него высокий. Парень явно из породы людей, готовых при первой же встрече стиснуть вам руку до хруста костей.
— Buongiorno, я лейтенант Валентина Морасси. — Она заглядывает в записи. — Вы Том. Том Шэман.
— Так точно.
— Простите, что заставили вас ждать. Прошу, садитесь. Итальянским владеете?
Он улыбается. Улыбка выходит приятная, легкая. Возможно, это отработанный прием.
— Не достаточно хорошо, чтобы говорить по делу.
— Понятно. Тогда простите мне мой слабый английский.
Том не видит со стороны лейтенанта никакой вины. По-английски она говорит вполне бегло и на вид очень умна. Похоже, котелок у нее, как говаривала матушка Тома, варит прилично.
— Вы на английском говорите как на родном. Учили в школе или за границей стажировались?
Валентина подчеркнуто пропускает вопрос мимо ушей.
— Расскажите, что случилось этим утром? При каких обстоятельствах вы обнаружили труп?
Значит, сразу к делу? Понятно.
— Я просто гулял и вдруг услышал мужской крик. Пересек несколько мостов и наткнулся на старика. Он тащил из воды ту самую девушку. Рядом лаяла собака — его, старика, наверное.
— Терьер. Старик и правда его хозяин.
Интересно, где сейчас пес? Убежал, наверное, домой.
— Старик тащил девушку из воды. Изо всех сил старался. Думал, наверное, бедняжка еще жива.
— А вы?
— Как увидел — сразу понял, что мертва.
— Что потом?
— Вытащил труп на берег, а старик убежал звонить в полицию. Я посидел с ним, пока не приехали ваши, и меня отвели сюда. — Том смотрит на часы. — Это было три часа назад, за которые мне предложили всего одну чашку неважного кофе.
Валентина хмурится.
— Жаль признавать: да, кофе у нас и правда не ахти какой. Однако уверена, вы понимаете, что есть дела поважнее, чем обслуживать задержанных.
— Рад за вас.
Какой острослов! Подобное качество в мужчинах Валентина ценит, но не в тех, кого привели на допрос.
— Моему коллеге вы сообщили, что вы гражданин Америки. Живете в Лос-Анджелесе, а сюда приехали в отпуск?
Том отрицательно качает головой.
— Я не совсем то сказал. Да, я гражданин Америки, но в Лос-Анджелесе больше не живу. И здесь вовсе не на отдыхе — проездом.
— Куда направляетесь? — Валентина чуть перебрала с враждебностью в голосе.
Тома так и подмывает сказать, мол, не ваше дело. Может, объяснить лейтенанту, что он побывал в настоящем аду, из которого только-только вернулся, и прямо сейчас хочет обратно в отель и надолго залечь в ванну?
— Так куда? — повторяет вопрос Валентина. — Куда едете?
— Сам еще толком не знаю. Может, в Лондон. Может, в Париж. Я не видел мир и вот решил исправиться.
Именно так отвечают бывшие заключенные, которые совсем недавно откинулись. Валентина у себя в блокноте делает пометку: вернуться к этому вопросу.
— Так, а Лос-Анджелес? Значит, там вы больше не живете?
— Нет.
— Где же тогда ваш дом?
— На сегодня и следующие семь ночей мой дом — здесь. Дальше видно будет.
— Как вас понимать?
— Буквально. Дом для меня, как в песне поется, это место, где можно снять и отложить в сторону шляпу.[6]
По лицу Валентины заметно: она не в настроении «подпевать».
— Скажите, почему вы покинули Лос-Анджелес, мистер Шэман?
Том откидывается на спинку стула. Разговор предстоит трудный, хотя Том и знал, что избежать его не получится ну никак. Судя по скептическому взгляду лейтенанта, принят будет исключительно правдивый и полный рассказ, который можно проверить. Быть по сему. Том поведает свою историю — по крайней мере, большую ее часть.
— Я покинул Лос-Анджелес, потому что несколько месяцев назад убил кое-кого.
Том пытается говорить обыденным тоном, хотя чувство вины дегтем пристает к каждому слогу произнесенных им слов.
— Если точнее, то убил я двоих.
Путь до дома не близкий, и Тевкр успевает подумать о многом. Их с Тетией не раскрыли, и это хорошо. Ларс не обрушит на них гнев господина — еще лучше. Но как ублажить магистрата Песну? И Тетия…
Их с Тевкром союз под угрозой, да еще эта беременность. Между супругами возникла пропасть, которая ширится день ото дня. Глупо винить в разладе ребенка, однако Тевкр уверен: чем сильнее дитя, тем слабее семейные узы. Как будто ребенок питается чувствами матери.
И почему суждено было настать тому ненавистному дню! Он столько переменил.
Тетия не подпускает Тевкра к себе. Меняется на глазах и постепенно все больше отдаляется от мужа. Не смотрит на него так, что кровь бурлит в жилах и вырывается на волю желание. Изнасилованная, Тетия считает себя грязной, обесчещенной. Порочной. Как бы Тевкр ни пытался сблизиться с ней, он словно оживляет страшные воспоминания.
В мозгу рождается болезненный образ: насильники валят на землю его возлюбленную жену, совокупляются с ней. Лица мужчин искажает судорога плотского наслаждения… О, Тевкр убил бы их снова. С большим удовольствием. Порубил бы на куски еще мельче, чем Тетия, и скормил свиньям.
А ребенок…
Ребенка они хотели очень давно. Ребенок сделал бы семью полной.
Но чей он?
Тевкра?
Или насильника?
Тевкр, похоже, знает ответ, и Тетия тоже. Она молчит, не хочет говорить о том, чье дитя носит в утробе, и потому все становится ясно. Более того, есть знаки, но которым Тевкр отчетливо понимает, кто же отец. Когда ребенок начинает пинаться, Тетия счастливо просит Тевкра прикоснуться к ее животу. Но стоит авгуру приблизить ладонь, как ребенок угомоняется, словно испуганный.
Тевкр грешным делом подумывает: что, если будет выкидыш? Если по воле богов ребенок родится мертвым? Не станет ли это благословением?
На дне долины Тевкр слезает со старой клячи и пытается прогнать мрачные мысли. Осеннее небо уже окрасилось розовыми красками заката, и воздух холоден, как горный ручей. Ощущая вину, Тевкр ведет животное под уздцы в гору, к своей хижине, представляя, как Тетия заботливо хранит золотой очаг их любви. У того самого очага несколько медовых месяцев назад они и поженились — сразу после праздника солнцестояния, когда мед перебродил в благословенную Фуфлунсом[7] медовуху. Отец Тетин привел дочь из своего дома к очагу Тевкра, и невеста была столь прекрасна. Столь совершенна.
Оставив лошадь у коновязи, Тевкр входит в дом.
— Тетия, я вернулся.
Супруга не отвечает. Молча сидит у погасшего очага.
Упав на колени, Тевкр изо всех сил принимается дуть на угли. От хворостин взлетают серые хлопья. Оба супруга знают, что огонь должен гореть постоянно — гасить его запретил живущий в пламени бог.
Тетия гладит Тевкра по спине.
— Я не заметила, как очаг погас. Прости.
Тевкр убирает так и не загоревшийся хворост, кладет на угли ладонь — холодные. Не один час прошел с тех пор, как тепло покинуло их. Очаг мертв.
Это знак, дурной знак. За подобное небрежение к богу, живущему в доме, хозяев накажут. Всенепременно.
Новый день приносит новый рассвет, и новый огонь разгорается в очаге Тевкра.
Однако в жизни авгура все по-старому.
Сегодня они с Тетией не встречали восход. Они даже не спали вместе. Нетсвис пытался затеплить очаг, скармливая свежий хворост голодному рту домашнего божества. Надеялся на прощение и боролся с темными мыслями.
Тевкр смотрит, как жена спит на покрытом шкурами ложе. Длинные черные волосы разметались, будто крылья подбитого ворона. Умиротворенность в лице Тетии влечет и напоминает Тевкру, как сильно он любит ее. Подбросив еще хвороста в огонь, он подходит к ложу. Опускается на него и обнимает жену сзади. Коснувшись округлого живота Тетии, он едва находит силы подавить отвращение и не одернуть руки.
— Тетия, Тетия, ты не спишь?
Жена что-то сонно бормочет в ответ.
— Надо поговорить, — настаивает Тевкр.
Не открывая глаз, Тетия произносит:
— О чем?
Убрав локон с лица жены, Тевкр спрашивает:
— Скажи — обещаю, что все пойму, — от кого ребенок? От меня?
Тетия вздрагивает против воли.
— Разумеется, твой. И мой. Он наш. — И она освобождается от рук мужа.
— Я не о том спрашивал, и ты знаешь, что я хочу услышать. — Тетия вздыхает. — Мне надо знать: ты носишь ребенка от человека, который тебя изнасиловал?
Какое-то время Тетия молчит. Затем, подтянув к груди шкуры, садится на ложе. Прислоняется стройной спиной к холодной стене; волосы черным дождем ниспадают ей на плечи.
— Тевкр, я сама не знаю. — В ее голосе звучит измождение. — Просто вынашиваю ребенка и молюсь богам: пусть он окажется твоим и пусть родится здоровым.
Тевкру этого мало.
— Что, если отец не я?
— Значит, — сердито отвечает супруга, — отец не ты.
Отвернувшись, она глядит на лучики света, проходящие в хижину сквозь плетеные стены. Потом снова смотрит на Тевкра и, протянув к нему руку, говорит:
— Тевкр, это все равно наш ребенок. Мы будем любить и растить его, как своего.
В глазах авгура вспыхивает ненависть.
— Не стану я растить ублюдка от человека, который изнасиловал мою жену! — Он выбирается из постели. — Что пришло со злом, то и приносит лишь зло. Если в тебе проросло скверное семя, мы не можем позволить ему жить.
Лицо Тетии искажается страхом. Она невольно берется за живот и чувствует, как внутри шевелится ребенок. Испуг матери, без сомнений, передался и ему.
— Муж мой, ты в гневе. Не говори таких слов.
Накинув шкуру на плечи, она встает и подходит к супругу.
Тевкр не шелохнется. Он ненавидит себя за гневные мысли и речи. И в то же время знает: он прав. Тетия оборачивает шкуру вокруг мужа, так, что их тела соприкасаются.
— Идем, ляг со мной. Возьми меня, и давай заново познаем друг друга.
Тевкр еще не остыл, но позволяет Тетии уложить себя на постель, целовать, обнимать. Покорно входит в нее. Тевкр послушен оттого, что отчаянно желает Тетию. Отчаянно желает возвращения прошлого — чтобы все стало как прежде. Он обнимает жену так крепко, как ни разу не обнимал. Целует так страстно, что обоим не хватает дыхания. И когда жена доводит Тевкра до извержения семени, оно изливается так сильно, так обильно, как никогда не изливалось.
Окутанные теплым туманом плотского наслаждения, супруги молча решают продолжить. Тетия не признается мужу в терзающем ее страхе — в глубокой, темной тревоге: что, если он прав? Что, если внутри ее вызревает семя зла и порока? А Тевкр не хочет говорить, какое решение принял: ребенка, когда тот родится, он сразу убьет.
Валентина выслушивает рассказ Тома, лишь изредка прерывая его, чтобы задать вопрос, а после выходит из комнаты для допросов.
История просто невероятна.
Из-за разницы во времени с Америкой так сразу и не проверишь, правда ли Том Шэман тот, за кого себя выдает, и правда ли он совершил то, о чем рассказал.
Ну, Google в помощь.
— Что я узнала! Вы не поверите! — Прихватив распечатки из лотка принтера, Валентина спешит к столу Карвальо. — Наш свидетель — которого мы держим в третьей комнате, — он бывший священник. Убил недавно двух человек!
— Священник-убийца?
— Не совсем. Его признали героем.
Вито Карвальо разражается громким смехом.
— Герой? Убийца? Священник? Ничего себе сочетание!
— Что ж, и такое встречается. Взгляните. — Валентина передает старшему распечатки. — Судя по всему, он пытался помешать троим насильникам, напавшим на девушку. Изнасилование предотвратить не успел, но двоих преступников убил. Сам он почти все рассказал, однако я решила проверить, прежде чем делать выводы.
Вито просматривает распечатки.
— Надо же, боец! Такого падре еще поискать. Каков он из себя?
Закатив глаза, Валентина пытается как можно точнее вспомнить внешность свидетеля.
— Рост примерно метр девяносто, вес — килограммов девяносто, может, и больше. Тип он здоровый. Такой стройный, в смысле, накачанный. Лет ему тридцать — тридцать пять.
Оторвавшись от чтения, Вито бросает на Валентину предостерегающий взгляд.
— Но-но! Это священник и к тому же свидетель, а не кандидат на свидание!
— Священник он бывший.
— Зато свидетель настоящий, — отцовским тоном напоминает майор. — И уж тем более не кандидат на свидание. К тому же Интернет — помойка, не забывай. Показания американца надо тщательным образом перепроверить. Поручи это дело Марии Сантанни, она у нас любит работать с деталями.
— Si. — Валентина хватает трубку телефона.
— Да не сейчас. Сначала потолкуем с нашим героическим убийцей-священником.
— Бывшим священником! — напоминает Валентина и спешит вслед за начальником.
В отличие от Валентины Вито Карвальо у входа в комнату для допросов не задерживается. Он распахивает дверь как можно напористее, чтобы свидетель удивился посильнее. Надо же проверить, насколько он нервный.
Том Шэман сидит ссутулившись и положив подбородок на сцепленные пальцы. За торжественным входом майора Карвальо он следит одними глазами, а выпрямляется только при появлении Валентины — просто из уважения. По лицу лейтенанта видно: она проверила показания на правдивость. Впрочем, ничего другого от полицейского ожидать и не следовало. Том лишь надеется, что его наконец-то отпустят.
— Еще раз здравствуйте, — говорит Валентина и представляет старшего по званию: — Это мой начальник, майор Карвальо.
Карабинеры усаживаются за серый стол напротив свидетеля.
— Ему, — продолжает Валентина, — поручено вести дело об убийстве Моники.
— Моники?
Майор заполняет лакуны в осведомленности Тома:
— Моника Видич. Ее отец опознал труп. Монике было пятнадцать лет, и она приехала в Венецию из Хорватии.
— Отец, наверное, убит горем? Бедный человек…
Том вспоминает ужас, который пережил сам, вытащив труп из канала. А Карвальо следит за каждым его жестом, за каждым мускулом у него на лице и изгибом губ.
— Почему вы сразу не сказали, что вы священник? Что совсем недавно оставили сан?
Поерзав на стуле, Том отвечает:
— А смысл? Какая разница, кем я был — священником или финансистом?
Карвальо барабанит пальцами по столу.
— Может, и никакой. Однако уйти в отставку после того опыта, какой пережили вы, — об этом, думаю, стоит поговорить. Не находите?
— Не нашел прежде, не нахожу и сейчас.
Карвальо решает зайти с другого угла.
— Когда я стал полицейским, то разучился верить в совпадения. Для меня перестали быть правдой фразы типа: «Я проходил мимо и вдруг заметил труп». Точно так же мне с трудом верится, будто вы покинули Лос-Анджелес, оставив на американской земле два трупа, чтобы прилететь в Венецию и совершенно случайно наткнуться на другое мертвое тело. Понимаете, к чему я веду?
Том усмехается.
— Да. Отлично понимаю, куда вы клоните. Однако рискну испытать ваше терпение и повторюсь: я и правда совершенно случайно обнаружил погибшую. Спросите того старика — он первым нашел эту девушку, Монику.
— Он-то нашел, — вклинивается Валентина, — но кто оставил? Может, вы?
Том качает головой.
— Вы сами в это не верите. Ни капли. Да, вы делаете свое дело, и вам надо все проверить, но в мою вину вы не верите.
— Хотите обсудить нашу веру? — Опершись ладонями о крышку стола, майор наклоняется к Тому. — Тогда что за человек, по-вашему, мог сотворить такое с молоденькой девушкой?
— Очень неспокойный. Он либо умственно нездоров, либо того хуже. Может, одержимый, во власти сил зла.
— Сил зла? — издевательски переспрашивает Карвальо.
Что-то в тоне майора задевает Тома, и он заводится:
— Я видел много трупов, может быть, даже больше вашего. Слышал исповеди многих серийных убийц, растлителей малолетних и насильников. Говорю вам, тут поработал сам дьявол. Он направлял руку убийцы, как будто был там во всей красе — рогатый и когтистый — и убивал бедную девочку.
Неверие в глазах карабинеров лишь углубляется.
— Ладно, — признает Том, — с рогами и когтями я перегнул. Во всем прочем остаюсь при своем мнении. Сознательно остаюсь.
Тома отпускают лишь к полудню. К этому времени он успевает зверски проголодаться. Надо срочно что-нибудь съесть, иначе голодный обморок обеспечен.
Венеция — не родная ризница, задешево не поешь, на «пайковые» пятнадцать евро не разгуляешься. Придется искать дешевую пиццу, которую в ресторане на Калле-Валларессо точно не купишь.
Официанты скользят между столиками, как будто совершая изящные па некоего кулинарного балета. Глядя на меню в витрине, Том глотает слюнки. Будь у него деньги, он бы зашел и сделал заказ. Начал бы с лосося и меч-рыбы в тартаре с лимоном и базиликом, а потом взял бокал местного «Бароло» и каре ягненка со свежими овощами на горячее.
— Здесь обедали Анжелина Джоли и Брэд Питт, — произносит рядом знакомый голос.
Обернувшись, Том видит Тину, автора статей о путешествиях, с которой познакомился в кафе «У Флорина».
— Это место славится блюдами из морепродуктов, — добавляет она, снимая модные и просто огромные солнцезащитные очки. — А еще — ценами.
Ее голубые глаза сияют блеском.
— Тут вы правы, — постукивает Том по стеклу витрины. — Я могу позволить себе только кофе.
— Вы еще не ели?
— Нет. С прошлой ночи — ни крошки. Может, посоветуете какое-нибудь местечко, рассчитанное на скромный бюджет? Точнее, даже на более чем скромный?
Пристально посмотрев на Тома, Тина предлагает:
— Давайте поступим вот как: занимаем столик здесь; вы берете кофе — на него, вы сказали, раскошелиться можете, — а с меня обед.
Том в ужасе пытается отказаться:
— Нет, что вы! Я не позволю вам…
Однако Тина уже подзывает «вальсирующего» официанта. Похоже, отказа от Тома она не потерпит.
— Lei ha una tavola per due, per favore?[8] — спрашивает она у пятидесятилетней «звезды балета» в белой жилетке.
Тот широко улыбается и отвечает:
— Si, signorina, certo.[9]
Смущенный, Том следует за ними в дальний угол. Стул из-за столика еще не выдвинули, и накрахмаленная салфетка не легла на колени, но Том уже предвкушает незабываемый обед.
— Это невероятно щедро с вашей стороны, — признается он. — И мне ужасно стыдно, правда. Знал бы заранее, что Венеция такой дорогой город, ни за что бы не приехал сюда.
— На самом деле стыдиться надо именно таких мыслей. — Тина видит неловкость, отраженную на лице Тома. — Послушайте, я все равно собиралась тут пообедать. Всякий, кто пишет статьи о путешествиях, просто вынужден обедать в местах дешевых или безумно дорогих вроде ресторанов на Гранд-канале. Будем считать, я на вас ставлю эксперимент.
— «Эксперимент»? Что ж, опытов на мне еще не проводили.
Своим очарованием Том вызывает белоснежную улыбку Тины.
— Взамен, — говорит фрилансер, — вы поведаете свою историю. Кто вы, зачем сюда приехали, что вам нравится или, напротив, не нравится в Венеции. Подобный материал я собираю у тех, с кем встречаюсь во время поездок.
— Ладно, договорились.
Появляется официант — он принес меню, карту вин, оливки и серебряную корзинку с хлебом.
— Впрочем, — предупреждает Том, — мою историю вы вряд ли захотите публиковать.
Бело-голубая лодка мчит Вито и Валентину к моргу больницы Сан-Лазаре. Солнце припекает, и вода в канале пахнет жженой капустой. Рычит и вспенивает бурую воду подвесной мотор лодки, а Валентина, глядя на белую пену, вспоминает: еще час назад она самой себе обещала выпить капучино со льдом.
Они высаживаются на берег у городской больницы, оставив лодку рядом с целым флотом водных «скорых». Суденышки качаются на волнах, мягко стукаясь бортами о старинные швартовые столбы из дерева. У причала на каменных ступеньках сидят парамедики; приспустив до пояса яркие оранжевые комбинезоны, они курят и о чем-то лениво болтают.
Чувствуется затишье перед бурей.
— Эй! — зовет Антонио Паваротти, прибывший пешком. Он бежит навстречу. — Подождите!
Окончательно сбив дыхание, Антонио догоняет майора и кузину. И только в прохладном лабиринте больничных коридоров он наконец может говорить, не задыхаясь.
— Водолазы ничего не нашли. Чуть не гребенкой дно прочесали — полный ноль.
— Ничего? — переспрашивает Вито, который полжизни наставляет офицеров полиции, мол, «нет такого понятия, как ничего», или же когда это самое «ничего» присутствует, то в деле уже кое-что проявляется.
Антонио, который не единожды выслушал лекции майора, спешит исправиться:
— Нашли пару дешевых солнцезащитных очков, имитация «Гуччи», скорее всего — куплены в ларьке у моста Риальто. Есть груды мусора от проклятых туристов и сломанные часы «Суотч», предположительно детские.
Вито качает головой — парень безнадежен.
— Всегда отыщется какая-нибудь зацепка. Покажи часы продавцам, ювелирам — вдруг повезет.
Майор проводит подчиненных в самый конец больницы, где расположен блок, именуемый «Лаборатория патологической анатомии».
— Что говорят эксперты?
— На стене, где подвесили Монику, найдены следы краски — возможно, с бортов той самой гондолы, на которой убийца и привез тело. Краска, правда, черная, а в Венеции все гондолы черные, будь они неладны.
— Образцы отправили в лабораторию?
— Конечно.
— Молодец, Антонио. Туговато без тебя будет. Когда новая операция «под прикрытием»?
— Завтра, майор. — Антонио обеспокоен. — Хотите, попрошу командира подразделения найти мне замену?
Тронутый преданностью паренька, майор отказывается:
— О, нет-нет. Я же знаю, как тебе нравятся задания «под прикрытием». Обойдемся, ведь так, Валентина?
Валентина улыбается.
— Да, так. Будет трудно, но мы прорвемся.
— Тебя, кажется, засылают в коммуну хиппи? — задает риторический вопрос Карвальо. — Впереди несколько месяцев секса, наркотиков и рок-н-ролла. И безумный миллиардер, верящий, будто творит революцию, — в нагрузку.
Антонио мрачно улыбается.
— Кто-то должен делать грязную работу.
Валентина шутливо бьет кузена кулачком в плечо. Наконец они втроем входят в морг, и настроение падает вместе с температурой.
Вито подводит подчиненных к старику, бледная лысина которого говорит о мудрой привычке держаться подальше от жестокого солнца Венеции.
— Офицеры, — представляет Вито, — это профессор Сильвио Монтесано. Профессор, это лейтенанты Валентина Морасси и Антонио Паваротти. Они впервые в морге.
— Что ж, рад оказанной чести, — кланяется Монтесано, и бифокальные очки в проволочной оправе съезжают ему на кончик носа. — Прошу, идемте к холодильнику.
Труп пятнадцатилетней жертвы лежит на стальной каталке и при верхнем освещении кажется начисто выбеленным. Раны приобрели цвет гнилой телятины. Антонио остается невозмутимым, тогда как Валентина спешит поднести ко рту надушенный платочек.
— В принципе, тело недурно сохранилось, — сообщает Монтесано. — Как ни странно, вода замедляет распад. К тому же погибшую доставили к нам оперативно, и процесс гниения не зашел далеко.
Вито кивает, и профессор принимается за отчет. Он раскладывает все по полочкам, так, чтобы молодым офицерам было нетрудно следить.
— Когда тело привезли, мы отправили его в отделение радиологии на КТ. Просканировали тщательнейшим образом — каждые полмиллиметра, чтобы составить двух- и трехмерные проекции, поэтому сейчас имеем очень точные данные относительно каждого ранения. — Монтесано подходит ближе к трупу. — Выявлено два необычных, просто поразительных момента. Первое: смертельная рана на горле. Она представляет собой глубокий надрез, пересекающий плечеголовную — самую крупную во всем теле — артерию. — Указывает на шею Моники с правой стороны. — Плечеголовной ствол разветвляется на сонную и подключичную артерии, обеспечивая приток крови к груди, руке, шее и голове.
Антонио жестом руки обводит прочие раны.
— Так значит, колоть в других местах нужды не было?
— Ну, если говорить об отнятии жизни, то нет. Бить ножом девушку смысла уже не было никакого. Достаточно оказалось пореза на шее. — Судмедэксперт уже хочет двинуться дальше, но не может не поделиться медицинскими познаниями: — И пореза, кстати, весьма необычного. Плечеголовной столб ведь очень трудно достать ножом. Грудина и ключица закрывают его. Обычно если кого-то ранят в шею, то перебивают левую или правую сонную артерию.
Вито заинтригован.
— Результат тот же самый? — спрашивает он. — Жертва истекает кровью?
— Нет, не сказал бы. — Монтесано поправляет очки. — Жертвы подобных ранений обычно гибнут от воздушной эмболии. — Он тревожно оглядывается на Валентину, потому как желает поделиться знаниями, никого не травмируя. — Если шея и голова жертвы выше уровня сердца, то воздух, попадая в тело, проникает в вены — заметьте, не в артерии. Затем прямиком в правые сердечные камеры, где образует пенистую массу, препятствующую работе органа.
— Смерть наступает быстро и безболезненно? — спрашивает Вито в попытке смягчить шок молодой подчиненной, которая наверняка уже представила себе подробную картинку.
— Боюсь, что нет, — сухо отвечает Монтесано. — Смерть далеко не моментальная, и мучения могут длиться несколько минут.
Валентина бела как полотно, однако находит силы задать вопрос:
— Убийца орудовал обычным ножом?
Монтесано вновь прикасается к шее Моники.
— Зависит от того, какой нож вы называете обычным. У этого ножа клинок короткий и толстый. Примерно таким пользуются закройщики ковров и художники. След на коже показывает, что смертельный порез нанесен справа налево. Убийца стоял над жертвой и спереди от нее.
Вито имитирует движение руки с ножом над головой Моники.
— Значит, он, скорее всего, связал ее и уложил на землю. Судя по тому, что порез идет справа налево, можно логично предположить леворукость преступника.
Монтесано усмехается.
— Майор, вы ведь достаточно опытны и знаете: нельзя ничего предполагать.
— Ладно, признаю ошибку. — Улыбнувшись, Вито обращается к своим лейтенантам: — Без всяких предположений давайте сразу примем к сведению тот факт, что восемьдесят семь процентов населения Земли — правши. Поэтому любого левшу сразу берем на прицел и тщательным образом проверяем.
Тут же на тему высказывается Монтесано:
— Прошу также учесть, что леворукость чаще встречается у мужчин, особенно у идентичных однояйцевых близнецов. А также у лиц с неврологическими отклонениями.
— Например? — спрашивает Антонио.
— Эпилепсия, синдром Дауна, аутизм, олигофрения и даже дислексия.
— Очень кстати, — благодарит Вито. — Спасибо, профессор.
— Всегда пожалуйста.
Желая перевести разговор на более понятную, профессиональную тему, Вито интересуется:
— Профессор, вы обнаружили что-нибудь, что бы указывало на время и место смерти?
— Да, обнаружил. Содержимое желудка говорит о том, что в последний раз жертва ела пиццу с морепродуктами. Правда, томатной пасты было больше, чем самих морепродуктов, а значит, блюдо приготовлено в дешевой закусочной для туристов. Я бы сказал, что жертва приняла пищу примерно за два часа до смерти.
— Проверить, — приказывает Вито Валентине.
Лейтенант приподнимает бровь. Список того, что надо проверить, скоро станет длинней Гранд-канала!
Антонио, прикрыв рот ладонью, шепчет кузине на ухо:
— Хочешь, могу проверить сам? Мне завтра отчитываться только к обеду. — И обращается к судмедэксперту: — Время смерти сообщить можете?
— Юноша, — раздраженно отвечает Монтесано, — да вы, похоже, насмотрелись кино или начитались второсортных триллеров. Время смерти определить — не на кофейной гуще погадать. В таких делах, как это, точно определить время смерти невероятно сложно.
Вито спасает Антонио от дальнейшего унижения, обратившись к Валентине:
— Во сколько продавец рыбы нашел тело?
— Где-то между половиной пятого и шестью.
— Вот тебе и отправная точка, Антонио. Найди место, где жертва ела пиццу, затем проверь в показаниях отца время, когда они с дочерью рассорились, и вот тебе «окно смерти». — Он снова обращается к профессору: — Вы упоминали два странных момента. Какой же второй?
Приподняв очки, Монтесано чешет переносицу.
— У жертвы отсутствует печень.
— Что?!
Судмедэксперт произносит слова по отдельности:
— У — жертвы — отсутствует — печень.
— Уверены?
Воззрившись на майора, Монтесано отвечает.
— Разумеется, уверен, — донельзя убедительно произносит он. — Я знаю, что такое печень, и уж поверьте, ошибки быть не может. Печень вырезали.
Том перепил вина. Голова кружится, и по телу разливается приятная истома. Напряжение последних двенадцати часов уходит, и постепенно Том понимает, где он. Лежит на кровати — такой большой и мягкой, на какой не лежал отродясь.
Пахнет цветами: по обеим сторонам от гигантского ложа стоят вазы с лилиями. Слышно, как в ванной журчит вода. Она льется не просто из крана, не в ванну — шумят струи душа, в полную силу бьющие о стены кабинки. Но вот шум стихает, и Том приподнимается. Ему навстречу выходит Тина в банном халате, который для нее явно велик. Сняв резинку для волос, встряхивает белокурыми прядями. Она прекрасна. Смотрит на Тома с такой нежностью, что скованность моментально проходит.
— Идем, — говорит Тина. — Отмоем тебя.
Берет Тома за руку и тянет за собой. Комната покачивается. Свет слишком ярок. Тина ловко щелкает выключателем, и верхнее освещение гаснет. Остается лишь мягкая подсветка от свечей возле мойки.
Том принимается расстегивать пуговицы на рубашке, и Тина целует его в шею. С последними пуговицами она разбирается сама, и рубашка падает на пол. Губы Тома и Тины встречаются. Том чувствует, как Тина расстегивает на нем брюки и те скользят вниз по накачанным бедрам. Тина руками проводит по ногам Тома и чувствует, как под кожей, словно змеи под шелком, перекатываются мышцы. Сердце Тома бьется сильнее, передавая импульсы желания телу женщины. Раздвинув у нее на груди полы халата и ощутив запах, тепло ее кожи, прикоснувшись к ней, Том возбуждается еще сильнее. Чуть отстранившись, Тина целует Тома напряженно и коротко, отчего его губы наливаются жаром. Она трется сосками о его мышцы на груди, и Том начинает мять груди женщины — бережно, словно драгоценный и священный предмет. Он сам не понимает, что сейчас чувствует, да и не хочет понимать. От одного прикосновения к Тине, к ее мягкой и в то же время упругой коже мысли приходят в смятение. Тома, будто в некоем импровизированном танце, закручивает в противоположную привычному сторону.
Позволив халату соскользнуть на пол, Тина держит Тома, пока он освобождается из запутанного узла свалившихся брюк, от нижнего белья, от ботинок и носков. Вдвоем они входят в наполненную паром душевую кабинку, где по коже и волосам ударяют горячие струи воды.
Том что-то хочет сказать, но Тина кладет ему палец на губы и целует. На этот раз более нетерпеливо.
Их танец все разгоняется. Набирает силу неизвестный доселе темп и ритм, который нельзя — да и не хочется — останавливать.
Тина гладит Тома между ног.
Ухватив ее за талию, Том на миг замирает в нерешительности, на перепутье меж двух миров — меж тем, который он оставил, и тем, в который сейчас стремительно погружается, — и тогда Тина впускает его в себя.
Она обхватывает Тома, словно уводя его разум в те дали, о которых он так долго и думать, мечтать не смел. Тина двигается, трется о Тома, обнимая все крепче его мощное тело.
Том грудью чувствует, как бьется ее сердце, чувствует, как глубоко он в нее вошел, как напрягся. Ее пальцы глубоко погружаются в широкую, мускулистую спину, царапая кожу.
Подхватив Тину за бедра, Том поднимает ее, и она коленями стискивает его поясницу. Жмется щекой к щеке, когда по телу пробегают волны оргазмов.
Том прижимает Тину спиной к стенке кабинки и продолжает двигаться с женщиной в одном ритме. Не отрывая губ от ее рта, словно отчаянно боясь упустить нечто важное, если кто-то из них двоих осмелится вдохнуть лишний раз.
И вот оно.
Впервые в жизни, испытывая полный противоречий и удовольствия опыт, Том Шэман отдается — во всей неподвластной себе самому полноте он отдается женщине.
Спустя два дня после разговора с Песной Тевкр наконец принимается выполнять поручение магистрата.
Вряд ли авгур сумеет ублажить богов, ведь он убийца и будущий отец ребенка, зачатого насильником. И все же он постарается вымолить прощение и разглядеть знаки того, что в грядущие месяцы Атманту вновь освятит милость свыше.
Тетия входит в священную рощу вместе с мужем. Трава мокрая от росы, и единственный звук, нарушающий тишину, — это шорох двух пар сандалий да щебетание птиц в безлистых ветвях.
Тевкр собирается принести богам необычную жертву. Прощение требует чего-то большего, нежели забитый скот.
И Тевкр задумал особую церемонию собственного очищения. Острым концом посоха он очерчивает круг, который охватывает не его одного, но и Тетию. Достав ритуальный нож, авгур протыкает им себе кончики пальцев на левой руке. То же проделывает с левой рукой Тетии и смотрит в небо.
— Мужчина и женщина, сплоченные воедино деянием нашим, сплоченные кровью других, что мы пролили, и кровью своей, что мы проливаем.
Соприкоснувшись окровавленными кончиками пальцев, Тевкр и Тетия расходятся по линии круга. Затем вновь встречаются.
Вместе становятся на колени и вырывают в земле яму, в которой Тетия разводит огонь. Ревущее пламя послужит данью богам, а жрецу и его супруге — маяком в покаянном странствии во тьму. Супруги устраиваются по разные стороны от огня, и Тевкр разворачивает принесенные священные травы и пищу в подношение богам, крошит в растущие языки пламени белену. Тетия тем временем расставляет на земле кувшины с водой, вином и маслами, благословленными авгуром, и красноглиняные чаши для ритуала.
Восходящее солнце вдруг прячется за тучей. Дурной знак, посланный Апулу,[10] богом солнца и света. Леденящее кровь напоминание об очаге, затухшем с попустительства Тетии.
Супруги выпивают по глотку вина, и авгур проводит в небе и на земле линии: с севера на юг и с востока на запад.
— Мои лицо и спина… — Он вытягивает руки. — Мои лево и право…
Ему надо разделить небо, чтобы отметить положение шестнадцати небесных чертогов божеств.
Наконец молодой нетсвис, обернувшись лицом на восток, падает на колени.
— Я Тевкр, сын Венси и Ларкии. Я ваш голос и ваши уши на земле. Великие боги востока, милосерднейшие из богов, к вам взываю. Простите меня, мою супружницу и сотрите из вашей божественной памяти наши деяния. Защитите добрые души Атманты. — Он смотрит на Тетию сквозь пламя костра. — И я смиренно благодарю вас за то, что мы с супругой все еще вместе, свободны и счастливы.
Ребенок в утробе у Тетии начинает пинаться.
Склонив голову, девушка прижимает ладони к животу. Дитя бьет изнутри сильнее и быстрее, чем прежде. Закрыв глаза, Тетия надеется, что боль скоро пройдет.
Тевкр ничего не замечает, церемония поглотила его.
В потемневшем утреннем небе гремит гром. Но не тот, что возвещает о важном событии, не тот, которым боги предупреждают людей. Сейчас боги гневаются. На верхушках деревьев надрывно каркают вороны.
Сверкает молния.
Небо раскалывает ломаная линия. Бьет прямиком из десницы Тина, главы богов. Бьет, благословленная советом старших божеств и божеств скрытых. Гневаются все до единого небожители.
Тевкр с женой прикованы к месту, и авгур клянется не потерять присутствия духа. Только не сейчас, когда от него зависит так много.
Он высыпает в костер еще пригоршню сушеной белены. Ее частички вспыхивают мелкими искрами и тут же гаснут. Вдохнув аромат травы вместе с дымом, Тевкр ощущает, как от висков, ото лба и от плеч уходит все напряжение. Боль у Тетии в животе усиливается, но она стойко выполняет свою часть церемонии: дрожащими руками льет воду в глиняную чашу. Тевкр погружает пальцы в жидкость и стряхивает капли в огонь.
На горизонте, словно призраки, собираются черные тучи. Ветер шелестит сухими листьями на ветвях окрестных деревьев.
Тевкр наливает вино в керамическую чашу на длинной ножке. Делает над ней пассы рукой, обозначающие четыре небесные стороны света, и пригубливает темно-красный напиток. Темно-красный, будто кровь из ран убитого насильника…
— Небесные боги, благородно правящие нашими недостойными жизнями, к вам взываю: явите милость.
Дрожащей рукой жрец добавляет в вино масло валерианы. Мощный наркотик еще больше укрепит его дух. Поможет открыть внутреннее око. Сделав глоток эликсира, авгур подбрасывает в костер хвороста.
Вновь гремит гром, на этот раз громче и намного страшнее.
Тевкр — то ли от страха, то ли повинуясь инстинктам — разворачивается лицом на запад, где обитают самые жестокие боги. Ждет.
И вот оно. Из внутренней темноты является бешеный хоровод демонов. Аита, царь подземелья, в боевом шлеме из черепа волка. Харун,[11] синекожий крылатый демон. Ферсипнея,[12] царица подземного мира.
Они кружат вокруг Тевкра, пролетают сквозь него, покушаясь на храбрость и чистоту разума.
Позади жреца над холмом разносятся громовые раскаты. Ветвистая молния разрезает почерневшее небо.
Демоны заходятся в едином неистовом вопле и пропадают, оставляя по себе кроваво-красную дымку. Однако это не все.
Что бы их ни прогнало — нечто гораздо более страшное, — оно по-прежнему здесь.
Огонь священного костра разгорается в полную силу. Оранжевые языки пламени рвутся в небо. По одну сторону от них Тевкр беснуется, как одержимый. По другую — Тетия лежит без движения. Боль невыносима; ребенок мечется внутри, словно маленький демон.
Демон!
Больше никак ребенка не назовешь. Чем сильнее боль он чинит своей матери, тем чернее становится небо и тем страшнее громовые раскаты.
Тевкр кричит и колет, рубит, роет землю ритуальным ножом, словно пытается что-то убить.
Тетия ожидает увидеть у ног мужа красное месиво глины, однако замечает отчетливый символ: овал, разделенный на три части. И все они испещрены сотнями следов от удара ножом, похожих на извивающихся змей.
Тетия через силу поднимается на колени. Сердцем чувствует, что муж в опасности. Завершив ритуал, он оборвет свою жизнь.
Ребенок!
Тетия ужасается догадке, но сознает: всему виной ребенок. Он желает авгуру смерти.
Сквозь пламя Тетия видит, как сверкает нож Тевкра. Лицо мужа искажается болью, словно каждый нерв у него в теле горит. Прогнавший демонов бог является Тевкру, раскрывает свою волю.
А Тевкр больше не может.
Ребенок пинается — столь яростно, что из горла Тетии вырывается крик. Дыхание перехватывает. Тевкр тем временем встает на ноги и бьет себя по вискам, словно пытаясь прогнать из головы страшные видения. Боль никак не уймется.
Увидев на земле символ, Тевкр делает шаг и вновь ударяет себя.
Сердце Тетии рвется к нему. Жена хочет к мужу, хочет обнять его. Отдать любовь, защитить.
Ребенок пинается, да так яростно, что Тетию рвет. Остается только смотреть, как Тевкр падает на колени. Младенец словно бы двигается в согласии с авгуром, как будто один передает другому свою боль через Тетию.
Собрав остатки воли, Тевкр поднимается. Идет к костру, похожий на утопающего, что тянется за веревкой.
Внезапно в середине спины у Тетии взрывается боль, какой она прежде не испытывала. Болит там, докуда младенец раньше не доставал.
Тевкра шатает, его словно отталкивает от огня.
Тетия хватает ртом воздух. Ребенок бьет по всему — по ребрам, желудку и по спине.
Тевкр издает рык.
Протянув руки к небу и широко раскрыв глаза, он бросается прямиком в центр священного пламени.
Первый секс подарил странные чувства. Еще больше их принесло первое пробуждение с женщиной в одной постели.
Лежа на гигантской кровати в номере Тины Риччи и глядя в потолок, Том Шэман познает новый мир.
В голове каша. Полнейшая сумятица.
Надо срочно пойти прогуляться. Глотнуть свежего воздуха и прикинуть, что к чему.
И пока Тина сладко спит на смятых простынях, Том берет одежду и крадется в ванную, где одевается при светильнике над зеркалом.
Выйдя из номера и тихо закрыв за собой дверь на ключ, он впервые с момента, как нашел труп Моники Видич, свободно выходит на улицу.
На часах уже девять утра. Том и не помнит, когда в последний раз столь рано ложился и поздно вставал.
Утреннее солнце щедро одаривает землю светом, и температура в самый раз — двадцать шесть градусов по Цельсию. Куда бы ни взглянул Том, везде за столиками кафешек мужчины и женщины пьют кофе, едят круассаны и читают газеты. Кажется, будто мир нарочно создан, чтобы люди жили в нем парами.
Том идет вдоль бассейна Сан-Марко. Отсюда открывается лучший вид на канал во всей Венеции. В воде маневрируют, сражаясь за место, суденышки всех форм и размеров: гондолы, паромы, лодки торговцев, катера карабинеров и трамвайчики-вапоретто.
Том готовится повернуть налево, в сторону понте-деи-Соспири, но замечает похоронную гондолу. Украшенная цветами лодка медленно идет в сторону исторического кладбища на острове Сан-Микеле. Мысли тотчас обращаются в сторону Моники и чудовища, которое лишило девушку жизни.
Нет, сейчас не время думать о смерти.
Том мысленно возвращается к Тине. Всего несколько дней назад он и знать не знал о ней, и вот теперь эта женщина занимает главное место в его жизни.
Она первая, с кем он переспал. Невероятно.
Для самой Тины прошлая ночь, конечно, не многое значит. А вот для Тома станет настоящей вехой в жизни. Надо лишь понять, какой именно?
Той, которой надо гордиться? Или той, о которой лучше не вспоминать?
Том запутался. Годы службы в католической церкви не могли не сказаться. Как теперь относиться к простым радостям жизни? Особенно к сексу?
Как и многие священники, он старался не думать о близости с женщиной. И как многие коллеги, частенько давал слабину.
В такие моменты Том воображал отношения, которые начнутся неспешно, с теплой дружбы. Теплота постепенно перерастет в страсть, и кончится тем, что Том потеряет девственность по пьяни, как неопытный подросток.
Тут же он сам себе напоминал, что толком никогда не напивался. Так, слегка. Становился раскован, но не настолько, чтобы утратить контроль над собой.
А теперь? При ярком свете утреннего солнца — что ему думать?
Будет ли продолжение? Желает ли его Тина? И чего хочет сам Том?
Ответов он не находит. Запутался чудовищным образом. Ведь годы провел, давая советы мирянам о том, как строить семейную жизнь. О безнадежный незнайка!
Но сейчас — никаких сожалений. Никаких. Что бы ни случилось дальше, это лишь часть новой жизни нового Тома Шэмана. Человека, который накануне вечером впустил в свою жизнь совершенно незнакомую женщину. И, отдав ей самое драгоценное из того, что осталось, позволил быть важным героем в своей новой истории.
Надолго ли?
Этим вопросом и задается Том по пути обратно в отель.
Завернувшись в кокон одеяла, Тина Риччи сонно косится на приоткрытую дверь спальни.
Том чуть-чуть не успел проскользнуть в комнату незамеченным.
— Прости. Не хотел будить тебя.
Она с трудом произносит в ответ:
— Эхмммм… привет. Я думала, ты ушел.
Том осторожно подходит к кровати.
— А разве я должен был уйти?
— Нет, не должен, — говорит Тина и тут же поправляется: — Если, конечно, сам не хочешь этого.
— Не хочу.
— Тогда давай обратно, — хлопает она по остывшей половине кровати. — Покажу тебе, что на самом деле значит «заутреня».
Том протягивает коричневый бумажный пакет.
— Я кофе купил с круассанами. Моя скромная благодарность за вчерашний обед.
— Здорово! — Поправив подушки, Тина садится. — Но учти, я очень сильно голодна. Вчера мы пропустили ужин и потратили уйму калорий. Потребуется гораздо больше того, что у тебя в пакетике.
— Заметано.
Достав стаканчики с кофе, Том разрывает пакет с круассанами и раскладывает бумажную салфетку, чтобы не накрошить на постель. По лицу сразу видно, что ему неловко и что он хочет перевести разговор на тему вчерашней ночи.
— Слушай, — смущенно произносит он, — я в этом деле совсем еще новичок. Прости, если говорю всякие глупости… Или, наоборот, не говорю того, что надо.
Приняв стаканчик с кофе, Тина успокаивает его:
— Том, правил нет. Говори что хочешь. Что в голову приходит.
Однако прямо сейчас сказать то, что пришло в голову, ой как непросто.
— Ладно, тогда помоги. Скажи, что ты чувствуешь? По-твоему, что между нами?
— Ты милый, — отвечает Тина и, чуть помолчав, добавляет: — И особенный. Не потому, что ты был священником, а вчера мы с тобой трахнулись… — Сказав так, Тина спешит поправиться: — Прости! Я не то имела в виду. Не трахнулись, а… — Теперь ей самой неловко. — Ты особенный, потому что хороший. Честный. Классный. Думаю, будет здорово узнать тебя поближе, узнать по-настоящему.
— Спасибо. Надеюсь, время у нас на это будет.
— А ты? — проказливо спрашивает Тина. — Так просто от ответа не уйдешь. Что ты чувствуешь?
В окно светит солнце. С улицы доносятся голоса и смех венецианцев. Мир кажется совершенным.
— Полноту, — отвечает наконец Том. — Благодаря тебе я чувствую себя невероятно цельным.
Тетия вытаскивает мужа из огня.
Лицо Тевкра сильно обожжено, и Тетия боится, как бы он не утратил зрение. Убрав с лица супруга мелкие горящие угольки, она выводит его из рощи, зовя на помощь.
Навстречу, вниз по холму бежит отец Тевкра, Венси.
— Что? Что случилось?!
Колени у Тетии подгибаются от тяжести мужниного тела. С большим трудом она объясняет:
— Он… упал в священный костер… мы творили прорицание… для магистрата Песны. Посмотри, что у Тевкра с глазами!
Наклонившись к лицу сына, Венси видит у него на щеках, в глазницах и на веках страшные ожоги.
— Тевкр, ты поправишься. Я помогу.
Подхватив сына на руки, он несет его, словно малое дитя, ссадившее коленку.
Совсем недалеко от рощи дом Латурзы-целителя. Старик как раз стоит у двери хижины, попивая вино и наблюдая, что творится вокруг. Заметив Тетию и Венси с Тевкром на руках, он велит:
— Несите его в дальний конец дома. Уложите близ очага.
Пригнув голову, Венси вносит сына в хижину. Тетия входит следом. Никто не знает точно, сколько Латурзе лет, однако ходит слух, будто за исключительные способности к целительству боги продлили срок пребывания лекаря в земной юдоли.
Беззубый старик еще не достиг ложа, на которое уложили Тевкра, а уже отрывисто командует:
— Тетия, полей мне воды на руки. Быстро!
Жрец стонет, вцепившись себе в лицо.
— Тевкр, Тевкр, послушай! Убери пальцы от лица и дай тебе помочь.
Видя, как Латурза умоляет Тевкра отнять руки от лица, Венси опускается на колени подле сына и делает то, чего не делал с тех пор, как Тевкр был еще совсем мальчишкой: берет сына за руки.
— Сын мой, Латурза поможет. Доверься ему. Выполняй его просьбы, пусть он творит свои чары.
Целитель меж тем ходит из одного угла хижины в другой, собирая ткани, масла и травы. Тетия льет Латурзе воду на руки, после чего тот вытирает их о полоску грубой ткани, не переставая просить у богов вспоможения.
Втирает в лоб Тевкра настойку аронника, чтобы снять боль. Укладывает ему на лицо мокрую овечью шерсть и велит Тетии следить за ней.
— Когда шерсть станет теплой на ощупь, сними ее, выжми, намочи заново в чистой воде и клади обратно на лицо Тевкра.
Тетия принимается усердно исполнять приказ лекаря, а тот ищет свои инструменты — выкованные из серебра и благословленные Тевкром и его предшественниками. Полки в доме целителя забиты солью, чесноком, листьями руты, побегами сабины и еще много чем. Только вот инструментов найти он не может. Стал забывчив.
— Раны гневаются, — сообщает Латурза Венси, как и велит обычай испрашивать на все дозволения у главы семейства больного. — Возноси свою молитву, проси прощения, чтобы ярость их остыла.
Наконец Латурза находит то, что искал. Деревянный ящичек с серебряными щупами, ножами и щипцами.
— Тетия, оставь на время шерсть и налей кипятка вон в ту металлическую чашу.
Он выгружает инструменты в чашу, и Тетия обдает их кипящей водой.
— Закончила? Теперь слей воду и передай инструменты.
Медленно целитель приподнимает обожженное веко. Пепел и осколки от головешек вонзились в зрачок, и Латурза бережно извлекает их из глазного яблока щипцами, моля богов укрепить его пальцы. Тевкр дергается.
— Крепись, юноша! — взывает лекарь. — Венси, прошу, держи его за голову. Сейчас никак нельзя ошибаться.
Отец сжимает ручищами голову сына, пока Латурза вытаскивает из опаленных глаз то, что туда попало. Тевкр от боли судорожно дергает ногами.
К ночи глаза полностью прочищены.
Латурза вновь накладывает на лицо Тевкра влажную шерсть и поит снадобьем из валерианы и граната. Оба — и лекарь, и больной — измождены.
— Пусть спит, и спит долго, — шепчет Латурза Тетии. — Мы с Венси уйдем, а ты оставайся. Не забывай отжимать и смачивать шерсть. Поняла?
— Все сделаю, как ты сказал. Я не сомкну глаз, пока не позволишь.
— Молодец, дочка. — Лекарь бросает взгляд на отца Тевкра. — На рассвете я сделаю припарки из пиретрума и кое-каких эфирных масел. Ближе к ночи дам тебе масло вьюнка, его следует втирать в кожу. Позже, если гнев ран совсем стихнет, заберешь мужа домой.
Венси, до того сидевший подле сына, привалившись к стене и подогнув колени к груди, встает. Хрустят старые суставы.
— Я благодарен тебе и завтра принесу плату за труд.
Латурза отмахивается.
— В том нет нужды. Я единственно желаю, чтобы юный Тевкр поправился. Как и я, он избран богами служить людям.
Суровое лицо Венси становится вдруг растерянным.
— Скажи, слуга Туран,[13] великой богини здоровья и любви, станут ли глаза моего сына служить ему и впредь?
— Мой старый друг, это уже в руках Туран и прочих богов. Я лишь сделал все, что мог, нам остается молиться и приносить жертвы.
Завершив многочасовой пир, Песна с ближайшими друзьями удаляется в баню, где их тела омывают и умащают маслами наложницы да слуги.
Большей частью приближенные Песны — дураки, которых магистрат терпит лишь потому, что дураки они красивые. Кое-кто из них, правда, дурак до мозга костей. Ларс например. Начальник стражи, нехватку ума он восполняет жестокостью и всегда старается ее проявить, если надо покарать кого-то по приказу хозяина.
Умные же вроде Кави — большая редкость в окружении Песны. Они тихи, задумчивы и зря болтать не любят. Сегодня Кави пил меньше других. Его в дальнем углу, отдельно от общей компании, омывают два мальчика — самые красивые из всех, кого Песна когда-либо брал к себе в дом.
— Если я не стану больше закатывать пиры, как прежде, — изрекает магистрат, — то есть опасность, что на посмертие мне останется чересчур много богатств.
Холуи льстиво смеются.
— Возможно, есть посмертие после посмертия? — предполагает Герка, женщина из селения, постоянная гостья в постели магистрата. Говоря, она теребит заплетенные в косу волосы. — И если я права, то тебе придется кстати совет умерить расточительность, дабы бесконечно наслаждаться жизнью, к которой привык.
Сбросив мантию, Песна ступает в дымящуюся воду рядом с Кави.
— С каких это пор женщина дает мне советы? Тебе же я велю: употребляй свой рот, исключительно чтобы ублажать мой фаллос, а не на то, чтобы выставлять напоказ собственную глупость.
Песна знаком подзывает служанку и приказывает:
— Принеси вина. Холодного. Из бродильни, что под внутренним двором. И горе тебе, если оно теплое. — Ларс выплеснет его на тебя.
Обнаженная служанка бросается исполнять поручение. Когда она пробегает мимо Ларса, начальник стражи шлепает ее ручищей по ягодицам.
Отослав прочь купальщика, Кави поворачивается спиной к остальным гулякам.
— С юга доходят тревожные вести, — говорит он.
Песна легонько проводит ладонью по воде.
— Из Рима?
— Нет. Скорее о самом Риме.
— Не понимаю.
— Многие наши князьки полнятся страхом перед Римом. Людей, обладающих властью и озадаченных целью, влечет в Тиберию. Утверждать что-либо еще рано, однако наши заносчивые землевладельцы требуют больше власти. А это угрожает твоим собственным замыслам расширить влияние.
Песна задумывается над новостями.
— Рим не намного больше нас и все же неким образом притягивает к себе алчных людей. Его жители вскормлены не молоком, а кровью. Когда-нибудь власть римлян вырастет непомерно, и нам надо постоянно оглядываться на них.
— Ты, как всегда, мудр, магистрат. Возможно, следует употребить сей страх перед Римом, дабы достигнуть наших целей — заселить земли и расширить влияние на севере.
Песна игривым тоном упрекает друга:
— Моих целей, Кави, моих. Не забывай своего места в моей грандиозной схеме.
Кави обижен.
— О, да будет тебе. Я же просто ворчу. — Песна ободряюще смотрит на Кави. — Ты прав. Страх хорош, когда надо кого-то подчинить.
— Есть новости от Кэла?
Магистрат улыбается.
— Он скоро прибудет сюда. Наш друг-мореплаватель имеет при себе столько серебра, что может купить весь мир, не говоря уже о маленьких его кусочках, потребных мне. — Песна обнимает Кави за плечи. — Напишешь убедительные письма влиятельным людям в соседних городах от моего имени?
— К закату оставлю черновики.
— Молодец. Но… Моя глотка изнывает от жажды, а член просит положить его в нежный рот прелестной наложницы. Скажешь еще что-нибудь, прежде чем я отправлюсь ублажать этот важнейший орган тела?
— Еще вопрос — и у меня все.
— Ну что? — устало спрашивает Песна.
— Один из старейшин передает, что твой нетсвис ослеп.
Магистрат в недоумении мотает головой.
— Ослеп? Провидец, который не может видеть? Вот это шутка богов. Что с ним случилось?
— Говорят, упал в священный костер, пока творил обряд прорицания по твоему указу.
Служанка приносит напиток, однако Песна резко велит ей:
— Оставь вино и уходи. — Ждет, пока девушка уйдет и говорит: — Дурной знак. Я велел нетсвису просить богов, чтобы те заткнули болтливые рты. И никак уж не давать еще больше пищи для сплетен. Да проклянут боги его тупость! Что теперь делать с этим авгуром?
— Поддержи его или казни. Меж этих двух деревьев пахоты нет.
Наливая себе вино, Песна обдумывает слова друга.
— Хорошо. Завтра — на свежую голову и опорожнив чресла — я решу, как быть. А теперь, друг мой, умоляю, молчи. Хватит вестей. — Магистрат кивает девушке, дожидающейся у двери. — Моя похоть взывает к удовлетворению.
Тевкр бредит. Он кричит, называя поименно демонов, о которых ни Тетия, ни Латурза прежде не слышали. Боль пылает в теле жреца, она горяча, словно пламя. Остра, как иглы, пронзающие глаз. С помощью Тетии Латурза прижимает Тевкра к ложу и поит новой порцией настоя. Держит юношу, пока тот не унимается и не соскальзывает в тихую заводь бессознательности.
Много часов проходит с рассвета, прежде чем наступает улучшение. Целитель, похоже, доволен тем, как юный авгур справляется.
— Боги забрали ярость из его ран. Останутся шрамы, будто царапины от звериных когтей.
— А зрение?
— Милая моя Тетия, о зрении говорить еще рано. Я вытащил у Тевкра из глаз угли и щепки. Если же небесные боги пожелают, чтобы Тевкр прозрел, то так оно скоро и будет. — Целитель берет нежные, гладкие руки Тетии в свои жилистые ладони. — Твоя любовь к мужу должна умилостивить богов. Не береги ни капли от нее, отдай все, что есть в тебе душевного и женственного на лечение и успокоение мужа. Его тело болит, но болит и дух, и душа.
Тетия кивает.
— Я навсегда перед тобой в долгу.
Встав на ноги, Латурза хлопает девушку по плечу.
— Тогда, надеюсь, мне позволят прожить еще, чтобы я увидел, как явится на свет твой ребенок.
Тетия невольно кладет руку себе на живот.
— И запомни: заботиться надо не только о муже. Помни о себе и о ребенке, — добавляет Латурза, принимаясь за припарку из пиретрума.
Припарка воняет еще хуже, чем серные ванны, которые так обожает мать Тетии. Девушка морщит нос.
— Надеюсь, — говорит она, — польза припарки столь же велика, сколь и ее вонь. Зачем она?
Латурза смеется.
— Ну, тебя лекарство вывернет наизнанку — так оно вредно, если принять внутрь. И вместе с тем вытянет огонь из ожогов. Я более не смею давать Тевкру валериану. Эта припарка поможет удержать его в целительных объятиях сна.
Убрав с лица авгура клочки шерсти, Латурза легонько смачивает ему глаза припаркой.
— Раны, что получил твой муж, похожи на те, что бывают на полях брани. Когда тело ранено, оно производит собственное лекарство — то устремляется по жилам и губит боль. Правда, лишь на короткое время: стоит телесному снадобью иссякнуть, как приходит ужасная агония. Пиретрум смягчит лихорадку Тевкра.
Тетия по-прежнему морщится от вони.
— Надеюсь, поможет.
— Поможет-поможет, дитя мое. Теперь, извини, мне пора. У одной пары приболел новорожденный, и я обещал прийти осмотреть его.
Тетия нежно касается его руки.
— И снова спасибо тебе.
— Да не стоит. Пока, думаю, тебе лучше всего прилечь возле мужа и немного вздремнуть. — Лекарь наклоняется к Тетии и шепчет: — Ребенку сон тоже не повредит.
Тетия с улыбкой смотрит в спину уходящему Латурзе. Ей и правда не помешает соснуть. И еще ради мужа она обязана терпеть вонь припарки. Утерев Тевкру лоб, Тетия смачивает ему губы свежей водой. Потом ложится рядом и целует во влажные губы. Закрывает глаза и молит богов о скорейшем выздоровлении Тевкра.
И только она успевает погрузиться в волшебный промежуток между явью и сном, как вдруг…
Тевкр хватает ее за горло.
Сжимает пальцы так сильно, что невозможно вздохнуть.
Тетия брыкается, толкает мужа, пытается отвести от себя его руки. Ничего не выходит.
— Изыди! Изыди! — кричит Тевкр. — Демон тьмы без имени! Я изгоню тебя!
Тетия хватает ртом воздух.
— Надо убить его. Я должен! — Тевкр давит еще сильнее, выжимая из Тетии жизнь.
Тетия лягается. Задевает что-то мягкое. Снова пинает. Нога попадает в очаг и раскидывает угли.
Накатывает темнота.
Тетия теряет сознание.
Сквозь туман она видит руку Тевкра, обезображенное лицо и прикрытые припаркой глаза.
Сознание гаснет.
К тому времени, как они кончили заниматься любовью, кофе уже к питью не пригоден, а выпечка не способна утолить зверский голод. Том с Тиной наскоро принимают душ и, спустившись в роскошный обеденный зал, просят администрацию немного повременить с окончанием времени завтрака.
На обшитых дубовыми панелями стенах висят великолепные картины маслом, глядя на которые Том не забывает уплетать фрукты, копченого лосося с омлетом и запивать все это таким обилием сока, что хватило бы наполнить лагуну.
— Итак, мой милый пишущий друг, что можешь ты мне поведать о Венеции?
Тина смотрит на Тома по-над чашкой.
— Ты перед отъездом не прочел справочники?
— Ну, кое-какую чепуху пролистал.
— Но-но! Статьи о путешествиях — не чепуха! Я этим на жизнь зарабатываю.
— Прости, забыл. Но ты все равно расскажи что-нибудь, устрой мне ликбез.
— Так и быть. Венеция — второе мое любимое место после Рима. Серениссима[14] столько всего дала миру: Марко Поло, Каналетто, Казанова, Вивальди, Рыжий священник… — Тина смеется. — Знаменитых венецианцев перечислять можно до бесконечности! Это место подарило нам такие прекрасные слова, как «мандолина», «чао!», или страшные вроде «гетто» и «арсенал». Однако больше всего Венеция нравится мне за то, что время здесь остановилось. По улицам не ездят машины, над головой не нависают провода, и нигде не видно мрачных вышек сотовой связи. Будто ныряешь в прошлое на парочку сотен лет.
— Ну, тогда за путешествия во времени, — поднимает Том бокал с соком.
— За них.
Они чокаются, и Тина, пригубив напиток, спрашивает:
— Ты помнишь что-нибудь из прочитанной чепухи?
Том на время задумывается.
— Кое-что. В самом начале здесь были только вода, топи, простые рыбацкие бухточки и всякое такое прочее. Затем, в середине первого века, пришел старик Аттила, привел своих гуннов, и люди, следуя за ним, расселились по окрестным островам.
— Сколько всего островов? — спрашивает Тина тоном школьного учителя.
— Много.
— Около ста восемнадцати, — смеется Тина. — Или ста двадцати. Сами венецианцы точнее не скажут.
— Я же говорю, много.
— Главным поселением стал Торчелло. Сама Венеция из себя ничего не представляла в плане политики, пока в Торчелло не разразилась эпидемия малярии. Люди тогда перебрались на Риальто.
— В седьмом веке?
— В восьмом. Венецианцы назначили первого дожа — это своеобразный квазирелигиозный лидер, избираемый на демократической основе. Итак, примерно в семьсот двадцатом году образовалось местное венецианское правительство. Система исправно работала, пока не началась большая эпидемия чумы, которая и подкосила ее. Венецианцы резко ударились в религию, а после, как истинные итальянцы, пустились во все тяжкие. Потакали своей похоти и заодно развивали искусство. Позже, в восемнадцатом веке, бесконечным оргиям — очень нетактично — положил конец Наполеон.
— Поразительно. И тебе не надоедает писать о путешествиях? Ты могла бы работать гидом.
— Спасибо. — Тина промокает губы салфеткой. — Предлагаю полностью сменить тему. Ты извини, конечно, если задеваю твои чувства, однако вкуса в одежде у тебя нет совершенно.
Рассмеявшись, Том поднимает руки: сдаюсь, мол.
— Меа culpa![15] Мне нет оправданий. Я мог бы сказать, будто мой чемодан потерялся по прилету сюда — и это правда, — но в нем не было ничего, что подсказало бы тебе мои симпатии в мире моды.
— Тебе совершенно безразлично, что ты носишь?
— Нет, конечно. Мне нравится выбирать себе одежду: удобную, чтобы хорошо сидела. Нравится, когда белье на мне чистое, когда носится долго. Просто я стараюсь на одежде не заморачиваться.
— Бог мой! Да ты язычник! Нельзя приезжать в Италию, если живешь по таким убеждениям. Тебя за такое из страны выслать мало!
Оба смеются. Смеются легко и беззаботно, ощущая большую близость.
— В общем, так. Я намерена обратить тебя в истинную веру. Позабочусь, чтобы ты осознал ошибочность своих прежних взглядов.
— На пять сотен евро такое устроить можно? Именно в пределах этой суммы я и могу позволить себе экипироваться.
Положив руку на подбородок, Тина изображает на лице задумчивость и серьезность.
— Гм… дай подумать. На пять сотен можно купить тебе хороший галстук «Версаче» или «Гермес». Я даже вижу тебя в нем, но и только. Однако это не дело, если собираешься покидать пределы моей спальни.
В разговор вмешивается человек сурового вида, в черном костюме, при галстуке.
— Buongiorno. Scusi, signorina. — Мужчина переводит взгляд на гостя Тины. — Синьор, вы Том Шэман?
— Да, это я. А что?
Портье оглядывается на дверь.
— Синьор, на рецепции вас ожидают два карабинера. Желают поговорить с вами.
Тевкр приходит в себя. Он лежит на простеньком ложе, устроенном на полу, — где именно, понять невозможно. Лицом чувствует тепло очага, но при этом ничего не видит. Каждая пора на лице сочится болью, словно живые раны натерли крапивой. Постепенно до Тевкра доходит мерзкий запах припарки, наложенной на глаза.
Мир сжимается, начинает давить.
Тевкр в ужасе и ничего не может с собой поделать. Но понемногу из давящей темноты начинают всплывать осколки воспоминаний: жертвенный огонь, символ, вычерченный в глине, странные змеи и прочие фигуры, которые сам Тевкр и вырезал на земле ритуальным ножом.
Откровение.
А после — огонь. Ревущее пламя, распаленное во имя богов, в которое бросился прорицатель.
Тевкр напуган собственной памятью.
— Тетия! — зовет он. — Тетия, ты здесь?
Жена забилась в дальний угол, накрывшись овечьими шкурами. Она еще не отошла от пережитого. Любимый муж, не понимая, что творит, душил ее! Как быть? Ответить на призыв Тетия не решается. Она кладет руки на живот, словно стараясь оградить ребенка от Тевкра. Может, авгур хотел убить их по собственной воле?
— Тетия!
Или же ярость, с какой Тевкр набросился на нее, родилась из лихорадки, в которой он борется за свою жизнь? Ведь Тевкр Тетию ни разу не обижал.
— Тетия! Где ты?
И тогда она отбрасывает шкуры — вместе со страхами — и идет навстречу ему.
— Я здесь. Погоди.
Тевкр раскрывает объятия. Тетия нежно прикасается к его пальцам.
— Подожди. Я сейчас. Принесу тебе пить.
Но муж резко хватает ее за руку.
— Нет! Не уходи. Я должен тебе кое-что рассказать.
Тетии с трудом удается не поддаться нахлынувшему ужасу. Тевкр сильно переменился. Может, даже сошел с ума. И скорее всего, никогда не прозреет.
Почуяв страх супружницы, Тевкр еще крепче сжимает ей руку.
— Тетия, нужна твоя помощь. Сотри знаки, которые я вычертил.
Тетия вздрагивает.
— Те самые? У костра, в роще?
— Именно. Ступай прямо сейчас. На знаки не гляди. Сотри их, чтобы и следа не осталось.
Тетия непонимающе переспрашивает:
— Зачем? Что тебя так тревожит?
— Это демонические послания, они сочатся злом. И зло придет неслыханное.
Видя, в каком смятении муж, Тетия бережно гладит его по лицу.
— Скажи, что ты видел? Поделись со мной, не держи в себе.
Для Тевкра поведать о своих тревогах — проявление слабости, но слепота ужасает. А нежные прикосновения Тетии плавят защиту.
— Со мной говорил кто-то из демонических богов. Он явил три откровения, которые определят нашу судьбу, судьбу Атманты и судьбы будущих поколений.
— Что он тебе показал?
Тевкр мысленно возвращается в рощу, вспоминает, как демоны окружили его.
— Демоны стояли у врат, гигантских врат, сплетенных из змей.
— Змей?
Тевкр руками рисует в воздухе то, что видел.
— Какие-то из гадов стояли на хвостах, прочие ползали. Они переплетались, изрыгая пламя и обнажая клыки.
— Не рассказывай, — пытается успокоить его Тетия, — если это тебя так тревожит.
— Нет, я закончу. — Тевкр сглатывает, хотя во рту пересохло и слюны нет. — Теперь-то мне открылось, что те врата — Врата судьбы. Они связывают наш мир с посмертием. В первом видении их охранял неизвестный мне демон чудовищной силы. Наполовину человек, наполовину козел. Рогатый. Глаза у него красны, аки пламя. В руках он держит трезубец, с которого свисают шматы человеческой плоти.
— Может, Аита? Или Минотавр? И ты принял его…
Тевкр резко обрывает супругу:
— Прошу, Тетия, молчи. Об этом я сумею рассказать только раз, и никогда более. Поклянись, что не станешь впредь перебивать меня.
Тевкр столь отчаянно стиснул Тетии руку, что девушка не может не обещать:
— Клянусь.
И авгур продолжает низким, осипшим голосом:
— То был не Аита и не бык-урод. Я уверен. — Жрец пытается не пустить в разум память о том, какую агонию пережил в роще. — Он властелин тьмы, куда выше и сильнее Аиты. Демоны и похищенные души подземного царства — все они преклоняются перед ним. Он источник зла, всего, что есть на земле дурного.
Страх охватывает Тетию. И младенец в утробе начинает подергиваться, словно бы чувствует переживания матери.
— Во втором откровении я видел у ворот юного нетсвиса. Он, как и я сейчас, преисполнился сомнений, утратил веру, и его, словно на кол, посадили на собственный посох.
Тевкр прикасается к повязке на глазах. «Не плачет ли?» — думает Тетия.
Лоб у него горячий, и, скорее всего, начался бред. Тевкр, должно быть, пересказывает свои кошмары.
Или же…
Или действительно грядет новый бог? Единый правитель мира, величайший из всех, кого знал человек?
— Тевкр, ты сказал, что тебе явили три откровения.
О чем последнее?
Тевкр молчит, он на ощупь тянется к рукам Тетии. Находит и только потом продолжает:
— Я видел любовников. Их обнаженные тела сплелись у Врат. А в ногах у мужчины и женщины ползал ребенок.
Тетия гладит его пальцы и думает о своем младенце.
— Не такое уж и дурное видение, — говорит она. — Я бы с большой радостью изваяла двух любовников в такой позе. И их дитя — плод утробы — это же благословение.
Тевкр отталкивает ее руки.
— Иди и сотри знак на земле. Его никто не должен увидеть.
Умолкнув, он складывает на коленях дрожащие руки.
— Тише, тише, — прижимает к себе мужа Тетия. Гладит его по голове.
В объятиях супруга Тевкр успокаивается. Пусть тревога поутихла, однако всей правды он раскрыть не может.
Не может заставить себя раскрыть истину.
В третьем откровении ему был явлен он сам с Тетией.
И оба они были мертвы.
Больше Тевкр не сомневался, кем зачат ребенок. Дитя, ползавшее у них в ногах, — плод зверя, посланный на землю предварить день, когда его Отец придет взять свое.
Валентина Морасси и ее напарник Рокко Бальдони нетерпеливо дожидаются Тома Шэмана на ресепшене старейшего в Венеции отеля. Для Валентины, привыкшей работать с кузеном, Рокко — открытие в дурном смысле слова. Он начисто лишен чувства юмора, строит из себя мачо, словно Божий дар для любой женщины, хотя даже эпитет «заурядный» послужил бы ему комплиментом.
Взгляд Валентины обращается в сторону лестницы: Том Шэман спускается, запросто болтая с элегантной блондинкой. Шаг его легок, несмотря на внушительную мускулатуру. Есть в бывшем священнике нечто этакое — загадка, наверное, — отчего к нему так и тянет.
Как только парочка спускается в вестибюль, Валентина встает из плюшевого кресла и направляется в их сторону.
— Buongiorno, синьор Шэман, — здоровается лейтенант, нацепив на лицо свою самую профессиональную улыбку. — Это мой коллега, лейтенант Бальдони. Очень жаль, мы просто вынуждены вас побеспокоить.
Рокко едва достает Тому до подбородка. Скулы у него на лице совершенно не проглядывают; глаза такие большие, словно их нарисовал ребенок, не знакомый и с азами пропорций. И это убожество заинтересованно смотрит на спутницу Тома!
— А это моя подруга, Тина Риччи, — говорит Том. — Вы, надо думать, уже знаете о ней?
— Ну, мы же детективы, синьор, — парирует Валентина. — Оснащены, может, и не так хорошо, как полиция Лос-Анджелеса или ФБР, однако нам хватило позвонить в гостиницу, где вы остановились, потом описать вашу внешность владельцам нескольких ресторанов и консьержам… Для местных Венеция — большая деревня.
Не скрывая раздражения, Том говорит:
— И чего же вам от меня надо? Я и правда больше не могу ничего добавить к тому, что рассказал.
Бросив взгляд на блондинку, Валентина снова смотрит на Тома.
— Я бы предпочла говорить не здесь. — Ее взгляд опять обращается к Тине: — Мы его похитим у вас, синьора. Ненадолго. Успеет вернуться, чтобы взбить подушки у вас на постели.
Покраснев, Том спрашивает:
— У меня есть выбор?
— Si, — отвечает Валентина, стараясь изобразить сочувствие. — Сейчас мы вас просим, и с вашей стороны будет очень любезно пройти с нами добровольно. Так вы сохраните наше время. Иначе придется обратиться к властям за соответствующим ордером.
Том сдается.
— Ладно, идемте.
Офицеры направляются к двери, а Том целует Тину.
— Я скоро вернусь, — обещает он.
В глазах Тины больше тревоги, чем раздражения.
— Тебе адвоката найти?
— Да нет, — улыбается Том, — ничего серьезного. Долго меня не продержат.
Через минуту он уже грузится в катер карабинеров, пришвартованный у отеля.
Во время недолгого пути в штаб-квартиру никто почти не разговаривает. Сам штаб представляет собой вытянутое, тщательно отреставрированное двухэтажное здание: стены цвета лососины, коричневые ставни, камеры наблюдения и двери на электронных замках. Окна в кабинете Валентины, как и у майора, выходят на канал и на газоны при музее, где двое мальчишек гоняют мяч.
— Кофе? — предлагает Валентина, когда все усаживаются на пластиковые стулья у дешевого стола, заваленного страшно важными документами.
Том сидит, скрестив руки на груди и вытянув ноги.
— Нет, я лучше выслушаю ваши объяснения.
— Всему свое время. Давно ли вы… дружите с Тиной?
— Что-что?
— С журналисткой — Тиной Риччи — вы давно знакомы?
Том одаривает Валентину злобным взглядом. Да по какому праву лезут в его личную жизнь?! Валентина встречает взгляд безразлично. Ждет ответа.
Наконец Том отвечает:
— Мы познакомились тут, в Венеции. Прежде я Тину не знал. Это и правда важно?
— Так мало знакомы и так сильно сблизились, что провели ночь вместе?
— Не ваше дело! — вскакивает Том, опрокинув стул.
Бальдони нервно заступает ему дорогу к двери.
— Прошу вас, — говорит он, указывая на упавший стул. — Можем провести разговор в присутствии магистрата. Атмосфера будет куда формальнее и очень неприятная.
Том поднимает стул.
— Боже мой, да чего вам надо? Я лишь пытался помочь человеку, который вытягивал из проклятого канала труп девушки. С тех пор вы допытываетесь подробностей моей личной жизни и вот хотите знать о моих знакомых.
— Прошу, присядьте и войдите хотя бы ненадолго в наше положение.
Устало вздохнув, Том садится, а девушка-лейтенант тем временем заканчивает излагать свою позицию:
— Многие годы вы служили приходским священником и вели, как я полагаю, спокойную, мирную и воздержанную жизнь. — Она выгибает тонкую бровь. — Затем ни с того ни с сего убиваете двух человек и, оставив пост, покидаете континент, летите в Венецию, где — совершенно неожиданно! — находите труп. А после… — Тут она смотрит на Тома с полнейшим недоверием. — В завершение всего завязываете отношения с американкой, которую впервые в жизни видите. Это все, конечно, может оказаться цепочкой совпадений, но ведь наша работа в том и заключается, чтобы проверять все до последней мелочи. Даже если придется часами задавать вам возмутительные вопросы о личной жизни.
— Прекрасно! — Том сдерживает нарастающий гнев. — Тогда и вы войдите в мое положение: я, как примерный гражданин, попытался защитить от изнасилования девушку. Не успел — насильники свое дело сделали, буквально в паре шагов от меня.
Воспоминания заставляют его умолкнуть. Том задумывается, как сейчас живет изнасилованная девушка, как пытается собрать по кусочкам разбитую жизнь.
— В ту ночь мне пришлось защищаться, спасать свою жизнь, и в результате я сам убил двоих.
Всплывает еще больше тяжелых воспоминаний: лицо мертвого парня, совершенно белое… Кровь на рубашке, двое мертвых — тех, кого, наверное, можно было не убивать, остановить…
— И вот вы спрашиваете, — продолжает Том, — как чувствует себя человек в такой ситуации. Верно он поступил или ошибся? Простит ли его Бог или, напротив, разгневается? — Карабинеры молчат, а значит, Том нашел верную нить разговора. — Ну, наверное, человеку будет так же плохо, как и мне, так же больно. Он, как и я, ощутит себя потерянным и отчаянно захочет бежать от всего как можно дальше.
Ни Валентина, ни Рокко не произносят ни слова, когда Том берет со стола пластиковую бутылку воды и наливает себе. Стакан грязный, мутный — из него, наверное, пило много народу, но Тома это ничуть не смущает.
— Что до меня и Тины… — Гнев достиг точки кипения. — Я расскажу, хотя дело и правда не ваше. Да, мы едва знаем друг друга, и мы очень сблизились. И слава богу! Может, меня за это и отправят гореть в аду — в чем я лично сомневаюсь, — однако прямо сейчас мне кажется, что, завязав отношения с Тиной, я совершил единственно верный поступок.
— Простите, — говорит Валентина.
Какое-то время она изучающе смотрит на Тома; страсть в его голосе подлинна. Даже больше — она трогает, впечатляет. Карвальо предупредил: прежде чем доверять бывшему священнику то, что они хотят ему доверить, надо его испытать, от и до. Валентина еще раз смотрит Тому в глаза. Она хорошо разбирается в людях, а этот тип не моргнет, не вздрогнет.
Убедившись, что Том ничего не скрывает, Валентина делает знак напарнику:
— Рокко, покажи ему отчет.
Бальдони передает Тому папку.
— Отчет судмедэксперта, — говорит он.
Поморщившись, Том пытается отказаться:
— Если в папке фотографии, я предпочел бы не смотреть. Удовольствия такие снимки мне не доставляют. Лучше пойду.
Забрав у него папку, Валентина открывает отчет на нужной странице.
— Обычно гражданским мы такие документы не показываем. — Разворачивает папку на сто восемьдесят градусов и возвращает Тому. — Не только вам, но и нам удовольствия это не доставляет. Простите, конечно, сейчас никто из нас приятного себе позволить не может. Нравится вам или нет, дело об убийстве Моники Видич всех нас связало.
Том смотрит в отчет. Он ожидал увидеть мрачные снимки а-ля постмодерн, однако здесь нечто иное: вроде фоторобота погибшей. Каждая рана, нанесенная убийцей, обозначена стрелочкой, пронумерована и описана. Отложив папку, Том отталкивает ее.
— Простите, я так и не понял, каким образом это относится ко мне?
Встав с места, Валентина обходит стол и садится на его краешек рядом с Томом. Настолько близко, что чувствует напряжение его личного пространства.
— Во время первого нашего разговора вы сказали нечто, что поразило нас с майором Карвальо. Вы сказали, цитирую: «Тут поработал сам дьявол». Помните?
Том снова смотрит на схему в папке.
— Помню, — говорит он.
— Ну так вот, возможно, вы были правы. — Валентина снова подвигает папку к Тому. — Внизу приведено общее количество ран на теле убитой. Судмедэксперт пересчитал их, наш майор пересчитал их, даже Рокко пересчитал раны… Их ровно шестьсот шестьдесят шесть. Шесть, шесть, шесть. Кажется, для вас это число имеет большее значение.
Появляется поднос с кофе, а значит, Тому больше нечего опасаться. Он взбалтывает чашку эспрессо и залпом выпивает, как рюмку водки. Взгляд Тома по-прежнему прикован к схематическому изображению трупа и шестистам шестидесяти шести ранам.
Подождав, пока Том утрет губы, Валентина обращается к нему:
— Отче, мы спрашиваем вас, потому как вы имеете опыт духовной работы, а найдя труп Моники, вы автоматически стали частью дела. Положение у вас весьма необычное. Ну и так мы избежим огласки. Ведь даже в церкви есть те, кто не умеет хранить тайны.
— Простите, что перебиваю. Я больше не отче. Я Том. Просто Том Шэман.
— Scusi, — извиняется лейтенант, подняв руки. — Итак, Том, с чего начнем? Что означает число шестьсот шестьдесят шесть?
— Ладно, — говорит Том, отставляя в сторону чашку. — Обратимся к книге «Откровение», глава тринадцатая, стих семнадцатый и восемнадцатый. Переводов много, и все они отличаются в одном-двух словах, но суть в следующем: «…Никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть».[16]
Валентина в замешательстве спрашивает:
— Как это понимать? Нам надо разыскивать убийцу — или убийц — с татуировкой «666»?
— Возможно. Правда, мне лично не верится, будто ваш убийца принадлежит к совсем очумелым и отмороженным сатанистам. Ровное число ран и труп, оставленный на видном месте, означают то, что убийца умеет тщательно планировать действия и не менее тщательно скрывать свои сатанинские наклонности.
Ответ впечатляет Валентину.
— Мы таких называем «организованные преступники». Думаю, теперь, как просто Том Шэман, вы можете профессионально составлять психологические портреты.
— Приму за комплимент, — отвечает Том. — Три шестерки — очень важное число для сатанистов. Нанося жертве такое количество ран, убийца совершает подношение. Скажу больше: он намеренно хотел, чтобы вы нашли тело и заметили его работу. И поэтому убийство можно воспринимать как выступление. Демонстрацию силы и намерений.
Такого полного ответа Валентина не ожидала.
— Не секрет, что в последнее время подобных преступлений совершается все больше. Не только в Италии — по всей Европе. Даже в Америке.
Том кивает. Для него это не новости.
— За последние десять лет сатанисты оживились. Кое-кто из них — просто больные люди, ищущие острых сексуальных переживаний, или молодые банды, желающие себя показать. Прочие, вроде тех, кто убил нашу бедняжку, настроены куда как серьезнее.
Рокко удивленно спрашивает:
— Церковь ведет свою криминальную хронику?
— Ватикан за подобными убийствами следит так же плотно, как и ФБР — за терактами. Многие наши экзорцисты утверждают, что дьяволопоклонники к чему-то готовятся и проводят больше ритуалов. Учащают церемонии и жертвоприношения.
Валентина помешивает сахар в почти остывшем кофе.
— Я раскопала одно дело об убийствах в Ярославле, это город в России, километров триста от Москвы. Зарезали двух девушек-подростков: нанесли им шестьсот шестьдесят шесть ран и вынули сердца. Кровью убийцы окропили тело подельника, которого принимали в секту.
— Об этих убийствах я слышал, — кивает Том. — Днем позже та же банда убила еще двух подростков и закопала останки в могилах, помеченных перевернутыми распятиями. Еще они разожгли жертвенные костры, если мне память не изменяет…
— Было такое, — говорит Валентина. — У нас пока только общая информация, но из России пришлют больше деталей. Однако да, вы правы: убийцы разожгли ритуальный костер, на котором, очевидно, сожгли клок волос жертвы.
— Это в их обычае. Они и плоть убитых ели?
— Вы снова правы. Сатанисты пили кровь и жарили на огне куски тела, которые потом съели.
— Думаете, ваше дело как-то связано с тем?
Валентина качает головой.
— В России убийц поймали и посадили, так что прямой связи быть не может. Если только элемент подражания. Похожие случаи имелись в Италии: после убийства одного рок-певца и двух женщин в Милане раскрыли сатанинский культ.
Том кивает.
— Очень часто сатанинские ритуалы включают трех жертв. Таким образом сектанты порочат образ Святой Троицы, как бы издеваются над телами Бога Отца, Бога Сына и Святого Духа. Показывают, мол, христиане и Иисус бессильны в своей бесконечной борьбе с дьяволом.
Валентина изо всех сил старается, чтобы на лице не отразился страх: а вдруг убийство Моники Видич — это лишь начало?
— Том, — говорит она, — я приношу извинения за то, что мы вмешались в ваши дела и в личную жизнь. Мы отвезем вас обратно в отель, однако прежде разрешите попросить еще об одном одолжении.
— Смотря что за одолжение.
— Очень большое. Майор хочет организовать встречу, своего рода мозговой штурм, вместе с нашим патологоанатомом, профессором Монтесано. — Валентина делает небольшую паузу и завершает просьбу: — В морге.
Том и бровью не поводит, но по лицу видно: эту просьбу он выполнять не хотел бы.
— Если я соглашусь на встречу, то мы с вами в расчете? Окончательно?
Валентина смотрит на Рокко, затем — опять на Тома.
— Окончательно, — обещает она, надеясь, что в голосе не прозвучало сомнение или вина. Ведь пока не время и не место говорить Тому, что еще сотворил с телом Моники неизвестный убийца.
Над одной из городских стен висят тяжелые изогнутые крючья.
Висят давно и успели проржаветь. На медового цвета стенах темнеют бурые подтеки.
Никто никогда не спрашивает, для чего крюки.
Все и так знают.
Знают, потому что когда крюки идут в дело, то селяне замирают от ужаса.
Крюки принадлежат Ларсу, и он вешает на них провинившихся.
Живьем.
Однажды он подвесил на крюке за задние лапы собаку. Животное имело несчастье выбежать Ларсу навстречу и облаять его. Ларс чуть не перебил ей хребет голыми руками, но этого показалось недостаточно. Он заставил хозяина собаки и его шестилетнего сына сидеть под стеной, пока их питомец умирал под палящим солнцем. Прошло больше дня, прежде чем собака испустила последний взвизг. А Ларс предупредил ее владельца: мол, тронешь собаку или попытаешься облегчить ей муки — и тебя подвесят вместе с ней. Когда же собака издохла, Ларс заставил ребенка срезать ее и закопать за стеной города.
На земле под крючьями полно пятен: кровь, пот, слезы. Большая часть — от людей. И больше всего — от мужчин.
Но пусть читатель не обманывается, Ларс не чужд и женской плоти, если того требуют обстоятельства.
Иноземная наложница проявила к его другу неуважение, и тогда Ларс привязал ее к крючьям на рассвете, а вечером развернул к стене лицом. Пригнал ночующих на кладбище больных и уродов, чтобы те могли попользоваться прелестями казнимой девицы.
Крючья остры и жадно вгрызаются в мягкую стену, когда на них подвешивают очередную жертву Карателя. Ларс выковал крючья собственноручно: раскалив добела, стучал по ним молотом, пока металл не принял нужную форму. Много любви он вложил в этот труд.
Ларс вспоминает каждый удар молотом, каждую искру, когда к стене, прозванной в народе Стеной наказания, ведут очередного воришку. Прозвище лобного места Ларсу понравилось: значит, люди сознают его значимость, его роль в их собственных жизнях.
Воришку раздевают. Это старик по имени Тельтий. Когда Ларс еще был ребенком, родители, уходя работать, оставляли сына с Тельтием и его женой. Каратель вспоминает, как играл, дергая старика за волосы и бороду. Но воспоминания улетучиваются, когда помощники проводят старика на платформу и подвешивают.
Старик висит спиной к стене, привязанный к крюкам за запястья. Его лицо искажается болью.
Гнев закипает в груди Ларса. Страдания вора возжигают в нем пламень — такой будоражащий, поднимающий силы и дающий чувство полноты.
Тельтия Ларс презирает. Ему отвратны длинная седая борода, седые волосы в носу и на ушах, в подмышках и на лобке жертвы. Седина отвращает Карателя. Отвратен и сам старик. Отвратно то, что он сделал — украл серебро в шахте, где сам же и трудится. Магистрат постановил публично казнить его, преподав урок, которого старик никогда не забудет. Урок, который надолго запомнят все.
Ларс берет у помощника факел.
— Открой глаза! — велит он Тельтию. — Открой, ворюга!
И старик робко смотрит на своего палача, на человека, которого когда-то баюкал на руках жаркими днями.
Ларс подносит факел к промежности старика и улыбается. Седые волосы на лобке горят и скручиваются.
Каратель смеется, и голос его рокотом проносится по садам.
Тельтий дергается и извивается.
Помощник палача не выдерживает зрелища и запаха паленой кожи и волос.
Ларс, напротив, вдыхает вонь, словно девица — тонкий аромат цветущей розы.
— Ты украл у хозяина, предал его и обманул доверие. Обесчестил его доброе имя. За эти преступления я казню тебя по закону, дабы прочие, узнав о проступке твоем, впредь уважали права честных мужей.
С этими словами Ларс поджигает волосы на груди Тельтия. Старик вопит.
Палач не торопится, он поводит факелом аккуратно, чтобы ненароком не убить жертву. Жарить мертвого — невелика забава. Мучить живого куда веселее.
К тому времени, как Ларс спалил все волосы на теле и голове Тельтия, старик уже без сознания.
— Снимите его, — командует палач своим помощникам. — И отнесите обратно к его сучке жене, чтобы выходила и подлечила.
Помощники взбираются на платформу, и младший спрашивает полным ужаса голосом:
— Во имя богов, сколько же серебра украл этот старик?!
— Молчи! — испуганно велит старший. — Он не серебро взял и даже не пыль из забоя. Всего лишь черствый хлеб, который никто есть бы не стал. Да и то лишь потому, что жена его больна и печь не может.
А Ларс уже дошел до конца стены. Там он швыряет факел в грязь и отправляется искать себе шлюху, в которую мог бы излить остаток пламенного гнева.
Спускаясь по склону холма, по пути к роще Тетия чувствует смутную тревогу.
Со стороны храма доносится стук молотков. Щурясь на солнце, Тетия видит силуэты рабов — они, словно крабы, ползают по крыше, кроют ее черепицей.
Тетия много раз представляла, как Тевкр освятит готовый храм в присутствии ее семьи и остальных горожан. Но сейчас ей страшно; обретет ли вновь к тому времени Тевкр утерянное зрение? Будет ли он еще нужен старейшинам, нобилям и магистратам в качестве нетсвиса?
Без Тевкра священный круг более не кажется священным. Тетия идет вдоль его границ посолонь, и тяжкие мысли следуют за ней по пятам. Трава в пределах круга примята; от костра, забравшего зрение мужа, осталась зола в яме, не более. Знак, вычерченный ножом Тевкра, по-прежнему сохранил четкость — он невелик, но понятен: овал на пятачке глины в западной части круга.
Вспоминаются страшные слова Тевкра: «Это исток всего зла…»
Тетия чувствует, будто кто-то стоит у нее за спиной. Оборачивается — нет, никого.
Когда она переступает черту круга, ребенок в животе начинает шевелиться, словно он вспомнил произошедшее накануне. Тетия совсем уже отчетливо видит участок красной глины и знак, оставленный ножом ее мужа. С собой она принесла инструменты, дабы стереть знак, однако Тетия — художник и не может устоять перед искушением, хочет оценить рисунок.
Он поразителен. Столь точен, подробен и тонок. Оказывается, Тевкр способен сотворить такую красоту!
Тетия падает на колени — от брыканий ребенка живот начинает болеть.
— Невероятно, — произносит она.
Змеи получились воистину живые, и кажется, будто они движутся. Демон вовсе не выглядит таким страшным. Напротив, в нем есть некая доля достоинства. С улыбкой Тетия отмечает определенное сходство изображенного на земле нетсвиса с мужем. Пара в последнем, третьем откровении выглядит столь умиротворенной, счастливой… И ребенок у их ног — о подобном сыне Тетия может только мечтать.
Столь счастливой Тетия не чувствовала себя уже несколько месяцев. Тонкими пальцами художника она проводит по отметинам. О, их даже касаться приятно.
Разложив на земле завернутые в материю инструменты, Тетия выбирает нож с широким клинком, делает глубокий вдох — и принимается за работу. Впрочем, она и не думает уничтожать знак в глине. Она хочет его сохранить. Навечно.
Тетия относит плитку глины к себе в мастерскую как предмет, ценнее которого в жизни не видела. Ей бы сейчас вернуться к мужу, да и совесть напоминает о себе, однако сердце Тетии переполнено возбуждением. Радостью от лицезрения скульптуры, изображения Врат судьбы.
Спрыснув глину водой, Тетия тончайшими резцами и ножами ровняет грубые штрихи. Очень скоро она с головой уходит в работу. Словно одержимая.
Время проходит совсем незаметно.
Движения рук Тетии смелы, широки, витиеваты, решительны. Ею словно кто-то управляет. Скоро глина затвердеет, и, чтобы оттянуть этот момент, Тетия постоянно спрыскивает поверхность водой. Острый инструмент она вытирает о полы туники.
Погруженная в работу, она не заметила, как погас дневной свет. И как начали собираться серые духи ночи.
Сначала слышится шуршание, затем — шаги неизвестного. Тетия поднимает голову.
— Я — Кави, нобиль и соратник магистрата Песны. Мы пришли повидать твоего мужа, Тевкра.
Откинув волосы со лба, Тетия разглядывает темноволосого мужчину хрупкого телосложения.
— Моего супруга здесь нет, он в хижине Латурзы-целителя.
Сказав это, Тетия ощущает укол совести.
Кави, впрочем, пришел не один. Позади него сам магистрат, и Тетия поднимается на ноги. Оправляет полы туники.
Песна кивком приветствует Тетию.
— A-а, та самая жена-скульптор. Что же ты ваяешь?
Тетия пытается загородить собой глиняный символ.
— Ничего. Это пока лишь грубый набросок, не способный усладить твой утонченный глаз.
— Позволь мне самому судить.
Тетия не двигается с места.
— У меня много красивых ваз, блюд, статуй и урн. Они снаружи, за печью для обжига. Почту за честь, если ты их осмотришь.
— Я бы предпочел взглянуть на то, что от меня скрывают. — Магистрат отталкивает Тетию. — Какая же работа столь важна, коли ты трудишься над ней, в то время как муж твой лежит на полу в хижине целителя? Какая муза держит тебя с такой силой, что ты не можешь быть подле супруга?
Песна наклоняется, желая разглядеть скульптуру. А заметив утонченность и сложность рисунка, опускается на колени.
— Боги мои, как прекрасно. — Протягивает руку, чтобы коснуться пластины. — Просто замечательно.
— Не тронь! — Тетия сама пугается своих слов. — Прошу, магистрат. Умоляю, не тронь моей работы, не то она сломается. Я же хочу сделать мужу подарок.
И Песна, стараясь не касаться символа, разглядывает его со всех сторон.
— Какая редкость. Я бы даже сказал, эта работа неповторима. Дитя, у тебя дар. — Магистрат смотрит на Тетию. — Вижу, боги через тебя вложили в скульптуру большой смысл. Прошу, объясни, в чем он.
Тетия не спешит отвечать.
— Давай же, девочка! Я не могу ждать весь день.
— Это пророческие видения.
— Видения? — Магистрат заинтригован. — Невероятно. Закончи их. Как можно скорее!
Кави наклоняется, чтобы поближе рассмотреть скульптуру. Он не разделяет любви своего друга к искусству и в этой работе ничего божественного не видит.
— Я не знаток искусства, но, по-моему, не стоит дарить мужу столь мрачные вещи.
— В самом деле. — Песна встает и отряхивает колени. — Больному такое не пойдет на пользу. Как только закончишь скульптуру, я куплю ее.
Сердце Тетии сбивается с ритма.
— Нельзя, — говорит скульпторша. — Прости, но с моей стороны неверно было бы продать тебе вещь, изготовленную для мужа. Что боги подумают тогда обо мне?
Песна похлопывает Кави по плечу.
— Умна, — замечает он. — Впрочем, я пришел сказать, что твой муж больше не нужен мне как нетсвис. Его слепота — промысел разгневанных богов. Едва храм будет достроен, авгур и его жена — то есть ты — должны будут найти себе новое жилище за стенами города. Однако, — Песна указывает на скульптуру, — вот эта вещица прекраснее всего виденного мною в жизни. Мой дом полон всякого: и красивого, и диковинного… Такого, на что только способны лучшие мастера Греции и Этрурии. И сия работа должна занять свое место в моем собрании. В конце концов, твой муж дал мне дельный совет: обратить взор на духовную тему.
Песна в последний раз склоняется над незавершенной работой.
— В твоей скульптуре я вижу добрый знак свыше, говорящий мне: и скульпторшу, и ее мужа я должен оставить при себе. Под защитой. Под покровительством.
Песна приближается к Тетии. Слышен идущий от него запах несвежего мяса и грубого вина. Магистрат берет Тетию за подбородок ухоженными пальцами, по лбу девушки скатывается капелька пота.
— Так что ты решила, юная Тетия? Мир и дружба? Тогда завтра, когда, думаю, ты завершишь сей божественный труд, принеси скульптуру ко мне в дом. Или же предпочтешь забрать слепого и беспомощного мужа и навсегда покинуть селение?
— У меня прямо мурашки по телу! — Тина в банном халате выходит из ванной и присаживается у туалетного столика. — В жизни не ходила в морги. Если честно, даже трупов ни разу не видела, разве что у «Six Feet Under».[17] Может, позвонишь своим друзьям в полиции и попросишь, чтобы меня подключили к делу?
Том пристально смотрит на ее отражение в зеркале, убранном в дубовую раму.
— Шутишь?
— Нет, нисколечко. Мне интересно. Пойми, я никого не хочу обидеть, но расследование убийства в Венеции — сюжет стоящий.
Тина расчесывает мокрые волосы.
— Я думал, ты о путешествиях пишешь.
— О них тоже, но я, в конце концов, писатель. Журналист. Могу написать о кулинарии, спорте, моде — даже об убийстве, если цену предложат достойную.
Том сам не замечает, как встает у Тины за спиной. Начинает поигрывать с ее волосами. Наслаждается идущим от них запахом свежести.
— Так ты, значит, на этом деньги хочешь сделать?
— Ну да. Само собой. — Тина улыбается, глядя на отражение Тома. Кладет ладонь ему на руку. — Именно так и живет странный народ здесь, по другую сторону церковной стены. Бедные души тоже имеют право на жизнь. Мы делаем что-нибудь, и кто-то нам за это «что-нибудь» платит.
Выпустив из рук волосы Тины, Том смотрит на нее с любопытством.
— Думаешь, священники не работают? Простой человек не видит нашего труда, а между тем средний приходской священник отрабатывает до сотни часов в неделю. Я сам вкалывал по двадцать четыре часа семь дней в неделю.
Тина откладывает на столик расческу.
— И что же ты делал?
Том смотрит на нее сердитым взглядом.
— Нет-нет, ты продолжай, мне интересно. Что же вы такого делаете, как не бормочете себе набор зазубренных молитв или безголосо поете песни караоке — ой, прости, гимны — в ожидании, что толпа сварливых стариканов оставит вам чаевые под конец шоу?
— Ты ведь меня поддеваешь?
Тина улыбается.
— Ага. Ты, смотрю, схватываешь на лету. Именно этим мы, женщины, — особенно коварные журналистки — и занимаемся. Под-де-ва-ем людей.
Том не может не улыбнуться в ответ.
— Я не ошибусь, предположив, что ты не веришь в Бога?
— Прости, нет. Благословите меня, отче, ибо я согрешила. Прожила тридцать два года и признаюсь, что ни капли не верю в религиозную муть. По-моему, все церкви — дома мошенников, любая религия — бизнес, а всех телепроповедников, клянчащих у меня деньги, следует запереть в одну большую клетку. Пусть утомляют друг друга своими речами, пока не сдохнут долгой мучительной смертью.
— Ну, с последним пунктом я согласен. Но вот в остальном — приходится признать, мы во мнениях расходимся.
На какое-то время Тина умолкает. Ей кажется, что лучше бы прикусить язык, однако журналист в ней берет верх:
— Как ты можешь защищать религию, если сам от нее отвернулся? Бросил полотенце на ринг, сказал: «Ну все, с меня хватит» — и ушел? — Она смотрит на него в зеркало и видит, что задела Тома за живое. — Слушай, по-моему, ты правильно поступил. Иначе не сидел бы тут со мной в одной комнате и не…
Том перебивает ее:
— Тина, я вовсе не перестал верить в Бога. Я лишь разуверился в себе. Разница есть, и большая.
— Тогда верни веру в себя. — Тина разворачивается к Тому лицом и берет его за руки. — Я вот верю в тебя больше, чем в любого бога. Давай не будем ссориться по таким пустякам. Жизнь слишком коротка для этого.
Том целует ее в лоб.
— Прости, я взвинчен… Знаешь, я приехал сюда, чтобы отвлечься, забыть прежнюю жизнь. Точнее, чтобы забыть смерть. Но едва снял пасторский воротничок, как по самое горло ушел в дело о другом убийстве.
Тина встает рядом.
— Том, ты на верном пути. Помогаешь людям, творишь добро. И от этого тебе становится легче.
Том выдавливает улыбку.
— Ага, вот только, «творя добро», я и угодил в переплет.
И почему, поражается Тина, все мужики — даже бывшие священники — такие пессимисты, когда доходит до личного?
— Том, у тебя есть выбор. Позвони проклятым карабинерам, любителям устроить шоу ужасов, и откажись. — Она указывает на телефон у кровати. — Скажи: «Простите, ребята, я не с вами».
— Не могу.
Она обнимает его за пояс.
— Да, знаю.
— Тогда зачем предлагаешь? — удивленно спрашивает Том.
— Именно так, — Тина едва сдерживает смех, — женщины и заставляют мужчин понять, что они на верном пути.
Том слегка хмурится.
— Женщины все такие хитрые?
— О, милый, — просияв, говорит Тина, — тебе еще столькому предстоит научиться.
Том снова касается ее влажных волос, мягко целует в губы, и его руки скользят под полы халата.
— Ну так научи меня.
При взгляде на Латурзу-целителя мало кто скажет, что лекарь пребывает в добром здравии.
Сегодня он выглядит на все прожитые им годы. Кости ломит, голова не держится прямо, а руки дрожат. Вдобавок память совсем не та, что была прежде.
— Да где же оно? — Целитель гневно чешет всклокоченную копну седых волос, каковой является его борода.
Он перебирает кувшины: какие-то из них больше, какие-то меньше. Прочие настолько стары, что хозяин и не упомнит, чем их в свое время наполнил.
— Ага-а! Вспомнил, вспомнил! — Беззубый рот лекаря расплывается в широком полумесяце улыбки.
Всего в шаге от родителей Тевкра, сидящих подле сына, стоит низкая, узкая амфора: одна из ручек отломилась; сам сосуд не украшен, но видно, что им часто пользовались: бока покрыты жирными отпечатками пальцев.
— Сам ведь его сюда и поставил, поближе к Тевкру, чтобы не спутать с прочими лекарствами.
— Позор на твою голову, раз ты еще не составил зелье от забывчивости, — шутит Венси.
Супруга игриво толкает его в плечо:
— Тогда, муженек, для себя у Латурзы проси его целый кувшин.
Старый целитель поднимает амфору на вытянутых руках, словно она — приз олимпийскому победителю.
— Нежнейшее масло из грубого вьюнка. — Он оглядывается на длинный ряд примочек, зелий, настоек. — Больше его у меня не осталось… Вроде бы.
Латурза передает амфору Ларкии, круглолицей и крутобокой женщине, столь же седой, сколь и сам целитель.
— Масло следует наносить касанием легким, словно перышко, потом позволить ему растечься по ранам и стереть его с нежностью, какой наделено обласканное солнцем облако.
— Латурза, а где Тетия? — спрашивает, оглядевшись, Венси.
Лекарь качает головой.
— Сказала, у нее важное поручение.
— Вообще-то она в доме мужа, — отвечает незнакомый голос. — Простите за вторжение. Я — Кави, советник благородного Песны.
В шаге за ним следует и сам магистрат.
— Мы пришли к нетсвису. Хотим пожелать скорейшего выздоровления.
Венси встает на ноги и стоит как стена. Он на голову выше да и шире в плечах самого высокого из присутствующих. Прежде он воевал в рядах этрусской армии, своей храбростью заслужив и земли, и свободу. А сейчас инстинкты говорят, что пришли скорее враги, нежели други. И все же Венси отвечает:
— Друзья, вы чересчур щедры. Хватило бы прислать вестника. Боюсь, мой сын еще слишком слаб, чтобы оказать вам достойный прием.
— Отец, я себя хорошо чувствую, — подает слабый голос Тевкр.
Кави с вызовом смотрит на Венси.
— Тогда, с твоего дозволения, мы бы хотели остаться с нашим жрецом наедине.
Отец Тевкра обращается прямо к Песне:
— Почему ты ищешь совета у моего сына именно в такое время? Неужели не видно, что ему потребен покой?
— Мы ненадолго. — Магистрат вплотную подходит к Венси. — Дело у нас небольшое, но очень личное. — Улыбнувшись, как настоящий политик, он похлопывает старика по руке. — И чем скорее начнем, тем скорее вас покинем.
Кашлянув, Латурза указывает родителям Тевкра на дверь.
— Может, подсобите мне в саду? Надо собрать тимьяна, курослепа и корня горечавки, чтобы приготовить настойку — она ускорит выздоровление.
Венси и Ларкия неохотно следуют за целителем прочь из хижины. Кави и Песна становятся по обе стороны от ложа Тевкра.
— Итак, — начинает магистрат, — юный жрец, как же ты получил столь страшные увечья? Ходит молва, будто случилось это в священной роще. Понимаешь ли, что подобные толки предрекают тебе дурную славу, а также не дадут успешно выполнить возложенное на тебя задание?
Тевкр отвечает, тщательно подбирая слова:
— Молва никогда не расскажет полной истории. Да, лицо я ожег в священной роще, в огне, мною же запаленном. Но раны свои получил по воле богов — и только.
Кави и Песна настороженно переглядываются.
— Молва не расскажет, что в рощу я пришел по твоему поручению. Хотел исполнить твой наказ. А боги, перед тем как обрушить на меня кару, открыли причину, по которой я должен буду терпеть такую боль.
— Что ты говоришь, нетсвис? — наклоняется к авгуру Песна. — Я не люблю, когда говорят загадками. Если хочешь открыть мне волю богов, так начинай сейчас же.
И Тевкр говорит без выражения:
— Перед тем как неодолимая сила швырнула меня в пламя, боги обратили мой взор на храм. Они разгневались на тебя за то, что ты остановил постройку, желая увеличить добычу серебра. И боги ослепили меня, дабы покарать тебя за недальновидность.
Песна смотрит на Кави и видит на лице советника страх.
— Я прощаю тебе высокомерие лишь потому, что ты болен. И если ты говоришь правду и боги действительно обращаются ко мне через тебя, тогда скажи: как умилостивить их?
На губах Тевкра появляется слабая улыбка.
— Храм должен быть достроен, и еще надо принести щедрые дары и жертву. Сумеешь задобрить богов таким образом — они смилостивятся и в награду вернут мне зрение; тебя же благословят миром и процветанием, которых ты так добиваешься.
— А если не получится их задобрить? — спрашивает Кави.
Тевкр не видит его лица, но чувствует страх в голосе.
— Не задобрите богов — я останусь слеп и на ваши головы, на все, что вам дорого, падет страшнейшая кара.
Том и Тина заходят поужинать в одно местечко, которое принадлежит к тому типу ресторанов, о каких знают лишь местные. О каких авторы статей о путешествиях знают, но не пишут.
Дождавшись, пока официант отойдет достаточно далеко, Тина заговаривает:
— Ну… — Тут она улыбается, словно кот, добравшийся до сметаны. — Надеюсь, ты не против, если я спрошу… Я и правда у тебя первая?
Оторвавшись от спагетти с черенками, Том притворяется, будто не понял:
— В смысле, первая?
— Ну, ты заешь… — Тина отрезает кусочек стейка и произносит шепотом чуть громче, чем хотела: — Первая в смысле, что приобщила тебя к таинству секса.
Едва не поперхнувшись прохладным белым вином, Том бросает на Тину неодобрительный взгляд.
— Секс и причастие к таинствам — вещи не особенно совместимые.
Тина выгибает бровь дугой.
— Правда? Ну, не знаю, не знаю… Прямо вижу, как ты стоишь в пурпурной мантии на голое тело и я перед тобой на коленях…
— А ну, прекрати! — Том поднимает руку в упреждающем жесте. — Даже не смей думать о подобном. Ты плохая девочка.
— Мистер, да вы и представить не можете, насколько плохая! — Возмущение Тома, похоже, лишь забавляет Тину. — Слушай, я ведь журналист, а значит, родилась испорченной, — оправдывается она с легкой улыбкой на губах. — И напоминаю: ты не ответил на мой вопрос.
Повертев в руке бокал, Том все же отвечает:
— Да. — Смотрит прямо на Тину. — Да, ты у меня первая.
— Фью-у-у-у, — присвистывает Тина, уважительно склонив голову.
— Вот это «фью» — разочарованное или радостное?
— Это «фью» от обалдения.
— «Фью от обалдения»? — Том смеется. — Со мной прежде от обалдения не присвистывали.
— Думаю, потому, что у тебя и секса-то не было.
— Один — ноль в твою пользу.
— Опиши свои ощущения. Каково это, заняться сексом в первый раз?
Том — в притворном гневе — роняет на стол приборы.
— О, перестань. Дай парню отдышаться. К тому же первый раз был и у тебя.
— Давным-давно. — Тина полусмеется, зажав средними пальцами ножку запотевшего бокала с золотистым напитком. — Хотя нет, я помню, как все случилось: было жутко больно и я даже зареклась впредь заниматься сексом.
Увидев, насколько Том ошеломлен, Тина вновь улыбается.
— У тебя-то, надеюсь, все прошло не так плохо? — спрашивает она.
— Конечно, совсем не плохо.
Тина притворяется оскорбленной.
— Прекрасно. Прежде никто не делал мне таких комплиментов, как просто «неплохо».
До Тома наконец доходит, что речь идет об эмоциях, чувствах. Что вот сейчас они с Тиной выстраивают отношения. Что это дело глубоко духовное. Казалось бы, кому, как не Тому, разбираться в духовном, однако все дается с превеликим трудом.
— Прости. Я в делах любовных феноменальный профан. — На некоторое время Том замолкает и видит: Тина смотрит ему прямо в глаза, в окна души. — То, что я с тобой переспал… Прости, я хотел сказать: секс с тобой я никогда не забуду.
— Ну разумеется, не забудешь. Такое никто не забывает.
— Нет, я не то имел в виду. Не забуду не потому, что это мой первый раз. Ведь я не покидал пределов церкви, крича от радости: «Ура-а-а-а, пора терять невинность!» Все не так.
В недоумении Тина берется за бокал воды.
— Я не забуду секс с тобой, потому что в тот момент я ощутил такую близость, какую не испытывал ни к кому за всю жизнь. Я уж не говорю о безумии, адреналине и страсти. И спасибо тебе, Господи, за них, но не в том дело. Есть нечто большее.
Тина в растерянности. Она-то подняла эту тему, чтобы поиграть, подразнить Тома, добавить огоньку. В итоге разговор принял совсем неожиданный оборот.
— Прости, не хотела обидеть тебя…
Том улыбается — допрос окончен. Подняв бокал, он произносит:
— Ты и не обидела. — На этот раз он спокойно отпивает вина. — Было здорово поговорить. И очень правильно. Ну так что у нас дальше?
Дальше? О том, что будет дальше, Тина и не задумывалась. Дабы скрыть смущение, она смотрит в сторону. Затем поднимает бокал и, надеясь, что на лице не отразилось ни следа паники, обращается к Тому:
— Не ожидай слишком многого, Том. Прошу, не надо. Терпеть не могу разочаровывать людей.
Особняк миллиардера-затворника Марио Фабианелли — исторический объект на частном острове, — несмотря на дурную славу, все же в центре внимания.
Лишившись былого венецианского великолепия, он превратился в коммуну хиппи. Некогда ухоженные лужайки заросли сорняками, и единственное, что выдает достаток владельца, — охрана в черной униформе.
Охранники в добром расположении духа. Они сдают смену в офисе — уродливом сером вагончике, который стоит позади дома в окружении кипарисов.
— Еще день — еще чек с денежкой, — говорит Антонио Матерацци. Похлопав по косяку двери в офис, он закуривает сигарету.
Для коллег — четверых парней в подсобке — он бывший вышибала из Ливорно. Никто не догадывается о его настоящей фамилии, Паваротти. Или о настоящем роде занятий, ведь Антонио — полицейский «под прикрытием». Луче, начальнику, который и взял Антонио на работу, новенький по душе. Наверное, оттого, что главный видит в нем себя в молодости.
— Антонио, — громогласно зовет он паренька, — идем с нами, перекусим!
Попутно Луча пытается завязать шнурки на ботинках: мешает объемистое брюхо, которое он всегда рад наполнить.
— Спумони готовит лучшие тортеллини в Венеции. Идем!
Выдохнув сигаретный дым, Антонио отрицательно помахивает рукой.
— В другой раз. Спасибо, что пригласили, но я обещал моей новой подружке…
Марко, второй человек в команде, лицом похожий на ласку, хитро смотрит на Антонио. Укоризненно покачивая пальцем, он говорит:
— Ха-а! Знаем, что ты пообещал! — И хлопает татуированной пятерней себя по бицепсу согнутой в локте рукой. — Зачем жрать пасту со старыми псами, если можно дома полакомиться молоденькой мандятинкой?
— Марко, заткнись! Свинья ты грязная. — Луча смотрит на помощника испепеляющим взглядом. Затем обращает снисходительный, отцовский взгляд на Паваротти. — В другой раз — так в другой раз, Тонио. И запомни: остаток недели работаешь по утрам, по двенадцать часов.
— Si. Va bene.[18] Запомню. — Показав боссу поднятые большие пальцы рук, Антонио снова затягивается сигаретой и смотрит, как сдавшие смену охранники спускаются к причалу. Там их ждет водное такси.
Коммуна располагается в середине острова, у которого имеются четыре причала. Самый крупный — как раз возле офиса. Вода из лагуны пропущена по различным каналам, идущим вокруг и через остров, а многочисленные мостки изящно выгибаются над боковыми тропками, уводящими к высаженным тут века назад рощам и прогулочным дорожкам.
Такси уносится прочь, и Антонио, выбросив окурок в металлическую урну, неспешно проходит вдоль северной стены периметра. Если он правильно все рассчитал, то Фернандо из внешней ночной смены сейчас как раз на противоположной стороне острова. У Антонио в запасе целых полчаса на разведку, прежде чем они с Фернандо столкнутся нос к носу.
Антонио уже заметил: стены периметра оборудованы для защиты от вандалов ночными и дневными камерами высокого разрешения с противобликовыми линзами. На вводном дежурстве ему объяснили, как обрабатывать входящие данные и видеоархивы на жестких дисках, — хватило выявить несколько слабых мест. Причем с самой системой все в полном порядке: немецкая установка «Моботикс IP» с высоким разрешением — одна из лучших в мире. Неучтенным остался человеческий фактор. Камеры установлены не специалистами фирмы «Моботикс», а людьми богача Марио и закреплены не совсем под верным углом.
Сорок камер держат под наблюдением четыре длинные стены, засекая любое близкое движение внутри или снаружи периметра. Однако с южной стороны, напротив охранного комплекса, на опытный взгляд Антонио, аппаратуру установили криво: из-под обзора выпадает целый кусок прилежащей к особняку территории. Впрочем, если быть точным, из-под обзора выпадает не столько земля, сколько причал и стоящее позади него строение — лодочный сарай, — а в эту зону начальство велело не соваться.
Антонио прижимается к стене так же плотно, как и плющ, проникающий розовыми корнями в размытый водой цемент. Лодочный сарай у Антонио — первый в списке мест, которые надлежит непременно проверить. Если на острове где и торгуют наркотиками, то именно там.
Подойдя к спуску, Антонио понимает, что затея не такая уж и простая, как он думал вначале. Глянув наверх, он не видит на стене ночных камер. Отлично, значит, и они его не засекут.
Однако проблема в другом: от стены к берегу тянется сетчатый забор, увенчанный колючей проволокой.
Прикинув шансы, Антонио заключает: если даже получится перебросить свои фамильные драгоценности через эту кровожадную преграду, то по ту сторону еще предстоит прыгать с высоты четырнадцать футов. Рисково. Можно как минимум лодыжку сломать. Как минимум…
Обойти забор — тоже идея не из лучших. Надо идти где-то с милю до конца острова, нырнуть в лагуну, проплыть до причала под водой и незамеченным подняться по слипу. Будь Антонио в гидрокостюме, при должной подготовке — тогда не вопрос. Но не сейчас, когда он в униформе и когда по пятам идет один из «коллег»-охранников.
Антонио переводит взгляд на большие деревянные двери лодочного сарая.
Как пить дать заперты.
Даже если пробраться к ним, старые деревянные панели так просто не сдадутся. Они заперты снаружи на висячий замок и наверняка на засов — изнутри. Безнадежно. Абсолютно безнадежно.
Развернувшись, Антонио в сгущающихся сумерках направляется обратно. Вдалеке он видит Фернандо: ноги колесом, идет не спеша, вразвалочку. Еще час — и дневной свет погаснет совсем. Дальше дежурить придется при свете фонарика.
А за неприступным забором, высоко над старыми дверьми лодочного сарая слабо вращается ржавый флюгер. Его подталкивает набирающий силу западный ветер. Если присмотреться — лучше всего через бинокль, — то можно заметить: вместо головы у железного петушка пристроена камера с углом обзора в триста шестьдесят градусов. И подключена она вовсе не к панели мониторов «Моботикс», а к пульту с экранами и жесткими дисками в задней части лодочного сарая. К пульту, за которым сидит убийца Моники Видич.
В дурном настроении Кави и Песна покидают Тевкра и усаживаются в поджидающую их колесницу. Заметив, что хозяин с другом не в настроении, Ларс садится рядом с возницей и погоняет четырех лучших в Этрурии скакунов вперед по плотному дерну.
Колесница новая, но Песна едва ли это замечает. Ларс собственнолично продумал ее конструкцию и руководил сборкой: тонкие оси, четыре крепких колеса о девяти спицах каждое и бронзовые щитки со всех сторон. Лучше в Этрурии не сыскать. Лучшей колесницы отец Ларса не собирал. Даже дед его не сподобился создать ничего прекраснее.
Обернувшись, Ларс видит, что хозяин с другом углубились в один из своих многочисленных разговоров не для посторонних ушей. Ларс, понятное дело, лишний. И чувствует себя ущемленным.
Ларса воспринимают как предмет мебели. Для хозяина и прочих он всего лишь тот, кто причиняет провинившимся боль. Однако он достоин большего. Большего, нежели ему доверено. Большего, нежели Песна и его друг сумеют добиться в жизни.
Мимо пролетают ячменные и пшеничные поля, а Ларс погружается в мрачные размышления. Лелеет обиду.
Все вокруг, насколько хватает глаз, принадлежит Песне.
Под землей — богатые залежи серебра, из которого мастера Песны производят на свет драгоценные украшения.
Колесница останавливается, и возница, ворча, слезает с козел, чтобы открыть ворота.
Ларс тем временем напрягает слух, желая расслышать разговор мужей позади себя.
Голос Кави звучит радостно:
— Не было бы счастья, да несчастье помогло.
Песна произносит с сомнением:
— Как так?
— Мы ведь приглашаем нобилей, магистратов и старейшин. Так почему бы не пригласить их заодно и на освящение нового храма? Разве могут они отказаться от участия в подобном священнодействии?
Его слова не убеждают Песну.
— И освящать храм будет слепой жрец? На что это похоже?!
— К тому времени он может и прозреть.
— А если нет?
Кави умолкает, и Ларс практически слышит, как в голове у него вращаются колесики лукавого ума. Так всегда, когда Кави ищет — и находит — нужный ответ:
— Тогда он станет чем-то новеньким. Придумаем легенду, как будто бы Тевкр самоотверженно лишил себя зрения, дабы ничто мирское не отвлекало его от слов, ниспосылаемых богами. С таким жрецом наш город станет предметом зависти для всей Этрурии.
Песна смеется.
— Порой, мой друг, я думаю, что даже боги лишены того дара убеждения, каким наделен ты.
Кави, лизоблюд, смеется в ответ.
— Ты льстишь мне.
— Ты еще не разослал приглашения?
— Составил черновики. Подправлю вечером текст и на рассвете разошлю гонцов.
— Хорошо. Ну так когда же? Когда мы ожидаем нобилей и прочих влиятельных людей на наш скромный прием и освящение храма?
Подняв обе руки, Кави оттопыривает пальцы.
— Через шесть дней.
Разговор окончен. Возвращается возница и, проворчав что-то себе под нос, взбирается на козлы. Хлещет лошадей поводьями по крупам, но Ларс будто не здесь. Палач сидит, выпрямив спину. Значит, шесть дней? Отлично. Шесть — любимое число Ларса.
Убийца Моники Видич смотрит на мониторы еще долго после того, как Антонио вышел из поля обзора. Поворачивает объектив камеры вправо, влево; увеличивает изображение, уменьшает…
Больше шпиона не видно.
Для охранника, в принципе, забрести в запретную зону у лодочного сарая дело обычное, но этот парень появился тут не из праздного любопытства. Нет, у него явно что-то на уме.
Вторжение!
Он совершенно точно приходил, желая проникнуть на территорию сарая.
Убийца отматывает запись чуть назад и с улыбкой пересматривает. Точно, парень всерьез подумывал перелезть через забор — хотелось бы посмотреть! — и даже добраться до сарая вплавь.
Зачем, спрашивается, это обычному охраннику?
А самое главное — что с таким пронырой делать?
На сегодня у убийцы имелись планы, большие планы. Придется их отложить.
На другой стене мониторов — подключенной к системе наблюдения охранной службы — Антонио и Фернандо встретились; стукнулись кулачками и, пожелав друг другу спокойного дежурства, разошлись. Приятно, когда коллеги ладят. Убийца переключается на изображение, идущее от замаскированных камер внутри плафонов на стене (люди ошибочно полагают, будто они — исключительно элемент освещения). Ночной охранник возвращается в вахтерку, где достает из шкафчика черствую булочку и непропеченный пирог, которыми жена снабдила его полдня назад. Его любопытный коллега спускается к понтону и отвязывает моторку.
Лодка на вид очень старая. Виден регистрационный номер, и убийца переписывает его. Называется лодка «Spirito de Vita», «Дух жизни»; надпись, конечно, стерли, однако на борту остались четкие следы.
Рядом на металлическом столике — ноутбук. Убийца открывает в нем файл «Персонал» и находит все об Антонио Матерацци — имя, несомненно, липовое, — то, где он предположительно живет, и послужной список.
На поверку парень чист, но в сердце убийцы поселяется дурное предчувствие. Очень дурное.
Не проходит и часа, как подозрения подтверждаются. Название лодки и регистрационный номер не совпадают. Номер выводит на некоего Матерацци, однако у лодки под названием «Дух жизни» номера совершенно иные. Иная у нее и история: свою жизнь лодка начала в качестве игрушки у неаполитанского бизнесмена по имени Франческо ди Эспозито. Позже ее купил один пенсионер, Анжело Паваротти, работавший прежде в больнице. Потом он, видимо, отдал моторку сыну, Антонио. Антонио Матерацци и Антонио Паваротти это почти наверняка одно лицо. Полицейский «под прикрытием», из особого отдела полиции или карабинер. Те, кто внедряется в банды, обычно оставляют себе настоящие имена, на случай, если их окликнет знакомый на улице.
Закрыв ноутбук, убийца Моники возвращается в уютную безопасность коммуны. На лице у него расцветает ироничная улыбка. Отец Антонио, Анжело — имя, которое означает Божьего вестника, — выдал информацию о сыне и тем убил его.
Рассвет над Адриатикой. Небо клубничного и ванильного тонов отражается в зеркальных волнах океана. Легкий ветерок сдувает волосы со лба Тетии.
Скульптура закончена и обожжена.
Тетия размышляет о работе и предательстве, которое она совершила, закончив ее. Вчера вечером Тевкра принесли домой, и Тетия, как верная жена, ухаживала за супругом, пока он не уснул. Затем отнесла скульптуру к яме для обжига, в которую уложила сначала высушенный навоз, щепки, морскую соль и сухие листья. Как только пламя разгорелось достаточно сильно, Тетия сложила в печь поленья и черепки, чтобы сохранить жар и выверить время — к рассвету обжиг должен был завершиться.
Какое облегчение — глина не треснула. Однако, приглядевшись, Тетия видит на поверхности сотни бороздок: они похожи на змей, вырезанных рукой самой Тетии, и словно покрывают скульптуру в некоем загадочном порядке. Глина оказалась не чистой, впитавшей в себя яды земли и лишние минералы. В какой-то момент Тетия даже подумала, что они расколют скульптуру при обжиге, но все обошлось, и магистрат Песна не обманулся.
Получилось великолепно.
Прекраснее Тетия еще ничего не ваяла.
И ей ни за что не хочется отдавать табличку.
Скульпторша бережно ее очищает и прячет в задней части хижины. В животе просыпается странное ощущение.
Урчит.
Как будто от голода.
Тетия кладет руки себе на живот. Похоже, и ребенку скульптура понравилась.
Обернув табличку материей, Тетия принимается нарезать фрукты к завтраку. Обычно в селении, если кто-нибудь болен, соседи в знак пожелания скорейшего выздоровления приносят подарки: фрукты, сыр, соки или даже обереги. Тевкру никто ничего не принес. Никто не пришел навестить его.
Хижину пронзают лучики солнца. Они падают на лицо юного авгура, и тот, почувствовав тепло, наконец просыпается.
Сев на ложе, он инстинктивно протягивает руки в поисках жены.
— Тетия! — зовет Тевкр, и в голосе его слышен испуг.
— Я рядом. — Тетия подходит и гладит мужа по спутанным волосам. — Как себя чувствуешь? Ты так глубоко провалился в сон. Не храпи ты, словно медведь, я решила бы, что ты умер.
Улыбнувшись, Тевкр касается головы там, где его гладила Тетия.
— Мне и правда лучше. — Повязка на глазах ослабла, и припарка стекает вниз по щекам. — Хотя кажется, будто в глаза набился песок.
Глаза Тевкра открыты, и он смотрит прямо на Тетию.
Но не видит ее!
Тетия наклоняется ближе. Ждет, что муж узнает ее.
Нет, он по-прежнему слеп.
Тевкр взволнован. Похоже, понял что-то по молчанию супруги или как-то уловил ее мысли.
— Что ты делаешь? — спрашивает он.
Тетия тяжело сглатывает.
— Ничего, любовь моя. Я только неправильно разложила твои вещи. Ляг, и я поправлю повязку у тебя на глазах.
Опираясь на локти, Тевкр ложится.
Тетия наливает воды в чашу, смачивает баранью шерсть и омывает от засохшей припарки глаза и ресницы Тевкра. Она садится на него верхом, и супруги одновременно вспоминают, как в последний раз они занимались любовью в этой позе. Тевкр улыбается, и Тетия чувствует, как напрягся у него член. Тевкр прикасается к волосам Тетии.
— Спасибо, милая. Спасибо, что ты со мной и что ты меня не покинула. Вначале я решил, раз боги оставили меня, то уйдешь и ты…
— Тсссс. — Тетия прижимает к его губам палец. — Не говори так.
Тевкр умолкает; его пальцы застыли в мягком водопаде волос жены.
Тетия наклоняется и целует мужа в сухие губы, увлажняет их языком и чувствует, как из груди его доносится мягкий стон.
Аккуратно раздевшись, она целует мужа в грудь, в член. Сейчас она займется с мужем любовью — медленно, бережно. А затем скажет, что надо идти. К Песне.
Лейтенант Валентина Морасси забирает Тома из отеля, в котором он поселился. Там она прошлой ночью оставила для Тома сообщение (равно как и в «Луна-отеле Бальони»).
На улице заметно похолодало, и Валентина надела черные с начесом джинсы «Армани», короткий жакет из красной итальянской кожи и серый кашемировый джемпер поверх белой блузки с высоким воротником. У Валентины слабость к одежде, и денег на обновки уходит куда больше, чем на пропитание. Что, в принципе, думает Валентина, неплохо: будь все наоборот, она не влезла бы ни в одну вещь из тех, что ей нравятся. Когда выходит Том, девушка машинально подмечает: он в тех самых джинсах, серой футболке и сером балахоне, какие носил при первой встрече.
— Buongiorno! — бодро приветствует Том Валентину, аккуратно ступая на палубу карабинерского судна. — Боюсь, я не любитель водных прогулок. Предпочитаю твердую землю под ногами.
— И это вы-то, житель Лос-Анджелеса! — дразнит Валентина Тома, когда он чуть не падает в сторону кормы, где реет итальянский флаг. — По моим данным, в Калифорнии вы из океана не вылезали.
Том вздрагивает.
— Пальцем в небо, лейтенант. Если честно, то я даже плавать не умею. И вообще воды боюсь.
Валентина озадаченно смотрит на него, не в силах понять, шутит парень или нет.
— Идемте внутрь, я вас кофе угощу.
Тому приходится согнуться чуть ли не вдвое, чтобы войти в узенькую рулевую рубку.
— Мой лучший друг погиб, когда катался на водном мотоцикле в Малибу. Я в тот момент был вместе с ним в воде. — Тому не с первого раза удается захлопнуть за собой дверь. — Я мог оказаться на его месте… С тех пор держусь от воды подальше.
— Соболезную.
— Спасибо. А нам далеко плыть?
— Минут пять. Может, и все десять — зависит от трафика. — Валентина наливает кофе из металлического термоса себе и Тому.
— Дорожные пробки на воде? — удивляется Том. Бывает ли такое?
Едва их лодка оказывается среди водных такси, гондол и рабочих суден, как он понимает, что имела в виду лейтенант.
— Майор Карвальо и судмедэксперт профессор Монтесано ждут нас на месте, — говорит Валентина, а сама думает: сказать или не сказать Тому, что ему неплохо бы обновить гардероб. Но решает промолчать. — Вы прежде бывали в моргах?
Том кивает.
— К несчастью, да. И не один раз. Не в порядке криминального расследования, конечно. Только сопровождал родственников погибших. Иногда — чтобы опознать тело насильника или какого-нибудь бомжа, у которого никого нет.
— Простите, — извиняясь, улыбается Валентина, — морг не самое лучшее место для начала нового дня.
Том в ответ пожимает плечами.
— Я предпочел бы вообще туда не ходить, но если уж долг зовет, то я лучше начну день в морге, чем его там закончу.
Минут двадцать спустя Том жалеет о сказанном.
Облаченный в халат, он стоит у побелевшего тела пятнадцатилетней Моники Видич и чувствует себя столь же отвратительно, сколь и в ту ночь, когда убил двух отморозков.
Том ясно расслышал и понял, что ему только-только сообщил майор Карвальо, и все равно переспрашивает:
— Ей вырезали печень?!
— Si, — виноватым голосом отвечает Валентина. — Простите, что сразу не сообщили. Нам показалось, будет верно, если мы расскажем о деталях на месте.
— Вам плохо, синьор? — справляется патолог, заметив на лице Тома выражение боли. — Может, прервемся ненадолго?
Том отрицательно мотает головой:
— Нет. Нет, я себя хорошо чувствую. Давайте продолжим.
Он смотрит на Валентину, и лейтенант отводит взгляд. Она помнит свое обещание, что после этой встречи карабинеры отстанут от Тома раз и навсегда. Как бы не так, все только начинается.
Солнце в небе скрывается за облаком, и Антонио Паваротти грузится на старую семейную лодку. Направляет ее в сторону острова Марио; смотрит на часы: на месте он будет на двадцать минут раньше, а значит — можно проплыть в сторону лодочного сарая и замерить там глубину. Антонио сбавляет скорость, перед тем как войти в один из транспортных каналов лагуны.
Эту лодку — старый двадцатисемифутовик — купил еще отец, Анжело Паваротти, лет двадцать назад. И подарил затем сыну на двадцать первый день рождения. Десятилетиями семья бережно заботилась о лодке. За последние несколько лет Антонио отремонтировал ее капитальным образом. С любовью заменил иллюминаторы и починил старенький дизельный двигатель. Дальше Антонио планирует обновить синий корпус — он постоянно требует ухода и вибрирует на особенно крутых волнах. И скоро Антонио понимает: тянуть больше нельзя. Следуя за сорок первым водным автобусом (до Ферровиа и Мурано), он попадает в кильватер — ощущение такое, будто тебя волокут за ноги по вспаханному полю.
Антонио наливает себе чаю из термоса и ставит его обратно в держатель в передней части рулевой рубки. Антонио постарался на славу, восстановив рубку: обшил все панелями полированного дерева и начищенной медью. В рубке есть камбуз, оборудованный своенравной газовой плиткой о двух конфорках, на которых в свое время было разогрето немало матушкиной стряпни. В задней части — спальная каюта со складной койкой на одно или два места.
Сквозь завесу брызг и тающий туман виднеется остров Сан-Микеле, но мысли Антонио обращаются вовсе не к праотцам и прочим душам, нашедшим покой на острове-кладбище. Вспоминаются приятные моменты, проведенные на лодке: первая поездка с отцом и матерью, рыбалки с друзьями-коллегами, милые сердцу прогулки с подружками еще до того, как он съехал от родителей и начал взрослую жизнь.
Последнее воспоминание Антонио удерживает в голове подольше — и, улыбаясь, включает плитку с розжигом, чтобы прикурить от нее первую задень сигарету. Скоро он бросит курить. Может, даже сразу, как только закроет текущее дело. То-то мама обрадуется.
На какую-то долю секунды Антонио замечает неладное. Воздух словно исчез из рубки. Его будто кто-то высосал через гигантскую невидимую соломинку. В ушах возникает резкая боль, и тело Антонио содрогается. Металлический кожух плиты шрапнелью ударяет в лицо. Время замедляет ход, и Антонио видит, что происходит, как при замедленной съемке, но поделать уже ничего не может.
Он ослеп, и мир вокруг завертелся.
Над водами лагуны разносится грохот от взрыва газа. В лицо Антонио ударяет вода. Туристы на корме водного автобуса смотрят на взрыв, раскрыв рты. Ужаснувшись, не сразу понимают, что именно произошло.
Серую дымку разгоняет облако оранжевого пламени, вслед за которым идут клубы жирного черного дыма.
Взлетают в небо и падают на волны деревянные и пластиковые щепки. Проходящие мимо суда выключают моторы. В опустившейся зловещей тишине люди боятся плыть дальше.
Пламя постепенно спадает. Среди лоснящихся пятен масла и бензина, среди обломков лодки виднеется тело Антонио Паваротти.
Тетии самой противно оттого, что она солгала мужу.
Сказала, будто магистрат желает заказать себе надгробный камень. Тевкр после соития был так слаб, что спорить не стал.
Этот обман — далеко не первый с тех пор, как Тетия поклялась, что уничтожила знак в священной роще. Список ее проступков долог и тянется аж до самого приемного покоя Песны, где жена авгура и намеревается передать магистрату глиняную табличку.
В покой входит Герка и, подойдя к Тетии — худенькой девушке с маленькой грудкой, — горделиво вздергивает подбородок.
— Ты не в его вкусе, — говорит Герка. — Тяжела ребенком, мала ростом и грязная. Определенно ты не для него.
Скульпторша не обращает на Герку внимания. Она вовсю разглядывает едва ли не бесконечные ряды удивительных гончарных изделий: греческие вазы с крюкообразными ручками, украшенные волнистыми узорами и замысловатыми силуэтами горгон, грифонов, сфинксов и сирен. Горшки с широким горлышком, на блестящем черном фоне которых — красно-золотые фигуры.
— Ты слышишь меня? — Герка подходит ближе. — Песна предпочитает женщин, наделенных и телом, и знанием. Скелетоподобные шлюхи его не занимают.
Склонив голову набок, Тетия нагибается, чтобы рассмотреть два утонченных алебастровых кувшина с длинными горлышками и без ручек. Они украшены изображениями разноцветных заморских птиц на очень темном фоне. Глаза скульпторши округляются, едва она замечает целый ряд работ подревнее — греческих ваз с петлеобразными ручками и длинными, изящно сужающимися к основанию телами. Тетия жадно всматривается в сказочно расписанные кратеры с короткими, похожими на свиные ушки серебрёными ручками.
Утратив терпение, Герка стремительно покидает комнату, бормоча на ходу:
— Эта шлюха глуха да еще и нема, наверное. К тому же брюхатая и глупая. В доме нобиля ей не место.
Тетия не замечает ее ухода. Смотрит на завернутую в тряпье глиняную табличку, которая больше не кажется изящной работой. Так, кусок земли, коряво обработанный недоучкой.
Входит Песна.
Он бос и одет в тунику из той же ткани, из какой было пошито платье Герки. От магистрата пахнет плотскими утехами; он глодает ножку жареной курицы, которую принес с собой на блюде из чеканного серебра.
— Понравилось что-нибудь? — спрашивает он.
Тетия смотрит на магистрата широко раскрытыми глазами.
— Все! — выпаливает она. — Все в этой комнате радует глаз.
— И я тоже?
Магистрат молча приближается к Тетии походкой голодного волка, готового отбросить одну добычу, чтобы вгрызться в другую.
Почуяв опасность, Тетия отступает на шаг.
— Магистрат, — говорит скульпторша, — я принесла то, что ты просил.
И протягивает Песне сверток.
— Я закончила работу, и мне казалось, она тебе понравится. Но, узрев великолепие, собранное здесь, понимаю, как заблуждалась.
Песна ее не слушает. Глазами он разворачивает сверток.
— Помнишь, что я сказал во время прошлой встречи? Позволь мне самому судить.
Легким шагом он отходит к столу в правой части комнаты и говорит:
— Положи табличку на стол, а я пока омою руки.
С тем он выходит из комнаты. В спешке Тетия спотыкается о выступающую каменную плиту в полу — скульптура не валится на пол, но падает на стол. С тяжелым, неприятным стуком.
Тетия вновь обретает равновесие. Опасаясь самого худшего, разворачивает табличку и видит: раскололась.
Сердце опускается в пятки.
Еще не развернув табличку до конца, Тетия знает, как и где табличка раскололась: вдоль линий, прочерченных Тевкром и делящих овал натрое.
К еще большему ужасу Тетии, возвращается Песна. Оставив блюдо с курочкой в другой комнате, он вытирает руки о сложенное несколько раз льняное полотенце.
— Итак, давай же взглянем на эту красоту.
— Прости. — Развернув скульптуру окончательно, Тетия отходит в сторону. — Мне так жаль.
Песна молчит.
Чуть отодвинувшись от стола, он только смотрит на осколки.
— О мать Менрвы!
И он едва не накидывается на скульптуру.
— Поразительно! — Песна отпихивает Тетию в сторону, чтобы посмотреть на работу с ее угла. — В сырой глине я увидел нечто, что обещало быть прекрасным, но такого не ожидал! Ты сотворила три равные отдельные сцены, которые сами по себе чудесны, однако вместе составляют преславную картину.
Тетия приглядывается и видит: Песна прав. Три видения Тевкра лежат друг подле друга, разделенные благодаря ее нерасторопности, и простым усилием их можно соединить, словно куски головоломки.
Восхищенный, Песна двигает таблички по столу.
— Гениально, воистину гениально. Эта скульптура обманывает глаз и расковывает воображение. Напомни, как ее название?
Тетия не находит что ответить, но вдруг вспоминаются слова Тевкра.
— Она называется «Врата судьбы».
— Именно. — Название вдохновляет Песну еще больше. Задумавшись, он чуть отходит от стола, касается лица руками. — Однако, моя юная одаренная Тетия, работа еще не совсем готова.
— Как так, магистрат? — нахмуривается Тетия.
— Серебро, — хитро улыбается Песна.
Тетия хмурится еще сильнее.
— Дабы воздать должное твоему труду — и тебе самой, — я привлеку к работе серебряных дел мастера. Он заключит сию красоту в серебро, чтобы сохранить ее навеки.
— Но…
Песна жестом руки заставляет Тетию умолкнуть.
— Мамарк — лучший в Этрурии. Он снимет слепки с твоих глиняных табличек и воссоздаст их в серебре, самом чистом, какое только будет добыто в моих шахтах. Ларс сей же момент займется этим.
Беспокойство Тетии растет.
Ошибкой было даже думать о том, чтобы дарить табличку Песне. Теперь же, когда ее увековечат в серебре, пойдет молва — и слух дойдет до Тевкра.
— Магистрат, скажи, как ты поступишь с табличками, когда их отольют из металла? Укроешь здесь, среди прочих вещей?
В глазах Песны вспыхивает огонек.
— Пока не знаю. Пусть сначала твой супруг освятит их на открытии храма. После — поглядим. Может, я на какое-то время оставлю таблички в храме как дар богам.
Повесив голову, Тетия отчетливо понимает: за свое предательство, за ложь ей таки придется заплатить.
— Магистрат, — просит она, — я передумала. Я правда должна одарить этими табличками своего мужа. Для тебя же изготовлю нечто иное, гораздо прекраснее, достойное твоего величия.
Тетия пытается завернуть таблички в тряпицу.
— А ну-ка! — рокочет Песна. — Как смеешь ты!
В его глазах пылает огонь.
— Сделаешь, как я скажу и когда скажу.
Внезапная боль пронзает живот, и ноги подгибаются.
Опершись для равновесия о стену, Тетия принимается глубоко дышать.
Но Песне плевать, он не смотрит, что девушке плохо. Лицо его побагровело, глаза распахнуты и излучают гнев.
— Я уже велел тебе однажды принять это как волю богов. Вот и смирись. А сейчас пошла прочь! Убирайся, пока я не приказал выпотрошить и скормить свиньям тебя и твоего бесполезного нетсвиса.
В холодном очищенном воздухе морга Валентина трет руки, чтобы хоть как-то согреться. Том на холод внимания будто не обращает, а профессор Монтесано, похоже, привык к низкой температуре. Майор Карвальо пробегается языком по зубам, словно стирая с них какой-то мерзкий привкус или очищая слова, которые желает произнести:
— Нам надо узнать, имеет ли удаление печени некий религиозный подтекст?
Том, не отрываясь, смотрит на тело девушки-подростка. Оно лежит на металлическом столе, как разделанная туша на длинном серебряном подносе.
— Вы хотели сказать, сатанинский подтекст?
— Si.
Том бросает взгляд на майора.
— Многие века назад некоторые народы считали печень куда более важным органом, нежели сердце. — Он переводит взгляд на профессора Монтесано. — Полагаю, тому есть медицинское объяснение?
— В самом деле, — соглашается патолог. — Печень — самая крупная железа и внутренний орган, без которого, равно как и без сердца, прожить невозможно. Она настоящий шедевр анатомии. Выполняет множество функций: от детоксикации до синтеза протеина; участвует в пищеварительном процессе. — Он скрещивает руки на груди. — Кроме того, весит немало: в среднем килограмм — полтора. Печень взрослого человека может быть размером с мяч для регби.
Лекторскую эстафету принимает Том:
— Однако печень и сердце долгое время наделялись сверхъестественным значением. Из далеких стран вроде Коста-Рики поступают сведения о сатанистах, использующих в черных мессах и ритуалах инициации сердц
Вито почесывает кончик носа, как всегда, когда напряженно думает.
— Зачем кому-то было вырезать печень у Моники Видич?
Том пожимает плечами.
— Сатанисты используют все части тела жертвы, как символического, так и сексуального свойства. Половые органы служат для немедленного удовлетворения похоти, а вот прочие — глаза, уши и внутренности — обычно связываются с более старыми, можно сказать, древними ритуалами и обрядами осквернения.
Том снова пробегается взглядом по открытым ранам на теле покойницы. Он-то думал, после вскрытия патолог зашьет труп. Не тут-то было: что осталось от внутренностей, видно снаружи, и это ужасно. Тело Моники — просто оболочка, без намека на прижизненную уникальность, на личность.
— Забрать юную душу — значит сильнее всего оскорбить Господа. Если ваш убийца в самом деле сатанист, то, вырезав у жертвы печень, он осквернил ее тело, творение Бога. Впрочем, печень могла понадобиться для личных ритуалов или группового обряда.
В морге повисает тишина. Слышно только, как гудит охладительная система да жужжат, умирая, мухи в электрических ловушках.
Майор Карвальо стягивает резиновые перчатки.
— Том, я знаю, что Валентина пообещала оставить вас в покое после этой встречи…
Предложение майор не договаривает, однако по лицу видно, что он имеет в виду.
— Но вы ко мне еще обратитесь? — угадывает Том.
Майор слабо улыбается.
— Обратимся. Понадобятся ваши знания в расследовании религиозной стороны дела и все полезное, что сумеете откопать по этрусским временам.
— И как долго будет длиться расследование?
— Неделю. Может быть, две.
— Не думаю, что я действительно пригожусь. — Том все еще смотрит на труп.
— Как это ни печально, пригодитесь. Уверен. — Майор сам подходит поближе к телу. — Ваша помощь важна для нее, важна для меня.
Том согласно кивает.
Тогда майор жмет ему руку и, направляясь к выходу, обращается к Монтесано:
— Профессор, molte grazie.[19] — И, бросив последний взгляд на покойную, говорит: — Grazie, Monica Dio la benedice.[20]
Вито Карвальо покидает морг. В этот момент звонит сотовый; он берет трубку и, узнав новость, приказывает никому больше ее не сообщать. Особенно Валентине.
Когда он прибывает на место происшествия, команда экспертов уже вылавливает из воды обломки старой семейной лодки Антонио. Вито переживает одно потрясение за другим. Он опытный карабинер и к смерти привык, но Антонио… Он был протеже майора, и Вито им гордился. Порой считал сыном.
Майор сидит на причале и переваривает информацию. Антонио мертв — в этом сомнений нет никаких. Лодка взорвалась, и никто пока не знает причины. Нашлись документы, и тело Антонио можно осмотреть. Семье пока не сообщали. Валентине? Ей тоже. По крайней мере, официально. Впрочем, слухи скоро просочатся. Очень скоро.
Все еще в трансе, Вито следует за молодым офицером к белой палатке, в которой и лежит труп.
Антонио. Ошибки быть не может.
Майор не говорит ни слова, только кивает в знак подтверждения. Тяжело сглатывает. Какая потеря! Ужасная, несправедливая потеря!
Перекрестившись, Вито выходит из палатки и покидает причал. Остаток сегодняшнего дня и большая часть завтрашнего уйдет на то, чтобы восстановить блок двигателя, электрическую начинку и прочее, что может дать зацепку. Пожар на воде — редкость. Взрывы тем более. И для Вито смерть юного офицера случайной не кажется.
Он решает лично сообщить семье Антонио горькую весть. Не хочет привлекать незнакомцев. Для Паваротти это худший день в их жизни, и постороннему человеку в их доме не место.
Умудренный опытом, Вито тем не менее задерживается у двери в квартиру Паваротти. Делает долгий, глубокий вдох.
Изнутри доносится звук работающего телевизора. Вслед за звонком раздается мужской окрик, и сквозь матовое стекло в двери видно, как приближается женский силуэт.
Придерживая дверь, мать Антонио выглядывает в коридор. В любой другой момент Вито посоветовал бы ей повесить цепочку.
— Синьора Паваротти?
— Si? — отвечает женщина. Она обеспокоена. Чувствует: что-то неладно.
— Меня зовут Вито Карвальо. Майор Карвальо.
На долю секунды он замечает облегчение на лице матери Антонио, как будто она решила: нет, ей принесли не ту новость, которую она боится услышать. Но вот она хмурится, ясно прочитав выражение на лице майора.
Колени Камилы Паваротти подгибаются…
Вито едва успевает ее подхватить. Тяжелая.
— Aiuto! Signor! Aiutarmi![21] — зовет майор Паваротти-старшего.
Подбегает встревоженный Анжело Паваротти. Что такое? Жена в обмороке и на руках у незнакомца! Майор показывает удостоверение и объясняет, кто он такой. Вместе с синьором Паваротти они переносят мать Антонио в зал и там укладывают на диван.
Майор садится напротив и терпеливо ждет, пока Анжело принесет жене стакан воды. Камила неуверенно отпивает глоточек.
Она бледна, тело ее не слушается.
Майор отворачивается, пока муж утирает жене губы. Повсюду — фотографии Антонио. Редкозубый Антонио-первоклашка; взъерошенный Антонио-подросток; красавчик Антонио в служебной форме.
Когда Вито снова поворачивается к дивану, родители юноши смотрят на него.
Время пришло.
— Ваш сын, Антонио… Мне очень жаль… Он погиб. Случилась ужасная авария: лодка, на которой он плыл по лагуне, взорвалась. По какой причине, мы не знаем.
Отец Антонио ошеломлен. Он не верит. Думает, произошла ошибка. Болезненно улыбнувшись, Анжело говорит:
— Быть не может. Вы уверены, что это наш мальчик? Антонио Паваротти? Он…
— Ошибки нет, синьор. Я лично опознал тело.
Родители переглядываются.
Неверие на их лицах сменяется шоком.
— Мне очень жаль. Я искренне вам соболезную. — Пора провести четкую границу, сказать, что правда ужасна, но жизнь еще не окончена. — Антонио был хорошим человеком. Прекрасным офицером, которого любили и уважали сослуживцы.
Анжело храбрится. Он кивает, однако слова майора, которые, казалось бы, должны кое-что значить, заставить отца гордиться погибшим сыном, не действуют.
— Завтра к вам придут мои коллеги. Если хотите, они сопроводят вас в морг, где вы сможете осмотреть тело. — В глазах супругов Карвальо видит агонию. — Позже придут следователи. Будут спрашивать об Антонио, где он бывал, с кем встречался, а еще, конечно же, спросят о лодке.
Камила хватает Анжело за руку; лицо ее вновь искажается болью.
— Валентина? Что с ней?
Карвальо морщится.
— Она пока не знает. Никто ей не сообщил о гибели Антонио. Я сразу приехал к вам.
— Вы ей скажете? Сами? Лично?
Женщина не спрашивает. Она просит.
Карвальо встает и застегивает пуговицы на кителе.
— Разумеется. Сразу, как только вернусь в штаб.
Оба родителя поднимаются с дивана, однако Вито их останавливает:
— Нет-нет, не провожайте меня.
Супруги садятся.
— Еще раз примите мои соболезнования.
В знак признательности муж и жена кивают майору и горестно обнимаются. Положив на столик перед диваном свою визитную карточку, Вито тихо, словно сгусток темного тумана, покидает комнату.
Тетия срезает травы перед хижиной, когда прибывает Ларс. Спешившись, он подходит к жене авгура, и у той по спине подтаявшей льдинкой пробегает холодок.
Она и не думала, что Ларс прискачет так скоро.
Прошел всего день, как Тетия вернулась от Песны.
Уверенно держа скакуна за уздцы, Ларс похлопывает животное по голове.
— Я приехал, чтобы забрать тебя к Мамарку, серебряных дел мастеру, — сообщает Каратель.
— Сейчас не время. — Тетия кивает в сторону хижины. — Мне надо ухаживать за больным мужем.
— Сейчас как раз время, потому что я приехал и забираю тебя.
Взгляд Карателя говорит, что лучше не спорить.
Тогда Тетия кивает:
— Надо предупредить мужа и позаботиться, чтобы за ним присмотрели, пока меня нет.
Ларс указывает головой в сторону корыта.
— Даю тебе время, пока не напьется мой конь. Не больше.
Тетия спешит прочь.
Тевкр спит. Припав рядом с ним на колени, Тетия гладит его по щеке.
— Муж мой, — нежно зовет она, затем голосом чуть потверже говорит: — Тевкр, милый, ты слышишь меня?
Щеки супруга теплые и колются.
Наконец Тевкр разлепляет губы и на мгновение приоткрывает глаза. Там, где прежде мерцали искорки, способные воспламенить чувства Тетии, теперь лишь мертвенная белизна.
Сердце Тетии разрывается.
— Тевкр, ты меня слышишь?
Авгур сонно улыбается.
— Я слеп, но не глух. Просто заснул. Я лишился зрения, и разум все больше ищет покоя во сне.
— Магистрат Песна прислал за мной своего человека — он ждет снаружи. Я уеду с ним на какое-то время.
По лицу Тевкра видно, что он чует неладное.
— Чего ради? Магистрат знает, что со мной, и твое мастерство скорее понадобится для моей могилы, а не его.
— Не говори так! — Страх волной вздымается у нее в груди. — Ты же сам поведал магистрату о моих способностях. Вчера он обещал подумать, чего хочет. Должно быть, решил — вот и прислал за мной гонца. — Тетия пытается говорить возбужденно. — Нам выпала прекрасная возможность ублажить магистрата, а значит, и выгадать пользу для нас самих.
Тевкр молчит. Чувствует, что утратил силу и с ним теперь обращаются как с вещью.
— Попрошу твою мать, чтобы она за тобой присмотрела. — Тетия сжимает руку мужа. — Скоро вернусь. Пожелай мне удачи.
Она целует Тевкра в лоб. А он жалеет: лучше бы в губы. Жалеет, что у жены в утробе зреет кошмарный плод и что есть страшный секрет, который никак не забудешь.
— Да улыбнется тебе судьба, — говорит авгур.
Тетия не слышит его — она бегом покидает хижину и чуть не врезается в Ларса. Тот уже собирался войти и забрать ее силой.
Тетия проходит мимо Карателя.
— Я сбегаю к свекрови и тогда отправлюсь с тобой.
Говорит она через плечо, боясь обернуться. Вызвать гнев Ларса значит навлечь на себя столь ужасную кару, при мысли о которой даже смелейшие в Атманте дрожат от страха. Тетия напрягается, ожидая, что Ларс закричит, ударит или пнет ее, однако на этот раз он, похоже, смирил свою злость. Но и так Тетия бежит со всех ног к хижине родителей Тевкра. Лишь заручившись помощью Ларкии, она мчится обратно, подобрав полы платья, чтобы те не зацепились за старые сандалии. И в то же время девушка опасается, как бы от вида обнаженных бедер в палаче не взыграла похоть.
Забравшись на жеребца, Ларс одной рукой подтягивает к себе Тетию.
Не успевает она сесть, как Ларс посылает скакуна с места в карьер, так что девушке приходится ухватить палача за пояс.
Они скачут во весь опор на север, по кардо,[22] затем — по декуманусу,[23] с востока на запад. Перекресток двух дорог — место особое, торжественно освященное Тевкром, еще когда город строился. Стремительная скачка прекращается лишь у восточной окраины серебряных приисков Песны.
— Мастерская Мамарка частью лежит под землей, — говорит Ларс, привязывая жеребца у коновязи. — Я покажу тебе, куда идти.
Тетия смотрит на палача.
— Отчего не проводишь? Боишься?
Схватив девушку за локоть, Ларс отводит ее от скакуна.
— Я не боюсь никого из смертных. Под землей ходят лишь крысы, а я с ними не якшаюсь.
Горняцкая постройка словно вросла в тело скалы и стоит под острым углом к ровной поверхности земли перед шахтой.
Ларс открывает расшатанную дверь, и Тетия видит за ней темный коридор с заплесневелыми стенами, освещенными факелами. Пламя колеблется оттого, что зев шахты втягивает воздух снаружи.
— Буду ждать здесь, — говорит Ларс. — Как закончите, Мамарк меня позовет.
Дверь шахты захлопывается у нее за спиной. Пройдя немного вперед, Тетия видит дверь справа. Через нее попадает в комнату — она огромна, как деревня, и пахнет в ней хуже, чем в серной яме. Повсюду суетятся работники всех возрастов: переносят с места на место раскаленные добела тигли с расплавленным металлом. Они похожи на воров, крадущих кусочки солнца.
Оглушительно стучат молоты по наковальням. В каменных печах ревет пламя, и жар наполняет мастерскую.
Пот ручьем стекает по спине и груди Тетии.
Скульпторша аккуратно пробирается по мастерской, опасаясь столкнуться с кем-нибудь из работников и обжечься о раскаленное серебро.
Рядом вдруг что-то громко зашипело, и Тетия подпрыгивает на месте. Это мастер опустил в воду тигель расплавленного металла. Отдышавшись, Тетия идет дальше.
У неровной каменной стены сидят рядком, словно грязные жемчужины, полуголые дети. Зажав между ног огромные чаши, они перебирают руду кровоточащими пальцами, отделяя кусочки серебра от недрагоценных металлов, солей и прочего мусора.
Следующая дверь приводит в другую, изъеденную полостями пещеру.
Ее охраняют двое лысых верзил, опоясанных широкими кожаными ремнями, с которых свисают цепи и ножи. Стражи одинаковые с лица, правда, у одного на левой щеке и на правом предплечье имеются шрамы — следы от удара мечом.
— Я Тетия, — называется скульпторша, — жена Тевкра, нетсвиса. Ларс, слуга магистрата Песны, привез меня на встречу с Мамарком.
Тетия ждет ответа, но двое стражей не издают ни звука. Они лишь оглядывают девушку с головы до пят, затем тот, что со шрамами, отступает в сторону и распахивает дверь.
В этой комнате прохладнее. И намного светлее, чем в предыдущей.
В дальнем углу сидит мальчик чуть старше виденных Тетией ранее и боязливо смотрит на гостью.
Мамарк же не оборачивается. Он примерно одних лет с отцом Тевкра; во всем остальном отличается от него совершенно. Телосложением тощ и низок; мускулы почти нисколько не развиты. На голове белый пушок, на лице — кустистая борода. Серебряных дел мастер согнулся в три погибели над скамьей, частью сделанной из дерева, частью — из железа. Подобной скамьи Тетия в жизни не видела. По краям тянутся ряды малых и больших металлических челюстей, словно рты голодных собак, просящих объедки.
Мамарк заговаривает, и голос его звучит медленно, тихо, словно растительность на лице ему препятствует.
— Присядь. Я не могу прерваться: металл почти затвердел, а работа не окончена.
Тетия присаживается на шаткий табурет напротив мастера и жадно впитывает глазами окружение. Скамью обработали ножами, напильниками и молотками, но не такими, какие использует в работе сама Тетия, а куда утонченнее. Тут ее внимание обращает на себя камень вытянутой формы; он как будто вымазан чем-то блестящим и разнящимся по оттенкам. Наверное, это пробный камень, при помощи которого оценивают серебро высочайшего качества и образцы качеств новых, неизвестных.
— Готово! — победно возвещает Мамарк и наконец отрывается от скамьи. — Значит, вот ты какая, загадочная скульпторша. Ну-ну!
Мастер слезает с высокого деревянного табурета и чуть не полностью пропадает позади скамьи. Такого он малого роста.
Встав, Тетия выходит к нему навстречу. Мастер едва достает ей до груди.
— Я Тетия, жена Тевкра…
Мамарк отмахивается.
— Кто ты, я знаю, а кто твои муж и отец — мне знать не надо. Дай-ка посмотрю на тебя. Покажи руки.
Тетия вытягивает руки ладонями вниз.
— Нет-нет, дитя, не так. Подобным образом я ничего не узнаю. — Мастер хватает Тетию за запястья и обращает ее ладони к верху. — Ага-а, руки художника. Славно, славно. Тебя одарила сама Менрва.
Он тепло улыбается девушке, и та просто не может не ответить взаимностью.
— Благодарю, — говорит Тетия.
Мамарк проводит костлявым пальцем вдоль по ее ладони.
— Греки верят, что линии на руках могут раскрыть судьбу человека. По пальцам вот здесь можно узнать о твоем первом мире — о том, что творится у тебя в голове. Средняя часть ладони говорит о втором мире — вещественном; он управляет тем, чем ты обладаешь, и тем, как ты ведешь себя в земной юдоли. — Мамарк проводит ногтем от кончика большого пальца к внутренней стороне запястья Тетии. — Вот и третий мир, скрытый, стихийный.
Открытие заворожило Тетию.
— Ты можешь прочесть эти знаки? Ты прорицатель?
Мамарк загадочно улыбается.
— Все художники по природе своей прорицатели. Мы видим больше других. Твоя работа, как я посмотрю, тоже связана с прорицанием. Объясни, в чем ее значение?
Тетия опускает взгляд, ей очень не хочется отвечать.
Мамарк это видит.
— Что ж, ладно, может быть, позже, когда сработаемся. А для начала позволь показать, что уже сделано с твоей скульптурой. — Он подвигает второй высокий табурет и просит Тетию присесть рядом с собой. — Я взял твое творение, и Вулка, — он указывает на парнишку в углу, — сделал с них оттиски в свежей глине. Потом я залил в формочки наше чистейшее серебро и плотно накрыл их кирпичиками из панциря каракатицы. — Мамарк притягивает справа сверток из мешковины. — Вот они. Таблички нуждаются, правда, в очистке, но и без того необычайно прекрасны. Ты готова их увидеть?
Тетия беспокойно втягивает воздух.
— Готова.
Серебряных дел мастер разворачивает мешковину, и его морщинистое лицо озаряется широкой улыбкой.
При виде трех сверкающих серебряных табличек сердце Тетии начинает бешено колотиться. Часть ее поражена красотой, другая часть ужасается тому, как легко женщина в ней ослушалась мужа и помогла столь изящным образом увековечить то, что супруг велел уничтожить.
Мамарк подвигает таблички, чтобы Тетия могла разглядеть их получше.
— С краев еще надо спилить заусеницы и как следует отполировать поверхность. Я подумал, может, ты захочешь переработать кое-какие из линий, сделать их четче?
Тетия проводит пальцами по поверхности серебра — холодной и блестящей, как лед, который никогда не растает.
— Они такие гладкие. Такие плотные. Будто частицы самого неба.
Мамарк улыбается. Вспоминает, как его мастер впервые позволил прикоснуться к драгоценному металлу.
Тетия очарована. Как же прав оказался Песна: поднесенные ему в дар глиняные таблички были еще далеки от совершенства. Серебро словно вдохнуло жизнь в картину. Приглядевшись, Тетия видит на лице нетсвиса еще больше сомнения, неизвестный демон стал крупнее и страшнее. В объятиях любовников столько отчаяния и смирения, что скульпторша вздрагивает.
Есть лишь один изъян.
Заусеницы в форме оставили три отметины на лице ребенка: одна похожа на слезу, две другие — на рожки. В утробе у Тетии начинает урчать, и она прикладывает к животу руку.
Старым опытным глазом Мамарк подмечает каждое движение Тетии.
Скребя пальцами бороду, он раздумывает: не выдаст ли Тетия секрет «Врат судьбы» в обмен на то, что Мамарк прочел по линиям у нее на руке?
В обмен на секрет ее собственной судьбы. Судьбы незаурядной, отмеченной кровью.
Едва войдя в прохладную тень штаб-квартиры, Валентина сразу понимает: что-то не так.
Говорят все полушепотом. Ни смеха, ни легкости в общении.
Нагрянула проверка с самого верха? Или того хуже: политики объявили о сокращении финансирования правоохранительных органов?
Валентина поднимается по лестнице и поворачивает в сторону своего кабинета. Ей наперерез идет делопроизводитель Рафаэль де Скалла.
— Тебя ищет Карвальо, — сообщает он.
— Зачем? — Валентина снимает сумку с плеча.
Де Скалла не останавливается и уходит по своим делам. По выражению страха у него на лице можно догадаться, что в диспетчерской он подслушал некую страшную сплетню.
— Лучше тебе самой с ним поговорить.
Чуть попятившись, Валентина достает сотовый. Черт!
Целых три пропущенных звонка от шефа.
Дверь в кабинет майора открыта. Валентина входит, высоко подняв телефон.
— Sono realmente spiacente,[24] — говорит она. — В морге я включила режим вибрации и только сейчас об этом вспомнила.
Майор поднимает на нее усталый взгляд. На лбу у шефа глубокие морщины. Стол не убран: три пластиковых стаканчика из-под кофе, в одном — окурки. Шеф вроде бросил курить много лет назад… Значит, дело обстоит хуже, чем думала Валентина.
— Присаживайся, не стой, — указывает он на стул.
Сердце колотится о грудную клетку. Неужели Валентина где-то облажалась? По-крупному?
Шеф смотрит на нее печальными глазами и кусает ногти на больших пальцах рук.
— Жаль говорить тебе, но Антонио погиб. Твой кузен мертв.
До Валентины не сразу доходит смысл сказанного.
— Scusi? — переспрашивает она.
— Его лодка взорвалась, когда он отплыл от причала на канале Рио-Сан-Бьяджо и направился в сторону лагуны.
Валентина слепо смотрит на стену позади шефа. Она знала, что люди в такие моменты цепенеют, но каково это — понятия не имела.
До сих пор.
— Как… как взорвалась? Почему?
— Мы сами еще толком не разобрались. Механики думают, взорвалась газовая плита. — Майор делает паузу, думает и в конце концов решает не говорить, что взрывом тело Антонио обезобразило, практически разорвало на части. — Наши эксперты и механики сейчас копаются в обломках. Мы все расследуем, от и до.
Прикусив губу, Валентина ощущает первый укол боли в сердце.
— Это точно был Антонио? Вы не ошиблись?
По лицу майора видно: он не ошибся.
— Нет, — говорит начальник. — Я сам лично видел труп.
Эмоции берут верх над девушкой, лишая ее дара речи. Карвальо видит это и предлагает:
— Тебе дать чего-нибудь? — и тянется за стаканом воды.
Валентина выдавливает из себя:
— А вы… вы говорили с родителями Антонио?
Майора передергивает.
— Я только что от них.
— Как они? Что с матерью Антонио?
Вито тяжело вздыхает.
— Ей плохо. Отцу тоже. Да и тебе, как я погляжу. — Выйдя из-за стола, он кладет руки Валентине на плечи. — Я распоряжусь, чтобы тебя отвезли домой. Или, если хочешь, к дяде с тетей.
Валентина дрожит. От ободряющего прикосновения начальника плотину прорывает — боль охватывает девушку целиком, но Валентина не выкажет слабости. Ни за что.
— Со мной все хорошо, grazie. Я сама поведу.
Она знает: шеф видит ее слезы. Надо быть сильной. Она же профессионал.
— Что с похоронами? — спрашивает Валентина, на всякий случай доставая платок.
— Scusi?
— Что с похоронами? Надо сообщить родителям и остальным родственникам о погребении. Приготовить все необходимое.
— Позже, Валентина. С этим можно повременить. — Он ждет, пока Валентина высморкается. — Мы будем с вами на связи. Поможем, чем сможем. Наш корпус окажет Антонио последние почести.
Последние почести? — испуганно думает Валентина. Форма, почетный караул, ружейный салют… Ужасно официальная церемония. Такая казенная.
— Уверена, что сама доедешь до дома? — Майор провожает Валентину до двери.
— Да-да, конечно. Справлюсь, — резко отвечает она. — Правда, не беспокойтесь. Molte grazie. — Девушка отстраняется от начальника. — Спасибо, что лично сообщили обо всем. Вы очень внимательны.
Валентина не хочет показаться грубой или неблагодарной, но она спешит покинуть кабинет. Задержав дыхание, бежит вниз по коридору и чуть не падает со ступенек черной лестницы. И лишь добравшись до гаража, позволяет себе расплакаться. Слезы льются и льются, и кажется, не остановятся никогда.
Уже почти рассвело, когда уставшая Тетия покидает мастерскую серебряных дел мастера. И хотя работа почти окончена, она чувствует, что Мамарк сказал не все.
Ларс молча везет Тетию сквозь сумерки, и ей остается лишь дремать, привалившись к широченной спине Карателя.
А еще думать. Времени предостаточно.
Песна будет доволен, получив готовые серебряные таблички, которые затмят своим великолепием прочие сокровища магистрата. И Тетии станут завидовать все художники Этрурии.
Однако скоро настанет время признаться Тевкру, что она ослушалась его. Собственноручно помогла обессмертить его страшные видения. Они обрели жизнь в виде серебряных табличек, и благословить их должен сам Тевкр.
Тяжесть обмана печалит. Жизнь Тетии и жизнь ее мужа постепенно расходятся.
Ларс натягивает поводья.
— Приехали, — говорит он.
Но Тетия сидит позади него неподвижно. Мысленно все еще смотрит на серебряные «Врата судьбы». Они — лучшее творение Тетии и страшнейший ее обман. Она предала мужа, именно когда он в ней больше всего нуждался.
— Я сказал, приехали, — повторяет Ларс. — Слезай, живо! Я утомился, а мне еще домой скакать.
Тетия спускается на землю. Она так устала — и от работы, и из-за беременности, — что коленки подгибаются.
Ларс смотрит на нее и, не сказав ни слова, разворачивает жеребца. Уносится прочь.
Трава влажна от росы, но Тетия не встает. Она смотрит вслед удаляющемуся жеребцу, как из-под его копыт вылетают клочья земли, из ноздрей вырывается пар — отчетливо белый на фоне розового рассвета. Всадник наклонился вперед и погоняет скакуна; его волосы развеваются на ветру.
Войдя в хижину, Тетия все еще держит в уме жестокий и в то же время привлекательный образ Карателя. Она не видит огня, однако чует запах дыма. Тевкр сидит возле очага, скрестив ноги; заслышав шаги супруги, он поворачивает голову.
— Магистрат Песна требует слишком много от моей жены, — говорит авгур, тихо и без следа гнева в голосе. — Тебя не было слишком долго. Я начал беспокоиться.
Тетия останавливается и с жалостью смотрит на мужа. Сейчас снова придется солгать.
— Прости, магистрат заставил изваять кое-что в его присутствии. Проверял меня, наверное.
Ссориться Тевкр не желает, поэтому говорит не раздраженно, с любопытством:
— Что именно он заставил тебя изваять?
— О, ничего особенного. Мелочь. Магистрат отправил меня к своему серебряных дел мастеру, и тот исправил мою работу так, что ее теперь не узнать.
Тевкр слышит напряжение в ее голосе.
— Ну что ж, — говорит он, — надеюсь только, Песна вознаградит тебя с щедростью, равной жадности, с какой он забирает у тебя твое время.
Тетия оглядывается в поисках кувшина с водой.
— Я тоже на это надеюсь. Тевкр, я вымоталась, да и дитя пинается, как мул. Не будем больше о магистрате.
Тевкр уязвлен. Он ждал супругу чуть ли не вечность, и вот теперь его отвергают.
— Как пожелаешь, — соглашается авгур.
Вдруг Тетию поражает догадка.
— Как ты узнал, что это я пришла?
Тевкр в ответ тихо смеется.
— Я теперь узна
Тетия смеется. На мгновение все становится как прежде: двое любовников радуются тому, что понятно лишь им.
— Мать моя семенит, словно пес, который жаждет ухватить себя же за хвост. А старый Латурза — вот его шагов услышать нельзя, потому что старик постоянно бормочет, словно горный поток.
Тетия наконец находит кувшин.
— Так ты и во тьме учишься видеть?
— Ты и представить не можешь, как хорошо. Ляг рядом со мной.
— Только выпью воды. Хочешь?
— Нет, не хочу пить. — Он прислушивается, как плещется вода в кувшине, пока супруга жадно пьет.
Напившись, Тетия на цыпочках подкрадывается к ложу Тевкра и целует его в щеку. Ее губы еще хранят влагу и прохладу воды. От приятной неожиданности Тевкр улыбается, и хорошо становится самой Тетии.
— Мне очень жаль, что я так задержалась. Правда. Как ты себя чувствуешь?
Тевкр вытягивает руку и прикасается к волосам Тетии.
— Боль почти прошла, но я боюсь. Чуть позже придет Песна, и повязку снимут с моих глаз. Что, если я навсегда останусь слеп?
Тетия обнимает его.
— Латурза говорит, что зрение может вернуться не так быстро.
— А если не вернется вовсе?
— Справимся как-нибудь. Верь мне.
— Песна потребует другого жреца. Это ясно как день. Магистрат, самое лучшее, меня не казнит и позволит уйти нам обоим.
Тетия делает глубокий вдох. Пришло время открыться.
Хотя бы не полностью.
Но не успевает признание сорваться с губ Тетии, как она догадывается: если Тевкру суждено остаться слепым, то беспокоиться не о чем. Авгур даже не увидит того, что она изваяла для Песны; того, что магистрат потребует освятить вместе с храмом. И самое важное — Тевкр не тронет ребенка.
Кэл, сын Сетра и Арии, думает о береге, маячащем вдалеке, за грядой сверкающих волн. Песок под ногами и покорная женщина — вот чего хочет Кэл. Если ветер будет дуть в нужную сторону, он получит желаемое еще до захода солнца.
Четыре месяца в море — это чересчур долго для молодого человека с его потребностями. Он прошел южным курсом, вниз по Адриатике; на северо-запад, вверх по Тирренскому морю до самой Пуплуны, а затем — к удивлению команды — велел пройти мимо родного порта Атманты и плыть на восток, через устье Адриатики и только потом развернуться до дому.
Путь выдался богатым на события. Команда отразила нападение лигурийских пиратов, торговала на землях египтян и греков, потеряла четверых добрых людей: двое пропали в шторм и еще двое померли от болезни.
И все же плавание «Хинтиалу» — «Духу» — удалось на славу. Несмотря на свое имя, корабль по размерам даст фору многим купеческим судам Этрурии. Приземистый, он смотрится на воде неуклюже, и суденышки полегче и изящнее легко обгоняют его на пути в бухту. Зато «Хинтиал» вмещает груза столько, сколько не вместит ни один другой корабль. Обычно Кэл принимает на борт всевозможные масла, запечатанные в амфоры; сосуды расставляются в трюме на длинных полках, а для сохранности сквозь ручки продевается веревка. Впрочем, на сей раз вдобавок к маслам везти пришлось нечто иное: вещицы поменьше и драгоценнее, их купцу передал старый друг Песна. Серебро везли сырьем и в виде готовых украшений — подарки царевичам и царевнам, царям и царицам. Груз такой ценности, что, прознай о нем команда, Кэл расстался бы с жизнью.
Внезапно два огромных квадратных паруса безжизненно повисают. Ветер стих, но это не страшно. «Хинтиал» уже достаточно близко подошел к причалу, и Кэл чувствует на губах вкус медовухи. Он командует гребцам сесть на весла и подвести судно к берегу.
Однако едва успели гребцы подхватить ритм, как он замечает в воде нечто.
Оно плывет, качаясь на волнах, слегка уходя в сторону.
Мешки для зерна. Их пять, шесть, семь… И по тому, как странно они качаются на волнах, становится ясно: набиты мешки далеко не овсом, рисом или даже ячменем.
Чем же тогда? Наверное, чем-то более ценным?
Кэл кричит кормчему, указывая на мешки:
— Выловите их и затащите на палубу. Должно быть, это наворованное добро, которое пираты сбросили за борт при бегстве. Мешки такого размера так просто в море не плавают.
На волны спускают шлюпку, и несколько рабов, желая угодить хозяевам, спешат к мешкам.
Кэл переходит на корму и присаживается подле огромного каменного грузила, на котором вытесано его имя. Якорь изобрели земляки Кэла, и за последнее время купец успел продать таких больше двадцати штук.
Гребцы на скамьях исходят потом и работают на пределе сил, завидев, что владелец судна приблизился на расстояние удара хлыстом.
Подходит кормчий, его лицо мрачнее тучи. Он говорит Кэлу:
— Боги не послали тебе удачи: в мешках пусто.
Кэл мотает головой.
— Так не бывает, я много раз тебе говорил. Если вы не нашли ничего, это уже кое-что. А посему выкладывай: что в мешках?
— Человек. Вернее, части тела — его словно бы разрубили, чтобы накормить морского демона. Сложили в мешки и бросили в воду, попотчевать Тритона.
— Тритон — греческий бог, дурак. Мы уже в Этрурии, так что помни, кому следует поклоняться. Здесь нашу судьбу решает великий Нетунс.
— Значит, он решил одарить тебя неожиданным грузом: мешками с расчлененным телом.
Кэл смотрит на вытащенные из воды мешки.
— Проверьте, нет ли на этом человеке — то есть его частях — чего-нибудь ценного.
Кормчий разворачивается, но Кэл окликает его:
— Постой! Что, если это знамение? Может, нас предупреждают о грядущей смерти? Пусть твои люди останутся в лодке и посмотрят еще в воде. Не пропустили ли чего? Если боги и правда посылают нам знак, я не хочу истолковать его неверно из-за нерасторопности рабов. А теперь доставь нас к берегу так скоро, как дозволят боги. И чтобы о находке все молчали!
Гондолы раскачиваются, подобно гигантским яслям, на залитых лунным светом водах канала. По всей Венеции грузятся в лодки музыканты и плывут, наигрывая классические мотивы, приманивая к кромке воды косяки романтически настроенных туристов.
Тина видит их из окна номера и понимает, что ее спутник не в том настроении, чтобы присоединиться к гуляющим.
Вскоре после завтрака она покинула номер, а Том забыл ключ, который она ему оставила. Забыл номер сотового, который она записала на бумажке и вложила ему в Руку.
Кажется, Том забыл абсолютно обо всем, кроме мертвой девушки в морге.
Тина специально запланировала для Тома сюрприз, желая поднять ему настроение после посещения морга. Однако, вернувшись, Том сразу уселся за письменный стол в дальнем конце номера, да так и не встал из-за него до сих пор. Не самое лучшее время устраивать ему сюрприз. Лучше просто не беспокоить.
Включив телевизор и предоставив Тому спокойно писать что-то на почтовой бумаге, Тина хмурится и смотрит новости по каналу Си-эн-эн. Экономическая политика Обамы вызвала недовольства.
— Черт бы задрал этих республиканцев и демократов. Перестали бы грызться, объединились и вытащили нас из болота.
Том — надо же! — хмыкает.
— Эй, забыла сказать: я хотела сходить на концерт Вивальди. Либо завтра, либо послезавтра. Составишь мне компанию? Или это не в твоем вкусе?
Том отрывается от письма.
— Конечно, я схожу с тобой. Мне, правда, больше «Никльбэк» нравится. Но я с удовольствием и Вивальди послушаю. Надо же расширять кругозор.
Приглушив звук телевизора, Тина подходит к Тому и кладет перед ним на стол проспект.
— На ресепшне дали. У консьержа в Сан-Бассо работает друг, который может достать билеты на хорошие места. Играть будет камерный оркестр Сан-Марко, они, говорят, лучшие.
Том пробегает взглядом по проспекту. В нем рассказывается, как Вивальди вначале работал преподавателем игры на скрипке, затем написал более шестидесяти произведений и в конце концов стал директором театра «Сант-Анжело».
Отложив проспект, Том говорит:
— Я из его вещей знаю только «Времена года». Да и то всегда считал, что это сеть отелей такая.
— Пришло время образовываться, — смеется Тина. — Что ты пишешь?
— Так, размышления. В морге один коп сказал кое-что, и вот его слова вертятся в голове.
Встав у Тома за спиной, Тина принимается массировать ему плечи.
— Может, стоило смотаться в Париж или Лондон?
— И не говори.
— Ну так что же там вертится в этой милой голове?
Том выводит на бумаге пять букв: К-У-Л-Ь-Т и подчеркивает их.
— Думаю, — говорит он, — мы имеем дело с сектой. Она частично сатанинская, частично относится к зверским дохристианским традициям.
— Культ старый или новый?
Том смотрит на Тину.
— Хороший вопрос. Именно это и предстоит выяснить карабинерам. — Он обнимает ее за талию и притягивает к себе на колени. — Слушай, я сегодня компания неважная, так что прости. С головой ушел в дело.
Тина целует Тома.
— Знаю и понимаю. Хорошо, что ты такой отзывчивый. — Она встает и тянет его за руку. — Ну-ка, хватит грустить. Оторви зад от стула, и я тебе кое-что покажу.
Она тянет его мимо телевизора, комода и заправленной кровати (которую не терпится снова расправить).
— Закрой глаза.
Том чувствует себя очень глупо.
— И руками прикрой. Не подглядывай.
Ростом Тина недостаточно высока, чтобы проверить, подглядывает Том или нет. Приходится встать на цыпочки. Тина снова берет Тома за руку и отводит влево.
— Вот. Теперь можно смотреть.
Том послушно открывает глаза.
Взгляд упирается в раскрытый гардероб, где висит великое множество блузок, юбок, брюк и где стоят туфли. Просто невероятное количество туфель!
— Смотри налево, дурачок! — Тина обеими руками берет Тома за плечи и разворачивает в нужную сторону.
Ага… Еще одежда. Мужская. Новая одежда для него, Тома. Для него одного.
— Сутану я тебе, конечно, не купила, — шутит Тина и тут же понимает, что сморозила глупость. — Думаю, если твой чемодан и отыщется, то уже не пригодится.
От такой щедрости Том словно язык проглатывает. Он проводит рукой по висящим на плечиках двум парам летних брюк, трем хлопковым рубашкам, двум джемперам из овечьей шерсти и черному шерстяному пиджаку в серебряную полосочку (фасон такой, что надевать можно и по официальным случаям, и каждый день).
Том оборачивается, желая отблагодарить Тину и сказать даже, что никто не покупал ему одежду с тех пор, как умерла мать, но… Тины за спиной нет.
Она уже у кровати, большими пальцами держит за шлевки пару джинсов «Кельвин Кляйн».
— Иди сюда. Проверим, не усохла ли от грусти твоя аппетитная попка.
Наступил момент, которого так боялся Тевкр.
Сейчас снимут повязки.
И он узнает, вернулось ли зрение.
В хижине у лекаря собрались Тетия и родители. Их лица напряжены.
Рядом с ложем Тевкра, на маленьком деревянном табурете сидит посланник Песны, Ларс.
— Магистрат прислал меня сказать, что храм закончен. Мой господин перевел рабов из шахт на строительство, и, пока солнце и луна сменяли друг друга, они работали не покладая рук, дабы управиться вовремя. Залы поклонения сверкают как золото и ждут твоего благословения.
Сомнительно, чтобы Песна переправил на строительство храма нужное число рабов. Скорее всего, крепость постройки оставляет желать лучшего.
— Боги будут довольны, — с едкостью в голосе подмечает Тевкр.
Ларс хватает его за руку.
— Не шути со мной, нетсвис. Видел бы ты, кто перед тобой, тогда не вздумал бы дерзить.
Венси уже хочет вмешаться, но Тевкр, предвидя шаг отца, просит:
— Отец, не надо. Мне ничто не угрожает. — Кладет руку на клешню Ларса. — Незнакомец, мне не нужны глаза, чтобы видеть, каков ты из себя. Ты принуждаешь людей к делу силой, пытаешь непокорных. Тебя переполняют в равной мере гордыня и обида. Если не хочешь проклятия богов на свою голову, отпусти меня.
Ларс разжимает пальцы, но боль в руке еще держится. Подходит Латурза.
— Ложись, прошу тебя, — говорит он и направляет Тевкра руками. — Тетия, закрой окно. Зрачков не должен касаться яркий свет.
Прикрыв грубые, искривившиеся от времени ставни, Тетия запирает их на щеколду, потому что иначе они открываются сами собой. Слышно, как Латурза зажигает свечу и ставит ее рядом с ложем.
— Тевкр, — просит он, — не открывай глаза, пока не скажу.
Тетия протискивается ближе к супругу и берет его за руку. Тевкр в ответ стискивает ее пальцы, когда лекарь начинает снимать повязку. Ткань прилипла к потной коже и оставляет следы-морщинки на розовых веках. Латурза омывает их смоченной в воде овечьей шерстью и, промокая Тевкру лицо, молится:
— Заклинаю Туран, великую богиню любви, здоровья и плодородия, благословить Тевкра в сей час нужды. Заклинаю всех великих богов — известных и досель не названных — явить милость и любовь, вернуть Тевкру зрение.
Он целует себе кончики пальцев, которыми затем прикасается к векам жреца.
— Можешь поднять веки.
Впрочем, Тевкр не торопится открывать глаза.
— Благодарю тебя, Латурза, — говорит он. — Прежде чем я испытаю свои глаза, мне надо кое-что сказать. И пусть все присутствующие станут свидетелями моих слов. Говорить буду не как человек, но как нетсвис. Во тьме мне открылось гораздо больше, чем за все годы, проведенные при свете.
Венси кладет руку ему на плечо.
— Сын, побереги себя.
— Этрурия в опасности. Она с каждым часом богатеет, но грядет великая потеря, которую не в силах предотвратить даже боги.
Венси наклоняется и шепчет сыну на ухо:
— Довольно, Тевкр. Такие вещи не стоит говорить в присутствии незнакомцев.
Тевкр поднимает руку, призывая отца к молчанию.
— Я узрел демона, который алчет Атманты. Это божество обладает такой силой, что Аита и его духи бегут от него прочь, аки напуганные дети.
— Довольно! — Венси оборачивается к Ларсу. — Мой сын еще не оправился. Травы целителя одурманили его.
— Мой разум чист, отец, — возражает Тевкр и открывает глаза.
В молчании все наклоняются к нему. Тетия уже все поняла. Как и мать Тевкра.
— Вы все молчите, а значит, поняли: я не вижу. И не прозрею никогда.
Латурза подносит свечу поближе к лицу авгура, и тот вздрагивает:
— Латурза, прошу, убери свечу, не то подпалишь меня. Я, может, и не вижу ее света, но жар-то чувствую!
Лекарь отступает.
Тевкр делает призывный жест рукой.
— Ну, незнакомец — тот, что умеет больно стиснуть руку, — я знаю, ты прибыл не просто как гонец. Помоги мне встать и отвези к магистрату Песне, чтобы я мог с ним потолковать. Есть срочный разговор.
Мария Карвальо, сорокадвухлетняя жена майора карабинеров, уже спит, когда муж наконец возвращается домой. Сестра помогла ей улечься в постель.
У Марии множественный склероз. Страшный диагноз ей поставили одиннадцать лет назад, утром среды: доктор объяснил, почему дрожат руки, нарушена координация и мутится в глазах.
Из-за болезни жены Вито и оставил работу в Милане.
Успешному специалисту убойного отдела предложили повышение, но он отказался, предпочтя задворки Венеции. Марии настоящую причину переезда не назвал, сказав, что в кадрах сокращения перестановки и ему просто не повезло. А на новом месте можно все начать сначала.
Работа и Мария — две важнейшие вещи в жизни Вито, однако работа стоит совсем не на первом месте. И он ни секунды не сожалеет, что покинул Милан.
А сегодня Вито чувствует себя старой развалиной.
Изувеченный труп пятнадцатилетней девушки.
Убийца на свободе.
Вито и без того тяжело, но гибель коллеги, которого он лично наставлял и считал сыном… Нет, это уж слишком.
Он открывает сервант в дешевой стенке из тикового дерева, оставшейся от предыдущих хозяев квартиры, и достает бутылку бренди и бокал. Вот его друзья на сегодняшний вечер. С ними он давненько знаком.
Вито делает большой глоток веккьо семьдесят шестого года. Смакует огненный напиток и проглатывает, обжигая желудок, будто лавой.
Квартира небольшая. В зале тихо, и печаль как будто усиливает каждый звук. Громко тикают часы на каминной полке. От того, как мелко ворочается в постели Мария, доски пола стонут и скрипят. Когда Вито глотает, слышится, будто вода уходит в воронку.
Отставив бокал в сторону, Вито упирает взгляд в потолок. Пытается не вспоминать лиц родителей Антонио в момент, когда он сообщил им трагическую новость. Пытается забыть, как Валентина крепилась и старалась быть храброй в присутствии шефа.
Постепенно алкоголь берет свое, и Вито расслабляется. Он бы так и уснул, прикорнув за столом, если бы не звонок на сотовый.
Вито как можно скорее отвечает, чтобы трель мобильника не разбудила Марию.
— Pronto.[25]
Звонит Нунчио ди Альберто, молодой офицер, который сегодня дежурит в ночную смену в диспетчерской. Выслушав новости, Вито моментально трезвеет.
Час от часу не легче.
— Уверен? Не ошибся? — переспрашивает Вито дежурного.
Нунчио заверяет майора, что ошибки быть не может.
— Я несколько раз звонил лейтенанту Морасси, но она не берет трубку.
— Больше не тревожь ее. Утром введем в курс дела.
Вито смотрит на часы. Полночь. Рабочий день, который, по идее, закончился, лишь только начинается.
Гигантская карта, которую Песна разложил на полу, нарисована на полотне. Магистрат, как и многие этруски, любит намеренно выделять отличия от традиций греческих: это у греков письма излагаются на папирусе, а потом хранятся в свитках. Он же, Песна, и прочие нобили Этрурии предпочитают складывать готовые тексты. Этруски даже пишут справа налево, не то что греки. И Песна уверен: к концу его жизни ни один грек не сумеет прочесть этрусский текст.
По одну руку от Песны расположился Кэл — свежий, отдохнувший и расслабленный после ванны и соития с иноземными наложницами. По другую руку от магистрата стоит Кави — напряженный и сосредоточенный.
Купец проводит пальцем по карте, показывая обширные пустынные земли к востоку от Атманты, проходящие через северную оконечность Адриатики.
— Эти болота — от сих до сих — теперь твои. Как ты и просил, мы осмотрели местность, и там не живет ни один известный народ.
Кави отрывает взгляд от карты.
— Значит, живет неизвестный?
— Больше нет. — По лицу Кэла видно, что он имеет в виду. — Земли теперь принадлежат Песне.
— А что здесь? — спрашивает магистрат, обведя пальцем россыпь островов близ новообретенных земель.
— Эти острова захватывать смысла нет, — отвечает Кэл. — Там столь сыро, что застроить их не получится.
Песна догадывается, что купец поведал не все. Магистрат с сомнением смотрит на друга, и тот, запрокинув голову, признается:
— Да, да, близко я не подплывал, побоялся сесть на мель. Но говорят, острова необитаемы и живут на них разве что сумасбродные рыбаки. Едят они, понятное дело, только рыбу и вроде даже собственных детей.
Кави поднимает кубок с вином.
— Их, дикарей, можно будет покорить после, без особых усилий. Отпразднуем же! Песна, вот ты и получил земли под новый город. Этот момент войдет в историю.
Все трое чокаются и выпивают.
Магистрат отходит к длинному столу, на котором выстроилось еще больше кувшинов с вином.
— Сложи карту, Кави. Присядем у окна и обсудим предстоящее собрание нобилей.
Заново наполнив кубки, Кэл и Кави усаживаются на подушках в небольшом углублении в полу. Песна и сам, обернув мантию вокруг ног, устраивается поудобнее.
— Цель наша проста, — говорит он. — Надо убедиться, что вожди городов отойдут в сторону, приняв меня, но не как равного себе, а как своего будущего лидера. Человека, который откроет перед ними такие горизонты, о каких они и помыслить не могли…
Кэл накрывает его руку своей.
— А еще богатства, каких даже самые жадные из нобилей представить не могут.
Песна кивает.
— Вот именно. И если не рассчитывать на страх и силу — ведь мы не имеем сильной армии, — то остается всего два пути, как можно управлять знатью: через их страсть и кошельки. Освятив храм, мы, перед тем как усладить желудки и кутасы нобилей, отведем наших гостей в серебряные шахты и там осыплем дарами. Пока мы здесь толкуем, мои мастера трудятся. Ну и после заручимся поддержкой — и рабочей силой — для постройки городов к востоку от реки По.
В дверь стучат, и Песна умолкает.
В проеме стоит Ларс.
— Как ты и велел, я привез нетсвиса. Он ждет снаружи.
Песна выбирается из наполненной подушками ямы.
— Приведи его.
— Он по-прежнему слеп, магистрат.
— Значит, у нас будет своя легенда. — Песна оглядывается на Кави. — Надеюсь, ты был прав и жрец меня не подведет.
Ларс вводит Тевкра в зал, подтолкнув жреца в спину.
Нетсвис тяжело дышит — то ли от страха, то ли от усталости.
— Он как бездомный пес, — шепотом подмечает Кэл.
Кави, ухмыляясь, подыгрывает:
— Который, надеюсь, еще сумеет удивить хозяина парочкой трюков.
Тевкр прикладывает пальцы к вискам.
— В зале четыре человека. Двое мне незнакомы — они сидят в южной части комнаты у раскрытого окна и перешептываются. Мой провожатый все еще у меня за спиной — стоит у двери и не находит себе места на этом сборе. — Авгур делает шаг влево и еще один вперед, вытягивает руку и сгибается в поклоне. — Магистрат Песна, приветствую тебя. Я не вижу глазами, но озарения посещают меня одно за другим.
Песна обеими руками пожимает руку Тевкру.
— Мне жаль слышать, что ты по-прежнему слеп. Мы пригласили на освящение храма много благородных мужей и надеялись, ты сумеешь исполнить свои обязанности.
— Я и слепой сумею их исполнить.
Песна поворачивается к друзьям: на его лице полная издевательства ухмылка.
— Ответ сильного духом, мой юный слепой друг. Скажи: ты страдаешь, но веришь ли, что боги желают оставить тебя нашим авгуром?
Тевкр — само спокойствие — отвечает:
— Вера моя, как никогда, сильна.
Песна обращается к друзьям:
— Прошу, оставьте нас наедине.
Переглянувшись, Кави и Кэл молча покидают зал.
Тогда Песна обходит Тевкра кругом, оценивает его.
— Твоя жена одаренный скульптор. Она не говорила тебе, что изваяла для меня?
— Сказала, ты послал ее работать со своим серебряных дел мастером. Приказал изготовить дары, некие таблички из серебра, каждая из которых будет установлена в своей части храма. И мне предстоит их освятить.
— Ага… — Песна приятно удивлен тем, что в хитрости юная скульпторша не слабее, чем в ваянии. — Супруга твоя все верно передала. Я и правда буду признателен тебе, если ты освятишь эти дары — равно как и остальные, что хранятся в смежной комнате.
— Можно мне будет прикоснуться к работе жены? Хочу с ней ознакомиться.
Просьба озадачивает и интригует Песну.
— Ты испытываешь меня, нетсвис. Чувствую, ты что-то задумал. И это «что-то» слегка не совпадает с моими намерениями.
— Так можно или нет?
Песна уже хочет отказать, но тут ему в голову приходит мысль. Идея, не лишенная задора.
— Ступай за мной, — велит магистрат. — Я помогу обойти препятствия.
Тевкр позволяет провести себя через анфиладу комнат. Затем Песна говорит:
— Ну вот мы и на месте. Я лично отобрал и хочу преподнести богам двадцать с лишним земных даров. — Он проводит Тевкра в середину комнаты. — Сейчас ты в самом сердце хранилища. Давай-ка проверим, благоволят ли тебе боги.
Взяв жреца под локти, Песна раскручивает его на месте одновременно быстро и бережно.
— Сумеешь найти работу своей жены — и я сохраню за тобой пост нетсвиса. А нет — тогда Ларс проверит, чего ты стоишь, будучи подвешенным на крюках.
Песна отпускает Тевкра.
Жрец чуть не падает, утратив равновесие.
— О, чуть не забыл, — как будто вспоминает магистрат, — есть одно правило: ты можешь коснуться шести вещей, не больше. Так что, юный жрец, будь осторожен.
Тевкр возвращает себе равновесие. Утихомиривает бешеный стук сердца и выравнивает дыхание.
К западу от себя он слышит, как шелестят по полу изящные кожаные сандалии магистрата. Так может, Песна встал у самых табличек? Нет, наоборот — с противоположной от них стороны, чтобы лучше разглядеть, как Тевкр будет искать.
Обостренные чувства подсказывают, что в комнате нет окна. Понятно, магистрат запер дары в комнате, куда не смогут забраться воры. И только слабое дуновение ветерка касается ног авгура в открытых сандалиях — воздух проходит в незапертую входную дверь.
Тевкр прикидывает: магистрат раскрутил его и отошел в сторону — было слышно прикосновение кожаных подошв к плитке пола. И отошел магистрат на три шага. Четыре — самое большее.
Наконец Тевкр сориентировался.
Он вспоминает рассказ Тетии о визите в дом магистрата. Жена видела полки вдоль стеньг, заставленные вазами, а напротив — длинный дубовый стол, на котором и выложено все самое ценное.
Выставив в сторону правую руку, нетсвис делает осторожный шаг.
Песна подавляет смешок.
Тевкр задевает ногой большую вазу из красной глины. Сердце подпрыгивает.
Нет, не туда.
— Буду щедр к тебе и не засчитаю этот промах, — говорит Песна.
Авгур сглатывает. Успокаивается. Развернувшись в противоположную сторону, снова вытягивает руку и шагает вбок. Если он прав, то стол сейчас справа.
Пустота. Еще шаг. Снова пусто. Еще шаг.
Слышно, как Песна давится смехом. Наверное, зажал рот обеими руками, боясь расхохотаться в голос.
Бедром Тевкр упирается во что-то твердое. Это стол. По телу пробегает волна возбуждения.
Опустив руку, Тевкр находит край стола, хватается за него. Ведет пальцами вдоль кромки, пока не находит угол.
Песна умолкает. Думает, есть ли смысл и дальше смотреть, как спотыкается слепец?
А Тевкр меж тем медленно идет вперед, не убирая от края стола рук. Стол кончается. Едва пальцы проваливаются в пустоту, жрец останавливается. Длиною стол оказался в двадцать шагов. Хороший стол, добротно сработан.
Авгур поворачивает назад. Проходит десять шагов. Встает. Он в середине. Осторожно протягивает вперед обе руки.
— Засчитываю один промах, — предупреждает Песна.
Правая рука Тевкра касается чего-то деревянного.
— Два!
Тевкр снова сглатывает. Если он прав, тогда серебряные таблички сейчас прямо у него под руками.
Он опускает ладони на крышку стола. Пусто.
Песна подходит к нему сзади. Нависает над ним. Тевкр чувствует исходящий от магистрата жар.
Назад или вперед? Куда идти?
Тевкр ведет руками к передней части стола.
И касается каких-то украшений.
— Три!
Отводит руки обратно. Чаши…
— Четыре! А Ларс уже гремит крюками.
Тевкр замирает. Он поторопился. Не обдумал шаги как следует.
Где Песна поместит самое дорогое из сокровищ? Конечно же, в середине стола. Но не с краю, откуда вещь может упасть, а в дальней части, у стены. Может быть, даже на возвышении, откуда жадный взгляд сможет хорошо разглядеть драгоценность.
Повинуясь наитию, Тевкр вытягивает руки.
Локтем задевает вазу; слышно, как она падает и катится по столу.
Магистрат успевает подхватить ее.
— Пять! Осталась одна попытка.
Тевкр тянется вперед. Щелкают позвонки, бедра упираются в стол.
Жрец опускает руки. И чувствует под пальцами нечто холодное. Серебро. Без сомнения.
Раздаются хлопки. Песна медленно аплодирует.
— Bravissimo! Молодец! Я восхищен.
Он похлопывает Тевкра по спине. Но авгур не чувствует прикосновения. Тело немеет. В голове вспыхивает чудовищная боль. Точно такая же, из-за которой Тевкр упал на колени тогда, в священной роще.
На мгновение Тевкру чудятся голоса. Голоса, которые эхом доносятся из темного потустороннего места. И вновь приходят видения: бог-демон и сцена собственной смерти. И кое-что еще. Намного страшнее.
Видно плохо, разглядеть не получается… Это ребенок.
Тевкр падает на пол, так и не выпустив из рук серебряных табличек. А в голове у него все еще держатся образы его ребенка, ребенка насильника. Он растет. Меняется. Становится воплощением зла, которое несет в себе бог-демон.
Стрельнув у солдата, стоящего в оцеплении, сигарету, Вито Карвальо вспоминает, что ему сообщили по телефону: найден труп мужчины, расчлененный; все части тела упакованы в прочные полиэтиленовые мешки для мусора, которые, в свою очередь, рассованы по полотняным мешкам вместе с осколками кирпичей. Все это погружено в воду в северной части лагуны, вдали от регулярных маршрутов такси и вапоретто.
Выдохнув дым, Вито оглядывает темные воды лагуны. Если бы не водолазы, рыщущие по илистому дну в поисках деталей «Духа жизни», мешки с расчлененкой так и остались бы ненайденными.
Из-за яркого белого света дуговых ламп набережная похожа на сцену из фильма ужасов. Вито проходит мимо поисковой бригады и специалистов, ковыряющихся в вонючем иле и покрытых слизью водорослях.
Сквозь ослепительную подсветку видно, как Нунчио ди Альберто беседует с одним из водолазов. Нунчио лицом бледнее луны, а ныряльщик приспустил костюм до пояса, и в предрассветной прохладе его тело исходит паром.
Из белой полиэтиленовой палатки доносится высокий голос профессора Монтесано. Еще не успев откинуть полог и ступить на деревянные доски, постеленные экспертами, Вито догадывается, к кому обращался патолог.
— Ciao, — говорит он с маленькой долей сарказма в голосе. — Не сочтите за неуважение, но я бы предпочел вас обоих какое-то время не видеть.
В знак приветствия Монтесано поднимает руку, затянутую в латексную перчатку.
— Ciao, майор, — без тени улыбки здоровается Валентина Морасси. — Покрасневшие глаза и морщинки вокруг них лучше всего говорят, что день не прошел для лейтенанта бесследно.
— Не надо было тебе приезжать, — укоризненно говорит майор.
Он догадывается, как она дозвонилась до Нунчио и вытянула из дежурного рассказ о случившемся.
Достав из ящика прозрачные перчатки, Карвальо спрашивает:
— Что мы имеем, профессор?
Приподняв плечи, Монтесано делает глубокий вдох, что означает: хороших новостей ждать не приходится.
— Имеем мы густое месиво.
— Месиво? То есть?
— Месиво из мужчины. Порядком подгнившее месиво из половозрелого мужчины. Большего сказать не могу. Мы раскрыли несколько мешков и нашли в них части тела, довольно разнообразные. По понятной причине я не хочу вскрывать здесь остальные мешки и терять возможные улики.
Указав на кучу сочащихся водой пакетов, Валентина докладывает:
— Я поговорила с главой группы ныряльщиков, пока он не смотался домой. Внизу еще много мешков, но до десяти утра поднимать их не станут.
— До десяти? Он что, в институтском кафетерии подрабатывает? Почему не с первыми лучами солнца? Скажи ему, что дело срочное.
Валентина видит: начальник явно выходит из себя.
— Дело не в свете, майор. Водолазы весь день проработали в темноте. Под водой, должно быть, нулевая видимость — это как плавать вслепую в наполненном водой мусорном баке. Все, что поднято со дна, найдено на ощупь.
— А то я не понимаю! — взрывается Вито и тут же жалеет об этом.
Валентина не остается в долгу:
— Погружаться сейчас водолазы не станут! Людей у них слишком мало, а разгребать приходится слишком много.
Вито чувствует, что вот-вот взорвется.
— Сокращения бюджета! Сокращения кадров! Неужто политики не видят, что преступность не пойдет на спад просто потому, что люди стали жить беднее? Cazzo! — Он обращается к патологу: — Scusi. Сильвио, прошу простить меня за несдержанность. Я знаю, вы сами не в восторге, но можете хотя бы приблизительно сказать, сколько мешки пролежали в воде? Сколько лет убитому? Можете сказать хоть что-то — хоть что-нибудь, — от чего мы можем отталкиваться?
Монтесано не спешит отвечать. Он знает: стоит неаккуратно высказать мысль, как Вито уцепится за нее и станет задавать уже слишком много вопросов. Однако старый друг не стал бы спрашивать ничего, не дави на него обстоятельства.
— Что ж, большая часть кожного покрова… — Патолог осекается. — Большая часть кожного покрова, виденного мной до сих пор, отделилась от слоя жира и мягких тканей. Налицо поздняя стадия разложения. — Профессор оборачивается в сторону кучи мешков. — Не учтя температуру воды, погодные условия за последние несколько недель, а также прочие факторы, я не могу ничего говорить с уверенностью.
Карвальо видит зацепку.
— Прошли дни, недели или месяцы?
— Месяцы. Не годы.
— Возраст жертвы?
— No, Вито! Простите. Пока я не изучу все находки, большего вы не узнаете.
Майор сдается.
— Va bene. Molte grazie. Валентина, идем наружу. Оставим профессора наедине с его работой. Очень, надо сказать, неприятной работой.
Валентина кутается в красный клетчатый жакет поверх серого джемпера; на ногах у нее полусапожки, и все равно Валентину бьет озноб.
— Не так уж на улице и холодно, — замечает Вито. — Ты устала и вообще не должна бы сюда приезжать. Тебе, впрочем, это не хуже меня понятно.
Как с ребенком, ей-богу. Несправедливо!
— Я хочу работать, — говорит она. — Когда Нунчио передал, что нашли еще одно тело на месте гибели Антонио… Я не могла не приехать. Сами знаете.
Да знает он, знает. Карвальо чувствует все то же самое. Примчался сюда ни свет ни заря, а в итоге не нашлось ничего такого, что не могло бы обождать до утра.
— Пока не отправилась домой, кофе хочешь? У моего друга есть ресторан, открыт до трех.
Валентина вымученно улыбается.
— Grazie. Было бы неплохо.
Не успевают они отойти и на несколько шагов, как из палатки доносится окрик профессора. Патолог выглядывает наружу и зовет:
— Вито, у нас два — два! — тела. Я нашел еще череп.
В просторном помещении главного морга, поставленного под усиленную охрану, включают систему дополнительного охлаждения и очистки воздуха. Выносят все лишнее.
Части тела наконец-то вынуты из мешков. Составлено подробнейшее описание: какая часть из какого мешка и какой мешок из какой области лагуны. Все детали занесены в компьютерную базу данных, а еще — расписаны на картах, пришпиленных к стенам.
Сильвио Монтесано и его команда тщательным образом собирают все образцы телесных жидкостей из каждого мешка. Точно так же они складывают образцы планктона и мусора и, пометив пробирки ярлычками, отсылают на анализ в лаборатории. Отдельно будут изучать остатки внутренних органов, особенно легких и желудка. Из-под ногтей — если таковые сыщутся — выскребут все микрочастицы. То, что сохранилось от одежды, высушено, отсортировано и отослано для изучения под микроскопом. Каждый член команды Монтесано знает свое место и то, какого усердия от него или от нее ожидают. Если бы у профессора было второе имя, оно звучало бы так: Скрупулезность.
Двойная аутопсия — работа лютая. Нужно совершить настоящий подвиг Геракла, чтобы опознать останки жертв, затем связать их с местом гибели и тем — или теми, — кто совершил убийство.
Посторонний решил бы, что от него требуют ужасного и невозможного. Однако для шестидесятидвухлетнего патолога это одно из самых захватывающих и интересных дел за всю карьеру.
Имеются два тела, утопленные в одном месте и упакованные в мешки одинаковым образом. И профессор Монтесано точно знает, с чем работает.
Хотя прежде он с подобным не сталкивался.
Ни разу еще за свою долгую и выдающуюся карьеру не противопоставлял профессор свой ум самому опасному существу, известному среди живых и мертвых.
Серийному убийце.
Трое ассистентов покорно выкладывают на столе изуродованные останки жертв. Но кроме помощников профессора на вскрытии присутствует Изабелла Ломбарделли, следователь из особого научного отдела. Она выступает как офицер связи между лабораториями, моргом и убойным отделом.
Отойдя от стола, Монтесано удовлетворенно подмечает, что все готово к работе. Научный механизм идеально настроен и смазан. И ничего не пропустит.
Скоро начнется самое интересное.
Скоро профессор очистит кости старым добрым стиральным порошком для бытовых нужд и узнает, как изувечили труп. Как член отделили от члена. Впрочем, останки и сейчас уже способны рассказать многое.
Обе жертвы — мужчины. Первому от двадцати пяти до тридцати лет. Второму — вдвое больше: лет шестьдесят — семьдесят.
Тот, который постарше, разложился сильнее. Пролежал в воде много дольше, чем второй труп.
Оба убийства имеют отчетливые схожие черты.
Кости жертв распилены. Не просто разрублены или перебиты чем-то тяжелым. Опыт подсказывает, что расчленять тело жертвы обычным убийцам несвойственно. Им лишь бы утопить труп и скрыться. Зачем тратить время на жертву, если она и так мертва? Так и попасться недолго. Но если труп расчленяют, то есть один характерный способ — разделать его на шесть частей по классической схеме: голова, торс, ноги и руки.
Если убийство совершает преступная группировка, на части разделывают и руки. Очень часто режут по линиям сгиба (в локтях и коленях), чтобы останки было легче упаковать и куда-нибудь вывезти, не привлекая внимания. Всего получается десять частей. Бывает и больше — когда членят в тринадцати местах или даже пятнадцати, в запястьях или еще где-нибудь, но это совсем из ряда вон.
Однако тела, выловленные в лагуне, кое-что рассказать да могут.
С ними проделали нечто очень странное.
Первой жертве — которая старше — отрезали все пальцы, на руках и ступнях.
Распилили торс — в шести местах, поперек, между ребрами.
Плюс к этому еще разрезы в одиннадцати местах по бандитской схеме.
Монтесано сосчитал еще не все места членения, но их уже несколько десятков.
Больше пятидесяти.
Вторая жертва пострадала не так сильно — ее разделали по бандитскому методу.
Разрезали в одиннадцати местах — и руки, и торс.
Но у младшей жертвы вскрыта грудная клетка — распилена точно по центру грудины. А еще запястья и бедра. Похоже, в его случае убийца был сдержаннее.
То ли стал искушеннее, то ли еще что…
Гмм…
Профессор снимает очки в проволочной оправе, стягивает синие перчатки и покидает холодное помещение. Надо наружу, на воздух и свет, чтобы обдумать тревожную мысль, пришедшую в голову.
Присев на парапет в залитом солнцем дворике больницы, патолог ощущает, как солнечное тепло вливается в замерзшие кости, как оно очищает ум.
И вот не спеша приходит ответ.
Убийца пытался разделать жертву на сотни кусков. На шесть сотен и еще шестьдесят шесть кусков, если быть точным. Но успеха он не добился. Такая задача по плечу лишь хирургу, мяснику или самому профессору.
И вдруг Монтесано вздрагивает, будто вновь оказался в морге.
Чего-то не хватает. Чего-то, чего не сумеют отыскать ни водолазы, ни ассистенты профессора. И отсутствие этого «чего-то» из-за гниения практически незаметно.
Печень. Да, убийца и на сей раз вырезал печень. У обеих жертв. Кровь начинает колотиться в висках.
«Но зачем? — думает профессор. — Зачем проделывать подобное с человеком?»
Знать приехала отовсюду с Тирренского побережья: с обеих сторон реки По, из Спины, Мантуи, Фелсины и Атрии. Нет гостей только из Рима.
В новый большой храм Атманты входят богатейшие мужчины и женщины Этрурии, но среди них — ни единого римского гражданина.
Песна и Кави отходят в сторону от собирающейся толпы холеных сановников и группы музыкантов, играющих на двойных трубах и цитрах.
— Проклятье! — Песна так разгневан, что не может спокойно устоять на месте. — Проклятые римляне, они несчастье во плоти. Их отсутствие губительнее их злонамеренного присутствия. Молчанием они оскорбляют еще сильнее, чем высокими и благочестивыми речами. Я должен был предвидеть этот их шаг и вовсе никого не приглашать из Рима.
Кави указывает в сторону храма.
— Лучше пройти внутрь. Ты кому-нибудь говорил, что приглашал римлян, но они отказались приехать?
Песна улавливает мысль друга.
— Нет. О приглашении знают только ты да гонец.
— Мальчишка будет молчать. Об этом я позабочусь.
А в священной роще позади храма идут последние приготовления. Ларкия доделывает изогнутую коническую шапку черного цвета для сына. Тевкр уже облачился в новую черную мантию с бахромчатыми краями, обернутую поверх длинной черной туники. Тевкр бос — он заранее успел пройтись по храму и запомнить, куда ему следует ступать во время церемонии.
— Тевкр, я уже слышу флейты и трубы. — Мать целует сына, и голос ее надламывается от печали. Ведь сын не видит, как она им гордится. — Я люблю тебя, сын. Горжусь тобой.
Влажный след от поцелуя матери на щеке не успевает высохнуть, а Тетия обнимает Тевкра и желает удачи.
— Сюда, иди сюда, — говорит она, ведя мужа за руку к деревянному столбу, врытому в землю.
Это отправная точка его церемонии, дальше Тевкр сам по себе. Стоит слегка оступиться, совершить мельчайшую ошибку или просчет на одну ничтожную долю, и торжественный обряд превратится в комедию. От ступеней храма доносится голос Венси. Отец встревожен. Думает, лучше бы сын не брал на себя такого сурового испытания.
— Все готово. Тебя ждут, — говорит Венси.
Играют музыканты: меланхолично звучит арфа, протяжно — флейты. Голоса толпы стихают.
Четверо аколитов в мантиях с капюшонами занимают места: двое впереди и двое позади нетсвиса. Они помогут принести в жертву овцу на новом алтаре возлияния. Кровь животного по особым желобкам стечет прямиком в почву, и боги земли напьются ею.
Тевкр чувствует ритм музыки и подстраивается под него. Сейчас шаг и осанка — самое главное.
Десять шагов по прямой. Поворот вправо.
Пятьдесят шагов вдоль стены. Потом еще один поворот вправо — к подножию широких ступеней.
Шесть шагов вверх. Аколиты расходятся веером. Тевкр остается в центре.
Толпа и нобили смолкают. Авгур чувствует на себе их взгляды. Волоски на шее встают дыбом. Тевкр ощущает присутствие шести высоких колонн, стоящих тут, как боги.
Нетсвис разворачивается лицом к народу. Чувствует кожей лучи солнца — такие теплые, дарящие силы и смелость.
Раскинув руки, Тевкр начинает:
— Во имя священной троицы — в честь Уни, Тина и Менрвы — я смиренно объявляю себя нетсвисом Атманты, слугой всех богов. Сегодня, в присутствии благородных людей со всех концов Этрурии, мы посвящаем эту обитель вам, славные боги. Вы своей божественной волей строите наше будущее в земной жизни и в посмертии, ожидающем достойных. Всемогущие боги, правящие Вселенной, наши судьи, мы нижайше и покорнейше склоняемся пред вами и просим принять сей дом в знак нашей любви и верности. — Тевкр указательными пальцами касается своих глаз. — Вы отняли у меня зрение, дабы я мог лучше видеть духом. За эту мудрость я восхваляю вас и прошу направить мои стопы и руки, когда я введу свой народ и гостей в ваш новый дом, комнаты и дары которого посвящу вам.
Одежды Тевкра закручиваются вихрем, когда он разворачивается. Тевкр уверенно проходит меж колонн и дальше — в высокие двери.
Перешагнув порог, он решительно берет правой рукой свой новый посох. Тетия вырезала этот литуус и оставила в заданном месте.
Первыми вслед за жрецом в храм входят Песна и благородные гости. Они встают вдоль большого стола из кипариса, во всю его длину. Из-под бескровных даров едва ли виден крохотный участок свежетесанного дерева: скульптуры из бронзы и золота, вазы, урны, чаши, горшки разнообразных форм и размеров полностью занимают стол.
Тевкр берет посох в обе руки и торжественно поводит им вправо и влево.
— Эти ценные дары, особо сотворенные в честь каждого бога, — дары нашей любви, верности. Знак того, что мы посвящаем свои жизни вам. Я благословляю их во имя вас и передаю их вам, дабы вы помнили эти дары, помнили нас, ваших слуг отныне и на веки вечные…
Песна взглядом скользит по ряду гостей. Они впечатлены — как и сам магистрат. Нетсвис — настоящий чародей. Его слепота придает ему неожиданный и незабываемый ореол. И ведь никто даже мельком не подумал о гордых римлянах.
Все идет, как и было задумано.
Толстосумы еще больше полюбят Песну, когда он попотчует их и произнесет заготовленную речь.
Все просто замечательно.
Песна пробегает взглядом по столу, где в середине на почетном месте дожидаются благословения «Врата судьбы».
Вот только их нет на месте.
Песна перестает дышать.
Таблички пропали.
К тому времени, как церемония закончена, солнце уже светит над западной стороной новенькой терракотовой крыши храма.
Песна стоит в тени под портиком и принимает поздравления от нобилей, покидающих храм. Магистрат старается не выказать гнева по поводу пропажи самого ценного дара.
— Незабываемая служба!
— Для нас честью было присутствовать!
— А какой дар у юного нетсвиса!
Похвала беззаботно срывается с языков гостей, однако Песна только и думает, что о «Вратах судьбы».
Кто мог их выкрасть?
Кави беседует с какими-то перузийцами. Не он ли?
Ларс нетерпеливо дожидается хозяина у колесницы. Или же он?
Кэл заигрывает с Геркой, трогает ее за волосы. Он? Она? Или оба?
Остается нетсвис. Этот увечный жрец, который сегодня провел службу всей своей жизни. Да так совершенно, что и не скажешь, будто он слеп. Он украл?
Подходит Кави и указывает в сторону колесницы.
— Нам стоит поспешить. Будет хорошо, если мы окажемся у шахт прежде гостей и поприветствуем их.
Магистрат тревожно смотрит на него.
— Дары готовы?
— Полностью. Хватит на всех. Даже скупейший из гостей насытит свою алчность.
Песна вновь переводит взгляд на авгура.
— Обыскать нетсвиса. Тщательно! Разденьте его догола.
Кави смущенно спрашивает:
— Обыскать? Ты его в чем-то заподозрил?
— «Врата судьбы» пропали.
— Как?!
— Пропали — и все тут! Но я же собственноручно возложил их на стол для благословения.
Оглянувшись, Кави не замечает ничего подозрительного.
— Когда они пропали?
— Перед самой церемонией. Храм был пуст, его стерегли снаружи и внутрь пускали только меня. Нетсвис, должно быть, спрятал таблички во время службы, а сейчас намерен улизнуть, продать их и зажить по новой с этой своей проклятой скульпторшей.
— Хорошо, я распоряжусь, и Ларс пошлет людей обыскать жреца. Заодно посмотрят в храме — если «Врата» спрятаны внутри.
К тому времени, как Ларс отправляет людей обыскать Тевкра, Песна и Кави уже забираются в колесницу.
— Поторопись! — прикрикивает магистрат. — С нашей стороны будет неучтиво, если мы окажемся на месте позже нобилей.
Ларс едва успевает вспрыгнуть на козлы, а возница послушно хлещет жеребцов вожжами по крупам; из-под копыт вздымается пыль.
— Срезай через декуманус, — командует Ларс. — Дорога не такая гладкая, зато короче.
Вскоре дорога и правда становится не такой гладкой — она изрезана колеями и бороздами. Ларсу приятно думать, как его благородного нанимателя трясет до лязга в зубах.
Проходит совсем немного времени, и Кави кричит:
— Осторожней! Мы тут словно в шторм попали.
Гортанный смех Ларса теряется в грохоте копыт.
И вот оно.
Передний правый жеребец спотыкается. Остальные три теряют строй. Колесо наезжает на камень.
Ларса выкидывает с козел, и он головой летит в щебенку и булыжники.
Вместе с облаком пыли на место крушения колесницы опускается зловещая тишина.
Затем из разбитой повозки — невредимый и полный ярости — вылезает Песна.
Смотрит, как поднимаются с земли окровавленные, помятые Ларс и возница. Магистрат кричит:
— Болваны! Нерасторопные болваны! — Пинает возницу по спине, по почкам и оборачивается к Ларсу. — Смотри! Нет, ты смотри! Спицы все переломаны, не починишь. Куда их теперь! — Подошвой сандалий он бьет по колесу. — Как мне добраться до шахт вовремя, если колесница разбита вдребезги?
Кави наклоняется, чтобы помочь Ларсу встать.
— Дай-ка взглянуть на твой глаз, Ларс. Стой смирно, ты в него пыль с половины дороги собрал.
Каратель отталкивает его.
— Глаз невредим. Я лучше проверю колесницу.
Перешагнув через булыжники, он выходит на неровную дорогу. С первого взгляда понятно, что колесо не починить на месте, его надо менять.
— Магистрат, возьми жеребцов. — Ларс поворачивается к вознице: — Распрягай. Лучше задних. И пошевеливайся, иначе я тебя так отпинаю!
Ларс обращается к Песне и Кави:
— Сейчас я этого старого дурака пошлю за новым колесом. Как только заменим разбитое — сразу подъедем к вам.
Кави говорит Песне:
— Ларс правду говорит. Верхом на жеребцах мы домчимся до шахт очень быстро. Недалеко осталось.
Песна по-прежнему кипит от гнева. Сначала серебряные таблички пропали, а тут еще и колесница разбилась… Магистрат бьет Ларса по окровавленной щеке.
— Бестолковый дурак. От тебя требовалось просто ровно вести коней, а ты… Иная шлюха справилась бы лучше.
Песна замахивается, желая ударить палача еще раз, но тот хватает его за запястье. Легко, будто муху поймал.
Ларс смотрит на хозяина. Смотрит не мигая. Во взгляде его читается неприкрытая угроза. Убью, говорит этот взгляд.
Кави, испугавшись худшего, встает меж двух мужей.
— Ларс, друг мой, — обращается он к палачу, — помни свое место. Смири себя.
По лицу Ларса стекает струйка крови. Разжав пальцы, он выпускает руку Песны.
— Добрый совет, Кави. Благодарю. — Ларс берет жеребца за поводья и отдает их Песне. — Магистрат, прошу простить меня, я признаю вину. Буду молиться, чтобы путь твой дальше прошел гладко.
Песна не отвечает. Лишь выхватывает у Ларса поводья, взбирается на жеребца и с места берет в карьер.
Уносится в сторону горизонта, оставляя пыльный след.
Каратель доволен собой: он сумел сдержаться. А Песна умрет потом. Не сейчас. Чуть позже.
Ждать недолго осталось.
Для Вито, Валентины и остальных членов убойного отдела сутки больше не делятся на ночь и день. Жизнь теперь состоит из одной лишь работы, бесконечных брифингов, встреч и выездов на места преступлений.
Следующий брифинг назначен в кабинете, смежном с тем, в котором команда Карвальо буквально поселилась. Середина длинного стола заставлена металлическими кофейниками со свежесваренным напитком, старыми белыми чашками на блюдечках, тусклыми стеклянными бокалами и целыми башнями из баллонов воды, похожими на скульптурное изображение небоскребов в исполнении детской дизайнерской студии.
Майор Вито Карвальо оглядывает собравшихся — все ли пришли? За дальним концом стола сидят Сильвио Монтесано и два его ассистента, по левую руку от них — Рокко Бальдони и Валентина Морасси. Лучше б ее здесь не было. Вито хотел заставить ее взять отгулы, чтобы спокойно избыть свое горе, но лейтенант отказалась. Якобы труд — лучшая терапия. Если бы не срочность брифинга, Вито отвел бы Валентину в сторону и растолковал, насколько такой подход губителен.
Справа от Монтесано и его помощников расположились специалист особого научного отдела Изабелла Ломбарделли и ее ассистент. В данную минуту они с патологом оживленно обсуждают нечто в разложенной перед ними папке.
Остальные места заняты командирами подгрупп, смен и теми, кто руководит обысками домов и служит офицерами связи с государственным обвинителем.
И наконец, на брифинг пришел Том Шэман. Вито долго думал, прежде чем пригласить американца. С одной стороны, требуются его познания в сатанистике, с другой — он не полицейский, чтобы допускать его на рабочее совещание. В конце концов верх взяла интуиция. К тому же в расследовании серийных убийств пара рук плюс дееспособный ум лишними не будут.
— Спасибо всем, что пришли. Давайте же начнем. — Вито делает паузу, позволяя судмедэкспертам завершить разговор. — Сейчас лейтенант Бальдони введет нас в курс дела на сегодняшний день. Рокко…
Миниатюрный офицер встает с места и подходит к стенду с подписью «ЖЕРТВЫ».
— На сегодня у нас три трупа. — Ему приходится привстать на носочки, чтобы перевернуть лист. — Первая жертва — подросток, Моника Видич. Вторая — расчлененный мужчина в возрасте примерно шестидесяти лет; личность не установлена. Третья — также расчлененный мужчина, от двадцати пяти до тридцати лет. Оба неопознанных трупа обнаружены в мешках на дне лагуны, — Рокко старается не смотреть в глаза Валентине, — неподалеку от того места, где погиб наш коллега, Антонио Паваротти.
Рокко указывает на патолога.
— В конце совещания профессор Монтесано предоставит новый отчет. А пока, профессор, можете ли вы что-нибудь сказать о времени смерти жертв?
Сильвио Монтесано откашливается.
— Мы провели серию тестов с применением стронция, железа и полония, чтобы определить содержание в костях радиоизотопов с коротким периодом полураспада. Таким образом удалось установить, что старший мужчина пролежал в воде примерно полтора года, тогда как второй — около года. Следовательно, разница в датах смерти составляет предположительно шесть месяцев.
Бальдони тем временем переворачивает на стенде второй лист.
— Итого, у нас три тела. Двое мужчин и девушка, Моника Видич. Старший мужчина был убит и утоплен около полутора лет назад. Вторая жертва, мужчина лет двадцати пяти — тридцати, погиб с год назад. И наконец, третья жертва, пятнадцатилетняя девушка найдена в этом месяце. — Рокко обращается к эксперту из особого научного: — Изабелла, вы можете на основе этих фактов составить целостную картину?
Изабелла в штатском: синяя водолазка и джинсы. Своим видом она приковала к себе взгляды всех мужчин еще прежде, чем начала говорить.
— Профессор Монтесано и его помощники изолировали костяные части на обоих телах, выловленных в лагуне. — Она достает из папки распечатки слайдов и рисунков на кальке. — Мы же применили экологический сканирующий электронный микроскоп, ЭСЭМ, на костях, чтобы поближе взглянуть на всевозможные следы от пилы. В итоге выяснили, что для разделки обоих трупов убийца применил бензопилу.
Поднимает руку один из офицеров, ведущий подгруппы в возрасте за тридцать, который, судя по щетине, уже давно не брился.
Благосклонно улыбнувшись, Изабелла позволяет прервать себя.
— Si? — говорит она.
— Бензопила довольно велика, с ней по улицам не походишь. Ее почти невозможно спрятать, и она шумит при работе. Может, убийца воспользовался лучковой пилой? У меня есть одна такая, тяжелая. Я дрова ею пилю.
Улыбка на лице эксперта становится шире.
— Вот и пилите дальше, потому что лучковая пила — тяжела она или нет — не распилит толстую кость человека. Дело в расположении зубцов.
— Grazie, — благодарит офицер и опускается в кресло, жалея, что задал вопрос.
Изабелла продолжает оттуда, где остановилась:
— Оба мужских трупа были разделаны одной и той же пилой. Вероятнее всего, это очень мощная модель с цепью длиной в полметра. — Тут она переводит взгляд на офицера, задававшего вопрос о лучковой пиле. — Такой аппарат имеет двигатель рабочим объемом примерно в пятьдесят кубических сантиметров, как у мопеда. То есть убийца даже и не думал скрывать свои действия.
Вито чувствует, что не может не вмешаться:
— Хотите сказать, обе жертвы мужского пола были разделаны одной пилой?
Изабелла отвечает не сразу.
— Верно, — говорит она.
Вмешивается Монтесано.
— Пожалуйста, — обращается профессор ко всем, — учтите, ключевое слово здесь — «разделаны». При помощи пилы жертвы именно разделали, не убили.
— Профессор совершенно прав, — соглашается женщина-ученый. — Я вовсе не говорю, будто убийство совершил один человек или даже несколько. Раскрыть это уже в вашей компетенции.
Определеннее Изабелла ничего сказать не может — таковы обстоятельства. Она отходит в сторону, уступая место Рокко Бальдони, и тот открывает новый лист на стенде.
— Кое-что еще для сведения. Жертвы найдены в радиусе десяти километров друг от друга. Те, что подняты со дна лагуны, разложились, а потому мы не можем наверняка сказать, что печень у них вырезали намеренно, однако этого органа в телах нет. Отсутствие печени — самый явный признак, по которому можно связать все три убийства. Профессор Монтесано сообщает: в задней части черепа старшей жертвы имеются множественные следы от удара тупым предметом. Предположительно камнем или молотком. У второй жертвы, несмотря на позднюю стадию разложения, найдены колотые раны сбоку на шее. Помните, Монику Видич похитил и удерживал человек хладнокровный и хорошо себя контролирующий. Он перерезал девушке горло, стоя к ней лицом. То есть убийства не вызывают у него дурноту, он к ним привычен, раз намеренно смотрел жертве в глаза. Наш специалист по анализу картины преступления высказывается в пользу теории об одном постепенно набирающем опыт преступнике. Первое нападение он совершил трусливо, со спины и в спешке, а значит, был неуверен в себе. Второе — сбоку, применив нож; то есть осмелел и к жертве подошел ближе. И наконец, третье — с полноценным похищением и выверенным лишением жизни; это говорит об отточенной технике.
— Тело Моники более чем шестьсот раз пронзили ножом и расчленить даже не попытались, — возражает Валентина. — Характер этого убийства идет вразрез с предыдущими.
— Ты права, — соглашается Вито. — Но есть ключевые связующие факторы: колотые раны и вырезанная печень у всех трех жертв.
Однако Валентина не отступает:
— Как же тогда объяснить разницу?
Вито полностью понимает желание лейтенанта выяснить как можно больше о характере человека, за которым они гоняются.
— Думаю, наш неизвестный убийца пытался создать собственный ритуал. С первой жертвой он напортачил, со второй был немного точнее, а вот Монику убил тщательно продуманным способом.
Тут он переводит взгляд на Тома.
— И что теперь, когда убийца определился? — спрашивает тот.
Вито, Валентина и Монтесано отвечают в один голос:
— Он убьет снова.
Арнза и Масу только счастливы выполнить задание Ларса. Он взял их к себе совсем недавно и внимания на новичков почти не обращает. И уж тем более не балует поручениями, совсем никакими. И тем паче они рады, что подвернулась возможность забрать у нетсвиса личный должок.
Выждав, пока гигант отец авгура покинет храм и удалится вместе с группой других людей, они незаметно подходят к жрецу.
Арнза, который ростом ниже приятеля, говорит:
— Нетсвис, именем магистрата Песны, приказываем тебе идти с нами.
Тевкр и слова не успевает вымолвить, а его уже берут под руки и выводят через восточные двери.
— Ради чего все это? — вопрошает Тевкр. — К чему такая спешка? Почему я не могу покинуть людей, как подобает жрецу?
Переглянувшись, стражники ухмыляются.
— Нам велено обыскать тебя и применить любую силу, какая потребуется.
Стражи заводят его за храм, и авгур, который даже не думал сопротивляться, чувствует первый укол страха. Свидетелей-то нет.
— Зачем? Зачем меня обыскивать?
Масу дожидается, пока они с напарником отведут жреца в заросли позади храма, и только потом, насмехаясь, заговаривает:
— Ты, наверное, и понятия не имеешь, кто мы такие? А, Нетсвис? — У него изо рта разит несвежим мясом.
Арнза и Масу отпускают Тевкра, и тот спотыкается, оказавшись на свободе. Жрец все вспоминает: узнает и голоса, и даже запахи.
Да ведь это насильники! Те самые, что опорочили его жену.
— Раздевайся, жрец! — Арнза достает меч. — Скидывай одежды, а мы напомним тебе о ране, которую ты нанес мне, и о нашем товарище, которого ты зарубил.
— Не понимаю, о чем вы. Я всего лишь ослепленный жрец. Служитель богов.
— Зато мы знаем, кто и что ты, — говорит Арнза, тыча в Тевкра острием меча и поторапливая его. — Давай скидывай мантию!
Из зарослей доносится какой-то звук.
Стражник подносит лезвие меча к горлу Тевкра и предупреждает:
— Пикни только, и я выпущу из тебя кровь.
Он кивает Масу, чтобы тот посмотрел, что это за шум в подлеске.
Достав как можно тише меч из ножен, здоровяк Масу отправляется в заросли, раздвигая на ходу спутанные ветки. Валежник хрустит у него под ногами.
— Твой друг, — замечает Тевкр в полный голос, — ступает с легкостью слона.
Арнза прижимает меч лезвием к горлу авгура.
— Я же сказал, тихо.
— Боги не велят мне молчать. Они велят говорить.
Стражник надавливает на меч, и лезвие снимает тонкую полоску кожи с шеи Тевкра. Появляется кровь.
— А ты уже не такой смелый, как тогда, когда зарубил Раска и ранил меня. Что скажешь?
Из рощи снова раздается хруст. Арнза оглядывается.
Большего Тетии и не нужно. Подкравшись к Арнзе со спины, она вонзает ему в шею ритуальный нож Тевкра.
Девушка крепко держит орудие убийства. Вжимает его в шею насильника, пока тот извивается, пытаясь от нее отбиться. Вжимает, пока он не валится на землю, захлебываясь собственной кровью.
Затем она устремляется к Тевкру.
— Муж мой, ты цел?
А Тевкр уже на четвереньках, ползет на ощупь к стражу.
— Тетия! Хвала богам, ты пришла. Дай мне меч, тут поблизости второй страж.
Когда брифинг закончен и все расходятся по рабочим местам, Валентина провожает Тома на выход. Поначалу Том и не видит, что Валентина провожает его не просто из вежливости — она хочет о чем-то спросить. О чем-то личном.
И только когда они покидают здание, спускаются на улицу по ступенькам, срабатывает пасторский рефлекс Тома.
— Валентина, могу ли я чем-то помочь? — спрашивает бывший священник.
Какое-то время Валентина сомневается, не знает, как излить мысли, сводящие ее с ума.
— Не возражаете, если я пройдусь с вами? — спрашивает она наконец. — Хочу проветриться немного.
— Нисколько не возражаю. Напротив, буду рад компании. Заодно проводите меня — я уже возвращался этой дорогой к своему отелю, но в географии я полный профан и потому всегда теряюсь.
Валентина смеется.
— Говорят, Венецию можно узнать, только заплутав в ней.
— Значит, скоро я стану большим ее знатоком.
Они идут и обсуждают работу, поручения, которые Вито распределил между членами группы. Тому предстоит выяснить как можно больше о культах, символике и ритуалах, связанных с печенью. Он шутит, мол, такое досталось ему домашнее задание — по истории, религиоведению и биологии, однако Валентина лишь вежливо улыбается. На большее она пока не способна.
Небо тусклое, сплошь в серых облаках, которые Том про себя называет старушечьими. Как раз в тон настроению лейтенанта. Миновав еще несколько мостов, он решается подойти ближе к теме, которая тревожит ее.
— Валентина, я восхищаюсь вашей силой. Тем, как вы преданно исполняете профессиональный долг даже после гибели кузена. Мне самому едва ли под силу представить всю тяжесть вашего горя.
Валентина застенчиво опускает взгляд.
— Grazie. Работа лечит. Помогает забыться, уйти от тягостных мыслей об Антонио.
Том прекрасно ее понимает. Слишком часто он видел осиротевших прихожан.
— Чем ближе похороны, тем сильнее боль. Возможно, вы и сейчас переживаете смятение или даже гнев?
Валентина проводит рукой по волосам.
— Всё вместе.
— Это естественно, это часть переживания. Когда теряешь близкого человека, горе накрывает с головой, сводит с ума. И смирение наступает не скоро.
Валентина коротко улыбается.
— Это как осваиваться в незнакомом городе? Вроде Венеции?
Улыбка появляется на лице Тома.
— Рад, что вы не утратили чувство юмора. — Пройдя в молчании несколько шагов, он обращает на Валентину теплый взгляд. — Я правда верю, что порой необходимо заплутать, прежде чем найти себя нового. Особенно это справедливо, когда теряешь человека, который занимал не последнее место в твоей жизни.
Валентина смотрит в ответ на Тома, и на сей раз в глазах у нее ни капли юмора.
— Что происходит, когда мы умираем? — спрашивает она, прищурившись (отчасти злобно). — В смысле, умираем — и все? Превращаемся в прах? Тлен к тлену и так далее?
Том останавливается. Этот вопрос ему задавали не единожды.
— Я не верю, что могилой все и заканчивается, — говорит Том. — Есть нечто большее.
— Большее? Что — большее?
— Жизнь, большая, нежели наше бренное существование. — Он смотрит прямо в глаза лейтенанту. — Верю, что наши души живут и после того, как мы умираем.
До недавнего времени Валентина рассмеялась бы над такими словами. Но только не сейчас, не после гибели Антонио.
— Надеюсь, вы правы, — говорит она Тому. — Хотя и не знаю толком, что такое душа, есть ли она у меня и куда она отправится после моей смерти.
Ей больно произносить само слово «смерть». Его она употребляла каждый день, как пришла работать в полицию, но только теперь осознала истинное значение.
Том берет ее за руку.
— Поверьте, у вас есть душа. У Антонио — хотя я и не знал его — она тоже была. И очень добрая.
Валентина чувствует, что сейчас расплачется.
— Я его так любила. Он был мне не просто кузеном — лучшим другом, старшим братом, о котором я мечтала. — И вот они, слезы. — Черт!
Валентина роется в кармане в поисках салфетки.
Том обнимает девушку. У нее за плечом он видит место, где нашли труп Моники Видич. Том поглаживает Валентину по плечу, чтобы успокоить ее.
— Все наладится. Потребуется время, но боль пройдет.
Валентина мягко отстраняется от него.
— Простите. Обычно я таким не делюсь ни с кем.
— Вам не за что извиняться.
В кармане у Валентины бибикает сотовый, сообщая о пропущенном звонке. Достав мобильник, она видит, что звонил Карвальо.
— Мне все кругом напоминает об Антонио. Достаю телефон из кармана, и кажется, что это эсэмэс от Антонио — он ведь всегда просил об одолжениях или еще о чем-то. Хочу позвонить кому-нибудь — и вижу его имя в самом начале списка контактов. Все никак не могу заставить себя удалить его номер из телефонной книги. — Она качает головой. — А дома на автоответчике записаны его голосовые сообщения.
— Все хорошо. Просто еще не пришло время вам его забывать.
— Когда же оно придет?
Том снова ее обнимает.
— Трудно сказать. Может, после похорон. Сами поймете, когда настанет момент двигаться дальше. Пока же вам надо устоять на ногах. Ступайте медленно, шаг за шагом.
Валентина смотрит Тому за спину, поверх его плеча.
— Ваш отель. Я доставила вас в целости и сохранности.
— Grazie, — благодарит ее Том. Это одно из немногих итальянских слов, которое он не боится произносить в беседе. — Может, войдете? Я встречаюсь с Тиной. Мы могли бы выпить в баре все вместе, если вам нужна компания.
Валентина показывает ему сообщение о пропущенном звонке на экране мобильного.
— Спасибо, но мне пора назад. Если я скоро не вернусь, шеф отправит за мной поисковую бригаду.
Том сочувственно ей улыбается. Хотелось бы сделать для лейтенанта больше, но…
— Ладно, — говорит Том. — Берегите себя и обращайтесь в любое время, если нужно будет поговорить.
— Чао, — машет на прощание рукой Валентина.
Разворачивается и уходит, а часть ее жалеет, что приглашение Тома осталось непринятым. Впрочем, если бы не Тина, лейтенант, возможно, и согласилась бы.
Вспомнив, что надо перезвонить шефу, Валентина открывает телефон. Но прежде хочет завершить одно важное дело: в телефонной книге находит контакт «Антонио» и выбирает опцию «Удалить».
Масу выбегает из рощи на поляну и видит своего друга Арнзу убитым. Рядом с ним на коленях ползает слепой нетсвис и пытается что-то найти.
Не видит Масу только Тетию.
А Тетия у него за спиной широко замахивается мечом и бьет насильника с поразительной для самой себя силой.
Почуяв угрозу, Масу успевает развернуться, и меч лишь задевает ему бок. Рана получается длинная, но не смертельная. Тетия пятится, сжимая меч в обеих руках. Масу наступает.
Делает вид, что наклоняется вправо, а сам бьет слева.
Тетия не чувствует удара. Боли нет, хотя по взгляду Масу девушка понимает: клинок задел плоть.
Из правой руки, чуть выше локтя, появляется струйка крови. Своим телом Тетия больше не управляет. Меч падает на землю; мир вокруг начинает вращаться.
Видя ее беспомощность, Масу поворачивается в сторону нетсвиса. Он со своей женой убил его, Масу, товарищей, но вот пришел час отмщения. Масу ударяет авгура по шее, и из пробитой артерии хлещет кровь.
Слегка отступив, Масу вонзает клинок нетсвису в живот. И улыбается, когда меч проходит насквозь.
В уме Тевкр видит Тетию такой, какой в первый раз ее встретил. Она застенчива и красива, а он страстно желает прикоснуться к ее лицу, поцеловать в губы.
Удар в шею роняет его на землю. Дыхание перехватывает.
Тевкр слеп. И ничего больше не чувствует. Он вспоминает первую брачную ночь. Когда одежды падают с плеч жены и Тетия стоит обнаженная. Пламя очага освещает ее тело; Тетия ждет своего мужа.
Холодная сталь меча пронзает сердце.
И наступает сплошная тьма. Тьма, которая накладывается на собственную слепоту Тевкра.
Тетия молится, но он этого уже не слышит. Кругом тишина. И в плотной, обволакивающей тьме, оказавшись у полураскрытых врат в посмертие, Тевкр слышит крики демона. Они приближаются.
Это кричит новорожденный. Ребенок, которого Тевкр не увидит. Ребенок от семени насильника.
Ослабленная Тетия может только смотреть, как Масу утирает с рук кровь Тевкра. Обнажив в оскале желтые зубы, убийца говорит:
— Похоже, убивать тебя будет приятнее даже, чем насиловать.
Превозмогая боль, Тетия подбирает меч Арнзы. Но орудовать им уже не сумеет.
Масу видит беспомощность девушки и делает полшага ей навстречу. О да, он будет убивать ее с удовольствием. Не спеша. Порежет на части, пока жизнь совсем не покинет это тело.
Масу замахивается… Но завершить удар ему не суждено. Меч Тетии летит навстречу, и острие вонзается в горло, пробивает шею насквозь. Глаза Масу чуть не вылезают из орбит.
Валясь на землю, умирая, Масу все еще удивляется, как раненая девка сумела так быстро и метко ударить мечом!
Поражается и сама Тетия. Безудержная и беспощадная сила, наполнившая в тот миг ее члены, ушла. И Тетия падает на землю подле мужа.
Тьма наступает, обрушивается на Тетию стремительно, как черные скакуны в грозу. Тетия подползает ближе к Тевкру и кладет руки ему на грудь. Нащупывает пропитанную кровью нить с глиняным амулетом, который она подарила мужу в день свадьбы. Вспоминает, как сама делала этот амулет, как целовала его, нанизывая на нить. Держась за оберег, она хватает ртом воздух.
Подходят люди.
Тетия решает во что бы то ни было выжить, дать жизнь своему ребенку. Она слышит шаги — люди идут со стороны храма. Слева и справа — возбужденные голоса, а сквозь пелену крови и пота на глазах видно перепуганное лицо Венси. Свекор бережно поднимает невестку на руки.
Песна и Кави слезают с коней у ворот шахты. Тут же подбегает ватага полуголых мальчишек-рабов — те берут жеребцов под уздцы и уводят животных. Песна, отряхивая пыль с туники, говорит:
— Когда гости разъедутся, надо будет как можно скорее избавиться от Ларса. Я ему больше не верю.
Удивленный Кави осведомляется:
— Избавиться — в смысле убить? Или избавиться — в смысле продвинуть по службе и пусть командует освоением дальних земель?
— Этот дурак не умеет держать поводья, какой прок поручать ему нечто важнее того? Его гордыня перевешивает разум, а в дураках остаемся мы.
— Непростое задание ты даешь.
— Но выполнить его надо всенепременно. — Остановившись, Песна оборачивается к советнику. — Ты сам видел, как он поднял на меня руку. Я же заметил в его глазах предательство.
Кави недоуменно пожимает плечами.
— Его унизили, вот и все. Ларс — человек гордый, бывший воин. Его не следует отчитывать при каком-то там вознице.
— Плевать. Сделай, как я говорю.
— Будь по-твоему, — соглашается Кави и, поразмыслив, добавляет: — Потребуется много — очень много верных тебе людей. Чудовище вроде Ларса так легко не сдастся.
— Ну так собери их. Ларс — обуза, а мы вступаем в такое время, когда обузу иметь непозволительно.
Сухая дорожка ведет к первой и самой крупной из шести сообщающихся шахт. Большая часть работ производится на поверхности, где вырыты огромные котлованы — они огорожены и охраняются очень плотно. Но какую-то часть руды добывают под землей, где железные кайла в натруженных руках невольников крушат твердый камень.
Арантур, управляющий шахтами, стоит у входа и щурится на солнце и пыль. Этот человек невысок, лыс и упитан. Горло его кремовой туники украшают три толстые серебряные цепочки. На каждом пальце — по перстню, и Арантур нервно позвякивает ими друг о друга, выходя поприветствовать хозяина и его советника.
— Да пребудут с тобой боги, магистрат. Все готово.
— Отлично! — гавкает Песна. — Мы припозднились. Веди нас сразу вовнутрь и покажи дары.
Арантур надеялся потолковать с Песной и в конце успешного дня просить о большей власти над управлением шахтами. Однако, заметив, в каком магистрат настроении, не решается задерживать господина. Проводит его к обветшалой деревянной двери, открывает ее и просит:
— Сюда, пожалуйста.
Кави оборачивается и смотрит на слепящий свет низкого солнца.
— Первые гости уже близко. Надо поторопиться.
Они входят в просторную пристройку, где обыкновенно сменяют друг друга, умываются и спят работники. В середине комнаты стоит стол, за которым рабы едят шкварки, но сегодня он буквально завален серебряными блюдами, кубками, браслетами, кольцами и цепочками.
— Превосходно, — говорит Песна, пробегаясь пальцами по дарам. — Запустим свиней в кормушку и подогреем их жадность.
Арантур видит шанс урвать и для себя кусочек.
— Благодаря твоим мудрым решениям добыча серебра выросла втрое. Думаю, мне следует заняться всеми рабочими шахтами в Этрурии?
В ответ Песна одаривает лизоблюда первой за день щедрой улыбкой.
— Ты хорошо поработал. Потом как-нибудь поговорим об этом. А пока позаботься, чтобы наши гости освежились с дороги, и позволь набить им свои карманы серебром.
Переваливаясь с ноги на ногу, управляющий выходит наружу.
Указав на дары, Кави замечает:
— Как-то мне не по себе, когда столько богатства собрано в одном месте.
Он озирается по сторонам, но Песна ободряюще похлопывает его по плечу.
— Не беспокойся. И потом, разве ты не распорядился усилить охрану шахт снаружи и внутри?
Прикусив губу, Кави отвечает:
— Так и есть, однако вспомни наш разговор: кто, как не Ларс, занимается охраной? Ведь стража по его части.
Улыбка исчезает с лица Песны.
Том возвращается в номер Тины. Голова идет кругом: Валентина переживает из-за гибели кузена, Вито требует раздобыть больше сведений о печени, этрусках, ритуалах и сатанистах.
Войдя в комнату, он не произносит ни слова, и Тина понимает: ее спутник не в том настроении, чтобы разговаривать. Значит, задуманная беседа не состоится.
— Центр управления полетами — майору Тому. Вы по-прежнему на орбите?
Том, который успел плюхнуться в кресло, поднимает взгляд на Тину.
— Прости, я пытаюсь разобраться в деталях этого дела. Ворошу в голове знания по теологии и истории.
Тина подходит к нему и обнимает за шею.
— Тогда бери мой ноутбук и погугли что нужно. Я пока схожу в душ перед ужином.
— А это мысль. Спасибо. Там пароль нужен или что-нибудь?
— He-а, — улыбается Тина и указывает на стол. — Ноут уже включен. Ты только налей мне вина, пока я в душе.
— Конечно. Белого?
— Да. В мини-баре есть совиньон. И льда не забудь.
— Будет исполнено.
Первым делом Том садится за компьютер. Здорово помогают познания в теологии: Том в курсе, какое значение этруски придавали печени, а еще — что их общество было невероятно развитым и организованным. Примерно с девятисотого года до нашей эры этруски за основу мировоззрения приняли судьбу. Они верили, будто каждый момент их жизней находился во власти пантеона богов. Судьба каждого человека якобы зависела от того, в каких он отношениях с высшими силами — в добрых или наоборот. Этруски предсказывали будущее по знамениям, приносили жертвы, желая умилостивить богов или просить у них покровительства. В этом они целиком полагались на авгуров (или нетсвисов), которые позднее, в римской культуре, стали известны как гаруспики. И римляне, и католическая церковь переняли кое-что из обрядов этрусков, их ритуальных одежд: изогнутый на конце посох епископов, например, является потомком литууса, церемониального посоха нетсвиса.
Пока Тина напевает в душе, Том еще глубже зарывается в изучение ритуалов, связанных с гаданиями по печени. В одном из научных трудов он находит описание того, как нетсвисы разделяли печень на множество зон, каждая из которых соответствовала своему божеству и занимаемой им позиции в небесном пантеоне. Например, если часть печени, ассоциируемая с Тином, богом грома, оказывалась неким образом повреждена, жрец толковал это так: грядет буря и она погубит урожаи и рыбацкие лодки.
— Я выхожу! — кричит Тина. — Поможешь мне обсохнуть?
Но Том ее не слышит. Он увлеченно вглядывается в фотографию печени из Пьяченцы, бесценной модели овечьей печени в полный размер, изготовленной где-то за три сотни лет до нашей эры. Ее нашли в девятнадцатом веке в Госсоленго, что близ Пьяченцы, и считается, будто она служила обучающей моделью для молодых авгуров. И вот, вчитываясь в пометки, Том пытается определить, как мог гаруспик истолковать тот или иной знак.
Сзади подходит Тина.
— Ну, обсохнуть ты не помог — с этим я еще как-нибудь смирюсь. Но где вино?
— Прости, — подскакивает Том. — Увлекся.
Он спешит к холодильнику, достает бутылку белого вина и наполняет два бокала.
— Нашел, что искал?
— Вроде того.
Том чокается с Тиной и впервые, как пришел, смотрит на нее.
На Тине мягкий белый халат, а на голове — полотенце. Заметив, как Том изучающе смотрит на нее, Тина перестает вытирать волосы и, улыбнувшись, спрашивает:
— Что, слишком страшная без косметики и если волосы не высушить феном?
— Вовсе нет. Напротив, так ты намного прекраснее.
Он подходит к ней, мягко целует и чувствует, как от прикосновения к ее влажным волосам, от ощущения чистоты и мягкости губ загорается в нем желание.
Обняв Тину за талию и прижав к себе, Том начинает распускать пояс на халате.
Тина же мягко отталкивает Тома, ставит бокал на туалетный столик и просит:
— Присядь со мной. Хочу тебе кое-что сказать.
— О… не к добру это.
Тина берет Тома за руку и притягивает на постель.
— Мне надо уехать, Том.
Он непонимающе смотрит на Тину.
— Появилась работа, и мне надо очень скоро уезжать. По правде, чем скорее, тем лучше.
— Что еще за работа? — хмурится Том.
Тина отворачивается, пытаясь скрыть неловкость.
— Прости, не могу сказать. Это… эксклюзивный заказ на статью, а у журнала своя политика конфиденциальности. Надеюсь, ты понимаешь.
— Нет, не совсем. Разве между нами нет чего-то такого, что поважнее журналов? Или я такой наивный?
— Нет, Том, ты не наивный, — больше сердито, нежели сочувственно, произносит Тина. — Просто работа есть работа. Будь ты сейчас священником, ты не раскрыл бы мне тайну исповеди прихожанина.
— Да что ты такое говоришь! Что за глупости… Будь я священником, мы бы не спали с тобой.
Наступает черед Тины выказать раздражение:
— Ой, как будто у католических священников не бывает секса! — Она машинально затягивает пояс на халате. — Я профессионал и не нарушаю своих принципов. Это ты, надеюсь, уважаешь?
Том отводит взгляд, думая, что Тина не видит его гнева и разочарования.
— Ладно, — говорит он. — Не будем спорить. Прости. Когда ты уезжаешь?
— Завтра. — Выражение на лице Тины смягчается. — Прямо с утра.
Нобили прибыли. Двери закрыты. Все идет, как и задумывал Песна.
Человек, возомнивший себя будущим царем новых земель Этрурии, стоит во главе стола, заваленного драгоценностями. Он намеренно занял такое место: случись гостям отвлечься от его слов, их взгляды непременно упадут на дары.
— Благородные гости, для меня честь принять вас в моих серебряных шахтах. Я вновь благодарю за потраченное время и за возможность побыть вашим хозяином.
— Это честь для нас! — грохочет один из нобилей, весельчак, и, выступив вперед, ударяется о стол объемистым брюхом. — Еще больше чести нам выпадет, когда ты позволишь набить карманы этим сверкающим великолепием.
Раздается многоголосый смех.
Песна жестом руки просит тишины и внимания.
— Всему свое время, всему свое время. — Проводит рукой по украшениям на столе. — Будет вам еще большее, чем сии малые дары, великолепие. И не только сегодня, а, надеюсь, до конца ваших дней.
Нобили снова смеются.
— Утолив ваш голод, я расскажу, как мы — все вместе — сможем построить новые города, открыть новые прииски и пожать такое богатство, что оно затмит собой выложенные на этом столе скромные подношения.
Собравшиеся хлопают в ладоши.
Внезапный подземный толчок сотрясает комнату. При виде волнения на лицах нобилей Песна говорит:
— Беспокоиться не о чем, друзья мои. Арантур, расскажи нашим дорогим гостям, что это за небольшая дрожь в недрах земли.
Управляющий работами выступает вперед с выражением такого довольства на лице, какое бывает у людей, любящих внимание, но редко им балуемых.
— Дрожь под землей — от разрыва скальной породы. Мы разжигаем мощные костры в тех местах, где точно залегает драгоценная руда, и когда камень нагревается до невообразимого жара, поливаем его студеной водой с поверхности. Камень столь быстрого остужения не выдерживает и разрывается. — Арантур на пальцах изображает взрыв. — И когда стены скалы рушатся, за дело берутся наши работники.
Пожилой нобиль из Волсинии спрашивает:
— Много ли рабов у тебя гибнет?
— Бывает, гибнут, — буднично отвечает Песна. — Работа опасная. — Он показывает рукой на стол с драгоценностями. — Впрочем, опасность с лихвой окупается. Что стоят жизни нескольких рабов по сравнению с тем, сколько мы добываем! Эта шахта у меня — первая и крупнейшая. Всего я владею шестью приисками.
Гости шепчутся. Поразила их, однако, вовсе не опасность работ, а величина богатства Песны.
— Прошу вас! — Управляющий пытается вернуть внимание к себе. — Прошу, следуйте за мной.
С этими словами он отходит в дальний темный угол комнаты.
— Здесь у нас хранится то, что добыто недавно. Посмотрите, сколько серебра в этой породе.
Арантур отступает в сторону, чтобы гости могли разглядеть драгоценный металл.
— Большую часть нашей руды добыть легко. — Арантур переходит к другому небольшому столику. — Рабам только и остается, что просеивать породу, промывать ее и выбирать после куски серебра из пыли. Однако такая легкая добыча невелика размером. — Управляющий рудниками показывает кусок серебра размером с ноготь большого пальца. — Лишь зарываясь в недра земли достаточно глубоко, мы находим поистине крупную добычу.
Комната вновь содрогается от подземного взрыва.
Все взгляды устремляются на Песну. Магистрат и в этот раз успокаивает гостей улыбкой.
— То боги радуются нашей добыче, — говорит он. — Довольно, Арантур, не утомляй гостей речами. Пора бы уже одарить их нашими сокровищами. Я повелел своим мастерам изготовить отдельно для каждого из вас, друзья, свою вещицу. У моего благородного друга Кави даже есть список — кому что принадлежит.
Недра земли опять рокочут.
На этот раз никто не обращает внимания на грохот — всех поглотил мелодичный перезвон, с которым раздается на руки серебро.
Кави начинает с наименьших даров не столь важным гостям:
— Для меня честь вручить вам эти подарки. Сперва моему старому другу Арту из Таркны я рад преподнести вот этот перстень-печатку. На нем искусно выгравированы его инициалы…
Прочие нобили аплодируют Арту. Он начинает пробираться сквозь толпу, но…
До стола не доходит.
Деревянные подпорки комнаты трещат и расходятся.
В потолке образуются дыры, сквозь которые в комнату проникает свет. Аплодисменты сменяются молчанием. Гости, раскрыв рты, застывают от страха.
Потолок рушится им на головы. Нобили заслоняются руками от камней и деревянных обломков.
И вот уже под ногами расходится пол.
Раскрывается, подобно ловушке, внизу которой — подземный мир мертвых.
Руки цепляются за края обвала, но мягкая почва осыпается, и люди падают в пропасть.
Из дыры долетают крики и эхо; нобилей уносит смертельный поток каменных осколков.
По всем шести шахтам проносится шквал ревущего пламени, порожденный взрывом горного газа.
И те, кто пережил обвал, заживо сгорают в страшном огне.
А чуть поодаль на холме стоит Ларс и наблюдает, как от приисков в закатное небо поднимается грибовидное облако из пыли и черного дыма. Помощники постарались на славу, ловко запустив огонь в шахты, наполненные вредоносными подземными газами.
Опершись на разбитое колесо повозки, Ларс взвешивает в руках серебряные таблички и улыбается. Такой улыбки и Песна не постеснялся бы. «Врата судьбы» — ключ к великим вещам, и Ларс сохранит их даже ценой собственной жизни. Пока новый господин не будет готов их принять.
Тетия все еще без сознания, когда Венси приносит ее в дом Латурзы.
Старый целитель опасается худшего.
Такую обильную кровопотерю девушка вряд ли переживет.
Венси бежит за своим сыном, а в хижину врываются помощники и прочие доброжелатели. Уложив Тетию на грубое ложе, Латурза хватает ткани и котелок с водой, непрестанно булькающий на огне.
— Спасибо вам! Спасибо! Время уйти и дать мне работать. Освободите место.
Лекарь хлопает в ладоши, выпроваживая зевак, словно гонит прочь стадо набежавших невесть откуда гусей.
Остается одна только деревенская швея Кафатия, ровесница Тетии. Она помогает омыть тело раненой.
Старик изучает рану на животе. Пусть меч и не задел утробу, лекарь знает: спасти, скорее всего, не получится ни мать, ни ребенка.
— Здесь! Здесь подотри! — показывает старик Кафатии, а сам оглядывает рану на правой руке Тетии. — Да помогут нам все боги! Такую рану простому смертному не зашить и не залечить.
Он перетягивает бицепс Тетии пеньковой веревкой, в то время как помощница раздевает девушку и промывает рану у нее на животе.
И рана теперь четко видна лекарю.
Глубоко зацепило.
Слишком глубоко, чтобы спасать роженицу. Латурза подносит морщинистую руку к ее губам, чтобы проверить: дышит ли еще?
Дышит, но едва-едва.
Позади раздаются шаги. Кто-то заслонил свет.
Это Венси встал на пороге.
На руках у него тело сына.
— Он еще жив, Латурза! Тевкр не умер! Исцели его поскорее!
И старый воин кладет сына рядом с невесткой. Но Латурза даже не смотрит на авгура.
— Венси, твой сын мертв. Позволь же мне спасти Тетию.
— Нет! Спаси его, Латурза! Спаси моего сына.
— Друг мой, — отвечает старик тихо и с теплотой в голосе, — твой сын погиб. Он уже с богами, которым так верно служил.
Слезы стекают по лицу Венси.
— Хотя бы осмотри его. Заклинаю тебя, — просит он.
Латурза берет его за руки.
— Венси, мне не надо осматривать Тевкра, я и так знаю: он мертв! Прости, но уже ничего не поделаешь. Теперь позволь хотя бы заняться его женой и ребенком.
Тетия открывает глаза.
Боль охватывает все ее тело, и здоровой рукой девушка тянется к лекарю.
Латурза срывает с Тетии остатки окровавленной одежды. Наклоняется и раздвигает бледные, ослабшие ноги, а про себя молится — умоляет Талну, богиню деторождения, помочь. Оборачивается к Венси и, слабо улыбнувшись, говорит:
— Показалась головка ребенка. Я вижу дитя.
Глаза Тетии вот-вот вылезут из орбит. Сама она ревет раненым зверем.
Латурза помогает младенцу, бережно ухватив его пальцами за податливый череп.
Тетия не дышит, она задыхается. Воздуха недостает, но она готова употребить последние его капли на то, чтобы родить ребенка на свет. Чтобы обезопасить его.
Лекарь замечает, что лицо ее побледнело, как у почившего, а глаза подернулись молочной поволокой — как у ослепшего мужа.
Показались плечики ребенка. Вот он вышел по пояс.
Из горла Тетии вырывается нечеловеческий крик. Девушка опускает голову. Ноги разгибаются. Тетия умерла.
На мгновение все в хижине замирают. И только Латурза успевает опомниться.
— Венси! — кричит он. — Бери ее за ноги. Согни ей ноги в коленях. Быстрее!
Великан Венси делает как сказано, и Латурза подхватывает ребеночка под мышки и не спеша вытягивает.
Младенец выскальзывает из тела умершей матери, а за ним кровавой змей тянется пуповина. Все взгляды моментально устремляются на малютку. Мальчик. Он молчит и не дышит.
Венси понимает, что целителю нужно место. Выхватив нож, он перерезает пуповину и убирает тело невестки с пути Латурзы. Мертвая Тетия прижимается к Тевкру.
Латурза переворачивает ребенка личиком вниз и сует костлявый палец ему в рот, пытаясь достать язычок.
Маленький круглый животик раздувается и вроде готов уже лопнуть, как вдруг…
Из горлышка и ноздрей вырывается маленький фонтан жидкости и слизи.
Но крика по-прежнему нет. Мальчик только прерывисто дышит, посапывает, словно зверек, нюхая воздух.
Латурза улыбается.
— Ты стал дедом, Венси. Этот маленький человек родился прежде срока, но дышит неплохо.
— Дай мне его, — протягивает руки Венси. — Мою кровиночку, наследника.
Латурза бережно передает дитя на руки деду.
— Осторожнее. Ребенок очень слаб. Я пока найду во что его запеленать.
Венси целует внука. Ребенок совершенен, разве что под левым глазом у него родимое пятнышко в виде слезинки. Поцеловав внука еще раз, Венси сгибает сыну руку, как если бы тот обнял жену, и кладет ребенка между родителями.
— С рождением тебя, а это — твои отец и мать. Ты их никогда не увидишь, но будешь помнить о них. Я позабочусь, чтобы и твои потомки их помнили.
На закате канал Сан-Марко превращается в бесконечный поток пролитого кьянти.
Куртизанки, чьи лица скрыты под масками, осторожно высаживаются из лодок на берег. В прорези бархатных моретт[26] мерцают жадные взгляды; сами куртизанки молчат, ведь шпенек, благодаря которому маска и удерживается на лице, приходится зажимать зубами.
Кое-кто из них молод и прекрасен. Кое-кто стар и болен. Богатые женщины одеваются нищенками, а нищенки одалживают пышные наряды, чтобы провести ночь в кругу благородных господ.
В Венеции можно быть кем угодно. Здесь все дозволено. И нет ничего определенного. А сегодня первый день после Рождества. День святого Стефана. Начался карнавал. Самый развратный праздник всего несколько часов как наступил и уже заявляет о своих правах во весь голос, будто новорожденный.
Впереди шесть месяцев полной вседозволенности. Музыки. Искусства. Плотских утех. И кое-чего пострашнее. Кое-чего темнее, смертельнее.
Площадь Сан-Марко уже превратилась в танцевальную арену. Вышитые узорами одежды, карнавальные плащи с капюшонами и сверкающие новые костюмы кружатся в морозном зимнем воздухе; струнные оркестры играют, и люди смешиваются в толпу, флиртуют. Вивальди мертв, но музыка Рыжего Священника стала еще популярнее, чем при его жизни. В одном из кафе девушка-скрипачка играет «Бурю на море», и группа молодых людей на время останавливается послушать. Затем они идут в сторону площади Сан-Мозе, где стоит королевский игорный дом и где в эту ночь они спустят почти все свои деньги.
За весельем следит лодочник — мужчина в бледной длинноносой маске.
Он в центре праздничной круговерти, однако частью ее не становится.
Площадь Сан-Марко, словно магнит, притягивает распутников со всей Европы. Поэт Баффо окрестил ее местом, где сходятся сучки всех мастей и задирают хвосты.
В дальнем конце площади стоит уличный театр. На сцене-помосте широкогрудый актер исполняет роль искателя приключений, капитана Скарамуччи.[27] В шляпе с перьями и при шпаге на широком ремне, в черной накидке и в небольшой серебристой маске с длинным носом из слоновой кости, капитан потчует пьяных зрителей байками о том, как побил турецкую армию и бежал, отрезав бороду султану.
Лодочник уходит прочь от смеха и ныряет в глубину улиц, напоенных ароматом плотской любви.
Сейчас бы поужинать. Густой томатный суп, а после — жирная баранья нога, да прямиком с вертела. Но без алкоголя. Пить пока нельзя. Нужна свежая голова. Покушав, можно и за дело браться.
Лодочник бредет на северо-восток, по задним улочкам и каменным мостам к борделю на площади Санта-Мария-Формоза. Оттуда он отправится в более богатый район Дорсодуро.
С канала задувает ледяной ветер, и лодочник плотнее кутается в плащ. Слышно, как кто-то обещает высокий штормовой прилив, но лодочник ему не верит. Эти предсказатели погоды по большей части глупцы, которые не знают, что вслед за днем приходит ночь. У них нет чутья, каким наделен лодочник. А он знает о стихиях больше, чем эти дураки когда-либо выучат.
И все же надо быть осторожным. Быть начеку, как всегда.
Мимо проходят две куртизанки — обе в серебристых масках кошек. Подражая гибким зверькам, они царапают воздух, и та, что пониже ростом, громко, игриво мяукает:
— Мя-а-ау! — и, мурлыча, трется о бедро лодочника.
Он делает вид, что ему противно. Чуть ли в сторону не отпрыгивает.
Куртизанки, весело смеясь и покачиваясь, удаляются в своих туфлях на платформах в сторону толпы. Они даже понятия не имеют, с кем только что столкнулись. Не знают, как им повезло.
Секунду назад они потратили одну из своих девяти кошачьих жизней.
Сегодня ночью в Венеции эти две женщины и еще десять тысяч подобных им станут ублажать десять тысяч незнакомых мужчин, прибывших со всех концов Европы. Но лодочник не из их числа.
Он ищет не столь мимолетного наслаждения. Его радость должна быть куда продолжительнее.
Прошло два дня с тех пор, как Тина уехала. Том скучает по ней даже больше, чем ожидал. Когда он не в штабе карабинеров, то бродит одиноко по улицам — все, что угодно, лишь бы о Тине не думать. Похоже, Том и правда сглупил, решив, будто для Тины он нечто большее, нежели очередное экзотическое развлечение.
Едва Тина выписалась из номера, Том вернулся в свой старый отель. Позволить себе жить в ее номере он никак не может. Зато по возвращении его ждал приятный сюрприз: карабинеры взяли на себя оплату гостиницы и кое-что из повседневных расходов.
Том останавливается на середине моста понаблюдать, как гондолы и водные такси плывут в сторону Гранд-канала. Как быть дальше, когда карабинеры раскроют дело или же уберут его в архив, не разгадав загадку?.. Кое-что всплывает в памяти.
Том запускает руку в карман пиджака, подаренного Тиной, и достает открытку — прощальный презент уже Розанны Романо. Забавно, у Тома две вещи от женщин, которых сам он едва знал и которые совершенно не знали друг о друге, хотя оставили неизгладимый след в жизни Тома. Судьба, совпадение или Божья воля?..
Изображенный на открытке-репродукции собор Санта-Мария-делла-Салюте в жизни куда больше и прекраснее. Понятно, почему Каналетто решился запечатлеть его на холсте, пусть и не сумел передать всю красоту. К тому же собор совсем недалеко от гостиницы, и Том лишь огромным усилием воли подавляет желание заглянуть внутрь. Нет, позже. Он и так опаздывает на встречу с карабинерами.
Печальные мысли все еще владеют Томом, когда он прибывает в штаб-квартиру карабинеров — прибывает на пять минут позже, что в Венеции равносильно тому, как если бы Том пришел на двадцать минут раньше. Молодой офицер за конторкой проводит Тома в кабинет Вито Карвальо. Майор тоже не в лучшем настроении.
— Ciao, Том. Присаживайтесь.
— Grazie. — Том решает поупражняться в итальянском при своем обширном словарном запасе в десять слов. — Buongiorno, майор.
Входит Валентина Морасси и приветствует Тома поцелуем в обе щеки — жест, в исполнении которого итальянцы преуспели больше других европейцев. Как только лейтенант занимает место возле начальника, Том сразу же догадывается: что-то не так.
Карвальо двигает к нему стопку подшитых степлером факсимильных распечаток.
— Из «Нэшнл инкуайрер». ФБР с утра прислало.
Том берет подшивку, с первой же страницы которой на него смотрит его собственное лицо. Правда, снимок не тот, что печатался в газетах после разборки с насильниками в Лос-Анджелесе. Здесь у Тома лишь полотенце на бедрах, а сам он сидит на подоконнике в номере Тины. Снимали на камеру телефона — и снимала сама же Тина. Том не смеет взглянуть на бесчисленные колонки текста под фотографией; заголовок гласит: «Бывший священник находит в Венеции любовь и смерть».
Карвальо и Валентина дают время ознакомиться со статьей. Сами-то они успели по нескольку раз прочесть историю о любовных похождениях американской знаменитости и были бы рады упечь Тину Риччи в тюрьму до конца жизни. Мало того что она в деталях расписала самые интимные и пылкие моменты своей с Томом связи, так еще и заявила, будто помогает венецианской полиции в погоне за убийцей!
Наконец Том откладывает распечатки.
— Простите. Мне очень жаль, я… я не знаю, что и сказать. — Он глубоко и тяжело вздыхает. — Поверить не могу. Как она пошла на такое!
— Никто обычно не верит, — холодно говорит Валентина. — Журналисты — большие спецы по части обмана.
— Вы не первый, кого охмурила прекрасная репортерша. Совсем не первый — и не последний, — добавляет Карвальо, но в его голосе уже звучит капелька сочувствия. — Однако для нас это ужасный удар. Шеф с ума сошел, рвет и мечет. Телефоны вот-вот расплавятся, столько звонков от прессы! Начальство из Рима требует полного отчета.
Переживая болезненную смесь гнева и стыда, Том еще раз пробегает взглядом по копии статьи.
— Мне правда очень жаль. Я с чего-то решил, что статьи о путешествиях не имеют ничего общего с обычными репортажами. И вот ошибся. Могу я чем-то помочь вам и расследованию?
Карвальо отвечает с улыбкой:
— Разве что убийцу поймать, а так — ничем больше. — Взглянув на часы, он добавляет: — Пора мне снова на ковер к бригадиру. Прошу, дождитесь меня. Нам с начальством надо только обсудить текст пресс-релиза.
Том выдавливает улыбку, а Карвальо, прихватив распечатки, уходит.
— Не волнуйтесь вы так, — говорит Валентина и ободряюще похлопывает Тома по руке. — Мы, итальянцы, прощаем любовные интрижки. В конце концов, у нашего президента любовниц больше, чем гондол в Венеции. Кофе хотите?
Том вымученно смеется.
— Спасибо. Меня словно обухом по голове огрели.
— Вот так и чувствует себя женщина, узнав, что мужчина ее обманывал. — Валентина пристально смотрит ему в глаза. — Это предательство, Том, и ощущения после него паршивые. Врагу не пожелаешь.
Валентина, похоже, говорит исходя из собственного горького опыта.
— Да, согласен, — отвечает Том и указывает на копию статьи. — Знаете, боль я переживу. Усвою урок как один из многих. Но мне стыдно за то, как обошлись с вами и Вито.
— Да бросьте. После того, что я пережила за недавнее время, это сущая мелочь. — Лейтенант улыбается ироничной улыбкой, навеяв тем самым болезненные воспоминания о Тине. — Пойду принесу кофе.
Оставшись наедине с собой, Том погружается в мрачные размышления: притворялась ли Тина все время, что они были знакомы? Вдруг ее слова и поступки — лишь способ вытянуть из Тома больше материала для статьи?
И как теперь доверять женщинам?
Ни один из двух мужчин, которых обслужила Луиза Коссига, так и не увидел ее лица.
Как ни умоляли клиенты куртизанку с волосами цвета воронова крыла, пошитая на заказ маска так и не открыла секрета хозяйки.
Так лучше. Как ни крути.
Луиза Коссига давно поняла, что во время соития по лицу человека можно многое понять. По пути к вершинам блаженства человек, сам того не ведая, раскрывает, что у него на уме — и на сердце — и каков он по природе своей. Ничего такого куртизанка не хочет показывать незнакомцам, особенно тем, кто меряет ее ценность в монетах.
Первый за ночь хотя бы проявил вежливость — обстряпал все быстро. И был щедр. Учитывая скорость, с какой он взял Луизу, те три минуты стали самыми доходными за весь год. Запомнились и глаза клиента: добрые, они сослужили хозяину хорошую службу. Именно их теплота убедила куртизанку не выбирать его.
Везунчик.
Второго Луиза нашла сама.
Скотина. Такие мужланы побивают жен и детей, гнобят прислугу и обманывают деловых партнеров.
От него голого разило жареным хряком. Он даже похрюкивал и брал Луизу, как настоящий боров. Между ног у него болталась покрытая сединой мошонка; Луизу чуть не выворачивает, стоит вспомнить, как мошонка касалась ее ляжек.
Клиент еще не спросил цену, а Луиза уже поняла: этот подойдет.
Себя он называет Амун. Говорит, по-египетски его имя значит «загадка». Забавно и в чем-то иронично. Человек-загадка омывает свой член в тазу у блудницы и кричит, чтобы ему подали вина.
Закончив одеваться, Луиза говорит:
— Кое-кто из моих друзей сегодня закатит гулянку. Для избранных, в настоящем дворце наслаждений — такое сумеет оценить лишь истинный знаток удовольствий вроде тебя.
— И сколько стоит?
— Для тебя? Совсем ничего. Ты мне уже довольно заплатил. На празднике будет по пять женщин на одного мужчину, достаточно, чтобы утолить даже твой голод.
Амун ищет полотенце и, не найдя его, вытирается о простыни.
— Ты придешь? — спрашивает он.
Луиза оглядывает мужчину и притворяется, будто ее возбуждает его обрюзгшее нагое тело.
— Как я могу не прийти! Ну разумеется, буду. И среди прочих наслаждений подарю тебе одно: ты узришь меня подлинную.
И она касается своей серебристой маски-вольто,[28] обшитой изнутри мягким черным бархатом.
В глазах Амуна разгорается алчный огонь.
— Сейчас. Раскройся прямо сейчас, и я заплачу, сколько пожелаешь. — Он тянется к висящему на дверной ручке плащу и достает из кармана пригоршню золотых цехинов. — Только назови цену.
Луиза отмахивается.
— Сбереги деньги и… — она опускает взгляд, — свое возбуждение. Сегодня ты получишь все, чего так страстно желаешь, задаром. — Луиза проказливо улыбается. — Но если не придешь, то второго шанса не будет. Выбор за тобой.
Клиент молча надевает белую сорочку. Наглость куртизанки, то, что она посмела торговаться, не волнует его. Он только думает, может, стоило схватить ее и силой получить желаемое? Или ударить? Пусть знает свое место.
В итоге тайна и соблазн получить еще больше плотского наслаждения берут свое.
— Как пожелаешь, — сдается Амун. — Значит, сегодня ночью. И где же? Мне вернуться сюда?
Луиза помогает ему с пуговицами.
— Нет, любовь моя. Я тебя встречу и провожу. Через три часа подходи к понте-делла-Палья. На праздник придется плыть на лодках, правда недалеко.
— Отлично.
Он хватает плащ, разворачивается и, не прощаясь, уходит.
Запершись в комнате, Луиза снимает наконец маску и проводит пальцами по волосам. Как хорошо ощутить прохладу на лице!
Присев на стул, Луиза смотрится в зеркало. Глубоко заглядывает себе в глаза, в зеркало души. Она сделала верный выбор, и лодочник будет доволен. Довольны останутся все.
Возвращаясь в кабинет, Вито Карвальо улыбается.
Его улыбку Том воспринимает как добрый знак.
— Ну так что? Меня депортируют? Или скормят львам на площади Сан-Марко?
— Хуже. — Майор садится за стол. — Мы отдадим вас прессе.
— Прессе?
— Клин клином вышибают. Устроим пресс-конференцию по полной программе: телевидение, газеты, радио… Решим проблему одним махом.
— Хорошая идея, — соглашается Валентина. — Так мы хотя бы проследим, чтобы о вас и о расследовании не написали какую-нибудь чушь.
Том не верит собственным ушам.
— Но я же здесь от прессы и прячусь! Если объявите пресс-конференцию открытой, к вам заявятся и «Си-эн-эн», и «Фокс», и еще куча местных стервятников.
— Значит, придется поторопиться, — отвечает Карвальо. — Устаканим все, прежде чем иностранные папарацци вымолят у своих редакторов продлить командировку в Венецию. — Затем он обращается к Валентине: — Договоришься с нашим пресс-центром? Проведем конференцию в главном зале в пять вечера, сегодня.
— Будет сделано, — отвечает Валентина и, выходя, улыбается Тому.
— Что мне говорить?
— Правду. Всю правду о себе, какую только сочтете уместной. Насчет дела подсуетятся Валентина и наш пресс-атташе. Они подготовят заявление, с которым я и выступлю. Надеюсь, благодаря ситуации мы сможем рассчитывать на помощь гражданских.
— В чем?
— В сборе новой информации. Первое правило уголовного розыска гласит: всегда есть человек или люди, которые знают больше, чем убийца рассчитывает. Вот этих людей нам и надо найди. На талантах одних только судмедэкспертов далеко не уедешь.
Том решает уточнить тонкости процесса.
— Как насчет меня? Я по-итальянски не говорю.
— Не беспокойтесь, дадим переводчицу. С ней вы встретитесь заранее, и она объяснит, что да как. — Карвальо бросает взгляд на статью из «Нэшнл инкуайрер». — Случайно, не знаете, где сейчас может быть синьорина Риччи?
Том тоже смотрит на стопку распечаток.
— Понятия не имею. Она ведь — якобы! — пишет заметки о путешествиях. Вот и путешествует где-нибудь, наверное.
Карвальо, видя его смущение, спрашивает:
— Расставшись с ней, вы больше не общались?
— Нет. Я несколько раз звонил ей на сотовый, но меня все время перебрасывает на автоответчик. Похоже, Тина прячется.
— Думаю, она сменила номер. — Почесав затылок, Вито предлагает: — Хотите, достану ее новые контакты? У меня есть друзья в государственной полиции; ребята на пограничном контроле скажут, когда синьорина Риччи покинула отель, пересекла ли она итальянскую границу и куда направилась. Чтобы раздобыть прочую информацию, надо лишь позвонить кое-куда…
Но что-то в душе Тома подсказывает ему простить Тину и подставить под удар вторую щеку.
— Нет, не надо, — говорит он. — Спасибо.
— Уверены? — спрашивает Карвальо. — Забавно взять и позвонить ей вот так, вдруг.
Заманчивая идея. Тому определенно есть что сказать Тине — пару слов, которых священник бы постеснялся.
— У верен, — отвечает Том и встает со стула. — Не возражаете, если я схожу в уборную? Кофе перепил.
— Конечно идите. Где туалет — вы знаете.
Том уходит, а Вито решает: хочет синьор Шэман того или нет, на эту мелкую сучку журналистку управу мы найдем. Сейчас только позвоним кому надо, раздобудем ее номерок…
Остаток вечера Амун Бадави проводит за пьянством и азартными играми. Он приехал в Венецию, чтобы покупать и продавать разные товары, в основном ковры из Турции и Египта.
На ногах Амун стоит еще хуже, чем юнга в свой первый выход в море, а ведь еще не ступил на борт лодки, которая доставит его на тайный праздник. За углом от понте-делла-Палья Амун опирается о кирпичную стену и блюет.
Отряхивая плащ, замечает Луизу.
Та стоит на пирсе; серебристая маска мерцает в лунном свете; дыхание вырывается паром изо рта (куртизанка о чем-то говорит с лодочником в маске).
Наконец она замечает клиента и машет рукой:
— Амун! Иди сюда скорее! Мы опаздываем!
— Иду! — отвечает купец, рыгая. Во рту сразу чувствуется послевкусие пива и жирного ягненка.
У кромки воды Амун видит небольшую, но крепкую лодку, привязанную к швартовому столбу. Лодочник подает костлявую руку:
— Позвольте, господин, помочь.
— Сам справлюсь, — отталкивает его Амун и чуть не падает в лодку. Суденышко дико раскачивается. Оно едва не опрокидывается, когда Амун плюхается на скамейку. — Вам же лучше, если эта проклятая гулянка того стоит. Ходить на лодке в такую-то холодрыгу! Лучше бы я разорился на порядочную куртизанку, а не на уличную потаскуху, которой взбрело в голову покататься при луне.
Луиза аккуратно ступает на борт и садится рядом с Амуном, обняв его за плечи.
— Неудобства скоро закончатся. А пока согрей меня и попотчуй свой разум фантазиями о предстоящих удовольствиях.
Лодка тем временем отчаливает, направляясь на юг. С канала Сан-Марко налетает пронзительный ветер.
— На корме под сиденьем лежит фляга праздничного бренди, — подсказывает лодочник Луизе. — И башлык для нашего гостя.
Амун лапает бедро Луизы. Он пьян, но член его твердеет от одного прикосновения к ее плоти. Купец запускает жадные пальцы куртизанке между ног.
— Ублажи меня. Здесь. Сейчас. На этой лодке. Пусть твой ненасытный рот согреет мой кутас.
Отталкивая руку Амуна, Луиза как можно спокойнее отвечает:
— Нет. Боюсь воды. — Она достает сумку. — Давай лучше выпьем.
И протягивает купцу серебряную флягу, из которой он делает большой глоток.
— Маловато, — презрительно встряхивает Амун сосуд.
— Допивай, я не буду, — говорит Луиза.
Опрокинув в себя остатки огненной воды, Амун обращается к лодочнику:
— Тебе следует продавать этот напиток. Мои работники за такой грог отдали бы души.
Лодочник улыбается под своей белой длинноносой маской, а Луиза протягивает Амуну шерстяной колпак.
— Надень, так надо.
Схватив колпак, Амун мнет его в руках.
— Как надевать? Я не вижу прорезей для глаз и рта.
Луиза забирает у него башлык, скатывает и натягивает купцу на его большую голову.
— Их и нет, — говорит куртизанка.
Амун уже хочет снять колпак, но Луиза хватает купца за руки.
— Тебе нельзя видеть, куда мы плывем. Первое правило нашего праздника, как и на карнавале, таково: полная анонимность. Зрячим мне нельзя тебя проводить на гулянку. Надевай колпак, или мы разворачиваемся.
Амун думает воспротивиться, впрочем… шерсть такая теплая, да и бренди сделал свое дело. Амуну даже приятно и радостно, когда Луиза кладет его голову себе на колени.
— Далеко еще? — спрашивает куртизанка у лодочника.
Над угольно-черным морем светит крохотная луна, однако лодочник свой путь отыщет и по звездам.
— Сейчас войдем в канал Грация. Так что недолго и недалеко.
— Вот и славно. — Куртизанка слегка трясет купца за голову. — Амун. Амун!
Купец не шелохнется. Наркотик сработал. Амун без сознания.
Том Шэман прежде никогда так не нервничал. Сквозь маленькие зарешеченные окошки видно, что главный зал уже битком забит итальянскими репортерами: папарацци болтают друг с другом, выплевывая слова с пулеметной скоростью.
Вдоль стен выстроились юпитеры и заливают комнату неестественно ярким светом. У двух столов на подиуме, сдвинутых вместе, — лес микрофонов.
Майор Карвальо похлопывает Тома по плечу.
— Все пройдет хорошо, — обещает он и поворачивается к штатной двадцативосьмилетней переводчице Орсетте Кристофанинни.
Спрашивает по-итальянски, все ли ей понятно из того, что намерен сказать Том.
— Si. Он собирается высказать сожаления по поводу того, что синьорина Риччи сделала их интимную связь достоянием общественности. А еще — что в интересах дела он не собирается больше комментировать свою личную жизнь.
— Va bene. Надеюсь, и правда не станет. — Впрочем, Вито сомневается, что Том отделается так легко. Оглянувшись, майор спрашивает: — Где лейтенант Морасси?
— Может, в зале? — пожимает плечами переводчица.
Времени проверить нет. Пресс-атташе Белла Ламбони открывает дверь в зал и сообщает:
— Майор, пора начинать. Мы уже на десять минут опоздали, журналисты теряют терпение.
Прессу лучше не злить, и Вито Карвальо прекрасно это знает.
— Идемте, — говорит он.
Нервы Тома звенят от напряжения, когда он проходит вслед за остальными в зал и там — на подиум.
Ламбони, сорокалетний ветеран пресс-службы, коротко вводит журналистов и репортеров в курс дела, объясняет, что на выходе всем раздадут пресс-релизы, и после представляет Вито.
Щурясь на яркий свет юпитеров, майор начинает:
— Вы принесли с собой лето в наш обычно холодный зал, за что я вас благодарю.
Журналисты улыбаются.
— И еще благодарю за то, что пришли. — Вито старается говорить как можно дипломатичнее. — Нужна ваша помощь, друзья. Мы расследуем зверское убийство пятнадцатилетней девушки. Кое-кто из вас уже писал на эту тему. — У него за спиной Ламбони открывает гигантский портрет погибшей. — Это Моника Видич. Ей бы сейчас вернуться в школу в родной Хорватии, но она лежит у нас в морге. Ее изувеченное тело обнаружили под мостом возле церкви Сан-Джакомо-делл’Орио один из местных жителей и Том Шэман, бывший священник из Америки. — Вито указывает на Тома, улыбаясь одной из своих самых дипломатичных улыбок. — Имя синьора Шэмана уже известно всему миру благодаря газетным статьям: в Лос-Анджелесе он, рискуя собственной жизнью, защищал от уличной банды молодую женщину. Недавно мы решили привлечь его к делу. Почему? Потому что именно он обнаружил тело Моники Видич, а на службе в церкви приобрел определенные знания, необходимые нам для расследования.
На этом Вито надеется закрыть вопрос, однако бородатый телерепортер выкрикивает:
— Он экзорцист? Я слышал, он охотник за демонами. Вы гоняетесь за серийным убийцей-сатанистом?
— Простите? — Карвальо насмешливо прикладывает ладонь к уху и подается вперед. — Я верно расслышал? Вы говорили о сатанистах, экзорцистах и серийном убийце? Похоже, вы ошиблись пресс-конференцией, синьор. Сегодня я бы хотел заострить ваше внимание на убийстве Моники Видич. — Майор показывает фотографию девушки. — Спросите ваших читателей и зрителей, вдруг они видели ее с кем-нибудь где-нибудь в Венеции. Важной может оказаться любая информация. Кто-то наверняка заметил Монику в компании убийцы.
Тут с места поднимается дама, радиорепортер лет тридцати с небольшим.
— При всем уважении, майор, вы не ответили на вопрос: чем конкретно помогает полиции синьор Шэман? — Она разворачивается к Тому; в ее глазах хорошо виден азартный блеск. — И правда ли то, что говорится о его пылком любовном увлечении?
Среди журналистов и репортеров раздается взрыв хохота, а местами — даже аплодисменты.
Орсетта переводит сказанное Тому, и бывший священник заливается краской.
Руку поднимает Карвальо.
— Ваш последний вопрос ответом удостаивать я не стану. Что касается предпоследнего, то скажу так: Том помогает нам с религиозным аспектом, который может — или не может — иметь отношение к убийству Моники. Вот, собственно, и все. Больше на подобные вопросы отвечать я не стану, поэтому не тратьте времени попусту.
Следующий вопрос задает молодой репортер с переднего ряда.
— Известно, что недавно вы подняли со дна лагуны еще несколько тел. Они уже опознаны? Есть ли связь между ними и убийством Моники Видич?
Ровным голосом Вито отвечает:
— Мы обнаружили еще два тела, однако личности до сих пор не сумели установить. Сейчас мы над этим работаем и как только преуспеем, то сразу оповестим родственников погибших. Все. Кто следующий?
Пока Вито дожидается поднятых рук, через заднюю дверь в зал входит Валентина Морасси.
— Что ж, замечательно. Если вопросов больше не будет, то я передаю слово синьору Шэману. Его итальянский еще хуже, чем мой английский — и английский многих из вас, я так понимаю, — поэтому синьор Шэман будет говорить через переводчика.
Вито сходит с подиума, и на его место поднимаются Том с Орсеттой.
К майору тут же подходит Валентина и, прикрыв рот ладонью, шепчет ему на ухо:
— К главному престолу в соборе Санта-Мария-делла-Салюте прибили человеческую печень.
— Господи боже… — Вито накрывает лицо рукой.
Амун приходит в себя. Он совершенно наг. Ему холодно. И он крепко привязан к подобию деревянного распятия.
Ветер дует в полную силу. Значит, Амуна оставили на открытом воздухе. В саду? В поле? Нет, не понять… Голова раскалывается, в глазах все плывет.
Колпак сняли. Ну, хоть дышится свободно. Мозг как будто горит, зато прочие части тела задубели от холода.
Раздается какой-то шум.
Прямо перед Амуном взвиваются вверх языки пламени.
Костер.
Какие-то лица. Маски, платья… Долгополые, изящно расшитые плащи… Вот он, обещанный райский пир! Какое облегчение.
— Луиза! — окликает Амун куртизанку.
Молчание.
Вокруг начинается хоровод незнакомых масок. Сколько их? Четыре? Шесть? Восемь? Или все же четыре? Они кружатся, не поймешь…
Странные маски. Таких Амун не видел. Они старше любого из персонажей карнавала. Ручная работа. Такие передают из поколения в поколение.
От неизвестности Амун приходит в ярость.
— Луиза!
Оглядеться не выходит — что-то крепко держит за шею. Шарф? Нет, никакой это не шарф. Веревка.
Петля затягивается, подобно кольцам змеи. Начинает душить. Еще одна змея — из материи — забивается в рот, кляпом затыкая его. Новые змеи — веревки — охватывают бицепсы, икры, обжигают кожу.
Сквозь пламя костра видна долговязая фигура — человек сжимает в руке длинный посох с загнутым навершием. Лицо полностью скрыто серебристой маской. Епископ? Душу Амуна озаряет лучик надежды: что, если это некий монастырь, где монахи и монахини любят немного позабавиться? О таких обителях Амун слышал. Да и кто не слышал!
— Этой ночью мы собрались в священном месте, — начинает епископ, — дабы почтить истинного бога, пока остальные поклоняются младенцу Христу. Мы призываем силу нашего бога и жертвой доказываем, как мы ему преданы и верны.
Жертвой?!
Слово каленым железом врезается в мозг.
Что за бред? Куртизанка обещала утехи — плотские утехи! Несомненно, это часть праздника. Отчаянный, дикий, неизвестный Амуну способ обострить ощущения. Точно! Страх. Самый сильный возбудитель. Женщины любят его. Страх читается на лице женщины, стоит ее оседлать. Кое-кто из французских маркизов клялся Амуну, будто в постели страха мало не бывает.
Начинаются песнопения. Слов не разобрать. То ли со слухом беда, то ли поющие лениво бормочут. Похоже на латынь.
В поле зрения входят двое в плащах. Распахивают одежды, и Амун видит: это женщины. Обнаженные женщины, чья кожа золотится в свете костра. Между ног у купца приятно шевелится. Сейчас две грязные шлюхи примутся сосать его член, а после по очереди ублажат естественным образом. Отлично. Амун согласен. Еще ни один из рода Бадави не стеснялся прилюдных соитий.
Одна из аколиток затягивает петлю на левом бицепсе Амуна. Волосы ее лона так приятно трутся о ляжку…
«Лучше затяни потуже, сучка, — думает Амун. — Ведь я оседлаю тебя и погоню так, что эти деревяшки у меня за спиной вспыхнут как хворост».
Второй женщины он не видит, но чувствует ее близость. Животные инстинкты Амуна еще никогда не раскрывались так живо.
Амун вздрагивает.
Она порезала его. Не уколола, не оцарапала. Играть никто и не думал — его просто режут. Глубоко и больно. Нож врезается под кожу, в мускулы и идет вниз по предплечью.
Крики Амуна не слышны из-за кляпа. Лишь выпученные глаза и судорожные подергивания ног выдают ужас.
Песнопение становится громче. Dominus…[29] Что там еще?
К ране подносят чаши, собирая в них кровь. Боль пронзает и вторую руку. Dominus Satanas.[30]
Теперь слова звучат четко.
За Амуна принимаются еще две женщины с ножами. Льется кровь. Подставляются чаши. Ветер обдувает кровоточащие раны, сквозь которые утекает жизнь.
Головой не пошевелить, но купец видит, как все новые люди подходят к нему, чтобы припасть к его ранам.
Снова раздается рев.
Зажгли еще костер. Настолько близко, что спиной ощущается жар. Хорошо еще, не так близко, чтобы поджарить Амуна. Купец слегка успокаивается. От страха боль притупилась. Пламя греет.
Рядом возникает еще лицо в маске. Луиза! Амун узнал ее. Зовет глазами. Она его тоже признала, сразу видать. В темных глазах куртизанки сверкают огоньки.
Теплые руки обнимают мошонку. Все будет хорошо. Вслед за болью приходит ублажение. Игра странная, но Амун готов играть — теперь-то, усвоив правила.
Распахнув плащ, Луиза трется о купца. Божественно! Она прикасается к его груди затвердевшими сосками.
Берет его член в руку и начинает поглаживать по всей длине, пока плоть не становится твердой, как сталь.
Амун закрывает газа. Отдается потоку.
Да, он прав. Игра странная, пугает, но все именно так, как обещала Луиза.
Амун в раю.
Луиза ласкает его обеими руками. Ее пальцы скользят по фаллосу, будто смазаны чем-то. Может, даже собственным семенем Амуна — он так возбудился. Сейчас бы прижаться губами к губам Луизы, к ее грудям, а после засадить между ляжек и преподать урок.
У самого Амуна ноги чуть подгибаются. Гнев. Возбуждение. Боль. Страх. Предвкушение… Все смешалось в уме.
Луиза проводит ногтями по всей длине кутаса.
Амун содрогается от блаженства. Дрожит так сильно, что вот-вот спустит семя. Но сдерживается. Не хватало еще утратить власть над собой в присутствии стольких людей. Нет, сначала надо отодрать эту мелкую дрянь, куртизанку, чтобы запомнила на всю жизнь.
Амуну не стоит беспокоиться.
К куртизанке присоединяется вторая девушка. К основанию пульсирующего члена жмется нечто холодное. Гладкое и твердое, словно камень. Что-то звякнуло.
Вторая девушка отходит. Сверкает сталь. Металл звенит о мрамор. Амун так сильно стискивает челюсти, что зубы крошатся.
Луиза роняет отрезанную головку члена в чашу у ног Амуна. Чаша — из красной глины; веками ее и остальные сосуды применяли только во время ритуалов. Жертвоприношений.
Окончание пресс-конференции выходит смазанным. Поначалу Том придерживается сценария, но под конец отказывается позировать для фото.
Пресс-атташе прикрывает его: раздает фотографии Моники Видич и копии письменного обращения к обществу с просьбой помочь (подписанного не только майором Карвальо, отцом погибшей — тоже).
Едва пресса покидает зал, Рокко Бальдони отдает Тому его куртку.
— Пора ехать в церковь Спасения. Майор и Валентина уже там. И профессор Монтесано тоже.
— В церковь Спасения? — не понимает Том. — А что? Что случилось? Нашли еще тело?
— Не совсем так. Расскажу по дороге.
Лодка карабинеров дожидается у причала, изрыгая облачка выхлопных газов. Проходя по S-образному Гранд-каналу, под мостом Академия, по пути к последнему выступу района Дорсодуро, она покачивается и носом взрезает белые шапки волн.
Собор уже закрыт и оцеплен карабинерами. Бальдони показывает удостоверение, и охрана пропускает их с Томом к главному входу.
Том и не думал, что в собор Санта-Мария-делла-Салюте, изображенный на открытке, он попадет таким образом.
Машинально Том осеняет себя крестным знамением. Ему непривычно вновь ощущать запах церкви — смесь аромата от горящих свечей и старого камня. У главного алтаря, меж его гигантских колонн стоят, преклонив колени, Карвальо, Валентина и Монтесано. Со стороны можно подумать, будто они молятся. Если бы не перчатки, полиэтиленовые халаты и бахилы, эти трое запросто сошли бы за добрых католиков.
Эхо от шагов Тома разносится под куполом, словно хлопанье крыльев летучей мыши. С каждым шагом, чувствует Том, он приближается к чему-то страшному — страшнее чего в жизни не видел.
Дорогу заступает эксперт с планшетом. Бальдони показывает значок и ему, проводя Тома дальше, к огороженной территории. Теперь, говорит карабинер, следует надеть спецкостюм.
Одеваясь, Том примечает роскошное барочное убранство, спроектированное венецианским архитектором Бальтазаром Лонгеной. Собор еще прекраснее, чем на фотографиях в Интернете. В центре алтаря — икона Девы Марии, которая в любое другое время наверняка излучает ауру чистой духовности, но только не сейчас.
Облачившись в спецкостюм, Том подходит ближе и видит…
В самом центре освященного камня, на переднем возвышении — человеческий орган. Прибит к мрамору гвоздем из закаленной стали. И этот гвоздь ужасен, как любой из тех, что были вогнаны в тело Христа.
Том крестится и шепчет: «In nomine Patris, et Filli, et Spiritus Sancti»,[31] а все вокруг переговариваются по-итальянски; тоже шепотом, хмуро. Подходит Бальдони.
Есть что-то еще. Пол у основания алтаря вымазан красной краской. Нет, это не краска. Кровь.
Валентина первой замечает Тома. Встает и подходит к нему.
— Спасибо, что приехали. — Она видит, что взгляд Тома прикован к органу. — Монтесано считает, что это человеческая печень. Сейчас прибудет Изабелла Ломбарделли, возьмет образец ткани и в лаборатории сверит их с теми, что мы уже имеем.
У казав на красные полосы у алтаря, Том спрашивает:
— Что это?
— Не знаем. Майор Карвальо хотел у вас спросить.
Том подходит к полосам. На душе очень неспокойно.
Наконец майор замечает Тома, встает и приближается к нему.
— Кровь тут не случайно. Ее не пролили, а оставили намеренно.
Тяжело сглотнув, Том пытается сохранить хладнокровие. Знакомое напряжение. Точно так он чувствовал себя, изгоняя бесов, исповедуя смертников. Точно так он чувствовал себя в ту судьбоносную ночь в Лос-Анджелесе.
Все из-за близости зла.
— Похоже на книгу, — натянутым голосом говорит Том и слегка наклоняется, чтобы разглядеть знаки получше. — Будь мы в Лос-Анджелесе, я бы сказал, что это граффити, бандитская метка или вроде того.
В памяти вновь возникает злополучная ночь: удары руками и ногами, которыми он награждает насильников; лицо девушки, которую не успел спасти от позора… Голову будто сдавили в тисках. Острая боль пронзает сердце. Жарко. Голова кружится. Дышать, надо дышать. Вдох, выдох. Еще… Вот так, медленно, не спеша.
Валентина метнулась было к Тому, но Вито удержал ее за руку.
Теперь Том видит: отметины на полу — вовсе не книга. Это прямоугольник. Прямоугольник, разделенный на три идеально равные части. И по ним течет кровавая река из демонических змей.
Амун Бадави почти истек кровью.
Луиза накладывает еще жгут. Улыбается, глядя, как Амун повисает на веревках. Другой аколит достает кляп, сует купцу в рот отрезанный конец члена и после — снова кляп.
Глотай, или задохнешься.
Ave, Satanas.[32]
Культисты опускают пальцы в чаши с кровью Амуна и размазывают ее по себе, по соседям.
Dominus Satanas.
Начинается безумная оргия. Аколиты спешат совокупиться, пока жертва не умерла.
Никто не остается в стороне. Все участвуют — кроме первосвященника.
Его Дьявольское Святейшество воздерживается.
Ничто не должно отвлекать его от обязанностей, которые надлежит выполнить. Вот он, подняв руки и перекрикивая стоны, призывает послушников:
— Время пришло, братья и сестры. Аколиты, узрите жертвоприношение.
Тела разъединяются. Руки тянутся к плащам и поправляют на лицах маски.
Первосвященник подходит к бледному Амуну.
— Царь царей, бог богов, мы приносим эту жертву во славу тебя. — Он поднимает левую руку, в которой зажат небольшой остроконечный нож. — Одари нас божественной мудростью.
Первосвященник вонзает острие в макушку Амуновой головы.
— Одари нас прозрением. — Колет Амуна в середину лба.
Из ноздрей купца вырывается последний выдох.
— Ниспошли нам голоса, указующие путь. — Погружает клинок в горло Амуна.
Амун почти не чувствует боли. Сознание меркнет.
— Ниспошли любовь и понимание. — Нож входит между ребер и пронзает сердце.
— Ниспошли удачу и укрепи наш дух. — Из пореза в животе вываливаются внутренности.
— Ниспошли самоублажение, обилие утех и плодородие. — Жрец отрезает Амуну остаток члена.
Перевернув нож острием вверх, он вставляет его между ягодиц Амуна.
— И наконец, властитель всех миров, даруй нам спасение, — молит первосвященник. Вонзает нож в плоть жертвы, проводит им от ануса к мошонке и обратно.
Ave, Satanas.
И покидает обезображенную жертву.
Ave, Satanas.
К Амуну подходят двое аколитов с одинаковыми церемониальными ножами.
Ave, Satanas.
Затем отдают инструменты жрецу. Считают раны. Их ровно шесть сотен и шестьдесят шесть. Земля у ног жертвы пропиталась кровью. Тело висит, словно туша на бойне.
— Режьте путы, — приказывает верховный жрец. — И кладите его на алтарь.
Амуна переносят на мраморную плиту в красных прожилках. Это украденная крышка саркофага.
— Подайте мне его инструменты.
Первый служка подносит этрусскую шкатулку, второй — глиняную чашу. Третий — скульпторский нож. Четвертый — небольшой прямоугольный предмет, завернутый в длинный отрез шелка.
Даже самые преданные из послушников морщатся, когда первосвященник приступает к омерзительному обряду — вырезанию печени.
Нож глубоко входит в правую часть брюха, и наружу вырываются газы. Вслед за ними — кишки.
Удалив потроха, жрец достает печень. Обрезает кровеносные сосуды, убирает жир и прочее, что не нужно. Кладет печень в шкатулку.
— Дети мои. Время подношения!
Двум кострам скармливают еще больше дров, чтобы вышел единый огромный жертвенный огонь. В оранжевом свете извивающихся языков пламени видно, как четвертый аколит разворачивает шелковый сверток и достает из него драгоценную серебряную табличку.
Третью из набора «Врат судьбы».
Изображение демона смотрит прямо на верховного жреца.
Тот, поцеловав себе кончики пальцев, медленно проводит ими по рогатому божеству и змеям.
Поднимает драгоценность над головой.
— Узрите истинного бога, Люцифера, запечатленного в своем же драгоценном металле за шесть сотен лет до рождения Христа. Великий Сатана, тебе мы платим дань. Во славу тебя и ради своего спасения приносим мы эту жертву.
Опустив голову, он вытягивает руку с табличкой в сторону тела Амуна Бадави. Четверо аколитов хватают труп за руки и за ноги и швыряют его в костер.
И хотя церковь Спасения совсем недалеко от гостиницы, Том не спешит возвращаться в свой крохотный номер.
Кровавый знак на полу в соборе испускал флюиды зла такой силы, с какой Том сталкивался исключительно во время экзорцизмов. По правде говоря, он даже не был готов к такому удару, наивно полагая, будто, покинув церковь, можно забыть о дьявольщине.
Не тут-то было.
Лишь когда ноги начинают ныть, жажда становится невыносима, а голова почти проясняется, Том решает вернуться к себе в комнатку.
Скинув ботинки, он допивает бутылку теплой воды. Карабинеры одолжили старенький ноутбук и дешевый мобильник, которым Том быстро нашел применение. Выйдя в Интернет, он открывает свой почтовый ящик на американском сервере и роется в адресной книге, пока не находит телефонный номер одного старого друга.
Альфредо Джордано — для друзей Альфи, — рожденного в Нью-Йорке сына итальянских иммигрантов.
Набрав номер и дозвонившись, Том еще долго ждет, пока Альфи позовут к аппарату. Место, где Альфи проводит свои долгие дни и ночи, просто огромно. Его построили более пяти сотен лет назад, и охраняется оно едва ли не крепче любого другого учреждения в мире. А служит Альфи при папском престоле, в библиотеке Ватикана.
— Pronto. Джордани, — говорит Альфи, зажав трубку между плечом и ухом.
— Ты не спишь еще?
Секунду Альфи молчит — вдруг собственный слух обманул его?
— Том?
— Привет, Альфи. Прости, что звоню так поздно. Ты, наверное, собирался на мессу или уже спать?
— Не беда. Рад слышать. — Альфи делает паузу, потом добавляет: — Ты как?
Десять минут уходит на то, чтобы рассказать Альфи о событиях после драки в Лос-Анджелесе. Альфи и Том сдружились на семестровых курсах, еще когда Альфи случалось напиваться в стельку и с похмелья пропускать половину занятий в надежде, что Том выручит.
Два друга успевают попрощаться по нескольку раз, пока Альфи вспоминает былые времена. Наконец оба кладут трубки, и Альфи идет обратно к себе через богато украшенный Сикстинский зал. Просьба Тома необычна, но — по словам самого Альфи — выполнима. У него привилегированный доступ к библиотеке, где хранятся семьдесят пять тысяч рукописей и около двух миллионов книг, не говоря уже о целом музее, посвященном этрусской культуре.
Альфи уверен, что сумеет помочь. Если только — и эта мысль беспокоит его — запрошенные сведения не содержатся в секретных архивах. Там стеллажи протяженностью в пятьдесят две мили, на которых хранится запретная информация, и доступ к ней имеют лишь святейшие.
Бледно-розовый рассвет окрашивает воды лагуны, над которыми в зловещей тишине повисает тонкая кладбищенская дымка.
Верховный жрец прохаживается по священному месту, подбирая обгорелые останки жертвы.
Он спокоен и умиротворен. Службу господину он провел хорошо. Теперь лишь бы никто не проговорился. Покончив с мрачным ритуалом, первосвященник напутствует послушников, как себя вести. Во-первых, у них у всех теперь есть легенда. Если родственники начнут домогаться, мол, где они этой ночью пропадали, аколиты соврут, якобы вместе кутили на празднике, в гостях. Если же возникнут подозрения, они один за другим признают любовные интрижки. У каждого есть алиби, и каждый готов принять малые последствия — всяко лучше, чем оказаться в холодных подвалах палаццо Дукале.
Дьяволопоклонник облачен в простые одежды лодочника — пропитанное кровью ритуальное одеяние замочено в корыте. Первосвященник сам отстирает его, очень тщательно. А пока он внимательно складывает в мешок для картошки косточки жертвы. Считает их, перечисляя по названиям: большеберцовая кость, малоберцовая кость, коленная чашечка… Он знает наперечет каждую кость в человеческом теле, каждый мускул, каждый нерв.
В отдельный мешок жрец собирает покрытые жиром головешки. Оба мешка скидывает на корму лодки; землю, на которой сожгли жертву, после перекопают, чтобы ни следа не осталось.
Над горизонтом взошла еще только половина солнца, а лодка, на которой Амуна Бадави привезли на смерть, увозит купца к его водной могиле.
Для рыбацких и прочих лодок время раннее, однако первосвященник этим не успокоен — он зорко оглядывает водную гладь канала.
Сквозь туман замечает канал Гвидечча на западе и остров Сан-Джорджио-Маджоре на востоке. Значит, пора остановиться. Какое-то время верховный жрец размышляет о знаменитом острове, где во время изгнания из Флоренции нашел прибежище Козимо Медичи; там же похоронили дожа Пьетро Циани; там же обрел дом огромный храм, посвященный ложному богу. Сколько же тел — живых и мертвых — проходило этой самой дорогой, полоской воды!
Поместив в мешки по булыжнику, дьяволопоклонник перевязывает горловины заготовленными отрезами веревки. От удара в борт неожиданно высокой волны лодка раскачивается, и жрец спешит сесть на скамью. Дожидается, пока вода успокоится. Встает и сбрасывает за борт первый мешок. Раздается такой приятный всплеск.
Всплывают пузыри на поверхность. Лодка снова качается. Рябь на темной воде бьет в корму, разворачивая суденышко. Верховный жрец вновь пережидает череду волн, сидя терпеливо. Затем скидывает за борт второй мешок. Отрадно смотреть, как он тонет. Как расходятся круги, как они потом тают и гаснут…
— Buongiorno!
Первосвященник ошарашен. Кто обратился к нему?!
Жрец оглядывается. Никого. Ах нет. Вон там, впереди… Разрумянившийся монашек, ведет лодчонку. Подойдя ближе, начинает грести медленнее.
— Туман-то какой! У вас ничего не случилось? — Святой брат смотрит на воду, будто что-то заметил. — Помощь не требуется?
Дьяволопоклонник не в силах скрыть испуг. Хватается за весла.
— Нет. Non, grazie, — отвечает жрец монаху, молча проклиная себя. Ведь не было же никого вокруг!
Перестав грести, монах позволяет своей лодке приблизиться к лодке незнакомца. Подозрение, повисшее в воздухе, по плотности не уступает туману.
Первосвященник натужно улыбается.
— Вы из монастыря на Сан-Джорджио?
Монах кивает.
— Si. — Борта лодок соприкасаются. — Я выхожу в лагуну каждое утро после заутрени и перед завтраком. — Он смотрит на воду. — Вы ничего не обронили? Я как будто слышал всплеск. Подумал, кто-то тонет…
— Да нет, как видите, я жив-здоров. И даже сух. Вам показалось. — Дьяволопоклонник берется за весла. — Это весла бьются о воду.
Жрец оглядывается на солнце. При таком освещении монах многого заметить не мог.
Улыбнувшись, первосвященник говорит:
— Простите, мне пора. Arrivederci.
Подгребая одним веслом, монашек разворачивает лодку.
— Arrivederci, — прощается он и за два гребка исчезает из виду.
А дьяволопоклонник и не догадывается, что весь обратный путь монашек размышляет, отчего незнакомец солгал ему. Святой брат точно видел два мешка, сброшенные в воду.
В кирасиры, элитную группу спецназа, из которых набирается почетный караул президента, принимают далеко не каждого. Мало того что рекрут обязан иметь военную подготовку, так еще ростом должен быть сто девяносто сантиметров. Для итальянцев задача неслабая. Умберто Кастелли один из немногих, кто успешно прошел отбор.
За двадцать лет службы благодаря своим исключительным качествам он прославился как успешный глава отдела, внедряющего полицейских в банды.
Умберто идет на крайние меры, чтобы утаить свою подлинную личность. Никогда не является на территорию штаб-квартиры карабинеров. Все дела ведет за ее пределами.
Бородатый и одетый словно уличный музыкант, майор встречается с Вито Карвальо в кафе у моста Риальто. Двое полицейских почти ровесники и друг к другу испытывают взаимное уважение. Они близкие друзья.
Заказав двойной эспрессо, здоровенный «уличный музыкант» кладет под столом ногу на ногу.
— Как Мария?
Этот вопрос Вито задает любой, кому не все равно.
— То лучше, то хуже, — отвечает майор Карвальо. — Физически ухудшений нет. Склероз вроде отступил немного, но сама Мария какая-то подавленная.
— Сочувствую.
— Grazie. Скоро у нас праздник, вот она и взбодрится.
— Молодец. Надеюсь, так оно и будет. — Кастелли ждет, пока молодой официант в белом фартуке оставит чашку дымящегося кофе, затем открывает принесенный с собой полиэтиленовый пакет из супермаркета. Достает из него засекреченное досье. — Я бы хотел поговорить об Антонио Паваротти.
Вито осеняет себя крестным знамением.
— У покой Господь его душу. А знаешь, его кузина служит у меня лейтенантом.
— Морасси-то? Ну и как она пережила трагедию?
— Сильная девочка. Борется. — Вито поднимает глаза к небу. — Но в какой-то момент горе захлестнет ее, как вода из прорванной плотины.
Кастелли почесывает бороду.
— Мне вчера ночью прислали полный отчет. Похоже, у нас тут вовсе не авария. Убийство.
— Убийство? — хмурится Вито. — Техники позвонили мне, как только перебрали обломки. Сказали, взорвался газ. На камбузе плитка стояла.
— Так они думали. — Кастелли распечатывает желтый конверт и передает его Вито. — Потом нашлись следы Си-четыре.
По спине Вито будто проводят куском льда.
— Пластид? Как?! Где его заложили?
— Толком не уверены. От лодки не особенно много осталось, однако заминировали, скорее всего, движок. Техники нашли следы пластификатора и клея.
Вито поигрывает чашкой.
— Умно. При детонации пластид превратился в сжатый газ. Тот, кто ставил бомбу, знал, что эта деталь уведет нас в ложном направлении.
— Затея почти удалась, вот только взрыв бытового газа не разорвал бы лодку в щепки. Больно мощно жахнуло.
Перед мысленным взором Вито проносятся образы: Антонио за штурвалом лодки, его родители в момент, когда узнали о гибели сына; Валентина — такая гордая и смелая, что не решается заплакать у шефа на глазах.
— Не могу поверить… Над чем он работал, черт возьми? Мафия? Каморра?
Кастелли качает головой.
— Нет-нет, ничего подобного. По крайней мере, мы такого не ожидали. — Он оглядывается и лишь потом продолжает: — Простенькое задание «под прикрытием». Сбор данных. Ты слышал о коммуне на острове Марио?
Вито нерешительно покачивает головой.
— Она в собственности миллиардера Марио Фабианелли.
Вито что-то припоминает.
— Мальчишка, интернет-гений. Сделал состояние и сам же махнул на него рукой?
— Именно.
— И остров назван в его честь?
— Верно. Здорово, наверное, быть таким богатым, что можно позволить купить себе остров. Ну да ладно. Он, должно быть, объелся коксом, потому что несколько лет назад превратил остров в зону свободной любви и назвал ее Небеса. Правда, пишется это не совсем обычно — в буквенно-цифровой манере. Все «е» заменяются тройками.
Вито в замешательстве морщит лоб.
— Н3б3са, — подсказывает Кастелли. — На память группа «U2»[33] приходит. Видно, новый бренд создается. У коммуны даже сайт есть, через который эти наркоши продают свои поделки, картины, стихи.
Вито промокает губы салфеткой.
— Значит, вот где работал Антонио? Копал под хиппи, вызнавая, чем они долбятся на Острове фантазий[34] Марио?
Кастелли кивает.
— Поступила наводка, якобы через остров проходят крупные партии наркоты. И не просто гашиша, а до фига экстези и, может даже, кокса и героина. У хозяина острова репутация дурная, так что мы решили: проверить стоит. Я специально попросил дать мне Антонио. Он так здорово поработал «под прикрытием» в больнице. Какой парень был!
— Да, замечательный… — Вито сокрушенно опускает голову. — Он нашел что-нибудь?
— Нет. По крайней мере, доложить не успел.
Оба на минуту умолкают. И Кастелли, и Карвальо сейчас думают о Валентине. Смерть близких переживают долго, но убийство — всю жизнь.
— Лучше мне пойти и самому все рассказать Валентине, — говорит Вито, вставая из-за стола.
Кастелли не отвечает, только похлопывает ободряюще друга по руке, когда тот проходит мимо.
Остаток дня брата Томмазо Фрасколи мучают мысли о незнакомце, который что-то топил в водах канала.
И во время занятий разум постоянно отвлекается от Писания.
Что еще больше тревожит — это откуда приплыл незнакомец. Томмазо направлялся на юг, а загадочный лодочник пришел из тумана со стороны севера. Однако если грести на север, то найдешь один-два острова. Необитаемых.
Но что, если незнакомец — призрак, демон, посланный искусить его?
Нет, одергивает себя брат Томмазо. Аббат поучал, что воображение следует сдерживать, избегать эгоистичных мыслей.
Незаконнорожденный сын куртизанки, Томмазо о своей семье знает только со слов аббата. Якобы его и сестренку сразу после рождения отдали в монастыри. Правда, сестра сбежала еще будучи послушницей. Имени отца Томмазо не знает, а мать, Кармела Франческа Фрасколи, аббату ничего не говорила. Лишь отдала вместе с сыном те немногие динарии и сольдо, что имела при себе, и еще записку и маленькую деревянную шкатулку. Последнее просила передать сыну, когда тот достигнет совершеннолетия, и пока Томмазо хранит оба предмета у себя под кроватью. Ни письма, ни шкатулки он не открывал.
Так он справляется с тем, что ни отца, ни матери у него нет. Обманывает себя, чтобы не было больно. А родительским воспитанием, в каком он нуждался, Господь обеспечил.
Однако с недавних пор появились сомнения.
И порой, когда они особенно сильны, спасает не молитва, а гребля. Томмазо садится в лодку и гребет изо всех сил, пока легкие не начинают болеть. Лодка его летит, словно пущенный по темной воде плоский камень.
Томмазо один у себя в келье. Время вечерней молитвы, и сердце святого брата колотится, будто он только что отложил весла. И тому есть причина — день сегодня особый.
День рождения Томмазо. Двадцать первый по счету.
Пришла пора заглянуть в глаза своим демонам.
Томмазо распускает туго затянутый шпагат на узелке и, сломав печать, открывает шкатулку матери. Невероятно…
С венецианской лагуны, родившейся в последний ледниковый период, дует холодный утренний ветер. Вито Карвальо стоит у станции гондольеров в тени палаццо Дукале и смотрит на бескрайние серые волны. Думает о том, что сказал Умберто Кастелли.
Убили. Антонио Паваротти погиб не случайно.
В памяти возникает лицо юного офицера. Румяное, симпатичное, мальчишеское, с вечной улыбочкой. Внимательные глаза. Такие парни нравятся девушкам.
Какая потеря. Какая ужасная, несправедливая потеря.
Докурив вторую за день сигарету, Вито направляется к штаб-квартире. Идет медленно; хочет хорошенько подумать, а для этого нужен свежий воздух и время. Рабочий стол и так завален материалами по делу о трех убийствах: Моники Видич и двоих других, чьи трупы подняты со дна лагуны. Теперь добавится еще материала — по делу Антонио. Вито утешает себя: у него есть крохотная зацепка. Пусть информация скудная, но дурная слава острова Марио — уже кое-что. Из-за наркотиков нередко убивают.
Есть еще повод тревожиться: личный состав и так невелик, и те, кто в наличии у Вито, сильно устали. Ладно еще Кастелли обязался выделить двух вторых лейтенантов. Правда, до встречи с ними Вито предстоит дело, которое потребует немалого мужества.
Десять утра. В кабинет к Вито влетает Валентина Морасси. В тонкой ручке у нее бумажный стаканчик кофе.
— Buongiorno, майор. Ваше утреннее лекарство.
— Grazie. — Шеф принимает стаканчик и ждет, пока Валентина присядет. Бойкая девочка. Да, маскирует косметикой припухлость век, но держится так, что не восхититься нельзя. — Как там наш бывший священник? Не нашел ничего после визита в церковь Спасения?
Сняв со своего стаканчика крышку, Валентина дует на кофе.
— Нет, но я собиралась связаться с ним сразу, как принесу вам кофе.
— Давай свяжись — и пусть приезжает. Надо переговорить. Вчера, когда наш священник смотрел на эти кровавые отметки, то по его лицу я сразу понял: он что-то знает о них.
Так бы и болтать дальше по делу, обсудить коммуну хиппи на острове Марио — лишь бы не сообщать Валентине страшную новость. Опустив взгляд на свои руки, Вито замечает между пальцев пятна от никотина. Давно их не было. Стерев желтизну, Вито поднимает глаза и видит, что Валентина выжидающе смотрит на него. Пора. Тянуть больше нельзя.
— Вчера я говорил с Кастелли. Группа, которая расследовала взрыв на лодке Антонио, считает, что взорвался вовсе не газ… — Вито смотрит на Валентину, однако на лице девушки ни следа потрясения. Только выжидающий, вопросительный взгляд настоящего профессионала. — Эксперты нашли следы пластиковой взрывчатки.
Валентина делает медленный вдох. Плечи ее мелко дрожат.
— Полагаю, ты знаешь, что перед смертью Антонио работал «под прикрытием» на острове Марио? Владелец острова — чокнутый интернет-миллиардер.
Валентина кивает.
— И что теперь?
— Scusi? — переспрашивает Вито, слегка опешив.
— Кто и как будет вести расследование?
— Я. Майор Кастелли обещал двух человек в помощь…
Валентина перебивает его:
— Я возьму это дело. — Ее глаза горят. — Я должна вести его.
Карвальо уже хочет отказать.
— У тебя и так полно работы. Убийство Видич, два трупа со дна лагуны и еще эта печень в соборе…
Лейтенант с вызовом смотрит начальнику в глаза.
— Все это связано, майор. Я чувствую.
Шеф и подчиненная глядят друг на друга, обмениваясь словами, которых не произносят вслух. Вместе они сейчас на одной волне интуитивного понимания. Вещественного доказательства, что связь между гибелью Антонио и тремя убийствами существует, нет. Тем не менее оба дела неким образом связаны.
— Я запросил разрешение на обыск. Думаю, надо проверить «сослуживцев» Антонио и этого «нанимателя».
— Миллиардера?
— Si. — Особой радости в голосе Вито не слышно. — Мы офицеры полиции и в совпадения не верим. Впрочем, увязать элементы двух дел и вывести из них суть будет непросто.
— Я готова, — отвечает Валентина ожесточившимся голосом. — Абсолютно готова к этой трудной задаче, потому что в итоге мы найдем убийцу Антонио.
— Bene. Если почувствуешь, что работа стала в тягость — сразу скажи. — Вито по-отечески грозит Валентине пальцем. — Я серьезно. Мне на фиг не надо, чтобы работа тебя укатала, а жизнь стала еще хуже, чем сейчас.
— Не станет. Поверьте, хуже, чем сейчас, быть не может.
На постройку моста Риальто ушло целых три года, и иногда кажется, что пересечь его времени требуется не меньше. Сегодня именно такой день.
Венеция — торговые врата для всего мира, и Танине Перотта кажется, будто знаменитый мост заполнен одновременно представителями всех народностей. Лавочница, она работает на южной стороне моста, в магазине Гатуссо, одном из старейших и самых уважаемых домов для продажи предметов искусства и старины. Дело процветает. Каждый день Танина продает картины и редкие вещицы за цены, которые поражают ее саму. Работа тяжелая, и девушка торопится поскорее оказаться на той стороне, с Эрманно, любимым.
Наконец Лауро, хозяин, вешает на дверь табличку «Закрыто» и задергивает занавеску.
— Finito. Иди! Иди! Ты весь день пялилась в окно витрины, словно ожидала в гости самого дожа. У меня и правда столь тяжко работать?
Танина хватает с крючка за ширмой плащ.
— Синьор, вы ведь знаете: работать здесь мне в радость. Разве что сегодня надо встретиться с другом, но сначала — выполнить поручение.
— С другом? — Хозяин покровительственно смотрит на девушку. — Он, случайно, не из семьи жидов Бухбиндеров?
Луноликая Танина заливается румянцем и убирает за ухо выбившийся песочного цвета локон.
— Да, это он. Мы с Эрманно уже почти два года вместе.
Гатуссо неодобрительно цыкает зубом.
— Он хороший! — возражает Танина.
— Его шельмец папаша догадался дать сыну христианское имя. Больше ничего хорошего в твоем Эрманно нет.
— Синьор!
— Танина, ты не хуже меня знаешь: будь твои папенька и маменька живы, они отвадили бы тебя от него.
Прижав к губам ладони, Танина с вызовом смотрит на хозяина.
— У вы, — говорит девушка, — они на том свете. А я уже довольно взрослая и кое в чем могу разобраться сама.
Хозяин и работница смотрят друг на друга. Воздух меж ними постепенно накаляется. Именно благодаря Лауро Гатуссо Танина стала независимой; если бы не он, девушка осталась бы безработной, бездомной и, наверное, даже «безлюбовной». Не встретила бы Эрманно, который доставлял хозяину вещи, прикупленные у старой еврейской семьи, живущей в гетто.
— Прости, — говорит наконец Гатуссо. — Все оттого, что отец мальчишки грубиян неотесанный и жулик. Мошенник. Плут величины вселенской! Старик Тадук продает вещи сомнительного происхождения, а род его — strazzaria, поганые торговцы тряпками.
Танина улыбается, проходя мимо хозяина к двери. Торговля меж двух купцов шла четыре года, и сделки все обыкновенно заключались дружески… За исключением последней.
— И вы меня простите. Вашу доброту, совет и покровительство я ценю и уважаю. Просто…
Гатуссо взмахом руки под кружевной манжетой велит ей уходить.
— Знаю, знаю, просто между вами любовь. Любовь! Любовь! Любовь! — Он с улыбкой выталкивает помощницу за дверь. — Иди уж, Танина. Будь осторожна, и пусть только жиденок посмеет не проводить тебя до дома вовремя!
Подобрав юбки, Танина спешит прочь. Уже темнеет и стало холодать. Живописцы собрали мольберты и ушли с берегов канала. Разошлись по домам почти все уличные торговцы. Танина пересекает мост и задними улочками идет к условленному месту: сначала на восток, затем на север, а после — обратно на северо-запад, удаляясь от места, где Гранд-канал изгибается петлей, в сторону самого северного из островов.
О еврейском гетто — первом в Европе — Танина знала всю жизнь. Католики разве что не прокляли его, сделав козлом отпущения. Все еврейское: и торговля, и права, и положение в обществе, и свобода ходить по городу — все ограничено стенами. Однако, за редкими исключениями, стража согласна взять мзду и притвориться слепой, оставить без внимания жизнь особенно щедрых евреев.
Войдя в пределы гетто, Танина поражается тому, сколь бурно тут кипит жизнь. Место — будто котел на огне: улицы запружены торговцами и ростовщиками. На подступах к складам течет бесконечный поток в два направления, туда и обратно: меха, ткани, ковры… Портные, ювелиры, цирюльники — все за работой, хотя час уже поздний. Танину чуть не сбивают с ног два водоноса; наполнив кувшины из личного колодца хозяина, те спешат по делам. Девушка любит бывать в гетто: здесь много жизни, есть и опасности; Танине нравится чувствовать, будто она нарушает запреты. Она останавливается у дверей маленькой лавки рядом с мастерской гробовщика, чтобы купить немного снеди: чеснока, лука, кусочки цыпленка и хлеб.
Дом родителей Эрманно в Гетто-Нуово состоит из нескольких маленьких комнат в переполненном пятиэтажном здании, расположенном в тени и удушливом чаду от близлежащей медеплавильной фабрики. Из верности семье Эрманно отказался от хорошей работы в другой части города, Гетто-Веккьо.
Когда Танина приходит, Эрманно, как всегда, занимается.
Великолепные тексты и рисунки из Египта, Константинополя, старой Италии, Германии и Франции разложены на просевшей кровати и пыльном полу, где и сидит юноша. В его книгах подробно описаны сокровища всех великих эпох и царств мира.
— Bonsoir, mon chéri! — радостно говорит он и тут же добавляет на сносном английском: — Добрый вечер, моя дорогая.
Встав на ноги, он принимает у возлюбленной покупки и заканчивает приветствие на немецком:
— Guten Abend, mein Liebling. — И целует девушку в губы.
Танина отрывается от его губ, чтобы перевести дыхание. Блестящими глазами она присматривается к Эрманно. Любимый кажется ей прекраснее прежнего. Смуглый, стройный, ладные крепкие мускулы; а глаза… Глядя в них, нельзя не улыбнуться. Сердце Танины тает.
Расстегнув застежки плотного шерстяного плаща, она спрашивает:
— Мне сейчас приготовить ужин или попозже?
Взявшись за воротник ее блузки и снова одарив любимую обжигающим взглядом, Эрманно расстегивает первую пуговичку.
— Позже. Много позже.
Убийца Моники Видич знает, кто они такие.
Знает, как если бы эти люди прибыли под флагами карабинеров.
Глупость их поразительна.
Он смеется. Неужели они думали застать его врасплох, прислав передовую группу на цивильных лодках?
Не на того напали!
Он видит на мониторах, как пришельцы выбираются на берег, идут на подгибающихся ногах, словно туристы после первой поездки на гондоле. Глупцы.
Далеко отсюда мощные камеры выцепляют бело-синие корпуса карабинерских лодок. Их как будто не видно. Смешно прямо; при современном уровне технологий ничто не может остаться невидимым.
Все еще посмеиваясь, убийца неспешно проходит из лодочного сарая в основную часть дома — переговорить с двумя новыми членами коммуны. А после перебирается в гостиную, чтобы «сюрприз» застал его вместе с остальными.
Над входом в особняк звенят старые медные колокольчики.
И вдруг начинается хаос.
На лицах старших охранников — паника. В дом врывается лысый мужчина, лицо которого, похоже, постоянно остается серьезным; некто Карвальо, майор Карвальо. Высоко подняв ордер на обыск, он, словно инспектор Клузо,[35] ведет за собой целую армию офицеров в штатском. Люди вооружены пакетами для сбора вещественных доказательств, на лицах застыли серьезные мины. Убийца Моники прямо заждался. Словами не выразить, как он рад их видеть. Как забавен ему этот спектакль.
Дорогу загораживает толстолицый здоровяк с округлыми плечами.
— Я господин Анчелотти, адвокат Марио и поверенный коммуны. Позвольте ваш ордер, — протягивает он ухоженную руку.
Карвальо резко кладет бумагу ему на ладонь.
— Он составлен по форме, будьте уверены.
Дино Анчелотти нацепляет на темные глаза толстые очки в черной роговой оправе.
— Пусть ваши люди остановятся и не делают ничего, пока я не удостоверюсь в законности вашего ордера. — Впившись в бумагу внимательным взглядом, он отходит в сторону. — Можете не сомневаться: если я найду даже грамматическую ошибку, мы вас засудим.
Взгляды подчиненных устремляются на Карвальо. Верный себе, шеф выбирает осторожность.
— Подождите! — велит майор своим людям.
Члены группы моментально замирают, будто морские фигуры в детской игре.
— Пусть адвокат проверит ордер. Времени у нас вагон.
И пока карабинеры дожидаются команды, к ним по мраморному полу скользящей походкой подходит женщина: синие джинсовые шорты, лифчик от бикини, а в руке цифровая фотокамера. Жужжит зуммер, щелкает затвор, сверкает вспышка.
— Прикольно! Свиньи в палаццо! Скорее бы выложить это онлайн. — Говорит она по-английски с американским акцентом. Подойдя к Валентине, произносит: — Офигеть! Да ты ж, маму твою, красотка! Физия кисловата, но, Господи Иисусе, скулы перворазрядные. В порнушке не снималась, милая?
Валентина, поборов ярость, предупреждает:
— Не смей меня фотографировать!
Дамочка вызывающе скалится. Она вся покрыта татуировками; татушки есть даже на лице, и Валентина не может оторваться — все смотрит на них.
— Ну на, на, сфоткай и ты меня. Тебе же хочется, — издевается татуированная фотолюбительница.
Возвращается Анчелотти, не давая сцене перерасти в скандал. Протянув Карвальо ордер, адвокат говорит:
— Все в норме. Наслаждайтесь, но смотрите, чтобы ваши детишки не сломали тут ничего. В доме очень много редких предметов искусств.
Майор кивает своим людям, и те принимаются за работу.
Стоя на верхней ступеньке лестницы, Марио Фабианелли наблюдает за происходящим.
Он усвоил, что жизнь миллиардера протекает без суеты. Иногда можно расслабиться и позволить себе небольшие потери. Полиция найдет в доме немного травки и еще не особо тяжелые наркотики по мелочи. Однако выяснить, кому они принадлежат, — это совсем другая головная боль, и пусть карабинеры ею помучаются.
Спустившись в гостиную, Марио протягивает руку майору, вид у которого довольно решительный.
— Здрасьте. Я Марио. — Он делает небольшую паузу чтобы майор понял: перед ним человек, обладающий неисчислимым богатством и безмерной властью. — Думаю, вы захотите поболтать в более спокойном месте? Уверен, у вас ко мне будут вопросы. Сейчас я велю кому-нибудь организовать для нас напитки.
Тут же к хозяину прилепляется адвокат Анчелотти.
— Марио, ты вовсе не обязан ничего говорить. Полиция потратит время и уйдет.
Улыбнувшись, миллиардер отвечает:
— Я хочу поговорить, Дино. Знаешь, мне скучно, а так, может, удастся развлечься. К тому же если карабинерам нужна помощь, я не премину ее оказать.
Карвальо смотрит на Марио. Во взгляде майора ни зависти, ни злобы. Только профессиональная сосредоточенность.
— Мне черный кофе, — просит карабинер.
При неверном желто-оранжевом пламени свечи Томмазо Фрасколи, обуздав свои чувства, читает письмо, которое мать оставила ему больше двадцати лет назад.
Монастырское обучение многое преподало, и уже по сорту бумаги, чернил, по типу кончика пера и даже по почерку юный монах многое узнает об авторе послания.
Бумага не из дешевых. Это кремовый пергамент, на котором составляют документы вроде тех, что лежат, перевязанные красной шелковой лентой, на большом столе у аббата.
Вторая деталь, поразившая Томмазо, — почерк. Он размашистый, резкий и местами витиеватый; над и под воображаемой — и строго соблюденной — разделительной чертой красуются изящные петли. Стилистически шрифт определить трудно. Конкретно литеры «b», «d», «h» и «l» выведены очень изящно и напоминают курсивную бастарду,[36] изобретенную в шестнадцатом веке. Впрочем, кое-где манерность письма наводит на мысль о злоупотреблении канчеллареской.[37]
Томмазо понимает, что формой письма он увлекся гораздо больше, чем содержанием. Приходится смирить любопытство и отложить изучение натуры автора.
Наклонив пергамент ближе к свечке, Томмазо разглядывает черные, как почва, чернильные линии, силу нажима тонкого, но гибкого и крепкого кончика пера. Рука автора — определенно рука человека образованного. Писала не обыкновенная портовая шлюха. Должно быть, мать Томмазо из воспитанных куртизанок, которые, по слухам, музицируют подобно ангелам и рисуют не хуже Каналетто. Впрочем, он дурачит себя, не иначе. Желает думать о матери исключительно лучшее.
Разгладив пергамент на маленьком столике, где лежит Библия и стоит свеча, монах приступает к чтению:
Мой дорогой сын!
Я просила добрых монахов окрестить тебя Томмазо. Это не имя твоего отца, оно из моих грез. Так я всегда мечтала назвать сына.
Сейчас, когда я пишу письмо, тебе всего два месяца от роду. К тому времени, как ты начнешь ползать — не говоря уже о том, когда ты произнесешь первое слово, — меня не будет в живых. Но если бы я не заразилась болезнью, которая, как говорят врачи, убьет меня столь же верно, сколь и чума — многих других, то я ни за что бы тебя не оставила.
На губах твоих еще не обсохло мое молоко, а лобик все еще хранит тепло моих поцелуев, когда я передаю тебя на руки святым братьям. Верь мне, это хорошие люди. Моя любовь навсегда пребудет с тобой.
Уверена, разлука причинит тебе боль. Однако так я хотя бы знаю: ты в надежных руках. Оставь я тебя при себе и дожидайся, пока смерть настигнет меня, то что бы тогда случилось с тобой?
Когда-нибудь, Томмазо, ты поймешь, почему тебя и твою сестру передали под опеку Господа нашего. С этим письмом оставляю тебе деревянную шкатулку, а в ней — нечто, что ты должен беречь не только жизнью, но и душой. Важность содержимого чересчур велика, и в письме ее не выразить. Храни его неусыпно.
Твоя сестра на год тебя старше. Ее я передала под опеку монахинь, и с ней — такая же шкатулка.
Дитя мое, я разделила вас двоих не без причины. Пусть вам и больно, однако будет лучше (для тебя, сестры и для всех), если ты не станешь искать сестру.
Долг, возложенный на вас, легче выполнить, если останетесь порознь.
Дабы вам обрести любовь в жизни, счастье и спасение, не встречайтесь.
Томмазо, я люблю тебя всем сердцем. Прошу, прости и, став мужчиной, постарайся понять, что выбора у меня не было.
Дорогой мой, умирая, я буду молиться о вас с сестренкой. Сил мне придает мысль о том, как вы обретете все, чего я желаю для вас. Позже, благодаря милости Божьей, мы вновь пребудем вместе.
С вечной любовью,
Внутри у Томмазо все переворачивается.
Он вот-вот расплачется. Прощальные слова: «С вечной любовью, мама» — разрывают сердце. Томмазо чувствует, что сейчас обратится в камень и рассыплется в пыль.
Каково это — узнать свою маму? Почувствовать ее любовь?
Перечитав письмо, Томмазо прижимает его к сердцу и слепо смотрит на стену кельи. Какой она была, его мать? И что за хворь убила ее? Ужасный сифилис? Проклятая французская болезнь? Пранец?
Мысли монаха обращаются к сестре. Клала ли мать их рядом с собой? Смотрели ли они друг другу в глаза? Жива ли сестра по сей день?
И только передумав еще сотню мыслей, Томмазо обращает взгляд на шкатулку, которая стоит на полу у скромного ложа. Монах подбирает ее. Достает изнутри небольшой сверток.
Нечто завернуто в большой шелковый платок и на вид, похоже, из серебра. Наследство? Щедрый дар куртизанке от богатого любовника?
На предмете надписи, которых Томмазо не понимает. Похоже, египетские иероглифы.
Монах переворачивает табличку.
С гладкой поверхности на него смотрит лицо жреца, древнего прорицателя в коническом головном уборе на манер того, что носят епископы. Жрец молод, высок и строен, в чем-то похож на самого Томмазо. Святой брат чувствует, как на затылке у него шевелятся волосы.
Внизу ударяют в гонг. Пора ужинать. Сейчас мимо кельи Томмазо пойдут другие монахи — станут заглядывать и звать с собой.
Томмазо наскоро заворачивает наследство в платок, кладет в шкатулку и прячет под кроватью. Затем быстрым шагом идет на ужин, думая на ходу: ведь жизнь навсегда изменилась!
Том Шэман на территорию коммуны приходит последним. Идет вслед за двумя офицерами в форме и исчезает в западном крыле дома. Перед высадкой на остров Вито четко проинструктировал Тома:
— Держитесь тише воды, ниже травы. А еще лучше — ниже самой земли.
Особняк Тому не нравится. Едва переступив порог, бывший священник моментально ощутил тяжелую атмосферу. Просторные холодные комнаты кажутся абсолютно чужими, однако Том, переходя из одной в другую, точно знает, что его ждет. И чем дальше он углубляется в дом, тем сильнее работает чутье.
Том проходит спальни на первом этаже; гостиные, в которых собираются члены коммуны; подсобку, где уборщики хранят свои принадлежности. Офицеры полиции простукивают настенные и потолочные панели. Том минует целые акры обшивки из превосходного дуба и шагает дальше — по гладкому старинному мрамору, добытому, наверное, не из одного карьера.
Открыв дверь, Том входит в темную комнату без окон. Тепло и пахнет знакомо. До боли знакомо.
Свечи. Свечи и кое-что еще. Том находит выключатель. Вот!
Свет еще толком не выцепил фестоны черного воска на высоких дубовых плинтусах, а Том уже обо всем догадался.
Месса. Здесь отслужили мессу. Не христианскую.
Воздух в комнате ядовит. Пропитан пороком. Скверной. Сексом. И кажется, кровью. Здесь отслужили черную мессу.
Нервы Тома как будто бы оголились.
На полу есть метки. Царапины. Есть стол под алтарь для человеческих жертв. Том увидел достаточно. Он возвращается к выключателю.
— Сатанисты, — произносит за спиной женский голос, и Том вздрагивает.
Вихрем разворачивается.
Женщина смотрит на него, насмешливо приподняв бровь.
— Мы впускаем их в эту комнату и даем проводить обряды. Бывший священник вроде вас должен знать о сатанистах достаточно хорошо.
У Тома чувство, будто макушку стягивает невидимой нитью чья-то рука. Том словно вернулся в церковь Спасения, вновь оказался на четвереньках у кровавого символа близ алтаря.
В лицо ударяет свет вспышки.
Сердце бешено колотится. Ладони вспотели.
Глаза не видят, но в ослепительной белизне перед мысленным взором мелькают образы изувеченной Моники Видич.
Том пытается дышать глубоко и спокойно.
— Я пришел сюда с карабинерами. — Он машет рукой в сторону основной части особняка.
— Я так и поняла, — говорит фотограф. — Меня зовут Мера Тэль. Любовница Марио. Я значусь личным его секретарем, но на деле босс меня только трахает.
В глазах проясняется, и Том замечает протянутую татуированную руку. Жмет ее и одновременно разглядывает целый парад персонажей, нанесенных под кожу иглой и чернилами.
Женщина похотливо ухмыляется. Ей льстит, что она сумела застать Тома врасплох, сфотографировать. А еще — удивить своей внешностью.
— Простите, мне надо к своим, — говорит Том и пытается протиснуться мимо женщины.
Но Мера Тэль пройти не дает.
Ее лицо выражает проказливость, сексуальную жажду. Глаза так и манят, губы красны и блестят, покрытые гелем.
— Я знаю, кто ты, отец Том, — говорит Мера игриво. — Знаю, каков ты и чего хочешь.
Том пристально смотрит на нее и, кажется, узнает. Где-то он видел эту Меру Тэль. У нее татуировка в виде слезинки в уголке левого глаза. А левый глаз, как известно, дурной.
И отметку Том узнает.
Он видел такую за пять тысяч миль отсюда, в прошлой жизни.
Ни еврей Эрманно, ни католичка Танина в Бога не верят, однако оба молятся, как бы их никто не заметил, пока юноша провожает любимую до дома возле моста Риальто. Венеция — самый вольный город Европы, но евреи здесь по-прежнему несвободны. И если какой-нибудь юноша-иудей наивен настолько, что смеет по зову сердца покинуть пределы гетто, его ожидают штраф, заключение или побои.
Уже давно за полночь, и в небе впервые за несколько недель показались звезды. Любовники жмутся друг к другу; на лица их надвинуты капюшоны, руки сплелись, а тела греются от близости одного к другому.
Вот они подошли к дому Танины, и Эрманно хочет в чем-то признаться.
— У меня есть друг Эфран, посредник. Для турецких купцов он улаживает портовые дела. Его род подобным уже давно занимается, а еще торгует верблюжьей и козлиной шерстью.
Танина хмурится.
— Знаю, — спешит оправдаться Эрманно, — ты слишком прекрасна, чтобы носить столь грубые вещи, однако сказать я хочу не о том.
— О чем же?
— Мой друг знает многих куртизанок.
Танина снова хмурится.
— Еврейских?
Эрманно смеется над любимой.
— Ну разумеется, еврейских. Есть много евреек-куртизанок, способных осчастливить католиков и их необрезанные члены. Ты и сама должна бы знать.
Покачав головой, Танина опускает взгляд себе под ноги.
— Я об этом стараюсь не думать. Мать моя была куртизанкой, и в монастыре, где меня воспитывали, содержалось много других девочек, дочерей блудниц. Но лишь католичек. По крайней мере, так я считала.
Эрманно выпускает ее руку.
— Танина, ты была тогда маленькая и полна религиозных предрассудков. Кто-то из тех девочек, несомненно, принадлежал к нашему роду. Впрочем, не важно. Я не о том.
Танина оборачивается к любимому, а на ее ярком, будто луна, лице — игривое и проказливое выражение.
— Тогда, милостивый государь, не тяните более. О чем хотите мне сказать?
И юноша выпаливает:
— Гатуссо содержит куртизанок. У него их много. Эфран сам видел его с ними.
Танина лишается дара речи.
Своего нанимателя и его жену, Бенедетту, она знает уже лет десять. Они приютили сбежавшую из монастыря девчонку, дали ей кров и работу. Именно Бенедетта убедила Танину заняться живописью, а Гатуссо присматривал, чтобы девушка получала достаточно денег, всегда одевалась и кушала надлежащим образом.
— Не верю, — отвечает Танина, печально мотая головой.
— Я не лгу.
Кровь закипает в жилах Танины.
— Я ведь даже не знаю этого твоего Эфрана. Так с чего мне верить? И как он узнал моего хозяина?
— Эфран общается с одной из куртизанок Гатуссо. Она и сказала.
Танина останавливается.
— С одной из? — Ее лицо искажается гневом. — Ты говоришь «с одной из», как будто у Гатуссо куртизанок… целый легион!
Внезапная догадка поражает Танину. Фрагменты прошлых событий сливаются. Девушка и не думала о них, но теперь… В кладовой она как-то раз нашла дешевую маску и запятнанное женское исподнее в куче мусора. Выброшенный пузырек духов, которые пахли совсем не так, как духи синьоры Гатуссо…
Эрманно вновь берет Танину за руку.
— Прости, любовь моя. Я вовсе не хотел тебя огорчить, просто подумал: ты должна знать. На случай, если хозяин скажет тебе нечто такое… или предложит.
— Что за глупость! — Она высвобождает руку.
Остаток пути до самого дома любовники идут молча.
Новости Эрманно испортили вечер, и когда влюбленные целуются на прощание, то в поцелуе страсти нет.
Перед тем как войти в дом, Танина освобождает волосы из-под ворота плаща и оборачивается.
— Эрманно, — просит девушка, — не говори больше о синьоре Гатуссо. Он человек хороший, и подобную чепуху про него я слышать не желаю.
Кивнув, Эрманно разворачивается в обратную сторону.
А ведь, по слухам, никакой Лауро Гатуссо не хороший.
Вито Карвальо сидит напротив миллиардера в старинном кресле, которое стоит больше, чем годовое жалованье майора. Вито приглядывается к богачу и совсем не понимает, кого перед собой видит. Марио Фабианелли вовсе не кажется обрюзгшим наркоманом, не выдает агрессии. Напротив, его хоть сейчас на обложку журнала «Мэнс хэлс». Такой он модельный и обаятельный.
Хозяин и карабинер пьют эспрессо, запивая кофе ледяной водой, возле большого окна с видом на задний двор. А цепной пес, адвокат Дино Анчелотти, вертится у ног хозяина, так и норовя гавкнуть, встрять в разговор.
Беседа проходит по принципу вопрос — ответ в обе стороны: цель создания коммуны, цель визита полиции… «Небеса» — или «Н3б3са», как говорит Марио, это культурное затворничество. Дворцового типа к тому же. Особняк полон дорогих скульптур, картин, а декор близок к гостиничным стандартам; тянет на четыре звезды самое меньшее. Недурно хиппи устроились.
— У меня живут совершенно бесплатно, — говорит Марио. — Единственное условие пребывания здесь — творчество. Каждый рисует, пишет, сочиняет музыку.
— Зачем? — спрашивает Вито.
— Когда-то Венеция служила примером всему миру в поисках прекрасного и удовольствий. Хочу, чтобы она вернулась к прежней роли.
К идеализму Марио не придерешься. Тем более Вито, покинув убойный отдел в Милане, сам убедил себя в необходимости отхода от дел. Отставив чашку с напитком, он достает из кармана снимок.
— Вы узнаете этого человека?
Марио берет фотографию и всматривается в нее, прекрасно понимая, что за малейшей его реакцией следят.
— Нет, не узнаю, — отвечает миллиардер. — Полагаю, он мертв? Обычно если полицейский показывает снимок человека, то этот человек либо мертв, либо пропал.
Вито убирает фотографию обратно в карман пиджака.
— Этот — мертв. Звали его Антонио Паваротти, как певца. Он погиб в лагуне. Неподалеку отсюда.
— Мне очень жаль, — сочувственно произносит Марио. — Чем же могу помочь я?
— Его лодка взорвалась. Мы нашли следы пластиковой взрывчатки, прикрепленной к двигателю. Вы знаете, что Антонио работал на вас?
— Нет, — удивляется Марио. — А кем?
— Охранником. Он как раз ехал сюда, чтобы заступить на смену, когда его убили.
Анчелотти подается вперед в своем кресле.
— Мой наниматель понятия не имеет, кто его охранники. Безопасность острова обеспечивает сторонняя фирма, работу которой, в свою очередь, обеспечиваю я. У Марио есть дела поважнее, чем наем работников.
Вито улыбается.
— Не сомневаюсь. — Переводит взгляд на миллиардера. — А зачем, собственно, вам охрана? Опасаетесь за жизнь? Или за членов коммуны?
— И то и то. У меня есть веские основания бояться похищения. — Марио прикасается к уху. — Не хотелось бы, чтобы части моего тела по очереди присылали Дино, а он бы выплачивал потом несколько миллионов долларов в обмен на то, что от меня останется. И я считаю своим долгом оградить от той же беды моих гостей.
— Понимаю, — говорит майор, собираясь на выход. — Благодарю за рассказ и за кофе. — Обращается к адвокату: — Прямо сейчас я бы хотел переговорить с шефом охраны, если это возможно.
Анчелотти кивает, а хозяин и карабинер пожимают друг другу руки.
В коридоре, по пути к выходу, они застают Тома Шэмана с Мерой Тэль. Татуированная девушка останавливает хозяина дома и адвоката.
— Дино, это Том Шэман. Тот самый секси-отче, о котором писали в газетах.
На лицах Марио и Дино заметно смущение.
— Мистер Шэман, — добавляет Мера, — пришел с карабинерами. Однако он не с ними, если понимаете, о чем я.
Вито спешит вмешаться:
— Это гражданский, который помогает нам в расследовании. Он эксперт в некотором роде.
— Эксперт по сексу, — мелодичным голосом добавляет Мера и взглядом начинает пожирать Тома. — По крайней мере, так говорит пресса. — Она подмигивает.
Анчелотти, выпятив грудь, вставляет свое:
— Майор, ваш ордер не предусматривает присутствие здесь синьора Шэмана. Так что либо он уходит, либо ордер теряет силу и уходите все вы.
Вито смотрит на Тома и виноватым тоном просит:
— Простите, вам придется уйти. Ступайте к лодке, удобства команда обеспечит. Или же попросите отвезти вас на материк.
— А я, — широко улыбаясь, обращается сразу ко всем Тэль, — с радостью провожу мистера Шэмана.
Том ни капли не разочарован, что пришлось уйти. По дороге к причалу он задает болтливому личному секретарю Марио один вопрос:
— У вас татуировка в виде слезы под левым глазом. — Он показывает на себе, где именно. — Откуда она?
— В Вегасе наколола.
— Зачем?
Тэль постукивает себя по кончику носа.
— Знаете старую поговорку: что случилось в Вегасе, то в Вегасе и остается.
— Признания облегчают душу.
Тэль смеется.
— Только в пятницу тринадцатого салонная болтовня дает повод для праздника.
— Праздник в недобрый день? — хмурится Том.
— Мир тату совершенно противоположен привычному.
Глянув девушке через плечо, Том замечает на вершине холма женскую фигуру. Женщина движется медленно, знакомой походкой.
Сердце екает. В биении появляется непривычная нотка.
Тина! Точно же, это Тина. Том срывается и бегом мчится к ней. Тина с каким-то парнем. Вот они проходят за дверь, которая ведет не то в кухню, не то в подвал.
Том подбегает, но поздно — дверь уже заперта.
— Тина! — стучится Том. — Тина, это Том!
Нет ответа.
Оттенив с обеих сторон солнечный свет руками, он вглядывается в окно.
Пусто.
А Мера Тэль смотрит на Тома широко раскрытыми глазами, одновременно говоря с кем-то по рации.
Так что же, ему все привиделось? Собственный разум вздумал шутить? Или Том правда заметил Тину?
Рассвет, словно румянец на щеках девы, окрашивает стены церкви авторства Палладио.[38] Пройдет всего несколько часов, солнце поднимется над островом Сан-Джорджио, и величественный колонный фасад засверкает, приковывая к себе взгляды пешеходов с пьяццетты. Но пока церковь виднеется лишь смутным силуэтом в блеске нарождающегося утра.
Томмазо садится в лодку. В другой день юный монах отправился бы на ней по тихим утренним водам, гребя во всю силу. Однако сегодня Томмазо даже не думает выходить в канал.
Уединившись в лодочном сарае, он разглядывает серебряную табличку.
Для чего она понадобилась матери? Зачем хранить ее? И почему так волновалась мать, кому табличка достанется?
Обдумав все «почему», Томмазо принимается за карандашный эскиз таблички — выполняет его на листе бумаги, прихваченном в обители. В длину табличка умещается между запястьем и кончиком среднего пальца. В ширину она не более четырех пальцев. Обратная сторона отполирована и несет на себе письмена на неизвестном языке. Томмазо знает латынь, иврит и немного египетский, однако надписей понять не может. Они то ли греческие, то ли еще какие… Спросить бы совет у аббата, но что-то останавливает.
Монах взвешивает табличку в руках. Тяжелая. И несомненно, очень дорогая. Потому-то мать и берегла ее. Фамильное серебро? Хранить его надо всегда и везде, держать только в пределах семейного круга. И сбыть исключительно в тяжелейший день.
Гравировка на лицевой стороне прекрасна. Детализация поражает. Человек, изображенный на табличке, определенно — человек Божий. Посох с крючковатым навершием, на который насажен священник, напоминает патерицу, посох епископа. Может, человек — араб, изауриец?
Чем дольше Томмазо разглядывает изображение, тем больше священник напоминает ему жрецов, каких римляне называли гаруспиками, этруски — нетсвисами. И если жрец на табличке нетсвис, тогда понятно, почему некоторые буквы в надписи похожи на греческие, а прочие не знакомы совсем. Позади жреца — подобие врат, сплетенных из змей. Змея — символ Сатаны, и потому табличка символизирует борьбу жреца со злом, не иначе. Вот только врата показаны не полностью: змеи как будто выползают из-за края таблички. Похоже, это лишь кусочек одной цельной работы. Вспоминаются слова матери: «Твоя сестра на год тебя старше. Ее я передала под опеку монахинь, и с ней — такая же шкатулка».
Интересно, какая она, старшая сестра, где она и что с ней стало? Что с ее деревянной шкатулкой и долей материнского наследства?
Томмазо думает и о матери, пробуждая чувство, которое долго в себе хоронил. Прижимает к груди серебряную табличку и возвращается в монастырь. Между Томмазо и табличкой теперь неразрывная связь. На мгновение юноша мысленно увидел, как мать одаряет дитя первой игрушкой.
Во многих окнах горят свечи: святые братья спешат закончить дела и занятия до завтрака. А в голове у Томмазо вертится предупреждение: «Пусть вам и больно, однако будет лучше (для тебя, сестры и для всех), если ты не станешь искать сестру».
И Томмазо решает сделать то, что сделать должен был в самом начале. Он идет в кабинет к аббату. Натянутые нервы звенят, когда он стучится в тяжелую дубовую дверь.
— Да, войдите.
Щелкнув ручкой из кованого железа, Томмазо входит в кабинет.
Аббат — полный человек, ему под шестьдесят. Волосы его черны, как сажа, и ломки, а седые брови жестки и торчат. Он сидит, опустив голову, за широким столом и пишет что-то; на столе почти ничего нет, кроме тяжелого медного распятия, по бокам от которого стоят два подсвечника.
Пишет аббат, судя по всему, официальное письмо — на белой бумаге с водяным знаком в виде голубя. Послание отправится либо в церковный суд, либо в суд права, Томмазо не сомневается. В руке у аббата заточенное вручную гусиное перо, которое он макает в черные чернила. Цвет продиктован протоколом; пользоваться иным столь важной особе не приличествует.
Отложив наконец перо, настоятель монастыря спрашивает:
— Да, брат? Чем могу помочь?
Томмазо подходит к краю стола.
— Мать оставила для меня деревянную шкатулку, в которую я только что заглянул. И нашел вот это.
Он выкладывает серебряную табличку на стол.
Откинувшись на спинку стула, аббат сцепляет на животе пальцы рук и смотрит на Томмазо, как бы говоря: продолжай.
— Изделие, похоже, из серебра, и мать оставила мне его в наследство. Однако на обратной стороне есть странные письмена, а на лицевой изображен гаруспик. Хотелось бы узнать о табличке и почему мать оставила ее мне.
Потянувшись через стол, аббат подвигает табличку ближе к себе.
— Пусть она побудет здесь, брат. Я поищу для тебя сведения об этой вещице.
Тут же вспоминается просьба матери не оставлять предмет без присмотра.
— При всем уважении, преподобный отец, последней волей моей матери было не доверять ни в чьи руки эту табличку.
Аббат тепло улыбается и говорит:
— Дитя мое, при мне вещица в полной безопасности. И потом, как могу я что-то выяснить, если ты столь плотно прижимаешь ее к груди? Ну, позволь?
Томмазо чувствует смущение, но табличку отдавать не спешит.
— Я счастлив показать ее вам, но отдавать не рад. Может, достаточно изучить табличку при мне?
Святой отец теряет терпение.
— Где твоя вера, брат? — Он недобро смотрит на Томмазо. — Если не доверяешь мне, то не веришь и Богу! Эта вещь растлевает тебя. Ну-ка, отдай.
И все же Томмазо не спешит расставаться с табличкой.
Тогда аббат выходит из-за стола и становится лицом к лицу с Томмазо.
— Ты пришел за помощью и сам же проявляешь недоверие, оскорбляя меня. Отдай мне эту вещь, немедленно. Иначе наложу на тебя епитимью до воскресенья.
Томмазо не согласен с таким решением. Он хочет оставить табличку себе и покинуть комнату. И точно так же не смеет ослушаться аббата и потому кладет табличку на протянутую руку, чувствуя, как сердце опускается.
Развернувшись, аббат возвращается к себе на рабочее место.
— Ступай на службу, — велит он Томмазо. — Доброго дня тебе.
Томмазо кивает и уходит. Он ошибся и подвел покойную мать.
Погоня Тома Шэмана за воображаемой Тиной грозит сорвать визит карабинеров на остров. Однако — к немалой забаве окружающих — Том признается, что бывшая любовница ему только привиделась и что он принял за Тину хорошенькую, но слегка праздную художницу Лизу, которая как раз была на кухне.
За нелепую ситуацию цепляется Анчелотти. Он задает Вито и Валентине жару, вынудив майора извиниться перед хозяином-миллиардером и покинуть особняк вместе с большей частью команды.
Остается только Валентина. Она беседует с Франко Цанцотто, главой охраны, которого находит невероятно пугающим. На что Франко, собственно, и рассчитывает.
Полицейских он ненавидит. С детства они были его заклятыми врагами. Время прошло, но отношение к легавым не изменилось.
Цанцотто, не таясь, поедает Валентину взглядом — от холеных лодыжек до тонкой шеи, — как если бы симпатичная девушка-лейтенант была последним мороженым в пустыне.
И пока Франко ведет Валентину по длинному, обшитому деревом коридору, девушка старается не обращать внимания на похотливые взгляды. Есть дела поважнее.
Тупик. Франко привел ее к двойным сводчатым дверям из дуба.
— Откройте, пожалуйста.
Франко сладострастно ухмыляется.
— О, с удовольствием.
Выбирает ключ из увесистой связки и отпирает два висячих замка — в верхней и нижней частях дверей. Отодвигает железные засовы и сует ключ в скважину большого медного замка. Проворачивает.
Изнутри лодочный сарай удивителен.
Просто огромен.
— Постойте! — командует Валентина идущим позади офицерам. — Сначала фотограф.
Стройная женщина, ростом ниже Валентины, брюнетка с короткой стрижкой и наглым взглядом карих глаз, открывает металлический чемоданчик. Внутри — фотокамера «Никон».
Цанцотто прижимается к Валентине и шепчет:
— Мне бы вашу фотографию. Снимок нас с вами я бы никогда не забыл.
Не скрывая отвращения, Валентина отвечает:
— Не сомневаюсь. — Присутствие Франко заставляет ее нервничать и торопиться. — Быстрее, Мария. Давно уже надо было все приготовить.
Ну вот, оскорбила фотографа в лучших чувствах.
К Валентине снова прижимается начальник охраны.
— Когда закончите, позвольте, я отвезу вас домой. Вы мне попозируете, а потом и я вам.
Валентина отмахивается, пытаясь прогнать запах его пропитанного чесноком дыхания.
— Может, вы дадите мне поработать? Или я арестую вас за препятствие следствию.
Франко бросает на нее в ответ сердитый взгляд, но все же отходит. Сука, говорят его глаза. Фригидная полицейская сука.
Валентина подходит к стене мониторов. Сейчас они выключены.
— Что это? Зачем столько экранов?
Цанцотто лишь пожимает плечами.
Валентина смотрит под пультом и втыкает вилки в розетки. Мониторы включаются.
— Их тоже сними, Мария. Целиком всю систему и каждый экран в отдельности.
Валентина отходит от пульта, размышляя: для чего нужна система наблюдения в лодочном сарае? Когда следят за сараем, это понятно. Но когда из него…
Валентина прохаживается по помещению. Вокруг многочисленные мотки веревки, канистры с топливом и складные инструментальные ящики. На одной из стен — крупная доска с прорезями под простые и разводные гаечные ключи. Под ней верстак, на нем — сердце Валентины подпрыгивает — бензопила. Тут же представляются расчлененные трупы из лагуны.
Она разворачивается к одному из офицеров.
— Соберите и пометьте ярлыками все. Особенно бензопилу. И не трогайте зубцы.
Юный офицер принимается выполнять приказ, а Валентина переводит дыхание. Нельзя сейчас перевозбуждаться.
На приколе у сарая стоит немалое количество лодок. Быстроходный катер, который по цене в десять раз превосходит квартиру Валентины. «Чеерс МК1» на солнечных батареях, не лодка — произведение искусства. Резиновая моторка с навесным двигателем, у которого мощи хватит домчать суденышко до Венеры. Деревянная лодка на веслах, предназначенная, скорее всего, для рыбалки.
Такие вот игрушки у богатых и знаменитых. И что-то еще привлекает внимание Валентины — уже в самой лагуне, на воде. Гондола. Черная, блестящая, морской конек, а не лодка. Каждой своей деталью она прекрасна, как и прочие лодки миллиардера, только смотрится среди них непривычно.
Валентина делает знак судмедэксперту:
— Вон с той гондолы, с нее начинайте проверку лодок. Как только Мария покончит со своими чертовыми фотографиями, проверьте гондолу на все: следы крови, волокна, ДНК, волосы, отпечатки пальцев. Осмотрите ее от и до.
Заплыв по серым водам лагуны нелегок, лодку то и дело подбрасывает на волнах. Она размером чуть больше той, на которой Томмазо каждое утро сбегает от себя и от мрачных мыслей. Ее — бывшую рыбацкую плоскодонку — подарили монастырю пять лет назад.
Брат Маурицио, хоть и урожденный венецианец, плавание переносит плохо; даже на короткой вылазке в город бледнеет, его мутит.
Томмазо до неудобств брата во Христе нет дела. Все его мысли — о табличке, которую захватил аббат. Чувство такое, что вместе с семейной реликвией Томмазо утратил связь и с почившей матерью, и с пропавшей сестрой. Сердце переполняется болью.
Юный монах ведет лодку на север, затем чуть на восток, к неспокойному руслу канала Арсенале, и дальше — прямиком к судовым верфям. Работа на них кипит как никогда бурно: на воде покачиваются две сотни построенных за месяц суден, и небо заслоняет привычный лес мачт.
Впереди главный канал верфей, величественные крепостные башни и гигантские греческие львы Порта-Магна. Томмазо швартуется в тени от стоящего довольно далеко трехмачтового судна. Когда его достроят, оно наверняка отправится в ряды морского флота — охранять пути и венецианские суда от турецких и далматских пиратов. Одноопорные мачты столь высоки, что кажется, они вот-вот пронзят небо. А чуть дальше сходит на воду трехмачтовый люгер; на корме его отчетливо реет красный флаг с золотым крылатым львом, гербом светлейшей республики Венеции. Томмазо жадно впитывает глазами грандиозное зрелище, одновременно помогая выбраться из лодки побледневшему брату Маурицио.
— Брат, ты уверен, что хочешь сойти на берег? Оставайся в лодке, а по делам я схожу один.
Монах поднимает на него благодарный взгляд.
— О, Томмазо, буду вечным твоим должником, если дашь мне чуток времени провести наедине с собой. Я-то думал, путь не доставит хлопот, но морская немочь…
— Все хорошо, не бойся.
Любезно кивнув друг другу, браться расстаются. Они договорились встретиться через два часа на площади неподалеку. Маурицио всегда плохо переносит плавание по каналу и нуждается в некотором времени на восстановление сил. А таковое он не мыслит без визита в местный трактир, хозяин которого свято верит, будто небеса защитят его дело, если кормить брата Маурицио до отвала.
Как только Маурицио скрывается из виду, Томмазо спешит по делам. Судовые верфи — это дом для частных и морских торговцев, плюс десятки дельцов меньшей руки вроде производителей веревки и продавцов дерева. Томмазо точно не скажет, сколько здесь людей работает, но их наверняка больше десяти тысяч. Сразу же находится достаточно добрых христиан, желающих помочь нищему монаху, отправленному на сборы пожертвований: ведро различной величины гвоздей, несколько просушенных досок, бочонок смолы и длинный отрез парусины, которому найдется немало применений. В том числе и починка рыбацкой лодки Томмазо.
Времени остается еще предостаточно, и Томмазо решает выяснить хоть что-нибудь об артефакте, оставленном матерью. Вооружившись эскизом, святой брат идет на запад мимо церкви Сан-Франческо-делла-Винья; переходит от одной галереи к другой.
И ничего.
Никто не может навести на след.
Томмазо заходит в мастерские к ювелирам, живописцам и прочим художникам от Высшей школы Святого Марка до церкви Санта-Мария-Формоза.
И везде советуют:
— Загляните к Бонфанте.
— Пусть старик Карацони, что на мосту работает, глянет на вещицу.
— Зайдите к Луче, это серебряных дел мастер. Найдете его на площади за базиликой.
Все впустую.
Печальный и вымотанный, Томмазо возвращается к верфи. Брата Маурицио пока нет.
Томмазо присаживается на борт колодца, у которого и договорились встретиться с братом Маурицио. Венеция окружена морской водой, и по иронии судьбы здесь очень ценится вода пресная. Хотя со стороны Томмазо было бы невежливо самому взять и напиться из колодца. Монаху улыбается молодая женщина, что развешивает белье на просушку; какая-то старуха высовывается в окно и закрывает зеленые ставни, выцветшие и слегка искривленные от прямого солнечного света. Наконец подходит смуглый юноша и вытягивает из колодца ведро с чашкой на веревке.
— Воды, брат? — спрашивает молодой человек. — Судя по виду, вы давно испытываете жажду.
— Как щедро с вашей стороны, — облегченно говорит Томмазо. — Molte grazie.
Монах осушает кружку и сам же наполняет ее снова.
— Меня зовут Эфран, — представляется юноша. — Я живу в этом районе. Может, вас проводить до нужного места?
Утерев губы тыльной стороной ладони, Томмазо отвечает:
— А я брат Томмазо из обители на острове Сан-Джорджио. И — спасибо вам, — нет, я не заблудился. Просто ищу ответ на загадку личного характера.
Эфран смеется.
— Я-то думал, люди за ответами обращаются к Богу.
— Так и есть, но эту задачку Господь, похоже, предоставил мне решать самому. — Монах вытягивает из кармана эскиз и разворачивает его. — Говорят, Венеция — сердце мирового искусства, однако вместо знатоков я нахожу торговцев. Нужен человек, который разбирается в артефактах или старинных серебряных драгоценностях.
Присев и опершись спиной о стенку колодца, Эфран присматривается к эскизу.
— Какой он величины? С кулон или больше?
Подняв левую руку, Томмазо показывает на ней:
— Длина от кончиков моих пальцев до запястья. Ширина — пальца четыре.
Размеры впечатляют Эфрана.
— Солидная вещица. Она из церкви? С алтаря?
— Кажется, я говорил, — обиженно отвечает монах, — что это семейная реликвия. Досталась мне от матери.
— Прошу простить меня, брат. Не хотел вас обидеть. Я лишь желаю установить происхождение вещицы.
— Забудем. Уверяю вас, артефакт принадлежит мне, и никак не церкви.
— У меня друг живет в гетто, — неуверенно начинает Эфран, — еврей, очень образованный. Он и его семья давно торгуют заморскими древностями и диковинками, многие из которых я покупаю для них в порту. — Юноша щелкает пальцем по эскизу. — Эрманно вполне может разузнать об этой вашей вещице. Она из серебра, говорите?
— Думаю, да, серебряная. Но как по мне, христианскому монаху не дело искать помощи от жидовского торгаша.
Закатив глаза, Эфран парирует:
— В первый черед мы венецианцы и лишь потом жиды или христиане.
В этот момент Томмазо замечает в переулке по ту сторону двора округлый силуэт брата Маурицио. Томмазо накладывает руку Эфрана на эскиз и просит:
— Тогда буду вам признателен, если покажете рисунок своему другу. Однако, прошу, пусть все останется между нами. — Маурицио тем временем уже выходит неуклюже на площадь. — Мы с этим монахом из одной обители. Пожалуйста, при нем ни слова об артефакте.
Спрятав эскиз в карман, юноша встает на ноги и убедительно переводит внимание на ведро, чашку и колодец.
— Тогда желаю вам, брат Томмазо, доброго дня и безопасного плавания. — Он указывает на одно из окон. — Мой дом на втором этаже, напротив этой комнаты. Тот, что с одной коричневой ставней; вторая сломана, и я все никак не соберусь ее починить. Будете в наших краях, не смущайтесь и спрашивайте меня — с радостью дам еще воды.
Эфран уходит прежде, чем Маурицио добирается до колодца, и Томмазо ведет брата назад к лодке. Вот так недоверие к аббату завело в липкую паутину обмана.
Кабинет завален коробками с пиццей и банками с пивом. Команда собралась у Карвальо на инструктаж. Атмосфера напряжена, и воздух буквально трещит, словно оголенный провод.
Все хотят первого слова.
Всех распирает, у всех теории и сомнения.
Валентина веером выкладывает на стол фотографии интерьера лодочного сарая.
— Взгляните на лодки. Вот это — «Чеерс»: корпус из углеродных волокон, на солнечных батареях, скорость до тридцати узлов.
Нахмурившись, Вито подводит к сути:
— И ты упомянула ее, потому что…
— Она согласуется с образом миллиардера. Для богача вполне нормально иметь лодку на солнечных батареях. — Валентина выкладывает еще несколько снимков. — Нормально иметь и такую моторную лодку, и такие рыбацкие лодочки, и даже спортивные лодки, больше похожие на НЛО. Но вот это… — Она роняет на стол снимок блестящей черной гондолы. — Вот это с образом миллиардера не вяжется.
— Почему? — Рокко Бальдони разворачивает снимок к себе. — Много кто из богатых венецианцев выкупает гондолы, ремонтирует и выставляет напоказ. Некоторые в гондолах клумбы для цветов устраивают.
— Бред собачий, — отрезает Валентина. — Марио — это тебе не хиппи, не дитя цветов.
— Э-э, вообще-то, — возражает Вито, — Марио именно что хиппи. Он под коммуну весь остров отвел.
Валентина раздраженно хлопает в ладоши.
— Но цветов-то в гондоле не высадил, — полным сарказма голосом говорит она. — У Марио гондола на плаву. Хоть сейчас в каналы.
— И ты думаешь — что? — продолжает придираться Вито. — Марио незамеченным вышел на своей гондоле в лагуну и заминировал лодку Антонио? А до того похитил на ней туристов, привез к себе на Остров фантазий, где и расчленил? — Он по-отечески смотрит на подчиненную и, устало вздохнув, произносит: — Твоя версия притянута за уши. Вспомни: Антонио на остров послали искать наркотики. И если в гондоле что и отыщется, так это следы тех самых наркотиков.
Вмешивается Рокко:
— Если учесть, сколько туристов приезжает в Венецию, то следы иностранцев отыскать немудрено.
— Идиот! — срывается на нем Валентина. — Марио не возит на своей гондоле туристов! Лодка — в частном пользовании.
— Хватит! — командует Вито. Он по глазам собравшихся видит: все устали. Как только в кабинете воцаряется покой, Вито начинает растирать пальцами виски. Он думает о жене, ее болезни и страхе остаться совсем одной. — На сегодня все. И позаботьтесь о том, чтобы в лабораторию отправились все нужные материалы. Потом идите и проспитесь немного.
Валентина как будто не слышит его, как будто не видит, что Вито спрятал ручку в карман и уже оглядывается в поисках ключей.
— А как же мониторы наблюдения? — Лейтенант выкладывает перед начальником еще снимки. — Мониторы, да еще внутри сарая! Почему они не на главном пульте? Эти экраны подключены к такой системе наблюдения, которую и Джек Бауэр[39] с его отделом антитеррора позволить себе не смогут.
— Побойся Бога, Валентина! Марио — миллиардер! — срывается Вито и сразу об этом жалеет. Более спокойным тоном он добавляет: — Он боится похищения. Будь я на его месте, я б и в туалет с тремя охранниками выходил. Все, ступай домой.
У самой двери Вито оборачивается. Слишком уж грубо он обошелся с Валентиной.
— В деле обнаружилось косвенных доказательств и намеков больше, чем я ожидал, но именно намеков. Малость наркотиков в постелях у хиппи… Гашиш, экстази, амилнитрит, спиды. В тюрьму за такое не посадишь, хотя остается повод наведаться на остров при нужде еще раз. Гондола — это, конечно, интересно, но при условии, что судмедэксперты обнаружат следы, ведущие к жертвам. Пока таких следов нет.
Вито смотрит на команду и понимает: просто так уйти не получится. Людям есть что сказать, и сообщить о догадках они должны прямо сейчас. Да, придется Марии подождать.
— Ладно, народ, даю вам еще десять минут, — говорит Вито, возвращаясь за стол. — Том, вы о сатанистах вроде бы говорили? Что нашли в доме?
Собираясь с мыслями, Том щелкает суставами пальцев. Сколько раз церковный домовладелец выговаривал ему за эту привычку!
— Мера Тэль — разрисованная девица, якобы личный секретарь Марио — говорит, будто в доме у них сатанисты практиковали свои обряды. Я ей верю, потому что комната, куда я вошел, явно использовалась для черной мессы.
— Как это можно доказать? — перебивает его Вито.
— Она так сказала.
— Слова Тэль ровным счетом ничего не значат. Как вы сами это докажете?
— Плинтуса в той комнате залиты черным воском.
Вито смеется.
— Да ну, бросьте, Том! Присутствие антихриста одними фестонами черного воска не докажешь. Тысячи людей покупают крашеные свечи, и черные в том числе. Нам требуется научно обоснованное, черт его задери, доказательство.
— Наука не может объяснить все, — резко отвечает Том.
— Что, правда? — переспрашивает Вито, и на этот раз в его голосе звучит неподдельная усталость. — Полагаю, ставить надо на религию?
Вито поднимает трубку телефона.
— Вот бы вызвать к аппарату Бога. Того доброго старичка, который вообще не должен был допустить преступлений. Того, который не вмешался, когда убивали Монику и Антонио. Того, который заставляет меня сидеть здесь с вами, пока моя жена-калека сходит с ума, гадая, где я!
Вито сам не верит, что произнес эти слова. Особенно последнее предложение. Должно быть, усталость и стресс давят чересчур сильно. Вито опускает голову на руки и принимается массировать виски. И он прекрасно слышит тишину, вызванную его собственной речью.
Первым заговаривает Том:
— Майор, я отлично понимаю, почему вы гневаетесь, почему желаете видеть факты. И еще понимаю, почему так обращаетесь к Богу. Однако пусть наши факты и не обоснованы научно, они тем не менее точны, как результат ДНК-теста. Во-первых, — загибает он пальцы, — тело Моники Видич пронзили ножом шестьсот шестьдесят шесть раз. Число знаковое и понятное. Во-вторых, ее тело убийца перевозил по каналу на гондоле; и кто бы обратил на нее внимание среди сотен других гондол? В-третьих, сатанисты осквернили церковь Спасения, а Мера Тэль признала, что в коммуне присутствуют дьяволопоклонники.
— Совпадения, — парирует изможденный Вито.
— Для начала неплохо бы отыскать и допросить сатанистов, — предлагает Рокко.
— Неплохо бы, — говорит Вито. — Но не раньше, чем будут результаты экспертизы. — Он обращается к Тому: — Заканчивайте доклад.
Том смотрит на Валентину. Хоть бы не расстроить ее тем, что сейчас будет сказано.
— И наконец, Антонио Паваротти погиб, расследуя дело о наркоторговле на острове Марио. Почему? Должно быть, близко подошел к тому, что творится в особняке, а там — как мы знаем — хозяйничают сатанисты.
Вито смотрит в пустоту перед собой (в манере Джорджа Буша, как любит сам говорить). С виду напоминает невежественного болвана, однако в уме переваривает поступившую информацию, пытаясь выделить суть.
— У меня друг в библиотеке Ватикана сейчас ищет информацию касательно этрусских…
— Не надо! — поднимает ладонь Вито. — Никаких этрусков. Хотя бы сегодня.
Том сдается. Понятно, что Вито крайне устал.
Поездив взад-вперед на кресле, майор говорит:
— Сегодня остров Марио под наблюдением. Работают камеры дальнего и ближнего обзора. Стоит кому-нибудь на острове хотя бы сплюнуть в лагуну, мы человека берем на заметку, а плевок — на анализ. Завтра трясем с экспертов отчеты по всем направлениям. — Он обращается к Рокко, Валентине и Тому: — Затем снова собираемся здесь и слушаем рассказ об этрусках. Вы, Том, сможете удовлетворить свое любопытство, отыскав сатанистов и выяснив: может, это коммерсанты, которые просто устроили себе костюмированный праздник, или же настоящие дьяволопоклонники. Пока же — всем спать.
В глазах Эрманно блестит отраженное пламя свечей, пока он разглаживает эскиз на столе, за которым трудились еще деды и прадеды.
— Монах, говоришь? Простой монах отдал тебе этот рисунок?
Эфран снимает новенький зеленый камзол, богато расшитый золотыми завитками, и вешает его на спинку стула, который старше самого Эфрана.
— Монах из ордена бенедиктинцев. В черной робе и с выражением чистейшей невинности на лице. Он с острова Сан-Джорджио.
Друг Эфрана проводит пальцами по рисунку, словно так надеясь раскрыть его тайну.
— Эта вещь восхитительна. Думаешь, она — собственность монаха? Или он украл ее и желает продать?
Эфран пожимает костлявыми плечами.
— Монах говорит, вещица принадлежит ему, но кто знает. Важно одно: она, должно быть, стоит немало и есть шанс завладеть ею.
С листа бумаги на столе на друзей смотрит искаженное болью лицо нетсвиса, посаженного на кол.
— А надо ли нам владеть этой вещью? — спрашивает Эрманно. — Бывает, на греческие или египетские сокровища наложено проклятие. Их порой выносят из гробниц, и принадлежат такие вещи мертвым в посмертии. Укради одну подобную вещицу, и тебе на хвост сядет армия демонов или духов.
— Я верю в дух изысканного вина. Что до жизни после смерти, то многие из нас и на земле-то толком не живут.
Эфран продолжает рассуждать, однако Эрманно уже не слушает его. Он углубился в изучение надписей.
— Этрусский. Письмена на табличке, похоже, на этрусском.
— Доримская эпоха?
— Да. Табличку отлили задолго до римской эпохи. Веков за восемь, если не девять до рождения Христа. Правда, надписи не так стары. Они моложе самого артефакта.
Эфран потирает ладони.
— Очень познавательно. Но что важнее — сколько стоит табличка?
— Невежда! Как могу я оценить предмет, не держа его в руках? Значит, она целиком отлита из серебра?
Эфран напрягает память, пытаясь припомнить.
— Точно не скажу. Монах говорил только, что вещица из серебра. — Эфран показывает на ладони. — Вот такой длины и такой ширины.
— Этруски добывали серебро. В Италии золотых шахт нет, хотя со временем языческим богам стали подносить дары из золота.
Эфран утомлен. Он хочет лишь знать, сколько стоит вещица и как убедить монаха с нею расстаться. Юноша чинно снимает со спинки стула камзол и одевается.
— Оставляю тебе решать эту загадку. Скажешь, когда найдешь ответ, а заодно — выяснишь цену.
Эрманно ухода приятеля даже не замечает. Он склонился над эскизом и вскоре обкладывается всеми наличными книгами по древним искусствам и предметам религий.
Приходят и уходят домашние, обтекая Эрманно, словно морские волны — скалу. Они обедают и ужинают, а после идут спать, озадаченные новым увлечением юноши.
А он постепенно, из каждой книги по крупице собирает сведения о серебряной табличке. И наконец выходит на след.
В том, что табличка этрусская, сомнений больше не остается. Эрманно отыскал предложенный знатоками алфавит, однако надписи прочесть не может. Глаза болят и слипаются, когда Эрманно наконец понимает: историки и языковеды просто уводят его в разные стороны, поскольку каждый предлагает свою версию, откуда пошла этрусская письменность. Доминиканский монах Аннио да Витербо говорит, будто этрусский имеет общие корни с ивритом; еще кто-то — мол, с греческим; прочие — якобы он из Лидии, что на Востоке.
В глазах уже двоится, а Эрманно так ничего и не выведал.
Отложив злополучный эскиз в сторонку, Эрманно принимается искать рисунки, схожие с тем, что предложил монах. Совсем немного времени проходит, и Эрманно убеждается в своей правоте: на эскизе действительно авгур — провидец, жрец, гаруспик или же нетсвис.
К тому времени, как первые лучики восходящего солнца пробиваются в замызганное оконное стекло дома Бухбиндеров, глаза у Эрманно красны, как свежее мясо. Шея болит. Сейчас бы лечь, растянуться на кровати и как следует отоспаться.
Изможденный, Эрманно перелистывает страницы последних томов.
И вот находит, что искал.
В пыльной книге со сломанным переплетом, в которой изложены легенды и мифы, есть история об атмантских табличках. История ослепшего авгура Тевкра и его жены, скульпторши Тетии.
Два часа ночи.
Стук в дверь вырывает Тома из глубокого сна.
Том вылезает из постели. Сердце бешено колотится от внезапного и столь грубого пробуждения.
— Кто там?
Не отвечают. Только снова колотят в дверь.
Том настораживается. Он окончательно проснулся. Жизнь в Комптоне научила достойно принимать такие вот неожиданности. Подкравшись к двери, Том резко открывает ее.
В комнату буквально падает Валентина Морасси. Том едва успевает ее подхватить.
От девушки-лейтенанта несет перегаром. Кажется, напилась белого вина. На голове у нее кавардак, а макияж размазался: вокруг глаз пятна, словно у панды.
— Ну-ну, — приговаривает Том, возвращая Валентине вертикальное положение и закрывая дверь. — Аккуратнее.
Пробормотав что-то невнятное, Валентина неверной походкой идет к кровати Тома.
Он следит за девушкой, боясь, как бы та не упала. Потом спохватывается: на нем же только трусы, из тех, что подарила Тина. Быстренько усадив Валентину на край кровати, Том говорит:
— Простите. — Хватает со спинки стула штаны, влезает в них и спрашивает: — Вы как?
Уставившись себе в колени, Валентина слабенько улыбается.
Понятно… Том находит бокал и, наполнив его водой, бережно отдает Валентине:
— Вот, выпейте. Поможет.
Отхлебнув глоток, девушка извиняется:
— Простите… Простите, что разбудила. Не могу одна сегодня.
Видя смущение и беспокойство Валентины, Том даже забывает, что она пьяна.
Садится на кровать рядом и подносит стакан ей к губам.
— Не волнуйтесь вы так. И пейте, пейте. Кофе нет, а трезветь надо.
Оттолкнув руку Тома, Валентина смотрит на него жалостливым взглядом.
— Не хочу я трезветь, — говорит она. — Я с ума схожу, Том. Больно так, будто я вот-вот рассыплюсь на миллионы кусочков.
Забрав у Валентины стакан, Том отставляет его на пол и обнимает девушку за плечи.
Она утыкается лицом в его голое плечо. Обняв Валентину второй рукой, Том крепко притягивает ее к себе.
Начинается все с крохотного вздоха, похожего на первое дыхание новорожденного ветра, и выплескивается в череду неуправляемых всхлипов. Валентина крепко прижимается к Тому и рыдает так сильно, что вскоре от спазмов начинают болеть мускулы.
Дождавшись, когда Валентина выплачется, Том укладывает ее у себя на кровати, а сам идет прогуляться.
Небо чернильного цвета, и немногие звезды похожи на рассыпанные по черному бархату алмазы. Мрачноватая пустота улиц и тишина делают Венецию заброшенным кинопавильоном. Ноги сами выводят Тома к берегу, хотя он этого не замечает. Думает о Валентине — о ее горе, о том, как она учится принимать потери, и об опасностях, поджидающих лейтенанта на стезе борьбы со злом и смертью. Вспоминает Том и о Тине, о ее предательстве, о том — если честно, — как он скучает по ней. Как разум сыграл с ним злую шутку, заставив увидеть Тину на острове Марио.
А еще Том думает о другой женщине.
О Мере Тэль, отвязном личном секретаре миллиардера.
К тому времени как он возвращается в номер, Валентина уже спит. Том накрывает ее одеялом, берет сотовый и снова выходит из номера.
У балаболки Меры Тэль имеется татуировка в виде слезинки в уголке левого глаза. Точно такую Том видел больше десяти лет назад у одного смертника в тюрьме Сан-Квентин.
Два месяца проработал Том в этом узилище. Выслушивал исповеди заблудших душ, увязших в лимбе апелляционных процессов и ожидающих отмены казни до самого момента, когда цианистый калий потечет по их жилам.
Татуировка-слезинка была у одного молодого смертника. Жестокого, но необыкновенно харизматичного.
Звали его Ларс Бэйл.
Очень талантливый и полный страсти художник. Однажды за нарушение какого-то мелкого тюремного правила охрана перевернула его камеру и конфисковала все работы и художественные принадлежности. Бэйл отомстил: собственными фекалиями написал на стене камеры портрет начальника тюрьмы.
Всего Том приходил в камеру к Бэйлу раз двадцать. Правила запрещали спрашивать о преступлениях заключенных, однако о похождениях Бэйла Том знал. Охранник описывал его как нового Чарли Мэнсона.[40] Говорил, Бэйл — конченый псих; когда-то заправлял сектой, похитил группу туристов из тематического парка и убил. В прессе тот случай окрестили «Убийства в Диснейленде».
Прикончив жертвы, преступники размазали их кровь по алтарям лос-анджелесских церквей.
Начальник Герри Макфол уже собирается покинуть рабочий пост и отправиться на вечернюю партию в гольф, как тут ему сообщают: на международной линии — некий Том Шэман.
Улыбнувшись, начальник велит соединить. Том Шэман, как же, как же! Напористый молодой священник. И побоксировать не дурак. Макфол во время одного из визитов даже позволил ему спарринг с одним проверенным заключенным. На кулаках Том оказался силен.
— Начальник Макфол слушает.
— Начальник, простите за беспокойство. Это отец Том Шэман… бывший отец Том. Не знаю, может, вы помните меня…
— Ну конечно, я вас помню. Вы тот левша, чей хук ведет сам Господь Бог. Чем могу помочь, Том?
— У вас еще содержится заключенный по имени Ларс Бэйл?
Макфолу даже проверять не надо.
— Да. К счастью, ему недолго осталось. Подписали его приговор.
Тому всегда было тяжело узнавать о вынесении смертного приговора, и потому обыденный тон начальника тюрьмы на секунду обескураживает.
— Том, вы еще на связи? Слышите меня? Алло, Том?
— Да, здесь, я слышу вас. — Том усилием воли заставляет себя думать о деле. — Бэйл по-прежнему рисует?
Проверив время по наручным часам, Макфол закрывает ноутбук.
— Рисует ли? Как одержимый! Работ на целую галерею хватит. Он и на казнь с кистью в руке отправится.
— Телефонные разговоры ему дозволены? Можно меня соединить с ним?
— Это еще зачем? — подозрительно интересуется Макфол. — Его апелляцию отклонили.
Как бы объяснить поточнее? Не скажешь ведь, что неким образом нашлась связь между убийствами в Лос-Анджелесе десятилетней давности и свежими преступлениями в Венеции. И что в обоих случаях оттенок убийств — сатанинский.
— Начальник, я сейчас в Венеции и помогаю карабинерам распутать одно дело. Думаю, разговор с Бэйлом облегчит задачу.
Макфол снова смотрит на часы. Если организовать разговор сегодня, прямо сейчас, то прости-прощай игра в гольф.
— Завтра, Том. Перезвоните завтра в шесть пополудни — по вашему времени, — и я посмотрю, что можно сделать.
— Спасибо, — говорит Том и уже хочет повесить трубку, но тут его мозг пронзает одна мысль. — Простите, начальник. Вы сказали, что уже назначена дата казни Бэйла.
— Так и есть.
— Когда его казнят? Сколько осталось?
Макфол невольно усмехается.
— Уж не знаю, намеренно ли подогнали дату канцелярские крысы, но казнить этого сатанинского сукина сына мы будем в шесть утра шестого июня. Шесть — шесть — шесть. Надеюсь, Бэйл оценит иронию.
Танина сидит в роскошных апартаментах у подруги, поигрывает золотистым вином в сине-зеленом бокале, который изготовлен в форме тюльпана из венецианского стекла. Как хочется тоже быть независимой, чтобы в семейных сундуках никогда не кончались богатства, ведь они так облегчают жизнь!
О, не то чтобы Танина завидует Лидии Фрателли и желает хотя бы лиру из ее состояния.
Огненно-рыжая Лидия для Танины как старшая сестра, которой нет, ближайший друг, с которым можно делиться всем сокровенным. И вот сегодня Лидия узнаёт все до мельчайших подробностей об отношениях между Таниной и Эрманно.
— Право же, он превратился в неслыханного сплетника! На прошлой неделе рассказал мерзкие — и, я уверена, лживые — вещи о синьоре Гатуссо.
Подруга нетерпеливо подается вперед. Ее глаза горят с предвкушением.
— Что за вещи? Давно я не слышала остреньких сплетен.
— Ничего смешного. Эрманно обвинил синьора Гатуссо — безосновательно, смею добавить — в связях с куртизанками.
Лидия смеется.
Танина, впрочем, поводов для смеха не видит.
— У Эрманно манеры как у торговки рыбой. И за этого человека я собиралась замуж. Ну нет. — В негодовании она делает глоток вина.
Лидия вновь смеется.
— Дорогуша, Эрманно настоящий ангел. Тебе с ним очень повезло. Прости ему те пылкие речи, как ребенку прощают оговорку.
— Эрманно не ребенок. По крайней мере, таковым не считается.
Подруга закатывает глаза.
— Ну конечно же, он ребенок. Все мужчины дети. Они стареют и дряхлеют снаружи, однако внутри остаются детьми. Как и менструация, мужское ребячество — одно из наших женских проклятий.
Танина тоже смеется и подбирает под себя ноги.
— А как же Гатуссо? Мой развратный работодатель и падший приемный отец? Он тоже маленький ребенок, которого я должна одарить из нескончаемого источника прощения?
— Конечно! Я знаю Лауро Гатуссо не меньше тебя, и будь уверена: он обаятелен, с ним здорово флиртовать, а жена досталась ему такая скучная. И потому он ищет развлечений вне супружеского ложа.
Танина хмурится.
— Синьора Гатуссо не скучная. — Потом задумывается на секунду и соглашается: — Ну ладно, может, чуть-чуть она и скучная, но почему мужчины так слушаются своего кутаса, будто он флюгер какой? Почему им недостает одной женщины?
Лидия ногтем убирает со лба вьющийся локон.
— О, брось! Мужчины от нас самих не так уж и отличаются. Мы тоже устаем от постоянного любовника и порой увлекаемся следующим, забыв расстаться с предыдущим.
— Это ты такая, — возмущенно поправляет подругу Танина. — Я — нет.
Отпив вина, Танина все-таки не может сдержать улыбочку.
— Да, знаю, — признает она, — когда-то, и очень недолго, я была такой. Надеюсь, что именно была. Пусть Эрманно загладит вину, и тогда я выберу его спутником жизни. Другого мне не надо.
Лидия иронично хлопает в ладоши.
— Тогда либо считай, что он уже загладил вину наилучшим образом, либо порви с ним окончательно. Танина, перестань уже говорить о таких глупостях.
— Пусть сначала извинится.
— Он еще не просил прощения?
— Нет, и не собирается.
— А ты намекала, что надо бы?
— Ну разумеется. Мы с того вечера не раз встречались, но Эрманно не извинился передо мной и не загладил вину за то, что заочно нанес такое оскорбление человеку, который мне не только работодатель, а еще и как отец.
— Отчего же?
Танина потихоньку закипает.
— Говорит, не за что извиняться. Велит забыть тот случай. Теперь еще и увлекся какими-то поисками. У него нет времени поговорить со мной даже о нашем будущем.
— Какими же поисками он увлекся?
Танина отставляет пустой бокал.
— Закопался в книги. Ищет следы одного предмета. Время от времени Эрманно и прежде увлекался историей каких-нибудь картин или скульптур. На этот раз хочет узнать про некую религиозную вещицу.
— Жидовская, небось. И что же это? Менора?[41] Их пруд пруди, как воров.
— Нет-нет. Вещица не еврейская. По правде, она даже интересная. Эрманно думает, этрусская. Сама я не уверена, потому что больше разбираюсь в картинах, не скульптурах. Однако вещь очень старая, видно сразу.
— Этрусская? Как необычно. Из тех дней до нас мало что дошло.
Танина с любопытством смотрит на подругу.
— Откуда ты знаешь? Нет, я, конечно, верю в твои широкие познания во многих областях. Особенно, — Танина лукаво улыбается, — в области мужского. Однако не думала, что твои интересы касаются и культуры этрусков.
— Они и не касаются. Просто был у меня однажды любовник, который собирал всякий мало-мальски ценный хлам, до которого дотягивались его жадные ручонки. Вот он и говорил мне об этрусках. Меня они, правда, не заинтересовали. Но что такого особенного в этой вещице?
— Если честно, то самой вещицы у него нет. Он ее не приобрел, пока. Эрманно работает по эскизу, принесенному неким монахом с острова Сан-Джорджио. Эта вещица — серебряная табличка, на ней изображен авгур, пронзенный своим же посохом.
— Какая гадость. — Лидия морщится, будто лимон съела.
— Эрманно говорит, табличка — одна из частей, составляющих нечто под названием «Врата судьбы».
— Серьезно? Что ж, надеюсь, и он, и тот полоумный монах, желающий продать вещицу, прилично заработают на ней.
— Еще и Эфран. Он непременно захочет свою долю. — Танина поднимает бокал и показывает хозяйке, что он пуст.
Лидия идет за бутылкой.
— О, этот пройдоха своего не упустит. Хотя дело свое знает и в прошлом году достал отменные драгоценности. Жемчуга. Роскошное ожерелье, идеально подходящее к лифу платья из голубого шелка, которое я себе пошила.
Лидия заново наполняет бокалы и отходит к изящному ночному столику из орешника, стоящему под вытянутым венецианским зеркалом.
— Что скажешь на это? — Она показывает подруге две маски, обе элегантны и богато украшены. Первая — trapunto uomo,[42] красное с золотом, вторая — trapunto donna,[43] слоновая кость и серебро.
Взглянув на них искоса, Танина говорит:
— Мне больше нравится donna. Uomo, на мой вкус, немного злой.
Лидия приставляет к лицу мужскую маску.
— Она определенно моя. Ты бери себе покорную даму. — Лидия протягивает подруге вторую маску. — Допьем вино, а после присоединимся к карнавалу. Сегодня в районе Санта-Кроче гулянка. Просто дикая. Тебе надо больше узнать о прихотях мужчин. Ну и мои бедра соскучились по сильной пояснице.
Гуляки в масках танцуют и флиртуют. Плывут, подхваченные потоком музыки от целого оркестра в изящной большой зале одного из самых новых палаццо. Роскошный дом — один из многих — принадлежит Джованни Маннино. Джованни — с острова Мурано, он последний в длинной родовой цепочке стекольщиков. Его предков изгнали на остров, когда власти запретили производство стекла в Венеции, опасаясь, как бы печи не взорвались вместе с городом. Теперь Джованни нувориш, которому банки всегда рады ссудить денег и у которого нет отбоя от заграничных заказов: берут все — от стеклянных бус до люстр. Как говорит жена Джованни, Джада, у них столько денег, что и за тысячу лет не потратить. Однако Джованни старается, и старается очень усердно.
Танина одолжила у Лидии не только маску, но еще и блестящее золотое платье и туфли на высоком каблуке того же цвета. Девушка чувствует себя похожей на куртизанку, ей неудобно. Впрочем, на празднике себе такое можно позволить. Здесь весело, к тому же надо хоть ненадолго забыть об Эрманно и его дурных манерах.
К Танине робко приближается мужчина невысокого роста в маске Казановы. Приоткрыв лицо — приятное, молодое, с темно-карими глазами, — он говорит:
— Не окажете ли честь, подарив мне следующий танец? И дозволено ли будет узнать, как имя той прелестницы, с которой я разделю его?
— А как ваше имя, сударь? Насколько я знаю, Казанова вдвое старше вас, вдвое выше и все еще пребывает за границей, и посему вы — не он.
— Я Клаудио Бонетти, и вы совершенно правы: я не Казанова. Однако сдается мне, старый рябомордый кобель вернулся-таки в Венецию через восемнадцать лет, проведенных за границей. Так что будьте осторожны, как бы маска не оказалась подлинным лицом. — Танина слегка постукивает по маске, и юноша опускает это изделие из папье-маше на уровень груди. — Одолжил у друга, больше не было. Мы здесь и оказались-то, потому что друг решил пойти на бал в последнюю минуту.
— Свою маску я тоже одолжила. И точно так же у порывистой подруги. — Открыв лицо, Танина награждает юношу улыбкой. — Меня зовут Танина Чинголи, и я охотно с вами потанцую.
Клаудио берет ее за руку.
Лидия тоже времени даром не теряет. Ее новая маска, нитка жемчуга и длинное кремовое платье приковали к себе внимание многих мужчин, создав такой переполох, который не под силу вызвать и взбалмошному ребенку. Среди окруживших Лидию имеются и старые ее знакомые.
— Лидия, ты выглядишь очаровательно. Обворожительно! Даже боюсь сказать, какая часть меня больше всего рада видеть тебя: мое сердце или мое мужское достоинство.
Лидия хохочет.
— Сердца у тебя нет, а значит, радуется твой старый похотливый кутас.
Мужчина сипло смеется.
— Ах, зелье! Твой пошлый язычок ранит меня.
— Ну так подойди. Я оближу тебя еще, как львица — вожака, когда залечивает ему раны.
Мужчина оглядывается в поисках бдительной и справедливо недоверчивой супруги.
— Позволь, я сначала потанцую, сама знаешь с кем, а после я всецело твой.
Погладив его по бедру, Лидия говорит:
— Вот и славно. У меня для тебя есть нечто такое, о чем ты даже не мечтал.
— Не сомневаюсь.
Лидия поднимается на цыпочки и приникает губами к уху мужчины.
— Я серьезно. У меня есть нечто, чего ты жаждешь. Жаждешь так, что готов за это отдать — или отнять — жизнь.
Все, он у нее на крючке.
Мужчина озирается по сторонам. Жена не смотрит…
— Не искушай меня более, — просит он. — Давай найдем комнату на верхнем этаже.
Валентина в душе, пытается протрезветь и смыть позор, смущение. И хотя Том изо всех сил убеждал ее, что смущаться нечего, она никак не может простить себе свою глупость.
Том уже подумывал сбегать за кофе и какой-нибудь выпечкой, но тут звонит сотовый.
— Это Альфи. Говорить можешь?
Ого, неожиданно и приятно.
— Да, конечно, — отвечает Том старому другу. — Спасибо, что позвонил. Нашел что-нибудь?
— Не так много, как ожидал, — напряженно отвечает Альфи. — Я залез в нашу поисковую систему и тралил по ключевым словам: печень, этруски, символы, квадраты, овалы, змеи, обряды, жрецы…
— По-моему, для трала достаточно.
— Так и вышло. — Альфи замолкает, как будто на том конце провода он оглядывается, опасаясь длинных ушей. Том, мне даже страшно говорить…
— Ну же!
— Этрусский — язык мертвый, и перекрестным способом определенные источники искать было трудно. Впрочем, я кое-что нарыл, и это «кое-что» может вполне вызвать интерес церкви.
— Альфи, не томи!
— Ты ведь знаешь о печени из Пьяченцы?
— Бронзовая модель, на которой жрецы учились, как прорицать по живой печени?
— В яблочко. Есть теория, что бронзовая печень — древнейший артефакт этрусской культуры. Однако нашлись предположения, которые эту теорию опровергают.
— Есть еще металлическая печень?
— Нет, кое-что поценнее. Артефакт, известный как атмантские таблички. Они отлиты из серебра и вместе образуют овальную скульптуру с единым рисунком. Создали их за несколько сот лет до рождения Христа.
Том чувствует, как учащается пульс.
— На табличках якобы отображены видения авгура по имени Тевкр. Он ослеп — непонятно, правда, во время или после видений, — однако его жена, Тетия, судя по всему, была скульптором и сумела запечатлеть прорицания мужа в табличках. На средней изображен сам Тевкр, на другой — он и его жена, а рядом их ребенок, которого они при жизни так и не увидели. На Тевкра напали: предположительно Тетия и еще кто-то, и он погиб. Умерла от ран, полученных в драке, и жена; правда, немного позднее — рожая ребенка. На последней табличке показано некое божество. Имени ему в Этрурии тогда не придумали, хотя есть версии, будто это некий демон вроде Аиты, господина подземного царства.
Том восхищен работой Альфи.
— А змеи? Про них что-нибудь сказано?
— Чуть не забыл: атмантские таблички еще называются «Вратами судьбы».
— Вратами?
— Да. На них вытравлены сотни змей, расположенных горизонтально и вертикально, и даже внахлест. Все вместе они образуют подобие врат. — Чуть помедлив, Альфи договаривает: — Думаю, они ведут на тот свет.
— Здорово, Альфи! Ты меня очень выручил. — Том слышит, как Валентина перемещается по спальне. — Почему ты боялся рассказывать об этом?
Альфи отвечает, хоть и далеко не сразу:
— Том, боялся я говорить вовсе не то, о чем рассказывал, а то, о чем умолчал. Записи неполные. Кое-что из сведений — в ограниченном доступе. Святой Престол хранит их как зеницу ока, в тайных архивах.
Сомнений больше нет: аббат не желает видеть Томмазо. Сколько юный брат ни заходит к настоятелю, его отсылают прочь со все возрастающим негодованием. А теперь еще у дверей кабинета аббат выставил монаха, и тот, будто ленивый страж, проверяет, кто пришел к святому отцу.
Томмазо подозревает, что его единственного «страж» не пропустит.
Опьяненный недоверием, он — во время очередного выхода в город — снова ищет площадь с колодцем. Находит нужный дом и окно с единственной коричневой ставней, окно в квартиру торговца Эфрана.
Едва приоткрыв дверь, юноша видит монаха и сильно удивляется. Отступив чуть назад, он отворяет дверь шире.
— Брат, брат! Входите. Вот уж не ожидал вас увидеть! Милости прошу.
Кивнув, Томмазо входит в дом, пропахший едой. Он рад оказаться подальше от посторонних глаз. Если его походы раскроют, монастырь ждут большие неприятности.
Эфран быстренько убирает с приличного дивана простыни, исподнее и тяжелое шерстяное покрывало.
— Присаживайтесь, брат. У меня для вас новости, — говорит он.
— За новостями я и пришел.
— И правильно сделали. Новости добрые. Правда, надо сбегать за моим другом Эрманно — только он сумеет рассказать все подробно.
— Он еврей?
— Да. Торгует древностями, живет в гетто. Помните, я рассказывал про него?
— Припоминаю.
Эфран наливает воды в свой лучший бокал без ножки, украшенный кружевным узором. Отдав бокал монаху, Эфран говорит:
— Захотите еще — не стесняйтесь, пейте, сколько душе угодно. — Указывает в сторону крохотной кухоньки. — Есть чай, кофе и немного вина. Я скоро вернусь.
На том он и убегает.
Томмазо не уверен, что поступил правильно. Вряд ли аббат одобрит тайную встречу в доме сомнительного торговца с неизвестным жидом.
Об этом и о многом другом думает Томмазо, пока тянется ожидание.
Открыв шкатулку, монах разбудил в себе целую гамму чувств, связанных с матерью и сестрой. Он-то думал, что не способен такое пережить. Но нет.
Он ощущает печаль, утрату, отверженность, одиночество.
Вдобавок к ним еще больше сложностей принесли поиски правды о семье и табличке.
Томмазо винит себя в обмане, он полон сомнений и неуверен.
Ничего удивительного, что он подавлен и усомнился в крепости собственной веры. Однако в глубине души Томмазо убежден: как только раскроется тайна таблички, вера вновь вернется к нему.
Дверь открывается.
Входит Эфран, едва переводя дух. За ним — гладко выбритый стройный юноша и девушка, на лице которой читаются невинность и любопытство.
— Это Эрманно, — с жаром представляет друга Эфран, — а это его подруга Танина. Она работает на мосту Риальто у одного ценителя искусств и собирателя древностей.
Танина делает реверанс.
— Приятно познакомиться, брат.
Томмазо встает им навстречу. Сколько чужаков теперь ведает его семейную тайну! Томмазо уже хочет высказаться, но Эфран опережает его:
— Не волнуйтесь, брат. Мы все добрые люди, и мой друг всего лишь хочет помочь.
Эрманно кладет на стол принесенные с собой книги и открывает их на заложенных страницах.
— Пожалуйста, — просит он монаха, — встаньте рядом со мной, и я поделюсь найденным.
Томмазо выполняет просьбу. Он сразу же подмечает черно-белый эскиз таблички, похожей на ту, что он сам унаследовал. Монах решает молчать и слушать, пока чужак не поделится всеми знаниями.
Указав на рисунок в книге, Эрманно говорит:
— Эта табличка одна из трех, отлитых в серебре за шесть столетий до рождения Христа.
— Она этрусская? — спрашивает Томмазо.
— Да, — кивает Эрманно. — Создана на севере Этрурии. Легенда гласит, что одна скульпторша запечатлела в глине видения своего мужа-жреца, который ослеп, выполняя священный ритуал. Затем керамические таблички выкупил один влиятельный человек и использовал их для создания литейных форм. Отлитые в серебре таблички стали известны в мире искусств как атмантские.
Какое облегчение хоть что-то наконец узнать о своем наследстве!
— Получается, — говорит Томмазо, — таблички широко известны?
— Нет, — качает головой Эрманно, — отнюдь. У меня десятки книг, в которых они даже не упоминаются. А есть и такие, где их существование опровергают. Вскоре после отливки таблички были украдены. Предположительно они попали в руки к другим…
Эрманно не успевает договорить — вмешивается Эфран:
— Сколько они могут стоить?
Эрманно пожимает плечами.
— Очень дорого. Если двумя остальными табличками завладел истинный коллекционер, то за третью он заплатит целое состояние.
Томмазо деньги неинтересны.
— Я и не подумаю продавать свою табличку. Она досталась мне от матери. Ларец, письмо и табличка — все, что у меня есть на память о ней.
Эфран морщится. Подобные чувственные привязки дурно влияют на деловые отношения. Пора вступить в дело опытному торговцу.
— Брат, если мы сумеем продать табличку, то заработаем столько, что вам хватит облагодетельствовать свою обитель, а заодно воздвигнуть памятник матери, который переживет вас. И денег еще останется благодарному потомству.
Томмазо отворачивается от стола.
— Мне пора идти, — говорит он.
Эрманно опережает его.
— Брат, мы сделаем все тайно. Никто не узнает ни о нас, ни о вас. — Он смотрит на подругу. — Хозяин Танины мог бы продать табличку, или же мой отец — прямо в гетто. Правда, синьор Гатуссо найдет щедрого покупателя скорее.
— Господа, — вздыхает Томмазо, — я благодарен вам за помощь. И вам, синьора, тоже спасибо. Я как-нибудь отблагодарю вас за хлопоты, но расставаться с табличкой не намерен.
— Можно ли хотя бы взглянуть на нее? Удостовериться в подлинности? — просит Эрманно и указывает на длинные абзацы текста в книге. — Есть сведения о том, что таблички копировались и у кого-то в собственности хранились подделки. У меня же есть детальное описание подлинников, и я могу проверить ваш экземпляр.
Томмазо бросает взгляд на текст, который Эрманно спешит накрыть ладонью.
— Тут еще всякая чушь написана, на которую внимания обращать не стоит.
— Скажите, что здесь говорится, или мы расстаемся немедленно.
Взглянув на Эфрана, Эрманно отнимает руку от страниц и отдает книгу брату Томмазо.
— Как пожелаете. Некоторые знатоки утверждают, якобы таблички украл очень жестокий человек, убийца и палач, чтобы использовать их в тайных обрядах. — Эрманно ждет, пока Томмазо перевернет страницу, и продолжает: — Тут показаны две другие таблички. На первой — пара, мужчина и женщина обнимаются; у их ног ребенок. Говорят, это сам жрец, его жена-скульпторша и их дитя. Третья табличка изображает демона. Правда, демона не этрусского, по крайней мере, не известного тогда в Этрурии.
Юноша смотрит на монаха: не стоит ли прекратить рассказ? Но нет, брат Томмазо желает знать остальное.
— В легенде также говорится, якобы демон — это Сатана, а ребенок от него, не от жреца. Таблички еще называются «Врата судьбы» или же «Врата преисподней». Если присмотритесь, то заметите змиев на табличке, оставленной вашей…
Томмазо бледнеет. Он и не думал о подобных вещах.
— Быть того не может.
— Брат, да здесь написано столько чуши! Бабушкины сказки, не верьте им.
Но Томмазо не может просто так забыть подобные новости. Как могла мать оставить ему нечто с таким дурным прошлым? Надо срочно уединиться, подумать.
Захлопнув книгу, святой брат говорит:
— Наши дела окончены. Grazie. — И, не сказав больше ни слова, он идет к двери.
Эфрану, Танине и Эрманно остается лишь смотреть ему в спину.
— Сколько времени потрачено впустую, — сокрушается Эфран. — Ясно же, больше мы этого монашка не увидим.
— Не думаю, — сочувственно улыбается Эрманно. — Деловой образ жизни учит, что человек, столь страстно искавший правду о своей вещи, всегда возвращается.
Том с Валентиной выходят позавтракать. Валентина приводит Тома в небольшое кафе — не для туристов, — которым пользуются, похоже, исключительно гондольеры и полицейские.
Том не спешит сообщать о своем звонке в Сан-Квентин, хочет сначала переговорить лично с Бэйлом. Однако спешит поделиться информацией, которую накопал Альфи. Валентина, сразу видно, воспринимает историю о табличках как сказку. Впрочем, майору Карвальо она звонит и новые сведения передает.
— Что сказал майор? — спрашивает Том, когда Валентина захлопывает «раскладушку».
— Не много. Он бьет копытом, как всегда, когда получает результаты от экспертов. Наука важным считает все, абсолютно все, если дело касается убийства. Через час будет брифинг, и майор ждет нас.
Том наполняет бокал Валентины водой из бутылки, и девушка улыбается. Значит, помнит, когда в последний раз Том предлагал ей воды.
— У вас есть родные, у кого можно остаться на ночь? — спрашивает Том. — Вам, по-моему, не помешает компания.
— Вы правы. Просто вчера столько всего произошло… Мы приехали на этот остров, я была на месте, где убили Антонио, была среди людей, один из которых, наверное, и убил его… Мне крышу сорвало.
— Берегите себя. Жизнь давит очень сильно. — Сказав так, Том делает небольшую паузу, прежде чем продолжить: — Думаю, майор Карвальо да и все остальные поймут, если вы возьмете отгулы. Отдохнете.
Стальной блеск в глазах девушки говорит: не дождетесь. Состряпав на лице полуулыбку, Валентина идет к стойке, чтобы расплатиться по счету.
В штаб-квартиру они бредут неспешно и говорят обо всем, кроме гибели Антонио и его дела. Валентине очень хочется знать о жизни Тома и что заставило его стать священником. Том же, напротив, о прошлом говорить не хочет, но кое-чем делится:
— Когда я первый раз побывал на мессе, то сразу ощутил, что я как будто дома. В месте, где можно отдохнуть и быть собой.
Будь прогулка длиннее, Валентина задала бы больше вопросов. И наверное, даже о Тине Риччи и о том, что Том собирается делать дальше. Но к тому времени Том с Валентиной уже достигают крыльца штаб-квартиры.
В зале совещаний пахнет свежим кофе; в воздухе висит гул голосов. Валентина и Том входят вместе, но садятся порознь — бессознательно, интуитивно они восстанавливают целостность личного пространства. Это замечает один только Вито Карвальо. Он смотрит на Валентину: девушка напряжена, почти на грани, однако держится и рвется в бой. Вскоре по обе стороны от нее садятся карабинеры: напарник, Рокко Бальдони, и новенькая, Франческа Тотти, обещанный лейтенант из отдела майора Кастелли.
Свет приглушен, и Вито просит эксперта из особого научного отдела Изабеллу Ломбарделли открыть совещание. Как только проектор высвечивает на экране первый слайд с изображением интерьера церкви Спасения, Изабелла шокирует всех последними известиями:
— Кровь, которой нарисован неизвестный символ, принадлежит Монике Видич.
Эксперт делает паузу, выжидает, пока важность сообщения дойдет до всех.
Первым кусочки складывает воедино майор Карвальо. Убийца куда хладнокровнее, организованнее и опаснее, чем предполагали вначале. Свои убийства он планировал задолго до их совершения; собрал кровь жертв и хранил, намереваясь использовать позже. Получается, его план до сих пор действует.
Появляется второй слайд: два параллельных штрихкода.
— Мы сверили образцы ДНК, — поясняет Изабелла. — Кровь жертвы, взятую нами на анализ из тела, и ту, что мы взяли на пробу в церкви. Как видите, полное совпадение.
Следующий слайд.
— Неприятные новости. Бензопила, найденная в лодочном сарае, не идентична той, при помощи которой разделали первые две жертвы.
Взгляд Вито теряет оптимистичный блеск.
— Может, цепь заменили? — спрашивает он.
Изабелла переключается на схему бензопилы.
— Размер не тот, всего лишь тридцать сантиметров. — Она увеличивает изображение. — К тому же пила недостаточно мощная. «Эфко», хорошей итальянской сборки, но объем всего лишь тридцать кубических сантиметров. Мне жаль.
Вито качает головой. Вот так и идет дело — шаг вперед, два назад.
— Что с другими образцами крови?
Изабелла переключает слайд.
— В лодочном сарае и правда нашлись еще образцы крови. — Она смотрит на Вито. — Было бы странно их там не найти. Лодочный сарай — это все же мастерская, а мастерская — это острые инструменты, содранная кожа и, следовательно, кровь. Правда, совпадений с ДНК Моники Видич не обнаружено. Нет совпадений и с ДНК первых двух жертв.
Вито переворачивает страницу у себя в блокноте и обращается ко всем:
— Сегодня утром позвонили из агентства по поиску без вести пропавших. Нашли у себя в базе данных человека по нашей ориентировке. Старшая жертва — Натаниэль Лаккар, семидесятидвухлетний вдовец из Франции. Впервые за десять лет выбрался за границу. Кажется, с полвека назад женился в Венеции и вот приехал посмотреть на город в последний раз перед тем, как погибнуть.
Перекрестившись, Валентина спрашивает:
— Имя второй жертвы установить не удалось?
— Пока нет. Но думаю, и она окажется случайной.
— Случайной?!
— Я так сказал? — поправляется Вито. — В смысле, убийца жертву не знал.
— Я так и подумала, — облегченно говорит Валентина. — Странно слышать от вас о случайных жертвах. Вы ведь сами говорите, что случайных жертв нет. Всегда есть причина, по которой убийца их выбирает.
— И? — спрашивает Вито, не совсем уверенный, к чему ведет Валентина.
— Церковь. Возможно, храм Божий — то, что объединяет все жертвы. Натаниэль приехал в Венецию посмотреть на церковь, в которой венчался. Моника Видич с отцом перед ужином и ссорой ходили в церковь. Что, если убийца выбирает себе жертвы в одной или двух конкретных церквях?
Рокко подхватывает мысль:
— Серийный убийца в церкви легко получает достаточно времени, чтобы выбрать себе жертву. В эту концепцию прекрасно вписывается осквернение базилики.
Вито, внимательно слушая, кивает.
— Рокко, проверь все церкви, связанные с жертвами, а заодно со всеми именами в системе — включая имена людей с острова Марио.
На какое-то время все совершенно забывают об Изабелле. Эксперт, похоже, не против — стоит, скрестив на груди руки, и счастливо следит за алхимическим процессом следствия: у нее на глазах ничто превращается в нечто. Но тут Вито вновь смотрит на Изабеллу, кивает, и она берет слово:
— Отлично. Еще плохие новости: мы сравнили образцы краски с тела Моники с теми, что взяли с гондолы Марио. Не совпадают. Краска, правда, далеко не обычная, не дешевая. Мы сейчас пытаемся выяснить, кто производитель, номер партии, происхождение и прочая, прочая. Как только преуспеем, детали я вам сообщу.
Голос подает Франческа Тотти, эта серая мышка, совершенно незаметная и не такая красивая, как Валентина. Однако в голосе ее звучит крутой профессионализм:
— Не нашлось ли интересных отпечатков пальцев на пиле и гондоле? Может, установили закономерность использования техники по отпечаткам на мониторах и вокруг них?
Валентина поражена.
Вито смотрит на нее.
Прокололись.
Покачав головой, Валентина отвечает:
— Мы сняли отпечатки. Уверена, так и есть.
Однако по лицам собравшихся понятно: никто отпечатков не снял.
— Закономерность использования помогла бы установить, кто управляет и чаще всего входит в систему безопасности, — чеканит слова Франческа и добивает: — А заодно — выявить связь обитателей острова с использованием гондолы и прочих лодок.
— Сама знаю! — огрызается Валентина.
Вито смотрит на нее и сознает: не того человека поставил он вести это дело.
Келья Томмазо настолько мала, что, ложась на кровать, он упирается головой в одну стену и ногами — в противоположную. Человек, боящийся небольших замкнутых помещений, умер бы здесь от страха, но Томмазо размер комнаты сейчас не волнует. Кажется, будто он в самом уютном месте на всем земном шаре.
Поразительные вести принес еврей Эрманно. Они потрясли Томмазо до самого основания. Теперь келья — самое безопасное место, где можно свернуться калачиком и подумать.
И Томмазо думает.
Ему все еще не по себе. Как эти жиды добивались сделки! Торгаши, одно слово. Как отчаянно пытались они принудить Томмазо к продаже. За гроши, несомненно, тогда как сами, заполучив его семейную реликвию, бросили бы клич по всей Европе, желая найти щедрого покупателя. Томмазо и гневается, и в то же время отчаивается. Ведь надеялся отыскать ответы, а получил еще больше вопросов. Причем далеко не приятных.
Неужели мать — член тайного культа?
Не дай бог! Томмазо вызывает в памяти строки из письма: «…ты должен беречь ее не только жизнью, но и душой. Важность содержимого шкатулки чересчур велика и в письме ее не выразить». Похоже, мать знала о дьявольском предназначении таблички. Из благих ли побуждений отдала ее сыну? «Храни ее неусыпно…» — просила она.
Правда ли сказана в жидовских книгах? Дарует ли его, Томмазо, табличка неземную силу, если объединить ее с двумя другими частями?
Его табличка… Томмазо не заметил, как стал думать о ней как о своей собственности. Хотя так и есть, табличка — его. Она принадлежала его роду несколько поколений. Теперь ее нет. Томмазо упустил семейное сокровище, чем подвел мать. Не выполнил единственной ее просьбы.
Томмазо чувствует вину и вместе с тем — нарастающий гнев. Аббат. Посмел отнять подарок матери!
Томмазо спешит себя утешить: если табличка и правда наделена сатанинской силой, то пусть она хранится у святого отца, в пределах католической церкви. Так безопаснее. Хотя… Тюрьмы и пыточные камеры государственных дознавателей полны коварных священников.
Томмазо вытаскивает из-под кровати ларец, желая перечитать письмо. Вдруг найдет детали, каких не заметил раньше, и они помогут разобраться?
Но под кроватью ничего, кроме пыли. Томмазо встает на колени и снова запускает руки под кровать. Пусто.
Келья крохотная, так что никуда шкатулка потеряться не могла. Нет сомнений, ее выкрали. По приказу аббата, в этом Томмазо тоже уверен. Но зачем?
Томмазо закипает от гнева. Завтра, завтра же он потребует у аббата вернуть табличку. И плевать на последствия. Плевать!
Голова идет кругом, начинает болеть. Задув единственную свечку, Томмазо ложится в постель, желая одного — поскорее заснуть.
И хотя в душе настоящая буря чувств, усталость берет свое. Вскоре юный монах погружается в сон, темный и наполненный ритмом, как вода, по которой Томмазо так любит грести.
Слышится некий звук. Это голоса. Стучат… Двери келий распахиваются. По коридорам бегут люди. В обители паника.
Поднявшись с кровати, Томмазо идет к двери, выглядывает наружу.
— Пожар! Горим! — кричит один монах, пробегая мимо.
Томмазо, как был босиком, побежал следом. Снаружи горит лодочный сарай. Оранжевые и желтые языки пламени накинулись на черные лодки, которые Томмазо только недавно отремонтировал. Бочки со смолой полыхают как факелы, а их содержимое, несомненно, разлито по всему сараю.
Несколько монахов пытаются залить пламя водой — безрезультатно. Сарай потерян. Самое большее, что можно сделать, это сдержать огонь, не дать ему перекинуться на обитель.
— Братья! Братья! — зовет Томмазо. — Идемте со мной.
Он ведет группу помощников к компостной куче, и оттуда все вместе они начинают отвозить на тачках смердящий перегной к краю огня. Слава богу, работает.
— Надо еще натаскать, — говорит довольный Томмазо. — Берите землю и самый влажный перегной, кидайте их в огонь, чтобы задушить пламя.
К рассвету огонь погашен.
Раскрасневшийся, в изодранной и мокрой насквозь рясе Томмазо падает на траву. Намахавшись лопатой, чувствует, как болит спина, как дерет горло от дыма и криков.
— Брат Томмазо.
Голос идет сзади и сверху. Изогнувшись, Томмазо оглядывается. Это аббат.
Томмазо поднимается на ноги. По бокам от настоятеля еще двое монахов.
Лицом святой отец мрачен.
— Ко мне в кабинет, брат. Живо!
Просьба Тома Шэмана хотя бы раз — всего один! — прогуляться в заплесневелые подвалы тайных архивов ничуть не удивила Альфредо Джордано.
Удивляется Альфи другому — тому, что он согласился.
Убедил его простой факт: пусть архивы сегодня больше частные, нежели тайные, но стоит карабинерам подать запрос на допуск, как они увязнут в ватиканской бюрократии до самого Судного дня.
Вот так Альфи и оказался у входа в архивы, прилежащие к музею Ватикана. Ступая в прохладу подземелий, он чувствует, как вверх по горлу комком поднимается страх. Если о махинациях Альфи узнают — а рано или поздно, даже в случае успеха сегодня, ему предстоит исповедаться, — его строго накажут. И может быть, отстранят от работы.
К счастью, долгие подземные мили архивов знакомы Альфи, как знакомы и люди, которые здесь работают. В качестве одного из старших библиотекарей Альфи регулярно пересекается с архивариусами, принося им новые книги и документы. Он даже может похвастаться знакомством с архивариусом Эмеритием, кардиналом Марком ван Беркелем.
Приближаясь к точке невозвращения, Альфи снова напоминает себе о главной проблеме. Даже те, кто имеет допуск в архивы, по-прежнему скованы жуткими ограничениями. Самое основное из них таково: и авторизованные посетители не имеют права самостоятельно рыскать по архивам. Другими словами, Альфи нужно точно знать, что он ищет — хотя он не знает, — а после еще ждать, пока заказ принесут.
Сжимая в руках записную книжку и предметные указатели из основной библиотеки Святого Престола, Альфи подходит к молодому помощнику с серым лицом и рыбьими глазами, который едва успевает выполнять обязанности — так сегодня много посетителей.
— Я отец Альфредо. Пришел из основной библиотеки, и мне надо проверить один документ.
Отец Рыбий Глаз пробегает пальцами по клавиатуре и спрашивает:
— Шифр?
Порывшись в записной книжке, Альфи открывает нужную страницу и показывает коллеге, чтобы тот вбил шифр в поисковую систему. Компьютер щелкает и выдает результат. Отец Рыбий Глаз, прищурившись, смотрит в монитор, однако нужного не видит.
— Попробуем другой способ, — говорит он. — Что конкретно вы ищете?
— Один документ об этрусском артефакте, который, возможно, повлиял на конструкцию первых церковных алтарей.
Хмыкнув, отец Рыбий Глаз задает новый поиск.
— Снова ничего. Когда вы подавали заявку?
Еще с полчаса Альфи обрабатывает архивариуса. Потом, улучив момент, хлопает по стойке ладонью, как человек, чье терпение истощилось.
— Да что такое, в самом деле! — громко протестует он. — Мне нужен кардинал. Возмутительно, потерять такой документ!
Перепуганный архивариус быстро-быстро принимается копаться во внутренних списках.
— Погодите! — одергивает его Альфи, изображая человека утомленного, но сохраняющего хладнокровие. — Не хочу неприятностей, особенно на вашу или свою голову. Лучше я сам переговорю с архивариусом, ответственным за нужный мне отдел. Опишу ему документ, и он, я уверен, быстро все отыщет. — Указав на компьютер, Альфи добавляет: — Порой эти штуковины сильно подводят.
И вот спустя пять минут Альфи уже шагает мимо полок и стеллажей, на которых лежат папские отчеты, пожертвования, дипломатические подарки от зарубежных правительств и еще мириады тайн и загадок.
У Альфи нет ни малейшего желания пересекаться с новым другом-архивариусом отцом Карло. Альфи достигает места встречи и прячется за колонной. Проходит минут пять, и на то же место является молодой худощавый священник, который нетерпеливо принимается нарезать круги на месте. Отец Карло человеком оказывается обязательным и ждет достаточно долго, прежде чем вернуться на рабочее место за тяжелой боковой дверью. Альфи следует за ним всего в нескольких шагах позади.
Кажется, что секция, отведенная Карло, бесконечна — длиной равна городской улице. И по всей ее протяженности, вдоль обеих стен идут черные металлические стеллажи высотой от пола до потолка.
Хороший момент — Альфи наконец пробрался, куда хотел. Его вряд ли поймают, а если и поймают, у него есть отличная легенда.
Плохой момент — он не знает, с чего начинать поиски.
Витражное окно в кабинете аббата разбито вдребезги. Пол усеян голубыми, зелеными, золотистыми и белыми алмазами осколков. Ящики стола тоже на полу; шкафы, бывшие на замке, разбиты, повсюду валяются бумаги, злонамеренно залитые чернилами.
Отослав помощников, аббат остается с Томмазо один на один. Указывает на разгром и говорит:
— Лодочный сарай подожгли, чтобы отвлечь нас от главного злодейства, брат. Я так подозреваю.
Томмазо сразу думает о наихудшем.
— Украли подарки моей матери?
— Да, — говорит аббат, по-прежнему не уверенный, причастен ли юный монах ко взлому. — Украли.
Сказав так, настоятель вглядывается в лицо Томмазо, проверяя, как тот отреагирует. Затем указывает на разбитую обшивку стены:
— Они хранились в ящике, вон там. — Приподнимает цепь у себя на поясе. — Ключ был только у меня. А ну, выкладывай, что ты узнал о табличке.
Томмазо молчит.
— Брат, я знаю, что ты не терял времени даром в Венеции.
Под пристальным взглядом аббата Томмазо не выдерживает и отворачивается. Гнев, который он хотел выместить на главе обители, остужен и превратился в смущение. Тайна раскрыта.
— Всего табличек три, и вместе они составляют этрусский артефакт, атмантские таблички.
О втором названии наследства Томмазо умалчивает.
Святой отец смотрит на монашка и про себя клянет своего предшественника — ведь мог же открыть ларец, пока Томмазо был еще младенцем-подкидышем. Случись так, сегодняшние беды не свалились бы на голову аббата. Интересно, причастен ли Томмазо к краже? Серебряную табличку можно продать за небольшое состояние, и такое богатство вполне изменит жизнь бедного монаха.
— С кем ты общался? — спрашивает настоятель. — Говори, кому точно ты рассказывал про табличку?
Томмазо коротко пересказывает историю своих похождений, упомянув только Эрманно и Эфрана. О девушке лучше молчать; она — сама невинность, и дурно было бы говорить о ней как о пособнице жидов.
— Тот юноша, Эфран, казался таким многознающим. Начитанным и готовым помочь. Какой же я дурак!
— Обман — его ремесло. Вот тебе урок и поразмысли над ним хорошенько, пока будешь отбывать епитимью за свою наивность.
Томмазо покаянно кланяется.
— Да, преподобный отец. — Он тревожно перебирает четки и прикасается к распятию у себя на шее. — Отец, простите мне дерзость, но я хочу задать один вопрос.
Аббат неохотно кивает: задавай, мол.
— Вы с самого начала ведали о природе таблички?
Преподобный отец понимает, к чему клонит Томмазо.
— Я только подозревал. Однако вполне мог ошибаться и потому не раскрыл тебе своих замыслов.
— Какие могли быть сомнения?
Аббат задумчиво склоняет голову набок.
— Сомнительно, чтобы такая значительная вещь оказалась на пороге монастыря, среди скудных пожитков подкидыша. Единственное, что убеждало в обратном, — это поверье, будто таблички родились недалеко от нашей обители.
— Окончательно вас убедило письмо моей матери?
— В каком-то роде. На самом деле в ценности таблички меня убедила кража. Некто взял на себя смелость проникнуть сюда и устроить погром, а значит, он был уверен, что идет за подлинным артефактом. К нам послан специалист из Ватикана. Правда, он приболел, иначе бы уже давно приехал.
— Преподобный отец, — с болью в голосе говорит Томмазо, — я бы сам с радостью отдал вам письмо матери. Зачем же было тайком похищать его из моей кельи?
— Сожалею о содеянном, — смягчившимся тоном отвечает аббат. — Но и ты пойми меня. Я ведь сомневался, и сомневался во многом. В тебе, кстати, тоже.
Стыд открыто читается на лице Томмазо. Как не совершать аббату подобных деяний!
— А письмо? — глядя в пол, спрашивает Томмазо. — Оно здесь?
Упав на колени, он принимается искать среди прочих бумаг. Потом смотрит на разбитый шкаф и говорит:
— Или его тоже выкрали?
Подойдя к Томмазо, аббат бережно берет его за руку и поднимает на ноги.
— Брат, сожалею, но письмо тоже пропало. Кто бы ни приходил за табличкой, он забрал и ларец, и письмо, лежавшее в нем.
Вихрь мыслей рождается в голове у Томмазо. Пропал подарок матери. Пропало письмо, и больше ничего личного не осталось. Что еще хуже, грабитель теперь знает: у сестры Томмазо хранится вторая табличка.
Значит, сестре грозит смертельная опасность.
Высвободив руку, Томмазо сообщает аббату:
— Простите, преподобный отец, мои дни здесь сочтены. Я желаю покинуть обитель немедленно.
Настоятель видит в его лице решимость, вызов.
— Ничего такого ты, брат, не сделаешь. Переступишь порог монастыря — и через час я пошлю за тобой инквизиторов.
В государственной тюрьме Сан-Квентин содержится свыше пяти тысяч заключенных, и смертников тут больше, чем в любой другой тюрьме. Каждый день здесь случается что-нибудь эдакое. Сегодня — не исключение.
Дежурные заглядывают в камеру к Ларсу Бэйлу через специальное окошко и с ужасом видят, что заключенный валяется на полу.
Лицо у него мертвенно-белое.
Из глаз, ушей и носа течет кровь, а на губах и груди — блевота.
Охранки поднимают тревогу, вызывают санитаров и срочно открывают дверь камеры.
Первым входит офицер Джим Тиффани. Он наклоняется к Бэйлу проверить пульс.
Мертвец тихо стонет.
— Он жив!
Тиффани падает на колени и переворачивает Бэйла на спину.
Собирается оказать первую помощь, но тут заключенного сгибает пополам. От смеха.
— Господи боже! Какого хера?!
Тиффани отшатывается. Его младший напарник, офицер Пит Хэтчер, чуть не роняет рацию.
Бэйл поднимается на ноги, хохоча, как пятилетка — над пошлым анекдотом.
И только тогда дежурные понимают, в чем дело.
Бэйл, урод сбрендивший, загримировал себя под мертвого.
Ухмыляясь, он говорит:
— Шутка, парни. Так, аперитивчик перед блюдом, которое скоро подоспеет. Конец меня смертного. Впрочем, не ссыте. Я еще вернусь. Да-да, вернусь-вернусь.
Тиффани выговаривает ему прямо в лицо:
— Ты, шизанутый ушлепок! Мир станет лучше и чище, когда тебя казнят и закопают. Дерьма ты кусок.
Выпучив глаза и оттопырив локти, Бэйл шипит, как змея.
— Ах ты, пидор! — Тиффани берет его за грудки и ударяет спиной о стену.
В камеру с кандалами для рук и ног спешит Хэтчер. Дежурные обходятся с Бэйлом предельно грубо и резко, но тот все равно смеется и шипит.
— Заткнулся! — приказывает Тиффани. — Начальник велел отвести тебя к телефону. Звонит тебе кто-то. Если бы не инструкции, ты бы уже валялся в лазарете и плевал зубами в судно.
Бэйла выводят из камеры так быстро, что он чуть не падает. У телефонного аппарата останавливаются и ждут звонка.
Бэйл и Тиффани смотрят друг другу в лицо. Видно, что охранник напуган, но держится.
Улыбнувшись, Бэйл самым дружелюбным тоном, на который способен, говорит:
— Офицер Тиффани, можно, я скажу вам одну вещь?
— Ни хера ты мне не скажешь, мразь поганая.
— У вашей жены, Сьюзен, — хотя вы того и не знаете — в манде растет опухоль. Рак убьет вашу супругу, медленно и красиво.
Тиффани срывается. Непонятно, как этот псих узнал имя его жены, да и не важно. Тиффани бьет Бэйла под дых — маньяк сгибается и падает. Тиффани уже хочет пнуть Бэйла по голове, но тут офицера оттаскивает напарник и просит:
— Джим! Бога ради, уймись!
На стене звонит телефон — будто гонг, возвещающий о завершении раунда. Хэтчер, поглядывая на разъяренного Тиффани, сажает Бэйла на стул у аппарата. Сняв с рычага трубку и накрыв микрофон ладонью, говорит:
— Бэйл, о том, что случилось, ни слова. — Глянув еще раз на заключенного, Хэтчер говорит в микрофон: — Да. Да, он здесь. Сейчас передам.
Отняв от ушибленного живота руки, Бэйл принимает трубку; он едва может говорить.
— Ларс? Ларс Бэйл? — спрашивают на том конце провода.
— Да, — выдавливает из себя маньяк.
— Ларс, это Том Шэман. Мы встречались несколько лет назад, пока я был священником.
— A-а, отец Том. — На лице Бэйла расцветает улыбка. — Я-то все гадал, кого Боженька пошлет выполнять грязную работу?
В предрассветном небе висит бледная полная луна, будто странник, опоздавший на последний корабль и сидящий теперь на берегу.
Обыкновенно Томмазо проследил бы за ней, пока она не исчезнет полностью, пока не растворится в небе до последнего клочка белизны. Но не сегодня.
Томмазо торопится, как не торопился никогда в жизни.
С того самого мгновения, как он покинул обитель, началась смертельная гонка. И не только со временем, но и с ворами, похитившими табличку из кабинета аббата, и со всей ратью католической церкви.
Угроза аббата натравить инквизиторов пугает до дрожи в коленях. Эрманно и Эфрана как пить дать арестуют и запытают до смерти. Самого Томмазо обвинят в отступничестве, однако жить оставят. Скорее всего.
Объятый страхом, Томмазо спускается к воде и, надеясь, что память не обманула, спешит к лодочному сараю.
Слава богу, он верно запомнил.
В пожаре погибла всего одна лодка. Лодчонка, на которой Томмазо по утрам оплывал остров, уцелела — расторопные монахи успели спасти ее из огня.
Томмазо спускает лодку на воду и забирается на борт. Вниз по холму к берегу уже бегут другие монахи, а у входа в обитель видна неподвижная фигура аббата.
Прилив низок, и Томмазо очень скоро удаляется от берега, покидая людей, с которыми делил быт.
Остров постепенно тает вдали, с лагуны задувает прохладный ветер, и страх Томмазо постепенно стихает. Пройдет несколько часов — а если повезет, и день, — прежде чем кто-то навестит монахов, оставшихся без лодки. Время на стороне Томмазо. Хотя остается еще специалист из Ватикана. Если он прибудет сегодня, у аббата появится лодка и шанс оповестить инквизиторов.
Эта мысль вновь рождает страх, и Томмазо забывает идею пришвартоваться у палаццо Дукале. Вместо этого он направляется на запад, в сторону Гранд-канала. Сомнение охватывает Томмазо, когда он проплывает в тени собора Санта-Мария-делла-Салюте. Но юный монах все же гребет, задыхаясь, на север. Гребет, пока чуть не врезается в швартовый столбик на южной стороне моста Риальто. Привязав лодку, Томмазо выпрыгивает на берег.
Уставший и измученный жаждой, он переходит от улицы к улице, пока не находит то, что искал.
Лавку торговца предметами старины и искусства.
Лавку Гатуссо.
Чумазый от сажи, Томмазо приникает к окну: внутри Танина заворачивает для покупателя пейзаж маслом. Заметив монаха, девушка поначалу пугается, но затем, завершив продажу, удаляется под предлогом, что якобы увидела клиента, с каковым ранее договорилась встретиться.
Томмазо следит, как Танина выходит к нему. Она его единственная ниточка, связующая с двумя евреями, вполне возможно укравшими табличку. Первое звено в туманной цепочке, которая, надеется Томмазо, выведет к оставшимся табличкам и к сестре.
Выйдя наружу, Танина закрывает за собой дверь.
— Брат?
— Дочь моя, — говорит Томмазо, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, — ты в ужасной опасности. Аббат знает, что кражу совершили твои друзья, и вскоре доложит об этом инквизитору.
— Простите, брат, но я не понимаю, о чем речь, — смущенно отвечает Танина.
— Твой ухажер и тот юноша, Эфран, вломились в нашу обитель и похитили артефакт, о котором я им рассказал.
— Чушь! — восклицает Танина. — Эфран и Эрманно не воры. Инквизитору нет нужды заниматься нами.
Томмазо хватает ее за руку.
— Нет времени на ложь и глупость! — Он озирается по сторонам. — Твои друзья проникли в кабинет аббата и выкрали оттуда принадлежащую мне серебряную табличку.
Танина вырывается.
— Нет! Неправда.
— Боюсь, что правда. Я открыл аббату имя Эрманно и его подельника, но не твое. Бежим со мной, и мы успеем спастись.
Танина оборачивается: озадаченный ее отсутствием, Гатуссо ходит вокруг прилавка, заглядывает в витрину. Ищет помощницу.
— Брат, вы прискорбно ошибаетесь. Прошлую ночь Эрманно провел со мной. До самого утра. А Эфран — кто угодно, только не вор.
В глазах девушки Томмазо видит чистую искренность. И все же сомнения не покидают его.
— Дочь моя, — говорит монах, — ты либо права, либо сама прискорбно заблуждаешься. В любом случае, надо бежать.
Танина понимает: святой брат прав. Ужасная инквизиция не пощадит никого, она не признаёт невиновных.
— Подождите, я сейчас, — просит Танина и возвращается в лавку.
Встревоженный Лауро Гатуссо спрашивает:
— Что такое, Танина? В чем дело?
Схватив плащ, девушка на ходу придумывает историю:
— Моя подруга тяжело заболела. Ее навещал этот добрый монах, и она послала за мной. — Накинув плащ, Танина говорит: — Вы же отпустите меня? Совсем ненадолго?
— Конечно, конечно. Ступай. Клиентов сегодня не так уж и много. — Гатуссо смотрит на карманные часы. — Через два часа у меня на берегу встреча. Постарайся вернуться к этому времени.
Танина улыбается на прощание, и уже через момент колокольчик над дверью возвещает о том, что она выбежала на улицу.
Танину Гатуссо знает с детства. Девушка не лгала ему никогда и не стала бы лгать сейчас. Сквозь стекло витрины хозяин лавки наблюдает, как она уходит прочь в компании взволнованного монаха. Интересно, с каких это пор к постели умирающего приглашают святого брата из островной обители?
Сняв с крючка плащ, Гатуссо вешает на двери табличку «Chiuso».[44]
Священники во многом похожи на полицейских.
Всегда копаются в мелочах. Подмечают малейшие изменения в голосе. Неуверенность. Уклончивость при ответах. В общем, все, что помогает выяснить правду.
И хотя Тома и Ларса Бэйла разделяют тысячи миль, Том заметил много деталей, особенно то, что Бэйл говорить стал иначе. Голос его звучит гортанно, будто в утробе у него засел дикий зверь.
Еще деталь — речь Бэйла не похожа на речь смертника. Она звучит совершенно спокойно. Непонятна последняя фраза Бэйла. И Том переспрашивает:
— Ларс, что значит «гадал, кого Бог пошлет выполнять грязную работу»?
Бэйл хихикает, словно отмочил шутку, понятную лишь ему и Тому.
— Ты избран, Том. Как и я. Ты знаешь: все завязано на мне, потому и звонишь. Все, что случится дальше, случится из-за меня.
Ну загнул, эгоист. Как хочешь, так и понимай.
— О чем ты? — спрашивает Том. — Я так и не понял.
— А я думаю, понял. Ты сейчас в Венеции, гоняешься за призраками. Призраками из лагуны, духами из ризницы. — Бэйл смеется еще громче.
Как он узнал?! Может, начальник тюрьмы проболтался? Или на дисплее определителя виден код страны и города, откуда звонят? Должно же быть рациональное объяснение. Любое — кроме того, которое кажется очевидным.
— Нашим путям суждено было пересечься, Том. Судьба предопределила это еще за несколько веков до беспорочного зачатого младенца Христа.
Времени отвечать на богохульство нет, и Том спрашивает по делу:
— У тебя, помнится, много татуировок. И среди прочих есть одна, в виде слезинки под левым глазом?
Бэйл вопроса как будто не слышит.
— Скажи, отче, ты поминал Бога, когда впервые трахнул ее? Взывал к Иисусу, когда засаживал свой толстый батон мяса между ног милой Тине?
Тома передергивает. Как? Как он узнал ее имя?! Ах да, была же статья в газете, сенсационный выпуск которой, наверное, прошелся по камерам Сан-Квентин. Или, что хуже, история попала в другие издания.
— Ларс, я задал вопрос: у тебя под левым глазом есть татуировка-слеза?
— Сам знаешь, что есть, — чуть не смеясь, отвечает Бэйл. — А теперь ты скажи: что удержало твою эрекцию, когда ты вынул святой католический хер из влажной пещерки? Мысли о Боге? Или о плоти Тины и собственном кайфе?
Том не поддается.
— Татуировка-слеза — это знак банды? Твои люди имели такую же метку?
Однако убийца вновь не слышит вопроса. Отвязным тоном, полушепотом спрашивает:
— Что ты кричал, когда кончил, отец Том? Когда в безумном порыве страсти излил в Тину годы воздержания? Ты помянул Господа Бога твоего всуе?
В памяти всплывают образы: губы Тины, груди, идеальная кожа… Том гонит их от себя.
— Ты там что, воспоминания оживляешь, Том? Да, так и есть. — С поддельной страстью в голосе Бэйл дразнит Тома: — О боже! Господи Иисусе, я кончаю! Аллилуйя!
И хохочет над собственной шуткой.
— Отвечай! — резко велит Том. — Что значит татуировка-слеза?
Проглотив последний смешок, Ларс говорит низким тягучим голосом, слова текут, будто гудрон вперемешку с песком.
— Это не слеза, дурак. Ты что, моих картин не видел? Как ты мог не обратить внимания на мое искусство! Какой же ты, на хер, слепой!
Том напряженно начинает вспоминать, копаться в пыльных архивах мозга, перебирая образы десятилетней давности. Один за другим перед мысленным взором мелькают «кадры»: камера Бэйла, решетка, серые простыни, привинченная к полу койка, ни одной семейной фотографии, запах свежих масляных красок, ряды холстов у железной параши… И все.
— Ты дурак, отец Том. Все вы, церковные и полицейские крысы мира, круглые дураки. — На этом Бэйл роняет трубку. Она раскачивается на проводе в металлической оплетке, и пока Тиффани с Хэтчером приближаются, маньяк кричит в нее: — Увидимся в аду, отец Том! Там с тобой, кретином, и встретимся!
Танина с Томмазо пробиваются сквозь утреннюю толпу. Монах тщится рассказать девушке о своей сестре, но та, сразу видно, не слушает. Ее ум только и занимают, что мысли об ищейках инквизитора. И Танина ведет Томмазо не к себе домой, а к подруге, живущей у рио-Тера-Сан-Вио.
Двери открывает Джузеппе, дворецкий Лидии. Оставив Танину с монахом в гостиной, он идет известить о посетителях госпожу. Томмазо, уперев локти в колени, роняет голову на руки. Такая смута началась в его жизни!
Появляется хозяйка. Ей страшно любопытна причина столь неожиданного визита. Явилась подруга да в компании перепуганного монаха.
— Танина, вот не ждала тебя в гости! Думала, ты работаешь.
— Я и работала, — встает Танина и берет подругу за руки. — Отойдем на пару слов? — Обернувшись к монаху, Танина просит прощения: — Scusi.
Томмазо кивает и остается терпеливо ждать. Он до сих пор не уверен, честна ли с ним Танина. Может быть, лжет и в краже повинны все трое, а может, и правду говорит: Эрманно вполне мог провести ночь с ней. Тогда в обитель проник Эфран… Голова сейчас лопнет! Что, если Томмазо не прав и невиновны все трое? И он совершает такую ошибку!
Открываются двойные двери.
Выходит Танина и просит:
— Прошу, идемте.
Томмазо проходит в огромный салон, где пол выложен плитками кремового мрамора в красную прожилку. В плитках отражается свет двух роскошных люстр венецианского стекла.
— Лидия, это брат Томмазо.
— Больше не брат. Несколько часов назад я оставил обитель, — вымученно улыбается бывший монах. — Теперь я просто Томмазо.
— Не такой уж вы и простой, — с огоньком в глазах говорит Лидия. — Присаживайтесь. Танина сказала, вам нужна помощь.
Томмазо испепеляюще смотрит на Танину, и девушка тут же спешит оправдаться:
— Лидия — моя ближайшая подруга. Я доверяю ей и все рассказала. Вы же говорите, опасность грозит нам всем.
— Да, нам всем.
— У меня остались кое-какие платья от старых любовников, — говорит Лидия, на глазок оценивая телосложение Томмазо. — Думаю, вам будет впору. — В глазах ее снова загорается огонек. — В мирском платье вы станете не так заметны.
Только сейчас Томмазо понимает: он в жизни ничего, кроме рясы, и не носил. При одной мысли, что придется сменить ее на мирское платье, становится не по себе.
— Премного благодарен за щедрость, — отвечает Томмазо.
Танина меж тем встает и собирается уходить.
— Пока вы переоблачаетесь, — говорит она, — я схожу за Эрманно и Эфраном.
По глазам Томмазо Танина видит, что юношам монах не доверяет. Тогда она обращается к Лидии:
— Да, у тебя оставаться мы не можем, знаю. Уйдем сразу же, как только сообразим, что делать.
Лидия отмахивается.
— Не беспокойся. У меня множество друзей на высоких постах. Ищейки инквизитора не явятся ко мне на порог. — Обернувшись к Томмазо, она приглашающе подмигивает. — Теперь ступай и оставь меня наедине с этим девственным юношей и его срочными нуждами.
Вечер осветил окно дешевого номера грязноватым светом, который окутывает собой поглощенного мыслями Тома.
Ночи страсти, проведенные с Тиной в роскошном отеле, кажется, прошли в другой вселенной. Впрочем, не о них думает Том.
«Это не слеза…»
Слова Бэйла не идут из головы. Что же значит татуировка под глазом у него и у Меры Тэль? Головастик? Запятая? Улитка?
Том водит карандашом по бумаге, повторяя узор. Орешек не колется.
Звонит телефон.
— Том Шэман, слушаю.
— Том, это Валентина. Простите, что так поздно.
— Ничего-ничего. Как вы? — Он убирает рисунок в сторону.
Задан вроде обычный вопрос, но Валентина понимает, сколь большой смысл в него вложен.
— Замечательно, — отвечает она. — Я в офисе, по уши в работе, так что не беспокойтесь. Больше вас не потревожу, пьяной к вам не приду.
— О, да забудьте вы. Зачем еще нужны друзья?
Валентина неловко смеется.
— Вито просит вас прийти завтра на совещание и рассказать, что еще нового вы нашли. В половине одиннадцатого устроит?
— Конечно. Я и сам хотел позвонить, напроситься на встречу: есть новая информация, и кое-что, думаю, вам покажется интересным.
Дверь в кабинет Валентины открывается, и внутрь просовывает голову помощник.
— Одну минуту, Том, — извиняется Валентина и, накрыв микрофон ладонью, спрашивает у помощника: — Да, в чем дело?
— Майор Карвальо просит зайти к нему. Как можно скорее.
— Спасибо, я сейчас, — обещает Валентина и возвращается к разговору с Томом: — Простите, надо идти. Шеф зовет.
— Понимаю. И пока вы не ушли, я должен кое-что сказать. Есть такой человек, Ларс Бэйл. Он сидит в камере смертника в тюрьме Сан-Квентин, а когда-то был лидером культа. Его члены убили туристов и кровь размазали по…
— Том, расскажете завтра, — обрывает его Валентина. — Мне пора.
— Ладно, — не без раздражения отвечает Том. — Только есть важная деталь: у него под левым глазом татуировка-слеза, совсем как у Меры Тэль. Если взглянете на его тюремный снимок, то…
— Том, мне и правда надо идти. Лейтенант не заставляет майора ждать. Простите.
— Валентина! — кричит Том, а в ответ — гудки.
С силой опустив мобильник на стол, он понимает: надо было заинтриговать Валентину, поделиться подозрениями. Встав из-за стола, Том расхаживает по комнате. Бросает взгляд на рисунки… и тут в голове что-то щелкает. Вверх ногами слезинка вовсе не кажется слезинкой.
Это шестерка.
Вот о чем твердил Бэйл.
Или же Том хватается за соломинку? Выдает желаемое за действительное и потому видит в рисунке число зверя?
Надев куртку, он спешит прочь из номера. Надо доложить об открытии Вито и Валентине. И пусть Том не прав, любая догадка важна. Высказать ее лучше рано, чем поздно.
На ходу Том прикидывает, не знакомы ли Бэйл и Тэль. Оба американцы, но Тэль моложе Бэйла. Впрочем, в Венеции американцев полно, так что гражданство может быть совпадением.
Как насчет татуировки? Может, слезинка — столь же распространенный знак, как пацифик или смайлик? Или она — метка современных сатанистов? Что, если у Тэль где-нибудь под одеждой есть еще две шестерки? В Лос-Анджелесе Том навидался культистов и знает, сколько смысла вкладывают они в татуировки, желая показать преданность вере.
Том идет на восток, вниз по мосту Трепонте, затем на северо-восток по Фондамента-дель-Джафаро, пока не находит узкие боковые улочки, по которым можно скорее добраться до штаб-квартиры карабинеров на северной стороне моста Риальто. Том почти дошел до Кампо-деи-Фрари, и тут навстречу выходит мужчина в красной футболке и черных джинсах. Незнакомец улыбается, как будто они с Томом знакомы. Поднимает руку, словно хочет проверить время по наручным часам…
В лицо ударяет струя жидкости. Глаза жжет. Да это же перцовый спрей!
Выставив руки в стороны, Том пытается сориентироваться.
Укол в шею. Снотворное…
Покачиваясь, Том чувствует, как по телу разливается слабость. Накатывает дурнота, и он падает, словно подрубленный.
Рядом болтают по-итальянски. Тома переворачивают на спину. Глаза горят. В лицо снова брызжет, но не перцовка. Это вода из лагуны. Значит, Тома везут куда-то на лодке.
— Attenzione![45] — кричит кто-то.
Том очнулся, и похитители это поняли. Он не успевает закрыть глаза и притвориться, что сознание еще не вернулось, как в лицо вновь бьет струя из баллончика. Однако боль не успевает нанести удар — в шею вонзается игла второго шприца, и снотворное входит в поток крови. Конечности превращаются в желе, и Том опять проваливается в тошнотворное море черноты.
Так он и лежит, пока его не выносят из лодки.
Первым делом Том замечает, что воздух стал иной: не свежий, холодный. Отдает плесенью.
Тома занесли в какое-то помещение.
Вокруг отчетливо слышна итальянская речь. Он не видит своих похитителей, но чувствует тепло от их тел. Стоят, поди, и смотрят на него сверху вниз. И говорят тоже о нем.
Руки-ноги связаны, причем крепко. Кто бы ни вязал узлы, он постарался на славу. Возвращается чувствительность, и глаза начинает жечь.
«Ну я и влип!» — думает Том.
Вито Карвальо не встает из-за стола, пока над городом не восходит солнце нового утра.
Офис Вито на верхнем этаже. Майор стоит у окна и курит, выдыхая дым, который плывет в воздухе над домами и каналами. Вито почти не спал в эту ночь. Надо ведь сообщить Валентине, что ее работа в группе окончена. По уму, отстранить ее надо было в самом начале, как только погиб Антонио. Ей так и не выпало времени оправиться, пережить горе.
Докурив сигарету, Вито отворачивается от окна. Сомнения не проходят: работа — все, что есть у Валентины. Именно труд сейчас не дает ей расклеиться. Однако прокол с отпечатками пальцев говорит не в пользу Валентины. Покачав головой, Вито решает: ошибок допускать больше нельзя. Первым делом расследование, а уж потом — личные мотивы подчиненных.
Присев за стол, майор просматривает отчеты за ночь, поступившие от лидеров подгрупп. Постепенно в зале начинают собираться офицеры. Скоро придет и сама Валентина. Как она отреагирует? Что скажет?
В этот момент поступает вызов, и Вито отправляет людей на свежее место преступления — в Золотую церковь, как ее называют местные.
Многие люди охотно посмотрели бы на собор Сан-Марко, когда в нем нет туристов.
Но не сегодня.
Никто не любуется сверкающей золотом мозаикой на потолке. Никто не замечает деталей византийской архитектуры и куполов. По выложенным в геометрическом рисунке плитам пола ходят исключительно полицейские. Взгляды их обращены совсем не на святое.
На задней скамье сидит главный куратор Джованни Бассетти, лицо его серо, как пепел. Ответственный не только за реставрацию базилики, но и за охрану, он не справился с обязанностями. История не запомнит его стараний, вложенных в знаменитую колокольню и прекрасную четверку лошадей триумфальной квадриги. В истории он останется смотрителем, в чью смену произошло такое вот злодеяние.
Вито Карвальо идет мимо куратора по проходу — навстречу знакомой фигуре Рокко Бальдони. Где-то в стороне работает фотограф, и щелчки от затвора камеры эхом разносятся по собору. Вито приближается к пресвитерии; ему не по себе находиться в освященном месте, отведенном для богослужений, но куда теперь доступ открыт исключительно полицейским. Здесь покоятся мощи святого Марка, выкраденные из Александрии в девятом веке венецианскими купцами. И здесь же осквернили святыню: на золотом покрове намалевали кровью тот же символ (шесть дюймов в высоту и семь в ширину), что и в церкви Спасения, а под ним — шестерку.
Глядя на чудовищную картину, Вито качает головой.
Прибыла Валентина. Она отправляет людей на поиски свидетелей. Затем, перекрестившись и преклонив колени, присоединяется к Вито у заградительной ленты.
— Это оно? — спрашивает лейтенант. — Больше ничего не видно?
Вито вспоминает, что прямо сейчас он у себя в офисе должен был отстранить Валентину от дела.
— Большего мы пока не обнаружили, — отвечает он, решив повременить с отстранением. — Печени нет, если ты про это.
Забыв о Валентине, Вито наклоняется, чтобы получше разглядеть кровавую шестерку. Потом спрашивает у эксперта:
— Знак нанесен кистью?
Темноволосая девушка в перчатках и форменном костюме, не вставая с колен, отвечает:
— Да, в одном из мазков мы нашли волоски. — Головой указывает на следы «Люминола». — И да, это кровь, не краска.
Отойдя в сторонку, Вито подводит небольшой итог:
— Значит, наш убийца собрал кровь жертвы в некий сосуд и с ее помощью осквернил религиозное сердце Венеции, нанеся на него богохульный знак. Но что жертва? Жива она или нет? — Вито поднимает взгляд к потолку, словно ожидая ответа с небес. — Известна ли жертва нам или ее только предстоит найти?
Подходит Рокко.
— Звонили из диспетчерской. Пресса разнюхала, будто в церкви случилось нечто. Что будем делать?
— Нельзя, чтобы люди узнали об этом вандализме, — гневно отвечает Вито. — Нельзя, чтобы новость о нем просочилась в прессу. Не отвечать журналистам, не показывать фотографий. Ни капли информации не должно до них дойти, понимаешь?
— Поздно, — сообщает Рокко. — Куратор говорит, до нас здесь побывал прихожанин. Его даже выгонять пришлось.
— Есть следы взлома? — спрашивает майор, усилием воли сдержав матерное ругательство.
— Не найдено, — говорит Валентина. — Мои уже проверяют.
Оглядевшись, Вито замечает в дальнем углу металлические леса, ведра штукатурки, мастерки и доски.
— Наш вандал сюда не вламывался. Он переоделся строителем и остался после окончания смены.
Вито спускается с пьедестала, на котором установлен алтарь, и думает. Отсутствие печени несет какое-то значение. Оно-то и тревожит.
— Преступник должен был еще и выйти, — говорит Рокко, следуя за майором. — А это посложнее, чем войти. На выходе больше шансов быть замеченным.
— Так ищите свидетелей, — взрывается Вито. — Что толку обсуждать очевидное!
Валентина задерживается ненадолго, разглядывая шестерку.
— Мы уже допрашиваем рабочих, вдруг кто-то из их смены ушел раньше времени, — говорит лейтенант. — И еще туристов: кто-то мог заснять преступника. Правда, сами знаете, за туристами бегать — задача та еще.
Вито вдруг хватается за голову и закрывает глаза.
— Боже, — стонет он. — Боже милостивый, хоть бы я ошибся!
Валентина с Рокко озадаченно переглядываются, и Вито решает поделиться тревожными мыслями:
— Печени нет, потому что жертва еще жива. Но скоро, я уверен, и ее убьют.
Все трое молча пытаются поставить себя на место преступника, пытаются думать как он, сообразить, какова конечная цель игры. Вито указывает на шестерку под символом.
— К чему это? Что, по-вашему, значит число «шесть»?
— Может, это номер? — вслух думает Валентина. — Может, убийца ведет обратный отсчет?
— Может быть. Тогда в чем считает? В часах? Днях? Неделях?
Вито разворачивается к Валентине и прямо в лицо говорит:
— Найди-ка своего бывшего священника. Быстро. И узнай, вдруг ему известно, за каким дьяволом здесь шестерка?
Теперь Томмазо видит, отчего Танина так полно доверяет Лидии. Подруга умеет выслушать человека, не перебивая и не уводя разговор в нужное ей самой русло. И сейчас она терпеливо слушает рассказ бывшего монаха о том, как его и сестру разделили в детстве, как он узнал об этом лишь недавно и как надеется отыскать последнюю родственницу. И отыскать быстро.
— В монастыри не обращались? — спрашивает Лидия. — У сестер должны остаться записи. Можно спросить список девочек-сирот нужного возраста.
Томмазо идея не вдохновляет.
— Я думал об этом, покидая обитель, но времени нет. К тому же стоит мне ступить на порог любого монастыря, как о том прознают и аббат, и люди инквизитора.
— Думаю, вы правы, — согласно кивает Лидия. Затем, одарив Томмазо веселой улыбкой, говорит: — Через несколько дней я отправлю своего человека, и он для вас проведет тщательный поиск. Монастырей, куда могли пристроить вашу сестру, не так уж много. Работа будет не тяжелой.
Томмазо осыпает Лидию благодарностями, но в этот момент возвращается Танина в компании Эрманно и Эфрана.
— Ты что такое обо мне наговорил?! — негодует Эрманно и направляется прямиком к Томмазо. — Дурачина ты этакий!
Дорогу ему заступает Эфран.
— Эрманно, ты сам прекрасно знаешь, что он о нас наговорил. — Слегка толкнув приятеля в грудь, Эфран ждет, пока тот успокоится, и обращается к Томмазо: — Синьор, мы не попрошайки и не грабители. Мы лишь хотели заключить с вами сделку. Взаимовыгодную.
Он обращает очень выразительный взгляд на Эрманно.
— Ни я, ни мой друг не знаем ничего о краже вашего сокровища. И нам оскорбительно слышать подобные обвинения в свой адрес.
Лидия поднимается на ноги.
— Прошу простить меня, — говорит она, — но я отойду, отдам кое-какие распоряжения. Вас накормят. — Потом она обращается к Танине: — Боюсь, вам еще долго не придется есть приличную пищу.
Эрманно ждет, пока хозяйка уйдет, закрыв за собой двери с медными ручками, и тут же взрывается:
— Да ты знаешь, что стража с нами сделает! Разве ты не слышал о Сиротском канале, куда они сбрасывают тела тех, кого казнили у себя в подземельях?
Томмазо опускает голову. Как ответить на вызов? Прошло всего несколько часов нового дня, а он успел лишиться наследства, нарушить клятву и остаться без дома.
Видя, что Томмазо напуган, Танина присаживается рядом с ним и ободряюще касается руки.
— Брат, уверена, мы все уладим. Хотя, должна признать, дела наши выглядят плачевно.
Томмазо поднимает взгляд на двоих мужчин.
— Вы и правда ничего не знаете о краже? Клянетесь?
— Абсолютно ничего не знаю, — мотает головой Эрманно. — Мы с другом клянемся, что твоего наследства не брали.
— Кто же тогда? — спрашивает Танина. — Кто мог украсть табличку?
Трое друзей переглядываются. Сразу видно, они в замешательстве.
— Кому еще вы говорили о табличке? — спрашивает Томмазо. — Такова природа человека, что он не может не поделиться знанием. Кому же?
Эрманно беспокойно отвечает:
— Я говорил домашним. Но моей сестренке еще и девяти нет, а отец, — он смотрит на Томмазо, — торгует предметами старины в гетто. Он никак не вор.
— Уверен, что не вор. Однако среди тех, с кем он беседовал о табличке, мог оказаться мошенник.
Тяжело вздохнув, Эфран говорит Эрманно:
— Я сказал одному тебе. Больше никому.
Все взгляды обращаются к Танине.
— Я рассказала Лидии, а она уж точно не воровка. Еще мы с Эрманно беседовали о табличке. По правде, в последнее время мы только о ней и говорили.
Нахмурив густые брови, Эрманно спрашивает:
— Это ты к чему?
— Ни к чему, — устало отвечает Танина. — Просто ты помешался на этой штуковине.
— Хочешь сказать, я мог украсть ее?
— Ничего подобного! Я знаю, что ты не мог украсть ее, потому что в ту ночь был со мной. Хотя лучше, если бы ты меньше копался в истории проклятой вещицы и больше внимания уделял мне.
В этот момент открываются двери и в комнату легкой походкой возвращается Лидия.
— Стол накрыт, и скоро подадут обед. Я послала слугу в дом к моему другу, у которого вы спрячетесь и будете в безопасности.
— Спасибо, — благодарит ее Танина. — Мы так признательны тебе за гостеприимство и подмогу.
— Не глупи! — отмахивается Лидия, широко улыбаясь. — Все это так возбуждает. Настоящее приключение! — Ухватив Танину и Томмазо за руки, она ведет их в обеденную залу. — Идемте же, идемте. Выпьем вина и постараемся развеселить вас.
— Тома Шэмана след простыл, — тревожным голосом сообщает Валентина. — Я позвонила в его отель; мне сказали, что он вышел на улицу вскоре после моего звонка ему.
— И во сколько ты ему звонила? — Вито смотрит на настенные часы.
— Около половины десятого. Мы же тут были, работали допоздна.
Вито говорит Рокко:
— Достань список его звонков, может, он звонил еще кому-то после. — И Валентине: — Пошли кого-нибудь проверить рестораны, бары и больницы. Вдруг он напился, поранился или заболел. Дай ориентировку пешим и водным патрулям.
— Лейтенант Тотти уже пробивает звонки Тома, — говорит Валентина. — Она только рада помочь.
— Отлично, — отвечает Вито, но мысленно он далеко отсюда. Внезапно его посещает дикая догадка: — Пошлите экспертов в номер к Тому. Пусть соберут его волосы: с подушки, полотенца, халата — короче, отовсюду, где найдут.
— ДНК? — пораженно спрашивает Валентина. — Вам нужен образец его ДНК?
Вито хмурится. Видно, что бывший священник нравится Валентине. Возможно даже, она воспринимает Тома как замену погибшему Антонио.
— Всего лишь предосторожность, Валентина. Лучше заранее с этой беготней разобраться.
— Кровавый знак в базилике… — просекает Валентина. — Думаете, он нарисован кровью Тома?
Вито спешит ее успокоить:
— Этого я не говорил. Просто хочу быть готовым к чему угодно.
— Такое возможно, — замечает Рокко. — Сатанистам за радость окропить алтарь кровью священника.
Валентина пригвождает его к месту взглядом. Мало того что Рокко сам не догадался снять отпечатки пальцев в лодочном сарае и наказание понесла Валентина, так он и сейчас ее достает.
— Когда мы вчера говорили с Томом, он все порывался рассказать о каком-то серийном убийце в Калифорнии. Тот преступник тоже оставлял в церквях послания кровью. Том собирался прийти и сегодня рассказать все в деталях.
— Про Чарльза Мэнсона? — спрашивает Вито.
— Нет, нет, — мотает головой Валентина. — Этого зовут иначе… То ли Йель, то ли Кейл… — Она почесывает макушку, вспоминая. — Бэйл! Точно, его зовут Ларс Бэйл! Том пересекался с ним лет десять назад.
Майор поворачивается к Рокко.
— Звони в ФБР, пусть пороются в базе данных и пришлют, что есть полезного. Еще свяжись с лос-анджелесским департаментом полиции, спроси, вдруг они знают о Бэйле. Где он сейчас и где его пособники?
Валентина ждет, пока шеф отдышится.
— Том говорил, у Бэйла татуировка в виде слезы, как у Меры Тэль.
— У личного секретаря Фабианелли? — В памяти Вито возникают татуированные руки, похожие на развороты комиксов. — Она ведь тоже американка?
— Si.
— Ага, — кивает Рокко, — понял. Ее тоже проверю.
— Мера Тэль не такая уж старая, — высказывается Валентина. — Ей двадцать с небольшим. И если она была как-то связана с Бэйлом десять — двенадцать лет назад, то ей тогда максимум лет тринадцать исполнилось.
— По барабану, — отвечает Вито. — Их связывает татуировка, а может, и нечто больше. Так что вперед, арбайтен!
В углу кабинета висит лист ватмана с изображением кровавого символа из базилики. Однако взгляд Вито сосредотачивает не столько на прямоугольнике, сколько на шестерке под ним. Как сказала вчера Валентина, число обозначает обратный отсчет.
Вот только в каких единицах? В чем измеряет срок сатанист? В месяцах — неделях — днях — часах? Надо выяснить и как можно скорее. Вито уверен, от скорости решения головоломки зависит чья-то жизнь.
Эрманно, Эфран, Танина и Томмазо ждут экипажа, который должен их забрать от дома Лидии. Дыхание вырывается изо рта паром. По виду, холоднее всего Томмазо, хотя дрожит он скорее из-за страха. Танина благодарна судьбе, что ее друг пошел вместе с ней. Вот если бы еще Лидия не относилась так легкомысленно к их беде — подружка радуется «приключению», как будто оно организовано по ее заказу на время короткого отдыха в Риме.
Обед, состоявший из супа, свежей рыбы и баранины, поднял настроение, а богатые красное и белое вино притупили пульсирующую в мозгу жилку страха.
Наконец прибывает экипаж и быстро отвозит всех к причалу у Академии. Недавно достроенное здание стоит, мягко освещенное факелами, и между элементами его декора пляшут смутные тени.
Улицы запружены куртизанками, которые, словно хищницы, поджидают клиентов — гуляк в масках. Эфран потирает озябшие руки и дует на них.
— Боже мой, как холодно. Скорей бы весна.
Эрманно хлопает его по плечу и замечает:
— Надеюсь, мы все доживем до нее.
Лидия тем временем ушла далеко вперед по понтонному мосту и остановилась у лодки, пришвартованной у рядов гондол.
Томмазо старается держаться ближе к Танине. Он все еще не доверяет юношам-евреям и думает, не сбежать ли тихонько? Сесть в свою лодку, уплыть подальше и начать новую жизнь?
К Танине подходит Эрманно. Взяв подругу за руку, он говорит:
— Я думал, Лидия укроет нас у себя в доме. Разве она не сказала, что люди инквизитора не посмеют ступить на ее порог?
— Какой ты глупый! — раздраженно отвечает Танина. — Лидия и так сильно рискует, помогая нам. И речи быть не может, чтобы она укрыла нас у себя. — Танина наклоняется ближе к Эрманно и говорит так, чтобы Томмазо не слышал: — Это все твоя вина. Не надо было так увлеченно заниматься проклятой табличкой. Платить приходится всем нам.
Эрманно уже думал отчитать Танину, но решил: не стоит, возражения только усугубят проблему.
Наконец они подходят к лодке, и Лидия протягивает Танине руку:
— Спускайся осторожно. Тут надо широко шагнуть.
На носу и на корме Томмазо замечает двух гребцов. И без них обошлись бы, но, похоже, к такой роскоши привыкли богатые дамы навроде Лидии. Гребцы, видно, поддерживают дух карнавала: они в плащах и полных масках. Хорошо им, ветер-то вон как кусает.
Лодка выходит в темные воды лагуны, а ее пассажиры хранят молчание. Танина жмется к Эрманно, чтобы согреться. Лидия, совершенно никого не стесняясь, прижимается к Эфрану. Жизнь для нее — игра, состоящая из череды удовольствий и новых знакомств.
Может, точно так вела себя и мать Томмазо? Бывший монах поражается собственной мысли. Должно быть, так она и жила. Незамужняя, куртизанка, искала любых удовольствий в любое время и в любой компании.
Небольшие фонарики на указательных столбах помогают Томмазо сориентироваться. Сейчас лодка плывет на восток, выходя из Гранд-канала к бурному месту слияния каналов Гвидечча и Сан-Марко; потом на юг по каналу Грация, обходя с запада остров Сан-Джорджио-Маджоре. Томмазо и горько, и сладко вспоминать монастырскую жизнь. Ощущая вину, он отводит взгляд от обители, в которой провел годы и куда ему теперь путь заказан.
Проплыв еще с милю на юг, они оказываются на том самом месте, где Томмазо повстречал незнакомца. Странного лодочника, который что-то сбрасывал в воду. И Танина, и Лидия к этому времени порядком озябли, слышно, как они стучат зубками. Юноши растирают девушкам плечи, желая хоть как-то согреть.
Луна скрывается за серыми облаками, а впереди показываются корявые черные пальцы голых древесных веток. Должно быть, недалеко уже остров. Неужели тот, с которого явился загадочный лодочник? Гондола тем временем направляется прямиком к неровному берегу, о котором в Венеции говорить не принято.
Это Лазаретто. Чумной остров.
Лейтенант Франческа Тотти напала наконец на золотую жилу. Среди прочих абонентов Тома Шэмана — знакомых вроде Валентины и Вито Карвальо — находится один столь важный, что Франческа просит его оставаться на связи, пока сама вызывает на телеконференцию майора Карвальо.
Откинувшись в кресле, Вито включает громкую связь. К аппарату моментально, чуть не вплотную приближаются Валентина и Рокко.
Франческа представляет друг другу участников телеконференции:
— Майор, это Альфредо Джордано, старший библиотекарь при Святом Престоле. Отец Джордано, это майор Вито Карвальо и мои коллеги, лейтенанты Валентина Морасси и Рокко Бальдони.
Альфи нервно прокашливается.
— Здравствуйте. Полагаю, с вами надо поделиться сведениями, которые я уже передал лейтенанту Тотти. — Он еще раз прокашливается, на этот раз поспокойнее. — Я… э-э-э… знаю отца Шэмана… Простите, Тома. Трудно поверить, что он уже не священник. Так вот, я знаю Тома лет десять. Он хороший человек и мой близкий друг. Когда он рассказал о вашем деле, я сразу решил помочь.
— Как именно вы помогали Тому, отче? — спрашивает Вито.
— Он просил раскопать сведения по атмантским табличкам. Вы знаете об этом артефакте? Том уже говорил о нем?
Вито смотрит на Валентину — та удивленно мотает головой, дескать, не слышала ни о каких артефактах.
— Нет, не говорил, — отвечает Вито. — Что за таблички?
— Эти три серебряные таблички создали этруски. Если их сложить вместе, они образуют целую, невероятной ценности картину формата А4.
Валентина тут же принимается вычерчивать на листе бумаги прямоугольный символ, обнаруженный карабинерами в оскверненных церквях.
— Каждая табличка сама по себе, — продолжает Альфи, — изображает одну из трех сцен, которые якобы были ниспосланы с видениями одному юноше, этрусскому жрецу. Если таблички соединить, получится артефакт, именуемый «Врата судьбы». Со временем, правда, в католической традиции он приобрел иное название, «Врата преисподней».
Вмешивается Франческа Тотти:
— Отче, расскажите сейчас то же, что и мне, о важности табличек.
— Si, si. — Альфи понижает голос до доверительного полушепота. — На табличках показаны змеи, шестьсот шестьдесят шесть змей, образующих решетки Врат. Сами Врата охраняет некий могущественный бог, на то время не состоявший в этрусском пантеоне. Наш артефакт — его единственный портрет, а в тайных архивах Святого Престола есть информация, якобы этот самый портрет католической церковью признан первым изображением Сатаны.
В кабинете Вито никто не произносит ни слова. Каждый старается в меру фантазии вообразить, на что похож демон.
— Простите, но вы, кажется, даже не представляете всей важности того, что я говорю? — Тон Альфи становится еще более доверительным. — У помянутое изображение Сатаны предшествует любому известному изображению Христа. О католицизме тогда вообще речи не было.
— Тогда — это когда? — спрашивает Вито. — О какой эпохе речь?
— О седьмом веке до нашей эры. Если точнее, то о шестьсот шестьдесят шестом годе. Есть мнение, что атмантские таблички по сути являются свидетельством о рождении Сатаны. Появившись на свет, они ознаменовали первое смертное воплощение дьявола, и потому церковь считает три шестерки столь могущественным символом зла.
Том и рад бы сбежать, драться, если придется, но ему вкололи столько снотворного, что он и рукой-то пошевелить не может. Кожа потеряла чувствительность. Она как бы гудит. Чувство, будто Тому вкатили пропофол или диприван.
Навидавшийся тяжелых больных, Том знает, что какое-то время на мускулы не стоит надеяться. Он сейчас слабее котенка и время от времени будет проваливаться в обморок; иссякнет воля, начнутся галлюцинации.
Ладно хоть обоняние работает. Воздух спертый и влажный. Отдает плесенью. Глаза все еще горят от перца. На них наложили повязку, но как следует не промыли, и спрей глубоко въелся в поры.
Тут его кто-то пинает. Или просто задели койку, на которой Том лежит?
Слышны голоса. Значит, скоро опять вколют наркотик. Слава богу. Кто бы ни похитил Тома, его все же похитили, и сон в таком положении кажется лучшим средством забыться.
Однако… В оставшиеся до укола секунды Том успевает перебрать в уме тысячи причин, по которым его усыпляют. Чтоб не сбежал. Не кричал и не дрался. Чтобы надругаться над ним. Убить. Принести в жертву.
Должно быть, и ему вырежут печень, а после пришпилят ее к алтарю в какой-нибудь знаменитой венецианской церкви.
От таких мыслей свихнуться недолго. Слава богу, сейчас уколют. Том старается принять любую возможную развязку, как малыш, решающий, какую конфетку выбрать — с нугой или карамельным кремом.
Голоса вокруг становятся неразборчивыми, и Том уже не различает, который мужской, а который женский. И уж подавно не понять, кто тут главный и что у похитителей на уме.
Накатывает чернота и уносит Тома в свои липкие глубины. Тает надежда, что это не навсегда. Что он еще нужен похитителям живым. Хотя бы на некоторое время.
С каждой минутой разговора Альфредо Джордано беспокоится все сильнее. Он заперся в кабинете, закрытом на ремонт, и чуть не лег на телефон грудью. Говорит шепотом.
Валентина и Рокко конспектируют его речь, пока Вито задает вопросы:
— На табличках есть какие-то особые знаки или символы, отче?
Альфи отвечает, периодически умолкая, едва заслышав какой-нибудь шум в коридоре — шаги, скрип двери или щелчок замка. Каждый раз он ждет, пока звуки затихнут, и только потом говорит дальше:
— Есть несколько интерпретаций. Кое-кто из ватиканских специалистов полагает, будто рисунки символизируют священников, испытывающих сомнения в вере и отвернувшихся от церкви. Сатанисты же видят в них падение католицизма…
Валентина и Рокко неутомимо продолжают записывать.
— Последняя табличка, крайняя справа, показывает смерть Тевкра и его супруги Тетии. У их мертвых тел лежит ребенок. Здесь опять-таки обширное поле для толкований. Смертность взрослых людей и младенцев при рождении была высока, поэтому скептики утверждают, будто картина просто констатирует факт: молодая семья проиграла в борьбе за выживание. — В коридоре снова слышится шум, и Альфи накрывает трубку ладонью. Ждет. Потом говорит: — Однако в тайных архивах я нашел документы, в которых сказано, как Сатана овладел телом насильника и тот обесчестил Тетию. Получается, ребенок на третьей табличке — сын Сатаны. — На том конце провода повисает пауза. Карабинеры пытаются осознать глубину того, что открывает им Альфи. — Теологическая точка зрения такова: дьявол осквернил ДНК человеческого рода в будущих поколениях. Католическая церковь, кстати, веками считала насильников сеятелями дьяволова семени.
Валентина яростно возражает:
— Значит, изнасилованных женщин надо клеймить как матерей Сатаны? — Гнев так и рвется наружу. — Отче, вы не представляете, как тяжело переносят женщины изнасилование. А если им еще такой чуши наговорить… Идиотизм!
— Валентина! — осаждает ее Вито. — Отче, продолжайте, пожалуйста.
— Я полностью на стороне синьоры. Просто передаю мысли некоторых богословов. Ну, вспомните: в былые времена протестантов пытали до смерти. Мы ведь августейшее собрание, — саркастическим тоном добавляет Альфи, — привыкшее судить женщин, не допуская их до святых обрядов, ложно обвинять в ведовстве и топить, дабы они сумели доказать свою невиновность.
Он ненадолго умолкает, чтобы юмор дошел до всех.
— Ну и остается первая табличка, рогатый демон, Сатана у змеиных Врат. Она самая важная из всего триптиха. Если ее поместить на свое законное место, то есть в начало, то Сатана — не Бог — становится создателем всего сущего. И мы, проходя через Врата в иную жизнь, встречаем не Господа, а дьявола. Он якобы сотворил мужчину и женщину и дал им силу потакать желаниям своим. Средняя табличка предполагает, что некоторые люди позднее уверовали в ложных богов. Отсюда и нетсвис, посаженный на кол сомнений. Третья табличка показывает гнев Сатаны. Разъяренный, он вселился в мужчину и наказал нетсвиса, изнасиловав его супругу и заронив в нее свое семя.
Вито тяжело вздыхает. Лес-то какой дремучий! Впрочем, в самый раз для впечатлительных и отморозков.
— Отче, вы знаете, где сейчас эти таблички?
— Нет, — говорит Альфи. — В разное время в хранилищах церкви укрывалась либо одна табличка, либо две, но никогда все три сразу. Согласно записям, которые я нашел — а есть, наверное, и те, которых я не нашел, — сатанистам однажды удалось объединить все три таблички, хоть и ненадолго.
— Что случится, если они вновь их соберут?
На этот раз тяжело вздыхает Альфи.
— Вы, наверное, и сами нередко задаетесь вопросом: если Бог есть, то как Он допускает беды вроде землетрясений, потопов и оползней? И знаете, что говорят мировые лидеры о террористах — им, дескать, достаточно удачи всего один раз, чтобы взорвать невинных людей, тогда как нам удача требуется каждый день. Ну так вот, есть богословы, которые верят: если соединить все три таблички, они создадут окно возможности для зла. Собранный артефакт открывает некое пространство во времени, когда Бог бессилен и любые злодеяния возможны.
Прежде чем задать следующий вопрос, Вито долго собирается с мыслями.
— Отче, мы нашли символ, нарисованный кровью на двух алтарях в Венеции.
— Овал, разделенный натрое?
— Точно.
— Прямоугольник — символ табличек, знак заговорщиков-сатанистов. Их культ зародился на севере Италии во времена Тевкра и Тетии. Задолго до того, как появились первые поселения на болотах, где сейчас стоит Венеция.
Вито, Валентина и Рокко понимающе переглядываются.
— Под прямоугольником была цифра, — продолжает Вито. — Какое она несет значение?
— Шестерка. Я прав?
— Абсолютно.
Внезапно дверь в кабинет, где засел Альфи, с треском распахивается, и в помещение врываются ватиканские стражи.
— Шесть дней! — успевает выкрикнуть Альфи, прежде чем у него отнимают телефон. — У вас шесть дней, а после принесут главную жертву, откроются Врата, и на волю вырвется неудержимое зло.
Темная аура, словно невидимое ядовитое облако, окутывает остров в ночи.
Лазаретто — самый большой венецианский погост, последнее пристанище зачумленных.
Примерно полтора века назад чума опустошила город, выкосив практически треть населения; умерло пятьдесят тысяч человек. Властям пришлось освобождать из тюрем заключенных, чтобы те переправляли погибших — и погибающих — в лазарет, на первый в Италии карантинный остров. Прежде он назывался Санта-Мария-ди-Назарет, однако святейшее имя забывалось по мере того, как росли горы трупов. В больнице как могли лечили неизлечимых, но оставалось только разделять умерших и умирающих.
С тех пор остров стал необитаем.
По крайней мере, все так думают.
Ступая на его берег, Томмазо чувствует, что слабеет духом. Слишком хорошо помнит он истории братьев о том, как копались могилы, как скидывали в них гниющие трупы, от которых отказались погосты Венеции. Томмазо знает: он идет тропой, по которой прежде везли на тележках тела, трупы мужчин, женщин и детей.
Один гребец идет первым, второй — замыкает цепочку. У обоих в руках фонари. И направляется компания, похоже, к густой роще деревьев.
Ночной воздух быстро становится ледяным. Почва твердеет и покрывается изморозью, начинает скользить под ногами. Впереди кто-то падает, и фонари гаснут. Раздается женский крик. Кажется, это Лидия.
В висок Томмазо ударяется нечто твердое. Ветка? Но нет же, второй удар приходится на затылок.
Томмазо падает и успевает закрыться рукой. Боль вспыхивает в правом плече. Затем в боках и бедрах. Дубинками его колошматят по всему телу. Внезапно в живот упирается чье-то колено.
Человек оседлал Томмазо и не слезает с него.
Слышен запах дыхания. Чеснок. Спирт. И неизвестный парфюм.
В лицо бьет кулак, и рот наполняется кровью. Сплюнув осколки зубов, Томмазо кашляет, пытается дышать.
Его хватают за руки и за ноги. Голова кружится. Свет в глазах меркнет. По лицу проскребло что-то жесткое. Веревка.
Томмазо еще успевает понять, что на шею ему надевают петлю.
Том пробыл без сознания так долго, что запутался, не может узнать, сколько его держат в плену. Сутки — точно. Может, и дольше. Том не знает даже, день сейчас или ночь. Лежит он или стоит? Слеп он или с глаз по-прежнему не снимают повязку?
Временами непонятно, бодрствует он или все еще в отрубе. А разум, словно на киноэкране, прокручивает знакомые образы: убийство Моники Видич, резня в Диснейленде, гибель Антонио Паваротти.
В главных ролях одни и те же лица: Вито Карвальо, Валентина Морасси и Ларс Бэйл. На втором плане тоже знакомые: Тина Риччи, Мера Тэль, Сильвио Монтесано и Альфи Джордано.
Правда, сюжеты — бред и все в них смешалось.
В наркотическом опьянении Том всегда видит майора Карвальо первосвященником сатанинского культа, Джордано — убийцей Антонио Паваротти, а Валентину Морасси — тайным обладателем «Врат судьбы». Наркотики. Они расширяют сознание, заставляя думать иначе и смешивая все в одну кучу.
И хотя Тому неясно, сколько его держат в заложниках, ему понятно: прошли дни — не часы. Все потому, что к наркотику он постепенно привык. Промежутки между полным погружением в кошмары и постепенным подъемом из него на поверхность реальности становятся все короче. Кто бы ни колол Тому дрянь, дела своего он не знает.
Впрочем, обязанности этим типом выполняются исправно.
Снова пришли воткнуть очередное жало в мишень, которой служит бедро Тома.
Том не сразу проваливается в забытье, но чувствует, как оно поездом-товарняком ревет и несется где-то близко, за поворотами сознания. И скоро будет здесь. Расплющит. Увлечет под колеса. Разметает останки по шпалам и рельсам.
Начинается очередной глюковый фильм. Еще мешанина сюжетов: сатанисты в серебристых мантиях держат «Врата судьбы». Правда, дело происходит совсем не в Италии. В Южной Америке.
Непонятно почему, но разум Тома поместил героев глюка в Венесуэлу.
Поезд уже близко. Несется на Тома. Осталось несколько ярдов. Венесуэла. Почему она? Венесуэла. Маленькая Венеция.
Тома соскребает предохранительной решеткой локомотива, которая врезается в его мысли и несет их с огромной скоростью в кричащую, шипящую темноту.
Давненько Вито Карвальо не действовал грубо. В конце концов, Венеция — тихое место, куда он приехал спокойно закончить карьеру, а не вливаться в ожесточенную борьбу с сатанизмом.
Вито заставил Франческу Тотти буквально брать Ватикан измором, да еще так долго, что ее теперь вряд ли пустят на небеса.
Сразу, как прервался разговор с Альфи, Вито приказал Франческе выслать отряд карабинеров из римского гарнизона и найти библиотекаря. Атака захлебнулась. Ватикан и Папа Римский охраняются швейцарской гвардией, которая всегда и при любой возможности рада указать Риму на то, что государство Ватикан — не только суверенная страна-город, она еще и юридически независима от Италии и от центральной власти Римской католической церкви. Таким вот витиеватым способом карабинерам дали понять: их значки и ордера ничего не решают.
Впрочем, карабинеры, когда захотят, могут быть весьма убедительны. После продолжительного дипломатического разговора в ход пошли скрытые угрозы. Потом — не такие скрытые, но и не явные. В результате отца Альфредо отпустили, и вот его прибытия с минуты на минуту ожидают в Венецианском штабе карабинеров.
Пока Альфи нет, Валентина созванивается с ФБР и расспрашивает о Ларсе Бэйле и его калифорнийском культе. Рокко Бальдони тем временем достает полицейские отделы по работе с предметами искусств и старины по всему миру, выслеживая атмантские таблички. Не жалея сил, Нунчио ди Альберто рыщет по базам данных, выискивает любые упоминания о Марио Фабианелли, его бизнесе и коммуне хиппи. И наконец, сам Вито следит и корректирует действия по поискам Тома Шэмана. В общем, все из кожи вон лезут, стараются.
А перед мысленным взором Вито постоянно висит кровавый символ и цифра шесть. Послание оставили два дня назад, время идет, и если священник из Ватикана прав, осталось четыре дня.
Четыре дня до чего. Что в итоге?
Ежу понятно, нечто дурное.
В кабинет входят члены команды. Все вымотаны, особенно Валентина. Эх, зря Вито не отстранил девчонку в самом начале, а сейчас из группы ее убрать не получится. Каждый человек на счету, и Вито нужны силы всей группы, пусть успех будет стоить им здоровья.
— Ну, что новенького? — спрашивает Вито, вытягивая руки над головой и хрустя позвоночником.
Первой докладывает Валентина:
— Ларс Бэйл — это заключенный, которого Том Шэман навещал десять лет назад в тюрьме Сан-Квентин. На днях они созванивались.
Вито резко опускает руки.
— Почему я об этом ничего не знаю?
— Нам не сказали. Том, видимо, собирался поделиться новостями, но не успел — пропал.
Вито в знак извинения поднимает руки ладонями вперед.
— Бэйлу сейчас под пятьдесят, — продолжает Валентина, — и через четыре дня ему введут смертельную инъекцию.
— Через четыре «наших» дня? — уточняет Вито.
— Не знаю. Почти два десятилетия назад у него была небольшая группа верных последователей. Они верили, будто он такой клевый, сексапильный антихрист. Если коротко, Бэйл подражал Чарльзу Мэнсону: убивая невинных, выводил их кровью символы.
— Символы — как у нас?
— Да, как в нашем случае. Впрочем, в то время на знаки особого внимания не обратили. В одном случае патрульный даже прошелся по ним, чуть не стерев.
— И никто не догадался спросить, что означают кровавые символы, потому что сам убийца был пойман?
— Точно так, — говорит Валентина. — Но ФБР уже отправило к Бэйлу профайлеров.
— Лучше поздно, чем никогда, — замечает Рокко.
Валентина сердито смотрит на напарника, за которым еще числится должок. И Валентина спросит с Рокко. Спросит, когда придет время.
— Когда Бэйла повязали, то в сквоте, который он делил с паствой — главным образом с женщинами, — нашлась атрибутика: сатанинская Библия, полное собрание работ Алистера Кроули, транскрипты черной мессы на латыни, французском и английском.
— Да, в «Семье» он не сказки на ночь читал, — саркастично подмечает Вито.
— И не говорите. — Валентина выкладывает на стол пачку фотографий с метками ФБР. — Нашли еще вот что…
Разложив пачку веером, Вито замечает:
— Картины? Неплохо. Надо же, маньяк, а талантливый.
Он роется в цветных снимках, среди которых попадаются фотографии рисунков углем: какие-то маги, пустыни…
— Это, случайно, не один из тех этрусских нетсвисов, о которых нам говорили?
Вито поднимает один из снимков.
— Может быть, — отвечает Валентина. — Но для меня он больше похож на Дамблдора или того старика из «Властелина колец». Как бишь его?
— Гэндальф, — подсказывает Вито, кладя фотографию на стол. — Ну и что ты хотела нам сообщить?
— Вы еще не все фото видели, — упрекает его Валентина. — Взгляните на последние три.
Вито послушно выбирает из конца пачки три снимка. Странные кубические картины. Грубые и ни о чем не говорящие.
— Вверх ногами держите, — улыбается Валентина. — Переверните и сложите рядком.
Вито не успевает перевернуть снимки, как среди угловатых форм, написанных огненно-красным и черным маслом, видит знакомые очертания.
Демона. Жреца. Двух любовников и их дьявольского ребенка.
Придя в себя, Томмазо видит, что побили и связали не его одного.
Напротив, спиной к влажной кирпичной стене, сидят Танина и Эрманно.
На полу горит толстая черная свеча.
Похоже, их притащили в старый чумной барак. В то место, где люди погибали сотнями.
Эрманно неподвижен. Мертв ли он? Уснул? Провалился в забытье?
Лицо еврея все в крови, а левый глаз заплыл так сильно, что вряд ли когда-то еще послужит хозяину.
Танина сидит неподвижно, словно окаменелая. Ее лицо испачкано грязью, видны дорожки от слез, но видимого ущерба девушке не причинили.
Ноги у Томмазо болят, особенно правое колено. Руки связаны за спиной — точно как у жида и его подруги. Правую руку пронзает боль, и Томмазо пробует пошевелить пальцами: большой и указательный сломаны. Дышать трудно — похоже, нос перебит. Проведя языком по деснам, Томмазо недосчитывается одного нижнего зуба. Рот опух. А в память об ударе в голову в черепе пульсирует тупая боль.
Заметив, что Томмазо очнулся, Танина спрашивает:
— Томмазо, вы живы?
Девушка явно дожидается от него проявления храбрости.
— Жив, — отвечает Томмазо. — А вы как?
— Я цела, — кивнув, говорит Танина. — Только Эрманно постоянно теряет сознание. Мне страшно за него.
Она морщится, пытаясь удержать слезы.
Пламя свечи на полу чуть не гаснет. Кто-то вошел через дверь слева.
Вошедшего Томмазо не знает, зато этот человек хорошо знаком Танине.
Лауро Гатуссо. Правда, на нем сейчас не модные панталоны, не льняная рубашка и не вышитый узором камзол. Гатуссо одет в длинную черную мантию с капюшоном, сатанинский наряд, известный как альба.
— Танина! Вижу, ты удивлена! — Работодатель девушки раскрывает объятия, как когда-то, когда Танина была еще маленькой девочкой. — Сегодня для тебя взаправду день откровений!
Гатуссо поворачивается к Томмазо.
— И для тебя, брат. — Подойдя, он пристально оглядывает бывшего монаха. — У тебя серьезные порезы. Если бы тебе суждено было жить, мы занялись бы ими.
Гатуссо говорит еще что-то, но Томмазо его не слышит. Его разум чересчур занят, сводя воедино куски головоломки. Выходит, Танина и Эрманно действительно невиновны. Однако отсутствие Эфрана говорит о многом. Значит, он проник в обитель и устроил пожар, а затем украл артефакт и продал его Гатуссо?
Снаружи раздаются громкие голоса.
Входит Лидия.
На плечах у нее та же черная мантия, а на лице — выражение триумфатора. Девушка подходит к Танине. За ней еще двое в капюшонах волокут нечто по полу.
Это мертвое тело Эфрана.
Бросив труп, двое уходят.
Логика Томмазо трещит по швам.
Эфран невиновен? Или жида прикончили сразу, как он сыграл свою роль?
Лидия гладит Танину по щеке и говорит:
— Дражайшая моя Танина, не утруждай свой ум. Твоя бесполезная жизнь помощницы в лавке наконец обрела смысл.
Лидия поворачивается к Гатуссо и, положив руку на плечо Томмазо, продолжает:
— Брат, познакомьтесь со своей сестрой Таниной. Вы оба дети воистину коварной суки, но также вы плоть и кровь одного из самых почитаемых наших первосвященников.
Осталось три дня.
Семьдесят два часа.
Четыре тысячи триста двадцать минут.
Больше четверти миллиона секунд, каждую из которых считаешь, когда тебе подписан смертный приговор.
Ларса Бэйла переводят из камеры, в которой он как дома прожил четверть собственной жизни. Без лишних церемоний вталкивают в крохотную камеру при блоке смертников, от которой рукой подать до места казни.
По бывшей камере Бэйл скучать не будет. Он даже не возражает, что ему запретили писать картины.
Его работа закончена.
Настало время для дел куда более крупных.
Все картины Бэйла по его же просьбе передали в благотворительный фонд при тюрьме. Полотна продадут, и деньги отправятся на оплату апелляций других смертников. Бэйл даже составил каталог и передал его копии начальнику тюрьмы и в прессу — побоялся, что охранники украдут холсты и загонят коллекционерам.
Бэйл осматривает свой новый — хоть и временный — дом, проводит инвентаризацию.
Койка — привинчена к полу.
Матрас — в пятнах.
Подушка — новая.
Одеяло — грубое.
Телевизор — с маленькой диагональю.
Штаны — серые.
Исподнее — ношеное и тоже серое.
Носки — черные, линялые.
Футболки — белые.
Тапочки — удобные.
Дальше идут прочие вещи…
Охранник — всегда один и тот же тип, кислая харя. По ту сторону решетки он, как немигающая сова, постоянно смотрит в камеру. Двадцать четыре часа, семь дней в неделю он несет свою вахту, смотрит, но ни хрена не видит. Если б только он знал, что творится в голове у Бэйла, сей же момент надавил бы на тревожную кнопку.
Осталось три дня.
Довольный, Бэйл садится на жесткую койку и улыбается сам себе.
Ни Танина, ни Томмазо не понимают ничего из того, что сказал им Гатуссо.
— Позвольте объяснить, — говорит он, совершенно не обращая внимания на труп Эфрана посреди комнаты. — Ваш отец и его отец служили верховными жрецами нашего братства дьяволопоклонников. Вашему батюшке доверили хранить одну из атмантских табличек. — Голос Гатуссо приобретает нотки задумчивости. — Судьба сложилась так, что умер один из наших братьев и вашему отцу выпала доля хранить одновременно две таблички. Подобное непривычно и нежелательно. — Гатуссо подходит к Танине и берет ее за подбородок левой рукой. — Тут на сцену выходит ваша мать. Женщины по природе своей существа любознательные, вот и она как-то раз во время уборки обнаружила в спальне таблички. Ей захотелось побольше узнать о них, и она стала подслушивать разговоры супруга, постепенно составив для себя полную картину происходящего. — Отпустив Танину, Гатуссо переходит к Томмазо. — И вот обманутая женщина видит шанс бежать из брака, в котором, скорее всего, была несчастлива. Прихватив бесполезных чад и наши священные таблички, она вскорости исчезает.
Томмазо не может отвести взгляд от Танины. Что у них общего? Чем похожи брат и сестра? Глазами? Кажется, у обоих глаза матери.
Гатуссо резко шлепает Томмазо по тонзуре.
— Расскажи-ка сестре о том, что стало с тобой.
Вздрогнув, Томмазо говорит:
— Мать… Наша мать отдала меня монахам на острове Сан-Джорджио. Еще она оставила при мне табличку, ту самую, и письмо.
Дальше слова не идут. В памяти возникают строки из письма, в которых мама просила не искать сестру.
Гатуссо вновь бьет Томмазо.
— Продолжай!
— Мать писала, что у меня есть сестра — старшая — и что при ней тоже осталась табличка. — Томмазо пристыженно опускает голову. — И запретила искать их, предупредив, что таблички должны оставаться порознь.
Страх на лице Танины лишь забавляет Гатуссо.
— Бедное дитя, — говорит он, — ты все никак не сообразишь, в чем дело? Ты ни разу не видела ни письма, ни таблички? Зато их видел я. Двадцать лет назад ко мне на порог явилась монашка и продала серебряную табличку. Как по-иудински, не правда ли! Должно быть, к ним в монастырь пришла куртизанка в маске и оставила табличку вместе с девочкой и энным количеством монет. — Гатуссо наклоняется и бережно гладит Танину по подбородку. — Девочка — это ты, голубка моя. К несчастью, твоя мама выбрала не ту обитель, потому что монашка, пришедшая ко мне, сама оказалась на сносях и продала табличку, ища средств на новую жизнь.
Гатуссо отходит от Танины, довольный тем, как завершается история.
— Монашка поступила верно. Я заплатил ей прилично — очень даже прилично, — а еще согласился принять на попечение ребенка. Теперь главный вопрос: почему, ну почему я взял тебя?
Веселым взглядом он смотрит на Лидию, и та отвечает:
— Потому, гений Гатуссо, что ты прочел письмо. Узнал, что мамочка оставила в мужском монастыре второго ребенка вместе со второй табличкой. Со временем брат принялся бы искать сестру, обязательно. — Лидия смотрит на Томмазо. — О, как позабавила меня твоя история! Так трогательно было мне довериться.
Бывший монах ощущает, как внутри его растет непривычное чувство ярости. Подумать только, и он поверил Лидии, что она вот так возьмет и отправит слуг по монастырям искать упоминания о его сестре!
Гатуссо аплодирует.
— Bravissima! — хвалит он Лидию и обращается к Томмазо: — Ну и вот мы в сборе. Я, признаться, ожидал, что все случится скорее, но да ладно. Главное, мы здесь. Ты, брат, удивишься, узнав, сколько монастырей в этих краях и как непросто заставить монахов говорить. — Он смеется. — Само собой, ведь обет молчания не способствует велеречивости! Ну и пусть их, мы собрались тут, и при мне все три таблички. Большего не надо. — Гатуссо наклоняется к Томмазо и смотрит ему прямо в глаза. — Да, брат, я сказал «все три». Ибо моей семье выпала честь хранить третью табличку. — Он достает из складок мантии табличку серебра, отполированного металла с изображением рогатого демона. — Теперь у нас появилась возможность надлежащим образом воздать хвалу нашему — и единственному — богу. Соединив части «Врат судьбы» и освятив их на церемонии крови и жертвоприношения, мы обретем невиданную силу. Силу творить дела невозбранно. Ты и твоя сестра, вы станете кровью и жертвой.
Внешне Альфредо Джордано нисколько не соответствует ожиданиям Вито. Майор думал увидеть сухого лысеющего монаха с умным лицом и в очках в проволочной оправе. А перед ним — здоровяк шести футов ростом, настоящий атлет с пышной шевелюрой песочного цвета.
У Альфи больше часа уходит на пересказ истории с поисками информации по артефакту.
— По телефону я вам многое открыл, однако история атмантских табличек шире. Католическая церковь связывает их с жутчайшими смертями на планете. — Альфи отпивает принесенный Валентиной эспрессо. — Есть мнение, будто впервые таблички применили с целью учинить подземный взрыв в атмантских серебряных шахтах. Тогда погибли представители знати со всей Италии. Это первый известный в истории случай массового убийства. Таблички также связывают с извержением Везувия в семьдесят девятом году до нашей эры, самым разрушительным землетрясением в Китае в середине тысяча пятисотых, с катастрофой «Титаника», с наводнениями в Голландии, унесшими более ста тысяч жизней, с циклонами в Пакистане, с терактом одиннадцатого сентября, с аварией на Чернобыльской АЭС на Украине и даже с недавним цунами в Азии.
— Короче, они виновны во всем, что есть дурного, — подводит итог Вито.
Альфи кивает.
— Удобно винить в бедах таблички. Зло повсюду, а они — его символ.
— Вы постоянно называете артефакт табличками, — замечает Валентина. — Не «Вратами судьбы» или еще как-то. Почему?
— Второе имя таблички получили много позже своего сотворения. Где-то в семнадцатом или восемнадцатом веке. По-моему, их более уместно называть именно атмантскими табличками.
— Как думаете, брат, сатанисты пойдут на убийство ради них?
— Майор! Ради них на убийство пойдут и некоторые отделения церкви, — не задумываясь, отвечает Альфи.
— У нас произошло несколько убийств, — говорит Валентина, глянув на Вито и убедившись, что можно продолжать. — Включая убийство пятнадцатилетней девушки. У нее вырезали печень. Есть ли тут какая-то связь с артефактом?
Подумав, Альфи кивает.
— Возможно. Тетия, жена Тевкра, была совсем подростком — примерно лет пятнадцати, — когда родила. Ее дитя сатанисты считают сыном Люцифера, а принесение в жертву пятнадцатилетней девушки может иметь некое ритуалистическое значение.
— Что связано с печенью? — спрашивает Вито.
— Говорят, будто Тетия выпотрошила и вырезала печень у человека, который ее осквернил. Поэтому вырезание печени у избранной жертвы для сатанистов является актом восстановления духовного равновесия и справедливого возмездия.
Следующий вопрос Валентина задает не сразу, она колеблется.
— Кровь священника или его печень тоже имеют ритуалистическое значение?
— Разумеется, — моментально отвечает Альфи. — Пролить кровь воина Христова для сатанистов означает победу. Если учесть, что Тевкр был нетсвисом, жрецом, можно понять, насколько важно для них принести в жертву священника на церемонии объединения табличек и открытия Врат преисподней.
— Бывший священник им тоже сойдет?
— Сойдет, — подтверждает Альфи и внезапно хмурится. Гадает, отчего такой вопрос задала Валентина.
Приоткрывается дверь, и в кабинет просовывает голову Нунчио ди Альберто.
— Scusi, майор. Жаль вмешиваться, но мне надо с вами срочно переговорить.
Быстро извинившись, Вито выходит в коридор.
Возбужденный, Нунчио показывает начальнику стопку распечаток.
— Похоже, я сумел выйти на нынешнего владельца табличек.
Вито смотрит на него удивленно.
— Куратор Высшей школы ордена сестер милосердия в Венеции рассказал, что пять лет назад то ли в Австрии, то ли в Германии продали серебряную табличку, на которой был изображен юный жрец.
Нахмурившись, Вито копается в памяти.
— Это средняя табличка, — говорит он.
— Si. След попался хороший. Вот, посмотрите…
Нунчио показывает распечатку страницы из аукционной брошюры с изображением серебряной драгоценности.
У Вито загораются глаза. Он берет в руки листок и говорит:
— Bene. Отлично поработал. Подожди здесь, а я покажу это священнику из Ватикана.
— Отче, — врывается он в кабинет и протягивает Альфи распечатку, — что скажете на это?
Альфи моментально узнает предмет на снимке.
— Средняя табличка, на ней изображен нетсвис Тевкр. Откуда…
Вопрос он завершить не успевает, потому что Вито уже пулей вылетел в коридор.
Вернув распечатку Нунчио, он говорит:
— Священник подтвердил, что это табличка. А теперь — кто владелец?
Однако Нунчио не собирается так запросто сократить рассказ об успешных поисках. Нет, он шаг за шагом поведает о них, в подробностях.
— Куратор оказался прав, табличка была продана на аукционе в венском «Доротеуме», старейшем доме искусств, который известен благодаря широкому выбору.
— Так кто? — нажимает Вито, стараясь не выдать своего раздражения.
— Табличку приобрел за одну целую и одну десятую миллиона долларов один коллекционер из Германии. На этом след обрывается. Но! Анонимный покупатель на следующий же день перепродал табличку некоему американцу. Тот через неделю тоже перепродал ее. Любопытно: каждый раз цена таблички вырастала на двадцать процентов, как будто по заранее обговоренной комиссионной схеме. И без участия аукционных домов.
Вито не терпится узнать имя нынешнего обладателя таблички, однако видно, что для Нунчио важно похвастаться, как он умело восстановил цепочку бывших владельцев. Кто бы ни выкладывал наличные за артефакт, он не просто скрывал свое имя — все следы сделки тщательно удалялись.
— Итак, кто же владелец? — интригует начальника Нунчио, и глаза его светятся довольством. — В конце концов табличка попала не к частному лицу, а к оффшорной компании на Каймановых островах. — Он сует под нос шефу лист бумаги. — Которой владеет наш любитель хиппи, миллиардер Марио Фабианелли.
Глядя на распечатки банковских переводов, Вито чувствует, как учащается пульс. Постучав по листку пальцем, Вито спрашивает:
— Ты уверен? Уверен, что след ведет именно к нашему артефакту?
— Si. Абсолютно, — слегка раздраженно и обиженно говорит Нунчио.
— Va bene. Сейчас я закончу дела с нашим ватиканцем, а после мне нужен будет ордер на обыск Марио Фабианелли и его коммуны.
Очнувшись, Том видит лишь опостылевшую темноту. На глазах новая повязка. Руки скованы, хотя ноги остались свободны. Голова трещит, однако мысли текут четко и ясно. Так ясно Том не был способен думать уже несколько недель.
Его куда-то перенесли. Все вокруг иначе. Воздух свеж, и ощущаются запахи: трава, дикий чеснок, кошачья мята. Слышны звуки: пение птиц, шелест листвы.
Том по-прежнему лежит. Спиной — на чем-то твердом. Снаружи. Но где? И чего ради его перенесли сюда из помещения, где он лежал до этого?
Догадки — и страхи — возникают в голове одна за другой, словно детали в «Тетрисе».
Мера Тэль — Лapc Бэйл — «Врата судьбы» — Моника Видич — шестое июня — Венесуэла — Маленькая Венеция.
Внезапно его поднимают. Несут на жестких носилках. Судя по звуку шагов, несущих скорее четверо, не двое. Тома переносят на некоторое расстояние вперед, затем вновь опускают на землю.
Начинают бормотать что-то на итальянском. Нет! Это не итальянский. Латынь. Служат мессу?
Носилки вновь поднимают. Они раскачиваются. Кто-то задел Тома плечом.
— Satanas…
Том ясно расслышал: «Satanas». Сектанты репетируют церемонию. Готовятся сами и готовят Тома к обряду, который скоро свершится. Обряд жертвоприношения.
И Том нисколько не сомневается, кого именно принесут в жертву. Но когда?
Носилки поднимают, несут. Воздух снова меняется. Тома вернули в помещение. Значит, пока еще точно готовятся. Слава богу.
Носилки с Томом опускают на то место, которого он ни разу не видел, но узнает моментально, интуитивно.
Том вновь в своей комнате. Тихо бормоча, пленители уходят. Топ-топ, топ-топ, топ-топ, топ-топ, топ-топ. Том считает шаги. Десять. Щелк. Дверь запирают на один замок. Он старый и закрывается медленно. Легкий. Не на болтах.
Слышно, как сатанисты уходят по коридору. Том лежит ногами к двери, а коридор — справа. Получается некая мысленная карта того, откуда приходят и куда уходят сектанты. Что-то они совсем расслабились и перестали осторожничать.
До коридора дойти можно за три секунды, дверь запирается на один простенький замок, который недолго выломать.
Том пытается сесть и подумать еще. Не выходит. Он все еще слаб. Не то что из плена бежать — муху прибить не сможет.
— Поднимите их на ноги!
По команде Гатуссо из тени выступают его аколигы. Один здоровяк в капюшоне хватает труп Эфрана и уволакивает прочь. Головой мертвец задевает колени Танины, но девушка слишком напугана и не кричит.
Второй дьяволопоклонник вздергивает ее на ноги и тащит к выходу.
— Эрманно! — зовет Танина. Вот она поравнялась с Лидией и заглянула мнимой подруге в глаза. — Прошу, не трогайте его!
«Подруга» только смеется.
— Как мило, — саркастично подмечает Гатуссо, — она все еще заботится о любовнике. Кто бы мог подумать, что жид способен вызвать такие чувства в женщине.
Уперев ногу в грудь бессознательному Эрманно, Гатуссо приказывает аколитам:
— Наружу его. Вдруг сгодится на что-нибудь.
Томмазо следит за происходящим, но в голове у него все плывет и кружится от стольких потрясений, пережитых за день.
— Встань, брат, — ухмыляется Гатуссо. — Ты звезда сегодняшнего представления и выйти на сцену должен подобающе.
Поднявшись на ноги, Томмазо обещает Гатуссо:
— Вы будете гореть в вечном пламени ада. Ваши поступки — не просто зло. Нескончаемые страдания ждут вас за грехи.
Цыкнув зубом, Гатуссо говорит:
— Сколько гнева. — Издевательски смахивает воображаемую пылинку с плеча Томмазо. — Он все должен видеть. Если потребуется, насильно держите его глаза открытыми. Наш монах станет свидетелем представления со стороны своего драгоценного и всемогущего Господа. — Усмехаясь, Гатуссо оборачивается к Томмазо. — Не хочешь ли помолиться напоследок, отче? Ну, давай же, мы не против. Взывай сколь угодно к своему сладчайшему и милосердному Иисусу.
Томмазо молчит. Сил — ни телесных, ни духовных — больше нет.
— Правильно, — говорит Гатуссо. — Зачем попусту тратить дыхание, когда его и так не надолго осталось?
Лидия с аколитами выводят Томмазо наружу. И там, на улице, он видит, что все уже готово к церемонии. На земле вычертили идеальный прямоугольник, поделенный на три части. И в каждой секции — по свежевытесанному деревянному алтарю возлияния.
Всего три места для кровопролития.
Эрманно уже привязали к одному. Ко второму подвели Танину. Третий алтарь остался незанят. Приберегли для Томмазо. К каждому алтарю подходит по аколиту. В центре стоит серебряная подставка, на ней атмантские таблички. Врата преисподней готовы раскрыться.
Лидия стоит подле Гатуссо. На их черных с красными полосами мантиях Томмазо замечает отличительные знаки. Эти двое — явно лидеры культа.
Томмазо смотрит на Танину. Танина — на Томмазо. Ее глаза столь о многом спрашивают и столь о многом говорят. Было бы только время рассказать обо всем — о матери, о жизни, о чувствах. Танина улыбается, и Томмазо кажется, будто он читает мысли сестры. Понимает их.
Гатуссо все видит, видит, как возникает несловесная связь между сестрой и братом, как стирается вызванная разлукой пропасть.
Он подходит к Танине.
— Брат Томмазо, что бы ни говорила о моем господине Сатане твоя католическая церковь, он милостив. И пусть мне предстоит пролить вашу кровь, я также в силе подарить вам великую радость и счастье. — Он запускает пальцы в волосы Танины. — У меня к тебе предложение. Я позволю жить твоей сестре, а взамен ты отречешься от своего Бога — Бога, который столь очевидно покинул тебя, Бога, которому ты сейчас даже не хочешь молиться. Отрекись от него, от Святой Троицы. Признай крещение святотатством по отношению к истинному богу, Сатане. — Подойдя к Томмазо, Гатуссо касается его лица. — Томмазо, преклони колени и вверь свою душу Сатане, и тогда я сохраню жизнь Танине.
Жрец подходит к одному из аколитов и забирает у него с серебряного подноса тонкий нож, похожий на резец скульптора. Возвращается к алтарю, где лежит Эрманно.
— И еще условие: возьми жизнь ее любовника. Взамен получишь жизнь сестры. — Гатуссо протягивает нож Томмазо рукоятью вперед. — Кого выбираешь — родную сестру или человека, который тебе никто?
Надзирающий агент ФБР Стив Лернер и его напарница Хилари Бэдкок идут в сопровождении охранников к камере для допросов, где их дожидается скованный по рукам и ногам Ларс Бэйл.
Лернер — небольшого роста, человек мягкий, комплекцией напоминает воробышка и постоянно подергивает себя за седеющую бородку. Бэдкок — его полная противоположность: высокая, глаза сверкают, как лампы светофора, волосы взъерошены и похожи на черную щеточку. Разговаривает она так, что краска на стенах сворачивается.
— Помню этого мудака по прошлому визиту в Сан-Квентин, — говорит Бэдкок. — Самый напыщенный и ядовитый хрен, каких только земля носила. Я шестого июня специально свет не буду включать в квартире, чтобы здесь хватило тока прожарить эту сволочь как следует.
— Очень щедро с твоей стороны, Хилари, — саркастично отвечает Лернер, — но бесполезно. В Сан-Квентин не казнят на электрическом стуле.
— Для этого чмыря надо сделать исключение. Уверена, семьи жертв обрадуются, когда он после всего содеянного удостоится гуманной казни: его сытно покормят в последний раз, уложат на мягкую кроватку и еще под мышкой почешут.
Напарники подкалывают друг друга всю дорогу до самой камеры для допросов. Наконец охранник останавливается и проводит инструктаж.
— В камере есть две тревожные кнопки: одна на столе, вторая у двери. Нажмите в случае беспорядков или когда закончите с делами. Я приду и заберу вас.
Агенты кивают, и провожатый уходит, заперев их в камере. Лернер с Бэдкок присаживаются на привинченные к полу стулья за точно так же привинченный к полу стол.
— Мистер Бэйл, я агент ФБР Стив Лернер, а это агент ФБР Хилари Бэдкок. Мы из Отдела поведенческих наук, хотим задать несколько вопросов. Вы не против?
— Только если вопросы мне понравятся, — отвечает Бэйл, не сводя взгляда с Бэдкок. — Иначе буду молчать.
— Понимаю, — говорит Лернер и достает из внутреннего кармана пиджака небольшую записную книжку в коричневой обложке и ручку. Не спеша снимает с ручки колпачок и расписывает ее.
— Вы бы поторопились, мистер, — подтрунивает Бэйл, — а то меня казнить успеют.
— Итак, вы у нас художник, — продолжает Лернер, будто не слышал. — Восхитительно, очень. Где вы черпаете вдохновение?
Бэйл от веселья прямо зажмуривается.
— В смерти Христа и убийстве невинных. И то и другое сильно заводит.
— Я имел в виду художников. Чьим творчеством вы восхищаетесь? Пикассо? Дадаисты? Дали?
— A-а, вот как, — презрительно произносит Бэйл. — Вы действуете по старой схеме, ищете, что есть у нас общего, хотите меня расслабить и разговорить? Какой вы подготовленный, ученый.
— И ваш ответ?
— Пикабия, — выплевывает Бэйл, словно грязное ругательство. — Пикабия. Я нарочно произношу имя медленно и разборчиво, чтобы вы записали его без ошибок. Пи-ка-би-я. Он мой вдохновитель. Знаете такого? Или вам, тупым, подсказать?
Фэбээровец аккуратно записывает имя в блокнот. Затем, подергивая себя за бородку, смотрит в потолок, словно ища там ответа. Наконец, улыбаясь, переводит взгляд на Бэйла.
— Франсиско Мария Мартинес Пикабиа. Следовало догадаться, что он и есть ваш водитель. Его картина тысяча девятьсот двадцать девятого года «Гера» полна лицевых образов, схожих с вашими.
Бэйл издевательски аплодирует.
— Поздравляю. Выходит, вы не такая уж и необразованная свинья вроде остальных копов. — Он саркастично присвистывает. — Почти все пидоры среди вашего брата чувственны и образованны. И интроверты. Скажите, агент Лернер, живопись для вас служила отдушиной? Пряча свои сексуальные наклонности от коллег-мачо, вы искали в ней утешения?
— В ней и в поэзии, — отвечает Лернер безразличным тоном. — А вы, мистер Бэйл, увлекаетесь поэзией?
— Мои преступления — моя поэзия, — скалится Бэйл. — Кровь — мои чернила, надгробия — страницы томов.
— Прямо мороз по коже, — бесстрастно отвечает Лернер, продолжая записывать в блокнот. — Мелодраматично, пафосно, однако любопытно и страшно.
Бэдкок, впрочем, не столь сдержанна.
— Настоящая поэзия начнется, когда тебе в жопу накачают яда и ты будешь подыхать несколько суток.
— А вы мне зад потом оближете, агент Бэдкок? Ваш я бы вылизал.
Бэйл по-змеиному показывает язык. Лернер хватает напарницу за руку, на случай, если та почуяла один из редких моментов — как, например, в Канзасе, — когда кажется вполне нормальным запрыгнуть на стол и врезать заключенному. Бэйл все видит и понимает.
— Плохая собачка у вас, агент Лернер. Вы уж эту сучку попридержите. Не хочется, чтобы она разворотила мою маленькую уютную камеру.
— Мы почти закончили. — Лернер надевает на ручку колпачок и поворачивает его так, что клипса ложится на одну линию с фирменной надписью. — Спасибо большое за то, что уделили нам время. Я понимаю, как мало его у вас осталось и как оно ценно для вас.
Фэбээровец нажимает на кнопку вызова. Бэйл поднимается из-за стола. Даже скованный по рукам и ногам он все еще опасен, и потому Лернер не убирает ручку в карман. Если что — воткнет ее в глаз маньяку. В умелых руках перьевая ручка очень опасна. Наконец охранник отпирает многочисленные электронные замки, и агенты покидают камеру, не сводя глаз с преступника.
— Ну мра-а-ак, — говорит Бэдкок, пока они идут по коридорам. — Зря ты не дал мне его ударить.
— Он бы тебя убил. И меня заодно. Так что не зря.
— Зачем мы вообще приходили? Только время просрали.
— Вовсе нет.
— То есть?
— Пикабия принадлежал к движению, известному как «Section d’or», то есть «Золотое сечение» по-французски.
— Какое это имеет отношение к делу?
Бэдкок делает знак дежурному на пропускном пункте, чтобы тот открыл двери.
— Терпение, Хилари, терпение. — Лернер щурится на яркое солнце, когда они покидают стены тюрьмы и направляются к машине, — «Золотое сечение» позаимствовало свое название из «Трактата о живописи» да Винчи в переводе Жозефины Пеладан.
— Да ладно, шеф, увел меня на глубину и топишь. Я читаю «Ю-эс-эй тудэй» и смотрю «Конана». Мне череп на мозги не давит. Яйцеголовый у нас ты.
— В смысле, просвещенный.
— Ладно, просвещенный. Колись, что такого умного пропустил мой маленький мозг?
— К этому и подхожу. — Театрально вздохнув, Лернер продолжает: — Пеладан наделяла огромным мистическим смыслом золотое сечение и прочие геометрические конфигурации.
— Так здесь и геометрия замешана!
— Не только. В математике и искусстве существует мощная формула золотого сечения. Если память не изменяет, она обозначается греческой буквой «фи» и выглядит примерно так: «а» плюс «б», поделенное на «а», равно «б», поделенное на «б», равно «фи».
— Ни хрена! За что ты меня так ненавидишь?! — восклицает Хилари. — Мне, чтобы сориентироваться в таких дебрях, понадобится спутниковый навигатор.
Они доходят до старенького «лексуса» Лернера, и фэбээровец открывает замки.
— Ну что ты, я люблю тебя. «Фи» — это вообще-то иррациональная математическая константа, и потому она кажется такой особой, почти магической. Тебе, наверное, станет все ясно, когда я скажу вот что: золотое сечение лежит в основе пирамид, пентаграмм и пятиугольников. Его влияние заметно везде: в искусстве, архитектуре и астрономии. Посмотри на иллюстрации да Винчи к «Божественным пропорциям» и увидишь, как он при помощи золотого прямоугольника составил геометрическую схему лица.
Хилари с облегчением садится в машину.
— Прямоугольники? Как те, что мы видели на картинах Бэйла?
— Вот, ты уже сама начинаешь просекать. Я и сам не мог увязать куски в целое, пока Бэйл не назвал Пикабию. Взгляни на изображение золотого прямоугольника: он выведен из идеального квадрата при помощи золотого сечения. Потом выводится второй прямоугольник, поменьше, и еще один, и еще, а после через них можно провести линию — и получится овал, поделенный на три равные части.
Хилари, поймав волну, заводится.
— Ладно, поняла: урод в тюрьме, которого мы навестили, классный художник. На него повлиял один французский маэстро, который сам входил в магическое братство умников, называвших себя золотое чё-то там, но — прости мне уже мой французский — за каким хером это нашим коллегам в Италии? Чем мы помогли им?
Лернер возводит очи долу.
— Зачем вообще пишут картины, Хилари?
— Чтобы на стенку повесить? — озадаченно говорит Бэдкок.
— Глубже. Поройся глубже в пещерах своего разума. Зачем художник пишет картины?
Мотнув головой, Бэдкок высказывает догадку:
— Он хочет что-то сказать. Открыть свой внутренний мир со всем говном, которое там копится. Передать людям очередное бредовое сообщение.
В ответ Лернер награждает ее широкой улыбкой.
— Критик из «Нью-Йорк таймс» не сказал бы лучше. Живопись — это средство общения, посредством которого творец делится с публикой своим видением мира, идеями. Точно так же, как Пикабия вкладывал в свои картины мистические послания, вложил их в свою живопись и мистер Ларс Бэйл.
— Но есть же разница, — говорит Хилари. — В смысле, до хрена людей посмотрело на мазню Пикабии, а за пределами тюрьмы ни один хрен не видел картинок извращенца Бэйла.
Лернер смотрит на нее, улыбаясь так широко, как не улыбнулся за весь день.
— О, еще как видел, Хилари. Поверь мне, видел.
Они приходят на рассвете. Скоростные патрульные лодки врезаются носами в песчаный берег, и спецназ выхватывает оружие, поднимаясь к особняку. С собой у них ордера и тараны. Охранники не успевают отставить стаканчики с кофе и встать из-за мониторов, как в боковую дверь уже вламываются люди Вито Карвальо.
Первый рубеж пройден.
Валентина и Рокко ведут отряд к лодочному сараю.
Выламываются двери, летят в воздух щепки.
Все, что внутри достойно внимания, эксперты собирают в пакеты для вещдоков.
Внутри самого особняка бледные обитатели дома сонно ворочаются в постелях; кто-то успевает шаткой походкой дойти до дубовых лестниц, спуститься и посмотреть, что происходит внизу. Прочие не успевают даже оторвать головы от подушек.
Нунчио ди Альберто предъявляет удостоверение и ордер на обыск.
— Всем оставаться на местах! Возвращайтесь в свои комнаты, живо!
Дважды повторять не приходится.
Хиппи спешат к унитазам, и вниз по трубам утекает наркота на тысячи евро.
К карабинерам выходит Марио Фабианелли в порванных на коленях джинсах и белой сорочке, из-под которой виден рельефный, загорелый торс.
— Buongiorno, майор, — расслабленно улыбается миллиардер. — Можно ведь было просто позвонить в дверь. Вы здесь желанный гость.
На Вито его чары не действуют.
— Я не в гости пришел, синьор Фабианелли, — отвечает он. — Буду очень признателен, если вы и ваш адвокат проследуете за мной в участок и ответите на несколько вопросов.
— До завтрака? — гримасничает Марио. — Не хотелось бы.
— Я настаиваю, — улыбается Вито.
Проведя пятерней по нечесаной шевелюре, Марио спрашивает:
— Ордер-то, надеюсь, у вас есть?
Вито показывает бумагу.
— Bene, — отвечает Марио. — Тогда ждите в южной гостиной. Оттуда открывается самый лучший вид на сады. Я пока оденусь как следует.
— Я буду ждать, где стою, — возражает Вито. — Мой коллега, — указывает он на офицера в форме, — составит вам компанию.
Уверенная улыбка тут же пропадает с лица Марио. Кивнув, миллиардер говорит:
— Как пожелаете. Но сначала позвольте узнать, майор, каковы основания для вашего вторжения?
— Убийство, — отвечает Вито, пристально глядя в лицо миллиардера. — Для начала, так скажем.
Чадят факелы на месте жертвоприношения.
Жрец глядит на Томмазо так пристально, будто читает душу монаха.
— Я задал вопрос, брат. Дал тебе шанс сыграть в Бога, спасти жизнь сестре, отняв жизнь у чужого тебе человека. Что выбираешь?
Томмазо смотрит на дьяволопоклонника, но будто не замечает его.
Покачав головой, жрец говорит:
— Тогда начнем.
Он разворачивается так резко, что вздрагивает сине-желтое пламя факелов.
Гатуссо поднимает руки и нараспев произносит:
— Я буду спускаться до алтарей в аду.
Аколиты отвечают:
— К Сатане, жизни дарителю.
Из темноты раздается звон колокольчика, эхо от которого уносится прочь, в сторону лагуны.
Один из аколитов покачивает двумя кадилами.
Воздух наполняется дымом тлеющих ядовитых трав.
— Пусть Сатана, всемогущий Князь тьмы и повелитель земли…
Но Томмазо не слушает. Он закрывает глаза и унимает звенящие нервы. Пытается войти в собственное молитвенное состояние, в каком всегда находил утешение с детства.
Время замедляется. Теперь оно течет густой сметаной. Томмазо представляет лик матери, как она протягивает руку к нему и к сестре.
Танина кричит. Не в воображении Томмазо, а в жизни.
Кричит так громко, что на мгновение теряется даже Гатуссо.
Лидия церемониальным ножом вспарывает Эрманно живот. Льется кровь, и вываливаются внутренности на деревянный алтарь.
Аколиты подставляют серебряные чаши, набирая в них алую жидкость. Из раскрытой раны Лидия вынимает темный сгусток.
Печень Эрманно.
Аколиты хором напевают:
— Ave, Satanas! Ave, Satanas! Ave, Satanas!
Еще трижды звенит колокольчик.
Лидия передает печень Гатуссо, и тот помещает ее в серебряную чашу, а чашу ставит в середине огромного прямоугольника, заключающего в себе алтари.
Прежде Томмазо не мог вымолвить ничего, а теперь слова сами рвутся наружу:
— Боже! Именем Твоим спаси меня, и силою Твоею суди меня.[46]
Пораженный, Гатуссо замирает.
— Боже! Услышь молитву мою, внемли словам уст моих,[47] — читает экзорцизм Томмазо. — Ибо гордые восстали на меня, и жестокие ищут жизни моей; они не имеют Бога пред собою.[48]
— Заткните его! — приказывает Гатуссо.
Лидия кидается к Томмазо. Тот машинально отворачивается, закрывшись коленом.
Ударившись, Лидия падает. С трудом поднимается на ноги. В глазах ее пылает гнев. А в руке — сверкает нож.
Лидия вскидывает обе руки и кричит.
Поначалу все решили, будто она хочет до срока убить священника. Но нет. Лидия пылает. Упала на факел, и огонь перекинулся на мантию.
Углядев шанс, Томмазо подбирает связанными руками факел и бросается к аколитам возле Танины. Поджигает их мантии. Начинается паника, беспорядок.
Сквозь огонь видно, что Гатуссо застыл посреди церемонии. Ему нельзя покидать пределы прямоугольника.
Дьяволопоклонники окружают Томмазо.
Взглянув на сестру, он кричит:
— Беги, Танина! Спасайся!
Сестра не шевельнется.
— Беги же!!!
Выбора нет. Ни Эрманно, ни Томмазо ей не спасти. Остается бороться за свою жизнь. И Танина бежит прямиком сквозь границу прямоугольника, нарушая пределы векового обряда и черной магии. Гатуссо всего в шаге от нее — но по другую сторону алтаря.
Ему лишь остается смотреть, как Танина хватает с пьедестала серебряные таблички и уносит их с собой в темноту ночи.
От услуг адвоката Марио Фабианелли отказывается. Не возражает он и когда Вито хочет записать допрос на камеру. Миллиардер охотно сдает кровь на анализ ДНК и спокойно позволяет снять с себя отпечатки пальцев.
Отряхнув белые льняные брюки, миллиардер присаживается на стул. Видит, как загорается на камере красный светодиод. Запись пошла.
— Майор, — говорит Марио, — я помогу вам, как и чем смогу. Но повторюсь: мне скрывать нечего и я совсем ничего не знаю о гибели вашего коллеги, который работал на меня охранником.
— Антонио Паваротти, — гневно произносит Вито. — У моего коллеги было имя, и кое-кто из нас Антонио очень ценил.
— Не сомневаюсь. Всякая жизнь ценна.
— Так вышло, что драгоценная жизнь Антонио оборвалась всего в нескольких километрах от ваших владений и именно тогда, когда Антонио состоял у вас на службе.
— Не совсем так, — морщится Фабианелли. — Он состоял на службе в охранной фирме, которая предоставляет нам услуги. Так что всякая ответственность лежит на этой самой фирме.
— Лодку Антонио начинили взрывчаткой…
— Майор, вы об этом уже сообщали, — резко отвечает Фабианелли. — И я помнил о бомбе в лодке, когда позволял снимать с себя отпечатки пальцев. Мне жаль, очень, очень и очень жаль, но я и правда не имею к взрыву никакого отношения.
— Как не имеете отношения к исчезновению Тома Шэмана и Тины Риччи?
— Шэман — это который священник?
— Да.
— Тогда тем более ничего о нем не знаю. Не знаю и о женщине, про которую вы толкуете. Это ведь она пригрезилась вашему священнику у меня на острове?
Вито теряет терпение. С какого боку ни сунься к Фабианелли — у него на все готов ответ, всюду он прикрыт. То ли заранее защиту продумал, то ли и впрямь говорит правду.
Ладно, попробуем иной подход.
— Ваша помощница Мера Тэль призналась Тому Шэману, что в особняке проводят обряды сатанисты.
— Очень даже может быть, — весело отвечает Фабианелли. — У нас в коммуне настоящий винегрет из религий: есть квакеры, язычники, католики, мормоны, мусульмане… Значит, и сатанисты могут найтись. Я всем дозволяю отправлять собственные обряды, пусть они хоть пляшут нагишом вокруг свечей и устраивают оргии.
— Думаете, сатанисты только этим и занимаются?
— Понятия не имею, чем они занимаются, — пожимает плечами миллиардер. — Суть в том, что в нашей коммуне каждый волен выбирать собственный путь самовыражения. У меня он свой, и я его придерживаюсь.
— Раз уж речь зашла о вас, какую веру вы исповедуете?
— Э-эммм, — задумывается на некоторое время Фабианелли. — Почитаю Святую Троицу Денег, Искусства и Секса. Мне неведомо, какие боги даруют эти три вещи, но я им поклоняюсь. Ну как, закончились бредовые вопросы?
— Нет, — качает головой Вито, — совсем нет. Еще далеко до конца. Синьор Фабианелли, вам известен человек по имени Ларс Бэйл?
Отвернувшись, Фабианелли погружается в раздумья, будто смотрит сквозь окно на лужайки перед своим особняком.
— Нет, — отвечает он наконец. — Нет, не знаю такого. А что, должен?
— Это гражданин Америки. Довольно-таки знаменитый. Вы совершенно точно его не знаете?
— Память моя, конечно, несовершенна, однако да, я совершенно точно не знаю Ларса Бэйла.
— Взгляните на фотографию. Снимок нам передали из ФБР.
Марио быстро качает головой: нет, мол, не узнаю.
— Приглядитесь, приглядитесь, синьор. Вам точно не знакома внешность этого человека? Ее детали?
Взяв фотографию со стола и внимательнее присмотревшись к ней, Фабианелли отвечает:
— Боюсь, что нет.
— У Бэйла татуировка. Совсем маленькая, под левым глазом.
Заметив наколку, Марио все же говорит:
— Она столь важна для дела?
— У вашего личного секретаря Меры Тэль точно такая же. Объясните?
— С какой радости? — смеется Марио. — Лучше ее саму спрашивайте. Правда, Мера вся сплошь покрыта татуировками! У нее их сотни.
— А вдруг есть идентичные тем, что нанес себе серийный убийца, который сейчас ожидает казни?
— Майор, — выказывает первые признаки нетерпения Фабианелли, — я про это ничего не знаю. Забирайте и допрашивайте Меру, когда захотите. Уверен, она будет с вами откровенна и подробно ответит на вопросы.
— Мы ею займемся, — обещает Вито и показывает распечатку страницы из каталога. — Предмет на снимке вам ни о чем не говорит?
— А должен? — К распечатке Марио даже не прикасается. — Что это?
— Древний этрусский артефакт. Очень ценный.
— Нет, — бегло глянув на снимок, отвечает Фабианелли, — он мне ни о чем не говорит.
— Уверены?
Миллиардер подозрительно смотрит на майора.
— Послушайте, — говорит он, — мое терпение на исходе. Да, я полностью уверен, что эта вещь мне не знакома. Да, у меня во владении очень много предметов искусства, среди которых есть немало скульптур, но я предпочитаю искусство современное и всю свою коллекцию знаю наперечет.
— Вы купили эту вещь, — тычет пальцем в распечатку Вито.
Марио мотает головой.
— Мы, — продолжает майор, — восстановили цепочку владельцев, которая заканчивается вашей компанией на Каймановых островах. За артефакт вы заплатили больше миллиона долларов.
— Уверяю вас, такого не было.
— Вы же владелец этой компании, МФА, «Марио Фабианелли артистес»?
— Нет, — снова качает головой миллиардер. — Про компанию я даже не слышал. Кто входит в совет директоров?
Вито подвигает ему другой листок.
— Вы, — говорит майор, — и ваш адвокат, синьор Анчелотти. Здесь ваши имена. — В голову приходит внезапная догадка. — Кстати, где он, ваш маленький ротвейлер?
Изучив бумаги, Марио отвечает:
— Не знаю. Я Дино Анчелотти уже несколько дней не видел. — Отдает майору документы. — Я действительно впервые слышу про эту компанию. Слияние произошло без меня.
Откинувшись на спинку кресла, Вито с сомнением смотрит на Фабианелли.
— Так вы не знаете, где ваш адвокат?
— А вы знаете, где ваш главный обвинитель? — смеется миллиардер.
— Работает. Либо у себя в кабинете, либо на выезде.
— Va bene. Значит, и Дино работает на выезде. Решает вопросы по налогам, банкам, прибылям… Да мало ли где он! Делать мне больше нечего, как за адвокатом следить.
— Могу я настоять на том, чтобы вы позвонили ему и узнали насчет компании МФА и артефакта?
— Можете, — улыбается Марио. — Но звонить я стану не здесь и не сейчас. — Он указывает на камеру. — Я желаю помочь, а не выставить себя дураком. Если имела место некая ошибка, то ошибка эта личного свойства, и разберемся мы с ней сами.
— Позвольте напомнить, синьор, что дело далеко не личное, оно уголовное. Мы расследуем серию убийств, включая покушение на Антонио Паваротти, которого вы наняли, пусть и не напрямую.
— Позвольте тогда и мне напомнить, — выходит из себя Фабианелли, — что вы до сих пор не предъявили мне обвинений. И не можете, иначе бы давно предъявили. Майор, мне и адвокат не нужен, чтобы понять: вы, как утопающие, хватаетесь за любую ниточку, любую соломинку. Посему позвольте мне отбыть домой, откуда — обещаю вам — я и позвоню адвокату. И если сочту нужным, то извещу вас и о компании, и об артефакте.
Работа Вито закончена. Он исчерпал запас ходов и вопросов. Продолжать смысла нет. Выключив камеру, Вито смотрит, как Фабианелли, в своем дорогущем кремовом пиджаке, встает и уходит.
Приближается полночь. Громко тикают старые часы на стене в кабинете у Вито. Вот они издают странный, затянутый щелчок, как будто останавливаются передохнуть ненадолго, прежде чем окончательно объявить о начале новых суток.
Вито и Валентина сидят за столом для совещаний, а между ними — бутылка бренди из нижнего ящика стола майора. Бокалы мутные, словно майор не мыл их с того дня, когда использовал в последний раз. Он отпивает веккьо и удовлетворенно прислушивается к звуку, с которым жидкость медового цвета проливается в глотку.
— Я ведь и правда поверил, что Нунчио нарыл стоящий материал.
— Он и нарыл, — возражает Валентина. — Мы точно знаем, что Тэль и Анчелотти исчезли, а имя адвоката значится в списках директоров компании, купившей табличку.
— Но там все законно. Он не совершил ничего противоправного. — Вито залпом осушает бокал и крякает. — Вот если б мы сразу заметили пропажу Тэль, когда брали Фабианелли… — Он наливает себе по новой. — А теперь и ее, и адвоката нет. И Том пропал. И эта баба-репортерша, с которой он перепихнулся, исчезла. — Вито резко опускает бокал на стол, расплескав бренди. — У нас тут что, черная дыра разверзлась? Бермудский треугольник образовался? Куда люди деваются?!
Валентина кивает в сторону карты на стене:
— Да уж, исчезают люди. У нас больше сотни островов, и они — наша черная дыра. Пропавших можно вечность искать.
— Вечности у нас нет.
— Да и нашей цели может не быть в пределах Венеции.
— Тина Риччи не покидала пределов страны. Я проверил записи пограничного контроля.
— Мы дали патрулям ориентировку на Тэль и Анчелотти, — добавляет Валентина. — Но записей о том, что они покидали страну под настоящими именами, нет.
— Ты, — вспоминает Вито, — проверяла, есть ли связь между Тэль и Бэйлом?
— Еще бы, — обиженная подобным вопросом, отвечает Валентина. — Явной связи нет. Лично Тэль с Бэйлом не общалась, с его жертвами тоже. Просто они оба из Лос-Анджелеса, а в Лос-Анджелесе живет около тринадцати миллионов человек.
— И Тэль, значит, никак не могла встретиться с Бэйлом?
— Навряд ли. Ей двадцать шесть, Бэйлу — сорок девять. Когда Бэйла арестовали, ему было тридцать — тридцать один, а ей всего восемь. Разница в возрасте слишком большая.
— В тюрьме она его не навещала?
— Я спрашивала. В Сан-Квентин ведут записи посещений, и имени Тэль в них не значится. Я даже в ФБР с этим вопросом обратилась.
Звонит служебный телефон. Встав из-за небольшого столика для совещаний, Вито перемещается за свой, рабочий, и берет трубку. Повернувшись к Валентине, он говорит:
— Из ФБР звонят. Легки как на помине.
— Телепатия, — шутит помощница и делает первый глоток бренди.
Вито внимательно слушает собеседника и почти не говорит. Наконец он просит:
— Momento, я включу громкую связь, чтобы и моя коллега вас слышала.
Щелкнув кнопкой, он кладет трубку на рычаг.
Из динамика раздается голос особого надзирающего агента Стива Лернера:
— Ларс Бэйл оказался плодовитым художником. Мы поинтересовались, что стало с его работами, и выяснили: он передал их в благотворительный фонд. Выручка с продажи картин пойдет на оплату апелляций смертников. Самое любопытное — картины продаются.
— Как именно? — спрашивает Вито.
— Компьютер рядом?
— Да.
— Тогда загляните на сайт www.deathrowtalents.com.
Вито кивает Валентине, и та быстро садится за клавиатуру. Вбивает нужный адрес в окошко браузера… И у нее аж глаза загораются.
— Нашли? — спрашивает Лернер.
— Si, — говорит Вито, глянув на монитор через плечо Валентины.
— Теперь забейте имя Ларса Бэйла в строку поиска. Увидите его собственную виртуальную галерею.
Вито с Валентиной заходят на страничку Бэйла и с удивлением видят его фото по грудь в окружении десятков работ.
— Поразительно, — говорит Лернер. — Добро пожаловать в Америку. У нас даже серийные убийцы имеют право на самовыражение и признание.
Изумлению Вито нет предела.
— Да у него их тут сотни. В прямом смысле сотни.
— Прокрутите страничку вниз и выберите любую работу двойным щелчком мышки, — предлагает Лернер. — Можно просмотреть картину в натуральном размере, увеличить любую ее часть по желанию. В сети их разглядывать даже лучше, чем в жизни.
Работая мышкой, Валентина спрашивает:
— Так значит, Бэйл рисует картину со скрытым смыслом, передает ее в фонд, а там работу без задней мысли вывешивают в онлайн-галерее? И последователи Бэйла могут спокойно прочесть его инструкции?
— В яблочко, — отвечает Лернер. — Надо лишь знать, как расшифровывается послание.
— Так тут еще не все? — Вито не может оторвать взгляд от низа странички. — Последняя картина была вывешена шесть дней назад. — Он дважды щелкает по изображению мышкой. — Вы ее видели?
— Ну конечно, — говорит Лернер. — Вам она ничего не напоминает?
Ритуал пошел прахом, и Гатуссо больше не боится нарушить священные границы прямоугольника. Он бросается вслед за Таниной.
Томмазо едва успевает перехватить его.
Оба падают на землю. Факел вываливается из рук, и Томмазо остается совсем безоружным.
Аколиты налетают на него, словно голодные псы. Страшные удары сыплются на голову, на лицо. Костяшки вражеских кулаков сдирают кожу со скул.
И все же Томмазо крепко держит Гатуссо за ноги. Драться он, может, и не умеет, но коли вцепился в кого-то, не выпустит ни за что.
Пинок по руке. Нервы вспыхивают болью, однако хватку Томмазо не теряет. С каждой секундой, что он удерживает Гатуссо, Танина еще на шаг удаляется от опасности.
По запястью ударяют чем-то деревянным, кажется дубиной, и Томмазо больше не чует руки. Пальцы сами собой разжимаются.
Гатуссо моментально встает на ноги.
Но Томмазо прыгает на него и валит, ухватив за поясницу. Первосвященник начинает лягаться.
Еще удар дубинкой.
На этот раз прямо по темени.
Череп расколот.
Глаза и виски взрываются болью, накатывает темнота. Падая лицом в смердящую землю, Томмазо молится, чтобы Танине удалось бежать.
Следующего удара он не чувствует. Не чувствует и остальных. Он уже мертв.
Аколиты помогают Гатуссо подняться, и жрец взглядом ищет Лидию. Пламя пожрало ее, оставив обугленные кости.
Обернувшись к послушникам, Гатуссо командует:
— Найдите девчонку. Разбейтесь на группы и ищите. Вы двое — там, вы двое — вдоль берега. Остальные — за мной.
А далеко впереди Танина бежит. Потерялась и не знает, куда двигаться, но бежит. Бежит так быстро, как никогда в жизни не бегала.
Невидимые кусты ежевики цепляются за ноги. Танина вдруг спотыкается и, задев низко нависшую ветку, роняет одну табличку.
Артефакт пропал. Исчез в густой траве.
Танина останавливается.
Начинает искать. Найти табличку кажется девушке важнее, даже чем спастись самой. Пальцы на что-то натыкаются. Ветки. Танина отбрасывает их в сторону. Нет, это кости! Человеческие кости.
Табличка упала в неглубокую могилу — одну из десятков на острове, где сложены немые останки жертв чумы.
За спиной раздается шелест. Погоня близка. А табличка с мордой демона где-то в могиле. Глубоко вздохнув, Танина погружает обе руки в кучу костей и праха. Ищет она не табличку, а место, где бы укрыться.
Хрустят ветки под ногами преследователей, слышны крики. Мелькает меж голых ветвей пламя факелов. Голоса приближаются.
Танина смирно лежит в изножье могилы, накрытая гниющим покрывалом из черепов, ребер и костей ног.
Вот голоса раздаются над ямой. Танина замирает, будто и сама умерла.
По ней ползают черви и личинки, разбуженные внезапным вторжением и запахом свежей плоти. Они на шее, у век, терпеливо пробираются к сочной мякоти глаз и в теплые отверстия на лице.
И все равно Танина сохраняет недвижность.
Волосы кишат мелкими тварями, и кожа невыносимо зудит. Танина едва сдерживает панику, когда приходится сплевывать паразитов. Но она терпит. Терпит в молчании, которым возгордилась бы мать. Терпит до самого утра.
И только на рассвете Танина впервые смеет пошевелиться.
Она напрягает слух, пытаясь расслышать чужие шаги, голоса. Вокруг все тихо.
Погоня отозвана.
Танина садится прямо, раскидав выбеленные кости, и тут же остервенело принимается вычесывать руками из волос паразитов.
Сердце бьется так сильно, будто вот-вот лопнет.
Завидев впереди воду, Танина едва не срывается с места в лагуну, чтобы смыть с себя насекомых. Вместо этого она погружает руки под кости и ищет табличку.
Лишь на самом дне, под грудой скелетов находится пропажа.
Пот градом стекает по всему телу, и кожа зудит от укусов. И все же Танина довольна — «Врата судьбы» у нее. Остается выполнить завет матери, сохранить их отдельно друг от друга, не дать никогда соединиться.
Быть посему.
Сначала Танина бежит с этого острова, а после спрячет таблички где-нибудь, где их никто не найдет. Где-нибудь подальше отсюда.
Девушка оглядывается, но лодки нигде не видит. Рискнуть и отправиться на поиски нельзя. Нельзя и оставаться в Венеции. Собрав гнилые доски возле могилы, Танина находит еще деревяшки у берега.
Затем она быстро входит в воду и ныряет в нее с головой. Вынырнув, отряхивается, счастливая, что хоть ненадолго получилось избавиться от нестерпимого зуда. Танина отрывает от мокрого платья полосы ткани и с их помощью связывает доски в хрупкий плотик. Крепит таблички к доске покрупнее.
Осторожно снова входит в воду. Плот вроде не тонет, держится.
Коротко помолившись — частью за мать, но больше за брата, которого не знала и который отдал жизнь за сестру. — Танина делает глубокий вдох и отталкивается от берега.
Если повезет достичь материка, Танина отправится на юг.
Скорее всего, в Рим, где можно неузнанной начать новую жизнь.
Последняя картина Ларса Бэйла оказалась самой сложной и дающей больше всего пищи для размышлений.
С восходом солнца Вито сдается, перестает гадать над ее значением и требует найти эксперта по живописи.
Приводят сорокадвухлетнюю Глорию Кучи, бывшего декана факультета искусств из Университа-Фоскари, а ныне владелицу серии известных галерей Кучи.
— Картина и правда очень сложна, — говорит Глория Кучи, обходя кругом выложенную на стеклянном столике распечатку А4 высокого разрешения. — Как по мне, она ужасна и воплощает в себе мировую грязь. В то же время в своем уродстве она действительно прекрасна. Видна рука гения сродни Пикассо или Пикабии. — Она пальцем постукивает по распечатке. — Вот эти тяжелые кубы символизируют силу. В них изображены мужчины, мачо, поднимающие грузы. Возможно, титаны промышленности, финансов и коммерции, строящие город. — Взяв картину за уголок, эксперт улыбается. — А эта угловатая камея поразительна. Похожа на водопад. Изливает он, правда, не воду, но кровь в Гранд-канал. Как вызывающе!
Глория Кучи отходит от стола, собирается с мыслями и, очистив разум от предрассудков, снова погружается в работу.
— Приглядевшись, я вижу, что автор заимствовал элементы стилей у нескольких предшественников. Есть следы влияния Дали — во множественных зеркальных образах и намеках на дикий сюрреализм; Пикабии — в лицах, которые кружатся, словно демоны в тумане.
Она склоняется над картиной, словно длинношеяя птица, готовая склюнуть зерно.
— Однако сильнее всех повлиял Джованни Канал. — Тут эксперт позволяет себе хитроватую улыбку. — Он более известен под псевдонимом Каналетто. Его отец также был художником, отсюда и мононим «Каналетто», то есть «маленький канал». Если обойти картину с другой стороны, то детали предстанут перед нами в более ярком свете.
Валентина и Вито следуют за экспертом, удивляясь: нет бы повернуть саму картину!
— Взгляните на смелые образы, на задний план. Первый опыт Каналетто в живописи состоялся в тысяча семьсот тридцатом году, когда он создал «Гранд-канал и церковь Спасения». Самую, наверное, узнаваемую из своих работ. Очень часто выпускают ее репродукции на открытках.
Глория Кучи наклоняется, приглядываясь к картине, словно землемер — к отвесу.
— Отлично, — говорит она. — В самом деле, просто отлично. — Проводит пальцами по картине. — Вот здесь, посмотрите, устье канала, в нем на переднем плане гондолы. Если внимательно приглядеться, то можно заметить: лодки составлены из почерневших трупов. Несомненно, это аллюзия на эпидемию чумы. Далее идут прибрежные дома — справа — и церковь Спасения слева. Она похожа на бледную грудь умирающей матери Венеции.
Речи эксперта Вито не нравятся. Как можно о подобных вещах говорить столь радостно и подробно!
— А тут? — спрашивает он. — Что значат кубы и прямоугольники поверх всего?
— Насилие, — кивает Глория. — Страсть. Агрессия. Вот их значение. Некий взрыв, выплеск напряжения и гнева. Картина прямо-таки излучает силу.
Валентина припоминает часть из долгой лекции, прочитанной агентом ФБР.
— Не могут ли геометрические фигуры иметь нечто общее с да Винчи и… — колеблется она, боясь показаться глупой, — с золотыми сечениями, золотыми прямоугольниками?..
Впечатленная, Глория запрокидывает голову назад, а после вновь смотрит на картину. Проводит пальцами по распечатке, но так быстро, что за рукой уследить практически невозможно.
— Вы абсолютно правы. Умно, умно. — Хватает Валентину за руку и действует ею, словно указкой. — Смотрите!
Глория медленно проводит пальцем Валентины по очертаниям мужского профиля.
— Это же знаменитая черно-белая иллюстрация да Винчи к «Божественным пропорциям», в которых он использовал золотые прямоугольники, чтобы показать строение лица. Ученые потом еще предположили, якобы чарующая сила «Моны Лизы» тоже заключена в правиле золотого сечения.
Глория смотрит на озадаченных детективов, надеясь, что сказанное пойдет впрок.
— Конечно, и Дали постоянно пользовался золотым сечением. Особенно при создании «Тайной вечери». Если приглядеться, то влияние «Вечери» заметно и здесь.
И снова Валентина и Вито пытаются увидеть в распечатке то, о чем рассуждает Глория. Тогда эксперт ведет пальцем Валентины в нужную точку.
— Вот тут, в самой середине, видны протянутые руки и открытая грудь человека, парящие на фоне каналеттовского небосвода. Человек словно поднимается в рай, эта богоподобная фигура — из «Тайной вечери». — Глория поводит пальцем Валентины вправо и влево. — Тут и тут изогнутые пентаграммы. Они тоже заимствованы из заднего фона «Вечери».
Внезапно Глория замечает нечто новое. Ее лицо озаряется, будто у ребенка, нашедшего последний — самый главный — рождественский подарок под елкой.
— О, вот это гений. Воистину умно и страшно грубо. — Она поворачивается к Вито. — Ваш художник всю картину разделил по правилу золотого сечения. На распечатке это не так хорошо заметно, однако в подлиннике разметка наверняка бросается в глаза моментально и действует как не особенно утонченное заявление: дескать, вся картина есть золотой прямоугольник.
Улыбаясь Валентине, она все еще сжимает руку девушки-лейтенанта с нездоровой страстью.
— Та-ак, продолжим… — Глория низко наклоняется над картиной, чуть не клюет бумагу носом. — Да. Да! Вот оно. — Медленно проводит пальцем Валентины по бумаге. — Картина поделена точно по правилу золотого сечения. Автор создал три самостоятельные части, которые вместе образуют единое полотно. — На сей раз Глория таки поворачивает картину свободной рукой. — Как необычно. Воистину необычно. Первая часть заключает в себе множественные символы, классический лик рогатого демона. Его считаем оплотом темной стороны автора. Вторая часть показывает некоего волшебника, хотя я не уверена, а третья — семейную сцену: любовники, уединенные в мире, с ребенком. — Глория смотрит Валентине прямо в глаза. — Автор указывает на то плохое и доброе, что есть во всех нас, на свет и тьму, правящие нами. Возможно, даже на угрозу семейным ценностям нашего времени.
Не успевают Вито с Валентиной раскрыть рты, как Глория поворачивает картину другой стороной.
— A-а, так и думала, он писал в нескольких направлениях. Экономно и довольно престижно. Взгляните, тут еще символы.
Валентине наконец удается высвободить руку, и она наклоняется, пытаясь разглядеть некую хитрую деталь.
— Вот это уже странно. Очень странно. Автор зачем-то пометил каждую часть римскими цифрами. — Глория смотрит на карабинеров, ища поддержки и вдохновения, но офицеры молчат. — Глядите, первая часть отмечена цифрами XXIV и VII. Вторая — XVI и XI. И наконец, третья — V и VII.
— Что значат цифры? — спрашивает Вито. — Они имеют какое-то художественное значение?
— Нет, — медленно качает головой Глория, — никакого. По крайней мере, мне таковое неизвестно. Возможно, это обыкновенная самоирония. Многие художники прятали в своих картинах шутки, что придавало полотнам некую таинственность. — Она смотрит на офицеров и видит: материал не для них. Затем проверяет время по наручным часам и говорит: — Простите, мне пора. Надеюсь, критика окажется вам полезной. — Задержав взгляд на Валентине, Глория добавляет: — Звоните, если нужна будет помощь. Или если захочется пойти куда-нибудь выпить, посетить галерею…
Желая спасти подчиненную от неловкости, Вито говорит:
— Ваша помощь просто неоценима. Мы вам очень признательны. Спасибо, что нашли время и просветили. Molte grazie.
Он провожает Глорию до двери, оставив Валентину наедине с работой Бэйла.
Глаз у Валентины, конечно, не тот, что у Глории, но и она видит: полотно — скорее абстрактная доска сообщений, нежели произведение искусства.
— Ну и что тебе говорят цифры? — спрашивает Вито, вернувшись.
— Это не просто цифры, — говорит Валентина, очень близко приглядываясь к числовым последовательностям. — Это некий код.
— Я и сам уже догадался, — устало отвечает Вито. — Но что он значит и для кого оставлен?
— Тут я пас. Отправлю отсканированную копию криптоаналитикам в Рим. — Она выпрямляется и отходит от стола. — Если повезет, к концу века расшифруем.
Сквозь плотное стекло он смотрит, как один охранник сменяет другого. Оба сравнивают время на наручных часах, потом синхронно поворачивают головы в сторону камеры. Вот же дебилы. Неиндивидуальные, будто клоны.
Ровно полночь.
Прошла первая секунда новых суток. Шестого дня шестого месяца. Дня казни. Последнего на земле.
У обычного заключенного случилось бы недержание.
Но не у Бэйла.
Мочевой пузырь Ларса Бэйла спокоен. Сам заключенный являет собой картину идеального здоровья. Стоит в серых трусах посреди камеры, омываемый чистым светом луны оттенка горчичного газа.
Бэйл усмехается, глядя, как, сдав пост, охранник уходит домой. Там его ждет толстуха жена — читает, сидя на кровати, а он сейчас вернется и начнет жаловаться на серость трудовых будней. Под конец упомянет — как бы между делом, — якобы сторожил Ларса Бэйла в ночь перед казнью. Затем станет рассказывать эту историю еще и еще: в кафешках, на скучных семейных сборах и в загородных барах, каждый раз добавляя красок.
Вытянув перед собой руки, Бэйл ощущает, как внутри его бурлит энергия.
Время почти пришло.
Он видит и чувствует, как окружает его защитная аура. Сначала она фиолетовая, затем становится белой и наконец — золотой. Это цвета его божественного разума. Цвета пути к бессмертию и месту подле Отца.
Снаружи, ясно дело, тюремщики уже подсуетились.
Развесили где надо знаки «Ограниченный доступ». Приготовили ключи от камеры смерти.
Росписи в журналах проставлены.
Как же они любят бюрократию!
Скоро члены экзекуционной группы вылезут из своих домов, не выспавшиеся после ночи в семейном кругу. Сядут в дешевые старые автомобили и поедут на работу, слушая радио и высунув левый локоть в открытое окно. Размышляя о том, как им предстоит отнять жизнь у человека и как потом с этим жить. Кто-то смиряется легче, кто-то тяжелее. Наконец они мрачные, с каменными лицами рассядутся в комнате для сборов, заслушают краткое выступление начальника тюрьмы и его заместителя, а после принесут торжественную клятву, будто примерные скауты. И отправятся исполнять свою конституционную обязанность — убивать Бэйла.
Кому-то такая работа нравится. Кого-то мучают угрызения совести и сомнения.
Но Бэйл позаботится, чтобы ни те ни другие этого дня не забыли.
Бедные души даже не подозревают, во что ввязались. Какое историческое событие ждет их.
В римском отделе криптоанализа кто-то болеет, кто-то на выходных, а кто-то отлучился по семейным обстоятельствам, и ждать расшифровки пришлось до утра.
Наконец Валентина заходит в кабинет Вито. У нее на лице улыбка шириной с купол собора Сан-Марко.
— Все так просто, — говорит лейтенант. — По-идиотски просто!
Она кладет на стол Вито бумагу и говорит:
— Зашифровано было слово «Венеция».
— Венеция? — переспрашивает Вито, уставившись на ряд чисел.
XXIV–VII–XVI–XIV–VII.
— Ну и где тут «Венеция»?!
— Смотрите! — возбужденно говорит Валентина. — XXIV — это латинская «V», VII — «Е», XVI — «N», XI — «I», V — «С» и наконец VII — «Е». Выходит английское «Venice», наша Венеция.
Валентина чуть не смеется.
— О, ну прямо восхитительно просто, — передразнивает ее Вито. — Что же я сам не догадался?
— Ну ладно, ладно, не прямо так просто, — соглашается Валентина. — Не для нас, во всяком случае. А вот в Риме животики надорвали.
— Я их убил? Какая жалость!
— Ха-ха, смешно. Похоже, это грубое подражание шифру Цезаря.
— Цезаря?
— Да, его придумал сам старик Юлий. Писал таким образом тайные послания своим командирам: буквы заменялись другими буквами или же цифрами. «А», например, могла быть заменена «С». Код с циклическим сдвигом на две позиции.
Вито пробегается пальцами по числам и расшифровке.
— Но здесь-то не буквы, здесь числа.
— Знаю, — говорит Валентина. — Бэйл привнес кое-что от себя. Представил каждую букву под ее собственным порядковым номером в алфавите и закодировал по классической схеме Цезаря с двойным смещением. То есть «А» здесь не «1», а «3». Под конец Бэйл перевел арабские цифры в римские.
Теперь Вито видит, насколько все действительно просто.
— Получается, и «Е» здесь не «5», а «5» плюс «2», то есть в римских цифрах «VII»?
— Точно.
В дверь стучатся, и Вито с Валентиной оборачиваются.
Входит Нунчио ди Альберто, улыбаясь так же широко, как до этого улыбалась Валентина.
— Марио Фабианелли, похоже, говорит правду. Он и впрямь ничего не знает о компании на Каймановых островах и о покупке артефакта.
— Как? — спрашивает Валентина.
— Ну, подпись на документах поддельная. Нарисована хорошо, но не очень. Наши эксперты сравнили ее с подписями на документах, найденных у миллиардера в доме, и вот результат: образцы не совпадают.
— Не совпадают? Точно?!
— Абсолютно. Еще кое-что. Марио Фабианелли о компании не знает, зато о ней прекрасно известно его личному секретарю. — Нунчио гордо показывает принесенные распечатки. — Копия страховки, которую Тэль получила на артефакт — ни много ни мало на два миллиона долларов. Страховое обеспечение на все предметы из коллекции Фабианелли Тэль всегда подписывала сама. Странно было бы, если бы за нее эти документы подписал кто-то иной.
— Bene. Это настоящий прорыв, но мы все еще не знаем, где сама Тэль, адвокат Анчелотти и Том. — Вито с надеждой смотрит на Нунчио.
— Нового ничего. Рокко и Франческа связывались с полицией — никаких изменений.
— Том не мог взять и пропасть без следа, — возражает Валентина.
— Еще как мог, — говорит Вито. — Если его убили.
В Тома закачали столько наркотика, что хватило бы на аптеку.
Впрочем, кололи неправильно, и тело не приняло увеличенной дозы. В последний раз Том сблевал «химию», и снотворное выветривается намного быстрее. Быстрее, чем рассчитывали похитители.
Том еще слаб, но думает ясно.
Горло нещадно саднит. В желудке словно поселился напуганный пес. Мышцы сводит, а к глазам под повязкой будто прижали раскаленную решетку.
В остальном — все хорошо.
Том усмехается собственной мысли. Все хорошо. Ишь ты! Осталось всего несколько часов, и Тома принесут в жертву, а так все хорошо. Свою необычную холодность Том списывает на остаточный эффект снотворного. Хоть какая-то от него польза.
Времени подумать было достаточно. Похоже, у Ларса Бэйла по всему миру нашлось немало последователей, готовых отметить казнь кумира вспышками насилия, так что Сатана запляшет от радости.
Прольются реки крови. Да такие обильные, что Бэйл после смерти обретет больше славы, чем при жизни. Его сделают темным святым.
В замке поворачивается ключ.
Время решать. Хватит ли сил? Есть ли время их еще подкопить? А есть ли выбор?
Дверь открывается. Вошедший тут же ее за собой закрывает. Подстраховался, зараза. Недолгая пауза.
Ключ снова входит в замочную скважину. Щелк-щелк, и дверь опять заперта.
Вошедший прокашливается, потом идет к Тому. Топ-топ, топ-топ. Топ-топ, топ-топ. Шагает один человек.
Сердце Тома бешено колотится. Время решать. Топ-топ, топ-топ, топ-топ, топ. Еще четыре шага.
Тюремщик остановился в двух шагах от Тома, и если Том верно запомнил, это один шаг вперед и еще один влево. Топ-топ.
Том чуть выжидает. Слышен звон стекла о металл.
Шприц с новой дозой снотворного опускается в металлическую посудину совсем рядом. Еще секунда — и Тома уколют. Не зря Том пятнадцать лет качал пресс по двести раз в день. Он садится на койке. И врезается головой во что-то твердое.
Впереди раздается приглушенный стон. Ха, въехал лбом в морду тюремщика.
Ориентируясь на звук, Том падает с койки. Одно колено ударяется о пол, другое приходится в пах тому, кто катается сбоку.
Мышцы как резиновые, а руки все еще связаны. Том снова бьет тюремщика лбом. Промах. Удар приходится на грудину. В висок бьет кулак, и в кровь выплескивается порция адреналина.
То, что нужно. Адреналин нейтрализует снотворное. В пальцах начинает покалывать, обостряются чувства.
Удар в ухо. Том не смеет убрать колено — тогда противник уползет и сбежит. Он наугад бьет связанными руками, стараясь попасть противнику между ног.
Есть! Противник резко выдыхает от боли.
Том беспощадно бьет снова и снова, выплескивая дикую энергию, пока наконец тюремщик не сгибается пополам, задыхаясь. Все, обездвижен. Но скоро оправится.
В голове звучит голос:
Логично, убей, или тебя убьют самого. Однако демоны всегда говорят логично, иначе как им соблазнять души?
Тюремщик под Томом начинает шевелиться. Вот-вот закричит, зовя на помощь.
Том машинально, ориентируясь на звук, опускает правое предплечье на горло противника. Все, теперь не заорет — дергается и брыкается, как дикий зверь, но Том знай себе давит. Сто восемьдесят фунтов — вес нешуточный.
Наконец противник затихает.
Убрав руку, Том перекатывается и ударяется головой обо что-то. К черту боль, потом отдышимся. Просунув большие пальцы под повязки на глазах, Том начинает их стягивать. Как же трудно! Повязки рвутся у рта, цепляются за нос, но вот наконец Том их содрал, будто кожуру с лука.
Ничего не видно.
Белый свет слепит, и боль в глазах сильнее, чем от удара. Отвернувшись, Том переводит взгляд на пол.
Так-то лучше.
И вовсе он не ослеп, просто глаза пока слишком чувствительны к свету.
Комната — без окон. С потолка свисает единственная лампочка. Она высоко, даже не слышно, как гудит ток.
Чтобы сориентироваться, Тому требуется не больше секунды.
Повсюду голый кирпич. Пол каменный, плитка растрескалась. Дверь одна: тяжелая, без окошек и снабжена единственным замком.
Похоже, Тома прячут в палате древнего госпиталя.
Помещение невелико и грязно. Тут сыро, и ближе к полу на стенах растет плесень. От влажности штукатурка и краска облупились.
Зрение постепенно возвращается.
Тюремщик тем временем очнулся. Он кашляет и начинает шевелиться.
Не гигант, но скроен ладно. Вполне способен справиться с Томом в одиночку, если надо вколоть снотворное.
Кстати, снотворное…
Том хватает из металлической посудины заправленный шприц и всаживает иглу в шею тюремщика. Давит на поршень, закачивая парню в кровь целую дозу.
Все, можно расслабиться.
Усыпленный охранник — настоящий клад для Тома. Что тут у нас? Ага, ремень, швейцарский нож армейского образца и — вот это сокровище! — сотовый телефон.
Открыв нож, Том режет пластиковые ремни на запястьях. Пару раз чуть не задевает вены. Наконец путы сняты, и Том, размяв руки, хватает сотовый. Набирает номер Валентины… Сигнала нет! Проклятье! Придется самому выбираться. И как можно скорее.
Том успевает опоясаться ремнем тюремщика и только после замечает, во что одет парень. На нем подобие накидки. Длинной. Безрукавной. Черной. Мантия, что ли?
Точно.
Церемониальный наряд. Ведь сегодня, да, сегодня Тома должны принести в жертву.
Стены в диспетчерской по соседству с кабинетом Вито Карвальо завешены копиями последней работы Ларса Бэйла. Распечатки всех размеров: от больших, величиной с постер мальчиковой группы, до маленьких — с почтовую открытку. Каждый участник мозгового штурма то и дело оглядывается на них, надеясь в порыве вдохновения уловить тайный смысл, послание, угрозу…
Притащили и стенды с чистыми листами ватмана, на которых при желании можно самому изобразить рогатого демона, нетсвиса или пару любовников и их дитя. Над всеми стендами повешено по листу с огромной надписью «ВЕНЕЦИЯ» и ее шифрованным аналогом.
В качестве опоры Вито использует самые лучшие догадки по картине Бэйла. Значит, кубические фигуры — это титаны промышленности, которые строят город. Хорошо, усилим охрану банков и прочих финансовых учреждений. Импрессионистский водопад из крови заставил разослать водные патрули по каналам Венеции. Целиком и в общем Вито задействовал практически все резервы карабинеров.
Однако версии могут оказаться неверными, и боязнь ошибиться не отступает ни на секунду. Она так сильна, что Вито отрядил команду офицеров рыскать в Сети на предмет графических работ — и старых, и современных, — в которых могли бы найтись ключи к загадке Бэйла.
Прямо сейчас Вито и Валентина сидят в дальнем углу диспетчерской; перед ними — кипы бумаг и бутылок воды, а за спинами — уйма ошибочных шагов и надежд.
— Мы знаем, что сегодня тот самый день и что по Венеции будет нанесен удар, — говорит майор.
— Еще мы наверняка знаем, что в деле участвуют Мера Тэль и Анчелотти, — добавляет Валентина.
— И Том.
— И Том, — вздрогнув, соглашается Валентина.
— Если теракт местного значения, то база террористов на одном из отдаленных островов. Может быть, даже под землей или просто замаскирована.
— Какой-нибудь старинный особняк?
— Тут мы снова возвращаемся к дому Фабианелли. — Вито указывает на снимок особняка миллиардера. — Правда, мы его уже и перетряхивали, и переворачивали, как повар — блин на сковороде.
Подходит Франческа Тотти. Вид у нее изможденный.
— Вы, небось, думали, что только «под прикрытием» работают до потери пульса? — говорит Вито. — Добро пожаловать на галеры убойного отдела.
Франческа искренне пытается улыбнуться. В руках у нее распечатка.
— Вам сообщение, из ФБР. Для лейтенанта Морасси: в тюрьме Сан-Квентин проверили записи всех посещений Бэйла. Внешность одной из посетительниц совпадает с внешностью Меры Тэль. Правда, она прошла в тюрьму под вымышленным именем.
— Каким же? — возбужденно спрашивает Валентина.
— Лурдес ди Анатас. — Франческа убирает со лба длинную прядь сальных волос. Да, горячий душ не помешал бы. — Тэль прошла в тюрьму с поддельными водительскими правами, в которых был указан несуществующий адрес. Всего она приходила к Бэйлу три раза. Первый визит — примерно пять лет назад.
— Ди Анатас? Похоже на испанское имя, — вслух размышляет Валентина. — Тэль, наверное, посчитала, что в системе полно латиносов и ее не заметят.
— Ах ты, расистка, — упрекает подчиненную Вито. — Никакое это не испанское имя. Лурдес — намек на Господа, на Деву Марию, Богоматерь и на местечко во Франции, известное благодаря частому явлению призраков. Что до Анатас, так это Сатана, только наоборот. Гм, Мера, ушлая девка. Умеет повеселиться за чужой счет.
Валентина встает из-за стола и принимается расхаживать взад-вперед.
— Игра, сплошная игра! Бредовые загадки не людей, а настоящих животных. — В гневе она дергает себя за волосы. — Я свихнусь скоро!
— Понимаю, — говорит Вито, не вставая из кресла. — Будь у меня волосы, я бы тоже за них себя дергал.
Валентина против воли смеется. Смеется и Франческа.
Один из офицеров отрывается от монитора и подает голос:
— Майор! Майор, идите сюда!
Вито направляется к нему, а следом — и девушки-лейтенанты.
Молодой офицер с покрасневшими глазами указывает на экран.
— Анхель, водопад в Венесуэле.
— И что? — говорит Вито, не успев перестроиться на другую волну.
Тогда офицер Красноглазый указывает на копию работы Бэйла.
— Этот водопад есть на картине.
Нахмурившись, Вито оглядывается на распечатку.
Присмотревшись, он признает:
— Похоже. Очень даже похоже.
— Водопад Анхель находится в Венесуэле и считается высочайшим в мире, — читает с монитора Валентина.
— Венесуэла? — переспрашивает Франческа.
— Местные деревни называются «палафито», — говорит майор, который вдруг просекает, в чем связь. — Строятся на воде, как и дома у нас. Итальянский путешественник Америго Веспуччи, увидев их, сразу подумал о нашем городе и окрестил страну Венецией, добавив к изначальному слову испанский уменьшительный суффикс. Получилась Венесуэла, Маленькая Венеция.
— Ну и к чему это? — спрашивает Валентина, глядя на картину Бэйла. — Получается, удара следует ждать там, не здесь?
— Или же и там, и здесь, — высказывается Франческа.
Вито подходит ближе к картинам на стене и вглядывается в мешанину символов и закодированных посланий.
— Таблички три, а локации пока две — одна у нас, вторая в Венесуэле. Должна быть и третья, вот только где, черт возьми?
Ноги у Тома подгибаются, и на ровном полу он держится, будто олень — на льду.
Раздев охранника, Том облачается в его мантию и штаны. Размер ботинок слишком мал, так что идти приходится босиком.
Выйдя в коридор и заперев за собой дверь, Том отправляется искать выход. Неровные края расколотой плитки царапают ступни. Том жмется к стене — отчасти, чтобы не упасть, отчасти — чтобы не стукнуться головой о потолочную балку. В глазах по-прежнему все плывет, а предметы окружает аура ослепительной белизны.
Слева попадается дверь. Точно такая же, за которой прятали Тома.
Еще палата.
Пройдя мимо, Том снова опирается о стену и хочет следовать дальше, но…
Погодите-ка. Если и эта дверь заперта, значит, и за ней пленник. Еще одна жертва.
Хоть бы ключ, отобранный у тюремщика, подошел.
Том вставляет его в скважину.
Не поворачивается.
Просунув ключ немного глубже, Том еще раз пробует прокрутить его. Наконец невидимые металлические зубья сцепляются, и замок поддается.
Дверь открыта.
Внутри все точно так же, как и в палате у Тома. Даже запах знакомый. На высоко поднятой металлической койке лежит тело.
Желая проверить, убит человек или одурманен снотворным, Том подходит ближе. Сердце екает. Это же Тина!
Пухлые влажные губы, которые Том целовал совсем недавно, теперь высохли и потрескались. Живые глаза закрыты и окольцованы черными синяками.
Том трясет Тину за плечо. Не просыпается. Умерла? Том прислушивается к дыханию Тины. Слава богу, жива.
Вынести девушку не получится, сил не хватит. Выход один — оставить ее до поры, а после вернуться с подмогой.
Том смотрит на дисплей телефона.
Сигнала нет.
Быстро покинув комнату, Том запирает за собой дверь и молится, чтобы никто не пришел, пока его нет.
Увидев Тину, он воспрял духом. Обрел уверенность, твердость. Надежду. Вдруг ее предательству есть объяснение?
Том идет вправо. Видит еще один длинный коридор, но сердце тут же уходит в пятки. Путь преграждает стальная решетка. Такой облом на полпути к свободе. От пола до потолка, от стены до стены — и ключ не подойдет, это точно. Том даже пробовать не пытается; замочная скважина слишком велика.
В нескольких метрах справа в стене имеется дверь. Что ж, выбора нет. Пять шагов, и он на месте. Не заперто. Прикрыв за собой дверь, Том быстро проверяет, нет ли сигнала. Нет, и здесь глухо.
Комната лишена мебели; она выкрашена в бледно-зеленый и вся в паутине. Вдоль стен — три широких стеллажа. Когда-то тут, наверное, был склад. Есть окошко, правда зарешеченное снаружи; сквозь слой пыли и грязи угадываются силуэты деревьев. Комната где-то на втором-третьем этаже.
Некогда здесь могла быть прачечная. Место, куда сносили грязное белье и где взамен получали новое, чистое.
Подозрения оправдываются, стоит Тому заглянуть под нижние полки стеллажей. Люк. Куда он ведет, Том даже не догадывается. Не знает он и протиснется ли внутрь.
Крышка прибита гвоздями. Большими гвоздями.
Забравшись под полку, Том пробует оторвать крышку, взявшись за угол, но тут вспоминает про швейцарский нож. Лезвие достаточно острое, и ему удается сковырнуть дерево вокруг шляпки гвоздя. Том достает отвертку — довольно большую, крепкую — и поддевает ею угол крышки. На это уходят почти все силы.
Но вот гвоздь вылетает, и угол крышки отрывается от рамы. Запустив под него по три пальца каждой руки, Том тянет изо всех сил.
Наконец фанера ломается пополам и наискосок. Том берется за оставшуюся часть. Щепки впиваются в кожу, царапают, но Том не сдается.
Когда крышка отрывается совсем, он чуть кубарем не выкатывается из-под полки.
Снаружи раздаются голоса, громыхает решетка. Кто-то идет. Том заглядывает в черный провал…
И без колебаний прыгает в него. Плевать, куда ведет люк. Главное — до конца долететь. А лететь приходится долго. Дна нет и нет. Проходят секунды. От переломов спасает только скат, надежно приколоченный к дну шахты.
Лодыжки и колени пронзает боль, ведь габариты у Тома немалые — шесть футов и три дюйма роста. И все же скорость падения сброшена.
Ссадив в полной темноте задницу и спину о расщепленное дерево, Том вылетает наружу и падает с высоты в три фута на кучу хрустящих обломков.
Секунду лежит не шевелясь, потом пытается прочувствовать тело. Все болит. Немудрено: проломил доски, ссадил кожу об их зазубренные края…
Поднявшись, Том пробует идти. Правая лодыжка болит сильнее. Подвернута, растянута, но не сломана.
Зрение толком так и не восстановилось. Хотя видно, конечно, получше.
Комната большая, просторная. Два окна и оба зарешечены — как там, наверху. В дальнем конце — дверь. Закрытая. Может, заперта, а может, и нет.
При падении Том выронил сотовый. Отыскав его, проверяет сигнал — есть! Есть сигнал! Том быстро набирает номер Валентины. Ошибся. Пытается стереть номер и набрать его по новой.
Всплывает менюшка на итальянском: предлагается выбрать между камерой, играми, текстовыми сообщениями, календарем и еще кучей бесполезных функций. Дайте же просто номер набрать! Открывается интернет-браузер. На кой ляд он в телефоне?! Наконец получается позвонить Валентине.
С третьего гудка она берет трубку.
— Pronto, — осторожно отвечает лейтенант. Неудивительно, номер-то незнакомый.
— Валентина, это Том.
— Том?!
— У меня мало времени. Я даже не знаю, где я. Меня похитили и накачали наркотиками.
— Погодите, Том! Не отключайтесь! — Валентина окликает Франческу: — Надо отследить звонок. Быстрее! Том звонит из логова похитителей. Найдите его по GPS.
Заслышав звуки за дверью, Том прячется в угол.
Раздаются голоса. Это по его, Тома, душу. Говорить с Валентиной больше не получится.
Не прерывая звонка, Том откладывает телефон в сторону, чтобы руки оставались свободны.
Дверь в прачечную распахивается. Входят двое. Того, который целится ему из пистолета в лоб, Том узнает моментально.
Мера Тэль облачилась в полный сатанинский костюм.
Даже Кристиан Лакруа не сумел бы создать наряд столь чувственный, каким выглядит ее черная, в серебристую полоску альба. Впрочем, «глок» в руках Тэль смотрится совершенно излишним аксессуаром.
К Тому подходит аколит-мужчина.
— Вытяни руки перед собой, — приказывает он.
Не отрывая взгляда от пистолета, Том подчиняется.
Сатанист накидывает ему на запястья прочный пластиковый ремешок, но пока возится с застежкой, Том улучает момент. Схватив парня за руку, швыряет его прямо на Тэль — как олимпийский молот.
Оглушительно гремит выстрел. В лицо Тому брызжет кровь. Звенит разбитое стекло. Пуля попала аколиту в грудь и, пройдя навылет, пробила окно.
Том бросается на пол и пинает Тэль в подколенник.
Сатанистка падает, как срезанная тростинка.
Вылетевший из ее рук пистолет Том немедленно подбирает и оглядывается на окно. Может быть — может быть! — получится с разбегу вышибить его плечом?
Не колеблясь ни секунды, Том разбегается и бьет прямо в середину окна. Стекло вместе с рамой вылетает наружу, а средний прут решетки врезается в плечо так, что боль отдается в висок.
Сила разбега и собственный вес помогли вырвать прут из верхнего гнезда, однако снизу цемент все еще держит.
Прут застрял. Он погнут, но сидит прочно. Нужно бить еще раз.
В комнату вбегают еще двое в капюшонах — у них пистолеты. Том наугад палит во все стороны. Пули рикошетят от стен, никому не причиняя вреда, хотя время выиграть удается.
Надавив на прут со всей силы, Том наконец вырывает его из рамы. Выбирается через окно ногами вперед и падает, ударившись о землю с такой силой, что невольно ухает. Да еще умудряется собрать лицом осколки стекла и порезать в кровь плечо. И пистолет выронить.
Трава слишком высокая — искать оружие смысла и времени нет. Выбор один — бежать.
На то, чтобы отыскать Тома по GPS, уходит целая вечность. Это только в кино техники работают словно на гиперскорости, а в жизни все иначе — время движется как хромец с простреленной ногой.
Вито, Валентина, Рокко и Нунчио ждать больше не могут и собираются. Когда Франческа Тотти наконец точно называет местоположение Тома, отряды карабинеров уже мобилизованы.
— Остров Лазаретто? — переспрашивает Вито, будто услышав проклятие. — А мы-то все время грешили на остров Марио. Ну я дурак, ну дурак!
Валентина все еще слышит в трубке его бормотания, когда патрульная лодка срывается с места и, взрезая носом белые шапки волн, уносится прочь от причала. Валентина старается думать только о Томе и начавшейся операции, тогда как разум занимает картина Бэйла. Каждый мазок въелся в память и не выходит из головы. По-прежнему беспокоит незнание третьей локации. Первые две нашлись: Венесуэла и Венеция, но третья… Какое третье место включено в зловещую симфонию Бэйла?
Лодка резко забирает влево, и Валентину кидает на правый борт. От толчка, который сработал подобно лекарству от икоты, разрозненные мысли приходят в порядок. Масл-Бич! Валентина нашла третью локацию — Масл-Бич, известное местечко в Калифорнии, где качаются и устраивают шоу бодибилдеры.
Пригнувшись, чтобы ни ветер, ни шум мотора не мешали разговаривать, Валентина накрывает микрофон мобильника ладонью и кричит в трубку:
— Майор, третья локация не здесь. Она в Калифорнии, я точно уверена. Масл-Бич, Венис. Отсюда и кубические формы на картине Бэйла: гиганты, которые строят не город, а свои тела.
— Понял! — принимает Вито и чувствует прилив адреналина. — Сейчас же прикажу позвонить ФБР, пусть уведут оттуда людей.
Отложив телефон, Вито отдает распоряжения помощникам. ФБР примчится в Венис-Бич со скоростью молнии и, если удача не изменит, быстро уведет людей с пляжа. В Венесуэле уже эвакуируют население из района водопада Анхель. У себя дома Вито отправил патрулировать улицы города и водные пути всех свободных офицеров. Так, совместными усилиями, правоохранительные органы мира постепенно побеждают Бэйла. Не опоздать бы. Вито смотрит на часы. Почти полдень. В Калифорнии — приблизительно три утра. До казни Ларса Бэйла осталось сто восемьдесят минут.
Пройдет каких-то три часа, и станет ясно — либо карабинеры подняли всех на уши понапрасну, либо их темнейшие кошмары станут явью.
Том ничего не видит.
Солнце светит беспощадно ярко, так что взгляд не оторвать с земли. Лодыжка быстро опухает и подворачивается каждый раз, как Том пробует бежать.
Без пистолета, вооруженный лишь прутом, он ковыляет в сторону леса, периодически меняя направление. Уйти от погони на своих двоих не получится, так хоть со следа сбить попытается.
Наконец Том выбегает к воде. Лагуна простирается, насколько хватает глаз.
Куда деться?
Бежать больше некуда. Том видит маленькую лодочку, но спасаться в ней безнадежно. Где гарантия, что его найдут и подберут свои?
Тогда Том кидается в сторону кипарисовой рощи. Деревья так высоки, что кажется, будто они пьют солнечный свет прямо из неба. Стиснув зубы, Том подходит к самому большому из них.
Хватается за нижнюю ветку и через боль подтягивается, залезает на дерево и прячется в кроне.
Дерево — настоящий великан. Перебираясь с одной прочной ветки на другую, Том вскоре поднимается столь высоко, что уже не видит земли.
В лагуне он замечает гондолы, идущие по каналу, и вереницы старинных зданий. А в миле от берега идут, подпрыгивая на волнах, патрульные лодки карабинеров.
Рядом ломается ветка, и через мгновение раздается грохот выстрела.
Том понял, что обнаружен, и поднимается выше.
Вспоминает урок греческой мифологии: кипарисы у греков всегда отождествлялись со смертью, печалью и трауром. Подумать только, ведь и римляне, и даже мусульмане сажали кипарисы на кладбищах. Повезло с укрытием, ничего не скажешь.
Раздается еще выстрел.
Погоня близка. Слишком близка.
Сквозь зеленую гущу кроны пролетает третья пуля, срезав ветку по левую руку от Тома. Сатанисты примеряются, и скоро один из них точно зацепит Тома.
Спрятавшись за стволом, Том смотрит, как на берег высаживается спецназ: крохотные муравьишки бегут к баракам. Он забирается на последнюю ветку, откуда бывшее узилище видно отчетливо: старинная больница, заброшенная и полуразрушенная. Возле одного из ее корпусов складывают деревяшки, как будто для скаутского костра.
Только это будет не скаутский костер.
В огонь бросят жертву.
Зрение снова подводит. Хоть солнце и за спиной, небо все же слишком ярко освещено, и глазам вне тени больно. Прищурившись, Том пытается разглядеть сектантов.
Вот один из них поджигает дрова.
И к разрастающемуся огню тащат что-то.
Человека.
Среди деревьев раздаются автоматические очереди и одиночные выстрелы. Том спускается на несколько веток вниз.
На земле два карабинера обмениваются залпами со стрелками в черных робах.
Спецназ проигрывает. Их табельные «беретты» не ровня двум «узи», выдающим по шесть сотен выстрелов в минуту.
Один из карабинеров — совсем еще молодой — получает пулю в лицо. Второй срезает сатаниста метким выстрелом и откатывается в сторону. Землю на его месте взрывает автоматная очередь.
Теперь карабинер и сатанист один на один. Однако решающее слово — за «узи».
Том спускается еще на ветку вниз. Видит поле боя с высоты птичьего полета, но делу помочь никак не может. Спустись он еще ниже — и превратится в легкую мишень.
Сектант начинает обходить карабинера кругом. Тот слышит какой-то шум и разворачивается, припав на колено.
Том не верит глазам.
Это Валентина.
Сатанист тем временем покидает укрытие в кустах у подножия кипариса. Выстрелит — и очередью Валентину разорвет на куски.
Лейтенант даже не подозревает, что всего в паре метров у нее за спиной убийца. Она поднимается и идет на звук.
Ствол «узи» смотрит ей между лопаток.
Еще секунда — и Валентине конец.
Решившись, Том метает железный прут, словно копье. Сектант, с пробитой башкой, теряет цель, и очередь из «узи» уходит в сторону.
Валентина вихрем разворачивается и стреляет. Сатанист падает, но Валентина не останавливается — подходит и всаживает пулю ему в грудь.
Тем временем Том спускается на нижние ветки.
— Валентина! — зовет он. — Не стреляйте!
Подняв пистолет к плечу, Валентина оглядывается по сторонам, а Том спрыгивает на землю. Лодыжка опять подворачивается.
Даже увидев Тома, Валентина ничего не говорит: напряжение не прошло, рефлексы держат в боевой готовности. Лейтенант забирает у покойника «узи».
Том берет прут — какое-никакое, а оружие. Вытерев его о траву, предупреждает Валентину:
— Есть еще сатанисты. Они собираются за бараком и готовят костер. Из-за дыма я точно не разглядел, но похоже, кого-то скоро сожгут.
— Оставайтесь здесь. Я с ними разберусь. — Убрав пистолет в кобуру, Валентина достает рацию. — Только вызову подкрепление.
Лейтенант Франческа Тотти с командой из трех человек входят в чумной дом с оружием на изготовку.
Местная да к тому же окончившая исторический факультет, Франческа прекрасно осведомлена о чудовищном прошлом острова Лазаретто. Еще она знает, что здесь умерли трое из ее предков; и с полдесятка — по пути сюда.
Выслушав предупреждение от Валентины, Франческа вешает рацию на пояс и вместе с командой принимается методично проверять помещения на первом этаже. Другие две группы карабинеров уходят наверх.
Заслышав голоса из восточного коридора и завидев темные силуэты, Франческа подает группе знак затаиться.
Трое сатанистов в черных капюшонах склонились над металлической каталкой.
Что-то не так.
Франческа видит отблески пламени. На сектантах серебристые маски. Дьяволопоклонники ступают по ковру из мертвых цветов. Читают молитвы. Ножей при них не видно. Не видно вообще никакого оружия. На остров, понимаешь, высадились карабинеры, а эти сволочи даже не суетятся!
Тишина подозрительна. Словно полиция опоздала.
По команде Франчески один карабинер заходит слева, второй справа, и всей группой они разом врываются во внутренний двор.
Берут на прицел сатанистов, но те лишь поднимают руки, сдаваясь. Паники нет.
Сцена выходит не напряженная — скорее глупая.
Франческа подходит к каталке. На ней никого.
Тогда лейтенант срывает с дьяволопоклонников маски. Все три — женщины. И всем им смешно.
Испугавшись, Франческа бежит к костру, но в огне — лишь доски да садовый мусор. Человеческих тел нет. Только обугливается в середине костра манекен из набитых соломой одежд и в маске.
За спиной у Франчески раздается смех. Группу выманили на ложную цель.
Метеорологи обещают жаркий день. До девяноста градусов по шкале Фаренгейта в той части Сан-Рафаэля, где расположена тюрьма Сан-Квентин.
Холодными коридорами в комнату для наблюдателей идут двенадцать официальных свидетелей. По дороге они пытаются беседовать ни о чем. Большая часть из них — родители, подруги, мужья и дети жертв Бэйла. Есть и парочка активных противников смертной казни.
Кое-кто из свидетелей после экзекуции отправится в церковь — часовню с розовой крышей, над которой на фоне безоблачного голубого неба и холмов сверкает золотой крест. Другие пойдут и напьются с друзьями. Третьи поедут к заливу Миллер-Крик или в лес, поразмыслить в тишине над увиденным.
Пригласили на казнь и семнадцать репортеров. Эти смотрят на событие иначе. Наметанным глазом ловят каждую крохотную деталь, примеряются к цвету стен, к заднему фону — ко всему, что поможет отснять больше качественного материала. Из фургонов на стоянке уже разлетелась по стране новость: отказавшись от последней трапезы, Бэйл попросил хрустальный бокал, из которого испил собственную мочу.
Свои места в крыле, где проводятся казни, заняли старшие офицеры охраны и следят, как бы не случилось ничего неприятного.
Со стороны Бэйла никто не пришел. Ни родни. Ни друзей. Ни адвоката. Ни, уж конечно, духовного наставника. Так захотел сам смертник. А у последователей есть дела поважнее. И прямо сейчас поклонники Бэйла выполняют задание.
Подойдя к окошку, Бэйл показывает себе на запястье. Охранник в ответ поднимает два пальца.
Осталось всего два часа.
Даже с вывихнутой лодыжкой Том Шэман не собирается сидеть и ждать у моря погоды.
Он залезает в лодку, которую приметил еще с дерева, и начинает грести вдоль берега, густо поросшего кустами и деревьями. Из-за растительности бараков почти не видно. Однако вот показываются внешние постройки. И среди них — старый лодочный сарай. Зеленая краска облупилась на ярком летнем солнце и хлопьями слезает с серых дверей.
В сердце Тома просыпается ужас. Он узнает это место. Узнает, потому что видел его в кошмарах. Здесь поселилось то же зло, которое осквернило церковь Спасения. На первый взгляд сарай ничем не отличается от десятков запущенных лодочных сараев Венеции, но Том видит: этот — особенный. В нем сосредоточилось мерзейшее зло.
Левая рука ноет от боли, особенно в запястье. Поначалу Том решает, что это из-за пластиковых ремней, но, взглянув на предплечье, видит дорожку от уколов.
Точно, ему же кололи снотворное, а еще из вен брали кровь. Страшно подумать, для чего именно.
Том медленно подгребает к огромным дверям. Заперты.
Подогнав лодку к поросшему травой берегу, он сжимает единственное оружие — прут из оконной решетки — и соскальзывает в холодную воду. Чувствует себя Том очень неуютно, когда ноги касаются наконец илистого дна.
По ноздри в воде Том пробирается вплотную к дверям и ощупывает их, ищет нижний край. А найдя, набирает в легкие побольше воздуха и ныряет. Всплывать не торопится. Поднимается из-под воды медленно, так что темная поверхность почти не рябит. Ничего не видно. Грязная вода из лагуны жжет глаза и закрывает их непрозрачной поволокой.
Но вот зрение проясняется. Повсюду в сарае горят черные свечи, будто звезды в ночном небе. Справа от себя Том видит черную гондолу. Она одновременно и похожа, и нет на ту, что обнаружила Валентина у Фабианелли. Эта гондола старше, и кабинка у нее не столь крупная. А за лодкой тянется двухъярусный настил.
Грубые доски нижнего яруса сколочены и здорово напоминают стол мясника.
За ним первосвященник в серебряной маске во все лицо. Точно такие же скрывают лица двух служек по бокам от жреца.
Нырнув, Том подплывает к носу гондолы. Оказавшись на поверхности, он уже видит и слышит куда больше:
— Я буду спускаться до алтарей в аду.
За спиной у жреца перевернутый крест, а его служки — вовсе не служки. Судя по пышности мантий, это дьякон и диакониса.
— К Сатане, жизни дарителю.
Первосвященник начинает окуривать дымом ядовитых трав алтарь и обнаженное тело на нем. Это Тина.
Том знает: жрец окурит алтарь и жертву три раза, а после… Прольется кровь. И жертва умрет.
— Дай нам этот день нашего экстаза.
Скользнув за гондолу, Том пытается вылезти на настил. Мокрая одежда тянет ко дну, а доски оказались выше, чем Том рассчитывал. Трудновато будет вылезти бесшумно. Сначала Том кладет на доски прут, затем подтягивается сам. В какой-то момент кажется, что руки не выдержат и Том свалится в воду, обнаружив себя.
Но он находит силы и, удержавшись, осторожно перекатывается на настил.
Затем тихо и неподвижно, словно статуя, выжидает, пока стечет с одежды вода.
— И предай нас Злу и Искушению.
Первосвященник откладывает кадило и принимает у дьякона серебряный поднос.
На подносе — две блестящие серебряные таблички.
«Врата судьбы». Те самые, о которых рассказывал Альфи. Увидев наконец их воочию, Том не верит глазам.
Где же третья табличка?
Первые две укладывают на тело жертвы: одну на грудь, вторую — чуть выше вагины. Сейчас Тину используют как человеческий алтарь, и жрец изнасилует ее в качестве подношения. Дьякон за спиной у первосвященника поднимает серебряный кубок, наполненный, судя по всему, кровью. Запястье у Тома зудит — тело вспоминает потерю.
В поле зрения возвращается диакониса. Она целует и поднимает над головой третью табличку.
Должно быть, Том пошевелился и как-то выдал себя, потому что в следующий миг сектанты оборачиваются к нему.
Диакониса бросается на Тома, вытянув вперед руки и целя ногтями в глаза. Том легко отбивается от нее. Сатанистка падает в воду, табличка — на пол. Тогда дьякон хватает церемониальный нож странной формы. Похожий на плотницкий или скорее на скульпторский.
Следя за дьяконом, Том берется за прут обеими руками и становится в стойку. Ждет броска. И когда дьякон бьет, Том перешибает ему запястье и колено. Сатанист, заскулив, падает, и Том обходит его. Гремит гром. Откуда рокочет — понять невозможно. Том лишь содрогается всем телом.
В руке у первосвященника пистолет. У ствола вьется дымок. И жрец, сразу видно, ждет, пока Том свалится. Подстрелили. В Тома попали, однако боли он не чувствует. Смотрит себе под ноги и видит капли крови. Боль все еще не пришла.
Хотя нет, вот она. Яростно жжет и кусает. Пуля попала в левую руку, пройдя сквозь подушечку мышц между большим и указательным пальцами.
Жрец еще раз стреляет. Пуля свистит у виска слева, и Том бросается на сектанта. Бьет прутом по ребрам, но сатанист перехватывает железку и отшвыривает Тома.
Потеряв равновесие — и оружие, — Том падает. Жрец опускает ему на голову прут. Металл задевает алтарь и лишь потом — вскользь — череп Тома.
Звучит третий выстрел. Четвертый.
Том еще не оправился от удара, как рядом падает тело первосвященника. Его самого подстрелили, дважды: точно между глаз и в сердце.
Валентина Морасси опускает оружие, а Том на нетвердых ногах кидается к Тине.
Она без сознания. Накачана снотворным.
В следующие несколько мгновений сарай наполняется солдатами. Том все еще гладит Тину по щекам, когда его просит отойти в сторону парамедик. И пока врач проверяет пульс девушки и дыхание, карабинеры снимают маску с дьякона и заковывают его в наручники. Это мелкий бизнесмен с материка, Валентина узнала его.
Пряча пистолет в кобуру, девушка-лейтенант подходит к Тому.
— Я же велела вам оставаться в той роще.
— Хороший совет, — едва заметно улыбается Том. — Надо было принять его.
Карабинеры поднимают Тину с алтаря и выносят из сарая.
— Она поправится? — говорит Том.
— Не знаю, — отвечает Валентина. — У нас на лодках хорошее оборудование, так что помощь Тине окажут быстро.
Том смотрит, как из раны на руке капает кровь.
— Знаете, это еще не все, — предупреждает он Валентину и кивает на мертвого первосвященника. — Кем бы ни был жрец, он лишь часть большой аферы. Ларс Бэйл затеял нечто масштабное.
— Да знаю я, кто он. Дино Анчелотти, адвокат Фабианелли. — Валентина кивает на раненую руку Тома. — Надо вас заштопать.
Том уже сообразил храбрый ответ, но в это время два карабинера проводят мимо диаконису.
— Подождите! — кричит Валентина. — Хочу поговорить с этой ведьмой.
Во всем крыле смертников Ларс Бэйл видел только стены своей камеры (восемь на восемь футов) и гнусную морду охранника, который подрабатывает сверхурочно, следя за Бэйлом круглые сутки, семь дней в неделю.
Вне поля зрения Бэйла еще пятнадцать камер, включая саму камеру смерти, а в ней — помещение, куда отнесут труп, комната для прессы, персонала и две для свидетелей: одна для тех, кто со стороны жертв, и вторая для родственников и знакомых смертника.
За сценой целая армия людей трудится, планируя убийство Бэйла и пристраивая остальных — добрых, злых и страшных, всех, кто пришел засвидетельствовать смерть преступника.
За последний час офицер Джим Тиффани успел обойти и проверить комплекс. Он один из семи охранников, которые добровольцами записались в команду палачей. Наконец он отплатит Бэйлу за все неприятности и склоки.
Пришел день отмщения.
Предвкушая сладостное зрелище, Тиффани громко командует:
— Вставай, Бэйл. Спиной к двери. Руки.
Смертник не спеша выполняет распоряжение и просовывает кисти рук через специальный паз в решетке.
Тиффани и еще два офицера защелкивают на нем наручники, открывают дверь и надевают кандалы на ноги. Быстро отводят на медосмотр.
— Кругом, — командует Тиффани. — Сейчас мы снимем кандалы и наручники и разденем тебя для осмотра.
— Ирония судьбы, — скучным и усталым голосом замечает Бэйл. — Закон предписывает проверить, достаточно ли я здоров, чтобы сдохнуть.
Тиффани подходит ближе.
— Делай, что велено, ты, шутник.
Пока Бэйла раздевают, один из охранников вводит в смотровую молодого доктора. Тот нервничает, натягивая белые резиновые перчатки. Старательно — следуя совету охранников, — избегает взгляда Бэйла, пока осматривает его. Нащупывает пульс, меряет кровяное давление.
— Док, вы что делаете? — спрашивает Бэйл, когда врач начинает ощупывать его правое предплечье.
За доктора говорит Тиффани:
— Он ищет вену, Бэйл. Место, куда лучше всего загнать тебе иглу и накачать ядом.
Бросив на пожилого охранника перепуганный взгляд, юный врач завершает осмотр. Затем, кивнув охранникам, отходит в дальнюю часть смотровой. Он ничего не сказал и говорить не собирается; ему бы скорее оказаться отсюда подальше. От Бэйла у него мурашки по коже. Сняв перчатки, врач кидает их в корзину и торопится к двери, ждет, пока его выпустят.
— Надеть на заключенного наручники, — распоряжается Тиффани, — и в камеру его обратно.
Он усмехается в лицо Бэйлу.
— Была б моя воля, я бы тебе через зенки до самого Дня благодарения яд вкачивал. — Он смотрит на часы. — Один час тебе остался, дерьма кусок, один час.
Мера Тэль больше не выглядит такой сексуальной, как прежде. Сатанинская диакониса ранена и чуть не утонула в бассейне лодочного сарая, в котором Дино Анчелотти забрал столько невинных жизней.
У Валентины нет времени допрашивать, следуя букве закона, и потому она просто выводит Тэль из сарая. Подальше от посторонних глаз.
— Значит, так, — говорит Валентина. — Либо ты колешься, либо я всаживаю тебе пулю в голову — как при попытке к бегству.
Тэль усмехается.
— А ты и правда офигительно сексуальна, когда выходишь из себя. Жаль, у меня с собой нет камеры.
Валентина нажимает Тэль на плечи и грамотной подсечкой ставит ее на колени. Потом сует сатанистке в рот ствол «беретты».
— Клянусь Богом, я разворочу тебе пасть, если не станешь мне помогать.
И Тэль подчиняется — то ли ощутив вкус металла во рту, то ли испугавшись чистого гнева лейтенанта. Глазами диакониса говорит: я согласна.
Рывком подняв ее с колен и убрав оружие, Валентина приказывает:
— Говори!
— Многого я не знаю, — начинает Тэль без всякой заносчивости. — Я в курсе только, что в трех места заложены бомбы.
— Бомбы?!
— Первая под мостом понте-делла-Либерта. Вторая в Венесуэле, у водопада Анхель. Третья — в отеле «Венеция», в Лас-Вегасе. — Губ Тэль касается знакомая улыбка. — Но вы все равно опоздали.
С ужасом Валентина понимает, что ошиблась: не Масл-Бич — цель Бэйла. Девушка звонит в диспетчерскую, надеясь передать новость вовремя.
Карвальо реагирует молниеносно. Велит очистить и перекрыть понте-делла-Либерта.
Только вот итальянцы не привыкли делать что-либо в спешке.
Прибыв на место, майор видит, что мост все еще забит толпами туристов. И чем настойчивее его люди прогоняют их, тем больше недовольства и пробок.
Открытый Муссолини в 1933-м, мост в длину превышает три километра и не имеет аварийных спусков. Он единственный соединяет Венецию и деревеньку Местре, за которой начинается материковая Италия. Бэйл наверняка захотел подорвать мост Свободы, ознаменовав таким образом собственное освобождение из тюрьмы.
Вито вспоминает школьный курс истории: мост спроектировали так, чтобы его при случае можно было взорвать, остановив наступление противника с материка. Какой мощности будет взрыв сегодня — не скажешь. Не проверишь и все двести двадцать две арки моста. Придется испытать удачу.
Вито посылает людей в оба конца искать детонаторы.
Майор оказывается в северной части, у прохода Сан-Джулиано, когда на лодке подплывает Рокко Бальдони. В глазах лейтенанта ужас, а штанины серых форменных брюк насквозь промокли.
— Мы нашли бомбу! — кричит Рокко. — Заряд с таймером на третьей арке от кромки воды.
Глядя, как медленно покидает мост длинная колонна туристов, Вито спрашивает:
— Какого он типа?
— Сложного. В кожухе, с цифровым таймером и кнопочным спусковым механизмом.
— Реагирует на движение? На подъем? Имеет замкнутую цепь?
Утирая пот со лба, Рокко отвечает:
— Может быть, но ничего такого я не заметил. Бомба высокотехнологичная и установлена, похоже, давно.
— Тикает?
— Тикает. Осталось пятнадцать минут.
— Где саперы?
— Едут. Но, майор, из Падуи они сюда не успеют.
Вито смотрит на часы: 14.45, то есть 5.45 по калифорнийскому времени.
Пятнадцать минут осталось до казни Бэйла.
— Рокко, — спрашивает майор, — ты знаешь, как разрядить бомбу?
— Ну, по телевизору кое-что видел, — улыбаясь, шутит лейтенант.
Вито прикидывает в уме шансы. Стоит ли надеяться, что толпа покинет мост вовремя? Или что бомба не сработает? Или что саперы прибудут вовремя?
Нет, ни то, ни другое, ни третье никак не возможно.
— Отвези меня, Рокко. Отвези меня к этой проклятой хреновине.
Они быстро заходят в камеру.
Бэйл ничего не говорит. Он их не боится. Он их заждался.
Жесткие лапищи охранников шмонают его в последний раз. На запястьях смыкаются металлические кольца наручников, вокруг пояса — цепь, на щиколотках — кандалы.
От охранников разит пивом и сигаретами — алкоголь и табак помогают им побороть мандраж и взбодриться.
— Вывести заключенного из камеры, — командует не охранник, но уже сам начальник тюрьмы Макфол.
Проходя мимо него, Бэйл усмехается.
Усмешка не покидает губ смертника весь путь до Г-образной подготовительной комнаты, примыкающей к камере смерти.
И не покинет до конца последней секунды Бэйла в мире живых.
Калифорния, 05.50.00 Осталось 10 минут Венеция, 14.50.00
— Porca Madonna![49] — восклицает Вито. Никогда прежде он не видел такой сложной бомбы. — До проводов не добраться. Все запечатано.
— Пароль нужен, — предлагает очевидное Рокко.
— Да неужели? — саркастично отзывается Вито. — Ты его знаешь?
— Думаю, надо… подумать.
— Думаешь, надо подумать? Ну ты и голова! А если ошибемся?
— Если не рванет, введем другой пароль.
— Вот спасибо. — Вито снимает китель и закатывает рукава промокшей от пота рубашки.
Рокко и сам обливается потом, глядя на дисплей.
— Обычно электронные ключи дают несколько попыток. Их такими создают: чтобы можно было и запустить, и отключить. Даже террористы меняют свои планы.
Остается шесть минут.
Пароль состоит из шести символов, и Вито надо ввести либо шесть цифр, либо шесть букв.
Он пробует: «666666». На экране всплывает надпись: «ОШИБКА». Вито вбивает: «САТАНА».
«ОШИБКА».
Прибор пищит и начинает мигать красными огоньками.
Глубоко вдохнув, Вито смотрит на Рокко.
— Что это значит?
— У вас, похоже, осталась одна попытка, — утирает пот лейтенант.
Одна… Такое малое число, а проблема решается настолько большая!
И Вито, и Рокко одновременно тяжело сглатывают. Остается пять минут.
— Или, — добавляет вдруг Рокко, — попыток вообще не осталось.
Вито смотрит на цифры, и его начинает бить дрожь.
Попали.
Одна попытка — и ноль идей.
Остается гадать.
Калифорния, 05.55.00 Осталось 5 минут Венеция, 15.55.00
Если камера смерти и пугает Бэйла, по его лицу так не скажешь.
Койка.
Шприцы на подносах.
И палачи, которым предстоит вручную вколоть Бэйлу яд, уже заждались.
Свидетели, раскрыв рты, будто рыбки в аквариуме, собираются у стеклянных перегородок.
Но на лице Бэйла только усмешка.
Его усаживают на койку, и он, не сопротивляясь, ложится.
Его за руки и за ноги пристегивают кожаными ремнями. Прямо как на горизонтальном распятии.
Предплечье Бэйла простукивают, чтобы выделить вены.
Эти синие змеи предательски оживают и восстают под розовым покрывалом кожи.
Ловкие руки палача расстегивают на груди рубашку.
Смазываются гелем и крепятся к груди ЭКГ-датчики, которые подключают к самописцу.
Как по волшебству, появляются катетеры и иглы.
Восемь игл.
Какая точная процедура.
Бэйлу нравится точность и последовательность. Он вообще ценит рутину и ритуалы. Особенно их ценил, когда сам отнимал жизни.
Появляется капельница с соляным раствором.
Пищит самописец.
Хрустит миллиметровка с кривой ЭКГ.
Кто-то кашляет.
Конец уже близок.
И близко начало чего-то нового.
Калифорния, 05.59.30 Осталась 1 минута Венеция, 14.59.30
Таймер показывает: осталось тридцать секунд.
Вито судорожно думает, какой еще пароль ввести.
Все ненужное забывается.
Голова занята лишь одним.
На таймере осталось двадцать пять секунд.
Если Вито ошибется, то и он, и Рокко, и еще сотни других людей погибнут.
Майор нажимает первую клавишу и молится про себя: «Господи, прошу, если мне суждено умереть, то пусть о Марии обязательно кто-нибудь позаботится».
Вторая клавиша.
«Там на мосту родители с детьми в машинах, пусть хоть они выживут».
Третья клавиша.
«Там ведь совсем малые дети на задних сиденьях и подростки с айподами… Господи, Господи!»
Четвертая.
«Боже, прости мне грехи мои. Если и согрешил я, то по слабости, а не по злому умыслу. Прости мне грехи, как я прощал другим».
Пятая.
Шестая…
Нажал не ту кнопку!
Прибор щелкает и выдает на экран диагональные линии: //////
Таймер показывает остаток: десять секунд, а потом вдруг сбрасывает счет. На дисплее — нули.
Вито сглатывает.
Экран мигает и показывает то, что ввел майор:
«Н3Б3СА».
Экран гаснет.
Гаснут огни детонатора.
Питание отключено.
Все спасены.
Калифорния. 06.00.00 — Венеция, 15.00.00
Бэйла вкатывают в камеру смерти.
Джим Тиффани подмигивает ему и, закрепив каталку, отступает.
Уходят в сторону занавески на прозрачных перегородках для свидетелей.
И начальник Макфол дает отмашку.
Палач кивает.
В вену входит первая игла — тиопентал натрия.
Бэйл чувствует, как «химия» вливается в кровь. Пора говорить, иначе барбитураты лишат его сил.
— Я воин Люцифера, Князя тьмы и Носителя света, Дарователя истинной свободы.
Онемев, свидетели устремляют взоры на Бэйла.
— Аз есмь путь — свет — правда.
Бэйл переводит дыхание — вдох дается с трудом.
— Узрите меня здесь, в мой самый славный час. Я исполняю его волю, открываю Врата преисподней. Узрите мое восхождение к его престолу и чудесное разрушение, которое оставляю по себе, посвящая ему.
Ловкие руки палачей закачивают в вены Бэйлу еще тиопентала натрия, еще соляного раствора.
Макфол с заместителем переглядываются. Бэйл уже должен был лишиться сознания, а лучше — подохнуть.
Но он жив.
Что-то не так.
Калифорния, 06.00.00 — Венеция, 15.00.00
Взрывается бомба.
Ударной волной выбивает стекла на шестом этаже отеля «Венеция», стоящего в самом сердце города.
В небо, словно конфетти, взлетают осколки римской ванны, мебели в стиле эпохи Ренессанса и пятидесятидюймового плазменного экрана.
А взорвалась бомба в номере — роскошном, с персональным обслуживанием, — единственном, площадь которого шестьсот шестьдесят шесть квадратных футов.
Наплевав на протесты администрации, ФБР эвакуировало всех гостей и отправило робота — накрыть бомбу бронированным колпаком.
Когда сработал детонатор, уничтожило целый этаж. Казино на время закрылось, однако самая крупная ставка в истории Лас-Вегаса оправдалась — все целы.
Калифорния, 06.03.00 — Венеция, 15.03.00
Пошел четвертый шприц — панкуроний бромид.
Руки в перчатках действуют быстро.
Пятый шприц — снова соляной раствор.
А Бэйл по-прежнему не теряет сознания. Говорит:
— Тем, кто пришел посмотреть на мою смерть, я говорю: созерцайте меня, как я созерцаю вас, ибо придет день, и я стану судить вас, как вы судили меня. — Во рту у него пересохло, и большого труда стоит облизнуть губы. — Я на весах оценю ваши души.
Шестой шприц — калий хлорид.
Один из палачей проверяет катетеры, смотрит, правильно ли вводятся химикалии.
Седьмой шприц — еще больше калия хлорида.
Восьмой шприц — еще соляной раствор.
Голос Бэйла опускается до глухого рычания:
— Я не один, нас много. Мы захватим ваши тела и поразим детей. Поселим рак в телах ваших внуков.
Поражая всех, Бэйл отрывает от койки голову и смотрит прямо на репортеров и журналистов.
— Лежа на смертном одре, помните: я жду вас в преисподней.
За перегородкой одна женщина вскакивает на ноги и в слезах выбегает из комнаты.
Начальник группы палачей смотрит на Макфола.
— Набор «А» использован полностью, — говорит он и кивает на показатели ЭКГ: сердце Бэйла еще бьется, и бьется сильно.
— Повторить процедуру, — кивает Макфол. — Используйте набор «В». И быстро, черт подери.
Калифорния, 06.03.00 — Каракас, 08.33.00
Взрыв слышен на мили вокруг. Далеко за пределами опустевшего национального парка «Канания», где бомбу и заложили.
Воронка образуется на излюбленном месте туристов, с которого миллионы камер запечатлели то, что туземцы называют «parakupa-vena, kerepakupai merú», «падение с высочайшей точки».
Бомба протикала всю ночь.
А детонировала в 8.33 по местному времени или в 18.03 по калифорнийскому. Заряд установил фанатик, который забыл проверить точность собственных часов.
В зеленовато-голубое небо взлетает облако пыли, но из людей никто не пострадал.
Не пострадало ни единое животное.
Вдалеке крупнейший водопад все так же спокойно шумит, являя миру свою чарующую красоту.
Калифорния, 06.12.00
Вколото еще восемь шприцев.
Бэйл наконец утратил сознание.
Все взгляды прикованы к показателям ЭКГ.
Миллиметровка так и выползает из самописца, на ней — слабая кривая.
Бэйл почти мертв.
Но все еще жив.
Ни одна казнь не длилась так долго. Ни одно убийство не занимало столько усилий.
И вот наконец прибор пищит.
И от этого писка сердца у всех екают.
— Пульс нитевидный! — не сдержав радости, восклицает один из палачей.
Его коллеги невольно улыбаются.
Люди за прозрачными перегородками хлопают в ладоши, ликуют. Но Макфол собирает волю в кулак и сдерживается. Профессионализм не дает открыто разделить с ними радость.
В камеру казни входит независимый врач, чтобы констатировать смерть.
Руки в перчатках отсоединяют от груди Бэйла датчики и вынимают из вен катетеры.
Врач стетоскопом прослушивает сердце.
В теле до сих пор слышно движение жидкостей.
В кишечнике рычат газы и воздух.
Звуки похожи на голоса. Словно шепот на неизвестном языке — языке мертвых, — идущий из загробного мира.
Вздрогнув, врач поднимает взгляд.
— Заключенный мертв. Время смерти — шесть часов тринадцать минут по местному времени.
Рану на руке Тома зашили, лодыжку вправили и перебинтовали, однако из-за травм головы его оставляют на ночь. Снова неволя, снова больница — после стольких-то суток на чумном острове!
По телевизору только и говорят, что о сорванном теракте в Венеции. И это еще не все. Вот узнают репортеры о терактах того же толка за рубежом…
Где-то посреди ночи Том просыпается и, выбравшись из кровати, находит дежурную медсестру. Спрашивает, в какой палате лежит Тина Риччи.
А лежит Тина в соседней палате, почти как и в чумном бараке на острове Лазаретто. Она в сознании, но взгляд ее направлен в потолок. Девушка глубоко погрузилась в собственные мысли.
Медленно подойдя к ней, Том зовет:
— Эй. Как дела?
Тина не сразу сообразила, кто к ней обращается.
— Хорошо. — Она смотрит на Тома с нескрываемым смущением. — А ты?
— Тоже хорошо. — Он подходит ближе. — Я не задержусь. Просто зашел проведать тебя.
— Не больно-то хорошо ты выглядишь. — Тина взглядом указывает на бинты.
— А, порезался, ушибся. На тренировках и похуже бывало.
В глазах Тома Тина читает тысячи незаданных вопросов. Вопросов о них двоих. Вопросов о том, какова роль самой Тины в произошедшем.
— Том, ту статью меня написать вынудили. Я отправилась на остров Марио, чтобы собрать материал для другой статьи, и эта сука Мера заставила меня… Отвезла в то, другое, страшное место… — Тина чуть ли не плачет. — Меня пытали, Том, смотри.
Она бережно отгибает нижний край одеяла, показывая ожоги на ногах.
— Господи, чем это они тебя?
— Кочергой, — снова укрывшись, отвечает Тина. — Обыкновенной раскаленной кочергой, как в плохих фильмах. — Она протягивает к нему руку. — Мне дали снотворное, так что прости, я вот-вот вырублюсь.
— Не извиняйся. Тебе надо поспать. — Том сжимает ей пальцы. — Поговорим позже, когда оба окрепнем.
— Обязательно.
Отпустив руку Тины, Том встает и уходит. Тина хочет еще что-то сказать, но снотворное берет свое.
В постель Том не возвращается. Слишком долго он валялся в последнее время без действия.
Побродив немного, садится в кресло у окна в палате, укрывает ноги пледом и смотрит на рассвет.
Куда отправиться дальше? И ехать ли в одиночку? Посмотрим, что скажет Тина.
Рассвет какой-то серый и тусклый, будто металлические опилки.
Однако чуть позже Венеция словно бы вспоминает, что у нее есть репутация, которую надо поддерживать, и одевается в золото, пурпур и сверкающий красный — перед тем как облачиться в васильково-синий.
Когда в палату входят Вито Карвальо и Валентина Морасси, Том баюкает в ладонях чашку эспрессо — такого густого, что ложка стоит.
— Как поживаете, отче? — с поддевкой осведомляется Вито.
— Он больше не отче, — подыгрывает ему Валентина.
— Бывало и лучше, — говорит Том.
— Скоро поправитесь, очень скоро, — обещает Валентина и целует его в щеку.
— А я просто руку пожму, не возражаете? — шутит Вито.
Они присаживаются (Валентина на стул, Вито — на краешек койки) и кратко пересказывают Тому самые важные новости: казнь Бэйла состоялась, как и было запланировано. Друг Альфи цел и невредим, он сейчас в Венеции и ждет не дождется, хочет повидать Тома. Через пять дней похороны Антонио — будут отданы последние почести по полной программе, а еще Том приглашен на прощальную церемонию. В лодочном сарае на острове Лазаретто нашли неопровержимые доказательства вины Анчелотти и Тэль: их волосы и частички кожи в гондоле плюс следы крови Моники Видич.
Кое-что, впрочем, неясно. Например, почему Марио Фабианелли до сих пор на свободе?
— Он совершенно не при делах, — говорит Вито. — Тэль и Анчелотти им манипулировали.
— Тэль помешалась на Бэйле, — подхватывает Валентина. — Еще в те годы, пока Марио закидывался кокаином, она несколько раз навещала Бэйла в тюрьме. Как и многие лузеры, попала под его чары, стала жертвой умелой игры.
— К тому же Анчелотти и Тэль состояли в любовной связи, — продолжает Вито. — Вообще, Тэль втянула в сатанизм Анчелотти только затем, чтобы добавить в сексуальные игры огоньку. Потом Анчелотти увлекся мракобесием всерьез. Когда Марио взбрела в голову идея создать рай для хиппи, наша парочка ухватилась за мысль. Так им удобнее было вербовать аколитов, якобы для исполнения приказаний Бэйла.
Следующий вопрос Том задавать боится, но все-таки спрашивает:
— А Антонио… Его убили, потому что он случайно встал на пути сектантов?
— Похоже на то. Он искал доказательства, что через коммуну проходят партии наркотиков, и по делу ему нужно было исследовать все места, куда обычные охранники не суются. На острове и в особняке камер наблюдения больше, чем у Большого брата. Анчелотти, видимо, обнаружил Антонио в запретной зоне на экране и послал своего человека заминировать лодку.
Заметив боль в глазах Валентины, Вито решает сменить тему:
— Ваш старый приятель Бэйл оставил в своих картинах скрытые сообщения-инструкции, после отдал работы наивным филантропам из благотворительного фонда, чтобы их вывесили онлайн, на продажу. Тэль и ее сообщники расшифровали подсказки Бэйла. Эти люди — члены тайного мистического общества, у которого есть последователи по всему миру. Потому-то бомбы и удалось заложить не только в Венеции, но и в Венесуэле и в Калифорнии. По правде сказать, мы даже не знаем, сколько всего сектантов и как широко их влияние.
Отставив последнюю чашку кофе, Том садится на кровати.
— Почему Бэйл так сосредоточился на Венеции?
— Ну, — начинает Валентина, — мы созвонились с ФБР, и они рассказали нам всю историю его жизни, все, что сами сумели откопать.
— Бэйл родился в калифорнийском районе Венис, — продолжает Вито. — Он внебрачный сын бывшей католической монахини Агнес Каналетто, умершей при родах. Рос в католическом приюте, откуда его в возрасте четырех лет взяла к себе семья Бэйл.
Том вспоминает открытку, подаренную Розанной Романо. Он все пока думает о символичности судьбоносного жеста, а Валентина подхватывает рассказ:
— Приемные родители не стали скрывать от Бэйла историю его рождения и воспитания. Хотели добра, наверное, однако юный Бэйл воспылал лютой ненавистью ко всему итальянскому и католическому. Психологи ФБР думают, именно поэтому он стремился уничтожить как можно больше символов католицизма и итальянского.
— Зло и символизм — опасное сочетание, — говорит Том. — Особенно когда имеешь дело с одиночками, у которых поломано детство. Кстати, что там с атмантскими табличками?
— У нас в штабе, — отвечает Валентина, ловко экспроприируя чашу с фруктами. — Под замком, в сейфе.
— Вдали от церковников и сатанистов. Что с ними делать, мы еще подумаем, — успокаивает Тома Вито. — И если по правде, таблички не в одном, а в двух сейфах.
— В двух? — переспрашивает Валентина, налегая на виноград.
— Не то чтобы я суеверен, — оправдывается майор, — но мне показалось, лучше не держать все три таблички в одном месте. — Он поднимает руки, словно бы сдаваясь. — Знаю, знаю, следует поместить таблички в три сейфа, однако у меня их всего два!
Том и Валентина смеются вместе с ним.
Смех еще не стихает, когда отворяется дверь и в палату входит Тина. Она явно не ждала застать у постели Тома посторонних.
— Извини, я не думала, что у тебя посетители.
— Заходи, — тепло приглашает ее Том. — И вовсе это не посетители. Они мои друзья и… бывшие наниматели. Валентину, думаю, ты узнаешь. — Две женщины изображают улыбки в знак приветствия. — И, к слову, оба прямо сейчас будут очень любезны и оставят в покое мои фрукты, удалившись в поисках нормального завтрака. — Он оборачивается к Вито: — А заодно отдадут мне те самые фрукты и — как можно скорее! — слезут с моей койки.
— И правда, надо нам прогуляться, — говорит Вито, кивком приветствуя Тину.
Валентина же, одарив журналистку ледяным взглядом, просит Тома:
— Не съедайте весь виноград.
Дождавшись, пока карабинеры уйдут, Тина говорит:
— Может, сейчас не подходящее время для беседы? Мне потом зайти?
— Нет-нет, — улыбается Том. — Сейчас самое время.
В шести тысячах миль от Венеции, в палате, похожей на ту, в которой лежит Том, спит молодая калифорнийка.
Кристиане Аффонсо повезло, она выжила.
Доктора сказали, во время родов она чуть не истекла кровью.
Рядом — мать девушки, Джиллиан. Держит дочь за тонкую руку и убирает волосы у нее со лба.
Бедной девочке пришлось через столько пройти, а когда она проснется, ее ожидает еще больше — мир, полный новых бед и забот.
Рядом, в стеклянной колыбели, спит ее младенец; ребенок подергивает ручонками. Когда кто-то так дергается во сне, то шутят, мол, по его могиле прошлись чьи-то ноги.
Джиллиан отпускает руку дочери, оставляя ее и спящего внука, чтобы найти часовенку при больнице. Место, где можно преклонить колени и помолиться. Испросить водительства свыше.
Но перед тем как уйти, женщина снимает с шеи золотой крестик, который сама получила на первое причащение, и надевает его дочери. Целуя Кристиану, мать надеется, что крестик защитит дочь.
Подойдя к двери, Джиллиан оглядывается на прозрачную колыбель. Странно, но ребенок не плачет. Врачи это тоже заметили; родившись, младенец не кричал, издавал лишь тихие невнятные звуки. Глаза у него широко раскрыты и уверенно смотрят на мир. Как будто не в первый раз.
Есть и другие странности.
Своего внука Джиллиан Аффонсо брать на руки не торопится. Не чувствует инстинктивного желания прижать его к себе, поцеловать, обласкать. Новоиспеченная бабушка стыдится себя, однако она и побаивается внука.
Может, оттого, что родился он, причинив матери такой вред.
Может, оттого, что она сама боится навредить ему.
Впрочем, нет. Все не то.
В глубине души Джиллиан знает причину. Ведь ее внук — сын насильника, напавшего на ее дочь.
Сын человека, убитого священником в комптонском переулке почти девять месяцев назад.
Огромное спасибо Дэвиду Шелли, который дольше других уговаривал меня написать книгу. Дэвид, наконец я — с удовольствием! — могу показать тебе книгу своего авторства. Большое спасибо хочу сказать всем в «Little, Brown» — за веру, помощь, поддержку и добрый совет, особенно Николе Скотт. Благодаря ее вдохновению я осилил начальный этап написания. Однако без орлиного ока и мудрых предложений Талии Проктор и Анны О’Брайен в финальной вычитке роман многое потерял бы.
Море признательности моим постоянным помощникам: Луиджи Бономи, который по-прежнему удерживает звание лучшего литагента в мире; международным литагентам Ники Кеннеди и Сэму Эденбороу из «ILA», ведущим дела по всему земному шару неутомимо и с великим энтузиазмом. Также выражаю признательность Джеку «Страшилке» Баркли, единственному бухгалтеру, с которым я могу посмеяться за компанию.
Я исключительно признателен Гаю Рутти, профессору кафедры судебной медицины университета Лестера, — за руководство и терпение. Любые малейшие ошибки в терминологии и фактах на моей совести, не его!
Лучше сразу во всем признаюсь.
Кое-что в культуру этрусков я привнес от себя.
Полной отсебятины, подделки фактов в тексте не много, но они присутствуют.
Города Атманта никогда не существовало, как не существовало и (слава богу!) не существует «Врат судьбы».
Со временем я тоже приврал (ну, совсем чуть-чуть). Например, быт Тетии и Тевкра (это, кстати, настоящие греко-этрусские имена) описан таким, какой он был в действительности, однако в 666 году до н. э. этруски подобным образом еще не жили. Не могли тогда существовать и типы дорог вроде кардо и декумануса, не имелось тогда настолько развитой архитектуры, которая позволила бы строить храмы в священной роще. Скульптура тоже не подразумевала настолько изящных произведений, какие я описываю в романе; не развилась до показанного мною уровня и морская торговля. А появления некоторых вещей, указанных в тексте, этрускам 666 года до н. э. предстояло ждать лет сто, если не больше.
Прочему верить можно. Например, что были такие жрецы, нетсвисы (или гаруспики), которые предсказывали будущее по печени и поклонялись пантеону богов, где ведущая роль отводилась троице У ни, Тину и Менрве. Латурза тоже вполне мог заниматься лечением травами. Печень из Пьяченцы — действительно существующий артефакт, очень ценный и хранится в Италии. Так зачем, спросите вы, я подделывал исторические факты?
Дело в том, что о культуре этрусков того периода известно до прискорбного мало, а наличных знаний не хватило бы для воссоздания живого исторического фона и места, где происходило бы действие моей сатанинской легенды. Пришлось также слегка передвинуть временную отметку в будущее, конкретно — в точку на линии истории, когда этруски достигли пика развития. Они слыли одним из самых цивилизованных и амбициозных народов. Многие годы даже римляне не решались воевать с этрусками. По сути, завоевав их, Рим перенял некоторые из этрусских традиций, и те после просочились в другие культуры.
В моих исследованиях мне любезно помогал старший преподаватель, ныне декан факультета истории искусств при университете Манчестера доктор Том Расмуссен. Том — эксперт по этрускологии с мировым именем, особенно хорошо изучивший их искусство и материальную культуру. Его прямое влияние заметно в описании возвышенных наслаждений Песны и ремесла Тетии, а также — создания атмантских табличек.
Этрусков изучать невероятно трудно хотя бы потому, что до нас дошли немногие из их текстов, да и те прочесть очень нелегко. Этрусский язык разительно отличается от прочих языков мира. Если египетскую культуру можно изучать по довольно многочисленным папирусам, то в изучении этрусской ученым приходится больше полагаться на археологию и мудрость тех, кто интерпретирует находки.
Многочисленные работы Тома помогли более-менее точно воссоздать чудесный пейзаж Атманты: густые леса, небольшие поля и сады вокруг поселений; разбредшиеся по пастбищам свиньи, козы и овцы… То была эпоха искусных ритуалов, церемоний и суеверий, на которых зиждилась жизнь любого этруска с момента рождения и до самого посмертия. Описывая ритуалы, исполняемые Тевкром, я смешал немногочисленные факты и вымысел (собственно, любые отклонения от того, что ученые считают фактом, смело валите на мою фантазию, но никак не на ошибки Тома).
И позвольте привести небольшой список моментов, когда Том поправлял меня, если случалось уж слишком завраться. Просмотрите этот список, и возможно, вам откроется еще одна дверца в мир этрусков, а вы поймете, как трудно было вплести реальную историю в канву триллера. Алтари возлияния располагались снаружи, не внутри храма (как предполагала первоначальная рукопись). В качестве драгоценного металла я выбрал золото, однако его на территории Италии во времена этрусков не добывали. Серебро, к счастью, подошло больше, поскольку его сатанисты предпочитают золоту (из-за прочных ассоциаций последнего с христианством). Мамарка (серебряных дел мастера) я (грамотей называется!) окрестил на римский манер Мамаркием.
В общем, можно продолжать и продолжать. Том, выделяя красным неточности, израсходовал не один фломастер. Я же буду ему вечно признателен за преподанные уроки.
В Интернете полным-полно сайтов, посвященных этрусской культуре, их богам и ритуалам. Впрочем, не всем можно верить: на одних информация неточная, на других противоречивая, на третьих — лишь домыслы. Если пришлось бы выбирать единственную книгу по этому невероятному народу, я бы посоветовал труд Тома Расмуссена и Грэма Баркера «Этруски». Читается легко и увлекательно, а в итоге вы получите представление о фактах и вымысле касательно загадочной цивилизации этрусков. И еще: когда будете читать «Этрусков», не забывайте о Тевкре и Тетии. Надеюсь, их дух не оставит вашего воображения еще многие годы.
Тин — бог-громовержец, глава совета богов, соответствует греческому Зевсу; Уни — богиня брака и деторождения, соответствует греческой Гере; Менрва — богиня гор, мудрости и открытий, соответствует греческой Афине.
Конечная. Всем спасибо
Простите, как мне найти отель «Ротолетти»?
В католической традиции — тайносовершительная формула елеосвящения.
Вот дерьмо!
Аллюзия на песню Пола Янга «Wherever I Lay My Hat».
Бог растительности и плодородия, соответствует греческому Дионису.
У вас не будет столика на двоих?
Да, конечно, синьора
Соответствует греческому Аполлону.
Свидетель смертных мук, позднее — вестник смерти, проводник в мир усопших, соответствует греческому Харону.
Супруга Аиты, соответствует греческой Персефоне.
В этрусской мифологии — владычица всего живого, соответствует греческой Афродите.
La serenissima — светлейшая
Грешен, каюсь
Кн. «Откровение», 13:17–18.
«Six Feet Under» — американская дэт-метал-группа.
Ладно
Большое спасибо
Да благословит тебя Бог
Помогите, синьор! Помогите мне!
Одна из двух главных улиц в Римской империи, ориентирована с севера на юг.
Перпендикулярная кардо, ориентированная с востока на запад улица.
Мне, право слово, неудобно
Алло
Овальная маска из черного бархата.
Скарамучча, персонаж-маска итальянской комедии дель арте, южный вариант маски Капитана. Представляет южный (или неаполитанский) квартет масок, наряду с Тартальей, Ковьелло и Пульчинеллой. По характеру — хвастун и забияка.
Нейтральная маска, повторяющая формы человеческого лица. Известна также под названием «Гражданин». Крепилась к голове либо на лентах, либо удерживалась за ручку на подбородке.
Господин
Господин наш Сатана
Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа
Здравствуй, Сатана
Намек на исполнение группой «U2» песни «Knockin’ on Heaven’s Door».
Американский фантастический телесериал, выходил на экраны в 1978–1984 гг.
Главный герой серии фильмов «Розовая пантера».
Адаптированный к скоростному письму готический шрифт.
Венецианский курсивный шрифт.
Палладио Андреа (1508–1580), итальянский архитектор эпохи позднего Возрождения.
Шеф элитного подразделения ЦРУ, герой фильма «24 часа».
Мэнсон Чарльз (р. 1934), американский преступник, лидер хипстерской коммуны «Семья», члены которой совершили ряд жестоких убийств.
Светильник, золотой семисвечник. Один из символов иудаизма.
«Пошитая женщина»
Закрыто
Внимание!
Пс. 53:3.
Пс. 53:4.
Пс. 53:5.
Итальянское ругательство, не имеющее точного перевода на русский язык.