Вентилятор стоял на высокой ножке в углу офиса и гудел громко и ворчливо, будто старик, жалующийся на собственную немощь. Офис находился в здании старинной постройки в пекинском районе Чунъян. Мэй и господин Шао сидели лицом к лицу, разделенные письменным столом. Оба взмокли от страшной жары. Воздух, казалось, раскалился и загустел от обжигающего солнца.

Господин Шао достал носовой платок и вытер пот со лба, однако пиджак упрямо не снимал.

— Деньги не проблема, — откашлялся он. — Но вы должны заняться этим делом немедленно!

— У меня есть другая, не менее важная работа.

— Значит, мне придется доплатить вам сверхурочные, так я понимаю? Хотите аванс? Могу прямо сейчас выложить тысячу юаней. — Господин Шао вынул из кармана бумажник. — Они штампуют подделки быстрее, чем я изготавливаю настоящий товар, и сбывают их по цене вдвое меньшей. Десять лет я потратил, чтобы создать на рынке репутацию своей фирме, а сколько пролилось пота и крови — не измерить! Только учтите, я не желаю, чтобы вы втягивали в это дело своих старых приятелей из министерства! Никакой полиции, понятно?

— Но вы же не производите ничего запрещенного, ведь так? — Мэй удивилась готовности, с которой господин Шао вызвался заплатить аванс. Небывалая щедрость для бизнесмена, известного своей расчетливостью.

— Помилуйте, госпожа Ван, о чем речь? Что в наши дни запрещено, а что нет? Знаете, как нынче говорят: партия указывает стратегическое направление, а парод идет своим путем. — Господин Шао пристально посмотрел на Мэй своими узкими глазками. — Китайская медицина — все равно что колдовство. Правила и инструкции писаны для новомодных препаратов, от которых и пользы-то нету. А мои снадобья лечат. Вот почему люди их покупают!

Господин Шао добродушно хохотнул, но Мэй от этого веселее не стало. Как знать, не скрывается ли пол обличьем добропорядочного предпринимателя изобретательный проходимец?

— Не люблю полицейских! Не обижайтесь, госпожа Ван, — мне известно, что прежде вы служили в полиции, но к вам это не относится. Знаете, я начинал свое дело, продавая лечебные травы на улице. Полицейские не оставляли меня в покое: то товар конфискуют, то в участок заберут, будто я преступник какой. Товарищ Дэн Сяопин назвал индивидуальных предпринимателей, гэтиху, надеждой страны в строительстве социализма! Но в полиции одни негодяи. Им плевать на слова товарища Дэн Сяопина. Нынче многое изменилось к лучшему. Мои дела пошли в гору, и люди меня уважают. Только в полиции, на мой взгляд, все осталось по-прежнему. От них не дождешься защиты или помощи. Я вот обратился к ним, мол, приструните этих обманщиков! И знаете, что услышал в ответ? Они мне заявили, что подобные расследования не входят в их компетенцию! Но поверьте, объяви сейчас партия новую политику, очередную кампанию, или, скажем, нагрянет инспекция — полицейские тут же накинутся на меня, как голодные псы!

— Любите вы стражей порядка или нет, все равно должны соблюдать закон, — произнесла Мэй не слишком убедительно.

В Китае запрещено заниматься частным сыском. Чтобы обойти бюрократические рогатки, Мэй, как и все ее коллеги по бизнесу, зарегистрировала свое предприятие в качестве информационного и консалтингового агентства.

— Само собой, — согласился господин Шао, и его круглое лицо озарилось широкой улыбкой.

В ту ночь Мэй проснулась от оглушительных раскатов грома. В легких окошечках ее квартиры дребезжали стекла. Ослепительно вспыхивали молнии. Ливень шумел с неистовой силой, пробуждай воспоминании.

Она думала о своих товарищах по учебе в университете и гадала, кого из них увидит завтра на пикнике. Вспомнила Чижика Ли, невысокого хмурого парнишку, вечно бренчавшего на гитаре; сквернослова и великана Гуана ростом метр девяносто; круглолицую Сестрицу Хуэй. Тесную общаговскую комнатенку, где едва помешалась пара двухъярусных коек. Каштан за окном и динамик на ветке, из которого каждое утро в половине седьмого гремела оглушительная музыка. Вспомнила, какими молодыми были они тогда.

Гроза понемногу шла на убыль. Только дождь продолжал шелестеть неумолчно и однозвучно. Мэй беспокойно ворочалась в постели. Перед ее мысленным взором возник двор храма в сгущающихся сумерках. Гуан возится с маленьким переносным примусом. В те выходные они всей группой отправились в поход в Западные горы. В предутренней мгле осторожно шагали по горной тропе, светя под ноги карманными фонариками. И только после восхода солнца разглядели, что бредут по кромке отвесной стены, ниспадающей в пропасть на сотни метров. Они крепче взялись за руки и двинулись друг за другом след в след.

Мэй держалась за руку Япина и ощущала тепло его ладони. Мысли начали путаться, и в подступившей дреме она увидела, что стоит на залитой солнцем вершине, а вокруг лишь бесконечные горы, склоны которых сплошь покрыты красными азалиями. Только теперь не Япин сжимает ее пальцы.

Шестилетнюю Мэй держит за руку отец.

Они идут долгой тропой, протоптанной в горах, в сопровождении лагерного конвоира. Позади них, спотыкаясь на каждом шагу, ковыляет старуха. Она приезжала навестить сына и теперь возвращается домой. Мэй предстояло вместе с ней добраться до Куньмина, административного центра провинции Юньнань. Там девочку встретит знакомая матери и поездом доставит в Пекин.

Отец несет на плече узел с пожитками Мэй — кое-что из одежды, пара казенных лагерных полотенец, зубная щетка, алюминиевая кружка и самодельные игрушки из проволоки, картона и крышек от тюбиков из-под зубной пасты. Туда же засунут блокнот, склеенный из листочков пожелтевшей бумаги. В него отец переписал заученные на память стихи эпохи Тан. Между страничек Мэй аккуратно вложила собранные ею опавшие листья.

Отец и дочь вспоминают все то хорошее, что пережили вместе, и говорят о будущем, которое ждет их впереди. Мэй на ходу касается красных головок азалий, растущих рядом с тропой, и те весело кивают ей вслед, похожие на больших порхающих бабочек.

К полудню путники выходят на проселочную дорогу у подножия горы, располагаются у водопада и ждут. Студеный поток низвергается со скалы в небольшое озерцо, а оттуда по бетонной трубе, наполовину врытой в землю, сбегает в речку, текущую ниже. Проселок тянется в обе стороны вдоль горных склонов, расцвеченных яркими красками юга.

Мэй смотрит то влево, то вправо и думает: куда ведет эта дорога? Далеко ли вьется речка, простираются горы-великаны и лес в долине?

Не спеша проходят минуты. Вот вдали появился старый автобус. Они наблюдают, как развалюха медленно приближается и с грохотом останавливается перед ними в облаке пыли.

Отец отдает узел водителю, и тот кладет его на крышу вместе с багажом пассажиров.

Старуха, которую Мэй велено называть «старшей мамой», берет ее за руку.

— Не беспокойтесь, товарищ Ван! Довезу маленькую Мэй в целости и сохранности! — Старшая мама карабкается в автобус.

Но отец не торопится отпускать Мэй.

— Передай матери и сестре, что я очень соскучился. Скажи им, я скоро вернусь!

— Автобус отправляется! — кричит водитель, прыгая на свое место.

Старшая мама поспешно втаскивает Мэй.

— Будь хорошей девочкой, Мэй! — кричит вдогонку отец. — Слушайся старшую маму! Я скоро приеду к вам в Пекин! Обязательно!

Автобус кашляет и трясется, как в лихорадке. Мэй бежит к запыленному заднему окошку, встает коленками на деревянное сиденье и отчаянно машет ручонками.

— До свидания, папочка! — пищит она и светится улыбкой, будто в сердце у нее поселилось солнышко. — Приезжай скорее в Пекин!

Дорога ползет назад, унося с собой отца, прощально машущего рукой, и конвоира — сначала медленно, потом все быстрее, пока они не превращаются в неразличимые крошечные фигурки. Над их головами нависают зеленоватые утесы, готовые раздавить обоих, как букашек. Но вот автобус огибает скалистый выступ, и они исчезают из виду…

Мэй проснулась. Ослепительное солнце заливало маленькую квартирку, которую она снимала в доме возле шумной и вечно перегруженной кольцевой автодороги. С того прощания на проселке прошло двадцать три года, но Мэй так больше никогда и не увидела своего отца.

Она посмотрела на черный будильник, тикающий рядом на тумбочке, и поняла, что проспала, но продолжала лежать, охваченная тупым безразличием ко всему на свете. Возле будильника стояла в рамочке маленькая черно-белая фотография отца, сильно выцветшая за долгие годы. Когда он умер, мама выбросила все, что о нем напоминало, — рукописи, фотографии, книги. Мэй сумела сохранить только этот крошечный портрет и повсюду носила с собой в томике «Джейн Эйр» сначала в школе-интернате, затем и университете. Она никому его не показывала и ни с кем не говорила об отце. То была ее скрытая боль и тайная любовь.

Мэй смотрела, как отец улыбается ей из прямоугольной рамки, ощущала беззвучное биение собственного сердца и молча горевала о несбывшемся счастье.

Сестрица Хуэй поджидала ее у главного входа в Летний дворец императора.

— Вы только посмотрите! Разъезжает на собственном автомобиле и опаздывает! Мы уже сорок минут тебя ждем! Дину пришлось отвести Крошку По в парк, чтобы она там побегала. Знаешь, четырехлетий ребенок, как собачка — укусит, если не выгуляешь!

Сестрица Хуэй немного сбросила вес, и теперь обозначились ее формы, о существовании которых Мэй и не подозревала. Подруга явно гордилась обретенной фигурой и нарядилась в яркое узкое платье.

— Извини, — виновато пробормотала Мэй, — проспала.

— Вот вам последствия беспорядочной жизни застарелой холостячки! Замуж тебе надо! Станешь дисциплинированнее.

Сестрица Хуэй взяла Мэй за руку, и они зашагали в парк, как две давние подружки на прогулке. Легкий ветерок волновал высокую траву, выросшую на дне пересохшего озера. Меж деревьев мелькали полуразрушенные колонны. Вдоль извилистых дорожек высились кучи каменных обломков. Некоторые историки утверждают, что по красоте Летний дворец императора не уступал Версалю, пока британские и французские войска не сожгли его во время Второй «опиумной войны» двести лет назад. Мэй знала по фотографиям, как выглядит Версаль, но, стоя сейчас среди развалин Летнего дворца императора, не могла представить себе его былого великолепия.

— Ну, как жизнь, принцесса? — Сестрица Хуэй, как обычно, держалась бодро и весело.

— Почему ты всегда дразнишь меня принцессой?

— Если бы ты, работая в министерстве, вышла замуж за одного из своих принцев революции…

— Только не заводи все с самого начала!

— Ладно-ладно! — Сестрица Хуэй вскинула руки в знак примирения. — Расскажи, как работается на новом месте.

— Работается хорошо. Много посетителей. Людям нужно и то, и другое. Складывается впечатление, что у них на уме нынче две главные заботы — деньги и любовные романы.

— Неудивительно! Богачей развелось, что тараканов! Посмотри, на каких машинах ездят! В наше студенческое время мотороллер считался верхом роскоши! Помнишь Лянь? Ее приятель катался на мотороллере, так мы все считали его уголовником!

Они рассмеялись.

— Я рада, что у тебя наконец налаживается жизнь, — сказала Сестрица Хуэй. — Ужасы, через которые ты прошла в министерстве, не для твоей тонкой натуры.

Мэй кивнула и попыталась улыбнуться.

Дорожка раздвоилась, обегая холм. Женщины сошли с нее и начали взбираться по склону, отчего обеим скоро стало жарко.

— Ну и пекло! А ведь еще не лето! В этом году явно что-то перепуталось на небесах!

Сестрица Хуэй запыхалась. Мэй чувствовала под ногами сухую ломкую траву. С верхушки холма им открылась лужайка в долине. На ней расположилась компания отдыхающих.

— Сюда мы приезжали обмывать наши дипломы, — сказала Сестрица Хуэй, подставляя лицо ласковому солнцу. — Помнишь?

В центре лужайки валялась большая мраморная раковина, когда-то украшавшая резную чашу древнего фонтана. От ее гладкой белой поверхности отражались солнечные блики.

— Конечно! — негромко произнесла Мэй.

Ей вдруг отчетливо вспомнился тот день. Они сидели, курили сигареты и пели. Чижик Ли подыгрывал на гитаре. Япин читал свои стихи…

— Давайте спускайтесь! — крикнул кто-то из компании на лужайке, и Мэй очнулась от грез.

— Это Толстяк! — Сестрица Хуэй помахала рукой, и они зашагали вниз по склону.

Чижик Ли сидел с сигаретой во рту, бренчал на гитаре и время от времени отхлебывал пиво из банки. Он показался Мэй еще меньше и худосочнее, чем прежде. Чижик Ли всегда казался старше своих лет, а теперь и вовсе поблек.

— Опаздываете!

— Это принцесса виновата! Я ее ждала! — Сестрица Хуэй ткнула пальцем в сторону Мэй и повалилась на подстилку.

— Сестрица Хуэй! — смущенно запротестовала Мэй.

Толстяк поздоровался и предложил выпить. Мэй выбрала минералку.

— Как живешь, Ли? — подсела она к Чижику, и тот густо покраснел.

Все знали, что Чижик Ли издавна питал к Мэй нежные чувства.

— Уезжаю в Шэньчжэнь. Обрыдли мне уже и Пекин, и агентство новостей «Синьхуа»!

— Что? — удивился Толстяк. — Ты мне ничего не говорил! С ума сошел? Решил променять информационного гиганта на захудалую провинциальную газетенку?

— Гигант гигантом, а зарплата мизерная. И квартиры не дождешься. После университета мы рвались на работу в крупные организации, а теперь все упирается в деньги. Кто богат, тот и личность. Вот стану главным редактором и тоже буду заколачивать большие бабки!

— Чудак ты! — Сестрица Хуэй открыла банку пива «Циндао». — Что такое деньги в сравнении с властью? Когда Мэй работала в министерстве общественной безопасности, то жила в прекрасной однокомнатной квартире, пользовалась служебными автомобилями и обедала в лучших ресторанах. И при этом не была богатой. Посмотри на директора вашего агентства. Ему не надо никакого богатства! Он и так получает по должности все, что душа желает!

— Ну, мне-то никогда не стать генеральным директором «Синьхуа»! Нужно обладать особым умением, чтобы взобраться на верхушку служебной лестницы! Нет, это не для меня. Я стану богатым! И куплю себе на свои кровные и собственную машину, и собственную квартиру!

— А я обойдусь и без машины! Мне бы только крышу над головой! — печально вздохнул Толстяк. — У нас в «Пекинской газете» еще хуже, чем в «Синьхуа». Не то что квартиры — комнаты в общежитии не дают! Уже четвертый десяток разменял, а все еще живу у родителей. Я так и сказал свахам — моя будущая жена должна работать в таком ведомстве, где обеспечивают служебной жилплощадью.

— В Шэньчжэне и других особых экономических зонах такие специалисты, как мы, смогут приобретать квартиры в личную собственность! — Чижик Ли затянулся сигаретой и выпустил облако дыма.

— А как же твоя пекинская прописка? — спросила Мэй. — Ты ее потеряешь, если переедешь в другой город на постоянное жительство. Неужели не захочешь вернуться?

Мэй огорчилась за Чижика Ли, который всегда был безнадежным романтиком и постоянно страдал из-за этого. Он часто в душевном порыве совершал необдуманные поступки, а потому никак не мог ужиться в прагматическом китайском обществе. Мэй испытывала к нему родственное чувство. Они оба чурались окружающих, хотя и по разным причинам. Чижик Ли боялся общественного неодобрения и неприятия, поскольку это лишало его психологического равновесия. А Мэй считала, что ее никто не понимает, но при этом посылала всех к черту.

— Кто это не захочет вернуться? — прогремел чей-то бас за ее спиной.

Все обернулись и увидели возвышающуюся над ними почти двухметровую фигуру Гуана с испачканным сажей лицом. Ему, по обыкновению, пришлось возиться с переносным примусом, чем он и занимался, спрятавшись от всех за мраморной раковиной.

— Да вот, Чижик Ли уезжает в Шэньчжэнь, — пояснил Толстяк, сокрушенно качая головой.

— И правильно делает, — заметил Гуан, садясь и отгоняя дым от сигареты Чижика Ли обратно ему в лицо. — Наконец-то ты окажешься среди людей твоих габаритов! — засмеялся он собственной шутке.

Чижик Ли был самым маленьким в их группе, хотя родился в краю великанов — в северной провинции Дунбэй.

Сестрица Хуэй шлепнула Гуана ладонью по спине:

— Не будь ослом!

Тот словно не почувствовал удара и опять засмеялся.

— Только не вздумай сбежать в Гонконг! Через несколько месяцев Гонконг вернется в состав Китая, так что мы тебя все равно поймаем!

Жена Гуана — в отличие от него невысокая — подала ему банку пива. Тот открыл ее, сделал глоток и выплюнул.

— Я же велел тебе охладить!

— Я купила его уже охлажденным, — тоненьким голоском оправдывалась женщина, не смея поднять глаза.

— Подай бутылку воды! — приказал ей Гуан.

Тут наконец появился Дин, муж Сестрицы Хуэй. Он медленно скатил с холма велосипед, увешанный сумками с едой, среди которых восседала Крошка По. Жена Гуана приободрилась и поспешила разгружать продукты и готовить горячее. Дин остался помогать возле примуса, а Сестрица Хуэй повела соскучившуюся по ней Крошку По собирать цветы на лужайке.

Остальные принялись раскладывать тарелки, пиалы, палочки для еды, мясную нарезку, китайские пельмени, приготовленные на пару, и вареный рис. Гуан пошел за своими сигаретами, и Мэй вместе с ним.

Восемь лет назад, когда они окончили университет, строительство Хайнаньского проекта только разворачивалось. По плану правительства на острове Хайнань предстояло создать самую крупную в стране свободную экономическую зону с пятизвездочными гостиницами, международным курортом и современной промышленностью. Гуан с готовностью отозвался на призыв партии и, получив диплом, в первых рядах строителей поехал на Хайнань. Но там его постигло горькое разочарование.

— Гуан, почему ты так плохо обращаешься с женой?

Тот закурил и пыхнул дымом.

— А-а, зря я на ней женился! — Он прислонился к стволу молодой осины. — На Хайнане моя жизнь была совсем пустой. Мы познакомились, и я подумал, если женюсь, то она обретет хоть какой-то смысл. Я могу понять Чижика Ли. Меня тоже потянуло за длинным юанем. Силы небесные, шесть лет жизни угроблены на Хайнане! И что же, разбогател? Как бы не так! Никто там не разбогател, кроме проклятых чиновников! Сотни миллионов юаней осели у них в карманах! А что же получили такие, как я? Шестилетнюю прореху в жизни да нелюбимую жену!

— Тебе не в чем себя винить. В Хайнаньский проект изначально были заложены коррупционные схемы.

— Мне от этого не легче!

— И потому ты срываешь свою злость на жене? — покачала головой Мэй.

— Проклятие! — Гуан швырнул под ноги недокуренную сигарету. — Почему бы тебе хоть раз не посочувствовать мне, попытаться понять? — Он ногой вдавил окурок в землю и зашагал прочь.

Вскоре все расселись вокруг расстеленной на траве скатерти с едой и пивом и подкрепились в свое удовольствие.

Солнце поднялось высоко. Начало припекать.

За трапезой бывшие одногруппники обменивались новостями о жизни и работе. Бдительная Сестрица Хуэй пресекала любые разговоры об уходе Мэй из министерства общественной безопасности. Та поглядывала на подругу с благодарной улыбкой.

— Лянь обещала подъехать попозже, — довела до общего сведения Сестрица Хуэй.

— Это которая в любовницах у богача? — поинтересовалась у Гуана его маленькая жена.

Тот и головы не повернул в ее сторону.

— Мы случайно встретились в торговом центре «Люфтганза», — сказал он. — За ней шел шофер, обвешанный пакетами с покупками.

— Я знакома с ее приятелем, — кивнула Сестрица Хуэй. — Выдающийся человек! Его ожидает большой успех, возможно, такой же, какого достиг зять Мэй. Он уже купил квартиру для Лянь и еще одну для ее родителей. Теперь вся семья живет в Пекине.

— Вот об этом я и толкую! — оживился Чижик Ли. — Не обязательно быть коренным пекинцем, если имеешь деньги. Можно просто купить себе жилье и оплачивать из своего кармана медицинское обслуживание!

— А он собирается жениться на Лянь?

— Ну что ты, Мэй! — засмеялась Сестрица Хуэй. — У него уже есть и жена, и дочь!

— А она красивая? Лянь, я имею в виду. Наверное, красивая! — произнесла маленькая жена Гуана.

— Не такая красивая, как Мэй, — ответил ей Толстяк.

— Почему же ей так повезло? — пискнула жена Гуана.

— Хороший вопрос, — согласился кто-то.

— Ради всего святого, перестаньте ей завидовать! Неужели никто из вас не понимает, что в этом нет ничего хорошего? — воскликнула Мэй.

— А я не вижу в этом ничего плохого! — Гуан, до этого лежавший на спине, сел. — Лянь умная, образованная женщина и помогает своему любовнику в его бизнесе. А значит, и жене хорошо. Чем лучше идут дела у мужа, тем благополучнее семья. А если что-то не склеится, у Лянь останутся обе квартиры и заработанные деньги. Нет, на мой взгляд, это идеальная сделка!

Ветерок принес из леса аромат сосновых иголок и весенней листвы. Толстяк повалился на спину, созерцая плывущие по небу облака. Чижик Ли наигрывал на гитаре какой-то испанский романс.

Мэй вспомнился день, когда они приезжали на эту лужайку праздновать окончание университета. Их молодые и чистые сердца были преисполнены высоких идеалов. Они мечтали многого достичь и не сомневались, что так и будет. И как же весело звучал тогда в их исполнении первый хит китайской рок-музыки, песня Цуцзяня «У меня ничего нет»!

У Мэй действительно ничего не было в то время — ни машины, ни собственного бизнеса, ни квартиры без соседей. Но она была счастлива. Она любила.

По дороге домой Мэй не могла избавиться от навязчивых мыслен о Япине. Очевидно, встреча со старыми друзьями после долгого перерыва с болезненной остротой пробудила в ней прежнее чувство, которое, как она думала, кануло в Лету.

Мэй обратила внимание на Япина в первый же свой день в университете. Для уроженца юга Китая он был необычно высоким юношей, с выразительным взглядом, стеснительной улыбкой и мягкими волосами, ниспадающими на лоб. Прошло немного времени, и всем стало ясно, что Япин самый способный студент в их группе.

На третьем курсе они начали встречаться — говорили о прочитанных книгах, сидя на скамейке у озера Вэймин; ездили на велосипедах в Западные горы и наведывались там в древние храмы и святилища; бродили по магазинчикам и лавкам Ванфуцзина и Сиданя, рылись в книжных развалах, лакомились блюдами традиционной пекинской кухни. Япин и Мэй вместе смотрели фильмы в университетском актовом зале, где чаще всего в Пекине можно было увидеть зарубежные и авангардные китайские ленты. Здесь они посмотрели единственные разрешенные в Китае американские картины — «Историю любви» и «Римские каникулы». Когда китайский фильм «Красный гаолян» завоевал главный приз «Золотой медведь» на Берлинском кинофестивале, режиссер Чжан Имоу первым делом привез его в Пекинский университет. После просмотра на сцену вышли сам режиссер и актриса, сыгравшая главную роль. Мэй до сих пор помнила красавицу Гун Ли и невообразимый восторг, охвативший зал.

Однако Япин не пользовался расположением Лин Бай, матери Мэй. Она признавала, что тот умен и недурен собой («этакий милый мальчик из южного речного городка»), но имеет существенный недостаток — прописан в далекой провинции и туда же, вероятнее всего, отправится, окончив университет. А Лин Бай никогда не разрешит дочери выйти замуж за человека, который увезет ее из Пекина.

Лин Бай, по профессии художница, работала в отделе искусств пропагандистского журнала под названием «Жизнь женщины». Начав обычной сотрудницей, она за долгие годы поднялась по служебной лестнице, но так и не смогла выбиться в начальницы. Впрочем, Лин Бай не особенно стремилась сделать удачную карьеру. Зато дочери, по ее твердому убеждению, должны обязательно преуспеть в жизни. Она могла бы закрыть глаза на то, что ухажер Мэй не имеет столичной прописки, поскольку такому умнице, как Япин, при благоприятных обстоятельствах могли предоставить работу и в Пекине. Но его плебейского происхождения уже не изменить. Родители — обычные школьные учителя! Нет, Япин не сможет защитить Мэй от жизненных невзгод и обеспечить ей счастливое будущее!

— На поэтической диете долго не проживешь! — внушала мать дочери.

Но Мэй продолжала встречаться с Япином, потому что любила.

На выпускном курсе Япину предоставили стипендию Чикагского университета. Получив диплом, он уехал в Америку продолжать учебу. Первое время Мэй получала от него длинные восторженные письма. Потом они стали короче и приходили реже. Через год, после долгого перерыва, Япин написал ей, что полюбил другую.

— Что я тебе говорила! — прокомментировала письмо мать, попивая зеленый чай на балконе своей квартиры. — Теперь ты сама видишь, что он тебе не пара! Будешь впредь меня слушаться! Ты прямо вылитый отец, такая же идеалистка!

«Вот всегда она так», — подумала Мэй, вцепившись в руль. Вечно мама заставляет ее чувствовать себя растяпой и дурочкой!

Через две недели жара отступила. С севера задул холодный ветер. Метеорологи предупредили о надвигающейся песчаной бурс.

Мэй в своем офисе оформляла документацию по делу господина Шао. Настроение было прекрасное. Поставив последнюю точку, она порадовалась, какая у нее интересная и разнообразная работа.

В приемной зазвонил телефон. Через минуту в небольшом окошке в двери показалась голова Гупиня.

— Только что звонил какой-то господин Чэнь Цзитянь. Просил принять его завтра. Утверждает, будто он друг вашей семьи.

— Да, так и есть! — Глаза Мэй засветились от радости.

— Я записал его на утро.

— Отлично!

Мэй с задумчивой улыбкой откинулась на спинку кресла. Здорово, что объявился дядя Чэнь! Только непонятно, зачем она ему понадобилась. Небо за окном затянули черные тучи. Ветер раскачивал голые ветви деревьев. Когда же Мэй и дядя Чэнь виделись в последний раз? Ну конечно, полтора года назад, чудесным осенним днем.

Лу хотела назначить церемонию бракосочетания на восьмое августа — дату вдвойне счастливую, поскольку цифра восемь, «ба», рифмуется со словом «богатеть», «фа». Она только боялась, что в августе, как обычно, наступит чудовищная жара. Поэтому Лу обратилась к магистру фэншуй, и тот подтвердил, что восьмое августа лунного года действительно число более счастливое, поскольку в 1995 году восьмое августа по китайскому календарю приходится на сентябрь.

Приготовления длились уже несколько месяцев и по ходу дела претерпели множество изменений. Сначала Мэй прочили в главную подружку невесты, затем передумали. Она отнеслась к этому с пониманием. Конечно, главной подружкой традиционно назначают родную сестру, но свадьба Лу не только семейное, но и светское торжество, которое будет транслироваться по телевидению. Так что кинозвезда Вэй Вэй в этой роли блеснет гораздо ярче и сделает праздник действительно шикарным.

За два дня до свадьбы Лу позвонила старшей сестре:

— Извини, что говорю тебе это по телефону. Дел по горло, а тут еще крупная неприятность — шеф-повар нашего ресторана неожиданно ушел в новый «Бийонд оушн». Я туда ездила сегодня и сказала господину Чжану, что в субботу для наших гостей должен готовить прежний шеф-повар, иначе ничего у нас не получится, так ему и заявила! Ты же знаешь, какая у нас собирается публика! Слишком рискованно доверять кухню неизвестному шеф-повару. Вот в чем беда с ресторанами в Пекине в наши дни. Каждый месяц открывается новое заведение. Кажется, заказываешь самое хипповое место — глядь, а уж появилось что-то еще круче!

Мэй промолчала. Уволившись из министерства, она перестала ходить по ресторанам.

— Знаешь, я много думала об этом и с мамой советовалась. Мне очень жаль, что все это случилось с тобой в министерстве, какой бы ни была правда.

— О чем это ты? Правда только одна — та, что говорю я! — Мэй с досадой услышала, как ее голос сорвался на фальцет.

— Нехорошо это все! Нет, мы с мамой, конечно же, на твоей стороне! Мы тебе верим! Просто некоторые люди могут думать совсем иначе. И их не переубедишь. В общем, мы с мамой решили, что тебе, пожалуй, не стоит быть подружкой невесты у меня на свадьбе и привлекать к себе лишнее внимание. Люди увидят тебя и начнут гадать, почему ты уволилась из министерства. Зачем тебе это надо?

— Так ты и моего бывшего начальника пригласила?

— Сестренка, милая, да будь моя воля, я бы за тебя отрубила ему его грязный свинячий хвост! Но отменять приглашение нельзя, сама понимаешь. С таким человеком лучше не ссориться.

— Как-то не похоже, что ты на моей стороне! — не удержавшись, съязвила Мэй. — И давно вы с мамой так решили? Небось в тот самый день, как я ушла из министерства?

— Мне очень жаль, Мэй. Мы заботимся о твоем же благе, вот почему тебе лучше не высовываться лишний раз в субботу. Смирись, пожалуйста, ради меня, твоей младшей сестры, в день моего замужества, — медовым голоском уговаривала Лу. — Ты ведь понимаешь, что от меня почти ничего не зависит, правда же? Я не могу даже пересадить твоего бывшего начальника на второй этаж, как бы мне этого ни хотелось!

Мэй едва сдерживала слезы.

— Мэй, не забывай, что там будут и другие ненавистные тебе особы, например, госпожа Яо, которая чаще всех знакомила тебя с молодыми людьми.

— Она мне вовсе не ненавистна, а просто неприятна. Ей было все равно, с кем меня знакомить, лишь бы это способствовало продвижению ее мужа по службе!

— Вот видишь, Мэй, в чем твоя проблема! Ты никому не веришь! Люди стараются помочь тебе, а ты подозреваешь, что они преследуют свои низменные цели. Может, так оно и есть, а может, нет — а важно ли это в конечном счете?

— Очень важно! Всегда важно знать, насколько искренние и бескорыстные люди находятся рядом с тобой!

— Хоть ты моя старшая сестра, но иногда бываешь наивной до смешного! Неудивительно, что ты нажила так много врагов.

— Почему бы тебе прямо не сказать, чтобы я вообще не приходила на твою свадьбу? Тогда никто не испытает никакой неловкости!

— Как же я могу запретить родной сестре присутствовать на моей свадьбе? Мы же с тобой одна семья! Как ты могла подумать такое! — Лу помолчала, и обе немного остыли. — Мэй, я восхищаюсь твоим благородством. Но не все такие! Ты слишком требовательна к себе и к другим. Мне кажется, иногда тебе стоило бы относиться к людям чуточку терпимее.

Ночью Мэй сидела в одиночестве у себя в квартире, смотрела из окна на две реки из желтых и красных огней, текущие по кольцевой автодороге, и размышляла о своих несчастьях. Ей тоже хотелось быть более терпимой к людям. Уж не ее ли благородство стало причиной нынешнего плачевного положения — без семьи, без работы? Наверное, Лу права. Мэй никто не давал право судить других людей. Она попыталась вообразить себе мир, в котором все всегда говорят то, что думают. Тогда Лу сказала бы прямо, что Мэй не гармонирует с ее безупречной репутацией, и она поняла бы сестру, как, впрочем, понимает и сейчас. Ведь для Лу самое главное — внешний облик и общественное мнение. В таком мире Мэй, не задумываясь, заявила бы госпоже Яо, что не желает иметь отношение к карьерному росту ее мужа, а личное счастье не приобретается в обмен на услугу.

И еще она представила себе всеобщее изумление и негодование, если не придет на свадьбу сестры. Мэй знала, что это лишь фантазия, такое в принципе невозможно, и все же обдумала воображаемые последствия — просто так, из чувства протеста.

Конечно же, Мэй присутствовала на свадьбе Лу, как и приличествует старшей сестре невесты.

Все официальные формальности были выполнены: получено разрешение партии (Линин, естественно, имел рекомендацию самого градоначальника Пекина), пройдено медицинское освидетельствование, оформлен брачный сертификат с общей фотографией супругов. Настала очередь праздничного торжества.

День выдался чудесный. Высокое небо сияло голубизной. Солнце ласкало кожу теплыми лучами. Листва французских дубов лениво шелестела под легким ветерком, отбрасывая кружевную тень. Воздух был прозрачен, как горный ручей.

Двести восемьдесят шесть красных фонариков обрамляли изогнутые края крыши над рестораном. Еще два огромных китайских фонаря висели перед входом, как пара фантастических серег, подсвечивая выведенные на них иероглифы с пожеланием счастья. Тридцать дежурных в красных рубахах со стоячими воротничками и широких штанах суетились, как муравьи, провожая новенькие «мерседесы» и «ауди» на ближние места и загоняя в последний ряд машины похуже, вроде красного «мицубиси» Мэй. Все они приехали в столицу из провинции — молодые, здоровые, как быки, и готовые работать по шестнадцать часов в сутки.

У входа команда из четырех пиротехников салютовала каждому новому гостю треском шутих. В воздухе висел густой дым и запах пороха.

— Сколько раз вам повторять? Отойдите в сторону, задымили весь белый свет! — кричала на пиротехников пухлая круглолицая дама, очевидно, одна из организаторов торжества.

На вид ей было лет сорок — розовый шелковый костюм, к внушительному бюсту приколот большой красный цветок. Она непрерывно улыбалась, сверкая ослепительно белыми зубами. Женщина поприветствовала Мэй поклоном, сложив ладони у подбородка, похожая на округлую фигурку Будды. «Так и хочется перевязать ее красной подарочной ленточкой!» — невольно подумала Мэй.

Она прошла сквозь шум и дым фейерверка и очутилась в благопристойной и элегантной атмосфере ресторана. Красная ковровая дорожка простиралась от самого входа к подиуму двухметровой высоты в глубине громадного зала. Вдоль дорожки сидели гости на временно установленных в несколько рядов стульях. Мэй не увидела ни одного свободного места. Похоже, все приглашенные уже собрались.

Возле подиума стояли шестнадцать столов, рассчитанных на десять человек, но накрытых на шестнадцать — по восемь с обеих сторон. Они предназначались для родственников невесты и жениха и самых почетных гостей. Одна из восьмидесяти восьми официанток, затянутых в облегающие платья ципао, проводила Мэй к столу, отведенному для семейства Ван. В центре стола в хрустальной вазе плавал цветок розового лотоса. Вероятно, его сорвали сегодня утром, поскольку он выглядел свежим, как новорожденный младенец. По скатерти были рассыпаны лепестки красных роз.

Из Шанхая приехала Сестричка, мамина сестра, младше ее на двенадцать лет. Рядом с ней сидел ее прыщавый шестнадцатилетний сын. Он говорил что-то дочери дяди Чэня, у которой на лице застыла деревянная улыбка, а в глазах мольба: «Кто-нибудь, заберите меня отсюда!» Ее старший брат, ровесник Лу, в словесном пинг-понге отбивался от своей матери, тетушки Чэнь, односложными «да» и «нет». Но та каждый раз предпринимала очередную атаку. Да-а, денек обещал быть долгим!

Не успела Мэй опуститься на стул, как мама прошипела:

— Ты чего опаздываешь?!

— До начала церемонии еще минут десять!

— Ты ближайшая родственница, а не просто приглашенная! У тебя есть обязанности! Ко мне подходят гости, поздравляют, а я совсем одна! Это неприлично!

— Прости!

Мэй перекинулась коротким приветствием с дядей Чэнем, сидящим рядом. Вообще-то он ей никакой не дядя, а давний приятель мамы еще со времен учебы в средней школе в Шанхае. Когда Мэй была совсем маленькая, их семьи дружили, ходили друг к другу в гости и вместе праздновали китайский Новый год. После смерти отца дядя Чэнь продолжал навещать их, но чаще без своих домочадцев.

— Пойди и поздоровайся с родными Линина! — велела мама.

— Ладно! — проворчала Мэй, поднимаясь со стула.

Она пересекла красную дорожку, разделяющую зал на две половины, и поприветствовала родственников Линина. Ей уже удалось познакомиться со всеми при разных обстоятельствах — родители и младший брат с женой и двумя сыновьями, приехавшие из Ванкувера; младшая сестра — намного моложе Линина — со своим приятелем-американцем, изучающим кинематографию в Калифорнийском университете. Линин вырос в Далае, промышленном центре на севере Китая, который называют судостроительной верфью страны. Его отец был когда-то директором инструментального завода, а мать медсестрой. Линин сначала преуспел в нефтепереработке, а затем развернулся на морских перевозках и торговле недвижимостью. Он купил своим родителям дом в Ванкувере, а брата назначил представителем фирмы в Северной Америке.

— Иди сюда, Мэй, дай-ка мне посмотреть на тебя как следует! — Мать Линина, госпожа Цзян, протянула ей руку. — Я говорю твоей матери всякий раз, когда вижу тебя или Лу, — какая роскошь ваши дочери, будто две прекрасные цянь-цзинь, тысяча золотых монет! — Госпожа Цзян, по своему обыкновению, говорила громко и возбужденно. — А ты стоишь все десять тысяч! Так я ей и говорю!

— Тетушка Цзян преувеличивает! — ответила Мэй в полном соответствии со сборником наставлений приличного поведения в обществе. Пусть знают, что ей тоже не чужды изысканные манеры.

— Не понимаю, почему ты до сих пор не замужем! — сокрушенно произнесла госпожа Цзян. — Дитя мое, в жизни иногда приходится немного опускать свою планку. Одно твое слово тетушке Цзян, и я найду тебе в Ванкувере замечательного мужа!

Господин Цзян-старший перебил жену:

— Отстань ты от ребенка со своими глупостями! И так каждый раз! Пусть живет, как ей нравится! — Он повернулся к Мэй и спросил: — Слышал, ты ушла из министерства общественной безопасности! Чем думаешь заниматься?

— Собираюсь стать частным детективом, — ответила Мэй, с удивлением услышав неуверенность в собственном голосе. Она-то думала, что придет на эту свадьбу с высоко поднятой головой, гордая за себя и свою решимость начать новую жизнь. А вместо гордости испытывала неловкость.

— Правда? — воскликнула младшая сестра Линина. — Вот здорово! Ты, наверно, лучшая сыщица во всем Пекине! А убийства тоже расследуешь?

Мэй не успела ответить, как вдруг откуда ни возьмись выскочил какой-то здоровяк в темном костюме с модным кожаным галстуком и выкрикнул:

— Поздравляю!

— А, господин Ху! Счастливая встреча! — с энтузиазмом воскликнул брат Линина и представил незнакомца отцу. — Господин Ху является председателем парторганизации Второй пекинской фабрики по производству пороха и пиротехнических изделий!

— Вам поправился фейерверк при входе? — спросил партийный руководитель и продолжил, не дожидаясь ответа: — Это наша лучшая продукция! Ох и треску от них! Я сразу сказал Линину: «Ни о чем не беспокойся, во всем положись на меня!» На автостоянке еще целый грузовик с шутихами наготове.

— А это не опасно? — поинтересовался господин Цзян-младший.

— В каком смысле?

— Ну, я имею в виду, не опасно оставлять грузовик со взрывчатыми материалами на открытом месте в такую жаркую, сухую погоду, как сегодня?

— Нет, ничего страшного! У меня там двое парней сторожат в кузове! — беспечно ответил господин Ху.

Мэй воспользовалась тем, что на нее перестали обращать внимание, и ретировалась. Как только она вернулась на свое место, сидящий за роялем молодой человек во фраке взял первые аккорды свадебного марша. Из-за гигантского транспаранта с пожеланиями счастья появился жених в сопровождении шафера. По красной дорожке медленно плыли похожие на ангелочков подружки невесты в розовых халатах. Позади них, словно богиня в облаках, парила Лу в белоснежных одеяниях, держа под руку заместителя градоначальника Пекина.

Несмотря на пятнадцатилетнюю разницу в возрасте, пара выглядела великолепно. Линин находился в хорошей физической форме и выглядел гораздо моложе своих лет. От него исходила спокойная уверенность преуспевшего в жизни человека. Лу, в свою очередь, казалась более женственной и зрелой, чем обычная двадцатишестилетняя девушка. Мэй подумала, что оба очень близки по характеру и мировоззрению.

Она вспомнила, как при первом знакомстве Линин не понравился сестре. Лу назвала его старым самовлюбленным разведенцем, вокруг которого крутится слишком много девчонок, привыкшим к тому, что все его желания обязательно исполняются. Мэй невольно засомневалась в искренности тех слов. Возможно, Лу подобными разговорами стремилась возбудить интерес Линина к своей персоне.

После свадебной церемонии на западный манер невеста и жених ушли переодеваться. Звезда эстрады Тянь Тянь выбежал на подиум и стал исполнять свои новейшие шлягеры, извиваясь и виляя бедрами. Он пел о любви и преданности. Молодые женщины не сводили с него повлажневших глаз, замирая от обожания. Мэй, в прекрасном настроении, негромко подпевала без слов, наслаждаясь праздником, восхищаясь, как и все присутствующие, его неповторимым великолепием.

Минут через двадцать Тянь Тянь уступил сцену пухлой даме в розовом костюме. Жених и невеста уже переоделись в шелковые свадебные халаты — Линин в длинный, иссиня-черный с золотой вышивкой, а Лу — в красный с капюшоном, украшенным драгоценными камешками.

— Кланяйтесь небу! — громоподобно провозгласила зубастая дама.

Жених и невеста поклонились на север, транспаранту с пожеланием счастья.

— Кланяйтесь земле!

Оба развернулись и поклонились на юг.

— Кланяйтесь родителям!

Виновники торжества сделали, как велено.

— Муж и жена, кланяйтесь друг другу!

Жених поднял красную фату, закрывающую лицо невесты.

Публика взревела:

— Ешьте чернослив! Ешьте арахис!

Лу стыдливо зарделась и стала похожа на восемнадцатилетнюю девочку. Гости снова закричали:

— Цзао шэн цзы! Побольше вам фиников и арахиса! — Что означало пожелание новоиспеченным супругам поскорее нарожать сыновей.

Снаружи с удвоенной силой затрещал фейерверк.

Лу и Линин удалились для повторного переодевания. На подиум опять выкатили рояль. Грациозные официантки в облегающих их стройные фигуры ципао повели гостей к столам на второй этаж. Управляющий рестораном и менеджеры залов выкрикивали указания. Юноши-официанты из приезжих убирали стулья. В зал внесли два больших стола красного дерева. На один водрузили глубокую хрустальную чашу, полную «красных карманов», набитых деньгами. На втором разложили подарки всевозможных размеров, расцветок и назначений.

Гости закурили, и зал заволокло сигаретным дымом. Когда все расселись за столы, подали закуски — блюда с богатой мясной нарезкой, суп из птичьих гнезд, маринованный морской конек, медузы, мясо краба в кокосовой скорлупе, рыба, порезанная в форме беличьих фигурок, горячие горшочки с острым рагу из морепродуктов и свежая изумрудная зелень.

Дядя Чэнь перегнулся через стол к маме и сказал:

— Прекрасное угощение, и свадьба хороша!

— Чудесный получился праздник, правда? — Мама сияла от счастья. — Так много почетных гостей — заместитель градоначальника и другие важные люди, ваша семья, родственники Линина приехали аж из самой Канады! Лу просто молодец, это она все организовала!

— Люди говорят: не родись красивой, а родись счастливой. А Лу и красивая, и умная, и работа у нее хорошая, и, самое главное, счастливая, поскольку так удачно вышла замуж! — Дядя Чэнь широко улыбался.

Лицо мамы зарделось от удовольствия.

— Давайте выпьем за счастье Лу и здоровье ее мамы! — провозгласил дядя Чэнь, вставая и поднимая фарфоровую стопку рисовой настойки.

— Здоровья! Счастья! — закричали все, полнимая бокалы.

— Спасибо! Будьте здоровы! — Мама поклонилась с радостной улыбкой и опустошила свою стопку.

Дядя Чэнь сел и опять наклонился к маме.

— Ты должна гордиться своей дочкой, — засмеялся он. — Теперь тебе не о чем заботиться, можешь отдыхать и наслаждаться жизнью!

— Твоими устами да мед пить! — вздохнула мама. — Я так скажу: Лу никогда не доставляла мне особых забот. Всегда была разумной девочкой, умела ладить с людьми. Как издревле известно, в жизни любою человека есть две главные цели: создать семью и преуспеть в труде. Лу достигла и того, и другого.

Дядя Чэнь кивал в знак согласия — только что подали холодного омара, и дядин рот был занят.

Мэй решила не обращать внимания на слова мамы, хотя понимала, что это камушек в ее огород. По правде говоря, ей было наплевать на гуаньси и протекцию. Мэй твердо верила в собственные силы и способность самостоятельно добиться успеха.

В зале вновь появились виновники торжества. Лу переоделась в белый брючный костюм и собрала волосы в пучок на затылке, открыв для всеобщего обозрения сверкающие бриллиантовые серьги в ушах. Ее новообретенный муж шагал рядом в элегантном темном костюме, останавливаясь и чокаясь с почетными гостями стаканчиком убийственной рисовой настойки. Лу, не большая любительница выпивки, держала в руке бокал с шампанским. Мэй знала, что после этого обхода Лу в очередной раз сменит наряд и поднимется в верхний зал, чтобы приветствовать гостей, расположившихся там.

— Тебе плохо? — забеспокоился дядя Чэнь, заметив вытянувшееся лицо Мэй.

Та пожала плечами и выдавила улыбку.

— Да нет, все в порядке.

— Видать, нелегко быть незамужней старшей сестрой, — с понимающим видом произнес дядя Чэнь.

Мэй слышала громкие голоса, смех, пение, звон посуды, деловитое постукивание палочек для еды. Ее окружали потные лица, сигаретный дым и запах рисовой водки. Несколько раз она ловила на себе любопытные взгляды, замечала, как люди перешептываются, ехидно улыбаясь и кивая.

— Просто не обращай на них внимания, — услышала Мэй голос дяди Чэня.

— А я и не обращаю! И вообще прекрасно себя чувствую! — солгала Мэй.

— Люди всегда сплетничали и будут сплетничать. Некоторые этим даже на хлеб себе зарабатывают. А кое-кто перемывает чужие косточки, чтобы почувствовать собственное превосходство. Но вот что я тебе скажу, Мэй, — прошептал дядя Чэнь ей на ухо, — ты всегда была моей любимицей! Это не значит, что Лу мне не нравится, но ты не такая, как она. Ты гордая. Не гоняешься, подобно многим, за материальными благами. Лу сейчас счастлива, но надолго ли? Очень скоро ее начнет терзать новое желание, затем следующее, и так без конца!

— Зато она вышла замуж! — буркнула Мэй.

Дядя Чэнь, успокаивая, похлопал ее по плечу.

— Ты тоже выйдешь, никуда не денешься!

К их столу неуверенно приблизилась довольно высокая, хорошо одетая женщина, видимо, разменявшая шестой десяток, и пристально посмотрела на дядю Чэня.

— Ну, так и есть, это же наш Чэнь собственной персоной! — Она приветственно протянула ему руку. — А я-то все сижу и думаю: ну до чего же похож на Чэня Цзитяня!

Дядя Чэнь ошеломленно уставился на круглое лицо женщины и перевел взгляд на протянутую к нему маленькую ладонь: его рот раскрылся, будто в ожидании слов, с трудом нарождающихся в глубине сознания. Потом он вскочил словно ужаленный, опрокинул стул и навалился животом на край стола, сохраняя равновесие, но тут же выпрямился и с радостной улыбкой вцепился в женскую руку:

— Сяо Цин, какой сюрприз! Как поживаешь? Сколько же мы не виделись?

— С восемьдесят четвертого, когда отмечали тридцатую годовщину окончания университета. Ты где сейчас? По-прежнему работаешь в агентстве новостей «Синьхуа»?

Госпожа Цин была ростом с дядю Чэня, но в отличие от него, отличавшегося выступающим брюшком и намечающейся лысиной, имела стройную фигуру и модную завивку.

— Да, все по-старому, — не переставал улыбаться дядя Чэнь.

— Ну, и прекрасно! Позвони мне на следующей неделе; надо бы встретиться и потолковать, — сказала госпожа Цин, протягивая ему визитную карточку.

Новобрачные подошли к ее столу, и она заторопилась.

— Обязательно! — по-лошадиному затряс головой дядя Чэнь, но госпожа Цин уже повернулась к нему спиной и быстро пошла прочь.

Со столов убрали остатки морепродуктов и подали больших и жирных, порезанных на кусочки уток на блюде с китайской капустой. Дядя Чэнь взял в руку тонюсенький блинчик, намазал слоем сладкого пшеничного соуса, завернул в него два лучших кусочка утиного мяса вместе с перышками зеленого лука и протянул Мэй.

— Спасибо, но в меня уже ничего не влезет! — отказалась та, с благодарностью глядя на единственного человека, сделавшего для нее хоть что-то доброе за целый день.

— Ешь, пока дают! Пища — одно из величайших удовольствий в жизни! — настаивал дядя Чэнь и положил блинчик на тарелку Мэй.

Она улыбнулась и откусила кусочек, обратив внимание, что сам дядя Чэнь к утке не притронулся.

— Кто эта женщина? — спросила Мэй, кивнув на стол, где сидела госпожа Цин.

— О, мы знакомы еще со студенческой поры, — ответил дядя Чэнь. — Она поступила в университет на год позже меня. И посмотри, чем занимается теперь! — Он придвинул к ней визитку.

— Госпожа Юнь Цин, председатель «Бэйцзин-джип», совместного предприятия с «Крайслером», — вслух прочитала Мэй.

— Вот что я тебе скажу, Мэй. Ты правильно делаешь, что начинаешь собственный бизнес. Как раз вовремя. Пора тебе самой управлять своей жизнью. Не дожидайся, когда станет слишком поздно!

— Что значит «слишком поздно»?

— Посмотри на меня. Я всегда следовал указаниям партии, выполнял свой долг и ждал, чтобы меня заметили. В следующем году мне исполнится шестьдесят, а там и пенсия не за горами. И чего я достиг? Да ничего, застрял на подступах к успеху, и надеяться уже не на что. Вот что значит «слишком поздно»!

Мэй еще никогда не видела дядю Чэня таким печальным и решила, что тот, вероятно, выпил лишнего.

Вокруг нее люди сидели, жевали, пили, разговаривали. На улице грохотал фейерверк. Мэй вдруг почувствовала себя в ловушке, словно все они здесь оказались в осажденном городе. Его жители хотят вырваться на волю, а те, что находятся за крепостными стенами, стремятся проникнуть внутрь.

Более полутора лет минуло со дня свадьбы Лу, и дядя Чэнь за это время потолстел еще больше.

— Ты небось удивляешься, чего это я к тебе заявился! — Смущенно улыбаясь, он с трудом втиснул в кресло свое объемистое тело. — О-о, а вот это печенье мне нравится!

Начав жевать, дядя Чэнь вроде бы успокоился и устроился в кресле поудобнее. Улыбка стада более искренней.

Гупинь заварил в чугунном чайничке чай улун. Мэй налила дяде Чэню и себе по чашке.

— У тебя помощник — мужчина? — прошептал дядя Чэнь. — Он заваривает тебе чай?

— Да! — с вызовом ответила Мэй. Она привыкла к подобным вопросам, словно люди воспринимают мужчину-секретаря как нечто неестественное. Некоторые наверняка начинают видеть в ней суровую начальницу, чуть ли не тирана. О бедняге Гупине, вероятно, думают еще хуже.

— У него сильный акцент. Откуда он родом?

— Из Хэнани. Приехал в Пекин в поисках работы. Но имеет полное среднее образование. Он добрый и прекрасно прижился в большом городе. Посылает деньги домой парализованной матери.

Мэй спохватилась и замолчала. Она не желала оправдываться перед дядей Чэнем за то, что взяла Гупиня на работу.

— Хороший парень, — вежливо покивал дядя Чэнь и перешел к делу: — С чего начать? Видимо, с самого начала. — Он откинулся на спинку кресла. — Зимой тысяча девятьсот шестьдесят восьмого исполнилось четыре года, как я поступил на работу в агентство новостей «Синьхуа». Мне тогда стукнуло тридцать. Теперь трудно поверить, правда? — Дядя Чэнь помахал печеньем в воздухе, как флажком, и его большой живот затрясся от смеха. — Да, когда-то мне было столько же, сколько тебе сейчас!

Мэй улыбнулась. Ей было приятно принимать старого друга семьи. Толстый добродушный дядя Чэнь походил на улыбающегося Будду.

— Зима выдалась суровая, снежная. В стране царила политическая неразбериха, лилась кровь. В рядах «красных охранников» произошел раскол, и фракции передрались между собой, доказывая свою единственно истинную принадлежность к маоизму. Баррикады перегородили здания университетов, заводов, правительственных учреждений, и воюющие стороны стреляли друг в друга из пулеметов. Да ты и сама все это знаешь.

Но Мэй не слушала дядю Чэня — его слова не задерживались в ее сознании, словно ветер меж ветвями деревьев, — и внимательно рассматривала старика. Голова его оголилась, как осеннее поле после сбора урожая. Остатки волос подкрашены дешевым средством, от которого кожа высохла, будто земля под солнцем.

— Нынче все об этом знают. Но тогда центральное правительство и не подозревало, до какой степени обострилось противостояние в низах. Хунвейбины и боевики из Коммунистического союза молодежи вывели из строя все действовавшие в ту пору каналы связи. Поэтому «Синьхуа» направило меня в командировку в Лоян подготовить репортаж о местных событиях.

— А почему в Лоян? — заинтересовалась Мэй и глотнула чая.

— Ты знаешь, что Лоян был столицей Китая до последнего императора династии Хань? Но это к слову. Кому-то надо было ехать, и выбор пал на меня. Ситуация в Лояне не отличалась от того, что творилось по всей стране. «Красная охрана» разрушала и грабила. Ценнейшие экспонаты Лоянского музея также не избежали печальной участи. Уничтожив памятники старины, хунвейбины в одном из залов музея свалили в кучу произведения живописи, исторические документы и летописи и подожгли. Поэтому само собой разумелось, что в огне вместе со зданием обратилась в пепел и вся экспозиция.

Мэй налила дяде Чэню вторую порцию чая.

— Спасибо. Два дня назад ритуальная чаша, хранившаяся в Лоянском музее, обнаружилась в Гонконге. Теперь ты понимаешь, для чего я рассказываю тебе все это? Вот именно! Если сохранилась чаша, то могли уцелеть и другие экспонаты.

— То есть вы хотите сказать, кто-то вынес их прежде, чем сгорел музей?

— Кто-то выкрал их, вот о чем речь! — сердито воскликнул дядя Чэнь. — А одна вещица, хранившаяся в запаснике, представляла особую ценность. Только несколько сотрудников музея знали о ее существовании, но все они, насколько мне известно, погибли либо от рук «красных охранников», либо в трудовых лагерях. Хочешь узнать о ней подробнее?

Дядя Чэнь уже освоился в кабинете Мэй и самостоятельно угощался печеньем из открытой коробки.

— Император Сянь был последним из династии Хань. В сто девяносто четвертом году нашей эры ему исполнилось только пятнадцать лет, когда полчища бунтовщиков осадили Чанань. Защитники крепости несколько недель отражали яростные атаки врага, но силы были слишком неравные. Поняв, что Западные ворота скоро не выдержат натиска наступающих, император Сянь собрал во дворце своих советников. Те рекомендовали ему перенести столицу в другой город. Лишь один человек возразил против этого. Он сказал, что сдача Чананя врагу покроет позором память предков и императора-основателя Гао-цзу, и вызвался повести в бой императорскую гвардию. Этого человека звали генерал Цао Цао!

— Цао Цао, государь Трех царств?

— Да, будущий правитель Китая. Итак, Цао Цао вернулся в свою усадьбу готовиться к решающей битве. Он знал, как и все его воины, что может не дожить до следующего дня. Хотя императорские гвардейцы были самыми храбрыми и умелыми в боевом искусстве, их насчитывалось всего лишь восемь тысяч против двадцатитысячной армии бунтовщиков.

Перед началом битвы Цао Цао написал два послания. Первое генерал поручил служившей у него экономке доставить своей жене Дин в Анн-Хуэй. В те времена представители богатой знати могли иметь много жен и наложниц. Но только главная жена обладала правом наследовать имущество мужа. Так вот Дин являлась главной женой Цао Цао. Второе письмо было адресовано благородной Цай Вэньцзи.

— Знаменитой поэтессе! — воскликнула Мэй.

— Да. Цао Цао попросил своего самого преданного адъютанта сопровождать благородную Цай из Чананя в ее родной город. Потом снял с себя пояс и вручил вместе с письмом адъютанту.

Роль рассказчика распалила дядю Чэня. Незаметно для себя он уничтожил все печенье в коробке.

— Адъютант с несколькими солдатами поскакал к усадьбе Цай. В Чанане царила паника. Город одновременно покидали миллион его жителей да еще десять тысяч беженцев, спасавшихся в нем от нашествия бунтовщиков. Они шли пешком, ехали верхом, в экипажах и на деревенских повозках. Благородная Цай прочитала письмо и приказала сжечь, а генеральский пояс спрятала под широким рукавом. Позже ее захватили в плен бунтовщики и продали в рабство правителю Южной Монголии. Она прожила в монгольских степях двенадцать лет, родила правителю двоих сыновей и именно там написала свои знаменитые поэмы о любви к родимому Китаю.

Вопреки наихудшим ожиданиям генерал Цао Цао разбил полчища бунтовщиков и спас древний город Чанань. Однако ему не удалось сохранить императорскую династию Хань. На территории Китая образовалось три государства. Цао Цао короновали правителем государства Вэй. Тогда же ему стало известно, что благородная Цай жива и находится в Монголии. Он направил туда своего посла с миллионом золотых монет, чтобы выкупить Цай из рабства. Монгольский правитель согласился отпустить ее, но оставил у себя детей. Цай выбрала свободу и возвращение на родину.

— Не могу поверить, что она сумела расстаться со своими детьми! — воскликнула Мэй.

— Ради любви люди решаются на самые отчаянные поступки, — заметил дядя Чэнь, глубокомысленно поднимая брови.

— То есть вы хотите сказать, что благородная Цай была любовницей Цао Цао?

Дядя Чэнь кивнул.

— Меня привела к тебе загадка, пришедшая в наши дни из старинной легенды почти двухтысячелетней давности. Теперь ты понимаешь, что находилось среди экспонатов Лоянского музея?

— Генеральский пояс?

— Умница! Почти угадала. В музее хранилось то, что было зашито в поясе Цао Цао, — его нефритовая печать. Во времена династии Хань представители власти носили с собой печати, спрятанные в поясах — длинных полосах материи ярких цветов, соответствующих чину каждого. Например, первому министру полагался красный пояс длиной в два чжана![1]

Пока дядя Чэнь запивал съеденное печенье чаем, Мэй озадаченно размышляла, какое отношение он имеет к пропавшему сокровищу и зачем рассказывает ей все это. Она знала о пристрастии дяди Чэня к искусству, однако подобное изделие по ценности явно превосходило его уровень.

Дядя Чэнь подался вперед и понизил голос:

— Почему бы тебе не попытаться найти эту нефритовую печать?

— Такая вещь является национальным достоянием, — нахмурилась Мэй. — Предметы национального достояния — собственность государства, а потому какие-либо частные сделки в их отношении запрещены законом.

— Совершенно верно! — хлопнул в ладоши дядя Чэнь. — Именно поэтому я не хочу привлекать к делу полицию и газетчиков! Один неверный шаг, и нефритовая печать окажется в Гонконге, глазом не успеешь моргнуть!

Мэй замерла, глядя на дядю Чэня своими глубокими, как горные озера, глазами.

— Да не беспокойся ты! Я не собираюсь втягивать тебя в какую-то противозаконную авантюру! Просто один мой знакомый китайский коллекционер готов заплатить за печать большие деньги в твердой американской валюте, лишь бы она не уплыла за границу! — Он опять откинулся назад, блаженно утонул в кресле и улыбнулся. — Неужели ты думаешь, что дядя Чэнь может тебя подставить? Все по-честному, никаких подвохов, я навел справки! Надеюсь, ты мне веришь?

— Конечно! — смутившись, поспешила ответить Мэй.

— Ну, вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул дядя Чэнь, с трудом выбрался из глубокого кресла и вынул из кармана аккуратно сложенный листок бумаги, оказавшийся газетной вырезкой. — Начни со встречи с Пу Янем, — посоветовал он. — Это сотрудник научно-исследовательского института памятников культуры, но время от времени подрабатывает консультациями по антиквариату — знаешь, по заказу частных коллекционеров и торговцев производит оценку, устанавливает подлинность произведений искусства и тому подобное. Если ты возьмешься за это дело, он укажет тебе верное направление поиска.

— Насколько откровенной я могу с ним быть?

— Пу Янь мой старый друг. С ним надо говорить откровенно!

Дядя Чэнь направился к выходу.

— Помнишь, я сказал, что ты правильно делаешь, открывая свое агентство? И не ошибся, девочка моя! А теперь я предрекаю, что впереди тебя ждут и слава, и богатство! — Дядя Чэнь кивнул с сияющим лицом, словно благодаря самого себя за удачное предсказание, и добавил, берясь за дверную ручку: — В ближайшие дни наведаюсь к твоей матери. Смотри не проболтайся ей о нашем сегодняшнем свиданьице!

После обеда Мэй позвонила Пу Яню.

— Да, почтенный Чэнь предупредил, что вы ко мне обратитесь, — прозвучал в трубке негромкий голос с легким акцентом. — Вы разыскиваете нефритовую печать эпохи династии Хань? К сожалению, ни одна из них не сохранилась до наших дней.

— Хотя бы намекните, где и как искать…

— Да я с радостью отвечу на ваши вопросы. Но говорю вам от всего сердца — вы ищете иголку в стоге сена, уж поверьте! — произнес Пу Янь своим певучим говорком.

Мэй улыбнулась:

— Когда вам удобно встретиться со мной?

— А вам?

— Чем скорее, тем лучше.

— Погода стоит ужасная…

Мэй посмотрела в окно и согласилась.

— На территории «Чайна-уорлд» есть крытый каток, — сказал Пу Янь. — Знаете, где это? Хорошо. Можем встретиться там завтра в шесть вечера.

— Как я вас узнаю?

— Я буду ждать в кафе возле катка. Ищите старика пятидесяти семи лет.

Мэй решила, что этого описания явно недостаточно.

— Вы узнаете меня сразу, — добавил Пу Янь, будто прочитав ее мысли. — Вряд ли там будет еще кто-нибудь старше тридцати пяти!

— На всякий случай, — сказала Мэй. — Мне тридцать лет, лицо круглое, прямые волосы до плеч, нос чуть заострен — говорят, из-за этого всем кажется, будто я постоянно сержусь. На мне будет красная вязаная шапочка.

После желтой песчаной бури весенний день кажется особенно чистым и ясным. В то утро бескрайняя небесная голубизна простиралась над головой девственным океаном. В бодрящем воздухе плавала мельчайшая водяная пыль предрассветного тумана, постепенно растворяясь в первом солнечном тепле.

Мэй выглядела элегантно в легком бирюзовом пальто поверх черного свитера со стоячим воротником и черных брюк. Волосы она уложила на затылке в модный французский пучок. Под стук туфелек на высоких каблуках у нее на плече покачивалась сумочка на золоченой цепочке, подделанная под «Шанель», — Мэй купила ее на Шелковом рынке. Так что она производила впечатление состоятельной дамы, которая может позволить себе делать покупки на Люличане.

Люличан — старейший и знаменитый во всем Китае рынок Пекина, где торгуют предметами искусства и антиквариатом. Расположенный неподалеку от площади Тяньаньмэнь, сразу за Воротами Небесного Спокойствия, Люличан возник и расцвел в эпоху императорской династии Мин, когда власти повелели убрать магазины и театры за пределы городской стены.

Мэй помнила, как в детстве приходила с матерью в западную часть Люличана, где продавались старинные книги, каллиграфические тексты и традиционные китайские рисунки чернилами. Они покупали чернильный камень и притирки, чтобы с их помощью переносить мамины рисунки на свитки. В одно из таких посещений Лин Бай купила себе печать со своим автографом, заказав ее у гравера в Жунбаочжай — Мастерской Непреходящих Ценностей. Однако в последние годы мать и дочь здесь больше не появлялись — теперь на Люличане паслись в основном иностранные туристы да доморощенные нувориши.

Рынок антиквариата располагался на восточной половине улицы. В восьмидесятых годах прошлого столетия его перестроили в стиле девятнадцатого века: двухэтажные особняки, серые крыши с загнутыми вверх концами, окна с бордовыми рамами. Мэй сразу исключила государственные магазины и мелких лоточников, арендующих место на рынке. Только богатые частные лавки могли заниматься перепродажей таких дорогостоящих изделий, как ритуальная чаша эпохи династии Хань.

Одна из таких лавок располагалась на восточной стороне улицы. В просторной передней комнате стояли стеклянные шкафы с чернильными камнями, резными поделками из нефрита и кораллов. Профессиональное чутье подсказало Мэй, что именно такое место привлекло бы сбытчика ханьской чаши. Но, пройдя в соседнее помещение, она с разочарованием обнаружила, что в нем выставлены на продажу одни лишь китайские чернильные рисунки.

Большой плакат на стене извещал, что здесь можно приобрести работы квалифицированного мастера «второй национальной ступени», состоящего членом Китайской академии художеств. Почти все пространство в комнате занимали два больших деревянных стола с наваленными на них рулонами бумаги, кистями, флаконами с красками и чернилами. На длинной скамье сидел мужчина, одетый в тщательно подогнанный по фигуре маоистский китель и очень похожий на художника с плаката.

На вопрос Мэй мужчина подтвердил, что действительно является тем самым художником, и предложил нарисовать ей что-нибудь на заказ.

— Не хотите вот такую птицу-феникс? — Он показал на один из рисунков, висящих на стене. — А может, красные цветы сливы на снегу?

Мэй отказалась, поблагодарила художника и вышла, чувствуя себя виноватой из-за того, что ничего у него не купила. Художник напомнил ей мать, которая тоже рисовала традиционные китайские рисунки чернилами. Мама не слишком высоко ценила собственные произведения, но Мэй они очень нравились. Вся ее квартира была увешана мамиными рисунками.

Мэй пересекла улицу и вошла в антикварную лавку на первом этаже великолепного особняка. Чего здесь только не было — от шкафчиков для лекарств, деревянных подголовников, сундуков для приданого и бронзовых статуэток Будды до трубок для курения опиума, каменных скрижалей и поделок из нефрита. В расположении товаров чувствовался определенный порядок: крупные стояли у стены, а те, что поменьше, находились под рукой у продавца. В помещении не было окон, поэтому горело несколько китайских ламп, отбрасывая тени от шелковых абажуров.

— Приветствую, госпожа, хотите купить что-нибудь в подарок? — услышала Мэй за спиной чей-то заученно-деловой голос.

Она обернулась и увидела перед собой улыбающиеся мальчишечьи глаза.

— Выбирайте, что душе угодно, для вас назначу лучшую цену! — продолжал бойкий подросток, подходя ближе.

— С кем можно переговорить? — спросила Мэй. — Есть кто-нибудь постарше тебя?

Мальчишка скорчил недовольную мину, хотя улыбка в глазах не исчезла, и завопил что есть мочи:

— Дядя, с вами хотят поговорить!

От скрытой во мраке задней стены отделилась тень, приобретая человеческие очертания. Свет абажура выхватил лицо — плоский нос, раскосые глазки, кожа, пятнистая от старости и покрытая, словно мелкой рябью, тонюсенькими морщинками. В целом ничем не примечательное лицо, каких тысячи. Старик был облачен в куртку тан и широкие брюки черного цвета, так что создавалась иллюзия, будто он умеет растворяться в темноте. Поглядывая сквозь щелочки глаз, старик передвигался бесшумно, как ночь.

— Тут вот сестренка хочет с вами поговорить! — снова заорал мальчишка.

Старик приблизился почти вплотную и оказался чуть ниже ее ростом.

— Извините за беспокойство, — начала Мэй, вынимая газетную вырезку с фотографией ритуальной чаши. — Вам не доводилось видеть эту вещь?

— Громче надо, он плохо слышит, — сказал мальчишка и прокричал старику: — Сестренка спрашивает, не попадалась ли вам эта чаша!

Тот подслеповато уставился на фото, поднеся его к самым глазам, и разглядывал так долго и упорно, словно пытался прочитать какую-то неразборчивую надпись на незнакомом языке.

— Вы из полиции? — наконец произнес он характерным говорком коренного пекинца.

— Нет, я коллекционирую старинные вещи! — прокричала в ответ Мэй.

Старик принялся рассматривать ее лицо точно так же, как только что изучал фотографию. Мэй не отводила взгляда, стараясь разгадать ход его мыслей, но безуспешно. Она решила, что старик по натуре своей заторможенный, привык все делать неспешно, а потому кажется себе на уме.

Тот вернул газетную вырезку и сказал, закатывая глазки:

— Извините, эта вещь мне незнакома.

Потом повернулся спиной к Мэй и опять растворился во мраке.

Прикусив губу, Мэй с минуту наблюдала, как старик в темноте переставляет что-то на полках, и мальчик-продавец проводил ее к выходу.

Папаша У стоял посреди своего просторного магазина, расставив ноги, и смотрел на Мэй ничего не выражающими глазами. Великаном его назвать было сложно, но тело, казалось, состояло из сплошных мускулов. Лицо чисто выбрито, волосы коротко пострижены. На вид Мэй дала ему больше сорока, но насколько больше, определить затруднилась. Он не спрашивал, кто и зачем прислал ее, просто стоял и замораживал ледяным взглядом.

Мэй представилась агентом богатого коллекционера, интересующегося недавним приобретением Папаши У. Она развернула перед ним все ту же газетную вырезку, которую показывала остальным торговцам.

Папаша У мельком взглянул на фото и тут же намертво замкнулся в себе. Возникший в его глазах огонек заинтересованности в связи с появлением очередной покупательницы мгновенно угас.

Не сказав ни слова, он отошел к молодому продавцу, стоящему позади пары голубых ваз в стиле эпохи Мин. Они посовещались вполголоса, склонив друг к другу головы и поглядывая на Мэй, потом разошлись в разные стороны. Папаша У исчез в задней комнате, а молодой продавец направился к посетительнице. Она усмехнулась, понимая, что парню будет непросто выставить за дверь хрупкую, хорошо одетую женщину. Но делать ей здесь было больше нечего, поэтому Мэй повернулась и вышла.

«Одиночество преследует нас до самого конца», — подумала Лин Бай, падая на пол. Она услышала звук разбивающегося фарфора — сначала громко звякнуло, затем рассыпчато зазвенело. Суп «цветок тофу» разлетелся по всей комнате, в лужицах густого коричневого бульона подрагивали желеобразные комки белого теста. Два пельменя откатились к книжному шкафу. Сильно запахло кухней.

Лин Бай попыталась ухватиться за ножку обеденного стола, чтобы подтянуться и доползти до телефона — красный аппарат, накрытый носовым платком, стоял на тумбочке в прихожей. Боль в левой половине груди постепенно затухала, и Лин Бай поняла, что через считанные минуты вообще не сможет двигаться. Обреченно колотилось сердце. Ей хотелось вдохнуть воздуха бессильно открытым ртом, но ничего не получалось. Протянутая рука замерла на полдороге в немом призыве о помощи.

Лин Бай опустила голову на холодный пол. Она вспомнила, как весенний день заглядывал через метровый квадрат кухонного окошка в стене шестиэтажной бетонной коробки. Вспомнила о незаконченном рисунке в мастерской — традиционный китайский сюжет с котенком, погоняющим мячик в саду камней. Лин Бай стояла перед ним, обдумывая композицию, пока пельмени кипели на плите.

В солнечных лучах воздух в гостиной стал прозрачным и невесомым. Лин Бай почувствовала, как возносится к потустороннему сиянию и покою, опустила веки и перестала сопротивляться.

Однако боль, мучительная, телесная, потянула ее обратно, напомнила о темной безысходности смерти. Лин Бай вздрогнула всем телом и застонала. Она не боялась умереть, но хотела уйти прощенной.

Мэй уже поднялась по лестнице торгового центра и невольно вздрогнула, когда неожиданно зазвонил мобильник. Не останавливаясь, она распахнула стеклянную дверь и очутилась в ослепляющем белизной отделе косметики. Прямо перед глазами висели два роскошных рекламных плаката «Шисейдо» и «Диор». Продавщицы с безукоризненным макияжем на лицах монотонно бубнили посетительницам об особенностях кремов и губной помады. Мэй огляделась по сторонам, но Папаши У со спутниками нигде не заметила. Странно, что им удалось исчезнуть так быстро. Раздосадованная, она задумалась, куда могли запропаститься те трое. В эту минуту телефон зазвонил опять.

На этот раз Мэй ответила, стараясь говорить как можно тише.

— Я слушаю.

Из трубки послышался испуганный голос Гупиня. От возбуждения его акцент звучал сильнее обычного.

— Успокойся, я ничего не могу понять!

— Мэй, скорее! С вашей матерью случилась беда!

Когда Мэй пришла в двести шестую палату строения номер три, мать спала. Рядом с изголовьем стояла тумбочка, на ней — пожелтевшая алюминиевая кружка с вмятинами, из которой торчала алюминиевая ложка. На полу возле тумбочки кто-то оставил большой красный термос с рисунком розового цветка сливы и надписью черной тушью: «Реаним. I».

На соседней кровати лежала пожилая женщина, очевидно, крестьянка. Кожа на лице заветрилась от долголетней работы в поле. Волосы коротко пострижены, но тем не менее стянуты назад многочисленными заколками. Мэй подивилась терпению, нужному, чтобы соорудить такую прическу. Женщина собиралась пообедать. Ее навестила девочка — судя по возрасту, правнучка, — принесшая с собой целую сумку еды. Она достала из сумки яблоко и бросила старушке. Та ловко поймала его в воздухе, не хуже хорошего игрока в бейсбол. «Что за смертельная болезнь привела ее сюда?» — удивилась Мэй. Старушка и девочка говорили между собой с провинциальным акцентом, так что это скорее всего родственницы какого-нибудь военного, проходящего службу в Пекине. Наверное, ему удалось по знакомству поместить свою мать в реанимационное отделение — оно и оборудовано получше, и в палатах здесь не больше двух пациентов.

Мэй еще раз поблагодарила тетушку Чжао и проводила ее до двери. Потом вернулась к кровати Лин Бай и села на стоявший рядом пластмассовый стул.

Между тем к старушке пожаловали новые посетители. Снова, как мячи, полетели сдобные булочки, сардельки и оладьи. Лин Бай застонала и открыла глаза — то ли ее разбудили громкие разговоры и смех, то ли прекратилось действие анестезирующего средства.

— Мама! — воскликнула Мэй, сжимая худую ладошку матери и повышая голос, чтобы та услышала ее в общем гвалте. — Я здесь!

Лин Бай медленно перевела на нее невидящий взгляд.

— Лу… — произнесла она с трудом, но достаточно отчетливо. Ее губы высохли и растрескались. «Как рана подстреленной птицы», — невольно подумалось Мэй.

— Мама, это я, Мэй!

Она ощущала пальцами тепло материнской ладони, тепло живого человеческого существа. Ей хотелось притянуть к себе это хрупкое тело, заключить в свои объятия, крепко прижать к груди.

В палату вошла медсестра, проверила капельницу, посчитала пульс Лин Бай, поправила кислородные трубки.

— Не позволяйте ей делать лишних движений, — велела она Мэй, не потрудившись объяснить почему.

— Эй вы, потише там! — скомандовала медсестра, окидывая суровым взглядом родственников старушки, собравшихся вокруг соседней кровати. — Здесь тяжелая, ей нужен полный покой!

Затем повернулась и вышла, не сказав больше Мэй ни слова.

Лин Бай то забывалась в беспамятстве, то снова приходила в себя. Мэй тихонько гладила ее руку.

— Мэй! — вдруг позвала мать.

— Да, мама! Я здесь!

Лин Бай открыла глаза. На этот раз она смотрела на Мэй вполне осознанно.

— Где Лу?

— Скоро приедет, мама. Хочешь водички? — Мэй промокнула салфеткой пот на лбу матери.

Лин Бай едва заметно кивнула и тут же вновь закрыла глаза.

Мэй зачерпнула из кружки пол-ложечки остывшей кипяченой воды и поднесла к пересохшим губам. Лин Бай с трудом глотнула.

— Еще? — спросила Мэй, заметив, как рот матери судорожно дернулся.

Губы Лин Бай шевельнулись. Мэй наклонилась к этим безжизненным губам, но, похоже, короткое общение совсем обессилело мать.

Мэй поставила госпитальную кружку обратно на тумбочку и решительно направилась к шумной компании у кровати старушки.

— Пожалуйста, ведите себя потише! Моя мать только что перенесла инсульт. Ей необходим покой. Неужели вам совершенно наплевать? — Мэй пришлось повысить голос, чтобы перекричать их.

Она знала, что им действительно наплевать. Наглецы и хамы возмущали ее. Мать всегда говорила, что Мэй слишком строга и требовательна к окружающим. «Ты либо вообще не разговариваешь с людьми, либо грубишь, и, конечно же, все на тебя обижаются! Стоит ли удивляться, что тебе так не везет в жизни!»

«Да, не везет, — грустно подумала Мэй. — Ни в жизни, ни в любви».

Дверь резко распахнулась, и в палату вбежала Лу. Она выглядела роскошно в бежевом костюме, с безукоризненным макияжем и длинными дугами подведенных бровей. Волосы покрашены в золотисто-коричневый цвет со светлыми перышками. За ней по пятам следовал личный ассистент, с которым Мэй разговаривала по телефону. На ассистенте был черный костюм; волосы, прямые, как ежовые колючки, аккуратно подстрижены. Он буквально излучал молодость и обаяние.

— Мама, это я, Лу! — Она бросилась к кровати, схватила руку матери и прижала ее к своей розовой щечке. — Все будет хорошо!

— Вот и настал мой черед, — вздохнула Лин Бай, и слезинка скатилась из уголка ее глаза. Ей все-таки не хотелось умирать.

— Нет, мамочка, не беспокойся, я позабочусь о тебе!

Лу велела ассистенту разыскать главного врача и старшую медсестру. Молодой человек вышел. Мэй подробно рассказала сестре обо всем, что произошло, обратив ее внимание и на шумную компанию по соседству. Через десять минут в палату пришел главврач собственной персоной и пригласил Лу к себе в кабинет.

После беседы Лу отвела Мэй в сторонку и сообщила, что у врачей мало надежды на выздоровление мамы.

— Ты ведь знаешь, ее всю жизнь преследуют неприятности со здоровьем. Лечащий врач сказал, что плохо функционируют печень и почки, непонятно почему. Он подозревает, что маме грозит… — Лу замолчала и судорожно вздохнула. — Главврач полагает, что нам следует известить родственников и маминых друзей. Я поручу это моему ассистенту. Нам надо быть готовыми к самому худшему.

Мэй не знала, что сказать. Разве можно подготовиться к смерти собственной матери?

Вскоре пришла старшая медсестра и посоветовала им нанять сиделку.

— У меня есть племянница, которая занимается этим уже несколько лет. Так что у нее уже большой опыт. Знает, к кому обратиться в случае необходимости, как облегчить боль. Да и я ей помогу!

Они договорились нанять в сиделки племянницу старшей медсестры, которая также будет ходить за едой для Мэй или Лу, приносить кипяток из титана, периодически массировать руки и ноги Лин Бай, по ночам дежурить у постели больной.

Старушку на соседней койке выписали из госпиталя тем же вечером. То ли закончилось лечение, то ли сыграло роль вмешательство Лу, это для Мэй осталось загадкой.

После обеда Лин Бай задремала, а Лу уехала домой, где ее ждал муж. Мэй решила остаться с мамой. Возможно, это было неразумно, но ей вдруг стало страшно потерять маму из виду, как когда-то отца, и больше никогда с ней не встретиться.

А кроме того, ее никто нигде не ждал.

Весь следующий день сознание Лин Бай то ускользало, то возвращалось. Ее тело неподвижно лежало на кровати, как пустая, покинутая душой оболочка. Когда она открывала глаза, то видела довольно скучную картину: потолок с бездействующим вентилятором да муха, перелетающая с тумбочки на стену, затем на потолок, на окно и опять на тумбочку. Устав от однообразного метания по замкнутому пространству палаты, муха замирала на потолке черным пятнышком.

В минуты просветления Мэй поила мать водой. Сиделка купила в госпитальном магазине новые ложки из нержавейки, белую фарфоровую чайную чашку, два небольших полотенца и таз кремового цвета с изображениями красных и желтых пионов — национального цветка Китая. Студенткой Мэй пользовалась в общежитии похожим тазом — ходила с ним в комнату для умывания и мыла свои длинные шелковистые волосы. Мэй уже не помнила в точности, какими были цвет и рисунок того таза, но в ее памяти навсегда сохранилось, как он сиял, когда мать принесла его домой из магазина. От таза словно исходил дух новизны и свежести, и такой же незапятнанной чистотой светилась тогда сама юная Мэй.

Сиделка налила в таз кипяток из термоса, когда вода немного остыла, она намочила полотенце, отжала, сложила его в несколько раз и передала Мэй. Та склонилась над матерью и осторожно накрыла ей лоб теплым влажным полотенцем.

— Что у тебя болит? — заботливо спросила она.

— Нога, — хрипло ответила Лин Бай.

Мэй приподняла одеяло — пахнуло застарелым потом. У матери распухли ступни, кончики пальцев на ногах потемнели. Вся левая часть ее туловища потеряла чувствительность. Мэй аккуратно помассировала икру, колено и бедро правой ноги.

— Теперь лучше? — спросила она.

Мать чуть кивнула и вздохнула, не говоря ни слова.

В одиннадцать часов пришла медсестра и проделала обычную процедуру: сначала уточнила дозировку капельницы, сверяясь со своими наручными часами, поправила краник; затем проверила подсоединение катетеров, измерила пациентке температуру. В завершение посветила фонариком ей в глаза, позвала: «Лин Бай!» — и, удовлетворенная ее реакцией, удалилась.

После этого Лин Бай уснула. Сиделка предложила Мэй пообедать, но та отказалась, сказав, что не голодна.

— Сестрица… — Сиделка была явно старше Мэй, но из уважения постоянно называла ее «сестрицей», а не «сестренкой», как принято при обращении к девушкам. — За двенадцать лет работы в больницах я поняла одну вещь: если есть возможность — подкрепись! Неизвестно, куда ветер подует и будет ли у вас потом время покушать.

Мэй нравилась эта женщина с простоватым лицом и коротко стриженными волосами, в поношенной темно-синей маоцзэдунке. Она улыбнулась и дала сиделке денег на еду.

— В госпитальной столовой готовят плохо, я туда не пойду! Куплю что-нибудь у лоточников возле главных ворот, — сказала сиделка, тщательно спрятала деньги в карман и вышла. А через некоторое время вернулась с тремя пирогами размером с ладонь и бутылкой минеральной воды. Мэй съела и выпила все без остатка.

В ту ночь Мэй плохо спала, ее мучили кошмары. Во сне перед ней возникало искаженное страданиями лицо матери. Утром она встала разбитая, с головной болью.

Первым делом Мэй позвонила в госпиталь и поговорила с Сестричкой. Тетя заверила ее, что состояние мамы по сравнению со вчерашним днем не изменилось.

Мэй налила себе чашку кофе и выпила, следя по телевизору за лентой новостей. Головная боль не проходила. В половине десятого она вышла из дома и поехала на работу. Нужно было заняться делом, чтобы отвлечься от мыслей о матери. В противном случае, чувствовала Мэй, бремя тревоги и страха просто раздавит ее.

Она поставила машину под раскидистым дубом. На другом краю двора на своем обычном месте стоял велосипед Гупиня, прикованный цепью к стволу молодой осинки. День обещал быть солнечным, как и предыдущие два. Мэй заглушила двигатель и немного посидела неподвижно. Она прислушалась, надеясь уловить пение птиц, но различила только шум большого города, рев моторов, голоса людей. Жизнь шла своим чередом. Мэй с трудом сдержала слезы. Суждено ли маме снова увидеть такие вот солнечные деньки?

Возле огромного титана сидел, задрав ноги на стол, вахтер и слушал радио.

— Кипяток я вам уже отнес, — сказал он, увидев Мэй. Та только кивнула.

Гупинь сидел за компьютером и печатал.

— Что с вашей мамой? Ей лучше? — вскочил он.

Мэй печально покачала головой.

— Она перенесла инсульт. С ней в госпитале сейчас моя тетя.

— Я сразу понял, что дело серьезное. А когда вы вчера не пришли на работу, совсем встревожился. — Гупинь помолчал и участливо добавил: — Не переживайте, ваша мать скоро поправится, вот увидите! У вас усталый вид. Сейчас я вам чайку сготовлю!

Мэй благодарно кивнула и хотела улыбнуться, но губы только безвольно дрогнули.

Из окна кабинета Мэй поверх кроны дуба виднелось метрах в пятидесяти четырехэтажное здание — точная копия того, в котором располагалось ее агентство. Эти дома возвели в начале семидесятых строители Народной освободительной армии, когда работников умственного труда и их несовершеннолетних детей ссылали в трудовые лагеря и коллективные коммуны. Главным их достоинством являлось то, что они еще не развалились. За прошедшие годы стены, обезображенные многочисленными надписями и рисунками, искрошились под воздействием климата и городской грязи.

Мэй открыла окно. Повеяло легким ветерком, будто воспоминанием о чем-то давно забытом.

Гупинь принес чай, почту и записи телефонных сообщений.

— У моей мамы много лет назад появилась опухоль, — доверительно сообщил он. — Ее стали мучить головные боли. Мы отвезли маму на медосмотр в уездный центр, к доктору Яо. Он-то и поставил диагноз «опухоль головного мозга». Мы все думали, что мама долго не протянет, и врач так считал. Но она выжила. У нее отнялись ноги и одна рука плохо слушается, но мама живет! Врач сказал, это потому, что она всю свою жизнь работала. Ваша мать очень на нее похожа — такая же сильная воля и крепкий организм. Она поправится!

Мэй понимала, что Гупинь старается подбодрить ее. Сам он никогда не унывал и умел радоваться любому, казалось бы, пустяку — голубому небу, велосипедным звонкам поутру, смене времен года и даже высоте небоскребов.

— К сожалению, это не совсем так. Моя мама недостаточно волевая, — возразила Мэй, вспомнив о бесчисленных слезах, пролитых матерью за свою жизнь. — На ее долю выпало немало бед. Она по натуре не оптимистка. — Мэй подумала, что могла бы сказать то же самое о себе.

— И не нужно быть оптимисткой! От оптимизма нет никакого толку! Надо просто поступать так, как на роду написано. Вот моей маме выпала судьба жить и иметь такого любящего сына, как мой брат. А брату, как считает мама, суждено было жениться на Лотос, нашей невестке. Лотос ненавидит маму и ждет не дождется, когда она умрет, чтобы стать полной хозяйкой в доме. Но я ей этого не позволю! Она говорит, что я непослушный и не забочусь о маме. Но ведь я посылаю им деньги. Иначе как бы они оплачивали травников, лечащих маму, и перестроили наш дом?

— Ты молодец, Гупинь! Помогаешь своей матери не меньше, чем если бы ухаживал за ней дома. И я уверена, она тоже так считает! — с сердечной улыбкой сказала Мэй.

Собственные слова подействовали на нее успокаивающе. «Я добросовестно исполняю свой дочерний долг, — подумала она, — и мама знает это!»

Но мимолетная уверенность довольно скоро испарилась, оставив лишь сомнения и чувство вины. Да, она всегда любила свою мать и заботилась о ней, но в то же время часто поступала вопреки материнской воле. Причиняла маме боль своими неудачами и прямолинейностью в общении с людьми, заставляла горевать и беспокоиться. Они не раз ссорились из-за этого, обижали друг друга.

Голова Мэй разболелась с новой силой.

— Ну, хватит, пора за работу! — решительно сказала она.

Ни Гупинь и никто другой не способны по-настоящему утешить ее и избавить от тайных страхов. Драгоценное время, отпущенное на то, чтобы вновь заслужить мамину любовь, ускользало от нее, как песок между пальцев.

Смеркалось. Большой город готовится сбросить с себя напряжение рабочего дня. С улиц разошлись по домам дети, наигравшись за день в карты и футбол. Там их ждали с ужином. Из полуоткрытых кухонных окон разносились зазывные ароматы бабушкиной стряпни.

Наступил самый подходящий момент для телефонных звонков.

Трубку подняла тетушка Чэнь.

— Ах, Мэй! — воскликнула она и вздохнула: — Бедная деточка! Как ты? Вся испереживалась, наверное! Твой дядя Чэнь только что вернулся из госпиталя. Похоже, Лин Бай постепенно идет на поправку. Не позволяй надежде умереть в твоем сердце, слышишь?

Трубку взял дядя и вкратце поведал Мэй о состоянии матери.

— Спасибо вам, что навестили ее, — поблагодарила Мэй. — Надеюсь тоже вырваться к ней завтра.

— Там все в порядке, не беспокойся. Как прошла твоя встреча с Пу Янем? — Дядя Чэнь понизил голос. — Тебе удалось что-нибудь выяснить?

— Я как раз звоню вам, чтобы рассказать, — ответила Мэй. — Пу Янь слышал, что чашу продали перекупщику на антикварном рынке на Люличане. Я туда ездила и разговаривала с владельцем лавки, который помнит человека, пытавшегося сбыть ему чашу. Тот приехал из Лояна, как вы и предполагали. К сожалению, кроме описания внешности, больше о нем ничего не известно.

Перекупщика зовут Папаша У — о-очень неприятный тип! Я проследила за ним до «Люфтганзы», где он встретился кое с кем. К сожалению, у меня не было возможности наблюдать за ними и дальше, но я записала номер автомобиля и попросила приятельницу из госавтоинспекции найти мне данные на владельца. У меня есть весомые основания полагать, что наш человек из Лояна все еще в Пекине. По мнению Пу Яня, за ритуальную чашу он выручил большие деньги — сорок тысяч юаней! Слишком велик соблазн пожить в столице на широкую ногу.

— Но как ты собираешься искать его? В Пекине десять миллионов жителей! — озабоченно спросил дядя Чэнь.

— Вернусь к отправной точке — Западному железнодорожному вокзалу Пекина. У вас нет каких-нибудь гуаньси, на которых мне можно сослаться? Желательно начальника, чем главнее, тем лучше.

— Когда ты хочешь туда поехать?

— Сегодня вечером. Лучше поспешить. От брошенного нами камешка по воде пошли круги. Можем вспугнуть рыбку.

— Мне надо позвонить кое-куда, — сказал дядя Чэнь. — Ты где сейчас?

— В агентстве.

— Я тебе перезвоню!

Через полчаса в кабинете Мэй зазвонил телефон. Она взяла трубку, записала информацию на листке бумаги, сложила его и убрала в бумажник, который спрятала в черную нейлоновую сумочку вместе с газовым баллончиком с перцовой смесью и маленьким фонариком. Убедившись, что мобильный телефон полностью заряжен, Мэй повесила сумочку на плечо и вышла из кабинета.

По закону прибывающие в Пекин на срок более трех дней должны зарегистрироваться в полиции. Однако большинство приезжих не выполняли это правило, а такие, как Чжан Хун, сознательно его нарушали. Так что вряд ли Мэй удалось бы найти по полицейскому учету место его проживания в столице, даже имея номер удостоверения личности.

Однако обнадеживало то, что с ним была пекинская девушка. А поскольку их знакомство произошло прежде, чем Чжан Хун сбыл свой товар, значит, он повстречал ее скорее всего в каком-нибудь ресторане или гостинице, где та работает официанткой или горничной. Наверняка похвастался, что вот-вот разбогатеет, и многого наобещал, рассчитывая завоевать ее расположение.

Через пару кварталов от Западного вокзала Мэй очутилась в безлюдном, неосвещенном районе и боязливо оглянулась. В отличие от частных домов с двориками на улочках старого города здесь высились железобетонные строения, возведенные в пятидесятых и шестидесятых годах прошлого века в ходе реализации правительственных пятилетних планов. Теперь щербатые от старости стены дожидались, когда их снесут, чтобы построить на освободившемся месте архитектурные сооружения, соответствующие новому мировоззрению.

Ночь веяла холодом и опасностью. Из-за сваленной в кучу старой поломанной мебели доносились то ли шорохи, то ли чей-то шепот. Во мраке мелькали тени. Над входом в небольшую двухэтажную гостиницу горела желтая лампочка, освещая часть серой, оштукатуренной стены и табличку с надписью «Свободных номеров нет».

Здание гостиницы оказалось пристройкой к какому-то темному сооружению, и его первоначальное предназначение осталось для Мэй загадкой. Внешний вид свидетельствовал, что строили явно в спешке, из второсортных материалов, оказавшихся под рукой. В одном из окон на втором этаже колыхалось бледное сияние.

За регистрационной стойкой сидела старуха и довязывала рукав маленького джемпера. Время от времени она опускала свое изделие на колени и, придерживая спицы, измеряла длину рукава кончиками раздвинутых пальцев.

— Это для вайсуня — сына вашей дочери? — поинтересовалась Мэй. Детская одежда и доброе старушечье лицо напомнили ей о матери.

— Нет, для суньцзы — сына моего сына! — ответила та мягким южным говорком, журчащим, как чистый ручей на зеленом лугу. Ее глаза засветились гордостью.

— Он совсем маленький? Сколько ему?

— О нет! Он еще не родился! — Старушка ласково погладила свитер, словно то был сам будущий внук. — Но если уродится в отца, то мальчик будет большой!

— А почему вы так уверены, что родится мальчик?

— Мальчик, мальчик! У невестки живот очень большой и вперед торчит — значит, мальчик! — Она убежденно кивнула. — И все говорят, что мальчик!

— Желаю вам здорового внучка, бабушка! — сказала Мэй, искренне радуясь встрече со счастливым человеком.

— Спасибо! А что ты хотела, деточка? — улыбнулась старушка.

— Не подскажете, где здесь можно перекусить?

— Через два квартала есть кафешки, что работают допоздна. Правда, не в каждую желательно заходить, понимаешь, о чем я? Советую поужинать в ресторанчике моей невестки, называется «Лай чунь»!

Старушка положила вязанье в корзинку и поднялась со стула. Она оказалась маленького роста и двигалась очень быстро — сразу видно, привыкла трудиться и благодаря этому сохранила свою жизненную силу.

— Мой сын тоже работает в ресторане, помогает жене. Его зовут Лао Да. Вы не могли бы заодно передать ему, что я уже устала? Пусть он придет и закроет гостиницу на ночь.

— Ваш сын владеет этой гостиницей?

— Силы небесные, нет, конечно! Гостиница нам не по карману. Она принадлежит его дяде, моему двоюродному брату. Лао Да здесь только на подхвате, вроде управляющего. Но договоренность с братом для нас очень выгодная. Он предоставил нам бесплатно гостиничный номер, и мы смогли обосноваться в Пекине. Зато «Лай чунь» находится в собственности сына и невестки. Ресторанчик небольшой, но доходный. Невестка очень хорошо готовит, ее даже называют Королевой вонтона! Она раньше сыну в гостинице помогала, занималась уборкой, а теперь вот заправляет рестораном. Молодец у меня невестка, умелая на все руки! Когда в гостинице затишье, сын идет работать в ресторан. Они хотят поскорее выплатить долг по ссуде, а потом и гостиницу у дяди выкупить.

Старушка остановилась под единственной лампочкой над входом и объяснила, как пройти к ресторанчику сына и его жены. Мэй поблагодарила ее и опять окунулась во мрак ночи.

Как и обещала старушка, через несколько минут Мэй дошла до грязного проулка и словно очутилась в другом мире. Здесь разило смешанным зловонием мочи и кухни. С правой стороны сплошной черной стеной тянулись задки маленьких халуп с просмоленными крышами. Снизу их подпирали кучи грязи, мусора, осколков кирпичей, ржавых обломков велосипедов и воков — котелков для приготовления китайской еды. Такие же халупы, только фасадом в проулок, стояли по левую сторону. Это и были те самые ночные кафе, где ели, пили и развлекались большинство гостиничных постояльцев. В них ярко горело электричество, гомонили посетители.

Мэй ступала по желтым полосам света, падающим из окон на землю, а по противоположной стене двигалась ее длинная изогнутая тень. Стекла запотели, и ей было плохо видно, что происходит внутри.

Неожиданно открылась дверь, какой-то парень вынес таз с помоями и выплеснул их тут же перед входом. Он уставился на Мэй, и ей стало не по себе.

«Лай чунь» находился почти в самом конце проулка. Ресторанчик был маленький, но не тесный, уставленный белыми пластмассовыми столами и стульями. С десяток посетителей шумно поедали суп из больших мисок. Проворный молодой человек курсировал между столами и кухней, отделенной от зала цветастой занавеской. Его лицо светилось такой же радостью, что и у старушки в гостинице.

— Шеф, соевый соус! — потребовал кто-то из клиентов.

Молодой человек торопливо отнес на стол бутылочку с соусом и обратился к Мэй:

— Простите, все столы заняты, подождите пять минут, пожалуйста, только пять минут, и для вас освободится столик! — Говорил он тоже быстро.

— Ничего, не беспокойтесь. Ваша мать просила передать вам кое-что на словах.

— Моя мать? — Он неожиданности молодой человек перестал тараторить.

— Она сказала, что утомилась и вы можете прийти и закрыть гостиницу на ночь, там все тихо.

В его ясных и веселых глазах стояло недоумение.

— Долго же длится ваше удивление! Вы ведь Лао Да? Я только что заходила к вам в гостиницу.

Лао Да засмеялся, наконец сообразив, о чем идет речь.

— Ну конечно, — сказал он с облегчением, — мать хочет, чтобы я закрыл гостиницу на ночь. Спасибо! — И поспешил на кухню, на ходу подхватывая со столов пустые миски и использованные палочки для еды.

Через минуту после его ухода кухонная занавеска отодвинулась в сторону, и в зал вышла беременная женщина, вытирая руки о фартук. Большой живот свидетельствовал, что ждать родов осталось недолго. Она приветствовала постоянных посетителей, называя их «почтенный Хуан» или «дядя Ма».

— Присядь-ка, Королева вонтона, передохни чуток! — пригласил ее кто-то.

Женщина весело улыбалась, то и дело кланяясь на ходу.

— Я не устала! Ешьте не спеша!

Прихватив по дороге свободный стул, она поставила его для Мэй.

— Спасибо, сестрица, что передали слова мамы! Обычно Лао Да сам забегает в гостиницу посмотреть, как там дела, но сегодня не успел, слишком много клиентов. Но сейчас уже легче, наплыв миновал. Это все пассажиры с вечернего поезда. У вас есть время подождать немного? Я приготовлю для вас вонтон по особому рецепту.

— Не откажусь. Честно говоря, умираю с голоду, — с улыбкой согласилась Мэй.

— Очень хорошо! — хлопнула в ладоши женщина. Ее щеки усеивали пигментные пятна, обычные при беременности, но более приятного лица Мэй и представить себе не могла.

Вонтон оказался божественным. Кусочки свежего мяса и морепродуктов, завернутые вручную в пленочку тончайшего поджаренного яйца, просто таяли во рту. Бульон имел настолько насыщенный вкус и аромат, будто кости терпеливо отваривали много дней на медленном огне.

Лао Да продолжал метаться между посетителями и кухней. Королева вонтона подсела к Мэй и поинтересовалась, понравилась ли ее стряпня. Рядом расположились два постоянных клиента, которых хозяйка назвала «почтенный Хуан» и «дядя Ма». Они пили рисовую настойку и о чем-то беседовали.

— Великолепно, в жизни не пробовала ничего подобного! — искренне восхитилась Мэй.

Королева вонтона, похоже, осталась довольна похвалой.

— Очень хорошо, — удовлетворенно произнесла она. — Приходите почаще, я для вас лишние кусочки буду подкладывать! — Женщина придвинула стул поближе и склонила голову к Мэй, как обычно делают сплетницы на фруктовом рынке. — Не мое дело, конечно, но у нас редко бывают молодые женщины, тем более в одиночку. То есть заходят, конечно, но вы на таких не похожи, понимаете, о ком я?

— Нет, я не отбилась от дома и не гуляю от мужа, — покачала головой Мэй. — Но вы правы, я зашла сюда не только поужинать. Я разыскиваю мужчину по имени Чжан Хун, атлетического телосложения, со шрамом над левой бровью. Видите ли, его жена приходится мне дальней родственницей. Они живут в Лояне. Женщина беспокоится, потому что муж уже давно уехал в Пекин продать старинную вещь и не возвращается. А ведь у него на руках, предположительно, крупная сумма денег.

— А как давно он уехал?

— Да уж больше двух недель.

— А может, еще не продал?

— Продал и деньги получил!

— Вот оно что! Знаете, я-то все больше на кухне торчу, но если этот Чжан Хун заходил к нам, то наши постоянные клиенты наверняка его видели. Подождите-ка минутку! — Женщина оперлась одной рукой на стол, другой на спинку стула и тяжело поднялась. Потом вперевалку направилась к тем двоим, что баловались рисовой настойкой.

Скоро она поманила Мэй рукой.

— Вам надо заглянуть к «Тем, кому фартит». Туда заходят все, у кого водятся деньжата, так ведь? — произнес дядя Ма, пожилой мужичок с зоркими глазками-бусинками.

Его перебил почтенный Хуан с лоснящимся лицом:

— «Те, кому фартит» очень дорогое заведение, и вечерами народу там битком, хотя, положа руку на сердце, не понимаю почему. Впрочем, пожалуй, понимаю. В нашем районе это единственный ночной клуб. В нем есть караоке и, самое главное, эти девчонки, хостессы. Казалось бы, беднякам-провинциалам такие развлечения не по карману, и тем не менее каждую ночь они слетаются туда, как мотыльки на свечу, будто наступает конец света.

— Местные тоже туда ходят, — заметил дядя Ма, через стол поглядывая острыми глазками на своего приятеля. — Только в основном всякие извращенцы и бандиты.

Почтенный Хуан пожал плечами:

— Выпивка там дорогая, но одинокий приезжий сможет и развлечься, и найти женщину. А с деньгами еще и в покер перекинется. И даже выиграет, если повезет. Азартные игры предосудительны и запрещены законом, такова линия партии — и правильная линия, доложу я вам! Но если не злоупотреблять, то никому от этого вреда не будет. Мы с почтенным Ма тоже заходим иногда к «Тем, кому фартит» сыграть партийку в мацзян — так, по мелочи, тридцать — сорок юаней, не больше! Бывает, имеем небольшой навар, и это приятно, но головы не теряем, как некоторые! А вот если во время игры теряешь голову, тогда ты конченый человек! Мацзян — игра безобидная, а кроме того, в ней не все зависит от удачи, надо и соображать немного!

— А вы не могли бы проводить меня к «Тем, кому фартит»? — с улыбкой попросила Мэй. В ее больших черных глазах мерцали веселые огоньки, как искры над костром в летнюю ночь. — Понимаете, Чжан Хуна видели в обществе молоденькой девушки. Его жена боится, что он вернется домой без денег.

— Ну, если он человек азартный, его ничто не остановит! — с видом знатока заявил почтенный Хуан. Ему явно польстила заинтересованность, проявленная к его персоне красивой молодой дамой. Он обернулся к своему приятелю: — Ты пойдешь? Если твоя жена узнает…

— Да! — поспешно перебил его дядя Ма и стыдливо опустил глазки-бусинки на забытую чашку с остывшим чаем. — Я тоже пойду.

Они втроем отправились к «Тем, кому фартит».

В зале ресторана царил полумрак, подсвеченный лампами под красными абажурами над столами. Пахло подогретой рисовой настойкой. Слева от Мэй за столиком с пустыми пивными бутылками и рассыпанными солеными орешками четверо мужчин соревновались, кто кого перепьет. Справа двое пьяных распевали застольные песни, гоготали и размахивали кулаками. Их спутницы никак не поддавались на уговоры составить квартет, а лишь хихикали и трясли головами, как погремушками. За барной стойкой две официантки шептались и обменивались многозначительными взглядами, очевидно, обсуждая мужчину за столиком в углу, пившего в полном одиночестве.

За большим столом посреди зала собралась ватага местных юнцов. Они пили, курили и старались казаться очень крутыми. Среди них была девушка — либо подружка вожака, либо предводительница, потому что все, за исключением одного красивого парня, обращались с ней очень уважительно, даже подобострастно.

Директор ресторана тепло приветствовал почтенного Хуана и дядю Ма. Осведомился о здоровье госпожи Ма, пожелал им на завтра счастья и хорошей погоды и указал на свободный столик в углу. Почтенный Хуан шепнул что-то ему на ухо.

— Конечно, — кивнул директор, — проходите, пожалуйста!

Они прошли через кухню. Два повара сидели за поздним ужином над тарелками с нарезанными куриными грудками и овощной поджаркой и не обратили на них ни малейшего внимания. На остывших плитах стояли месяцами не мытые воки; их стенки покрывал слой затвердевшего жира. На полу валялись вскрытые картонные коробки и початые бутылочки с соусом. Обезглавленная курица лежала на разделочной доске рядом с вонзенным в нее огромным, зловеще поблескивающим ножом.

За кухней располагался игорный зал. Галогеновые трубки светили сквозь густой сигаретный дым. Воздух казался едким от кислого запаха пива. Потолок был слишком низким, а пол холодным, но это, похоже, никого не смущало. Тут царила атмосфера мертвого покоя, будто в притоне курильщиков опиума, когда наступал черед третьей трубки.

Этих людей игра одурманивала не хуже наркотика. Днем они могли быть кем угодно — от школьных учителей до высокопоставленных государственных чиновников. Здесь встречались даже заботливые бабушки со вставными челюстями или строгие отцы, державшие дома детей в ежовых рукавицах. Некоторые оправдывали свое присутствие различными, чаще всего надуманными предлогами, мол, пришли проведать соседей или встречались с друзьями и заскочили на минутку. Другие сидели за игральными столами, сгорая от стыда и обиды, после того как истеричные жены или взбешенные мужья закатили им скандал и выставили на всеобщее посмешище. Однако лица большинства игроков выражали удовлетворенность и спокойствие. Их родимые места остались за тысячи ли отсюда. В этом большом городе с десятимиллионным населением до них никому не было дела, и ничто не мешало целиком отдаться своей страсти.

— Эй, соседи, опять пожаловали на партию в мацзян? — не слишком учтиво встретил вновь прибывших какой-то коротышка далеко за пятьдесят и бросил на Мэй подозрительный взгляд. Брюхо у него висело, как запасное колесо на внешней подвеске.

— Это Лао Ся, — шепнул Мэй дядя Ма. — Он здесь главный, смотрит за порядком.

Почтенный Хуан достал наполовину опустошенную пачку «Мальборо», открыл и так ловко тряхнул, что показался ровный рядок сигарет. Лао Ся вытянул одну и сунул в рот. Почтенный Хуан поднес к ней горящую зажигалку.

— Все в порядке, это приятельница Королевы вонтона, — успокоил он смотрителя игрального зала, пряча пачку «Мальборо» обратно в карман. Мэй припомнила, что в ресторанчике он курил дешевые китайские сигареты.

— По-крупному ставят? — Почтенный Хуан указал подбородком на столы, где играли в покер.

Почтенный Ся выпустил облако дыма и молча окинул взглядом игроков, всем своим видом показывая, что игра идет серьезная.

Мэй присмотрелась к трем столам, за каждым из которых сидели по четыре человека, в том числе двое полицейских в форме. За ними с особой заботой ухаживала большегрудая хостесса. Никого, похожего на Чжан Хуна, среди игроков в покер не было.

Какая-то женщина за столом, где играли в мацзян, воскликнула:

— Я закончила! — И, опрокинув свой заборчик из костяшек, возбужденно вскочила, порывисто сгребая выигранные банкноты. Лет сорока пяти, довольно упитанная для своего маленького роста, с тонкими губами, причем верхняя тоньше и длиннее нижней. Набухшие веки сузили ее глаза в две ниточки, отчего казалось, будто она все время щурится. Блузку распирали арбузные груди.

Дядя Ма обернулся и негромко произнес:

— Мадам Ся опять выиграла!

Партнеры мадам Ся явно потеряли интерес к игре и вышли из-за стола мрачнее тучи.

— Почтенный Хуан, почтенный Ма! — позвала мадам Ся, призывно махая руками.

Втроем они подошли к квадратному столу для игры в мацзян. Почтенный Хуан и дядя Ма сразу уселись. Мадам Ся взглядом пригласила Мэй занять свободное место рядом с собой.

— Вы играете? — спросила она.

— Н-нет, — замялась Мэй, кривя душой, поскольку ей доводилось играть в мацзян со своими бывшими коллегами по министерству общественной безопасности, но удовольствия от этого занятия она не получала, скорее наоборот. — То есть у меня недостаточно опыта, чтобы играть на деньги, — поправилась Мэй.

— Ничего, первый круг сыграем без ставок! — подбодрила ее мадам Ся, перемешивая костяшки. — Садитесь! Мой муж не любит, когда я здесь торчу. Боится за деньги. А я плевать на них хотела! Мне просто нравится играть в мацзян, вот и все!

Ее руки с пухлыми, похожими на сардельки пальцами двигались деловито и не спеша, будто занимались работой по дому.

— Так где вы познакомились с этими двумя свинтусами?

— В «Лай чуне», — ответил за Мэй почтенный Хуан, закуривая дешевую сигарету.

Мадам Ся, выстраивая заборчик из костяшек мацзян, искоса взглянула на Мэй и спросила:

— Вы ведь пекинка, верно? Как же вас занесло в «Лай чунь»?

Мэй промолчала, сделав вид, что увлеклась выравниванием своих костяшек. Закончив, она подняла голову и увидела, что мадам Ся все еще ждет ответа.

— Я искала одного человека, зашла поужинать и подружилась с Королевой вонтона.

— Она ищет мужчину из Лояна по имени Чжан Хун, — сердито пояснил почтенный Хуан. — Этот подлец приехал в Пекин продать какое-то старье…

— Антиквариат! — чуть слышно вставил дядя Ма и тут же замолчал, стараясь оставаться незаметным.

— Ну, антиквариат, какая разница! Так слушайте дальше, этот парень продал вещицу за очень большие деньги, но вместо того чтобы отвезти их домой жене, подцепил какую-то девицу и шикует вместе с ней по всему Пекину! — Почтенный Хуан выпустил сигаретный дым и сбросил костяшку. Мэй взяла ее себе.

— Понятно, очередной прохвост! Все мужчины одинаковые! Им нельзя верить.

Мадам Ся внимательно осмотрела выстроенный под носом заборчик из костяшек. Напротив нее дядя Ма рассматривал свой, пригнувшись к столу, словно солдат, озирающий поле боя из окопа.

— А как выглядит этот Чжан Хун? — осведомилась мадам Ся, беря дополнительную костяшку.

— Среднего роста, крепкого телосложения, над левой бровью шрам, — коротко описала Мэй.

Мадам Ся кивнула.

— Не помню, чтобы мне попадался такой, — впрочем, я тут бываю не каждый день. А муж, естественно, ничего мне не рассказывает, боится слово лишнее вымолвить. Но рано или поздно я все равно узнаю! — Она взглянула на Мэй. — Здесь весьма осведомленные хостессы. Вот погодите, я расспрошу свою знакомую девочку Лю Лили. Она работает в игральном зале, но сегодня ее что-то не видно.

Разговор прервался. Некоторое время все молча играли, по очереди делая замены в своих заборчиках.

— Интересно, о какой сумме идет речь? — Мадам Ся, не вытерпев, задала вопрос, который жег ей язык. — Десять, двадцать тысяч юаней?

— Гораздо больше, — ответила Мэй.

— Силы небесные! — воскликнула мадам Ся, со стуком опуская на стол костяшку.

— Достаточно, чтобы заплатить одной из этих хостесс, — ухмыльнулся почтенный Хуан.

Мадам Ся бросила на него негодующий взгляд, не возымевший должного эффекта. Почтенный Хуан лишь опять ухмыльнулся, сжимая костяшку обеими ладонями, словно пытаясь ее расплющить. Дядя Ма подавил смешок.

— Чаю хочу! — Мадам Ся махнула рукой мужу. Тот подошел к их столику, принял заказ и вышел из зала.

Мадам Ся с невинной улыбкой посмотрела на Мэй и хорошо поставленным, сладчайшим голоском спросила:

— Так что это за старинная вещь, за которую можно выручить такие большие деньги?

— Что-то действительно очень древнее. Кажется, относится к эпохе династии Хань.

— Это еще раньше, чем династия Мин, — с видом знатока заметил почтенный Хуан. — У нас в Пекине ничего подобного уже не сохранилось, все уничтожили во время «культурной революции». Сейчас такие вещи можно обнаружить только в глубинке.

— Надо думать. — Мадам Ся даже забыла поменять костяшку. — Соседка Ли с третьего этажа ездила в гости к знакомым по трудовому лагерю и привезла с собой несколько старинных вещей. Вот только не знаю, продала она их или нет. Значит, говорите, больше двадцати тысяч юаней? Я родилась в одном южном городке, у меня там до сих пор родственники проживают. Интересно, может, у них есть какие-нибудь старинные вещи?

Ее голова склонилась набок, словно отягощенная масштабом открывающихся перспектив.

— А как узнать, настоящие они или нет? И где их покупают?

— Скупкой старинных вещей занимаются антикварные лавки на Люличане, — пояснила Мэй.

Чувствовалось, что в мадам Ся ожила предпринимательская жилка. В современном Китае все население занимается предпринимательством — понемножку играют, понемножку скупают и продают ценные бумаги в ближайшем отделении фондовой биржи, ездят по бедным родственникам в дальних уголках страны в надежде отыскать предметы старины — все это стало нынче трудовыми буднями китайцев.

Девушка-подавальщица лет семнадцати, не больше, принесла на подносе чайник из коричневого фарфора и горку пластмассовых чашек, в которые разлила чай для сидящих за столом.

— А где Лили? — поинтересовалась мадам Ся.

— Она уже несколько дней не выходит на работу, — ответила подавальщица. У нее был длинный подбородок, невыразительное лицо с косящими глазами и короткая стрижка с пробором посередине.

Неожиданно за одним из столов для покера вспыхнула потасовка. Со звоном разбилась пивная бутылка. Кто-то визгливо выкрикнул:

— …твою мать!

Посетители испуганно замерли. Полицейские встали со своих мест. Почтенный Ся направился к нарушителям спокойствия со сжатыми кулаками и каменным лицом. Очевидно, он умел вести себя жестко, если его рассердить.

Мэй достала из-под стола свою сумочку и сказала, что ей надо в туалет. Никто не обратил на нее внимания. Она опять прошла через кухню. Повара куда-то исчезли.

В зале ресторана Мэй собиралась найти косоглазую подавальщицу. Ей показалось, что здесь стало еще темнее. За столами кутили те же посетители и хостессы. Пьяные продолжали петь заплетающимися языками.

Наконец она увидела подавальщицу; та сидела на стуле и грызла ногти, уставясь в никуда отрешенным взглядом.

— В игровом зале дерутся, — сообщила Мэй, прислонившись к барной стойке.

Девушка искоса посмотрела на нее и ничего не сказала.

— Ты здесь давно работаешь?

— Два года, — нехотя ответила она.

— Разве тебе не хочется перейти в хостессы?

В косых глазах промелькнула злость.

— А вам какое дело?

— Никакого. Просто подумала, что хостессы больше зарабатывают.

— Мне не разрешают подсаживаться к клиентам. Вы что, не видите, какое у меня лицо? Да и не нужны мне ихние грязные деньги!

— А как же Лили? Выходит, она не чурается грязных денег? — Мэй присела на свободный стул рядом с девушкой.

— Конечно, нет! — Лицо ее омрачилось. — Она без них жить не может!

— Значит, поэтому Лили сдружилась с Чжан Хуном?

Девушка оставила ногти в покое.

— Вы из полиции?

— Нет.

Она еще больше выпятила свой длинный подбородок и неотрывно смотрела на Мэй, видимо, соображая, стоит ли ей верить.

Мэй не спеша отсчитала три купюры по сто юаней и свернула их трубочкой, наблюдая, как косые глаза притянуло к деньгам, словно магнитом.

— Где я могу ее найти?

Подавальщица вытащила из ее пальцев деньги.

— Лили живет у родителей в доме номер шесть на улице Утань. Это по Выставочному шоссе. Ей у них очень плохо, она хочет скопить денег и купить собственное жилье.

Мэй записала адрес в блокнот, поблагодарила подавальщицу, встала и направилась к выходу.

— Госпожа!

Мэй обернулась. Девушка стояла у стойки, сунув кулак с зажатыми в нем деньгами в карман брюк.

— Лили вернется, вот увидите! Она и раньше так делала!

Мэй помедлила, но девушка больше ничего не добавила. Ее глаза опять потухли, взгляд устремился в никуда.

Ветер усилился, и Мэй подняла воротник куртки. Уличные фонари отключили на ночь; провода над ее головой терялись во мраке. Осторожно ступая, Мэй пробиралась узкими проулками мимо заброшенных зданий, покинутых жилищ, редких тусклых квадратов света в окошках. Город спал. Она вышла на улицу Лотосовый Пруд и увидела впереди огни вокзала.

Сев в машину, Мэй развернула схему пекинских улиц и отыскала среди хутунов, примыкающих к Выставочному шоссе, тот, что носит название «Утань». Положив схему на пассажирское сиденье, она повернула ключ в замке зажигания. «Мицубиси» вздрогнул, негромко заурчал двигатель. Мэй включила ближний свет. Часы показывали пятьдесят минут пополуночи. Мэй вырулила с автостоянки на улицу Лотосовый Пруд.

Через некоторое время она повернула на север по Белооблачной улице и километра полтора катила мимо выстроившихся в ряд по обеим сторонам приземистых каштанов и серых, безликих многоквартирных домов. Потом пересекла Городской ров и выехала на западную часть бульвара Вечного Спокойствия. Мэй глубоко вздохнула и произнесла: «Вечное спокойствие!»

Какое прекрасное название для дороги, ведущей в Запретный город! Мэй задумалась о золотых столетиях императорских династий. Вот она мчится глубокой ночью на своем маленьком красном «мицубиси» по пустынным улицам северной столицы Кублай-хана,[5] а призраки прошлого неотступно преследуют ее.

Минут через двадцать Мэй повернула на Выставочное шоссе, а затем на узкую извилистую улочку. Скоро кончилось асфальтовое покрытие, а с ним и фонари. Низенькие домишки с дворами и пристройками по бокам подступали все ближе, преграждая дорогу. Мэй остановилась, выключила двигатель и вышла из машины.

Пятно света от ее фонаря, как увеличительное стекло, выхватывало из темноты мелкий гравий, конфетные фантики, обрывки бумаги и полиэтиленовых пакетов. У стены дома слева красовалась чья-то еще не засохшая обильная блевотина. Рядом стоял замызганный сундук, до отказа набитый каким-то старьем, и два ржавых велосипеда. Вверху на бельевой веревке болталась пара белых носков, будто флаги, вывешенные в знак поражения.

Цифру «шесть» на стене дома недавно и довольно неряшливо подновили свежей краской. От ветра и дождя двустворчатая калитка перекосилась. Мэй погасила фонарь и медленно ее отворила. Раздался звук, похожий на хрип в пересохшем горле.

Во дворе царила темень, только тускло светилось крайнее окошко. Стояла полная тишина, ни шороха, ни стука. Свет, очевидно, оставил и для того, кому еще предстояло вернуться домой.

Мэй тихонько попятилась, оставив дверь открытой. Неизвестно, кто живет в доме с освещенным окошком, может быть, семья Лили, а может, и нет, но что-то подсказало ей обождать. Даже самой заблудшей дочери в китайской семье не позволят провести ночь вне дома.

Мэй села в машину, задом выехала из узкой улочки обратно на Выставочное шоссе, остановилась в темном месте на обочине в нескольких метрах от въезда в Утань-хутун и заглушила двигатель. Постепенно ее глаза привыкли к темноте. Она различила поблизости очертания какого-то сарая в метр высотой (несомненно, построенного без разрешения), кусок рубероида, сорванный с крыши, несколько безжизненных деревьев. Порывом ветра в проулке завертело брошенную газету.

Мэй вспомнила о матери и представила ее в белой больничной палате. Каково-то ей сейчас, ночью? А вдруг не спит, мучается от боли? Мэй попыталась восстановить в памяти материнское лицо, но увидела мысленным взором, как во время их последней встречи мама хлопотала у себя в квартире, здоровая и жизнедеятельная. Лин Бай жарила рыбу на кухне, а позже они поссорились.

— Прости меня, — тихо произнесла Мэй. Но мама была далеко и не могла ее слышать.

Внезапно подъехало такси и остановилось неподалеку. Водитель выключил мотор, но оставил гореть фары, в свете которых появились фигуры двух людей, вышедших из машины. Длинные тени вытянулись в ночь.

Мужчина и женщина! Мэй наблюдала, как парочка, пьяно пошатываясь, побрела во мрак хутуна.

В темноте с грохотом упал какой-то металлический предмет, наверное, старый велосипед. Потом опять что-то приглушенно лязгнуло, уже чуть дальше. Мэй ждала, настороженно всматриваясь в темень.

Через несколько минут мужчина вышел из хутуна и споткнулся, ослепленный светом фар. Его тень ползла по земле, как гигантское чудовище с уродливой маленькой головкой.

Вот он исчез из освещенного пространства. Заурчал мотор такси. Лучи фар дрогнули и поползли в сторону «мицубиси». Мэй пригнулась и спряталась под приборной доской.

Такси нырнуло в хутун, сдало назад и, развернувшись, направилось к шоссе. Мэй выждала немного и последовала за ним на некотором расстоянии, не зажигая габаритных огней.

Когда обе машины выехали на Выставочное шоссе, Мэй включила ближний свет. Такси двигалось на юг, затем повернуло на восток, в сторону Ворот Славного Города, спустилось под эстакаду и по крайней правой полосе подкатило к новенькой гостинице. Вход был ярко освещен, а над ним висел транспарант с надписью «Добро пожаловать на открытие отеля „Сплендор“!»

Такси свернуло в проезд к дверям гостиницы. Мэй остановилась на обочине и выключила фары. Пассажир такси, покачиваясь, вошел в вестибюль. Минутой позже такси, взревев мотором, рвануло с места, вспарывая темноту дальним светом фар, и помчалось обратно, в мир ночных бродяг и мечтателей.

Мэй не спеша поехала домой, довольная, что днем сможет вернуться и без труда встретиться с Чжан Хуном.

— Я пришла к господину Чжан Хуну, — сказала Мэй юноше-портье за регистрационной стойкой отеля «Сплендор» и взглянула на часы: время близилось к одиннадцати.

— Комната четыреста два, — с готовностью ответил портье, обнажив в дежурной улыбке ровные белые зубы.

— Вот это сервис! Вы знаете всех клиентов на память? — искренне восхитилась Мэй.

Юноша покраснел и смущенно опустил глаза. «Симпатичный», — подумала Мэй.

— Госпожа преувеличивает. Боюсь, вы похвалили меня незаслуженно. Просто господина Чжан Хуна уже спрашивали совсем недавно, и я запомнил номер.

Вряд ли это Лили! Она бы поднялась прямо в комнату.

— Когда это было?

— Минут десять — пятнадцать тому назад.

Портье позвали, и он, извинившись, перешел на другой конец стойки, где скандалила супружеская пара. Женщина возмущенно указывала на что-то пальцем. Мэй повернулась и зашагала к лифту по ярко освещенному коридору, застеленному ковровым покрытием и пахнущему свежей краской. Нажав кнопку вызова, она услышала, как, поскрипывая, приближается кабина. Двери раздвинулись, и Мэй вошла внутрь.

Коридор четвертого этажа сиял новизной. Мэй изучала табличку с указателем номеров, когда послышались торопливые шаги. Из-за поворота выскочил какой-то мужчина и бросился к лестнице. Мэй резко обернулась, успев заметить лишь его спину, тут же исчезнувшую.

Она побежала в ту сторону, откуда появился незнакомец. Дверь номера 402 была распахнута настежь.

Легкий ветерок из приоткрытого окна играл тонкой белой занавеской. Все было перевернуто вверх дном. На полу валялись подушки, цветастое пуховое одеяло, предметы мужской одежды — очевидно, из отброшенного в сторону раскрытого чемодана. Матрас тоже перевернули и сбросили с кровати.

В воздухе сильно пахло алкоголем; бутылка дорогой рисовой настойки «У Лян Е», «Жидкость Пяти Добродетелей», лежала в луже вытекшего содержимого. Фарфоровая стопка откатилась к окну.

Посреди этого беспорядка покоилось тело мужчины в новеньком спортивном костюме. У Мэй перехватило дыхание при виде его перекошенного страхом и болью лица. Под носом и в уголках рта запеклись струйки крови. Шрам над левой бровью выглядел светлее синюшной кожи и смотрел на Мэй, будто живой глаз.

Ей вдруг стало нечем дышать, к горлу подкатила тошнота, и она поспешно зажала рот рукой, трясясь, как в лихорадке. Мэй попятилась в коридор и уперлась спиной в противоположную стену.

Откуда-то с улицы донесся глухой рокот удаляющегося мотоцикла. Весеннее солнышко светило сквозь белую занавеску в комнате с убитым.

Мэй застыла, глядя на лицо со шрамом. Вот наконец перед ней продавец ритуальной чаши, но он не сможет ответить ни на один ее вопрос. Скрюченный в предсмертной агонии, Чжан Хун казался жалким и беспомощным. «Какое же зло он сотворил, чтобы заслужить такую смерть?» — подумала Мэй.

Собираясь с силами, она дважды глубоко вздохнула и шагнула обратно в комнату. Присев возле трупа, Мэй коснулась пальцами его лица — кожа была холодная, как камень.

Ей вспомнились две темные фигуры, бредущие по Утань-хутуну прочь от желтого света фар. И еще она с грустью подумала, как ни странно, о лоянском пионе, ставшем национальным символом Китая, с его пышными лепестками пастельных желтых, розовых и белых тонов. Мэй никогда не бывала в Лояне, а потому не представляла, что еще могло бы олицетворять для нее этот древний город. Чжан Хун стал первым лоянцем, встретившимся ей на жизненном пути, но она даже не знала, есть ли у него семья, ждет ли кто-нибудь его возвращения домой. При мысли, какое горе предстоит пережить близким ему людям, сердце Мэй болезненно сжалось.

Она прошла в ванную комнату. Здесь тоже произвели доскональный обыск, сбросив с полок все, что можно, — мыло, тюбик зубной пасты, гребень из бычьего рога, упаковку презервативов и флакончик заживляющего бальзама «Масло пятицвета». Под умывальником валялась распотрошенная хозяйственная сумка.

Интересно, что же тут так упорно искали?

Перед уходом Мэй еще раз посмотрела на труп Чжан Хуна и закрыла за собой дверь номера. В коридоре царила полная тишина.

Зато в вестибюле гостиницы было шумно. С улицы вошли пятеро мужчин с красными от алкоголя глазами, увешанные пакетами с покупками. Очевидно, они только что где-то сытно позавтракали. Молодая женщина, похожая на кузнечика своими длинными ногами и коротенькой юбочкой, прохаживалась, постукивая каблучками, у двери, вероятно, кого-то поджидая. Скандальная пара продолжала ругаться, только теперь руками размахивал мужчина.

Мэй подошла к регистрационной стойке и обратилась к молодому портье:

— Вам надо вызвать полицию.

— Зачем?

— Убили человека.

— Кого?

— Вашего постояльца из четыреста второго, Чжан Хуна.

Прошло еще секунд десять, прежде чем с лица портье сползла дежурная улыбка. После этого он бросился к телефону. К нему подбежали коллеги, послышались взволнованные возгласы, люди в вестибюле начали оборачиваться. Мэй вручила ближайшему портье свою визитную карточку, велев передать ее полицейским, когда те приедут.

Вызвали управляющего гостиницей. Постояльцы и посетители столпились вокруг стойки, желая знать, что происходит.

Мэй незаметно вышла из гостиницы, понимая, что должна как можно быстрее разыскать Лили.

Проезжая по бульвару Ворот Славного Города, Мэй почувствовала, что ее сейчас стошнит. Она едва успела свернуть в боковую улицу, остановиться и открыть дверь, как ее тут же вырвало. По тротуару шагали ватаги старшеклассников в белых спортивных костюмах с красными лампасами, направляясь по домам обедать. Они смотрели на Мэй с брезгливыми гримасами на лицах. На перекрестке стоял продуктовый магазинчик. Мэй вошла и увидела надпись на картонке в конце прилавка: «Телефон, три юаня за минуту». Две школьницы покупали конфеты и болтали о чем-то, стреляя глазками и обнимаясь, будто закадычные подруги. Мэй купила бутылку кока-колы и опорожнила ее одним духом. Прохладный газированный напиток помог ей справиться с приступом тошноты. Через несколько минут она вернулась в машину и продолжила путь.

Сев в машину, Мэй позвонила по мобильнику в свое агентство. Гупинь сообщил, что госпожа Фан из госавтоинспекции просила срочно связаться с ней.

Фан Шумин не стала долго распространяться по телефону:

— Мы можем встретиться? Надо переговорить с глазу на глаз.

Мэй поняла, что Шумин откопала для нее важную информацию. Подруги договорились встретиться после работы в парке на бульваре Десяти Тысяч Весен.

К тому времени как Мэй приехала домой, наступила ночь.

Из квартиры она позвонила Сестричке.

— У сестрицы все по-прежнему. Иногда очнется, глядишь, вроде все понимает. А другой раз не может припомнить, где она и что с ней. Три дня уж ничего не ест, доктор ей трубку вставил с питательным раствором. Приходят к ней, навещают. Утром вот заведующий службой по делам старших товарищей был, да. Спрашивал, как себя чувствует, с врачом беседовал. Сказал, что с ее работы обещали оплатить все расходы на лечение. Еще один приходил, Сун Кайшань. Я, говорит, старый друг Лин Бай!

— Он общался с мамой?

— Да, сестрица как раз проснулась, они и побеседовали, но недолго, минут десять, может, не больше.

— А о чем они беседовали?

— Вот это мне неведомо, — сказала Сестричка. — Он меня выйти попросил, оставьте, говорит, нас наедине, пожалуйста. А днем твой дядя Чэнь заявился. Сестрица уснула, так мы с ним вдвоем поболтали чуток. Я, говорит, знаю господина Суна.

— Да кто он такой, этот Сун Кайшань? С какой стати навещает маму?

— Да друг же ее старый, что ты? — удивилась Сестричка. — Ты сама-то не заболела?

— Кажется, нет. Устала просто, работаю с одним делом. Слишком много всего случилось. — Мэй помедлила, вспомнив еще кое о чем. — А Лу была у мамы? Мы договорились, что сегодня ее очередь.

— Не смогла приехать. Позвонила, сказала, что объявились важные дела.

— Тетушка, хотите, я приеду, подменю вас, чтобы вы отдохнули?

— Не надо мне отдыхать, не устала я, — воспротивилась Сестричка. — Все равно по ночам всю работу делает сиделка!

Поговорив еще несколько минут, они распрощались.

Мэй пошла в ванную, почистила зубы, умылась, промокнула лицо полотенцем, нанесла щедрый слой ночного крема и забралась под легчайшее пуховое одеяло. Теперь ей хотелось только одного — свернуться в клубочек и уснуть.

Шум машин на кольцевой автодороге не стихал. Стоило только задремать, и обязательно кто-то промчится на ревущем мотоцикле.

Мэй повернулась спиной к окну, утонула щекой в мягкой подушке и крепко уснула.

И тут зазвонил телефон.

Как это могло случиться? Ведь она точно помнила, что отключила его!

Мэй встала и прошла в гостиную, где на столике возле софы стоял аппарат.

— Алло!

Молчание.

— Алло! Алло!

Ни звука.

— Кто это? — потеряв терпение, крикнула Мэй.

В трубке щелкнуло, и послышался долгий гудок.

Это могло означать только одно — маме стало хуже!

Мэй испугалась. Надо немедленно ехать в госпиталь! Она хотела бежать одеваться, но внезапно упала на колени: показалось, что-то тяжелое, вроде большой дубинки, ударило ее по темени. Раздался громкий стук, потом еще и еще. Мэй широко раскрыла глаза, как дикая лань, застигнутая светом автомобильных фар. Ее прошиб пот, сердце бешено колотилось. Изматывающий душу стук не прекращался. Кто-то барабанил в дверь ее квартиры.

Мэй перекатилась по кровати и дотянулась до выключателя настольной лампы. Будильник показывал без пяти минут полночь. Она со стоном спустила ноги и кончиками пальцев нащупала пластиковые тапочки, которые сбросила двумя часами раньше.

— Кто там? — спросила Мэй, отпирая замок.

За дверью стояла очень сердитая Сестрица Хуэй.

— Где тебя носит? Два дня пытаюсь дозвониться, и все без толку! Ты что, не прослушала мои сообщения?

— У меня автоответчик сломался.

— Так, а чем это ты занимаешься? — Сестрица Хуэй негодующе уставилась на пижаму Мэй.

— Сплю.

— Сегодня пятница, завтра выходной!

Сестрица Хуэй не поскупилась на косметику — подвела брови, наложила румяна цвета персика, губы накрасила красной помадой, расплывшейся в уголках рта. Кожа у нее на лбу блестела. Одежда не уступала по яркости макияжу: оранжевые сатиновые брюки и блузка со стоячим воротничком и вышивкой на манжетах. На Мэй пахнуло мощным ароматом духов.

— Так, одевайся немедленно! Пойдешь со мной! — скомандовала Сестрица Хуэй и решительно шагнула в квартиру.

— Куда это?

— На вечеринку!

Мэй закрыла дверь и проследовала за подругой в гостиную.

— Но я не хочу ни на какую вечеринку! У меня просто сил нет от усталости! Мне досталось за последние дни.

— Хватит молоть чепуху! Пойдешь как миленькая! Я обещала Япину, что приведу тебя! — Она плюхнулась на софу.

— Что ты сказала? — Мэй будто окаменела, не веря своим ушам.

— Япин приехал в Пекин по делам и собрал у себя в гостинице всех ребят из нашей группы. Он в разводе, понятно тебе?

У Мэй перехватило горло. Она не могла вымолвить ни слова.

— Ну, не стой же как столб! Собирайся! — Сестрица Хуэй достала из сумочки коробочку с косметическим набором. Разноцветные тени выстроились перед ней, как солдаты на плацу.

— Быстрее! — рявкнула она на остолбеневшую подругу.

Мэй спряталась в ванной. Голова шла кругом. Мысли носились, как осенние листья на ветру. Япин в Пекине! Даже повторив эти слова вслух, она не могла поверить в их истинность. Больше похоже на розыгрыш. Может, какая-то неведомая сила подшучивает над ее сознанием? Мэй огляделась по сторонам. Все как обычно! Ее косметика свалена в корзиночку возле умывальника. Розовое мыло лежит в белой фарфоровой мыльнице. В зеркале отражается ее лицо, по-прежнему веснушчатое, только чуть побледневшее.

Мэй умылась холодной водой. Япин отсутствовал девять лет! Она сожгла все его письма, стараясь забыть. Это было нелегко. Память упорно возвращала ее к Япину. Мэй думала, как встретится с ним однажды, в далеком будущем, когда оба поседеют и состарятся. Она воображала себя на этой встрече спокойной и великодушной. И вот Япин вернулся, как снег на голову, и снова свободен! Что произошло в его жизни? Вопросы следовали один за другим. Ему сейчас грустно? Он сильно изменился? Узнает ли ее? Узнает ли она его? Что они скажут при встрече? Найдут ли слова?

Бурлящий водоворот чувств поднимался в Мэй, словно вырвавшись из глубокой скважины, путая мысли. Она вдруг решила, что никуда не пойдет. Ее терзали обида и страх перед унижением, которое испытает, сказав ему, что все еще одинока. Япин догадается, что она по-прежнему любит его! Но после мимолетного колебания ей неудержимо захотелось его увидеть, услышать знакомый голос, побыть рядом хотя бы одну сегодняшнюю ночь!

Мэй тряхнула головой, быстренько подкрепилась, оделась и вышла в гостиную.

— Чего ты копаешься так долго? — недовольно спросила Сестрица Хуэй. — Поехали, машина ждет!

Они вышли на улицу. Напротив подъезда стоял черный «мерседес-бенц». При виде подруг водитель выскочил из машины и распахнул перед ними дверцу.

— Силы небесные, откуда эта роскошь? — изумилась Мэй. Сестрица Хуэй читала лекции в Пекинском университете, и муж ее тоже не был олигархом, а всего лишь простым инженером.

— Япин послал за тобой свою машину!

С заднего сиденья «мерседеса» Мэй смотрела на летящие за окном пекинские улицы. Вот и годы мелькают, как фонарные столбы, — приближаются, принося с собой круг света, а затем уносятся прочь, оставляя лишь темень да неразгаданные тайны.

Как и другие большие города, Пекин ночью выглядит более романтично, нежели днем. Недавно возведенные башни офисных зданий озаряют небо своей иллюминацией, словно обещая исполнить самые заветные желания. Загораются окна безликих жилых многоэтажек, символизируя царящие за их стенами любовь и привязанность. Последние уличные торговцы сворачивают свое хозяйство, грузят круглые печурки и деревянные стульчики на плоские тележки и, согнувшись от усилия, толкают их к своим норам, где живут вместе с другими приезжими работягами и местными крысами. Их лица добреют от воспоминаний о родных местах в предвкушении тепла и постели. По узким улочкам в ностальгической грусти пыхтят полупустые автобусы. Ночь закрашивает волшебной кистью дневное уродство города, наступает час близости душ и влечения плоти.

— Я тебе несколько раз звонила, чтобы позвать на ужин! — продолжала возмущаться Сестрица Хуэй. — Все спрашивали, приедешь ты или нет! Впрочем, не все, Япин не спрашивал.

Мэй провожала глазами проносящиеся мимо желтые огни. Они мелькали все быстрее.

— Некоторые, естественно, уехали после ужина. Кому надо на автобусе домой добираться, кому детей от бабушки с дедушкой забирать — у каждого свое. В итоге мы остались впятером в роскошной виповской банкетной комнате. Гляжу, Япин начал дергаться, как блоха на сковородке. Тогда я и говорю ему, что, мол, привезу тебя. А он — бери мою машину! Уж поверь мне, ему до нас как до фонаря, он тебя хотел видеть, и никого больше!

— Вечно ты преувеличиваешь, — произнесла Мэй тусклым голосом. — Не забывай, он женился на другой!

«Мерседес» свернул с кольцевой автодороги, сопровождаемый машинами и несколькими велосипедистами.

— Я знала, что ты захочешь пойти, — заметила Сестрица Хуэй. — Просто должен был явиться кто-нибудь вроде меня и дать тебе пинка в нужном направлении.

Мэй обернулась и пристально посмотрела на старую подругу. Ее накрашенное лицо с расплывшейся в уголках рта помадой то высвечивалось в полосах от света фонарей, то исчезало, и тогда лишь пара глаз горела в сумраке автомобильного салона.

В вестибюле отеля «Шератон — Великая Китайская стена» со всех семи уровней атриума лучился каскад янтарных и белых огней. Меж двух гигантских колонн скользили вверх-вниз прозрачные лифты, похожие на огромные яркие фонари. В зеркально-холодном мраморном холле музыканты исполняли джазовые мелодии. Возле бара, удобно устроившись в креслах, потягивали коктейли бизнесмены в темных костюмах и разношерстные туристы.

Когда Мэй шагала вслед за Сестрицей Хуэй через вестибюль, ей мерещилось, что все на нее смотрят. Она чувствовала себя неловко в своем лучшем праздничном платье — бордовой кашемировой тунике с глухим круглым вырезом вокруг шеи. Ведь оно произведено не в Гонконге, не в Японии и не в Южной Корее и куплено не в торговом центре «Люфтганза», а в ванфуцзинском универмаге, где Мэй по крайней мере могла не сомневаться, что ей продадут качественную вещь по доступной цене. Правда, с 1982 года в нем перестали пополнять ассортимент модными изделиями, но Мэй до сих пор совершенно не огорчалась по этому поводу. Зато теперь испытывала мучительный стыд в своем любимом, но таком старом платье.

Сестрица Хуэй привела ее к двери клуба «Ночь страстей». Они прошли через танцевальный зал, где вовсю гремела музыка и веселились искатели развлечений. Бешено мигали вспышки, на короткое мгновение выхватывая из темноты странные выражения на лицах, причудливые позы.

Они удалялись от затихающей музыки, пока не остался лишь глухой, пульсирующий барабанный бой. Свернув за угол, подруги очутились в длинном узком коридоре с ковровым покрытием на полу и, прошагав по нему до самого конца, вошли в последнюю дверь по левой стороне.

Воздух в банкетной комнате пропах застоявшимся табачным дымом и алкоголем. Мэй огляделась. В углу на диване обнималась парочка. Над караоке склонилась девушка в китайском платье ципао голубого цвета; высокие, до бедер, боковые разрезы открывали ее белые ноги. Мужчина пел в микрофон; второй держал в одной руке бутылку с пивом, а другой дирижировал.

— Смотрите, кто пришел! — выкрикнула Сестрица Хуэй.

Тот, кто дирижировал, замер с поднятой рукой. Двое на диване оторвались друг от друга. Поющий мужчина замолчал и обернулся. К его вспотевшему лбу прилипли две пряди волос. Из расстегнутой белой сорочки виднелась мускулистая грудь.

Взгляды Мэй и Япина встретились.

Он подошел к ней, не выпуская из руки микрофон. На экране караоке безмолвно плыли слова о любви из популярной песни.

— Привет! — сказал Япин.

Мэй услышала все тот же знакомый голос, однажды, давным-давно, тронувший ее сердце.

— Проходи, садись! — Япин подал ей руку. — Хорошо, что смогла приехать!

Мэй не пожала протянутой руки. Опустив глаза, она подошла к светло-коричневому кожаному дивану и поздоровалась с мужчиной, который только что дирижировал, а теперь сидел с пивом и сигаретой. Она также приветственно махнула рукой худощавому человеку в углу и его юной подружке с короткими, непослушными волосами. Мэй уже несколько лет не виделась со своим одногруппником Лян И. Он по-прежнему был ошеломительно красив и не отказался от своих плейбойских привычек.

— С меня причитается, Сестрица Хуэй! — с улыбкой повернулся к ней Япин. — Чего-нибудь выпьешь? А как насчет перекусить? — Не дожидаясь ответа, он обратился к девушке, занятой караоке: — Будьте добры, я хотел бы заказать еще фрукты и ваши фирменные утиные язычки! А также пива и вина!

Та грациозно повела плечиками и вышла.

Отворилась боковая дверь, и из туалета пророкотал бас Гуана:

— Не отстирывается, мать его! — Он вышел по пояс голый, держа в руках мокрую белую сорочку с расплывшимся розовым пятном, окинул грозным взором банкетный зал и громогласно вопросил: — Почему тишина? Чья очередь петь? — Его лицо и глаза налились кровью от выпитого.

— Да ты совсем пьяный, Гуан! — радостно взвизгнула Сестрица Хуэй.

— Ан нет, если пахнет, еще не значит, что пьян! — засмеялся тот, с хитрым видом покачивая перед собой пальцем.

Увидев Мэй, он нетвердыми шагами направился в ее сторону.

— Мэй, ты не уважаешь моего брата! Тебе звонили сотни, тысячи раз, а ты все не приходишь! Никак не отучишься задирать свой острый нос!

Япин положил руку ему на плечо и негромко сказал:

— Успокойся!

Гуан отмахнулся: мол, знаю, знаю! Потом сел, вытянул свои длинные ноги и грустно вздохнул.

— Послушайте, я все веселье пропустила! — воскликнула Сестрица Хуэй: — Кто хочет со мной спеть? Гуан, а ну-ка, ты и я, дуэтом!

Тот мгновенно оживился и вместе с Сестрицей Хуэй подошел к караоке, чтобы выбрать песню.

Две официантки принесли еду и напитки: вазочки с орешками, клубникой, кусочками дыни и ананаса, тарелки с мясной нарезкой. Девушки были в одинаковых ярко-синих ципао и улыбались тоже одинаково профессионально, только одна повыше ростом, с длинными волосами и очень красивая, а вторая с короткой стрижкой и ничем не выдающейся внешностью.

— Так и не приучилась пить пиво? — улыбнулся Япин, садясь рядом с Мэй. Она ощущала его теплое дыхание. Выражение его лица стало более мужественным, хотя черты совсем не изменились.

— Нет, не приучилась, — подтвердила Мэй, улыбаясь в ответ.

У обоих потеплело на душе.

Сестрица Хуэй и Гуан спелись еще в университете и даже выступали на конкурсах самодеятельности за свой факультет. После перерыва в девять лет они по-прежнему были на высоте.

Япин налил для Мэй бокал красного вина.

— Надеюсь, тебе понравится, хотя выбор вин здесь небольшой. — Он будто извинялся, что не может предложить ей ничего лучше.

Мэй отпила глоточек и поставила бокал на стол. К вину она тоже не успела пристраститься.

— Я удивился, узнав, что ты теперь занимаешься частным сыском!

— Отчего же? По-твоему, это дело не для меня? — В глазах Мэй загорелись озорные огоньки.

— Нет-нет, я не имею ничего против твоей работы! Не сомневаюсь, что из тебя получился хороший детектив, умный и рационально мыслящий, не говоря уж о других достоинствах. Просто раньше мне казалось, что тебя не слишком интересует жизнь других людей. Ты и в университете ни с кем особенно не дружила, не стремилась на вечеринки и тому подобное. Многие привыкли считать тебя довольно высокомерной. Я всегда думал, что ты по натуре замкнутая, а потому избегаешь общения с окружающими. Прав я или нет?

Мэй неопределенно пожала плечами.

— А что именно подвигло тебя стать частным детективом? — спросил Япин, подкладывая на тарелку Мэй несколько кусочков нарезки.

— Для меня это был естественный выбор. Ведь прежде я работала в полиции, а когда уволилась, решила, что смогу выполнять ту же работу самостоятельно.

— Почему ты ушла из министерства?

— Долгая история, и вообще мне не хочется говорить на эту тему.

— Понятно, — сказал Япин.

Красное вино прекрасно сочеталось с маринованными утиными язычками, острыми и аппетитными. Япин придвинулся ближе.

— Расскажи мне подробнее о своей работе, — попросил он. — Что конкретно ты делаешь? Подслушиваешь телефонные разговоры?

Мэй засмеялась:

— Нет, это противозаконно. Как, впрочем, и заниматься частным сыском. Но мы, детективы, нашли лазейку в законодательстве. Да, иногда приходится следить за людьми, фотографировать без их согласия, снимать на видеокамеру.

— Ага, вспомнил, ты увлекалась фотографией, особенно на природе. Но твоей маме это не нравилось. Ей хотелось, чтобы ты больше бывала на людях, а не за городом.

Упоминание о матери пробудило в Мэй беспокойство, как камень, брошенный в стоячую воду. Она вдруг услышала пение Гуана; тот обхватил за талию некрасивую официантку и заливался соловьем. На диване надрывался брошенный им пейджер — очевидно, его жена начинала сердиться. Сестрица Хуэй горячо обсуждала что-то с мужчиной-дирижером. Плейбой с подружкой снова принялись целоваться и хватать друг друга за что попало.

Япин не заметил перемены в настроении Мэй.

— Помнишь, как мы ездили в горы? Ты фотографировала дикую природу и приходила в такой азарт, что совсем обо мне забывала. А наши пикники! Помнишь, мы еще возили с собой алюминиевые фляжки с фруктовой шипучкой? Конечно, в ней не содержалось ни грамма натурального сока, одна химия — и, наверно, вредная для здоровья, как думаешь? — но теперь мне так хочется снова ее попробовать! Я спрашивал этот напиток повсюду с того дня, как приехал, но, похоже, его больше не производят.

Подали чай, но Мэй уже ничего не хотелось.

— Извини, но мне пора домой. — Ей вдруг стало нестерпимо грустно при мысли вновь остаться в одиночестве. — У меня маму положили в больницу. Завтра надо встать пораньше, чтобы навестить ее.

— Что с ней?

— Инсульт. Врачи говорят, возможно, она не поправится.

— Прости, не знал.

— Мне очень хотелось бы остаться и поговорить, но… — Мэй опустила свои длинные ресницы. — Жизнь постоянно заставляет делать трудный выбор.

— Позволь, я отвезу тебя домой, — поднялся Япин.

— Нет, тебе нельзя покидать друзей. Они пришли, чтобы увидеться с тобой.

— Ладно, тогда возьми мою машину. Водитель тебя доставит куда скажешь.

Он протянул ей руку, и Мэй подала свою. Глядя ему в глаза, она почувствовала, как сила води оставляет ее. Прикосновение его теплой ладони пробудило в ней желание.

— Ты что, уже уходишь? — Сестрица Хуэй вместе с дирижером поднялись с дивана.

— У Мэй серьезно больна мать, — объяснил за нее Япин. — Утром ей надо навестить ее в больнице.

Плейбой и его неразлучная спутница ненадолго разомкнули свои объятия, чтобы попрощаться с Мэй. Гуан продолжал петь, вцепившись в официантку и заливаясь пьяными слезами; вывести его из этого состояния не представлялось возможным.

Япин попросил официантку с длинными волосами передать водителю, чтобы тот подогнал машину к выходу. Сказав остальным, что скоро вернется, он взял пальто Мэй, и они вместе вышли из банкетного зала.

Дискотека уже закончилась, танцующие разошлись, коридор опустел. Мэй и Япин шагали бок о бок.

— Завтра вечером я возвращаюсь в Америку. Мы сможем встретиться до моего отлета?

— Не знаю.

— Хочешь, я отвезу тебя завтра в больницу?

— У меня есть машина.

Они шли молча до самого атриума. Каблучки Мэй застучали по мраморному полу. Прозрачные лифты застопорились на нижнем уровне. Огромный пустой вестибюль светился, как хрустальный дворец.

— Мне хотелось бы объяснить тебе, почему я женился на той женщине, — произнес наконец Япин, тщательно подбирая слова. Мэй просто чувствовала, как они застревают у него в горле. Похоже, он долго готовился к этому важному для себя разговору.

— Тебе не надо ничего объяснять, — остановила она Япина.

— Нет, надо! Я много раз думал об этом, собирался написать.

На улице посвежело. До рассвета осталось всего несколько часов.

— Мне было приятно встретиться с тобой, — сказал Япин.

— Мне тоже.

Мэй села на заднее сиденье «мерседеса». Его кожаная поверхность холодила.

Мэй проснулась с головной болью. Вроде бы вчера совсем немного вина выпила, самое большее полбокала, а голова тяжелая.

Она открыла окно. Шум автомобильного движения ворвался в комнату с такой силой, будто дорога пролегала через ее квартиру. Пока Мэй спала, в мире пятью этажами ниже уже вовсю бурлила жизнь. Она выглянула наружу и ощутила солнечное тепло. «Сумасшедшая пекинская весна, — подумалось ей. — Еще вчера казалось, что вернулась зима, а сегодняшнее утро уже похоже на летнее».

Мэй уже собралась уходить, когда зазвонил телефон. Она взяла трубку и услышала голос Лу:

— Маме хуже. Ее переводят в военный госпиталь номер триста один.

— Что с ней? Вчера же все было в порядке!

— Не знаю. И Сестричка ничего не знает. Ее просто поставили в известность без всяких объяснений. Я попросила дежурного врача позвонить мне, когда что-то выяснится, но надежды на него мало.

— Разве они не должны проконсультироваться с нами, прежде чем перевозить маму в таком состоянии? — От гнева у Мэй сдавило в груди, дыхание участилось, слова давались с трудом.

— Да, должны, но не проконсультировались. И с этим уже ничего не поделаешь, понятно? Какой смысл обсуждать теперь чужие обязанности?

— Почему ты на меня-то злишься? — огрызнулась Мэй.

— Да не на тебя, а на всех! В самый нужный момент от Сестрички никакого толку! Кстати, а почему тебя не было в госпитале?

— Что-о? Это просто неслыханно! — возмутилась Мэй. — Как у тебя язык поворачивается меня винить? Скажи лучше, почему тебя там не было? Вчера была твоя очередь дежурить возле мамы, ты сама вызвалась, поэтому я и не поехала!

— Знаешь, мне гораздо труднее вырваться с работы!

Мэй почувствовала, как напряглось ее тело, задрожали руки. Ей захотелось грохнуть телефонную трубку на пол.

Но она вдруг поняла, что в словах сестры есть правда, и пожар негодования сразу угас. Ничто не мешало Мэй остаться у постели мамы. Ведь у нее, если разобраться, и обязанностей-то особых не было — ни семьи, ни мужа, которого надо ублажать и окружать вниманием. Она не исполнила своего единственного истинного долга — дочернего, не сумела позаботиться о собственной матери. Теперь Мэй горько пожалела, что не поехала в госпиталь вчера вечером. На нее нахлынула волна мучительного раскаяния. Пальцы перестали напряженно сжимать телефонную трубку.

— Ты права, спорами и ссорами ничего не добьешься. Я поеду в триста девятый госпиталь. По сути, я уже выходила из дома, когда ты позвонила, — сказала Мэй.

— А я буду ждать в триста первом!

Обе положили трубки. Мэй закрыла дверь, несколько раз повернула ключ в замке и бегом спустилась с лестницы. Впопыхах она чуть не столкнула со ступенек крыльца какого-то малыша, который сидел там и чертил что-то мелом.

В машине она не сразу сумела вставить ключ в замок зажигания — от волнения тряслись руки. По улице катили велосипеды, груженные хозяйственными сумками и пакетами. На солнышке играли дети, сплетничали соседки. Ей наконец удалось вставить ключ, мотор взревел, и машина рванулась с места, подняв фонтан пыли.

На окружной автодороге произошла авария — так, чепуховая, две машины отделались царапинами, однако пробка выстроилась на несколько километров. Минуя место происшествия, Мэй увидела, как трое мужчин и две женщины, ехавшие в злополучных машинах, стоят у разделительного ограждения и ругаются, тыча друг в друга пальцами. Некоторые из проезжавших мимо автомобилей останавливались, и водители, опуская стекла, включались в перебранку.

Добравшись наконец до госпиталя номер триста один, Мэй разыскала Лу и Сестричку у входа в отделение интенсивной терапии.

Сестричка выглядела изможденной до крайности. Ее лицо осунулось, глаза запали. Она явно недоедала и недосыпала последние двое суток. Очевидно, зрелище умирающей старшей сестры причиняло ей нестерпимую душевную боль.

— Нам здесь делать нечего. Мама в изоляторе, посещения запрещены, — сообщила Лу. — Ты уже завтракала? Я умираю с голоду.

Мэй вспомнила две чашки кофе, выпитые утром.

— Нет, — призналась она.

— Предлагаю перекусить в госпитальной столовой. Потом вернемся, узнаем еще раз, не нужно ли чего, и разъедемся.

— Вы, сестры, идите вдвоем, а я уже позавтракала, — озабоченно произнесла Сестричка. — Я уж лучше здесь подежурю на всякий случай.

— Да, пожалуй, кому-то стоит остаться. — Лу посмотрела сначала на Мэй, потом на Сестричку. — Тетушка, мы вам принесем чего-нибудь из столовой. Хотите пельмени и чай?

— Ничего не надо! — ответила Сестричка.

Госпитальная столовая находилась на первом этаже главного здания. Под ее окнами был разбит большой палисадник. По дорожкам между кустиками, греясь на солнышке, медленно прогуливались пациенты в сопровождении родственников.

Столовая только что открылась на обед. На раздачу принесли большие кастрюли с мясом, поджаренным на свином жире, и сложенные горкой горячие пельмени, сваренные на пару. Пока работники кухни расставляли кастрюли, пароварки и металлические коробки для денег, у раздачи выстроилась очередь. В столовую впорхнула стайка медсестер в белых шапочках; каждая принесла с собой алюминиевую миску и палочки для еды. Стоя в очереди, они оживленно щебетали.

Лу заняла два места за длинным столом, а Мэй встала в очередь на раздачу. Рядом сидели несколько врачей и посетителей, то ли заканчивая поздний завтрак, то ли просто перекусывая. Некоторые бросали на Лу любопытные взгляды, видимо, признав ее в лицо и гадая, где могли с ней повстречаться.

Если не считать губной помады, Лу была без косметики. Ее кожа светилась естественным сиянием, будто нежные лепестки розового бутона ясным утром. Позади нее прочертил воздух солнечный луч с пляшущими в нем пылинками.

Мэй купила два комплексных обеда и две банки кокосового молока. Еду положили в ту же посуду из белой пластмассы, в какой ее развозили пациентам госпиталя.

— Ты что хочешь: жареную свинину с паровым рисом или ломтики говядины с лапшой?

— Все равно. Я так проголодалась, что готова съесть слона! Ладно, давай лапшу!

Лу порылась среди многочисленных палочек для еды разной длины и оттенков, стоявших на столе в жестяной кружке.

— Вот эти вроде одинаковые, — подала она Мэй пару палочек.

Сестры с аппетитом поели и принялись не спеша потягивать кокосовое молоко.

— Что тебе сказал лечащий врач? — спросила Мэй.

— Практически ничего нового. Сказал, что должен провести дополнительные анализы. Что настроен пессимистически, но сделает все возможное. А в отделении интенсивной терапии маме окажут самую лучшую помощь. За ней будут ухаживать квалифицированные медсестры, во внерабочее время есть дежурный врач, в их распоряжении имеется современное оборудование. Даже если вдруг состояние мамы резко ухудшится, ее не понадобится куда-то перемещать, поскольку все процедуры по реанимации могут провести на месте. И еще врач сказал, что по выходным дням в отделении интенсивной терапии персонал работает в полном составе в отличие от остальных подразделений госпиталя.

— А насчет денег говорил что-нибудь? — поинтересовалась Мэй, помня свою встречу с молодым врачом триста девятого госпиталя три дня назад.

— Нет, ничего. Сестричка только подписала какие-то бумаги, и мне тоже дали заполнить пару обычных анкет, таких же, как в триста девятом.

— Тебе это не кажется странным? В триста девятом от нас первым делом потребовали оплатить все расходы на лечение, а теперь маму перевели в лучший военный госпиталь во всем Китае, и никто даже не заикнулся о деньгах.

Кокосовое молоко было приятно на вкус и прекрасно освежало. В столовой стоял неумолчный гул голосов и звон посуды, время от времени прерываемый динамиком в углу: врачей и медсестер призывали вернуться на свои рабочие места.

Лу повела плечом в знак согласия.

— Разумеется, я нахожу это странным. Вряд ли можно утверждать, что, рисуя иллюстрации для книг и журналов, мама прославилась или стала богатой.

— Может, среди ее давних знакомых есть высокопоставленные чиновники, люди, стоящие у власти?

Лу помедлила с ответом, занятая своими мыслями.

— Большинство маминых друзей — заурядные художники без связей, влияния и тем более денег. Они разве что могут пожертвовать какую-нибудь из своих картин, которая если и будет чего-то стоить, то в далеком будущем.

— Помнишь, после университета я получила распределение на работу в пекинскую психиатрическую лечебницу, и мама пыталась вытащить меня оттуда? У нее ничего не получилось, поскольку не нашлось даже тоненькой ниточки, за которую можно было бы потянуть. В итоге я сама сумела выбраться, используя любую подвернувшуюся возможность, стучась в каждую дверь и всячески унижаясь. А потом еще долго расплачивалась по долгам. Целый год я проторчала в той гнетущей клоаке! Так что нет у мамы знакомых, которые устроили бы ей перевод в военный госпиталь номер триста один! — Мэй наклонилась ближе к Лу: — Мне кажется, что к происходящим с мамой чудесам каким-то образом причастен Сун Кайшань. Есть в нем что-то необычное. Появился откуда ни возьмись вместе с дядей Чэнем — и на другой же день маме предоставляют лучшее лечение! И несмотря на ее скромные заслуги, госпитальные счета оказались полностью оплачены! С какой стати?

— Ты же у нас детектив! Вот и реши эту головоломку!

Сестры задумчиво помолчали.

— Что нам делать с Сестричкой? — наконец спросила Мэй.

— Сегодня переночует у меня, а там посмотрим, — ответила Лу.

Еще не договорив, она повернула к Мэй осененное догадкой лицо, движением головы отбросив за плечо длинные золотисто-коричневые волосы. Губы тронула едва заметная улыбка. Мэй поняла ее с первого взгляда. Похоже, ключ к разгадке тайны все время находился прямо у них перед носом.

— Сестричка! — воскликнули они в один голос.

— Приходи-ка ты сегодня ко мне ужинать! — предложила Лу. — Вдвоем мы добьемся от нее признания!

— А как же Линин?

— О нем не беспокойся! Он сегодня днем уезжает в командировку.

— Линин ездит по делам в субботу? — удивилась Мэй.

— Ага. Улетает в Америку. Ой-ой, смотри уже сколько времени! Мне надо застать его, пока он не уехал в аэропорт!

Вернувшись к отделению интенсивной терапии, они увидели Сестричку, мирно дремлющую в кресле возле двери. Пол только что протерли мокрой тряпкой, и воздух стал посвежее.

Разбуженная, Сестричка испуганно вздрогнула.

— Я спросонок решила, это врачи меня прогоняют!

— Сестричка, давайте-ка вот что сделаем. Сейчас поедем ко мне домой. Мой ассистент привезет из гостиницы ваши вещи. Вечером Мэй поужинает с нами, и мы втроем обсудим дальнейшие действия. А вы пока отдохнете и позвоните домой в Шанхай.

— Лучше так и сделать, — поддакнула Мэй.

Сестричка согласилась и подняла с пола свой кожаный саквояж.

— Давайте я понесу! — предложила Мэй.

— Не надо! Он нетяжелый, — отказалась от помощи Сестричка.

Все три женщины семейства Ван устало побрели прочь, угнетенные разлукой с матерью и сестрой, лежащей в полном одиночестве неизвестно где.

Возвращаясь домой по бульвару Возрождения, а затем по кольцевой автодороге, Мэй ощущала, что все больше теряется в лабиринте жизненных ситуаций, слишком запутанном для ее понимания. Она думала о Япине, его «мерседесе» с шофером и роскошной гостинице «Великая стена». Думала о Королеве вонтона и ее ресторанчике с приятным названием «Приход весны». Вспоминала детское личико Лили и ее жуткий смешок на прощание. И снова перед ее мысленным взором возникали закатившиеся глаза Чжан Хуна и розоватый шрам на синюшном лице.

Весна вроде бы наступила окончательно и бесповоротно. Мэй могла поспорить, что берега Городского рва, покрытые еще вчера голым ивняком, сегодня оделись в зеленую дымку юной листвы.

Только маму по-прежнему окружают белые стены, белые халаты врачей и белые шапочки медсестер. От сладких запахов весны, прозрачными бабочками порхающих в солнечных лучах, ее отделяют лишь расстояние вытянутой руки, кирпичная стена, тонкое окопное стекло да прожитая жизнь.

Мэй свернула с кольцевой автодороги и по эстакаде спустилась в водоворот бурлящего города, растворившего ее терзания и тоску в своем хаотическом брожении.

Она подъехала к дому и заглушила двигатель. Спальный район затих на время послеобеденного отдыха. Мэй вышла из машины и полной грудью вдохнула весенний воздух, насыщенный пыльцой первых цветов. Во рту пересохло. Хотелось пить.

Она поднялась по темным лестничным пролетам и отперла дверь своей квартиры. Окно так и осталось распахнутым. Через него в квартиру врывался шум кольцевой автодороги. Мэй заглянула в холодильник, достала банку кока-колы, хрустнула крышкой и стала пить. В дверь постучали.

Она отворила и увидела высокую фигуру Япина в белой сорочке и легких светлых брюках. В его руках благоухал огромный букет красных роз. Япин выглядел элегантным и подтянутым, и таким же неотразимым, как прошедшей ночью.

— Еду в аэропорт и думаю: дай загляну, попытаю счастья — может, застану! — сказал он.

— Но дорога в аэропорт совсем в другом месте.

— Значит, у нас мало времени. Позволь отвезти тебя куда-нибудь, где можно посидеть и поговорить!

Мэй замялась.

— Ну пожалуйста! — умоляюще произнес он. — Ведь я сделал такой большой крюк, а эти розы стоили мне целое состояние!

Не удержавшись. Мэй рассмеялась и взяла цветы.

— Ну ладно. Но сначала надо поставить их в воду.

Мэй пошла за вазой, а Япин остался стоять, прислонившись к дверному косяку.

— Как себя чувствует твоя мама? — поинтересовался он, скрестив на груди руки.

— Ее перевели в отделение интенсивной терапии военного госпиталя номер триста один. Лучшей лечебницы не найти. Надеюсь, там ее поставят на ноги.

— Здорово! Я очень рад. Когда пойдешь навещать свою маму, пожалуйста, передай ей от меня пожелания скорейшего выздоровления!

Мэй согласно кивнула, хотя и сомневалась, что маму обрадует привет Япина.

Круглолицый улыбающийся привратник в доме Лу, похоже, обладал незаурядной памятью. Едва Мэй вошла в вестибюль, он приветливо окликнул ее по имени:

— Госпожа Ван, давно не виделись! Пожалуй, полгода, не меньше? — Привратник закивал, вращая между пальцев карандаш. На нем была тщательно отутюженная голубая униформа. Он знал, что Лин Бай лежит в госпитале после инсульта, и высказал свои соболезнования. — Вот несчастье-то! Досталось им на своем веку — старшему поколению то есть. Сначала «большой скачок» — есть нечего. Потом «культурная революция» — каждый день с кем-то борются и кого-то бьют. И вот наконец жизнь налаживается, дети взрослые, хорошо зарабатывают, а старикам опять беда. Несчастье, да и только! Такие, как ваша мать, всю жизнь страдали, потому и здоровье теперь никудышное!

Он вздохнул, крутя карандаш.

— Вашей сестры нет дома, но она велела передать, чтобы вы поднимались в квартиру! — Привратник чуть поклонился. — Лу такая любящая дочь! Просто сердце разрывается при виде, как она переживает за мать! — сказал он, провожая Мэй к лифту.

Позади них открылась громадная прозрачная дверь, и в вестибюль ввалилась молодая пара — он, лет двадцати, высветленный под блондина; она чуть младше, в громадных темных очках и с кукольно-розовыми волосами. Парень нес на плече громадную сумку для гольфа размером с него самого. На торчащие из нее клюшки были аккуратно надеты желтые и пушистые, как цыплята, рукавицы. Пара розовых рукавичек с помпончиками принадлежала, очевидно, его спутнице.

Привратник заулыбался еще шире и вызвал лифт. Девушка поклонилась в знак приветствия, а парень вежливо поздоровался. Больше никто не произнес ни слова. Лифт на мансардный этаж не заставил себя долго ждать. Мэй поблагодарила привратника и вошла внутрь.

Ей хотелось что-то добавить в ответ на его доброту, но двери закрылись удивительно быстро, и кабинка стремительно взмыла вверх.

Лифт остановился с гулким звонком. Мэй ступила на чистейшую бежевую ворсистую дорожку, устилающую коридор с белыми стенами. На них хрустальными шарами горели выстроившиеся в ряд светильники. Царила полная тишина.

Мэй подошла к двери и нажала на кнопку звонка.

— О, Мэй, вы пришли! — сияя улыбкой, воскликнула открывшая ей экономка.

Мэй вдохнула легкий аромат имбиря и гвоздики. За высокими, от пола до потолка, окнами разливалось солнечное тепло, раскрашивая пробудившиеся к жизни кроны деревьев далеко внизу яркими и сочными оттенками зеленого.

— Ваша тетя спит, — сообщила экономка.

Мэй кивнула и подала ей свою сумочку и жакет.

— Как ваше здоровье, тетушка Чжан? — спросила она вслед деловито удаляющейся с ее вещами экономке. — Вы, кажется, постройнели!

— Неужели? — обернулась тетушка Чжан и с довольным видом разгладила на себе блузку в цветочек. — Вы так думаете?

Тетушке Чжан перевалило за пятьдесят. У нее были длинные руки и ноги с большими ладонями и ступнями. Она работала у Лу уже много лет сначала уборщицей и стряпухой, а после того, как та вышла замуж, стала заведовать домашним хозяйством, горничными и кухаркой.

Тепло и сердечность во взгляде экономки смягчали ее грубоватые черты.

— Я знаю, как вы переживаете за свою мать. — Она взяла с обувной полки пару белых фланелевых шлепанцев. — Но послушайте меня, старуху, — вам надо больше заботиться о себе! Я и Лу говорю то же самое. Нельзя допускать, чтобы беда вас сломила. Иначе вам будет не под силу поддерживать свою маму!

Мэй надела новенькие белоснежные шлепанцы.

Тетушка Чжан кивнула в сторону окна:

— Присядьте-ка вон там! Принесу вам чаю!

Мэй прошлась по гостиной. Вдоль стен выстроились длинные антикварные столы, покрытые красным лаком. На них поблескивали ценные старинные изделия: золотая статуэтка Будды, два древних кубка для вина, два трехцветных фарфоровых коня эпохи династии Тан, китайская свадебная шкатулка, раскрашенная, по выражению Лу, «настоящим золотом». Здесь же стояла стереосистема фирмы «Бэнг-энд-Олафсен», лежали и висели на стенах всевозможные награды, трофеи, сувениры и фотографии в сияющих рамках. На высоких подставках в форме песочных часов красовались два горшка с орхидеями по двадцать цветков каждая. Потолок в комнате был таким высоким, что Мэй, подняв глаза, испытала мимолетное головокружение.

Она села на диван под живописным портретом Лу, исполненным в стиле Уорхола. Было немного странно видеть на стене лицо сестры, а не Мао Цзэдуна или Мэрилин Монро.

Мэй взяла с кофейного столика роскошно изданную книгу о реке Янцзы и перелистала. Ей попалась фотография одинокой джонки с огромным желтым парусом, потерявшейся посреди темного водного пространства. Зрелище потрясало своим бескрайним величием. Далее ей встретились фотографии знаменитых пещер и вырубленных в скалах троп «на небеса», которые на протяжении столетий использовались в военных целях. Из пояснительной надписи Мэй узнала, что, по утверждению местных жителей, они не раз слышали по ночам, как призраки погибших императорских воинов, выполняя свой долг, по-прежнему карабкаются по отвесным склонам.

Скоро все это окажется под водой и исчезнет навеки после завершения строительства дамбы Трех Ущелий. Мэй решила, пока не поздно, съездить туда и увидеть историческое место собственными глазами.

— А вот и чай! — Тетушка Чжан вошла с подносом, на котором стояли чугунный чайник и хрупкие чашки с золотыми ободками.

— А где Лу? — спросила Мэй.

— Поехала в салон красоты, скоро вернется.

Тетушка Чжан наполнила чашку зеленым, как луговая трава, чаем.

— Пейте не спеша, — пожелала она. — Если я больше не нужна, пойду помогу кухарке.

Женщины улыбнулись друг другу, и тетушка Чжан удалилась, размахивая длинными руками.

Мэй взяла чай и подошла к окну. Закатное солнце окрасило пекинские крыши в розовый цвет. Эта часть города всегда была чужда ей своими виллами за высокими каменными оградами, иностранными посольствами и вычурной архитектурой зданий, выстроившихся вдоль бульвара Вечного Спокойствия. Мэй впервые очутилась здесь студенткой выпускного курса университета. Один парень из Японии, учащийся в Пекине по студенческому обмену, взял ее с собой в валютный магазин «Дружба», расположенный в двух кварталах к югу от бульвара Внутренних Ворот Цзяньго и предназначенный для иностранцев.

До тех пор Мэй ни разу не бывала в валютном магазине. Ее потрясло обилие всевозможных товаров в отделанных мрамором залах — золотые и жемчужные украшения, испанская обувь, американская спортивная одежда, косметика, парфюмерия — и все это по невероятно высоким ценам! Ее спутник принес с собой валютных чеков на пятьдесят тысяч японских иен. Сейчас Мэй помнила лишь, что тот парень ходил в длинном черном пальто и научил ее готовить суши.

— Мэй!

Она обернулась и увидела Сестричку в тщательно отглаженной голубой блузке. Ее черные волосы сияли, вымытые шампунем с кондиционером.

— Как вам спалось?

— Отлично, выспалась за все бессонные ночи, — бодро ответила Сестричка.

— Есть чай, правда, уже немного остывший. Может, тетушка Чжан заварит для вас новый чайник?

— Не надо, я уже напилась чаю от души!

Они уселись на диван, и Мэй спросила Сестричку, звонила ли та домой и что нового у нее в семье. Поговорили и о других родственниках. Откуда-то чуть слышно доносилось позвякивание посуды. Наверное, тетушка Чжан в столовой накрывала стол к ужину.

— Ужин готов? — прозвучал мелодичный голос. Они вздрогнули от неожиданности, обернулись и увидели Лу в розовом платье, будто кусочек закатного неба откололся и влетел в комнату. В отраженных лучах сияли и переливались ее длинные волосы. — Умираю с голоду! — Она скинула туфли на высоких каблуках и весело помахала рукой сестре и тете.

Тетушка Чжан принесла ей овчинные тапочки.

— Готов ужин, готов! — кивала она на ходу.

— Ура! Мэй! Сестричка! Пошли есть! Моя маникюрша заболела, а новая оказалась такая бестолковая, я ей битый час объясняла, что надо сделать! Просто наказание! — Лу подхватила Сестричку под руку и ласково сказала: — Тетушка, возьмите мою клиентскую карточку и завтра сходите в салон красоты! Вам там сделают массаж, модную стрижку и все, что сами выберете!

Они вошли в столовую. Длинный стол красного дерева был накрыт скатертью. Меж сверкающей посуды лежали палочки для еды с костяными наконечниками. Белые стены украшали произведения абстрактной живописи, написанные маслом. С потолка свисала огромная люстра, размером больше подходящая для танцевального зала.

Тетушка Чжан и еще одна полная женщина носили на стол кушанья, разложенные на блюдах голубого цвета в стиле эпохи династии Мин.

— Тебе обязательно надо пройти эту новую процедуру — компрессы из морских водорослей! — сказала Лу старшей сестре, когда они сели за стол. — Просто фантастика, гарантированно избавляет от отрицательной энергии и целлюлита!

— Неужели? — вежливо удивилась Мэй.

— Я знаю, ты считаешь салоны красоты излишеством. Но, моя дорогая сестра, время от времени небольшая помощь нашей внешности не помешает, особенно когда мы достигаем определенного возраста! — Лу заговорщически подмигнула Мэй и улыбнулась.

Тетушка Чжан принесла белоснежный рис.

Лу продолжала развлекать своих гостей беседой:

— В салоне красоты я читала «Пекинское вечернее издание». В нем напечатали, что вышло правительственное постановление о закрытии всех местных отделений фондовой биржи. Похоже, наконец-то решили покончить с мелкими спекулянтами ценными бумагами!

Сестричка кивнула и посмотрела сначала на Лу, затем на Мэй.

— А у нас в Шанхае сейчас все жители мелкие спекулянты. В брокерских конторах бабушки с утра в очереди выстраиваются, кто продает, кто покупает!

— Такая купля-продажа ничем не отличается от ставок на лошадиных бегах, — сказала Лу. — Большинство мелких инвесторов — темные люди. Взять хотя бы этих бабушек — ведь не каждая читать умеет! Откуда им знать о рынке ценных бумаг? Это ведь не овощной рынок, в конце концов!

Кстати, в бизнесе существует такая же проблема. Пока есть сумасшедший спрос на гостиницы, жилье и дороги, строительные компании будут расти, как грибы. Естественно, встречаются мошенники, готовые на любую махинацию ради денег. Правительство должно проявлять большую осторожность при распределении заказов. Нет, я отнюдь не выступаю за монополии или элитарные предприятия! Надо придерживаться принципа, провозглашенного Центральным комитетом партии, — капитализм с социалистической ориентацией. Китай только выиграет, если правительство будет регулировать экономику, а управлять ею предоставит добропорядочным предпринимателям. Возьмите Сингапур! Там гораздо больше ценят высокообразованных людей, поскольку, скажем прямо, они лучше, чем невежды.

Когда мы с Линином бываем за границей, нас часто называют космополитами. Это потому, что мы представители нового, современного Китая!

Сестричка согласно закивала:

— Вы с Линином молодцы!

— Но мы и работаем не покладая рук! — продолжала Лу. — Элита вредна, если не выполняет свои обязанности перед обществом. Мы не должны забывать, что являемся образцом для подражания!

После ужина женщины перешли в гостиную, куда им подали жасминовый чай. Тетушка Чжан поставила на кофейный столик хрустальные вазочки с жареными семечками, сушеными личи и соленым арахисом.

— Спасибо за прекрасный ужин! — поблагодарила Сестричка и осторожно откинулась на спинку белого дивана на гусином пуху, чтобы не пролить на него чай.

— Правда же, у нас отличная повариха? Я передам ей, что вам понравилась ее стряпня. Как жаль, что мы с Линином так редко питаемся дома! — вздохнула Лу, потягивая чай из чашки с золотым ободком. — Мэй, полюбуйся на новые полы в нашей квартире! — Лу с улыбкой склонила голову набок. — Их только что доделали. Мраморные полы сейчас самые модные! Этот мрамор привезли из Италии!

— Очень красиво! — подтвердила Сестричка, кивая и с громким хрустом лузгая семечки.

— Сначала мне не хотелось возиться с полом, в конце концов, все равно скоро переезжаем. Но с другой стороны, вы меня знаете, я на полдороге не останавливаюсь!

— Как переезжаете? Вы ведь здесь и двух лет не прожили!

У Лу постоянно происходили какие-то перемены, за которыми Мэй не успевала следить, — то очередное нефритовое или рубиновое украшение, то новый автомобиль, ассистент более привлекательной внешности, друзья с дополнительными связями и возможностями.

— Мы купили квартиру в новом жилом комплексе «Цзяньго-тауэр» на бульваре Ворот Цзяньго. Только вчера контракт подписали. Мэй, ты знаешь об этом комплексе? Во всяком случае, наверняка видела — такой огромный!

— Но какой смысл переезжать за несколько кварталов? Эта квартира просто замечательная!

— Ах, моя дорогая сестра, бульвар Ворот Цзяньго — это пекинская Парк-авеню! «Цзяньго-тауэр» — единственный жилой комплекс, который разрешили построить с внутренней стороны Ворот Цзяньго. О нем уже пошли разговоры по всему городу! Вот увидишь, «Цзяньго-тауэр» станет самым престижным адресом в Пекине!

— Там, наверное, квартиры очень дорогие, — озабоченно предположила Сестричка.

— Еще какие, да к тому же совет управляющих должен утвердить твою кандидатуру в список жильцов! Туда принимают только самых уважаемых граждан! — Лу оживлялась все больше, ее довольное лицо сияло от возбуждения.

Мэй посмотрела на нее с изумлением и негодованием:

— Так, значит, вот почему ты вчера не ездила к маме! Квартирку себе покупала!

— А куда мне было деваться? Мы несколько месяцев ждали, чтобы нас утвердили!

— Выходит, квартира для тебя важнее собственной матери? — возмутилась Мэй.

— Чего ты пристала? Ты сама-то вчера где была? — огрызнулась Лу.

— Ты просто самовлюбленная дура! Только о себе заботишься! «Ах-ах, я так занята покупкой квартиры побольше и получше, что мне даже некогда навестить мою умирающую мать!»

— Это я-то самовлюбленная дура?! — Лу вскочила, ее красивые миндалевидные глаза пылали гневом. — А что ты сделала для мамы? Я вызвала из Шанхая Сестричку и оплатила все ее расходы, чтобы она могла приехать. И лечение мамы я бы тоже оплатила и тем самым, возможно, спасла ее жизнь! А чем ты способна ей помочь? Да ничем! У тебя ничего нет! Ты неудачница! И вообще ты всю жизнь доставляла маме только неприятности! И то, что она сейчас лежит на больничной койке, скорее всего твоя вина!

Мэй тоже вскочила.

— Да как ты смеешь! Я люблю маму. И готова ради нее на что угодно! А ты можешь сейчас бахвалиться своим благополучием только потому, что использовала каждого, кто тебе встретился в жизни!

— Девочки, девочки! — Сестричка поднялась с дивана, отчаянно размахивая руками. — Немедленно перестаньте говорить эти глупости! — закричала она. — Вы разбиваете материнское сердце! — Из ее глаз брызнули слезы. — Вам даже невдомек, через какие муки выпало пройти вашей матери! Вы не должны вести себя так после того, что она сделала для вас!

Мэй и Лу подхватили Сестричку под руки и усадили обратно на диван. Лу быстренько сбегала за бумажными салфетками. Сестричка плакала, то тихонько скуля, то издавая душераздирающие стоны и прижимая к груди руку. Мэй и Лу с изумлением наблюдали, как по ее щекам бесконечным потоком катятся слезы. Они и не подозревали, что их всегда бодрая и жизнерадостная тетка таит в себе такую бездну невыплаканного горя. Все ее маленькое тело сотрясалось от рыданий, покрасневшие глаза смотрели жалобно и печально.

— Расскажите нам об этом, — попросила Мэй, бросив взгляд на Лу не в знак прощения, но как бы предлагая заключить временное перемирие и вместе выведать у Сестрички тайну их матери.

— Мы хотим знать, — подхватила Лу.

Сестричка горестно покачала головой:

— Я обещала вашей маме…

— Сестричка! — В мелодичном голосе Лу зазвучали железные нотки. — Я уверена, если бы мама знала, что ей грозит смертельная болезнь, она бы сама мне все рассказала!

Мэй налила Сестричке чая. Воздух наполнился ароматом жасмина.

— Сестричка, пожалуйста, расскажите нам! Мы уже многое разузнали, например, что дядя Чэнь в прошлом работал вместе с мамой. Когда это было? Чем они занимались?

Сестричка всхлипывала все реже. Наконец она утерлась чистой салфеткой и глотнула чая.

— Придется рассказывать с самого начала, — негромко произнесла она, обращаясь к хрустальной вазочке с семечками.

Племянницы согласно кивнули, забыв о недавней ссоре. Напряженное ожидание, что сейчас им откроются неведомые подробности жизни их матери, прогнало обоюдную враждебность.

Сестричка заговорила медленно, тихим голосом:

— Вашу мать еще до окончания университета среди немногих избранных определили на работу в министерство государственной безопасности. Она была отличницей, в совершенстве знала русский язык, обладала целеустремленным характером и являлась в своей группе представительницей партии. Да, ваша мать пошла работать в секретную службу! Сами понимаете, это было очень престижное ведомство!

Естественно, она соблюдала конспирацию. Я никогда не знала точно, чем она занималась, а временами — даже где находилась. Но работа ей нравилась, это я видела. У нее появились новые друзья, восстановились связи со старыми, включая дядю Чэня, который тоже перешел в это министерство. Именно тогда Лин Бай познакомилась с вашим отцом, молодым, успешным писателем, умным и привлекательным. И влюбилась в него без памяти.

Потом началась «культурная революция». Отцы общества, которых мы привыкли называть «старой гвардией», превратились в государственных преступников. Я вступила в «красную охрану», как и миллионы других четырнадцатилетних подростков. Мы колесили по всему Китаю и ломали старые порядки. Не успев оглянуться, перевернули древнюю страну с ног на голову. Вот тогда ваш отец был разоблачен как враг народа за свои антимаоистские взгляды и сослан в трудовой лагерь строгого режима. Лин Бай поехала вместе с ним и забрала с собой вас обеих.

Вернувшись в Пекин, она заболела и очень похудела. Я не знаю, каким чудом ей удалось вытащить вас из трудового лагеря. Она никогда мне не рассказывала. Уверена, что ради этого ей пришлось вытерпеть адские испытания. Из трудового лагеря строгого режима просто так не выпускают.

Ваша мать изменилась. В молодости она была прекрасна. Когда я увидела ее после возвращения, она выглядела как старуха, а от прежней красоты не осталось и следа. Лин Бай постоянно грустила и всячески старалась выбраться из жалкого существования, которое забирало у нее все силы. Она потеряла дом, мужа и работу. У нее не осталось никакой надежды, кроме вас, дочерей.

Вы тогда были совсем маленькие и, наверно, не помните, как тяжело вам жилось. То и дело переезжали во временно освободившиеся комнаты, недоедали. Лин Бай долго мучилась без постоянного заработка, пока ее не назначили на эту должность в редакции журнала.

— А как же мамина работа в министерстве государственной безопасности? — спросила Мэй.

— Она ее лишилась. Жена врага народа, не отрекшаяся от своего мужа, перестает быть красной революционеркой. И уж тем более не может работать в секретной службе.

— Но почему же теперь министерство заботится о ней? — недоуменно произнесла Лу. Ее миндалевидные глаза сияли.

— Я не уверена, что это министерство. Она двадцать пять лет не имела с ними ничего общего, — нехотя ответила Сестричка. Очевидно, ей не хотелось разговаривать на эту тему.

— Но кто еще может обладать таким могуществом? — нахмурилась Лу.

Сестричка только сокрушенно покачала головой:

— Кто бы это ни был, жаль, что он не объявился раньше. Тогда бы Лин Бай не пришлось столько страдать. Моя несчастная старшая сестра! Ее жизнь прошла в одиночестве и болезнях. Это несправедливо! Ведь ей с ее красотой, талантом, жизнелюбием открывалось светлое будущее, но она вышла замуж за вашего отца…

— А вы знаете, что с ним сталось? — Двадцать лет ждала Мэй, чтобы кому-нибудь задать этот вопрос. — Как он умер?

— Не знаю и, откровенно говоря, не думаю, что вам следует расспрашивать о нем. Не теперь по крайней мере. Да и на что он вам дался, ваш отец? Он уже умер, а ваши жизни сгубил! Лин Бай всегда переживала, когда вы вспоминали о нем. Она одна выстрадала и вырастила вас своей любовью! Надеюсь, вы понимаете, как трудно ей было. Ради вас она взошла на вершину горы, сложенной из ножей, и прыгнула в море огня! Вы сейчас находитесь здесь потому, что она выбрала вас. Она выбрала любовь к вам.

И Сестричка опять заплакала. Лин Бай ее тоже любила. А теперь надежная и великодушная старшая сестра умирала…

Мэй бодро шагала вдоль стен древней молельни. Утренний воздух еще не успел прогреться после прохладной ночи. В парке занимались гимнастикой старики и больные, в основном махали руками. На открытой площадке несколько женщин среднего возраста проделывали упражнения с мечами. На краю беседки возле озерца стоял молодой человек и пел какую-то оперную арию.

Неяркое солнышко, воробьи, порхающие меж деревьев, чуть слышный звон колокольчиков в храме Ламы создавали сказочную обстановку.

— Доброе утро!

— Доброе! Птичек выгуливаете?

Двое мужчин разговорились, то и дело поднимая и опуская клетки с птицами. Оба были в белых рубашках со стоячими воротничками и черных брюках.

Мэй отыскала дядю Чэня на площадке за деревьями с висящими на ветвях птичьими клетками и распевающими в них голубенькими сойками и желтыми канарейками.

Он и еще человек пятьдесят занимались гимнастикой тайчи. Издалека они напоминали участников соревнований по очень медленному кроссу. Вот все присели на корточки. Тренер выполнял упражнения, повернувшись спиной к ученикам, словно забыл о них, а те старательно и молча повторяли его движения.

Бежевый спортивный костюм дяди Чэня туго обтягивал его солидный живот, затрудняя дыхание. Заметив Мэй, он перестал «ткать шелк», отвесил извиняющийся поклон и, лавируя между собравшимися, выбрался за пределы площадки.

— Тетушка Чэнь сказала, что я найду вас здесь, — объяснила Мэй.

— Кстати, это она заставила меня заняться тайчи! Мол, пора сбросить лишний вес! По мне, лучше бы поспать лишний час в воскресенье! — Дядя Чэнь вытер потный лоб рукавом спортивной куртки.

— Мы не могли бы поговорить где-нибудь?

— Конечно! Ты завтракала?

Мэй отрицательно покачала головой.

Они зашагали к Восточным воротам между волнами движущихся рук. Дядю Чэня время от времени приветствовали вслух или кивком, и он вежливо отвечал, гордо поглядывая вокруг. Рядом с Мэй он держался так, словно разом похудел и подрос.

— Хозяина нет, — бесцеремонно заявил приказчик в лавке Папаши У, высокий, с длинным носом, торчавшим, как вороний клюв. На плечи был накинут метровый отрез черного шелка.

— Неужели? — Мэй улыбнулась уголками губ. — Скажите Папаше У, что к нему пришли из отеля «Сплендор»!

Приказчик как бы между прочим окинул ее подозрительным взглядом, морща вороний нос. Потом кивнул, будто пришел к какому-то выводу и преспокойно продолжил перебирать товарные чеки. Позади Мэй, негромко переговариваясь, входили и выходили покупатели.

Приказчику принесли очередной товарный чек, и он поставил на него красный штамп магазина. Затем повернулся и скрылся за бесшумно затворившейся дверью в служебное помещение. Черная ворона улетела.

Наступил дождливый понедельник. Как и все понедельники, день был тяжелый.

В агентстве не происходило ничего интересного. Почтальон принес пару счетов и два заказа на расследования по пустячным делам, которые почти наверняка ни к чему не приведут. Никто не справлялся по поводу человека со шрамом, чье безжизненное тело обнаружилось в отеле «Сплендор», в том числе и полиция. В общем, обычный, ничем не примечательный день, какие жизненный конвейер штампует неделями и месяцами с тех пор, как его привели в действие.

Мэй просмотрела прессу. «Народная газета», по своему обыкновению, пестрела передовицами с комментариями правительственных нововведений. Часть их перепечатала «Пекинская газета». Даже, как правило, разносторонняя «Пекинская утренняя почта» сегодня сообщала лишь добрые вести о всеобщем процветании и выгодах, которые сулит Китаю предстоящее возвращение в его состав Гонконга.

Мэй сунула газеты в корзину и вышла в приемную. Гупинь улыбнулся ей из-за компьютера. От нечего делать он затачивал карандаши и аккуратно складывал их на столе наподобие боевых ракет.

— Дождь будет, — сказал Гупинь.

Мэй кивнула:

— Похоже на то. Ты не мог бы позвонить в НИИ горнодобывающей промышленности и выяснить, что такое нефритовый глаз?

Гупинь уже потянулся к телефону, но при последних словах Мэй рука его повисла в воздухе.

— Вы хотите сказать: кто такой нефритовый глаз?

— Что значит кто?

— Ну да, так говорят у нас в провинции Хэнань! Нефрит — императорский камень, а «нефритовым глазом» называли соглядатая из императорского дворца. А в наше время так величают любого, кто наушничает какому-нибудь начальнику.

Мэй молча уставилась на Гупиня, лихорадочно соображая. Лоян — административный центр Хэнани и стольный град тринадцати китайских императорских династий.

Гупинь, обеспокоенный ее молчанием, виновато произнес:

— Простите, вы имели в виду совсем другое. Я сейчас же позвоню куда велено!

Мэй очнулась от задумчивости, внезапно вспомнив, где видела мужчину на фотографии Папаши У.

— Нет, не надо никуда звонить. Я передумала, — улыбнулась она и добавила: — Спасибо тебе, Гупинь!

Дядя Чэнь жил в высотке на проспекте Ворот Фучан.

В Пекине наступил обеденный перерыв. Горожане всех возрастов катили на велосипедах в облаке пыли. Школьники в форме неслись стремительно, как на велогонках. Все торопились домой к сытному столу.

Шум на улице усиливался. Ревели моторы грузовиков и легковых автомобилей. Бело-голубые троллейбусы, похожие на огромных и неповоротливых жуков с длинными черными усами, высекали искры из подвешенных над ними проводов.

Мэй медленно ехала в своем «мицубиси», задыхающемся в собственных выхлопных газах, осторожно лавируя между велосипедистами. Большинство не обращали на машину никакого внимания, некоторые недовольно оглядывались.

Наконец она добралась до автостоянки возле дома дяди Чэня, по бокам которого высились две таких же черно-серых башни.

Все они были построены в конце восьмидесятых. В то время эти дома с лифтами и окнами в коридорах считались лучшими в Пекине. Теперь же выглядели как старые морщинистые проститутки, все еще пытающиеся торговать своими потасканными телами.

В ожидании лифта скопилась небольшая толпа.

— Придете сегодня вечерком на партию в покер? — жизнерадостно осведомился здоровенный детина, стоящий позади двух модно одетых девушек в туфлях на высоких каблуках.

Мужчина в очках, к которому он обращался, бросил взгляд на свою жену. Та с преувеличенным вниманием созерцала чью-то лысину прямо перед собой. Он коротко и безрадостно улыбнулся соседу:

— Вряд ли.

Пришел лифт, и все втиснулись в него, разгоряченные и потные. Подол юбки модной девушки запутался в ногах здоровяка, и тот с ухмылкой посмотрел на нее. Модница сердито выдернула подол, ругнулась и что-то прошептала подруге. Обе возмущенно отвернулись.

Мэй вышла на десятом этаже. В конце коридора кто-то оставил велосипед, пристегнув его цепью к ручке окна, потемневшего от пыли. Мэй выглянула наружу. На горизонте сгущались черные тучи. Слева в пожелтевшей от времени стене виднелись запертые квартирные двери. Некоторые были обиты листовым железом. Откуда-то просачивался аппетитный запах съестного.

Мэй позвонила в квартиру дяди Чэня. Послышались тяжелые шаги, и щелкнул отпираемый замок.

— Мэй, какой сюрприз! — Дядя Чэнь пропустил ее внутрь, отступив в сторону и придерживая дверь.

Значительную часть маленькой прихожей занимала громоздкая стиральная машина. От гвоздя, вбитого в дверной косяк, тянулась бельевая веревка.

— А мы как раз обедаем! — сообщил дядя Чэнь. — Есть хочешь? Присоединяйся!

— Спасибо, не хочу, — покачала головой Мэй и вымученно улыбнулась, не зная, куда девать руки. Она нервничала и чувствовала себя очень неловко.

Из комнаты вышла тетушка Чэнь с палочками для еды. На ее лице блестели бисеринки пота.

— Мэй, бедная девочка! — горестно прильнула к ней тетушка Чэнь. — Но, конечно же, нельзя терять надежды! Я чувствую, что твоя мать выкарабкается. Мы все молимся за нее.

Она повела гостью в комнату.

Мэй села на диван и огляделась. Обстановка квартиры свидетельствовала о скромных средствах ее владельцев. На полках книжного шкафа красовались в основном семейные фотографии, по углам стояли книги и какие-то безделушки. Две узкие кровати располагались под углом друг к другу, застеленные желто-зелеными покрывалами. Подоконник вперемешку заставлен цветочными горшками, книгами и разными предметами домашнего обихода. Окна обрамляли подвешенные на проволоке шторы из золотистого бархата.

— Я скоро закончу, — пообещал дядя Чэнь, торопливо поглощая еду.

— Может, хотя бы чаю выпьешь? — предложила тетушка Чэнь.

— Нет-нет, не беспокойтесь, я правда не хочу! — отказалась Мэй.

— Ну вот, я закончил! — доложил дядя Чэнь, вставая из-за стола и дожевывая. — Пошли!

— Оставайтесь! — предложила тетушка Чэнь. — Можете здесь разговаривать! Я уйду на кухню мыть посуду!

— Мне все равно надо вернуться на работу пораньше. Мы с Мэй поговорим по дороге.

— Ты что же, не поспишь после обеда?

— Уже расхотелось, — ответил дядя Чэнь, пряча глаза от вопросительного взгляда жены.

— Тогда постой-ка! — Она поспешила на кухню и тут же вернулась, протягивая мужу пустую хозяйственную сумку. — Купи редиски на обратном пути. Я приготовлю на ужин жаркое с овощами.

Дядя Чэнь взял сумку, послушно кивнув.

— До свидания, тетушка Чэнь, — сказана Мэй. — Мы с вами поболтаем в другой раз!

Черное небо, казалось, вот-вот обрушится под собственной тяжестью и накроет всю землю. Молнии сверкали одна за другой, сопровождаемые оглушительными громовыми раскатами. Яростно хлестали косые потоки дождя.

Мэй едва давила на педаль газа, двигаясь буквально вслепую. Вода толстым слоем заливала ветровое стекло; свет фар бессильно упирался в сплошную завесу ливня. Очередная вспышка высветила черные выгнутые очертания каменного моста. Впереди во мраке повисли красные огоньки. Мэй поехала совсем медленно, сантиметр за сантиметром, напряженно вглядываясь в темноту перед капотом, и при следующей вспышке молнии повернула направо. Прямо перед ней засияли неоновые вывески баров Хохая, похожие на бумажные фонари в штормовом море.

Мэй поставила машину возле моста и вышла. Дождь обрушился на нее, заставив ссутулиться. Она торопливо зашлепала по лужам, выставив вперед плечо, сжимая пальцами воротник и полы плаща. Ее туфли и джинсы мгновенно намокли, вода затекала в рукава.

На краю набережной, спускающейся к каналу, стоял черный «ауди». Мэй прошла мимо. Внутри машины произошло какое-то движение — Мэй не разглядела, дождь заливал глаза.

Прочитав вывеску «Трижды краснознаменный», она перешла через дорогу. Поблизости не было ни души — ни туристов, ни дежурных полицейских, ни официантов, чтобы пригласить ее внутрь. Никто не предлагал фирменных напитков и специальных скидок на алкоголь.

Преодолев напор ветра и дождя, Мэй добралась до входа в бар и ухватилась за круглую дверную ручку.

Та повернулась, и Мэй буквально ввалилась внутрь. Менеджер бара поспешил закрыть за нею дверь.

На сцене бесновалась женская рок-группа. Вокалистка визжала и скакала, будто на пружинах. Гитаристка в тугих джинсах с торчащими во все стороны волосами, напротив, хранила полное спокойствие, будто ей на все наплевать, — возможно, так оно и было. Девушка-ударник казалась неистовым облаком летящих волос.

Менеджер что-то сказал, но Мэй не расслышала и даже подумала, не ошиблась ли адресом. Молча стянула с себя мокрый желтый плащ и отдала менеджеру, а тот вручил его официантке в черном.

— У меня здесь назначена встреча с Сун Кайшанем! — прокричала Мэй что есть мочи в надежде, что менеджер расслышит.

У того отвисла челюсть, и Мэй подумала, что он тоже кричит, но ничего не могла разобрать.

Менеджер жестом предложил ей отойти от сцены. В соседнее помещение вела двустворчатая калитка красного дерева, покрытая причудливой резьбой.

— Сюда! — наконец услышала Мэй и прошла вслед за менеджером.

Они попали в узкий коридор, обшитый деревянными панелями, который привел их на противоположный край здания, обогнув его по кругу. Музыки здесь не было слышно, ощущались только удары большого барабана.

— Прошу вас! — Менеджер открыл дверь и жестом пригласил Мэй войти. — Господин Сун, к вам пришли! — доложил он скрипучим голосом и, щелкнув ручкой, исчез.

В комнате не было ни единого окошка. Посередине стоял низкий черный столик, окруженный мягкими подушками. По краям потолка светились розовые неоновые лампы.

За столом на подушках восседал Сун Кайшань. Перед ним стояли тарелочки со всевозможными закусками — соленые яйца, маринованные свиные ушки, жареные орешки. Бросалась в глаза красно-белая этикетка на бутылке рисовой настойки «У Лян Е», рядом горела спиртовка из белого фарфора для ее подогрева.

— Я приехал пораньше. Надеюсь, вы не возражаете, — произнес Сун, показывая на бутылку.

По нему трудно было определить, как долго он здесь сидел и как много выпил. Воздух настолько пропах рисовой настойкой, что и свинья надышалась бы допьяна. Сун простер белую руку, приглашая Мэй сесть. В очках без оправы его лицо выглядело еще более интеллигентным и непроницаемым.

— Надеюсь, вы довольны тем, что я сделал для вашей матери.

Мэй села, утонув в мягких подушках и подтянув к груди согнутые в коленях ноги. Она знала, что должна быть благодарна Суну, и, возможно, ей следовало сказать ему об этом. Нетрудно вести себя подобострастно с элегантным мужчиной, но Мэй не желала заигрывать с Суном.

— Разговор будет не о матери. Я здесь по поводу нефритовой печати и человека по имени Чжан Хун.

Лицо Супа осталось бесстрастным.

— Хотите послушать одну занятую историю? — спросила Мэй.

Тот не спеша налил рисовой настойки в нагреватель. По комнате тут же распространился резкий запах.

Не дождавшись ответа, Мэй продолжила:

— Тридцать лет назад два молодых сотрудника секретной службы отправились в Лоян со специальным заданием. Древнюю столицу потрясало вооруженное выступление десятков тысяч хунвейбинов, уничтожавших пережитки прошлого — музеи, книги, интеллигенцию. Однако по ходу дела они раскололись на фракции и передрались между собой. Сотрудники секретной службы должны были поддержать выступление «красных охранников» и собрать информацию об антимаоистских настроениях в провинции.

В одной из фракций верховодил подросток по имени Чжан Хун, жестокий отморозок и игрок по натуре. Вероятно, он видел, как один из пекинских эмиссаров присвоил ценный музейный экспонат, поделку из нефрита, и, не будь дураком, сцапал кое-что и для себя — ритуальную чашу эпохи династии Хань. Чжан Хун ничего не понимал в антиквариате, но все же котелок у него худо-бедно варил.

Через тридцать лет все переменилось. Революции давно вышли из моды. Теперь бал правят деньги. И Чжан Хун приезжает в Пекин, чтобы загнать подороже древнее гончарное изделие, которое стащил в старом лоянском музее. И моментально становится богатым.

Что предпримет отморозок вроде Чжан Хуна, если у него заведутся деньги? Станет ими сорить. У Чжан Хуна началась жизнь, о какой ему и не мечталось. Он селится в роскошной гостинице, цепляет девушку в ночном клубе и напропалую играет в карты.

Но очень скоро проигрывает все свои деньги и влезает в долги. Чжан Хун возвращается к торговцу, купившему у него ритуальную чашу, и просит помочь. Тот ему отказывает. Совершенно случайно Чжан Хун узнает на фотографии в лавке того самого сотрудника секретной службы, за которым подсматривал в лоянском музее. Его взрослый сын является деловым партнером этого торговца.

Чжан Хун решает пойти на шантаж, и через некоторое время его находят мертвым в гостиничном номере.

Сун Кайшань разлил подогретую рисовую настойку по фарфоровым стопочкам для себя и Мэй.

— Зачем вы рассказываете мне это?

— Ведь он шантажировал вас не только в связи с кражей музейного экспоната, не так ли? Хищение предметов национального достояния — мелкое преступление по сравнению с убийством. В Лояне многие лишились жизни. Скольких убили лично вы?

Мэй посмотрела на стопку с рисовой настойкой, но не притронулась к ней.

Сун покачал головой, засмеялся и выпил свою порцию.

— Боитесь? Думаете, я вам что-нибудь подсыпал? Мэй, у вас сложилось превратное представление обо мне! Я любил вашу мать. Возможно, до сих пор люблю. Хотя причинил ей немало горя. Я выслушал вашу историю. Послушайте теперь и меня. Я ждал этого момента тридцать лет. «Культурная революция»… В те времена безнравственные, отвратительные поступки были в порядке вещей. Люди убивали друг друга. Ваша мать задыхалась в этом беспределе.

Сун снова наполнил свою стопку и выпил.

— Лин Бай не раз называла в числе лучших качеств вашего отца целостность и отвагу. Но что толку от его отваги? Идти в одиночку против партии глупо, особенно в безумии «культурной революции». В результате и вы пострадали, попав вместе с родителями в трудовой лагерь строгого режима. Ваша мать предпочла не расставаться с мужем. Но он ничего не мог для нее сделать — ни защитить, ни прокормить. Какой смысл в подобной жертве?

— Просто моя мама любила отца.

— Или пыталась доказать самой себе, что любит!

Мэй молча смотрела на Суна. Слова застряли у нее в горле.

— Как бы то ни было, Лин Бай в отличие от вашего отца не могла позволить себе роскоши тешить собственное высокомерие и самовлюбленность. У нее на руках были две маленькие дочки. Ни вы, ни ваша младшая сестренка просто не смогли бы выжить в условиях трудового лагеря. Лин Бай вернулась и попросила меня помочь. Это было нелегко. Она своей рукой подписала себе приговор, нарушив верность партии и отправившись в лагерь с мужем. А партия не забывает и не прощает.

Я помог ей, хотя рисковал неимоверно. Лин Бай сделала то, что потребовала от нее партия, — дала показания против вашего отца. Естественно, ее уволили из министерства государственной безопасности, поскольку замужеством за диссидентом и всем своим поведением она дискредитировала себя. Однако, сдав мужа, Лин Бай спаслась сама и сохранила жизнь двум дочерям. Впоследствии я продолжал помогать вашей матери чем мог, подыскивал ей временную работу и жилье. Но в те годы мне с трудом удавалось защитить собственную семью.

Уже ближе к концу «культурной революции» я тоже попал в немилость. В тюрьме случайно повстречал вашего отца. До тех пор он помнился мне как умный, образованный человек, всегда готовый к общению, поэтому я был поражен, увидев сломленную личность. Большую часть времени он проводил, забившись в угол камеры и кашляя либо прихрамывая на прогулке в тюремном дворе. Если раздавался громкий звук или приближался охранник, он в ужасе моргал глазами и сжимался. И вообще вел себя как до предела напуганная птица, загнанная в клетку.

Пользуясь нашим сходным положением заключенных, я попытался откровенно поговорить с ним, но ваш отец не захотел меня слушать. Он оказался слишком злопамятным, чтобы простить мне мои прошлые прегрешения. Ненависть пустила в его душе глубокие корни и дала смертельные ростки, которые, как я видел, губили его самого.

Я пробыл в той тюрьме недолго. Через несколько месяцев меня перевели в другое место, а после «культурной революции» выпустили на свободу.

И только вернувшись в Пекин, я узнал, что ваш отец умер в тюрьме. По официальному заключению, причиной смерти явилась болезнь. Я пришел к Лин Бай, чтобы сообщить ей об этом, и то был единственный раз, когда она согласилась встретиться со мной. Лин Бай долго расспрашивала меня о муже. Ей хотелось знать все: чем он питался, бывало ли у него хорошее настроение, вспоминал ли дочерей и жену, почему не писал. Я понял, что она не получила от него ни одной весточки, поэтому правдиво ответил на все ее вопросы. Многое из моего рассказа не стало для нее откровением, но потрясло Лин Бай. А узнав, что ваш отец отказался простить ее, она заплакала.

Элегантный собеседник Мэй прервал свое повествование, чтобы промочить горло глотком «У Лян Е». Она заметила слезы на его глазах.

Сун глубоко вдохнул и взял себя в руки.

— Вы знакомы с моим сыном?

Мэй отрицательно покачала головой, и горькая улыбка тронула его губы.

— Вы ничего не потеряли. Он настоящий подонок и ненавидит меня. Все, что ему нужно от отца, — это служебный автомобиль и протекция, когда он и его приятель Папаша У попадают в очередную переделку. Мне сказали, что мой сын один из завсегдатаев этого бара. Я очень редко его вижу. Он кутит ночи напролет в компании шлюх, а по утрам отсыпается. И все же у меня нет человека ближе, чем он. Ну, что я могу с этим поделать?

В Китае власть превыше всего. Вы бы ни за какие деньги не перевели свою мать в госпиталь номер триста один, а я отдал распоряжения и сделал это! Но власть не вечна. Однажды я умру. Что тогда станет с моим сыном, кто защитит его? В тюрьме ему не выжить. Он с детства очень уязвимый, боится боли и страданий. Мой сын — слабохарактерный человек. Во время «культурной революции» его сослали в горы на «перевоспитание». Он бы там умер, не окажись рядом Папаши У!

Сун взял стопку и, запрокинув голову, вылил в себя остатки ее содержимого. Потом промокнул губы белоснежным носовым платком.

— Такие, как Чжан Хун, губят свои и чужие жизни. Кто-то должен остановить их. Без них наше общество будет только здоровее.

Я не боюсь вашего испепеляющего взгляда. Не вам меня судить. Я сделал то, что от меня требовалось, так же как ваша мать в свое время сделала то, что требовалось от нее. В «культурную революцию» нам было не до нравственности. Мы просто старались выжить любой ценой. Вам, молодым, этого не понять. Вы воспринимаете нас как бессердечных чудовищ!

Сун попытался встать и покачнулся, будто лишился какого-то внутреннего стержня, опоры, необходимой для равновесия. Со второй попытки он все же поднялся. По лицу было видно, что этот человек выпил лишнего.

— А теперь, пожалуйста, уходите. Поезжайте к матери. Я звонил в госпиталь перед нашей встречей. Мне сообщили, что Лин Бай пошла на поправку.

Рано или поздно наступит и наш черед. Остается лишь ждать, когда это случится. Только знаете что? Это ожидание оказалось тяжелее, чем я думал. Все зло, совершенное нами за свою жизнь, в конце концов настигает нас и вгрызается в наши сердца. А когда от сердца ничего не остается и больше нечему страдать, вот тогда, возможно, и наступает наш час.

Он шагнул к двери и пошатнулся. Мэй вскочила и протянула руки, чтобы поддержать его.

Сун отстранил ее, как траурную розу, слишком колкую, чтобы к ней прикасаться. Потом выпрямился во весь рост, и хотя руки его еще подрагивали, на ногах он держался уже тверже.

— Ну, все, проехали! Вопрос закрыт! И все-таки хочется, чтобы у сына была спокойная, обеспеченная жизнь и после моей смерти. В Америке, я слышал, для этого нужно иметь только деньги!

Он толкнул рукой дверь, и та распахнулась.

— И перестаньте разыскивать нефритовую печать! Ее больше нет на свете! — обернулся Сун. — Чэнь всегда был трусом и предоставлял другим делать за него грязную работу. Поэтому Лин Бай и не смогла полюбить его. Но он постоянно крутился поблизости, подслушивал, подсматривал. Его удел пресмыкаться. Ему никогда не достичь жизненных вершин. Передайте этой жабе, что если он хочет уничтожить меня, то пусть сделает это собственными руками!

Мэй смотрела, как Сун идет через пустой бар, старательно печатая шаг, держа спину очень прямо. Открыв входную дверь, он ступил в дождь, хлеставший уже с меньшей силой. Водитель выскочил из машины и бросился навстречу своему начальнику, открывая на бегу большой зонт.

Мэй придвинула стул к кровати матери и села.

К носу Лин Бай подвели прозрачную гибкую трубочку. Ее тело опутывали разноцветные провода, похожие на схему маршрутов подземки, и соединяли его с монитором, на котором постоянно менялись цифры.

Хотя внешне Лин Бай почти не изменилась с того дня, когда Мэй видела ее в последний раз, чувствовалось, что ее состояние значительно улучшилось. Она спала, дыша ровно и глубоко. Выражение лица смягчилось. На щеках выступила здоровая испарина и даже намек на румянец.

Некоторое время Мэй молча смотрела на мать. Потом на цыпочках подошла к окну, под которым на стуле дремала Сестричка, и легонько потрясла ее за плечо.

— Сестричка! — позвала она. — Поезжайте домой спать, а я подежурю!

Та открыла глаза.

— Я не хочу спать. Уже светает.

Сестричка долила кипятка в свою чашку со старой заваркой и протянула Мэй. Они сидели у окна и по очереди пили чай, разделенные целым поколением и объединенные любовью к близкому человеку.

Сестричка показала на чье-то неподвижное тело на соседней кровати:

— Ночью привезли. Солдатик, пытался покончить с собой.

— А где же его родственники?

— Похоже, в Пекине у него никого нет.

С кровати донесся едва слышный стон.

Мэй посмотрела на тетю. У них были одинаково выступающие носы, унаследованные от общих предков. Ее лицо уже прорезали первые морщины, тыльные части ладоней исполосовали набухшие вены.

Сестричка не замечала изучающего взгляда Мэй. Она отхлебывала чай, с интересом следила, как мигают огоньки на мониторе, и даже не подозревала, как тяжело на душе у ее племянницы.

— Сестричка, а вам когда-нибудь… — несмело начала Мэй, — приходилось переосмысливать?

— Что переосмысливать? — не поняла та.

— Ну «культурную революцию», все, что тогда делалось, решения, которые принимались…

— Ну конечно, переосмысливали! Весь народ переосмысливал еще лет десять после «культурной революции»! Только что толку копаться в прошлом? Ничего уж все равно не вернешь и не изменишь.

Сестричка протянула Мэй чашку.

— Нас гоняли, как стадо овец. И некуда было деваться!

— Но почему? Вы же не были овцами, каждый поступал сознательно. Мама забрала нас из трудового лагеря, но оставила там отца. Папа не отказался от своих идеалов и принципов. Одни убивали, другие предавали родных и друзей. Но ведь совесть и разум есть у любого человека!

— Нельзя сравнивать то, что мы имеем сегодня, с тем, что случилось с твоими родителями. Время было совсем другое. В стране фактически шла гражданская война не на жизнь, а на смерть. И стычки по большей части вспыхивали стихийно, бесконтрольно.

— А если предположить, что контроль все-таки был? Что кто-то сознательно посылал людей на смерть?

— Что ты такое говоришь!

Мэй очень хотела рассказать Сестричке обо всем, что знала, но не могла. Ее сковало бремя маминых секретов, которые теперь предстояло хранить и ей. На ней лежало проклятие. Ее взрастила ущербная любовь и отравила своим ядом.

Мэй отвернулась, тяжело дыша — воздуха не хватало.

— Я не знаю. Все так запуталось. Я всегда считала, что только честность и любовь сделают меня счастливой. Но жизнь показывает: это не так. Теперь мне самой надо принять важное решение. Должна ли я разоблачить убийцу, спасшего нашу семью? Древняя мудрость гласит: ради спасения одной жизни стоит пожертвовать другой. Но разве не обязана восторжествовать справедливость для потерянного близкого человека? Можно ли простить виновницу его страданий и смерти, даже если она руководствовалась самыми благородными намерениями?

Сестричка посмотрела на Мэй с недоумением и тревогой:

— О ком ты? Я ее знаю?

Мэй не ответила, отдала ей чашку и подошла к больной матери.

Она села на краешек кровати рядом с той, которая дважды даровала ей жизнь. Потом наклонилась и прижалась к материнской руке, ощутив щекой ее теплую, мягкую кожу. Лин Бай приоткрыла глаза и тут же опять закрыла. Мэй померещилась мимолетная улыбка на ее лице.

Ночь была такой же беззвучной, как ее слезы. Мэй размышляла, можно ли ради любви пожертвовать справедливостью.

— Прости меня, мамочка! — прошептала она.

Из предрассветного сумрака за окном раздался несмелый голосок ранней пташки. Скоро придет день, и проснувшаяся жизнь выплеснется в мир, как волна на девственный песок. Но сначала светлая полоска над горизонтом ниспошлет на эту землю дуновение небесной благодати.

Летом 1999 года неизвестный коллекционер приобрел в Нью-Йорке китайскую нефритовую печать эпохи династии Хань. Об уплаченной за нее сумме не сообщалось.

Моя глубочайшая благодарность Тоби Иди, моему агенту и другу, за его проницательность, веру, мудрость и доброту.

Благодарю Летишу Рузерфорд за содействие и поддержку в создании этой книги.

Спасибо Хамфри Прайсу, Майклу Шэвиту и Эли Лавау за чудесное предвидение, профессиональный совет и правку.

Наконец, моя благодарность и любовь родному Пекину, сестре, отцу и всем друзьям.

Чжан — 3,2 метра.

Этническая группа в Юго-Восточной Азии, большинство представителей которой проживают в Лаосе и Таиланде.

Маоцзэдунка — полувоенный френч.

Имеется в виду китайский Новый год.

Кублай-хан (Хубилай) (1215–1294) — внук Чингисхана, пятый из монгольских великих ханов, основатель династии Юань в Китае (1279–1368).