Ветерок раскачивал верхние тонкие ветви, сквозь которые просвечивали высокие перистые облака. Все еще жаркое солнце давно уже растопило утренний иней и щедро изливало свет на вызолоченную осенью Пантану. Даже самые осторожные из Светорожденных не сомневались, что луна успеет умереть и вступить в пору расцвета, прежде чем северные тучи затянут небо и зарядят изматывающие ледяные дожди. Тем, кто ушел в Последние горы, такая осень дарила надежду.

Эмзар Снежное Крыло второй час кряду стоял у доходящего до самого пола окна и смотрел на серебристые стволы с черными разводами и на укрывшую землю буковую медь. Местоблюститель Лебединого трона чувствовал себя отвратительно. Слишком долго в Убежище не жили, а словно бы дремали — отгородившись от смертных, потеряв богов, позабыв не только о величии, но и о надежде. Эта осень души казалась вечной, но пришел конец и ей. Эльфы либо погибнут, пусть чуть позже остальных, либо встанут рядом со смертными, и будь что будет!

Сам Эмзар не колебался — нужно драться; но, не сомневаясь в том, что он прав в главном, местоблюститель отнюдь не был уверен в каждом из принятых им решений. Особенно заботил затеянный Преступившими поход, в который втравили и Рамиэрля.

Не прошло и недели с той ночи, когда племянник и его светловолосая спутница объявились в Убежище. Объявились, нарушив казавшийся незыблемым обычай — тайна превыше всего, а потому никакой магии! Пришельцам надлежало ждать на границе топей, но эти двое перешли болота с помощью заклятья. С тех пор Эмзар почти не спал. Раньше ему казалось, что он хочет бури, но, взглянув в серые глаза той, кого называли Эстель Оскора, Эмзар понял, что боится и хочет, чтобы судьба направила стопы этой женщины — колдуньи? стихии? — в другую сторону.

Увы! Уже происшедшего не изменить, и Снежное Крыло спокойно приветствовал ту, кто должна была стать погибелью либо спасением Тарры, а ведь не скажи Рамиэрль, кто его спутница, владыка Лебедей увидел бы в ней просто смертную. Да, странную, удивительную в своей откровенности и равнодушии к себе — некогда и он встретил такую, — но не более того. Зная же, кто такая Герика, он невольно выискивал следы дикой, чужой силы, выискивал и не находил. Но откуда тогда это ощущение тяжести? Предчувствие? Тревога, порожденная излишним знанием? Или страх затворника, в чью келью ворвался ветер?

Тихий серебристый звон на грани слышимости отвлек местоблюстителя от раздумий — защитное заклятие предупреждало, что покой Лебединого чертога нарушен. Звон этот Эмзар помнил с детства. Когда остатки клана Лебедя укрылись в непроходимых топях, бежав то ли от смертных, то ли от бывших родичей, а скорее всего, от самих себя, дворцовый этикет и дворцовые интриги утратили всякий смысл. Лебедей осталось так мало, что власть перестала быть властью. Жить по-прежнему стало нельзя, и потомки эльфийских государей перестали выставлять охрану, запирать двери и сплетать хитроумные заклятия, защищаясь от жаждущих воссесть на Лебединый трон родичей. Об осторожности Эмзар вспомнил после совета, на котором Эанке потребовала принесенное Рамиэрлем кольцо.

Теперь вход в покои местоблюстителя охраняли воины из Домов Ивы и Ириса, но это было лишь дополнением к пущенной в ход после тысячелетнего перерыва защитной магии. Разумеется, тайно.

Эмзар неторопливо отвернулся от окна и, скрестив руки на груди, стал ждать, когда Элэар из Дома Ивы отдернет струящийся занавес, отделявший Рассветную Приемную от Зала Огненных Настурций, и возвестит о приходе главы Дома Розы. Брат. Один из немногих, чье мнение для местоблюстителя Лебединого трона что-то значило и с кем он чувствовал себя спокойно.

Братья по эльфийским меркам были совсем не схожи. Народ, у которого совершенство черт считается само собой разумеющимся, очень внимателен к мелочам. Это в глазах смертных Светорожденные разнятся лишь цветом волос и глаз да драгоценными одеяниями; сами же дети Звезд подмечают малейшие отличия. Мечтатель Астен со своими золотыми волосами и ярко-синими глазами и славящийся сдержанностью темноволосый голубоглазый Эмзар почитались несхожими, как вечер и утро.

Вошедший Астен легко коснулся плеча правителя и опустился в затканное листьями мать-и-мачехи серебристо-зеленое кресло. Эмзар остался стоять, для этих двоих этикет не значил ничего.

— Я проводил их. — Мелодичный голос Астена звучал устало. — Они собираются нагнать Уанна…

— Это возможно, если, конечно, им повезет, — задумчиво проговорил Эмзар, — но все-таки…

— Все-таки ты не уверен, что это вообще нужно? Я тоже, — Кленовая Ветвь провел по лицу рукой, словно снимая невидимую паутину, — все спорю и спорю сам с собой… Что-то говорит мне: нечего Примеро там делать, и потом, мы взяли на себя слишком большую ответственность.

— Эстель Оскора?

— Да! До сих пор не понимаю, что же она такое. И, самое печальное, она сама не понимает. В ней должна быть Сила, а я ничего не чувствую.

— Чем меньше мы будем говорить об этом, тем лучше!

— Вот как? — Астен приподнял бровь. — Ты не доверяешь собственным заклятиям?

— А ты не чувствуешь, как здесь растет тревога? Все Дома владеют высокой магией, и я не уверен, что никто не пустит ее в ход… Хорошо хоть мы с тобой принадлежим именно к Дому Розы.

— Ты думаешь об Эанке? Я тоже. Она, кстати, ненавидит Герику, невзлюбила с первого взгляда…

— Этого стоило ожидать. — Эмзар наконец решил присесть. — Дочь Нанниэли не может не чувствовать значимости нашей гостьи, хоть и не знает всей правды. А что ты сам? Рамиэрль поручил Герику тебе, но ты, как я понимаю, не имел ничего против.

— После того как меня убедили жениться и тем более после того, как я породил такую дочь, мне бояться не пристало никого и ничего. Эстель Оскора, — Астен неожиданно дерзко улыбнулся, — так Эстель Оскора! Как оказалось, мне нравятся опасности. А Геро… Я пока мало могу о ней сказать. Зла в ней я не вижу, правда, и Света, или, как говорят люди, добра, тоже не ощущается. Она что-то пытается понять или вспомнить, но, кажется, сама не знает, что именно.

— Она нравится тебе?

— Пожалуй, да… И потом, она моя Эфло д’огэр.[1]

— Что? — Эмзар непроизвольно вздрогнул. — Ты понимаешь, что говоришь?!

— Вполне. В нашей семье всегда чувствовали подобные вещи. Потому-то я и молчал, когда решалось, идти ли ей в Корбут с Рамиэрлем. Я был не вправе вмешиваться.

— Проклятье, — Эмзар с силой стиснул резной подлокотник, — я так хотел, чтоб она ушла… И вместе с тем выпускать ее из рук опасно.

— Опасно было бы отдать ее Примеро. Успокойся. — Астен с неподдельным участием взглянул в лицо брату. — Избежать встречи с судьбой еще никому не удавалось, другое дело, что ее исход зависит и от нас тоже.

Я в очередной раз любовалась своим отражением в роскошном зеркале. Отражение было куда менее роскошным, но меня оно устраивало, так как подтверждало, что я — это все-таки я.

Среди эльфов я выглядела не более уместно, чем лошадь на крыше. За немногие дни, проведенные среди народа Романа, я познала истинную красоту и при этом уразумела, что совершенство неизбежно вызывает жалость. Эльфы были прекрасны, но в них ощущалось нечто обреченное, исчезающее, изломанное… Я так и не поняла, нравятся ли мне эти создания, мои глаза были слишком очарованы, чтобы я могла еще и думать.

Мне бы уйти с Романом и его странноватыми спутниками, одни из которых мне нравились, а другие, во главе с коротышкой Примеро, вызывали отвращение, но меня не взяли. Или, вернее, не отпустили. И теперь мне предстояло переживать зиму среди болотных огоньков и иллюзий. Те, кто оставался в Убежище, не знали, не желали понимать того, что творится за границами их дивного острова, а я — я не могла не помнить о том, что оставила за спиной, и не думать о том, что же я такое… Эстель Оскора? Возможно.

Я отвернулась от зеркала, которое наверняка вздохнуло с облегчением и вернулось к отражению изысканных эльфийских вещиц. Накинув на плечи невесомую, но теплую шаль — подарок хозяина, я отправилась на прогулку.

Роман, уходя, просил меня не бродить в одиночку среди здешних красот. Разумеется, я обещала: последнее дело — заставлять уходящего в бой волноваться за тех, кого он оставляет, но слова — это только слова. Я не собиралась сидеть всю зиму в золоченой клетке. Найдет Рамиэрль Проклятого или нет, это еще не известно, а хоть бы и нашел — большой вопрос, захочет ли тот помогать и управится ли с Белым Оленем? С другой стороны, мне ясно дали понять, что, пока я жива, тварь не сможет обрести устойчивого воплощения. Принцип единобрачия у этой нечисти, к нашему счастью, доведен до абсурда, из этого следует, что за мной будут охотиться — то ли чтобы вернуть, то ли чтобы прикончить.

Я в очередной раз с отвращением вспомнила свою прежнюю жизнь. На месте Белого Оленя я постаралась бы завести себе подругу поумнее, хотя мой дражайший отец с детства готовил меня именно в супруги Оленю, или кто он там на самом деле… Всадники вроде бы звали его Ройгу… Ну и имечко! Под стать мерзкой твари, задавшейся целью сожрать Тарру со всеми потрохами. Я же со своим счастьем заячьим оказалась первой, кто попался ему под руку, чтобы не сказать хуже.

Магия Романа, сначала уничтожившая то, что я носила в своем чреве — назвать это ребенком у меня язык не поворачивался, — а потом вырвавшая меня из лап смерти, вытравила из моей памяти чувства, оставив только события. Я помнила все, чему была свидетельницей, и не испытывала ничего, кроме стыда. Я ненавидела Герику, покорно исполнявшую отцовские приказы. И вместе с тем я отдавала себе отчет в том, что это была именно я.

Это я не стала бороться за свое счастье. Это я послужила причиной смерти Стефана. Это я позволяла делать с собой все, что угодно. И в кошмаре, который случился в Гелани, я виновна не меньше отца… Каяться было глупо, надо было исправлять то, что я натворила. Никто, кроме Романа и Лупе с Симоном, не знает, что я научилась думать и разучилась слушаться, а имея голову на плечах и волю к жизни, можно горы своротить. Пока же мне лучше оставаться среди эльфов. Никакая война до весны не начнется, а за зиму я постараюсь разобраться, во что меня превратили, и, если у меня есть способности к магии, научусь хоть чему-то полезному.

Уходя, Роман сказал, что я могу доверять его отцу и дяде, а также молодому художнику, кажется, из Дома Журавля. Зато от собственной матери и сестры он меня предостерегал, словно они были его злейшими врагами. Похоже, основания у него имелись. Я сразу заметила двух красавиц, которые внимательно, не произнося при этом не единого слова, рассматривали меня, когда мы, нарушив все здешние законы, объявились в Убежище. Ни красота этого загадочного места, ни радость, обычная для избежавших смертельной опасности, ни непритворное радушие Астена не вычеркнули из моей памяти злобный взор двух пар прекрасных очей.

На их месте я бы радовалась появлению в Убежище женщины, рядом с которой их краса кажется еще неповторимей. Расставшись во время болезни с косами — моим единственным сокровищем, — я вряд ли вызвала бы ревность даже у человеческих женщин, не то что у эльфиек. И все равно в их взгляде чувствовался страх и зависть. Этого мне было не понять…

Поглощенная своими мыслями, я умудрилась забрести довольно далеко от дома приютившего меня Астена. Поселение эльфов представляло собой группу особняков, разбросанных в светлом буковом лесу. Украшенные высокими изящными шпилями, небольшими балкончиками с немыслимо красивыми решетками и прелестными статуями здания утопали в плюще, диких розах и жимолости. Ограды казались чисто символическими, хотя я уже поняла, что видимая легкость и хрупкость отнюдь не являются слабостью.

Благополучно миновав десять или одиннадцать голубоватых и серебристых строений, я оказалась на тропинке, ведущей вверх. Там находился парк и Лебединый чертог, в котором однажды меня уже принимали, и мне пришло в голову повторить свой визит. В конце концов, Роман велел мне доверять Эмзару, так отчего бы не познакомиться с ним или по крайней мере с его резиденцией поближе?

— Кто-то прошел в сад, — удивленно обронил Эмзар. — Странно, я вроде бы никого сегодня не жду.

Астен понимающе улыбнулся. Эмзар предпочитал одинокую жизнь, но под ледяной оболочкой скрывался огонь. Астен давно догадался, что у брата случаются подруги, которые приходят к нему через сад. Но не в полдень же!

— К нам решила зайти подруга твоего сына. Разве Рамиэрль не объяснил ей, что это опасно?

— Она обещала не покидать дома, но красота имеет обыкновение успокаивать. Разве человеку может прийти в голову, что здесь опасно? Да и то, что я о ней знаю, заставляет ждать неожиданностей. Геро не из тех женщин, что умеют и любят слушаться.

— А ты ее неплохо узнал за эти несколько дней.

— У тебя есть возможность проверить мои наблюдения. На нашем попечении Эстель Оскора. Чем быстрее мы поймем, чего от нее ждать, тем лучше.

— Что ж, пойдем поприветствуем гостью.

Я сама не очень понимала, что мне нужно от правителя эльфов. Однажды мы с ним разговаривали, но тогда я была слишком ошарашена тем, что со мной случилось, чтобы обращать внимание хотя бы и на эльфийского владыку. От нашей первой встречи у меня осталось лишь удивительно неприятное чувство, что я встречала кого-то очень похожего, но не могу вспомнить, где и когда. Чушь! Роман, единственный знакомый мне эльф, конечно же, походил на брата своего отца, но то, что тревожило меня, заключалось не в схожести черт, не в очертании головы, не в изяществе фигуры. Это был какой-то смутный намек, который меня беспокоил именно своей смутностью. И еще мне хотелось откровенности. Я должна была понять, кем или чем меня здесь считают.

Проще всего было поговорить с Астеном, но отец Романа (эти Светорожденные хоть кого сведут с ума, ведь на человеческий взгляд Астен кажется не отцом, а братом своего сына, и притом младшим!) мог не сказать всей правды или не знать ее. Эмзар же казался пожестче, к тому же он был королем, хоть и предпочитал называться иначе.

Лебединый чертог я отыскала сразу. Дворец правителя смотрел на замощенную белыми восьмиугольными плитами площадку со стройным обелиском посредине, увенчанным расправляющим крылья лебедем, сзади же к Чертогу примыкал сад, окаймленный изгородью из серебристого можжевельника; в ней имелся проход, и я вошла. Похоже, хозяин Убежища тоже проявлял ко мне любопытство, так как меня пропустили — я лишь почувствовала легкое прикосновение к щеке… Так могла бы коснуться в начале осени летучая паутинка, но это были какие-то охранные заклятья.

Не знаю, как выглядят райские кущи, но вряд ли места, где блаженствуют после смерти праведники, прекраснее Лебединого сада. Может быть, больше, роскошнее, ярче, но не прекраснее.

Вся моя решимость немедленно прояснить свое положение отступила, когда я выбралась на берег небольшого озера, обсаженного серебряными ивами. Длинные гибкие ветви полоскались в черной и при этом прозрачной воде, на поверхности которой кружили в медленном танце узкие листочки, — со дна озера били ключи, заставляя воду медленно вращаться. Там, где ветви сплетались всего гуще, белела статуя — выходящая из воды девушка, поправляющая заколотые на затылке волосы. Я невольно залюбовалась изяществом и благородством позы, гордым и вместе с тем удивительно просветленным, сияющим от радости лицом. Отчего-то казалось, что мраморная красавица, выходя из озера, встретит восхищенный взгляд того, кто станет для нее всем…

— Что хочет найти госпожа у Темного пруда? — Голос, вырвавший меня из грез о несбыточном, был приятным и дружелюбным.

Я оглянулась. Сероглазый эльф с очень серьезным лицом возник словно из ниоткуда. Наверное, я его уже видела в Зале Лебедя, куда собрались все значительные лица клана, дабы выслушать Рамиэрля и посмотреть на привезенную им диковину, то есть на меня. Больше я со Светорожденными дел не имела, разумеется, за исключением самого Романа и его отца, но незнакомец сразу же вызвал у меня симпатию — похоже, взаимную.

— Клэр Утренний Ветер из Дома Журавля к услугам госпожи. — Эльф слегка улыбнулся, отчего его и без того юное и прекрасное лицо стало еще красивее и моложе.

— Меня зовут Мария-Герика Ямбора, урожденная Годойя. Ро… Рамиэрль из Дома Розы называет меня просто Геро.

— Тогда меня можно называть просто Клэр. Госпоже нравится у нас?

— Я еще не знаю. Может ли нравиться сон?

— Да, наш народ все больше становится сном, — серьезно кивнул мой собеседник. — Что поделать, ведь мы в известном смысле спим тысячи ваших лет, и, значит, все меньше и меньше остается от нас в истинной жизни… Хотя это слишком грустная тема для первого разговора. Когда я вас окликнул, вы любовались ивами…

— Не только. — Тут я могла позволить себе полную откровенность. — Я не видела ничего чудеснее этого озера. Черная вода, черные стволы, серебряные листья и эта статуя… Женщины счастливее и прекраснее, наверное, не может быть.

Мой собеседник вновь улыбнулся радостно и смущенно.

— Эту статую… Это моя работа. Я ее начинал, когда мне было очень грустно, а заканчивал счастливейшим из живущих. Я рад, если госпоже она понравилась.

У меня не нашлось слов, чтобы выразить свое восхищение, но мне они и не понадобились: по обсаженной бледно-золотыми кустами тропинке к нам быстро шли двое. Я узнала обоих — золотоволосого Астена и его брата. Вновь мелькнула мысль, что повелитель Лебедей на кого-то похож, но думать об этом было некогда. Клэр смущенно отступил назад, он явно собрался нас покинуть, но Эмзар решил иначе:

— Клэр Утренний Ветер, ты глава Дома Журавля и, смею надеяться, друг.

Скульптор очень серьезно посмотрел в голубые глаза правителя:

— Я друг ваш и вашего брата, но…

— Именно поэтому я и хочу, чтобы ты присутствовал при нашем разговоре. Кто-то, кроме мужчин Дома Розы, должен знать все. Я хочу, чтобы этим «кем-то» стал ты. Думаю, нам лучше беседовать в Чертоге…

Что ж, Чертог для тех, кто называет себя Лебедями, должен быть священным. Я с готовностью пошла за тремя красавцами, про себя прикидывая, какой переполох вызвали бы у таянских дам подобные кавалеры. Впрочем, чего гадать? Достаточно вспомнить Рамиэрля, слава которого гремела по всей Арции. Что-то мне подсказывало, что даже бессмертный не мог одновременно соблазнить такое количество женщин. Бедные дуры выдавали желаемое за действительное, а ревность, зависть и болтливость их менее предприимчивых подруг разносили вести о похождениях Романа Ясного по всем Благодатным землям. Сами же эльфы, похоже, относились к любви очень серьезно и к тому же никуда не спешили. Да и зачем спешить жить бессмертным?

И все равно смогу ли я, оказавшись среди Светорожденных, устоять перед банальнейшей женской потребностью любить? Смогу, ведь у меня никаких шансов нет и быть не может. Кто, имея под рукой фарфор из земли Канг-Ха-Он, обратит внимание на глиняную тарелку? И, странная вещь, мне почему-то стало очень обидно.

Кафедральный собор Гелани медленно, но верно заполнялся народом. С одной стороны, лишний раз выходить на улицу в такую погоду, да еще тащиться в место, кишащее страшноватыми воинами регента, мало кто хотел. С другой — любопытство присуще человеческой природе, да и оставаться дома многие опасались — желающий донести на соседа всегда найдется, было бы кому доносить. Потому-то, услышав глашатая, уважаемые жители Гелани обряжались в хорошее, но не лучшее (по нынешним временам богатством лучше не кичиться) платье и отправлялись в храм. Стояли. Ждали.

Ровно в полдень появился епископ Тиверий. Нет, уже не епископ, объемистое чрево святого отца прикрывали малахитовые кардинальские одежды. Рядом возвышался легат Архипастыря в темно-зеленом облачении. Любопытство собравшихся возросло, а легат приятным, хорошо поставленным голосом, которым обладают лишь клирики да лицедеи, оповестил жителей доброго города Гелани, что конклав единодушно избрал Архипастырем Благодатных земель верного и благочестивого сына Церкви Единой и Единственной кардинала Амброзия Кантисского. Учитывая же заслуги епископа Тиверия перед Церковью и Творцом, новый Архипастырь назначил оного Тиверия кардиналом Таяны, Тарски и Эланда. Что до отправившихся к Святому Престолу епископов, то его святейшество, испытывающий к Таяне особое расположение, оставляет их при себе.

Посланец также поведал, что безбожие идаконских Арроев, закрывших храмы и возжегших огни в угоду мерзким фантомам, именуемым в Эланде Великими Братьями, переполнило чашу терпения Церкви, и посему объявляется Святой поход. Дабы раз и навсегда повергнуть оплот еретиков и присоединить Эланд к благочестивой Таяне, процветающей под благочестивой же рукой регента и его супруги.

Люди слушали, качали головами и понимали одно — это война. Война, в которой Церковь выступает на стороне Годоя, а раз так, то и толковать не о чем — против лома нет приема. Драться с Эландом не тянуло: слишком памятны были годы дружбы, да и иметь в противниках людей, подобных Рене Аррою, не хотел никто. Даже если Гнездо Альбатроса не устоит, сколько крови при этом прольется! Добро б еще Годой увел на север своих головорезов, но ведь он заставит идти и таянцев. Поборы увеличатся, а новоявленные фискалы начнут хватать налево и направо за симпатии к Эланду…

Из храма расходились молча, настороженные и подавленные. И не только люди. Охранявший особу регента Уррик пад Рокхе был вне себя. Он не терпел лжи — гоблины вообще очень правдивы по своей натуре. Кроме того, Уррик ненавидел и презирал Церковь, считая ее порождением подлых пришельцев, некогда истребивших Истинных Созидателей и загнавших гоблинов в Последние горы.

Уррик, как и его соплеменники, пришел в Таяну служить не Михаю, но Истинным Созидателям. Гоблинский офицер не любил и не уважал регента, но великая цель оправдывала средства, тем паче по отношению к людям. Дважды предавшие богов и поклонявшиеся разрисованным доскам не стоили жалости…

Но затем Уррик понял, что люди бывают разными. Жена регента оказалась лучше, благороднее, умнее и смелее всех, кого он когда-либо встречал. Молодой горец полюбил ее со всей присущей его народу преданностью, а ведь Илана была человеком! А затем случилась встреча с Романом Ясным! Даже не человеком — эльфом, в чем тот сам признался, когда выводил их с Шандером и рысью из Гелани. Этот Рамиэрль из Дома Розы оказался отнюдь не таким, каким должен быть согласно «Завету».[2] Конечно, эльф был уродлив, хоть и не так, как вспоминали сказания, но он вел себя так, что вызвал невольное уважение Уррика, весьма щепетильного в вопросах чести. Гоблин очень хотел оказать эльфу равную услугу, а ведь еще был Шандер Гардани, чью смелость и преданность своим воинам и своей госпоже Уррик не мог не оценить по достоинству. Они провели в дороге не один день, и все это время Шандер держался с мужеством, достойным великих героев. Разве не так улыбался, стиснув зубы, умирающий от яда Великий Воитель Игрэнк пад Краннаг, которого безутешные друзья несли на плаще в родные горы по горящим Ларгам?! Бедный гоблин не мог ничего поделать с тем, что искренне привязался к Шандеру. Да, среди людей случались исключительно достойные. И исключительно мерзкие. Такие, как этот жирный жрец!

Пытаясь хоть как-то связать разваливающийся на глазах простой и ясный мир, в котором на одной стороне было кромешное зло, а на другой добро и справедливость, возлюбленный Иланы цеплялся за свою ненависть к зеленым жрецам — этому средоточию скверны и мракобесия. Тиверий стал для Уррика истинной находкой: трусливый и жирный, он воплощал в себе все самое отвратительное, а сегодня его объявили кардиналом! Объявили лживо — Уррик как никто другой знал, что легатом с помощью нехитрой магии прикинулся Белый жрец, сменивший погибшего в Эланде Охотника Бо.

Вот этого-то честный горец понять и не мог. Прикажи ему немедля разметать по кирпичику храмы, возжечь костры в честь Истинных Созидателей и перетопить зеленобрюхих в Рысьве, Уррик подчинился бы без малейших колебаний — зло должно быть уничтожено! Но те, кто говорит о том, что их цель — возвращение Созидателей, прячутся за людскую Церковь! Объявляют Святой поход, пользуются услугами жирного слизняка! Такого Уррик стерпеть не мог. Чем больше он чувствовал себя преступником, прелюбодействуя с замужней женщиной, да еще человеческого рода, чем больше ненавидел ее мужа, тем нетерпимей в вопросах чести и веры он становился. Теперь пал и последний оплот.

Уррик не заметил, как оказался в Высоком Замке, — раздумья съели всю дорогу. Видеть никого, кроме Иланы, не хотелось, но ее он сможет обнять только завтра — им приходилось таиться, и прямой по натуре горец терпел это лишь из боязни навредить любимой. Коротко кивнув товарищам, воин прошел в зверинец.

Гоблины любят и понимают всяческое зверье немногим хуже, чем эльфы. Это не мешает им быть прекрасными охотниками, но за пределами неизбежного для обеспечения жизни они всегда будут помогать малым сим: кормить, лечить, защищать… Неудивительно, что заброшенный зверинец незаметно оказался на попечении гоблинов, опекавших его обитателей в меру своего разумения. Уррик больше всего любил птиц, с которыми вечно возился, если не нес службу, не встречался со своей возлюбленной и не совершенствовался в чтении и письме — в последнее время он приохотился к этому столь не подходящему для воина делу. Впрочем, занимался он опять же в зверинце, на голубятне, где его за этим предосудительным занятием никто не видел. Туда расстроенный гоблин и направился, чтобы привести мысли и чувства хотя бы в относительный порядок. И там же ему пришла в голову мысль, сначала показавшаяся кощунственной, но постепенно полностью захватившая. Уррик решил написать в Эланд. Доставить почту было просто — среди голубей, которых он каждый день кормил, имелось несколько почтовых эландских, о чем возвещала табличка на вольере. Да и Илана не скрывала, что, если б не тайна, она бы не стала подвергать опасности жизнь возлюбленного.

Гоблин больше не колебался. Вырвав из книги чистый лист, он принялся составлять послание, в котором говорилось о подлоге кардинала и Святом походе. Оставшись довольным своим творением, гоблин задумался над подписью — она должна внушать доверие, но ни в коем случае не наводить на его след или, упаси Истинные Созидатели, бросать тень на Илану. Наконец его осенило.

Уррик обмакнул перо в разведенную сажу и старательно вывел внизу слово, сказанное Шандеру на прощание Романом.

Порывистый северный ветер швырял в лицо соленые брызги, пробирал до костей, но двоих маринеров причуды погоды заботили мало — в своих странствиях они видали и хуже. Правда, оба давно не ощущали под собой танец палубы. Первый был слишком стар, второго судьба выбросила на берег, заставив заниматься тем, что ему с детства внушало глубочайшее отвращение. Здесь же, у продуваемых всеми ветрами скал бухты, моряки чувствовали себя как нельзя лучше; но даже бешеный грохот прибоя не мог заглушить тревоги в сердцах, почитаемых самыми отважными в Эланде, а значит, и во всей Тарре.

— Эрик, я не знаю, что мне делать. — Рене Аррой не жаловался и не просил совета, просто говорил все как есть.

— По тебе этого не скажешь. — Старый Эрик с сомнением покачал головой. — Я не могу тебе не верить, но твои приказы и распоряжения кажутся очень толковыми…

— Вот именно что кажутся, — Рене ухмыльнулся уголками рта, — этого я и добиваюсь. Люди уверены, что все в порядке, все делают то, что нужно, и мы обязательно победим в приближающейся войне. Мы укрепляем берег Адены, учим моряков драться на земле, выставляем дозоры. Вроде бы все правильно, но я-то знаю, что это бессмысленно.

— Вот как? — Эрик внимательно вгляделся в лицо бывшего ученика, а ныне почти короля. — А мне помнится, ты сумел управиться с такой нечистью, о существовании которой мы раньше не догадывались. Ты боишься, что в этой войне главным оружием будет магия, не так ли?

— Разумеется, боюсь. — Аррой не скрывал своего раздражения. — Что значит шпага, даже самая лучшая, против заклятий?!

— Будь магия столь всемогуща, тебя бы уже не было на свете… Нет, мужество и выучка нужны по-прежнему…

— На это и надеюсь. — Рене привычным движением отбросил со лба седую прядь. Несмотря на стремительно приближающуюся зиму, он упрямо ходил с непокрытой головой, подавая не лучший пример молодым, особенно из числа привыкших к более мягкому климату таянцев. — Эрик, я вовсе не считаю наше положение безнадежным, просто магии нужно что-то противопоставить, а я пока не знаю что. Не молитвы же! Оно, конечно, тоже не мешает — внушает некоторым веру в победу, а человек, уверенный в себе, намного сильнее. Но я видел то, что сотворило одно-единственное чудище с Инрио и его конем. Я каждый день захожу к Шани, которому не в силах помочь медикусы, и понимаю: радоваться-то нечему. Да еще сны эти… Раньше они мне снились раз или два в год и всегда были связаны с какой-то бедой, а теперь через ночь одно и то же.

— И что же тебе снится?

— Какой-то бред. Будто я ранен, умираю и надо мной пролетают какие-то птицы. А я никак не могу их сосчитать… И на этом все кончается… Хотя нет. Теперь снится что-то еще.

— Ты должен вспомнить, — твердо сказал старый маринер. — От сна отмахиваться нельзя.

— Твоими бы устами, — отозвался Рене, — но все плывет…

— А ты подумай. Может быть, в твоем сне кто-то появляется? Враг? Друг? Кто-то тебя добивает? Спасает? Ты что-то слышишь? Видишь? Смех? Слезы? Проклятия? Ты в конце понимаешь, сколько их, этих птиц?

— Пожалуй… — Рене наморщил лоб. — Нет, не помню… Хотя… По-моему… Да! — Он почти закричал. — По-моему, я вижу женщину… И еще что-то… Какой-то клинок.

Аррой сосредоточенно уставился в одну точку, пытаясь ухватить ускользающее, Эрик ему не мешал. Молчание грозило затянуться. Внезапно Рене, толкнув старика с такой силой, что тот упал, отпрыгнул в сторону, одновременно выхватывая шпагу. Что-то пронеслось над прижавшимся к камню Эриком и навеки кануло в беснующиеся волны, а Рене уже мчался по берегу длинными прыжками, присущими скорее не моряку, а охотнику-горцу. Добыча далеко не ушла. Низенький кудрявый человек в неприметной одежде собирался отсидеться среди скал. Не удалось. Убийца не сопротивлялся — метнуть из укрытия нож он мог, сойтись в открытой схватке с лучшей шпагой Арции ему было не по силам.

Не стал пойманный и отпираться, признавшись, что принадлежит к малопочтенному сословию портовых воров Гверганды, где известен своей меткостью. Убить герцога ему поручил арцийский купец, посуливший много золота и до смерти запугавший. Дрожа, вор рассказывал, как сперва потерял способность двигаться, а потом его тело принялось непристойно выплясывать под прихлопыванья арцийца. Само! Выбирая между более чем вероятной казнью и этим кошмаром, он согласился.

Рене смотрел на вора, не скрывая жалости. Вот что, значит, должно было произойти с Шани, будь у графа воля послабее. А вдруг Годой усовершенствовал свое умение? Нет, вряд ли, иначе не искал бы убийц.

— Как тебя зовут?

— Мирон, — с готовностью ответил гвергандец. — Мирон-Кудряш.

— Ты сможешь узнать этого купца?

В глазах Мирона заметался животный ужас, и бедняга бухнулся на колени, проявив страстное желание облобызать мокрые герцогские сапоги. Рене брезгливо отпрянул.

— Нет!!! Нет, ваше высочество! Убейте меня, продайте атэвам, но я не могу… Лучше повесьте!.. Руку отрубите…

— Повесить я тебя всегда успею, — отмахнулся герцог. — Заберите!

Подбежавшая, когда все уже кончилось, охрана с излишним усердием подхватила незадачливого убийцу под руки.

— Да не бейте, — вдогонку приказал герцог. — Он не хотел меня убивать… Заприте и пришлите к нему клирика потолковей.

Проводив глазами несостоявшуюся смерть, Рене как ни в чем не бывало обернулся к Эрику:

— Магия не всесильна. Тем не менее они с ней добрались до Эланда.

— Рене, — Эрик глянул герцогу в глаза, — как ты его услышал? Конечно, я стар, но и в молодые годы ничего бы не заметил. И не успел. Я тебя никогда не спрашивал, где ты пропадал и кто тебя научил драться, как не умеет никто — ни атэвы, ни таянцы, ни мы, уж не говорю про этих протухших имперцев. А теперь, когда акверо[3] у самой кормы, я спрашиваю тебя, Счастливчик Рене: кто ты теперь?

— Кто? — Рене задумался. — Я — это я. Это единственное, за что я ручаюсь. Да, я угадываю чужое движение до того, как оно сделано, я ощущаю присутствие тех, кто думает обо мне. Откуда у меня это — не знаю. Ну а драться меня научили там, где я провел годы, о которых ты не спрашивал. Я пытался обучить тому же Стефана, Шандера, маленького Рене. Они не смогли, ну так что же! Пусть я и один такой, я все равно рад! Если в руки попала хорошая шпага, стоит ли думать, как и где ее ковали?

— Я предполагал что-то в этом роде. Что-то проснулось у тебя в крови, что-то нам непонятное, но ты прав, это не так уж и важно. Знаешь, — маринер озадаченно поскреб подбородок, — я всегда терпеть не мог дурацкую байку, которую талдычат клирики. Ну, про то, как их добренький Триединый на всех рассердился и решил утопить. И только один человек додумался построить корабль и взял на него своих родичей и кучу всякой твари. От этого умника мы все и пошли, потому как другие утонули… Глупо это, никогда столько народу от одной семьи не разведется, люди не кошки.

А сейчас вот думаю, есть ли в этом смысл — если, конечно, тот потоп не был настоящим потопом, а корабль — кораблем. Вот если за него считать всю Тарру, тогда да. Триединый там или еще кто решил род людской погубить, а мы хотим выплыть. Похоже, сейчас так и есть. И ты — наш капитан, больше некому.

— Ну, если так… — Рене внезапно улыбнулся удивительно молодо и ярко. — Если так, я сделаю все как надо. Ведь я все еще Первый паладин Зеленого храма…

— С сегодняшнего дня велено тушить огни на два часа раньше, — вздохнув, объявил Симон, распаковывая объемистую сумку. Дотошный лекарь приводил в порядок свой медицинский скарб каждый день и с превеликим тщанием, полагая, что от этого может зависеть жизнь пациентов.

— Нам-то что? — откликнулась, не поднимая головы от шитья, Лупе. — Лекарь имеет право жечь огни всю ночь.

— Нам ничего, — согласился Симон. В последнее время говорить с Лупе стало очень трудно. После известия о гибели Шандера женщина так и не пришла в себя. Уж лучше бы кричала, плакала, проклинала Годоя и Ланку… Тогда можно было бы отпаивать ее травами, запирать в погребе, чтоб соседи не слышали крамольных криков, и за повседневными тревогами не думать о главном. Леопина несла горе молча, раз и навсегда дав понять, что имени Шандера Гардани в ее присутствии лучше не произносить. Она ходила на рынок, сушила травы, подносила вино свалившемуся на их головы два дня спустя после отъезда Романа и Герики Родольфу… Когда же лекарь предложил послушаться либера и уйти во Фронтеру, а затем в Эланд или Кантиску, Лупе ответила решительным отказом, так и не объяснив причины.

Маленькая колдунья отложила шитье, задернула аккуратные, пахнущие лавандой занавески, зажгла масляную лампу и повязала вышитый еловыми веточками фартук.

— Сегодня я приготовила бобы с бараниной.

— Спасибо. — Симон даже не пытался скрыть радость — бобы с бараниной были его слабостью, а покушать милейший медикус любил. Какие бы душевные терзания он ни испытывал, при виде сдобренной пряностями подливки беда отступала. Лупе знала за деверем эту слабость и в меру сил скрашивала ему жизнь.

Лисья улица объясняла их отношения по-своему. Пьяница-поэт ни у кого симпатий не вызывал, в отличие от его тихой приветливой жены, помогавшей Симону и по хозяйству, и в лекарском деле. Кумушки подумали и пришли к выводу, что между Леопиной и Симоном что-то есть, но отнеслись к этому с сочувствием. Старая Прокла, жившая возле самой Гелены Снежной, пошла еще дальше, прилюдно желая пьяному дурню потонуть в луже и не портить жизнь двум хорошим людям. Узнав об этом, Симон и Лупе долго смеялись. Тогда они еще могли смеяться, теперь же их домик походил на кладбищенскую церковь — чисто, грустно и тихо. Но отказать себе в последнем оставшемся ему удовольствии Симон не мог, а Лупе была рада хоть чем-то побаловать близкого человека. Они как раз сидели за столом, когда в дверь замолотили сапогами.

Симон остановился, не донеся ложку до рта. Лупе пошла открывать. Ввалился тарскийский патруль, но Симон не подкачал. Привычным жестом подтянув к себе сумку, он деловито осведомился:

— В чем дело? Кто болен?

— Медикус третьей степени Симон?

— Да, это я. — У Лупе оборвалось сердце, но толстенький лекарь не проявлял никакой тревоги. — Так в чем же дело?

Ему объяснили. Дело было не в нем. Просто дан регент решили, что отныне все медикусы должны проживать в Высоком Замке, пользуя больных в отведенных для этого помещениях в отведенное время. Объяснялось сие нововведение тем, что в условии Святого похода все, кто может быть полезен в армии, переходят на казарменное положение.

Симон, поняв, что лично к нему у стражников претензий нет, принялся спокойно собираться, словно бы уезжал по каким-то семейным делам. Покончив со сборами, он чмокнул Лупе в щеку, велел ей быть умницей и вышел в сопровождении топающих стражников.

Лупе выглянула в окно — им не солгали. Все обитатели Лисьей улицы, имеющие бляху гильдии медикусов, понуро брели к повозкам. Женщина покачала головой и задернула занавески. Оставалось лишь надеяться, что Симон, как и все прочие, в относительной безопасности. Дело не в походе — даже последний безумец не рискнет сунуться через Гремиху зимой. Зато все медикусы в той или иной степени знакомы с волшбой, а некоторые могут отслеживать чужие заклинания. Эти знания входили в обязательный курс Дозволенной магии и бывали весьма полезны, когда на кого-то пытались навести порчу. Обитатели Лисьей улицы могли определить, что поблизости творится нечто нехорошее, и разнести об этом по городу. Других причин, по которым лекарей следовало согнать под присмотр стражников, Лупе не видела.

Астен вряд ли мог внятно объяснить, что погнало его из дома еще затемно. В последнее время с ним вообще творилось нечто странное — стихи не просто не сочинялись, они перестали его занимать. Остров казался тесным и скучным, а лица Светорожденных — лишенными жизни масками. Брат правителя Лебедей с трудом заставлял себя жить прежней жизнью хотя бы внешне, разговаривать с соседями и родственниками, по ночам ложиться в постель, утром проводить несколько часов за письменным столом.

Появление в его доме пресловутой Эстель Оскоры к тревогам Астена прибавило не слишком много. Тарскийка ему нравилась, хотя никакой магической силы он в ней не ощущал. Зато Астену казалось, что он знает эту женщину очень давно, наверное, потому, что он некогда долго жил со смертной. Странная убежденность, что его жизнь и смерть связаны с Герикой Годойей, Астена не пугала, скорее наоборот. Он бесконечно устал от ожидания и воспоминаний, а понесшиеся горным потоком события дали возможность вздохнуть полной грудью. Лебединый принц знал, что скоро покинет Убежище, и, видимо, навсегда, поэтому любые сумерки возбуждали его, словно гнездящихся в лесу черных птиц, что с криком взмывают в пламенеющее небо и мечутся в нем, пока в свои права не вступит день либо ночь. Астен каждый рассвет встречал немым вопросом, не сегодня ли придет то, что определит его судьбу…

Этот день начинался немного не так, как остальные. Под утро ему приснился сын, вестей о котором, как и о Преступивших, в Убежище не имели. Астен ясно видел, как Рамиэрль верхом на Топазе едет узкой горной долиной, а Перла налегке идет рядом, время от времени кокетливо потряхивая гривой. Ни Примеро со товарищи, ни Уанна рядом не было.

Нэо выглядел целым и невредимым и даже не очень уставшим. Он знал, что делает, так как ехал вперед, не оглядываясь по сторонам. Впрочем, там была всего одна дорога. Склоны гор поросли темным хвойным лесом, внизу весело бежала небольшая речушка. Снег еще не выпал, облетевшие кусты густо облепили странные белые ягоды. Прямо перед лицом Рамиэрля пролетела большая пестрая птица, чем-то напомнившая фазана. На другой берег речки выбежала лисица и с интересом воззрилась на всадника. Похоже, в этих краях охотников не водилось: зверье казалось совершенно непуганым.

Рамиэрль улыбнулся, глядя на рыжехвостую остроносую красотку, и чуть придержал коня. Порыв ветра пошевелил ветки белоягодника, принеся откуда-то несколько запоздалых темно-красных листьев…

Астен проснулся с непривычным ощущением покоя. Он сам себе не признавался, до какой степени ему не нравится затея сына пройти по следу Проклятого, но по крайней мере сейчас никакой опасности не было, хотя правдивым сон о Корбуте быть не мог. Роман, да и то в лучшем случае, сейчас пробирался таянской Тахеной, разве что Прашинко помог. Астен предпочел бы, чтоб этого не случилось, потому что любое одиночество было лучше общества Примеро, которому лебединый принц окончательно перестал доверять. Вожак Преступивших грозился ждать Романа до середины месяца Волка, после чего двигаться к месту Силы самостоятельно, и Астен искренне пожелал ему не дождаться.

Светорожденный взглянул в окно, за которым зеленело предрассветное небо. Зачем-то встал, оделся. Герика еще спала, и Астен решил рассказать ей про Романа попозже, а сам вышел на улицу и долго смотрел на бледнеющие звезды.

Я завтракала в гордом одиночестве, не считая принесенного вчера Клэром портрета. Моего. Молодая женщина с серьезными глазами и слегка саркастической улыбкой казалась незнакомой и странно привлекательной. Нет, художник не льстил мне, он абсолютно точно перенес на холст каждую черточку моего не самого красивого лица, но результат оказался неожиданным. По крайней мере для меня.

Незнакомка, созданная руками Клэра, интриговала и притягивала взгляд. И, Проклятый меня побери, она мне очень нравилась, хотя я не могла понять, чем именно. Тина и Астен в один голос утверждали, что я такая и есть. Я лицемерно улыбалась и махала на них руками, но в глубине души мне было приятно.

Человеческое сердце устроено глупо, оно обязательно должно к кому-то прилепиться. До болезни я души не чаяла в Стефане, потом вроде бы избавилась от излишних эмоций. И на тебе! Не прошло и месяца, как я умудрилась привязаться сразу к трем эльфам! Именно нежелание огорчать новых друзей отказом и вынудило меня просидеть несколько дней кряду на пригорке, заросшем вереском, под пристальным взглядом Клэра.

Когда он впервые объявил о своем решении написать меня, мне стало смешно. Лучший художник Светорожденных берет за образец заурядную смертную! Но Клэр и Тина настаивали, и я сдалась. Не хотелось отказывать, они мне необыкновенно нравились. Оба.

Тина отличалась от большинства эльфиек удивительной скромностью в одежде. Она предпочитала серые и серебристые тона, что в сочетании с пепельными волосами и огромными, очень светлыми глазами делало ее почти бесплотной, как ускользающий утренний сон. Последняя Незабудка была на редкость застенчива, предпочитая блестящей стайке здешних аристократок общество Клэра и Астена. И еще мне казалось, она чего-то опасается. Зато ко мне эта необычная Светорожденная отнеслась на удивление дружелюбно. Более того, она первой предложила мне дружбу.

В один прекрасный день к Астену явился Клэр и привел жену, которая мне сразу же призналась, что настояла на их визите. Тине нравилось расспрашивать меня о людях, о том, что происходит за стенами Убежища. Слушала она, слегка склонив голову и широко раскрыв огромные глаза. Так смотрит ребенок, которому рассказывают волшебную сказку. Впрочем, так оно и было. Для запертого на зачарованном острове создания наш мир казался огромным, волнующим и непонятным, сама же Тина жила среди грез и нежности. Они с Клэром удивительно подходили друг другу. Их любовь была чистой, праздничной и необыкновенно трогательной. Мне казалось, остальные эльфы им немножко завидуют, кто — беззлобно, а кто, как прекрасная сестра Романа, не пытаясь скрыть свою ненависть.

Чем больше я узнавала красавицу Эанке, тем гаже становилось у меня на душе. Конечно, жизнь эльфов не имела ко мне никакого отношения, но я видела, что злобность этой женщины рано или поздно принесет беду. Взгляды, которыми она награждала меня, Клэра, Тину, даже собственного отца, кричали: змея вот-вот укусит, и укусит сильно. К несчастью, я держала свое мнение при себе, надеясь, что до возвращения Романа ничего не произойдет. За что и поплатилась, и если б только я…

По-моему, надежда — самое опасное чувство из имеющихся у мыслящих тварей. Именно надежда заставляет нас думать, что «пронесет», закрывать глаза на очевидное, обманывать себя и других и в конечном счете превращает любовь в ненависть, толкает на дикие ошибки, заставляет медлить там, где это смертельно опасно. Так и я. Понадеялась, что «обойдется»! Ну что, в самом деле, могла сделать дочь Астена, когда все были друг у друга на виду? Она даже гадость сказать не могла, так как самолично приковала себя к допотопному эльфийскому этикету. А взгляды… Что ж, я наивно полагала, что взглядом убить нельзя.

— Тут я тебе не помощница. Мне эта особа нравится не больше твоего, но то, что ты затеяла, неблагоразумно. — Нанниэль Водяная Лилия с тревогой взглянула на Эанке. — Он (мать и дочь уже давно по молчаливому уговору не называли Астена по имени) сразу же догадается, кто это сделал. Тебе кажется, что ты овладела всеми тонкостями магии, но мужчины Дома Розы всегда превосходили женщин в этом искусстве. К тому же никто не знает, на что способна эта смертная. Вряд ли Рамиэрль привел бы ее, если б с ней не была связана какая-то тайна.

— Она неразлучна с Тиной, — в мелодичном голосе Эанке зазвучала сталь, — а Клэр взялся ее писать! Ее, на которую и с закрытыми глазами смотреть неприятно.

— Ты все еще ненавидишь Журавлей? — Нанниэль осуждающе покачала головой. — Это по меньшей мере неразумно.

— Клэр оскорбил меня. — Прелестно очерченный подбородок вскинулся вверх.

— Клэр всего-навсего тебя разлюбил, как и многие другие. Дочь моя, я никогда не вмешивалась в твои дела, но ты совершенно не умеешь вести себя с мужчинами. Они не любят женщин, столь явно демонстрирующих свое превосходство.

— Матушка, не думаю, что вы можете считаться благим примером. Он вас бросил, а другие, как я вижу, не спешат воспользоваться этим обстоятельством…

— Какая же ты жестокая… — Нанниэль рассматривала Эанке так, словно видела ее впервые. — И все же ты моя дочь, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Постарайся быть осторожной.

— Если я буду осторожной, я сгнию в этом отвратительном болоте! Мы тут только что не квакаем. Нет, или я найду дорогу туда, где можно жить настоящей жизнью, или меня похоронят.

Эанке вышла из комнаты, даже не придержав дверь. Нанниэль поправила волосы и вновь склонилась над рисунком. Еще не так поздно, и до вечера на серебристом шелке засверкают крылья двух или трех бабочек. Супруга Астена любила вышивать; когда она брала в руки иглу, все ее недовольство жизнью куда-то отступало. Исчезала даже досада на супруга и его брата. Некогда пренебрегший ее красотой, но продолжающий волновать душу Нанниэли Эмзар так и не женился, хотя свободных женщин в Убежище было немало. Нанниэль это печальное обстоятельство иногда раздражало, иногда обнадеживало. Если Эмзар свободен, то, возможно, когда-нибудь… Когда-нибудь, но не сейчас. Водяная Лилия тихонько вздохнула и вернулась к своему шитью, пытаясь вытеснить из памяти разговор с дочерью.

Тина зашла за мной около полудня, и мы недолго думая отправились на прогулку к некогда зачарованному матерью Эмзара и Астена пруду, у которого опять же некогда жили Преступившие. Я давно хотела взглянуть на это место, кроме того, стоило проверить, не даст ли там знать о себе сила, каковой, если верить Пророчеству, я должна обладать. Порожденная эльфийской волшбой и долгое время связанная с магией Преступивших Лужа могла эту Силу расшевелить.

Не расшевелила, а застывший на месте водного зеркала уродливый каменный горб мне ужасно не понравился. Даже не знай я, как и почему Примеро так поступил, один вид этого бугра вызывал неприязнь к магу, учудившему подобное. Это колдовство криком кричало о мелочности и пошлой злобе его сотворившего.

Пакости вечно ходят по следам друг друга. На обратном пути мы налетели на Эанке, стоявшую на изящном мостике через никогда не замерзающий, довольно глубокий ручей, берега которого поросли густым можжевельником. Нам требовалось на ту сторону, сестрица Романа это прекрасно понимала, но оставалась у нас на дороге с довольно неприятным выражением на прекрасном лице.

Это было досадно, но не более того. Мы могли спуститься вниз по течению до следующего мостика или перейти ручей вброд, благо здешние сапожки не скользили и не промокали. Тина улыбнулась и молча пошла по береговой тропинке, я за ней. Следующий мостик был довольно близко, но на нем в той же позе и с тем же нехорошим лицом стояла Эанке. Она явно искала ссоры, и именно поэтому я предпочла бы с ней не связываться — никогда не следует идти на поводу у того, кто тебя ненавидит, а она ненавидела нас обеих. Меня — потому что я была презренной смертной, Тину, как я поняла из отрывочных реплик Астена, за любовь Клэра. И ненависть эта оказалась взаимной. Обычно тихая и ласковая Незабудка внезапно переменилась. Я не успела ничего сказать, как Тина взяла меня под руку и решительно повела к мосту. Даже я своим слабым человечьим восприятием почувствовала напряжение, повисшее в звонком предзимнем воздухе. И не только напряжение. Откуда-то взялись светлые искры, окружившие меня и мою приятельницу облаком, как это делают летом лесные мошки.

Приглядевшись, я заметила, что искры разные. Одни, роящиеся во внешней сфере, были ясного, изумительно красивого синего цвета, но у меня почему-то вызывали отвращение. Другие, окружавшие нас плотным роем, светились нежно-желтым. Синие пытались прорваться к нам сквозь завесу желтых, но это им не удавалось. Пламенных мошек становилось все больше, и скоро я уже не могла рассмотреть того, что было снаружи. Откуда-то я знала, что, если синие доберутся до нас с Тиной, нам не поздоровится, но ничего поделать не могла и только смотрела то на светящийся рой, то на подругу. Тонкое лицо Тины было напряжено, губка закушена, на висках выступили бисеринки пота. Защита (а я уже поняла, что желтые искры — это наша защита), выставленная Тиной, давалась ей нелегко. Я вспомнила, что, по словам Клэра, его жена была необыкновенно одаренной волшебницей, но слабенькой. Поддерживать заклятие, требующее большой отдачи энергии, ей было трудно.

Тины вряд ли хватило бы надолго, но все кончилось так же неожиданно, как и началось. Синяя пакость просто исчезла. Тут же угасли и желтые пылинки, а Незабудка прямо-таки осела на мои руки. Удерживать ее было довольно трудно, но взявшийся невесть откуда Астен легко подхватил эльфийку на руки.

— На этот раз она доигралась! — Я еще ни разу не видела Астена разгневанным, и, надо сказать, это ему шло. Обычное мягкое рассеянное выражение исчезло. Идеальные черты обрели завершенность, силу, которой им раньше недоставало. Передо мной был не томный красавец, а боец, мужчина, и я невольно залюбовалась. Он же был занят лишь Тиной, и хорошо. Заглядываться на лебединых принцев с моей стороны было вопиющей глупостью.

Анна-Илана Годойя сидела на подоконнике, закутавшись в расшитую райскими птицами арцийскую шаль, и слушала, как стучит дождь. Монотонный, сильный шум вызывал дрожь, а нависшие над Геланью тучи, казалось, прятали что-то жуткое. Молодая женщина не могла избавиться от этого ощущения. Не могла, и все!

Она, никого и ничего не боявшаяся, в последние месяцы поняла, что такое страх. Нет, Илана боялась не мужа, не его бледных союзников, не молчаливых стражей-гоблинов. Последних она, пожалуй, даже любила. Она боялась будущего — весны, которая несла войну, неизбежного выбора, который ей предстоял, встречи с Рене и того, что ее может не быть и последним воспоминанием отчаянной горькой любви станет застывшее в голубых глазах презрение.

Если бы не Уррик, было бы совсем одиноко, так как тарскийцам Ланка не верила, а те таянцы, кто, спасая свои жизни и состояния, оставался при дворе, не верили ей. Что нобили, что слуги в глубине души презирали и ненавидели регента и его предательницу-жену. Уж в этом-то Илана не сомневалась. Днем ее это не волновало. Она была высокомерна и смела, а вызвавшие гнев герцогини долго жалели о своей неосторожности. Ночами, оставаясь одна, что в последнее время случалось все чаще, Илана вспоминала Высокий Замок таким, каков он был при отце и братьях, и начинала ненавидеть себя едва ли не сильнее обитателей служебных дворов. Женщина часами просиживала на окне, вглядываясь в тревожную темноту, и думала, думала, думала…

Михай, заставая ее на подоконнике, смеялся, и она смеялась вместе с ним. Искренне, с облегчением. Муж был уверен в себе, так уверен, что страх отступал, но Годой возвращался к своим делам, и все начиналось сначала. За это Илана мужа и ненавидела. Не за братьев, не за обман и даже не за то, что он ее все-таки укротил, раз за разом заставляя дарить то, что сама она предназначала другому. За власть нужно было заплатить, Ланка согласилась и получила, что хотела. Годой был с ней честен, был бы, если б защитил от тоски, если б не пропадал, оставляя ее наедине с дождем. Ланка мстила как могла за эти отлучки, заполняя их ласками гоблина, пока месть не срослась с привязанностью.

Уррик стал ей необходим не как послушное орудие или неутомимый нежный любовник, а как близкое существо, рядом с которым не так холодно. То, что она говорила молодому гоблину, приручая его, оказалось правдой. В полной мере Илана поняла это, когда Уррик вернулся с новостями, главными из которых было дошедшее до Эланда письмо и то, что Гардани жив. Илана всегда любила Шани и не забыла, как тот бросился ее защищать. Если бы она тогда уехала с Лайдой — все могло бы сложиться иначе. Только бы Шандер не узнал про Мариту, про то, как она и Михай…

Женщина раз за разом старалась выбросить из головы эти воспоминания, но они оказались сродни сорняку-ползучнику, который если уж завелся в огороде — пиши пропало. Извести его без магии нельзя.

Мужчины топят страх и недовольство собой в вине и в делах, женщины — в любви. Пылкость, с которой Ланка отвечала на страсть Уррика, возносила гоблина на высочайшую из вершин. Он был слишком счастлив, чтобы рассуждать о грехах или бояться возмездия. Ланка не была столь простосердечна, и все равно она раз за разом открывала потайную дверь, потому что пожертвовать близостью Уррика не могла.

Колокол на ближайшей башне отзвонил четыре. Можно больше не ждать, Михай не придет. Как бы муж ни хотел ее видеть, он никогда не появлялся между четвертым часом и полуночью. В это время тарскиец занимался своими делами, о которых Илана не знала почти ничего. Михай и то ли служившие ему, то ли помыкающие им — она так и не поняла — бледные союзники были слишком сильны, и супруга регента не собиралась вступать в безнадежную схватку. Втравивший ее в политику господин Бо сложил голову в Эланде, сменивший погибшего господин Улло то ли не знал об их с Бо уговоре, то ли умело делал вид, что не знает. Договариваться с новым «капитаном» Ланка не спешила, продолжая надеяться на ответ из Эланда и стараясь забыться в радостях, которые жизнь дарит красивым, молодым и сильным. В десятый день Звездного Вихря самообладание ей изменило.

Анна-Илана чувствовала, что малейший толчок вызовет взрыв, чего допускать не следовало ни в коем случае. Ее будущая победа, а может быть, и сама жизнь зависели от умения молчать. Раньше, когда принцессу одолевали приступы ярости, она носилась верхом по окрестным полям, пока бьющий в лицо ветер не заставлял забыть обиду и почувствовать вкус к жизни. Сейчас этот проверенный способ не годился — разбухшая от ледяных дождей земля не позволяла пустить коня в галоп, да и выбраться из Высокого Замка она не могла. Ее мир сузился до размеров Высокого Замка. Ланка в бешенстве схватила блюдо кангхаонского фарфора и запустила им об стену. Бесценная вещица разлетелась вдребезги. Легче не стало. Женщина топнула ножкой в отороченной темно-рыжим мехом домашней туфельке и задумалась. Что ж, если не выходит ни с поездкой, ни с Урриком, а видеть придворные физиономии нет сил, она может прогуляться по замку. По своему замку. Гоблины — прекрасные стражи, но ни они, ни Годой не родились здесь и не догадывались о тайниках, с детства известных Илане и ее покойным братьям.

Лучше всех замок знали отец и Стефан, но и Ланка владела двумя-тремя секретами, среди которых был не только выход, через который она вывела Уррика, но и дверца в Каминном зале. За дверцей пряталась лестница, обвивавшая широкую каминную трубу и заканчивающаяся небольшой комнаткой без окон в самом верху Рассветной башни. В детстве принцесса частенько укрывалась там от докучливых наставниц, мать не раз делала ей на сей счет строгое внушение, но убежища не раскрывала — женщины семейства Ямборов традиционно блюли ведомые лишь им секреты. Теперь «отошедшая ко сну» жена регента вечерами принимала в тайнике любовника-гоблина, днем же она этим убежищем еще не пользовалась. Желание укрыться от рвущегося в окно дождя перевесило благоразумие.

Михай не отпустил от себя никого из таянских придворных — за исключением обвиненных в измене, — но в Коронных покоях не было никого. Времена, когда любой принятый в замке нобиль чуть ли не запросто входил к королю и принцам, канули в вечность. Нынче в личных комнатах, кроме самого регента с супругой, бывала лишь стража и те, кого Годой приглашал для беседы.

Илана нажала и одновременно повернула в разные стороны две розетки на каминной доске, и одна из панелей отошла, открыв проход. Женщина скользнула внутрь, ее никто не заметил.

Обычно Ланка взлетала по лестнице вверх, сейчас же поднималась медленно, размышляя о том, как объяснить свое отсутствие, если ее все-таки хватятся. Именно поэтому она и услышала приглушенные голоса, один из которых заставил ее вздрогнуть. Говорил Михай. Полгода назад гордая таянка пошла бы своей дорогой, сейчас же она не могла упустить открывшуюся возможность! И как она раньше не догадалась, что ее дорогая лесенка примыкает к бывшему кабинету отца!

Женщина приникла к шершавой стенке. Оказалось, что лучше всего слышно, если присесть на корточки и еще чуть-чуть пригнуться. Это было страшно неудобно, но игра стоила свеч — вслушавшись, она узнала и второй голос, принадлежавший господину Улло.

Собеседники были друг другом недовольны, чего и не пытались скрывать, однако понять, о чем они говорят, Ланка оказалась не в состоянии — оба несли какую-то тарабарщину.

— Прикажете спросить Всадников? — В голосе Михая чувствовались раздражение и сарказм. — Не сомневаюсь, они будут вам рады!

— Прекратите. Если бы вы оставили в покое эту кухонную девку, Он уже был бы среди нас. Не вам укорять нас в том, что псы Горды укрыли проклятого эльфа и вашу дочь.

— След потеряли вы, хотя кто-то заверял, что от Охотников даже кошка не укроется, не то что Темная звезда.

— Мы не приняли в расчет Горду. Не представляю, что разбудило стражей. Но, раз уж это случилось, они должны были уничтожить эльфа.

— Но не уничтожили. Если и другие ваши обещания столь же правдивы, я, пожалуй, обойдусь без вашей помощи. Наполняйте свои чаши сами.

— Вы лжете или нам, или себе. Нужно нечто большее, чем толпа гоблинов, чтобы совладать с Рене Арроем. Один раз вы уже попробовали это сделать.

— Вы тоже.

— Отнюдь нет — мы не ожидали, что он объявится в Идаконе после встречи с вашими людьми, но Аррой не главное. Нам нужна Эстель Оскора. Живая или мертвая.

— Ну так ищите.

— Мы ищем. Она может скрываться в Тахене или Кантиске, но, вероятней всего, ее дружок-эльф потащил ее в свое гнездо.

— Вам, я полагаю, хода туда нет?

— Нет, — признал господин Улло. И добавил: — Пока.

Ноги Ланки затекли, но она продолжала слушать…

Вторую неделю Фронтеру полосовали дожди. Жирная плодородная почва размокла, превратившись в отвратительное, чмокающее под ногами месиво, воздух пропитался влагой так, что постели в домах за день становились влажными. День немногим отличался от ночи, а утро от вечера, и если женщины еще пытались делать какую-то работу — ходили за скотиной, пряли, готовили, — то мужчины предпочитали пережидать ненастье в «Белой мальве».

Красотка Гвенда, после смерти своего слишком уж любившего покушать и выпить мужа единолично заправляющая харчевней, позднюю осень любила. Ей нравилось, что у нее собирается почти весь Белый Мост, что никто никуда не спешит, отдавая должное ее стряпне и особенно знаменитой царке, но в этом году Красотке было тревожно.

Да и что может быть хорошего, если по коронному тракту, у которого и вырос Белый Мост, ездят меньше, чем по проселку?! Ни купцов с товарами, ни весельчаков-либеров, ни местных, собравшихся в гости к таянским родственникам, ни таянцев, навещавших своих… Проклятущий Михай никого из Таяны не выпускал, а дураков, готовых лезть к Проклятому в зубы ради смутных барышей, не находилось. Фронтера оказалась медвежьим углом, краем света, причем опасным краем. Про то, что творится за Каючкой, говорили всякое и, как правило, шепотом. Хорошо хоть Кабаньи топи, начинающиеся в половине диа пути, надежно прикрывали село от взбесившегося соседа, зато на тракт Гвенда поглядывала с опаской.

Известно, что кошки чуют землетрясения и заранее покидают опасное место. Кое-кто пошел еще дальше и утверждает, что трактирщики загодя чуют войны и всяческие безобразия и надежно прячут свое добро. Гвенда так и поступила. Друг и покровитель Красотки Рыгор Зимный, то ворча, то посмеиваясь, помогал по ночам перетаскивать в Ласкаву пущу бочонки с царкой и вином, мешки с солью, сундуки со всяческим добром. Вещи побольше да подешевле Гвенда припрятала во дворе, оставив в доме только самое необходимое, а в придачу заставила Рыгора проделать потайной ход из дома в огород и устроить в заборе два тайных лаза. Последнее войт полностью одобрил, но дело было не в выдуманных Гвендой супостатах, а в ныне здравствующей войтихе, не оставляющей попыток поймать благоверного на горячем.

Впрочем, этим дождливым днем Рыгор заявился к коханке через дверь и законно занял — войт как-никак — самое лучшее место. Гвенда со своей всегдашней полуулыбочкой, от которой мужское население Белого Моста с четырнадцати до семидесяти годов бросало то в жар, то в холод, принесла блюдо с холодной свининой, моченые перцы, утренний хлеб и, разумеется, баклагу с царкой. Рыгор с достоинством принял вожделенный сосуд, нацедил себе в малую баклажку и приготовился наслаждаться, однако чарка остановилась, не омочив густых медно-коричневых усов. Дверь «Мальвы» со скрипом растворилась, и на пороге застыла странная фигура.

Мужчина (а это был мужчина) был мокрым с головы до ног, что, в общем-то, никого не удивило, так как хлестало будто из ведра. Странным было другое — человек этого, кажется, не замечал. Глупо помаргивая, он стоял на пороге, забыв закрыть за собой дверь. Сельчане таращились на пришельца, но почему-то молчали.

Говорят, поганые вести метят того, кто их принес. Гости Гвенды не желали слышать ничего дурного и ни о чем не спрашивали. Наступила тишина, которой «Мальва» еще не знала. Только слышалось, как штурмует заклеенное на зиму окно дождь да бьется о стекла не уснувшая по недомыслию муха. Потом кто-то неуверенным голосом пискнул: «Антось!»

Это действительно был Антось Моравик из Укропных Выселок, деревеньки с самой таянской границы. Антось привозил в Мост мед и соты, выпивал чарку-другую в «Мальве» и возвращался назад. Не свой, но и чужим такого не назовешь. Только вот признать в этом взлохмаченном мокром человеке веселого, добродушного Антося было нелегко.

Рыгор вздохнул, понимая, что, как войт, должен взять все в свои руки, и поднялся.

— Входи, Антосю! Чего ж на пороге маяться?

Тот вошел. Как-то боком, затравленно озираясь.

— Что трапылося?

Антось брякнулся на лавку, залпом осушив большую чарку лучшей Гвендиной царки. Не закусывая, налил еще одну, выпил половину и выдохнул:

— Никого нема!

Все переглянулись. Слова казались более чем странными. Как это никого нет? Где?!

Антось допил свою чарку и пояснил:

— В Укропках нема. Все кудысь подевалися. И малые, и взрослые… Никого.

Мало-помалу Рыгор вытянул из бедняги, что тот, несмотря на дождь, отправился в пущу проверить капканы — вдруг какая дичина попадется. Так ли уж ему зайчатина понадобилось, или же невмоготу стало сидеть в хате с женой, славящейся сварливостью на всю Фронтеру, но Антось сбежал в лес, который знал и любил. Проблуждав до темноты, охотник заблудился, чего с ним отродясь не случалось, и заночевал в лесу. Ему посчастливилось встретить дерево с огромным дуплом, где он благополучно проспал всю ночь. Утром сразу же набрел на нужную тропку и поспешил домой, на ходу сочиняя, что соврать хозяйке, так как правдивому рассказу она бы ни в жизнь не поверила. Врать не пришлось — дом оказался пустым. Как и вся деревушка. Добрых две сотни человек пропало, не заперев дверей, не забрав с собой ничего.

Если там и были какие-то следы, то словно бы сошедший с ума дождь все смыл. Ничего не пропало, разве что разом издохли все собаки. Не были убиты, а именно издохли, словно потравили.

Бедный Антось, ничего не соображая и даже не затворив дверей осиротевшей хаты, бросился к ближайшим соседям — на хутор Выстрычку, что лежал в полутора весах от Укропок. То же самое! Неизвестно, что бы стал делать сходящий с ума от ужаса и недоумения Антось, но, на счастье, ему подвернулась отвязавшаяся лошадь, на которую он взобрался и потрусил в Белый Мост, безумно боясь, что и здесь никого не найдет. Вывалив все это, гость выпил еще одну чарку и, ткнувшись лицом в выскобленный дубовый стол, громко захрапел.

— Нехай спит, — решил войт. — Ну, что хто думает?

Думали по-разному, но ничего хорошего. Самым простым было предположение, что Антось повредился в уме или перепил и ему все померещилось. Самым поганым — что все дело в таянской границе. Как бы то ни было, следовало что-то делать, и Рыгор решил съездить и посмотреть. Если Антось прав, остается одно — послать людей в магистрат, пусть выводит к Каючке своих вояк — даром, что ли, этих бездельников кормит вся округа?! А заодно пусть решает, кого тут звать: клирика али стражника.

Про второе свое решение — отправить кого-то тайком в Эланд, как советовал либер Роман, буде случится что-то необычное или гадкое, — Рыгор не сказал. Не время нынче говорить обо всем. И еще подумал, что его Гвенда — не только баба, каких больше нет, но и умница к тому же…

Лупе мысленно перебрала содержимое небольшого коврового мешка, в который она сложила лучшие Симоновы зелья и кое-какую одежду. Все имеющиеся в доме деньги женщина честно разделила на две части — одну спрятала в известное только им с деверем место, другую еще раз разделила пополам; половину убрала в нательный пояс, половину — в общую шкатулку для дурака Родольфа, когда тот вернется. Подумала и туда же сунула короткую записку, сообщающую, что уезжает к родным. Симон поймет, а супругу не обязательно. Больше делать было нечего — в доме чисто прибрано, вещи разложены по местам, сундуки и буфеты тщательно заперты. Леопина окинула прощальным взглядом опрятную залку и удивилась своему равнодушию к покидаемому дому. О хате в Белом Мосту она и то жалела больше.

Не было и восьми, но ненастный осенний вечер вполне мог сойти за глубокую ночь. Дождь мерно барабанил по крышам, стучал в окна, словно требуя, чтобы его впустили, ветер с воем носился по притихшим улицам, громыхая всем, что не озаботились как следует закрепить. В такую погоду даже самые ретивые стражники стараются закончить обход побыстрее, чтоб подольше просидеть в теплых караулках. Там, вопреки строжайшему наказу старших по званию, их ждало горячее вино с пряностями, заботливо приготовленное товарищами, рассчитывавшими на ответную услугу, когда придет их черед впустую таскаться по продуваемым проклятым ветром улицам. И в самом деле, кому придет в голову мысль по доброй воле выйти из дому эдаким вечером? На это Лупе и рассчитывала, потому что выйти из города без разрешения не мог никто. Вместе с тем до девяти пополудни ворота держали открытыми — все делавший по-своему регент почему-то помиловал это правило.

Маленькая знахарка собиралась пробраться к воротам и, пустив в ход магию, пройти через них на глазах не только опытных воинов, но и заведшихся в Таяне фискалов. На первый взгляд это попахивало безумием, на второй… Всех, кто имел хоть малейшее отношение к магии, согнали в Высокий Замок. Это заставляло думать, что Михай творит волшбу, о которой никто не должен знать, следовательно, «синяки» Кристаллов Поиска не имеют. Конечно, у Михая есть свои колдуны, но маленькая колдунья рассчитывала, что у ворот им делать нечего.

Женщина еще раз припомнила тщательно выверенную дорогу — подальше от караулок и широких улиц, на которых, несмотря на погоду, трудятся фонарщики. Вроде бы все правильно, она придет к воротам за десятинку до закрытия, проведет пару часов в одном из заброшенных сараев по ту сторону городской стены, перейдет тракт и уйдет в холмы, а к утру дождь смоет все следы.

Дальше Лупе не загадывала, но твердо знала, что не вернется ни в Белый Мост, ни в когда-то родную Мальвани. Начиналась война, и нужно было что-то делать. Чтобы отомстить за Шандера. Чтобы оправдать свое существование. Чтобы не сойти с ума…

Запад оставался чистым, но с севера медленно и уверенно наползали тяжелые тучи, обещая снег. Роман не был знатоком Корбутских гор, но прекрасно помнил, что Гремиху и Лисий хребет, которые немногим севернее, в эту пору уже заметает. Зима внушала надежду; пока звездный Иноходец не проломит копытом лед, во Фронтеру и Внутренний Эланд не пройти, а значит, он может успеть отыскать Эрасти.

Эльф-разведчик придержал Топаза, невольно залюбовавшись открывшимся видом. Дальше на восток не забирался никто из известных Роману людей или эльфов. Гоблинские поселения должны были лежать в стороне от его пути, а след Уанна давно потерялся. Эльф огляделся еще раз — вполне подходящее место для ночлега. Ему повезло, что он наткнулся на эту речку, вверх по течению которой можно проехать верхом. Больше всего Роман страшился дня, когда придется или расстаться с лошадьми и пешему углубиться в незнакомые зимние горы, или повернуть назад. И то и другое было гибельно. Выжить в одиночку без магии в Последних горах в месяц Копьеносца не по силам даже гоблину. Вернуться, не дойдя до Места Силы, не узнав, что с Уанном, означало крах всего предприятия, а вспоминая раз за разом события лета и осени, Роман убеждался, что он должен отыскать Эрасти, знавшего и о Пророчестве, и о Белом Олене, и об Эстель Оскоре…

Теперь Роман сожалел, что не взял с собой Герику. Несмотря на былую изнеженность и неприспособленность, она казалась подходящим спутником, к тому же Эрасти должен увидеть Эстель Оскору. Конечно, Эмзар и отец о ней позаботятся, но Эанке… Рамиэрль не то чтобы ее боялся, он просто понимал, что сестра опасна и что для Герики будет лучше оказаться от нее подальше.

Привычно устраивая лагерь и возясь с лошадьми, эльф думал о том, что ему предстоит. Соглашаясь идти вместе с Примеро и остальными, он не слишком задумывался о дорожных тяготах — впереди ждал Уанн, а рядом шли маги. Теперь он остался один.

Рамиэрль не сомневался, что поступил правильно. Он не мог допустить, чтобы Примеро завладел кольцом. Либер отнюдь не был уверен, что маленького волшебника постигнет судьба осквернителя кантисского храма. Там сработала ловушка, подготовленная самим Проклятым, а вот способно ли себя защитить кольцо как таковое… Рассказа о печальной судьбе Амброзия было довольно, чтобы напугать Эанке, но Примеро настойчивее и опытнее, а его желание завладеть талисманом росло с каждым часом — уж это-то Роман видел. Так же как и то, как за прошедшие месяцы изменился Примеро, словно бы дорвавшийся до одному ему известного источника силы. Растущее как на дрожжах могущество сделало мага-недомерка несносным; он, конечно, пытался сдерживать свой норов, но благие намерения пропадали втуне. Брюзжание и придирки становились невыносимыми, но на третий день после их встречи Примеро успокоился, и это было намного хуже.

Роман насторожился, подметив на маленьком остром личике блаженную ухмылочку. Либер знал главу Преступивших не первый год и понимал: подобное выражение могли вызвать лишь мечты о власти. Именно тогда Роман почувствовал, что допустить Примеро к Месту Силы нельзя. Либер ругал себя за спешку и за выпрошенную у Прашинко помощь, без которой он бы опоздал к сроку и преспокойно отправился бы на поиски Уанна. Подвела привычка держать слово, и Рамиэрль растерялся, едва ли не в первый раз в своей жизни разведчика. Заставить девятерых Преступивших повернуть он не мог, вести их вперед, повинуясь зову кольца, не хотел. Он ничего не имел против могучего Туриса или целителя Кэрля, но Примеро слишком долго жил среди Светорожденных, ежедневно ощущая свое убожество.

То, что маг завидовал эльфам, Роман понял давно, но до истории с Лужей это его не волновало. Разведчик считал Примеро мнительным, но не злобным. Теперь же Роман твердо знал, что маг его ненавидит. За все. За то, что Рамиэрль Звездный Дым при рождении получил все дары, присущие его народу, — бессмертие, красоту, способность к высшей магии. За то, что родился в семье принца. За то, что был волен приходить в Убежище и покидать его. Наконец, за то, что именно он, Нэо Рамиэрль, отыскал талисман Проклятого. Теперь эта ненависть рвалась наружу.

— Вам придется воспользоваться магией, трясинники на снегу оставляют слишком заметные следы, да и в эту пору на них нельзя положиться, они просто спят на ходу. — Эмзар озабоченно потер переносицу. — Боюсь, это не последний раз, когда тебе придется прибегать к волшбе.

— Но и не первый, — откликнулся Астен. — Похоже, пора вспоминать то, чему нас когда-то обучили из любви к традициям.

— Жду тебя назад не позже чем через пять недель. — Эмзар строго взглянул на брата. — Ты нужен мне тут, запомни это.

— У меня хорошая память, — спокойно откликнулся младший, — но пока меня не будет, я хотел бы, чтоб рядом с тобой был Клэр… Ему сейчас тяжело.

— А я ему предоставлю достойное развлечение? — Снежное Крыло невесело рассмеялся. — Но вообще-то ты прав. Его нельзя оставлять одного, но и меня тоже. Одинокий правитель — мертвый правитель, особенно в эпоху великих перемен. И все равно не задерживайся у Архипастыря и не волнуйся — о Герике он позаботится лучше, чем кто бы то ни было.

— Человеческая Церковь прекрасно умеет убивать, — пожал плечами Астен, — не хуже, чем наши собратья…

— И она же великолепно умеет прятать концы в воду. — Взгляд Лебединого владыки стал отрешенным, будто он припомнил нечто, известное лишь ему. — Приходится признать, что мы своего обещания выполнить не смогли. Сохранить жизнь Герике нам пока удалось, но третий раз ты можешь не успеть. Не сомневайся, мы правы, отсылая ее в Кантиску, но мне не нравится, что с ней идешь именно ты.

— Не нравится, потому что я тебе сказал про Эфло д’огэр? Ты не хуже меня знаешь, что расстояния и предосторожности в этом случае не спасают. Все, что мы можем, — пойти навстречу судьбе.

— Наша мать так и поступила. Астени, я никогда не говорил, что ты для меня значишь?

— Не говорил, — Астен через силу улыбнулся, — но я знал. И ты тоже знаешь. Теперь мы можем считать, что все нужное сказано. Герика с Клэром?

— Да, он должен провести ее к берегу.

— Похоже, — Астен взглянул на расшитое звездами небо, — они уже на месте. Пора.

Снежное Крыло согласно кивнул. Провожать Астена он не пошел — место правителя было здесь, в ставшем вдруг бесконечно пустом и холодном чертоге. Делом Эмзара было спрятать следы уходящих в Синей Тени, он не мог позволить себе увидеть собственными глазами, как его единственный брат исчезает в лунном свете вместе со своей тревожной спутницей. Эмзар догадывался, что Астен возвращаться не намерен, и не в силах остающегося было что-либо изменить. Местоблюститель Лебединого трона подавил вздох и склонился над мерцающим синим кристаллом — сегодня ему потребуется все его умение…

Позавчера они как раз устраивались на ночлег. Осторожность требовала передвигаться быстро, но скрытно, поэтому магия для облегчения тягот пути по общему уговору не применялась. Кто знает, как стерегут Последние горы, а обнаружить следы волшбы мог бы самый простенький Кристалл Поиска в руках глупейшего из «синяков». Конечно, непохоже, чтобы те забрели так далеко, но рисковать не стоило.

Роман обтирал верного Топаза, когда его окрикнул Кэрль. Эльф искренне любил целителя за добрый нрав и невозмутимость, но на сей раз бородатая физиономия мага казалась озабоченной.

— В чем дело, эмико? — сочувственно осведомился Роман, любовно ероша черную блестящую гриву. Кэрль молча протянул руку. Удивленный таким поведением, Роман честно ее пожал и почувствовал у себя в кулаке некий предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся кристаллом кастеора. Эльф оторопело уставился на лиловый огонек, бешено трепыхавшийся в сером кристалле. Так вот оно что! Недозволенная волшба, причем неимоверно сильная и очень близко.

— Примеро? — Задавая вопрос, Роман уже знал ответ.

— Он. Поганец знает подноготную каждого из нас. Укрыть волшбу от своих просто, но того, что я прихвачу такую вот игрушку для начинающих, он не предусмотрел. Это его вечная беда. Он никогда не мог предусмотреть все, потому-то в свое время нам и пришлось бежать… Ну да сейчас не до старья. Я наблюдаю за ним второй день. Он чего-то или кого-то ждет, и мне это совсем не нравится.

— Мне тоже, — согласился Роман. — Предательство?

— Похоже на то, — кивнул головой Кэрль, — так что лучше бы тебе, дружок, немедленно убраться куда подальше.

Роман оторопело уставился на целителя.

— Куда я пойду и зачем?!

— Мне этого знать не стоит. Думаю, туда и затем, куда ты и шел. В конце концов, Эрасти звал тебя, а не целый выводок волшебников, из которых половина метят в боги. Примеро ошибается, когда думает, что знает о нас все. Мы с Турисом не так просты, как кажемся, нам есть чем удивить и его, и тех приятелей, которых он себе раскопал, но это наше дело. Дело Преступивших. А твое дело не здесь и не с нами.

Одной из привычек Романа было принимать решения немедленно. Эльф не просто поверил Кэрлю, но всем своим существом понял, что маг прав. Зима надвигалась, и нужно было успеть перейти горы до большого снега.

— Вижу, ты согласен, — пробасил Кэрль. — Лошадки при тебе. Седлай, и вперед! Я не желаю знать, куда ты двинешь, но до утра о твоем уходе никто не прознает. А если все пойдет как надо, то и до вечера.

Роман молча взнуздал возмущенно фыркнувшую Перлу. Кобыла не то чтобы устала, но настроилась на приятную ночь в обществе Топаза и все еще вкусной травы горного луга. Однако чувство долга возобладало, и Перла покорно позволила навьючить на себя сумки.

— Может быть, уйдем втроем? — Вопрос был изначально бессмысленным, но не задать его бард не мог.

— Нет, — спокойно ответил Кэрль. — За Примеро нужен присмотр. А ты, если я хоть что-то понимаю, скоро нагонишь Уанна. Вы вдвоем сделаете больше, чем мы вдесятером. А если не сделаете вы, то никто не сделает.

Рамиэрль больше не спорил. Спустя десятинку Топаз легким галопом несся к золотым осенним лиственницам, оседлавшим пологий склон ближайшей горы.

Прошло десять дней. Либер не знал, что сталось с теми, кого он оставил, хотя на второй день бегства и уловил всплеск магической энергии в той стороне, откуда приехал. В одном Роман не сомневался — его собственные следы, что обычные, что магические, запутаны так добротно, что обнаружить беглеца можно лишь по воле случая. Это было бы просто великолепно, знай он, где Уанн и что ему, Рамиэрлю, сейчас делать.

Было еще темно, когда три фигуры в мерцающих, подобно инею, в лунном свете плащах остановились на окраине Пантаны. Кстати поваливший крупный снег сшивал небо и землю торопливыми неряшливыми стежками. На открытом месте наверняка начиналась немалая метель, но в лесу еще было тихо — густые ветви сдерживали ветер.

— Вы уходите в первый день Истинной Зимы, — тихо сказал тот, что был повыше. — По-моему, это означает…

— Это ничего не означает, — откликнулся второй. — Время примет кончилось. Они хороши, когда все идет, как заведено от века.

— И все-таки, Астен, — первый, казалось, вернулся к прерванному разговору, — подумай еще раз. Что мне делать в Убежище? Мне тут каждое дерево напоминает о беде. А без тебя Эмзар остается как без рук… Для всех будет лучше, если с Геро пойду я.

— Нет, Клэри, — Астен говорил тихо, но уверенности в его красивом голосе хватило бы на десяток кардиналов, — ты должен остаться и пережить свою боль. Только тогда ты станешь тем, кем должен стать. И потом, ты пока не знаешь того, что знаю я, а рисковать Герикой нельзя. В Убежище за ней охотились одни, за его пределами найдутся другие. Я не удивлюсь, если они уже где-то рядом и, несмотря на все усилия Эмзара, нам придется драться. Я пока еще лучший боец, чем ты, — Дом Розы всегда славился боевой магией… Ну и наконец, я похож на своего сына, к которому внешний мир привык, а твоя внешность неизбежно повлечет пересуды. Держать же изменяющее заклятие — значит скрываться от людей, но криком кричать магам о том, что рядом творится Недозволенная волшба… Нет, Клэр, идти должен я.

— Но почему? — впервые подала голос женщина. — Почему Клэр не может идти с нами, если ему тяжело оставаться?

— Потому, — резко сказал Астен, — что кто-то должен быть рядом с Эмзаром. Клэри единственный, кому я могу верить до конца. Он не мог убить Тину, а значит, покушаться на тебя.

— Я поняла, — кивнула головой женщина. — Будем прощаться.

Все трое откинули капюшоны, подставив лица падающему снегу. Слов не было. Клэр бережно поднес к губам руку тарскийки, та в свою очередь провела тонкими прохладными пальцами по бледной щеке эльфа и, закутавшись в плащ, пошла по еще не заметенной тропе. Мужчины, оставшись одни, какое-то время стояли и смотрели друг на друга, после чего обнялись совершенно по-человечески, и Астен быстро зашагал вслед за Герикой. Клэр долго смотрел им вслед, потом стряхнул снег с плаща и медленно побрел в Убежище.

— Мне кажется, за нами кто-то идет. И довольно давно.

— Может быть, Клэр все же решился?

— Нет, он обещал охранять Эмзара, а Дом Журавля верен слову чести. К тому же это не эльф… И, пожалуй, не человек… — Астен остановился у необъятного бука, так, чтобы Герика оказалась между стволом дерева и его спиной. Деревья, особенно старые буки, сосны и березы, могут защитить от достаточно сильной колдовской атаки. Не говоря уж об ударе мечом или стреле. За себя Астен не опасался. В мире нашлось бы не так уж много магов, способных с ним потягаться, а легкий меч, который он захватил с собой, в руках принца-Лебедя превращался в грозное оружие.

Герика спокойно стояла там, где ее оставили. Если она и испугалась, то не подала виду. Впереди лежала узкая ложбина, по которой летом наверняка тек ручей. Теперь же она сияла девственной белизной. Темное грузное небо только подчеркивало девственную чистоту снега.

— Было бы обидно получить стрелу в спину в таком приятном месте, — прошептал Астен. — Ты ничего не чувствуешь?

— Нет, — шепотом откликнулась тарскийка, — ничего. По крайней мере, ничего опасного. Напротив, мне кажется, сейчас случится что-то… очень славное.

— Вот как? — отозвался ее спутник, снимая руку с эфеса меча. — Постой все же тут.

Протянув вперед руки с раскрытыми ладонями в древнем, как сама Тарра, мирном жесте, эльф сделал шаг от спасительного ствола… Герика с любопытством, но без какой бы то ни было тревоги наблюдала за спутником. Вскоре ветви можжевельника зашевелились, пропуская огромную рысь в роскошном зимнем наряде. Зверь с достоинством уселся на снегу, совсем человеческим жестом приподняв переднюю лапу.

— Преданный! — В голосе Астена был не вопрос, а утверждение. — Он, видимо, ждал тебя здесь всю осень. Ты ведь все еще носишь браслет?

— Да, — кивнула женщина, выходя из своего укрытия.

Рысь сидела неподвижно, не сводя желтых тревожных глаз с подруги Стефана. Собака на ее месте принялась бы суматошно прыгать, оглашая окрестности восторженным лаем, Преданный же изображал из себя изваяние, пока Герика не опустилась перед ним на корточки, робко коснувшись пятнистой шкуры.

— Ты знаешь, я ведь его почти забыла… Мне казалось, у меня, кроме Романа и вас троих, нет никого… А он меня искал… Если это магия, давай его отпустим, пусть идет в свой лес… У него ведь наверняка была своя жизнь.

— Боюсь, это невозможно. Преданных освобождает только смерть. И потом, они довольно быстро становятся в чем-то подобны своему господину. Эта рысь уже не совсем зверь. Она понимает куда больше самого умного пса или коня.

Астен присел рядом с Герикой.

— Я ее друг. Так же, как и ты. — Точеная рука эльфа легла на голову дикого кота; тот на мгновение зажмурился, потом издал короткий хриплый звук и извечным кошачьим жестом потерся пушистым плечом о куртку Астена.

— Значит, ты меня принимаешь? Мы с тобой должны проводить ее туда, где она будет в безопасности. Если со мной что-нибудь случится, это сделаешь ты.

Они никогда потом об этом не говорили, но и Герике и Астену показалось, что Преданный кивнул.

Мы уходили все дальше. Я, Астен и нашедший нас Преданный. Впереди меня ждало туманное гостеприимство его святейшества, позади остался кто-то, желавший моей смерти, а я была почти счастлива, живя лишь сегодняшним днем. Мои спутники, похоже, разделяли мои чувства. Иногда мы начинали резвиться в снегу, как щенки или, учитывая природу нашего третьего товарища, как котята. Дорога не была трудной: Астен прихватил с собой множество волшебных мелочей, сводивших неудобства нашего похода на нет. Хватало и взятой в Убежище питьевой воды, а Преданный взял на себя обязанность снабжать нас зайцами и рябчиками, каковых и добывал по ночам с удивительной ловкостью. Занятно, но он явно предпочитал испеченное на углях мясо сырому.

Шли мы быстро, но эльфы, похоже, забрались в один из самых диких уголков Пантаны. Кроме нескольких лесных деревушек, которые мы обошли десятой дорогой, следов человека не наблюдалось. Зато зверья было в изобилии. Однажды мы нарвались на танцующих под луной волков, которые нас то ли не заметили, то ли не обратили внимания, а вот я навсегда запомнила их грациозные прыжки в лунном сиянии. Мне внезапно захотелось стать волчицей и всю жизнь бегать плечом к плечу со своим волком по заснеженному лесу, загонять для него дичь, ощущая на губах солоноватый привкус крови, и не думать ни о чем…

— Что с тобой? — Астен тряс меня за плечо с озадаченным видом, я в ответ только рассмеялась. Он подумал и присоединился ко мне. Мы смеялись, как два дурачка, вдали пели волки, загадочно улыбался месяц. Я хорошо помню эту ночь, потому что она оказалась последней спокойной. Мы долго сидели у костра, разговаривали ни о чем и обо всем. Я узнала, что Астен однажды уже покидал Убежище, что он никогда не был счастлив с Нанниэлью, которая его также никогда не любила. Лебедь говорил много, лихорадочно быстро, словно боялся чего-то недосказать. Преданный ушел на охоту, мы были совершенно одни. И внезапно я поняла, что небезразлична этому бессмертному красавцу. Нет, он не сказал мне ничего и вместе с тем сказал все. Если мужчина начинает исповедоваться перед женщиной, это значит, что или он пьян, или эта женщина ему нужна. А чаще всего и то и другое…

Вернулся Преданный, волоча за собой молоденькую косулю. Жизнь жестока по определению, но в дикой жестокости нет грязи, подлости, предательства. Преданный от рождения был наделен правом убийства, а его жертвы изначально получали право на трусость, ибо для них трусость — единственный щит от когтей и клыков.

Но те, кто, по уверениям Церкви, получил от Триединого бессмертную душу, все запутали. Эльфы тут оказались ничуть не лучше людей. Может быть, красивее, умнее, изначально одареннее, но проклятие выбора, цели, средств, совести они несли так же, как и мы. Поэтому мы могли понимать друг друга, а значит, ненавидеть. Или любить…

Любил ли меня Астен? Любила ли я его? Пока еще нет, но, если наше путешествие продлится, может случиться все, что угодно. Впрочем, до Кантиски было не так уж и далеко. Скоро мы выберемся на тракт, где можно купить лошадей. И придется решать, как быть с Преданным, который в Святом граде был бы весьма неуместен. Но пойдет ли он в Убежище с Астеном?

— Вряд ли. Он должен быть с тобой. — То ли я думала вслух, то ли мы думали об одном и том же…

— Должен?

— Ты носишь браслет Стефана. Его долг — защищать тебя.

— А я не могу его уговорить пойти с тобой?

— Нет. Он умнее любого зверя, но он еще не человек. Он знает только свой долг и будет ему следовать.

Мы помолчали. Разговор не клеился. Так всегда бывает, когда неотложных дел нет, а говорить о ерунде, думая о слишком многом, — значит лгать. Костер горел, звезды медленно ползли по небу, зима правила свой бал. Засыпали подо льдом реки, увязали в снегу деревья, становились непроходимыми горные перевалы. Зима давала передышку всем…

— Астен, — окликнула я своего спутника, и тот немедленно обернулся, словно ждал моего вопроса, — как ты думаешь, что я, в сущности, такое? И что я должна сделать?

— Я не знаю…

— Я не спрашиваю тебя, что ты знаешь, — внутри меня неожиданно поднялась какая-то веселая злость, — я хочу знать, что ты думаешь.

— Что я думаю? — Эльф повторил мой вопрос, видимо собираясь с мыслями. — Я думаю, это твой жребий, и ты должна его нести, пока можешь. И даже дальше. Я пытался отыскать в тебе что-то необычное и не смог. Но это вовсе не значит, что этого нет. Сила может пробудиться, когда ты столкнешься с магией сущностей, которые захотят подчинить тебя свой воле. Или когда тебе будет грозить опасность, или когда ты, сама того не зная, исполнишь какое-то условие.

— Но когда на нас с Тиной напала Эанке и там, у Пантаны, я ничего не смогла…

— Меня это удивляет, но магия тех, кто был до нас, нам известна очень плохо. Может быть, чары, которыми пронизано Убежище, ее гасят. Приведшие нас в этот мир Светозарные уничтожили прежних его хозяев, а значит, магия Света может свести на нет «подарок» Оленя.

— Тогда почему вы его боитесь?

— Потому что он плоть от плоти Тарры, а мы лишь пришельцы, причем неразумные, — с нарочитым смешком откликнулся Астен. — Давай лучше поговорим о тебе. Ты спокойно обращаешься с нашими поделками, в каждую из которых вложена магическая сила, ты уже освоила парочку заклятий. Это значит, что у тебя есть способности к волшбе и что ты нам не враждебна.

— Но откуда?.. — Я не договорила, но принц-Лебедь все понял.

— Эльфийская магия, смешанная с магией талисмана Проклятого, оказалась смертоносной не для тебя, а лишь для того существа, которое ты носила в себе. Это оно было воплощенным злом. Ты же, скорее всего, можешь стать и злом, и добром, и зависит это лишь от тебя. Большего я не знаю и, наверное, не хочу знать.

Тихо-тихо падал снег. Невесомые сверкающие пылинки совершали церемониальный танец в длинных полосах лунного света, превращая его в ожившее кружево. За окном царила зимняя ночь во всем своем безжалостном великолепии, а в Зале Лебедя пылал камин, и на столе в кубках дымилось подогретое вино.

В креслах у огня сидели двое и тихо разговаривали. Это был бесконечный разговор, из тех, что ведут лишь живущие одними тревогами и надеждами. Местоблюститель Лебединого трона, старший сын последнего эльфийского владыки Эмзар Снежное Крыло вел неспешную беседу со своим новым советником Клэром Утренним Ветром. С той ночи, когда погибла Тина, а Герика с Астеном ушли в никуда, Клэр жил в Лебедином чертоге. Родичи, опасавшиеся за рассудок и жизнь художника, постепенно успокаивались — правитель заставил Клэра загнать в самые отдаленные уголки души боль потери. О чем они говорили, никто не знал — разрушить защиту, которой отныне окружил себя Эмзар, было по силам разве что великим магам древности. Недавно доступный Лебединый чертог превратился в зачарованную крепость, и Убежище это восприняло как должное.

После смерти Тины эльфы, словно бы очнувшись от тысячелетней летаргии, соизволили посмотреть вокруг и обнаружили, что мир готов рухнуть. Древние и при этом вечно юные создания оказались к такому не готовы. Кроме, пожалуй, местоблюстителя, как-то сразу взявшего все в свои руки. Эмзара слушали — ведь когда наступает час решения и час действия, мало кто готов взять груз на себя.

Нашлись, разумеется, и такие, кто считал, что Эмзар должен увести свой народ из обреченной Тарры, но поскольку сами они не представляли, как это сделать, то и требования их звучали достаточно вяло. Что думал сам Эмзар, не знал никто, но вид у принца был такой, словно ему все ведомо и он ко всему готов. Это успокаивало. К несчастью, уверенность старшего из Лебедей была умелой игрой. Снежное Крыло не представлял, ни что ему делать, ни чем все может кончиться. Всю тяжесть положения знали только он и Клэр. Похоже, именно это знание и спасало последнему жизнь и рассудок.

Этот вечер обещал стать одним из тех, когда собеседники в тысячный раз перебирают уже известное в надежде отыскать просвет, но судьба в лице молодого воина из Дома Ивы уже маячила на пороге.

— Правитель, — Ариэн Нарсиэль учтиво склонил голову, — вас желает видеть супруга вашего брата.

— Проведи ее в малый кабинет. — На лице Эмзара не дрогнул ни один мускул. Воин вышел. Эмзар подбросил в огонь несколько еловых шишек и задумчиво добавил: — Не представляю, что ей понадобилось, но радости эта встреча нам не принесет.

— Нам? — удивился Клэр. — Я вовсе не хочу видеть… Я…

— Нам, — перебил правитель. — Я понимаю, что она мать Эанке. Именно поэтому нужно ее выслушать.

Клэр больше не возражал. Вдвоем они поднялись по обвивающей белоснежную колонну лестнице в башенку, где правитель предпочитал вести доверительные беседы. Нанниэль уже ждала.

При виде местоблюстителя женщина присела в положенном реверансе, но ее вид не отвечал требованию даже самого незатейливого этикета — губы Водяной Лилии дрожали, из всегда безукоризненной прически выбилась прядь, падающая на белоснежную шею, но Нанниэль, это похоже, не тревожило. Впервые в жизни.

— Я рад вас видеть. — Эмзар поцеловал тонкую, украшенную одиноким кольцом руку. — Как я понимаю, что-то произошло.

Нанниэль указала взглядом на Клэра, и деверь спокойно объяснил:

— Клэр из Дома Журавля со вчерашнего дня мой одро[5]. У меня от него не может быть тайн.

Нанниэль не стала ни на чем настаивать. Взглянув в глаза деверю, она произнесла отрывисто и четко:

— Она ушла.

— Кто? — уточнил Эмзар, уже не сомневаясь в ответе.

— Моя дочь и ваша племянница. Я обнаружила это лишь сейчас, когда зашла к ней. Она не ложилась в свою постель уже две ночи. Эанке Аутандиэль взяла свои артефакты, оружие и… — тут голос Нанниэли дрогнул, — драгоценности Дома.

— Она оставила письмо? — Эмзар говорил спокойно, но на душе у него было гадко и становилось все гаже. — С ней кто-то есть?

— Она не оставила ничего, что могло бы объяснить ее намерения, — почти прошептала жена Астена. — Я узнавала… Я думаю, с ней Фэриэн, но я не уверена.

— Что ж, сударыня, — правитель коснулся руки невестки, — вы рассказали все, что знали. Теперь идите и отдохните.

— Но, — она вскинула измученные, но от этого еще более прекрасные глаза, — я не знаю, что она может совершить. Она… Боюсь, она безумна…

— Идите домой, — повторил Эмзар, — я буду думать. И действовать. Это мое дело. Ариэн вас проводит.

Нанниэль торопливо подобрала синий плащ и, не оглядываясь, вышла, почти выбежала. Эмзар повернулся к Клэру.

— Вот и началось.

— Что ты намерен делать?

— Для начала обойти остров. Если у них хватило глупости его покинуть, надо сделать так, чтобы они не смогли вернуться.

— Выходит, ты рад, что она ушла?

— Рад. И одновременно в ужасе. — Эмзар задумчиво повертел в руках изящную подставку для перьев, а потом бросил ее на стол, да так неудачно, что ни в чем не повинная вещица свалилась на изысканный золотистый ковер. — Как правитель, я до безумия рад, что змеи избавили нас от своего присутствия. Останься они тут и начни разговоры о том, что Светорожденным нет дела до смертных, что мы должны спасать себя и так далее, у нас могли бы быть крупные неприятности. Но я боюсь, Клэр… Они не просто так ушли. Они замышляют убийство.

— Но… Я не понимаю…

— Я должен тебе сказать, что Тина, — Клэр при звуках этого имени вздрогнул, как от удара, — Тина была убита по ошибке. Эанке нужна Эстель Оскора. А я отпустил их с Астени вдвоем!

— Звездный Лебедь! Я так хотел пойти с ними, — простонал Клэр, — но, может быть, еще не поздно!

— Поздно, Клэри. Эанке опережает нас больше чем на сутки. Гнаться за ней почти бессмысленно. И потом, ни ты, ни я не можем покинуть Убежище, а открыть тайну кому-то еще… Я не уверен, что моя племянница увела с собой всех своих сообщников.

— Но Астен — твой брат…

— Да. А Герика — его Эфло д’огэр, — Эмзар сжал кулаки, — и все равно я вынужден предоставить их самим себе. От нас тут ничего не зависит. Может быть, их не найдут. А если найдут, справиться с Астени непросто. Да и судьбу Эстель Оскора вряд ли кто может угадать. Они вступили на свою дорогу, и они пройдут ее до конца, а как и когда он наступит, нам знать не дано.

— Хорошо, — вздохнул Клэр, — пусть будет так. А что будем делать мы?

— Готовиться к походу. Весной вспыхнет война, и клан Лебедя примет в ней участие на стороне Эланда и Кантиски.

Солнце еще не показалось над зубчатым горным гребнем, но света, чтобы провести коней узкой горной тропой, Рамиэрлю хватало. Хвала Великому Лебедю, дорога для лошадей пока годилась. Топаз шел спокойно, но Перла упрямилась, и Роману все чаще приходилось останавливаться и уговаривать кобылу сделать еще шаг.

— Честное слово, дорогая, — не выдержал наконец эльф, — я начинаю подозревать, что в твоем роду был осел. — Перла обиженно повела ушами, но с места все же сдвинулась.

Зимнее утро в Корбутских горах выдалось красивым, но неуютным. Было очень ясно и очень холодно, и Роман знал, что чем выше они поднимутся, тем будет холоднее. Собственно говоря, настоящий подъем он начал вчера, а до этого петлял по долинам рек и ручьев, стараясь отыскать для перехода место поудобнее. Прав ли он оказался в своем выборе, покажет самое ближайшее будущее. Пока тропа, по которой они шли, была вполне проходимой и вела в нужном направлении, но вот от Уанна по-прежнему не было ни слуху ни духу, хотя Рамиэрль не сомневался — когда маг-одиночка сочтет нужным, он его отыщет. Пока же нужно просто идти вперед.

Если не начнутся зимние вьюги и не придется бросать лошадей, путь через Большой Корбут может занять пару месяцев, после чего он окажется в тех самых Ларгах, про которые много наговорено и написано, но точно ничего не известно. Кроме того, что туда ушел и там сгинул Эрасти Церна, а Циала смогла вернуться. Если же за первой горной цепью встанут вторая и третья, а некоторые источники утверждали именно это, придется зазимовать, снегопады отрежут дорогу не только вперед, но и назад…

Громкий лай оторвал эльфа от ставших привычными мыслей и расчетов. Оскорбленная собачьей неучтивостью Перла не выдержала и пронзительно заржала. Уже почти рассвело, и эльф видел не красноватый контур живого существа, а самого пса. Очень крупное животное, размерами сравнимое с эландским волком. Светлая, с бежеватым отливом шерсть, пушистая и густая. Темно-коричневые «чулки» и маска на морде. Уши обрублены, а у пастушеских племен существует обычай рубить собакам уши, чтобы в них не мог вцепиться волк. Значит, собака пастушья… Это могло быть и хорошо — горцы наверняка знают дорогу, и плохо — если хозяева пса окажутся недружелюбными.

Эльф ожидал, что за первой собакой последуют другие. Если поблизости деревня или стадо, их должна охранять целая свора, но пес был один. Собака подлетела пушистым вихрем, она явно устала — светлые бока ходили ходуном, язык свешивался из открытой пасти чуть ли не до земли, не скрывая тем не менее отменных клыков. Либер стоял спокойно, на всякий случай положив руку на рукоятку кинжала, но пес нападать не собирался. Он даже не стал обнюхивать незнакомца, а до лошадей и вовсе не снизошел. Отчаянно виляя хвостом и то лая, то тоненько поскуливая, волкодав совершил несколько кругов вокруг Романа, немного отбежал в ту сторону, откуда пришел, и оглянулся, уставившись на барда. Тот продолжал стоять, с удивлением наблюдая за собачьими выходками.

Убедившись, что двуногий торчит на месте, пес бросился назад, но на этот раз не кружил вокруг, а встал напротив Романа, несколько раз громко пролаял, отступил два шага и вновь подал голос. Либер начал понимать, в чем дело, когда собака вновь прыгнула вперед, вцепилась зубами в край плаща и, пятясь, потащила эльфа за собой.

— Так ты меня куда-то зовешь? — осведомился бард. — Там твой хозяин? Ему нужна помощь? Ну, пошли…

Как только эльф сделал первый шаг, пес опрометью помчался назад, затем остановился, коротко взлаял, словно бы умоляя поспешить, и вновь кинулся вверх по склону. Дорога была нетрудной, и Роман вскочил в седло — кто знает, вдруг тут и впрямь промедление смерти подобно. Если же там окажутся враги, то четыре ноги лучше двух. Но никаких врагов не обнаружилось.

Не прошло и получаса, как собака привела всадника к обрыву и, жалобно скуля, застыла на краю. Спрыгнув на землю и зацепив поводья коней за кстати подвернувшийся еловый выворотень, Роман заглянул вниз. Дно пропасти терялось в тумане, снизу отчетливо доносился грохот потока, но на глубине в три или четыре человеческих роста виднелся небольшой выступ, на котором он заметил мертвую косулю — в ее шее торчала черная стрела. Но главным было не это — на туше зверя неподвижно лежал человек.

— Так вот в чем дело, — обратился Роман к собаке, так как больше обратиться было не к кому. — Вы охотились, подбили серну. Та свалилась вниз, твой хозяин полез за добычей и тоже упал. Думаешь, он жив?

Волкодав в ответ что-то проскулил, с нетерпением наблюдая за манипуляциями Романа, ковырявшегося в седельных сумках в поисках длинной и крепкой веревки, которая, разумеется, оказалась на самом дне. Собака прекрасно понимала смысл происходящего, так как больше не пыталась привлечь внимание. Роман осмотрел края пропасти, прикидывая, где бы закрепить веревку. В одном месте обнаружился след от недавно выпавшего камня: здесь злосчастный охотник пытался спуститься или неудачно привязал ремень. Так и не найдя подходящей глыбы, Роман решил довериться Топазу, не раз выручавшему хозяина в его многочисленных странствиях. Подведя жеребца к обрыву и велев не сходить с места, эльф прикрепил веревку к задней луке седла, сбросил плащ и верхнюю меховую куртку, оставшись в походной одежде из замши.

Спуск с помощью веревки для опытного разведчика был делом совершенно заурядным, и вскоре бард стоял на небольшой каменной площадке рядом с распростертым телом. Первым делом он ощупал затылок упавшего и выяснил, что шею тот, по крайней мере, не сломал. Рука упавшего была гибкой и теплой, что обнадеживало.

Прикинув, как это сделать половчее, эльф рывком перевернул разбившегося и чуть не вскрикнул от инстинктивного отвращения — перед ним лежал гоблин. Не так давно Роман на месте бы прикончил мерзкую тварь или, из уважения к собаке, оставил бы умирать самостоятельно, ибо каждому эльфу известно, что гоблины есть зло в его чистейшем проявлении и само их дыхание оскверняет Свет и Творца. Но после столкновения с Всадниками, разговоров с Рене о темных и, самое главное, после мимолетного знакомства с Урриком Рамиэрль стал смотреть на Ночной народ более благожелательно. Грубая звероподобная внешность гоблинов не могла не отталкивать, но они были такими же разумными существами, как и любая другая раса. Среди них, безусловно, встречались и жестокие, неумолимые убийцы, про которых со смаком повествовалось в старинных эльфийских хрониках, но и создания, способные любить и обладающие мужеством и своим кодексом чести, тоже случались. В последнем Роман убедился на личном опыте.

Эльф встал на колени и принялся осторожно ощупывать пострадавшего. Тот, кстати, оказался совсем еще мальчиком. Лицо еще не украшали обязательные для каждого гоблина длинные висячие усы, да и фигура отличалась юношеской хрупкостью. Закончив осмотр, Роман пришел к выводу, что бедняга здорово ударился головой, хоть тушка косули и смягчила удар. Зато нога была явно сломана. Впрочем, и тут могло быть хуже — суставы оказались целы, да и перелом оказался закрытым. Решив, что сначала надо вытащить раненого из пропасти, а потом уже приводить в чувство, объясняться и думать, что делать дальше, Роман принялся за дело. Соорудив из конца веревки петлю, бард перехватил ею раненого под мышками, проверил, хорошо ли держится, затем внимательно оглядел скалу.

Либеру доводилось только с помощью двух кинжалов подниматься по сложенным из гладко отесанных камней стенам. Раздираемая же корнями растений, обдуваемая горными ветрами скала изобиловала трещинами, и взобраться по ней не составляло никакого труда. Вскоре Роман уже стоял наверху. Пес встрепенулся было, но, увидев, что спаситель один, вновь улегся. Негодник понимал, что его друга не бросят, а мешать сейчас ни в коем случае нельзя.

Роман еще раз глянул вниз — вроде никаких выступов и нависших камней. Можно поднимать. Топаз, повинуясь голосу хозяина, начал медленно пятиться, веревка натянулась, неподвижное тело поплыло вверх. Роман лежал на краю пропасти, свесившись чуть ли не до пояса, готовый каждый миг перехватить веревку или приказать Топазу остановиться, но все прошло благополучно. Подхватив раненого, эльф бережно положил его на загодя расстеленный плащ, куда немедленно перебрался и пес, принявшийся «умывать» бесчувственного хозяина. Эльф немного подумал и спустился вниз еще раз — за косулей. Не пропадать же добру!

Когда он кончил возиться с тушей, спасенный уже пришел в себя и, опираясь на собаку, даже умудрился сесть, хоть лицо его и морщилось от боли.

— Ты говоришь по-арцийски? — Роман старался произносить слова как можно четче и медленнее, но с тем же успехом он мог трещать, как сорока. Юный гоблин явно не знал ни одного из известных Роману языков и наречий.

Высокая, закутанная в светлый плащ фигура уверенно и ловко скользила между деревьев. Рядом, как пришитые, двигались два свирепого вида белых пса, чуть впереди рыскала небольшая охотничья собака. Тоже белая.

Охотник двигался очень тихо — не скрипел под его сапогами снег, не шуршали раздвигаемые ветви, но подобраться незаметно к намеченной цели ему все же не удалось. Навстречу бежавшей впереди собаке вышла огромная рысь и встала, нехорошо оскалив клыки. Псы замерли, готовясь к бою, однако хозяин их придержал. Очевидно, решил начать дело с разговора. Воткнув в землю посох, увенчанный вырезанной из кости головой оленя с мерцающими опаловыми глазами, Охотник негромко, но властно позвал:

— Герика Годойя! Тебе пора возвращаться!

Ждать долго не пришлось. Высокая женщина в эльфийском плаще появилась немедленно, словно ожидала зова. Встала рядом с рысью, положила левую руку на холку зверю. Тихий с хрипотцой голос прозвучал лениво и равнодушно:

— Мне не важно, кто ты и по какому праву пытаешься мне приказывать. Я свободна и не собираюсь возвращаться.

— Ты отвергаешь Зов Ройгу? — В интонациях пришельца чувствовались угроза, уверенность в своих силах и, пожалуй, удивление. — Однажды ты ослушалась, и произошло то, что произошло. На этот раз ты покоришься сразу.

— Я думаю иначе, слуга Прошлого. Нам не по дороге. Идем, Преданный.

Женщина повернулась и не спеша пошла в глубь леса. Охотник раздраженно выдернул посох и что-то негромко сказал собакам. Два белесых чудовища, пластаясь в воздухе, устремились за ускользающей добычей. Псы мчались молча, беззвучные и неотвратимые, как старость. Герика ничего не слышала, во всяком случае она не оборачивалась. Странно, но не проявляла признаков беспокойства и рысь. Погоня стремительно приближалась. Женщина миновала странные снежные ворота — молодая береза под тяжестью снега склонилась над тропой, образовав причудливую живую арку. Мгновение — и под заснеженные ветви влетели псы. И заскребли когтями по снегу, пытаясь вырваться из объятий ожившего дерева. По стволу березы побежали красивые синие огни, спустились по ветвям, охватили бьющихся псов. Странные твари умирали молча, корчась в сапфировом пламени. Такое же едва не сожгло Герику на краю Пантаны.

Охотник на выручку не пришел — у него возникли свои сложности. Прямо перед ним, положив руку на эфес меча, возник золотоволосый эльф. Противники мерили друг друга взглядом, прикидывая, с чего бы начать. То, что полдень увидит только один, было очевидно обоим.

— Вот мы и встретились, Роман, — нарушил молчание Охотник.

— Рамиэрль, с вашего разрешения, — учтиво склонил голову Астен Кленовая Ветвь. — Неужели слуги Ройгу могли предположить, что я оставлю даму одну в зимнем лесу?

— Я предполагал, что ты далеко, — нехотя признался ройгианец. — Я ждал Герику Годойю. Она должна прийти на зов Того, кому принадлежит душой и телом.

— Вот как? — В голосе эльфа послышалось вежливое удивление. — Она свободна душой и, как вы изволили неизящно выразиться, телом. И она пойдет туда, куда сочтет нужным.

— Или куда ее отведете вы, проклятые ублюдки! — Охотник начинал терять терпение. — Вы заставили ее забыть долг, но, как только я сотру тебя в порошок, она все вспомнит и уйдет со мной.

— Я не советовал бы вам строить столь далеко идущие планы. — Астен был сама любезность. — Возвращайтесь-ка к своему господину и посоветуйте ему отказаться от его безумной затеи.

— Что я слышу? Эльфы решили вылезти из своего болота? Поздно! Ваше время ушло, наше время возвращается. Эстель Оскора наша. Если эта девка спуталась с вами, она ляжет здесь вместе с тобой. Мы найдем другую. Ройгу сейчас силен, и не вашей паршивой волшбе его остановить. — Беловатое мутное облако стекло с пальцев Охотника и, изогнувшись парусом, метнулось к Астену; эльф с нарочитой небрежностью взмахнул рукой, и навстречу устремился синий луч.

Парус приобрел сходство с нелепой, но проворной белой птицей, попробовавшей с ходу облететь нацеленное на него оружие. Луч, в свою очередь, обернулся неким подобием лозы и обвил призрачную шею врага, оплетая его светящимися усиками. Там, где две силы соприкасались, вспыхивали багровые искры, одна из которых опустилась на руку Охотника. Тот вздрогнул, как от ожога.

— Хм, ты сильнее, чем я думал, эльф. — Порыв ветра метнулся к Астену, другой, не уступающий ему в силе, рванулся навстречу, поднимая тучи снега. Два мага замерли, с ненавистью глядя друг на друга. Птица с лозой продолжали свой поединок уже высоко в небе. Багровые искры сыпались вниз, гасли на лету. Охотник нет-нет да и поглядывал с опаской вверх, Астен волшебного огня не боялся. Маленькая собачонка, счастливо избежавшая участи своих собратьев, неожиданно высоко подпрыгнув, попыталась впиться эльфу в глотку и была рассечена надвое ослепительно сверкнувшим мечом. Охотник издал яростный рык и погнал вперед стену тумана, Астен ее остановил стеной синего огня.

Теперь эльф и ройгианец мерились силой, как это делают подвыпившие моряки в тавернах, пытаясь пригнуть к залитому ромом столу руку противника. Ни мастерство, ни ум уже ничего не значили. Решала грубая сила; все, чем обладали соперники, было брошено на весы, оставалось ждать исхода, но как раз этого Преданный делать и не собирался. Возможно, поборники рыцарских дуэлей его бы и осудили, но рыси живут по другим законам. Огромная кошка, неслышно проскользнув среди ветвей, на какое-то время застыла, выбирая подходящий момент, и прыгнула на плечи Охотника. Разумеется, она его не убила, да и не могла убить, но сосредоточенность, столь необходимая магу во время заклинания, была нарушена. Рысь, повизгивая от боли, отлетела в сторону, но и стена тумана дрогнула и попятилась, неровно прогнувшись. Астен не замедлил этим воспользоваться, и все было кончено в считаные мгновенья. От Охотника осталось ровно столько же, сколько от его собак, а именно горстка пепла.

— Ну и что прикажешь с тобой делать дальше? — устало поинтересовался Рамиэрль. — Только гоблина со сломанной ногой мне для полного счастья не хватало.

Все попытки понять друг друга оказались безуспешными. Единственное, чего Рамиэрлю удалось достичь, и то с помощью собаки, это объяснить спасенному, что он не враг, да более или менее привести в порядок поврежденную ногу. Мальчишка пережил мучительную процедуру не пикнув. Только в желтых рысьих глазах вскипели слезы.

— И что теперь? — обратился эльф к своим бессловесным спутникам. — Роскошно. Пятнадцать ног на пятерых и еще четыре дохлые в запас! Даже больше, чем надо! Было бы глупостью не использовать их для того, для чего их создал Творец. Вопрос — куда идти. Мне через горы, а тебе, дружище, надо домой. Беда в том, что вряд ли твои родичи придут в восторг при виде эльфа, а прикинуться гоблином я, увы, не могу — не для того я с Примеро… расставался. Так что быть мне самим собой…

Представляю, что бы поднялось в Убежище, появись там гоблин… Его превратили бы в ежа до того, как он объяснил, что сдуру кого-то спас. Нет бы мне этот ваш дурацкий язык выучить, договорились бы, что я тебя спасаю, а вы меня через горы пропускаете, а еще лучше провожаете… Так ведь нет! И ведь знал же, что ваши по уши вляпались в эту свару, мог бы хоть сотню слов заучить! Ну ладно. Подвезу тебя поближе к дому, а дальше — извини. Я в вашу деревню соваться не буду…

Парнишка, беспокойными глазами следивший, как его спаситель приторачивает тушу косули к седлу, что-то взволнованно проговорил хриплым шепотом. Эльф быстро обернулся:

— Заговорил? Беда только, что я не понимаю. Я тебя не брошу и твою добычу не отберу. — Роман присел на корточки и заглянул в глаза раненого. — Если твои родичи меня убьют, это будет с их стороны очень некрасиво. И к тому же глупо. Потому что этот ваш Белый Олень в конце концов прикончит всех, если я раньше не доберусь до Проклятого. Ну, поехали. — Гоблин вздрогнул от боли, когда Роман ловко подхватил его и усадил на Топаза впереди седла. — Я буду тебя держать сзади. А ты сиди тихо. Я мог бы попробовать снять боль, но кто его знает, как на тебя подействует наша магия, — у вас же, говорят, все наоборот. Что эльфу хорошо, то гоблину смерть. Куда ехать-то?

Последний вопрос парень понял. Он обернулся и что-то пробормотал, показывая на своего пса, которому крикнул одно короткое слово — видимо, «домой!». Волкодав гавкнул, поколотил для порядка по бокам пушистым хвостом и бодро потрусил по узкой, но вполне проходимой тропке.

Дальние вершины все еще заливало уходящее солнце, но здесь, в заросшей лиственницами долине, ночь уже накрыла все синими мягкими крыльями. Кони неспешно шли по чуть припорошенной первым нестойким снегом золотистой хвое. Их мерная поступь укачивала, успокаивала, да и бежавшая впереди собака была совершенно спокойна, и Роман с наслаждением отдался чувству отрешенного созерцания. Бурная жизнь редко давала ему такую возможность, и Нэо почти победил столь свойственную бессмертным привычку наслаждаться тем, что все идет как заведено Творцом и ничего нельзя и не нужно менять.

Сейчас от либера мало что зависело. Он должен был отвезти раненого домой, а там его ждет или бой, или мир. Вдруг ему все же удастся договориться с Ночным народом о помощи или хотя бы о ненападении? В любом случае все решит встреча, и загадывать заранее не имеет смысла. Роман слишком мало знал об исконных врагах эльфов, чтобы пытаться что-то предугадать.

Юный гоблин, которого Роман на свой страх и риск все же напоил притупляющим боль средством, дремал или делал вид, что дремлет. Длинные волосы юноши, прямые и черные, стянутые на затылке в конский хвост, лезли Рамиэрлю прямо в лицо, и тот со смешком отворачивался. Это было действительно смешно — эльф, таскающий на руках гоблина.

Деревья расступились, и кони, весело фыркнув — им нравилась сегодняшняя дорога, — вслед за псом-проводником перешли неглубокую речку. Собака бурно отряхнулась, оглянулась, негромко тявкнув, словно привлекая к себе внимание. Спящий вздрогнул, помотал головой, отгоняя сон, и, обернувшись к Рамиэрлю, что-то сказал. Слов, разумеется, было не понять, но по всему выходило, что они почти приехали. Правда, никаких следов деревни или хотя бы хутора заметно не было. Не лаяли собаки, вековые лиственницы не знали топора, хотя… Обладающий почти звериным чутьем Рамиэрль уловил запах дыма. Что ж, если здесь и живут гоблины, их не может быть много, а чем их меньше, тем проще договориться. Хотя тут вполне может быть застава, где обитают пять-шесть воинов. Что, впрочем, опять-таки неплохо. Если что, он оставит им мальчишку и ускачет. Дорога, хвала Великому Лебедю, это позволяет.

Ни бежать, ни драться не потребовалось. Молодой гоблин что-то еще сказал на своем гортанном языке, и собака затрусила вперед. Вскоре они перешли еще одну речку, вернее, большой ручей и стали подниматься на гору. Тропинка петляла между почти облетевших кустов лещины и темного можжевельника, и Роман порадовался, что в такой темноте не промахнется только эльф. Гоблины же, даром что их величают Ночным народом, ночью видели хуже Светорожденных, а значит, стрела ему не грозит.

Наконец кусты расступились, и лошади вышли на небольшую поляну, посреди которой стоял огороженный частоколом дом. Ворота были не просто заперты, но заложены изнутри чем-то тяжелым. Пес сидел у них, виляя хвостом, но не лаял — очевидно, вблизи от дома ему велели не шуметь. Это было весьма странно, но опасности в себе, похоже, не таило.

Его невольный спутник между тем водил рукой по неструганому дереву, явно что-то выискивая. Наконец это ему удалось. Роман так и не успел заметить, что тот сделал, но в доме зашевелились. Послышался звук открываемой двери и торопливое шарканье ног. Юноша кого-то окликнул — видно, узнал по походке. С той стороны раздался возглас, весьма напоминающий человеческое «ой-ой-ой!», и возня — лихорадочно вытаскивали запиравший ворота тяжеленный брус. Мальчишка продолжал что-то торопливо рассказывать, его невидимый соплеменник — коротко ахать. Наконец ворота распахнулись, и Топаз с Перлой, брезгливо перебирая ногами в черных чулочках, вступили в логово Тьмы.

Астен с удовлетворением осмотрел небольшую уютную поляну, розовую от вечерних лучей. Очень подходящее место для ночлега. Высокие буки с серебристыми стволами казались колоннами, подпиравшими немыслимо чистое небо. Подлеска почти не было, но по краям поляна заросла кустами дикой розы, на которых все еще держались не склеванные птицами оранжевые плоды.

Мелькнула странная мысль — если бы ему предложили выбрать место для своей могилы, он выбрал бы именно эту буковую рощу на окраине Босхи. Мысль была странной потому, что Астен никогда еще столь страстно не упивался жизнью. За последние несколько недель он передумал и перечувствовал больше, чем за сотни лет безмятежного и бессмысленного существования в Убежище. Когда-то лебединый принц уже сделал попытку уйти в большой мир, но не смог оторваться от Пантаны. Затем… Затем он подарил Тарре своего сына.

Эльфы считали этот его поступок кто безумием, кто подвигом, а он просто дал Рамиэрлю возможность сделать себя самому. Внешний мир, разноцветный, огромный и жестокий, всегда манил Астена, но ему не хватало решимости отказаться от изысканного покоя. Порой поэт мучительно завидовал разведчику, в своих мечтах представляя безумные эскапады с погонями, приключениями, открытиями. И только об одном он не думал — о любви. Он, женатый на красивейшей женщине Убежища!

Астен воспринимал прелести Нанниэли холодно и отстраненно, как совершенство статуи или букет вина. Когда жена ушла от него, или, вернее, когда он позволил ей это сделать, жизнь не стала ни беднее, ни, наоборот, счастливее. Свою возлюбленную из мира людей Кленовая Ветвь давно забыл и именно поэтому посвятил ей огромное количество стихов, где скромная пантанская крестьяночка именовалась то утраченным аметистом, то унесенной ветром птицей… А вот лица ее он не мог вспомнить при всем желании, лишь наплывали какие-то смутные видения — расшитый трилистниками платок, из-под которого выбивается рыжая прядка, эльфийская сережка-колокольчик в маленьком ухе, страдальчески сведенные брови… Он забыл даже имя, потому что предпочитал называть ее на эльфийский лад — Кэриа.

А вот теперь, теперь его тянет к себе существо, отмеченное клеймом Ройгу. Астен сам не понимал, что его привлекло в Герике, — скорее всего, ее яростное стремление оставаться самой собой, не обольщаясь на свой счет и не боясь правды, какой бы та ни была. Кленовая Ветвь порой сожалел, что тарскийка не оказалась могущественной волшебницей, она смогла бы распорядиться Силой лучше, чем кто бы то ни было. Во всяком случае, лучше, чем его дочь. Астен не сомневался, что Эанке — убийца. Убийца по самой своей глубинной сути. Он удивлялся лишь тому, что дочь так долго выжидала.

Когда они покидали Убежище, у Астена мелькнула мысль, что герой старинных сказаний на его месте уничтожил бы порожденное им зло. Он же трусливо бежал, оставив Эмзара расхлебывать заваренную Эанке кашу. И был счастлив тем, что Убежище осталось позади и, как ему думалось, навсегда.

Возвращаться Астен не собирался. После Кантиски его дорога лежала в Эланд. Эльф был уверен, что Рене Аррой примет его без лишних вопросов, а его познания в магии придутся весьма кстати.

— О чем ты задумался? — Тарскийка смотрела на принца-Лебедя с плохо скрытой тревогой.

— Так, ни о чем. — Эльф улыбнулся. — Но мне пришло в голову несколько замечательных мыслей. Для начала предлагаю называть меня Астени, во-вторых, тебе очень подходит твое имя. Геро — Цветущий Вереск… И потом, так ли уж нам нужно в Кантиску?

Женщина молчала, явно ожидая продолжения. Эанке на ее месте уже излагала бы свое мнение, Нанниэль дала бы понять, что его поведение неприлично, его давняя возлюбленная заранее согласилась бы со всем, что он скажет. Герика выжидала. И это ему отчего-то очень нравилось.

— У меня сто доводов в пользу Эланда. — Астен говорил с не свойственным ему напором. — Там найдется место Преданному. Всадники Таяны просили тебя защитить Явеллу, то есть проход из Таяны в Эланд, а из Кантиски этого не сделаешь. Да и мои познания там будут вполне уместны. И наконец, я все равно туда собирался.

— Но, Астени, — она без лишних слов приняла его просьбу, — ты же обещал вернуться в Убежище.

— Все не так. — Лебединый принц с облегчением рассмеялся. — Брат действительно меня об этом просил, но я ему ничего не обещал. Для себя я все решил еще в тот день, когда ушел Роман.

— Но почему? — Ее вопрос не был ни праздным любопытством, ни данью вежливости. Она хотела знать. И он ответил.

— Потому что я начинаю понимать, что бессмертие похоже на небытие. Я устал от пустоты, от бессмысленности, от покоя. Человеческая жизнь коротка, но она есть, вернее, может быть, если ею распорядиться как следует. А что такое моя жизнь, жизнь моих соплеменников? Ее словно бы и нет. Исчезни мы, никто не заметит. Мы существуем, и опять-таки это касается только нас… А теперь нам выпал шанс прожить пусть коротко, но ярко. Зная, что завтра может никогда не наступить, следует распорядиться своим «сегодня» так, что не будет ни страшно, ни стыдно уходить. Я хочу жить, Герика! Жить, чувствовать, надеяться, сомневаться!.. И все это я найду в Эланде. Мое место там. Ты идешь со мной?

Она не колебалась.

— Конечно. Я никогда не хотела в Кантиску. Клирики, даже лучшие из них, вызывают у меня тоску. Раз я должна стать стражем Явеллы, я постараюсь им стать, хотя не представляю, чем могу быть полезна. С Охотником я ничего не смогла поделать. Кто он был?

— Насколько я мог понять, — Астен взял Герику за руку, она этого не заметила или сделала вид, что не заметила, — насколько я мог понять, прислужники Ройгу могут подчинять себе человеческое тело, с которым со временем срастаются и которое можно уничтожить. Что мы и сделали. Изначальная сущность, скорее всего, уцелела и нуждается в новом материальном воплощении. Сама она, очевидно, проделать это не в состоянии, ей нужна помощь и сила, источник которой, похоже, находится в Тарске. Все начинается именно там, в Последних горах. Всякий раз после поражения Ройгу его приспешники отступают именно туда… А возможно, — Астен наморщил лоб, пытаясь удержать ускользающую мысль, — Ройгу еще и не вступал в игру. Пресловутый Белый Олень, которого уничтожили Всадники, всего лишь его отражение… Сгусток тумана, наделенный малой толикой прежней силы.

— Что же в таком случае сам Ройгу, — в голосе Герики послышалась дрожь, — если даже его образ обладает таким могуществом?

— У меня только одно объяснение, — пожал плечами эльф. — Ройгу — один из первых богов Тарры, каким-то образом не погибший вместе с другими и жаждущий то ли власти, то ли мести… Возможно, он безумен.

— Разве бог может быть безумным?

— Каждая сущность, обладающая мыслями и чувствами, может в известном смысле утратить разум… Я не понимаю другого: почему он так долго выжидал, ведь Светозарные покинули Тарру больше двух тысячелетий назад.

— Тогда почему Всадники и болотница на нашей стороне?.. Они ведь тоже были…

— Это еще одна причина, по которой мы должны попасть в Эланд. Что-то мне подсказывает, что там мы найдем ответ… Но ты меня совсем не слушаешь?

— Слушаю, — просто ответила тарскийка, — просто мне совсем невмоготу бороться с этим проклятым предчувствием.

— Что, совсем как тогда?

— Хуже. — Она грустно улыбнулась. — Тогда у меня на сердце лежала жаба, теперь — атэвский эр-хабо.[6]

— Весело, — вздохнул Астен. — Перед приходом Охотника ты испытала нечто подобное?

— Нет. Я спала и сквозь сон услышала зов. Некто именем Ройгу велел мне следовать за ним. Я ничуть не испугалась. Просто разбудила тебя, хотя ты, по-моему, не спал. А дальше ты все знаешь.

— Значит, это не Ройгу. Что ж, я так и думал.

— Тогда кто? — Она взглянула в глаза принца-Лебедя.

— Мои соплеменники. Мы, то есть я выдал себя, когда сжег Охотника… Синяя Тень растаяла, я теперь как на ладони. Для родной крови, для любого Светорожденного, кто возьмется отследить след магии Дома Розы… Самое печальное, что я могу их всех уничтожить. И я буду, скорее всего, должен это сделать, но ведь я же их всех знаю! Я уж не говорю о том, что за нами наверняка идет Эанке. Хоть бы только без Нанниэли…

Герика не ответила. И хвала Великому Лебедю.

Астен вновь оглядел так приглянувшуюся ему поляну. Что ж, место вполне годится для битвы… Лебединый принц аккуратно сложил все пожитки, кроме меча, под особенно густой куст шиповника. Проверил, как лежит в руке эфес, как ходит меч в ножнах, расстегнул плащ, чтобы сбросить при первой необходимости. Геро смотрела на его приготовления тревожными серыми глазами.

— Мы остаемся тут. — Она не спрашивала, она утверждала.

— Да, — просто ответил эльф. — Бежать не имеет смысла. Эанке всегда меня найдет. Что поделаешь, родная кровь… Думаю, чем раньше все кончится, тем лучше. Может быть, вы с Преданным уйдете в лес и переждете?

— Нет, — это тихое «нет» прозвучало удивительно твердо, — я останусь. Это единственное место, где мне не будет страшно.

— Я так и думал. — Астен поцеловал руку Герики, словно они находились в бальном зале. — Если что, постарайся выжить и дойти. Назло всем.

— Ты говоришь так, будто не надеешься. Не надо, прошу тебя…

— Надо. — Астен все еще не выпускал ее руки. — Лучше попрощаться, чем не успеть сделать это. Я не рискну сказать, что уже люблю тебя, но если удача от нас не отвернется, у нас может быть будущее.

— Странно, — она подняла глаза к небу, в котором дрожал почти мертвый месяц, — я могу слово в слово повторить твои слова. Хорошо, если тебя убьют, я постараюсь выжить и дойти до Эланда, если… Хотя вряд ли мне это удастся, я не колдунья и даже не воительница.

Астен бросил на землю свой плащ, и они долго сидели на нем в обнимку, закутавшись в плащ Герики. Все было сказано, но молчание не было тягостным. Наоборот. С каждым мгновением, с каждым толчком сердца в их души входили покой и надежда.

Из четверых обитателей заимки только один кое-как изъяснялся на старом тарскийском. Впрочем, для Романа и это было находкой. Хоть тарскийцы и называли свой говор языком, он не очень-то отличался от таянского, который, в свою очередь, был не чем иным, как испорченным арцийским. Просто в Высоком Замке или Идаконе нобили, почитающие себя грамотными, предпочитали говорить и читать на языке империи, пусть даже та переживала не лучшие свои годы. Тарскийские же умники возвели простонародный говор в ранг языка, доказывая, что именно из Тарски, от Циалы, и берет начало вся Арция. Год назад это было смешно, сейчас становилось страшно.

Как бы то ни было, южные гоблины торговали с тарскийцами, а потому вынужденно овладевали их наречием. Старый Рэннок пад Коэй в свое время спустил немало плотов по бурным горным рекам и довольно много общался с людьми, что, собственно говоря, и заставило его задуматься о том, так ли уж они плохи и изначально греховны, как утверждали старейшины и жрецы.

Рамиэрлю опять повезло. Прихотливая судьба привела его не в расположенную в половине диа от места встречи с Грэддоком — именно так звали спасенного юношу — деревню Ладэка, где заправлял ненавидящий не только эльфов, но и людей жрец-старейшина, а к изгоям, которых сама жизнь сделала терпимыми.

В доме, окруженном частоколом с насаженными на него звериными черепами — умилостивить Горных Хозяев, — жило четверо. Раньше всех на заимке обосновался Рэннок, который не был тогда ни старым, ни седым. Даже среди обладающих медвежьей силой гоблинов предводитель ватаги вогоражей[7] выделялся силой и смелостью. Никому иному не удалось бы спасти от расправы забравшихся в окрестности деревни людей — мужчину и женщину, искавших в горах лучшей доли.

Было это, как назло, в канун праздника Начала Весны, когда нужно приносить жертву Ночи, чтобы та не отвернула лицо свое от своих детей и не позволила выжечь мир яростному и несправедливому солнцу. Во времена, которые ушли — Рэннок полагал, что к счастью, а жрец-старейшина Кадэррок пад Ухэр — наоборот, — в жертву Владычице и Родительнице приносили достойнейшего из юношей, и в этот же день к Ней добровольно уходили старые и немощные, дабы не висеть камнем на шее молодых. Кроме них, на Темном алтаре расставались с жизнью пленники, захваченные после того, как день стал длиннее ночи, и лучшие бараны из прошлогоднего приплода.

Тогда Ночной народ был многочисленнее и сильнее. Гоблины жили в нижних долинах в каменных городах с храмами, а воины то и дело отправлялись в набеги за добычей и пленными. Затем случилась Беда, пришлось бросать дома и уводить женщин и детей в горы. Одни ушли на север, чтобы среди острых скал и ледников думать о мести и оплакивать Изначальных Созидателей. Другие повернули на юг, где горы были пониже и полесистей. Северяне признали главенство Белых жрецов, предрекавших возвращение Созидателей, южанам же явился Волчий Пророк, запретивший приносить в жертву себе подобных и спускаться с гор до той поры, пока не прозвучит Зов Изначальных.

Поколения сменялись поколениями, южные гоблины превратились в истинных горцев, все дальше уходили времена былого могущества, все больше смахивали на сказки рассказы о чудовищах-эльфах, Созидателях, Великой Проигранной Битве. Оставались смутная тоска да раздирающий душу интерес к поселившимся на равнинах людям… И еще твердое убеждение, что никто из людей не имеет права переходить раз и навсегда определенную границу.

С теми, кто жил «по ту сторону», можно было даже торговать, тем более что приносили они вещи изумительной красоты, а в ответ просили всего ничего — деревья, каких в горах пруд пруди, шкурки и шкуры, что всегда в изобилии у каждого охотника, да вонючие травы, от которых и вовсе никакого толку. Напротив, стоило овцам или быкам забрести в заросли синявки[8] или кумарки,[9] как белая шерсть покрывалась отвратительными пятнами, которые не сходили до линьки.

Впрочем, люди и не рвались в горы, у них имелись запреты, а эти двое зачем-то пришли и были пойманы. Тогда-то Кадэррок и показал зубы. Он и его дюжие сыновья, одному из которых и посчастливилось захватить добычу, решили встретить праздник так, как встречали в старину. Пленникам пришлось бы умирать очень долго, если б не вернувшийся на зиму в родную деревню спустить заработки, а может, и жениться Рэннок. И дело было даже не в том, что вогораж выпил и с юности ненавидел Кадэррока. Плотогон ничего не знал о Кодексе Розы, но душой чувствовал, что пытать связанных подло, истязать же женщину, какого бы племени она ни была, и вовсе противно природе.

Это могло показаться чудом, но Рэннок отбил полуживых пленников у их мучителей. Правду сказать, деревня, хоть и молчала, была скорее на его стороне. И все равно назад вогоражу ходу не было — один из сыновей Кадэррока с проломленной головой остался лежать у котла с кипящим бараньим жиром.

Рэннок стал изгоем, но изгоем уважаемым. Он не мог жить в деревне, не мог взять жену и даже не мог покинуть место своего преступления, ведь разгневанные покровители убитого, не найдя виновника, могут обратить свой гнев на невинных. Вместе с тем никто не смел поднять руку на невольного убийцу, хотя все знали, где он устроился. Бывший вогораж срубил себе дом на вершине Кумарки, горы, на которой никто не селился, так как склоны ее пятнала ядовито-зеленая трава, что, как всем известно, означает: духи-хранители почитают место сие мерзким и нечистым. Тем не менее на склоне бил чистый ключ, в кустах розичек[10] весной пели соловьи, а ранним летом ядреная зелень кумарки меркла перед сочной краснотой земляничных полян. Рэннок стойко переносил свое одиночество: охотился, резал по дереву, соорудил над пещеркой, из которой бил родник, что-то типа человеческой часовни… Тяготился ли он своим изгнанием, тосковал ли по бродячей шальной молодости, сожалел ли о своем шаге, никто не знал. Шли годы, и в одну зимнюю ночь в дверь постучали.

Он знал Грэдду с детства. Когда Рэннок в последний раз вернулся домой, Грэдда была смешной девчонкой, еще носившей короткую детскую юбку с бахромой и бусы из ягод рябины. Затем родичи, изредка приходившие к нему за медвежьими шкурами и горным медом и приносившие в обмен муку и холстину, обмолвились, что Грэдду сосватали в соседнюю деревню за состоятельного вдовца и что более богатой свадьбы на их памяти не было.

И вот теперь на пороге застыла жалкая, облепленная снегом фигурка. Рэннок гостью не узнал, но любой пропущенный снежными духами свят. Грэдда выглядела изможденной до последней крайности и притом была беременна. Не задавая лишних вопросов, Рэннок внес полумертвую женщину в дом, выскочил на улицу за снегом и принялся оттирать обмороженные щеки. Гадать, что она тут делает в такую пору, времени не было. Впрочем, женщина все рассказала сразу же, как пришла в себя.

История оказалась самой обычной. Мужа, который был еще старше Рэннока, она не любила, хоть и исполняла все, что положено жене. Про самого Кроэрка они почти не говорили, но Рэннок сразу понял, что ни умом, ни добротой, ни красотой тот не отличался. Грэдда честно родила мужу дочь. На сына сил у Кроэрка не хватало, но он предпочитал винить во всем жену. А затем в их деревню пришел такой же вогораж, каким был некогда Рэннок. Он был весел, красив и смел. И она полюбила, сильно, отчаянно и безоглядно. Зима подарила им немного счастья, потом пошли весенние дожди, и вогораж ушел за текущей водой, распростившись со своей мимолетной подругой и даже не обещая вернуться. А она поняла, что беременна. Это было счастьем, она не сомневалась, что родится сын, но… Муж уже почти год не был мужчиной и предпочел признаться в своей слабосильности, но не покрывать измену жены.

Обвиненная при матерях всей деревни, Грэдда не стала каяться и просить прощения, а высказала все, что накопилось за годы ее невеселого замужества. Высказала и ушла, сорвав с головы расшитую серебром и сердоликами повязку и бросив в лицо мужу свадебное ожерелье. В старые времена ослушницу сбросили бы с обрыва, но это в старые времена. Деревня растерялась и дала Грэдде уйти, тем более мужа ее никто не любил; поговаривали, что предыдущую жену он свел в могилу побоями и попреками, потому и искал новую в чужой деревне, куда не докатилась его дурная слава.

Что люди, что гоблины, что эльфы — природа одна. Никто не любит принимать неприятные решения, а тем паче за них отвечать. Беременная, кое-как одетая женщина уходит в снежную бурю? И пусть ей. Замерзнет — значит, Горные Хозяева сочли ее виновной. Выживет — опять же судьба. И никто не виноват.

Грэдда каким-то непостижимым образом добралась до родного дома и упала в объятия матери. Семья готова была ее принять, но жрец-старейшина не мог потерпеть такого непотребства. То ли не хотел отдавать залог, внесенный незадачливым супругом, то ли увидел повод вернуть столь любезную ему старину. Грэдду решили выдать мужу, то есть обрекли на смерть. И она бы смирилась, сил бороться у нее почти не оставалось, если бы не ребенок, яростно заявлявший о своем праве на жизнь. И преступница вспомнила про Рэннока. Один раз он уже пошел против всех, защитив приговоренных, может быть, и сейчас?

Рэннок не колебался. Грэдда осталась у него. В его доме увидел свет и мальчишка, нареченный в честь матери Грэддоком, которому приемный дед дал свое родовое имя. По весне на Кумарку заявились бывший супруг с Кадэрроком, но ушли несолоно хлебавши. С тех пор у Рэннока появился смысл в жизни, а в доме — добрая и ласковая хозяйка.

Год шел за годом. Грэддок рос и радовал мать сходством с ее пропавшим возлюбленным, а деда — ибо старый вогораж стал мальчишке именно дедом, строгим и любящим, — сметливостью и храбростью. А затем их нашла Криза, которой какая-то добрая душа поведала, что мать жива. Отца девочка ненавидела, а норовом пошла не в него и даже не в мать, а в ее дядю, старинного приятеля Рэннока, самого отчаянного из всей деревни.

Когда девчонке сравнялось четырнадцать и папаша приискал ей подходящего мужа, она просто вылезла в окно, прихватив с собой любимого пса и пару хороших боевых ножей, которые ее жирному родителю были без надобности, и отправилась к матери. Радость, с которой ее встретили, искупила годы разлуки, и с тех пор в доме не стихал смех. Правда, отныне приходилось соблюдать осторожность — Криза была слишком хороша собой, да к тому же оставалась наследницей родового состояния, которого отец по Ночному Праву не мог лишить единственного ребенка.

Рэннок, несмотря на свои годы все еще обладавший медвежьей силой, был хорошим защитником, даже если забыть о том, что дом отшельника неприкосновенен. Да и подрастающий брат обещал превратиться в настоящего воина. Кризу из дома одну не выпускали, хотя та стреляла без промаха из лука, могла найти дорогу в кромешной тьме и ходила по горным тропинкам не хуже серны. Рэннок и Грэдда часто ночами обсуждали, как устроить так, чтобы Криза смогла встречаться со своими ровесниками. Восемнадцать для девушки предел; если в это лето ее не сосватать, она так и проживет всю жизнь отшельницей со стареющей матерью. Мальчику легче. Еще год-два, и он сможет поискать свою судьбу с любой ватагой вогоражей, которым нет дела до того, кто ты и откуда, лишь бы был силен и смел.

Но все эти ежедневные заботы отступили, когда ушедший на охоту Грэддок к вечеру не вернулся. Дед утешал Грэдду, говоря, что парень не один, а с Крохом, что, скорее всего, они забрели слишком далеко от дома в поисках дичи и заночевали в лесу. Грэдда, обычно спокойно переносившая отлучки детей, молча плакала. Пришло утро, а об ушедших не было ни слуху ни духу. Криза собралась идти на поиски, дед ее остановил, сказав, что надо ждать еще, ведь они не знают, куда Грэддок пошел, да и, случись что, пес вернулся бы за помощью. Однако к вечеру даже Рэннок понял — что-то произошло, и заявил, что с первыми лучами солнца пойдет на поиски сам.

Они молча сидели за пустым столом, пытаясь отогнать самые невеселые мысли, когда шум и голоса возвестили о возвращении. Грэддок был жив и, пока открывали ворота, даже успел выложить историю всех своих злоключений. Рамиэрля приняли с распростертыми объятиями.

Странно, но и у эльфа все его предрассудки смыло, как накатившая на берег волна смывает написанные на песке дурные слова. Гоблины больше не казались ему ни отвратительными, ни страшными. Правда, Творец сотворил их уродливыми, но ведь не телесная же красота спасает мир, а ум, мужество и благородство.

Рамиэрль понял, что он может быть откровенен со своими хозяевами. Тщательно подбирая понятные старику слова, он рассказал, что мог. Конечно, о многом пришлось умолчать, в противном случае пришлось бы объясняться неделю, но эльф сказал достаточно, чтобы старый вогораж надолго задумался.

— Гость, — наконец изрек он, — то, что ты говорить, есть беда для вся земля. Я знать, как глупый старый жрец хотеть беда. Те, кто пришла вниз, такая же. — Рэннок покачал седой головой. — Они не понимать, что играть для смерть. Их надо держать.

— Ты прав, почтенный. — Эльф даже не заметил, что говорит с гоблином уважительнее, чем с Примеро. — Я прошу тебя объяснить мне дорогу через ваши горы. Для того чтобы помочь тем, кто сейчас сражается, я должен найти одно место… — Эльф запнулся, не зная, как объяснить, что он ищет, но этого было и не нужно.

— Древний место, да, — торжественно кивнул Рэннок; как и все гоблины, он был склонен к патетике, — такие есть. Есть хороший место. Есть очень плохой, если ходить туда. — Он махнул рукой куда-то на север. — Там много зло. Ты ищешь там, где зло прекратить. Надо идить вверх. Затем вниз. — Рэннок задумался, затем черные глаза радостно блеснули. — Я понимать, что мы делать! Криза!

Чернокосая девушка, сидевшая в углу и что-то торопливо плетущая из кожаных ремешков, вскинула гладко причесанную головку.

— Эгхо, куэрх?[11]

Сумерки стали ночью, а они все ждали. Наконец кусты расступились, и на серебро поляны выпрыгнул Преданный. Умей рысь говорить, и то она не могла бы яснее объяснить, что преследователи близко. Астен легко вскочил и помог подняться Герике. Торопливо обнял, первый и последний раз прикоснулся губами к губам, быстро расстегнул подбитую белым мехом куртку и вытащил висящего на цепочке серебряного лебедя.

— Если что, сохрани и отдай Роману. Или носи сама, а потом подари, но тому, кто станет для тебя всем. — Геро ничего не сказала, только надела талисман и попыталась улыбнуться. — Ты — умница… Теперь забирай Преданного, и идите вот к тем кустам. Постарайся, чтобы вас не видели. Я хочу с ними поговорить, вдруг у кого-то в сердце или в голове что-то осталось. При виде тебя они сразу же полезут в драку.

Герика не спорила. Она вообще никогда не спорила, только раньше это шло от бессилия; теперь же она просто знала, что Астену виднее и что ни в коем случае не нужно ему мешать. Тарскийка поманила рысь, которая, казалось, прекрасно поняла, что от нее требуется, и укрылась в густом кустарнике. Астен накинул, не застегивая, плащ и вновь сел на снег. Ждать пришлось недолго. Из леса одна за другой вышли шесть фигур. В своих белых одеяниях они казались близнецами. Принц Лебедей даже не пошевелился, но снег засветился так, словно над поляной взошла полная луна.

Первый из пришельцев, увидев сидящего Астена, остановился, второй с ходу налетел на него. Эльфы столпились кучкой, не зная, что им делать дальше. Астен не спеша встал, отряхнул от снега плащ, бросил его на ветки шиповника и спокойным небыстрым шагом направился к соплеменникам.

— Не знаете, что дальше делать? — спросил он, поочередно оглядывая каждого из пришедших. — Стрела в спину — это да, это вы можете, а вот взглянуть в глаза вряд ли.

Светорожденные настороженно молчали. Астен внутренне поздравил себя с успешным началом. Как он и предполагал, их преследовали Эанке с Фэриэном. Остальных он знал меньше. Все они были из Дома Лилии, все они были молоды и далеки от страстей, разрывавших верхушку Убежища. Астен смог, хоть и с трудом, вспомнить их имена: Дейре Осенний Сон, Веол Туманный День, Геден Виноградная Гроздь и, кажется, Илад Клеверная Дымка. Совсем еще дети, они вряд ли понимали, во что их втянули. Если не удастся договориться, то его, Астена, новая жизнь начнется с шести смертей, и по меньшей мере четыре будут неправедными.

Принц Лебедей ничем не выдал обуревавших его чувств, хотя все в нем звенело от напряжения. Боковым зрением он заметил, что кусты остаются неподвижными, Геро, хвала Звездам, держит слово.

— Что ж, — он еще раз обвел взглядом всех шестерых, стараясь посмотреть в глаза каждому, — вы, кажется, шли убивать?

— Не вас, мой принц, — не выдержал Геден, — ту, что ушла с вами. Она есть зло!

— Откуда ты это знаешь? — Так, не давать Эанке или Фэриэну перехватить нить разговора. — Ты можешь это доказать?

— Но… — парень явно замялся, — нам сказали!

— Сказали? Кто? — Эльфы с возрастающим удивлением смотрели на брата Эмзара. Прежнего Астена больше не существовало. Перед ними стоял глава Дома Розы, наследник главы клана, потомок древних владык. Он спрашивал так, что нельзя было не отвечать. Хотелось склониться в глубоком поклоне, встать на колени, признавая право этого стройного золотоволосого мужчины распоряжаться твоей судьбой, твоей жизнью.

— Кто сказал? — повторил Астен, и трое из четверых не выдержали.

— Фэриэн… Глава Дома… Он говорил, что знает точно…

— А он не говорил случайно, что сотворил вместе с Эанке Аутандиэль из Дома Розы? — Астен произнес имя дочери как чужое. — Вы не знаете, что Герика их встретила в то время и в том месте, где погибла Тина Последняя Незабудка? Вы не знаете, что в этот же вечер Герику пытались убить, хотя она наша гостья, а долг гостеприимства свят?

Парни растерянно молчали. Наконец кто-то выдавил:

— Нам этого не говорили, мой принц…

А Веол робко спросил:

— Мой принц, а откуда это известно вам?

— Я видел это своими глазами. Я, Астен Кленовая Ветвь, глава Дома Розы, заявляю и в этом клянусь, что видел, как присутствующая здесь Эанке Аутандиэль покушалась с помощью магии на Тину Последнюю Незабудку и Герику Ямбору, нашу гостью. Я видел стоящих пред вами Эанке и Фэриэна, — Астен говорил с четырьмя юношами, как свидетель перед судьями, и в их изумленных глазах постепенно зажигалось понимание, — возле места убийства Тины, когда они выказывали враждебные намерения против Герики. Тем же вечером на Герику было совершено нападение с помощью магии, и я узнал магию Дома Розы, которой владеют лишь мой брат Эмзар Снежное Крыло, я, мой сын Рамиэрль и упомянутая Эанке. Я обвиняю означенную Эанке в убийстве Тины и покушениях на жизнь Герики Ямборы, а Фэриэна — в пособничестве. Я сказал и жду ответа.

Над поляной повисла тишина. Юноши переводили взгляд с Астена на Эанке и своего господина и обратно. Наконец темноволосый Илад Клеверная Дымка шагнул в сторону Астена и дрогнувшим голосом произнес:

— Я признаю обвинение!

Геден, немного поколебавшись, встал рядом с приятелем. Веол и Дейре растерянно молчали. Эанке кусала губы, с бешенством глядя то на отца, то на Фэриэна, который нерешительно потянул из ножен меч.

— Я вызываю тебя, дабы перед лицом Вечных Звезд прояснилось, что есть истина!

— Я принимаю твой вызов. — Лицо Астена оставалось непроницаемым, но его сердце пело — убийства не будет, все уйдут живыми. Фэриэн для него не противник, пусть убирается вместе с Эанке, откуда пришел, а мальчишек он им не отдаст, они все вместе уйдут в Эланд и увидят, что такое добро и зло, что такое борьба, жизнь, любовь!

Астен отбросил в сторону куртку. Четверо молодых эльфов не могли отвести зачарованного взгляда от стройного воина, чьи волосы были схвачены на затылке серебряной лентой войны. Его противник, торопливо сдиравший свои одежды, словно бы утратил присущую Светорожденным грациозность и казался сильным, опасным и вместе с тем неуклюжим зверем.

Глава Дома Розы Астен Кленовая Ветвь и глава Дома Лилии Фэриэн Весенний Рассвет отсалютовали друг другу согласно этикету и заняли позицию. Клинки скрестились. Фэриэн сделал выпад, Астен ловко отступил. Даже не отступил, а слегка подался назад. В зимнем лесу было тихо, очень тихо, и потому каждый звук казался неправдоподобно громким и резким. В снежной тишине далеко разносился стук сшибающихся мечей и скрип снега под ногами бойцов.

Фэриэн был хорошим воином, даже очень хорошим, и он не сомневался в победе, так как никогда не видел младшего из братьев-Лебедей с мечом в руках. Вот с Рамиэрлем, с тем глава Дома Лилии сойтись в бою не хотел бы. Фэриэн не знал, что учил разведчика-либера его собственный отец, чьим наставником, в свою очередь, был Эмзар Снежное Крыло, по свидетельству Переживших Разлуку чуть ли не родившийся с клинком в руке.

Розы и Лилии, два самых влиятельных Дома клана, никогда друг друга не любили, хотя до открытых столкновений у них не доходило со времен Войны Монстров. Светорожденных оставалось слишком мало, чтобы они могли позволить себе роскошь убивать друг друга на дуэлях. Казалось, поединки навсегда ушли в прошлое, но кровь Тины отворила дорогу другой крови.

Фэриэн и Астен вкладывали в бой все свое умение и силу. Первый стремился убить врага, вернув тем самым покорность своих воинов, другой… Другой собирался вывести противника из строя, не убивая. Стороннему наблюдателю вначале могло показаться, что Астен слишком легок. У Фэриэна и руки были длиннее, и в росте он выигрывал, и к тому же был очень силен. Но принц-Лебедь творил с мечом истинные чудеса. Он фехтовал иначе, чем Фэриэн, делая ставку не на мощь, а на быстроту и неожиданность. На главу Дома Лилии обрушился настоящий водопад ударов. Безошибочно выискивая слабые стороны в обороне своего противника, Астен легко уходил от чужих атак.

Да, выпады Фэриэна были неистовы, но замершим зрителям становилось все более очевидным, что Кленовая Ветвь упорно щадит врага. Астен метил исключительно в правую руку Фэриэна. И добился-таки своего!

Мечи в очередной раз с лязгом скрестились, затем Фэриэн сделал еще один выпад, несомненно достигший бы цели, не будь его соперник столь быстр и ловок. Удар, казалось бы неотвратимый, был с легкостью парирован, и не успел Весенний Рассвет восстановить равновесие, как Астен наконец ударил.

Противник пошатнулся, выронил меч и отступил назад, прижимая левой рукой покалеченную правую. К нему кинулся было Веол, но Фэриэн так рыкнул, что беднягу прямо-таки отбросило к троим товарищам. Астен спокойно вытер клинок о снег, светло улыбнувшись, отсалютовал юношам мечом и… упал на утоптанный снег.

Он еще смог прошептать: «В спину… подло…» — и его глаза закрылись. Затем сознание вернулось, и тот ужас, что он увидел, затмил в его душе ужас смерти. На поляне бесновался неистовый вихрь, в котором корчились шесть изломанных тел. Астен смотрел на это, не имея сил не только что-то изменить, но даже отвернуться. Смотрел, пока еще мог видеть….

Герика все же владела Силой. Бедные мальчишки, ему так и не удалось их спасти…

Я увидела, как Астен упал лицом вперед, ткнувшись в снег. Что это конец, я поняла сразу. То, что произошло потом, я не смогу забыть до конца дней своих, сколько бы их, этих дней, ни было мне отпущено. Время замедлило свой бег, словно прозрачная быстрая река внезапно превратилась в поток тяжелой вязкой магмы. Я ясно видела божественно прекрасное лицо Эанке, на котором появилась торжествующая улыбка, видела ее изящные руки с длинными, унизанными кольцами пальцами, которые медленно-медленно вздымались в повелительном жесте, видела развевающиеся дымно-черные волосы и сверкающие сапфирами серьги… Спутники Эанке медленно появлялись из-за деревьев, медленно оправляли одежды, медленно поворачивали головы в мою сторону…

Я, видимо, вышла из своего укрытия, но как я это сделала, не помню. Эанке увидела меня и засмеялась. Для нее я была уже мертва — досадная и необъяснимая помеха на пути триумфального возвращения в прекрасные миры, заселенные бессмертными; миры, согретые божественным присутствием. Но меня мнение детей Звезд не заботило. Единственное, что имело значение, — Астен, погибший от руки подлой твари, по несчастью приходившейся ему дочерью. Поднимавшаяся во мне холодная, тяжелая ненависть, казалось, становилась осязаемой, превращалась в смертоносное оружие.

Преданный, замерший рядом со мной, внезапно отпрянул — его звериное нутро первым почуяло происходящее. Я стремительно переставала быть собой — неуклюжей и беспомощной женщиной, оказавшейся волею судеб в центре магической круговерти. Эанке Аутандиэль не успела понять, что жертва превратилась в палача. Затопившая меня ненависть внезапно стала мною, а я стала ненавистью. Неистовое желание уничтожить, смести с лица земли убийцу Астена породило чудовищный вихрь, подхвативший эльфов, как осенняя буря подхватывает облетевшие листья. Самым диким было то, что в лесу стояла тишина, — даже самые тонкие ветви и те остались спокойны, поднятый мною смерч старательно обходил деревья, кусты, старое птичье гнездо… Ему были нужны лишь те, кого я ненавидела.

Вихрь бесновался посредине поляны, корежа, уродуя, уничтожая, а я стояла, бессмысленно глядя, как прекрасные существа превращаются в окровавленные ошметки. Я смотрела, и в моей окаменевшей душе ничто не дрогнуло. И это была я, которая не могла заставить себя взглянуть на чужую кровь. Я следила за пляской смерти и не пыталась ее остановить. Все кончилось само собой. Пятеро мужчин отныне пребывали в иных мирах, где с них, возможно, уже спрашивали за то, что они свершили. И не мне было знать, сочли ли их жертвами или же убийцами, но Эанке, хоть и чудовищно изуродованная, еще жила и прожила почти час.

Я склонилась над ней, поймав ее взгляд, полный ненависти и удивления, и ничего не почувствовала. Даже удовлетворения. Я отвернулась от тех, кого убила, словно это были растоптанные черви. В этот миг для меня существовало только одно — Астен! Я грохнулась на снег рядом с ним. Его щека еще оставалась теплой, но он был уже далеко. И ничто больше не имело значения.

Ледяная рука сжала горло так неожиданно, что Роман выронил из рук кружку с чернорябиновым вином, и та покатилась по полу, оставляя на выструганных досках причудливый темно-лиловый след. Эльф этого не видел, как и изумленных и испуганных глаз хозяев. Сердце бешено колотилось, взгляд застилала тьма, прорезываемая ярко-синими вспышками. Он не понимал, ни что с ним происходит, ни где он находится. Он вообще ничего не понимал, превратившись в один клубок боли и отчаянья. Затем все исчезло так же внезапно, как и накатило; он вновь сидел в чистой, пахнущей сушеными травами горнице в обществе четверых гоблинов и одной собаки, которая успела положить тяжеленные лапы ему на плечи и всячески выражала свое собачье сочувствие, вылизывая лицо. Отодвинув от себя дружественную морду, Роман виновато улыбнулся и развел руками, стараясь дать понять, что сам не понимает, что с ним случилось.

Седой гоблин глубоко вздохнул, сотворив рукой какой-то странный знак, видимо отвращающий зло, и подал гостю новую кружку, доверху наполненную все тем же рябиновым.

— Прости, почтенный, — Рамиэрль сам удивился, с каким трудом ему дались эти простые слова, — и попроси простить хозяйку. Я прибавил ей работы.

— Что с ты быть? — резко и требовательно спросил вогораж. — Ты не походить ты сам! Сказать я!

— Не знаю, — через силу улыбнулся Роман, — что-то сжало вот тут. — Он показал на сердце. — Затем темнота. И какие-то огни перед глазами. А потом все прошло. Осталась лишь пустота.

— Очень пустота? Да? — участливо переспросил старик и что-то быстро сказал своим, которые обменялись понимающими грустными взглядами, а женщина неслышно подошла к эльфу и обняла его за плечи, что-то тихо-тихо приговаривая по-горски. Странное дело, но Роману от этого стало немного легче. — Я думать так, — седой гоблин выговаривал чужие человеческие слова еще более старательно, чем раньше, — я очень думать так. Ты сейчас терять близкий или родной. Он умирать и думать о ты. Это плохо, но лучше надо знать. Такая жизнь. Вам она все равно лучшая, чем нам.

— Лучше? — Рамиэрль с удивлением поднял глаза. — Смерть всегда смерть.

— Да, но вы… У вас есть не знать, как вы звать… То, что есть всегда, даже если тело умирать или убивать?

— Душа?

— Душа? Да. Душа! У вас есть. Вы потом новая жизнь. Встретить всех опять. Мы, орки, нет. У нас нет душа. Только одна жизнь. Мы умирать. Исчезать навсегда. Только память оставаться. Песня. И еще есть эта… Честь? Да, честь. Ты не плакать. Ты идить и делать, что должный. Криза… ее зовут Криза, да… Она знать горы так, как я. Она смелый девочка. Она идить с тобой. Грэддок больной, да. Он лежать до весна и не мочь идить. Я должный быть с ним и Грэдда. А Криза идить. Весна Грэддок ходит. И я, и он ходи Ночная Обитель и смотреть и слушать много орки. А потом мы встречаться и говорить, что видеть и находить. А ты и Криза идить утро. Времени не хватать. Скоро снег. Зима. Плохо. Высоко. Лошадь оставлять тут. Им не идти гора. Они не олень. Падать. Боять.

— Спасибо. — Роман вновь заставил себя улыбнуться. — Криза, красивое имя… Нам надо научиться понимать друг друга.

Кого бы он ни потерял, это уже случилось, а ему нужно идти вперед. Это счастье, что судьба ему послала спутницу и что он может не беспокоиться о Топазе и Перле. Роман больше не сомневается: он перейдет горы и найдет Проклятого…

Не помню, сколько я просидела рядом с Астени. Останься Эанке жива, она получила бы еще одно наглядное подтверждение того, что я — чудовище, нелюдь, порождение Тьмы и так далее. Я была без плаща, но я пережила эту ночь, несмотря на такой холод, что даже звезды казались ледяными. Впрочем, звезды я стала различать только к утру, когда застывшее небо позеленело.

Надо было вставать и идти на северо-восток. В Эланд, где я никогда не бывала, к человеку, с которым мы когда-то были близки, но о котором я почти ничего не могла вспомнить…

Преданный, молча пролежавший всю ночь у моих ног, неожиданно подал голос. Я вздрогнула и взглянула на своего спутника. Рысь уже разгребла снег и сосредоточенно разбрасывала смерзшуюся буковую листву. Зверь вновь оказался умнее меня — Астену была нужна могила. К счастью, шуба из листьев оказалась теплой — до земли мороз не добрался, и мы вдвоем к полудню вырыли достаточно глубокую яму, в которой и было суждено упокоиться сыну эльфийских властителей. То, что я сотворила потом, не свидетельствовало о моем благоразумии, но я не могла иначе — черная дыра казалась такой темной и холодной… Велев Преданному оставаться возле тела, я пошла назад к зарослям бересклета и шиповника, на которые мы вчера любовались.

Я ломала руками, кромсала ножом гибкие темно-зеленые ветви, покрытые раскрывшимися плодами, так смахивающими на весенние цветы. Остановила меня резкая боль — я умудрилась-таки порезаться… Сорванных веток хватало, чтобы достойно проводить всех погибших, но до всех мне не было дела — пусть их лежат… Они считали меня опасным животным, что ж, я таковым и стала. По их милости и для них.

Я выложила дно могилы ветками, на которых расстелила плащ Астена, затем кое-как спустила его самого, накрыв до подбородка своим плащом, — мне не хотелось, чтобы его касались тряпки тех, кто вышел на охоту за нами… Себе я оставила кинжал, с которого не стала стирать его кровь. Пусть будет со мной, пока ее не смоет чья-то еще или же моя…

Оружие врагов — подходящее украшение для могилы воина, а Астен был воином, защищавшим до последнего вздоха эту землю и… меня. Женщину, навязанную ему судьбой в спутники и ставшую причиной его гибели. То, что я так легко смогла отомстить, делало его смерть еще более жестокой и ненужной. Я в последний раз расправила золотистые волосы, коснулась ледяной руки. Больше всего мне хотелось остаться здесь навсегда, но тогда я была бы не чудовищем, я была бы предательницей, подсадной уткой, приманкой, из-за которой погибают лучшие из живущих на этой земле…

Я забросала Астена ветками и с помощью Преданного зарыла яму. Обошла убитых и собрала оружие — кинжалы, луки, мечи — и соорудила что-то вроде ограды. Можно и нужно было идти, но я медлила. Камней здесь не имелось, а вот всяческие лесные твари водились, без сомнения. Если не грянут совсем уж лютые морозы, то лисы и волки разгребут рыхлую землю в два счета. Сделать с этим было ничего нельзя, но мои ноги, казалось, приросли к месту, а в душу словно вогнали чудовищный кол… Проклятое воображение рисовало, как острые лисьи зубы рвут тело эльфийского принца, как к весне только несколько выбеленных снегом костей остается от того, кого я начинала любить.

Я не могла ни смириться с этой мыслью, ни отогнать ее и тупо глядела на разворошенную землю. Глядела, но не видела, во всяком случае я не сразу заметила то, что творилось под моим взглядом. Земля начала плавиться. Текучие медленные ручейки, от которых веяло жаром, лениво сползали с небольшого холмика, сливались друг с другом. Могила на глазах покрывалась блестящей глазурью, словно какой-нибудь сахарный пирог. Я лихорадочно оглянулась в поисках какого-то волшебника, пришедшего на помощь. Лес был пуст; немногочисленные зимние птицы и те разлетелись, напуганные вчерашней схваткой и нашим с Преданным присутствием. Мы были одни, а это означало, что я сотворила еще одну волшбу. Не представляю, как я это сделала, но мое неистовое желание защитить мертвого друга от падальщиков каким-то образом расплавило почву. И не только расплавило, но и превратило ее в сверкающий лиловый камень с белыми и сиреневатыми прожилками. Могила была надежно защищена аметистовой броней, а белые пятна в камне напоминали печальных лебедей. Мимолетная эта мысль нашла немедленный отклик. Внутри лилового монолита замерцали, перемещаясь, светлые огни, и в центре отчетливо проступил силуэт прекрасной птицы.

Овладевшая мной сила покинула меня, едва лишь мерцающий лебедь застыл, печально склонив гордую голову. Сразу дала знать о себе боль в изодранных руках и стало очень, очень холодно. Тот, кто в меня вселился, видимо, устал и махнул на все рукой. Вот тут бы и лечь у свежей могилы да заснуть навеки, но сидящее во мне упрямство вскинулось на дыбы. Я должна выжить и найти Рене Арроя! Иначе Астен погиб зря, а уж этого-то я допустить никак не могла.

Я торопливо обыскала всех покойников еще раз и собрала то, что мне могло пригодиться и что я могла унести с собой. Белый плащ Аутандиэли, сорванный первым же порывом ветра, похоронным флагом висел на кусте бересклета. Я его взяла, и он пришелся мне впору. Уцелела и фляга странноватого эльфийского напитка, отгоняющего усталость, и куча всякой мелочи типа колец, медальонов и амулетов. Некоторые из них наверняка имели какую-то силу, и я прихватила их с собой. Если мне доведется увидеть Романа — а я доживу до этой встречи хотя бы для того, чтобы рассказать ему правду о том, что произошло сегодня! — я отдам ему весь этот скарб. Пусть сам разбирается с ним в меру своих знаний и понятий, а мне надо идти.

К счастью, я достаточно хорошо знала небо, по крайней мере достаточно, чтобы найти север. Первые люди, к которым я смогу обратиться, будут эландцами. Так решил Астен, и мне оставалось только следовать его решению. Я в последний раз оглянулась на сверкающий холмик и зашагала на северо-восток. Впереди у нас с Преданным была целая зима…

— Бывают новости и получше, — отрывисто бросил герцог Аррой присмиревшему Зенеку. — Можешь идти.

Аюдант тихо вышел. Меньше чем за год неотесанный деревенский парнишка превратился в расторопного молодого офицера, что, впрочем, никак не сказалось на его фронтерском выговоре, но Рене было не до подобных мелочей. Он смертельно устал от неопределенности, от необходимости скрывать свое раздражение и все чаще накатывавшее чувство безнадежности. Владыка Эланда сидел у стола, со злостью глядя на послание, подписанное старым приятелем, ныне подвизавшимся в Арции.

Капитан, простите, барон Герар был отвратительным придворным, неплохим моряком и хорошим другом. Он не мог не передать Счастливчику Рене то, что услышал, когда арцийский двор совершал увеселительную прогулку на флагмане императорского флота — за такое кощунство ублюдков следует сушить на рее вверх ногами, а что останется — отдавать ракам!

Да, в Арции военные корабли служили для того, чтобы катать по Льюфере полупьяных нобилей! Конечно, Базилек платил своим морякам, и неплохо платил, но Герар презирал тех, кто его нанял, а вассалом императора он себя никогда не считал. За такого сюзерена камбале и той стыдно будет! То ли дело — друг Рене, в свое время оплативший Гераровы долги и подставивший плечо в схватке с челядью очередного обманутого Гераром мужа. Рене мог рассчитывать на благодарность, и, надо отдать справедливость арцийцу, он с лихвой отплатил за мимолетное эландское великодушие.

Теперь Рене знал точно: «эмико» из Таяны в самом деле является другом и пишет правду. Император Базилек, вернее, его зять, так как сам Базилек давно ничего не решает, не просто не хочет помогать в борьбе с Годоем, но и запретил арцийским нобилям участвовать в объявленном Церковью Святом походе. Мало того, арцийцы, прикрываясь вымышленным походом на Майхуба, пропускали армию Годоя к Гверганде.

Бредовость предлога была очевидна, но она связывала Феликса по рукам и ногам. Пока Таяна не напала на Эланд, Архипастырь обречен вести утомительные переговоры с арцийским двором, если только не решится открыто назвать императора тем, кто он есть. И начать тем самым смуту, что опять-таки на руку Михаю Годою.

Конечно, Церковь сильна, а Церковная гвардия, пожалуй, является лучшей арцийской армией и вполне способна защитить Кантиску, но для того, чтобы вести наступательную войну, она слишком мала. Да и Феликсу лучше не покидать Святой град, так как власть Архипастыря держится на авторитете святого Эрасти, а не на поддержке конклава. Кардиналы не замедлят воспользоваться отсутствием его святейшества, чтобы начать плести свои бесконечные интриги, а таянский регент и арцийский временщик им помогут.

Почерк у кардинала Таянского и Эландского был воистину пастырский — округлый и четкий. Не то что быстрые летящие каракули его святейшества, которые тот и сам не всегда мог сразу разобрать, особенно по прошествии времени. Читать письма Максимилиана было бы сплошным удовольствием, если б не новости, которые тот сообщал. Кардинал писал образно и емко, опуская присущую большинству клириков витиеватость и ссылки на Книгу Книг. Разумеется, в официальных посланиях Максимилиан соблюдал все каноны, но в личной переписке был предельно откровенен, за что не терпевший велеречивости Феликс был своему единомышленнику и соратнику глубоко признателен. Говоря по чести, обаятельный, глубоко начитанный Максимилиан, с детства стремившийся к церковной карьере, на месте Архипастыря выглядел бы куда уместнее резковатого, замкнутого Феликса. Судьба же вручила Посох бывшему воину; при желании в этом можно было углядеть волю провидения. Ибо приближалась война.

Феликс машинально поправил свечу в атэвском подсвечнике, изображавшем готового вспорхнуть голубя. Занятно, но у атэвов эта птица символизировала плотскую любовь, а Церковь Единая и Единственная видела в ней символ целомудрия. Рассеянно улыбнувшись и погладив правую руку — привычка, возникшая от постоянного желания убедиться, что он больше не калека, Архипастырь склонился над посланием.

— В двадцать шестой день месяца Вепря, — пробормотал вслух Феликс. — Проклятье! Можно подумать, я не понимаю, что все это значит… Но я ничего не могу поделать с этими мунтскими ублюдками!

Его святейшество еще раз пробежал глазами послание. Через месяц-полтора дороги в Таяне и Фронтере просохнут. Тут бы и дать по рукам зарвавшемуся выскочке! За зиму к стенам Кантиски стеклось немало народа, желающего помахать шпагой во славу Триединого и своего кошелька, но армия должна покинуть Святую область и пройти половину Арции, чтобы достичь Фронтеры — если начать с удара по Таяне, или же Гверганды — если соединить силы Церкви с силами Эланда.

Вряд ли Годой рискнет сунуться в междуречье Ганы и Садры раньше месяца Медведя, но выступать надо самое позднее через неделю, а это невозможно. Разве что объявить войну еще и Базилеку, но без Романа с его чудесами из этого вряд ли что-то выйдет.

Архипастырь нервно погладил руку, затем решительно дернул шнур звонка. Брат Парамон, уже вполне освоившийся с должностью секретаря его святейшества, но все еще робеющий блистательного брата Фиделиуса, возник на пороге, близоруко моргая.

— Мне нужен Сарриж, — отрывисто сказал Феликс, — и побыстрее.

Его святейшество откинулся в кресле, глядя в расписанный великим Триго потолок и не видя его. Задуманное счел бы безумием сам Филипп, но другого выхода Архипастырь не видел, хотя искал с того злосчастного дня, когда в его кабинет провели смущенного графа Фло, посла его императорского величества Базилека.

Длиннейшее велеречивое послание, без сомнения сочиненное канцлером Бернаром, оказавшимся достаточно дальновидным, чтобы жениться на тогда еще не императорской дочке, сводилось к тому, что провозглашенный Церковью Святой поход неугоден Мунту.

Реакция империи Феликса не удивила, более того, не знай Архипастырь подробностей творящегося в Таяне, он бы счел ее обоснованной. Арция одряхлела и держалась лишь потому, что никому не приходило в голову ее хорошенько потрясти. Некогда присоединенные королевства и герцогства все еще назывались провинциями, а местные нобили были слишком сыты и ленивы, чтобы отложиться. Архипастырь не мог не понимать, что рано или поздно кто-то решит из герцога или графа превратиться в короля, и если ему улыбнется удача, а она улыбнется, буде мятежник окажется смел и предприимчив, то империя не протянет и несколько лет.

Базилек и его окружение предпочитали не замечать очевидное, полагая, что на их век хватит. Они опасались другого — усиления Таяны и Эланда. Пусть союзники на Арцию не покушались, раздвигая границы за счет северных и восточных земель, примыкающих к Запретной черте, фронтерские нобили начинали поглядывать на Рене и Марко как на возможных сюзеренов, от которых куда больше толку, чем от мунтских вырожденцев. Отставка же, данная Стефаном беспутной императорской родственнице, подкосила объединение старого с новым путем династического брака. Бернар, в отличие от Базилека собиравшийся прожить и проправить еще лет пятьдесят, видел, что процветание Таяны означает закат Арции. Неудивительно, что ссора Рыси с Альбатросом представлялась имперцам чудесным спасением.

Базилек без колебания признал все права Михая Годоя и спешно отправил в Гелань с дипломатической миссией графа Фредерика Койлу, сделавшего все возможное и невозможное, чтобы укрепить регента в его желании захватить Эланд. Годой принял графа по-королевски, завалив его подарками и введя в круг своих избранных друзей. В этих условиях непреклонная позиция Церкви, не признававшей притязаний тарскийца, не могла вызвать у Мунта ничего, кроме отторжения.

В своем письме Бернар указывал, что не намерен вмешиваться в дела его святейшества, но не может позволить Святому воинству пройти через имперские владения и воспрепятствует присоединению к Святому походу своих вассалов. Более того, Базилек осведомлен о том, что далеко не все члены конклава разделяют мнение Архипастыря. Канцлер недвусмысленно намекнул, что империя поспособствует расколу Церкви и предоставит мятежным клирикам лежащую недалеко от Мунта Фей-Вэйю, чье имя тесно связано с именем Циалы Благословенной. Были и другие угрозы и намеки, но в сравнении с первыми они выглядели словно землянички рядом с ифранской дыней.

Феликс понимал, что унять императорского зятя вполне возможно. Если пустить в ход то оружие, которым так сильны церковники, и свои личные связи в Мунте — в свое время рыцарь Флориан входил в число друзей убитого при Авире принца Эллари. Увы! У Архипастыря не было времени, склока с Арцией при любом исходе помогала Годою, а рисковать единством Церкви на пороге потрясений, которые сулило лето, казалось безумием.

Феликс был вынужден ждать, копя силы в подвластной ему Святой области, собирая припасы и деньги, тренируя добровольцев, которым для того, чтобы примкнуть к войску, не требовалось разрешение сюзерена. Уже сейчас под Кантиской собралось не меньше десяти тысяч волонтеров, которые вкупе с двенадцатью тысячами отборного церковного войска представляли немалую силу. Только сила эта была связана по рукам и ногам бездарным императором и его обнаглевшими родственничками. Феликс видел, что единственным выходом станет ускоренный марш на помощь Рене, но сперва придется дождаться нападения Годоя на Эланд. Только вот дорога займет не меньше полутора месяцев, и все это время Аррою придется отбиваться в одиночку, а этого-то Феликс и не мог допустить.

Лейтенант Сарриж застал Архипастыря изучающим карту Пантаны. С той невероятной ночи в храме Святого Эрасти все свидетели явления великомученика и расправы над святотатцами держались вместе. Добори со своим аюдантом, брат Парамон и Ксавье Сарриж стали надежной опорой Архипастыря. Феликс не стал хитрить.

— Посмотри сюда. — Архипастырь ткнул пальцем в пантанские болота. — Тебе нужно добраться до этих мест и разыскать остров в болоте, который называют Убежищем.

Лейтенант с явным непониманием смотрел на Феликса, и тот со вздохом продолжил:

— То, что я тебя прошу сделать, конклав назвал бы ересью, но мы не имеем права оставлять Эланд без помощи. И по милости Бернара мы не можем ударить по Годою первыми.

— Еще бы! — Лейтенант подался вперед. — Но что мне делать в Пантане?

Карта, разглядываемая Рене, была родной сестрой той, на которую смотрел в Кантиске Архипастырь. Мало чем отличались от мыслей его святейшества и выводы герцога. Удар через Фронтеру имел смысл в начале месяца Иноходца, когда Эланд и север Таяны еще лежат под снегом, а Гремихинский перевал становится проходим. Если бы Годой оказался втянут в войну на юге, Рене получал возможность ударить через Внутренний Эланд. Вместе они бы могли победить, особенно догадайся таянцы поднять восстание. Пока же самым догадливым оказался Годой, успевший за зиму спеться с Базилеком. С другой стороны, войско, состоящее из отборного ядра Церковной гвардии и оравы добровольцев, среди которых попадались как прекрасно владеющие оружием нобили, так и крестьяне с дубинами, вряд ли выстоит против объединенных сил Тарски, Таяны и гоблинов. Вполне может случиться, что Годой Феликса разобьет, а поражение Архипастыря подорвет боевой дух защитников Эланда.

— Конечно, подорвет, — встрял Жан-Флорентин. — И не смотри на меня так. Мысли я читать не умею и вообще полагаю так называемое мыслечтение выдумками невежд. Зато я умею читать карту и знаком с твоим образом мышления, к тому же ты кое-что произносишь вслух. Очень мало, но достаточно, чтобы понять, если знать, над чем ты думаешь…

— Да ни над чем я не думал, — огрызнулся Аррой.

— И совершенно зря, — менторским тоном ответствовал жаб, — ибо существует только тот, кто мыслит. Ты же для человека рассуждаешь достаточно здраво, по крайней мере ты в состоянии понять одну притчу, которую я считаю своим долгом тебе изложить.

Рене Аррой промолчал, так как давно смирился с мыслью, что остановить Жана-Флорентина, рассказывающего одну из бесчисленного множества ведомых ему поучительных историй, невозможно. Жаб торжественно начал:

— Сразу же после Исхода никто не верил, что Светозарные, как они себя сами называли, ушли навсегда. Люди ушедшим богам доверяли, а те в общем-то неплохо с вами обращались. Впрочем, тебе бы подобное не понравилось. Ты — убежденный сторонник свободы воли и свободы выбора, а Светозарные были уверены, что они лучше других знают, что смертному делать можно и чего нельзя. Тогда очень приятно было жить тем, кто боится выбора, а выбор — это самое трудное, что только может встретиться мыслящему существу. Считалось, что право выбора, право принимать решение есть у богов, а прочим оно вроде и ни к чему, потому что…

— Ты, милый друг, по-моему, отвлекся, — напомнил адмирал. — Скоро сюда пожалуют Максимилиан с Эриком и Диманом, так что заканчивай.

— О, сколь суетливы люди, и как далеки они от высокого, — посетовал Жан-Флорентин, тем не менее возвращаясь к предмету беседы. — Так вот, сразу же после Исхода никто в него не верил. Постепенно стали появляться всякие проповедники, которые потом образовали эту вашу Церковь. Они ходили и говорили, что Светозарных нет, а есть Триединый, единый в трех лицах Создателя, Судии и Спасителя. Ну, ты же знаешь эту ненаучную и по сути ничего не объясняющую теорию, которая опять-таки подменяет собой право выбора…

— Жан-Флорентин, — холодно предупредил Рене, — если ты сейчас же не прекратишь, я расскажу про тебя Максимилиану, и веди с ним богословские споры сколько хочешь, а меня уволь. Мне россказни про Триединого без надобности. Раз он не может или не хочет нам помогать, не о чем и говорить.

— У тебя исключительно утилитарный подход к одному из самых сложных вопросов, — возмутился жаб, — но признаю, что в данной обстановке подобная точка зрения вполне обоснованна. Итак, знаешь ли ты, как первый Архипастырь святой Амброзий обратил в свою веру жителей Кантиски? Я говорю не о приукрашенном и позолоченном варианте, описанном в этом недобросовестном труде, который называется Книга Книг, а истинную историю. Ты меня слышишь?

— Слышу, — подтвердил Рене, — но Максимилиан, надо полагать, уже внизу.

— Ну, хорошо, — зачастил Жан-Флорентин. — В Кантиске, а это был большой по тем временам торговый город, находилось самое известное капище Светозарных. Это вполне объяснимо, так как каждый купец старался задобрить если не богов, то хотя бы их жрецов, которые вовсю баловались магией Света. Так вот, этот самый Амброзий взял да и сжег один из храмов. Самый красивый, кстати. И ничего ему за это не было, так как вместе со Светозарными исчезла и их магия. Ну, люди не то чтобы уверовали в Триединого, но увидели, что старые боги сами себя защитить не могут, а этот Амброзий с его приспешниками творит что хочет. Народ не стал спорить, когда те на месте разрушенного храма свой соорудили. Как говорит Диман: «Нахальство — второе счастье».

— Друг мой, ты что-то стал выражаться неподобающим философу образом, — усмехнулся Рене.

— Отнюдь нет, — ответствовал философский жаб, — я, кажется, упоминал, что бытие определяет сознание. А я вынужден находиться среди военных людей, не очень образованных, но обладающих живым, образным мышлением, что накладывает определенный отпечаток и на мою манеру поведения.

— Короче, с кем поведешься, от того и наберешься, — подытожил Рене, поднимаясь, чтобы приветствовать вошедших советников.

Криза и Рамиэрль быстро шли на восток. Эльф знал дорогу так, словно бы тысячу раз уже проходил ею, и не важно, стало ли тому причиной черное кольцо на его руке или что-то еще. Криза держалась молодцом. Она тащила на себе столько, словно была не девушкой, пусть и варварского племени, а вьючным мулом, и при этом без умолку болтала. За месяцы, проведенные в дороге, Рамиэрль и орка не встретили ничего сверхъестественного. Это был обычный зимний поход в горах. Трудный, конечно, но по-своему даже скучный. Бесконечные подъемы и спуски, выбор самой удобной дороги, охота, поиски места для ночлега — вот и все.

Рамиэрль узнал, что в горах удобнее ходить по верху гребней. Даже делая на первый взгляд огромный крюк, ты приходишь к цели быстрее и куда менее уставшим, чем если бы ломился напрямик, спускаясь в долины и карабкаясь на кручи. Криза не просто хорошо знала горы — она их чувствовала, поэтому ни лавины, ни метель ни разу не застали путников врасплох. От Рамиэрля требовалось одно — указывать направление, остальное орка брала на себя. Дичиться она перестала очень быстро и столь же быстро принялась овладевать арцийским. Рамиэрль от своей попутчицы не отставал, его успехи повергли бы в ужас Эанке, для которой гоблины были существами, отличающимися от крыс лишь размером и степенью опасности. Что до самого Нэо, то он предпочел бы век в окружении гоблинов месяцу наедине с красавицей-сестрой.

Либер не был бы самим собой, не расспрашивай он попутчицу о корбутских преданьях и гоблинском житье-бытье. Криза отвечала охотно и с подробностями. Ко всему, у девчонки оказался чистый сильный голос, и она с удовольствием пела старые песни и баллады, многие из которых казались Рамиэрлю весьма красивыми. Разумеется, бард принялся их переводить, благо времени хватало — иногда им по нескольку дней приходилось пережидать бураны или прятаться в скалах, ожидая, когда нависшая над дорогой снежная громада сползет вниз, сделав восхождение на какое-то время безопасным.

Им везло: Последние горы в месте перехода заметно понижались, словно бы проседая. Это было царство поросших лесом хребтов, разделенных долинами. Тысячелетия сгладили некогда острые вершины, придав им форму таянских курганов; летом здесь царствовали травы и странные белые, словно вырезанные из бархата цветы, про которые особенно любили петь гоблины, называя их Слезами Инты.[12]

Путешествие выходило не слишком обременительным, и не будь поставлено на карту столь многое, Рамиэрль получал бы от него удовольствие. Теперь же эльфа одолевали дурные предчувствия, особенно невыносимые по ночам, когда уставшая Криза крепко спала, а Роман, которому для восстановления сил требовалось много меньше времени, час за часом вглядывался в темное небо, усыпанное огромными, как это бывает лишь в горах, звездами. Казалось, они забрели в места, где отродясь не было никакой магии. След Уанна тоже не ощущался. Рамиэрль пытался найти мага-одиночку и посредством волшбы, и выискивая следы прошедшего раньше. Напрасно. Уанн как в воду канул. Либо воспользовался иными путями, о существовании которых Рамиэрль мог лишь догадываться, либо погиб, и именно его смерть эльф почувствовал в доме Рэннока.

Рамиэрль так и не смог понять, кого же он потерял — отца, Эмзара, Уанна, Рене, Герику… Все они были ему дороги, любой из них мог в смертный час вспомнить барда и обладал достаточной силой, чтобы послать Последний зов. Ум навязчиво подсказывал, что столь острой будет боль от самой страшной потери, но мысль о смерти отца Роман гнал прочь. Не потому, что был готов выкупить его жизнь ценой другой, кроме, разумеется, собственной. Просто, пока он не знал кто, они все оставались живы. Все!

Наступало утро. Криза протирала глаза, потягиваясь, как горная рысь, весело бежала умываться, разводила огонь… Орка свято придерживалась обычая своего народа, согласно которому мужчина, если рядом женщина, не должен унижать себя приготовлением пищи. Каким-то образом девчонка умудрялась создавать на походном костерке кушанья, достойные самой Красотки Гвенды. Затем они пускались в путь и шли до самого вечера.

Эльф с оркой почти миновали хребет, тянувшийся вдоль Большого Корбута, но более низкий и пологий, когда оказались в окруженной горами равнине, похожей на дно высохшего озера. Снега там не было, и Романа поразила странная трава, серебристо-седая и шелковистая, как волосы пожилой женщины. Дул легкий ветер, и по равнине перекатывались серебряные волны. Душу эльфа невольно охватила тоска, горькая и светлая, как последние слезы, когда потеря уже оплакана и наступает облегчение. Рамиэрль коснулся чуткими пальцами гитариста шелковистых травинок, показавшихся странно живыми.

— Здесь вся беда и проходила. Так давно-давно.

— Беда? — переспросил Роман. — Какая беда?

— Старая беда, — шепотом пояснила Криза. — Это Седое поле. Здесь они ходили биться. Созидатели и те, кто пришел. Они все погибшие, а трава стала седая от горе. Это Подзвездное плакало о тех, кто его создавать. Новые не хотели, чтобы другие видели плач земля, и запретили сюда ходить. Мы тоже были трусливыми, мы боялись за дети и уходили за горы.

— Но вы не забыли, хоть вам и было приказано забыть, — откликнулся Рамиэрль. — Не суди своих предков слишком строго.

— Я не сужу, — вздохнула Криза. — Но я хотела, чтобы это лучше была грустная сказка. А она стыдная. Тут должна быть еще колодец, из которого текут слезы всегда. Пойдем искать.

Они искали колодец до ночи, но не нашли ничего. Только шепчущую о чем-то седую траву. Лишь на закате над долиной проплыла стая странных белых птиц. Они летели клином и кричали мелодично и жалобно.

— Я тоже знаю про них. Это Белые Птицы, души тех, кто погибал на этом поле. Они вечно летать здесь и вечно звать.

Рамиэрль промолчал. Даже если эти птицы были просто птицами, не стоило разрушать очарование легенды, самой красивой и страшной из рассказанных Кризой. Сам не зная почему, эльф взял с собой прядку седой травы, спрятав туда же, где хранил иммортели с могилы Мариты. Криза с удивлением посмотрела на своего попутчика, подумала и сделала то же самое.

— Я принесу это для дедушки, — с гордостью сказала она, — а то даже он не ходить здесь. Теперь я могу сказать, что всё как рассказывают. Кроме колодца, — честно добавила она.

Тенькнула птица, ветер легонько пошевелил тонкие молодые ветви… Прозрачные капли нехотя скользили по золотистым сережкам и стекали вниз, на мерцающий лиловый камень.

Как это похоже на слезы, подумал Клэр Утренний Ветер, проследив взглядом их падение. Эту заросшую белой ветреницей поляну, окруженную стройными буками, они нашли на рассвете. И вот Эмзар пятый час сидел рядом с могилой брата, положив руку на аметистовое надгробие. Клэр сначала стоял поодаль, потом, видя, что Снежное Крыло ничего не замечает, подошел поближе. Как ни странно, Эмзар услышал и, вздрогнув, поднял темноволосую голову, нетерпеливо откинув падающую на глаза прядь.

— Хорошее место, Клэр. Думаю, если б Астени мог выбирать, где ему остаться, он выбрал бы такую поляну и… — Владыка Лебедей запнулся и махнул рукой. — Я знал, что он не вернется, но надеялся, что это не будет так сразу… И так страшно!

— Но откуда эти аметисты?

— Разве это не очевидно?

— Для меня — нет…

— Герика. — Эмзар поднялся на ноги и нарочито тщательно принялся расправлять складки плаща. — Ты больше не должен думать о мести, Клэр. За Тину рассчитались сполна. Смотри… Вон туда смотри, где кривое дерево, и дальше, чуть влево… Да, там… Только пригнись, я сидел, потому и увидел.

— Но Геро ничего не могла, ты же ее видел.

— Не могла, но смогла… Так похоронить Астени под силу только ей, ведь Эстель Оскора — порождение этой земли. Значит, она пережила бой, а здесь был бой, я уверен. Астени погиб, а Герика… скорее всего, потеряла голову, и то, что в ней спало, вырвалось на волю. К счастью, она пришла в себя, раз вспомнила про Астени. А вот Эанке и всех, кто с ней был, хоронили волки.

— Чудовищно…

— Не говори глупостей! — Голос Эмзара стал жестким. — Это первая хорошая новость с тех пор, как Рамиэрль пошел за Белым Оленем. Сила Тарры оживает в этой смертной. И, клянусь Великим Лебедем, Геро сумеет ее взнуздать.

— Но что она сотворила с… Эанке и остальными… — Клэр пересек полянку и раздвинул зеленеющие ветви шиповника. — Наверное, надо их… то есть то, что мы нашли, забрать в Убежище?

— Они сами выбрали свою судьбу, и та их настигла. Эанке проклята, и пусть это проклятие останется с ней. Я не знаю, что может прийти с ними на Остров, а рисковать всеми, кто там остался, нельзя.

Клэр согласно наклонил голову.

— Да будет так. Простить я не могу, забыть — тоже. Постараюсь об этом не думать. И все же я рад, что Геро… заплатила мой долг. Мне было бы тяжело убить женщину.

— Окажи ей равную услугу и убей Годоя. Вряд ли ей будет легко поднять руку на отца, каким бы тот ни был, а его смерть — жизнь всех остальных. Но ты ошибаешься насчет долга. От него нас с тобой не избавит никто. Мы должны платить Тарре не только за себя, но и за наших струсивших повелителей…

Они не стали разбивать лагерь на Седом поле, а вернулись в горы. Больше ничего примечательного ни в этот день, ни в следующие не произошло. Местность становилась все более пологой, ели и лиственницы сменились сначала буками, затем зарослями орешника, и наконец путники вышли к настоящему травяному океану. Это было бескрайнее море золотистой прошлогодней травы, сквозь которую уверенно пробивался ясно-зеленый молодой подшерсток. На зеленеющем золоте алели, белели, лиловели первоцветки, вокруг которых кружили проснувшиеся пчелы. Радостный весенний мир мало напоминал мрачные церковные сказки о Запретных землях, но на гоблинские Равнины Горя зацветающая степь походила еще меньше.

Рамиэрля продолжало властно гнать на восток. Криза радостно шагала рядом. Несмотря на тяжелую ношу, орка умудрялась собирать невиданные степные цветы, на коротких привалах украшая себя венками. Девушка всегда остается девушкой, даже если принадлежит к племени гоблинов. Как бы то ни было, реку первой заметила именно орка, не имевшая обыкновения тонуть в мыслях. И река эта была огромной. Они вышли на крутой берег и замерли, любуясь плавным, величавым течением. Даже Гана в сравнении с этой запретной красавицей казалась жалкой речонкой. Дальний берег мог рассмотреть разве что эльф, для человека и даже для гоблина он сливался с небом и неторопливыми волнами.

Видимо, в этих краях паводков не знали или же они прошли тогда, когда путники еще не перевалили через горы, — река была чистой, прозрачной и спокойной. Кое-где берег порос зеленеющим кустарником. Чуть дальше по течению Роман заметил протоптанную множеством копыт тропу — сюда захаживал на водопой конский табун, но никаких следов жилья, никакого дерева, из которого можно соорудить плот. Конечно, можно подняться по течению или спуститься в поисках брода, но сколько дней придется потратить, чтобы найти место для переправы или помощь?

Эльф легко спустился к воде и опустил в нее руку. Холодно, но не настолько, чтобы стать смертельным.

— Криза, ты умеешь плавать? — Он не сомневался, что не умеет, но спросить был обязан.

— Нет, — удивилась она, — а разве можно это делать не рыбе и не жабе?

— Можно, — заверил ее Рамиэрль. — Более того, именно это я сейчас и сделаю.

Она непонимающе уставилась на него черными глазищами. Оставлять орку на берегу не хотелось, но выхода у них, похоже, не было — время не ждало.

— Криза, — эльф говорил медленно и ласково, как с Перлой, когда та начинала капризничать или же бояться, — давай договоримся. Я поплыву через реку. Ты останешься здесь. Тут, по-моему, неплохое место для стоянки. Жди меня, — он подумал и решил, — до четвертого полнолуния, считая нынешнее. Если меня не будет, иди к деду и все ему расскажи. Но я вернусь, и, скорее всего, не один.

Внучка старого Рэннока в самом деле была умной девушкой. Она, конечно, расстроилась, но поняла, что так нужно. Рамиэрль помог ей разбить лагерь в зарослях какого-то кустарника с желтыми цветочками, собранными в изящные кисти. Эльф с удовлетворением осмотрел дело рук своих — можно пройти в двух шагах и не заметить. Не похоже, чтобы в этих местах кто-нибудь был, но осторожность не помешает.

Прощанье отложили до утра, и это было ошибкой, потому что впервые за все время пути они не знали, о чем разговаривать. Костер, ловко скрытый в небольшой впадине, тихо догорал, прощальный ужин, сооруженный оркой из ничего, был съеден, золотистый эльфийский напиток выпит. Просто лечь спать обоим казалось неуместным…

— Криза, раз уж мы так засиделись, расскажи мне про Слезы Инты.

Орка с готовностью кивнула, ее тоже мучило молчание, а потом, она, по всему, очень любила эту историю. Внучку Рэннока всяческие предания волновали куда больше того, что творилось у нее перед глазами. И при этом девушка крепко стояла на земле и обо всем имела свое мнение. Рамиэрль про себя улыбнулся: именно этой глубинной уверенности в своей правоте и не хватало последние две тысячи лет его народу…

— Ну так кто же она была, эта Инта?

— Человек… Смертная, не как ты… Но и не наша. Жаль, что так было, но зачем врать? — Раскосые черные глаза с вызовом уставились на собеседника. — Мы всегда помним так, как было. Пусть для нас это не так славно… нельзя ложить… лгова… говорить не так про тех, кто уже ушел. Это самый большой грех, это северные говорить, что им нужно, мы — не такие.

Орка замолчала, в яме потрескивал огонь, с реки тянуло свежестью, что-то громко плеснуло, похоже, рыба здесь была под стать самой реке — огромной…

— Тогда бывало все иначе, — вновь заговорила девушка. — Были холмы. Много холмов. И много больших деревень, совсем больших…

— Городов?

— Да, городов. Там жили люди. И орки. Все воевали, мирились, умирали, жили. А Созидатели часто приходили и бродили среди живых. Но никто не знал, что это они. Они приходили и уходили. А потом у людей рождались ребенки… У нас, гоблинов, такого не получивалось… Жаль, но так было. А потом дети Созидателей уходили далеко… Они не умирали до Последней битвы, про которую знала старая гарга, которая знала все. И за это Созидатель Созидателей, великий Омм отдал ей навсегда много земли, и она делала там, как хотела. И там никто не может жить, там воды столько же, сколько земли, и тот, кто туда идет, не вернется…

Гарга сказала, что будет битва, в ней погибать все и родится новое, которое будет на потом. А какое оно станет, никто не знать до Последняя битва. Если больше победить Созидатели, жить будет можна. Если их враг, то жить будет очень плохо. Созидатели готовились к этой войне, но сначала пришли те, кто пришли. Они называли себя Светом, но были злая беда. Они убивали всех Созидателей и их детей. Наши тоже были там… Седое поле стало седым в тот день… Ты видел. И теперь нет никто, когда прийти время Последней битвы, поднять оружие на зло, и все получит оно. Если только сама земля не возвращать Созидателей. Но это трудно, почти никак сделывать…

Если б орки могли дать им жизнь, но мы можем только умирать за эту жизнь навсегда, все теперь в руки дети Инты… Она была просто молодая. Людей Созидатели не делать красивыми, но они любить их, а не нас… Сын Омма увидел Инту в саду дома ее отца, и она захотелась ему. Она была дочь одного господаря из холмов, у нее бывал жених. Наш народ не помнит, кто он был. Наверное, король. Так всегда бывает. Но она ставала подруга сына Омма. Он видел ее только раз, и еще раз, когда ехал на битву с чужими. Он заходил к ней просто так, он был самый молодой из Созидателей и сказал Инта, кто он такой и куда идет.

Она просила его брать ее и показывать война. И он взял на свою коня женщину, хотя не был долган это. Никто из Созидателей такого не делывал. И он оставлял ее на белый камень, откуда все видное. Она видела все. Те, кто пришел, победили. И трава стала седой, а небо белым. Солнце остановилось и стояло в небе от горя, и время тоже упало, как воин, которого бить по голове. И так и было, пока победители не погнали солнце вперед плетью, и оно стало красным от крови и обиды. Они разбудили время, но оно уже пошло в другую сторону. Не назад и не вперед, а вбок, туда, куда нет дороги. Но это было не сразу. А сначала победители ушли, так как устали и на них тоже были много-много ран.

Тогда Инта сошла с камня и хотела искать любимого, — в голосе Кризы послышалось с трудом скрываемое восхищение, — она не бояться страшные бессмертные, которые охраняли поле, чтоб туда никто не появляться, пока новые Хозяева залечивать раны и окружать это место горы.

Дальше было не так, как нам хотеться. Но мы не имеем правов забывать благородство, оно бывает и у врагов. Оскорбить память врага — позор для нашей чести. Инту увидела женщина из племя эльфов. Она была очень сильная, и у нее было много власти. Она была одна из королевов, но она пускала Инту на поле, потому что уважала любовь… Она так и сказала, и мы помним эти слова. Они как кусты на стенах обрыва, за которые спасается падающий. Эта королева спасать доброе имя всех своих потомков. Вот… Но Инта так и не знать ее имени. Инта находить любимого. Он был один из всех, кто еще не умирал. И он узнавать Инту и давать ей свой меч. А это был самый сильный меч против зла, который даривал ему отец Омм. И Инта взяла этот меч, а сын Омма тут же умирал, так как только меч и надость отдавать его в надежные руки делала ему жизнь после битвы.

Инта взяла меч, и он тут же менялся в ее руках, и она держать простой посох. И она пошла назад. И плакала. И из ее слез вырастали цветы белые, как побледневшее от беды небо.

Та эльфка выпускала Инту. Она была великая колдунья, но она или не увидела меч, или не хотела увидеть. Никто не знать, что была у нее за душа. А Инта пошла назад. Но что для крылатого лошада два часа полета, для ноги женщины… — Криза покачала головой, — это очень долго. Пока она шла, у нее рос живот. Так рос, что было видно, что она не может вернуться к дому, отец и жених будут ее убивать. Она ушла совсем в другое место. И тут гарга вышла оттуда, где вода мешана с землей и всех любопытных тянет вниз, где живут каменные говорящие твари, знаючие про все, но ничего не знаючие, что есть истина.

Гарга выползывала из своих землев и находила деревню гоблинов. И жрецу-старейшине она велела разыскивать Инту, так как в ней вся надежда Подзвездного. И они отыскивали женщину, и та жила с ними, и никто об этом не знал. Даже гоблины соседних деревнев, так как гарга велела молчать. У Инты родилась два одинаковых дитя. Но один было мальчик, а другой — нет. Они жили еще несколько летов среди гоблинов, но потом эльфы начали гнать нас в горы. А люди стали предатели и начали молиться новым богам. Тогда жрец-старейшина и Инта решили, что она с дочь уходить назад к люди, а ее сын орки уносят в горы и воспитываевают из него воина, который помнит.

Но все всегда не так, как думывают даже умные. Инта с дочка уходила, и никто с тогда не знает, что с ними было. А на гоблинов нападывали люди, которые тоже хотели начинать жить в те места. Жреца-старейшину убивали, а сына Инты находили и решали, что он пленник, так как понятно было, что он не гоблин, а что он сын Созидателя, никто не мог понимать. И его уносили, и тоже ничего не известно больше.

— А меч? — с трудом сдерживая волнение, спросил Рамиэрль.

— Не знаем, — призналась Криза. — Он был у хороший воин, который должен был учить сына Омма биться. Тот прорываться из боя и пропадывал. Никто его больше не находить.

— Я одного не понимаю, — после долгого молчания подал голос эльф. — Откуда ты все это узнала?

— Слезы Инты, так цветы зовут все. Это так, — ответила орка, — но только те, кто родился в семьях, как моя мать, знать вся правда… Это северные все напутывать, они хотеть забывать и Инта, и эльфка. Они хотеть только убивательный меч… Это кто давно за наших дедушки жили в том селе, где прятали Инта. Мы все помним, ничего не должно быть забытое. Но мы не знаем, где сейчас кровь Омма и меч, который остановит зло.

— А где зло, вы знаете? — Рамиэрль сам не знал, зачем он это спросил.

— Не знаем, но чувствуем, — орка передернула плечами, — оно просыпается, и времени почти нет. Мы не победим без Созидатели. Но мы можем умирать с честью.

— Нет, эмикэа,[13] — Рамиэрль шутливо дотронулся до носа своей собеседницы, — мы победим. Мы просто обречены на победу. А теперь — все. Спать!

Там, откуда я пришла, сейчас уже зеленели листья и весело щебетали влюбленные птицы. Здесь же о весне напоминало только небо, бледно-синее и неимоверно глубокое, небо, в которое хотелось смотреть и смотреть. Зима проходила, снег стал рыхлым, зернистым и влажным и по вечерам отсвечивал густой синевой. Я не знаю, как бы я шла по этому снегу, если б не эльфийские сапоги, — бедняга Преданный проваливался по брюхо. Не научи меня Астени начаткам магии, я если б даже не сдохла, то одичала, а так, судя по отражению в походном зеркальце, я даже напоминала женщину, хотя меня это мало заботило, меня вообще ничего не заботило, кроме дороги. Я не представляла, далеко ли еще до Эланда. Просто шла вперед, причем все больше ночами: зеленоватый Тэриайкс, Око Рыси, указывал путь на север, а я знала, что, идя прямо на него, я рано или поздно доберусь до моря.

Или Преданный разделял мою уверенность, или ему было все равно, куда мы идем, но он ни разу не попытался увести меня с выбранной мной дороги. Днем мы спали: я — завернувшись в один эльфийский плащ и подложив под себя другой, Преданный — по-кошачьи свернувшись клубком у меня в ногах. Припасы, захваченные Астени, давно кончились, мы жили тем, что добывал Преданный. Дичи вокруг хватало, а охотником мой кот оказался отличным. Для него такая жизнь была естественной, а я… Я медленно, но верно становилась дикой тварью, разве что до поры до времени брезговавшей сырым мясом; во всем же остальном я не так уж и отличалась от лесной рыси. Я и раньше любила ночь, она добрее дня. Ночью огонь жарче, деревья выше, а чувства обостряются… Запахи, звуки, странная, начинающаяся с заходом солнца жизнь манила меня, когда я была еще малолеткой. Боги! Как давно это было… И где, где? Неужели в Тарске? Нет, не помню…

В Тарске жили страшные люди. Я знаю, что боялась их до безумия, но я забыла само ощущение того страха… Зато на память приходит то горько-сладкий вкус ягод, которые никогда не вызревали под здешним солнцем, то ощущение захватывающей меня радости, когда я бегу по залитому солнцем склону, а большие алые цветы раскачиваются на тоненьких стебельках, и высокая трава под теплым ветром перекатывается изумрудными волнами. Вот это помню, хотя мой мозг услужливо напоминает мне, что я ничего подобного не видела, не могла видеть, ведь наследница Тарски не бегала в одиночку в холмах. Но то, что помнил — или знал? — мой ум, напрочь позабыло сердце. И наоборот. Может быть, причиной была та самая чудовищная магия, превратившая меня в опасное для всего сущего создание?

Преданный довольно бесцеремонно толкнул меня лапой. Хорошо хоть когти спрятал. Мой кот не любил, когда я задумывалась, и был прав. Нужно не думать, а идти. И мы шли. Всю зиму. Иногда нам попадались занесенные снегом хутора и деревушки, иногда приходилось переходить дороги. Раз или два мы видели вдали огни больших сел или городов, но мы обходили их.

Вряд ли люди, коротающие зиму у огня за тяжелыми дверями, были бы рады диковатой гостье, заявившейся из лесу в сопровождении огромной рыси. Они могли увидеть во мне ведьму, или разбойницу, или сумасшедшую, попробовать меня схватить, а то и прикончить. А меня больше смерти — в конце концов, что такое смерть, чтоб ее бояться? — пугало, что овладевшая мною на краю Пантаны ярость вновь затопит мое существо и я начну убивать. Я не жалела, что расправилась с Эанке. Вернись все назад, я убила бы ее снова, но вот крестьяне или купцы… Они не были виноваты ни передо мной, ни перед Астеном…

Сначала я старалась не думать о моем мимолетном друге, но мысли вновь и вновь возвращались к буковой роще, в которой мы встретили ту проклятую ночь. Не случись беды, вряд ли следующую мы провели бы порознь. Астен был эльфом, магом, Светорожденным. Я, и то в лучшем случае, могла назвать себя человеком, но эльфийского принца это не отвратило, а я… Я так и не смогла понять, была ли влюблена или же просто до безумия хотела тепла, хотела, чтобы кто-нибудь был рядом. Судьба отказала мне даже в этом. И мы пошли в Эланд. Я и рысь. Два диких, опасных зверя. Только Преданный умел обращаться со своими когтями и клыками, я же не знала, когда ко мне придет, если придет, моя сила и что я с ней буду делать. Я пыталась сосредоточиться, отыскать в себе искру той чудовищной магии, что переполняла меня в день смерти Астени, но ничего не получалось. Разве что мне стали удаваться простенькие волшебные фокусы, которым он меня учил. Я могла зажечь огонь на снегу, залечить небольшую рану, овладела ночным зрением, научилась обшаривать мыслью дорогу в поисках чужого разума. Это доказывало, что я не безнадежна, не более того.

Так мы и шли. Я потеряла счет дням, и только меняющийся звездный узор позволял прикинуть, сколько времени прошло. Может быть, я была не права, отправившись в Эланд, может быть, стоило после гибели Астени повернуть в Кантиску и отдаться под покровительство Архипастыря? Но я совсем не знала Феликса. Не знала я и Рене, хотя память услужливо напоминала мне подробности нашего знакомства. Лучше бы, конечно, мне было с ним не спать, но прошлого не исправить. Если я в самом деле живое оружие, ему место в руках герцога Арроя, а не в руках Церкви.

Не знаю почему, но меня пугала сама мысль о монахинях, к которым меня наверняка бы определили. О молитвенных бдениях и очах, опущенных долу, и потом, разве не мне сказали Всадники, что «они» не должны перейти Явеллу? Значит, мое место там. Герцог Аррой узнает все и пусть решает, ему не привыкать. Конечно же, между нами больше ничего не будет. Мне это не нужно, да он и сам вряд ли захочет. Тогда он выполнял просьбу короля Марко, а я… Я подчинялась.

…Преданный насторожился, я это почувствовала сразу. За месяцы наших скитаний я научилась понимать своего спутника-друга лучше, чем себя самое. И теперь, глядя на прижатые уши и медленно поднимающуюся на загривке шерсть, я видела, что случилось что-то куда более неприятное, чем волчья свадьба или проходящий по пересеченному нами на рассвете тракту обоз. Преданный уже не сидел, он стоял, нехорошо оскалившись, готовый к бою, но бой казался рыси безнадежным. Тоска сжала и мое сердце — стоило пройти половину Арции, чтобы пропасть, так и не узнав, кто же ты на самом деле — зло, спасение или просто тварь с горячей кровью, которой боги по прихоти своей дозволили мыслить и чувствовать.

Моя рука потянулась к эльфийскому кинжалу и застыла в воздухе — оружие было ни к чему. Сердце забилось бешеными толчками, утренние краски стали ярче, сочнее… Я ощутила, как во мне плещется Сила и что на сей раз Сила эта мне подвластна.

Было бы куда более разумно обойти десятой дорогой это место тревоги, которое почуял Преданный и которое пробудило во мне мои дьявольские таланты, но любопытство свойственно человечьей природе, а я все еще оставалась человеком. Без колебаний оставив серебристый валун, сидя на котором я любовалась весенним небом, я свернула в березовый лес.

Белые стволы словно бы светились под лучами яркого предвесеннего солнца, место было чистое и доброе, и тем нелепей и страшнее казался чужой кошмар, заполонивший светлую рощу. Ужас тянулся расплывающейся струей; так бывает, когда в ручей выливают ведро краски, она долго держится темным облаком, постепенно спускаясь по течению… Выплеснутый в ясный березовый лес предсмертный ужас тихо стекал нам навстречу. Преданный несколько раз судорожно дернул головой, словно пытаясь проглотить что-то застрявшее в глотке, но пошел вперед. Магия Романа, некогда связавшая зверя с принцем Стефаном, наделила его почти человеческими чертами. Обычная рысь, пусть трижды ручная, бросилась бы наутек, Преданный крался впереди меня, указывая дорогу, хотя я в этом и не нуждалась. Отзвук чужих страданий, разлитый в воздухе, не почуял бы только бездушный.

Максимилиан был доволен — место для нового эрастианского монастыря казалось исключительно удобным и выгодным. На высоком берегу впадающей в Адену Лещицы, в половине диа перехода от Лисьего тракта, оно, безусловно, привлечет паломников. Понравился кардиналу и глава общины, смиренный слуга Триединого Эгвантий. В недавнем прошлом воин, он в одиночку брал кабана и медведя, а в глубоко посаженных серых глазах будущего аббата светился незаурядный ум. История Эгвантия Максимилиана очень занимала. Его высокопреосвященству не пристало сомневаться в словах человека, уверяющего, что ему явился святой Эрасти и велел оставить воинскую службу, отправиться на берег Лещицы и заложить новый монастырь. Монастырь, который мог при необходимости стать не только оплотом веры, но и цитаделью против земных врагов.

События последних месяцев не исключали, что святой Эрасти вновь ввязался в дела земные, и вместе с тем… Посвятив себя Церкви, Максимилиан очень рано усвоил искусство политики, слыл прекрасным полемистом и даже неплохо играл в эрмет, но вот зримых доказательств существования Триединого или, на худой конец, святых клирик не наблюдал. До минувшего лета. Неудивительно, что его высокопреосвященство одолевали сомнения.

Герцог — Максимилиан так и не мог мысленно называть Арроя принцем, хоть и приложил руку к его будущей коронации, — смотрел на вещи проще, раз и навсегда решив, что не стоит искать ответ, пока вопрос еще не задан, и что всемогущ Триединый или же нет, но в битве с врагом надо рассчитывать на собственные силы. Клирик улыбнулся и покачал головой, словно продолжая разговор с правителем Эланда, когда тот открыто заявил, что готов чтить Церковь, ибо сейчас они союзники, но уверовать в то, что ожидаемое нашествие происходит с соизволения Триединого, не может. Что ж, Рене верен себе… Максимилиан придержал красавца-коня — мирское пристрастие к породистым лошадям было сильнее требований Церкви о скромности — и подозвал ехавшего на крепком гнедом мерине Эгвантия.

— Как я понимаю, мы почти у цели?

— Видите четыре сосны за излучиной? На вершине второго холма?

— Действительно, прекрасное место. Не думаю, что оно долго будет уединенным, реки всегда привлекают купцов…

— Еще больше их привлекает мир, ваше высокопреосвященство.

— Так вот в чем дело. — Максимилиан внимательно посмотрел на собеседника. — Святой Эрасти посоветовал тебе построить цитадель…

— На границе с Арцией, — ветеран с горечью покачал головой, — нет ни одной крепости. Даже разведчики и те не имеют места, где приклонить голову, да и сел и хуторов здесь почти нет… Кто хочешь пройдет.

Очень умно, интересно, обошлось ли тут без Рене, подобная выходка вполне в его духе… Или же Эгвантий придумал сам? В таком случае быть ему епископом!

Эланд следовало приручить, сделав лояльным Церкви, но сперва надо стать своим и победить в войне. Начнем с монастыря на арцийском берегу Адены. Соглядатаев Бернара появление смиренных монахов не обманет, но не даст прямого повода обвинить Эланд в нарушении мира, тем более его высокопреосвященство, отправляясь благословлять строителей, не взял с собой ни одного эландца.

Кардинал очнулся от своих мыслей, когда холм, на котором к осени вырастет небольшая цитадель, закрыл полнеба. Максимилиан направил коня к каменистой отмели, снег с которой уже стаял, но иноходец заартачился. Остальные лошади дружно последовали его примеру, всеми доступными им средствами показывая, что не желают взбираться наверх.

— Неужели волки? Тут, средь бела дня? — недоуменно проговорил Эгвантий.

Что бы это ни было, кони перепугались не на шутку. Будь они в Арции, Максимилиан наверняка отвел бы отряд на середину реки и отправил трех или четырех человек пешком посмотреть, что происходит. Но в Эланде, чтобы тебя уважали, иди первым. Должности, богатство, древность рода здесь не то что ничего не стоили, но прилагались к тому, что человек делал из себя сам. Как ножны к клинку.

Максимилиан это понял и, твердо решив подняться к высям церковной иерархии, имея за спиной Эланд, во всем подражал Рене. Впрочем, не без удовольствия. Соскочив с коня, кардинал бросил поводья смешному толстенькому монаху, который скрепя сердце последовал за его высокопреосвященством на край света. На фоне откровенной трусости брата Бартоломея смелость и ловкость кардинала заметно выигрывали, что было главной причиной, по которой Максимилиан таскал за собой нудного толстяка.

— Мы сейчас разделимся, — коротко бросил кардинал. — Шестеро из конвоя и обозники возьмут лошадей и вернутся к отмели. Мы поднимемся в лагерь и, как только выясним, в чем дело, пришлем за вами.

Лошади продолжали беспокоиться, но кардинал на возмущенное ржанье не оглядывался, хоть и выделял в общем хоре голос своего красавца. Полтора десятка вооруженных людей направились к протоптанной в рыхлом снегу тропинке, ведшей к снабжавшей строителей водой проруби.

— Странно, что нас никто не встречает, — Максимилиан с удивлением поднял на Эгвантия красивые южные глаза, — в наше время нужно следить за рекой более внимательно.

— Ничего не понимаю, — честно ответил будущий настоятель, — на холме должна стоять стража, да и день сегодня такой, что не заметит нас только слепой. Спят они, что ли…

Они не спали. Вернее, спали вечным сном. Подъехав со стороны Лещицы, они увидели бы всех обитателей Соснового холма на нестерпимо блестящем от выступившей воды весеннем льду. Люди бросились вниз с крутого обрыва, и случилось это совсем недавно. Этим утром или ночью.

— Они все одеты для дневной работы, — прошептал кто-то из воинов.

— Значит, утром, — откликнулся второй. — Лисы и воронье не успели…

— Да тут и ворон никаких нет, — откликнулся еще один.

Ворон действительно не было. Не было вообще никакой живности, две собачонки, взятые с собой будущими монахами, и те куда-то подевались.

Пораженный Максимилиан и его ставшие необыкновенно молчаливыми спутники обошли временные хижины, в одной из которых еще тлел очаг. Все говорило о том, что несчастье произошло после того, как все позавтракали и направились на работу. Кардинал не обладал талантами следопыта, но Эгвантий читал по снегу, как по книге. По всему выходило, что люди, в спешке побросав свои дела, без всякой видимой причины опрометью припустились к обрыву, с которого и кинулись вниз, то ли не заметив пропасти, то ли будучи охвачены таким ужасом, что смерть на речном льду представлялась избавлением в сравнении с тем, что на них надвигалось. Но что бы это ни было, следов оно не оставило. Эландцы несколько раз прочесали лагерь и не нашли ни одного отпечатка, ни одной вещи, происхождение которой было бы непонятно.

Нас вывело к довольно крутому холму. Снег тут частично сошел, среди грязно-белых пятен виднелись проталины, поросшие сухой серо-золотистой травой, среди которой проглядывали низкие желтые цветочки, бывшие в этих краях первыми вестниками весны. На холме, увенчанном несколькими соснами, никого не было видно, но люди там были совсем недавно.

Сзади раздалось испуганное ржанье. Обернувшись, я увидела рабочую лошадь, поводья которой запутались в кустах на опушке леса. Рыжая кобыла с белой звездочкой на лбу смотрела на меня, и мое сердце сжалось. Это была первая лошадь, которую я встретила, покинув Убежище! И эти трогательные весенние цветочки тоже были первыми… Я почти забыла, что меня сюда пригнало, и тут бедная коняга закричала от ужаса и забилась, стараясь освободиться. Еще бы! Преданный ей наверняка казался чем-то ужасным, а объяснить, что он не собирается нападать, мой кот не мог. Рыси по-лошадиному не разговаривают. Оставив свою находку на потом — если не удастся примирить ее с Преданным, я ее хотя бы распутаю, — я взобралась на вершину. Там был разбит большой лагерь, даже не лагерь… Похоже, здесь собирались соорудить то ли крепостицу, то ли большой торговый склад. Последнее казалось вполне вероятным: я выбралась на берег очень большой реки, в которую впадала речка поменьше. Очень хорошее место для господ негоциантов. И для меня, так как большой рекой, к которой я могла выйти, направляясь к морю, могла быть только Адена, а это значит, что я почти в Эланде.

Я смотрела на реку, когда из-за кустов можжевельника появилась она — изящная, серебристо-серая, с длинной узкой головой. Синеватые ноздри вбирали наш запах, из горла вырывалось глухое рычание. Преданный двинулся вперед, оказавшись между мной и тварью из леса. Тварью прелестной и, я не сомневалась, смертоносной. Справиться с ней он не мог, даже Астени с Романом пришлось бы постараться, а я — я могла ее прикончить без труда. Но не хотела. Она была так хороша, словно бы сотканная из быстрых снежных облаков. Очевидно, это была собака, нечто среднее между борзой и гончей, хотя размером она превосходила Преданного. И еще она могла убивать не только клыками, но и чем-то еще. Я чувствовала силу этого существа, созданного загонять хозяину дичь. Положив руку на холку Преданному, я отступила к холму; мне не хотелось, чтобы рысь ввязалась в драку, и мне не было никакого дела до того, кого гонит эта тварь. Мне она не мешала, я не собиралась с ней связываться, однако, когда я коснулась пальцами теплого рысьего меха, меня словно бы пронзила мысль — вот они! Они пришли! Эта облачная красотка той же породы, что и Белый Олень, а значит, придется драться здесь и сейчас.

Как ни странно, я ничуть не разволновалась. Напротив, мысли выстроились в ряд, как «Серебряные» на параде. Я знала, что эту тварь живой не отпущу, а вот она, похоже, этого не понимала. Наоборот. Нет, она не нападала, она радовалась, как радуется собака, встречаясь с хозяином, — ликующе взвизгнув, принялась охаживать себя хвостом по бокам.

Мы смотрели друг на друга довольно долго. Гончая тумана не смела приблизиться ко мне, существу в ее понимании высшему и всесильному, а я не знала, что делать. Убивать не хотелось. Прогнать? Один Проклятый знает, что она может натворить… Взять с собой? Вряд ли это понравится Преданному, да и на что я буду похожа, объявившись в Идаконе не только с рысью, но и с эдакой племянницей Белого Оленя? Нет, пожалуй, я все же должна прикончить это создание…

Мои идиотские размышления были прерваны самым неожиданным образом. Вдали послышался гулкий прерывистый лай, вернее, звук, похожий на лай. Обычным псам из плоти и крови вряд ли могли принадлежать такие голоса, это была свора существ, подобных тому, что смотрело на меня. Туманная собака дрожала всем телом, пританцовывая на месте, разрываясь между непреодолимым желанием присоединиться к гону и рабской потребностью в приказе. Она признавала за мной право этого приказа, а стало быть, я принадлежала к силам, вызвавшим из глубин Преисподней туманных бестий. Я припомнила белое чудовище, от которого нас спасли Всадники, и мне захотелось убраться куда подальше, только это было невозможно. Я должна была узнать, за кем идет охота, и, если это был человек, спасти или хотя бы попробовать сделать это.

Я не знала, не могла знать, хватит ли у меня сил совладать с целой сворой, не разорвут ли они меня на куски по приказу своего настоящего хозяина, а что он где-то рядом, я не сомневалась — туманные это псы или же самые настоящие, понять, что они гонят дичь не для себя, труда не составляло. Я выросла в герцогстве, где охотились все, и, пусть моя душа не помнила ни охотничьих радостей, ни разочарований, голова хранила множество сведений о привычках собак и обычаях охотников.

Туманная собака пронзительно заскулила — просилась к своим собратьям, — и я милостиво крикнула «эй-гой», разрешая присоединиться к охоте. Одним прыжком гончая исчезла в зарослях.

Эгвантий, то есть капитан Гинте, поудобней перехватил отобранную у солдата шпагу. За плечом ветерана шумно дышал кардинал и толпились те, кто нашел в себе силы не броситься с кручи, увидев приближающийся кошмар. Гинте был воином до мозга костей, а потому, увидев вырвавшихся из леса белобрысых бестий размером с хорошего теленка, не застыл от ужаса и не завопил, а, схватив за руку остолбеневшего Максимилиана, поволок его высокопреосвященство к лесу. Несколько человек бросились за ними, и им удалось выскочить из стремительно сужающегося кольца. К несчастью, единственный путь к отступлению уводил в сторону от спасительной реки.

Достигнув опушки, Гинте не удержался и оглянулся. Так и есть, загадка Соснового холма была разгадана, только вот сумеют ли разгадавшие ее об этом рассказать? Несколько десятков белых тварей молча прижимали людей к краю обрыва, а те отступали, бестолково, по-овечьи налетая друг на друга. Спасшиеся с ужасом наблюдали, как их товарищи безропотно пятятся к пропасти. Досматривать неизбежный конец Гинте не стал и другим не позволил, погнав уцелевших вниз. Они как могли быстро спускались с холма, то оскользаясь на подтаявшем льду, то увязая в раскисшей земле или проваливаясь по колено в наполненные ледяной водой колдобины. Гинте уже казалось, что они ушли, и тут в спину повеяло цепенящим ужасом. Захотелось упасть на землю, закрыть голову руками и лежать, пока судьба не настигнет и не произойдет то, что неминуемо должно произойти.

Но Гинте вновь не поддался сам и не позволил этого другим. Таща за собой его высокопреосвященство и подбадривая людей словами, весьма странными в устах будущего аббата, он гнал их вперед, чувствуя каждой жилкой приближение погони. Без сомнения, белые твари могли бы настичь их в два счета, но тем, видимо, нравилась охота как таковая. Их пьянил ужас жертв, и хотелось растянуть удовольствие.

Свора шла по следам беглецов, торжествующе завывая, но приближалась медленно, словно соизмеряя бег с шагом измученных людей. Наконец Гинте понял, что силы и Максимилиана, и прочих его спутников на исходе. Мелькнула предательская мыслишка — бросить всех к Проклятому и, пока свора расправляется с добычей, уйти. Разумеется, чтобы рассказать… Ничего. Расскажут те, кто остался с лошадьми. Тогда эландец и вырвал чужую шпагу, намереваясь защищать остальных. Кто-то сзади поступил так же — ветеран почувствовал, что спину ему прикрывают, но оборачиваться не стал. Не оглянулся он и на треск в кустах — кто-то все же попытался уйти. Ну и пес с ним. Гинте смотрел только вперед, в ту сторону, с которой должна была прийти смерть. И она пришла. Кусты на той стороне прогалины расступились, и свора во всей своей красе высыпала на поляну. Псы шли неспешной рысцой, опустив морды к самой земле. Когда между ними и жертвами осталось расстояние в два лошадиных прыжка, твари, как по команде, сели и, подняв узкие морды, издали торжествующий вой.

Гинте слышал, как кто-то — не кардинал! — принялся судорожно молиться, путая и пропуская слова. Воин сильнее сжал эфес, понимая, что против эдакой нечисти его оружие то же, что пучок соломы против разъяренного быка. Белые твари, однако, не нападали, и это становилось странным. Гинте мог поклясться, что их настроение переменилось, в нем чувствовалась какая-то растерянность.

Псы вновь завыли, но вой этот теперь выражал недоумение и скрытую обиду, и тут на поляну вышла женщина. Она появилась сзади, из-за спин сгрудившихся в кучку людей, так что лица было не рассмотреть. Гинте отрешенно заметил, что для женщины она довольно высока и закутана в странный плащ какого-то неуловимого цвета. Капюшон был откинут, и на солнце блестели разметавшиеся по плечам волосы, отливающие всеми оттенками от пепельного до золотисто-рыжего. Рядом с женщиной, как пришитая, шла огромная рысь. Странная пара оказалась между Гинте и вожаком своры и остановилась в шаге от оскаленной белой морды. Незнакомка протянула вперед руку, в которой что-то блеснуло. Вожак заскулил, как обычный пес, и попятился; вслед за ним, точно повторяя его движения, отступили и остальные. Женщина с рысью сделала шаг вперед, и все повторилось.

Застывшие у древних камней люди с удивлением и вскипавшим восторгом наблюдали, как их страшные преследователи, скуля, пятятся к чаще, из которой и появились. Спасительница медленно шла вперед, и за ней неотступно следовал ее зверь. Кто-то за плечом Гинте прошептал благодарственную молитву святой Циале, кто-то помянул Проклятого. Воин услышал, как перевел дух Максимилиан, и наконец понял, что они спасены. Светловолосая женщина между тем почти вытеснила свору с прогалины. Когда хвосты псов поравнялись с первыми кустами, твари разом повернулись и исчезли в зарослях. Женщина же положила руку на холку своему четвероногому спутнику и медленно пошла к людям.

Она оказалась молода и недурна собой, хоть и не походила ни на сказочную Лесную Деву, ни на святую Циалу. Если б не волосы и странная одежда, пришелица ничем не отличалась бы от сотен других северянок. Или все-таки отличалась? Было в широко раскрытых серых глазах нечто неуловимое, что навсегда застревало в памяти. Воин с трудом представлял, что надлежит делать и говорить, но Максимилиан уже опомнился. Выйдя из-за спины Гинте и остановив того величественным жестом, кардинал приблизился к спасительнице — таким образом, чтобы оказаться подальше от рыси, — и хорошо поставленным проникновенным голосом произнес:

— Благодарю тебя, дочь моя.

— Не стоит благодарности, святой отец, — она опустила глаза и сразу же превратилась в обычную ноблеску, — я не смогла бы ничем помочь, если б не одна вещь, завещанная мне другом. Осмелюсь спросить, далеко ли отсюда до Идаконы?

— Если не вскроется залив, шесть дней конного пути. Берегом гораздо дольше. Но как могло случиться, что столь молодая женщина, безусловно хорошего рода, оказалась одна в лесах Северной Арции? Вам не следует нас опасаться, — добавил Максимилиан, видя, что она молчит, и Гинте едва не ухмыльнулся: вряд ли обладательница талисмана такой силы может их бояться. Тем более после того, как видела их самих трясущимися от страха. — Я Максимилиан, кардинал Эландский и Таянский, а это моя свита.

Женщина гордо вскинула голову и, глядя в глаза его высокопреосвященству, отчеканила:

— Я Мария-Герика Ямбора, урожденная Годойя, вдовствующая королева Таяны. Я иду к Рене Аррою.

Знакомство с красавцем-кардиналом я начала с вранья. Я никогда не верила клирикам, какому бы богу те ни молились, а признаваться в добрых отношениях ко мне со стороны туманных тварей людям, которых только что едва не прикончили, было не слишком разумно. Меня запросто могли объявить ведьмой, и выбирайся потом из передряги как хочешь, к тому же овладевшая мной сила покинула меня, едва я прогнала Охоту. Осталось лишь знание. Гончих тумана выпустили наводить страх и убивать. Нет, они не могли загрызть человека или причинить ему увечье, ведь их как бы и не существовало. Это были тени, отражения, бегущие впереди идущей на нас беды. Их сила таилась не в клыках — твари оживляли чудовищный древний страх, страх, который спит в дальних закоулках нашего существа и, проснувшись, вынуждает бежать, не разбирая дороги, пока не разорвется сердце, бросаться с обрыва на острые скалы, рубить топором руки своих же товарищей, цепляющихся за борта переполненной шлюпки, хотя рядом есть другие, пустые и полупустые.

Гончие тумана несли с собой этот ужас и вместе с ним смерть. Даже самые сильные не могли долго сопротивляться их магии, и это при том, что встреченная мной свора была лишь передовым отрядом. Пройдет не так уж много времени, и Белый Олень и его приспешники обзаведутся реальной плотью. Тогда их можно будет убить, но и они пустят в ход клыки, когти и кое-что похуже. Стая Соснового холма стала первой, ее спустили, желая посмотреть, что получится. А вот Охотника с собачками не было, иначе не удалось бы так легко прогнать тварей туда, откуда они пришли.

Будь у меня возможность размышлять, я вряд ли бы догадалась, что и как нужно делать. Умом нельзя постичь непостижимое, но я подчинилась голосу своей порченой крови. Он шептал мне, что свора видит во мне хозяйку, и я стала ею. Кровь подсказала мне, как я должна приказывать псам, а что приказать, было делом моей совести и моего разума. Я видела, что загнанные псами на грани безумия, еще немного, и самые слабые ударят тех, кто еще сопротивляется голосу своры, в спину. И я пошла вперед.

Псы растерялись. Они признавали за мной право повелевать, но мой приказ отменял повеление Охотника. На какой-то краткий миг я испугалась, что меня не послушают, но моя воля пересилила. Я многое поняла в этой схватке и многому научилась. Каждая моя догадка, подтверждаясь, превращалась в знание. Если мне повезет, то от стычки к стычке я буду становиться сильнее, и, кто знает, может быть, придет время, когда я на равных схвачусь с самим Ройгу.

Свора убралась. Я знала, что она будет бежать и бежать, пока не доберется до тех, кто ее послал. Скорее всего, они догадаются, кто именно прервал Охоту, но тут уж делать нечего. Рано или поздно нам предстоит встретиться лицом к лицу, пока же мне нужно что-то говорить спасенным.

Мои поиски Рене закончились, ибо меня угораздило нарваться не на кого-нибудь, а на эландского кардинала, который к тому же уже встречал Преданного и знал, кому тот принадлежал. Байку о том, что я укрылась в лесу у некоего отшельника, где меня отыскала рысь, его высокопреосвященство проглотил не задумываясь. Равно как и утверждение, что странный плащ и талисман — дары все того же доброго лесного дедушки, с наступлением весны отправившего меня к людям. К тем, кого я знала и кто знал и помнил Стефана Ямбора.

Мне повезло, что люди, пусть и не осознанно, подражают эльфам. Лебедь, символ клана, подаренный мне Астени, сошел за атрибут Триединого в ипостаси Творца. Я не спорила — пусть верят, это отвлекает от дурацких вопросов, но Рене Аррою я расскажу все, благо от Романа он знал и об эльфах, и о Проклятом.

Зарядивший с утра дождь смывал последние остатки снега, по всему было видно, что еще день или два, и в Эланд придет настоящая весна. Старый Эрик обещал заложить душу против дохлой собаки, если завтра не задует южный ветер, который погонит волны Ганы вспять, и начнется разлив.

Старый маринер не преминул сообщить об этом Рене, который еще не обзавелся больной спиной, позволявшей предсказывать погоду точнее мага-погодника. Аррой поспешил оповестить о предсказании Гардани, ибо погода всегда останется лучшей темой при разговоре с тем, с кем трудно общаться, а с Шани было очень тяжело. Гардани слабел на глазах, и помочь ему возможным не представлялось. Выражать же свое сочувствие словами и скорбной миной Рене не мог. Адмирал представлял себя на месте Шани и понимал, сколь страшным и унизительным было бы выслушивать слова утешения от друзей. Эландец давно бы прекратил мучительные для обоих встречи, но это означало признание того, что Рене ни в коем случае не хотел признавать, — полной безнадежности.

В глубине души у герцога теплилась надежда на возвращение Рамиэрля, который как-нибудь справится с заклятиями Годоя. Сам Рене лихорадочно припоминал все, чему его учил Норгэрель, и даже кое в чем преуспел. Это могло пригодиться и в бою, и в повседневной жизни, но ничего, что позволило бы спасти Шандера или докричаться до Романа, на ум не приходило. Оставалось ждать и пытаться вести себя как ни в чем не бывало.

Рене весело приветствовал друга и объявил ему прогноз Эрика. Шандер с нарочитым интересом выслушал и заметил, что, если Гана разольется, переправа будет недоступна для войск месяц, а то и два…

— Именно так, — уверенно подтвердил Рене и замолчал, подыскивая новую тему. — Знаешь, мой сын очень дружен с Белиндой.

— Да, я знаю, она мне написала, — согласился Шандер. — Передай мою благодарность Рене-младшему.

— И Диману, — торопливо добавил адмирал, — это он избавил девчонку от общества моей супруги.

— Странная вы пара, — задумчиво заметил Шандер, — мне, наверное, никогда не понять ваших отношений.

— Мне тоже, — улыбнулся Аррой. Тема была нащупана. Обсуждать с Шани семейные дела можно без утайки, а чужие неприятности на какое-то время отвлекут беднягу от собственной беды. — Это ты у нас счастливчик, которому удалось жениться по любви. Мне судьба подсунула такую радость, на которую и через порог смотреть тошно.

— Я счастливчик? — Темные глаза Шандера нехорошо полыхнули. — Да, разумеется. Счастливчики всегда теряют тех, кого любят, и превращаются в обузу… подыхая на руках своих друзей.

— А ну заткнись! — рыкнул Рене адмиральским голосом, в бешенстве позабыв, что находится у постели умирающего. Как ни странно, это помогло — Шандер виновато улыбнулся, став похож на себя прежнего.

— Слушаюсь, монсигнор.

— Вот именно, — улыбнулся и Рене. — Нечего тебе прибедняться! Тебя любили, и ты любил. Да, Ванда умерла, но осталась Белка. А теперь появилась еще и Лупе…

— Так ты знаешь?

— Догадываюсь. Она любит тебя, и, готов спорить на что угодно, она тебя найдет… Так что изволь дождаться!

Кажется, он наконец взял верный тон, потому что с лица Шандера медленно исчезали равнодушие и безнадежность. Тема Лупе оказалась неисчерпаемой, они проболтали чуть ли не полтора часа, когда в комнату влетел запыхавшийся Зенек.

— Монсигнор! Кардинал Максимилиан.

— И что? — весело осведомился Рене. — Кардинала никогда не видел? Зови. Ты не возражаешь, Шани? — Шани не возражал, да и не успел бы возразить. Дверь распахнулась, и в комнату вступил его высокопреосвященство, причем не один.

Мы прибыли в Идакону к полудню. Кардинал Максимилиан, выказывавший все шесть дней пути немалую лихость — не для того ли, чтобы свидетели кардинальского страха решили, будто на самом деле его высокопреосвященство уединился за спиной Эгвантия для молитвы? — немедленно потащил меня к герцогу, но нам сказали, что тот прошел к Шандеру Гардани. Я сразу же вспомнила чеканный профиль, темные, слегка вьющиеся волосы, вечно серьезные глаза… Шани был другом Стефана, да и ко мне всегда был добр, теперь же граф умирал. Его высокопреосвященство, во всяком случае, не надеялся даже на чудо.

По дороге к Гардани я лихорадочно соображала, как вести себя в присутствии герцога, но все мои «Я рада видеть вас, ваше высочество, в добром здравии» вылетели у меня из головы, когда нам навстречу стремительно поднялся седой человек с ясными неистово-голубыми глазами. Мелькнула мысль — так вот кого мне все время напоминал Эмзар! А потом я жалобно пискнула и самым неприличным образом повисла у адмирала на шее, ткнувшись лицом в черный колет.

Я рыдала в три ручья, самозабвенно, всхлипывая и тряся головой. Герцог как-то умудрился, не отцепляя меня, выставить всех, кроме, естественно, Шандера, который не мог вставать. Рене ничего мне не говорил, просто обнимал, и все. Стань я действительно всемогущей, я бы остановила это мгновение, так как все страшное, холодное, пустое, что держало меня последние месяцы, разжало когти и с жалобным мяуканьем кинулось наутек. Не знаю, до чего я бы доревелась, если б не Гардани, посоветовавший Рене дать мне какое-то пойло, которым пользовали медикусы его самого. Кольцо сжимавших меня рук разжалось, я, все еще всхлипывая, подняла голову и огляделась. Шандер смотрел на меня с непритворным участием, и как же он переменился! Если бы я не знала, что это Гардани, я бы тысячу раз прошла мимо и не узнала. Конечно, помни я не глазами, а сердцем, я бы наверняка почувствовала жалость, а так мне стало отвратительно стыдно, что этот полуживой человек видит мою слабость.

Рене плеснул-таки в кубок какой-то пахнущей горечью жидкости и потребовал, чтобы я выпила, ласково погладив меня по плечу. Мое тело вспомнило этот жест, он и раньше меня так успокаивал. И вот тут-то я вскинулась, как норовистая лошадь, которую вытянули кнутом.

Для него я была и оставалась безвольной дурочкой, которая позволяет делать с собой все, что угодно. Он был в этом совершенно не виноват и не мог знать, что я переменилась, но как же все это было ужасно!

Желтая бабочка радостно порхала над ломкой прошлогодней травой и первыми весенними цветами. Под деревьями и по оврагам еще прятался синий, набухший влагой снег, но поляны и прогалины были свободны, а теплый ветер подсушил землю, на которой не замедлили расцвести желтые и белые примулы. Маленькие серые пичуги, предпочитающие зимовать в родных краях, оживленно бранились в покрытых серебристыми барашками кустах ивняка. Им не было дела до худенькой женщины, с блаженной улыбкой подставлявшей лицо и руки весеннему солнцу.

Лупе была счастлива, как никогда в жизни. Ее переполняла неистовая, бурная, как весенние ручьи, радость. Женщина словно бы захмелела, и вместе с тем никогда еще она так остро не чувствовала то, что происходит вокруг. Она слышала, как бродят в деревьях молодые соки, еще не нашедшие выхода своей буйной силе, ей были понятны птичьи голоса и забота лисьей четы, спешащей приготовить нору для будущего потомства. Звонкие голоса проплывающих в небе птичьих стай наполняли душу ликованием так же, как и звон ручьев, и трогательные сережки, украсившие орешник. Лупе ни о чем не думала и почти ничего не помнила, от прежней жизни остались лишь легкие, похожие на сны образы — девочка, кормящая с ладони голубей, островерхие крыши, запах сушеных трав, пробивающийся сквозь низкое окошко свет… Все тревожащее, грустное, болезненное словно смыло прозрачной родниковой водой. Даже собственное имя женщина не то чтобы забыла, просто оно стало ненужным, бессмысленным. Зачем о чем-то думать, если в Тахену пришла весна? Есть непреложный закон: весной нужно радоваться и спешить жить. И она радовалась…

Кусты за спиной вздрогнули, расступились, пропуская гибкую фигуру в темно-сером, и снова сплелись. На поляну вышел юноша с точеным эльфийским лицом, в сомкнутых ковшиком ладонях он держал пригоршню крупнозернистого снега, сквозь который пробивались сиреневые с белыми прожилками цветы. Лупе, радостно вскрикнув, подбежала к пришедшему и с нежностью погладила упругие атласные лепестки, прошептав: «Какие красивые…»

Он протянул ей цветы, и она с восторгом их приняла. Цветы пахли свежестью и слегка медом. Женщина с мечтательной улыбкой вдыхала слабый аромат и не сразу почувствовала, как узкая рука легла ей на голову, нежно коснувшись пепельных волос. Лицо юноши приняло сосредоточенное выражение, губы зашевелились. Женщина вздрогнула, словно ее кто-то внезапно тронул ледяными пальцами, и затрясла головой. Когда она подняла глаза, беспредельного счастья в них уже не было. Только непонимание и тревога.

— Где я? Что со мной?.. Почему весна?

— Весна потому, что она пришла. Ты спала и видела добрые сны. — Кэриун-а-Роэбл-а-Дасто невесело усмехнулся. — Мне жаль будить тебя, но у меня нет другого выхода. Беда на пороге.

— Беда? Да, я вспоминаю… Гелань, смерти, гоблины… Как вышло, что я тут?

— Что было последним, что ты запомнила? — Кэриун опустился на землю и принялся рассеянно перебирать пальцами золотистые метелки прошлогодней травы. — Тебя нашла госпожа Тахены. Ей пришлось навеять на тебя зимний сон.

— Зимний сон? Разве может человек спать так же, как медведь или еж?

— Конечно, может, — пожал плечами Хозяин, — только не знает об этом. Звери и деревья, те умеют усыпить себя сами. Люди слишком много думают и слишком многого боятся, им нужно помочь. Госпожа узнала тебя и сначала хотела отдать соплеменникам, но сейчас здесь очень неспокойно. Она не могла им тебя доверить. Но и оставить тебя она боялась, ведь Тахена выпивает разум. Госпожа позвала меня, но мы, Хозяева, зимой теряем часть силы. Я не мог заботиться о ком-то еще, мне пришлось взять тебя в зимнее укрытие…

— Да, — подумав, откликнулась Лупе, — я что-то помню. Помню, я поняла, я бродила по краю болота… По тракту идти было нельзя, а дороги через Кабаньи топи я не знала, и они еще не замерзли…

— Тахена не замерзает, — махнул рукой Кэриун, — она не простое болото, там Место Силы. Оно умирает, но для того, чтобы устоять против зимы, его еще хватает. Почему ты ушла от людей, да еще под зиму?

— Я не могу просто жить, — вздохнула Лупе. — Всех, кого я любила, или убили, или забрали. Я одна.

— Это очень плохо, когда все погибают, — печально кивнул Хозяин. — Я тоже остался один. Сейчас я почти привык и даже справляюсь. Холод мы пережили очень хорошо — ни одно большое дерево не погибло, и зверье тоже славно перезимовало. Скоро у всех будет потомство… Жаль, конечно, что окрестные Хранители почти все сбежали, да и Хозяева тоже. Если честно, это трусость. Хранить, когда все в порядке, может любой пень, а вот когда дело доходит до последней осени… Тут мы, братья Дуба, и должны показать, что не зря родились. Слушай, смертная, — оставайся со мной. Дел тут очень много, а рук мало…

— Погоди, — Лупе казалась немного растерянной, — но я ведь человек…

— Ну и что? В Тарре кровь у всех так смешана, что всегда найдешь в ней нужную искру, нужно только раздуть. Если ты постараешься, то сможешь стать Хранительницей, тем более их сейчас тут нет… Я об этом тебе уже говорил… Ты станешь — ну, не совсем бессмертной, но проживешь много дольше людей и даже некоторых деревьев. Если, конечно, Осенний нас всех не сожрет, но тогда все равно никого не останется.

— Не знаю, Кэриун, — растерянно отозвалась Лупе, — я никогда не думала о бессмертии.

— А те, кто о нем думает, никогда его и не получают, так почему-то всегда бывает. Ты согласна?

— Пожалуй, я останусь. Пока…

Шандер не спал. По ночам ему редко удавалось заснуть. От сонных зелий, которыми его пичкали медикусы, граф отказался. Вернее, он их принимал с благодарностью, а затем выплескивал в камин, у огня которого и коротал ночи. На это сил у него еще хватало. Признаться врачам, что уж лучше бессонница, чем кошмары полусна-полубреда, в который он проваливался, как только его волю ломала настойка рысьих ушек или осьмилистника, Шандер не мог. Рене он тоже ничего не говорил, так как не хотел становиться еще одним камнем на шее адмирала. Тот заскакивал дважды в день, утром и вечером, молча клал руку на плечо и в девяти случаях из десяти сразу же куда-то уносился. Иногда по вечерам присаживался, выпивал кубок вина, рассказывал о том, что творится, хотя Шандеру казалось, что он скорее разговаривает сам с собой…

Вести были тревожные, хотя, хвала великомученику Эрасти, пока речь шла просто о надвигающейся войне. О войне нехорошей, с неравными силами и могущественным врагом, но ни про каких белых оленей и прочую чертовщину слышно не было. На границе с Таяной — сожженные мосты и мельницы. На границе с Арцией — тишина.

Пока дороги не подсохнут, Михай вряд ли решится на наступление, зато потом мешкать не будет. Кем-кем, а дураком самозваный регент не был. Шандер покачал головой, словно продолжая вечерний разговор, прерванный появлением белобрысого Зенека с очередным срочным донесением. Рене убежал. Теперь он наверняка обсуждает с Максимилианом и Эриком очередное неприятное известие, прикидывая, как убить метлой волка. Ему же, графу Гардани, остается лишь смотреть на огонь и ждать, когда все закончится.

В день, когда Роман вырвал его из лап Годоя, Шандер почувствовал себя вновь родившимся, вообразив себе жизнь, войну, победу, Лупе с ее удивительными пестро-зелеными глазами… Тем горше было разочарование. Он был свободен, но стал калекой, оказавшись в том же положении, что когда-то Стефан. Год назад граф с трудом переносил раздражительность и переменчивость принца, теперь сам едва сдерживался, чтобы не ответить на участливый взгляд грубостью. Но рядом со Стефаном была Герика, а он сам загнал себя в одиночество. Пугать дочку Шандер не хотел, Лупе была в Гелани, оставалось молить Триединого и в придачу идаконских Великих Братьев, чтобы с ней все было благополучно… Общество остальных было непереносимым, кроме, разумеется, Рене, но лишать адмирала отдыха, и без того короткого, было бесчестно…

Граф Гардани вздохнул и сразу же пожалел об этом — нахлынула ноющая боль в груди. Последнее время он старался дышать поверхностно. Это не то чтобы приносило облегчение, но хоть как-то сдерживало приступы. За окном перестукивались, скреблись ветки деревьев, немилосердно раскачиваемых предсказанным ветром, и барабанил ледяной дождь. Какое счастье было бы в такую ночь вбежать в теплый дом на Лисьей улице, сбросить мокрый плащ, выпить залпом чарку царки, протянуть руки к огню. Но коротать ее наедине с болью и неизбежными мыслями о том, что не лучше ли…

В дверь тихо постучали, Шандер хотел промолчать, делая вид, что спит, но одиночество на этот раз взяло его за горло сильнее, чем когда-либо. Даже излишне услужливый лекарь, на котором можно было сорвать зло, и тот был уместен. Стук повторился, и Шани бросил:

— Входите…

Герику он не ждал. Особой радости полуденная встреча не вызвала ни у кого и вышла очень короткой. Тарскийка плакала на плече у Рене, а Шани, вынужденный при этом присутствовать, готов был провалиться сквозь землю. Потом герцог ее увел, но к вечеру Герика ненадолго появилась снова. На этот раз с Зенеком. Произнесла несколько ничего не значащих слов, он ответил тем же, присовокупив вымученную улыбку, на чем и расстались. Про себя Шандер заметил, что Герика лишилась своего единственного украшения — роскошных кос, а под серыми глазами залегли голубоватые круги, но, как ни странно, это ее не испортило.

Больше Гардани про возлюбленную Стефана не думал, а она пришла.

— Ты позволишь мне сесть?

— Конечно. Да и как бы я мог этому воспрепятствовать? — Последнее можно было и не говорить. Тем более такой непробиваемой дурочке, но настроение требовало выхода.

Герика не обиделась. Она никогда не обижалась.

— Мне надо с тобой поговорить. Расскажи мне об… отце.

Уж этого-то он от нее никак не ожидал. Тарскийка до одури боялась Годоя и слушалась его во всем до того рокового дня, когда любовь заставила ее пойти наперекор страху, из-за чего все они, включая Рене, оказались, в общем-то, в нехитрой ловушке. Просьба застала Шандера врасплох, и, пока он лихорадочно соображал, что ответить, женщина тихо добавила:

— Шани, я знаю, что он подлец и убийца, сходящий с ума по власти. Мне нужно другое: с какими силами он спутался, что он делал с тобой, с другими… Не удивляйся, что я спрашиваю. Я должна понять, чего от него ждать и что я могу сделать…

— Ты?! — Шани даже привстал, опираясь на подлокотники кресла, и тут же, скрипнув от боли зубами, опустился назад.

— Да, я. — Геро вздернула подбородок, светлые пряди сверкнули в свете камина расплавленным янтарем. — Я очень изменилась, Шани, уж не знаю, что на меня подействовало — смерть Стефана, болезнь или магия Романа и его амулеты, но я стала другой. Я теперь ничего не боюсь, мне терять нечего…

Я опять лгала, лгала осознанно и нагло. Мне опять было что терять, и я смертельно этого боялась. Если Рене узнает, что я нелюдь, он или избавится от меня, или, решив, что от меня есть прок, постарается вежливо натравить на Годоя, видя во мне эдакую ручную чуму… А милые, добрые, рыцарственные эландцы станут от меня шарахаться или, сцепив зубы, делать вид, что ничего не происходит, а в их глазах будет ужас и отвращение. Пока они видят во мне обычную женщину, у меня есть шанс разобраться в том, что творится, и в нужный момент вступить в игру.

Рене не знал, на что я способна. Не представляю, понимал ли, во что я превратилась, Годой — называть эту гадину отцом я не могла, — но я его больше не боялась. Рано или поздно нам предстояла встреча, после которой моя ненависть исчезла бы навеки или вместе с ним, или вместе со мной.

Мне следовало отправиться за Явеллу и схватиться с тварями из Охоты в их же логове, но я слишком мало знала. Если б только рядом был Астени или Роман! Эльфы поняли бы, что делать, и помогли бы. Оба, и отец, и сын, хоть и были Светорожденными, не брезговали странным, чуждым и враждебным Свету созданием, но след Романа затерялся, а у могилы Астени сейчас отцветают дикие нарциссы. Я осталась наедине со своим долгом и со своей вдруг нахлынувшей любовью. И я пришла к Шани. Лучший друг Стефана, он побывал в лапах регента и должен знать или хотя бы догадываться о том, что воцарилось в Высоком Замке.

Не могу сказать, что он был рад меня видеть. Скорее наоборот — очевидно, вспомнил, чем обернулась моя прошлая глупость. Измученное лицо, провалившиеся глаза, лоб, покрытый испариной… Этот человек жил в аду, но терпел. Жалость его даже не оскорбляла, она лишала его надежды.

Я спросила о Годое, он не понял. Посмотрел на меня с нескрываемым изумлением. Я что-то ему ответила и, сама не знаю почему, накрыла ладонью его ладонь. Меня пронзил тот самый липкий холод, который источала свора.

Те, кто не давал Шани жить, стали мне понятны, словно кто-то написал на стене огромными буквами их истинное имя. Они были вызваны из небытия противоестественным, мерзким заклятием и сотворены из ненасытного голода. Я видела их — две не принадлежащие нашему миру и нашему времени твари, вцепившиеся в Шани неким подобием щупальцев. Это были сторожевые псы Годоя, а вернее, сторожевые клопы, держащие пленника в повиновении между визитами хозяина. Теперь, разлученные с ним, они оказались прикованы к своей жертве. Только вычерпав до дна жизненные силы, только отдав тело Шани отвратительнейшей из смертей, гады обретут свободу и найдут более податливую добычу… Конечно, регент или кто другой из его шайки мог бы их отпустить, но ждать от Годоя милости?! Предоставленные же самим себе, сущности эти делали то, что умели, по капле высасывая чужую жизнь. Все усилия магов-медикусов лишь слегка замедляли их работу. Не знаю как, но я поняла, что Шани остается несколько недель, если… Если я его не освобожу.

Я знала, как это сделать, но это значило расписаться в причастности к подлой тарскийской магии, раскрыв себя не только перед Шани, но перед всеми, кто следит, не творится ли в Эланде волшба. Я еще раз взглянула на Гардани. Стефан попал в похожую ловушку, но Роман нашел способ приструнить тварей… Хотя то заклятье, похоже, было иным. Более умным и менее сильным.

Вот я и узнала главное, не расспрашивая и даже не думая. Мне обо всем рассказала моя собственная порченая кровь. Михай Годой не более чем подмастерье, втихаря повторяющий за мастером. Где-то обретается некто посильнее и поопытнее господина регента, до встречи с которым я просто обязана дожить. Можно было попрощаться и уйти, в конце концов, Шани был обречен, он меня не любил, я, нынешняя, его почти не знала…

Но я не ушла.

Герика молча смотрела Шандеру в глаза, и тот почувствовал себя совершенно растерянным. Женщина была права — она действительно страшно, неимоверно изменилась. Теперь в ней ощущались решимость и странная, завораживающая глубина. Шандер чувствовал, что сейчас что-то должно произойти, но словно бы со стороны. Он не боялся. Все происходящее казалось нелепым сном, потом тарскийка убрала ладонь с его руки, и мир вновь встал на свое место.

— Шани, — просто сказала она, — я могу тебя только просить никому не рассказывать, что сейчас будет. Но даже если ты не послушаешь, я не позволю этой мерзости тебя прикончить.

— Я не понимаю…

— Конечно, не понимаешь. — Она улыбнулась печально и ласково. — Я тоже не понимаю, что сейчас сделаю, но я это сделаю. И у меня получится.

Я прекрасно видела этих гадов, похожих на плохо сшитые подушки с хвостами-присосками по углам. Они висели за спиной Шани, вцепившись ему в затылок чуть выше ушей, в шею, где их щупальца сплетались — эта мерзость, ко всему, еще была влюбленной парой, — и в спину, возле лопаток. Твари чувствовали мое присутствие, но оно их лишь возбуждало. Безмозглые и ненасытные, они тянулись к заключенной во мне Силе, как змеи к теплу, оживая на глазах. «Подушки» стали медленно пульсировать, щупальца задрожали, усиленно вытягивая из уже полумертвого человека остатки жизни.

Мой приход обходился бедному Шани дорого. И я не выдержала. Расскажет он или нет, если я уйду, не вырвав его у этих туманных упырей, я не смогу смотреть в глаза Рене… Даже если избавлю всех от Годоя и его хозяина. Даже если никто ничего и никогда не узнает, я не отмоюсь до конца своей жизни, сколько бы ее ни оставалось. Я приготовилась. Главное — схватить обоих одновременно. Это удалось без труда — они подвоха не ждали. Сама не знаю, как у меня это вышло, но сгустки недоброй волшбы, наделенные волей и вечным голодом, обрели отвратительные, но вполне осязаемые тела, и я схватила их за раздутые, пульсирующие желудки. Ибо желудки и рты были для них самым главным. Я отодрала их от Шани, с трудом удержавшись на ногах, как если бы выдергивала из стены гвоздь. Бедняга в немом удивлении наблюдал за моими манипуляциями — разумеется, он же не мог ничего видеть! Это я не только видела, я ощущала в руках осклизлые, податливые, пульсирующие тушки, жгучие, как крапива, липкие на ощупь… Я держала их, борясь с извечным женским желанием отшвырнуть подальше «эту мерзость», а моя Сила, свободно изливаясь через пальцы, окружала их незримым коконом, лишая возможности двигаться, осознавать себя, наконец, жить…

К сожалению, я не могла убить их сразу, сохранив при этом жизнь Шани. Мне приходилось ждать, когда они исчезнут. Больше всего это походило на то, как если бы я держала в руках две тающие живые сосульки. Для того чтобы растопить этих жрунов — я знала даже их имя, они назывались финусы, — требовалось время, а оно встало и не желало двигаться с места. Руки немели, наливались усталостью, кожу на пальцах, похоже, уже разъело, но я держалась.

Рене второй час наслаждался обществом Жана-Флорентина. Философский жаб, пользуясь случаем, излагал свои взгляды на государственное устройство и его связь с развитием хозяйства и торговли. Аррой слушал вполуха, думая о своем.

Адмиралу было невесело и хотелось выпить, но в последние недели он и так пил достаточно и решил, что хватит. Нет, никто бы не посмел упрекнуть Первого паладина, а теперь еще и будущего короля в пьянстве, но Рене что-то делал или не делал не потому, что это кому-то нравится, а потому, что считал: так надо. Эландец с отвращением посмотрел на запотевшее окно, за которым тусклым пятном расплывался свет сторожевого фонаря. Он никогда не имел ничего против бурь, да и к дождю относился с уважением, если это был добрый шумный ливень. Этот же монотонный дождь выматывал всю душу, и вместе с тем он был спасением. Пока в Эланде дожди, таянцы не сунутся во внутренние болота, а дороги — что ж, дороги перекрыты.

Герцог очнулся от резкого свиста, который испускал Жан-Флорентин, желая привлечь его внимание. Рене собрался извиниться и спросить, каким же образом деньги вновь превращаются в деньги или что-то такое, так как это было последнее, что он разобрал в жабьей речи, прежде чем утонуть в собственных мыслях. Но оказалось, что ни деньги, ни товар, ни свойственная людям невнимательность маленького философа на сей раз не занимают. Жан-Флорентин не возмущался и не досадовал, а недоумевал, о чем недвусмысленно свидетельствовал усилившийся металлический блеск…

— Мой адмирал, — жаб был на удивление немногословен, — рядом вершится сильная волшба неизвестной мне природы.

Я уже думала, что не выдержу. Мои руки одновременно окоченели и горели, сердце колотилось, как овечий хвост, перед глазами плавали пятна самых гнусных расцветок, но я победила! Твари исчезли, и исчезли навсегда, а значит, я была на правильном пути. Не хвост вилял собакой, а собака хвостом. Моя Сила стала оружием, которым распоряжалась я, Герика Годойя, и попробовал бы кто-нибудь сейчас сказать, что это оружие — зло!

Шани удивленно смотрел на меня, он так и не понял, что теперь здоров. То есть, конечно, не совсем здоров. Ему предстоит отлеживаться, отсыпаться, восстанавливать силы еще несколько месяцев, но это он переживет. Теперь любой, даже самый завалящий медикус поставит его на ноги. На ноги… Я посмотрела на свои руки, готовясь увидеть что-то изъеденное язвами или почерневшее. Ничего подобного, кожа как кожа, разве что чуть покраснела, словно от холодной воды. Глаза мои слипались, от усталости меня шатало, но я не удержалась от искушения — слишком уж удивленно Шани на меня воззрился, и слишком я была горда своей победой.

Глупость, которую я брякнула в следующее мгновение, была потрясающей. Я хорошенько встряхнула Шани за плечи и буквально заорала:

— Встань и иди!

И он встал и пошел. От камина к окну. Шатаясь, налетая на попадавшиеся по пути вещи, но пошел. На его лице застыло такое изумление, что я опять разревелась.

День выдался на редкость скверным, более похожим на позднюю осень, чем на весну. Даже небо, море и обнявшаяся с ним река казались какими-то грязными, а в придачу ко всему продолжал дуть резкий, порывистый ветер, доведенный до бешенства неповоротливостью облаков, никак не желающих убираться к востоку. Разумеется, свою досаду ветер выплескивал на тех, кто ему подвернулся. То есть на деревья и ехавших ходкой рысью вдоль кромки выброшенных на сушу водорослей всадников. Бесконечная череда пустых пляжей с успехом заменяла дорогу, за которой следило само море, утрамбовывая влажный тяжелый песок.

Герике не повезло. Она оказалась в Эланде в самое неприглядное время. Ида разлилась широко и бестолково, и взгляду открывалось огромное пространство, залитое мутной водой, по которой гуляла холодная зыбь. Кое-где из воды торчали замерзшие уродливые деревья, вздымавшие к низкому небу облепленные старыми гнездами и клубками омелы ветви.

— Трудно поверить, что в это место заходит радость, — заметил герцог Рене, останавливая лошадь у грязно-зеленой кромки водорослей. — Паводок только начинается. Завтра здесь будут гулять не лошади, а рыбы.

Герика не ответила, она не собиралась говорить о погоде. Рене пригласил ее на прогулку не для того, чтобы рассуждать о паводке, но для чего? Вечером женщина повторила байку про святого отшельника и была отпущена отдыхать, а ночью уничтожила финусов. Тарскийка была так измотана схваткой, что уснула, едва коснувшись щекой подушки. Рене, зашедший спустя четверть часа узнать, как устроилась гостья, не велел ее будить. Потрепав по голове разлегшегося на пороге Преданного, герцог попросил приставленную к тарскийке добродушную северянку передать ее величеству приглашение проехаться верхом к устью Иды. Герика согласилась. Конечно, и он, и она помнили о том, что было между ними, но никто из любопытных, высыпавших в замковый двор и на улицы в надежде посмотреть на дочь Годоя, ничего не заметил. Рене был вежлив и обходителен, вдовствующая королева спокойна. Женщины нашли ее достойной, мужчины — достаточно привлекательной. И те и другие сошлись на том, что беглянке пришлось многое пережить и ее надо окружить заботой.

Герика мало думала о том, что о ней говорят в Идаконе, ее мыслями полностью завладел спутник. Мыслями, но не взглядом, рассеянно блуждающим по взбаламученной воде.

Рене слегка придерживал вороного цевца, чтобы лошадка Герики опережала его коня на полголовы. Следовавшая позади охрана, едва кавалькада выехала из города, приотстала, так что разговора никто слышать не мог. Впрочем, разговора никакого и не было. До Иды ехали молча.

— Геро, — начал наконец герцог, — поговорим о главном. Нам нужно объясниться и решить, что делать дальше. Ты согласна?

— Да, конечно.

— Тогда расскажи, что случилось с тобой на самом деле. Ты уж прости, я не верю в святого отшельника и его талисман.

— И правильно, что не верите. — Герика взглянула в голубые эльфийские глаза и сразу же отвела взгляд. — Я не хочу лгать вам, монсигнор. Но и сказать правду не могу. Она слишком… невозможна.

— В жизни мало вещей, которые я считаю невероятными, и с каждым днем их становится все меньше. Ребенок погиб?

Она молчала довольно долго. Потом ответила вопросом на вопрос:

— Когда вы видели Романа?

— Давно. Я видел Романа последний раз в месяц Собаки. Он возвращался в Таяну за Маритой, я — в Эланд.

— Тогда откуда вы знаете о ребенке?

— Теперь уже я боюсь, что ты мне не поверишь.

Зов застал регента Таяны в самое неподходящее время. Днем. За обеденным столом, к которому был приглашен Тиверий и несколько нужных нобилей. Михай поморщился от тупой боли в висках, которая всегда сопровождала приход союзников, становившихся раз от разу навязчивей. Делать было нечего, и тарскиец поднялся.

— Дорогая, — регент с улыбкой поднес к губам пальцы супруги, — я вспомнил о крайне неотложном деле. Прошу вас, развлеките наших гостей. Я скоро вернусь.

— Разумеется. — Ланка, как бы ни злилась, никогда не выказывала этого при посторонних. Единственный раз был с Маритой, но сейчас она должна быть довольна. У них выдалась хорошая ночь, все вообще шло неплохо, и тут эти…

Годой, не убыстряя шаг назло союзникам и раскалывающейся голове, миновал увешанную оружием парадную лестницу и скрылся в личных покоях. Даже не удостоив взглядом дверь в кабинет, регент прошел в гардеробную и встал перед висящим на стене огромным зеркалом.

Магия способна на многое: в частности, любое зеркало, сосуд с водой, отполированный камень — короче, все, что способно хоть как-то отражать реальность, она превратит в окно, через которое можно переговариваться с теми, кто находится за сотни вес. При условии, что собеседник готов к разговору.

Вызвать несведущего труднее, тайно проследить за кем-то — тем более, хотя в старые времена встречались и подобные умельцы. Правда, для этого требовались вещи, принадлежавшие разыскиваемым, а еще лучше их кровь. Эльфы же и Преступившие, про которых Михай читал и слышал, вроде бы зачаровывают целые пруды, заставляя отражать то, что находится чуть ли не на краю света. В последнее тарскиец не верил, равно как и в существование всепобеждающего оружия, дарующих власть колец и ожерелий, любовных напитков и тому подобного. Годой предпочитал волшбу понадежней, какой бы трудоемкой она ни была, но магия поиска к таковой, увы, не относилась. Эстель Оскору, во всяком случае, союзники так и не нашли.

Призывы на дочь не действовали — то ли Герика их не слышала, то ли не подчинялась. Сама она сопротивляться бы не стала, так что союзники винили во всем Романа Ясного. Союзники твердили, что красавец-либер — эльф, и регент готов был с этим согласиться. Некогда Светорожденные и их хозяева нанесли сокрушительное поражение тем, кто в свою очередь победил Ройгу, с адептами которого он, Годой, заключил договор. Тарскийский господарь вступил в игру, будучи уверен, что в пределах Благодатных земель никаких эльфов не осталось.

Господин Шаддур клялся, что способности Рамиэрля оказались полной неожиданностью и для них, Годой не верил. Скорее всего, союзники лгали, чтобы он увяз по уши и потерял возможность отступления, но отступать он не собирался. Он вообще никогда не отступал.

Регент собрался с силами и уколол палец увенчанной шаром из кохалонга булавкой. Эта часть обряда была особенно неприятна, но открыть «окно» невозможно без крови. Годой нарочито медленно снял алую каплю каменным навершием булавки и произнес несколько ничего ему не говорящих слов, от которых кохалонг запылал, словно облитый горючим земляным маслом. Взяв металлическую «свечу», регент воткнул ее в раму зеркала, по поверхности которого пошла рябь, а может, дело было в поднимающемся вверх горячем воздухе.

После того как, беспокоясь об Илане, регент потребовал от господина Шаддура не появляться в Высоком Замке до рождения наследника, они говорили через зеркало. Колдовство действовало безупречно, но в чем тут суть, Михай пока не разобрался. Очень может быть, что, раз за разом питая белый камень своей кровью, он рисковал, но подпускать союзников к Илане было опаснее. Господин Бо уговорил любившую, хоть и отвергнутую, а они с медной лисой не более чем союзники, хотя вместе им и неплохо. Из Иланы выйдет достойная императрица, но к магии ее подпускать опасно, а превращать в племенную корову для Ройгу — тем более и к тому же жаль.

«Свеча» отгорела, и поверхность стекла замутилась, оно больше не отражало обитой атласом стены. В белой мути плавало лишь изображение самого Годоя, и это было очень неприятно. Особенно когда двойник открыл глаза, заполненные клубящейся мглой.

— Ты не слишком торопился, — недовольно процедил Годой-в-зеркале.

— Я не ожидал тебя сегодня, тем более днем, — огрызнулся живой Михай.

— Мы ошибались, — зеркальный не желал втягиваться в перепалку, — Герика не в Арции, а в Эланде.

Михай ошарашенно молчал. Его расчет строился на том, что он доберется до дочери раньше Шаддура. Пусть у союзников — магия и Зов, сами они с осени заперты в Таяне. Последний, кому удалось перейти Горду до ее пробуждения, погиб в начале зимы, и погиб он, по свидетельству Шаддура, на краю пантанских болот от магии Ройгу. Союзники, да и сам Михай, не сомневались, что Охотника прикончила Герика и вышло это случайно. Магия преследователя разбудила ее кровь, дурочка до полусмерти испугалась и, сама не понимая как, пустила в ход Силу.

Что случилось дальше, оставалось гадать, но Темная звезда уцелела — иначе Ройгу обрел бы способность сливаться с другими существами и зачинать себе подобных. Этого не произошло, значит, дочь жива и в Арции. Начавшиеся поиски завершились успехом. В небольшой циалианской обители на берегу Льюферы появилась послушница, про которую говорили, что она вдова таянского принца. Все сходилось, оставалось забрать Герику из монастыря. Правда, девчонка, побывав на ложе Ройгу, стала смертельно опасной, но это Годоя не пугало. От мира отказываются либо отчаявшиеся и опустошенные, либо стремящиеся обрести власть. К власти Геро всегда была равнодушна. Значит, она решила похоронить себя заживо, оплакивая своего Стефана. Если за ней явится отец, она по привычке ему покорится, а пока пусть таскает монашеский балахон.

Михай растил Герику для одной-единственной цели. Она должна стать Темной звездой, но Темной звездой, послушной отцовской воле. Смерть младенца, так расстроившая союзников, Годоя обрадовала. Как бы медленно ни взрослел новый Ройгу, рано или поздно он обрел бы силу и получил все. Бесплодная Эстель Оскора, обретшая могущество и остающаяся в отцовских руках, сделает все потуги Шаддура бессмысленными. Михай Годой не просто станет хозяином Благодатных земель, но и создаст новую империю. Великую. И последнюю.

— Мы больше не можем ждать, — прервал молчание Годой-в-зеркале, — и не можем рисковать. Ты должен наполнить Большую Чашу, и быстро.

Я себя ненавидела за ложь, но сказать правду было свыше моих сил. Как просто казалось мне месяц назад выложить герцогу Аррою все, что со мной приключилось. И о том, что я родила чудовище и стала чудовищем, и о том, что Роман прикончил младенца и, пока я жива, Ройгу не может иметь потомства от другой женщины. Я собиралась рассказать о заговоре Эанке, о том, как ощутила в себе Силу и шутя справилась с самой сильной колдуньей Убежища, как под моим взглядом плавилась и превращалась в драгоценный аметист рыжая лесная земля, как я прогнала гончих тумана… Я бы объяснила эландскому владыке, что не могу дотянуться до Силы по своей воле, но, когда та приходит, я делаю с ней что хочу.

Рене Аррой должен был знать про Эстель Оскору все, ведь именно ему предстояло схватиться с моим отцом. Я самим своим существованием защищала Тарру от возвращения Ройгу во всей его красе, а значит, все решат мужчины с оружием в руках. Я же, когда сила меня оставляла, становилась обычной или почти обычной женщиной. Капелька текущей в моих жилах эльфийской крови дала мне возможность овладеть зачатками магии Светорожденных, но против той же Эанке я бы не продержалась и десятинки.

Я не раз пыталась понять, выстояла бы я в схватке с Оленем, догони он нас в холмах Горды. Думаю, нет. Я была слишком слаба и очень напугана, а страх многократно уменьшает силу. Этот закон я открыла сама, продираясь по заснеженным лесам. Я слишком много думала этой одинокой зимой, и кое-что из придуманного могло пригодиться не только мне, но и Аррою, если бы…

Если бы я не влюбилась в Рене как кошка. Сразу и навсегда. Не знаю, где были раньше мои глаза, ум, сердце, ведь я несколько месяцев прожила рядом с этим человеком, принадлежала ему, но ничего не чувствовала. Я любила Стефана? Но почему мое сердце этого не помнит? Почему, когда я встретилась взглядом с герцогом, меня словно швырнуло в костер?

Мое сердце криком кричало, что видит Рене впервые! И вместе с тем я знала его. Знала его глаза, его голос, его руки. Помнила жест, когда, успокаивая, он гладил меня, как глупую собаку. Да и он прекрасно помнил все; для него я оставалась жалкой, нерешительной девчонкой, навязанной ему Марко. Рене не мог меня не то что любить, даже уважать. Как я могла рассказать ему все, что со мной случилось?!

Если б он меня любил, он, возможно, смог бы смириться с тем, что я стала нелюдью. Теперь же герцог стал бы смотреть на меня как на чудовище. На его месте я бы уж точно посадила подобную тварь в клетку, пусть и постаравшись сделать эту клетку удобной и незаметной. А я хотела остаться для него человеком, женщиной, пусть и нелюбимой, а не Эстель Оскорой, от которой зависит слишком много, чтобы в ней видели что-то, кроме оружия.

И еще был Астени… Отныне я точно знала, что в моем отношении к нему любви не было, только благодарность и дружба. Аррой, тот ничего не понимал, не мог понять, а принц Лебедей понимал все, ведь он и сам был магом. Астени узнал меня после того, как я вернулась из смерти. Он знал меня, а не Герику Годойю. Магия Проклятого, смешавшись с магией Лебедей и магией Ройгу, каким-то образом изменила мою суть, я больше не была покорной овцой, но как объяснишь это Рене?

Если бы только адмирал встретился с Романом! Но бард был далеко, Астени погиб, а Рене, Рене спросил меня о ребенке! И я поняла — он считает, что погибшая тварь была его сыном. То есть он ничего не знает! Ничегошеньки. И я солгала. Отвратительно, подло, низко.

Я подтвердила, что ребенок погиб, и замолчала. Это была полуправда, то есть худший вид лжи, ведь я позволила ему убедить самого себя. Он убедил, он даже попробовал меня успокоить обычным для мужчины способом. Лучше бы он этого не делал! Не знаю, как я вырвалась из его объятий; не будь мы верхом, герцог справился бы со мной шаля, но я умудрилась вовремя хлестнуть лошадь и поскакала к ожидавшим нас за мысом воинам. Ветер свистел у меня в ушах, но не мог заглушить ту ненависть, что я испытывала к себе.

Вот все и кончилось, не начавшись. Меня не хватило на то, чтобы сказать правду, потому что я любила. Я удрала, крикнув, что то, что было, больше не повторится, что я его ненавижу. Герцог, разумеется, за мной не погнался. Зачем? Тарскийская дура никогда не была ему нужна. Он просто по-человечески хотел ее утешить в горе, естественном для любой матери, потерявшей ребенка. Она что-то проорала и ускакала, ну и Проклятый с ней!

Рене присоединился к нам через десятинку, он был спокоен и вежлив. Я все же кое-что ему рассказала. Что Роман отвез меня в Убежище, а сам пошел на поиски Проклятого, что меня хотели убить и Астени повел меня в Кантиску. Что нас догнали, Астен погиб, а мне посчастливилось уйти и унести эльфийский талисман, который и отогнал Охоту. Эта ложь показалась мне удачной. До возвращения Романа я оставалась хранительницей талисмана, а значит, если во мне взыграет сила, все спишется на подарок Астени. Разобраться в этом могут только маги, а их в Эланде нет. Если не считать печатных волшебников и меня.

Ланка была просто великолепна, когда в пурпурном платье и подобранном в тон плаще поднялась на разубранное флагами и гирляндами возвышение, специально сколоченное по такому случаю лучшими плотниками Гелани. Медные волосы жены регента украшала горящая тревожным блеском тарскийская диадема, темно-алые камни пылали и в ушах. Солнце светило по-весеннему ясно и сильно, но в тени еще было прохладно. Герцогиня мерзла, но капюшон роскошного плаща оставался откинутым — в такой день властительница должна предстать перед подданными во всем блеске. Рядом с Иланой стоял толстый кардинал, которого младшая дочь покойного короля презирала, но терпела. Михай был внизу, с войсками.

Разодетый в свои любимые черный и ярко-красный цвета, на вороном, без единого пятнышка жеребце, он выглядел истинным императором. Рядом с регентом делал вид, что сдерживал, а на самом деле горячил серого в яблоках красавца арцийский посол. Ланка не могла видеть лиц мужа и арцийца, но не сомневалась, что они были торжествующими. Михай получил от императора Базилека право прохода через арцийские провинции, а красавец Койла спал и видел, как Рысь и Альбатрос уничтожают друг друга. Зато геланцы и большинство марширующих внизу воинов не предполагали, что воевать будут именно с Эландом. То ли для того, чтобы остававшиеся в Таяне прознатчики Рене не успели предупредить своего господина, то ли потому, что население Гелани не рвалось в объявленный Церковью Святой поход против эландских нечестивцев, а вернее всего — чтобы Базилек мог хоть как-то оправдаться перед настоящим Архипастырем, было объявлено, что таянско-тарскийская армия и благочестивые ополченцы из числа горцев отправляются громить атэвов.

В письме императора говорилось, что воинству регента Таяны дозволяется пройти ускоренным маршем через Фронтеру к Гверганде, городу-порту, расположенному в устье полноводной Адены, правый берег которой от Зимней гряды[14] до побережья принадлежал Эланду, а левый — империи. Там-де армия погрузится на арцийские корабли и отправится на юг. На деле же армии предстояло, воспользовавшись городскими мостами, перейти на эландский берег и, двинувшись вдоль побережья, вторгнуться во Внутренний Эланд с запада.

Таким образом Михай избегал и переправы через Гану в единственно возможном месте, и лежащих за ней почти непроходимых болот и дебрей, где передвигаться пришлось бы лишь по двум без труда перекрываемым лесным дорогам. Иное дело — широкая прибрежная полоса, где развернется и знаменитая таянская конница, и неутомимая гоблинская пехота.

Побережье было ключом к Эланду со стороны империи, а в Гверганде и на южном берегу Адены стояла Третья армия Арции под командованием знаменитого Сезара Мальвани. Командор должен был не допускать вторжения в Арцию таянско-эландских войск, однако любую дверь можно открыть с обеих сторон.

Илана представляла, сколько воинов находилось в распоряжении ее покойного отца. Не была она новичком и на военных парадах, которые всегда любила больше балов, но такого таянка еще не видела. Прежде площадь Ратуши красивым строем пересекали «Серебряные» и «Золотые», впереди и позади которых маршировали музыканты с увитыми пестрыми лентами инструментами, а за ними на рысях проходили три полка легкой кавалерии и один полк тяжелой. Рослые всадники на могучих гнедых конях, в одинаковых стальных нагрудниках и шлемах с пестрыми ястребиными перьями. На плечах офицеров красовались короткие плащи из рысьих шкур, простые же воины щеголяли в темно-синих суконных, с искусно вышитыми гербами. Ланка с детства обожала это зрелище, сожалея лишь о том, что оно слишком коротко. Теперь же войска шли третий час кряду. Первые воины уже наверняка покидали город, а конца шествия все еще не было видно. Сейчас через площадь двигались гоблинские полки, и Ланка, как и все геланцы, была поражена их многочисленностью. Таянскую столицу словно бы затопила бурая река.

Гоблины маршировали тысячами по пять в ряд. Чужие лица обитателям Гелани казались совершенно одинаковыми, отчего людям становилось жутко. Даже привыкшей к Уррику Илане сделалось не по себе. Она поискала глазами любовника и сразу же обнаружила его, застывшего за спиной Михая.

Уррик, как и прочие гоблинские офицеры, одевался подчеркнуто скромно. Все попытки регента разодеть свою личную охрану в столь любимые таянцами яркие доломаны натыкались на непоколебимое «нет». Единственной роскошью, которую себе позволили гоблины, были атэвские нагрудники и атэвские же кривые ятаганы, почти такие же по форме, как и те, что делали в горах, но гораздо лучшего качества. Не удалось Годою и посадить своих охранников на коней. Те наотрез отказались, заявив, что мужчины должны ходить пешком и что лошади нужны лишь слабосильным. Знающие люди не сомневались, что гоблинская пехота выдержит натиск любой кавалерии, и во многом именно благодаря презрению, которую горцы питали к оседлавшим лошадей.

Ланка устала смотреть на одинаковые головы в одинаковых кожаных шлемах, и ее мысли заскользили по проторенной дорожке. Чем глубже таянка осваивала науку любви, тем сильнее мечтала о седом эландце. Их ссора была ошибкой, на которую ее невольно толкнул господин Бо. Илана не сомневалась, что еще можно все исправить и судьба рано или поздно предоставит ей такую возможность. К сожалению, Уррик, которому она верила как самой себе, уходил вместе с Годоем. В этом не было никакого злого умысла — свободно говорящий по-арцийски офицер был нужен регенту для облегчения общения со своими соплеменниками. Уррик уходил, а она оставалась местоблюстительницей трона. Это не только радовало, но и тревожило. Дочь короля Марко надеялась, что справится и поймет, что значит быть не сестрой, не дочерью, не женой владыки, но владычицей, и вместе с тем ей было тревожно. Илана Годойя знала, что власть — это игра, в которой проигравшему достается яд или плаха, и все же была готова сыграть. Выигрыш сулил корону и любовь — вполне достаточно, чтобы рискнуть всем.

Лес, которым третий день шел Роман, постепенно и незаметно менялся. Наверное, окажись в его объятиях не понимающий любую дышащую тварь эльф, а человек или гоблин, он бы ничего не заметил, пока не стало бы поздно, но Рамиэрль легко улавливал обрывки простеньких мыслей здешних кошек-белок и отзвуки боли, жажды или страха, испытываемых вечно осенними деревьями. И те и другие беспокоились; впрочем, провожавшие барда с самой опушки рыжие веселые зверьки поступили в соответствии с великим кошачьим правилом — любопытство превыше всего, но пока это не слишком опасно. В один прекрасный момент эльф понял, что остался один. Непрошеные спутники потихоньку удрали, он успел только почувствовать их страх и неприязнь, словно кто-то силком намочил их лапы и пушистые хвосты чем-то гадким. Деревья тоже изменились, того мудрого покоя и снисходительной нежности к малым сим, которое излучал этот странный, заполнивший гигантскую низину лес, больше не было. Тревога приглушила краски, листва казалась бурой и некрасивой, потянуло болотной сыростью. Рамиэрль прикрыл глаза — хотелось развернуться и броситься назад, к солнцу, игривым зверушкам, вновь увидеть весеннюю зелень, услышать болтовню Кризы и забыть то, что он еще не увидел.

— Поздно мне возвращаться. — Произнесенная вслух, эта фраза сработала не хуже заклинания, и эльф решительно пошел вперед. Дорога не изменилась, но идти стало труднее: завороженные собственными страхами деревья перестали услужливо раздвигать ветви, открывая путь Светорожденному. Нет, в этой части леса тоже кипела жизнь, но какая-то ломаная, неправильная. Нэо увидел на глине отпечаток заячьей лапы, но размером этот заяц должен был быть с большую собаку. Либер не успел даже удивиться, как мимо него, отчаянно хлопая крыльями, пронеслось и вовсе нелепое создание, похожее на ящерицу с клювом. Затем путь преградил луг, заросший крупными цветами на белых жирных стеблях, источающими сильный сладкий аромат. Над цветами кружило неимоверное количество бледных бабочек, от совсем крошечных до великанш размером с хорошего нетопыря.

Луг тянулся в обе стороны насколько хватало глаз, впереди же, на самом горизонте маячила синеватая полоска, скорее всего, опушка. Рамиэрль знал, что ему туда, но отчего-то ужасно не хотел знакомиться с местной растительностью. Оттягивая сомнительное удовольствие, либер пошел вдоль кромки леса, выискивая место для отдыха и в глубине души надеясь, что цветочное кольцо где-то будет уже. Надежды не оправдались, зато он увидел, что через луг кто-то все же перешел. Цветы были смяты, словно по ним пробежало крупное животное или проехал всадник, и было это совсем недавно. Эльф проследил взглядом протоптанную тропу, но никого не увидел: его предшественник, кем бы он ни был, успел скрыться из глаз. Роман решил не искушать судьбу и пройти по следу. Отвращение, которое он испытал, наступив на первый истекающий соком стебель, по остроте почти сравнялось с болью, но либер справился с этим чувством и как мог быстро пошел вперед, давя поднимавшиеся на глазах цветы. Волны аромата отупляли, казалось, он угодил в спальню перезрелой красотки, вылившей на себя целый кувшин лучших атэвских благовоний. Хихикнув от поэтического сравнения и сбив рукой в перчатке особенно отвратительную бабочку, так и норовившую устроиться на рукаве, Роман прибавил шагу.

Армия подходила к Горде. Будь в ней только конница и гоблины, она бы уже стояла у Гремихи, но у Годоя была и обычная пехота, не говоря об обозе, везущем необходимую при передвижении армии снасть и фураж. Базилек требовал уважения к арцийской собственности, и регент выполнял выставленные условия. И вот теперь голова живой змеи поравнялась со Стражами. Гоблины с восторгом воззрились на помнящих Истинных Созидателей исполинов. Лица Всадников были обращены на восход, гигантские тени смешивались с тенями плывущих по небу облаков. Казались, гиганты оживают.

Уррик благоговейно созерцал Стражей Горды и не сразу заметил перемену в лице Годоя. Регент был бледен, как болотный туман, побелели даже обычно яркие губы. Руки тарскийского господаря судорожно сжимали поводья, глаза были устремлены на Всадников. Гоблин не успел ничего понять, а Годой уже дал шпоры коню и помчался вперед, словно за ним гнались светоносные твари.

Пеший, будь он трижды гоблином, не может состязаться со скачущим конем. За тарскийцем последовали лишь приближенные нобили, а Уррик недоуменно переглянулся с товарищами — такое поведение для вождя было в высшей степени неприличным. Зеленый епископ, неизменный и ненавистный спутник регента, тоже растерялся. Войско остановилось в ожидании хоть какого-то приказа. Люди и гоблины полушепотом переговаривались, и Уррик, как и все его соплеменники обладавший почти звериным слухом, услышал, как высокий тарскиец обронил:

— Неужто лицо увидал? Дурная примета!

— Он этих всадников завсегда боялся. Отворачивался, как проезжал, да нешто от судьбы отвернешься… — откликнулся другой, темноволосый, и достал фляжку. Отпил несколько глотков, собрался убрать, но передумал и передал собеседнику: — Это Горда решает, не мы…

— Хорошее пойло, — вынес вердикт первый, — только не стоит пить днем. Развезет…

— Но по чуть-чуть-то можно…

Дальше Уррик не слушал, сраженный известием, что Годой боится. Боится тех, кому должен поклоняться. Почему? Почему таскает с собой зеленого жреца с ненавидящими глазами? Почему в походе не участвует никто из Белых жрецов?

Кодекс чести, который Уррик всосал с молоком матери, гласил, что союз с трусом и предателем падет позором на твою голову, а с врагом надлежит поступать честно. Отсылая в канун выступления последних голубей, Уррик не сомневался, что поступает достойно. Рене Аррой должен знать, когда и откуда придет война. Только тогда он, Уррик пад Рокхе, сможет с чистой совестью сражаться и, если надо, умереть за святое дело. Это будет честный, хоть и неравный бой, а не предательский удар, который запятнает и победу, и честь. Разумеется, Уррику и в голову не приходило, что Рене Аррой почти не сомневается: предупреждает его Илана.

Рамиэрль стоял на краю, только чего? Даже курильщики атэвского зелья в самых бредовых своих видениях вряд ли могли вообразить нечто подобное. Дороги не было. Собственно говоря, не было не только дороги, а вообще ничего. Эльф уперся в нечто, более всего напоминающее гигантское веретено, на которое сумасшедшая великанша намотала слишком много пряжи. Нет, не пряжи, а смятого, словно бы изжеванного холста. Самым же диким было то, что холст этот возникал со всех сторон одновременно и в нем еще можно было угадать чудовищно искаженные изображения деревьев, земли, неба.

Академики, упорно называющие все сущее материей, были бы потрясены, увидев, как это выглядит в буквальном смысле слова. Неизвестная, но чудовищная в своей мощи магия что-то сотворила с самим пространством, смяв его и намотав на незримую ось. Когда-то эти деревья шелестели, ручьи звенели, а облака бежали, теперь же все они замерли, искаженные, нелепые, как на рисунке безумца. Хуже всего было, что Эрасти Церна оказался упрятан внутри этого небывалого кокона.

Роман в сердцах наподдал подвернувшийся камень и произнес некую фразу, которую почерпнул из арсенала командора Добори, выражавшегося порой весьма образно. Однако ярость и разочарование не сделали разведчика слепым, и он заметил, что отброшенный камень не свалился на серый песок, а завис в воздухе, медленно-медленно продвигаясь в направлении «веретена» и оставляя за собой широкую сероватую полосу, напоминающую хвост кометы. Роман с ужасом наблюдал, как камень словно бы размазывался, превращаясь в размытую черту, более плотную спереди. Наконец голова «кометы» достигла первых складок чудовищной дерюги и исчезла, слившись с измятой тканью.

Не веря глазам, эльф бросил еще один камень, который постигла та же участь. Итак, перейдя некую черту, предметы, искажаясь и преобразуясь, становились частью магического безобразия, и только ли предметы? След на цветочном поле вел лишь в одну сторону!

Похоже, Рамиэрль был единственным живым существом, добравшимся целым до этого проклятого места, видимо, кольцо Эрасти его как-то хранило. Не проведет ли оно его и внутрь? Рамиэрль сделал шаг. Ничего. Еще шаг, еще, еще… Вот и первые «складки», рукой подать. Подать-то подать. Роман чувствовал себя мухой, пытавшейся войти внутрь янтаря, и одновременно мулом, перед носом которого держат палку с привязанной к нему морковкой.

Не было ни боли, ни ветра в лицо, ни увязающих в почве ног. Просто искореженные деревья и собранное в складки, как крестьянские занавески, небо стояли на месте, не приближаясь ни на шаг, хоть он старательно переставлял ноги. Затем эльфа окутало нечто темное, в точности повторяя все контуры его тела, и вовремя! То ли снизу, то ли сверху, то ли с боков, а возможно, отовсюду и одновременно на Романа надвинулись мутно-белые изгибающиеся крылья, явно намереваясь его захватить, но, коснувшись второй «кожи», отдернулись и съежились по краям, загибаясь внутрь, как опаленная бумага. Роман глянул на кольцо. Оно яростно светилось.

Внутри камня бушевала буря, вспыхивали и гасли какие-то искры, свивались и развивались непонятные спирали. Только верхний уголок талисмана был мертвым, словно бы выкрошившимся. Роман поднял глаза — отпрянувшие было блеклые крылья вновь надвинулись и вновь отпрянули, обожженные. А у камня Эрасти погас еще один кусочек — талисман оберегал своего нынешнего хозяина от довольно-таки печальной участи, при этом разрушаясь.

Романа считали смелым, и заслуженно, но эльф довольно давно уразумел, что в некоторых случаях храбрость идет рука об руку с глупостью. Он не имел права жертвовать собой, своими знаниями и талисманом. Нужно было возвращаться.

Луи приподнялся на локте и с удовольствием посмотрел на свернувшуюся калачиком пейзаночку. Похоже, он был прав, когда выбрал вчера именно ее, хотя та, рыженькая, зеленоглазая, была тоже очень ничего… Надо будет как-нибудь сюда вернуться. Интересно, кого же зовут Сана, эту или ту?

Девушка сладко спала, и Луи раздумал ее будить — его вчерашняя подружка оказалась в определенном смысле чудо как хороша; проснись она сейчас, они опять не выедут вовремя, а после рассвета охота — не охота, а так, забава для толстых негоциантов. Луи ловко собрал сорванную впопыхах одежду и совсем было собрался соскользнуть с сеновала, но его осенила мысль, показавшаяся удачной. Арциец мстительно улыбнулся самому себе и, порывшись в объемистом кошельке, вытащил тяжелое кольцо, которое и надел на руку девчонке, — так Митте, Проклятый ее побери, и надо. Камень, на который сорока положила глаз, достался смазливой поселянке, вот она разозлилась бы… Жаль, дражайшая родственница не узнает, какую шутку он сыграл. Луи подавил смешок — еще разбудишь эту курочку, свои же засмеют, что припозднился, — и спрыгнул вниз.

Ночь была звездной и прохладной, но племянник императора Базилека привык к походной жизни, и предутренний ветерок его приятно возбуждал, напоминая о грядущих охотничьих радостях. Проклятье! Он будет веселиться назло гадине-Бернару и сучке-кузине! В конце концов, на Арции свет клином не сошелся, а корона ему, что б там ни лепетала Митта, нужна не больше кардинальского посоха. В жизни и без этого много хорошего. Если б только к нему не прилип этот старый зануда Матей, поклявшийся собственноручно связать проштрафившегося принца и привезти в Мунт, чуть тот вознамерится покинуть Гаэльзу. Ну да ничего! Рано или поздно старому перечнику надоест таскаться по охотам и пирушкам, и тогда прости-прощай, Арция! Мир велик, а принц Луи молод, силен и желает радоваться жизни.

Императорский племянник скинул рубаху, легко вытащил из аккуратного колодца с резным, украшенным фигурками журавлей навесом бадью и с наслаждением опрокинул себе на голову. Стало холодно и очень весело. По-волчьи отряхнувшись, принц распахнул ногой дверь в дом, где ночевали его сигуранты, и жизнерадостно проорал бездельникам, чтоб вставали, еще раз доказав, что, какой бы бурной ни была ночь, он, Луи Гаэльзский, все равно встанет раньше всех.

В доме раздалось недовольное ворчание и кряхтенье людей, которым помешали досмотреть предутренний сон, но друзья и сигуранты протестовали недолго. Те, кто связался с полоумным принцем, согласившись разделить с ним его полуизгнание-полуарест, понимали, на что идут. Луи был не из тех, кто будет сидеть в Гаэльзе и замаливать грехи, он постарается наделать кучу новых.

Небо только начинало светлеть, когда два десятка всадников покидали гостеприимную деревушку. К вящему неудовольствию Луи и его приближенных, у околицы к ним присоединился немалый отряд вооруженных всадников под командованием неразговорчивого лысого крепыша. Принц скрипнул зубами, но смолчал, только послал своего чалого вперед. В конце концов, он императорской крови и имеет право ехать впереди, а этот Матей — как только отец его терпел? — пусть глотает пыль из-под копыт… Хотя какая пыль по такой росе? Принц в глубине души был человеком справедливым и признавал за своим добровольным сторожем тьму достоинств. Матей был неутомим, смел и верен раз и навсегда принесенной присяге. Впрочем, за последнее качество изгнанник готов был его убить. Другой на месте барона позволил бы молодежи развлекаться, а сам сидел бы себе в городке, попивая местное — очень неплохое — яблочное вино, да бросал бы кости с такими же ветеранами. Так ведь нет! Старый волчара таскается за ними, как хвост за собакой!

Принц невольно расхохотался от пришедшего в голову поэтического образа, а затем еще раз, когда представил, как вставляет его в посвященный кузине мадригал. В том, что принц Гаэльзский оказался выслан в свои якобы владения, виновата была именно Митта, как бы она ни корчила оскорбленную невинность. Невинность с ней и рядом не ночевала. Кузина родилась блудливой и жадной, хоть и до невозможности красивой. Даже не просто красивой, горело в ней что-то такое, мимо чего не мог пройти ни один мужчина. Как замерзший путник мимо таверны. Ха! Именно Митта затащила его в постель, а потом, когда их застукали, подняла вопль, будто циалианка какая-нибудь…

Впрочем, она на сей раз тоже нарвалась. Бернар соглашался терпеть красотку в Мунте не больше, чем самого Луи, и все равно это было мерзко! Ни вино, ни женщины, которые в Нижней Арции и хороши, и податливы, ни столь любимая принцем охота не позволяли забыть о нанесенном оскорблении. Его, любимца всего Мунта, вышвырнули из столицы как напаскудившего щенка, да еще навязали ему целую ораву стражников. А барон Матей вызвался его караулить, чтобы он, видите ли, еще больше не опозорил память отца. Бред какой! Принц пустил в ход шпоры, и чалый обиженно заржал — не привык к подобному обращению, да и в шпорах не нуждался. Хозяину было довольно чуть тронуть шенкелем, и Атэв птицей понесся бы вперед. Бедный жеребец не понял, за что ему с утра такое невезение, но честно прыгнул вперед и галопом помчался по лугу.

Ксавье Сарриж обреченно созерцал увязнувшие по колено кривые деревья и высохший прошлогодний тростник, средь которого настойчиво рвались к низкому небу зеленые шпаги новых побегов. Лейтенант Церковной гвардии почти не спал, не скупился на ауры, меняя лошадей, и только на последнем постоялом дворе, за которым тракт круто уходил в сторону, огибая пантанские болота, понял, что самое трудное впереди. Эльфы, если они действительно прячутся в здешних местах, позаботились о том, чтобы смертные ничего не заподозрили. При умении Светорожденных колдовать и дружбе со всяческими тварями и растениями это было легче легкого. Как Ксавье ни пытался найти выход, в голову не приходило ничего. Оставалось положиться на удачу, что он и сделал, свернув с проселка, соединявшего две забытые Триединым деревушки с трактом, на глухую лесную тропинку, которая и привела его к краю болот, перебраться через которые, не имея крыльев, не взялся бы никто.

Лейтенант сделал единственное, что ему оставалось, — медленно двинулся вдоль берега, время от времени заходя по колено в мутную воду и вглядываясь в даль. Пейзаж разнообразием не отличался. Темная вода, кочки, опять вода, тростники, выродившиеся от обилия выпивки деревца, кусты ивняка, окруженные желтыми болотными цветами.

Белки и птицы, которыми Босха просто кишела, не обращали на одинокого путника внимания, а кроме них он никого не встретил. Ночами Ксавье слышал, как неподалеку блаженствуют кабаны, дорвавшиеся после зимы до обильной пищи и роскошной мягкой грязи. Прошлой ночью перед самым лицом лейтенанта проплыла большая мягкая птица и уселась на соседнем дереве, лупая круглыми желтыми глазищами и издавая вопли, похожие на скрип двери брошенного дома. Крепкая гнедая лошадка, имевшая несчастье разделять общество Саррижа в этом путешествии, беспокоилась, ее хозяину тоже не спалось.

Очередное утро выдалось сырым и промозглым. Над болотами плыл туман, превративший их в некое подобие равнин, по которым в ожидании Судии обречены бродить души, не достойные ни вечного блаженства, ни пламени преисподней.

Ксавье с отвращением проглотил пропитавшиеся сыростью сухари и безвкусное холодное мясо и поклялся добыть к вечеру хоть какую-нибудь дичину. Земля совсем раскисла, и лошадь с трудом вытаскивала из чавкающей грязи ноги в некогда белых чулочках. В довершение вновь стал накрапывать дождь. Лейтенант с отчаяньем подумал, что будет бродить веками среди этих тростников и никогда не найдет тех, кого должно отыскать. Здравый смысл советовал возвращаться — он сделал все, что мог, но он не лось и не кабан, чтобы рыскать по этим топям.

Выросший вдали от Пантаны Архипастырь не мог знать, что найти кого-нибудь в болотах потруднее, чем в горах или же в лесу, здесь не остается даже следов. Лейтенант вздохнул и уныло тронулся дальше, с отвращением слушая, как чавкает под копытами грязь. Солнце так и не появилось. Если бы он ехал по лесу, то наверняка решил бы, что кружит на одном месте, но он двигался вдоль края болота, так что опасность заблудиться ему пока не грозила. Про себя Сарриж решил, что будет искать эльфов столько, сколько отвел на поиски сам Феликс, и еще те пять или шесть дней, которые он выгадал в дороге. Может быть, ему повезет наткнуться на след, здесь, в болотах, живут люди, вдруг они что-то слышали…

За день он дважды спешивался и переводил гнедую через особо гнусные местечки; один раз лошадь поскользнулась, и Ксавье чудом не свалился в грязь, второй раз перед самой мордой несчастной гнедой вспорхнула большая коричневая птица. Казалось бы смирная лошадка вскинулась на дыбы не хуже атэвского скакуна, и по праву считавшийся хорошим наездником лейтенант с трудом с ней справился. Затем пришлось долго пробираться через заросли лещины, что с успехом заменило падение в воду, так как проклятый дождь усилился и казалось, что на ветках растут не листья, а огромные водяные капли. И без того гадкое настроение стало еще хуже, когда кусты отступили, услужливо открыв неширокий, но глубокий овраг, по дну которого тек ручей ржавой воды. Перепрыгнуть преграду было столь же невозможно, как и спуститься вниз.

Дождевые капли застучали чаще, Ксавье нахлобучил на самый нос шляпу и сообщил ближайшему кусту все, что он думает о Пантане. Орешник благоразумно промолчал. Объезжать овраг, который может тянуться Проклятый ведает как далеко, лезть в болото или бросить лошадь и переправляться при помощи веревки, мягко говоря, не хотелось.

Сарриж огляделся еще раз и пришел к выводу, что единственное, что ему остается, это пообедать. Огонь разжигаться не желал, пока лейтенант не плеснул на собранные ветки из фляги, от содержимого которой и сам бы не отказался. Костерок, защищенный от ветра и дождя кожаным плащом, с грехом пополам разгорелся, и Ксавье злобно уставился в огонь. Капли монотонно стучали по самодельному навесу, едкий дым щипал глаза, но лучше это, чем стекающие за шиворот ледяные капли. Лейтенант обругал себя за нарушение данного себе слова и все же приложился к заветной фляжке, после чего смог взглянуть на жизнь более философски.

— Кого ты здесь ищешь? — Голос был негромким, но Сарриж вздрогнул, словно его окатили из ведра, и торопливо вскочил. Кожаный плащ слетел с кое-как сооруженных распорок и свалился в огонь. Раздалось шипенье. Ксавье, ругнувшись, выхватил свое имущество из огня и только после этого огляделся.

Их было двое, и они словно бы вышли из бальной залы, а не из мокрого леса. Один казался постарше, если, говоря о подобных существах, уместно вспоминать о возрасте. Темноволосый, с пронзительными светло-голубыми глазами и спокойным, почти суровым лицом, он стоял чуть впереди, протянув вперед раскрытые ладони. Второй, повыше, с волнистыми пепельными волосами, держал под уздцы коней, словно вылетевших из волшебного сна.

— Ты ищешь нас, — повторил темноволосый, — не отпирайся, мы знаем это. Для чего смер… человеку наш народ?

— Меня послал Архипастырь Феликс. — Ксавье чувствовал, что его обычно довольно-таки спокойное сердце проваливается куда-то вниз. — Нам нужна помощь…

Охота не задалась. Птицы на знаменитых Теплых озерах было много, но не для таких охотников, как Луи и его друзья. Ни королевских цапель, ни знаменитых своей верткостью чернокрылок — сбить ее влет почетно для любого стрелка — и близко не было. А бить рыжих уток, не пожелавших взлетать, даже когда в них полетели палки и комья земли, но медленно и нагло отплывших к середине озера, было позорно. Стрелять по сидящей птице — это не для нобилей. Выручили дикие гуси, но и те, потеряв десяток-другой товарищей, уразумели, что в этом месте становится опасно, и дружно устремились на северо-восток. Не ахти какая добыча, но сбитых птиц вполне хватало для того, чтобы накормить две дюжины молодых и голодных людей, которым все равно больше нечего делать.

Матей и его бренчащие железом вояки в тростники не полезли, и Луи решил отдохнуть от их общества, а посему отыскал сравнительно сухой полуостров, глубоко вдававшийся в одно из озер, где и провел весь день, подтрунивая над приятелями. Хорошее настроение вернулось к принцу вскоре после полудня, когда он победил в шутливом поединке третьего по счету сигуранта. Жизнь была прекрасна, даже несмотря на наличие такой гадости, как Бернар, Митта или Матей. А поскольку настроение вожака очень быстро передается всей стае, к вечеру из леса вывалилась очень даже веселая компания, которую нисколько не смутил вид торчащих на лугу стражников. Напротив. День выдался солнечный, и Луи с восторгом подумал, что просидеть десять часов кряду в нагретых железных горшках — достаточное наказание за назойливость.

Матей ничего не сказал, его люди молча заняли место в хвосте кавалькады и двинулись к тракту. По дороге Луи пытался решить, чего ему меньше не хочется — вернуться в Гаэльзу на вечеринку, которую местный эркард по недоразумению называет балом, или же провести еще одну ночь в Лошадках с этой самой Саной или не Саной. Желание узнать, как зовут девчонку, которой он подарил приглянувшееся Митте кольцо, победило, и принц повернул к Лошадкам.

Отдохнувшие кони шли веселой рысью. Поднявшийся к вечеру ветерок приятно освежал, трава была зеленой, небо синим, а жизнь сносной. Темно-серая тучка на горизонте поначалу Луи не заинтересовала. Ну туча и туча, летит себе куда-то, и пусть ее. Больше облаков на небе не было, и арциец с полным основанием решил, что дождя ждать не приходится. Однако вскоре туча, упрямо висящая на одном месте, распалась на отдельные столбы. Чалый Атэв потянул ноздрями воздух и коротко заржал, что на него совсем не походило. Слегка встревоженный Луи сосредоточился, и ему показалось, что он чувствует едва уловимый запах дыма. Принц натянул поводья. По всему выходило, что в Лошадках пожар, но не могла же средь белого дня запылать целая деревня. Луи резко обернулся к ехавшему сзади курносому сигуранту:

— Жани, крикни сюда зануду. Он мне нужен.

Матей появился сразу же, хотя каждое его движение казалось неторопливым. Ветеран подъехал к Луи и спокойным, равнодушным голосом — словно никогда не качал маленького непоседу на своей ноге — осведомился:

— Вы меня звали, монсигнор?

— Да, Проклятый меня побери. Похоже, Лошадки горят, или я ничего не понимаю!

Матей довольно долго вглядывался в серые столбы на горизонте.

— Горят, и пусть меня сожрет лягушка, если их не подожгли. Я с вашим батюшкой нагляделся на такое в Чинте, когда вас еще на свете не было. Но кто бы мог чудить здесь?

— Сейчас разберемся, — пообещал Луи. — А ну, все в галоп!

Кони отказывались идти вперед, с испугом косясь на догорающие домики. Стоившие целое состояние гунтеры не были лошадьми войны, их не приучали ни к запаху гари, ни к трупам, через которые приходится переступать.

Этого просто не могло быть, но это было. Луи отдал бы полжизни за то, чтобы увиденное оказалось пьяным бредом, разум отказывался верить глазам, а вот отчаянно бьющееся сердце поверило сразу. Лошадок, где они еще вчера спали, пили, целовались с хорошенькими селянками, не существовало.

Арция не воевала давно. Очень давно, если не считать мелких приграничных стычек и дела пятнадцатилетней давности, но атэвы не жгли дома и не вырезали людей. Они не собирались портить имущество, которое намеревались заполучить. Две армии, арцийская и атэвская, некоторое время гонялись друг за другом среди виноградников и наконец сошлись в решающей битве, после которой атэвы убрались за свой пролив, потеряв при этом — с помощью эландцев, разумеется, — полтора десятка кораблей. Это была война, о которой мечтает любой нобиль, — полная подвигов, взаимных расшаркиваний и богатых трофеев. В Лошадках же произошло немыслимое. Ну кому могло помешать затерявшееся среди озер и лесов село? Но ведь помешало же…

Луи вздрогнул, налетев на лежащий посреди улицы труп. Было еще достаточно светло, чтобы он мог узнать свою вчерашнюю подружку, которую звали Сана. Или не Сана. Этого он уже никогда не узнает. Девушке повезло — она умерла сразу, так как никто не в силах перенести подобный удар в голову и остаться живым. Череп малышки был размозжен чудовищным ударом сзади, тонкая рука перерублена чуть выше запястья, а отсеченная кисть куда-то делась. Это оказалось последней каплей. К горлу принца подступил отвратительный пульсирующий комок, и арциец бросился в заросли распускающейся сирени, где его и вывернуло наизнанку.

Хвала Эрасти, охотничья фляжка оказалась на месте, и Луи чуть не захлебнулся крепчайшей, обжигающей горло царкой. Голова немного прояснилась, но к глазам подступили слезы. Молодой человек со злостью прикусил губу, пытаясь с ними справиться. Сколько раз в мечтах он скакал впереди войска, преследуя бегущих врагов, спасал прекрасных дам и с презрительной усмешкой бросал к ногам дядюшки-императора военные трофеи! Теперь он дрожал от ужаса и бессильной ярости в саду сгоревшего дома, а в голове билась мысль: это ты убил ее, подарив кольцо. Ее убили и отсекли руку с перстнем, чтобы долго не возиться… Если бы не ты…

— Выходите. — Матей был груб и спокоен. Как, собственно, и всегда, хотя физиономия ветерана была бледнее обычного. — Вы арцийский принц, Проклятый вас забери, — вот и докажите на деле, что не только юбки задирать умеете.

Луи молча кивнул и на все еще дрожащих ногах заковылял на улицу, где толпились его сигуранты и друзья вперемешку с воинами Матея, причем лица многих отливали той же болотной зеленью, что и у принца. Странное дело, это зрелище почему-то успокоило племянника императора, напомнив как о том, что не он один такой неженка, так и о том, что все эти люди пришли сюда за ним и из-за него. Это совсем не походило на старинные баллады, но Луи понял, что следует делать.

— Коня! — Атэв отыскался тут же, и Луи легко взлетел в седло. Чалый, хоть и был единственным на всю охоту боевым конем, начал осаживать, и Луи сообразил, что кони только помешают. Сдерживать напуганных пожаром и трупами животных, когда возможен бой… Луи, махнув рукой, соскочил на землю и лично привязал жеребца к какой-то жердине. — Найдется тут десяток мужчин, которые в состоянии переносить это зрелище и не блевать при этом в кустах?

Несколько человек вышли вперед. Странно, но яростная вражда между людьми принца и людьми Матея куда-то исчезла. Теперь они ощущали себя единым целым — небольшой кучкой людей, столкнувшихся с огромным и непонятным злом.

— Возьмите собак на сворки. Мы сейчас обшарим деревню. — Принц старался говорить спокойно, и с каждым словом это выходило все лучше. — Надо понять, кто тут побывал. Может быть, остались живые. Ждите нас, — он огляделся по сторонам, — вон у тех зарослей. Старшим остается сигнор, — он впервые за последние полгода назвал его так, — ре Матей.

Луи немного запнулся — еще вопрос, пожелает ли старик выполнить его приказ, но Матей наклонил плешивую голову в знак согласия. В ответ Луи тронул эфес шпаги и пошел впереди своих людей по заросшей молодой расторопшей улочке.

Они обшаривали деревню дом за домом, благо она была небольшой. Имущество селян не тронули. Видимо, роскошный рубин на руке деревенской девчонки стал единственной ценной добычей, взятой в Лошадках. Кроме самих жителей. Люди куда-то исчезли: трупов было явно меньше, чем обитателей деревеньки, и лежали они так, словно их приканчивали походя, как отбившихся от стада овец. Чем ближе к площади, на которой стоял старенькая, но чистая и веселая церковь, тем больше убитых валялось на улице. Луи уже не сомневался, что сельчан зачем-то сгоняли к храму. Странно, но боль и ужас отпустили, принц ничего не чувствовал, словно выпил настойку плешивого гриба,[15] которой его однажды опоил медикус, взявшийся вырвать больной зуб. Принц действовал как во сне, когда видишь себя со стороны. Собаки, скуля и упираясь, все-таки шли вперед, но пока ни одной живой души обнаружить не удавалось. Луи почти равнодушно переступил через полную молодую женщину, в спине которой торчала стрела, и ее ребенка, пригвожденного к земле странным белым копьем, про себя отметив, что мертвых надо будет как-то похоронить и что это работа на всю ночь.

У одного домика — здесь жил кузнец — они в первый раз наткнулись на попытку сопротивления. Деревенский силач дорого продал свою жизнь. Судя по кровавым лужам и переломанному оружию, кого-то из нападавших он достал, но трупы или раненых унесли. В доме на постели лежала хрупкая женщина в синем платье и трое ребят — мал мала меньше. Что-то в их позах казалось странным.

— Это он сам их, — Винсен, аюдант Матея, неотвязно следовал за Луи, но принца это больше не раздражало, — верно, решил, уж лучше сам, чем эти…

— Кто «эти»? — хрипло пробормотал Луи.

— Ума не приложу. Никогда такого не видел. Оружие не наше и тряпки. — Воин кивнул на разодранный светло-серый плащ, придавленный тяжелым телом кузнеца. — Поговаривают, в Последних горах погань всякая гнездится, но чтобы такое…

— Куда они людей погнали, как ты думаешь? Может, еще догоним?

— Боюсь, недалеко, — махнул рукой ветеран, — собраться не дали. Вещи все тут. Этот вот даже детей прикончил, значит, видел, что их ждет… Найдем всех в одной яме.

И они действительно нашли всех. Но не в яме, а в деревенском храме. Прошел не один день, пока заглянувшие туда смогли снова улыбнуться.

Бесконечный весенний вечер тянулся и тянулся, и на чистенькой площади, несмотря на дым, было довольно светло. Светло было и в храме, хотя лучше бы спасительная тьма прикрыла своими добрыми крыльями то, что сильные сотворили со слабыми.

Основные двери в храм были закрыты и приперты стволами двух вековых каштанов, еще утром украшавших площадь яркой весенней зеленью. Единственным входом в здание оставалась маленькая дверка, которой обычно пользуются клирики и которая ведет в недоступное простым прихожанам помещение. Луи с детства знал, что этот порог переступать нельзя, но не колебался. По всему видно, людей согнали в церковь, значит, что бы там ни ожидало, нужно войти. Винсен дышал в спину, это придавало уверенности. Арциец, велев двум сигурантам, казавшимся поспокойнее, идти следом, вошел в Чистый Зал.[16] Там они нашли толстенького деревенского клирика, его возглашальщика и четырех старух, из числа тех, что вечно толкутся у храмов.

Триединый, дом которого они защищали изо всех своих смешных сил, разумеется, им не помог. Нападавшие прихлопнули бедняг, как мух. Погибшим повезло — они не увидели ни оскверненного алтарного чертога, ни сошествия Смерти в их скромный храм. А Луи Гаэльзский, племянник императора Базилека, увидел все.

На алтаре лежала обнаженная девушка. Та самая рыженькая, которую он приметил вчера. Она так весело заигрывала с красавцем-охотником, так бурно расплакалась, когда он предпочел другую, что Луи и подумать не мог, что эта милая резвушка — девственница. Лучше бы она ею не была, тогда бы ее, возможно, просто убили на месте, как пять или шесть ее подруг, чьи тела грудой валялись в углу среди переломанной церковной утвари. Сана же — теперь принц совершенно точно вспомнил, это имя носила именно она, а не та, другая, — была раздета донага и пригвождена к алтарю чудовищным подобием оленьих рогов, пробивших тело в десятке мест. Сначала ее изнасиловали прямо на алтаре, а затем оставили умирать, и умирала она страшно и долго, очень долго. Восковая бескровная кисть еще была теплой — жизнь покинула тело совсем недавно.

Чья-то рука легла на плечо Луи, тот вздрогнул и обернулся. Безумный взгляд принца столкнулся со взглядом Шарля Матея, в котором читалось неподдельное сочувствие. Как старик догадался, когда и куда прийти, принц так и не понял. Да это было и не нужно.

— Что это? — Луи не узнал в этом хриплом карканье своего голоса.

— Какое-то камланье. Призывали кого-то… Никогда о таком не слышал. — Голос Матея помимо воли дрогнул — ветеран тоже был не железным.

— Надо идти еще туда. — Луи кивнул головой в сторону Небесного Портала.

— Надо, — согласился Матей, помогая раздвигать тяжелые резные створки.

С высоты семи ступеней они смотрели в полутемный храм, битком набитый людьми. Разумеется, все были мертвы…

Пятьдесят четыре всадника ехали четвертый час. Молча — какие уж тут разговоры. Обсуждать то, что оставалось сзади, они еще не могли. Слишком мало времени прошло, чтобы язык повернулся говорить об увиденном. Мертвых не хоронили, во всяком случае в том смысле, в каком это было принято в Арции. Исключение сделали только для девушек, упокоившихся в неглубокой могиле, наспех вырытой в церковном садике среди кустов неизбежной сирени. Убитых на улице — что-то около двадцати человек — снесли в церковь, наскоро прижали к губам обе ладони и с облегчением закрыли дверь. Потом клирики из ближайшего монастыря прочитают необходимые молитвы…

«Надо будет вернуться и сжечь этот проклятый храм, — вдруг подумал Луи. — Привезти смолы, соломы и сжечь. Со всем его… содержимым. Против этого, наверное, и сам Архипастырь не стал бы возражать… На месте Лошадок никогда больше не будут жить люди. Приедут из ближайшего дюза «синяки» с оброчными крестьянами, перепашут оскверненную землю, засеют волчцами… А потом останется только жутковатая легенда, и седоусые старики в соседних селах будут качать головами и предупреждать путников, что недоброе это место и лучше мимо по ночам не ездить…»

Луи опять потянулся к спасительной фляжке: пить перед боем — последнее дело, но не пить он не мог. Да и не он один. Впрочем, в исходе схватки принц не сомневался, клокотало в нем и в его людях нечто, не оставлявшее таинственным убийцам ни единого шанса. Только бы догнать — ведь те опередили их на добрых десять часов. Хорошо, что он так и не расстался с Гайдой — ифранская овчарка сразу же взяла след. От других псов толку не было — они были натасканы на птицу и перепуганы. Ненужную свору пришлось оставить в полувесе от бывших Лошадок на попечении обжегшего руки сигуранта. Бедняга Жани бросился на звучавший из подполья догорающего дома отчаянный детский крик и спас… совершенно очумелого от дыма и пламени кота, пулей взлетевшего на росшую под окнами сгорбленную вишню. Жани несколько дней не сможет даже поводья в руках удержать, но возиться с ним было некогда.

Все думали об одном — догнать, но опытные воины сумели втолковать молодняку, что предстоит преодолеть не одну весу, а потом еще и драться, а значит, нужно беречь силы. Через полчаса Матей заставил остановиться и что-то съесть. Люди ворчали, но когда и принц не терпящим возражений тоном поддержал бывшего недруга, неохотно принялись за оставшиеся припасы. Это оказалось весьма кстати, так как переход был не из легких.

Луи привстал на стременах и посмотрел вперед. Разумеется, ничего, кроме ночи, он не увидел. Он плохо знал эти места, это была самая настоящая глухомань, хотя отсюда рукой подать до больших дорог. Косогоры, перелески, леса, озера, весной и осенью служившие пристанищем пролетающим птицам, редкие деревни — не бедные, кто сейчас в Арции живет бедно? — но и не богатые, во всяком случае, по арцийским меркам. Куда было здешним землям до плодородных черноземов Средней Арции или той же Фронтеры. Зато здесь прекрасно росли маленькие розовые яблоки, из которых делали лучшее в Благодатных землях яблочное вино. Потому-то здешние села и утопали в садах, которые как раз доцветали. Цветущие яблони… и у их корней убитые люди, что может быть неуместнее и страшнее?

Принц в последний раз отхлебнул из горлышка и решительно завинтил крышку. Хватит, больше ни глотка, хотя б пришлось гнаться за этими извергами до Последних гор. Но этого не потребовалась. Они настигли их в очередной деревне, названия которой Луи так и не узнал.

Как всегда в этих краях, перед рассветом резко похолодало, с недалекой речки потянулся туман. Очевидно, у Луи разыгралось воображение, потому что длинные белесые космы показались живыми и чуть ли не разумными. И еще очень голодными. Молодой человек чувствовал вековую злобу и сосущую, неутолимую холодную пустоту… Обругав себя за преждевременно данную клятву, но так и не притронувшись к оставшейся царке, принц неожиданно для самого себя развернул чалого и подъехал к Шарлю Матею, двигавшемуся по молчаливому уговору чуть впереди отряда рядом с неизбежным Винсеном.

Матей, казавшийся в утренней дымке очень старым и уставшим, повернулся к принцу.

— Мы их догоняем. Гайда пошла верхним чутьем.

— Я понял, — кивнул Матей. — Что-то еще?

— Не нравится мне этот туман, — неожиданно выпалил Луи.

— Мне тоже, — согласился его собеседник, — но там вряд ли кто-то прячется, все наверняка в деревне.

— Я не об этом. — Луи досадливо поморщился. Вольно же было ему заговорить о своих страхах. И с кем? С человеком, который и снов-то наверняка никогда не видит.

— Я всегда боялся тумана, — внезапно признался его собеседник, — в тумане мы все — заблудившиеся дети.

Ответить принц не успел. Тишину разорвал воющий крик. Кричал, без сомнения, человек. Женщина. Но в крике этом не было ничего разумного. Только смертный ужас. Луи спиной почувствовал, как напряглись его люди, но первым опомнился все тот же Матей, гаркнувший:

— Стоять!

— Стоять?! — невольно переспросил принц.

— Мы не можем очертя голову кидаться, не зная куда. Нас слишком мало, а этих… — Матей запнулся, не найдя в своем солдатском лексиконе слов, достойных вчерашних извергов, — этих должно быть никак не меньше полутора сотен, то есть три на одного. Так что вперед. Но очень тихо. Вон до тех кустов. И уйми собаку.

Гайда действительно была вне себя. Ее горло разрывало низкое рычание, шерсть на загривке стояла дыбом, хвост совсем исчез между ног. Только впитанная с молоком матери любовь к хозяину и привычка повиноваться заставили суку замолчать и медленно пойти рядом с хозяйским конем.

«Вон те кусты» оказались все той же обязательной в здешних краях сиренью. Заросли примыкали к заборчику, окружавшему крайний дом, двери в который были распахнуты, так же как и в Лошадках. Выставить охрану убийцы не озаботились.

— Совсем обнаглели, — проворчал Винсен, проверяя пистоли.

— «Зло всегда есть глупость», — назидательно процитировал Книгу Книг еще один ветеран, чьего имени Луи, нарочито презиравший своих тюремщиков, так и не удосужился узнать.

— Если бы всегда, — не согласился со священным текстом Матей, — но сейчас, похоже, нам везет. Они, — он произнес это слово с непередаваемым отвращением честного рубаки к палачам, — похоже, привычек не меняют. Наверняка гонят всех к церкви.

— Чего же мы ждем? — дернулся вперед Луи.

— Чтобы Клод и Рауль успели зайти с той стороны, — пожал плечами ветеран. — Ни один не должен уйти.

Если бы полностью рассвело, было бы видно, как Луи покраснел. Опыт, конечно, вещь великая, но догадаться о том, что врага надо взять в кольцо, мог бы и сам.

Всадники молча сидели в седлах; время, казалось, остановилось. Крики теперь звучали беспрерывно. Воющие, жуткие вопли гибнущих в муках живых существ. Кто-то из сигурантов не выдержал и сунулся было вперед, но стоящий рядом ветеран — Луи только сейчас заметил, как ненавязчиво люди Матея перемешались с его сигурантами, — успокоил парня оплеухой. Это было невыносимо — сидеть и ждать, когда впереди гибнут, и страшно гибнут, люди, но они ждали, пока Матей не поднял и опустил левую руку, словно бы рубанув невидимое чудовище, и не бросил: пора…

Горы и пущи остались позади. Армия миновала Фронтеру и теперь целеустремленно пересекала Нижнюю Арцию — Годой, несмотря на вежливые протесты графа Койлы, предпочел старый Олецький тракт более новому Лисьему, объяснив это нежеланием раньше времени тревожить Арроя. Нижняя Арция, плоская и сырая, не нравилась Уррику. Что можно сказать хорошего о местности, где и оглядеться как следует нельзя — разве что на дерево залезть, но и с вершины увидишь одно и то же — зеленеющие кроны, кое-где расступающиеся, чтобы окружить зеленоватые озера, небольшие села и мокрые луга, по которым без пастухов разгуливают бестолковые, позабывшие, что значит голод и опасность, коровы и овцы.

Войско шло быстро, не заходя в деревни — по счастью, редкие. Михай строго-настрого запретил своим солдатам даже заговаривать со встречными, но гоблина раздражали тревожно-любопытные взгляды из-за заборов, светлокожие ребятишки, открывшие от удивления рты, назойливые лохматые собаки. Крестьяне взирали на происходящее столь же мудро и отстраненно, как пасущиеся на лугах коровы, и принимались за прерванную работу, так и не поняв, что же такое они видели.

Впрочем, рядом со штандартами Михая покачивалось имперское знамя с нарциссами и личная консигна графа Койлы, посланника Базилека, принадлежавшего к одной из самых влиятельных арцийских фамилий. Попадавшиеся порой купцы и нобили полагали, что Базилек решил усилить свою армию таянскими наемниками, и, морщась, принимались подсчитывать, какими новыми налогами это обернется.

Годой спешил. Еще один переход, и Старая Олецькая дорога разделится на Мунтский тракт, ведущий к столице империи и дальше, к Кантиске, и Морскую дорогу, куда свернет армия, чтобы в конце месяца Медведя подойти к Гверганде, городу-ключу Побережья.

Вчера, когда войско располагалось на ночлег на большом лугу у деревни со странным названием Лохматы, посол императора, утонченный и красивый в своем темно-синем, шитом золотом платье, более подходящем для увеселительной прогулки, нежели для войны, прилюдно порадовался, что они почти миновали Нижнюю Арцию, которая, что ни говори, всегда была задворками империи. Михай галантно заметил, что не сомневается: «настоящая Арция» превосходит окраину в той же степени, в которой арцийские нарциссы превосходят фронтерские колокольчики. Настроение у регента было отличным, радовались жизни все, не считая рвущихся в бой гоблинов, которым прогулка по сытой дружественной стране начинала надоедать. Зато их союзникам-людям привезенное нагрянувшими гаэльзскими нобилями местное вино и добротная еда подняли настроение. Провинциалы засвидетельствовали свое почтение высокому таянскому гостю и особо — графу Койле, правой руке всесильного императорского зятя. Разумеется, им было объявлено о походе против Майхуба, и дворяне с умным видом, кивая причесанными по моде пятилетней давности головами, обсуждали подробности будущей кампании.

После аудиенции арцийцы разошлись по палаткам пригласивших их офицеров, где продолжалось веселье, в котором не принимали участие только находящиеся в карауле и — из упрямства — гоблины. Уррик в силу своего положения при особе регента был вынужден наблюдать сцены веселья, показавшиеся ему весьма неприглядными. Да и как еще могут выглядеть во время войны разумные создания, добровольно одурманивающие себя дурно пахнущей настойкой, в которой к тому же нет ни вкуса, ни крепости. Хорошо хоть регент не ронял собственного достоинства и, угощая гостей, сам почти не пил. Не пил и зеленый жрец, с явным неодобрением косясь на подвыпивших нобилей, заплетающимися языками обсуждавших атэвские обычаи, согласно которым каждый мужчина может иметь столько жен, сколько в силах прокормить, но на одну меньше, чем у старшего брата, и на две, чем у отца, если тот жив.

Несмотря на количество выпитого, ночь прошла спокойно — не было ни драк, ни каких-то иных неожиданностей. Следующий день регент предназначил для отдыха. Должны были подойти обозы, людям же было велено проверить амуницию и сменить одежду на более легкую — в сердце Арции становилось жарковато. Почему для стоянки Михай выбрал именно это место, капитан гоблинской стражи не понимал. На его взгляд, дневку следовало сделать два дня назад, когда начало по-настоящему припекать.

Уррик вышел от Михая и для порядка еще раз проверил охрану. Тарскийцы оказались на высоте — никто не спал, все были трезвы и сосредоточены. Можно было идти отдыхать, но утренняя прохлада после насыщенной винными парами палатки располагала к прогулке. Уррик неторопливо пошел вдоль края дороги, думая о своем. От приятных мыслей об Илане и несколько менее приятных — о Шандере Гардани, которого гоблин предпочел бы видеть другом, его отвлек приближающийся конский топот. К лагерю галопом неслось десятка полтора всадников, которых преследовали другие, в разноцветных охотничьих плащах.

Скачущего впереди Уррик узнал: этого молчаливого угловатого человека он несколько раз встречал у Годоя. Что ж, как бы то ни было, налицо враждебные действия. Скорее всего, это просто недоразумение, но… Уррик выхватил массивный бронзовый свисток — неизменную принадлежность каждого гоблинского офицера — и подал сигнал тревоги, одновременно обнажая оружие. Последнее оказалось излишним — преследователи явно не ожидали нарваться на целое войско. Их предводитель — а Уррик совершенно точно угадал такового во всаднике, одетом в простое темное платье, — не пожелал ни драться, ни вступать в переговоры. Он осадил коня так резко, что из-под копыт взвился фонтан земли и мелких камешков, и что-то проорал своим, одновременно выстрелив в воздух. Его люди немедленно развернулись и полетели назад. Около трех дюжин тарскийских конников поскакали за ними, но вскоре вернулись, потеряв незваных гостей среди обширных садов.

Радостное весеннее солнце заливало кажущиеся близнецами вчерашних маленькую площадь и садик перед храмом. Впрочем, нет. В Лошадках росла сирень, а здесь доцветала жимолость, и все равно время повернуло вспять, навязчиво воскрешая вечерний ужас. Луи затравленно оглянулся. Меньше всего принцу хотелось идти в оскверненную церковь. Арциец отдал бы полжизни за то, чтобы кто-то за него слез с коня, пересек заросший нежной зеленой травой дворик и открыл дверь, но… Но есть вещи, которые нужно делать самому.

Луи соскользнул с Атэва и насколько мог решительно вошел в храм. Хвала святому Эрасти, кошмар не повторился. В Чистом Зале лежали трупы, но убийцы не успели довести своего дела до конца. Предполагаемая жертва — черноволосая девчушка в разорванной рубашке — валялась у алтаря с разрубленной головой. Ее успели убить, но это хотя бы случилось сразу. Страшное орудие — деревянное подобие оленьих рогов с металлическими, острыми, как кинжалы, зубцами — валялось рядом.

Принц распахнул Небесный Портал — здесь это вышло проще, чем в Лошадках. Храм был завален трупами, но и эти люди приняли смерть простую и понятную, а не казались утопленниками, месяц пролежавшими в воде, как вчера. Луи никогда бы не подумал, что зрелище перерезанных глоток может успокаивать, но это было именно так. Палачи не упустили свои жертвы, но и свой дикий ритуал до конца не довели.

— Может быть, кто-то еще жив? — Луи тронул неотвязного Винсена за плечо.

— Вряд ли, — воин скрипнул зубами, — чисто сработали, твари. Одних мы колотили на улице, а другие тут спокойненько резали. Помилуй нас Триединый, такого никто и не упомнит. Бесноватые какие-то…

Луи только вздохнул — опьянение боем кончилось, и он почувствовал, как устал. Двое суток в седле — это немало, но арцийцу казалось, что от прохладного утра, когда он спрыгнул с сеновала, надев кольцо на палец навсегда оставшейся безымянной девушке, его отделяет несколько лет. Как тогда все было просто и ясно. Базилек с Бернаром — подлецы, Митта — сучка, Матей — наипервейший враг, а в целом жизнь хороша и полна радости… Задержись он хотя бы на пару часов, и они бы столкнулись с убийцами. Может быть, победили бы, может быть, лежали бы мертвыми в опоганенной церкви… Луи поднял воспаленные глаза к небу: надо же, совсем рано, а казалось, время должно подходить к полудню.

— Так всегда бывает. — Принц и не заметил, откуда взялся Матей. Раньше эта привычка старика безумно раздражала, теперь Луи поймал себя на мысли, что радуется. Одно дело — беситься из-за навязавшегося на твою голову соглядатая, другое — обнаружить, что в схватке со смертью у тебя есть надежный помощник. — Так всегда бывает, — повторил ветеран. — В бою время для воина несется галопом, а для остального мира все идет, как всегда. Ты еще привыкнешь… А ты оказался молодцом, не хуже отца в твои годы.

Луи с удивлением уставился в грубоватое лицо и неожиданно для самого себя брякнул:

— А я думал, ты меня терпеть не можешь.

— И хорошо, что думал, — довольно кивнул головой Матей, — так и надо было. Ты, как и Эллари, отродясь ничего скрыть не можешь, так что Бернаровы шпионы твердо знали: нет между нами никакого сговора.

— Шпионы? — Луи уже ничего не понимал.

— Они. Ты что, так и не понял, что тебя нарочно подловили и из Мунта выкинули, что письмо о свидании эта… Митта, — ветеран произнес имя красотки, как выплюнул, — под диктовку Бернара написала?

— Ну, — протянул принц, — я потом много думал…

— Много думал, — передразнил ветеран, — много думал, хорошо хоть в суп, как тот гусак, не попал… До тебя что, так и не дошло, что тебя убить должны?!

Луи от удивления открыл было рот, но тут же его и закрыл.

— И не гляди так, а то, прости святая Циала, затрещину влеплю. Разумеется, убить, только не в Мунте, где тебя на руках носят. Еще бы! Лишенный наследства принц, сын Эллари, а из кабаков не вылезает, как портняжка… А вот в Гаэльзе или в Мезе тебя бы точно прикончили, если б я с тобой не навязался. Не хочу, дескать, чтоб ты имя отца позорил, а потому буду за тобой присматривать. Отказать Бернар не мог — сделай он это, капустный кочан бы понял: врет. Вот Бернар и дал своим приказ выжидать, надеялся, что ты на меня со шпагой кинешься, а потом убийство можно будет и на меня списать…

— Погоди, — Луи потряс головой, пытаясь привести в порядок очумевшие мысли, — что за убийцы?

— Трое из твоих сигурантов и один, паршивец, мой. Да ты не думай, они под присмотром, я тоже не веревкой штаны подвязываю…

— Но ведь их надо…

— А, ничего не надо, — махнул рукой Матей, — пока сидят тихо, чего трогать? Прикончить или выгнать? Глупо, вместо них других пришлют, тех еще раскусить надо будет… А вот начали бы хвост поднимать, тут бы мы их на горячем со свидетелями и прихватили бы.

— Но чего они ко мне привязались? — пожал плечами Луи. — У Базилека же наследник есть…

— Правильно думаешь, — похвалил ветеран, — но все равно дурак. Из Валлиного сынка такой же наследник, как из жабы конь. А через баб корона не передается, чай, не дурная болезнь. Помри Базилек, по всем законам, и церковным, и императорским, наследником становишься ты. Народишко тебя любит, армия Эллари помнит…

— Да не собираюсь я императором становиться!

— И дурак, — припечатал Матей. — Надо не юбки девкам задирать, а думать, до чего Бернар империю довел. Еще немного, и все к Проклятому полетит. А кроме сына Эллари, дать этой… недобабе пинка некому. Вернее, есть кому, но без смуты тогда не обойтись. То ли дело — ты, а если еще и Архипастырь пособит, а он пособит! Я Флориана, тьфу ты, Феликса еще по Авире помню. Смелый и верный! Такие не меняются… Не повезло тогда бедняге, мы все о нем жалели, а вон вишь как дело повернулось.

— Так, выходит, ты с самого начала…

— Да, выходит! И не я один. Только вот, похоже, на нас беда похлеще Бернара свалилась. Ох, не нравятся мне эти жрецы!

— Жрецы?

— А что ж еще? Сам посуди. Душегубствуют, но не грабят. Почти. Две церкви осквернили, ритуалы какие-то мерзкие… Надо же, додумались девчонок насиловать да рожищами этими распинать. Опять же живыми не сдаются. Тех двоих мы совсем было в угол загнали, и ты того патлатого здорово прихватил… Да и другие тоже. Хоть и не хотелось таких брать, а надо было. Так ведь не смогли. Гады сами с собой кончили, и рожи у них были, сам видел… Не боятся они смерти, вот что скверно! Да и сельчане, кто живой остался, ничего не помнят. Наваждение какое-то нашло, навроде дурного сна. Нет, жрецы и есть — знать бы еще, какой пакости они молятся.

— А не все равно?

— Ой, не скажи… Церковь, она, конечно, штука тухлая и много не того наделала. Я не про Феликса, он к ним с горя подался… Но клирики наши распрекрасные не зря кое о чем даже говорить запрещают. Вроде придурь, а смысл-то в ней есть. Твой отец перед Авирой начал над смертью шутить… Дошутился. Нет, если что сдуру позовешь, оно и придет. А эти точно какую-то тварь кличут… Короче, вернутся наши, и начнем охоту. Пока я последнюю сволочь своими руками не придушу, а предпоследнюю в дюз не упечем, других дел не будет.

— Чего ж те тогда ускакали, раз они смерти не боятся?

— А вот это всего хуже, что удрали. Главный, глаз даю, ушел. Он-то наверняка помирать в ближайшее время не собирается, может, даже наоборот — чужие жизни жрет и с того жиреет. А вернее всего, тут у нас хвост прополз, а голова змеиная совсем в другом месте. Хотел бы ошибаться, но они кого-то предупредить хотят. Да… А кони-то у них — хоть сейчас в императорскую конюшню…

Луи согласно кивнул. Услышанное в голове укладывалось с трудом, и принц зацепился за последние слова, внушающие надежду хоть на какую-то определенность. Корона и все прочее подождет. И хорошо, что Матей оказался другом, пусть и интриганом. Луи любил ветерана с детства, сама его ненависть во многом выросла из обиды. Дядька Шарль — и вдруг поверил, что он, Луи, насильник и лгун! Теперь все стало на свои места. Принц поправил шляпу и нарочито внимательно стал смотреть вдаль. Его усилия не пропали даром — он первым увидел возвращающихся галопом всадников, которых отчего-то стало меньше.

— В засаде они половину оставили, что ли? — проворчал Матей, однако в голосе его не было особой уверенности.

Дело оказалось в другом. Аюдант Матея был истым уроженцем севера и уложил все увиденное и собственные выводы в три слова:

— Монсигнор, это война!

Фредерик Койла придирчиво рассматривал свое отражение в переносном зеркале. Пожалуй, не стоило ему вчера столько пить. Михай Годой, конечно, радушнейший из хозяев, но язык дается дипломату, чтобы скрывать свои мысли, а не для того, чтоб произносить пустые тосты. И вот результат — третий час пополудни, а он едва встал… Лицо опухшее, глаза мутные, руки трясутся… А ведь ему уже за тридцать, и, если он хочет по-прежнему радовать мунтских красавиц своей внешностью и темпераментом, нужно себя поберечь. Граф покачал головой — и что это вчера на него нашло, ведь он почти не пьет, а тут опрокидывал кубок за кубком, да еще и гаэльзсцев заставлял.

Неприятно будет, если они разболтают о его вчерашнем «подвиге» обретающемуся поблизости племянничку императора. Ведь именно он, Фредерик Койла, одним из первых поддержал Бернара, потребовавшего высылки Луи из-за его постоянных пьяных похождений, завершившихся попыткой изнасиловать собственную кузину. В последнее Койла, впрочем, не верил — Марина-Митта сама могла изнасиловать половину гвардии, однако чего не повторишь, чтобы удалить человека хоть и неплохого, но самим своим существованием мешающего Бернару, а значит, и тем, кто связал с ним свою судьбу. И все равно граф не хотел, чтобы Луи узнал о его, Фредерика, пьянстве. Надо будет тактично переговорить об этом с вчерашними гостями, если те еще не разъехались, хотя вряд ли они смогли это сделать, так как тоже пали жертвой тарскийского гостеприимства.

Граф вздохнул, еще раз расправил и без того безукоризненно лежащие манжеты, подумал, достал баночку с румянами, тронул заячьей лапкой зеленоватые щеки и раздвинул полог палатки. Лагерь оживленно гудел. Люди и гоблины сновали в разные стороны, ржали лошади, раздавались резкие свистки горских начальников и хриплые голоса тарскийцев. Вчерашних сотрапезников Фредерик Койла нашел без труда. Те только что проснулись и, морщась, приступили к обычному в подобных случаях лечению. К глубокому облегчению столичного гостя, провинциалы не сочли его вчерашнее поведение чем-то из ряда вон выходящим, скорее они были удивлены умеренностью графа.

Койле предложили какую-то настойку, которую в здешних краях пьют на второй день празднества. Он согласился. День полз в обсуждении столичных новостей и местных сплетен, причем Фредерик с мстительным удовлетворением узнал, что Луи все еще под присмотром старого Матея, которого ненавидит всеми фибрами души.

Окончательно успокоившись и полностью очаровав своих собеседников, Койла попрощался и хотел выйти вон, однако это ему не удалось. Два молчаливых горца с обнаженными атэвскими ятаганами не пропустили посланника императора, с каменными лицами встретив поток его красноречия. Та же участь постигла и прочих арцийцев. Гости Годоя, внезапно ставшие пленниками, с недоумением уставились друг на друга.

— Возможно, у них в лагере происходит что-то, что они не хотят показывать чужим. Какой-нибудь обряд или что-то в этом роде. — Граф сам не очень верил в то, что говорит, но надо же как-то объяснить происходящее, чтобы сохранить лицо.

Как ни странно, арцийцы такое объяснение приняли и даже прикрикнули на сынка одного из нобилей, предпринявшего попытку вырваться из палатки. Мальчишка обиженно закусил губу и удалился за занавеску, отделявшую основное помещение от отсека, в который слуги убирали свернутые постели. Плен, если это был плен, оказался весьма приятным, так как вскоре полог откинулся, пропуская таянцев, принесших обильный обед, хорошие вина и известие, что вечером их ждет регент. Испортившееся настроение улучшилось, и граф, приняв на себя роль хозяина, пригласил всех к столу.

— Я не видел чернил с тех пор, как моим учителям перестали платить жалованье. — Луи с отвращением отшвырнул перо. — И вообще нам никто не поверит.

— Кто нужно, поверит. — Матей пробежал глазами шесть посланий. — Хотел бы я взглянуть на рожу Бернара, когда тот узнает, до чего доигрался… Удавил бы! Своими руками привести сюда такую заразу…

— Может, еще удавишь, — попытался пошутить принц.

— Надеюсь, — ветеран был не склонен воспринимать слова Луи как шутку, — но пока нам придется солоно. Винсен, давай сюда ребят!

Двенадцать человек вошли в домик покойного клирика, где удалось отыскать бумагу и чернила, и замерли, переводя взгляд с принца на Матея и обратно. Старый вояка молчал, и Луи понял, что приказывать, по крайней мере на людях, отныне придется ему.

— Вот что, — он старался говорить спокойно и деловито, — тут шесть писем. Каждое должно быть доставлено как можно скорее. Ваша быстрота — это спасенные люди. Замешкаетесь, еще где-нибудь случится то же… что мы видели. Кто здесь с севера?

— Я, — отдал честь стройный сероглазый брюнет и уточнил: — Черный Лес, это рядом с Гвергандой.

— Туда и поскачешь. С тобой поедет Шаотан, нужно, чтобы хоть кто-то добрался до Сезара Мальвани, но лучше, если оба. Это, кстати говоря, всех касается. Умирать вернетесь сюда, поняли? — Воины заулыбались, словно им сказали что-то неимоверно приятное. — Так… Кто-нибудь знает самую короткую дорогу к Кантиске? В обход Мунта?

— Тео. — Матей, разумеется, знал о своих людях все.

— Тогда ему — Архипастырь. Если для скорости понадобится ограбить кого-то на дороге, грабь, грехи тебе отпустят, только б скорее. А ты, ты, ты и ты — поедете в Руну, Эстре и Гаэльзу. Отдать начальникам гарнизонов из рук в руки, будут расспрашивать, отвечать как на духу.

— Именно, — кивнул ветеран, — там свои. От себя добавьте, чтоб шевелились. Нужно остановить эту нечисть и держаться, пока не подойдет подкрепление. Гийом и Толстяк, ноги в руки и в Мунт. Это письмо императору, но с ним успеется, а вот второе, маршалу Ландею. Лично и срочно!

— Возьмите деньги, — Луи высыпал на стол пригоршню монет, — больше нету, так что шутка про грабеж — не совсем шутка. Главное — скорость; помните, что от вас зависит.

Матей хмуро оглядел посланцев.

— А теперь брысь! Шаотан, возьми серого, он лучше других, с Жани я разберусь. — Гонцы бросились вон, за окнами простучали копыта.

— А что теперь? — Луи принялся размазывать по чистенькому столу чернильную кляксу, пытаясь придать ей очертания коровы.

— Ждать теперь, — отрезал бывший враг. — Самое муторное дело, между прочим. Ждать и думать. Знал я, конечно, что Бернар — тварь. Но что он такой дурак! Позвал баран змею с волком воевать, она его и укусила…

— Но они на Эланд идут, правда ведь? Что Годою с нами делить? Да ты же сам и говорил, Бернар с Михаем сговариваются против Рене Арроя.

— Знаешь, парень, — Матей задумчиво взъерошил остатки волос на затылке, — похоже, этот шут гороховый, наш император, таки их пропустил. Иначе они Фронтеру с ходу не проскочили бы. Гарнизоны там сильные, их не обойдешь и не опрокинешь. Прохлопать не могли, я знаю, кто там командует… Нет, по всему выходит, что Базилек их сам пустил. Иначе с чего его консигну впереди тащат?

— А что с нашими гарнизонами?

— Не знаю! — зло отрубил барон, но злость эта явно была направлена не на собеседника. Луи отчего-то вспомнил, что свой титул бастард небогатого нобиля нашел под Авирой, когда в одиночку защищал от атэвов тело отца Луи, принца Эллари.

— Дядька Шарль!

— Оу?

— Но они ведь на Эланд идут?

— Эк заладил… Эланд, Эланд! Может, да, а может, и нет. Знаю, о чем думаешь. Дескать, Рене Аррой им по рогам даст, а мы ему поможем, а вот войны здесь и сейчас ты боишься. И глазами на меня не блести — не девка! Правильно боишься. Армия наша — оторви да брось. Как твоего отца убили, так и пошли дела… Для Базилека с Бернаром мы хуже атэвов. Дряни только и делали, что недовольных искали да по дальним гарнизонам распихивали, одна память про победы и осталась!.. Но что больше всего мне не нравится, так это изуверство ихнее… Если бы они на Арроя собирались, они бы здесь не свинячили, им в тылах союзники нужны.

— Но откуда же им знать, что мы все узнаем?

— Умный человек, а тарскийского Годоя отродясь дураком не называли, должен понимать: такого шила в мешке не утаить. Рано или поздно нашли бы эти мертвые деревни… Нет, Луи, пер бы он на Эланд, такого бы здесь не творилось. Боюсь, мы не Рене защищать будем, а Мунт, и пошли Триединый дурню Базилеку просветление. Если он не двинет сюда армию, все пропало.

— Все?

— Ну, положим, не все. Атэвы останутся до поры до времени, Канг-Ха-Он тоже. Мирия далеко, Эланд за Аденой и Ганой, их еще перейти нужно, да и зубов у Рене хватает, а вот Арция, та точно пропала. Ее и так-то тряхни — копыта отбросит. Опоздали мы! — Ветеран взглянул на принца почти с ненавистью. — Нужно было лет десять назад свернуть шею императорской семейке и надеть на тебя корону! А теперь догоняй. Босиком по гвоздям, да за подкованной кобылой!

Матей замолчал, а у Луи не было не малейшего желания продолжить разговор. Принц сидел, поставив локти на перемазанный чернилами стол и запустив пальцы в густую каштановую шевелюру. Каждый думал о своем, и мысли эти были не из радостных. Надо было вставать, что-то приказывать, делать веселое, знающее лицо, но не получалось.

Вернулись разведчики, отправленные к большой дороге, и Матей с Луи вышли навстречу. Винсен и Колен были не одни, позади аюданта сидел красивый темноволосый юноша, почти мальчик, в сером бархатном колете, на котором был вышит баронский герб — вставший на дыбы конь в воротах из радуги. Луи поразило лицо паренька — отрешенное и бледное, как на картинах старых мастеров.

— Вот, — Колен все свои доклады начинал с этого глупого словечка, и отучить вояку от скверной привычки не мог даже Матей, — он из лагеря удрал. Такое там творится, в страшном сне не увидишь. Ему только царки надо, вовсе застыл от эдаких радостей. А Годой сейчас на Олецьку прет, а дальше на Мунт, так что гореть Базилеку синим пламенем…

— Предупредить бы их, — проворчал Матей, — да разве послушают? В Олецьке же этот пень Вуар распоряжается. Никогда ничему без письма с двумя печатями не поверит.

— Все равно едем туда. — Луи торопливо пристегнул шпагу. — Мы верхами, успеем раньше. У них обоз, пехота…

— Погодите, ваше высочество. — Матей отвел Луи в угол и зашипел: — Никуда мы сейчас не пойдем. Будем ждать здесь вестей из гарнизонов. Не имеем права мы сейчас на рожон переть, надо по-умному делать, а помирать и мыши умеют. Если кошка схватит…

Внезапный порыв ветра опрокинул стоявший на подоконнике кувшин, вздув парусом накрахмаленные занавески. Луи подбежал к окошку и высунул голову наружу. В лицо ему швырнуло целую пригоршню песка и пыли, на зубах противно скрипнуло. Принц взглянул в потемневшее небо — с северо-востока надвигалась гроза. Передние тучи, похожие на пригнувшихся к гривам коней огромных всадников, стремительно заволакивали горизонт, словно над миром нависала небывалая черная стена. Не пройдет и часа, как на них обрушится настоящий потоп. И хвала святому Эрасти, если это так! Дороги здесь немощеные, кругом глина, развезет так, что никакой обоз с места не сдвинется, а брод у Олецьки уж точно станет непроходимым. Значит, у них в запасе дня два, а то и три.

Гонцы уже в пути, если дождь их и задержит, они всяко доберутся до цели много раньше, чем тарскийцы смогут вновь двинуться с места. А каждый выигранный у судьбы час приближает помощь. Феликс, узнав о таинственных убийцах, не станет медлить со Святым походом, тем более что в мешке вестника лежат тщательно завернутые в старую занавеску окровавленные рога. Наверняка тотчас же двинет на юг войска и Сезар Мальвани, да и здесь, во Фронтере, они соберут тысяч пять-семь! Только бы гроза не прошла стороной, а Хадна разлилась пошире!

Городок Олецька славился разве что дюзом, про который шепотом рассказывали страшные истории, полные ведьм, дето— и мужеубийц и замурованных живьем в монастырские стены клириков-Преступивших. Во всем остальном это был обычный городок на границе Нижней и Срединной Арции, давно выплеснувшийся за одряхлевшую стену, полный запаха выпекаемого хлеба, яблочного вина и цветущей сирени.

Жители городка кормились в основном с дорог, на которых, собственно говоря, и выросла Олецька. По всем правилам военного искусства город-ключ к сердцу империи — Фронтеру арцийцы всегда считали ненадежной — следовало окружить мощными укреплениями, которые стерег бы сильный гарнизон, но хозяевам Мунта было не до того. Последние войны гремели либо на юге, либо на море. На восток империя не оглядывалась, сперва почитая Таяну не стоящей внимания, а потом слишком сильной для того, чтобы бряцать оружием, благо Рысь смотрела на Последние горы, а не на ухоженные имперские земли. Олецька, равно как и другие нижнеарцийские города и городки, оставалась оплотом трактирщиков, перекупщиков и ремесленников. Жило их там тысяч двенадцать, и ненастным весенним вечером они занимались своими делами — шили, стряпали, болтали о зарядивших ливнях с забежавшими выпить стаканчик вина соседями.

У опоясывавшей городок с юга, вздувшейся от дождей речушки влюбленные наперекор ненастью ломали мокрый жасмин, какой-то мальчишка, насквозь вымокший, но счастливый, забавлялся с корабликами посреди превратившейся в море торговой площади, а из харчевен пахло пряным мясом и сдобой. В трех храмах и дюзе звонили колокола, вознося хвалу Триединому за еще один прожитый день, большой желтый кот, пробиравшийся по карнизу единственного, не считая дюза, двухэтажного дома, принадлежащего эркарду, оступившись, с мявом шлепнулся на мощеный двор, отряхнулся и гордо удалился, возмущенно подняв подмокший хвост.

Символические городские ворота были распахнуты, два стражника — пузатый и худой, как весенний заяц, — увлеченно метали кости в теплой караулке. За дорогой никто не следил, а там было на что поглядеть.

Армия, показавшаяся из-за поворота, выглядела внушительно. Блестели кирасы всадников, в ногу шагали крупные лошади, вздымались вверх знамена и консигны, правда, малость обвисшие из-за проклятого ливня. Впереди, сразу после знаменосцев, под навесом, вздымаемым восемью рослыми воинами, ехали трое — разодетый в цвета потухающего пламени красивый мужчина с короткой черной бородой, худой клирик с горящими глазами и изящный улыбающийся красавец, в котором каждый, кто бывал в Мунте, без труда бы узнал бесподобного графа Койлу.

Войско шло не таясь, и стражники, услышав за стеной шум, соблаговолили высунуться наружу. Койлу они в лицо не знали, но императорские нарциссы произвели должное впечатление, да и слух о том, что таянский регент отправился воевать с поганым Майхубом, уже разлетелся по всей Арции.

Граф Койла остановил коня у ворот и объявил, что сопровождает дружественную армию в Святой поход и что император Базилек повелел своим подданным всячески содействовать доблестным борцам с атэвами. Стража не возражала, да и что она могла бы возразить? Армия влилась в городок сплошным потоком. Правда, не вся, да вся она бы и не поместилась. Большая часть обтекла Олецьку с востока, намереваясь разбить лагерь на берегу Хадны в ожидании, когда спадет вода и переправа станет проходимой.

Прибежал растерянный эркард, на ходу застегивая отороченную седой лисой парадную мантию, из окон повысовывались любопытные головы. Граф Койла все с той же обворожительной улыбкой повторил про Святой поход и попросил проводить высокого гостя в дюз. Эркард торопливо закивал, прикидывая, сколько съедят и выпьют за время вынужденного безделья такие гости. Граф Койла продолжал говорить о пустяках, клирик привычным жестом благословлял всех, кто попадался на пути, Михай Годой молчал. Молчали и тарскийцы, печатавшие шаг на расстоянии половины копья от вождей.

Дюз стоял на берегу впадавшей в Хадну речки и в этот дождливый вечер не казался ни опасным, ни таинственным. Под крышей главного здания гнездились ласточки, несмотря на ливень стремительно носившиеся над белым от жасмина двором. Настоятель молился, но к гостям вышел немедленно. Он был еще не стар, довольно упитан, с румяными щеками, обличающими человека, не слишком укрощающего свою плоть. Граф Койла, улыбаясь, очередной раз поведал о походе, аббат с умным видом закивал в ответ и предложил распорядиться об обеде.

Надо было отдать должное церковному повару, трапезу он приготовил отменную, а вином из подвалов дюза не побрезговал бы самый строгий ценитель. Настоятель усердно потчевал гостей, не забывая и себя. Прибывший с Годоем епископ, умерщвляя плоть, ограничился шпинатом и ранними огурцами, Фредерик Койла только пил, зато тарскийский господарь и его приближенные угощались от души, и настроение у них было самое благодушное. Особенно они развеселились, когда эркард поведал о письме сосланного в Нижнюю Арцию императорского племянника, допившегося с тоски по столичным красоткам до белой горячки.

Нужный дом посланцы Луи отыскали без труда, так как Франциска Ландея в Мунте знала каждая собака. Маршал жил на широкую ногу, у него постоянно толклись молодые гвардейцы, а не имевшие достаточного вспомоществования из дому и протиравшие глаза императорскому жалованью задолго до поступления нового зачастую и кормились у своего командира. Не было и полудня, но на широком, замощенном стершимися плитами дворе вовсю упражнялись в искусстве фехтования десятка полтора молодых нобилей в черных с золотом мундирах императорской гвардии. Ворота были широко распахнуты, и на двоих запыленных путников никто не обратил никакого внимания. Мало ли кто ищет встречи со стариком? Другое дело, что в такое время Ландей обычно еще почивал, но откуда об этом знать двоим провинциалам, прибывшим в столицу в надежде на гвардейский плащ? Именно это должны были поведать о себе гонцы Матея, буде их примутся расспрашивать, но такового не случилось, и они благополучно добрались до личных покоев сигнора, на пороге которых торчал немолодой, но свирепый страж — Кривой Жиль, единолично исполняющий обязанности денщика, лекаря и доверенного лица Франциска Ландея.

Похоже, единственным, что могло пробить сию нерушимую стену, было личное послание барона Матея, увидев кое Жиль проглотил начатую тираду о всяких там, заявляющихся ни свет ни заря, и метнулся к двери. Не прошло и получаса, как к гонцам вывалился сам маршал — огромный и, как всегда по утрам, хмурый.

Когда-то Франциск Ландей был первым красавцем Арции и любимцем дам, но годы сделали свое дело. Маршал изрядно раздобрел, а красивое, породистое лицо словно бы оплыло книзу. И тем не менее он являл собой весьма внушительное зрелище. В необъятном атэвском халате и с кубком темного пива в руках Ландей напоминал разбуженного раньше времени медведя. Неодобрительно скосив налитые кровью глаза на приехавших, он хрипло проревел:

— Ну, что там?

Гийом молча протянул свиток, и маршал, отставив его на расстояние вытянутой руки, принялся разбирать корявый почерк, сосредоточенно шевеля влажными губами. Закончив, он скомкал бумагу, бросил на медный поднос и высек огонь. Когда послание сморщилось и почернело, Франциск грозно фыркнул, яростно взлохматил седеющую гриву и вынес вердикт: «Хреново».

Гийом и Толстяк промолчали. Ландей еще немного подумал и рявкнул:

— А ну вон отсюда! Мне думать надо, а вам завтракать. Жиль, отведи их… И чтоб одна нога здесь, другая там… Кто-то их видел?

— Видели многие, запомнили вряд ли, — счел нужным ответить Толстяк.

— Ладно. — Маршал уставился куда-то за каминную трубу, давая понять, что первая часть аудиенции окончена.

Второй раз Толстяк с Гийомом узрели Ландея спустя три часа, когда, умывшиеся и наевшиеся до отвала — в этом доме любили угощать, — коротали время в оружейной галерее, куда их препроводили, строго-настрого запретив выходить. Маршал явился из потайной дверцы, скрывавшейся за гобеленом с изображением голенастых некрасивых птиц на фоне роз, размером и формой более напоминавших капустные кочаны.

Франциск Ландей успел переодеться в роскошный придворный костюм, лихо подкрутить усы и, видимо, поправить расстроенное с утра здоровье с помощью традиционного средства, однако лицо вояки было угрюмым и напряженным. Следом за своим господином шествовал Кривой Жиль, обремененный внушительной поклажей.

Ландей садиться не стал, а встал, по своему обыкновению, широко расставив ноги и упершись руками в бока. Гийом и Толстяк торопливо вскочили, но Франциск только рукой махнул — сидите, мол.

— Вас тут не было, меня вы не видели, — объявил он, — во всяком случае, пока не доберетесь до Матея. Вот деньги, вот гвардейские плащи, вот письма, которые вы везете и которые можете показывать. А вот письмо, которое ждет Матей и за которое и вы, и я отвечаем головами. Чтоб вы знали — я своей властью подчиняю принцу Луи Гаэльзскому все гарнизоны, до которых он сможет добраться, и разрешаю набирать людей на службу империи.

Гийом все же вскочил и щелкнул каблуками, а Толстяк почти робко спросил:

— А гвардия? Когда придет гвардия?

— Не знаю! — отрезал маршал. — Сделаю все, что могу, но тут такое творится! Рассчитывайте только на свои силы. Пока до Базилека с Бернаром дойдет, что они обхитрили самих себя, может и неделя пройти, и две…

— Монсигнор! — с отчаяньем замотал головой Гийом. — Если не ударить сейчас, через неделю от нас мокрого места не останется.

— Надо, чтоб осталось, — припечатал маршал. — Голова у Матея есть, выкрутитесь, а там, глядишь, и Церковь подоспеет. Я же… А, что тут скажешь. На вас вся надежда — продержитесь! А сейчас марш к Матею! Жиль вас выведет. Как узнаю, что выехали, пойду к императору. Попробую мозги вправить, но, — великан поморщился, — нигде не сказано, что можно вправить то, чего нет.

Эту фразу маршал в сердцах повторил и несколько часов спустя, когда, пнув ногой в сапоге с отворотом ни в чем не повинную дверь, плюхнулся в любимое кресло у камина и потребовал царки. То, что Базилек и Бернар губят Арцию, Ландей знал и раньше, но до какой степени глупости и предательства они дойдут, все же не подозревал. До сегодняшнего дня.

…Базилек его принял почти сразу, впрочем, Франциск в этом и не сомневался. Полтора десятка лет он старательно изображал недалекого, любящего выпить и покутить вояку, озабоченного лишь тем, чтобы гвардия вовремя получала жалованье. Веди маршал себя иначе, его давно бы убили или сместили, гарнизонами распоряжались бы лизоблюды Бернара, а гвардией — недоумок Жером… Сейчас императорский зять полагал Франциска Ландея безопасным и мирился с ним, тем паче в столице маршала любили, и любовь эта подпирала весьма шаткие чувства подданных к его величеству. Базилек же всегда был рад видеть друга покойного брата, от которого не ожидал подвоха.

Разряженная дворцовая челядь знала, что кто-кто, а Ландей может входить к императору без доклада, впрочем, маршал этим своим правом не злоупотреблял — любоваться на кролика в львиной шкуре было противно. На сей раз серьезного разговора было не избежать.

Увы! «Кролик» и повел себя как кролик. После длинной слюнявой истерики был призван драгоценный Бернар с его не менее драгоценным братцем Марциалом, которые объяснили перепуганному императору, что все написанное в письме — ложь и интриги. Луи нужно, во-первых, поссорить его величество с Михаем Годоем, во-вторых, получить разрешение на возвращение в Мунт, а может, и того хуже: сосланный принц подкупил фронтерских баронов и выманивает императора из столицы, чтобы предательски убить и захватить трон.

Базилек с умным видом кивал и соглашался, а Ландей… Маршалу пришлось наступить себе на горло и сделать вид, что он верит всей этой чуши. Потерять в решающий момент маршальский жезл Ландей не мог, а поднимать бунт, когда в страну вторгся враг, было равносильно предательству. И все же Франциск решился бы и на это, будь он уверен, что быстро управится. К несчастью, наемное войско из южных провинций крепко держал в руках младший братец Бернара, который, несмотря на ставшее притчей во языцех пристрастие к молодым белокурым офицерам, в воинском деле разбирался неплохо. Конечно, гвардейцы Франциска, ненавидящие южан, готовы были искрошить их в капусту и с восторгом сделали бы это по первому слову своего маршала. Не досчитавшись при этом трети своих.

Маршал выругался и налил себе еще. Все шло из рук вон плохо и даже хуже. Потому что негодный щенок Луи угодил в центр схватки, и если он удался в отца, а это так и есть, то очертя голову ринется в бой. А погибни Луи, Арции конец, даже если Годой ее и не проглотит до конца.

Франциск Ландей был человеком войны, смысл его существования заключался в том, чтобы водить в бой армии, но эта война началась или слишком рано, или же слишком поздно. Напади Годой десять лет назад, он дал бы прекрасный повод сместить никчемного императора и возвести на трон единственного сына Эллари. Повремени тарскиец пару лет — и они бы успели свершить задуманное, а задумали они государственный переворот.

Франциск отродясь не был интриганом, так же как Шарль Матей и удаленный ныне на границу с Эландом командор Мальвани, но спасти страну можно было, лишь свергнув императора, вернее, Бернара.

Когда Эллари Арцийский погиб, причем у Ландея не было уверенности, что смерть принца на совести атэвских стрелков — Эллари не имел обыкновения показывать спину врагам, а роковая пуля вошла именно в спину, — наследником стал незначительный Базилек. От природы мягкий и некрепкий здоровьем, он боготворил старшего брата, на все глядя его глазами. Друзья Эллари были уверены, что будущий император хоть и не станет великим правителем, но и не навредит. Военные скрепя сердце согласились с волей Альбера-Филиппа, в обход малолетнего внука завещавшего корону младшему сыну.

Мать Луи, дочь небогатого барона, завоевав любовь наследника, снискала ненависть царственного свекра. Пока Эллари был жив, его жену не замечали, а после гибели принца обвинили в распутстве и заперли в одном из циалианских монастырей. Объявить незаконнорожденным Луи, как две капли воды похожего на отца, не осмелились, но слухи поползли, а поскольку на щите наследника не должно быть и намека на кошачью лапу, императорский манифест никого не удивил. Конечно, знай старик, что сотворит с короной Базилек, он вряд ли отослал бы внука, но Альбер-Филипп этого не увидел, мирно сойдя в гроб вскоре после авирской битвы.

Правление Базилека Первого подтвердило, что слабость хуже подлости, а глупость — измены. Базилек женился раньше брата, честно взяв выбранную отцом девицу. После смерти свекра императрица с помощью матушки и братцев взяла безвольного супруга на сворку; когда же мерзкая баба, ко всеобщей радости, отправилась к Проклятому, за императора взялся ее дальний родич Бернар, предусмотрительно прибравший к рукам единственную дочь тогда еще младшего принца.

Придворные страсти кипели, а молодой Луи восхищал своим молодечеством прекрасную половину Мунта, ничуть не задумываясь о том, что имеет право на корону. Друзья Эллари, которым стоило немалых усилий сберечь мальчишке жизнь, и злились, и восхищались новым любимцем столицы. Втихаря же они готовили переворот, о котором меньше всех знал принц. Базилек никогда не отличался крепким здоровьем, и дворцовый медикус, сделав ставку на Луи, уверял, что через пару лет император тихо отойдет. Большинство заговорщиков были не придворными интриганами, а солдатами, убийство им претило. Знай они, что Базилек протянет лет двадцать, они скрепя сердце бросили бы жребий, и тот, кто вытащил метку, из одного пистоля выстрелил бы в императора, а из второго в себя, но лучше было подождать, не пятная ни себя, ни Луи кровью Волингов. Друзья Эллари ждали своего часа, готовясь объявить Луи императором и арестовать Бернара, пока же Ландей изображал бабника и выпивоху, которого терпят из уважения к былым заслугам и потому, что его любят горожане. Земляк Бернара вице-маршал Жером, редкостный болван, полагал, что держит гвардию в своих руках, не догадываясь, что та служит маршалу и сыну Эллари. Все шло как задумано. Ссылка принца в Гаэльзу и та сыграла на руку заговорщикам, но войны с Таяной не мог предусмотреть никто.

Тиверий как мог благостно возгласил здравицу в честь благочестивого и богоугодного регента и его супруги. Обладавшая прекрасным зрением Ланка видела мешочки под глазами кардинала и красные прожилки на его физиономии. Тиверий был ей омерзителен почти в той же степени, в какой Иннокентий симпатичен, тем не менее стоять на королевском месте было приятно, да и повод для молебна внушал надежды. Армия благополучно добралась до Олецьки, никто ничего не заподозрил. Если так пойдет и дальше, летом Михай возьмет Мунт. Супруг и союзник имел обыкновение исполнять обещанное, но Илана не думала, что все случится так скоро. Арция, как бы она ни одряхлела, оставалась для таянки центром вселенной, а императорская корона — пределом того, что может достичь человек.

То же, что Годой, как и полагается военачальнику и вождю, находится в войсках, вызывало странное чувство. В отсутствие Михая жизнь в Высоком Замке словно бы приостановилась. Принцесса Илана Ямбора никогда не ощущала себя провинциалкой, в отличие от герцогини Тарскийской, местоблюстительницы трона Ямборов и будущей императрицы. Ланке не хватало разговоров с мужем, и не только разговоров, тем более что Уррик и его отряд тоже были далеко. Грубые гоблинские сапоги топтали дороги Арции, возвещая начало новой эпохи и новой династии. Ланка незаметно положила ладонь на живот — она еще не уверилась до конца в своей беременности, хотя все признаки вроде бы были налицо.

Мысль о том, что отцом ее ребенка является не господарь Тарски, а гоблинский наемник, Ланка гнала как недопустимую. Сам Уррик как-то с горечью сказал, что связь гоблина с тем, у кого есть душа, бесплодна, а так как сожительство без продолжения рода горцы полагают величайшим грехом, их союз — преступление. Ланку такой поворот лишь обрадовал — отныне можно было ни о чем не беспокоиться, — но, опасаясь оттолкнуть Уррика, женщина, как могла, изобразила отчаяние. Больше они к этому не возвращались, хотя, говоря по чести, Илана не отказалась бы видеть в будущем сыне такие же бесстрашие и силу, как в Уррике, хотя императору нужнее ум и воля. У Михая в избытке и то и другое, и внешне он недурен, но Илана предпочла бы, чтоб сын удался в Ямборов. Это было бы справедливо и искупило б ее вину перед братьями, хотя во всем виноват не убивший тарскийца отец. Было время, когда Михая следовало прикончить, но сейчас Годой — это Таяна, и он побеждает…

Тиверий продолжал витийствовать; теперь он призывал молить Триединого избавить Нижнюю Арцию от дождей, но Ланка уже не слушала. В храме становилось слишком душно, голова будущей императрицы кружилась, к горлу подступала тошнота, в очередной раз подтверждая: она не ошибается, союз Таяны и Тарски дал плоды. Опасаться было нечего, но легче от этого не становилось. Илана с ненавистью взглянула на пузатого кардинала, мечтая не столько о короне, сколько о конце службы и… о прожаренной гречневой крупе.

— Ты уверен? — Габор Добори был мрачнее тучи.

— Да, командор,[17] я сам видел. Армия — не сосчитаешь… А рядом, но не вместе с ними, еще какие-то. Жгут деревни и убивают. — Запыленное лицо арцийца непроизвольно передернулось. — Вроде сами по себе, но, как мы их прихватили, ломанулись к Годою…

— Проклятый побрал бы этого Базилека! — прорычал Добори. — Его святейшество, как назло, раньше заката не освободится. Ладно, иди отдыхай, а то сейчас помрешь на месте. Генрих!

Аюдант появился немедленно, что случилось, он еще не знал, но ничего хорошего от гонца из Арции не ждал.

— Ну что ты на меня вылупился? Годой в Арции! Когда парень выехал, тарскиец торчал у Олецьки, а сейчас не удивлюсь, если эти уроды любуются на его консигны. Война это, понял? Пока Базилек дурью маялся, Михай времени даром не терял.

«Мы не станем помогать этому противному Эланду, — проныл бравый рубака, в меру своего воображения воспроизводя изысканную придворную речь, — потому что Рене Аррой нас не уважает и не признает своими императорами, и вообще война между Таяной и Эландом нам полезна». Тьфу! Уроды! Дождались. Годой умный. Начал не с Эланда, об который зубы обломаешь, а с них. И поделом.

— А что будем делать мы? — посмел встрять ошалевший как от обилия новостей, так и от ярости своего командора Генрих.

— Мы? Защищать Арцию, Проклятый бы ее побрал! Только, боюсь, теперь не мы подмогнем Эланду, а Рене придется тащить нас за шиворот из грязной лужи. Какую армию мы сколотили бы за зиму, если б не эти мунтские придурки! Сам Датто позавидовал бы! А чего ты тут стоишь?! — рявкнул командор, словно впервые заметив аюданта. — А ну дуй в лагерь! Всеобщий сбор… Живо!

Последний приказ был излишним — Генрих уже выскочил из комнаты.

Странное все же это место, Ларги, — ровное как стол, заросшее высокой травой. Лишь кое-где, свидетельствуя о наличии родника или озера, маячат небольшие рощицы. И никого. Ни чудовищ, ни людей… Похоже, горы эти на самом деле Последние, за ними — пустота. Случись что, соплеменникам Уррика и Кризы будет куда отступить, это отчего-то радовало.

О гоблинах, хоть они и сражались на стороне Годоя, Роман Ясный при всем желании не мог думать как о врагах, вот если б первой оторвавшейся от безликого бурого моря каплей стал не Уррик, а жрец-старейшина, мечтавший проливать на алтарях чужую кровь… Тогда бы все осталось, как заповедано от века: эльфы — Добро и Свет, гоблины — Ночь и Тьма, а люди — как получится, хотя все равно нет, потому что в жилах Эанке текла та же кровь, что и в его собственных. Нарвись тот же Уррик на сестру и выживи, он бы теперь объяснял соплеменникам, что на Светорожденных негде ставить клейма и правы те, кто готов на все, лишь бы эта зараза не оскверняла Подзвездное… Подзвездное гоблинов, трижды светлые Звезды эльфов и война, в которую вновь втравливают и тех, и других. Бред.

Рамиэрль мысленно отмахнулся от встающей перед глазами картины, запретив себе уподобляться Жану-Флорентину. Добро и зло — это потом, а для начала свяжем в единое целое то, что поддается объяснению. Итак, он шел к месту Силы, повторяя дорогу Эрасти. С Эрасти была Циала. Она вернулась, Проклятый — нет. Значит, в ту пору там был проход, который стерве в рубинах удалось закрыть. Видимо, это возможно лишь снаружи, иначе Церна выбрался бы, так что веретено завертелось позднее. Светозарные к нему отношения не имеют, равно как и его, Романа, соплеменники. Прежние хозяева Тарры, уничтоженные пришельцами, — тем более. Остается зло, про которое щебетала Криза. Зло, выползшее из своей берлоги и готовящееся к Последней битве. Выходит, Церна для него опасен?

Знаний Рамиэрля хватало, чтобы оценить, какие чудовищные силы пошли в ход, чтобы смять в отвратительный ком разъединенные навеки небо и землю, живое и мертвое. Поверить в то, что женщина-Архипастырь сотворила подобное и ушла живой, либер не мог. Циала не была магом, иначе не умерла бы старухой. Утратила дар? Тоже нет. Бывший маг не станет наслаждаться властью над жалкими смертными, даже не пытаясь продлить свои дни. Нет, Циала не имеет никакого отношения к тому, с чем он столкнулся…

Другой на месте Романа Ясного, столкнувшись с мощью врага, уверовал бы в неизбежность поражения, а либер, убедившись в невозможности освобождения Эрасти, слегка успокоился. Конечно, собранное в складки безумие впечатляет, но тот, кто все это устроил, боится возвращения Проклятого почище любого клирика, а значит, и на него есть управа. Эрасти был сильным, наверное, самым сильным после Исхода Светозарных магом, а те, кто распоряжался его наследством, отдали меченную тройным вензелем шкатулку Рене. Избраннику Тахены. Избраннику темных, сам Церна начинал с меньшего.

Рамиэрль шел к реке и думал о том, что ему предстоит. Степь еще доцветала, а Криза еще ждала. Совесть требовала пойти другой дорогой, чтобы орка, прождав условленное время, вернулась домой. Хватит того, что в эту беду впутана Геро, но Эстель Оскору от бури не укрыть, а Кризу еще не опалило. Для нее лучше уйти, для дела — ее нельзя отпускать. Что значит покой и даже жизнь горной девчонки, сотни горных девчонок, в сравнении с тем, что сотворит Ройгу? Со всеми сотворит. Либер усмехнулся, вспомнив свою почти ссору с Лупе. Сейчас Лупе сидела внутри его и убеждала свернуть, переплыть реку в другом месте, но разведчик опять победил. Криза в горах была нужна, а он должен найти слишком много ответов.

Сколько на самом деле гоблинов, все ли они на стороне Годоя и кто еще может прийти на помощь тарскийцу? Что произошло с Уанном и Преступившими? Что означал магический всплеск, который он почуял осенью? Есть ли здесь, в Последних горах, у Белого Оленя лежбища или он обитает в Тарске? Было и что-то еще, не дающее покоя. Роман прекрасно знал это чувство и шел на его зов. Именно так он находил самое важное, найдет и сейчас, как нашел перстень Проклятого и Темную звезду.

— Я не могу вести войско по болоту, — с достоинством ответил Михай Годой. — Пока идут дожди, ни я, ни арцийцы не сдвинемся с места.

— Наполни Чашу, — потребовал двойник, — мы ударим по Горде, и дожди прекратятся. Разве ты не понял, в чем причина дождей? Они льют лишь у тебя на пути.

Да, об этом он не подумал. Дожди его не волновали, так как он встал как раз на перекрестье дорог на Мунт и Гверганду, и поди докажи, что он замыслил предательство. Если б не эти проклятые Жнецы, режущие арцийских крестьян, словно собственных кур. Чего удивляться, что они нарвались?! Арция, хоть и Нижняя, все равно империя, а в империи от нобилей не продохнуть. Удачно вышло, что тревогу забил опальный принц. Бернар удавится, но не поверит, вернее, замнет, и все же… Все же за этими свиньями пришлось убирать: устранять возможных свидетелей, взнуздывать арцийского посла, который, хоть и был пьян, мог вспомнить ввалившегося к регенту старшего Жнеца…

Господин Шаддур прав, дожди эти неспроста, но кто в этом виноват? Применять магию Ройгу за Гордой опасно, а его вынудили это сделать: граф Койла не крестьянин, которого убил и забыл, он нужен живым и разговорчивым. Еще повезло, что граф настолько слабее Гардани, хотя, застань Михай «Серебряного» врасплох, все могло пойти иначе. Таянец ждал удара, арциец — нет, и попался. И тут же начался этот потоп!

Силы, призванные сдерживать Ройгу, проснулись. Еще один довод в пользу того, что мушкеты и шпаги надежней неведомого.

— Я жду ответа! — напомнил о себе металлический поднос, с которого Годой, почувствовав зов, сбросил фрукты. — Наполни Чашу, и мы остановим дождь. Мы требуем именем Его.

— Послезавтра.

— Ты не спешишь.

— Зато спешите вы. Завтра. Но Жнецов в Арции до конца войны не будет.

— Ты не смеешь ставить нам условия.

— Условия ставит тот, кто прокладывает путь. Я вам нужнее, чем вы мне. Вы будете ждать.

— До послезавтра. И не часом долее.

Сперва исчез туман, потом у отражения прорезались глаза, затем за спиной двойника показалась стена с окном. Годой нагнулся, собрал раскатившиеся прошлогодние яблоки — когда он станет императором, во дворце будут только хаонгские фрукты! — и аккуратно сложил на вновь ставший утварью поднос. Шаддур еще не скоро поймет свое место, но шаг сделан, хотя Чашу и придется наполнить. Ровно настолько, чтобы прекратить ненастье. И все! Пусть развлекаются во Фронтере, на эландской границе, да хоть бы и в Гелани! Но без него. Он не желает рисковать, пока не наденет императорскую корону и не получит назад свою дочь, а потом… Потом император Михай решит, кем ему стать — повелителем ройгианцев или их победителем.

Опал перебирал точеными ногами и встряхивал роскошной серебряной гривой в ожидании царственного седока. Повелители Лебедей ездили только на снежно-белых лошадях. Эмзар помнил отца и мать верхами и приближавшегося к ним Ларрэна Лунного на серебристо-сером жеребце. Они просто говорили, а Эмзар, тогда совсем ребенок, разглядывал золотоволосого гостя.

Астени был одно лицо с отцом, со своим настоящим отцом, не это ли стало истинной причиной Войны Монстров, вернее, ее страшного конца? Отец не поднял руку на чужого сына, он сжег жизни тех, кто со временем мог понять — этот сын чужой, — и сгорел сам. С тех пор Лебеди не знали войн. До сегодняшнего дня.

Местоблюститель легко вскочил в седло, и конь, почуяв хозяйскую руку, затанцевал, радуясь предстоящей скачке. Снежное Крыло тронул выбившиеся из-под серебристого шлема волосы и, наклонившись, поцеловал в лоб юного Ариэна, призванного в отсутствие воинов хранить Лебединый чертог и надзирать за жизнью клана. Клана! В Убежище остается едва ли пять десятков женщин и несколько юношей, которым Эмзар своей властью запретил идти в бой.

Сам он последние месяцы жил, словно во сне. После смерти брата, о которой не знал никто, кроме Нанниэли и Клэра, местоблюстителя ни разу не видели улыбающимся или говорящим о чем-то, кроме насущных дел. Об Астене он не упоминал. Об Эанке тоже. По крайней мере, при всех. Единственным наперсником Эмзара оставался Клэр, но о чем беседовали эти двое, не знал никто.

После ухода Фэриэна власть Эмзара стала абсолютной. Его слово было столь же непреложным законом, как некогда слово его венценосных предков. Снежное Крыло заставил своих немногочисленных подданных готовиться к войне и походу, и они подчинились. Когда же, исчезнув из Убежища на несколько дней, принц-Лебедь велел собрать Большой совет, все поняли: началось. Что именно, Светорожденные еще не знали, но то, что прежняя, спокойная, как сон или смерть, жизнь закончена, чувствовали все. Совета ждали с опаской и тайным нетерпением, отрешившись от журчащих ручьев и буйного весеннего цветения.

Совет открылся в ночь, когда луна соединилась с голубой Аденой, встав против красной Волчьей звезды, смешавшей свои лучи с солнцем. Поляна у Темного пруда в саду местоблюстителя вмещала более тысячи Лебедей, но была полна едва ли на треть. И все равно подобного сбора не случалось со времен Войны Монстров! И с того же времени клан Лебедя обходился без повелителя. Теперь же в сверкании лунного серебра Светорожденным явился владыка.

Плечи Эмзара облегала легкая переливчатая кольчуга, поверх которой был надет нагрудник с изображением лебедя. Голову принца венчала отцовская корона, в левой, согнутой руке он нес шлем, увенчанный перьями, столь же белоснежными, как и заколотый алмазной фибулой плащ. За Эмзаром шел облаченный в парадные доспехи Клэр. Золото перьев и плаща говорило о верности навеки ушедшему и невозможности возрождения. Осенние рыцари не искали гибели и не боялись ее, они шли вперед, в самую гущу схватки, в надежде обрести свободу. Порой траур длился веками: смерть часто отвращает свое лицо от тех, кто потерял все, что ему дорого.

Эмзар еще не начал говорить, а его подданные уже жаждали окунуться в полузабытую или, для выросших в Убежище, незнакомую стихию боя, услышать зов труб и нетерпеливое ржанье коней, способных обогнать ветер. И когда местоблюститель, нет — король объявил, что они выступают на помощь эландскому герцогу, никто не удивился. И никто не отказался.

Лебеди слушали вождя, и в их крови поднималось древнее пламя, которое они почитали давно погасшим. Века покоя и добровольного изгнания не смогли стереть память о прежнем величии, о том, что их народ почитал себя заступником добра, самими Светозарными поставленным хранить миры от посягательства Тьмы. И теперь, когда поход и битва стали неизбежными, Светорожденные вспомнили, кто они есть.

Самым трудным оказалось то, о чем никто не думал. В Убежище оставались те, кто не годился для боя. С ними надо было проститься, и их надо было защитить, потому сборы и затянулись. Но теперь позади и это. Взлетая в седло, Эмзар понял, что все, чем жили Светорожденные до сего дня, ушло навсегда. Он не знал, не мог знать, какой станет новая жизнь и сколько веков, лет или дней она продлится. Не мог и не желал.

Эмзар Снежное Крыло, король Лебедей… Нет! Король всех эльфов Тарры тронул коня и, не оглядываясь, выехал на широкую тропу, ведшую к болотам. Сегодня тонконогие, быстрые как ветер кони пойдут по непролазным топям, как по мощенным мрамором площадям разрушенных и забытых городов. Им надо спешить, для них нет обратной дороги, а значит, они свободны. Да, Светорожденных осталось немного, но эльфийская магия кое-что значит в этом мире; они схлестнутся с порождениями тумана, дав Тарре шанс на победу в этой немыслимой войне.

Несколько сотен всадников и всадниц в сверкающих доспехах пронеслись над зеленеющими трясинами и растаяли, как прекрасный сон, который избранные смертные видят однажды в юности, чтобы потом всю жизнь тосковать по несбывшемуся.

Феликс понимал, что чувствовать себя счастливым в такое время — верх глупости, но внутри Архипастыря все пело. Сомнения, бесконечные споры, в которых вязнешь, как в болоте, недоговорки и отговорки остались позади. Впереди был враг, за спиной — армия, не такая сильная, как хотелось бы, но и не слабая. Все стало ясно, и бывший рыцарь чувствовал себя среди своих и на своем месте.

Вновь ощущать конский бег и тяжесть оружия, глотать дорожную пыль, не думать, соответствует ли каждый твой шаг или слово канонам, записанным тогда, когда не родился даже дед твоего отца… Как же это было восхитительно!

Феликс только теперь понял, насколько он устал. Глупец, он искал в Церкви забвения и покоя, а нашел интриги и заботы. Если б не Филипп, калека-рыцарь вряд ли выдержал бы послушничество и вернулся бы в мир, но что сделано, то сделано. Флориан Остергази был создан для служения, и он служил сперва Эллари, затем — Филиппу, и служение это потребовало почти невозможного. То, о чем мечтал Амброзий, для Феликса стало кошмаром. То, что пугало до дрожи конклав, бывшему рыцарю казалось естественным, как день или ветер. Сомнения остались позади, он там и с теми, с кем должен, а зеленое знамя Церкви — это просто консигна, под которой нужно победить.

Архипастырь припомнил их уход из Кантиски. Он был прав, когда назвал имя своего преемника, поразив в самое сердце большинство недоброжелателей. Иоахиммиус с вечноцветущим посохом — это даже опасней исцеленного рыцаря, а значит, интриговать против него, Феликса, бесполезно. Иоахиммиус Кантисский добр, но не слаб. Он позаботится о том, чтобы предатели, если они обозначатся, обрели утешение в объятиях Скорбящих братьев… Архипастырь покачал головой; он понимал, что Церкви без Скорбящих не обойтись, но все же божеского в тайном сыске не было ничего. Скорей уж наоборот… К Проклятому такие рассуждения! Сейчас главное — разбить Годоя.

Они успевали. Вопреки глупости Базилека, ныне умоляющего о помощи. Все, как и Феликс, понимали, что полосующие Нижнюю Арцию дожди, вынудившие узурпатора застрять в Олецьке, — чудо. Правда, за это чудо глава Церкви Единой и Единственной менее всего был склонен благодарить Триединого. Скорее уж тех, к кому он посылал Саррижа, или же какие-то другие силы, все еще обретающиеся в этом мире и не равнодушные к его судьбе.

Негаданная отсрочка позволила хоть немного наверстать упущенное. Каким бы сильным ни был Годой, справиться с объединенными силами Арции и Церкви ему будет непросто. Что ж, скоро все встанет на свои места. Сколько же лет он не видел Сезара и Франциска? С самой Авиры… Как быстро течет время, и как прихотливо изворачивается судьба. Они расстались навсегда, чтобы вновь встать плечом к плечу; тогда в их руках были лишь собственные шпаги, сейчас их шпагами стали тысячи чужих жизней…

Со двора тянуло сыростью, и Уррик, законно гордившийся своим умением переносить как тепло, так и холод, неожиданно для самого себя зябко передернул плечами. Служба есть служба, и два десятка гоблинов заняли привычные места на галерее дюза. Олецькое заключение выматывало даже сильней прогулок по арцийским дорогам, тогда они хотя бы не глядели неделями на одни и те же мокрые крыши.

Утром регент просил Триединого прекратить дождь. Молебен подзатянулся; высокие гости и монахи устали, так что к полудню дюз затих, только колокол отбивал каждый час. Тяжелые тучи не делали разницы между днем и вечером, время тянулось невыносимо медленно. Странно, но на сердце Уррика кто-то словно положил тяжелый камень. Даже не камень, а кусок грязного подтаявшего льда. Никогда еще гоблин так страстно не ждал смены, хотя этот напоенный запахами жасмина и мокрой земли день ничем не отличался от вереницы предыдущих. Было тихо. Даже воробьи — и те попрятались, измученные затянувшимся ненастьем. Впрочем, воробей — птица вольная, он сам решает, где ему копошиться и когда чирикать.

Если бы только небо очистилось! Уррику отчего-то неистово хотелось увидеть солнце, луну, звезды… В эту пору особенно хорошо видны четырнадцать белых звезд, в горах называемых Косами Инты, а здесь — Сиреной, но тяжелые низкие облака закрывали даже солнце. Обычное, в сущности, дело, но гоблин с трудом сохранял спокойствие, ему отчего-то хотелось закричать в голос, зажечь факелы, поднять людей. В довершение всего с реки потянуло туманом — дело во время ливня невозможное!

Жители Олецьки забились под крыши, дрожа от промозглого, небывалого в месяце Медведя холода, но огонь в печах отчего-то не желал разгораться. До обеда оставалось совсем немного, когда двери келий, отведенных Михаю Годою и его спутникам, распахнулись, и на галерею одновременно вышли регент, угловатый человек, тот самый, за которым гнались арцийские всадники, и два тарскийца-телохранителя, причем все они были облачены не в свою обычную одежду, а в светло-серые хламиды, поверх которых болтались нагрудные украшения в виде серебристого диска с каким-то рисунком.

Годой подошел вплотную к Уррику и его людям и поочередно взглянул всем в глаза.

— Вы знаете, что должны повиноваться. — Гоблины согласно наклонили головы — конечно же, они знали, они один раз присягнули, и этого вполне достаточно. Регент, похоже, остался доволен. — Сегодня я делаю первый шаг к возвращению тех, кого вы ждете. Идите и помогайте!

Помощь, впрочем, не потребовалась. Ни настоятель, ни его монахи, ни тем более несколько человек заключенных — так, всякая мелочь, сельские знахари и знахаришки — не сопротивлялись, направиляясь в храм. Они были первыми, но не последними. Пришел эркард с женой и многочисленными детьми — от шестнадцати до четырех годов, заспанные нобили, торговцы, ремесленники… Храм, и так не очень вместительный, был забит до отказа. Затем привели двух девушек…

Наконец-то в Идакону пришла настоящая весна. Разумеется, она была не первой в моей жизни, но такого буйного, отчаянного цветения я не видела никогда. Если нам и в самом деле грозил конец света, то природа это чуяла и напоследок бушевала, как могла, словно доказывая: этот мир стоит того, чтобы драться за него до последнего.

Умом я, конечно, понимала, что солнце и безоблачное небо приближают войну, а бесконечные дожди, размывающие дороги, были бы счастьем, но это умом, а душа моя захмелела от солнца и запаха цветущей черемухи, которая здесь росла повсюду, как в Тарске барбарис, а в Таяне жимолость и жасмин. Зато маринеры на весеннюю приманку не клюнули. Они носились по Идаконе с озабоченными лицами, забывая то поесть, то поспать, или с таинственным видом запирались в Башне Альбатроса, или бренчали железом на оружейных площадках, где «Серебряные» учили эландцев пешему сухопутному бою.

Мне на этом мужском празднике жизни места не находилось. Нет, эландцы относились ко мне хорошо, это мне с ними было тяжело. Приходилось постоянно помнить, что я покорна, перепугана и оплакиваю принца Стефана. Пока мне удавалось себя не выдать, но как же это было муторно! Лгать тем, кто тебе верит и хочет помочь, вообще отвратительно, а я к тому же была по уши влюблена. Весна меня завертела и понесла, как поток несет брошенную в него ветку, хорошо хоть Рене было не до меня, иначе б я опозорилась окончательно.

Разместили меня в герцогском дворце, но хозяина я видела нечасто — он уходил и приходил затемно. Адмирала проще было встретить в порту или в Скальном городе, где он с неизменным белобрысым аюдантом носился вверх и вниз по бесконечным лестницам, заменяющим здесь улицы.

Если наши пути пересекались, Рене приветливо улыбался и тут же обо мне забывал. Я же в своем безумии дошла до того, что самая мимолетная встреча заряжала меня радостью на целый день. Вот и сегодня, столкнувшись с Арроем и обменявшись с ним парой ничего не значащих фраз, я пребывала в самом радужном расположении духа… Все было чудесно, пока в ноздри мне не ударил запах дыма, нет, не дыма — дымов. Отвратительная вонь какого-то зелья мешалась с церковным курениями. Мне чудился дождь, в котором тонут крики, вкрадчивый шепот, тупое бормотанье, словно рядом уселся безумец и пересчитывает невидимые монеты.

Все это казалось пронзительно настоящим, стоило зажмуриться, и я бы не усомнилась, что каким-то чудом оказалась в забитом сумасшедшими храме. Но глаза твердили: я по-прежнему в Идаконе у Башни Альбатроса.

Деловито снующие маринеры ничего не чувствовали, я же, оглушенная накатившей на меня волной звуков и запахов, не справилась со своим лицом. Кто-то высокий и сероглазый с удивлением на меня уставился, и я поторопилась напустить на себя равнодушный вид. Мне это удалось, тем более то, что на меня внезапно нахлынуло, столь же внезапно и отступило, оставив горький осадок и убежденность, что случилось что-то очень плохое…

Мунт не окружали стены, вернее, стена имелась, но столица выросла из нее, как ребенок вырастает из старой одежды. Сначала за пределы города перебрались самые бедные, затем самые богатые, которые, не забывая своих особняков вблизи от императорского дворца, обзаводились виллами в предместьях. Врага в Центральной Арции не видели несколько веков, а немногочисленные разбойники предпочитали держаться от столицы подальше, так что опасаться было некого. Но ворота в старой, построенной еще при Анхеле стене, давным-давно оказавшейся в центре города, прилежно закрывали ночью и отпирали ранним утром.

Было ли это данью традиции, которую должна чтить любая уважающая себя держава, или же у императоров были свои причины содержать приворотную стражу, но попасть в Старый город без «золотого ключика» ночью было непросто. Стражники давно превратили приворотное стояние в источник дохода, так как подгулявшие нобили, особенно теплыми ночами, обожали ездить туда-сюда, пополняя кошели караульщиков. Однако в эту ночь им пришлось толкать тяжелые створки бесплатно. Причем дважды.

Первым в Кантисские ворота властно постучал высокий человек в черно-зеленых одеяниях храмового воина. С такого ничего, кроме оплеухи, не получишь, и заспанный страж приналег на ворот, поднимая решетку, — нужно было пропустить карету легата с эскортом. Второй гость заявился к Гаэльзским воротам и тоже был пропущен без задержки — пропуск, подписанный маршалом, свое дело сделал.

Так в империю вступила война, о которой до этого болтали как о чем-то далеком и нестрашном. Разве мог кто-нибудь угрожать великой Арции?! Ну, калифы еще туда-сюда, но и те предпочитали пакостить на юге. Эландские маринеры, случалось, трепали торговые суда, но с этим свыклись: тягаться на море с идаконцами было занятием безнадежным, да и вред, наносимый ими, уравновешивался их же грызней с атэвами. Но чтобы какие-то Таяна и Тарска угрожали самой Арции! Ха-ха-ха… К вечеру смеялся весь Мунт.

Не смеялись только в резиденции маршала, да еще в домах нобилей и купцов, знавших Таяну не понаслышке и ценивших любезное отечество по заслугам. Так, господин Ле Пуар — глава почтеннейшего кумпанства ростовщиков и держателей обменных и закладных лавок — рассудил, что война списывает слишком много долгов. Мало того, Бернару может прийти в голову в корне порочная мысль вынудить господина Ле Пуара ссудить империи значительную сумму, а затем проиграть войну. Чтобы такого, упаси святая Циала, не случилось, ростовщик с семейством и приличествующей охраной к вечеру отбыл через Ифранские ворота, намереваясь временно обосноваться в Авире и подождать, чем все кончится. Если для Арции все сложится печально, что ж, к югу от Авиры тоже живут. Господин Ле Пуар имел точные сведения, что безбожный калиф купцов и банкиров не притесняет… Дальновидный ростовщик подал пример наиболее трусливым и наиболее расчетливым, остальные же восприняли войну с праведным негодованием и предвкушением триумфа. На площади Анхеля записывали в ополчение, и немало возмущенных предательством тарскийца горожан выстроились в очередь за вожделенным оружием и черно-золотой кокардой. Молодые нобили, сразу же выросшие в своих глазах, горделиво подкручивали усы и то с молодецким, то с томным видом ловили восхищенные взгляды дам. По городу туда-сюда носились всадники. За день было сбито немало зазевавшихся пешеходов, которые и стали первыми жертвами, а ночью младший сынок барона Саброна со товарищи, горя праведным гневом, сжег таверну «Кубок Гелани» и был задержан городской стражей при попытке изнасиловать хозяйку.

Фредерик Койла покачивался в седле и лучезарно улыбался. При всем желании согнать с лица отвратительную гримасу он не мог этого сделать. Как не мог остановить коня, выпить вина, что-то сказать, выхватить оружие, убить Михая Годоя или же покончить с собой. Единственное, что оставил графу тарскийский колдун, — это мысли, ведь пока мысль не превратилась в действие, не высказана вслух или не легла на бумагу, нет ничего более бессильного. И Койла думал и вспоминал, вновь и вновь переживая ужасы олецькой ночи. Глаза и уши услужливо впитали в себя все — мольбы и стоны, безумные лица, перекошенные рты… Теперь они будут постоянно преследовать его в той преисподней, которой навеки стала его жизнь.

Он никогда не забудет, как Годой пригласил его и нижнеарцийских нобилей к себе, как на него навалилась свинцовая тяжесть, от которой он на миг потерял сознание, а потом пришел в себя от резкой колющей боли. Лучше бы он не выжил, как не выжили двое из гостей тарскийца, оказавшиеся счастливыми обладателями слабых сердец. Остальные превратились в марионеток, повинующихся любому приказу регента. По этому приказу добряк ре Вэтрон перерезал вены собственному сыну и выпил его кровь, а наследник Зитре поочередно убил двоих братьев и отца. Сам же Фредерик…

Тогда, в палатке, ему и епископу было велено смотреть и улыбаться, а потом пройтись по телам убитых. Графу казалось, что это и есть самое страшное, но затем была Олецька, девушки на алтаре в переполненной церкви и он с епископом, при всех… Клирик, впрочем, не сумел — подвела природа. Годой мог подчинить чужую волю, но не вернуть унесенное временем и строгими постами, так что Койле пришлось заменить старика с доставшейся тому девушкой. Зато епископ помог ему, пронзив обеих странным орудием в виде оленьих рогов. Это нужно было сделать особым образом, чтобы кровь из пробитого тела смешалась на алтаре с кровью, текущей по ногам жертв, и чтобы она текла долго. Человек, хотя вряд ли его можно назвать таким словом, стоявший рядом с регентом, давал четкие указания, что и как делать, и они делали. Затем, перемазанные кровью и раздетые ниже пояса, они отступили, а два тарскийца с лицами идиотов принесли огромную белую свечу и водрузили на оскверненный алтарь. Годой сделал шаг вперед и коснулся пальцем фитиля, вспыхнувшего бледным пламенем. И тотчас смертельным, звериным воем зашлась красивая рыжеволосая женщина, стоявшая у самого портала. Затем к ней присоединились другие. Белый дым, похожий на туман над болотом, окутывал собравшихся, выпивая их разум, их души, их жизни.

Те, кто был отделен от проклятой свечи залитым кровью алтарем, не пострадали. Годой и его помощник произносили какие-то слова на непонятном, но красивом языке. Нараспев, словно читали молитву или стихи. Они продолжали говорить, пока умирали люди, затем остановились. Сразу. Очевидно, заклинание имело силу, только пока жертвы жили.

Тарскиец зевнул, и Фредерик ощутил приказ — пойти, привести себя в порядок, поесть и выйти во двор. И он сделал это! Смыл кровь в келье убитого монаха, деловито привел себя в порядок, не забыв подобрать воротник и ленты в тон апельсиновому колету, съел больше, чем ел обычно, и, улыбаясь, спустился по лестнице. У пояса графа висела шпага, за спиной кинжал, но все попытки вытащить их, чтобы убить чудовищного союзника или хотя бы свести счеты с собственной жизнью, ни к чему не привели. Все с той же блаженной улыбкой он сел на коня и до сих пор едет рядом с тарскийцем, а сзади на своем муле трусит епископ, которому Триединый и аскетическое прошлое помогли не больше, чем Фредерику Койле его владение оружием.

Дорога была в два ряда обсажена каштанами, защищавшими путников от неистового солнца, в котором так нуждались виноградники. Теперь вековым исполинам предстояло замедлить бег знаменитой таянской конницы. Если это удастся. Если наспех сколоченный отряд, который приходится считать армией, сумеет выиграть еще день, то… Дальше Луи не загадывал, он разучился думать о том, что будет послезавтра, через месяц, через год, с головой окунувшись в насущные хлопоты — где найти людей и оружие, в какой пригорок или овраг вцепиться, как уйти из-под удара, как и куда ударить самому.

Он почти не спал, ел урывками, сутками не слезал с седла, сам не замечая, как превращается в воина и вождя. Впрочем, теперь его такие мелочи, как репутация, не волновали. Сын Эллари еще раз осмотрел позицию и довольно усмехнулся. Годится! Чтобы идти дальше, Годою нужно завладеть дорогой — прорубаться сквозь виноградники, которые по местной традиции разделены широкими канавами, значит превратиться в пьяных черепах, к тому же рискующих из-за каждого куста получить по голове. Регенту позарез нужна дорога, и вот ее-то и нельзя отдавать. Нижняя Арция с ее редкими деревушками и городками осталась позади, Годой вплотную подошел к сердцу империи, где за каждым поворотом или большое село, или город.

Конечно, теми жалкими силами, которые удалось наскрести, такую орду не остановишь, но ее можно придержать, пока люди не укроются в Пантане, куда Годой вряд ли полезет, или не уйдут в Кантиску или Мунт, о которые, как очень хотелось верить принцу, узурпатор обломает зубы. Значит, будем держаться. Если все пойдет хорошо, подоспеет арцийская армия, и можно будет отбиваться, пока не подойдет Архипастырь, а затем еще и Мальвани, после чего с Годоя полетят его красно-черные перья. А пока держаться, держаться и снова держаться!

Луи не думал о том, что будет, если император струсит и затворится в Мунте. Это было слишком страшно для сотен Лошадок, лежащих на пути тарскийско-таянского войска. Если бы не дожди, на месяц задержавшие убийц, странные дожди, потому что на Среднюю Арцию не упало ни капли, империи бы уже не было… Но ливни прекратились столь же неожиданно, как начались, Хадна вошла в берега, дороги подсохли. Теперь на пути Михая Годоя остались только они… А арцийцы, похоже, не понимают, какая беда к ним идет, — ковыряются в своих виноградниках. Да и с чего бы верить дурным вестям, если они привыкли к хорошим? Хорошо хоть с «Котами» повезло.

Этот веселый полк за излишнее пристрастие к женскому полу, без которого стать полноправным «Котом» считалось невозможным, был выставлен с позором из столицы в провинцию. К счастью, командир «Котов» Жак-Здоровяк, прозванный так по канонам армейского острословия — после того как медикус вытащил из его спины атэвскую стрелу, Жак кашлял кровью и не мог обходиться без варева из каких-то вонючих трав, — был старым приятелем Матея и поверил всему, что тот рассказал.

«Коты» встали под знамена Луи еще до того, как Гийом с Толстяком привезли приказ маршала. Они и стали ядром маленькой армии, которой пока везло. Арцийцы уже неделю успешно кусали Годоя за пятки, всякий раз умело ускользая от удара. За это время сыну Эллари удалось поднять и несколько гарнизонов лежащих в стороне от Новой Таянской дороги городов, где дотягивали лямку поседевшие и погрузневшие отцовские сподвижники. Слух о том, что Луи с Матеем зовут «своих», не одного ветерана заставил вытащить из сундука ставший тесным мундир и отправиться навстречу стерве-судьбе. Луи не успел оглянуться, как под наспех сшитыми знаменами с нарциссами и его личной, довольно-таки глупой сигной — золотой дракон на черном поле — собралось около восьми тысяч. Это было невероятно много и до невозможности мало.

Конечно, без Матея и Жака принц уже сложил бы свою красивую голову под каким-нибудь цветущим по случаю весны кустом, но ветераны знали, когда надо уходить, а когда держаться, и, глядя на них, Луи потихоньку начинал разбираться в военном деле. Смерти он не боялся, а вот не справиться, не дождаться поддержки…

— Сколько отсюда до Кантиски? — Он старался говорить спокойно.

— На день меньше, чем вчера. — Матей невесело усмехнулся. — Феликс придет, можешь быть уверен. Быстрее, чем это сделает он, не пришел бы и сам Датто. Но нам все равно не продержаться…

— Ты не ждешь Базилека? — Лицо Луи было почти спокойным.

— Франциск пишет, что его с места не сдвинуть. Разве что Феликс предаст придурка анафеме и уведет тех, кто захочет пойти. Нашим это, разумеется, знать не обязательно.

— Наверное… — Принц оглядел позиции и нарочито равнодушно обронил: — Как думаешь, скоро?

— Думаю, да. — Матей посмотрел на дорогу. — Главное, чтобы не побежали те, что слева…

— Тогда я к ним?

— Иди, — махнул рукой Матей, — дело хорошее. — Но когда принц, спешившись, легко зашагал к пикинерам, которым вскоре предстояло увидеть над собой оскаленные лошадиные морды и блестящих медью всадников, ветеран шумно вздохнул. Парень быстро учится, очень быстро, но успеет ли он стать тем, кем должен… Эллари тоже прочили блестящее царствование.

— Думаю, идти дальше не стоит. — Маршал с удовлетворением оглядел широкое Лагское поле. — Лучше не придумаешь!

— Не нравится мне тот холм… — Архипастырь с неодобрением махнул рукой в сторону Морского тракта. — Если они в него вцепятся, ложками не выскребешь…

— Годой и так задержался, — откликнулся Ландей. — Конечно, наступай мы, эта горушка была бы как кость в горле, но будь я проклят, если не заставлю их полезть первыми. Наше дело — оборона. Их меньше, хоть они и злее. Пусть прорываются, пока не надоест.

— А ты уверен, — Феликс с сомнением оглянулся на расцвеченный множеством сигн отряд имперских знаменщиков, — что наши любезные нобили удержатся от искушения?

— Я их удержу, — огрызнулся маршал. — Будут ждать как миленькие. Бароны, это что… Вот от Марциала любой пакости ждать и впрямь можно. Он меня раскусил, теперь держи ухо востро…

— Раскусил?

— Да. Я как-никак маршал Арции. Идет война, так что изображать из себя придурка я, знаешь ли, больше не могу. Ну да ладно, сначала разобьем Годоя, Марциал с его братцем подождут! Не до них сейчас, да и этот «мила-ашка», — Ландей попробовал придать своему рыку сюсюкающую игривость, — повел себя на удивление прилично… Даже по морде Бернару залепил при всей гвардии.

— И все же я на твоем месте спровадил бы его подальше. Резервом командовать, что ли. И приставить к нему кого-нибудь на всякий случай не мешает. Мальвани не подошел еще?

— В паре диа. Проклятые дожди его задержали… Над Лисьими горами море вылилось. Ни пройти, ни проехать… Хотя почему проклятые? Если б не это, Годой давно торчал бы у Мунта… Странные это дожди, кстати, были. Фронтеру и Нижнюю развезло, а южнее ни облачка, все на корню сохнет.

— Франсуа, — Архипастырь ласково потрепал по шее своего коня, — предоставь думать о чудесах моим клирикам, Проклятый их побери. Наше дело — война. Давай-ка лучше еще разок подумаем. Вроде бы все верно рассчитали, и все же…

— Ну, давай проверим.

Они проверили. Все было правильно. Арцийская армия была заметно больше войска Годоя, хотя в ней изрядную часть составляли сельские и городские ополченцы, не слишком преуспевшие в воинской науке. Зато с артиллерией и мушкетерами у империи дела обстояли много лучше, чем у захватчика. Если бы против Арции стоял покойный король Марко или его старший сын, несравненная таянская кавалерия уравняла бы шансы, но маршал знал, что уцелевшие «Серебряные» ушли в Эланд, а оставшиеся кавалеристы вряд ли горят неистовым желанием сложить головы за узурпатора. Нет, в том, что касается артиллерии и конницы, арцийцы впереди. Беспокоила пехота. Эти самые гоблины, о которых приходилось судить по письмам Максимилиана.

Франциск помнил, что при Анхеле Светлом именно пехота добывала победу, другое дело, что теперь чванливые бароны предпочитали держать кавалерию…

— Вся беда в том, что мы давно не воевали по-настоящему, — проворчал маршал.

— Так ведь и Годой не воевал, — отозвался Архипастырь.

— Ты уверен, — для Франциска Феликс, какие бы одежды он сейчас ни носил, оставался другом юности, от которого можно не таиться, — что все решит оружие? Я о том, что пишет Матей.

— Мне кажется, да. Эти дожди, если в них и было что-то странное, помогли нам, а не им.

— Так-то оно так, но все равно как-то не по себе.

Феликс промолчал. Не признаваться же, что и у него на сердце лежит большая холодная жаба. Хуже нет, чем делиться перед боем дурными предчувствиями. И что это нашло на Франсуа?

— Сам не знаю, что на меня нашло, — пробормотал маршал. — Старею, что ли…

Неприятный и непонятный разговор прервал Генрих, сообщивший, что из выдвигающегося в направлении Морской дороги авангарда доносят: впереди идет бой.

— Неужели все-таки Мальвани? — быстро спросил Феликс.

— Не похоже. Думаю, Матей.

— Против целой армии? Он не самоубийца.

— Правильно. Поэтому они до сих пор и живы. Что ж, воспользуемся подарком судьбы. Авангард поддержит сражающихся. Чтоб до завтрашнего утра ноги Годоя здесь не было. А мы пока укрепим вон ту высоту. Пригодится…

— Ты все понял? — Времена, когда подобный вопрос в устах Матея вызывал у Луи желание схватиться за шпагу, давно канули в небытие. Принц развернул карту и со страстью отлично знающего урок студиозуса принялся рассказывать:

— Вот здесь, на холме, у нас укрепленный лагерь с самыми большими пушками и самыми глупыми ополченцами, подкрепленными мушкетерами и конным полком «Ловцов жемчуга», за лагерем в овраге находятся резервы под командованием этой сволочи Марциала. Они вступят в битву после того, как Годой прорвет, если прорвет, первую и вторую линии обороны.

— Лучше бы до этого не дошло, — проворчал Матей. — Лично я думаю, паршивец увязнет во второй, ну да береженого и судьба бережет.

— А береженый конь первым с копыт и валится, — дерзко тряхнул темно-каштановой головой принц, но злости и раздражения в его голосе не слышалось. Скорее желание слегка поддразнить, но Матей в пикировку не вступил.

— Ты лучше скажи, кто начинает.

— Начинают они, — охотно ответил Луи, — мы будем в обороне, пока они не начнут выдыхаться.

— И запомни — вперед пойдем только по приказу!

— Да запомнил я, это уже и сорока бы затвердила. — В голосе наследника Эллари на мгновенье мелькнула прежняя задиристость, но он быстро справился с собой и, чтоб не продолжать неприятный разговор, зачастил: — На передней линии у нас мушкетеры и легкая артиллерия, которые должны встретить атакующих прицельным огнем. Скорее всего, те также начнут с перестрелки, но потом пустят вперед пехоту, чтобы сломать нашу оборону. Тут главное, как ты и сказал, устоять. «Гончие Арции», «Райские птицы» и «Старые быки» стоят справа за второй линией, слева — бароны и тому подобные графы. Да, в центре второй линии — ополченцы, слева наемная пехота, но без Марциала, а на правом фланге — церковники. Тарскийцы попытаются взломать нашу оборону, которая начнет поддаваться в центре.

— Ландей устроит все в лучшем виде, — подтвердил ветеран.

— Нужно добиться, чтоб Годой бросил в бой таянскую кавалерию, думая, что наступает переломный момент. Тогда маршал резко отойдет вправо, где за перелеском можно спокойно перестроиться, а таянцы окажутся под обстрелом из лагеря. В это время с двух сторон нанесет удар регулярная кавалерия, и маршал спустит с цепи наших дорогих графов с их конными дружинами, которые большей частью будут ждать в лесу. Правильно?

— Правильно, — подтвердил Матей. — А что делаем мы?

— А мы стоим на этом дурацком пригорке и прикрываем южан, вместо того чтобы драться, — ворчливо сообщил принц.

— Не волнуйся, — отрезал его собеседник, — драки на твой век хватит. Только помни, если убьют меня, убьют только меня, а вот попав в тебя, попадут во всю Арцию.

— Глупости, — отмахнулся принц, — ничего с нами не будет. И вообще пришло время спросить с них за Лошадки…

— Ты, я вижу, решил мстить по всем правилам. — Ветеран кивнул на розовую девичью ленту, повязанную на эфес шпаги.

— Да, — коротко кивнул Луи, — по всем правилам и до конца.

— Если тут бывать колодец, его нужно искать. — Криза умоляюще смотрела на Романа. — Мы искать одна сутка. Только.

— Хорошо, — кивнул эльф, — отчего бы не поискать… Днем больше, днем меньше…

— Мне не нравится твоя мысля. Ты не делать, что хотел. Но ты не виноватый. Просто все не так.

— Это ты правильно сказала, все действительно не так. И это мне очень не нравится! Ладно, — Рамиэрль поправил заплечный мешок, — пошли искать твой колодец.

— Он не мой, нет, — запротестовала орка и легко побежала за Романом вниз по пологому склону, сверху поросшему сочной травой, сквозь которую чем дальше, тем чаще пробивались странные серебристые стебли.

Горы захлебывались поздней весной, щебетом птиц, звоном ручьев, дурманящими запахами черемухи и диких нарциссов, а здесь по-прежнему пахло полынной горечью, и седые шелковистые травы медленно сгибались и разгибались под порывами неощутимого ветра. Сердце эльфа вновь сжалось от боли, еще более острой, чем в первый раз. Волна горечи захватила и понесла его куда-то. Роман не понимал, что с ним творится, все мысли куда-то делись, остались одни чувства, ощущение невосполнимой утраты, тоска по несбывшемуся и еще ощущение непонятной вины.

— Я не виновен перед вами, Древние, — эльф сам не осознавал, что говорит вслух, причем на староэльфийском, который меньше всего подходил для того, чтобы разговаривать с мертвыми богами Тарры, — я оплакиваю ваш конец и сожалею о нем. Всем, что мне дорого, клянусь, что сожалею. В наш мир пришла беда, мы перед ней как дети в лесу. А вас нет, наши боги ушли, и мы одни перед лицом Ройгу…

Криза молча следила за своим спутником. Таким она его еще не видела. Эльф стоял на озаренном ярким предвечерним солнцем склоне и что-то говорил на непонятном языке, хоть некоторые слова и казались смутно знакомыми. Временами Роман надолго замолкал, словно выслушивая ответ, но, кроме Кризы и него самого, здесь не было ни души. Ни птиц, ни зверей, ни водившихся в изобилии в этих краях каменных ящериц и золотистых горных кузнечиков.

Криза устала и присела на теплый камень. Она и раньше не сомневалась, что Роман — волшебник, а значит, умеет говорить с духами. Интересно, скажут ли ему духи Седого поля, где находится колодец Инты? Неужели его кто-то засыпал?

…Жалобный тягучий крик вырвал орку из задумчивости; крик, казалось, раздавался отовсюду, словно кричало само поле. Криза ошалело завертела головой и увидела стаю птиц. Они приближались с запада, против солнца, и потому одновременно казались черными и обрамленными сверкающим серебряным ореолом. Девушка вспомнила, что прошлый раз они видели эту же стаю, — издавая щемящий, надрывающий сердце клич, она медленно проплыла над головами и исчезла за пятиглавой вершиной Великого Деда.[18] На этот раз птицы вели себя по-другому. Сильно и ровно взмахивая огромными сверкающими крыльями, они направлялись прямо к путникам.

Кризе стало страшно. Она позвала Романа, сначала вполголоса, потом громко, потом отчаянно закричала, но чуткий от природы эльф, поглощенный своим непонятным разговором, даже не обернулся.

Птицы все приближались, и девушка, не соображая, что делает, схватила лук и пустила стрелу в вожака. Промахнуться она не могла — странные, похожие одновременно на огромных лебедей и орлов крылатые создания были уже совсем близко, а орка запросто сбивала белку в прыжке. Но стрела так и не попала в цель. Она вообще никуда не попала, а просто исчезла. Та же судьба постигла и вторую стрелу. Криза невольно вскрикнула и, как в раннем детстве в ожидании наказания, сжалась в комок, прикрыв руками голову в ожидании удара. Крылья зашумели прямо над ней, птичьи крики стали короче и резче — стая напала на Романа, за которого она десять тысяч раз была готова умереть, но ноги не желали сходить с места. Что-то древнее, могучее и властное велело орке оставаться там, где она есть. Девушка боролась, но с таким же успехом можно бороться с приливом или стрелять против сильного ветра.

Наконец ей удалось поднять ставшую неимоверно тяжелой голову. Хлопанье крыльев и крики к этому времени стали глуше, отдаленней. Открыв глаза, Криза ошеломленно смотрела, как подгоняемый стаей Роман быстро шел, почти бежал в сторону гор. Белоснежные крылья, спины и шеи в солнечных лучах сверкали тем же расплавленным серебром, что и трава под ногами. Девушка облегченно вздохнула: опасность ее другу не грозила, просто птицы куда-то его вели, объясняя дорогу доступным им способом. Слегка поколебавшись, орка поглядела на брошенное снаряжение и побежала за эльфом.

Криза всегда считала себя хорошей бегуньей — быстрой и выносливой, правда, она ни разу не пыталась бегать наперегонки со Светорожденным. Роман обогнал ее настолько, насколько она обогнала бы человека, и вскоре пропал в серебристом мареве. Казалось, бард шел не по земле, а по воздуху, во всяком случае все попытки Кризы убедиться в том, что она взяла верное направление, были безуспешными — она не встретила ни примятой травинки, не оброненного пера. И все-таки орка упрямо шла вперед, да и что ей оставалось делать?

Было жарко и душно, и граф Койла никак не мог заснуть. Впрочем, дело было не в жаре и не в первых в этом году комарах, а в кошмаре, в который превратилась жизнь арцийца. Он прекрасно осознавал, что делает, но проклятое тело предпочитало исполнять все прихоти Михая Годоя. Регент графа превратил в любимую игрушку, с которой делился своими планами, смаковал вещи, о которых Фредерик предпочел бы забыть, а иногда, находясь в особенно игривом настроении, заставлял графа проделывать то, чему Фредерик предпочел бы смерть. Увы! Умереть он не мог и продолжал развлекать своего мучителя.

Оказавшийся в таком же положении епископ забавлял тарскийца намного меньше, хотя иногда Михай требовал к себе и его, заставляя совершать по очереди те перечисленные Церковью грехи, на которые старик был еще способен. Тот, впрочем, воспринимал свое положение чуть ли не с удовольствием, что укрепило Койлу во мнении, что святые отцы в мыслях, а иногда не только в мыслях не прочь согрешить. Самого же Фредерика Койлу его положение доводило до исступления еще и потому, что он любил Арцию. Хуже всего было знать о замыслах Годоя, но не иметь возможности что-то предпринять. Завтра будет бой, и он, Фредерик, мог бы оказать неоценимую услугу маршалу Ландею, рассказав о вражеской армии. А вместо этого будет гарцевать на коне рядом с узурпатором с этой раз и навсегда приклеенной молодеческой улыбочкой.

Хорошо хоть занятый своими делишками Годой сейчас пленника отпустил. Иногда регент уединялся даже от гоблинских охранников. Койла подозревал, что герцог занялся колдовской подготовкой к завтрашнему дню. Граф мысленно пожелал тарскийцу сломать наконец шею. Хотя проигрыш Годоя для него, Фредерика Койлы, означает смерть. То, чем он занимался в лагере регента, не утаить, да и как жить с таким грузом на совести? Интересно, тот парнишка… как бишь его звали, сын одного из фронтерских баронов. Удалось ли ему убежать? Граф очень надеялся, что да.

Горы стали черными, словно нарисованными кангхаонской тушью на темно-синем бархате, куда в придачу кто-то бросил пригоршню крупного жемчуга, зато седые травы засветились мягким матовым светом. Кризе казалось, что земля и небо поменялись местами и под ногами у нее рассветные облака, а над головой ночная земля. Усталости она не чувствовала, только неодолимое желание идти дальше да смутное беспокойство, вызванное то ли отсутствием Романа, то ли рождающейся в голове странной мыслью, которая никак не хотела принять законченные очертания.

Орка давно уже не думала, куда идет, ноги сами несли ее, а перед ней с левой стороны плыл хрупкий лунный серп. Старая примета гласила, что одинокая девушка, увидевшая слева от себя нарождающуюся луну, отдаст сердце распутнику, но Кризе было не до этого. С той поры, когда она тайно покинула дом отца и отправилась на поиски опозоренной матери, она не задумывалась о глупостях, которым ее ровесницы придают столь большое значение.

На Романа орка наткнулась, когда почти потеряла надежду. Эльф неподвижно сидел на земле, опустив голову, и светящаяся трава закрывала его по грудь. Девушка, оробев, осторожно подошла к нему, стараясь не шуметь, хотя топочи она, как стадо кабанов, бард вряд ли обратил бы на это внимание. Он был не один! Рядом лежал на спине кто-то, кого Криза никогда в жизни не видела. Коренастый и немолодой, он не был орком, но и на соплеменника Романа не походил, и Криза догадалась, что перед ней — человек. Он был мертв, но жизнь, казалось, покинула его совсем недавно. Рядом с покойником валялся видавший виды дорожный кожаный мешок.

Криза растерянно затопталась на месте. С одной стороны, горе достойно уважения и не любит чужих глаз, с другой — дорожные товарищи несут груз радости и беды совместно. Отправляясь в путь, она поклялась в этом Вечной Дороге, назвав Романа-эльфа своим Спутником. Поколебавшись, Криза присела на корточки и положила ладошку на плечо эльфу. Тот вздрогнул и очнулся.

— А, Криза… Хорошо, что ты меня нашла.

— Правда, ты радый? — Она не скрывала облегчения. — Я идить весь вечер и уже ночь. Он быть твой друг?

— Да, он мой друг, — подтвердил Роман, — его зовут… звали Уанн. По крайней мере я знал его под этим именем, хотя, возможно, были и другие.

— Как он сюда приходить и как он умирать?

— Он дрался и погиб. А вот как он оказался тут, не представляю, — Роман вздохнул и поднялся на ноги, — но похоронить его мы должны. Тут хорошее место. И, волчонок, вот он, твой колодец… В двух шагах.

Колодец был узким и глубоким, и на дне его была вода, потому что в ней дрожали и отражались звезды. Рассмотреть что-то еще в ночной глубине не получалось.

— Что мы сейчас делать? — осведомилась Криза. — Копать?

— Да, — подтвердил Рамиэрль, вытаскивая нож и принимаясь споро срезать дерн.

Полог палатки отдернулся, и внутрь просунулась голова гоблина. Граф узнал его — один из телохранителей регента и даже вроде какой-то их командир. Странно, но диковатые горцы со своим волчьим оскалом и рысьими глазами в последнее время казались Койле куда менее отвратительными, чем многие люди.

Гоблин, убедившись, что граф один, вошел и заговорил на довольно правильном арцийском языке:

— Почему ты тут? Твой император сражается, ты должен быть с ним.

— Как? — с горечью отозвался арциец. — Годой меня держит.

— Уходи, — посоветовал гоблин, — сейчас все готовятся к бою. За тобой никто не следит.

— Но… — Граф осекся на полуслове: он ответил горцу не задумываясь. И язык послушался его, хотя должен был выговорить что-то вроде того, что он счастлив находиться рядом с великим Годоем.

— Что? — Руки графа начали трястись. — Что?! Я… Я могу идти?! Меня отпускают?

— Знаю, — неожиданно сочувственно вздохнул гоблин, — господарь водит тебя на незримой цепи. Торопись. Когда он занят тайным, он отпускает всех, кого держит. Иначе ему не хватит сил на то, что он делает…

Как же он сам не догадался! Годой не может все время думать о нем, у него есть другие дела. Это он сам вбил себе в голову, что побег невозможен, а на деле можно было сбежать десятки раз, когда регент бывал занят. Койла торопливо набросил плащ. Скорее отсюда! У него будет возможность честно погибнуть в бою. Может быть, он даже найдет, кому излить душу. Говорят, новый Архипастырь — мудрый человек и многое повидавший. Он поймет…

Гоблин смотрел на Койлу загадочными раскосыми глазами, и граф, сам не понимая почему, протянул ему руку, которую тот охотно пожал. Выскользнув из палатки, Койла, внутренне холодея, направился к коновязи, где мирно стоял его жеребец. Его не задержали. Годой был уверен, что окончательно сломил волю своих жертв. Ну, мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним! Граф с улыбкой — с настоящей улыбкой! — вставил ногу в стремя. Главное — не подавать виду, что происходит нечто необычное, его столько раз видели рядом с регентом, его пропустят… Только бы Ландей поверил и оставил в армии. Кем угодно… Только бы драться. Завтра, послезавтра, до конца войны. Он станет искать смерти и найдет, а если… Если придется выжить, когда все кончится, вступит в эрастианское братство.

Корни у седой травы были совсем коротенькими и уходили в глубину не больше, чем на треть длины клинка, да и почва оказалась мягкой и податливой, копать такую — одно удовольствие.

Орка и эльф трудились не покладая рук, и когда черный силуэт Пятиглавца окружил малиновый утренний ореол, могила была готова. Роман завернул тело Уанна в старенький плащ и с помощью отыскавшейся у него же в мешке веревки бережно опустил на дно. Криза, всю ночь не щадя рук помогавшая спутнику, скромно отошла в сторону: прощание с другом — дело мужское, а Рамиэрль смотрел и смотрел вниз, не решаясь бросить в могилу первую горсть земли. Теперь либер знал, кто погибал, когда он пил рябиновое вино у старого Рэннока. Вот почему в Рыжем лесу не нашлось следов Уанна — старик не дошел туда. Однако не похоже, что он встретил свою смерть здесь, на Седом поле, хотя и ходил малопонятными даже Эмзару тропами… Скорее он приполз сюда умирать. На теле старого мага не было ран, он казался погибшим вчера, но бард не сомневался: Уанн погиб давно. Погиб в страшном магическом противостоянии, когда борющиеся питают заклятия собственной жизнью. Но кто был противником Уанна, самого могущественного из Преступивших? Одолеть мага-одиночку мог лишь кто-то, обладающий не просто огромной силой, но и великими познаниями в Недозволенном! И вряд ли это был Примеро.

Роман еще раз вгляделся в умиротворенное лицо, лицо человека, сбросившего наконец неимоверно тяжелый груз и готового вкусить долгожданный отдых. Нет, не походил Уанн на побежденного, скорее — на победителя. Он сделал то, что должно, но на большее сил у него не осталось.

— Что ж, прощай, эмико! — вслух пробормотал эльф. Пора было забросать могилу землей и продолжать свой путь, потому что его долг еще не исполнен, но Роман не мог просто так взять и уйти. На могиле Мариты он заставил расцвести шиповник, погибшая девочка стала его вечным упреком. Уанн был болью. Решение пришло неожиданно. Эльф вспомнил об обычае маринеров, про который ему рассказал Рене.

Обменявшись оружием с живым, эландцы становятся братьями. Обменявшись оружием с мертвым, принимают на себя все его долги и клятвы. Эльф вынул из ножен шпагу, поцеловал и положил на землю, поискал старенький клинок Уанна, не нашел и ограничился охотничьим ножом с роговой рукояткой, а затем, судорожно сглотнув, взял полную пригоршню земли и бросил вниз.

Это послужило сигналом. Криза тут же оказалась рядом. Вдвоем они быстро забросали яму, аккуратно уложив на место снятый дерн, а в ногах могилы Роман воткнул шпагу клинком вверх. Теперь можно было уходить, но оба медлили. Бард рассеянно следил, как розоватые утренние лучи играют на стальном острие, а Криза отошла к колодцу. За ночь вода поднялась, она бурлила вровень с краями; девушка удивилась и, поколебавшись, опустила в колодец руку. Ничего не произошло, она просто ощутила холод подземного источника, не более того. Немного робея от собственного кощунства, орка ополоснула руки и лицо и только сейчас поняла, как ей хочется пить. На вкус вода тоже оказалась водой. Ледяной и необычайно вкусной.

— Роман! — Он вздрогнул и обернулся. — Иди пить вода! Вода хороший!

Эльф подошел к краю колодца, удивленно приподнял бровь, но воды зачерпнул, а потом, как и Криза, долго не мог оторваться от источника. В скромном хозяйстве Уанна, которое путники, решив не возвращаться за собственным снаряжением, по молчаливому соглашению стали считать своим, нашлась фляга, в которую Роман набрал родниковой воды. Теперь уж точно можно было идти, но колодец Инты не желал просто так отпускать своих гостей. Знакомое хлопанье крыльев возвестило, что птицы возвращаются.

Стая сделала широкий круг над колодцем, но спускаться не стала.

— Пошли, — решил Роман. — Мы им мешаем…

— Они здесь живут, — согласилась орка. — Здесь нет другой вода. Они хотят пить. Ходим.

Орка изловчилась-таки первой ухватить мешок Уанна и, предупреждая протесты спутника, бодро зашагала к горам. Эльф, невольно усмехнувшись, двинулся следом, но не тут-то было. Птицы, возмущенно крича, бросились наперерез, оттесняя путников назад к колодцу. В какую бы сторону они ни двигались, стая бережно, но настойчиво отгоняла их назад.

— Им что-то нужно. — Роман задумчиво потер лоб. — Но что? Они привели меня к Уанну.

— Они хотеть, чтобы мы идить к Дед, — высказала предположение Криза. — Им не нравить, как мы хотеть ходить.

— Возможно, что ж, пойдем к твоему Деду.

Но пройти к Деду тоже не удалось. Птицы не пропустили. Эльф и орка переглянулись и, не сговариваясь, уселись на землю. Думать.

— Смотреть! Так не бывать. — Криза затормошила Романа, но тот и сам увидел огромный водяной столб, поднявшийся из колодца. Чудовищный фонтан рвался в ослепительно-синее небо, а над ним сверкала и переливалась удивительно яркая двойная радуга.

Птицы, призывно крича, рванулись к бурлящему холодному гейзеру и закружились вокруг. Затем вожак кинулся вперед, пролетел сквозь радужные ворота и исчез, за ним последовали еще три птицы, а остальные вернулись к путникам, недвусмысленно подталкивая их к кипящему водяному столбу.

— Так вот в чем дело! — прошептал Роман. — Это дверь! Вот как пришел сюда Уанн! Что ж, раз зовут, надо идти.

— Туда? — вздрогнула Криза. — Там вода, мы умирать! Вода нельзя жить.

— Ничего с нами не случится, — заверил ее Роман, хотя вовсе не был в этом уверен. — Впрочем, ты права! Они звали только меня. Кто знает, что будет с тобой. Иди домой! Отсюда дорогу ты найдешь. А я, если все будет хорошо, к вам обязательно приеду.

— Нет! — выкрикнула орка. — Если мы терять друг друг, терять навсегда! Я идить с тобой!

— Но… — Договорить он не успел, девушка, подхватив их пожитки, стремительно бросилась вперед и исчезла в радужном сиянье.

Кто раньше поднес фитиль к запалу — арцийский мушкетер или тарскийский, — никто не заметил. Прогремел первый выстрел, и сразу же загрохотали мушкеты и легкие пушки по всей первой линии. Синий, остро пахнущий пороховой дым поднимался вверх, сменяя отползающую в овраги предутреннюю мглу. Туман еще клубился над речкой Лагой, когда пять колонн гоблинов двинулись вперед. У горцев был свой обычай — самыми защищенными в бою должны быть знаменосец, волынщик с двумя барабанщиками и полковник. Пока звучит боевая музыка, развевается знамя клана и отдаются приказы, воин уверен в победе. Впереди же идут молодые, которые должны доказать на деле свое право распоряжаться чужими жизнями, для чего нужно научиться рисковать своей.

Гоблины не сражались давно, очень давно, но традиции жили, обретая почти мистическое значение. Горцы рвались в бой, исполненные надежды на возвращение былого величия и былых обычаев. Сомнения и недовольство, которые обуревали во время вынужденного бездействия, вызванного дождями, забылись. Гоблины шли в бой весело и уверенно, как на долгожданный праздник. Их задача была предельно простой и понятной. Уррик несказанно завидовал тем, кто шагал в колоннах. С какой радостью и он маршировал бы плечом к плечу с соплеменниками под огнем вражеских мушкетов, очистив голову от неприятных и грешных мыслей. Но нет, его место при персоне регента, каковой, разряженный как на праздник, весь в черном бархате и алом шелке, сидел на крупном вороном жеребце в окружении своих сигурантов.

Графа Фредерика Койлы среди них не было, и Уррик про себя порадовался за арцийца. Тот нравился гоблину, и ему было невыносимо видеть, что творит с ним заклятие. Может быть, капитан пад Рокхе и не принял бы несчастье графа столь близко к сердцу, если бы не знакомство с Шандером. Только «Серебряный» оказался крепче духом, чем арцийский аристократ, и устоял, а того сломали. Не подскажи Уррик бедняге, что, когда Годой занят волшбой, ему не до «взнузданных», граф и не догадался бы уйти. Если судьба сведет их на поле боя, Уррик выполнит свой долг, но издевательств над пленными он не одобряет. Нет, он поступил совершенно правильно!

У гоблинов зрение хуже, чем у эльфов, но лучше, чем у людей. Годою подали позолоченный окуляр, позволяющий наблюдать картину боя, а Уррик и так видел, как тарскийские стрелки ловко расступились, пропуская колонны гоблинов, и те пошли вперед, но, попав под залповый огонь арцийских мушкетеров и легкой артиллерии первой линии, остановились и начали медленно отходить. Уррик ожидал, что арцийцы немедленно разовьют успех, но те продолжали стрелять, пока противник не отошел на сравнительно безопасное расстояние. После чего одновременно, видимо по команде, прекратили огонь.

Капитан взглянул на Годоя, который с непроницаемым видом сжимал затянутой в перчатку рукой окуляр. Уррик пад Рокхе понимал, что его соплеменники никогда не повернули бы, если б не было приказа. Молодой горец был никаким полководцем, предпочитая всяческим тактическим тонкостям схватку один на один, но замысел Годоя он понял — тарскиец хотел, чтобы нападали арцийцы. Арцийский же полководец, судя по всему, придерживался прямо противоположной точки зрения. Уррик вспомнил, что Фредерик Койла отзывался о маршале Ландее как о смелом и славном, но недалеком человеке. Граф ошибался — маршал был не так прост. Во всяком случае, в первую из расставленных ловушек он не попался.

Мушкетеры в красно-черном вновь заняли исходные позиции, мушкетная и артиллерийская дуэль возобновилась. Солнце припекало все сильнее, на небе не было ни облачка. Обе стороны выпускали в белый свет пулю за пулей, и больше не происходило ничего. Разве что Михай Годой слез с коня и устроился в специально принесенном кресле, созерцая с укрепленного за ночь холма творящееся на поле. Так продолжалось почти два часа; наконец регент лениво махнул рукой, приказывая повторить наступление, и снова колонны, печатая шаг, двинулись вперед под бравое гудение волынок. Снова стрелки отошли, чтобы не путаться под ногами. Снова арцийцы открыли огонь, но на этот раз гоблины перли вперед, хотя пули и ядра выхватывали из четких рядов то одного, то сразу нескольких. Когда расстояние между атакующими сократилось настолько, что командиры свистнули приказ «Бегом!», арцийские стрелки проделали то же самое, что и тарскийцы. Они расступились и отошли в стороны и вбок, а перед наступающими встала пехота.

— Монсигнор, идут! — лихо козырнул молодой гвардеец.

— Хорошо, — кивнул седеющей головой маршал Ландей.

И это действительно было хорошо, потому что, когда неприятель делает именно то, чего ты от него ожидаешь, это половина победы.

Франциск Ландей в парадной форме, которая в последнее время стала казаться маршалу слишком узкой, сидел на барабане в тени одинокой сосны, то ли кем-то посаженной, то ли случайно выросшей на небольшом холмике, расположенном как раз по центру арцийских позиций. Холмик этот словно бы самой природой был предназначен для командного пункта. Лагское поле вообще являло собой почти идеальное место для генерального сражения. Правда, маршала немного беспокоила возвышенность на противоположной стороне поля, но уж тут ничего не поделаешь. Даже если на том холме Годой поставил свои тяжелые пушки (а они у него были — граф Койла даже сказал сколько. Шестьдесят орудий, из которых в утренней перестрелке принимало участие не более десяти), они не принесут вреда, если к ним не приближаться. Да, а гоблины, или как их там, опять отходят, даже, можно сказать, бегут. И красно-черные мушкетеры тоже удирают…

— Монсигнор, — молодой воин в красно-синих цветах одного из южных графов уставился на маршала горящими глазами, — его сиятельство просит разрешения атаковать.

— Стоять! — рявкнул маршал. — Стоять на месте и ждать приказа! Того, кто сунется в драку раньше времени, расстреляю, будь он хоть принц. Понял?

Мальчишка, обиженно поджав губы, козырнул и помчался к своему графу, ругая про себя разжиревшего тугодума последними словами. Спровадить его было куда проще, чем отвязаться от Жерома. Вице-маршал, нацепивший на себя целый арсенал, был настроен весьма решительно и намеревался примерно наказать «этих дикарей», посмевших замахнуться на империю. Для Жерома было совершенно очевидно, что атакующие сломлены и деморализованы и теперь самое время их добить, пустив на них тяжелую конницу. Жером страстно размахивал руками перед носом у маршала и требовал поручить ему командовать атакой.

Франциск обещал, но сообщил при этом, что раньше третьего, а всего вернее, четвертого часа пополудни конница с места не тронется. Жером открыл рот и сразу же его закрыл, так как началась очередная атака. Враги пятью колоннами вновь двинулись вперед. Маршал уже понял, что Годой бросает в бой, отводит и снова бросает одни и те же части. В общем-то, это было правильно, если бы хоть раз дошло до нормальной схватки. Но нет! Гоблины раз за разом наседали на арцийцев, а потом, словно бы дрогнув, быстро отходили. В том, что они не боятся, Ландей был уверен. Он достаточно долго проговорил с Фредериком и представлял характер этих неукротимых бойцов. Отходили они потому, что им приказали. Это была не атака, а демонстрация атаки. Враг не лез напролом, как следовало ожидать, а словно бы исполнял ритуальный танец-шествие: шаг вперед, поклон, шаг назад…

Маршал пытался понять, что все это значит. Гоблинской пехоты у Годоя около сорока тысяч, и вся она сейчас, похоже, в деле. Гоблины — это живой таран, способный разрушить любую полевую оборону, остановить их может либо стремительная атака тяжелой кавалерии, которая при этом поляжет и сама, либо бьющие в упор пушки. Годой же использует эту силу как легких стрелков, беспокоящих первые линии обороняющихся. Зачем? Он идиот? Ни в коем случае, это Жером у нас идиот. И Базилек идиот, но никак не тарскийский господарь. Имитирует удар в центре, а сам атакует на флангах? Маловероятно. Что у него в запасе, кроме гоблинской пехоты? Двенадцать тысяч тарскийских пикинеров и мушкетеров, чья пробивная сила далеко не так велика, как у горцев, и к тому же Годой не пошлет их в мясорубку. Таянские всадники? Сколько их осталось при регенте? Койла говорит, что тысяч десять тяжелой кавалерии у мерзавца есть. Это все еще серьезно, но арцийские позиции с флангов прикрывают леса и довольно глубокий овраг, а с тыла — укрепленный лагерь. Нет, флангового удара кавалерии можно не опасаться, тем более со стороны, не прикрытой оврагом, он поставил Луи. Правда, сделал он это главным образом, чтобы вывести принца за пределы ожидаемой кучи-малы, но при этом все было честно. Увенчанная грудой валунов вершинка главенствовала над довольно большой частью поля и нуждалась в обороне. К тому же на всякий случай в лесу стоят четыре тысячи Марциала, а проследить за опушкой леса любитель белокурых корнетов в состоянии.

Да, так что у Годоя еще в резерве? Полсотни орудий и тысяч шесть мушкетеров… Похоже, тарскийский господарь выгреб все арсеналы Гелани…

— Монсигнор!

— Вижу. — Ландей, по старинке прикрыв глаза от солнца рукой — не терпел этих новомодных окуляров, да и усиливающаяся дальнозоркость позволяла обходиться без них, — воззрился на поле. Все шло как по писаному. Гоблины, устрашающе ощетинясь пиками и изредка постреливая из мушкетов, пошли в пятую по счету атаку. На сей раз они решили взяться за дело всерьез: несмотря на сильный огонь, настырно поперли в лоб имперским пехотинцам и… после короткой схватки снова откатились назад, хотя было очевидно, что в ближнем бою они куда сильнее ополченцев. Зная это, маршал и расставил второй эшелон именно так, чтобы враги «пробили» брешь в рядах ополчения и, устремившись в нее, выскочили прямо под пушки. А враг, вместо того чтобы развить наметившийся успех, предпочитает плясать какую-то бессмысленную кадриль, без толку выматывая лучшую часть своей пехоты.

— Монсигнор! — Жером по-прежнему рвался в бой. — Монсигнор! Их ряды расстроены. Они отступают! Прикажите атаковать!

— Нет, — огрызнулся маршал; ведь мелькнула же какая-то мысль, когда этот осел его отвлек.

— Они что, с ума посходили? — проворчал Кривой Жиль, пытаясь меж клубами дыма рассмотреть, что происходит. — Бегают туда-сюда под огнем, словно ищут, где бы их расколотили…

Словно ищут? Вот оно! Ландей чуть не закричал. Он все понял! Да тут и понимать было нечего. Они с Годоем поставили друг другу одну и ту же ловушку! Годой рассчитывал, что гордые имперцы не усомнятся в том, что дикари бегут, и бросятся за ними, прямо под пушки большого холма! «Не выйдет! Пришли вы, а не мы. Вам надо идти вперед, а мы будем стоять здесь хоть до осени, а через два-три дня подойдет Сезар, который отрежет Годоя и от дороги на Гверганду, и от Фронтеры. И вот тогда сначала попляшет узурпатор, а потом Базилек!»

— Монсигнор, они бегут! Пора!

— Только через мой труп. — Франциск ре Ландей поднялся со своего барабана и подошел к аюдантам. — Наступать будем только по моему сигналу. Не раньше, иначе головы отверну. Поняли? — Маршал еще раз оглядел поле боя. Теперь он был спокоен, так как больше не сомневался ни в своей правоте, ни в конечной победе. Хотя, конечно, стоило бы оставить рядом с собой того же Добори или Матея — нет, один нужен Феликсу, а другой должен держать под уздцы Луи. Ну, тогда хоть барона Шаду, словом, кого-то из друзей юности, с которыми можно быть откровенным. Не с Жеромом же говорить, а Жиль, Жиль — старый верный товарищ, но в стратегии разбирается не лучше быка. Он бы уж точно всеми четырьмя ногами угодил в расставленный капкан.

Маршал смотрел на поле и не заметил поднявшегося на холм графа Койлу. А хоть бы и заметил — тот не был прикреплен ни к какому отряду и мог болтаться, где его душе угодно. Ландей досадовал на Фредерика, ставшего одним из доверенных людей канцлера. Но, с другой стороны, тот был сыном одного из приятелей юности маршала. И хоть из парня гвардеец не получился, он очень неплохо фехтовал, да и вообще дураком не был, а то, что он рассказал о тарскийцах, пригодилось очень и очень. Побывав в лапах у Годоя, Койла, похоже, научился уму-разуму, а уж в его ненависти к регенту усомниться было невозможно. И все равно маршал с облегчением спровадил графа к Марциалу, с которым тот был весьма дружен и ранее. Поговаривали, что братец Бернара несколько раз предлагал Койле превратить их дружбу в нечто иное, но Фредерик, заслуженно слывший величайшим юбочником, был непоколебим.

Вице-маршал Жером, томящийся от безделья и желания броситься в настоящий бой на белом коне, Койлу не только увидел, но и радостно приветствовал, немедленно пожаловавшись на медлительность и нерешительность маршала. Граф выслушал, как-то странно улыбаясь. Затем, все с той же улыбкой, подошел сзади к Ландею и выстрелил ему в спину из инкрустированного слоновой костью пистоля атэвской работы.

Смертельно раненный маршал медленно осел на землю. Жизнь же графа Койлы прервал выстрел Кривого Жиля. Затем трое или четверо аюдантов для верности несколько раз проткнули тело убийцы шпагами, и никто не снизошел до того, чтобы закрыть ему глаза, в которых навсегда застыли ужас и мука.

Кривой Жиль поддерживал голову Ландея, кто-то вопил, кто-то бегал в поисках, как назло, куда-то запропастившегося медикуса, а принявший командование вице-маршал Жером садился на белого коня и махал платком. Запела труба. Подхватила другая, отозвалась третья, земля задрожала от ударов тысяч копыт…

— Жиль, — Ландей говорил тихо, но отчетливо, — как?..

— Наши наступают, — ответил тот, глотая слезы, — все хорошо. Сейчас будет медикус.

— Останови их, — глаза Франциска на мгновенье вспыхнули прежним огнем, — немедленно… Нет… поздно… не успеть… Осел Жером… клянись… спасти… Луи.

— Виват! — Луи вздыбил чалого, посылая приветствия. — Вперед! Бей их!

— Стоять! — зло оборвал принца Матей. — Что они делают? Что делают?! Франсуа рехнулся на старости лет, что ли?! — Ветеран с помертвевшим лицом воззрился на несущуюся карьером арцийскую конницу. Улыбка медленно сползла и с лица Луи.

— Что-то не так?

— Все не так, — отрезал Матей, продолжавший закусив губу смотреть на поле.

В густом дыму было не так-то просто что-либо разобрать. Казалось очевидным, что маршал бросил в атаку стоящие по обе стороны укрепленного лагеря кавалерийские части, и те, быстро смяв нерешительно топтавшиеся на месте заслоны тех фронтерских баронов, что присоединились к Годою, лихо и беспорядочно помчались вперед.

— Но, — принц подъехал поближе, — разве ты сам не говорил, что маршал знает, когда и что делать?

— Говорил, — согласился Матей, не отрывая напряженного взгляда от откатившейся на восток битвы, — но и кляче обозной ясно, что еще не время! Эти подлецы в колоннах далеко не выдохлись…

«Подлецы» действительно не выдохлись. Луи и Матей не могли видеть, как, достигнув помеченного условными знаками места, гоблины остановились, прекратив свое якобы беспорядочное отступление, и быстро перестроились в каре. Пять ощетинившихся пиками, изрыгающих огонь и стрелы живых крепостей встретили разогнавшихся арцийских всадников и устояли. Атака разбилась о незыблемо стоящих пехотинцев, как кажущаяся всесокрушающей морская волна разбивается о прибрежные скалы. К тому же колонны Годоя, наступавшие с утра расходящимися лучами, отступая, сокращали расстояние между собой, стягиваясь к подножию укрепленного холма. Преследующие их с двух сторон кавалеристы не видели, да и не могли видеть, что лезут в бутылку. Это должны были заметить с командного пункта, но там к этому времени оставался лишь изрубленный в капусту граф Фредерик Койла.

Почувствовавший себя вождем и героем Жером лихо мчался в бой под маршальской консигной, увлекая за собой жаждущих отомстить за Франциска Ландея и покрыть себя славой гвардейцев и дорвавшихся наконец до боя нобилей. Кривой Жиль и подчиненный ему отряд личной охраны маршала, отдав последние почести своему командиру, выдвигались поближе к холму, на котором стоял Луи.

Жиль был верным и честным, но никогда не блистал умом и понял последние слова Ландея слишком буквально. Он так и не догадался послать гонцов к Феликсу и Матею, оповестив их о смерти маршала и о том, что его консигной и жезлом завладел человек, которому нельзя доверить даже командование полком. Не проверил Жиль, и что творится в лагере, и чем занят Марциал, от которого, судя по всему, и явился убийца. Для любого мало-мальски искушенного в политике и стратегии человека было бы очевидным немедленно арестовать Марциала, остановить, хоть бы и пулей в спину, Жерома и передать командование Феликсу, Матею или Добори. Жиль же старательно, но медленно пробирался вперед через расстроенное неожиданной атакой собственной конницы расположение арцийских пехотинцев, с трудом сдерживая отчаянье. Он был слишком солдатом, чтобы позволить себе все бросить и предаться своему горю или, упаси святой Эрасти, ослушаться маршала. Ему приказали охранять Луи, и он думал только об этом.

А в это время арцийская кавалерия, сбившись в кучу и мешая друг другу, бестолково атаковала гоблинские построения, неся бешеные потери от бьющей с холма артиллерии и мушкетеров. А в это время Марциал объяснял начальнику охраны арцийского лагеря, что ему приказано ввести своих людей внутрь ограждения. А в это время хоть и изрядно потускневшая с уходом «Серебряных», но все еще грозная таянская кавалерия, спрятанная за холмом, ждала сигнала, чтобы ринуться вперед, мощными фланговыми ударами вынуждая арцийцев отступать по собственным следам, сминая свою же пехоту и артиллерию…

Годой был доволен. Немыслимое напряжение последней недели отступило, а ведь был момент, когда казалось, что битва проиграна. К счастью, ему все же удалось удержать Фредерика Койлу, хотя все висело на волоске. Одно дело — забавляться подобным образом в замкнутом пространстве, когда ничто не отвлекает, твой «друг» находится в непосредственной близости, а за дверью стоят дюжие гоблины, всегда готовые схватить пленника, если тот, паче чаяния, сумеет сорваться с привязи. Куда труднее подчинить чужую волю на расстоянии, одновременно решая множество других задач. Нет, с Койлой ему решительно повезло. Граф был храбрым человеком, но муки совести и ужас перед содеянным сыграли с ним злую шутку, расчищая дорогу очередным заклятиям. Регент отдавал себе отчет, что удержать на подобной сворке кого-то вроде Рене или Шандера он бы не смог, даже если бы ему и удалось подчинить их на какое-то время. Что ж, уменье выбрать самое слабое звено в чужой цепи всегда было главным и в политике, и в военном деле.

Годой поднял окуляр, с удовольствием наблюдая, как разгоряченные арцийцы, неся чудовищные потери, раз за разом бросаются на гоблинские каре. Все было готово, оставалось дождаться вестей от Марциала. Михай искренне сожалел, что сговаривался со столь изумительным подонком не лично, а через ныне уже покойного графа Койлу.

Не забыть бы потом объяснить арцийским нобилям, что посол Базилека, свято уверовавший в империю от Последних гор до Атэвского пролива, пошел во имя великой цели на мученическую смерть. Это даст тем, кто почитает себя порядочным, повод уговорить собственную совесть. Впрочем, с арцийцами после сегодняшнего вряд ли возникнут сложности. Самые упрямые и тупоголовые останутся на Лагском поле, остальные легко и непринужденно переметнутся к победителю, буде победитель позволит им это сделать.

— Ваше величество! — Среди тарскийцев с начала похода действовал строжайший приказ именовать регента только так. — Гонец от герцога Марциала. Лагерь взят.

— Хорошо, — почти равнодушно кивнул регент и взмахнул черным платком с алой каймой. — Кавалерия, пошла!

— Проклятый! — Возглас, столь неуместный в устах Архипастыря, никого не удивил. Не до того было. Тяжелая арцийская конница, зажатая между двумя крыльями все еще непревзойденной таянской кавалерии, побежала, сминая собственных мушкетеров, с ходу врезалась в запаниковавших ополченцев, пронеслась через них, оставив на поле сотни затоптанных, и нарвалась на кинжальный огонь пушек, еще час назад бывших своими. В адской круговерти взлетали на дыбы и заваливались на спину кони, кричали и ругались сброшенные на землю всадники, стонали раненые, а те, кто еще был в седле, налетали друг на друга и, не в силах удержать обезумевших лошадей, проносились по телам своих же товарищей.

Паника и лагерные пушки делали свое дело, превращая гордых воинов в обезумевшее стадо. Ополченцы, те и вовсе, потеряв голову, побросали оружие. То, что творилось на Лагском поле, не могло привидеться и в кошмарном сне. Но и этого было мало. Годой, дождавшись своего звездного часа, вновь двинул в бой колонны гоблинов. Феликс видел, как, чеканя шаг, горцы не слишком быстро, но неотвратимо шли вперед, с явным намерением проутюжить поле, ломая последние очаги сопротивления, а вражеская кавалерия тем временем рвалась отрезать арцийцев от спасительной Святой дороги. Но на пути у нее встало Церковное воинство.

Феликс не зря читал старые трактаты по воинскому искусству, коротая бессонные ночи не в молитве, а в воображаемых сражениях, представляя своим противником то Анхеля Светлого, то самого великого Воля, переигрывая по десятку раз знаменитейшие битвы прошлого, выискивая, где ошиблись проигравшие и как добились своего победители. Может быть, такое развлечение и не было богоугодным, но в этот проклятый день оно спасло тысячи жизней.

Еще до того, как расстроенная и обескураженная арцийская кавалерия понеслась назад, сметая все на своем пути, Феликс, предвидя это, быстро и четко оттянул свои полки к лесу и без потерь пропустил бегущую конницу. Затем церковники стремительно вернулись на исходные позиции, на ходу перестроившись в ощетинившийся со всех сторон копьями треугольник, обращенный углом к противнику. Это было проделано вовремя. Таянцы, преследовавшие разбитую кавалерию, налетели на стоявших насмерть пехотинцев, всю зиму учившихся отбивать конные атаки.

Сверкающая на солнце лавина всадников наскочила на четыре кантисских полка и отлетела назад. Тарскийцы снова разогнали коней и опять были отброшены. Действующие под прикрытием пикинеров, разделенные на три очереди мушкетеры ни на мгновенье не ослабляли огонь. Пока одни целились, другие стреляли и быстро отходили назад, уступая место только что перезарядившим мушкеты. Не отставали и арбалетчики, выстрелы которых хоть и не пугали лошадей, зато отличались большой точностью.

В самом центре треугольника стоял личный резерв его святейшества, разбитый на десятки, каждый из которых в любую секунду был готов закрыть брешь, буде таковая образуется.

Вскоре перед кантиссцами возникло подобие вала из мертвых и умирающих коней и всадников, что упрочило позиции обороняющихся, так как подлететь к ним на всем скаку стало невозможно. Кавалеристам приходилось придерживать лошадей, выискивая, куда бы можно было их послать. А мушкеты и арбалеты били и били…

После четвертой атаки всадники рассудили, что ломать шеи и подставлять грудь под пробивающие кирасы пули не столь весело, как топтать убегающих, и резко отвернули в сторону. Архипастырь шумно вздохнул и, вместо того чтобы возблагодарить Триединого, потребовал вина. К нему со всех сторон протянулось несколько фляжек, и Феликс неожиданно для самого себя рассмеялся, хотя повода для этого не было и быть не могло. Их местный успех тонул в общей катастрофе. Бывший рыцарь посмотрел на небо. Зимой в этот час на землю уже спустились бы спасительные сумерки, но сейчас до вечера было безумно далеко.

Архипастырь не обманывал себя. Михай Годой показал себя блестящим стратегом. Пусть военная история знавала и более дерзкие и неожиданные замыслы, но настоящий бой отличается от эрмета. На войне ценится не изящество решения, а конечный результат. Узурпатор своего добился. Арцийская армия практически уничтожена, это очевидно. Скоро Михай получит донесения о том, что творится на поле, и наверняка прикажет добить самых упрямых. Феликс скрипнул зубами от горечи и бессилия. Если б так, как они, сражалась хотя бы треть арцийцев, если бы эти конные идиоты не расстроили собственные ряды, если бы… А, что толку сожалеть о том, что уже произошло! Надо думать, что делать дальше.

Его святейшество постарался представить себе поле боя целиком. Они все еще удерживают правый фланг, но центр продавлен, как гнилой арбуз. Что творится слева, Феликс не знал. Что же делать? Немедленно отходить на Кантиску? Ни в коем случае! Их позиция, нечаянно укрепленная трупами противников, сейчас предпочтительнее. Если сняться с места до темноты, их погонят по дороге, как скот на бойню, и на их плечах ворвутся в Святую область. Нет, придется стоять до конца и, конечно же, выяснить, что творится в других местах…

— Сарриж! — Молодой офицер, после своего путешествия в Пантану ходивший с каким-то просветленно-отрешенным лицом, что не мешало ему блестяще исполнять свои обязанности, вытянулся в струнку. — Бери десять человек и разведай, как дела. Всех, кого встретите и кто не наложил в штаны, гнать сюда. Раненых и перетрусивших заворачивать на Святую дорогу. Пусть уходят. В Мунт идти нечего, он, считай, уже взят…

— Слушаюсь!

— Генрих! Пять сотен группами по десять. От наших тылов полукругом до вон того мостика. Перед мостиком сотню мушкетеров. Пока не разрушать!

— Слушаюсь!

Мостик честно отработал свое помилование. Не прошло и часа, как по нему в полном порядке подошла баронская дружина. Утром она не показалась бы значительной, но после чудовищной резни, в которой полег цвет арцийской конницы, семьсот с лишним хорошо вооруженных всадников казались сущим кладом. Феликс вздрогнул от радости, узнав сигну, которую упрямо вздымал крепкий паренек, ехавший впереди седого здоровяка. Из облака тянется мужская рука с золотым мечом. Барон Шада. Товарищ по Авире. Их общая с Романом выдумка. Сколько лет прошло, вот и говори после этого, что накликать можно только беду!..

Барон поседел и погрузнел, но остался все таким же — неторопливым и надежным. Он не ослушался приказа вице-маршала, но тронулся со своих позиций последним, а затем, оказавшись в тылу кавалерийской атаки, быстро перебросил свои пять сотен на правый фланг, решив не усугублять столпотворения. Когда же произошло то, что произошло, люди Шады не понеслись сломя голову по своим же следам, а еще больше забрали вправо, выехав на лесную опушку, и лихо ударили в бок коннице противника, хорошо напоив кровью свои клинки и выиграв полчаса передышки для тех, кто был сзади. К счастью, там также оказался весьма толковый народ. В результате к барону Шаде пристал полк «Старых быков» и несколько десятков кавалеристов из разных расстроенных дружин.

Оценив положение и узнав от пойманного за плечо беглеца, что в лагере орудуют тарскийцы, а левый фланг обойден вражеской кавалерией, Шада принял единственно верное решение и, по-прежнему держась правого края, повернул к Кантисскому тракту.

— Я всегда знал, что из тебя поп, как из меня девственница, — хрипел барон сорванным в горячке боя голосом. — Тебя бы в центр, и позорища бы такого не случилось! А мерзавца этого я своими руками пополам разорву…

— Какого мерзавца? — Феликс, окончательно махнув рукой на свой сан, отпил еще вина. — Не забывай, мы не знаем, что творится рядом!

— А там такое творится, что выть впору, — прохрипел исполин. — Все их сволочное племя такое! Думали, от Бернара избавились, так Марциала нам подсудобили! В резерве его оставили, чтоб под ногами не путался, так он же всех и предал!

— Как предал? — В голосе Феликса зазвенел металл. Для себя Архипастырь объяснял катастрофу цепью ошибок и роковых случайностей, но предательство…

— Недобаба эта и предала! Гарнизон пропустил их, как своих, а под их прикрытием в лагерь тарскийцы вломились.

— Что ж, — Феликс говорил это скорее для себя, и его холодные, тяжелые слова казались куда страшнее вулканической ярости барона, — что ж, мы должны выжить хотя бы для того, чтобы покарать предателей…

Луи, воспользовавшись передышкой, разодрал шейный платок и повязал обрывок вокруг лба, чтобы пот, смешанный с кровью — проклятая ссадина опять принялась кровоточить, — не заливал глаза. Солнце, хоть и клонилось к западу, пекло немилосердно. Больше всего на свете хотелось пить, но до воды было так же далеко, как до Эланда. Принц оглядел свой поредевший отряд. Сотен восемь, не более, из которых добрая треть ранена, многие тяжело. Луи приложил руку к глазам и огляделся. Бой откатился далеко на юго-запад, там что-то горело, и мутные клубы дыма тянулись вверх к безжалостному солнцу. Проклятые гоблины перли вперед, не считаясь с потерями.

— На этот раз они, похоже, своего добьются. — Матей покачал лысой головой, показывая на зашевелившихся внизу таянских конников под тарскийскими консигнами. Ветеран, как и сам Луи, давным-давно расстался со своим шлемом — раскаленное железо было страшнее смерти. — Что ж, мы сделали все, что могли, и посмотрел бы я на тех, кто сделал бы больше.

— Дядька Шарль, — принц сам не понял, как с его губ сорвалось детское прозвище, — мы сделаем больше, если останемся в живых. Нам надо прорываться к лесу.

— Ты командуешь, тебе и решать, но я тоже думаю, что умирать нам рановато. Я еще посмотрю, как кое-кого вздернут вверх ногами. Ладно, подниму всех, кто остался.

Луи кивнул, прикидывая расстояние до спасительного леса. Они могут проскочить, это всяко лучше, чем ждать смерти среди раскаленных валунов. Принц проверил шпагу и кинжал. Пистоли почти бесполезны, не заряжать же их на скаку, но на два выстрела хватит. Гайда тяжело дышала, вывалив язык, — жара допекала ее едва ли не больше всех. Луи потрепал собаку по меховому загривку, и та ответила дружелюбным ворчанием. Что ж, подружка, тебе тоже придется прорываться с боем…

Один из сигурантов, с рукой на перевязи и обмотанной цветным шарфом головой, что делало его похожим на атэва, свесил голову вниз и вгляделся в таянцев.

— Сейчас попрут!

— Значит, так! — Мысль пришла неожиданно, но это была верная мысль! — Сталкиваем камни и скачем следом, пока ублюдки не опомнились. Наше дело — добраться до леса, а там… Словом, как кому повезет.

— Правильно, — поддержал вернувшийся Матей, — не старайся убить одного врага сегодня. Выживешь — завтра прикончишь дюжину. Ну, помогай нам святой Эрасти!

— Поможет, если мы поможем себе сами, — откликнулся Луи, которому вдруг стало легко и весело, как после кубка хорошего вина. — Все, давай…

Гигантские камни нехотя покидали насиженные местечки, но, очутившись на свободе, с грохотом понеслись вперед, наслаждаясь после веков неподвижности кратким неистовым бегом.

Атакующие, поднявшиеся почти на середину холма, ничего не успели предпринять, да и что они могли противопоставить обезумевшим глыбам? Некоторых убило сразу, другим удалось увернуться, и они в ужасе бросились вниз; несколько людей и коней с переломанными ногами и спинами бились на земле, крича от боли и страха. Самые смелые или сообразительные годоевцы продолжали подниматься вверх, понимая, что от катящегося камня легче спастись, пока он еще не взял разгон и когда тебя не давит обезумевшая толпа. Таких, впрочем, было немного, и выдержка их не спасла — вслед за камнями вниз лавиной бросились всадники и пешие, воспользовавшиеся заминкой, чтобы смешаться с врагами, сделав таким образом бесполезными мушкеты и арбалеты.

Луи врубился во врага одним из первых. Окажись здесь гоблины, арцийцам пришлось бы солоно, но горцы, к счастью, отстали, сойдясь в смертельной схватке с отрядом Кривого Жиля. Таянцы же не горели желанием умирать за регента, так что людям Луи удалось прорваться сквозь ряды атакующих. Казалось, им улыбнулась удача, лес маячил в какой-то тысяче шагов, растерянные преследователи отнюдь не рвались в бой, но, к несчастью, на дороге показалась колонна мушкетеров — Годой перегруппировывал войска, стягивая их в один кулак, чтобы покончить наконец с сопротивлением церковников.

Командир вновь прибывших быстро разобрался, что к чему. Он не собирался вступать в бой и даже надолго замедлять движение, но и оставлять за спиной большой вооруженный отряд тоже не хотел, тарскийцы уже успели испытать на своей шкуре, что могут натворить враги, появляющиеся по ночам из лесов. Один из лучших офицеров Годоя не представлял, что судьба свела его именно с теми, кто от самой Олецьки не мытьем так катаньем затруднял их продвижение в глубь империи. Впрочем, мушкетеры и так действовали четко и слаженно. Первые номера опустились на одно колено, вторые встали у них за плечами, командир поднял руку, и началось избиение.

Залпы застали отступающих на полдороге к спасительной чаще, и им ничего не оставалось, как, не оглядываясь на упавших товарищей, продолжать безумный бег. Другого выхода просто не было, разве что бросить лошадей и залечь, но это лишь отсрочило бы конец. Луи увидел, как Матей рухнул вместе с конем, и ринулся к нему. Ветеран был жив, но спина его была в крови. Принц рывком — откуда силы взялись — забросил старика в седло и вскочил сзади.

— Брось, дурак! — в бешенстве прошипел Матей, но Луи и не подумал это сделать, все свое внимание сосредоточив на большом восхитительном кусте, первым выбежавшем из леса в поле. Одна пуля просвистела над плечом принца, другая вжикнула прямо над головой, задев волосы. Видимо, кто-то взял на прицел именно их. Луи не сомневался, что следующий выстрел их накроет — до спасительного куста оставалось еще шагов двести, но внезапно их окутало пылевое облако, сквозь которое с трудом угадывались очертания леса. Мушкетерам теперь пришлось бить вслепую. Луи, немилосердно чихая — спасительница-пыль, как и положено пыли, упрямо лезла в глаза и нос, — поравнялся с вожделенным кустом, но не остановился, пока между ним и преследователями не встали заросли боярышника и целый строй молоденьких буков. Матей глухо застонал, и Луи, вздрогнув, торопливо положил его на землю. Барон еще дышал, но принц отчего-то сразу понял, что это конец.

Содрав остатки колета и положив их под голову дядьке Шарлю, Луи сидел рядом и ждал неизбежного. Незаметно подползла Гайда и, подскуливая, растянулась у ног хозяина. Люди принца, что-то около двух сотен, бестолково толкались в стороне, не решаясь подойти. Кто-то, впрочем, сообразил и, услышав журчание ручейка, принес в уцелевшем шлеме воды.

Кто-то, слегка отдышавшись, осторожно вернулся на опушку и с радостью убедился, что их не преследуют. Странная пыльная туча исчезла, словно ее и не было. Только на зеленой траве там и сям темнели страшные пятна. Арциец ругнулся и поплелся к своим, так и не заметив фигурки в сереньком плаще, затаившейся среди серебристых буковых стволов.

Все было кончено. Остатки арцийского войска ползли по пыльной дороге. Люди так устали, что ни о чем не думали, даже о поражении, просто тупо переставляли ноги. Тех раненых, которых удалось вытащить из лагской преисподней, несли на руках — подвод не хватало. Жалкая растерзанная толпа, в которую превратилась имперская армия, брела на запад. Там была Кантиска с ее неприступными стенами и храмом Святого Эрасти. Там были вода, еда, отдых… Там был Триединый, который должен был защитить.

Архипастырю было не до молебнов. Он не смог предотвратить катастрофу, предопределенную как глупостью покойного Жерома, так и силой и, что греха таить, воинским талантом Михая Годоя. Но Феликс выстоял, и не только выстоял, а и надежным щитом прикрыл бегущих. Буквально вросшие в лагскую землю воины в черно-зеленом магнитом тянули к себе тех, кто еще мог драться. Упавших заменяли новые, и Святое воинство сражалось, пока не кончился этот чудовищно длинный день.

Феликс охрип, выкрикивая приказания, под ним убили четырех лошадей, но Архипастырь не получил ни единой царапины, словно Триединый, которому служил бывший рыцарь, решил наконец вмешаться и прикрыл своего слугу незримым щитом. Но все остальные чудеса Феликс сотворил сам, и на закате зеленое церковное знамя по-прежнему гордо реяло на сухом ветру.

Воодушевленные вождем, уверенные в собственном предназначении воины Церкви готовы были с рассветом вступить в новую битву, но Архипастырь понимал, что нужно отходить, воспользовавшись темнотой. Ему удалось избежать полного разгрома и беспорядочного бегства, но медлить было нельзя. Феликс жестом подозвал к себе Добори.

— От Луи ничего?

Командор покачал перевязанной головой:

— Если кто и уцелел, им сюда не пробиться. Но дрались они до последнего.

— Что ж, отныне их имена будет знать вся Арция. Хоть это мы для них сделаем. Ты уже отдал приказ? — Слово «отступление» ни Феликс, ни Добори по молчаливому уговору не произносили. Командор кивнул.

Они вихрем пронеслись через Босху и Нижнюю Арцию. Легконогие кони со странно длинными гривами шли крупной рысью, но обычная лошадь, скачи она хоть галопом, неизбежно осталась бы позади. Сама земля — камни, деревья, ручьи — узнавала бывших Хранителей Тарры и как могла облегчала их путь. Древние леса расступались перед всадниками, разводя в стороны, казалось бы, навсегда сплетенные ветви, разбухшие от ливней реки смиряли сумасшедший бег, выпирающие из земли камни словно бы пригибались, оберегая нежные лошадиные ноги. А они скакали, похожие в свете вечных звезд на прекрасные видения, ибо нет и не может быть существ прекрасней, чем бессмертные эльфы, любимые дети самого Творца.

Около трех сотен всадников и всадниц на волшебных конях мчались на север, догоняя весну и пытаясь обогнать смерть. На семнадцатый день пути перед ними встали Лисьи горы, странный хребет, в древние времена какой-то неистовой силой оторванный от Великой Варты и отделенный от нее чудовищным болотом. Эльфы придержали коней на берегу Гремихи, и те, недовольно мотая гривами, ступили на козью тропу, петляющую между скал над основной дорогой. Светорожденные не хотели сталкиваться с кем бы то ни было, пока им путь не преградят те, кого они должны уничтожить.

Всадники молчали. Время разговоров давно миновало. Те, кто покинул Убежище под предводительством своего короля, выбор уже сделали и не собирались отступать. Подъем длился до темноты. Наконец дорога пошла вниз. И тут что-то неуловимое заставило Эмзара, а вслед за ним и остальных резко осадить коней. Казалось бы, все было спокойно. Было темно и тихо, успокоился даже дувший с вечера легкий ветерок. Далеко внизу плескалась Гремиха, торопясь на встречу с еще далекой Ганой. Тонко пахли высокие колючие кусты, на которых к ночи раскрылись гроздья бледных цветов. Чирикнула и замолкла птица, хрустнула под тяжестью какого-то зверя ветка. Ничто не предвещало беды, но Эмзар каким-то непостижимым образом понял: сейчас что-то произойдет. Повинуясь приказанию короля, эльфы стали поворачивать коней в небольшое ущелье, заросшее ведьминым сном,[19] весьма кстати попавшееся на пути.

Они успели вовремя. Звезды продолжали проступать на темном глубоком небе, но напоенный ароматом цветов воздух сотрясли отдаленные раскаты грома. Где-то далеко бушевала страшная гроза. Или не гроза? Там, где только что проезжали всадники, раздался шум падающего камня. Затем еще и еще. Грохот падения отдельных глыб слился в мощный рокот обвала. Горы тряслись и корчились, как будто внизу под ними заворочалось древнее чудовище, решившее проснуться и вылезти наверх. Эльфы тревожно оглядывались по сторонам, однако даже их ночное зрение — один из многочисленных даров Творца — не помогало. Ясно было одно — причина катастрофы, какой бы она ни была, далеко отсюда, за перевалом. Там небо озаряли яростные вспышки, словно странные разноцветные молнии били и били в одно место.

Эмзар, сдерживая взволнованного Опала, напряженно вглядывался в развороченное небо и наконец не выдержал:

— Мне надо отлучиться. Я должен посмотреть, что случилось. Клэр, если желаешь, поехали. Нидаль, переждите день в этой долине и идите, как и шли, вдоль реки. На третий день мы вас догоним.

— Будет исполнено, — кивнул глава Дома Ивы, — но разумно ли то, что вы решили?

— Не просто разумно, но необходимо, — отрезал Эмзар. — То, что творится за перевалом, — не просто гроза. Это магия… Мы должны знать, что это за сила. И… мне кажется, я понял, где это. Через эти горы есть сквозной проход, который мало кто знает. Люди туда не ходят и правильно делают. Ну а мы пройдем.

— Вы безумны, — вздохнул Нидаль, — но бывает, что безумие одного спасет многих. Да хранит вас Великий Лебедь.

…Полки Михая продолжали атаковать, но не столько для того, чтобы прорваться, сколько чтобы не давать врагу отдыха. Это не шло ни в какое сравнение с прежним бешеным натиском, когда фронт был опрокинут и опьяненные успехом победители бросились на единственную оставшуюся преграду. Архипастырь хмуро наблюдал за чужой конницей, гарцующей на почтительном расстоянии от арбалетчиков барона Шады. Старый друг не подведет. «В мире нет ничего надежнее друга Шады», — говорил Эллари. И был прав.

Солнце уже кануло в лес. Еще час, и можно уходить. Занятно, что после кровопролитнейшего сражения под командованием Феликса оказалось куда больше народу, чем утром. Правда, теперь эти люди, кони и одиннадцать уцелевших пушек составляли все арцийское воинство.

Подскакал Генрих на некрасивом мосластом мерине, вряд ли помышлявшем о карьере боевого коня. Аюдант командора лихо вскинул перевязанную руку к перевязанной же голове.

— Барон готов.

— Пусть берет уцелевших ополченцев и… кто там к нам приблудился? «Старые быки»? И их тоже. Передай — выдвинуться к речке, напоследок дать таянцам по ушам и уходить по Святой дороге. Под барабанный бой и с развернутыми знаменами! И чтоб те это видели. Дистанцию в арбалетный выстрел. Тревожить вылазками, чтобы жизнь медом не казалась…

— Монсигнор… — Как-то так вышло, что воины в этот день перестали называть Феликса «ваше святейшество». Тон в этом деле задали ветераны, помнившие маршала Датто и углядевшие в Архипастыре его достойного преемника по воинской части. — Монсигнор, там не только «Быки». Подошли «Бешеные псы» и «Дикие охотники». Уцелело достаточно «Злых пчел» и «Ловцов жемчуга», и, кажется, я видел сигну «Райских птиц». Я сейчас…

— Никаких «сейчас», — отрезал Феликс. — Только тех, кого я назвал. И только так, как я сказал…

— Но мы еще можем драться.

— Не сомневаюсь. Но драться — не значит умирать без толку. Брысь отсюда!

— Я тоже не понимаю. — Добори с удивлением смотрел на Феликса.

— И не надо. Твое дело — под прикрытием Шады собрать всех, про кого сказал мальчишка, и стянуть к лесу.

— Хочешь ударить Михаю в спину?! Но это верное самоубийство… Или ты полагаешь, что, убив его самого, мы прекратим войну?

— Нет, не полагаю, — отрезал Архипастырь, — потому что Годой — это война, но война — это не только и не столько Годой.

— Но… Что ты, Проклятый тебя побери, задумал?!

— Я хочу, чтобы Годой думал, будто мы намерены дать ему бой под стенами Кантиски. Там резервы, там оружие, там надежные стены, там дороги в Верхнюю Арцию, откуда идут вызванные императором резервы. Сюда они не успели, но у Кантиски мы их перехватим и можем дать еще одно сражение, которое наверняка проиграем. И вот тогда действительно будет кончено.

— Когда ты так говоришь, мне становится страшно. Но ведь у нас нет другого выхода?

— Есть. Признаюсь, я понял, что делать, вспомнив слова молодого Луи. Проклятье! Какой император погиб…

— Может быть, еще нет.

— Не похоже, чтобы мальчик выжил, если его люди погибли. Он такой же, каким был Эллари… Прости, что не сказал тебе раньше, люди должны были знать, что у них нет другой возможности, кроме как стоять насмерть. Чтобы Михай почуял это всей своей поганой шкурой.

— А теперь?

— А теперь ты должен знать все. Мало ли что со мной случится. Сейчас мы укроемся в лесу. Разведчики Годоя нас вряд ли заметят. И когда ублюдок бросится за Шадой — а насколько я знаю старого греховодника, тот будет отступать, как лев, — мы повернем на Гверганду. Мы оторвемся от Годоя на несколько переходов, прежде чем тот что-то поймет.

— На Гверганду?!

— Да. По дороге соединимся с Мальвани. Рене всю зиму готовился к войне, туда же должны подойти… ну, словом, соплеменники Романа Ясного. Их немного, но они владеют магией. А дальше… Помнишь, мы боялись, что Годой вломится во Внутренний Эланд, потому что там, кроме Вархи, нет крепостей, но…

— Хочешь сказать, что, пока Годой будет стоять под Кантиской, мы с Рене и Сезаром ударим по Таяне? — Теперь Добори смотрел на Архипастыря, как на самого Триединого…

Раненые были с грехом пополам перевязаны, мертвые похоронены. Луи привел на Лагское поле около восьми тысяч человек. Маршал оставил ему две. Сейчас на ногах осталась едва ли пара сотен. Еще тридцать два человека были ранены достаточно серьезно, но не опасно, и спустя неделю или две вполне могли вернуться в строй. Тяжелораненые остались в поле. Сумели вытащить лишь четверых, из которых двое вряд ли увидят рассвет.

Принц, прихрамывая — он не был ранен и сам не понимал, откуда взялась ноющая боль в ноге, — медленно обошел всех, старательно вглядываясь в осунувшиеся чумазые лица. Раньше их было слишком много, чтобы он мог запомнить всех, теперь — в самый раз. Люди следили за Луи с каким-то странным выражением, словно от того, что он скажет и сделает, зависела и их судьба, хотя воины разгромленной армии вольны были идти на все четыре стороны. Если дойдут, конечно.

Сын Эллари невольно по привычке поискал глазами Матея и вдруг понял, что ветеран ушел туда, откуда пока еще никто не вернулся. Дыра в душе, пробитая этой смертью, была не из тех, которую можно заткнуть, но надо было жить, думать, что-то делать со всеми этими людьми, которые отчего-то не расходятся, а смотрят на него, Луи Гаэльзского. Принц устало провел рукой по лбу, поправляя сбившуюся повязку. Проклятый день наконец-то кончился, синие густые тени наползали со всех сторон, на небе появились первые звезды, и принц отыскал среди них Волчью, ту, что стояла в зените в момент его первого крика… Что ж, будем считать это советом свыше…

Луи Гаэльзский уверенно вышел на середину поляны.

— Кто может стоять, подойдите ко мне, чтобы я мог вас видеть.

Воины вскочили со своих мест, словно только этого и ждали, впрочем, так оно и было. Луи помедлил, пока не наступила полная тишина — слышно было лишь журчание ручья, у которого завели свою песню любвеобильные лягушки, — и поднял руку.

— Мы сегодня хорошо дрались, — его голос в напряженной тишине показался неожиданно сильным и звонким, — очень хорошо, и не наша вина, а наша беда, что бой проигран. Мы выполнили свой долг перед империей, сделали даже больше, чем она заслуживала. Поэтому я, Луи, сын принца Эллари Арцийского, освобождаю вас от присяги императору Базилеку, пустившему в Арцию врагов. Все, кто устал, ранен, кому надоела эта война, могут сложить оружие и уходить. Я требую только одного, сделайте это немедленно! Империя не заплатила вам за службу, но у меня есть несколько драгоценностей, возьмите их и продайте. — Луи рванул на себе ворот рубахи и сорвал с цепочки медальон с крупным бриллиантом, а затем, чуть помедлив, снял с пальца кольцо. — Я должен вам больше, но у меня, кроме этих вещей, ничего нет. Ну, вы решили?

Люди молчали, затем один, пряча глаза и путаясь в петлях, расстегнул кирасу и бросил ее к ногам принца.

— Мне не надо денег, — голос воина звучал тускло и хрипло, — я должен спасти мать и сестер… Они живут слишком близко, а я… видел Лошадки…

— Хорошо, — кивнул Луи. — Кто еще?

Из строя вышло еще семеро.

— Это все? — Люди молчали, неприязненно косясь на решивших уйти. — Хорошо, — еще раз повторил Луи. — Возьмите камни.

Один из воинов, хмурясь, протянул руку, и принц опустил в нее драгоценности.

— Продайте, только осторожно. Среди ювелиров всякие бывают.

— Да что ты делаешь, тварь?! — Седой усач, один из немногих уцелевших «Котов», преградил дорогу уходящим.

— Пусть уходят, — устало отмахнулся Луи. — Они имеют право.

— Да кто их держит? — презрительно рявкнул «Кот». — Но перстенек этот мы помним. Это память Эллари, и чтоб какой-то дезертир загнал его ростовщикам!.. Не позволю!

Названный дезертиром затравленно оглянулся и бросил злополучное кольцо в жесткую ладонь ветерана, пробормотав что-то вроде «я не знал»…

— Не знал он, видишь ли… А ну пшли вон, с глаз долой, зайцы драные! — Повторять не пришлось, уходящие мигом скрылись в кустах. — Ну и… с ними, — смачно сплюнул вслед «Кот» и заорал на оставшихся: — А ну, смирно! Спины прямо, брюхи убрать! Слушать мою команду! Его величеству императору Арции Луи Четвертому виват!

— Я скоро приходить.

Роман кивнул, и орка растворилась в рассветных сумерках. Это были ее горы, она узнала это место, считавшееся у гоблинов какой-то святыней. Роман слишком устал, чтобы выяснять подробности. Кризе захотелось помолиться — ее право, а ему, как он ни привязался к девушке, хотелось побыть одному. Эльф с наслаждением опустился на каменную глыбу, провел рукой по влажной от росы поверхности. Хвала Великому Лебедю, они наконец-то выбрались наружу, и все встало на свои места. Сверху темнело ночное небо, под ногами лежали обычные камни и трава, в лицо дул несильный ветер, напоенный ароматами хвои, цветущего горного шиповника и отчего-то дыма. А дым в горном лесу — это или пожар, или кто-то разумный с огнивом или огненным камнем. Либер лениво подумал, что встреча с чужаками им не нужна. Впрочем, если кто и разжег костер, то было это довольно далеко, и его можно легко обойти.

Роман поднял голову, читая путаные узоры созвездий. По всему выходило, что на тайных путях они пробыли недолго — дня три, не больше, но сумели покрыть расстояние, которое, иди они поверху, съело бы все лето, только кто сказал, что они были внизу? Странный коридор, в котором они очутились, на подземные тоннели походил не больше, чем на любую другую обычную дорогу. Их со всех сторон окружило ничто, словно они в кромешной тьме пробирались бесконечной извилистой галереей, у которой и стены, и пол, и потолок были зеркальными или же их не имелось вовсе. Запомнилось лишь ощущение зыбких, размытых граней между былью и небылью. И только где-то впереди маячил даже не огонек, а отблеск далекого отблеска.

Они не останавливались и почти не разговаривали: каждое сказанное слово свинцовой тяжестью давило уши, вызывая тошноту. Два раза они давали себе передышку, присаживались по-орочьи на корточки, пили из фляг набранную в колодце воду. Даже подумать, что в этом пропащем месте можно спать или есть, было невозможно. Роман и Криза шли так быстро, как только могли. Что было на уме у орки, знала лишь она, а эльф не мог отделаться от мыслей об Уанне.

Смерть открыла одну из тайн мага-одиночки. Уанн знал древние пути, ибо то, что эта зыбкая дорога из ниоткуда в никуда являлась ровесницей Тарры, было очевидным. Само по себе открытие либера не слишком потрясло — он слышал о существовании подобных дорог. Любой эльф и даже некоторые смертные умеют ходить лесным коридором, Прашинко и вовсе устраивал так, что земля бежала навстречу путнику. Но все это не то! В жутковатой тропе, на которую их толкнула стая Седого поля, ощущалась некая разумная сила, недобрая и чужая, готовая при первой же ошибке поглотить чужаков, осмелившихся посягнуть на ее древнее одиночество.

Уанну законы этих троп были ведомы, потому-то он и оказался на Седом поле. Он наверняка знал, как сойти с пути, чтобы устроить привал, умел открывать и закрывать тайные двери, которых тут просто не могло не быть, что-то знал о здешних Хозяевах и, самое главное, не ошибся бы в выборе дороги. Они же с Кризой оказались в положении щепки, подхваченной потоком. Оставалось надеяться, что их прибьет к берегу, ведь загнавшие их в колодец птицы не проявляли враждебности. Им просто было нужно, чтобы эльф и орка ушли именно этим путем.

Роман уже свыкся с тем, что избран какими-то непонятными ему самому силами для не совсем ясной, но важной цели. Если он оказался на дорогах Уанна, значит, так нужно, не будем спорить, тем более что выбора-то по сути и нет. Или все-таки есть?

Эльф потряс головой и вновь взглянул на ставшее изумрудным небо… Кризе пора было бы вернуться, если только девчонке не пришло в голову попытаться раздобыть какую-то живность, что было бы кстати. И вообще все сложилось не так уж и плохо. Лето еще и не началось, а он уже в нескольких днях пути от заимки старого Рэннока, где остались Топаз и Перла. Драка в Таяне, надо полагать, идет нешуточная, и лишняя шпага Аррою пригодится.

Сезар Мальвани больше не спешил. Он и его люди и так свершили невозможное, за двенадцать дней проделав путь от Гверганды до окрестностей городка Фагоры, где их застигли вести о катастрофе. То, что произошла именно катастрофа, командор понял, едва на дороге показалось несколько одетых в изодранные и перепачканные мундиры императорской гвардии всадников. Пальцы Мальвани с силой сжали поводья, но красивое лицо, из-за которого в юные годы полководец немало претерпел от любвеобильного батюшки Бернара и Марциала, осталось спокойным. Командор давно усвоил нехитрую истину: лицо и голос даются военачальнику для того, чтобы скрывать дурные известия и еще более дурные предчувствия.

Бесстрастно выслушав сбивчивый рассказ офицера с опаленными бровями, Мальвани задал несколько уточняющих вопросов и велел аюданту позаботиться «об этих людях». И о других, которые вскоре появятся. Затем командор приказал разбить лагерь у переправы через неширокую речку с заболоченными берегами, покрытыми сочной травой, среди которой желтели цветы ядовитого курослепа.

Армия быстро и деловито приступила к бивуачным хлопотам, однако новость о поражении разнеслась со скоростью степного пожара. Ставя палатки, расседлывая лошадей, выставляя дозоры, люди думали и говорили об одном и том же, поглядывая в сторону невысокого пригорка, на котором вырисовывался четкий силуэт всадника в шляпе с пышным плюмажем.

Анри Малве — старший сын командора в наказание за излишнее молодечество был на месяц изъят из полка «Серых голубей» и водворен в штабной отряд — не выдержал, подъехал к отцу. Какое-то время оба — и корнет, и командор — молчали. Наконец Мальвани, не поворачивая головы, окликнул:

— Анрио?

— Да, — отозвался сын и дрогнувшим от волнения голосом добавил: — Монсигнор.

— Ты, разумеется, все уже знаешь. Как думаешь, что мы будем делать дальше?

— Догоним узурпатора и дадим бой!

— Нет, — покачал головой Сезар, — нас двадцать пять тысяч, их много больше. Если чертов тарскиец разбирается в стратегии — а он разбирается, — он встал на тех же высотах, на которых стоял Ландей. И ждет нас, чтобы расколотить.

— Но…

— Никаких «но»! Мне не больше твоего хочется отступать, но мы должны сберечь армию. Это, похоже, все, что осталось у Арции.

— Отступить? Теперь?! Отец! Это невозможно!

— Корнет Мальвани! Вы забываетесь!

— Прошу прощения, монсигнор!

— Так-то лучше. Мы останемся здесь день или два. За это время сюда доберутся все, кто уцелел… И у кого хватило ума пойти нам навстречу. Годой будет торчать на Лагском поле, и пусть его торчит, хоть травой порастет. Мы вернемся в Гверганду и подготовим ее к обороне.

— Но враг у стен Мунта.

— Мунт потерян в любом случае, — отрезал Сезар, — но война еще не проиграна. Она будет проиграна с потерей армии и гибелью всех, кто может поставить тарскийца на место. Нужно быстрее собрать силы и, что греха таить, вступить в союз с Арроем.

— Фи, этот пират…

— Этот пират, сын мой, в отличие от Базилека истинный Волинг и не трус. А потом, у нас нет выбора. Или ты предпочитаешь сдаться на милость Годоя? Он будет рад.

— Нет!

— И я не хочу. И дело не в том, что это позор для офицера. То, что я слышал про этого человека… Ну да об этом не сейчас. А теперь иди. Я хочу побыть один. Мне нужно попрощаться с Франсуа…

— Я не понимаю, отец!

— И хвала Триединому, что не понимаешь…

— Роман, — захлебывалась словами вернувшаяся наконец Криза, — такого там не бывать. Откуда вода? Умирать деревья, скала стать голая… И пусто, птицы, козы — все уходить далеко… Надо смотреть и понимать.

Эльф не споря подхватил котомку Уанна. То, что девушке казалось странным и невозможным, могло быть следствием пронесшейся по этим местам магической схватки. Той самой, что он почуял накануне встречи с гоблинами. Не «могло» — было!

Чем ближе Роман и Криза подбирались к месту, именуемому орками Обителью Ночи, тем явственнее становились признаки не столь уж давнего боя. Когда-то эти горы были осенены тенью древней Силы, чистой и высокой, но теперь старые следы были почти затоптаны. Либер невольно вспомнил, как арцийские контрабандисты заметали следы при помощи пастухов, за небольшую плату гонявших по побережью бестолковые овечьи гурты, после чего даже самый умелый следопыт не разобрался бы, кто же здесь прошел первым… Нечто похожее произошло и тут — заклинания разной силы и сложности слиплись в единый ком.

Каменистая тропа вынырнула из ущелья и, извиваясь, поползла в гору. Криза оказалась права — зверье и птицы избегали этого места, только бестолковые ящерицы рисковали греться на солнышке там, где осенью прошумела магическая буря.

Века, если не тысячелетия, каменная основа Ночной горы покрывалась слоем почвы, на которой вырос лес. Теперь он погиб. По мере продвижения к вершине разрушения становились все очевиднее. Деревья не просто умерли, они были переломаны и перекорежены, а с поверхности горы сползла земляная шкура, обнажив камень, кое-где оплавившийся. Родники, питавшие небольшое озеро, иссякли, зато где-то на самом верху забил мощный источник. Новорожденная река избрала руслом единственную приличную тропу в базальтовой скале, продолжением которой, собственно, и была Обитель.

Роман со смесью восторга и робости разглядывал открывшуюся взгляду странную крепость, казалось отлитую из темно-серого сверкающего металла. Обитель Ночи являла собой одинокую стройную башню с плоской, будто срезанной верхушкой, вырастающую из тела горы. Вокруг кто-то воздвиг каменное же кольцо, высотой равное двум вековым лиственницам. В одном месте камень расступался, образуя щель, в которую мог пройти человек. По словам Кризы, проходом пользовались жрецы-старейшины, дважды в год приносившие у подножия башни жертвы Истинным Созидателям, в то время как собравшиеся у подножия горы гоблины затаив дыхание следили, когда над кольцом древних стен поднимется ароматный можжевеловый дым, знаменуя конец полугодия.

В остальное время к Обители никто не смел подойти ближе, чем на пять вес, но Криза и Роман вынырнули из небытия внутри заповедного круга. Впрочем, эльфа это мало волновало: либер не сомневался, что им удастся обойти караулы, благо те следят за подступами к горе, а не за тем, что творится у них за спиной.

— Это не бывать раньше, — нарушила молчание Криза, глядя в преграждавший дорогу мутный пенистый поток.

— Чего не было, волчонок? Крепости? Пролома в стене? Воды?

— Башня быть всегда, но в нее нет дверя. Там ходить можно во двор. — Криза чуть не плакала. — А вода течь… нижее? Низее? Теперь туда никто не ходить, если жрецы не закрывать воду… Созидатели злиться на северные, что те пошли с нехорошими, и закрывать дорогу в свой дом.

— Как же они могли закрыть дорогу, если погибли на Седом поле? — мягко спросил Роман. — Ничего, сейчас посмотрим.

Подниматься по крутому каменистому склону было трудно, но эльф и орка сумели подобраться к самой стене. Роман больше не сомневался, что создавали Обитель если и не боги, то существа, владевшие магией такой силы, которая ему, Рамиэрлю, и не снилась. Эльф и орка обошли крепость, но не нашли не то чтобы прохода, даже щели, в которую удалось бы вставить хотя бы иглу. Пришлось вернуться к пролому, из которого продолжала хлестать вода.

Роскошные часы, заключенные в раззолоченный футляр черного дерева, самодовольно пробили десять раз. Перед дверью в покои регента сменился караул: двое арцийских гвардейцев в вычурных мундирах — для красоты и четверо гоблинов в черной коже — для надежности. Важный и благообразный, как клирик высокого ранга, лакей в сопровождении еще одного горца прошествовал с подносом — его величество изъявил желание освежиться!

Устраивающийся на троне арцийских владык человек императором не был, но он был победителем, а победителей разумно называть так, как они того желают. Михай Годой желал, чтобы к нему обращались как к августейшей особе. Не обремененная излишней щепетильностью многомудрая дворцовая челядь незамедлительно приняла это к сведению, и во дворце Анхеля все поехало по накатанной колее, словно бы и не было ни императора Базилека, ни нанесенного Арции сокрушительного поражения. Полчища слуг усердно выполняли привычную работу, разве что прекратив воровать — Годой и его страшноватые подданные вызывали легкую оторопь, и попасться им под горячую руку не хотел никто.

Сам же Годой, хоть и водворился в покоях Базилека, окончательной победу не считал. Да, пока ему все удавалось, но в каждой удаче были свои червоточинки. Он получил Таяну и принцессу, но упустил Рене и Гардани. Он неплохо продвинулся по дороге магии, но седой эландец, похоже, знает не меньше. Он наголову разбил арцийскую армию, заодно убедившись в своем умении удерживать взнузданных, но Архипастырь уцелел и сохранил свою гвардию. Пока Феликс жив, о примирении с Церковью не может быть и речи, брать же Кантиску штурмом Михаю очень не хотелось. Город был отлично укреплен, а Добори и Феликс показали себя умелыми военачальниками. Прими кто-то из них после смерти Ландея командование, еще вопрос, за кем бы осталось Лагское поле. Понимал тарскиец и то, что разорение Святого града сделает его в глазах верующих святотатцем, а он намеревался править своей империей долго, успешно и милостиво. Беспокоили и зачастившие в Кантиску чудеса.

Во вмешательство Эрасти Годой не верил, но готов был допустить, что происшедшее с попытавшимся завладеть перстнем Проклятого союзником — дело рук Преступившего, если не треклятого Романа. Новый Архипастырь и его дружки были не из разговорчивых, но Михай хорошо представлял силу погибшего ройгианца, сам он был куда слабее, следовательно, Феликса придется предоставить его же собратьям. Архипастырь выступил против того, кто оказался сильнейшим, а Церковь всегда поддерживала победителей, поддержит и теперь, но для этого нужно время.

Второй, куда меньшей головной болью был командор Мальвани с его армией. Тарскийский господарь рассчитал время сражения так, чтобы тот не успел соединиться с Ландеем. Предполагалось, что «Тигр»[20] бросится на захватчиков в надежде отомстить, — не бросился. Войска Годоя неделю прождали на Лагском поле; Мальвани не пришел, и регент не мог отделаться от мысли, что где-то болтается двадцать пять тысяч обученных и прекрасно вооруженных воинов. Хорошо хоть, разделенные превосходящей их вместе взятых армией, Мальвани и Феликс не встретятся…

Тарскиец вальяжно откинулся на спинку кресла, заставляя себя оценить вкус императорского вина — при всей своей бездарности Базилек держал прекрасные погреба. Годой был рад, что последний потомок Анхеля удрал со всем семейством. Бежавший император в глазах подданных куда дешевле императора покойного и тем паче — убиенного. Анхель при всем своем уме зря прикончил Пурину. Похоже, великого императора под руку толкнула месть, Годой же считал таковую глупостью, причем непозволительной. Регент учился в том числе и на своих ошибках, главными из которых считал попытки захватить Арроя живьем и сломать Гардани. После исчезновения графа Михай велел себе забыть о мести и избавляться от врагов при первой возможности, какой бы легкой и необременительной ни была их смерть.

…Чужой пристальный взгляд заставил резко обернуться, но это был всего лишь кот. Черный, словно выточенный из блестящего горного камня, он застыл у стены, таращась на регента желтыми злыми глазами. Отчего-то тарскийский господарь так сжал ножку бокала, что она раскололась и осколок пурпурного стекла поранил ясновельможную ладонь. Годой, изрыгнув парочку проклятий, зажал ранку тончайшей салфеткой и обернулся к коту, но тот исчез, зато явился начальник гоблинской стражи.

— Господарь, — Нкрдич не счел нужным менять обращение, а Годой не собирался учить пресмыкаться тех, кого научить невозможно, — пришли двое, назвавшие ключ-слово. Тот, кто приходил в Высокий Замок, и гонец из Лаги.

— Зови, — отрывисто велел Годой. — Сначала гонца.

Запыленный тарскиец преклонил колени и протянул свиток. Новости оказались не из лучших: Мальвани, узнав о разгроме, повернул назад, а узнал он не от кого-то, а от Архипастыря, который обманул всех. Церковное войско с присоединившимися к нему остатками арцийской гвардии соединилось с Северной армией, но, вместо того чтобы дать бой, арцийцы повернули на Гверганду.

В том, что, оказавшись между ним и Рене Арроем, Феликс и Мальвани выберут последнего, Годой не сомневался. А это значит, что у Эланда появится сухопутная армия, которая намертво запрет Приморский тракт. Это было бы не так уж и страшно — пусть сидят у Гверганды и не мешают прибирать к рукам Арцию, — если б не Архипастырь, без благословения которого корона Анхеля остается усыпанным драгоценностями куском золота, а Михай Годой — отлученным от Церкви узурпатором и чернокнижником. С другой стороны, если Архипастырь засядет в Гверганде, его не будет в Кантиске, и если дать конклаву возможность объявить о смерти его святейшества…

Отпустив гонца, Михай пригласил шпиона, и на сей раз не унизившегося до раболепства. Прознатчик знал себе цену; это регента не раздражало, как не раздражала гордость горцев.

— Я привез женщину, именующую себя вдовой Стефана Таянского, — без обиняков объявил «негоциант». — Она представляет некоторый интерес. Хотя бы потому, что является племянницей императора.

— Значит, это не Герика? — будничным голосом уточнил регент.

— Это Марина-Митта. Она весьма красива и не расположена к монашеской жизни. Я взял на себя смелость доставить ее в Мунт. Про Герику же в указанном монастыре никто не слышал.

Мы сидели во дворе Цитадели — самого высокого места Идаконы, не считая Башни Альбатроса и Грозового маяка, но туда посторонних не пускали.

Гардани не выдал меня Рене, и у меня появился друг, при котором можно не опускать глаз и не изображать из себя комолую корову. Я призналась Шани во всем, кроме своей нелепой любви, но с условием — Рене узнает правду об Эстель Оскоре, только если от этого будет зависеть что-то важное. Шандер обещал молчать, и я не могла ему не верить. Ему просто нельзя было не верить, чести этого человека с успехом хватило бы на армию рыцарей, собирающихся в Святой поход.

Вторым человеком, при котором я оставалась сама собой, стала Белка. Отец ей ничего не рассказывал, но как-то так вышло, что девчонка записала вдруг меня в друзья. К счастью, Белка была слишком поглощена настоящим, чтобы задумываться о том, отчего ее таянская знакомая так переменилась. Сейчас этот кисенок умчался встречать очередной корабль, а мы с Шани остались. Он почти поправился, еще неделя или две, и нам с Белкой придется обходиться без него.

Мы немного поболтали, потом Шани задремал, а я от нечего делать принялась следить за прыгавшими по древним камням солнечными зайчиками. Тут-то моя кровушка и преподнесла очередной сюрприз. Поняв, что за мерзость мучает Шандера, я обрела новое зрение, позволяющее видеть сущности, недоступные человеческому глазу, — те же кошки видят их совершенно спокойно, так что это вряд ли можно считать магией, скорее памятью о временах, когда мы меньше думали, но больше замечали.

Если финусы были отвратительны и голодны, то эти — прелестны и всем довольны. Они ничем не отличались от солнечных зайчиков, но их прихотливая пляска не зависела от игры солнечных лучей с березовыми листьями. Сотканные из света и тени существа резвились на светло-серых камнях по собственной воле. Я словно бы ощутила переполняющую их радость бытия, любопытство, присущее зверенышам, и… силу. Они вовсе не были беспомощными, эти солнечные котята. Подвернись им добыча, они с восторгом начали бы охоту, пока же их вполне устраивали собственные прихотливые прыжки, но мой взгляд они все же почувствовали. Возня прекратилась, и полтора десятка странных созданий замерли, присматриваясь — или что там они делали — к моей скромной персоне.

Это было удивительно забавное зрелище: мельтешащие, рожденные ветром и солнцем зайчики и несколько светлых и темных пятен, словно бы приклеившихся к одному месту. Я тоже замерла, боясь спугнуть проказников. Наконец один, не самый крупный, двинулся ко мне, за ним — еще двое. Остальные выжидали. Я затаила дыхание. Живой лучик весело и целеустремленно бежал вперед. Я видела его, хотя на залитой солнцем площадке это было не проще, чем следить за черным котенком в темной комнате, если бы тот вздумал прикрыть глаза. Следом двинулись котята-тени — два темных бесплотных пятнышка…

Когда эти существа дружной стайкой взлетели мне на колени, а один, пробежав по рукаву, устроился на плече, меня охватила какая-то немыслимая легкость. Это и впрямь напоминало игру с котятами, но котятами, являвшими собой то тепло скользящего солнечного луча, то прохладное прикосновение тени. Странное я, должно быть, представляла зрелище, сидя на невысоком каменном парапете. Надо мной не было ни облачка, а на моих коленях возились, карабкались друг на дружку пятнышки света и тени, словно я устроилась отдыхать под деревом. Впрочем, кроме меня, никто ничего не замечал, во всяком случае проснувшийся Шани смотрел на меня без малейшего удивления. Я с трудом подавила в себе глупое желание спросить, не нужно ли ему чего. Он, даже когда был совсем болен, морщился от подобной заботы, а теперь и вовсе старался вести себя как здоровый.

Поразительно, как наше желание помочь может обернуться не помощью, а пыткой! Раньше я этого не понимала.

— Как ты думаешь, какой сейчас час? — Гардани весело улыбнулся, и я поняла, что пришел конец не только финусам, но и самой памяти об этом. В глазах у меня подозрительно защипало, и я, чтобы скрыть неловкость, вскочила на ноги:

— Не знаю, но сейчас самое время спуститься к морю. Пойдешь?

Разумеется, он пошел. Моя затея пришлась по душе и солнечным котятам, которые и не подумали разбегаться, когда я встала. Им было все равно, лежит ли моя юбка у меня на коленях или болтается при ходьбе. Эти забавные сущности каким-то образом ухитрялись держаться на ней, даже когда я спускалась по лестнице. Ну и хорошо, они мне нравились, эти котята, — любопытные, веселые и наверняка беззлобно жестокие, как любые звереныши.

— Таково мое последнее слово. — Кардинал Кантисский Иоахиммиус тяжело поднялся, опираясь на увитый благоухающими цветами посох. Этот посох, да еще немалый жизненный опыт были его единственным оружием в раздирающей Кантиску незримой схватке. Иоахиммиус видел, что сила на стороне Годоя. Многие из князей Церкви успели мысленно переметнуться к засевшему в Мунте тарскийскому господарю. Кардинал понимал, что его собратьями движет не только и не столько страх — штурм святому городу грозил вряд ли, — а привычка держаться победителя и обида на выскочку Феликса. Разрушай Годой храмы, огнем и мечом насаждая каких-нибудь корбутских демонов, дать ему отпор было бы легче, но он не разрушал, по крайней мере открыто. То ли не до конца уверился в своей силе, то ли ничем не отличался от других возжаждавших власти, готовых золотом и поддержкой платить признающим его клирикам.

Иоахиммиус не обольщался на счет конклава. После известий о Лагском побоище и отступлении Феликса на Гверганду местоблюститель Святого Престола ел лишь сваренные в скорлупе яйца и пил набранную в его присутствии воду. Радости любившему плотно покушать дарнийцу это не доставляло, но он обещал Феликсу, что Кантиска устоит, и намеревался исполнить обещанное. Кардинал любовно взглянул на неувядающие который месяц цветы и в сопровождении свиты неторопливо покинул архипастырские покои.

Вечером ему предстояло произнести проповедь в храме Святого Эрасти, которую сотни клириков, нравится им или нет, донесут до ушей и душ своих прихожан. Иоахиммиус хорошо знал, что он скажет. Земной властитель, попирающий каноны Церкви нашей Единой и Единственной, — еретик, а нынешняя победа Годоя над Базилеком — кара Господня за то, что арцийские Волинги воспротивились решению Архипастыря. Иоахиммиус напомнит притчи из Книги Книг о Стелющих Мягко и о Князе Возгордившемся.

Нужно призвать жителей Кантиски и всей Святой области к стойкости во имя святого дела и…

Свист выпущенной с башни стрелы совпал с предостерегающим криком кого-то из людей Шады, бросившегося вперед, чтобы прикрыть кардинала грудью, но воин не успевал. Время для Иоахиммиуса словно бы замедлилось, и он увидел то, чего не видит никто, — летящую к нему смерть. Уклониться дарниец не мог, ноги его словно бы приросли к земле; кардинал с каким-то удивлением следил глазами за нацеленным ему в грудь острием. А затем произошло чудо. В локте от его высокопреосвященства стрела остановилась, зависнув в воздухе, и вспыхнула синим пламенем. Таким же, как и ее предшественницы, выпущенные в далеком Белом Мосту прошлой весной. И тотчас к Иоахиммиусу вернулась способность двигаться и говорить, которыми он немедленно воспользовался.

Подкрепленная свершенным у всех на глазах чудом вдохновенная речь, вечером повторенная в храме Эрасти, заставляла прихожан, гвардейцев и младших клириков в экстазе осенять себя Знаком и возглашать анафему Годою.

…А в дюжине диа от Кантиски к сверкающей аметистовой глыбе льнули гибкие побеги, усыпанные белыми звездчатыми цветами, точно такими же, как и те, что оплели посох кардинала.

Роман шестой день пытался распутать загадку Ночной Обители. Криза не мешала, ее словно бы и вовсе не было, но Роман не сомневался: реши он отступиться и уйти, их дружбе конец. Впрочем, отступать разведчик не собирался, слишком уж много всего сошлось у этой странной башни.

Сначала все было более или менее понятно. Примеро привел отряд к башне. «Приятели» Оленя ждали. Вряд ли случайно, скорее всего, вожак Преступивших, вступив с ними в сговор, предал им своих же товарищей. Те приняли бой и погибли, забрав с собой и врагов. Надо полагать, на это и рассчитывал Примеро. Роман не удивился бы, прикончи волшебник и выдохшихся победителей, кем бы те ни были.

Затем Примеро попытался проникнуть внутрь Обители Ночи, разбудив при этом какие-то чудовищные силы. Возможно, эти силы его и сожрали, если только с предателем не разделался Уанн, который смог остановить запущенный недоумком маховик.

Доказательств у Романа не было, но эльф не сомневался: не вмешайся маг-одиночка, Обитель стала бы таким же безумным местом, как и то, из которого бард вырвался лишь благодаря перстню Проклятого. Уанн победил, но это вычерпало его силы, и старик уполз умирать на Седое поле, напоследок перекрыв доступ к башне. Но почему он так поступил? Чтобы в Обитель Ночи не проник враг или безумец или чтобы оттуда не вырвалось нечто чудовищное? Роман поднял голову, рассматривая воздвигнутый неведомыми силами замок. Обитель успешно сопротивлялась зубам времени, изрядно поизгрызшим некогда высокий и скалистый Корбут. Творение исчезнувших сил было соразмерным и, если так можно сказать, бережным. Оно не устрашало, не давило, а завершало возвышающуюся над своими собратьями вершину. Без черной башни та казалась бы куда более недоброй… Чем больше Роман вглядывался в загадочное сооружение, тем больше был уверен, что Ройгу и его последыши не имеют с ним ничего общего. Тот, кто воздвиг Обитель, не был злобным, и Роман решился.

— Криза! Я иду туда. Так надо.

— А река? Она не пускать!

— Пускать, волчонок, — улыбнулся эльф, — меня пускать!

— Не тебя, — отрезала девушка, — нас!

Роман с сомнением покосился на спутницу. Клан Лебедя был силен в водных заклинаниях, а Уанн любил Астена и уважал Эмзара. Волшебство, примененное магом-одиночкой, не было эльфийским, но, зная старика, Роман довольно быстро сообразил, в чем тут суть. К тому же Уанн хотел, чтобы он, Рамиэрль-разведчик, оказался здесь. Происшедшее на Седом поле не случайность, его отправили сюда по воле умершего, а значит, водяная стена его пропустит, но вот Криза… Эльф решительным жестом обнял девушку правой рукой за плечи и, прижимая к себе, увлек в ревущий поток.

Погода стояла дивная, но о том, чтобы сесть в седло, Илане было даже подумать страшно. Ей вообще было страшно, но на этот раз жена регента боялась не дождей и даже не одиночества, а того, что близилось с каждым днем и при этом тянулось мучительно, невозможно долго. Прошло три с половиной месяца, оставалось почти в два раза больше, но кончатся и они… Только бы обошлось! Женщины рода Ямборов отличались завидным здоровьем, но Лара умерла родами, а старый медикус, пользовавший Ланку с колыбели, изрядно сдал. Илана не была уверена, что старик сделает все как нужно, не был в этом уверен и сам Балаж Шама. К счастью, Годой собрал в замок всех обитателей Лисьей улицы, и медикус мог выбрать себе помощника.

Шама искал дотошно и долго, изводя попавших в садок коллег расспросами. После множества проверок он остановил свой выбор на арцийце Симоне, который под придирчивым взглядом королевского медикуса принялся пользовать сначала челядь, затем придворных и в конце концов был допущен к герцогине. Старый Шама убедился в правильности сделанного выбора и засел в своих комнатах среди книг, реторт и ступок. Симон же с невозмутимым лицом исполнял свою работу, и исполнял хорошо, а чувства толстенького лекаря никого не волновали. В отличие от состояния августейшей пациентки.

Ничем и никогда не болевшая, не привыкшая плохо себя чувствовать и в придачу обуреваемая мрачными предчувствиями, Ланка то тенью бродила по замковым стенам замка, то сутками лежала в кровати. Симон ее раздражал, но врача от себя женщина не отпускала.

Илана не привыкла быть одна, принцессу с рождения окружали нежность и забота братьев и отца, восхищение нобилей, преданность «Серебряных» и «Золотых», любовь прислуги. Герцогиня всего этого лишилась. Ее боялись, перед ней заискивали, ей прислуживали, но ее не любили. Ланка могла рассчитывать разве что на старую Катриону, спехом вытащенную из Фронтеры и сохранившую преданность дочери Акме, но эландка была плохой наперсницей и никакой защитницей. Ланка собралась с силами и принялась подбирать нужных людей. Это было непросто — тщательно скрываемая чужая ненависть, неотступность и пронырливость новоявленных «синяков», которых из-за серовато-молочных балахонов правильнее было б называть «серяками», — затрудняли задачу. Но Ланка не была бы Ланкой, если бы отступилась, удовлетворившись ролью беременной жены. Она соглашалась с супругом, в коротких, хоть и нежных письмах просившим беречь себя и наследника, но не собиралась доверять это тарскийцам.

Пусть благородство и преданность ушли из Высокого Замка вместе с Шандером Гардани, честолюбие и алчность остались. Были, были в Гелани мелкие нобили, которым ничего не светило ни при Ямборах, ни при сделавшем ставку на горцев и бледных чужаков Годое. Кто-то мечтал о золоте и власти, кто-то был готов рискнуть головой в надежде содрать с судьбы немалый куш. Их нужно было найти, проверить и потихоньку склонить на свою сторону.

Это было похлеще игры с огнем и пляски на тонком льду, но другой возможности обзавестись «своим двором» у Иланы не было. Она не сомневалась ни в том, что жена из рода Ямборов и наследник Годою нужны, ни в том, что в Арции у него будут другие женщины. Такие, как Марита. Такие, как светловолосая мать Герики. Такие, как таянская любовница Михая толстозадая Беата Ракаи. Михаю нужны женщины, но он не рискнет Таяной и наследником, пока не утвердится в Арции, а это даже не трудно, это невозможно, пока живы Рене и Архипастырь. Война затянется, и императрице придется сидеть в Гелани, видеть мужа раз в год и рожать уже арцийских принцев. А потом Годой обзаведется постоянной любовницей и решит, что так и надо.

Ланка не для того связалась с убийцей братьев, чтобы превратиться в племенную корову, хоть бы и императорскую. И ограничиваться Таяной она не собиралась, и утешаться, затаскивая в тайную комнату красивых гвардейцев. Она платила собой и памятью братьев не за корону и не за имя, а за власть, за свою империю, а империя, как доказал Анхель, начинается с друзей императора. Или императрицы.

Последняя из Ямборов боролась, и судьба шла ей навстречу. Первым ее человеком стал доезжачий Гжесь, не замеченный как Стефаном, так и Годоем, затем появились братья Имре и Золтан Цокаи, не желавшие прозябать в Гелани. Братья знали, где и как искать людей, а золота у Иланы хватало. Марко не открыл зятю, где тайная сокровищница Ямборов. Спрашивать сразу не испытывавший нужды в деньгах Михай не стал, а потом Преданный отправил старого короля к иным берегам. Совесть Илану не мучила — она была последней Ямборой и могла делать с сокровищами что пожелает. Наемники оказались довольны — Илана славилась щедростью, единственное, с чем она не могла бы расстаться, это с рубинами Циалы.

Ланка то и дело открывала заветную шкатулку, любуясь прихотливой игрой света с багряными звездами. Герцогиня могла часами следить за пляской холодного огня, но в последние недели это стало невозможным. Стоило только взглянуть на камни, и на женщину накатывала тошнота. Если же она их все-таки надевала, становилось совсем плохо. Первой углядела связь между украшениями и состоянием своей подопечной Катриона. Не мудрствуя лукаво, старуха объявила, что, если Илана хочет благополучно разродиться, рубины лучше запрятать куда подальше.

Все существо таянки противилось этому решению, но здравый смысл заставлял согласиться с доводами эландки. Циала, которой принадлежали камни, дала обет безбрачия и целомудрия. Известно, сколь сурово относилась святая, к слову сказать весьма сведущая в магии, не только к прелюбодеянию, но и к плотским утехам вообще. Ланка знала, что камень и человек взаимно влияют друг на друга. Обычно это не слишком заметно, но, если камни долгое время принадлежат сильному магу, они навсегда обретают некоторые свойства хозяина. Циала полагала беременность состоянием постыдным и греховным, и столь любимые ею тарскийские рубины это запомнили. Отсюда и те боль и тошнота, которые одолевают, стоит хотя бы взглянуть на камни. Что ж, несколько месяцев она без них обойдется, а чтобы не искушать судьбу, отдаст ларец на хранение Церкви.

Толстый Тиверий витиевато поблагодарил за оказанную ему честь и торжественно водрузил шкатулку с реликвией в алтарной части геланского храма Святой Циалы, куда супругу регента никто бы одну не пустил. Обмороки и резкие боли в спине прекратились почти сразу же, но тошнота и раздражительность никуда не делись. Сменивший Шаму лекарь с невозмутимым видом готовил очищающие и уменьшающие отеки зелья, терпеливо объясняя, что все в порядке и иначе просто не может быть, но Ланка не успокаивалась. Ее бесило все — тускнеющая красота, отвратительное самочувствие, редкие письма и, главное, — то, что от нее ничего не зависит и она может лишь ждать срока, единого для матери наследника и последней судомойки. Ждал срока и Симон. В отличие от своей пациентки, медикус был твердо убежден в том, что у Михая Годоя не должно быть наследника.

Орка даже не успела испугаться, когда Роман потянул ее в воду. Зная твердость своего друга, девушка настроилась на долгий спор с упреками, поджатыми губами, перемирием, заключенным за обеденным костром, и решительной вечерней атакой. Она надеялась, что Роман сдастся, но чтоб так сразу… Ледяная вода обожгла не хуже огня, но больше ничего неприятного не случилось. Орка с восторгом и удивлением наблюдала, как река расступалась, словно разрезаемая гигантским ножом, пока они медленно опускались на некогда бывшее тропой дно. Справа и слева возвышались абсолютно гладкие и блестящие стены из чего-то вроде полупрозрачного зеленоватого камня, от которых веяло холодом и сыростью.

Потом они быстро пошли вперед. Они шагали, а сзади смыкался со странным глухим ревом пропускавший их поток. Сердце орки от восторга и благоговейного ужаса трепыхалось пойманной ласточкой, а в голове осталось место для одной-единственной мысли: не приди к ним прошлой осенью Роман, она так бы осталась девчонкой с дикой заимки и никогда бы не узнала, сколь велик и невероятен мир. Путь по дну, однако, оказался недолгим, Роман резко дернул девушку за руку, ледяная вода вновь обожгла и отступила.

Сзади грохотала река, перед глазами рвалась ввысь темно-серая сверкающая башня. Это было царство камня, похожего на вороненую сталь, и лишь над головой сияло ясное синее небо, по которому ползло одинокое облако, напоминающее толстую собаку.

Они дважды обошли башню кругом — ни двери, ни окна, ни хотя бы щели или выбоины.

— Бесполезно, — заметил эльф. — Если вход был, он где-то внизу…

— Нет, — покачала головой орка. — Дверь не знать даже жрец-старейшина. Говорить, сюда ходить лишь дети Инта. Мы не могем, я — простая орка, ты — враг. Нас не пускать.

— Может, ты и права. — Роман задумчиво тронул отливающий металлом камень и отдернул обожженную руку. Перстень Проклятого горел и переливался всеми оттенками от алого до черного, а на месте, которого коснулся черный камень, обозначилась дверь. Тяжелая, украшенная изображением волка, задравшего морду к полной луне. Скрипнули петли, и темная створка медленно отошла внутрь.

— Идем?

— Идем, волчонок!

Помещение, в котором они оказались, было просторным, сухим и пыльным. В свете луны, падавшем через отверстие в потолке, вырисовывалась одинокая сероватая колонна в самом центре. Снаружи Обитель Ночи казалась высеченной из цельной гематитовой глыбы, внутри камень стен напоминал известняк меловых гор. Ни ужаса, ни восторга башня не внушала; Рамиэрль ожидал чего угодно: живых скелетов, невиданных чудищ, хитроумных ловушек, но не этой жаркой пустоты, разве что… Эльф невольно вздрогнул, осознав, что сейчас день и никакой луны на небе нет и быть не может, зато после зимних снегопадов и весенних ливней башню-колодец должна заполнять вода. За века здесь скопилась бы уйма грязи и ила, но на пыльном полу не было ни капли, а стены излучали сухое тепло, словно в каменистой пустыне после беспощадного жаркого дня.

— Зачем мы входить? — пожаловалась Криза — Не надо знать, что внутри так… Нам не надо. Пойдем. Ой!

Вход исчез. Вместо него серела древняя кладка. Время как бы замерло, а стук двух сердец казался нестерпимо громким. Роман и Криза не вдруг сообразили, что это башня начала пульсировать в такт их сердцам. Камень кольца тоже пульсировал, попадая в такт биению башни, волны света захлестывали древнее сооружение.

Роман по наитию поднес подарок Проклятого к срединному столбу. Камень вошел в камень, словно в масло, и внутренность башни изменилась. Призрачный свет по-прежнему дрожал на древних стенах, но вместо невзрачного серого столба возникла прозрачная колонна, отливавшая той чистой, холодной синевой, которой поражает небо на исходе дня в месяце Волка, той же синевой, что плескалась в глазах Астена и самого Рамиэрля. Затем сверкающую поверхность прорезала тонкая трещина, и колонна раскрылась, как раскрываются созревшие каштаны. Роман, позабыв о прижавшейся к стене Кризе, шагнул внутрь прозрачного столба.

Холода он не чувствовал, хотя вокруг лютовала самая прекрасная из всех виденных эльфом зим. Ночная Обитель, Последние горы, Тарра — все куда-то исчезло. Он был в ином мире, сверкающем и холодном.

Небо над головой казалось лиловым, а на горизонте, над сверкающими ледяными вершинами горной гряды, сиял зеленый луч — последний луч уходящего дня. Медленно поднималась луна — огромная, серебряная, девственно чистая, лишенная уродливых серых пятен, так портящих лик ночной красавицы в мире Романа. Вокруг ночного светила кружили причудливые созвездия, внизу расстилалась слегка холмистая равнина. Со своей вершины эльф разглядел несколько волчьих пар. Звери свечой взмывали вверх, мягко приземлялись в пушистые сугробы, огромными прыжками носились по снежным склонам, оставляя цепочки синих следов. Иногда волки задирали головы вверх, и ветер разносил по ущельям торжествующий вой.

Несмотря на усталость и все ужасы последнего года, Роман невольно залюбовался волчьими плясками, но слух барда был немногим хуже звериного — какими бы легкими ни были шаги за его спиной, он услышал и резко обернулся, схватившись за оружие. Из-за острой заледеневшей скалы вышел воин. Высокий и стройный, он был закован в броню, словно бы сотканную из ночной синевы. Рука незнакомца лежала на загривке огромного волка, послушно трусившего рядом. Гость, а вернее, хозяин не принадлежал ни одной из известных Роману рас, хотя строгое узкое лицо могло поразить совершенством черт даже эльфа. Воин и зверь остановились в двух шагах от Рамиэрля. Первым заговорил хозяин:

— Приветствую тебя, потомок Ларрэна! Что задержало тебя в пути?

— Проше дана монсигнора, до бухты просится корабль. Здоровый. — Аюдант широко развел руками, показывая, каким здоровым было незнамо откуда взявшееся судно.

— Какой еще корабль?! — быстро переспросил Рене. — Что за сигна? И что значит «здоровый»?

— Здоровый — значит больший за все, что стоять у бухте, — уверенно ответил Зенек, — а сигна, кажуть, емператорская. И что на ем сам емператор с емператоршую приехали.

— Этого еще не хватало! — Герцог на мгновение задумался, отчего лицо его стало отрешенным, как на древней иконе. — Передай Лагару — никого не впускать, пока не разберутся, кого принесло. Узнают — ко мне немедленно. А этих, на корабле, держать на дальнем рейде, будь там хоть сама святая Циала. Только Базилека с его уродами нам тут и не хватало для полного счастья.

— Рене, — Шандер Гардани порывисто отодвинул карту, на которую для собственного удовольствия тщательно наносил все ведомые лично ему проходы в Рысьем кряже, — откуда тут взяться императору?

— Ума не приложу, — скривился Рене. — Думаю, посольство какое-нибудь, а флаг для пущей важности подняли. Или со страху. Наверняка догадываются, что мы знаем, как они сговорились с Годоем, а он их остриг их же собственными ножницами. Не удивлюсь, если этот мерзавец собрался просить о помощи.

— Имеешь в виду Бернара? — поднял соболиную бровь Шандер. — С него станется.

— Ты его знаешь, если я ничего не путаю?

— Видел. Знать его никто не знает, даже собственная жена. — Шандер встал из-за стола, подошел к окну и настежь распахнул. Рене тихонько усмехнулся: для Шани, полгода прикованного к постели, самому дойти до окна было счастьем.

— Так как тебе канцлер?

— Самое смешное, что никак. Человек как человек. Недурен. Глаза умные, губы вечно поджаты, одевается роскошно, но смешным не выглядит. Отец его по расчету женился, а сам на смазливых корнетов поглядывал. Младший братец Бернара, тот, что наемниками-южанами командует, в папашу, но в смелости и уме ему не откажешь. Про Бернара ничего толком не известно, но жене он вроде не изменяет.

— Хороша рыба, съешь и сдохнешь. — Эрик неодобрительно покачал головой. — Будем надеяться, что к нам послали человека с остатками совести. Того же Фло.

— Думаешь, он скажет тебе правду?

— Не исключаю, — встал на сторону арцийца Рене. — Фло бывал у нас и раньше. Он умен, и ему, в отличие от тех, кому он служит, не плевать на Арцию. Хотя все может быть куда проще. Похоже, этот сумасшедший Герар просто-напросто увел Базилеков флагман и заявился к нам на помощь. С него станется.

— Думаешь?!

— Почти уверен. И чертовски рад этому. Герар — хороший моряк и друг настоящий. И про Арцию может много чего рассказать.

Рене оказался и прав, и не прав. Вошедший в залив Чаек корабль и впрямь оказался «Короной Волингов», капитаном которой был Паол Герар, благополучно проведший многопушечную громадину сперва ненадежным льюферским фарватером, а затем через изобилующее мелями и рифами Сельдяное море и Ангезский пролив. Но на борту и в самом деле обретался император Базилек собственной персоной. С семейством, приближенными и казной.

Вернувшийся Зенек приволок два письма. Одно — запечатанное личной печатью самого Бернара, и другое — кое-как накорябанное моряцкой ручищей на наспех оборванном листе, правда, очень дорогой бумаги. Рене бегло просмотрел оба послания и нехорошо ухмыльнулся:

— Шани, ты с утра до ночи допекаешь меня тем, что здоров и жаждешь что-нибудь делать.

— Неужели я больше не буду даром есть твою рыбу?

— Не будешь. Оденься попышнее и собери тех «Серебряных», которые еще не забыли, как пускать пыль в глаза важным персонам. Выдержишь час на ногах?

— Да хоть три, — оживился Шандер. — Что случилось-то?

— Ничего хорошего, уверяю тебя, — успокоил Рене, выскакивая из комнаты.

Рене объявился неожиданно, и я не успела придать лицу тщательно отработанное выражение доброжелательного равнодушия. Мои губы сами собой расплылись в дурацкую счастливую улыбку, которую герцог, к счастью, не заметил, так как весь был в предстоящей беседе с нагрянувшими арцийцами, для участия в которой я ему и потребовалась. В качестве вдовствующей королевы Таяны, разумеется. Мне было велено одеться пороскошнее и ждать. Первое было сделать не так уж трудно — Аррой в припадке то ли гостеприимства, то ли сочувствия, а вернее всего, желания избавиться от ненужных ему тряпок завалил меня маринерскими трофеями. Я могла менять платья каждый час, и прошел бы год, если не два, прежде чем пришлось бы повториться.

Не могу сказать, что мне не нравилось крутиться перед зеркалом, ведь я была не только чудовищем, но и женщиной. Конечно, ни в какое сравнение с эльфийскими красавицами я не шла, да и доставшиеся мне бархат и шелк рядом с переливчатыми тончайшими тканями Светорожденных казались дерюгой, но по человечьим меркам все было даже прекрасно. Не считая того, что я — что в платьях, что без них — Рене не волновала. И все же это было хоть какое-то развлечение и способ удовлетворить неуемную доброжелательность трех или четырех приставленных ко мне расфуфыренных теток. Уж не знаю, как они оказались в суровой Идаконе; разве что беспутный племянничек Рене, следуя арцийским привычкам, выписал их из Мунта вместе с портными.

Мне было неприятно, но я их все время расстраивала, не желая объедаться сластями, слушать всякие глупости, а когда наконец занялась делом — то есть своими туалетами, напрочь отказалась от бантов и оборок, чем, на их взгляд, вконец себя изуродовала. Ну и пусть, я и до Убежища подозревала, что чем меньше всего накручено, тем лучше, а после общения с Клэром окончательно в этом убедилась. Готовясь к встрече хоть и с паршивым, но императором, я сумела за себя постоять и отбила-таки право надеть черное атласное платье, лишенное всяческих выкрутасов. Уж не знаю почему, но черный цвет мне казался вполне приличествующим случаю, так как не прошло и года, как я потеряла сначала возлюбленного, а потом и мужа.

Про Астени никто не знал, да это никого и не касалось, кроме меня, но, перебирая платья, в первую очередь я вспоминала именно о нем. Уж не знаю почему — черный никогда не считался цветом траура.

Рене вернулся быстро — я едва успела управиться — и, оглядев меня критическим взором, велел снять вуаль, с великим тщанием прилаженную к моим отросшим до плеч волосам старшей камеристкой.

— В Тарске вдовы распускают волосы, и вообще так лучше, — уверенно заявил герцог и, взяв меня за руку, потащил за собой. Как выяснилось, в сокровищницу; во всяком случае, эта заставленная сундуками и шкатулками комната без окон показалась мне именно таковой.

Пиратская юность не прошла для властелина Эланда даром — в драгоценностях он разбирался прекрасно. Мне вручили пояс из серебряных колец, усыпанных мелкими черными алмазами, и огромный камень на тончайшей цепочке, в бездонной черной глубине которого билась и дрожала искра света. Подумав еще немного, Рене достал диадему и водрузил мне на голову.

— Теперь эти павианы поймут, что ты и вправду королева. Насколько мне известно, они ценят людей исключительно по висящим на них побрякушкам. — Он засмеялся и сделал мне большие глаза. — Пойдем, послушаем, что скажет их заячье величество.

— Заячье? — растерялась я.

— Ну, мышиное, если хочешь. Как еще назвать правителя, удирающего со всех ног, чуть только появились враги?

— Враги? — Нет, в присутствии Рене я решительно тупела.

— Годой, — бросил герцог — и я была ему страшно благодарна за то, что он не сказал «твой отец». — Он раздумал воевать с нами и решил захватить Арцию. Базилек же с Бернаром решили этого не дожидаться и, проиграв первую же битву, удрали, прихватив с собой все, что смогли. Не смотри на меня так, я не ясновидящий. Капитан корабля, который привез всю эту свору, — мой старый друг. Он прислал мне записку. Герар, кстати, все равно собирался в Эланд — бедняга умеет воевать только на море и только когда уверен в тех, кто прикрывает ему спину. В Арции такое, как я понял, не принято… Хорошие мастера в Атэве, — Рене круто повернул разговор, — но вечно все портят своей дурацкой эмалью. — Он придирчиво рассматривал то ли чрезмерно облегченный меч, то ли излишне тяжелую шпагу. — Придется надеть. Нужно как следует поразить этих уродов. Так с ними легче разговаривать, да и прознатчикам Годоя, буде такие имеются, понравится. Ну, пора, они уже достаточно извелись.

И мы пошли. От цитадели к Башне Альбатроса вел специальный ход, так что карабкаться по ступенькам нам не пришлось. Мы вышли у подножия Башни со стороны города и быстро скользнули в потайную дверь, где нас уже ждали паладины, Шани со своими красавцами и сын Рене, совершенно на него не похожий.

Я вновь и вновь дивилась странному сходству эландского герцога и правителя Лебедей, в то время как в собственной семье герцог казался подменышем, что особенно бросалось в глаза в портретной галерее. Зато Рене-младший, высокий, темноволосый, жизнерадостный, был истинным внуком своего деда и племянником покойных дядьев. Отца он обожал и без звука согласился в затеянном им представлении сыграть роль моего кавалера.

Я не могла оторвать взгляда от белой гривы идущего впереди Рене. По правую руку от герцога выступал Максимилиан, но до него мне не было никакого дела. Рядом со мной и след в след за Максимилианом шел Эрик, что, надо полагать, означало единство эландских традиций и церковных канонов. Я подозревала, что эти двое терпят друг друга с трудом, но и моряк, и клирик думали в первую очередь о деле. Оставалось только гадать, как они будут выяснять свои отношения после войны. Если, конечно, останется, кому и что выяснять.

Долгий весенний день был в разгаре, когда венценосным гостям было разрешено ступить на эландскую землю. Идаконцы и не думали глазеть на императора. Врожденная гордость вкупе с быстро разошедшимся по городу мнением Эрика удержала эландцев от излишнего любопытства. Базилека встречал лишь командор Диман, за чьим плечом маячила белобрысая шевелюра Зенека.

Поклонившись не слишком низко — как раз в меру, — командор сообщил, что его высочество примет высоких гостей у Башни Альбатроса. Это совсем недалеко, и он, Диман Гоул, с радостью проводит туда родичей его высочества. Император промолчал и, подав пример многочисленной, зеленой от качки и тревоги за собственную участь свите, пошел чуть впереди маринера. Башня действительно была недалеко, но, чтобы туда попасть, следовало преодолеть около пяти сотен довольно крутых ступеней, что ни Базилеку, ни его двору удовольствия не доставило.

К концу подъема большинство гостей дышали, как загнанные лошади, но мужественно лезли вверх, стараясь поспеть за не по возрасту проворным маринером. Наконец проклятая лестница осталась позади, и арцийцы очутились на высокой площадке, окруженной оградой из цепей, соединявших насмерть вбитые в базальт огромные якоря. Стройная, словно вобравшая в себя жемчужный небесный свет Башня — идаконцы привыкли видеть ее разной, то серой, как зимнее море, то сверкающей серебром в загадочном лунном свете, то черной во время шторма — закрывала вид на город, зато Заячья бухта с ее причудливыми скалами представала во всей своей прихотливой красе. Обладай гости зрением эльфа или же недавно выдуманным в брошенном Мунте окуляром, они бы увидели на горизонте туманное пятнышко — Полосатый мыс, за которым лежала Гверганда, город-отражение Идаконы.

Базилека и его свиту Гверганда не интересовала. Запыхавшийся император с сомнением рассматривал несколько высоких кресел, стоящих на небольшом каменном возвышении в углу площадки. Проследовать туда арциец не решился, так как у пологих ступеней замерли эландцы с недвусмысленно скрещенными алебардами. Оставалось ждать, что было весьма унизительно, впрочем, Рене Аррой испытывал терпение гостей меньше любого другого монарха. Не прошло и часа, как тяжелые двери распахнулись, пропустив идущих попарно таянцев, возглавляемых высоким худым человеком в черном таянском доломане. Вошедшие сноровисто и красиво делали свое дело: одни встали у ограды спиной к морю, не сводя неприветливых взглядов с гостей, другие образовали живой коридор от башни к креслам. Еще шестеро отточенным долгими тренировками нарочито медленным шагом подошли к возвышению и, проделав несколько упражнений с саблями, сменили караульных. Последние развернулись и, печатая шаг, направились к лестнице, вынудив арцийцев расступиться. И тут наконец появился герцог.

Издали Аррой в своем алом одеянии напоминал оживший язык пламени. По правую руку владыки Эланда опирался на усыпанный изумрудами и богомольниками посох Максимилиан. Следом крепкий темноволосый юноша вел женщину в черном платье. Диадема из черных же бриллиантов на распущенных светлых волосах и огромный сверкающий камень на груди придавали ей царственный вид. Сзади выступали паладины Зеленого храма Осейны, изменившие по такому случаю нарочитой эландской сдержанности. Драгоценные диковины, привезенные из краев, о которых большинство арцийцев знало лишь понаслышке, превратили грубоватых морских волков в ослепительных нобилей.

Рене опустился в кресло и внимательно оглядел нежданных гостей, которые, задрав головы, в свою очередь впились глазами в эландского вождя. Алый цвет Волингов подчеркивал снежную белизну волос, на которых красовалась старинная корона из неведомого черного металла. Грудь Рене украшали аж три цепи — черная — Первого паладина Зеленого храма Осейны, серебряная герцогская и золотая, надетая впервые с того дня в месяце Волка, когда Максимилиан возложил ее на шею будущего короля. Все это великолепие дополнялось алым, подбитым белоснежным шелком плащом и драгоценным оружием атэвской работы.

После того как прадед нынешнего калифа запретил оружейных дел мастерам под страхом смерти брать заказы от «грязных северных свиней», каждая изготовленная в Армских горах шпага ценилась на вес золота и встречалась реже, чем девственницы в портовых притонах. Рене же обладал оружием, несомненно вышедшим из рук лучших оружейников калифата. Это отчего-то особенно потрясло арцийцев, думавших увидеть грубого моряка, а нарвавшихся на владыку, прекрасно осведомленного о собственном величии.

Арцийцев, допущенных к Башне Альбатроса, было немного. Остальных, видимо, оставили на корабле. Базилека я нашла сразу. Осанистый, еще не старый мужчина с правильным, но заметно обрюзгшим лицом и слабым подбородком с таким удивлением взирал на Рене, что я едва не расхохоталась. Стоящая рядом с императором дама лет двадцати пяти надменностью напомнила мне Эанке, но без ее слепящей красоты. Рядом маялись довольно красивый человек — очевидно, муж — и с десяток разряженных придворных, один вид которых вызвал бы у самого завалящего маринера желание смачно сплюнуть и отвернуться. Единственным славным лицом во всей компании обладал загорелый высокий человек в простом темном платье, и можно было ставить Башню Альбатроса против пустой бутылки, что это и есть приятель Рене капитан Паол Герар.

Марины-Митты я не обнаружила, что меня не расстроило и не обрадовало. Когда-то я ненавидела жену Стефана, но после моего «воскресения» все некогда знакомое и волнующее потеряло остроту. Я вновь открывала для себя этот мир, а память служила скучной, хоть и полезной книгой. Одно дело — прочитать про что-нибудь в нуднейшем изложении академиков, и совсем другое — пережить самому; впрочем, не исключено, что в арцийском зверинце Митта была далеко не самой гнусной.

У меня не было времени хорошенько подумать, какая муха укусила Рене, разыгрывавшего всю эту комедию, но каким-то шестым, если не седьмым чувством я понимала — это конец. Конец в том смысле, что теперь события понесутся, как полные бочки с высокой горы, — не остановишь.

Рене обвел холодным светлым взглядом кучку арцийцев и осведомился:

— Чему обязан счастьем лицезреть у себя императора Арции? — Фраза прозвучала вполне по-монаршьи даже без пресловутого «мы», произнести которое Рене не заставил бы не только Максимилиан, но и сам Триединый во всех ипостасях сразу.

Базилек забегал глазами. Император давно уже ничего не говорил, не посоветовавшись с зятем, но на сей раз Бернар не мог прийти на помощь. И Базилек, глядя вниз, чтобы не видеть прожигающих насквозь голубых глаз, торопливо забормотал:

— Михай Таянский вероломно напал на Арцию, нарушив все договоренности. Мы были вынуждены спасаться, чтобы не попасть в руки узурпатора. Мы рассчитываем на то, что доблестные эландцы изгонят захватчиков и принесут… освободят… помогут… разгромят Михая Годоя. Долг всех сынов Церкви — присоединиться к Святому походу. Мы, император Базилек, будем признательны герцогу Рене Аррою за помощь…

— Нет, — прервал императорское лепетанье Рене, и это короткое «нет» прозвучало как пощечина, — Эланд не будет помогать империи.

— Но, — задергался Базилек, — мы… вы… Годой — узурпатор, убийца и предатель… Его нужно остановить.

— Годоя, несомненно, нужно остановить, — согласился Рене, — но я не вижу, как это связано с тем, о чем просите вы. Император, который удрал, бросив на произвол судьбы подданных, теряет право называться их владыкой. Вы могли остановить Годоя у Гремихи, но предпочли пропустить его через горы, где легко держать оборону. Я осведомлен о переговорах, которые вы вели с узурпатором, надеясь утопить его в нашей крови. Ради этого вы пошли против Церкви. Я не понимаю, чего вы от меня ждете? Что я буду отирать ваши слезы и таскать для вас каштаны из огня? Так вот, в присутствии всех заявляю, что я этого делать не намерен.

При этом Эланд не откажет беженцам, которые просят убежища. Я готов предоставить в ваше полное распоряжение крепость Варху. Вы не будете испытывать нужды в продовольствии, одежде и прочем необходимом. Если найдутся желающие вам прислуживать из уважения к вашему титулу или за деньги, я не буду им препятствовать. Равно как и не буду никого принуждать идти к вам в услужение. Вашу безопасность обеспечит охрана, которую я вам немедленно выделю. Это все, на что вы можете рассчитывать.

Базилек молча хлопал глазами. Не будь он императором, своей глупостью обрекшим на гибель тысячи людей, его стоило бы пожалеть, но он хотя бы молчал, зато Валла подобного к себе отношения не выдержала. Императорская дочка не привыкла проигрывать и была достаточно глупа, чтобы выказать это.

— Ты забываешься, герцог! — Пронзительный голос был слышен далеко за пределами площадки. Сварливая сбивчивая речь вогнала арцийцев, переживавших за свои головы и имущество, сначала в жар, а потом в холод, а для Рене стала истинным подарком — вздорная баба выплескивала секреты, которые Рене и не надеялся вытянуть из опытных царедворцев. Аррой слушал бы арцийку до бесконечности, но наскоро придуманный им с Максимилианом план не предусматривал вежливой покорности.

Герцог пожалел о том, что придется перекрыть поток бесценных сведений, и, сердясь и веселясь одновременно, принялся складывать в уме приличествующую случаю фразу, досадуя на то, что Жан-Флорентин хранит инкогнито. Впрочем, у философского жаба нашлась замена. И какая!

— Вы уже достаточно сказали, сигнора. — Презрения, сквозившего в чуть хрипловатом женском голосе, хватило бы на десяток наичванливейших нобилей, вынужденных зайти в крестьянскую халупу. — Если вы еще не поняли, что ваше положение изменилось и здесь вряд ли найдутся люди, готовые терпеть ваши капризы, вспомните хотя бы то, что родство принца Рене с Волем Великим не подлежит сомнению, в то время как ваша принадлежность к династии весьма и весьма спорна.

Валла от негодования лишилась дара речи, чем не преминул воспользоваться Рене:

— Пользуясь случаем, представляю нашу гостью, вдовствующую королеву Таяны и наследницу Тарски Герику Ямбору-Годойю.

— Так как узурпатор Годой свершил множество мерзостных преступлений, в том числе и против Церкви нашей Единой и Единственной, — кардинал Максимилиан благочестиво коснулся богато украшенного Знака, — а посему в глазах наших утратил право на трон, Церковь полагает Герику Годойю законной владычицей Тарски, равно как Рене Арроя — провозглашенным принцем Таяны. Арде!

— Арде! — громыхнули идаконцы.

— Великие Братья, ну и уроды! — Рене сорвал с пальца кольцо с огромным рубином и швырнул на стол. Камень вспыхнул зловещим блеском.

— Излишняя эмоциональность дурно влияет на умственные способности. — Жан-Флорентин неторопливо сполз с руки адмирала и перебрался к несчастному кольцу. — Если хочешь, я его трансформирую в сапфир или морион, хотя это было бы ошибкой. Ибо изменять совершенное можно только в худшую сторону.

— Дело не в камне. — Герцог устало опустился на стул. — Хоть я и вправду не люблю все эти побрякушки. Просто меня тошнит от этих ничтожеств. Не беспокойся, я удержусь на якорях.

— Монсигнор, — голова Зенека выглянула из-за дверного косяка, — капитан Лагар здеся.

— Прекрасно.

Капитан «Осеннего ветра», как и многие другие маринеры, двигался на первый взгляд неуклюже, но точность и быстрота его движений были таковы, что любой другой был бы только на середине комнаты, а вольный капитан уже устраивался на подоконнике — этикета в Эланде придерживались лишь в самом крайнем случае. Таком, как нынешним днем.

— А молодец она, — с ходу объявил Лагар, — хорошо подрезала эту свиньищу.

— Да, молодец, — задумчиво подтвердил Рене. — Я не понимал Стефана, а он куда раньше нас разглядел, что песок-то — золотой… Ягоб, когда ты можешь выйти в море?

— Будет ветер, сразу после полуночи. А ветер будет — с утра все небо в «кошачьих хвостах». Что ты задумал?

— Послушай, — сказал Аррой и вопреки собственным словам надолго замолчал. Ягоб молча ждал, он редко торопил события. — Ты понял, как обстоят дела? — наконец произнес герцог.

— Паршиво, — уверенно ответил капитан, — но ты что-нибудь придумаешь, если уже не придумал.

— Я ничего не придумал. Пока. Все придумано за нас. Если сорвется, тогда и будем думать. Ты пойдешь в Гверганду. Там сейчас наверняка паника, а если нет, скоро будет. Эти коронованные зайцы драпали так, что опередили любых гонцов, поэтому день-два у тебя точно есть.

— И что? — Ягоб весьма бесцеремонно взял с невысокого столика баклагу с фронтерской царкой, незнамо как раздобытой Зенеком, и две стопки.

— А то, что тебе придется сменить паруса на четыре ноги с подковами и поехать навстречу черным вестям. В Гверганду бросятся те, кто уцелел во время Лагского побоища, но был отрезан от Кантиски. Убеди перейти на нашу сторону тех, кто в состоянии держать оружие и хочет драться. Неважно, из мести, от отчаянья, за деньги, но хочет.

— Сделаем, — Ягоб кивнул, — но ты никогда не ценил наемников.

— И сейчас не ценю, но наших слишком мало, а Годой подомнет под себя всю арцийскую знать с их дружинами и бросит на нас. Мы должны удержать Гверганду и устье Адены, а без сильного гарнизона этого не сделать. Тут любая наемная сволочь хороша. Другое дело, что за Аденой, если Годой все же прорвется, встанут те, кто дерется не за деньги, а за свой дом.

— Понял. Что-то еще?

— Да. Я не знаю, что с Мальвани. Базилек говорит, что тот не успел соединиться с армией Ландея. Если командор — благородный дурак, он бросился вдогонку за Годоем и уже сложил свою честную голову. Но я слышал, что при Авире он ослушался приказа и поступил, как сам счел нужным. Собственно, его отступление с последующей фланговой атакой и решило исход дела. Надеюсь, у Тигра хватит ума, собрав уцелевших, отступить на Гверганду. Нужно уговорить его сражаться за Эланд.

— Да, тогда у нас появится целая армия, но пойдет ли Мальвани против Мунта, особенно если Михай предложит ему что-то вкусное?

— Мальвани был другом Эллари, — отозвался Рене, — надеюсь, он отличит узурпатора от Волинга. В любом случае нужно попытаться. И последнее. Постарайся узнать, что с Феликсом и можно ли до него добраться. Базилек говорит, церковники отошли в полном боевом порядке на Кантиску. Нужно, чтобы Архипастырь подтвердил Святой поход и отлучение Годоя.

Ягоб еще раз кивнул и направился к двери, но у порога обернулся:

— Как ты думаешь, когда они полезут?

— Если не ранней осенью, то весной. Ему надо приручить Арцию, а с конца Зеркала по берегу не пройти.

— Я тоже так думаю — не успеют к осени, придется ждать весны, — но не проще ли нам прямо сейчас захватить Гверганду и береговые укрепления?

— Нет, — Рене покачал головой, — мы не должны нападать первыми. Нам нужна Гверганда, но со всеми потрохами. Пусть узнают все от Мальвани и выберут между отлученным от Церкви узурпатором и Волингом, приютившим родича-императора и имеющим благословение Архипастыря.

Зов, как обычно, случился некстати. Михай Годой начинал подозревать, что союзники выбирают самое неподходящее время из мелочной мести, ведь, посвящая себя Ройгу, они очень быстро расставались с одной из сторон жизни, которой тарскиец весьма дорожил. Чем успешнее шли у Годоя дела, тем сильнее тяготила его зависимость от ройгианцев. Будь на их месте обычные наемные убийцы, тарскиец уже отправил бы их вслед за жертвами. Могущественных колдунов приходилось терпеть и до поры до времени исполнять их требования. В разумных пределах, но понятия о таковых у Михая Годоя и господина Шаддура были очень разными, и потребность в надежной узде для ройгианцев становилась все острее.

— Мне будет хо-о-о-лодно. — Митта картинно потянулась и перевернулась на живот, наматывая на палец блеснувший золотом локон. — И ску-у-чно. Вы скоро?

— Не знаю, — огрызнулся Годой, затягивая пояс и мысленно благодаря Всадников, закрывших союзникам прямой путь в Арцию. — Если хочешь, можешь поспать.

— Но я не хочу…

— Тогда не спи.

Марина-Митта чуть не поплатилась головой за то, что оказалась не тем, на что надеялся завоеватель. Михай почти не сомневался, что эландское колдовство на совести Рене, а Герика прячется в арцийском монастыре, но правы оказались союзники. Доверенный прознатчик поскакал за таянской вдовой прямо с Лагского поля и привез красавицу в белом покрывале, изголодавшуюся без мужского внимания и полную ненависти к Ямборам и императорской фамилии.

Когда первая ярость прошла, Годой оценил и первое, и второе. Оказалось, он тоже устал без женщин, просто было не до них, да их и не имелось под рукой. Делами регент смог заняться лишь утром, а ночью вернулся к успевшей разодеться в бархат и золото арцийке и велел красотке вновь надеть монашеское платье. Так ему нравилось больше. Так к торжеству над Стефаном и Базилеком прибавлялось торжество над Церковью, а благочестивая сестра во дворце всяко уместнее разодетой фаворитки. Конечно, все всё понимали, но понимать не значит говорить. Про Базилека, его зятя и его дочь тоже знали все, но до поры до времени дальше шепота не шло, а шепот сильный переживет.

Годой цыкнул на вскочивших ночных слуг, размашистым шагом прошел в свои, теперь уже свои, комнаты и вдруг засмеялся. Тому, как трудно отыскать во дворце Анхеля место, где можно спокойно заняться магией. Хорошо хоть у императорского зятя были достаточно прихотливые вкусы, и он снабдил зеркалами мраморную купальню. Даже не заметив смазливого дежурного банщика, регент захлопнул дверь и уставился в затуманенное стекло. Как же он ненавидел эту процедуру! Годой пролил немало крови, и не только чужой, но вид собственного окровавленного пальца в последнее время вызывал у него тошноту и безотчетный страх.

Стекло в вызолоченной раме, поддерживаемой двумя соблазнительными красавцами, задрожало, словно от отвращения, но честно показало Годою его двойника с неприятными пустыми глазами. Тот, в зеркале, был взбешен и требовал Герику! Михаю стало весело. Очень. Запертые в Таяне ройгианцы, как могли, следили за союзником. Они узнали про монахиню и требовали ответа. Годой с наслаждением ответил, напомнив, что в Митте древней крови не больше, чем атэвского вина в луже у колодца. Годой-в-зеркале поскучнел и заговорил о финусах. Да, сущности, которые стерегли Шандера Гардани, были не из самых сильных, но уничтожить их, сохранив графу жизнь, мог только человек, прошедший первые четыре степени посвящения! Годой скрипнул зубами — у него самого была вторая, у покойного господина Бо — третья!

Больше союзники не утверждали, что это дело рук оказавшейся в Эланде Герики. Та, что в момент рождения младенца-Воплощения становилась Эстель Оскорой, обретала власть, достаточную, чтобы остановить Охоту без Охотника, — гончие тумана не могли не узнать, кто перед ними. Женщина же могла просто испугаться и действовать бессознательно. Другое дело — финусы, порождения древней магии! Обнаружить их и истребить мог только опытный маг-ройгианец.

Разумеется, Годой и так знал, что Шандер жив, и винил в этом Романа Ясного, приходившего попрощаться со Стефаном и случайно набредшего на потайную камеру. Регент не сомневался, что причиной, заставившей либера уйти, не попробовав отомстить — и как же жаль! — было желание спасти Гардани. А то, что этот то ли эльф, то ли Преступивший, то ли и то и другое сразу, не смог исцелить графа, подтверждало, что магия Ройгу нынешней Тарре не по зубам. И вот надо же!

Двойник в зеркале, надавав множество глупых советов и потребовав сделать то, что Годой и так делал, давно растаял, а регент сидел на краю мраморного бассейна с остывающей голубоватой водой и думал, думал, думал…

Единственный ответ, который приходил на ум, был прежним. Рене Аррой! Эландец, бывавший за Запретной чертой и уничтоживший господина Бо, мог оказаться посвященным четвертой степени, у которого хватило наглости и сноровки освободиться от излишне навязчивой опеки. Похоже, он вовсе не случайно покинул Эланд накануне эпидемии, а союзники… С них сталось бы обратиться к тарскийцу лишь после того, как эландец обвел их вокруг пальца!

Если так, Аррой знает или догадывается, кто такая Герика, и если девчонка в самом деле в его руках… Хотя это вряд ли, и все равно с Эландом нужно кончать, и кончать быстро! Но для этого нужно протащить союзников через Горду, а это опять Чаша. И не одна. Шила же в мешке не утаить! Как ему править, если жители империи узнают, что он якшается с нечистью, которая режет арцийцев, как баранов! Разве что выдать убийства за месть сторонников Базилека мирным людям, принявшим руку Годоя? Нет, пока Архипастырь жив, не выйдет.

Как ни крути, со всех сторон лучше, чтобы бледные прорывались в Эланд через Явеллу. Пусть там и наполняют свои Чаши! Самое подходящее место. Он же ударит на Гверганду, отвлекая Рене от Ганы и Вархи! Если Аррой и союзники уничтожат друг друга или хотя бы ослабят, он, Михай, покончит с победителем и спокойно займется всяческими тайнами, проклятиями и Пророчествами.

Но сначала надо выяснить, где Герика, и не дать ее уничтожить. Годой достаточно изучил господина Шаддура, чтобы понять: ройгианец не хочет дважды входить в одну реку. Герика приговорена, ее убьют и потребуют Ланку, так как другой женщины, способной выносить Воплощение Ройгу, они не знали. Ройгианцы не год и даже не десять лет истребляли всех, в чьих жилах, по их мнению, текла древняя кровь. Но пойти на охоту еще не значит вернуться с добычей! Рене Аррой вопреки всему остался жив, а теперь они упустили еще и Герику и назад ее не получат. Как и Ланку, которую защищает беременность и жизнь соперницы и которую нужно будет под благовидным предлогом забрать в Мунт. Потому что, погибни Геро и получи союзники Ланку, он им… станет просто не нужен. Кроме того, таянка — его жена, и он не собирается отдавать ее ни союзникам, ни богам. Годой огляделся, выбрал размягчающее пятки мутно-желтое снадобье, с наслажденьем выплеснул в присмиревшее зеркало, полюбовался потеками и вышел. Ночь только начиналась, и он проведет ее, как намеревался, назло всем позабывшим, что такое вкус жизни.

Издали донесся заунывный, протяжный клич, похожий на закатный вой шакала в степи. Глашатай Истины возвещал адептам пророка Баадука,[21] что пришел час полуденной молитвы. Все мужчины, достигшие четырнадцати лет, преклоняли колени там, где их настигал зов. Базарные площади, заселенные ремесленниками кривые улочки, сады вельмож и лачуги нищих — всё превратилось в один гигантский, накрытый синим небесным куполом храм, в котором последователи истинной веры славили Всеотца и его пророка. Во всем Эр-Иссаре был только один человек (женщины, рабы, евнухи и иноземцы в счет не шли, у женщин, как известно, души нет, а прочие и так будут прислуживать на том свете тем, кого осенил свет Баадука), не считавший нужным напомнить о себе владыке Неба. Он мог себе это позволить, так как по эту сторону пролива не было никого, не склонившегося пред величием Майхуба сына Джуббы сына Адара.

Калиф досадливо нахмурил соболиные брови — вопли глашатаев мешали сосредоточиться на важном. Соскользнув с низкого дивана, Майхуб самолично захлопнул выходящее в глубокую лоджию окно. На первый взгляд владыка атэвов казался изнеженным и чуть ли не женоподобным, но под шелком скрывалась сталь. Не наделенный богатырским ростом и могучим сложением, как его отец и дед, калиф унаследовал от них ловкость и беспощадность дикой кошки и выносливость верблюда. Майхуб был четвертым сыном Джуббы, но атэвы не чтили первородства, подобно живущим за проливом хансирам.[22] Главой рода должен стать сильнейший. Харраш был сильнее Майхуба, Джамал — злее, Низар — красивее и хитрее, а Фарид превосходил всех ученостью. Но саблю отца и седло калифа получил Майхуб.

Трое братьев властелина ныне вкушали вечное блаженство в объятиях райских дев, а книгочей Фарид, навеки утратив необходимость в девах, предавался излюбленному занятию в угловой башне белого дворца. Царедворцы, внимательно наблюдавшие за схваткой наследников — голова у человека лишь одна, и склонить ее надо вовремя и перед тем, кем следует, — не сговариваясь, предрекли четвертому сыну Джуббы великое царствование. И не ошиблись. Саблей и золотом он уже четырнадцать лет держал в руках весь север великого Сура.

Придворные не раз уговаривали владыку перейти через пролив, но Майхубу не был нужен Эр-Арсий. Когда-нибудь небесно-синее знамя Баадука осенит весь мир, но это будет не скоро. Ему не увидеть. Пока же с хансирами лучше торговать, а не воевать. Они еще сильны. Майхуб хорошо помнил битву при Авире, так удачно проигранную его отважным братом. Харраш возжелал накормить коней виноградом арцийских долин и пополнить свой гарем светловолосыми девственницами, но кто уходит за шерстью, рискует вернуться стриженым… Майхуб не был склонен повторять чужие ошибки — можно и нужно брать в плен хансирские суда и тайком покупать красивых девушек и мальчиков, но воевать?

Другое дело — иджаконцы. Эти морские псы были достойными соперниками атэвских корсаров. Половина того, что добывали атэвы на море, попадало не на юг, а на север. Но Эр-Иджакон был далеко, и разгромить гнездо злобы Майхуб не мог, а быть смешным, проклиная недоступных северян, не желал. По молчаливому уговору маринеры и атэвы рвали друг другу глотки тихо. Каждый, выходя в море, понимал, что может не вернуться. Правда, северяне были милосерднее — пленных атэвов они сразу же убивали.

Глашатай замолк, и калиф небрежным движением ударил в небольшой гонг. Обитая позолоченной медью дверь распахнулась, и перед владыкой простерся ниц дежурный евнух. Если приказание, отданное Майхубом, его и удивило, он не показал виду, а, облобызав пол, по которому ступали синие сапоги владыки, пятясь вышел.

Калиф потянулся было к кальяну, но передумал и, откинувшись на спину, прикрыл глаза. Он не был до конца убежден, что поступает верно, но лучше жалеть о содеянном, нежели о том, что упущено. Беспокойство песчаной гадюкой вползло в сердце владыки после разговора с вертлявым ростовщиком, поспешно сменившем мунтские каштаны на мимозы Эр-Иссара. Калиф знал о происходящем в его городе все, и появление беглеца из Арции для него не прошло незамеченным. Майхуб удостоил хансира личной беседой, милостиво принял дары, стоившие не менее трех кораблей, и узнал немало дурного.

Если б речь шла о войне между хансирами, Майхуб одобрил бы победителя, так как сильный всегда прав, даже если его сила изливается на слабых потоками огня. Атэвы присоединились бы к пиру победителя, пройдя по югу Эр-Арсия, а затем, не доводя до войны, убрались бы за пролив. Но за победителем стояло что-то странное и полное голода. Оно могло не насытиться кровью империи; калиф же не рассчитывал, что Баадук защитит своих последователей. Позволил же пророк пять сотен лет назад упасть на Эр-Атэв железной звезде, уничтожившей старую столицу, да и шествие морового поветрия, случившееся в год Черной Коровы, отец остановил не молитвами, а огнем, в котором сгорела зараза вместе с еще живыми зараженными.

Нет, ни на Баадука, ни на самого Всеотца надежды не было, и калиф решил действовать, не дожидаясь, когда беда осадит коня у Башни Льва.[23]

Дверь открылась, и давешний евнух распростерся на полу:

— Он здесь, о Лев Атэва!

— Веди.

— О владыка владык, этот презренный грязен и смраден, как стадо свиней, и опасен, как бешеный буйвол.

— Хватит, Юкмед. — Брови повелителя на волос сдвинулись к переносице — этого было довольно, чтобы евнух пятясь вышел, и спустя мгновение в зал вступили два могучих воина в белом. Между ними на двух цепях шел высокий светловолосый человек в короткой тунике, перепачканной смолой.

— Оставьте нас, — махнул рукой калиф.

Воины переглянулись, но ослушаться не осмелились и бесшумно удалились. Закованный молчал, глядя очень светлыми глазами на раскинувшегося на подушках владыку атэвов.

— Ты дерзок, это хорошо. — Рука с остро отточенными ногтями отсчитала несколько бусин на четках из черного янтаря. — Ты был капитаном эландского корабля?

— Я маринер и умру маринером. — Пленник с вызовом вскинул голову.

— Как тебя зовут, хансир? — Эландец вызывающе молчал, но Майхуба это, казалось, забавляло. — Я мог бы тебя бросить собакам или снять с тебя кожу, — калиф отложил еще две бусины, — но я поступлю по-другому. Я отпущу тебя и всех эландских рабов, еще не забывших имя отца и песню матери. Я дам вам три корабля, чьи трюмы заполню вином, зерном и оружием, и ты отведешь эти корабли к дею[24] Арраджу и передашь ему письмо.

Пленник, на лице которого дерзость сменилась удивлением и непониманием, недоумевающе смотрел на «сурианского Льва».

— Я скажу тебе больше, чем своим воинам, — Майхуб резким движением отбросил четки, — ибо они знают сладость повиновения, а тебе она недоступна. За проливом идет война, владыка Холодных гор дей Миххад напал на Эр-Арсий и победил. Теперь он ищет победы над Эр-Иджаконом. Но я этого не хочу, а потому возвращаю вашему дею его воинов и дарю ему еду и оружие.

— Меня зовут Иоганн Рамер. Я могу сделать, что хочет повелитель Атэва, но я должен быть уверен…

— Тебе придется поверить, Ходжан. — В глазах калифа сверкнула черная молния. — Дей Миххад — черный колдун. Если он сломает хребет Эр-Иджакону, рано или поздно он перепрыгнет пролив. Так пусть дей Аррадж обрежет сыну змеи уши и нос и прибьет над порогом худшей из своих жен. Когда Льву Атэва и Волку Иджакона будет тесно под одним солнцем, клыки и когти решат, кому властвовать, а кому умереть. Но это будет честный бой, достойный мужчин и воинов. Пока же презренный Миххад оскверняет пророка своим дыханьем, Эр-Атэв и Эр-Иджакон встанут спина к спине. Я сказал!

— Я понял, — твердо произнес маринер Иоганн, — и исполню. — Подумал и добавил: — Клянусь Великими Братьями.

Их было семеро. Сезар Мальвани, моложавый красавец, словно бы вернувшийся с праздничного парада, а не проделавший беспримерный по скорости марш от Гверганды до Центральной Арции и обратно; Архипастырь Феликс, в темном платье воинского покроя более похожий на командора, нежели на клирика высокого ранга; усталый, с потемневшим жестким лицом командор Добори; порывистый черноглазый Шандер Гардани, вполне оправившийся от своей странной болезни; величавый Максимилиан в роскошном кардинальском облачении; согнутый годами Эрик и Рене, спокойный и сосредоточенный, как в море во время шторма. Их было семеро, и от них зависело, удастся ли предотвратить предсказанное в Пророчестве, или же Благодатные земли навеки скроются в смертном тумане.

На столе стояло вино, в шандалах горели свечи, за окнами буйствовала летняя ночь, полная звезд и ласкового ропота волн, но людям, собравшимся в Башне Альбатроса, было не до щедрот, изливаемых на землю Звездным Лебедем.

— Так вот как оно все было. — Эрик склонил седую голову. — Что ж, вечная им всем память… Но как вы позволили предателю разгуливать на свободе?!

— Кто же знал, что Койла — предатель? — вздохнул Добори. — Провел он всех. Годой понимал, что все держится на маршале Ландее, вот и ударил. Но чего уж теперь шпагой махать… Нужно думать, что делать дальше.

— Он мог не быть предателем, — негромко сказал Шандер. — Он не был предателем, потому вы и поверили… У Годоя все-таки получилось.

— Что получилось? — не понял Мальвани. — Конечно, получилось. Иначе б нас здесь не было.

— Шандер имеет в виду новое заклятье. — Рене говорил о магии, словно о новом окуляре. — Годой искал способ подчинить себе волю человека и, возможно, нашел, так что в плен к нему лучше живым не попадать, но мы это знали и раньше.

— Знали. — Мальвани взял со стола кубок, но пить не стал, так и держал в руке. — Того, что здесь было сказано, достаточно, чтобы забыть и думать о переговорах. Если б речь шла просто о войне, я бы был почти спокоен — Гверганду никакая армия не возьмет. Ее просто невозможно взять.

— Чего ж вы тогда ее от нас стерегли? — беззлобно поддразнил арцийца Эрик. — Раз она такая неприступная.

— Да мы вас и не опасались, — махнул рукой Мальвани, — просто нужно было где-то копить силы. Мы готовились голову Бернару открутить, да слишком долго копались… Хотя с вами, монсигнор, считаться тоже приходилось, от Счастливчика всегда можно ждать такого, что никому и в голову не придет. Захоти вы захватить Гверганду, Проклятый знает, чем бы дело кончилось.

— Проклятый? — непонятно чему улыбнулся Рене. — Проклятый точно все знает. И в чем дело, и что делать… Я бы от его помощи не отказался, самый бы подходящий противник Годою был. Но приходится рассчитывать на себя.

— Давайте говорить по кругу, — рассудительно предложил молчавший доселе Максимилиан. — Друг с другом не спорить и сказанное не обсуждать, пока не выскажутся все.

— Разумно, — согласился Сезар и наконец выпил свое вино. — Я буду говорить о том, что понимаю. Нас и тех, кто к нам примкнул, около сорока тысяч. Сейчас люди готовы драться, но если их не занять чем-нибудь и не ободрить хоть маленькой, но победой, солдаты начнут уходить. Вешать дезертиров не хочу, это сыграет на руку Годою. Займем их работой на укреплениях.

К осени мы должны превратить побережье Адены и Гверганду в непреодолимый рубеж. Это не столь уж и трудно. Нападения с моря опасаться не приходится, хотя берег патрулировать не помешает. Время у нас есть. Как раз достаточно для проведения работ. Пусть Годой увязнет под Гвергандой, а еще лучше — зазимует. Для армии нет ничего хуже зимней осады, но он, боюсь, это тоже понимает. Если ему не удастся взять город с маху, уйдет на зимние квартиры не позднее конца Зеркала.

— Командор прав, — подхватил Добори. — От себя добавлю, что нужно что-то сделать с городом. Гверганда — порт, а в порту вечно болтаются самые разные люди. Я не хочу, чтоб в один прекрасный день взлетели на воздух пороховые погреба. С другой стороны, с купеческими старшинами ссориться тоже не резон. Нельзя, чтобы город захотел перейти под руку узурпатора…

— А это уже наше дело, — просто сказал Феликс. — Я надеюсь, слово Архипастыря и то, что я временно перенесу Святой престол в Гверганду, сделает большинство горожан нашими сторонниками. Я предложу всем, кто не хочет сражаться против посланца Антипода, покинуть город, остальные же будут объявлены участниками Святого похода, а они могут сложить оружие лишь по воле Архипастыря.

— Вы правильно рассудили, ваше святейшество, — медленно и значительно проговорил Максимилиан, — но, памятуя о случившемся на Лагском поле, мы должны особо беречь вашу жизнь. Убийство маршала Ландея обернулось военной катастрофой. Смерть Архипастыря будет означать окончательное поражение, так как конклав может избрать, и наверняка изберет, сообщника узурпатора.

— Да, мы должны беречь вождей. Никогда не считался с тем, что болтала Церковь, но сейчас без вас не обойтись. — Эрик по своему обыкновению говорил, что думал. — Его святейшество нам поможет — очень хорошо. Мы будем держать Гверганду, и мы ее удержим. А что будет делать Годой? Да хозяйничать в Арции!

Нельзя нам сидеть в обороне. Нужно нападать самим, нужно вынудить Годоя показать свои рога. Пусть его ненавидят и боятся. На десять трусов всегда найдется один мужчина, который схватится за оружие. Нельзя, чтобы Арция поверила тарскийцу, нельзя, чтобы мы выглядели смешно и глупо! Свергни Годой Эллари, ему пришлось бы обихаживать овдовевшую империю не месяц и даже не год, а плакать по Базилеку с Бернаром не спешат!

Годой умен, он и Эланд попытался прибрать к рукам незаметно, с расшаркиваниями да соболезнованиями. Сыграл, мерзавец, на всем — на твоем, Рене, исчезновении, и на том, что Рикаред такая, простите меня, Великие Братья, и вы, господа клирики, мокрица! И в Арции он так же извиваться будет…

— Будет, — подтвердил Гардани. — Тарскиец начал с Гелани, но там его точно ненавидят и боятся. Таянцам не нужно объяснять, что это за тварь! Он запугал людей до полусмерти, но страх еще не успел въесться в кости. Таяна может и должна восстать. Если отрезать Годоя от Тарски и гоблинов и запереть между Эландом и Атэвом, ему придется крутиться, как ужу на сковородке… В Таяне меня еще помнят, а кое-кто и любит. То, что я воскрес, воспримут как знак судьбы. Если мы с «Серебряными» тайно вернемся через Чернолесье в мои родовые земли, то соберем неплохую армию. Запалить восстание в Гелани мне по плечу, а там поднимутся Гери, Завгородня, Фронтера…

— Разумно, — не выдержал Мальвани. — Если граф Гардани берется исполнить задуманное.

— Нет. — Слово Рене возымело эффект неожиданного выстрела из пистоля, а герцог слегка улыбнулся и повторил: — Нет, Шани, никуда я тебя не отпущу!

Болотистые мелколиственные леса Внутреннего Эланда и Окраинной Таяны, с густым подлеском, завалами из бурелома, оврагами и промоинами, были местом скучным и гиблым. Люди здесь жались либо к озерам и речкам, либо к Идаконскому тракту, что вел от Гелани до переправы через Гану и от переправы дальше в Эланд. Другой большой дороги здесь не имелось, что Рене несказанно радовало. Не водилось тут и пограничных застав, да и кому бы они были нужны, если Эланд и Таяна несколько веков составляли чуть ли не единое целое, а богатством здешние края похвастать не могли? Те, кто подавался из Арции в Таяну, предпочитали селиться южнее, где и земля была получше, и зима покороче, а в чащах да болотах северо-востока раздольно чувствовали себя только травники да охотники за мелким, но ценным зверем вроде черной белки, весьма уважаемой арцийскими модниками.

И эландские герцоги, и таянские короли на Чернолесье внимания не обращали, а немногочисленные местные жители никогда никаких хлопот никому не причиняли. Жили себе и жили. Неудивительно, что Рене знал Пограничье хуже побережья и даже Лисьих гор. Это раньше, когда Рысь и Альбатрос только заявляли о себе, а Арцийская империя переживала пору расцвета, старый Идаконский тракт был оживленным, но чем сильнее становились молодые государства, тем большую уступчивость демонстрировали фронтерские бароны и мунтские владыки.

В конце концов удобную прямую дорогу вдоль Лисьих гор прозвали Эландской тропой, да и Гверганда последнюю сотню лет лишь формально считалась имперским городом, на деле же заправлявшие там купеческие старшины давно превратили ее в вольный порт, а Северную армию терпели только в обмен на право беспошлинного вывоза арцийских товаров.

Шли годы, Гверганда все больше богатела, богатели и Морской Эланд, и Восточная Таяна, а в Чернолесье ничего не менялось, за что Рене Аррой нынче благодарил всех богов прошлых, настоящих и будущих, так как замысел Шани мог сработать только в случае неожиданности. И вот теперь шесть сотен «Серебряных» пробирались узкой лесной тропой, распугивая белок.

То, что они задумали и с чем скрепя сердце согласились Мальвани и Архипастырь, могло прийти в голову только маринеру. Ни один военачальник и тем более политик не решился бы на подобную авантюру, но эландец, поразмыслив пару ночей, окончательно убедил себя в том, что у них есть лишь один выход. Пока Годой прибирает к рукам империю, они захватят Таяну и, закрыв изнутри Гремихинский перевал, запрут Годоя с его гоблинами в Арции.

План был прост. Годой увел с собой большинство тарскийцев и тех таянцев, которых удалось купить или запугать; в городе же остался пусть и вооруженный до зубов, но вряд ли многочисленный гарнизон, чье дело — держать в страхе безоружных горожан. Однако за время своих скитаний Счастливчик Рене убедился, что ни одно войско не остановит таких вот мирных жителей, когда те, захмелев от собственной смелости, топча и своих и чужих, с ревом бросаются на ощетинившийся пиками строй, поджигают собственные дома, толкают в пламя тех, перед кем еще вчера трепетали.

Рене доводилось видеть городские бунты, и он знал, что остановить их сложнее, чем выиграть битву. Адмирал не сомневался, что достаточно небольшого толчка, и Гелань встанет на дыбы. Да, многие погибнут, но если позволить втянуть себя в изматывающую войну, жертв будет много больше. Да, придется кое-кого повесить, а самозваного кардинала отдать на милость толпы, но в данном случае это оправданно. Захватив столицу королевства, он сможет ее удерживать сколь угодно долго, даже если не удастся овладеть Высоким Замком. Он поднимет Фронтеру, перекроет горные дороги, отрезав Годоя от Тарски, найдет себе наместника и вернется к большой войне.

И еще была Ланка… Рене хорошо, слишком хорошо помнил гордую головку, отливающие медью кудри, грациозные небрежные жесты, звонкий смех… Как могло случиться, что дочь Марко примкнула к врагам, она, так остро ненавидевшая ложь и несправедливость, не скрывавшая своего отвращения к Годою? Жажда власти перевесила жажду любви? В этом сомневался даже Жан-Флорентин.

Рене едва не скрипнул зубами: честный с самим собой, он не мог не признать, что свадьба Ланки стала для него личным оскорблением, а ее письма лишь усилили чувство опустошенности и непонимания. Герцог не желал больше думать об этой женщине, но думал. Он не хотел ее видеть, а ехал к ней, допуская, что дочь Марко придется принуждать к разводу с Годоем, причем не только словами. А развод этот необходим, хотя решать, что говорить Илане, было, мягко говоря, преждевременно. Сначала нужно было поднять Гелань.

Тянущиеся по обе стороны символической границы влажные лиственные леса со множеством троп и тропинок были хорошим укрытием. Рене собирался пройти Чернолесьем до Червонного кряжа. Он неплохо знал те места, изобилующие косулями и кабанами, к тому же именно там лежали родовые владения Гардани. В старинном, но все еще неприступном замке можно было надежно укрыться и ждать возвращения разведчиков. Найдется там и немало добровольцев, готовых примкнуть к шести сотням «Серебряных», везущих в седельных сумках свои знаменитые доломаны.

Самозванец не ожидает такой наглости, не может ожидать. Герцог незаметно взглянул на едущего рядом Максимилиана. Клирик, надо отдать ему должное, почти сразу согласился с безумным предложением Арроя — пока Годой прибирает к рукам империю, а Феликс с Мальвани укрепляют Гверганду и разворачивают городские пушки в сторону Арции, захватить Гелань. Особенно кардинала привлекала возможность низвергнуть посягнувшего на его посох Тиверия. Святой отец знал, чего хочет от этой жизни, и готов был ради этого рисковать. Таких союзников Рене уважал. Он не сомневался, что красавец-кардинал втайне мечтает об архипастырском чине, вот пусть и добывает его здесь, на севере. Рене не стал бы полагаться на слово клирика, а изъявление дружеских чувств, не проверенных временем и морем, у него редко вызывало доверие, но когда помощь исходит от человека, чьи интересы неразрывно связаны с твоими, это достойно внимания.

Кардинал и герцог нравились друг другу, хоть подчас и говорили на разных языках. В одном же они сходились — Годой должен быть побежден, и как можно скорее. «Серебряные» тоже мечтали лишь об этом. Когда Гардани объяснил им задачу, хмурые физиономии расцвели улыбками, не сулящими тарскийцам ничего хорошего. Единственным, что слегка опечалило воинов, стала разлука с их капитаном, но тут уж ничего нельзя было поделать — Гардани был нужен на аденском рубеже, так как никто лучше него не знал Годоя. О главной причине, а именно о том, что Шани опасно возвращаться в Высокий Замок, Рене благоразумно умолчал.

Луи второй месяц вел своих людей к Лисьим горам. Лагское поле, поле позора Арции, осталось далеко позади, впереди была Арцийская Фронтера, а за ней — Гремиха, которую нужно еще как-то перейти. За время пути разношерстный отряд превратился в единое целое, словно бы из ниоткуда возникло несколько младших командиров, соорудили даже подобие штандарта. Люди твердо знали, куда и зачем идут. К тому же по дороге им удалось потрепать тыловые тарские части и даже захватить несколько пленных.

Годой чувствовал себя в Арции как дома, победители никак не ожидали нарваться у себя в тылу на сколько-нибудь боеспособный вражеский отряд, и Луи не смог удержаться от искушения. Первый раз они сцепились то ли с группой мародерствующих фуражиров, то ли просто с мародерами, грабившими небольшую деревеньку в четырех днях ходу от Лаги. Судя по всему, это был далеко не первый «подвиг» тарскийцев, так как недалеко в тенечке они оставили несколько фур, доверху заваленных всяческим припасом. Это и решило дело: у Луи было десятка два раненых, в том числе двое тяжелых, лошади еще с грехом пополам перебивались подножным кормом, а вот людям пищи явно не хватало.

Перебросившись парой слов со ставшим его правой рукой «Котом», которого звали Ноэль, принц решил рискнуть. Захватить обоз оказалось легче легкого, но сказав «утро», говори и «день». Отпускать мародеров было нельзя. Их и не отпустили.

Атака была мгновенной и слаженной; не прошло и четверти часа, как отряд Луи стал полноправным хозяином деревни, пары десятков трупов и дюжины пленных, оказавшихся весьма словоохотливыми. Как и следовало ожидать, это были свеженькие арцийские наемники. Совсем недавно такие же крестьяне, как и те, которых они нынче грабили. Вербовщики им обещали жалованье, красивую одежду и полную безнаказанность, так как лишь те, кто признал власть регента Арции Микаэла Годоя-Волинга, могут рассчитывать на его защиту. Местные же крестьяне в таких тонкостях не разбирались и если кому и верили, то старосте и клирику, которым так никто и не удосужился сообщить, что в Мунте нынче сидит не Базилек.

Пользуясь этим, новобранцы объявили сельчан изменниками и с чисто крестьянской основательностью принялись вычищать чужие подворья, причем наиболее хозяйственные намеревались отправить отобранное добро на свою не столь уж и далекую родину. Военное ремесло им явно нравилось, пока их триумфальный путь не пересекся с отрядом Луи. Принц не знал, злиться ему или смеяться, но решать нужно было быстро, и он решил. Разоружив горе-вояк и вернув захваченное в деревне законным владельцам, Луи посчитал остальные трофеи своей законной добычей. Труднее было решить, что делать с пленными. В конце концов Луи оставил на попечении старосты всех, кроме двоих вербовщиков и дылды с заячьей губой, ненароком прибившего до смерти старуху, грудью вставшую на защиту своих кур. Эти были прилюдно повешены, после чего Луи ушел, на всякий случай сказав, что повернет на Кантиску.

Их не преследовали. То ли обман удался, то ли лишенные вожаков и оружия горе-годоевцы разбежались по домам, а может, их прикончили крестьяне. Принц об этом не думал.

Набег на мародеров изрядно поправил их дела, а два дня спустя они подстерегли группу из десятка всадников. Не ушел никто, а Луи стал обладателем донесения олецького наместника. Впрочем, толку от письма не было никакого, так как хоть оно и было написано на языке, показавшемся Луи испорченным арцийским, смысл послания был темен и непонятен. Слова вроде бы складывались во фразы, но какое отношение имела к происходящему какая-то вновь опустевшая Чаша, ни Луи, ни Ноэль не понимали. Пленный гонец молчал, тупо глядя в землю, а ночью умудрился освободиться и попытался убить Луи, после чего его пришлось прикончить. Принц пожал плечами и повел своих дальше.

Теперь они шли очень медленно, старательно обходя города и большие села — в чем немалую помощь оказывала Гайда, — пополняя запасы за счет вражеских фуражиров и безжалостно истребляя отставших от крупных отрядов тарскийцев, а недалеко от заболоченной безымянной речушки приняли бой с почти равным по силе кавалерийским отрядом. Неожиданность и то, что врага удалось загнать в болотце, сделали свое дело, и Годой недосчитался сотни солдат.

После каждого удачного боя Луи резко менял направление, чтобы сбить со следа возможных преследователей. Важно было, чтобы тарскийцы считали его выходки действиями разных отрядов и чтобы никто не догадался, что речь идет о горстке людей, пробирающихся в Эланд. Пока им везло, но чем ближе Луи подходил к Лисьим горам, тем больше сомнений одолевало принца. Перевал не могли не охранять, но, даже прорвись они через Гремиху, в степной Таяне не спрячешься, дорога же вдоль гор вдвое длиннее и никому из его отряда не известна…

Таянцы славились тяжелой конницей, а уж «Серебряные» и вовсе считались лучшими наездниками Благодатных земель, оставив в этом благородном деле далеко позади и «Золотых», и арцийскую императорскую гвардию. Кое-кто, впрочем, отдавал первенство мастерству атэвов и стремительности и злобе их сухих легконогих лошадей, но знатоки полагали нелепой саму постановку вопроса. Разве можно сравнивать стрижа и ястреба? Приоритет «Серебряных» в конном деле был столь же неоспорим, как и первенство эландцев в деле морском. И все-таки лошади вышли из повиновения. Все! Знаменитые на весь свет дрыганты, выезженные и выученные так, что бегали за хозяевами не хуже собак и не боялись ни выстрелов, ни гроз, ни диких зверей, враз покрылись пеной и отказывались сделать хоть шаг. Растерявшиеся всадники изо всех сил пытались совладать с упирающимися лошадьми и не могли.

Рене опомнился первым, велев отходить, но как можно тише. Кони не только подчинились — понадобилось все умение наездников, чтобы удержать скакунов от бешеного галопа.

— Что это, монсигнор? — Стах Гери заменял в таянском походе отбывшего с Шани на аденские берега Зенека.

— Не знаю, — не стал скрывать Рене, — но хорошо бы «это» обойти стороной. Если нам навяжут бой, придется драться, но тогда ни один — вы слышите? — ни один противник не должен уйти. Иначе весь наш поход станет бессмыслицей, если не самоубийством. Пока нам везет — ветер дует в лицо, вот кони и почуяли какую-то мерзость.

Рене отнюдь не был уверен, что лошадей смутил запах, но говорить о своих подозрениях адмирал счел излишним. Тем не менее он не сразу нашелся, что ответить Максимилиану, вполголоса предложившему отступить. Нет, кардинал не боялся. Во всяком случае, страх в его голосе не ощущался, скорее тревога о том, правильно ли они поступают. Ответа Рене не знал, но он успел убедить себя в том, что другого пути нет, а раз нет, придется пройти этим.

Счастливчик Рене никогда не ждал у моря погоды и, если судьба загоняла его в угол, бросался ей навстречу. До сих пор это его спасало. Конечно, когда-нибудь любое везенье заканчивается, но почему это должно случиться именно сегодня? Рене медленно покачал головой и неожиданно подмигнул клирику, ярко сверкнув глазами:

— Поздно нам поворачивать, господин кардинал Таяны и Эланда! Впрочем, если вам кажется необходимым вернуться, к вашим услугам полусотня Роцлава.

— Нет, — клирик довольно убедительно улыбнулся, — возвращаться с полдороги — дурная примета, а в Таяне я нужнее, чем на Адене. Его святейшество может без меня обойтись. Вы — нет.

— Что ж, тогда вперед, а точнее, назад! Мы не так уж далеко отъехали от последней развилки, сменим тропу, а там поглядим. Стах, проверь, как там и что. Незачем еще раз пугать лошадей.

О том, что прошлый раз разведчики ничего не заметили, Аррой решил не напоминать. Сташек браво вскинул два пальца к несуществующей кокарде и пустил коня рысью. Рене придержал вороного цевца, родного брата пропавшего в Оленьем замке жеребца. С полчаса все стояли, вслушиваясь в шорох листьев над головой. В лесу было тихо. Даже слишком тихо, и это Рене, побывавшему в Ласкавой пуще, очень не нравилось. Но не стоять же вечно, и герцог, к глубочайшему облегчению вороного, послал его по следам Сташека.

Чаща постепенно оживала: пестрые птицы то и дело перепархивали через тропу, с деревьев свешивались любопытные — за что им частенько приходилось расплачиваться жизнью — черные белки… Все было как обычно в это время и в этих краях.

Тропа отыскалась там, где ее и оставили, — у причудливой коряги, из расщепленного ствола которой тянулась вверх молоденькая рябинка. Лошади охотно свернули и бодрым шагом двинулись вперед. Не прошло и часа, как место, которое так напугало коней, осталось справа и позади, а еще через четверть часа разведчики наткнулись на двоих подростков — мальчика и девочку. Оба светловолосые и коренастые, как большинство здешних жителей. И смертельно напуганные.

Надо отдать справедливость Сташеку, действовал тот быстро и разумно. Один из разведчиков, не дожидаясь, пока ребята объяснят, что с ними случилось, бросился назад. Другой, напротив, медленно двинулся вперед по тропе. Сташек же спрыгнул с коня и, тряхнув парнишку за плечи, не терпящим возражения голосом велел рассказывать. Это помогло. Подняв на аюданта светло-голубые глаза, юнец, торопливо сглатывая и не выпуская руку подружки, забормотал:

— Убивцы… Пришли с восхода… Много… Всех половили… Мы за городкой[25] прятались, на краю… Загулялись ввечеру… забоялись запоздно домой итить… А туточка эти… Верхами… Мы как завидели, так бежать… Такой страх…

Того, что произошло в деревеньке, парочка не видела, чувство ужаса приковало их к земле, а когда к Мийке и Равку вернулась способность двигаться, они бросились бежать и бежали, пока не налетели на Сташека.

— Немудрено, что они испугались. — Роцлав Завгородний не забыл, как дрожал его испытанный конь, повидавший поболе выросших в лесу ребятишек. — Сельцо ваше далеко?

Оказалось, недалеко. Как раз в той стороне, куда отказывались идти лошади.

— Посмотреть? — Роцлав умоляюще взглянул на Рене — бравый лейтенант не был в Ласкавой пуще и не видел растерзанного в клочья вместе с конем воина. Он много чего не видел, этот Роцлав, и рвался в драку. Виноват в этом был Рене, не желавший заранее запугивать людей неведомым. Умнее всего было двинуться дальше, но оставлять в тылу разбойников, напавших на мирную деревеньку? С другой стороны, ввязаться в бой означало раскрыть свое присутствие.

— Проклятый знает, что там за мерзавцы, а вслепую и на мышей не охотятся. Роцлав, Сташек, гляньте, что там. Только тихо. Если бить, то так, чтоб ни один не ушел. Если лошади упрутся, спешиться.

Роцлав кивнул, и двенадцать конных тихо двинулись вперед. Остальные деловито готовились к возможной схватке. Ждать пришлось недолго — разведчики дело знали. Им удалось подобраться к самому краю деревни.

Лошадиный страх, чем бы он ни был вызван, рассеялся. В деревеньке действительно чужаки — к городке привязаны кони, но в самом селе тихо, как в могиле. Коней не стерегут, караулов нет. Так что как только, так сразу…

— Добро. Сколько людей нужно, чтоб оттуда ни одна собака не выскочила?

— Полусотни за глаза и за уши хватит, — отозвался Роцлав. — Вообще-то и двух десятков довольно, но чтоб уж точно никто не ушел…

— Возьмешь сотню. При попытке удрать убивать на месте. С остальными — по Коронному праву. Убивал? Есть свидетель — на дерево. Пленных не брать, кроме двух или трех. Связать, чтоб и пальцем пошевелить не могли.

У нее были легкие пепельные волосы и огромные зеленоватые глаза, в которых, казалось, плясали солнечные зайчики. Она стояла на краю поляны, задумчиво разглядывая Луи, и молчала, ничем не напоминая всех тех женщин, с которыми он когда-либо имел дело. И одета она была как-то странно: от переливчатого золотисто-зеленого платья не отказалась бы самая изысканная из мунтских дам, но рукава внизу не были скреплены запонками, а щиколотки открыты, как у простолюдинки, да и маленькие узкие ступни были босы. И еще на ее плече сидела и никак не желала улетать большая белая бабочка с остроконечными крыльями. Бойкость в обращении с прекрасным полом была у Луи в крови, но тут он растерялся, а лесное диво, составив наконец впечатление о пришельцах, улыбнулось и вышло из кустов, которые, казалось, сами раздвинули ветви.

— Я жду вас уже давно. — Голос у нее был неожиданно низкий, хрипловатый. — Время не ждет, нужно спешить…

— Но… кто вы? — Луи Гаэльзский наконец-то обрел дар речи.

— Не имеет значения… Я должна проводить вас к той, которая объяснит все, что можно объяснить. — Принц слушал и не слышал, вглядываясь в нежное треугольное личико. Она не была столь юной, как показалось вначале, и она, без сомнения, не была ни крестьянкой, ни простой горожанкой. Луи прозакладывал бы последнее фамильное кольцо против обглоданной кости, что перед ним ноблеска. Но что, во имя Проклятого, она делает здесь, в этом лесу, одна?

Принц щелкнул каблуками и склонил голову:

— Благородная сигнора, я и мои люди к вашим услугам.

— Вашим людям, принц, лучше дойти по этой тропе до озера и остановиться на отдых. Они устали, там их ждет свежая вода, хорошая охота и рыбалка… Скажите им, что вы скоро вернетесь.

— Монсигнор! — возмущенно зашептал Ноэль. — Она же свихнутая, сразу видать. Не ходите вы никуда… Ну или хоть меня возьмите!

— Нет, — также шепотом огрызнулся Луи, — я пойду один. Я чувствую, что это очень важно.

— Вы полагаете, это они? — Максимилиан из последних сил сохранял хладнокровие.

— Помяни волка к зимней ночи… — Рене непроизвольным жестом убрал со лба белую прядь. — Я уже свыкся с мыслью, что любая мерзость ведет в Тарску… Мы же видели, что творится с лошадьми. Разбойников тут отродясь не водилось — им подавай большие дороги да баронские угодья, а тут земли не то чтобы бедные, но смирные какие-то, брать в общем-то и нечего. Разве что шкурки, но в эту пору зимнюю добычу уже забрали перекупщики, да и незачем для этого окружать деревню. Куда проще подстеречь негоциантов, объехавших десяток, а то и два таких выселок.

— Монсигнор, — кардинал внимательно вгляделся в бледное голубоглазое лицо, — если людей, как вы полагаете, убивают посланцы Годоя, то зачем?

— Зачем? Его святейшество рассказал, с чем столкнулся принц Луи, но Годой не хочет пакостить в своей империи, и они пришли сюда… Вот за этим за самым, святой отец! Разве Церковь в старые годы не провозгласила анафему идолопоклонникам, приносящим человеческие жертвы своим несуществующим богам? Только, боюсь, эти боги, в отличие от разрисованных досок, которым вы молитесь, не такие уж несуществующие.

— Рене, вы… — Максимилиан аж задохнулся. — Это невозможно!

— Да бросьте вы, — отмахнулся эландец. — Я признаю Церковь как институт политики, я очень уважал Филиппа и ценю Феликса, да и с вами, ваше высокопреосвященство, мы ладим, но сейчас идет война. Я не могу и не хочу прятать голову в песок, как дурная птица из Эр-Атэва, которая и летать-то разучилась… Я повидал многое, в том числе и то, чего, по словам академиков и Церкви, не может быть, но доказательств присутствия Триединого Всеблагого и Всемогущего мне как-то не попадалось. Так что придется нам с вами взять его работу на себя. На людях я готов стоять на коленях со свечкой — не для себя и не для Церкви, а для общего дела. Но с вами я буду откровенен, и, надеюсь, вы со мной тоже, иначе у нас ничего не выйдет.

— Вы отчитали меня, как ребенка, — насупился клирик, — но я понимаю вас и со многим согласен. Однако меня всю жизнь учили не попустительствовать ереси и безбожию. Это сильнее меня, я делаю это не задумываясь, когда слышу еретические речи… До встречи с вами самым большим еретиком мне казался покойный Архипастырь, так я и с ним на дыбы вскидывался… Привычка.

— Этого не может быть!

— И это говорит человек, первым в Арции обнаруживший эту нечисть! — Седая зеленоглазая старуха укоризненно покачала головой.

— Но… но такое не приснится и в страшном сне!

— Нет такого страшного сна, который не заканчивался бы пробуждением, и нет такого страшного сна, который был бы страшнее жизни. — Старуха поморщилась, вспомнив о чем-то своем. — Ты знаешь не все, но вряд ли многие знают больше тебя. Что думаешь делать?

— Мы шли в Эланд к герцогу Рене. Я хотел отыскать проход в Идакону через Лисьи горы и Внутренний Эланд…

— Вы не пройдете, даже если я пропущу вас через Тахену. Дальше моя власть кончается. Над Таяной стоит туман, вдоль Явеллы рыщут Охотники. Против них человеческое оружие — что деревяшка против стали.

— Но мы же их били, — вскочил Луи, — клянусь, что били!

— Не их, — поправила его странная собеседница. — Тем, кто прошел посвящение Ройгу, с осени Горду не пройти. Вы схватились со Жнецами, мелкой челядью, которую научили наполнять Чашу. Этих бить человеческим оружием можно и должно, но в Таяне хозяйничают другие. Вы не сделаете и дюжины вес, как Охота встанет на ваш след. Это арры везде пройдут тенью облака, их никто не заметит, а вы люди…

— Значит, возвращаться? — Плечи Луи обреченно ссутулились. — Что ж, остается одно — краем Пантаны в Святую область. К осени, может, и доберемся…

— Зачем? — удивилась Хозяйка топей. — Каждый должен быть там, где сделает больше всего. Судьба привела вас сюда, ваше место здесь. Отрежьте Годоя от Таяны и Тарски. Не дайте Ройгу прорваться через Горду.

— Не понимаю, — Луи казался совершенно растерявшимся, — как мы можем совладать с богом, пусть он еще и не вошел в полную силу? Нас две сотни с небольшим, у нас даже пушки нету… Если ваши Всадники не выдержат, мы и подавно.

— Ну подумай же хоть немножечко. — Молчавшая дотоле босоногая проводница возмущенно сверкнула зелено-крапчатыми глазами. — Чтобы протащить Ройгу через Горду, им нужно посылать сюда «сборщиков». Не понимаешь? Представь, что нужно втащить что-то на гору. Хотя бы твою несуществующую пушку. Что ты сделаешь?

— Ну, если есть время…

— Есть, но мало.

— Вкопаю столб или, еще лучше, отыщу подходящее дерево, перекину через него канат и…

— Хвала святому Эрасти… Так вот, нельзя позволить ройгианцам вкопать здесь столб.

— Но как?

— Очень просто. Убивать «сборщиков», как в той несчастной деревне. Они по утрам орудуют, если с вечера не попасть внутрь замкнутого ими кольца, вы их запросто перебьете. Их меньше, чем вас, и они не воины, а палачи…

— Что ж, — оживился Луи, — это дело. Вы знаете, где их искать?

— Мы их уже нашли, — откликнулась проводница. — Придут другие — найдем и других. Ваше дело, чтобы никто не ушел… Все «сборщики», перешедшие Горду, должны быть не просто убиты, они должны исчезнуть. Пусть ройгианцы думают, что это магия…

— Но ведь останутся трупы, кони…

— А вот это уже наше дело, — ответила старуха. — Вы будете убивать, мы — прятать следы… На это наших сил пока хватит. Вижу, хочешь что-то спросить. Спрашивай.

— Почтенная госпожа, а не проще их уничтожать прямо у Горды, ведь Всадники это могут?

— Могут, — согласилась болотная госпожа, — но когда сил не хватает, приходится делать лишь то, что за тебя никто не сделает. У всадников свой враг, у вас — свой.

— А как же вы обходились до нас?

— С трудом, — засмеялась проводница. — Мы не могли их истреблять, разве что они сунулись бы в топи, но мы могли им мешать. Их талисманы могут не сработать, если в деревне, скажем, не вовремя раскричатся петухи… Беда, что нас мало…

— Было мало, — отрезал Луи.

— Тогда с рассветом и начинай, — заключила старуха. — И помни: отныне вы — духи леса. Вас никто не должен видеть, о вас никто не должен знать. Нагрянуть, убить и исчезнуть! Мы за вами приберем, а вас спрячем так, что никто и никогда не отыщет. Что-то еще?

— Михай Годой — посвященный?

— Бесспорно, но это не все. Этот упырь сосет кровь из разных шей.

— Но как могло случиться, что Всадники его пропустили?!

— Запрет. — Седая ведьма вздохнула, как обычная старуха. — В жилах Годоя течет кровь старых богов, и никто из нас не может ее пролить. Это должны сделать люди. Или арры, а вернее всего, те, кто пошел от того же корня, что и тарскиец.

— Госпожа…

— Мое имя Эарите.

— Сигнора Эарите, а если мы будем бить не только этих… «сборщиков»? Это ведь единственная дорога из Таяны в Арцию. Тут и гонцы, и обозы, и подкрепления…

— Если не будешь зарываться и оставлять следы, бей, — решила болотница. — Но на большие отряды не кидайся, людей береги. А глаза и уши мы тебе дадим… Лупе, ее Лупе зовут, знает, кого спросить и как позвать.

— Эарите, — тихо спросила босоногая, — мне пора?

— Пора, хватит с тебя болота. Ты — человек, вот и иди к людям, пока можешь…

Сташек производил впечатление человека, который средь бела дня увидел привидение. Он был не столько перепуган, сколько потрясен до глубины души. Хорошо хоть темного ужаса, которого опасался Рене, в его глазах не было. Юноша владел собой достаточно, чтобы обратиться к герцогу, как и полагалось «Серебряному».

Рене, будучи истым эландцем, не обращал внимания на воинские ритуалы, столь любимые таянцами и арцийцами, но «Серебряные» упорно им следовали, словно убеждая самих себя, что все в порядке и они по-прежнему гвардия наследника таянской короны. Адмирал им не мешал, даже подыгрывал, но сегодня был не тот случай.

— Судя по тебе, боя не было? Они что, ушли, бросив коней?

— Нет, монсигнор. — Сташек изо всех сил старался выглядеть бывалым воякой, но когда он волновался, его семнадцать лет заявляли о себе в полный голос. — Они все там. И жители деревни тоже. Мертвые.

— Все? — Рене даже не стал скрывать удивления.

— Все, — подтвердил юноша. — Эти… «рогатые» перебили селян, а затем кто-то их прикончил. Я таких стрел отродясь не видал, и никто из наших тоже.

— Поехали, — бросил Рене, пришпоривая коня. Цевец обиженно обернулся, но промолчал: то, что ржание под седлом является страшным преступлением, он усвоил еще в жеребячьем возрасте. Максимилиан, поправив наперсный Знак, последовал за герцогом, мысленно готовясь к неприятному зрелищу. Но приготовиться к такому было свыше человеческих возможностей.

Все жители деревни — что-то около сотни человек — с перекошенными от смертного ужаса лицами лежали на небольшой площадке в центре деревушки. Хоть Приграничье и считалось вотчиной Церкви Единой и Единственной, местные предпочитали молиться каким-то своим богам, и вместо церкви посредине поселка возвышалась огромная ель, вокруг которой стояли четыре изукрашенных шеста, отмечая стороны света. Клирик припомнил, что обитатели этих мест упорно поклонялись Мировому Древу, чье многочисленное потомство снабжало их всем необходимым. Отучить чернолесцев от этой дурной привычки у Церкви как-то не получалось, а искоренить ересь огнем и мечом без помощи таянских и эландских властителей было невозможно, да и рыцарей, желающих отправиться в Святой поход в эти гиблые места, не находилось.

Ямборы и эландские Волинги предпочитали с Церковью сверх необходимого не ссориться и без напоминаний платили положенную долю, в том числе и дарами Чернолесья, так что вечное проклятие его жителям все же не грозило. Защиты, впрочем, они тоже не дождались ни от своих смешных божков, ни от Триединого.

Те, кто захватил деревню, действовали умело и безжалостно. Они перебили людей, как мух, — бедняги даже не пытались сопротивляться. Матери не прикрывали собой детей, мужья не защищали жен. Во всей деревеньке не нашлось ни одного храбреца, с голыми руками бросившегося на вооруженных воинов и принявшего смерть лицом к лицу.

Луи Гаэльзский, окажись он тут, узнал бы руку своих «знакомцев», но здесь все было проделано более чисто. Убитые лежали в одинаковых позах лицом к священному для них дереву, ногами к околице. Мертвые лица искажал животный ужас, но видимых следов насилия не было. Только белые ветвистые рога пришпиливали к стволу гигантской ели молодую девушку, и это была единственная кровь.

Смерть убийц выглядела более вещественно. Около трех десятков мужчин в светло-серых, почти белых коротких плащах валялось у окровавленного ствола и по краю площади, и в теле каждого торчала длинная белооперенная стрела. Одинокая и смертельная. Неведомые стрелки били без промаха.

Максимилиана передернуло, когда Рене рывком вытащил из лежащего у его ног трупа сверкающую стрелу. Клирик готов был поклясться как в том, что он никогда не видел столь совершенного оружия, так и в том, что в глазах Рене промелькнуло узнавание и… невероятное облегчение. Несмотря на весь ужас открывшейся им сцены, герцог на глазах помолодел. Странным образом его настроение передалось окружающим. «Серебряные» споро, повинуясь отданному приказу, принялись за невеселые приготовления, но на их лицах теперь читалась уверенность в победе.

Максимилиан ловко спешился — он всегда гордился своим умением ездить верхом — и подошел к Аррою.

— Вы хотите их сжечь, монсигнор?

— Не бросать же… А эти, — он указал рукой на светло-серых, — мне как-то будет спокойней, если они сгорят.

— Тогда с тайной придется распрощаться! Дым будет виден издалека.

— Только если кто-то догадается залезть на дерево и посмотреть вверх. Но я не собираюсь рисковать.

Максимилиан пожал плечами и отошел, наблюдая, как воины сволакивают убитых к подножию ели. Несчастную девушку, освободить которую смогли лишь трое крепких мужчин, да и то с большим трудом, опустили в углубление между узловатыми корнями, и кто-то, кажется Сташек, вложил в тоненькие руки ветку можжевельника.

Убийц же, стараясь не прикасаться к ним иначе, как через найденные в домах плотные тряпки, затащили в один из деревянных, проконопаченных мхом домишек, после чего Рене велел всем, кроме полусотни Роцлава, вернуться в лес. Максимилиан тоже остался, адмирал смерил клирика испытующим взглядом, но ничего не сказал. Когда все ушли, Рене сломал еще одну можжевеловую ветку и высек огонь. Острый запах горящей смолы заполонил все вокруг. Кардинал, сам не понимая, что делает, быстро сотворил Знак, сердце бешено заколотилось в предвкушении чуда. И чудо произошло!

Огонь не съедал ветку, он застыл на ее конце громадным рыжим цветком, затем цвет начал меняться от рыжего к алому, малиновому, лиловому и, наконец, темно-синему, почти черному. Эландец высоко поднял пылающую ветвь, и, словно в ответ, занялась ветка в руках убитой. Черное пламя охватило вековую ель и четыре шеста, накрыв погибших огненным плащом. Рене молча склонил голову, словно отдавая последние почести, и протянул руку в направлении ставшей местом упокоения убийц избушки. Та вспыхнула, как солома на ветру, отливающие синевой черные языки беззвучно рвались ввысь, но к небесам не поднималось ни одной струйки дыма. Жара тоже не ощущалось.

Клирик и полсотни воинов завороженно смотрели на своего вождя, застывшего с высоко поднятой огненной ветвью между двумя гигантскими черными кострами. Максимилиан не рискнул бы утверждать, продолжалось ли это вечность или мгновение; когда же пламя резко угасло, словно бы вросло в землю, на выжженной земле не осталось ничего — ни косточки, ни железной пряжки, ни обугленного пня. Только две черные проплешины — пятна ночи на красной лесной земле… Клирик растерянно пощупал ладонью место, где только что полыхал огонь, — земля была совершенно холодной.

А потом появились они. Два всадника — один в белоснежном плаще, другой в золотистом — медленно выехали на площадь, и Рене быстро пошел, почти побежал к ним навстречу.

— Мы направлялись к вам. — Эмзар спрыгнул с Опала и с подчеркнутой теплотой приветствовал эландца. — Жребий брошен. У нас одна дорога, и лишь Великий Лебедь ведает, куда она приведет. Я знал, ты постиг наш язык и владеешь нашей магией, но не думал, что до такой степени.

— Я сам не думал. — Рене улыбался как человек, сбросивший с плеч огромную тяжесть; впрочем, так оно и было. — Пока я не сталкивался со всей этой жутью, я не вспоминал, чему научился на островах. Мне хватало шпаги и корабельных пушек, но потом… Не знаю, что рассказал Рамиэрль…

— Все, что относилось к делу. — Снежное Крыло не скрывал интереса к смертному, одаренному судьбой такими же глазами, как у него самого. — Все началось с деревенской колдуньи, не так ли?

— Да… Роман Ясный мог так долго жить среди людей неузнанным только потому, что вы отгородились от мира, а мы, смертные, быстро забываем. Но я-то сталкивался с эльфами и не мог не понять, кто передо мной. Точно так же я не мог не видеть, что осужденная околдована. Конечно, я рисковал — столько лет спустя взяться за волшбу, но навредить-то ей я не мог…

— Роман так и не понял, что же ты тогда сделал.

— Я тоже, — засмеялся Рене. — Возможно, я напутал… Или повлияло то, что одновременно со мной делал Роман.

— Насколько я понимаю, ты сотворил то же, что и сейчас?

— Да, и не понимаю, почему стрелы не сгорели на лету, а ушли в никуда. И я не знаю, что же вырвало душу Лупе оттуда, куда ее занесло. Я решил, что это дело рук Романа, а то, что сделал он, — наоборот, плоды моих усилий, но когда мы наконец объяснились, он спросил меня как раз об этом…

— Пока ясно одно — ты владеешь магией эльфов, но, когда ее используешь, у тебя выходит нечто особенное. Ты знаешь, что Полуденный Огонь, который ты зажег, должен быть синим, а не черным?

— Нет, — отозвался Рене. — Возможно, это связано с тем, что я смертный…

— Возможно, но смертные не могут овладеть магией Светозарных, если только в их жилах не течет кровь Звезд. Да-да! — Эмзар прямо взглянул в глаза Рене. — Если бы я даже не знал о тебе то, что знаю, достаточно было тебя увидеть, чтобы понять — ты не только потомок Светорожденных, но и принадлежишь к Дому Розы клана Лебедя. Мне неясно, почему кровь заговорила именно в тебе, и никто этого не знает, кроме Великого Лебедя, который рано или поздно осенит своим крылом всех — и смертных, и бессмертных. Но ты должен это знать, равно как и то, что имеешь право нести знак Розы.

Маринер Рене Аррой спокойно выдержал взгляд нежданного родича.

— Я думаю, выспрашивать подробности моего родства с вами бессмысленно?

— Отчего же. — Эмзар говорил без особого желания, но твердо, видимо полагая необходимым объясниться до конца. — Моя мать Залиэль Ночная Фиалка тайно покинула свой народ, и я могу лишь гадать, как сложилась ее судьба. Когда уцелевшие Лебеди окончательно обосновались в Пантане, я предпринял попытку ее отыскать и не преуспел в этом, но в моей жизни были ночи, проведенные со смертными, и я не могу поручиться, что они не принесли плода. Затем и мой брат, отец Романа, отдал дань желанию вырваться за пределы Убежища. Более полутора десятков лет его подругой была смертная. Она тайно покинула Пантану, и никому не ведомо, что ее на это толкнуло. Возможно, она не хотела, чтобы возлюбленный видел, как она стареет, а может быть, поняла, что должна стать матерью, и захотела скрыть от ребенка то, что он не вполне человек. Любая из этих трех нитей могла вплестись в твою кровь. И я хочу, чтобы ты это знал.

— Теперь знаю. Вы идете из Таяны. Что там сейчас?

— Всадники пока держатся. Я говорил с одним из них, или, — поправился эльф, — он говорил со мной. Сила Ройгу растет, сила Всадников сосредоточена лишь в них самих. Они встали у Горды еще до битвы, в которой погибли их боги. Смена не пришла, она и не могла прийти, потому что все погибли. Но даже в ту пору их стража была лишь данью минувшему. Всадники знали, что должны остановить Ройгу, если тот надумает вернуться, но для них это имя было легендой.

Эстель Оскора, Герика Годойя, разбудила их, вырвав из векового сна; впрочем, они и сами начинали оживать, пробуждение Ройгу пробуждало и его тюремщиков. Неудивительно, если учесть, что они ветви одного дерева. Как бы то ни было, Всадники держат Горду, не позволяя Ройгу пересечь некогда проведенную черту. Тахена. Горда. Явелла. Корбут.

— И потому Годой развязал обычную войну, рассчитывая на земное оружие и своих гоблинов?

— Да. Но после гибели Всадников, а она близка, Ройгу вырвется из Таяны, и остановить его будет трудно. Очень…

— Или невозможно? — прямо спросил Рене.

— Не знаю. — Эльф выдержал взгляд человека. — Если невозможно, мы это поймем. Но пока хоть кто-то из клана Лебедя жив, мы будем рядом с людьми. Нынешняя сила Ройгу зиждется на ритуалах, подобных тому, который мы застали здесь. Отнимаемые жизни, боль, страдание, унижение — все это перерабатывается в силу, ибо нет боевого волшебства разрушительнее созданного из преждевременной смерти. Воплощающийся каждое новолуние Ройгу питается этой силой и раз от разу становится сильнее. Он почти сравнялся с Всадниками, но, даже погибая, они его задержат не меньше, чем на месяц. Он должен будет залечить раны перед новым прыжком, а для этого ему понадобятся тысячи новых жертв. Я ответил на твой вопрос?

— Ответил. — Рене помолчал, задумчиво глядя перед собой. — Если Ройгу и его колдуны в Таяне, их можно застать врасплох. А колдуны смертны.

— Я согласен с тобой, — подтвердил Эмзар. — Это выход. Более того, выход единственный. Решено, мы пойдем вместе и посмотрим, так ли сильно это существо, как говорится в Пророчестве.

Я смотрела на море из облюбованного мной узкого оконца. Мне нравилось это место и открывающийся с него вид, да и Рене, когда тот бывал в Идаконе, я часто встречала именно здесь. Видно, ему тоже полюбилась белая, похожая на затаившуюся кошку скала, в позеленевшее подножие которой бились самые высокие в бухте волны. Сегодняшний вечер был не из теплых, но уходить мне не хотелось. Я стояла, обхватив руками предплечья, и жалела об обрезанных косах, распустив которые можно обходиться без плаща.

На душе тоже было холодно, что после исчезновения Рене стало моим обычным состоянием. Я не верила, что он уехал в Гверганду, хоть это и выглядело правдоподобно. Даже такой невеликий стратег, как я, и тот сообразил: город-крепость в устье Адены — лучшее место для обороны от моего дражайшего родителя.

На аденском рубеже шла напряженная, спешная работа, которая не могла обойтись без Рене, я своими глазами видела, как он уезжал, я то и дело встречала людей, которые вчера и позавчера видели адмирала. Они не врали, а я не верила своим ушам, как и глазам и разуму.

Холод донимал все сильнее, но я упрямо не уходила, словно чего-то ждала. И дождалась. По-эльфийски изящная фигурка легко переступила через подоконник. Я с удивлением уставилась на незнакомца, в свою очередь тщательно изучавшего меня. Это был юноша-эльф, бледненький, с мягкими пепельными волосами, закутанный в простой серый плащ, в Убежище я таких не видела.

Огромные серебристые глаза, бескровные губы… Я поняла, что ошиблась, — это создание не могло быть эльфом, на которых Светозарные, или кто там их создавал, не пожалели самых чистых и ярких красок. Незнакомец был соткан из всех оттенков серого, хоть и обладал эльфийскими чертами и слегка раскосыми глазищами.

Моя порченая кровь тоже молчала — значит, к туманным тварям пришелец отношения не имел, равно как и к родичам Всадников. Оставалось надеяться, что он разговаривает, причем на языке, который я в состоянии понять. Так и оказалось. Существо великолепно владело арцийским, и оно меня знало!

— Благословение навеки от Стражей Горды, — голос юноши был приглушенным и каким-то простуженным, — помнишь ли ты, Дитя Осени, свой долг?

Я ошалело молчала. Судьба распорядилась так, что я родилась в месяц Волка точнехонько на рассвете, но это еще не повод называть меня Дитя Осени, так как в осень рождается едва ли не каждый третий — ведь месяц Звездного Вихря в Благодатных землях испокон века почитался месяцем свадеб.

— Помнишь ли ты свой долг, Дитя Осени? — настойчиво повторил серенький.

— Почему ты меня так назвал? — Мое удивление оказалось сильнее осторожности, вежливости и решимости слушать, а не говорить.

— Значит, не помнишь. — Пришелец печально покачал головой. — Госпожа Тахены так и думала, но попытаться следовало.

— Во имя Проклятого, — я вышла из себя и сама не поняла, как повторила любимую фразу капитана Герара, вполне приличествующую моряку, но не вдовствующей королеве, — чего я не помню?!

— Откуда я знаю? — пожал плечами мой серый собеседник. — Госпожа этого тоже не знает, но, когда в тебе заговорит кровь, ты вспомнишь. Кровь в тебе есть, но она спит.

— О чем ты? — Я терялась все больше.

— О памяти крови. — Он посмотрел на меня, как на слабоумную. — У людей и эльфов она слабенькая, хоть и постоянная, а вот кровь Омма помнит все, только просыпается лишь тогда, когда не может не проснуться.

— Раз она спит, поговорим о другом. — Я сдерживала себя из последних сил. — Кто ты? Откуда? Зачем пришел?

— Я Хозяин Дороги, меня еще называют Прашинко. — Юноша церемонно поклонился. — Меня прислала госпожа Тахены передать, что они направились к Явелле. Стражи Горды все еще слишком сильны для них!

— И что теперь делать? — глупо спросила я.

— Не знаю, — так же глупо ответил Хозяин Дороги, который состоял-таки в родстве с эльфами. Я вспомнила об этих существах — о них мне как-то рассказал Клэр. Прашинко помолчал и добавил: — Надо что-то делать. Где повелитель Эланда?

— Должен быть в Гверганде. — Я ответила и поняла, что верю в это не больше, чем в сказки о Звездном Старце.[26]

— Нет его там. — Прашинко передернул плечами, словно вспомнив о чем-то неприятном. — Я чуть там не вымок и никого не нашел. Его там нет. Есть чужой с его лицом, но это не он — ни знания, ни крови, ни Жана… браслета.

Так я и думала! Человек с глазами Эмзара не может не нести в себе эльфийской крови, а все эльфы рождаются магами. Рене что-то смыслит в колдовстве, во всяком случае, выдать за себя кого-то он смог! Потому-то и поверил моей сказке про амулет, что знал об эльфийской магии, но не знал ее пределов. Но если Рене выдал кого-то за себя, он мог выдать себя за… кого-то!

Шани! Шани, уведший «Серебряных» к таянской границе, даже не попрощавшись со мной. Он никогда бы так не поступил, не будь какого-то подвоха! Гардани адмирал верит, как себе, значит… значит, он дал графу свое лицо, а себе взял обличье Шандера. Ему что-то нужно во Внутреннем Эланде, а «они направились к Явелле!».

Я, видимо, переменилась в лице, потому что Прашинко робко спросил:

— Ты знаешь, где он?

— Да, — скрипнула зубами я, — он во Внутреннем Эланде!

— Но там же болота, — с отчаяньем выдохнул Хозяин Дороги, — я не могу там его искать! Только если знать точно!

Точно я не знала. Из Внутреннего Эланда в Таяну вела всего пара дорог, но тропинок было не счесть. Да и чем мог помочь этот Прашинко, даже найди он Рене? Советом? Предупреждением? Магией?

— Ты знаешь, кто это они? — спросила я, уже зная ответ.

— Те, что бродят у края Тахены и Горды! Это страх и беда.

— Ты можешь что-то с ними сделать?

— Я?! — Бедняга даже стал менее серым от испуга. — Я не могу к ним приближаться, это сильнее меня… Только госпожа и Всадники, пока они еще…

— Что «еще»? — с ужасом выкрикнула я, вспоминая свои сны…

— Ну, в общем, ничего, — сжал зубы Прашинко, и я поняла, что он ничего больше не скажет. Что же там с Эгаром? Неужели все так плохо? Хотя, если бы Всадники исчезли, они не искали бы обходных путей, по крайней мере мне очень хотелось в это верить. Но даже судьба Эгара волновала меня не так, как грозящая Рене опасность. Чтоб совладать с этими тварями, его эльфийской магии не хватит!

Я проклинала себя за свое молчание, но сейчас нужно было думать не об этом. Мне некому было рассказывать, кем я стала, и я так и не научилась ни летать, ни вызывать в себе Силу….

— Вообще-то, — Прашинко робко посмотрел на меня, — есть некто, кто найдет Рене везде, где есть вода. Но он такой страшный!.. Только госпожа Тахены может с ним справиться…

— Тогда возвращайся к своей госпоже, и пусть она найдет этого… некто.

— Это долго, — грустно сообщил пылевичок. — Я хожу быстрее людей и обычных лошадей, но не быстрей ветра.

— Кто этот «некто»? — Сама не знаю, зачем я это спросила, от ответа на этот вопрос пользы было не больше, чем от прошлогодних листьев.

— Гиб, — последовал честный ответ, — Водяной Конь. — Последние слова Прашинко произнес с тем же выражением, с которым в Тарске поминают изгнанных из собственных кланов гоблинов-убийц. Но я уже все поняла. Я помнила рассказ Ягоба о том, что сотворил Рене в Башне Альбатроса, и в этом рассказе немалое место отводилось какой-то немыслимой лошади.

— Ты не знаешь, — я прямо-таки дрожала от возбуждения, — как вызвать этого Гиба?

— Это может Эарите и любой, единожды взнуздавший его. Нужно опустить уздечку в живую воду и позвать.

— «Живую» — это как?

— Это которая свободная, — охотно объяснил Прашинко. — Море, река, болото, лужа… В ведро нельзя. Там вода оскверненная…

— Ты ведь бывал здесь. — Я не спрашивала, а утверждала — слишком многие вести из Таяны и Фронтеры Рене узнавал раньше всех мыслимых сроков.

— Бывал, — не стал отпираться Хранитель.

— Тогда ты знаешь его окно.

Он знал, равно как и то, что верхняя часть окна никогда не закрывалась. В причудливые отверстия в бронзовом переплете пролезла бы разве что кошка, но я не сомневалась, что для Прашинко этого хватит. Только б Рене не забрал талисман с собой!..

— Поищи там уздечку Гиба. — Я сама не думала, что могу говорить так спокойно и уверенно. — Если найдешь, принеси мне.

Прашинко не спорил — то ли я его убедила, то ли он привык повиноваться. Пылевичок послушно исчез и тотчас вернулся, буквально выронив из рук что-то серебристое, словно оно его обжигало, хотя, возможно, так оно и было. Я нагнулась и подняла. Уздечка как уздечка, разве что кажется влажной, хотя на руках не остается ни капли. Теперь нужно было добраться до «живой» воды. Хороша б я была, пытаясь вызвать Гиба на глазах моих телохранителей, которые меня ни за что не выпустили бы ни к морю, ни тем более к какому-нибудь уединенному ручью, но, к счастью, наверху смотровой башни имелась великолепная лужа, почти никогда не пересыхавшая. Диман собирался послать туда каменщиков, которые заложили бы углубление в древней кладке, но сейчас было не до того — все мастера отправились к Адене. Лужа процветала, и это меня вполне устраивало.

Я галопом, не хуже Водяного Коня, понеслась вверх по лестнице. Темнело — оказывается, я проторчала у окна довольно долго, но вечер был мне на руку. Если Гиб в самом деле являет собой столь примечательное зрелище, как рассказывают маринеры, лучше общаться с ним в темноте.

Лужа меня ждала. Я честно присела на корточки и положила туда, не выпуская из рук, уздечку, на всякий случай трижды провозгласив: «Гиб! Гиб! Гиб!»

Не знаю, как я поняла, что он услышал, но меня будто что-то кольнуло. Теперь оставалось ждать. Я дрожала на продуваемой резким морским ветром башне, не рискуя спуститься за плащом, — вдруг Водяной Конь объявится именно в это время? Прашинко честно трясся рядом, но не от холода, а от страха. Не знаю, сколько мы ждали, — может, час, а может, все три. Наконец вдали послышался звук, который при большом желании можно было принять за ржанье, хотя больше это напоминало рев водопада.

Громадный силуэт на мгновенье заслонил звезды и пропал. Зато на месте уютной скромной лужи бесновался и плевался брызгами черный водяной столб, отливающий в свете луны серебром. Не знаю, как выглядит аквэро южных морей, но зрелище было внушительным даже в относительной темноте летней северной ночи. Не скажу, что я не испугалась, — испугалась, и еще как, но выхода у меня не было. Я шагнула к луже и, подражая десятнику, дрессирующему на плацу новобранцев, завопила:

— Гиб! Кончай дурить и слушай! — Кипящий столб, как ни странно, замер — эдакая живая прозрачная колонна. — Прекрати дурить, — повторила я. — Ты конь, ну и будь конем! — На всякий случай я потрясла уздечкой, но это было излишним. На месте водяной громады бил копытами невиданной красы жеребец, словно выточенный из обсидиановой глыбы. — Да слушай ты, — взорвалась я, — кому говорят! Они направляются к Явелле, дурак ты эдакий! — Это подействовало.

Гиб знал достаточно, чтобы его поведение резко изменилось. Конь застыл, вытянув ко мне узкую горбоносую морду. Он был готов слушать, но что я могла ему сказать?

— Они направляются к Явелле, — повторила я, — а Рене там. Его нужно найти и… — На этом мои указания и кончились. Гигантская вороная лошадь лихо топнула копытом по несчастной луже и прянула вперед, сразу же исчезнув. Уздечка осталась у меня, и я поняла, что Рене она не понадобится. Гиб и так признал его хозяином.

В трех лесных поселках было поздно что-либо предпринимать, разве что схоронить покойников, что и проделали быстро и деловито после того, как Максимилиан отслужил короткую заупокойную службу. Еще на двух хуторах был бой, вернее — избиение. Спасенных — полтора десятка человек — в сопровождении двух легкораненых воинов отправили на север, в Эланд. Сопровождающие должны были не столько защищать селян, сколько проследить, чтобы те не болтали языками. Пятерку «Серебряных» Рене отрядил в ближайший городок и далее, чтобы его именем людей выселяли с уединенных деревень и хуторов. Но все это было уже за Ганскими порогами, в лесной полосе, о которой даже умники из Академии не могли решить, кому же она принадлежит: Рыси или Альбатросу. Дальше лежала Таяна.

Местность стала суше, все чаще попадались каменные россыпи — следы древнего ледника, а за пенистой ледяной Жавейкой[27] на смену осинам и вязам пришли лиственницы. Сразу стало легче дышать. Отряд шел быстро, без задержек, не предполагая встретить кого бы то ни было, — в этих краях, равно далеких и от больших дорог, и от больших рек и ничем особо не примечательных, если не считать древесины, которую было просто срубить и трудно вывезти, люди не селились. И все же лошади встали, как вставали всякий раз, зачуяв убийц.

Кто-то здесь все-таки жил и оказался добычей «этих ублюдочных рогоносцев», как с чисто солдатским остроумием прозвали ройгианцев «Серебряные». Известно ведь, что стоит врага как следует обозвать, и он тут же теряет часть силы, так как не может настоящий мужчина бояться тех, кого презирает. И еще известно, что даже зверь не гадит возле своей норы. Захватчикам свойственно бесчинствовать на чужих землях, но чтобы на своих?!

«Серебряные» уже привычно спешивались, готовясь взять врага в кольцо, чтобы никто не ушел, пока эльфийские лучники делают свое дело, а затем пройти железной сетью по домам и сараюшкам, без жалости рубя головы, так как ройгианцев можно только убивать. Молча. Без разговоров. Эти пьянеющие от чужих страданий убийцы, бывшие некогда людьми, оказались совершенно бесполезны, так как ничего не знали и не помнили. В их убогих выгоревших душонках жила одна лишь страсть — убивать тех, кто им подвернется, причем особым способом. Артефакты — гладкие мутно-белые камни с отверстиями, которые носили на груди предводители, — после первой смерти (вначале рогоносцы обходились без ритуалов, главное было убить, все равно кого — мужчину, женщину, ребенка, лошадь, собаку…) начинали слабо пульсировать, словно горло белесой пещерной лягушки. И тут же на жителей взятой в кольцо деревни накатывал пеленающий тупой ужас, заставляя бросать все и ковылять к центру некоего круга, где всех ждала чудовищная общая смерть. Только некоторым — чаще всего молодым матерям и молодоженам — удавалось избежать паралича воли. Эти пытались защитить детей и любимых. Что ж, смерть от удара ножом или арбалетной стрелы была чище и быстрее той, что ждала остальных…

Жнецы делали свое дело и уходили на поиски новых жертв. Они не помнили ни того, кто их послал, ни того, откуда пришли. Они вообще ничего не помнили, даже своих имен, поэтому пленных перестали брать уже в третьем селе.

До сих пор отряду везло — ни одного серьезно раненного. Рогоносцы, пьяные от крови и безнаказанности, оказывались добычей, по глупости сравнимой с токующими глухарями или обожравшимся болотным львом.[28] Это замедляло движение и вместе с тем, по утверждению Эмзара, ослабляло Ройгу, вернее, препятствовало восстановлению его сил. К тому же никто из эльфов, не говоря уже о «Серебряных», и помыслить не мог, чтобы пройти мимо гибнущих или не отомстить.

Подготовка к схватке была недолгой, оставалось дождаться разведчиков. Клэр, чье право Рыцаря Осени первым идти в самые опасные места никто не смел оспаривать, как всегда, возник неожиданно, и на его лице невозможно было ничего прочесть. Однако Эмзар что-то почувствовал. Очевидно, у короля Лебедей было иное зрение.

— Что на этот раз?

— Всадники. Я не смог подобраться близко. Около сотни, и у них собственная сила.

— На этот раз, — объяснил Эмзар, — кони почуяли не преждевременную смерть. Те, кого видел Клэр, обладают собственной магией и собственной волей.

— Я понял, — кивнул Рене. — Их можно обойти?

— Наши лошади от них уйдут, ваши — нет. Но они в любом случае найдут наши следы, и тогда охотниками станут они.

— Я тоже так думаю, — согласился Рене. — Если их не обойти, придется перебить. Жаль, наши люди стали считать эту добычу хоть и отвратительной, но легкой.

— И пусть продолжают так думать. — Эмзар легким движением освободил стрелку шлема, и она упала на лицо сверкающей серебряной полосой. — Это наш бой, а вы должны, забирая все время влево, идти вперед. Мы вас догоним.

— Но…

— «Но» не может быть, — с горечью ответил эльф. — Благодаря нашим бывшим владыкам вы, смертные, беззащитны перед любой магией достаточной силы. Судя по всему, они заметили исчезновение «сборщиков» и послали жрецов более высокого ранга узнать, в чем дело. Мы были недальновидны, ввязавшись в пограничные схватки. Надо исправлять положение. Быстрее собирайтесь и уходите.

— Хорошо! — Рене жестом подозвал к себе Роцлава. — Завгородний! Принять командование. Уходи на северо-восток, прижимаясь к горам так, чтобы только могли пройти лошади. Мы догоним.

— Ты не должен участвовать в схватке. — Эмзар был непривычно резок. — Ты не принадлежишь себе.

— Глупости! — Аррой в бешенстве тряхнул серебряными волосами. — Если я останусь в стороне, я перестану быть самим собой, а это еще хуже. Мне всегда везло. К тому же я тоже кое-что могу…

Эльф больше не спорил. Возможно, потому, что стало не до того. Светорожденные, быстро переговариваясь на своем языке, занимались вещами, малопонятными непосвященным. Мелькали, сплетаясь и расплетаясь, изящные пальцы, вспыхивали и гасли многоцветные искры, на свет извлекались странные предметы, на первый взгляд похожие на изделия лучших ювелиров древности — только в тысячу раз прекраснее, на деле же являющиеся боевыми талисманами.

У Рене талисманов не было. Если, разумеется, не считать черной цепи, которая могла иметь какие-то никому не ведомые свойства, да Жана-Флорентина, смирно сидевшего на своем браслете. Жаб вообще в последнее время притих, похоже, робел эльфов.

Убедившись, что вынудить цевца сделать хотя бы шаг навстречу опасности невозможно, герцог спешился и спокойно наблюдал за сборами. Первыми закончили дела люди. Без лишних слов и эмоций «Серебряные» быстро уходили в сторону замеченной с полчаса назад тропы. Рене глядел им вслед, пока его не отвлек шум за спиной. Огромный вороной жеребец рыл копытом землю, злобно поглядывая на эльфийских лошадей.

— Гиб! — Рене совсем было забыл о своем водяном знакомце, и, как оказалось, зря. Блестящее черное чудовище нетерпеливо топнуло передней ногой и приглушенно — понимает, подлец, что не стоит загодя оповещать врага о своем присутствии, — зарычало, как и положено твари из легенд. Всем своим видом Гиб выражал возмущение как медлительностью адмирала, так и тем, что намечающаяся драка предполагалась без него. Рене не колебался. Мысленно ругнув себя за забывчивость, эландец вскочил на лоснящуюся спину, заняв место в строю.

Эмзар слегка приподнял бровь.

— Вот оно что… Я слышал о них, но считал… погибшими.

Гиб презрительно фыркнул и яростно, не по-лошадиному, а по-кошачьи, стеганул себя по бокам белопенным хвостом. Судя по всему, об эльфах он был весьма нелестного мнения, но понимал, что сейчас у них общий враг.

— Пора, — тихо сказал Осенний рыцарь, и стремительные силуэты бесшумно понеслись меж черных лиственниц.

Шани объявился неожиданно, как того и требовало затеянное им с Рене представление. Правитель Эланда был непредсказуем и вездесущ, и Гардани приходилось мотаться от Гверганды до Идаконы и от Вархи, в которой коптил небо беглый арцийский двор, до рыбацких деревушек. Сегодня был черед Идаконы, и я загнала самозванца в угол.

Шани сдался сразу. Он даже не сказал то, что просилось на язык: если я имею тайны от Рене, то и Рене не обязан говорить мне правду. Шандер просто обрадовался, что может не притворяться еще и передо мной. Потом мы выпили. Я рассказала про Гиба, Шани — про то, как они укрепляют Гверганду и устье Адены. По всему выходило, что у этого рубежа уже сейчас надолго застрянет любая армия, а взять его до осенних штормов, делавших Прибрежный путь непроходимым, и вовсе невозможно. Кроме того, Шани совершил то, что убедило бы в подлинности «Арроя» самого придирчивого шпиона, — он, правда с помощью Феликса, очистил Гверганду. Шаг воистину дерзкий и опасный, но с военной точки зрения необходимый. Жители города могли выбирать, переселиться ли им в Идакону или уйти под руку Михая Годоя, остаться же в городе могли лишь участники Святого похода.

Те, кто решил покинуть Гверганду, получили за оставленное имущество звонкой монетой. Это изрядно опустошило казну, но скопленного маринерами золота хватило бы и не на такое. Зато теперь никто не мог сказать, что в Эланде заправляют грабители, согнавшие добропорядочных горожан с насиженных мест в чем мать родила. Впрочем, ушедших было немного — горожане надеялись на крепость стен, благословение Архипастыря и мушкеты Мальвани.

Об арцийской армии пока не было ни слуху ни духу. Регент осваивался в Мунте и в нашу сторону не смотрел. Мальвани полагал, что дел узурпатору хватит до осени, а к этому времени Адена превратится в вовсе непроходимый рубеж. Непроходимый для вражеской армии, но вот для магии…

Я понимала, что в смертельной игре, которую развязал мой, с позволения сказать, отец, Эстель Оскора остается одной из ключевых фигур. До меня попробуют добраться, остается лишь гадать, как и кто. Если б только я знала, как в нужный момент пробудить спящее во мне чудовище, я бы из мышки превратилась в кошку, а так приходилось уповать на свой не такой уж и великий разум да зачатки эльфийской волшбы. В своей полной неспособности обращаться с обычным оружием я уже убедилась.

Ерунда, что женщина не может быть воином. Ланка выросла на коне с кинжалом и пистолями в руках, меня же воспитывали по-другому и для другого. Если я каким-то чудом сумела восстать духовно, то надежд на то, что мое тело, даже положи я на это все силы, научится сливаться с клинком, не было никаких. После череды бесполезных попыток я махнула рукой на благородное искусство фехтования и сосредоточилась на тех крохах волшбы, которые в меня впихнули Роман и Астени. Тут дело пошло лучше. Я быстро продвигалась вперед и могла бы отбиться от нескольких сильных мужчин. Разумеется, ничего не смыслящих в магии.

— Ты меня совсем не слушаешь? — Голос Шани вернул меня в пока не осажденную Гверганду.

— Так, задумалась, прости. — Этого можно было и не говорить, Шандер никогда не стал бы сердиться из-за такой чепухи, да и говорил он, похоже, о чем-то не столь уж и важном.

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. И тут я и почувствовала Зов. Ошибиться я не могла: это ощущение ни с чем не спутаешь. Даже в самый первый раз, зимой, на краю Босхи, я сразу же поняла, что некто, владеющий особой магией, пытается мне приказывать. К счастью, на меня это действовало не больше, чем вопли повара на обнаглевшего кота, надежно укрывшегося на самом высоком из кухонных шкафов. Другое дело, что убитый Астени и Преданным Охотник был сильным колдуном, а у меня опыта было мало до безобразия. Хорошо хоть головы от магического визга я не теряла. Зимой меня спас лебединый принц, сегодня звать на помощь было некого. То, что произошло прошлой осенью в Башне Альбатроса, показало, что верные клинки и отважные сердца для прислужников Ройгу опасности не представляют, а тот, кто меня призывал, был не последнего разбора.

Выходов у меня было два. Можно было не обращать внимания на назойливый призыв, пусть их колдуют. Они хотят, чтобы я прошла в свою спальню? Так не лучше ли запереть дверь, перебраться в другое место и дождаться Рене с Гибом?

Решение казалось очевидным, но, во-первых, мне ужасно не хотелось объясняться со слугами, а во-вторых, я все же худо-бедно шуганула Охоту и прикончила финусов, не считая Эанке с ее сворой! Тварь же, каким-то образом забравшаяся в мою спальню, могла оттуда вылезти и натворить в городе бед. Нет, решительно, бежать не выход!

Оставалось одно — собраться с силами и схватиться с незваным гостем, надеясь, что Сила ко мне вернется. Я немного помедлила — как-никак эта моя глупость вполне могла стать последней, почему-то поправила растрепавшиеся волосы, сказала какую-то ерунду Шани и отправилась сражаться.

Когда я открыла дверь в спальню, меня постигло разочарование. В комнате никого не было. Под кровать и в здоровенный сундук черного дерева я не заглядывала, но вряд ли таинственный колдун уподобился застигнутому врасплох незадачливому любовнику. Внезапно мое внимание привлекло высокое зеркало в резной раме, созданное для того, чтобы отражать разряженных арцийских ноблесок, и каким-то образом оказавшееся в суровом Эланде. С инкрустированной слоновой костью и перламутром рамой все было в порядке, но вот стекло… Оно больше не отражало затянутых шпалерами стен и узкого окна, а являло миру странную клубящуюся массу. Выглядело это довольно-таки мерзко.

Бедная Тина как-то рассказала мне, что любая отражающая поверхность может быть использована как окно, через которое умеючи можно многое увидеть и услышать, а то и пройти, куда нужно. Эльфы для этой цели используют водоемы с чистой водой, но годится и хорошо отполированный камень, и зеркальное стекло. Ройгианцы, похоже, предпочитали зеркала. Это было вполне объяснимо. Подчинить камень и воду могут лишь те, кто знаком с магией стихий, накладывающей на своих адептов очень серьезные ограничения, в том числе и запрет на использование чужой жизненной силы. Маг должен расплачиваться за свое умение собственной болью, тем более сильной, чем сложнее и длительней заклинание. Зеркало же — вещь рукотворная, его можно подчинить с помощью ритуалов, безболезненных для колдующего, но опасных, подчас смертельных для существ, избранных в качестве источника силы. Разумеется, ройгианцы пошли этим путем.

Я чинно уселась в глубокое кресло и уставилась в помутневшее стекло. Ждать пришлось недолго, сквозь туман проступила какая-то фигура. Вскоре можно было рассмотреть высокого мужчину в роскошном молочно-белом одеянии, с переливающейся опаловой диадемой на развевающихся кудрях. Он был очень красив — высокий, стройный, с безукоризненно правильным лицом. Не по-эльфийски — красота эльфов более эфемерна, у них никогда не бывает столь твердых подбородков и тяжелых век.

Незнакомец, без сомнения, принадлежал к той же расе, что и Всадники, но если те казались мне чуть ли не единственными родными существами в нашем неуютном мире, то этот из зазеркалья вызывал отвращение. Возможно, причиной были его глаза — точная копия ослепшего зеркала. Я не знала, был ли это сам Ройгу или кто другой, но поняла, что мало мне сейчас не покажется.

Священного трепета я не чувствовала, скорее злость. Пока я не увидела того, кто навязывался мне в хозяева, моя готовность драться была не более чем отражением любви к эландскому герцогу, на которого эта тварь замахнулась, и ненависти к человеку, приходящемуся мне отцом. Теперь мои чувства забурлили, как рыбный суп с пряностями. Я возненавидела пустоглазого гостя с первого взгляда, и я не только сумела сохранить невозмутимость, но и заговорить уверенно и даже нагло:

— Что тебе нужно, слепой? Я тебя не звала.

— Это я призвал тебя!

— Призвал? — Я решила вести себя дерзко. Вряд ли пустоглазая тварь часто получала отпор, а значит, должна удивиться. Она и удивилась, но внешне это не выказала, а резким скачком усилила магическое давление — словно выплеснула в огонь бочку смолы. Пущенной в ход силы хватило бы, чтоб скрутить в бараний рог сотню бывалых воинов, но я вынырнула из магической пакости не хуже лягушки из болота. Мне стало жутко и весело. — Призвал? — повторила я со смешком. — Я услышала твои вопли и пришла. Но только для того, чтобы сказать: оставь меня в покое. Я не твоя и твоей никогда не буду. И не стой у меня на пути!

С первых же слов я довела Пустоглазого до исступления, а исступление порой помогает воинам в битве, но магам — никогда. Сумей он собраться, мне, обладающей Силой, но не имеющей никакого понятия о том, как ее использовать, пришлось бы плохо. К счастью, мой противник лез в драку, как лезет пьяный мужик, когда загодя видно, где и как он собирается ударить. Это оказалось не так уж и сложно, решения приходили сразу; мне даже показалось, что я не одна, а стоит рядом со мной некто и спокойно и буднично, как школьный учитель, подсказывает, как и что следует делать.

Как бы то ни было, но заклятья зеркального злыдня цели не достигали. Я от них частично уклонялась, а частично отбивала, причем с каждым разом у меня выходило все лучше. Судя по всему, для твари в зеркале это было больно и унизительно. Пустоглазый впадал во все большую ярость, а я каким-то образом поняла, как из этой ярости, собирая и удерживая ее, лепить собственные чары, превосходящие силой исходные, направленные против меня. Он так и не понял, что я делаю, а в моих руках оказался невидимый шар, который я изготовилась метнуть в противника, подгадав, когда тот, попробовав меня достать очередной раз, раскроется. Уж не знаю, что бы с ним случилось, но он, пытаясь меня отвлечь, помянул Рене.

Эти олухи были уверены, что адмирал сейчас в Идаконе! Видимо, вызывая меня, они заметили Шани и ничего не заподозрили. Эльфийская магия оказалась хорошим щитом против чужих глаз! Тем не менее слова Пустоглазого подействовали на меня, как хорошая оплеуха. Рене! Где он?! Что с ним?!! Я опять не поняла, как это у меня вышло, но я разорвала связь с Пустоглазым, отшвырнув его, как паршивого щенка. Это было очень больно, но, по-моему, этой твари досталось сильнее, чем мне. Он исчез и, исчезая, выпустил зеркало, а я как-то сумела перехватить власть над этим окном в бездну и заставить его повиноваться. Сквозь клубящуюся мглу проступила горная тропа, высокие лиственницы, полосатая скала с раздвоенной вершиной, а потом я увидела Рене верхом на озверевшем Гибе. Рядом мелькнул белый плащ Эмзара, возле брата Астена, кажется, бился красавец Нидаль, а чуть дальше вспыхнули золотом доспехи Рыцаря Осени, в котором я признала Клэра.

Рене поднял руку, произнося заклятие, показавшееся мне эльфийским… Все было хорошо, но сил ему недоставало, по крайней мере в сравнении с теми, что переполняли меня, и я послала вперед шар, слепленный мной из ненависти Пустоглазого, всем своим существом желая, чтобы Рене поймал его и пустил в ход…

Гиб яростно визжал, колотя белоснежными копытами сбитого наземь врага. Водяной Конь сражался умело, словно ему не раз приходилось иметь дело с подобными существами. Хотя кто знает, из каких бездн вызвала Нерасцветшая это создание… Сам Рене довольствовался ролью наблюдателя, не мешая коню сражаться и вместе с тем запоминая и пытаясь понять, что же происходит. Силы казались равными, но у эльфов была только одна цель — полностью уничтожить противника; странные же существа на бледных лошадях, похожие и непохожие на того, кого Гиб убил в Башне Альбатроса, с остервенением защищали свою жизнь, стараясь прорваться из окружения. Нескольким это удалось, и сразу же Клэр и трое эльфов, выбравшись из общей кучи, устремились в погоню.

Бой шел словно бы в двух измерениях. На первый взгляд, бледные и Светорожденные рубились, как обычные бойцы. Знаменитые эльфийские луки были отложены после первого же выстрела, уложившего на месте десятка три противников. Насколько Рене смог разобраться в этой круговерти, как только бледные увидели, с кем имеют дело, они поставили барьер, исключающий использование оружия, непосредственно не соприкасающегося с телом своего хозяина.

Орудовали обе стороны мечами — похоже, адепты Ройгу, так же как и их противники, привыкли к старинному оружию, ничем, впрочем, не напоминавшему тяжеленные железяки времен первых королей из династии Анхеля. Тогда, после победы Циалы над Проклятым, даже жалкие остатки боевой магии были запрещены и забыты, а сумасшедший монах Фома Агайский еще не изготовил свое зелье, позволяющее взлетать прямо на небо. Правда, в непотребном для явления пред Триединым виде.

Рене немало дивился эльфийским клинкам и шлемам с забралами-стрелками, теперь же он увидел их в деле. Снаряжение Светорожденных как нельзя лучше подходило для схватки именно с бледными. Изящные доспехи спасали не столько от мечей, сколько от колдовства. Бледные подобной защиты не имели и потому погибали чаще, но это ничего не решало, ведь Лебеди были здесь все.

Рене видел, как светловолосый эльф схватился за горло и, пошатнувшись, приник к гриве светло-серого коня. Двое бледных бросились в образовавшуюся было брешь, намереваясь ускакать. Гиб злобно взвизгнул и прыгнул вперед, сбив противника грудью и добив копытами — это был его излюбленный прием. Второй бледный все же вырвался из окружения и понесся к лесу. Рене, сам не понимая, что делает, вскинул руку в его направлении, произнося давным-давно забытые слова, призывающие ветер. Они и раньше-то сработали лишь единожды, когда он на маленькой лодочке с месячным запасом пресной воды отправился через «дохлые широты». Норгэрель отговаривал его от этой затеи, предлагая остаться, но Рене решил вернуться. Тогда ему и объяснили, что делать, попросив больше никогда не применять эти знания. Он свое слово сдержал, да так, что странные певучие слова опустились на самое дно памяти. И вот теперь всплыли.

…Прошумели верхушки лиственниц, и навстречу беглецу ринулся невесть откуда взявшийся вихрь, отшвырнувший его назад с той же легкостью, с которой мальчишка забрасывает камень в пруд. Боковым зрением Рене успел заметить, как всадник с конем со всей силой влетели в вековой ствол и так и остались лежать меж узловатых корней. Удивиться герцог не успел. С его памяти словно бы спала пелена, и в мозгу всплыли слова, значение которых он давным-давно забыл, если вообще когда-то понимал.

Всего пять слов: «Терез ленья че ти хогуэра!» — и черно-синий огонь, подобный тому, что выручил в Белом Мосту, охватил наседавших на Нидаля бледных, но не тронул сражавшегося рядом эльфа. Крик «Арде», повторяющий надоевшее церковное слово, и на конце шпаги, в которой сроду не было ничего таинственного, расцвела черно-синяя огненная гвоздика. Таланты герцога как наездника заметно уступали его умению фехтовальщика, но не тогда, когда под ним был Гиб. Рене уже уверился, что со спины черного демона просто так не упадешь, а управлять им нет никакой нужды — эландец ощущал то же слияние со своим скакуном, что и с кораблем. Они с Гибом в этом бою стали единым целым, герцогу казалось, что в него вливаются сила и вековая ненависть Водяного Коня.

Горящая шпага оказалась оружием, противостоять которому бледные не могли. Одно ее прикосновение раскаляло их мечи, превращая оружие в струйку пара. Кони, обожженные черно-синим огнем, бесились и выходили из повиновения, белые плащи вспыхивали соломой на ветру, облепляя и наездников, и лошадей, превращая их в живые костры. Но главным было не это — видя судьбу своих товарищей, остальные, потеряв голову, бросались на эльфийские клинки, лишь бы уйти от всадника с горящей шпагой. Вскоре все было кончено.

Когда последний бледный принял смерть от рук Снежного Крыла, в глазах Рене потемнело, и адмирал рухнул на руки кого-то из Светорожденных.

Зеркало снова стало зеркалом, честно отражающим угол затканной ирисами и бабочками шпалеры и пару кресел. Надо будет сказать, чтобы эту гадость — не кресла, а сходящее с ума посеребренное стекло — вынесли вон. Я и раньше-то не шибко любила эту женскую усладу, а уж теперь… Но схватку со слепым гостем из зазеркалья я выиграла! Жаль, конечно, что они теперь знают не только где я, но и чего от меня можно ждать. Ну и пусть им! Теперь десять раз подумают, прежде чем напасть!

Да, схватка выжала меня, как губку, но это была недорогая цена за знание и за то, что мне удалось сотворить… Еще раз взглянув на переставшее дурить зеркало, я на ватных ногах добралась до окна, где стоял кувшин с ромашками. Их было жаль, но я в воде нуждалась больше и опрокинула ее себе на голову. Царка помогла бы лучше, но в моей комнате ее не водилось.

Мокрая, как утонувшая мышь, я стояла у распахнутого окна, жадно вдыхая соленый ветер. Итак, я не безоружна! То, что угнездилось во мне с той ночки в доме геланского лекаря, поднимало голову всякий раз, как сталкивалось с их магией. Я сама не понимала, что творю, как не понимает кошка, как ей удается упасть на все четыре лапы, но это было неважно. Главное — результат. Только что я на равных схватилась с кем-то очень сильным и победила. Я научилась орудовать направленными на меня заклятьями, как мечом, вырванным из вражеской руки и отрубившим эту самую руку.

Поразмыслив еще, я пришла к выводу, что дремавшая во мне Сила может просыпаться и без чужой помощи. Вряд ли недоброй памяти Эанке имела что-то общее с ройгианцами, и уж тем более их и близко не было, когда я защитила могилу Астена от лесного зверья. Когда я выходила из себя, спящее чудовище просыпалось, и это было прекрасно! Я больше не сомневалась, что смогу помочь Рене, — страх за него неминуемо превратит меня в сильнейшее оружие. Не знаю, совладаю ли я с самим Ройгу, но другие справятся со мной вряд ли. Вот бы еще научиться управлять живущей во мне Силой, вызывая ее по собственной воле!

Увы! Когда на меня не покушались и я ничего не боялась, то превращалась в самую заурядную бабенку, с которой сладит кто угодно… Хотя что это я впадаю в самоуничижение? Эльфийская магия защищает неплохо, если, разумеется, вовремя заметить опасность… К тому же со мной Преданный, ишь как скребется в дверь… Сейчас сюда сбежится весь замок. Я впустила рысь и зарылась лицом в мягкую шкуру. Нет, не стану я выбрасывать зеркало, это будет трусостью. Я оторвалась от Преданного и подошла вплотную к стеклу. Из таинственной глубины на меня смотрело бледное лицо, обрамленное мокрыми слипшимися волосами. Красота, однако, неземная… А все же… Все же вправду ли я видела Рене верхом на Гибе, а рядом Эмзара, Клэра, других Лебедей или мне почудилось?

Рене с трудом открыл казавшиеся неподъемными веки и столкнулся со взглядом Эмзара, ожидавшего, когда герцог придет в себя.

— Я не был ранен. — Эландец говорил уверенно и четко, хотя голова разламывалась на тысячи кусков.

— Нет, конечно, — эльф накрыл рукой ладонь Рене и словно бы к чему-то прислушался, — это отдача, бич всех магов. Ты сделал больше, чем мог себе позволить.

— Если я скажу, что не знаю, как у меня это вышло, и вряд ли смогу повторить, вы мне не поверите?

— Отчего ж не поверим? — Эмзар пожал плечами. — Ты думал, что ничего не знаешь, но тебя обучили гораздо большему, чем ты полагал. Просто до поры до времени эти знания спали, так же как и вторая кровь.

— Вторая кровь — это еще что?

— По всему выходит, что в тебе сплелись две крови — наша и первых богов Тарры. Иначе тебе вряд ли удалось бы оседлать Водяного Коня… Для нас он существо изначально враждебное, для смертных — сказка, да он их к тому же и в грош не ставит, в тебе же признал хозяина. Кроме того, заклятья Света в твоих устах меняются до неузнаваемости — пламя становится черным, попутный ветер превращается в оружие. И еще… Овладевшая тобой Сила невероятно велика. Я помню Всадников Горды; то, что ты сотворил, по плечу разве что им… Можно предположить лишь одно — некто невероятно сильный поделился с тобой своей мощью, хоть и не представляю как.

— Некто, — выдавил из себя улыбку Рене. — Великие Братья! У меня голова кругом от всех этих загадок. И не только от них.

— Да, тот, кто взялся тебе помочь, не рассчитал. — Эмзар покачал головой. — Сила, которой он тебя накачал, чуть тебя не убила. Второй раз тебе такого не выдержать. Что поделать, каждому положен свой предел, и смертным, и бессмертным. Даже могуществу Творца и тому, видимо, есть границы…

— Именно! — Последние дни Жан-Флорентин просидел тихо, не решаясь предъявить свою персону эльфам, но сентенция Эмзара оказала на философа то же действие, что свежий след на хорошую гончую. Даже недоверие, которое жаб питал к Светорожденным, и то отступило перед возможностью бесконечного обсасывания брошенной в сердцах фразы. — Однако, несмотря на изначальное неравенство возможностей, о котором упомянул повелитель клана Лебедя, — взахлеб начал жаб, — способность мыслящих существ поступать по своему усмотрению является неопровержимым доказательством того, что все создания, обладающие этой способностью, потенциально равны, и никто не может утверждать, что является выше другого, только потому, что он родился в том или ином месте, в том или ином окружении и был изначально наделен теми или иными способностями…

— Разумеется, не может, — привычно согласился Аррой. — А теперь разрешите представить моего спутника.

— Андриаманзака-Ракатуманга-Жан-Флорентин, — учтиво произнес жаб, в порыве вежливости покинув свой золотой насест и поднявшись по руке Рене ему на плечо.

— Наслышан, — откликнулся эльфийский владыка, к вящему разочарованию маленького философа опустив подробности. Второе разочарование, еще более горькое, заключалось в том, что оба — и Рене, и Эмзар — напрочь отказались обсуждать вопросы свободы воли и, как следствие, потенциального равенства всех наделенных оной волей созданий, сославшись на дела более неотложные. Жаб обиженно побагровел, но с плеча не слез, намереваясь при первой возможности вернуться к столь животрепещущей теме. Увы, разговора не вышло — появившийся Нидаль, каштановые локоны которого скрылись под наложенной целителем серебристой повязкой, сообщил, что Клэр привез пленного.

Мысленно проклиная все на свете, Рене поднялся. Земля немедленно покачнулась, норовя уйти из-под ног. Кто-то из эльфов протянул руку, но эландец отказался от помощи и пошел сам, гордо вскинув серебряную голову и надеясь на то, что дорога не окажется длиннее его воли. Так и вышло, а открывшаяся взгляду адмирала сцена заставила забыть даже о раскалывающейся голове.

Клэр стоял, опершись одной рукой на доходивший ему до пояса вросший в землю валун. У его ног лежал опутанный, как коконом, серебристой тонкой веревкой бледный всадник, лицо которого, искаженное страхом и ненавистью, было, однако, обращено не к эльфу, а к Гибу. Водяной Конь возвышался рядом в позе жеребца Анхеля-Победителя,[29] занеся ногу со сверкающим прозрачным копытом над головой пленника.

— Сдается, они знают друг друга, — бросил Рене.

— Похоже на то. Жаль, твой вороной друг не может нам ничего рассказать. Или все же может?

— Нет, — авторитетно сообщил Жан-Флорентин, — в свое время род Гиба был лишен речи, потому что его предок оказался свидетелем великой тайны.

— Какой тайны? — быстро спросил Рене.

— Великой, — охотно пояснил Жан. — Нет ничего надежнее заклятья, наложенного вовремя. Древние умели хранить свои секреты.

— Жаль, если именно эту тайну нам придется выуживать из моря крови, — задумчиво проговорил Эмзар. — Что ж, попробуем поговорить с этим созданием…

— Гиб, отойди пока, — попросил Рене. — Недалеко. Ты можешь нам понадобиться.

Водяной Конь, недовольно фыркнув, отступил на два шага и замер, вбирая ноздрями северный ветер.

— Ночью будет дождь, — сообщил жаб, — Гиб это чует. И я, разумеется, тоже. С севера идет сильная гроза. Лучше отсюда уйти, мне не нравится это место.

— Значит, уйдем, — не стал спорить Рене, — поговорим с этим красавцем и уйдем. Кто ты? Кто вас сюда послал?

— Я — Оггу ка Ройгу, — с вызовом бросил бледный. — Больше я ничего не скажу. Я не разговариваю с предателями, потомками предателей и прихвостнями ублюдков!

— Сильно сказано. — Рене машинально откинул белую прядь. — Что ж, раз ты не хочешь говорить, ты нам не нужен. Гиб, иди сюда и покончи с ним.

Жеребец, одним прыжком оказавшись перед лежавшим пленником, вскинулся на дыбы, огласив окрестности коротким злобным ржаньем, и замолотил передними ногами по воздуху. Затем конь опустился на четыре ноги и принялся рыть копытами землю, стараясь, чтобы комья летели в сторону бледного. Погарцевав некоторое время, Водяной Конь резко повернулся к извивающемуся пленнику черным блестящим крупом, занес заднюю ногу и медленно, по волоску, начал ее опускать.

Эльфы и Рене Аррой не отрываясь следили за расправой. Когда огромное копыто коснулось серых волос, ройгианец не выдержал.

— Я скажу… — Умоляющий, задыхающийся от ужаса шепот ничем не напоминал прежнее высокомерие. — Уберите его! Убейте меня сами, иначе… Я буду, буду говорить.

Гиб фыркнул и скосил зеленый глаз на Рене. Адмирал кивнул головой, прозрачное копыто плавно поднялось вверх и резко опустилось. Жеребец с силой топнул о землю в волоске от головы Оггу, который, судорожно разевая рот, пытался отползти от своего мучителя. Рене был готов поклясться, что Водяной Конь смеется.

— Да, похоже, это старая вражда, — пробормотал Рене, ни к кому не обращаясь. — Итак, что ты можешь нам рассказать? Куда вы шли?

Сомнений больше нет, Герика в Эланде. Мало того, девчонка на поверку оказалась отнюдь не той, кем ее считали. Уверенная в своей силе гордячка, как же она не походит на кроткое, запуганное создание, послушно выполнявшее волю каждого, кто брал на себя труд приказать! Проклятье!!! Как он мог проглядеть перемены в собственной дочери?! А может, никакой перемены и не было и маленькая дрянь обвела вокруг пальцев всех — воспитателей, многочисленных женихов, союзников и, наконец, отца?!

Михай Годой предпочитал смотреть правде в глаза, сколь бы неприятна и унизительна та ни была. Это не доставляло удовольствия, но помогало выжить и добиться своего. На сей раз правда заключалась в том, что его кровь оказалась сильнее его же воспитания. Он растил рабыню, даже не рабыню, безотказное орудие, а выросла ловкая, беспринципная, отчаянная интриганка! Михай был взбешен, огорошен и… в глубине души горд! Герика была его дочерью, и она усвоила отцовские уроки. Да, не так, как ему думалось, но он сам виноват.

Догадайся он вовремя поставить на место Геро себя, он бы так не оплошал. Дочь, без сомнения, хочет того же, что и он, — власти и свободы. Поговори он с ней хотя бы так, как с Иланой, и девчонка стала бы вернейшей союзницей, а он попытался приказывать — и его провели, как паршивого студиозуса! Но какова доченька! Выжидала, годами ходила, не поднимая глаз, и добилась-таки своего! А эти бледные поганки так ничего и не поняли.

Годой рассмеялся зло и весело, вспоминая недоумение союзников, сперва потерявших след беременной королевы, затем узнавших, что Воплощения нет, зато есть Эстель Оскора, существо, обретшее могущество, равное могуществу Ройгу, могущество, которое будет расти столь же стремительно, сколь и силы возвращающегося бога!

Теперь тарскиец не сомневался — Герика знала о своем предназначении все. О чем-то догадалась, что-то успела растолковать пятилетней дочери Беата… Он слишком поздно понял, что беззаветной любви конец и жена становится опасной. Узнав, что за судьба уготована их единственной дочери, она набросилась на него, как очумелая кошка. Шрам не сошел до сих пор, вернее, он не дал ему сойти. Так некоторые хранят прядь волос или засушенный цветок, а он сохранил боль… А если девчонка собралась отомстить за мать? Тогда с ней не договориться, но как же просто теперь все объяснить!

Геро поняла, что тело Стефана избрали, чтобы в названное время зачать Воплощение, и очаровала принца, сыграв на своей несхожести с Мариной-Миттой. Увы, Стефан оказался обманкой, так же как и Рене, и этот проклятый Гардани. Принц устоял против магии Шаддура, и все повисло на волоске. Сущность Ройгу оказалась заперта в теле Стефана, и как заперта! Сперва ей еще удавалось вырываться на свободу, но после того, как Рене приволок в Высокий Замок своего эльфа, ловушка захлопнулась окончательно. Воля Стефана была столь сильной, что древний бог и смертный очутились в положении каторжников, скованных одной цепью.

Ройгу мог обрести свободу, лишь разрушив обретенную им смертную оболочку, вышедшую из повиновения. Но главным ударом стало даже не это, а то, что Стефан отказался от Герики, отдав ее собственному отцу. И опять маленькая дрянь оказалась на высоте. Она, и бровью не поведя, продолжала играть в любовь со Стефаном, не упустив случая отдаться эландскому герцогу. Как же, такой союзник!

А как красиво она с помощью Мариты отделалась от мужа и исчезла! Переждала где-то в Гелани, встретилась с эльфом, избавилась с его помощью от ребенка, призвала на помощь Стражей Горды, спутала все следы и, наконец, во всей своей красе объявилась в Эланде. Что ж, Геро, а вернее, Эстель Оскора ясно дала понять, что осознаёт свою силу и готова к бою. О магии придется забыть: любое магическое нападение будет ею отбито, а одолеть Арроя без магии будет непросто!

Тарскиец никогда не преуменьшал сил противника, даже, пожалуй, преувеличивал; и еще он смотрел на мир глазами игрока в эрмет.

Союзники и Геро отныне свяжут друг друга. Магические удары лоб в лоб не принесут победы никому, разве что угробят добрую половину Благодатных земель, а это его не устраивает. Чтобы волшба принесла пользу, нужно использовать ее внезапно, не там, где ее будут ждать. Союзники слишком уповают на свое колдовство, но оно сработает, лишь будучи пущено в ход в нужном месте и в нужное время. Сперва нужно разлучить Эстель Оскору с Рене, а Рене с Архипастырем.

Вряд ли девчонка рискнет напасть первой, да она этого и не сможет. Сила Темной звезды в способности отразить удар, так стена отбрасывает назад пушечное ядро, которое может прикончить тех, кто его послал. Пока против Герики не пущена в ход волшба, она должна оставаться простой смертной. Должна или остается? Годой дорого бы дал за ответ на этот вопрос.

Пока же умнее всего заняться Арцией, превратив ее из захваченной страны в свою вотчину. Пусть ненавидят, лишь бы признали за хозяина, к тому же на одного ненавидящего всегда приходится десять лижущих хозяйскую руку и двадцать по-коровьи равнодушных.

Рене будет ждать нападения и готовиться отразить его. Вот и пусть ждет. Будет ему нападение, да и гоблинов держать в столице неразумно. Не стоит пугать подданных сверх необходимого. Пока союзники разбивают башку о Явеллу, а Рене бодается с гоблинами, он, Михай Годой, приструнит Церковь, отточит несколько собственных магических приемов, усмирит Арцию и, когда все будет готово… К арцийскому трону он шел тридцать лет, что для него еще год или два! Благодатные земли того стоят, а его дочь… Если Геро поймет, что союз с отцом выгоднее игр с Рене, они договорятся, и в их руках будет вся Тарра. Девчонка, обведшая вокруг пальца всех — и его! — стоит того, чтобы выказать ей свое уважение!

Гвенда поежилась. Ночь только-только перевалила за половину, хотелось спать, но кохалку и вырит нужно собирать при созревшей луне по утренней росе, иначе не дадут нужного аромата и привкуса. Именно потому, что бабка и мать прекрасной корчмарки — а вот уже двенадцать годков и она сама — не пренебрегали этими правилами, царка из «Белой мальвы» славилась на всю Фронтеру. Добрая слава стоила того, чтобы пару раз в году встать раньше петухов. Женщина покрепче стянула на груди теплую шаль — когда будет возвращаться, придется снять, дни стоят жаркие — и зашагала по тракту. Нужные травы росли только в одном месте — там, где дорога резко сворачивала в сторону, огибая топи. Если пробраться через придорожные кусты и первые лужи, попадаешь на небольшой холмик, поросший кохалкой, без недозревших ягодок которой царка не царка.

Гвенде повезло, дождей не было довольно давно. Корчмарка перебралась через болотце, почти не замочив ног, и сразу же отыскала заросли низких кустиков, усыпанных круглыми зелеными горошинами. Еще неделя или две, и они побелеют, станут мягкими и будут годиться разве для отвара — отпаивать не в меру упившихся гостей, что, конечно, тоже нужно, но это потом.

Работа двигалась споро, время летело незаметно. Небо на востоке начинало отливать зеленым — верный признак скорого рассвета, когда женщину отвлек какой-то шум. Она прислушалась. Шум повторился. Раздался крик, затем резкие трескучие звуки, словно кто-то с силой ломал о колено толстые сухие ветки.

Красотка Гвенда, как и положено трактирщице, была женщиной не робкого десятка и к тому же любопытной. Оставив корзинку с собранными ягодами между корней сломанной в прошлую зиму ивы, она осторожно, стараясь не шуметь, вернулась к дороге и выглянула из кустов. На тракте шел форменный бой, вернее, избиение. В неверном сером свете начинающегося утра метались какие-то тени, кричали женщины и кони, хрипло ругались мужчины, вспыхивали огоньки выстрелов, кисло пахло пороховым дымом.

Гвенда мало что смыслила в воинском деле: в пуще разбойники перевелись еще при старом бароне, а конокрады и воры пакостили тихо. Конечно, все знали, что в Арции и Эланде идет война, но Белого Моста она не коснулась, и тут такое! Совсем рядом раздался угрожающий мужской рев, женский вопль, оборвавшийся коротким бульканьем, и хриплый возглас: «Нашел!» С тракта ответили невразумительным мычанием. Трясясь от страха, Гвенда наблюдала, как пара дюжин воинов хладнокровно добивали уцелевших. Затем от метавшейся на дороге кучи отделился высокий человек во фронтерской шапке и подошел к тому мужчине, что возился в кустах.

— Здесь все?

— Смотри сам.

— Все! Хороши, да?

— Хороши, да не про нашу честь.

— Оно и лучше. Я ауры предпочитаю, у них имен нет.

— Едем. Бери десяток Лойко, и айда! А остальные пусть приберутся… Припозднились мы что-то, как бы кто чего не увидел.

— Ну, такое не скроешь. Всех положили?

— Так решили ж!.. Хорошо, болото рядом…

Дальше Гвенда не слушала. Отползши по-ужиному, она кое-как добралась до своей корзинки, подхватила ее и быстро, но тихо бросилась в глубь болота. В Белый Мост женщина вернулась к полудню. У дверей «Белой мальвы» уже сидело несколько жаждущих, которые показались корчмарке самыми лучшими людьми на свете. Подкрепившись царкой и сменив старенькую суконную одежку на обычный наряд, она постаралась выбросить из головы пережитый ужас, хотя понимала, что узнает говоривших и через тысячу лет.

Годы в придорожной корчме научили Гвенду нехитрой заповеди: уши держи торчком, а рот на замке. О бойне на тракте женщина не сказала даже Рыгору.

— Осел! — самокритично проворчал эландский герцог, с отвращением разглядывая собственное отражение в темной воде. — Последний осел и тот сообразил бы, что делать!

— Никогда ничего не предпринимай, не подумав, а предприняв, не раскаивайся, — заступился за отражение Жан-Флорентин и добавил: — Нельзя объять необъятное. Ты поступил на тот момент вполне рационально и адекватно.

— Может быть, — пожал плечами герцог и поморщился. — Проклятая кольчуга, вроде и не тяжелая, а день потаскаешь, ночью костей не соберешь. Старею, наверное… Да и толку от этой сбруи…

— Астрономический возраст ни при чем. — Философский жаб выглядел недовольным. — Любой из тебе подобных после таких нагрузок ощутит определенный дискомфорт. Значительное число смертных, родившихся позже тебя, чувствуют себя еще хуже. Однако нельзя не учитывать возможность покушения, так как ты и Архипастырь являетесь для наших противников наиболее опасными фигурами.

— Спасибо, утешил, — хохотнул герцог, растирая плечо, но смех вышел невеселым.

Какое-то время оба молчали. Рене от усталости, Жан-Флорентин — готовясь к новой речи. С залива тянуло холодком, в темном небе замелькали маленькие трепещущие тени — нетопыри вылетели на ночную охоту.

Великий герцог Эланда вернулся в Идакону три дня назад и старательно разгребал огромную кучу неотложных дел, свалившуюся на него по приезде. Какими бы прекрасными помощниками и соратниками ни оказались Шани и Диман, многое мог решить только Рене. Новости не радовали, хотя могло быть и хуже.

На Адене и в Гверганде все было в полном порядке. Мальвани с помощью Архипастыря и Шандера практически закончил все работы. Теперь враг мог приходить, его ждали чуть ли не с нетерпеньем. Неожиданностью из ряда приятных стал странный жест калифа Майхуба. Извечный враг маринеров отпустил всех пленных эландцев, дав в придачу три больших корабля с оружием, продовольствием и каменным маслом, которое атэвы берегли как зеницу ока и которым они пожгли немало арцийских и даже эландских кораблей. Прислал Лев Атэва и послание, которое не мешало бы обсудить с ближайшими советниками, но Майхуб мог ждать. Михай Годой — нет.

Явившийся сразу же по возвращении Рене Прашинко рассказал немало.

Луи Гаэльзский жив, и его отряд вместе с госпожой Тахены и Кэриуном портит жизнь своре Годоя. О том, что творится в Таяне, известно мало, так как за Гремиху Прашинко ходу нет. Всадники тем не менее держатся. Ройгианцы прекратили прорываться через Горду. Луи и его люди истребили пять отрядов тех, кто звал себя Жнецами, и на этом все прекратилось. Больше из Таяны никакая пакость не выползала, то ли силы копят, то ли что-то задумали. Арцийцы подстерегают небольшие отряды, следующие в Таяну и обратно, но ничего особо примечательного от пленных узнать не удалось. Жена регента беременна. В Гелани и Высоком Замке сильный тарскийский гарнизон, а вот гоблинов почти нет. Тиверий ведет себя так, словно его не сегодня-завтра сделают Архипастырем.

Были новости и из Арции, главным образом от друзей Мальвани. Узурпатор склонил на свою сторону южные провинции, немилосердно обирая Фронтеру и Нижнюю Арцию. Поладил он и с «синяками», которые теперь отлавливают врагов регента: в городе идет охота как за любимцами Базилека, так и за теми, кто ходил в открытых недоброжелателях удравшего императора. Марциал, однако, на коне.

«Синяки» раскрывают заговор за заговором и во множестве ловят якобы Преступивших, причем часть имущества задержанных идет доносчикам, а часть — самым бедным. Мунт почти признал нового правителя, но полному признанию мешает Церковь. Годой пытается заигрывать с клириками и вроде бы сговорился с циалианками, но потом куда-то подевались драгоценности Циалы, которые тарскиец обещал ордену в обмен на поддержку.

Святая область готовится к войне. Иоахиммиус с Шадой сломали тех, кто хотел сговориться с узурпатором, и Кантиска становится прибежищем всех недовольных Годоем. Если тарскиец рискнет напасть на Церковь, его ожидает теплый прием, хотя обученных воинов в городе мало. Зато стены толстые, на них много пушек, а защитники крепко верят в заступничество святого Эрасти, который явил очередное чудо, спасши Иоахиммиуса от вражеской стрелы…

Эмзар обмолвился, что его погибший брат успел защитить Иоахиммиуса, но Кантиску в одиночку не спасет ни один маг. И еще эльф уверял, что дочь Годоя и есть пресловутая Темная звезда. Что ж, хуже Геро из-за этого не стала, но сколько же ей пришлось пережить! Потерять Стефана, потом Астена… Рене казалось, что между возлюбленной Стефана и братом Эмзара что-то было, и герцог сам не понимал, почему это его задевает. Как и новость о беременности Ланки, а Шани тоже хорош! Уж с ним-то Геро откровенна. Жан-Флорентин утверждает, что в волшбе, которую он почуял весной, не было ничего эльфийского, а колдовать могла только Геро, исцеляя Шандера. И ведь исцелила же! Что ж, молчат — их право… Он и виду не покажет, что знает про Эстель Оскору. В день похорон Стефана он поклялся защищать Герику и защитит, во что бы та ни превратилась. Эмзар говорит, что сила к Темной звезде приходит ненадолго, а в остальное время она обычная женщина, слабая, уязвимая, одинокая…

— Какую проблему ты обдумываешь? — Философский жаб изнывал от желания поговорить.

— Что? Ах да… Разумеется, я думаю о… Вархе и хотел бы знать твое мнение.

— Магия, — прошипел жаб, — отвратительная магия, и очень сильная, иначе бы Прашинко смог туда войти.

Про Варху стало известно утром. Собственно говоря, все началось, когда Рене болтался по Чернолесью. Комендант крепости, обычно аккуратный и обязательный до невозможности, не прислал еженедельного отчета о том, что поделывают Базилек и его свита и что видно на таянском берегу Ганы. Неделю ждали спокойно, полагая, что что-то случилось с гонцом, но когда не пришел и второй отчет, Диман забил тревогу и послал в крепость разведчиков. У тех хватило ума не лезть в зубы к Проклятому.

Укрыв лодку за излучиной, наблюдатели вознамерились подобраться к цитадели посуху. Не удалось. Ощущение ужаса, охватившее смелых и бывалых людей, заставило их одного за другим остановиться. Дальше всех прошли двое — известный бесшабашностью маринер и арциец, привезший в Гверганду письмо от Луи. Он и обратил внимание на странную тишину в лесу и легкую дымку, висящую в воздухе, несмотря на ясный летний день. Арциец уже видел подобное и не сомневался, что во всем виноваты «рогатые». С ним согласились, так как других объяснений не нашлось — даже отойдя от Вархи на весу, разведчики чувствовали себя неуютно, да и не удалось бы без помощи магии захватить практически неуязвимую цитадель.

Какой бы затерянной в болотах ни была вверенная ему крепость, комендант не забывал о войне, он и его воины помнили в лицо всех входящих и выходящих, прорваться по узкому подъемному мосту было задачей сложной, да и мост с началом войны подняли. Разведчики поняли, что большего не узнать, и вернулись.

Получив донесение, Шандер с Диманом посовещались и выдвинули к берегу Ганы тайные посты, а в устье реки на всякий случай ввели несколько кораблей. Флота в Таяне и в помине не было, но годоевцы могли соорудить плоты, которые корабельные пушки пустили бы на дно. Приличной же сухопутной дороги из Вархи в Эланд не имелось. И все же… Как и зачем крепость оказалась в руках ройгианцев? Разве что Михаю во что бы то ни стало понадобилась голова бывшего императора…

Рене происшедшее очень не понравилось, и Прашинко, несмотря на реку и болота, отправился к крепости. Вернулся пылевичок очень расстроенным. До самой цитадели он не добрался, но все и так было ясно: присутствие Осеннего Ужаса в окрестностях Вархи ощущалось сильнее, чем даже в Гелани, но как выкурить ройгианцев из крепости, никто не представлял.

— Дожили, — проворчал Рене.

— Стратегической роли Варха не играет, — заметил жаб. — Расположена она в малонаселенном месте, и оттуда никто не выходит.

— Что ж, придется смириться с тем, что в Вархе засела эта зараза….

— Было очень неосмотрительно помещать важного пленника на примыкающем к источнику заражения берегу, — указал Жан-Флорентин. — Есть достаточно признаков, чтобы утверждать, что Гана — часть древней Явеллы. Я недооценил твою гипотезу о связи названия крепости, выстроенной в крайне необычном месте, с заклятием или божбой, употребленной Годоем. Зато теперь очевидно, что захваченную крепость адепты Ройгу превращают в место Силы. Когда они будут готовы, они попробуют прорваться через Явеллу, но все говорит о том, что основной удар нанесут через Горду. Вода жива и сильна, а Всадники, сдерживая прорыв, разрушают сами себя. Если магия Ройгу это позволяет, что вполне вероятно, собираемые в Вархе силы будут вливаться в атакующий Горду фантом. Конечно, любая теория должна быть подтверждена практикой. Спроси совета у эльфов; если кто и может приблизиться к Вархе, то это Светорожденные.

— А то я бы не догадался, — поддразнил Аррой своего приятеля.

— Ты хватаешься за двадцать дел одновременно и поэтому можешь упустить нечто важное. И потом, ты слишком эмоционален и уделяешь излишнее время обдумыванию отношений с женщинами таянского королевского дома. Впрочем, тебя извиняет то, что ты еще должен обрести великую любовь и спасти Тарру…

Дальше Аррой не слушал, так как рассуждения философского жаба о его миссии стали для адмирала столь же обыденной неприятностью, как дождь со снегом в месяце Волка или вечные туманы в устье Агаи. Мысли Рене уносились к горной речке Жавейке, впадающей в реку побольше, которая, в свою очередь, вливалась в Гану, по словам академиков проторившую собственную дорогу к морю не столь уж давно, а до этого вливавшуюся в Адену. Эмзар считал, что это и есть Явелла, Жан-Флорентин с ним соглашался. Лебеди решили встать стражей именно на этом рубеже; возможно, они поймут, что происходит в Вархе.

Проклятье, почему это кажется ему столь важным? Потеря в общем-то никому не нужной крепости не сравнима с лагской катастрофой. Откуда же уверенность, что он что-то сделал не так?

Со стороны ведущей к воде лестницы раздался быстрый топот.

— Проше дана, на вас ждуть!

— Скажи, я сейчас.

— Слухаю, монсигнор!

— После войны я тебя на три года загоню в Академию, — пригрозил Рене. — Будешь изучать изящную словесность…

Марциал-Этьен-Виктор Одуа ре Изье с небрежной улыбкой сбежал по покрытой черно-желтым ковром главной лестнице императорского дворца. На красивом лице новоявленного вице-маршала не отражалось ничего, кроме уверенности в себе и удовлетворения от продолжительной беседы с регентом, хотя внутри его все кипело. Хуже всего, что он не понимал, был ли приказ Годоя наградой за оказанную на Лагском поле помощь или же замаскированной под милость ссылкой, если не смертной казнью.

Младший брат некогда всесильного, а ныне чахнущего в болотах Внутреннего Эланда Бернара никогда не страдал щепетильностью, заботясь лишь о своих интересах и своих удовольствиях, но дураком и трусом он не был. Высокий пост в армии он получил вполне заслуженно, это признавали даже многочисленные недоброжелатели семейства Одуа. Марциал мог бы греться в лучах братней удачи, прожигая жизнь, но младший Изье, с детства испытывая тягу к армии, повел себя совсем не так, как от него ожидали. Он не чурался утомительной гарнизонной службы, слушал опытных офицеров, а родственными связями если и пользовался, то лишь помогая товарищам.

Потом молодой Одуа накоротке сошелся с сыновьями безземельных, но лихих южных дворян, в огромном количестве съезжавшихся в Мунт за удачей. Именно Марциалу принадлежала идея собрать южан в полк, капитаном которого он и стал. Как женоподобный братец ненавистного всем арцийским дворянам временщика добился уважения и безоговорочного подчинения, оставалось личной тайной Марциала, но его молодцы за своего капитана готовы были змей живьем глотать.

Заносчивые и смелые, южане объявили негласную войну арцийским гвардейцам, и потасовки между двумя привилегированными полками стали неотъемлемой частью столичной жизни. Жители Мунта дружно встали на сторону людей своего любимца Ландея, что лишь сплотило южан вокруг их молодого командира.

Марциал и Франциск вечно вступались за своих надо и не надо хватавшихся за шпаги подчиненных, и неожиданное согласие брата Бернара с маршалом поразило императорский двор, как громом. Марциал, в отличие от своего брата и Базилека, встал грудью против допуска в Арцию тарскийско-таянского войска. Когда же стало ясно, что Годой, вместо того чтобы идти на Гверганду, повернул на Мунт, капитан южан прилюдно залепил своему брату пощечину, снискав одобрение Франциска. Оба отнюдь не обольщались насчет исхода кампании, понимая, что она будет трудной и непредсказуемой. Оба надеялись победить. Казалось, старые враги примирились.

На Лагском поле Марциалу и его южанам Франциск уступил решающую роль на конечной стадии боя. Когда Годой бросит в огонь все имеющиеся у него резервы и завязнет перед укрепленным лагерем, Марциалу следовало нанести завершающий удар из засады. Это вполне устраивало младшего Одуа ре Изье, позволяя и сохранить своих людей, и отличиться. Перед началом сражения Марциал о предательстве не помышлял; иди все по плану, он со своими молодцами сыграл бы отведенную ему роль с блеском.

Марциал всей душой желал победы Арции не только потому, что быть третьим человеком в армии и братом всемогущего канцлера приятней, нежели родичем падшего временщика. Он любил свою империю и свой полк и презирал Годоя просто потому, что тот был тарскийским выскочкой. Увы, все пошло наперекосяк. Франциск погиб, идиот вице-маршал погнал армию под таянские пушки, и Марциал оказался перед выбором — положить преданных ему людей и собственную голову без малейшей надежды на победу и благодарность или же… перейти на сторону очевидного победителя, благо письмо Годоя обнаружилось прямо в кармане. Рассудив, что губить полк ради лишавшегося трона Базилека не стоит, Марциал сделал то, что сделал.

Южане, которым, в сущности, было все равно, от кого получать деньги, с готовностью пошли за своим командиром. Предателями они себя не считали. Если арцийцы имели глупость так бездарно проиграть сражение, тем хуже для арцийцев, но гибнуть вместе с ними?!

Их услугу оценили. Марциал получил пост вице-маршала, при том что звание маршала возложил на себя сам Годой. Южане разделили меж собой жалованье, причитавшееся погибшим, и решили, что регенту служить можно. Пару месяцев юг пил в мунтских тавернах за своего капитана и будущего императора, но все рано или поздно кончается. Сперва показали дно кошели, затем Марциала вызвал Годой и велел взять Гверганду и прорваться во Внутренний Эланд.

Вице-маршалу предоставлялись полная свобода, две трети пришедших с Годоем угрюмых звероподобных воинов, половина передвижной артиллерии и часть баронских дружин. Сил, чтоб разбить хорошую армию, хватало, особенно с учетом того, что бравые вояки успели растранжирить свои ауры. Гверганда слыла городом богатым, и регент отдавал ее на три дня своим солдатам. На первый взгляд все выглядело привлекательно, но Марциал с детства не доверял валяющейся на дороге удаче.

Проезжая по ставшим куда более тихим и чистым улицам Мунта, обедая, переодеваясь для встречи с командирами переданных ему полков, отдавая им приказания и выслушивая здравицы в адрес Годоя и себя, вице-маршал Одуа ре Изье усиленно размышлял, все сильнее укрепляясь в мысли о ловушке. Военный уже обдумывал бы план кампании, но Марциал, прежде чем задать вопрос «как», спросил «зачем», и напрашивающийся ответ ему очень не понравился.

Гверганду брать смысла не имело. Михай Годой показал себя умелым политиком, время работало на него. Отсутствие Феликса в Кантиске позволяло надеяться, что скорее рано, нежели поздно Церковь признает в Годое наследника Циалы Благословенной и коронует его, выторговав себе что-нибудь вкусное. Аррой даже вместе с армией Мальвани не располагал силами, достаточными, чтобы совладать с регентом, солдаты Мальвани весной наверняка начнут дезертировать, а гвергандские торговые старшины — тосковать по барышам. Эландцам же, лишенным таянского хлеба и железа, останется вернуться к своему старинному промыслу — морскому разбою.

Спору нет, купцам придется туго, но это заставит их шарахнуться под крылышко регента, обходя ставшие опасными морские пути ради спокойных имперских трактов. Пройдет лет пять, и Эланду как державе конец. Так зачем штурмовать прекрасно укрепленный город?

Марциал видел лишь два объяснения, и оба ему не нравились. Или Годой убирал из столицы тех, кто ему так или иначе мешал, сокращая их численность с помощью Рене Арроя, или же штурм Гверганды должен был отвлечь всех от очередной каверзы, на которые тарскиец был великий мастак.

Была у Марциала мыслишка, которую он не доверял даже собственной шляпе, — пользуясь неприязнью, которую вызывали у арцийцев горцы, а также собственной популярностью в войсках, подготовить почву для военного переворота и… Бернар не был императором, он довольствовался лишь тем, что правил за своего безвольного тестя, намереваясь после его смерти править и за сына. Марциал Одуа в мечтах порой заходил дальше, а про проклятого Годоя поговаривали, что тот читает чужие мысли. Было бы скверно, окажись это правдой.

Хотя в таком случае куда проще было бы подослать убийцу. В последнее время с полдюжины аристократов, вопреки здравому смыслу так или иначе задиравших регента, неожиданно скончались. «Синяки» же разоблачили огромное количество святотатцев, занимающихся Недозволенной волшбой. А поскольку Годой оказался настолько щедр, что три пятых имущества разоблаченных колдунов делилось между разоблачителями и стражами, одна пятая шла на помощь сиротам и вдовам, а последняя отписывалась Церкви (которая эти дары не принимала, и те тщательно фиксировались и складывались в казначействе), оказаться в дюзе мог каждый.

Нет, подозревай Годой вице-маршала, с ним бы тихо или громко покончили, и уж всяко ему б не доверили армию. Выходит, регенту либо в самом деле нужна Гверганда, либо… не нужны шляющиеся по столице горцы? Если так, то самым разумным будет взять Гверганду, и желательно до холодов.

Марциал прекрасно представлял, что ему предстоит. Мальвани и Феликс — сильные стратеги и, безусловно, не теряли времени даром. Что до Арроя, то Проклятый его знает, каков он на земле, но о море придется забыть; на воде с эландцами не совладать, значит, придется нападать с суши.

Гверганда стояла в устье Адены на ее обоих берегах, и, поскольку от маринеров можно было ждать любых каверз, подступы к городу со стороны империи укрепили в той же степени, что и с эландского берега, ведь эландцам ничего не стоило высадить десант. Стены города были крепкими и высокими, пушек и пороха хватало. Взять Гверганду измором казалось невозможно опять же из-за эландцев, воды в Адене хватит на всю Арцию, а даже если представить, что реку удастся каким-то образом испоганить, в городской черте бьют по меньшей мере четыре источника. Нет, осада явно неуместна. Остается штурм.

Однако главное — не взятие Гверганды, хотя это и заманчиво, особенно с учетом трех дней на разграбление, а прорыв в Эланд. Для этого нужно всего-навсего перейти Адену. Реку, по которой до порогов запросто поднимаются самые тяжелые корабли. Реку, у которой, Проклятый ее побери, эландский берег много выше арцийского, и в придачу на нем в излучине торчит холм, который Мальвани наверняка укрепил. Лично он, Марциал, так бы и поступил. Да и участок, годящийся для переправы, не столь длинен: выше река теряется в горах, куда соваться даже летом дело почти безнадежное, а для обороны каких-то пяти вес от устья сил у эландцев хватит, благо с высокого берега переправляющиеся будут как на ладони.

Марциал задумался. Отступать было некуда, с ходу Гверганду не взять, оставалось одно. Выказать себя тупоголовым идиотом, пробивающим лбом стену. Для этого ему, конечно, придется положить изрядное количество народу — лучше всего этих горских образин, они только для этого и годятся. Пусть Мальвани и Аррой решат, что имеют дело с придурком, и ослабят бдительность. Или даже напьются, одержав «крупную» победу. Он же скрытно подготовит средства для переправы и, форсировав Адену у самых гор, выйдет в тыл береговым укреплениям, уничтожит их защитников и переправит основные силы, после чего, наплевав на оставшуюся в тылу Гверганду, форсированным маршем прорвется во Внутренний Эланд, оставив достаточно сильный гарнизон в захваченном форте на вершине холма, если только Мальвани его построил… Должен построить. Командор был всяко не глупее самого Изье, а времени на укрепление берега ему хватало.

— И ты им веришь?!

— Представьте себя, да, — отрезал Аррой. — Майхуб — враг нам, но не себе, и он умен, иначе его бы уже тысячу раз зарезали или отравили. Говорят, воинская наука держится на том, чтобы поставить себя на место противника и просчитать, что он станет делать. Будь я на месте калифа, я бы поступил точно так же, как и он.

— Книга Книг советует опасаться суриан,[30] даже дары приносящих, — напомнил Максимилиан.

— Зато Книга Книг молчит о Белом Олене. Не стоит слепо следовать ее советам, по крайней мере пока мы не победим.

Кардинал собрался было возмутиться, потом махнул рукой и рассмеялся:

— Представляю, что сказали бы Трефилий и иже с ним, окажись они на моем месте.

— То-то и оно, ваше высокопреосвященство, — откликнулся старый Эрик, — что на вашем месте им делать нечего. Рене, будь добр, прочти нам еще раз письмо. Я не мастак продираться через сурианскую патоку.

— Изволь.

Печать Майхуб приложил свою тайную. Лев, рассекающий саблей дракона.

— Вижу, ты уже решил, — поднялся с места Эрик. — Разубеждать тебя бесполезно, хотя лично я этому шелковому убийце не верю.

— То, о чем он пишет, глупые цветистые сказки, — пожал плечами Максимилиан. — За кого нас принимает этот атэв?

— За людей, способных видеть дальше собственного носа! — взорвался Рене. — Вы, ваше высокопреосвященство, годами читаете себе и другим сказки ничуть не лучше этих, а ты, Эрик, уж прости меня, вообще не признаешь того, чего не видел лично… Те, кто не был в Башне Альбатроса, тоже не поверят, что толпа вооруженных маринеров ничего не могла поделать с тарскийским колдуном…

— Я не о том, — с досадой махнул рукой старик, — а об этом проклятом атэве. Налюбовался я на них…

— Так ведь и они, — улыбнулся одними глазами Рене, — на таких, как ты, налюбовались. Вижу, все остаются при своем. Жаль…

Кардинал Максимилиан что-то хотел сказать, но передумал, и они с Эриком с достоинством вышли.

— Шани, ты тоже считаешь, что Майхуб лжет? То-то ты отмалчивался.

Граф Гардани поднял темную бровь:

— Сказано же, не спорь с клириками и стариками… Заметь, они живут как кошка с собакой. Эрик не любит Церковь, а Максимилиана раздражают ваши, как он выражается, суеверия. Но ради Майхуба они отложили свои распри. Почему бы вам с калифом не последовать их примеру, ведь речь идет о гораздо большем? Но ты, по-моему, понял атэва лучше, чем все мы.

— В послании атэвского владыки, — сообщил незамедлительно обнаруживший свое присутствие Жан-Флорентин, — присутствуют интересные места. К сожалению, мы мало знакомы с историей Сура, а там, без сомнения, имели место примечательные события.

— Я наслушался достаточно южных легенд, — Рене задумчиво потер лоб, — и вот что я вам скажу. В половине атэвских сказок героя неправедно изгоняют, он бежит за Свинцовые горы и встречает разных тварей, которые помогают ему отомстить. Храмы из нефрита в их сказках тоже сплошь и рядом присутствуют, равно как и триединые и семиединые жрецы… Видно, до Баадука там молились чему-то подобному и до конца не забыли, как мы не забыли Великих Братьев. Зачин, я думаю, можно отбросить.

— И что у нас тогда остается? — подвел итог Шани. — Мудрец-клятвоотступник и три зла, им причиненных… У меня мелькнула было какая-то мысль, но потом все опять запуталось.

— Надо отбросить невозможное, — посоветовал философский жаб, — и тогда у нас останется истина, какой бы невероятной она ни казалась. Главное — найти точку отсчета, с которой мы начнем строить систему наших доказательств.

— Давай попробуем, — согласился Рене. — Лично мне из всей этой шелухи в глаза бросилось Серое море. Я заходил дальше атэвских мореходов, — Рене дерзко взглянул в глаза Гардани, — и готов поклясться, что там действительно не все чисто.

— Так вот где поседел Счастливчик Рене…

— Я не люблю вспоминать тот поход… Все, кроме меня, погибли, я спасся чудом. Кто или что не пускает корабли дальше некоей черты, ни я, ни кто другой не скажет. Может быть, там и вправду засел этот самый клятвопреступник, совративший одного из богов.

— Вполне вероятно, — встрял жаб, — так как грань, отделяющая богов от прочих мыслящих и чувствующих созданий, отнюдь не столь непреодолима, как внушают религиозные догматы. Если потенциально мы, — жаб поднял лапу, — равны богам, то и боги потенциально обладают теми же слабостями, что и мы.

— Ты полагаешь, — Шандер выглядел несколько обескураженным, — что под «небесными воителями» Майхуб подразумевает тех, кого раньше называли богами?

— Майхуб — последователь Баадука, — кивнул Рене, — а они, как и наши клирики, почитают единого бога, как его ни зови, а всех остальных числят или в его слугах, или во врагах. Взбунтовавшийся и поверженный своими собратьями древний бог, то ли заточенный в северных горах, то ли туда сбежавший, — разве тебе это ни о чем не напоминает?

— Ройгу?!

— Да, он обладает всеми теми признаками, на которых основывается описание, — подтвердил жаб, хотя его никто не спрашивал.

— И Ройгу как-то связан с тем, что находится в Сером море, — медленно проговорил Рене Аррой. — А это значит, что, даже справься мы с Годоем, опасность никуда не исчезнет. Майхуб это понимает, вот почему он протягивает нам руку. Если мы выживем, нужно будет разузнать, что же там творится…

— Разузнавать, разумеется, будешь ты, — вздохнул Шандер.

— Вряд ли кто-то еще сможет это сделать, не оставлять же нам эти, как их, «корни зла»… Один раз такое уже сделали. Причем недоглядели боги, а расхлебываем мы…

— Задачи нужно решать последовательно, — жаб явно был недоволен, — экспедиция в Серое море может состояться лишь после победы над Годоем и Ройгу. К тому же ты еще не решил, что делать с письмом калифа.

— Отчего ж не решил? — Рене Аррой улыбнулся. — Я принимаю его помощь. Я напишу Майхубу, а Иоганн отвезет мое письмо и… Пожалуй, придется вернуть кое-какие драгоценности. Негоже уступать сурианам в щедрости!

— Этот подвиг ставит графа Шандера в один ряд с величайшими героями, — Луи Гаэльзский возбужденно стиснул руку Лупе, — но мы отомстим за всех. И за Гардани, и за Стефана, и за эту девушку… Клянусь тебе, пока я жив, я не опущу оружия!

Лупе печально смотрела на принца. Как же он молод! Убить Годоя… Вряд ли это под силу кому-нибудь, кроме Рене или Романа, но даже если они победят, мертвые останутся мертвыми. Леопина вспомнила последнюю встречу с Шандером. Он стал для нее всем, а она, она даже не почувствовала, когда граф умирал. Арциец был похож на Гардани. Тот, наверное, был таким же, когда влюбился в свою Ванду, — молодым, отважным, уверенным, что все в конце концов будет хорошо.

Интересно, заметили б они с Шани друг друга, если бы встретились раньше? Вряд ли… Ее в юности влекли красивые слова и чужие несчастья и непонятость, а Шани, Шани искал нежное и беззащитное создание. Потери и разочарования сделали их другими, и эти другие поняли и приняли друг друга. Лупе не сомневалась, что с Шандером обрела бы счастье, но он ушел и не вернулся. У него нет даже могилы, а теперь судьба свела ее с этим юношей, который вполне мог быть младшим братом Шани Гардани. Они так похожи, только глаза у Шани темно-карие, почти черные, а у Луи темно-синие, как вечернее небо.

— Почему вы молчите, данна Лупе?

— Простите, задумалась… Вы так похожи на Шандера Гардани… Это странно.

— Чего же тут странного? — Луи бережно отвел с пути женщины тонкую ветку, усыпанную розоватыми цветами. — Моя бабушка по матери — таянка, двоюродная сестра матери графа Шандера Гардани. Дядька Шарль… — голос принца предательски дрогнул, — он заставил меня выучить всю мою родословную. Я не понимал зачем, а он опять оказался прав…

— Значит, Гардани ваши родичи?

— И я горжусь этим! Данна Леопина… Я должен это сказать… Я понимаю, у меня нет никакой надежды… Вы знали таких людей, как Рене Аррой, Роман Ясный, Шандер Гардани, а я что… Принц без королевства, я мало знаю и еще меньше умею… Я бы вам ничего не сказал, но вечером нам опять идти в бой… Я… Я люблю вас!

Лупе молча повернулась и пошла назад. Что она могла ему ответить? Он так походил на Шани и был так молод… Луи не виноват, что жив, когда Шандер Гардани погиб, и погиб страшно, но маленькая колдунья не хотела ни видеть просящие глаза арцийского принца, ни слышать то, что он говорит…

— Что с тобой? — Герика встревоженно смотрела на Шандера.

— Так, ерунда, — Шани виновато улыбнулся, — что-то сердце зашлось. Никогда такого не было… Устал, наверное…

— Слава Триединому, — тарскийка возвела очи горе и вдруг засмеялась, — неужели ты наконец догадался, что устал? Иди и немедленно ложись. До вечера мир не рухнет, к тому же герцог с командором на ногах, приглядят, если что…

— Хорошо, сейчас…

— Никаких «сейчас»! — отрезала Герика. — Ляжешь здесь, у меня, а то твой Сташко тебя из-за какой-нибудь ерунды через полтора часа разбудит… Я не шучу. Попробуй только выйти…

Гардани не протестовал, он действительно не спал две ночи, мотаясь вдоль Зимней гряды. Недоступность недоступностью, но проверить не мешало. Для почтенных купцов обрыв был и вправду непреодолим, но не для шпионов. Выросший в горах Шани лазал по скалам не хуже тарскийцев и немногим уступая, если уступая, гоблинам и нашел-таки четыре места, где лично он мог пробраться на побережье. Теперь у каждого спуска караулили гвардейцы Феликса, обладавшие упорством кошки над мышиной норой. Шани же, пользуясь случаем, заскочил в Идакону навестить Герику. С тарскийкой он мог быть откровенным, и она отвечала ему тем же. И еще с ней был Преданный, к которому любивший Стефана до самоотречения граф испытывал какую-то щемящую нежность. Зверь платил человеку взаимностью.

Герика с улыбкой посмотрела на Гардани, уснувшего, лишь только его голова коснулась подушки. Пусть спит, она не позволит его разбудить раньше вечера, хотя бы и впрямь начинался конец света. Сама Герика устроилась в кресле со старинным фолиантом. В последнее время женщина пристрастилась к чтению, выискивая из хранящихся в замке книг самые старые. Чем непонятнее и расплывчатее был смысл, тем с большим вниманием дочь Михая вчитывалась в выцветшие строчки. Она сама не знала, что ищет, но искала.

Я с трудом разбирала полустершиеся буквы, хорошо хоть почерк у Этты Идаконской был четким и разборчивым, несмотря на присущие ее времени завитушки. Мне нравилась эта женщина, жившая еще до Анхеля Светлого, но я не могла понять, как можно доверить сердце пергаменту, да еще зачарованному специальным образом, — такой пролежит и тысячу лет, и больше, храня следы боли и радости давным-давно ушедших. Этта была горда, умна, скрытна, и все же она записала историю собственной жизни, позаботившись о том, чтобы с записями ничего не сделалось… Почему? Я прочла рукопись от начала до конца, подумала и принялась читать снова, вникая в каждую мелочь. В конце концов, среди потомства Этты был Рене, а предавший ее возлюбленный приходился пращуром уже мне…

Я уже одолела детство, появление Стефана Старого, приезд в Гелань, описание тогдашнего Высокого Замка и пресловутого турнира, на котором Этта встретила своего Риберто… И тут меня как обухом по голове ударило!

На дочери таянского короля были рубины! Те самые, которые я отдала Ланке и которые считались фамильными драгоценностями тарскийских господарей! Все сходится! Тарску Стефан Старый отдал в приданое за своей дочерью, от них пошли Годои, а я — последняя в роду, начавшемся так мерзко! Сперва моя подловатая прародительница была просватана за тогдашнего владыку Эланда, который привез ей в подарок найденные где-то за Запретной чертой красивые красные камни! Камни, которые моя мать прямо-таки ненавидела, а бедная Марита шарахнулась от них, как от змеи…

Да, я почти не помнила того, что чувствовала в Высоком Замке, но зато сами события крепко держались в моей голове. Сестра Стефана сошла с ума сразу после того, как я отдала ей рубины Циалы, да и сама святая гадюка с ними не расставалась. Ох, лучше бы Первый паладин Зеленого храма оставил рубины там, где нашел!..

Ланка с отвращением смотрела на лежащие на смятом белом платке драгоценности. Дивные камни казались отвратительными кусками мяса… Женщина не понимала, как она могла ради них пойти на предательства и убийства. А то, что она предательница, Ланка понимала совершенно отчетливо. Из-за тарскийских рубинов она осталась в замке, сделав ненужной жертву Шани, спуталась с господином Бо, и не ее заслуга, что Рене вырвался из захлопнувшейся ловушки. И это не говоря о замужестве и о том, что при ее попустительстве творили с Маритой и другими!

Но это можно было хоть как-то объяснить. Она ревновала, была оскорблена тем, что Рене выбрал Геро, и тем, что женщина не может занимать трон Волингов; господин Бо и Годой этим воспользовались. К тому же Михай умел обращаться с женщинами и убедил ее, что лучшую из возможных жизней она проживет именно с ним. Императрицей. Союзницей. Возлюбленной. Она согласилась и скорее не жалела, чем жалела. Ждала наследника, получала письма, писала сама, готовясь после родов перебраться в Мунт. Михай вовсе не собирался держать ее в Таяне, как она боялась, все складывалось отлично. Она искренне согласилась с мужем, начавшим сближение с Церковью с циалианок, и… приказала братьям Цокаи перебить посольство и вернуть камни.

Все прошло на удивление гладко — эскорт застигли врасплох и вырезали до последнего человека. Трупы побросали в болото, где их никто и никогда не найдет, а если найдет, то какое к этому отношение имеет жена регента?! Во Фронтере случаются дела и похуже. Гонцы из Мунта в Гелань и обратно добирались через одного, а незадолго до происшествия с циалианками как сквозь землю провалился хорошо охраняемый обоз с легкими пушками, которые предполагалось установить на мостах Гелани.

Не то чтобы на столицу Таяны кто-то посягал, да и покойный отец, не жалевший денег на оборону, в должной мере укрепил город, но Михай хотел показать: он, хоть и обретается ныне в Мунте, не забывает и о других своих землях. Как бы то ни было, пушки исчезли вместе с сопровождением, что и толкнуло Илану на безумную затею.

Едва в Гелани объявилось циалианское посольство, Илану охватило бешенство. Здравый смысл не помогал, могла бы помочь болезнь, но принцесса чувствовала себя неплохо, боль и тошнота были забыты, и отказ от рубинов стал казаться суеверной глупостью. Не выстави Тиверий ларчик в храме, камни можно было бы спрятать, сказав, что они потеряны, а по ночам, когда никто не видит, надевать перед старым большим зеркалом или просто касаться пальцами…

Илана не могла себе отказать в последнем удовольствии и, прежде чем передать ларец красивой чернобровой женщине в белом, провела рукой по камням. Ее пальцы почувствовали тепло, а в голове словно бы прозвучало: «Мы твои. Мы — это ты… Ты — это мы…» И герцогиня потеряла голову. Два дня она еще как-то боролась с собой, на третий братья Цокаи поскакали в погоню. Исполнив порученное, братья должны были укрыть добычу в Оленьем замке и удариться в долгий прилюдный загул где-нибудь на тарскийской дороге.

Ланка знала, что посланцы вернутся не раньше, чем через месяц, но места себе не находила. Иногда чувство утраты превращалось в почти боль, принцессе казалось, что ее руки, шея, голова охвачены огнем. Женщину бросало то в жар, то в холод, руки дрожали, затем на местах, которые некогда соприкасались с рубинами, проступили уродливые красные пятна. По ночам таянка проваливалась в какой-то полубред, когда перед глазами вспыхивали алые искры, она тянулась к ним и не могла дотянуться. Или еще хуже — красные камни оказывались глазами отвратительных змей или еще пульсирующими сердцами, вырванными из лисьих тел. Принцесса в ужасе вскакивала, поднося к глазам опухшие, трясущиеся руки…

Ни заговоры Катрионы, ни тинктуры Симона и Шамы не помогали, да и не могли помочь. И эландская старуха, и медикусы первопричиной всего считали беременность. О камнях они не знали и не должны были знать, иначе вина Иланы стала бы слишком явной. Герцогиня терпела, с отвращением глотая дурацкие зелья, с каждым днем ей становилось все хуже. Так прошло три недели. Наконец Катриона, осенив себя Знаком, куда-то отправилась с мрачным решительным лицом. Вернулась она на следующий день, и измученная Илана даже не спросила, где же та была.

…В эту ночь принцесса спала как убитая. Ей ничего не снилось, а когда она разлепила ресницы, первое, что почувствовала, был запах шиповника. Женщина и не заметила, как у изголовья поставили кувшин с тремя благоухающими ветками. Вообще-то Илана была к цветам равнодушна, если ее что-то и привлекало, то пышные розы или астры. На эти же цветущие веточки она смотрела так, словно они в ее жизни были самым важным. Следующая ночь прошла спокойно. Руки больше не дрожали, голова не кружилась, пятна потихонечку сходили, и принцесса пребывала в блаженном состоянии выздоравливающей.

Разумеется, она не представляла, что Катриона, взяв на душу грех, потащилась ночью на кладбище. Ведь всем известно, если беременную одолевают всяческие злыдни, нет лучшего средства их отвадить, чем сломать в полночь на ущербной луне три ветки с могилы покончившей с собой девушки и поставить в изголовье болящей.

Катриону вернули в Высокий Замок в конце зимы, она не знала ни о погибшей Марите, ни о расцветшем под зиму кусте, с которого по воле судьбы и срезала ветки. Слуги могли бы рассказать ей и об этом, и о многом другом, но не делали этого. В Высоком Замке научились молчать. А Илана выздоравливала на глазах. Сперва она просто наслаждалась отсутствием боли, затем к ней пришли мысли, с успехом заменившие ночные кошмары. Возвращаясь памятью к дням, последовавшим за смертью Стефана, принцесса не понимала, как она могла так думать, действовать, говорить… Она не забыла ничего, и она ничего не понимала. Наверное, она с ума сошла от ревности — в старинных балладах говорилось, к каким безумствам и предательствам вело это чувство. И все равно как она могла бросить на произвол судьбы Шани?! Как могла погубить Мариту?!

Дочку эркарда Ланка вспоминала особенно часто. То на балу с белыми цветами в смоляных волосах, то на свадьбе Геро, то в спальне Михая… Почему она, пользуясь случаем, тут же не прирезала, нет, не несчастную девочку, а мерзавца Годоя? Почему не отправила Мариту в Эланд с Урриком?! Странно, а ведь свояченица Шани в ужасе шарахнулась от рубинов, которые ей предложила Герика. Да и сама тарскийка относилась к ним с ранее непонятным Илане отвращением. Зато теперь… Теперь герцогиня понимала, что в этих сгустках вечной крови отталкивало Мариту и Герику. Жестокость, гордость и равнодушие, равное самой смерти, — вот чем были рубины Циалы! Уж лучше бы они достались сестрам и их надели на каменное изваяние святой, но дело сделано, кровь пролита. Тела циалианок упокоились в Кабаньей топи, а их убийцы ждут платы. Может, отдать рубины им? Нет. Такое не продать, платить придется золотом.

Жаль, нельзя прогнать братьев в Арцию и дальше… Она с таким трудом тайно наскребла в Гелани полторы сотни мерзавцев, не боявшихся ни Триединого, ни Годоя. Это ее единственная опора, хотя до конца можно доверять лишь Катрионе.

Анна-Илана со злостью набросила на камни тяжелое атэвское покрывало. Ей показалось, что рубины обжигают даже сквозь плотную ткань. Куда же их все-таки девать? Оставлять в Оленьем замке нельзя. Те же самые братцы Цокаи могут проверить тайник или проболтаться. Придется, как это ни мерзко, тащить их в Высокий Замок.

Пожалуй, самое подходящее место — старый замковый храм, куда она иногда уходит якобы молиться. Там, за Небесным Порталом, в почти пустом ковчежце, лежит реликвия — косточка какого-то святого и пара бусин. Туда никто не заглянет. Еще лучше было бы скрыть рубины в тайной комнате таянских королев, но женщина не хотела лишиться своего убежища, понимая, что вряд ли сможет переступить по доброй воле порог, где хранятся кровавые камни. А может, выкинуть их по дороге? Заметят; в Рысьву тоже не бросишь, их может вынести на берег, а это значит, что следы убийц ведут в Гелань! Нет, лучше в храме, ведь ковчежец никто не посмеет открыть.

Анна-Илана решительно сунула сверток за пазуху; от отвращения ее передернуло — уж лучше бы это была змея или жаба!

Всю дорогу до Высокого Замка она ощущала у груди попеременно то жар, то холод, однако желание немедленно вытряхнуть оскверненные украшения, как стряхивают пауков или пиявок, постепенно угасало. Она как-то забыла о них, тем паче что местоблюстительницу поджидали гонец из Мунта и высокий красивый тарскиец, чем-то напоминающий дана Бо. Он напомнил принцессе, что многие таянцы до сих пор испытывают дружественные чувства к бывшему союзнику и что управлять государством, зная, что в нем полно недоброжелателей, весьма трудно.

Ланка внутренне напряглась, полагая, что ей предложат утвердить список осужденных на смертную казнь; в ее сегодняшнем настроении Илана просто не могла бы это сделать. Оказалось, что Михай намеревался очистить Таяну иным способом. Недовольные могли, разумеется заплатив соответствующую виру, уйти в Эланд через Варху. Эландцы соглашались принять таянцев и предоставить им земли во Внутреннем Эланде.

Илана не поняла, как Рене удалось добиться такого. Возможно, увлекшись арцийскими играми, Годой больше не хочет войны на севере? В самом деле, зачем империи угроза с моря? Но если это перемирие… Илана просияла глазами и поставила свою подпись на желтоватом пергаменте, разумеется не забыв его прочитать. Он слово в слово повторял ту часть письма Михая, которая касалась договора с Эландом. Тарскиец поклонился и вышел, а принцесса торопливо поднялась в храм, где и освободилась от своей тайной ноши, не испытывая на этот раз ни наслаждения, ни отвращения.

К вечеру разразилась гроза. Дождь ломился в окно, сплошные потоки воды стекали по высоким крышам, обрывая водосточные трубы. Улицы превратились в стремительные горные реки, площади — в озера. Любуясь ненастьем, Анна-Илана улыбалась. Она не хотела крови, пусть всем будет хорошо. Уснула принцесса поздно, а когда проснулась, первое, что увидела, были розы. Кто-то из придворных приказал убрать кувшин с увядшим шиповником и принести корзину роскошных темно-алых цветов. Принцесса залюбовалась прихотливой игрой света на бархатных лепестках, на которых еще сверкали капли дождя. Это так напоминало ее рубины… Нет. Она больше не будет носить замаранные преступлениями камни, она только посмотрит… В конце концов, сама Циала решила их оставить в семье, так тому и быть. И разве может красота быть злом? Разве могут быть злом розы? Или загадочные камни, в которых горит негасимый алый огонь?!

Не в силах справиться с собой, Илана скользнула в храм и откинула крышку ковчежца. Рубины исчезли.

Лес на имперском берегу Адены был старательно вырублен до самых порогов. Дело было отнюдь не в том, что по реке шла граница между Арцией и Эландом, просто практичные гвергандцы полагали излишним возить издалека то, что можно взять близко. За более чем шесть веков существования города корабельные леса, росшие на покатых песчаных холмах, странным образом затесавшихся между отрогами Лисьих гор и торфяными болотами, были сведены под корень.

Теперь подобраться к Гверганде незаметно смог бы разве что кролик, и это при том, что город стоял не на горе и даже не на холме, а на плоском, как доска, побережье. Люди как могли исправили упущение матушки-природы, окружив Гверганду высокими стенами, сложенными из гранитных валунов, некогда занесенных в эти края ледниками. Теперь с башни Анхеля, стерегшей подходы к городу со стороны Мунтского тракта, открывался прекрасный вид на коричневую болотистую равнину, перемежаемую чахлыми рощицами и озерами с рыжей водой, на которых гнездились полчища уток.

Прослуживший в Гверганде без малого двенадцать лет Сезар Мальвани знал в округе каждую осину, а в городе — каждый дом. Так уж вышло, что красавец-командор, поставленный оборонять северные рубежи империи от Эланда, поглядывал и в сторону Мунта. Мальвани рассчитывал, что заговор против Базилека увенчается успехом и на арцийский престол сядет сын Эллари, но в случае неудачи Гверганда с ее толстыми стенами и незамерзающим портом стала бы тем местом, где восставшие могли зализать раны и, чем Проклятый не шутит, вступить в союз с Эландом. Неудивительно, что город укрепляли с учетом и этой возможности.

Гверганда была готова к бою, хотя со стороны могло показаться, что город спит или вымер. На стенах ни души, подъемный мост опущен, южные ворота открыты настежь…

Всадники показались неожиданно — вылетели из-за Большой рощи, пронеслись мимо длинного озера, поросшего метельчатым тростником, и во весь опор полетели к городу. Впереди скакало десятка два воинов в черных доломанах. Крапчатые дрыганты изрядно опережали гнедых ухоженных лошадей, наездники которых носили черно-желтые императорские цвета. Копыта простучали по настилу моста, и тот немедленно начал подниматься. Подлетевшая погоня резко осадила коней у омывающей Южный форт широкой протоки, в которой, несмотря на начавшуюся войну, вовсю копошились утки. Слаженный мушкетный залп со стен, прозвучавший как единый выстрел, заставил арцийцев резко повернуть назад, однако шестеро всадников и две лошади остались лежать у кромки воды.

— Неплохое начало, — улыбнулся Мальвани, наблюдавший всю сцену через окуляр. — Простенько и со вкусом.

— Вольно же им было гнаться за «Серебряными», — откликнулся Архипастырь. — Известно же, что если таянские конники отступают, значит, затеяли какую-то каверзу.

— Ну уж и каверза, — махнул рукой Мальвани, — так, шутка. Как бы то ни было, они пришли, и их много.

— Рене говорит, девяносто тысяч. Уж не знаю, как он их считает, но я ему верю. Годой молодец. За пол-лета собрать армию и отправить на убой. Не у каждого получится.

— На убой? Ты так уверен в нашей победе? — Феликс казался несколько удивленным.

— Нет, в нашей победе я не уверен, — пояснил свою мысль Мальвани, — но сам узурпатор нас не почтил. Если люди Арроя, или кто там у него ходит в разведчиках, правильно рассмотрели консигны, то на нас прет Марциал Одуа с его южанами, баронские полки и пресловутые гоблины. То есть те, кого Годою явно не жаль.

— Кого кому не жаль? — переспросил Рене, появившись на башне вместе с раскрасневшимся Шандером Гардани в запыленном доломане.

— Годою не жаль тех, кого он бросил против нас, — пояснил Мальвани и, окинув взглядом Гардани, с усмешкой добавил: — Вижу, милейший граф успел развлечься?

— Давно не сидел в седле, — чуть смущенно улыбнулся Шани, — а тут такая оказия. Мы несколько часов любовались, как они обустраиваются, и только потом позволили себя заметить. В Арции так и не научились выращивать приличных лошадей.

— Экий ты привередливый, — хмыкнул Рене и посерьезнел: — Какого ты мнения об их лагере?

— Устраиваются надолго. С видом на море, пресной водой и земляными валами. Если нам устроят штурм с налета, не стоит им верить. Марциал понимает, что с ходу ему и Гверганду не взять, и через Адену не перебраться.

— Как думаешь, — Рене с Мальвани перешли на «ты» на второй неделе знакомства, — что предпримет Одуа?

— Если б он был обычным воякой, то попытался бы взять южный форт, ворваться в торговый город, захватить мосты через главное русло и выскочить на эландское побережье. Это кажется очевидным, к тому же в Мунте не знают, что я укреплял восемь лет эту сторону.

— Но Марциал не обычный вояка, — уточнил Феликс.

— Не обычный. Поэтому он сделает то же самое. Только это будет отвлекающим маневром, а он займется переправой. Лично я постарался бы разузнать, что творится у излучин. О, глядите-ка!

Над блестящей полоской озерной воды и гнущимися тростниками что-то сверкнуло, потом еще и еще. Армия Марциала, не торопясь, но и не мешкая, огибала рощу и выходила к городу.

— Около трети от пришедших, как я погляжу, — заметил Мальвани.

— Треть не треть, — откликнулся Рене, — но драться они будут всерьез. Марциалу нужно доказать, что он намерен ворваться в город, а те, кто полезет на стены, наверняка думают, что ворвутся. Кстати, план при всей его тупости не так уж и плох. Стен, на которые нельзя залезть, просто нет. Гверганда хороша, но до Высокого Замка ей все же далеко, а пушек они притащили изрядно…

— Рене, друг мой, — Архипастырь положил руку на плечо эландца, — мы не сомневаемся, что твои сведения верны, но как ты их получаешь? Ты знал об армии Марциала все, когда она была в десяти диа от нас.

— Ваше святейшество, в зависимости от того, кто победит в этой войне, мое знание будет объявлено либо чудом, либо зловредным колдовством. Главное, что мой прознатчик говорит правду и вовремя. Глядите-ка, как бегают!

Арцийцы действительно старались вовсю, копая траншеи, насыпая валы и сооружая укрытия для осадных батарей. Работавшие находились в пределах досягаемости крепостных орудий, но Гверганда молчала.

Беды ничто не предвещало, хотя ее редко что предвещает. Это потом уцелевшие вспоминают, как бились зеркала, снились ножи, выли собаки и что-то скреблось под полом. Расскажи Красотка Гвенда о том, что случилось на тракте, может, кто и сообразил бы, что к чему, а всего вернее, что и нет. Белого Моста случившееся никак не касалось. Ну, убил кто-то кого-то, что-то забрал, а трупы побросал в болото… Мало ли что недобрые люди вытворяют, не вешаться же.

…Село окружили ближе к вечеру, и это были не рядовые «синяки» с телегами и десятком-другим толстомордых стражников. В Белый Мост пожаловали гости более высокого ранга. Мунтских и геланских фискалов сопровождало не меньше трех сотен воинов с самыми что ни на есть погаными рожами.

Расположившись в парадной Гвендиной горнице, незваные гости потребовали к себе войта и клирика и продержали их часа два, расспрашивая о каком-то дорожном злодействе, про которое те знать не знали. Гвенда, разумеется, все слышала — на чердаке «Белой мальвы» не только сушились различные травы и грибы. Достаточно было поднять одну из досок, стать на колени и приложить ухо к полу, и готово!

Сперва корчмарка решила рассказать, чему оказалась невольной свидетельницей, но, услышав голос одного из гостей, передумала. Корчмарка готова была поклясться: это он приказал неведомому собеседнику замести следы. Женщина не могла видеть, носил ли ночной убийца лиловый балахон арцийского фискала, молочный таянского или мундир, да это было и неважно. Гвенда хотела жить и не собиралась полагаться на удачу и честность остальных «синяков». Кто знает, вдруг все они из одной шайки?

Красотке аж нехорошо стало, когда те заявили, что возле села перебили монахинь, везших из Гелани святую реликвию, и что следы ведут в Белый Мост. Ошалевшие войт и клирик клялись всеми святыми, что такого не может быть, что в селе отродясь не водилось разбойников. Слушать их не желали, припомнив про заступничество Рене и Романа, что по нынешним временам считалось преступлением. В конце концов Рыгора отпустили, велев поутру собрать всех на площади.

Расстроенный войт домой пошел не сразу, а спустился в общий зал и потребовал стопку царки. Вот тут-то Гвенда, оттащив его в сторону, и рассказала все. Рыгор задумчиво потер нос и потребовал налить еще. Корчмарка послушно плеснула драгоценного напитка, нагнулась над столом и посмотрела любовнику в глаза.

— Уходить надо, Рыгоре. Собрать шмотье и уходить.

— С ума съехала? На ночь глядя? Всем селом? Успокойся, ничего они не найдут. Поорут, постращают и уберутся.

— Не уберутся, — стояла на своем Гвенда, — вон сколько хуторов вокруг пустых стоит. Видела я, как тех бедняг на дороге положили, а главным у душегубов был тот самый, что тебя допрашивал. Одно хорошо — село они обложили, да про мой лаз не знают. Я их подпою, а ты по мужикам пройди. Стемнеет, детей в охапку и в пущу. Землянки выроем, перезимуем…

— Ты с ума съехала, — повторил Рыгор, видимо не найдя достойного возражения вздорной бабе, — кто ж осенью детей в болото тянет? Да и с чего ты взяла, что по хуторам эти самые ходют? А ежели даже они и разбойники, ну и шо? Ну, ловят сами себя, ну орут «держи вора» на всю Фронтеру. Не спиймают та уберутся. Ну, може, пограбят трошки… Все лучше, чем вовсе хаты решиться.

— Башки ты решишься, а не хаты, — огрызнулась корчмарка. — Ну, ты як знаешь, а я лучше в лесу перебуду.

— Ну й бывай, — сплюнул войт, — только хочь короб возьми. Грибов насбираешь, все не такой дурой возвертаться. И дывысь мне, чтоб никому ни словечка! Еще кто, урятуй Эрасти, с тобой увяжется, а те и прознают… У них же как: бежишь, значит, виноватый.

— Ну добре, — с неохотой откликнулась Гвенда, — но Катре скажу. Она баба не токмо с головой, но и с пузом. На нее не скажуть даже эти, а мне все меньше от совести терпеть.

Марциал действовал по всем правилам. Прежде чем отдать приказ о штурме, следовало предъявить ультиматум и провести артиллерийский обстрел, и вице-маршал отрядил к стенам города четырех красивых всадников — трубача, двух знаменщиков с арцийским штандартом и мирным флагом и молодого офицера с письмами, адресованными командору Мальвани, Архипастырю и эландскому герцогу. Вице-маршал ничего от этой затеи не ждал, но начинать осаду следовало с ультиматума. Традиция есть традиция, как сказал Годой, лично назначая парламентера — виконта Гартажа, происходившего из враждебной как Базилеку, так и новой власти фамилии, и к тому же дружка принца Луи. Марциал спорить не стал. Гартаж так Гартаж, и стройный светловолосый арциец получил три запечатанных свитка и отправился передать их по назначению.

Виконт не просто исполнил приказ, он пошел дальше, вручив защитникам Гверганды не только письма, но и себя. Не прошло и часа, как Гартаж оживленно болтал с «Серебряными», рассказывая о житье в Мунте до и после Годоя и не подозревая, какую бурю вызвал его поступок. Не у врагов — у друзей. Феликс и Мальвани требовали прогнать виконта взашей, а то и допросить с пристрастием. Шандер с пеной у рта доказывал, что парень ничем не хуже «Серебряных», ушедших в Эланд от короля Марко. Рене молча слушал, потом осведомился:

— Шани, возьмешь его к себе?

— Конечно, — улыбнулся Гардани, — мне он нравится.

— Тебе бы и граф Койла понравился, — скривился Мальвани.

— Ну нет, — не согласился таянец, — Койлу я видел. За предателя я его, правда, не держал, но иметь с таким дело — увольте!

— И все же не стал бы я брать к себе этого арцийца, — с сомнением проговорил Феликс, — после того, что произошло…

— Вот именно после того, что произошло, и нужно брать, — усмехнулся Аррой, подставляя лицо проглянувшему солнцу. — Вы боитесь второго Койлы? Этого не будет!

— Почему ты так уверен?

— Потому что парня подобрал сам Годой из числа тех, кто только и смотрит, как бы перейти на нашу сторону. Как ты думаешь, зачем он это сделал? Да для того, чтоб мы его или отшвырнули, или, того лучше, казнили, увидав в нем предателя. Тогда другим арцийским нобилям неповадно будет с нами связываться. Расчет нехитрый.

— Что ж, очень может быть… Излишняя подозрительность отталкивает, и все же, Шани, постарайся, чтобы Гартаж не оказался у тебя за спиной во время боя… Хотя, — командор неожиданно засмеялся, — если мальчишка в отца, его за хвост удерживать придется, чтоб не лез впереди всех. Кстати, Рене, а что на месте Марциала сделал бы ты? Я не имею в виду интриги…

— Я? То, чего ты в свое время опасался. Прорвался бы в город с моря. При хорошем ветре осенью это вполне возможно. Ваши цепи, конечно, хороши, но есть управа и на них…

— Какая это? — набычился Мальвани.

— Рене, Сезар! — Феликс укоризненно покачал головой. — Кто о чем, а монах о свечках… потом разберетесь, как брать Гверганду с моря, а сейчас нам нужно не отдать ее с суши. И ответить на письма.

…Наутро затянутый в черный с серебряной оторочкой доломан Леон Гартаж сопровождал графа Гардани. Шандер коротко поклонился выехавшему навстречу Марциалу и вручил незапечатанный свиток, на котором было три слова «нет» и три подписи — Архипастыря Феликса, великого герцога Эландского и короля Таяны Рене Арроя и маршала Арции Сезара Мальвани.

— Ну и кто там? — Луи подсыпал пороха на полку своего пистоля. — «Рогатые»?

— Не похоже, ваше величество. — Вырвавшиеся вместе с Луи из лагской ловушки воины упрямо именовали своего вожака императором, и принц оставил всяческие попытки это прекратить.

— А кто же тогда?

— Больше всего смахивают на «синяков» и фискальную стражу, — пояснил Ноэль, славящийся своим умением незаметно подкрасться к кому угодно, — и с ними еще какие-то, в серых плащах. Хотели притащить хоть одного, да никто из паршивцев до ветра так и не отошел. Железные они, что ли…

— Сколько их там?

— Много. Вокруг села сотен пять, не меньше, так ведь еще и внутри есть. И, похоже, еще кого-то ждут.

— Что делать будем? — Луи всегда спрашивал совета Ноэля, хотя следовал ему не всегда. Ветеран был не в обиде: молодой предводитель оказывался прав шесть, если не семь раз из десяти. Ноэль потрогал шрам на подбородке.

— Можно обойти село вдоль речки, и в лес. Их двое, а то и трое на одного нашего. Проклятый их знает, чем они заняты, но за дорогой уж точно не следят…

— Да, — кивнул Луи, — всех «синяков» не перебьешь. Нам о Жнецах думать надо.

Не обремененный обозами отряд — громоздкое имущество, включая отобранные во время одного из набегов пушки, хранилось в непролазных для всех остальных Кабаньих топях, — притаился на опушке Ласкавой пущи. Прашинко где-то мотался, а люди Ноэля вторую неделю не находили ни Жнецов, ни отряда, который можно было вырезать. Вчера почти показалось, что безделью конец, но при «синяках» оказалось слишком много стражи, а чуть дальше обнаружился сильный конный отряд. Луи же тщательно оберегал своих людей и на рожон не лез. Эарите сумела втолковать принцу, как важно то, что они делают, и потом… он обещал Лупе.

Селян, конечно, жаль, но урожай не голова, новый вырастет. Зато ограбленные фронтерцы могут и за вилы взяться. Пусть не все, но некоторые. Когда «синяки» уйдут, надо наведаться в село, поговорить… Ему нужны новые люди и, чего греха таить, припасы на зиму, хотя сборщики вряд ли оставят лишнюю курицу для резистантов.[32]

Отряд тихо отошел в глубь леса и потянулся на юго-восток. Они почти миновали опасное место, когда Гайда осторожно тявкнула, привлекая внимание хозяина. И тут же под копыта коней чуть ли не вывалились две женщины и девчонка-подросток, тащившая за руку мальчонку лет семи. Выражения исцарапанных ветками лиц говорили сами за себя. Луи спрыгнул с лошади, даже не поняв, что делает.

— Что случилось?

Одна из женщин, высокая и статная, словно очнувшись от кошмарного сна, уставилась в лицо принцу, не забывая прикрывать собой спутницу, явно беременную.

— Хто вы? — Голос, низкий, грудной, слегка хрипловатый, чем-то напоминал голос Лупе.

— Арцийцы, — Луи старался говорить как можно мягче, — пробираемся в Эланд.

И тут беременная ринулась вперед, явно стремясь обхватить принца за колени. Девчонка с ревом немедля к ней присоединилась. Не терпящий подобных верноподданнических чувств Луи раздраженно отстранился и обратился к статной, кое-как державшей себя в руках:

— Что случилось, красавица?

И Гвенда рассказала. Она, дура такая, все же послушала войта и не стала поднимать тревогу, только соседке Катре и шепнула. Женщины, хоть и не решились бросить дом, на площадь со всеми не пошли, Катря с сынишкой заперлись дома, а Гвенда пробралась через лаз в заборе на задворки церкви, где и столкнулась с Ганкой. Остальные столпились на центральной площади, на коронный помост забрался предводитель «синяков», и тут такое началось…

Голос Гвенды прервался. Однако воины и так все поняли. Теперь, даже прикажи Луи идти дальше, его вряд ли послушались бы. Горечь Лагского поля, безымянный ужас уничтоженных Лошадок, унижение отступления не позволяли пройти мимо еще и этой беды, оттолкнув судорожно цеплявшиеся за запыленные сапоги женские руки.

Действовали быстро и слаженно. Беременную Катрю с сынишкой оставили с вьючными лошадьми, при которых находилось несколько человек из числа не до конца оправившихся раненых. Полсотни воинов засели у опушки, чтобы отсечь погоню, если таковая будет, а Гвенда с Ганкой, наскоро отерев слезы, вызвались провести два десятка арцийцев в село тайной тропкой, по которой они и выскочили. Луи, как ему ни хотелось идти с передовым отрядом, стиснул зубы и остался с основными силами, которые должны были вломиться в Белый Мост, едва поднимется шум. Ноэль, нехорошо осклабившись, прошелся среди вояк, заметив, что, ежели каждый сразу прикончит по одному ублюдку, силы сравняются. О вражеской кавалерии, болтавшейся в весе от села, старались не думать, хотя Луи на всякий случай отрядил в ту сторону десяток всадников посмышленее.

Солнце поднялось уже высоко, день обещал быть жарким. В небе проплывали горделивые облака, не снисходя до творившегося внизу непотребства. Луи махнул рукой, и отряд на рысях двинулся к околице, которая — редкостная удача — была отделена от открытого пространства узким, почти пересохшим ручьем, по чьим берегам росли высокие кусты. Место, прямо-таки созданное для засады, если б орудующие в селе убийцы не были столь самоуверенны. Теперь же славный боярышник помогал не им, а людям Луи, прикрывая их от случайного взгляда. Добравшись до ручейка, всадники остановились. Те, кому надлежало воспользоваться лазом Гвенды, спешились, привязали коней и один за другим исчезли в глубокой, заросшей перезрелой крапивой канаве. Обе селянки настаивали на своем личном участии, упирая на то, что знают каждую улицу. Луи отправил красотку-трактирщицу с пешим отрядом, Ганку посадил на коня впереди себя. Конникам тоже не мешало знать, где какой тупик.

Они ждали, а ветер услужливо доносил звуки, от которых руки сами тянулись к оружию. Наконец на дальнем конце села взвилось пламя, почти сразу охватившее громадный высохший тополь. Луи махнул рукой, и полторы сотни конных обрушились на стражников, бестолково таращившихся на дым. В то же время затрещали выстрелы и в деревне. Арцийцы с легкостью смяли заставу и вихрем понеслись по улочкам, с размаху рубя ошалевших «синяков». На все про все ушло не больше четверти часа, и Луи Гаэльзский оказался полноправным хозяином несчастного села.

Главари нападавших и их охрана были люди с головой. Они не сопротивлялись и при первых же выстрелах дунули прочь, прорвавшись сквозь начинающийся пожар. Остальные оказались не столь счастливы. Из стоявших на южной околице удрало человек двадцать, еще с десяток бросили оружие. Те, кто орудовал внутри села, загружая фуры всем, что попадалось под руку, бросили мешки и бочки и попрятались по щелям.

Судя по тому, как и что творили эти крысы, Белый Мост так и так был обречен. «Сборщики» трудились не покладая рук, но это был не тот ужас, который они нашли в Лошадках, а обычный грабеж с поджогами и убийствами. По крайней мере, Луи так считал, пока они не вырвались к церкви.

Там, на ветвях старого каштана, вниз головой висело несколько человек; среди суконных селянских свит выделялось зеленое одеяние клирика. Двое повешенных еще подавали признаки жизни, и Луи с облегчением увидел, что Жани прямо с коня сиганул на узловатую толстую ветку и принялся возиться с веревками, не обращая внимания на продолжающийся бой… Затем Луи отвлекся на выстрелившего ему в спину из-за церковной двери «сборщика» в молочном плаще. Пуля просвистела над плечом принца, который мгновенно развернул коня и с разгона рубанул стрелявшего палашом. Больше на площади делать было нечего, и Луи, внутренне содрогаясь, вошел в церковь.

Там никого не было, лучи света, пробиваясь через чистые оконца, выхватывали лики великомучеников и заступников; в столбах света плясали пылинки, пахло воском, курениями и чем-то особенным, свойственным только храмам. Луи задержался у иконы своего небесного покровителя, хотел поставить свечку, да не успел, прибежал Ноэль. Солдаты нашли селян, запертых в длинном сарае, ранее служившем складом для проезжих негоциантов и мытарей. Луи подоспел, когда плачущие люди как раз начинали выходить, и поразился, что это сплошь молодые женщины и дети. Старух почти не было, а мужчин и вовсе не нашлось ни одного.

Сотни полторы доведенных до животного состояния двуногих выползали из темного проема, как из могилы. Кто-то заходился плачем, кого-то рвало, но большинство шло, как во сне, с трудом переставляя ноги.

Скоро отыскались и старики, и мужчины. Первые лежали в садике за храмом. Их было много — во Фронтере люди жили, как правило, долго. Очевидно, почти прожитые жизни ни для чего не годились, и бедняг перебили сразу. Мужчин загнали в подвал корчмы, откуда предварительно вывезли все запасы. Их после состоявшегося на площади «суда», признавшего Белый Мост виновным в грабеже и убийстве на тракте, должны были заклеймить и вывезти на каторжные работы. Походная жаровня с раскаленными клеймами отыскалась тут же. В арсенале заплечных дел мастера нашлись и заточенные, но, к счастью, еще не окрашенные кровью белые рога, подтвердившие подозрения Луи насчет орудовавших в селе мерзавцев. Правда, те на сей раз заниматься ритуальными убийствами не спешили, а просто грабили, убивали и насиловали. В той же «Белой мальве», в бывшем общем зале было заперто десятка три девушек и женщин, которых покамест миновала судьба загнанных в сарай.

Луи понимал, что на него свалились сотни перепуганных людей, которым до подхода годоевцев далеко не уйти, однако лицо принца даже не дрогнуло. Так уже было на Лагском поле, когда на него словно бы что-то накатило, и он начал сухо и четко отдавать распоряжения, которые сразу же выполнялись.

Пленников, кроме троих, казавшихся самыми разговорчивыми, повесили, мертвых сельчан снесли в храм, рога с превеликой осторожностью воткнули в кучу навоза, приготовленную для удобрения чьего-то ухоженного огорода. Обитателям села было велено захватить с собой самое необходимое и собираться у ручья. Нерадивых и медлительных подгоняли воины, и все равно принц понимал, что они не успеют.

«Вот и все, ваше величество, — подумал он о себе в третьем лице, — тут, скорее всего, и будет твой последний и абсолютно бессмысленный бой, потому что, как только убьют тебя, прикончат и этих бедолаг, которым ты дал лишь небольшую отсрочку».

И все равно настоящий воин признает поражение только после смерти. Время летело галопом, когда мысли возвращались к приближающимся врагам, и при этом стояло на месте, когда речь шла о копающихся крестьянах. Наконец все сгрудились в кучу у околицы и в сопровождении легкораненых двинулись к лесу.

Последними уходили Гвенда и с трудом державшийся на ногах здоровенный мужик, вытащенный Жани из петли. Здоровяк оказался войтом и любовником красотки-корчмарки, которая помогала ему идти, не забывая оглядываться на четверых подростков. Трое парнишек шли насупившись, глядя в землю, девочка тащила на руках большую рыжую кошку и ревела в голос, оплакивая мать, убитую при попытке вырвать мужа из рук палачей.

Нестройная толпа медленно тащилась по скошенному лугу. Между ними и спасительной опушкой оставалось с полвесы, когда в село ворвался тарскийский эскадрон.

Застава в три десятка всадников была выставлена с той стороны Белого Моста, откуда, по мнению Ноэля, следовало ожидать атаки, и годоевцы не заставили себя ждать. Это были не фискальные стражники в белых и лиловых плащах, а опытные кавалеристы с черно-красными флажками на пиках. Они сразу же заприметили заставу и дружно пришпорили коней.

Люди Ноэля, видимо не ожидавшие, что врагов будет так много, растерялись и, бестолково нахлестывая лошадей, бросились наутек. Разгоряченные погоней тарскийцы, вися на плечах у преследуемых, стрелой пронеслись по главной улице села, но на противоположной окраине удиравшая застава развернула коней навстречу врагу, а рядом, как из-под земли, выскочил и сам Ноэль с сотней всадников.

Все решила внезапность. Первые ряды преследователей, запертых в узкой улице, были опрокинуты, и тут щедро облитые лучшей Гвендиной царкой крыши занялись почти невидимым в свете дня огнем. Годоевцы не выдержали — с грехом пополам развернулись и, пытаясь вырваться из пылающей мышеловки, со всего маху врезались в своих подоспевших товарищей, вдребезги разнеся их боевой порядок. И тут Луи бросил в бой всех, кто у него остался.

Десятки и пятерки конников нелетали со всех сторон, не давая врагам опомниться и пересчитать противника. Суматоху усугубило падение нескольких загодя подрубленных тополей. Отряд Луи дрался умело и яростно, и тарскийцы, атакованные с разных сторон и не знающие о своем численном превосходстве, ринулись в единственное, как им казалось, безопасное место. Но широкая поначалу улица в конце резко сужалась и выводила к мельничной плотине, перегораживавшей болотистую речонку. Кони оскальзывались, вязли в тине, падали, а тех, кому удалось влететь на плотину, встретили выстрелами в упор.

Принц оглянулся. Обитатели уничтоженного села уже скрылись среди молоденьких берез, а годоевцы, растеряв боевой задор, бестолково метались по пылающему селу. Луи перевел дух и подал знак горнисту. По звуку трубы арцийцы россыпью устремились к лесу, предусмотрительно взяв в сторону от места, где исчезли сельчане. Однако кавалеристам было не до погони, да и подошедшее с севера пылевое облако прикрыло отступавших, делая стрельбу по ним бессмысленной.

— Ты Светорожденный из клана Луны. — Голос воина с волком был слегка хрипловатым. — Долго же ты шел.

— Я Нэо Рамиэрль из Дома Розы клана Лебедя. — Начало разговора было странным, но Роман решил говорить только правду, хоть и не обязательно всю.

— Вот как? — удивился незнакомец. — Значит, Адена права… Что ж, законы для того и устанавливаются, чтобы их кто-то нарушал. Приветствую тебя, Рамиэрль. Возможно, то, что ты из клана Лебедя, и к лучшему, хотя я готов поклясться, что в тебе течет кровь лунных королей. Ты, вероятно, хочешь знать, с кем говоришь. Некогда я был одним из тех, кто ворвался в чужой мир и привел с собой вас, эльфов…

Роман оцепенел. Он ожидал чего угодно, но не встречи с одним из Светозарных, покинувших Тарру задолго до его рождения. Да и собеседник как-то не соответствовал представлению Романа о божественной силе. Эльф стоял совсем рядом, но не чувствовал мощи, которой следовало бы окружать высшее существо. Перед ним был странник и воин, такой же, как он сам, возможно, более искушенный в воинском ремесле и успевший повидать то, чего Рамиэрль-разведчик еще не видел, но никак не один из бывших повелителей Тарры, сокрушивших и уничтоживших создавших ее богов. И вместе с тем Роман знал, что незнакомец говорит правду, а боги, являясь слабейшим, могли скрывать свою силу, чтобы не раздавить их. С трудом сглотнув застывший в горле ком, эльф дерзко сверкнул синими глазами.

— Как я должен называть тебя?

— Можешь звать меня Ангес… Я привык к этому имени, хотя и не имею теперь на него прав. Ты воспользовался ключом. Истинный Ангес оставил его Ларрэну Лунному, на которого ты похож, как сын походит на отца. Это он прислал тебя?

— Я пришел сам, Ангес. Я не знал, куда и к кому иду, просто искал ответы на многие вопросы. И помощи.

— Вот как… — Воин нахмурился. — Значит, в Тарру пришла беда? Мы боялись этого…

— «Мы»?! Вы бросили наш мир на произвол судьбы, истребив тех, кто создал и защищал его…

Собеседник Романа стиснул челюсти, но сдержался. Во всяком случае, святотатца, посмевшего обвинять богов, молния не поразила.

— Я не знаю, что произошло в Тарре, — в темно-синих глазах Ангеса блеснула ярость, но Роман готов был поклясться, что направлена она не на него, — но и ты, потомок Ларрэна, не знаешь многого. Я и моя сестра не можем помочь вам действием, но на некоторые из твоих вопросов у меня найдется ответ. Садись. Зимняя ночь длинна, длинен и наш разговор. Обещаю — ты пробудешь здесь столько, сколько нужно, и ни мгновением дольше.

Ангес откуда-то извлек серый волчий плащ, бросил на торчащий из снега плоский камень и сел, кивком указав Роману место рядом с собой. Волк улегся рядом с хозяином, ткнувшись седой башкой тому в колени. Светозарный задумчиво перебирал длинными сильными пальцами серебристую звериную шерсть. Потом вспомнил о госте.

— Я люблю зиму, — признался он, — но немного тепла нам не помешает.

Лето не пришло, только заплясал чуть ли не у самых ног огонь — рыжая живая звезда в сине-зеленом морозном мире. Роман, уже ничему не удивляясь, смотрел на взявшийся ниоткуда вертел, унизанный кусками оленины, и кувшины с вином. Эльф, не став чиниться, принялся за угощение. Ангес все еще молчал, глядя в огонь, Рамиэрль его не торопил, приводя в порядок разбежавшиеся мысли. Он искал Эрасти, а нашел бога, и встреча эта должна стать поворотом. Даже если Ангес потерял прежнюю силу, он должен вернуться и бросить вызов Ройгу. Только бог может обуздать другого бога…

— Что ты хочешь знать? — негромко спросил воин.

— Все. И ничего. Неважно, почему вы ушли, если вы вернетесь и спасете Тарру.

Ангес покачал головой:

— Тарру может спасти только сама Тарра. Я не могу вернуться. Не не хочу, а именно не могу.

Роман не ответил, неотрывно глядя в лицо богу. И тот выдержал взгляд.

— Мы не можем вернуться, — повторил Ангес. — Светозарные отреклись от Тарры, а отречение обратного хода не имеет. Во всех мирах владыки подражают богам, ты должен знать: отречься можно лишь раз. По праву силы власть берется столько раз, сколько удастся, по праву божественному она дается единожды. Смертные иногда выдают первое за второе, мы такой возможности лишены.

— Значит?

— Значит, Тарра для нас закрыта.

— Но я же прошел к тебе, а я не бог.

— Да, ты не бог… Ты прошел сюда и сможешь вернуться. Слушай меня, эльф. Слушай внимательно. Тот, кто побывал здесь до тебя, уверен, что от того, как обладатель ключа поймет сказанное, зависит не только судьба твоего мира, но и куда большее.

Нас было семеро — пятеро братьев и две сестры. Мы завладели этим миром по праву Света, победив тех, кто владел им по праву создателей. Затем Свет призвал нас к себе, и мы покинули Тарру. У тебя слишком мало времени, чтобы я объяснил тебе причину этого. Важно другое. Пятеро из нас не спорили с решением Престола Сил, но я и моя сестра не захотели уходить. Я счел это трусостью, она — предательством.

— И все же вы ушли…

— Схватка богов оставляет позади лишь руины. Я хотел и мог драться, но Адена, покровительница клана Лебедя, клана, в котором ты вырос, удержала меня. Наша война уничтожила бы Тарру, тогда как отсутствие богов не грозило ей немедленной гибелью. Мы с сестрой подчинились обстоятельствам, но, уходя, постарались защитить оставляемый мир. Твое кольцо — один из двух талисманов-ключей, врученных Аденой Залиэли из клана Лебедя и мной — Ларрэну Лунному. Мы хотели, чтобы эльфы хранили Тарру, пока сама земля не породит тех, кто способен принять на себя этот груз.

Черный камень я нашел в стороне от троп, по которым ходили мои братья и сестры, нашел там, где некогда шла война, в которой победил Свет, но моя находка принадлежит другой силе.

Я всегда был немного безумцем, и я принес камень сюда, не зная всех его свойств. Мне хотелось иметь свою тайну. Я представлял себе лица родичей, узнай они о моем поступке, и смеялся. Затем я сотворил кольцо-ключ, открывавший врата в мою обитель. Врата Воина, так их называли когда-то…

Мне нравилось дразнить Светозарное, и, клянусь Волком, мои игры не несли опасности для Тарры.

— Но…

— Спрашивать будешь потом. Я воин и никогда не был слишком прозорлив, но мне явился некто, познавший больше других. Он открыл мне один из вечных законов — любой мир рано или поздно порождает тех хранителей и защитников, которые нужны именно ему, и дарует им силу. В страшных муках, в крови, в отчаянье, но иначе нельзя. Среди множества душ всегда найдутся те немногие, кто пойдет до конца во имя того, чтоб жили другие. К несчастью, никому не ведомо, когда именно придет беда. Оставленный без высшей защиты мир может не успеть сковать оружие для своих защитников, и тогда любая жертва окажется напрасной.

Мой клан, клан Луны, и клан Адены — клан Лебедя — должны были хранить Тарру, пока не поднимутся те, кто займет место ушедших богов. Затем наши посланцы были вольны уйти за нами или же остаться, если хранимая земля станет для них родной.

Я говорил уже, что нас было семеро и у каждого имелось излюбленное место, куда мы нисходили из Светозарного и где беседовали с эльфийскими владыками и повелителями и пастырями смертных. Каждый из нас создал себе ту обитель, что более всего отвечала его сути. Я был богом войны и холодного железа, и я создал себе это убежище, откуда открывались пути в Светозарное и в земли людей и эльфов.

Так уж вышло, что доступный обитателям Тарры вход в обитель Воина оказался рядом с древними путями. Это место почитали священным гоблины, народ, избранный создателями Тарры. Сначала я хотел уничтожить гоблинов, но мне было запрещено; потом я увидел в этом знак судьбы — то, что сделали бы для Тарры ее истинные боги, останься они в живых, должен сделать я. Я открылся Ларрэну, и тот поклялся, что исполнит мою волю.

Лунный король сильней других эльфийских владык любил Тарру, он и так сделал бы для нее все. Ларрэн убедил глав Домов своего клана остаться. Я с радостью отдал ему кольцо, открывающее дорогу в мою обитель. Теперь Ларрэн, исполнив свой долг, мог увести Лунных этим путем. Я услышал бы это и вернулся за ними сюда. Таким образом я не нарушал закон, запрещавший мне ступать на землю Тарры, и не оставлял ее без защиты.

Мне казалось, я сумел обойти все запреты, но теперь я знаю: все пошло не так с самого начала, словно наши замыслы разбились о чью-то недобрую волю, а может, так оно и было. Захватив Тарру, мы сочли ниже своего достоинства узнать все о ее прошлом, познать природу действующих в ней сил, а потом стало слишком поздно. Есть проснувшееся ныне зло, о котором говорится в вашем Пророчестве, но кто знает, вдруг существует и нечто иное, до поры остающееся в тени? Даже Знающий не может предусмотреть все!

— Знающий?

— Возможно, ты когда-нибудь увидишь его, но я не слишком бы рассчитывал на его вмешательство. Мне осталось досказать немного. То ли родичи проведали о моем решении, то ли они выполняли приказ Света, а возможно, в дело вмешался рок, но когда мы покинули Светозарное, ударило Великое Заклятье Света, разрушившее созданные нами дороги в Тарру и запечатавшее ее мир Великой Печатью, снять которую под силу лишь всем Светозарным. Я едва успел оставить в своей обители свой образ.

— Значит…

— Значит, ты говоришь с отражением того, кем я был в миг Исхода.

Все вышло именно так, как он рассчитывал, и это радовало и бесило одновременно. Радовало, потому что он не допустил в своих расчетах ни единой ошибки. Бесило, потому что Аррой и Мальвани оказались, как он и предполагал, неуязвимыми. Марциал сделал все что мог и даже более того. Годой в глубине души признавал, что пошел бы точно тем же путем и, скорее всего, с тем же результатом…

Регент еще раз просмотрел донесения вице-маршала и цидули своих прознатчиков. Все совпадало, брат ныне покойного Бернара оказался хорошим стратегом, но против него были не только Аррой и Мальвани, не только славящаяся несокрушимыми стенами Гверганда, но и природа. Форсировать реку, в которую спокойно заходят самые большие корабли, а с одного берега с трудом, да и то через окуляр, разглядишь, что творится на другом, дело неблагодарное.

Одуа действовал безукоризненно и все равно остался там же, где был в начале кампании, потеряв добрую четверть армии. Будь брат Бернара глупей и трусливей, потерь было бы меньше… И все же одну победу Марциал одержал: Годой окончательно решил его судьбу, и решил благосклонно. Просьба вице-маршала об отступлении на зимние квартиры никоим образом не станет поводом для отставки с последующей поездкой к господину Шаддуру, отчего-то предпочитающему наполнять Чашу за счет аристократов… Можно подумать, у простолюдинов кровь другого цвета.

Регент готов был принять все предложения Марциала, но на всякий случай еще раз склонился над исчерканной зеленым и черным картой. Вот устье Адены, вот Гверганда… В городе — три моста и паромная переправа. Мальвани укреплял Гверганду больше десяти лет и, похоже, собирался воевать отнюдь не с Эландом, во всяком случае, перестроенные форты оказались для удара с юга неприступными.

Марциал штурмовал их восемь раз. Без толку. Прознатчики особенно отмечали меткую стрельбу осажденных, и дело было не столько в качестве и количестве их пушек, хотя те и были хороши, сколько в ловкости и умении орудийной прислуги и артиллерийских офицеров, а вот Марциалу так и не удалось нанести стенам Гверганды сколько-нибудь заметного ущерба. Крепостные пушки били сильнее и дальше привезенных Северной армией, а стены были сложены не из жалких кирпичей или известняка, а из мощных гранитных блоков. Марциал Одуа, надо отдать ему справедливость, и не надеялся с лету овладеть цитаделью, рассчитывая на то, что ему удастся перейти Адену выше города. Годой на его месте поступил бы точно так же, даже места, выбранные Одуа, не вызывали сомнений. Что ж, хорошие военачальники думают одинаково, а Мальвани, Феликс и Аррой, безусловно, были стратегами милостью Триединого, в которого, впрочем, регент не верил.

Годой вновь уткнулся в карту, пытаясь отогнать малоприятные воспоминания о становящемся все несноснее господине Шаддуре. Итак, сначала Марциал попробовал переправиться в излучине, где за рекой возвышался крутой холм, весьма подходящий для создания временного укрепленного лагеря. Увы! Река оказалась слишком широка, а противоположный берег буквально утыкан пушками, и откуда только эландцы их набрали? Под перекрестным огнем мост навести не удалось, а небольшие отряды, перебравшиеся на конях и лодках, были уничтожены или сброшены в реку. Правду сказать, от этой попытки успеха и не ожидали. Марциал заранее писал о своих планах, в которых демонстративному форсированию реки отводилась роль разведки.

Арцийцы выяснили, что берег укреплен, и укреплен основательно, после чего Марциал вернулся к Гверганде и с упорством обреченного принялся бросаться на гранитные стены, предъявляя ультиматум за ультиматумом, на которые из крепости отвечали издевательскими выкриками. Одуа терпел и готовил тайную переправу много выше города, полагая, что, какой бы сильной ни была оборона, укрепить весь северный берег, даже с учетом того, что он выше южного, невозможно.

На первый взгляд все так и обстояло. Шестая по счету группа разведчиков — первые пять исчезли без следа, причем каждая последующая переправлялась выше предыдущей — успешно перебралась на другой берег выше Зимней гряды, где Адена еще не столь широка. Это пятью весами ниже, когда в нее вливался быстрый холодный Цир, а затем и полноводная Осса, построить сносную переправу почти невозможно, а выше Цира Адена мало чем отличается от большинства арцийских рек. Там в самом начале месяца Собаки крупный отряд и перешел на эландский берег.

Казалось, Марциал был близок к успеху. Переправившиеся, смяв несколько небольших заградительных отрядов, вышли к устью Цира, установили связь с основными силами и навели плавучий мост, по которому начала переходить армия. Увы! Брат Бернара при всем своем уме недооценил противника. Северный берег Цира оказался укреплен по всем правилам воинского искусства, а на плавучий мост спустили заранее подготовленные брандеры. Эландцы где-то разжились горючей черной жидкостью, по слухам бьющей из земли в атэвских пустынях, и деревянная переправа заполыхала. Мало того, атэвская дрянь продолжала гореть и в воде, в которую, спасаясь от огня, прыгали арцийцы. Около четверти людей Марциала оказались на левом берегу отрезанными водой и огнем от своих. И в это время им в тыл ударили заранее перешедшие Цир и до поры до времени прятавшиеся в лесу церковники, усиленные конницей Гардани. Вояк Марциала быстро оттеснили к вершине треугольника, образованного Аденой и ее притоком, из-за которого ударила артиллерия.

Избиение продолжалось почти сутки на глазах у вице-маршала, бессильного хоть чем-то помочь гибнущим. Некоторые, впрочем, предпочли сдаться в плен.

Желающих переправляться через реку поубавилось, но Марциал предпринял последнюю отчаянную попытку прорваться в город по реке на плотах и отобранных у местных жителей лодках. Две тысячи прельстившихся полугодовым жалованьем добровольцев согласились рискнуть, но раскошеливаться не пришлось. Плоты исчезли из виду за стенами южных фортов, и только их и видели. Немногие выбравшиеся из этой передряги рассказали, что напоролись на протянутую через реку цепь, за которой стояли эландские корабли, расстрелявшие утлые суденышки в упор.

Неприступность аденского рубежа стала очевидной, и обе стороны успокоились, лишь иногда тревожа друг друга вялой перестрелкой и небольшими вылазками, в которых опять-таки в большей степени преуспели осажденные. Скоро должны были начаться осенние бури, и место, в котором располагался основной лагерь Марциала, становилось небезопасным. Вице-маршал просил разрешения отвести войска вверх по течению Адены.

Другого выхода не было, и Михай направил Марциалу приказ, предписывающий армии к началу месяца Волка подняться к Зимней гряде и встать лагерем, перекрыв Морской тракт. Расщедрившийся регент повелел выплатить жалованье за три месяца вперед и поделить между уцелевшими деньги, причитающиеся погибшим. Вояки Марциала это заслужили, а требовать от людей невозможного — глупо. Мальвани и Рене надежно заперты за Аденой, а в Арции и Таяне найдется достаточно людей, чтобы исполнить задуманное. После чего можно вспомнить об Эланде. И, конечно же, о Герике, но Эстель Оскора в руках Арроя устраивала Михая больше, нежели Эстель Оскора в Вархе под присмотром господина Шаддура.

— Вот и все. — Рене проводил взглядом отходящих арцийцев.

— На сегодня, — согласился Гардани, смахивая пот с закопченного лица.

— Да нет, не на сегодня. — Аррой устало привалился к стене. — Ставлю Гиба против дохлой клячи, что этот штурм последний. Эрик клянется, что завтра задует Хьела,[33] а это надолго.

— Во время Хьелы даже безумцы не полезут на стены, — объяснил Мальвани, — да и исчерпали они себя. Впрочем, и мы тоже…

— Увы. — Феликс после схватки у Цира слегка прихрамывал, но трость или потерял в боевой горячке, или отбросил за ненадобностью. — Силы слишком равны, чтобы драться. Они поняли, что не пройдут. Мы поняли, что не выйдем. Ворваться в город по реке и захватить мосты было их последним шансом.

— И они его упустили, — подвел итог командор, — или, вернее, мы их остановили.

— Значит, мы все думаем, что Марциал успокоится до весны. — Архипастырь умело перезарядил пистоль и заткнул за пояс, странно выглядевший на малахитовом облачении.

— Именно. История знает примеры подобных «стояний», — подтвердил Сезар, — некоторые продолжались не год и не два, а все десять. И прекращались изнутри. Кто-то ломался и отступал, кто-то открывал ворота, кого-то свергали… Кстати, мои поздравления, Рене: то, что ты рискнешь войти в реку при такой низкой воде, не предвидел бы сам Анхель!

— Это напрашивалось само собой, — отмахнулся Аррой, — а раз так, мы были обречены на победу. Да и Адена здесь много глубже, чем кажется, но на победу, на нашу победу эта осень не походит.

Первый снег я увидела из окон замка. Я стояла и смотрела на крупные белые хлопья, медленно падающие на мокрую темную землю, и мне казалось, что это я стремительно взлетаю в небо, а снежинки стоят на месте. Как много уложилось в один-единственный год! Прошлую зиму я встречала в Убежище, не зная и не понимая, кто я. Блаженное неведение осталось в прошлом, я была порождением и заложницей чудовищных сил, которые, если их не обуздать, пожрут наш мир, и больше не будет ни белых хлопьев, ни зеленых листьев. Пожрут и примутся за другие миры, и там тоже не будет ничего…

А снег все шел и шел, призывая успокоиться, лечь и уснуть до весны. Даже война и та зимой впадает в спячку, как медведь или полевая крыса. От Шани я знала, что Марциал убрался на зимние квартиры, встав лагерем на Лисьем тракте чуть выше Зимней гряды. Сорвавшиеся с цепи осенние шторма его вряд ли беспокоят, но вот удержать в подчинении семьдесят тысяч здоровых бездельничающих мужчин — тут воистину следует быть сильным человеком. Впрочем, имперская армия, отойдя от моря и пушек Гверганды на безопасное расстояние, наверняка уже обросла маркитантами обоего полу, которые помогут солдатам легко и непринужденно пережить зиму и спустить жалованье. У нас такой возможности не имелось, Идакона, приютившая многочисленных беженцев, была молчаливой и хмурой: присущее маринерам безразличие к опасности не распространялось на ту, что грозила их дому.

Я не могла не видеть, как они разрываются между желанием стоять насмерть и погрузить на корабли своих женщин и детей и увезти к далеким солнечным островам, где текут прозрачные ручьи и перекликаются невиданные птицы с сиреневыми и оранжевыми перьями. Тосковали и отлученные от дел гвергандские негоцианты, чей воинственный пыл истощился от безделья и убытков, а из Арции доносили, что торговцев, менял и ростовщиков Годой, которого уже не называли узурпатором, но еще не величали императором, не притеснял.

Утром я имела сомнительное удовольствие лицезреть постные рожи торговых старшин Гверганды, явившихся к герцогу, и готова была поклясться, что они приходили жаловаться на свою горькую долю и клянчить компенсации за упущенную выгоду, хотя никто их в Идакону на веревке не приводил.

Усилием воли я забыла о купцах и вспомнила о времени — часы на камине сказали, что я проторчала у окна два часа. Снег все еще шел, и очень густо, но поднявшийся ветер разорвал облака. Коротко блеснуло заходящее солнце, но снежинки в его лучах казались черными, будто с небес сыпалась зола, а может, так оно и было. Зола несбывшихся надежд может выглядеть как снег.

Шаг в глубь комнаты, шаг во тьму… Я зажгла свечи и повернулась к роскошному зеркалу. Летом я чуть было не велела вынести его прочь, но нежелание объяснить свою причуду пересилило. Я ограничилась тем, что, оставаясь одна, занавешивала стекло шелковой атэвской шалью цвета павлиньего пера. Защитить она не могла, но создавала иллюзию преграды. Впрочем, меня больше не тревожили, понемногу я успокоилась и даже заставила себя использовать зеркало по назначению. Вот и теперь я рассматривала свое отражение. Обрезанные Лупе волосы отросли, на ночь я стала их заплетать в некое подобие кос, хоть и до смешного коротких. Занимаясь своей гривой, я снова задумалась и просидела перед зеркалом чуть ли не столько же, сколько у окна. Очнулась я от того, что моей щеки коснулось нечто неуловимо прохладное: мои друзья-тени давали понять, что я слишком засиделась. Странно, что я не встречала их раньше, или они жили только в Идаконе? Город этот был ой каким непростым, уж это-то я чувствовала.

И Марина-Митта, и Анна-Илана смертельно бы обиделись, скажи им кто, что они хоть в чем-то сходны, но сходство было, и явное. Обе заглядывались на Рене, обе не получили желаемого, обе связались с Михаем Годоем и обе же обратили внимание на Уррика, и тут Ланка нанесла сокрушительное поражение племяннице Базилека. Гоблин испытывал к фаворитке-монахине отвращение, а ее все более откровенные заигрывания вынудили молодого офицера обратиться к начальнику гоблинской стражи.

Уррик коротко, не объясняя причин, попросил отправить его в Северную армию. Нкрдич был возмущен. Приказы старших у гоблинов не обсуждались. Самому Нкрдичу тоже не слишком нравилось бессмысленное сидение в Мунте, но ему и в голову не приходило жаловаться на судьбу или тем более проситься из опостылевшей столицы на север.

Уррик молча выслушал разбушевавшегося начальника, а наутро сделал то, что никакому другому гоблину и в голову бы не пришло. Он обратился прямо к Михаю Годою, чем немало того позабавил. Разумеется, догадайся регент об истинной причине просьбы Уррика, Марине-Митте стало бы не до смеха, но будущий император не задумывался о том, что его вечная занятость для золотоволосой красотки оборачивается скукой и пустотой, которую надо заполнить. Другая ударилась бы в интриги, но Митту влекла не корона, а мужчины. Годой же при всем своем уме не сомневался ни в помилованной арцийке, ни в Уррике, заскучавшем в теплом, мирном Мунте, а отправлять смышленого, знающего арцийский капитана в действующую армию было столь же недальновидно, как строить забор из драгоценного дубца.

Регент коротко сказал гоблину, что подумает и чтобы тот утром явился за предписаниями. Уррик склонил голову и горной рысью скользнул за раззолоченную дверь. Годою не хотелось лишаться такого телохранителя, но просьба упала на благодатную почву. Михаю не нравилось то, что творится во Фронтере, и он как раз раздумывал, кого бы туда послать. Так называемые резистанты в последнее время обнаглели окончательно, самым же неприятным было, что их главарь подписывался ни много ни мало как Луи Гаэльзский. Михая не волновало, в самом ли деле наглец являлся сыном Эллари, или это было чьей-то гениальной выдумкой. Оживший «принц» начинал мешать не меньше строптивого Архипастыря.

Разбойника хранил словно сам Проклятый. Отряд «Луи» гнездился в болотах, куда не отваживались заходить даже самые отчаянные, а после неудачной попытки доказать циалианкам, что убийцы святых сестер строго покараны, Фронтеру охватило какое-то безумие. Люди бросали деревни и уходили в леса, появились собственные вожаки, самым известным из которых стал какой-то Рыгор Зимный, спевшийся с Луи. Они не только бесчинствовали на дорогах, но и истребили несколько гарнизонов. С этим надо было кончать.

Михай Годой встал и прошелся по кабинету. Нужно действовать! И начнет он с самого простого. Гоблины Мунт не украшают, но у Адены и в Гелани они незаменимы. Дело Марциала — не выпустить Рене и Мальвани из Эланда, пока не падет Святая область. Дело Уррика — заняться гоблинским подкреплением, которое подойдет в Гелань. Граф Варшани — человек толковый, но с гоблинами вряд ли поладит, с него хватит и Фронтеры. Пусть делает что хочет, но резистантов нужно уничтожить, причем только клинками и пулями. Никакой магии! Нужно, чтобы союзники это уразумели. Пусть, если им так уж приспичило, наполняют свою поганую Чашу в Вархе и ждут.

Годой не имел бы ничего против, если бы господин Шаддур прикончил эландца и развлекся с Гардани, но пока Эстель Оскора в Идаконе, это нежелательно. Если союзники одержат верх, они получат Эстель Оскору, а вместе с ней и своего ублюдочного бога, а это хуже десятка Арроев, и этого он им не позволит.

Регент подписал несколько указов, собственноручно начертал распоряжения Уррику и привычно нежное письмо Илане, срок которой уже приближался. Посидел, потер уставшие глаза, придвинул кипу прошений и понял, что на сегодня — все. Разбираться с готовыми сосать любое вымя ублюдками Годой не собирался, равно как и думать о том, что делать через месяц или весной. Тарскиец неспешно сложил бумаги в стол и отправился к Митте. Та была рада. Очень.

В коридоре прозвучали шаги. Менялся караул, значит, минуло два часа пополуночи. От свечей осталась половина, дрова в камине почти прогорели. Давно пора было отправляться спать, но что-то меня удерживало. А потом на самом краю моего сознания словно бы раздался хруст, как от ломающегося молодого льда. И это не было ощущением чужого присутствия.

Я потрясла головой, не помогло. Прохладные прикосновения стали чаще и быстрее. Мои друзья-тени затеяли свою обычную возню. Я все еще не привыкла к их постоянному присутствию и покосилась на свои руки. Можно было поклясться, что я сижу летним ветреным днем под деревом, а вокруг пляшут солнечные зайчики, однако все деревья в Эланде, кроме елей и можжевельника, уже облетели…

Я еще раз переплела волосы, поддавшись слабости, все же набросила на зеркало павлинью шаль и задумалась, пытаясь понять, что меня тревожит, а тревога нарастала. Я уже с трудом удерживала себя на месте — хотелось куда-то немедленно бежать, что-то делать, о чем-то кричать…

В дверь постучали. Очень осторожно, но я уже так себя взвинтила, что стук прозвучал мушкетным залпом. Я подскочила, как вспугнутый заяц, добежала до двери и, повернув ключ в замке, рывком ее распахнула.

— Вот как? — улыбнулся Рене. — Королева не спрашивает, кто ее хочет видеть в столь поздний час?

— Монсигнор! — Я быстро отступила в глубь комнаты, лихорадочно усмиряя глупейшую улыбку. По счастью (или наоборот), Рене пришел не один.

— Мы вот по какому делу. — Рене с удивлением оглядел занавешенное зеркало и горящие свечи. — И мне, и Шандеру эта ночь кажется какой-то странной, а вы бывали в Убежище и носите амулет эльфийского принца. Вы ничего не чувствуете?

Разумеется, я чувствовала, но не могла выразить словами, что именно. Я честно призналась в своей беспомощности. Рене, взглядом спросив моего согласия — как будто я могла что-то иметь против?! — уселся в одно из глубоких кресел, которых в моей комнате поставили явно больше, чем требовалось. Шани опустился в другое. Преданный, смирно лежавший у моей кровати, немедленно переместился поближе к Гардани, и тот с нескрываемой сердечностью обнял зверя за шею. Мне оставалось лишь налить гостям вина, казавшегося лично мне излишне сладким, хотя знатные дамы должны пить именно такое. Гости молчали, я тоже.

Из ступора меня вывел странный голос — резкий и скрипучий, с интонациями, живо напомнившими мне одного весьма неприятного учителя-арцийца, и голос этот явно не принадлежал ни Рене, ни Шани.

— Я полагаю, — казалось, говорили из-под кресла Рене, однако беспокойства это ни у кого не вызвало, — в настоящий момент происходит некое событие, последствия которого скажутся на судьбе вверенных нам земель!

— Нам? — хмыкнул герцог и поднял руку так, что неизменный золотой браслет лихо блеснул в свете множества свечей. — Любезная сестра! Разрешите представить вам моего просвещенного спутника!

Я не верила собственным глазам. С золотого браслета важно сползла украшавшая его золотая же жабка, которая, на глазах обретая цвет вороненой стали, столь же важно взобралась на плечо Рене.

— Разрешите представиться. — Жаба учтиво поклонилась. — Андриаманзака-Ракатуманга-Жан-Флорентин, странствующий философ и ученый. В последнее время имею честь состоять советником при особе великого герцога Эланда, Первого паладина Зеленого храма, доблестного Рене Арроя.

Я потрясенно молчала, а Рене с Шани не могли скрыть плутовской мальчишеской улыбки. Странствующий философ окончательно угнездился на плече адмирала и продолжил:

— Мы принадлежим к древней высокоразвитой расе, которая обладает способностями мыслить отвлеченно, отличаясь также прекрасной памятью. Мы живем во имя поиска Истины, и поиск этот является целью и смыслом нашего существования, поэтому нас никогда не ослепляют вещи, столь привлекательные для более примитивных созданий. Жажда богатства и власти, стремление привязать к себе иное мыслящее существо нам глубоко чужды. Но я отвлекся, чтобы объяснить ее величеству причину раскрытия моего инкогнито, а заодно оговорить, что мое присутствие при особе монсигнора Арроя является тайной, от сохранности которой зависит будущее Тарры. Целью же нашего нынешнего собрания…

Я украдкой взглянула на Рене. Адмирал слушал говорящую лягушку с абсолютно серьезным выражением лица, но в эльфийских глазах плясали веселые искры. Шани был не столь выдержан, и на его губах то и дело мелькала улыбка. Это было великолепно, что он вновь научился улыбаться. Если все заслуги этого говорящего чучела сведутся к тому, что Шани вспомнит, что такое смех, то и тогда его появление будет оправданно.

Тем не менее я прилежно слушала и, к своему удивлению, пришла к выводу, что пучеглазый ритор неглуп. Если бы не его спорная внешность и размеры, а также назидательный тон и обилие заумных слов, жаб был бы дельным советником. Именно ему пришло в голову, что в Идаконе находятся три человека, близко сталкивавшиеся с ройгианской магией. Двое из них — Шандер и Рене — почувствовали в эту ночь странное напряжение, и Жан-Флорентин предположил, что, если это не случайность, нечто подобное должна ощущать и я, а мои познания в эльфийской магии, возможно, прольют свет на происходящее. Только вот знаний у меня было не больше, чем у библиотечной кошки, даже если она каждый день спит на многомудрых фолиантах. Да, я ощущала, что нынешняя ночь не простая, но и только.

Можно было воспользоваться случаем и рассказать Рене все, что я знала о себе и о чем догадывалась, но я в очередной раз струсила и, поскольку от меня чего-то ожидали, брякнула первое, что пришло мне в голову. Дескать, в Убежище было водяное зеркало, позволявшее видеть то, что происходит в других местах. Астен мне показал, что и как, и я однажды попробовала проделать то же самое вот с этим зеркалом. Ничего особенного я не увидела, но, возможно, стоит попытаться еще раз.

Мне поверили, а меня уже захлестнуло. Я сдернула со стекла дурацкий платок и… Я не знала, как и что делать. У меня была лишь твердая убежденность, что сегодня и сейчас я могу разбудить однажды уже взнузданное стекло. Зачем-то я коснулась рукой серебряного лебедя — то ли пыталась доказать, что и впрямь чему-то научилась, то ли просто искала поддержки у Астени… А потом мне показалось, что комната, замок, город, да, пожалуй, и вся вселенная обернулись вокруг меня и встали на место. Я уставилась в зеркало. Передо мной маячило мое собственное лицо со ставшими в неверном мерцании свечей огромными глазами и шевелившейся от откуда-то взявшегося сквозняка выбившейся из косицы прядкой.

Затем я куда-то пропала, и в зеркале остались лишь стена комнаты и два подсвечника, причем огоньки свечей отчего-то стремительно темнели, из золотистых становясь красными, лиловыми и, наконец, хоть такого просто не может быть, черными. Тьма наползала и изнутри зеркала — казалось, в отраженной комнате медленно гаснет свет… Я оказалась перед черным провалом в никуда, только на границе нестерпимым блеском светилась бронза подсвечников да на черном фоне угадывалось колеблющееся черное же пламя. А затем на меня глянули две пары глаз, не принадлежавших ни эльфам, ни людям, ни зверям, ни кому бы то ни было из виданных мною существ. Одни, льдисто-голубые и при этом какие-то змеиные, глядели с холодным интересом, и я чувствовала, что их обладатель знает обо мне все. Даже то, что не знаю я сама. Взгляд второго напоминал взгляд огромной хищной птицы, если бы птица вдруг научилась сострадать. Не знаю, сколько все это продолжалось. Наконец тьма взорвалась в моем сознании мириадами звездных брызг, я услышала странный нестерпимый вой, перешедший в дикий, сводящий с ума визг, который, к счастью, заглушила музыка…

Я очнулась, все еще слыша неторопливые аккорды, на фоне которых переливались и дрожали мелодичные трели. Пламя свечей вновь стало теплым и золотым, а зеркало послушно отражало молодую женщину с расплетшимися косичками. Я провела ладонью по лбу и оглянулась. Мои гости оказались на месте и были, без сомнения, взволнованы.

— Что ж, — взгляд Рене стал как-то жестче, — мы знали, что рано или поздно это случится.

— Что случится? — глупо переспросила я.

— Разве ты не поняла? — Шани казался озадаченным.

— Ничего не поняла, — подтвердила я, не вдаваясь в подробности, — можно сказать, что я вообще ничего и не видела, только Тьму.

— Такое бывает, — авторитетно подтвердила жаба. — Тот, кто держит заклинание видения, сам может не видеть ничего.

Что ж, такое объяснение меня вполне устраивало.

— Понимаешь, Герика, — начал Шани, — мы видели, как…

— Ройгу прорвался через Гремиху, — перебил Рене.

— А… — мой голос предательски дрогнул, — что Эгар и…

— Всадников больше нет, Геро. — Адмирал говорил так… понимающе, что мне захотелось броситься ему на шею и разрыдаться. Я так бы и поступила, если бы не Шани и эта дурацкая жаба. И я просто тихо спросила:

— Как?

— Они приняли бой и погибли. Как и следовало воинам, до конца исполнившим свой долг. Они и так продержались дольше, чем можно было надеяться. Олень прорвался в Арцию, Геро. Правда, ему тоже досталось. Он еще не скоро восстановит свои силы…

— Мы должны использовать это время, чтобы подготовиться и первыми нанести удар, — назидательно произнес Жан-Флорентин.

— Значит, никто не может ни покинуть Тарру, ни проникнуть в нее извне? — Роман не слишком сожалел об этом, потому что не намеревался спасаться бегством, но знать правду хотел. Хотя бы для того, чтобы швырнуть в лицо сестре.

— Мне кажется, Адена все же отыскала способ. Сестра видела наших родичей насквозь. Я не удивлюсь, если Лебединая сумела их обойти, но мне она ничего не рассказала. Я не в обиде, с меня сталось бы до срока бросить тайну в лицо Арцею.

— Адена… Теперь так называется наша звезда и река в Арции. Арция, Арцей… Так вот это все откуда.

— Кто знает, может, это знак судьбы. Сестра, в отличие от меня, поняла, что меч не защита от удара в спину. Я не знал, о чем они говорят с матерью твоего отца, но, похоже, Адена и Залиэль обманули Арцея, как он обманул меня. Именно в обитель Адены ты пытался проникнуть, когда столкнулся с неведомыми нам силами. Ни о чем подобном мы не слышали, ни когда владели Таррой, ни когда пребывали в Свете. Но ты — принц клана Лебедя, мне непонятно, почему наши имена звучат для тебя как чужие.

— Залиэль исчезла вскоре после рождения моего отца. Ваши имена должен помнить Эмзар, местоблюститель Лебединого трона, и Старейшая из Лебедей, но они молчат.

— Это их выбор. В твоих жилах смешалась кровь обоих кланов, ты в равной степени мог бы владеть Лазурным камнем и моим кольцом. Я теперешний могу лишь гадать, что происходило после Исхода, но мои объяснения лучше твоих, ибо я помню, а память — ключ ко всему. Я не мешал сестре рассказывать Залиэли то, о чем знали лишь мы, Светозарные. Адена покровительствовала любви Ларрэна и Залиэли, ее всегда умиляли чужие чувства…

Не понимаю, что за безумие охватило Лунных и Лебедей, как из двух сильнейших кланов уцелели лишь две жалкие горстки, уединившиеся в болотах и на дальних островах. Но я уверен — Залиэль и Ларрэн были живы, по крайней мере тогда, когда появился тот, кого назвали Проклятым и кто на самом деле мог быть лишь их учеником.

Лунный король и королева Лебедей поняли что-то очень важное, отсюда и Пророчество. Они решили, что ждать, пока Тарра сама взрастит своих защитников, нельзя, и попытались слить оставшийся в их распоряжении Свет с кровью погибших богов. Залиэль всегда делала больше, чем говорила, — то, что рассказала дочь Ночного народа, тому свидетельство. Я тоже пожалел бы девушку, потерявшую любимого, и позволил ей принять его последний вздох, но Залиэль вряд ли сделала это лишь из милосердия. И уж тем более она не могла не заметить меча богов в руках Инты… Адена как-то обмолвилась, что Лебединая королева ищет дорогу к Третьей Силе. Сестру это забавляло, а может, она сама поручила Залиэли то, что для Светозарной невозможно…

В одном я уверен. Ларрэн отыскал человека с древней кровью и мятежной душой и обучил всему, что знал сам. Эрасти Церна был побежден и заточен, тогда же, скорее всего, пропал и Лазурный камень, а мое кольцо оказалось в Кантиске. Залиэль с Ларрэном лишились талисманов, но они не те, кто отказывается от борьбы. Возможно, кто-то из них погиб, пытаясь пройти в Лебединую башню. Или оба.

Однако тебе пора возвращаться. Время — странная река, где-то она стремительна, где-то медлит, но нигде не может повернуть вспять. Что произошло, то произошло.

— Да, — согласился Роман, — мне действительно пора. Главное я понял — помощи не будет и не может быть. Значит, мы справимся сами.

— Да, главное ты действительно понял, — сказал Ангес. — На прощание выслушай еще кое-что. Никто не знает исхода схватки, идущей в Тарре. Даже те, кого называют Третьей Силой и кто после нашего Исхода почтил своим пребыванием Тарру, оставив эландцам память о Великих Братьях. О, эта парочка ничего не делает зря. Если какой-то из миров привлек их внимание, значит, там или произошло, или произойдет нечто, могущее повлиять на судьбы всего мироздания. Хотел бы я знать, что они искали, нашли ли, собираются ли вернуться… Если станет совсем плохо, возможно, Двое и вмешаются, но рассчитывать на это я все же не стал бы.

Сейчас я исчезну, так как исполнил то, что должно. Моя сила вольется в силу кольца. Помни: оно не только дарующий защиту талисман, не только ключ в мою обитель. В черном камне заключена сила, равно чуждая Тарре и Свету. Вряд ли ваши враги предусмотрели ее в своих расчетах… От меня же тебе достанется еще один дар. Истинный Ангес может говорить с тысячами тысяч воинов, собравшихся на ратном поле или же в крепости, и каждый слышит его и понимает, как если бы стоял рядом. Теперь и ты сможешь такое. И еще… — воин обвел рукой залитую лунным светом горную страну, — ты всегда сможешь сюда вернуться, даже без кольца. Но тогда обратной дороги в Тарру не будет. А теперь прощай!

Ангес, вернее, призрак Ангеса, каким тот некогда был, улыбнувшись одновременно лихо и с какой-то горечью, взял эльфа за руку. Треснул, ломаясь, незримый клинок, в глазах замелькали незнакомые созвездия, и…

— Тебя долго не бывать, — укоризненно сказала Криза, — я делаться голодная и начинала пугаться. Почему ты меня не ждать?

— Видишь ли, волчонок, — Роман потрепал девушку по щеке, — пригласили только меня. Хозяева очень настаивали, чтобы я был один, а для верности закрыли дверь.

— Шутить, да? — без особой уверенности предположила орка. — Но сейчас мы идить домой. Мама, и дед, и Грэддок нас ждать. Мне зря ходить в башня, тут нет ничто. Как я теперь молиться, если тут пусто? И пыль… Молиться можно, когда не видить, а думать — тут боги.

— Ты права, Криза. Но боги тут действительно были. Правда, не ваши, но сейчас это не важно. Хорошо, пойдем. Мы и в самом деле задержались. — Эльф приложил кольцо к кладке. Повинуясь безмолвному приказу, в серой стене появилась дверь, из-за которой пахнуло зимним холодом, затем ветер бросил им в лицо пригоршню сухого снега.

— Не понимать, — Криза невольно вцепилась в рукав Романа, и тот машинально обнял девушку, — не понимать! Где лето? Это сон. Мы спимся, да?

— Я не знаю, где лето. Я заговорился с богом, это требует времени.

— Но где лето?

— Лето кончилось, Криза, — вздохнул эльф, — да и осень тоже. Остается надеяться, что это зима нашего года. Не понимаешь? Это трудно понять. Я слышал про такое. Бывают места, где время идет медленнее, чем везде. Для нас прошло несколько часов, сколько для остального мира — не знаю. Будем надеяться на лучшее.

— А что может бывать худшее?

— Худшее, это если прошло много-много лет и все изменилось. Тогда нам с тобой придется узнавать, что творится на белом свете, думать, что врать, потому что нам никто не поверит. Но самое плохое — это если враг все-таки победил, победил, пока мы торчали здесь.

— Тогда нам надо будет побеждать его, — уверенно изрекла Криза, — но сначала надо смотреть.

— Надо, — пожал плечами эльф, — хоть и холодно.

К счастью, Криза упрямо таскала с собой все пожитки Уанна, а маг-одиночка уходил в свой последний поход под зиму. Хуже, если в горах лежит глубокий снег, тогда несколько вес до заимки старого Рэннока, если там, конечно, их еще ждут, придется преодолевать несколько дней. Или пустить в ход магию, что за пределами Обители было бы, мягко говоря, неосмотрительно. Роман отогнал от себя наиболее мерзкие мысли и шагнул в холодную тьму.

Было ясно, ветер гнал по звездному небу редкие рваные облака, взметал снежную пыль, но с неба, хвала Звездному Лебедю, ничего не сыпалось. Темные блестящие стены цитадели по-прежнему рвались ввысь, заслоняя собой весь мир. Странно, но в ноздри бил запах дыма, да и темнота ночи казалась какой-то странной. Небо над головой было черным, но из-за стен словно бы поднималось слабое золотистое сияние.

— Я знать, какой сейчас день, — торжественно объявила Криза. — Это Праздник Последней Зимней Ночи! Там наши зажегивали костры. Перед утром жрецы будут делать жертву, потом пировать, пока луна не делается из совсем никакая половиновая. Нам надо назад в башня. Если нас видеть, убивать. Я — не мужчина, а ты — враг. Мы делать преступление, что ходить сюда!

— Подожди, не тараторь, — Роман задумался, — все не так плохо! Слышишь, река шумит, сюда никто не войдет и не выйдет, кроме нас, разумеется. В башню нам возвращаться нельзя, кто его знает, когда мы снова выйдем, а вот твои сородичи… У них по крайней мере можно узнать, в какое время мы попали и стоит ли нам идти на заимку, или надо придумать что-то другое. Много ваших сюда приходит?

— Весь Ночной народ, который к полудню от Туварча.

— Туварч — это река?

— Да, великий река, ходить полуночь, долго ходить. Те, кто дальше жить, другую святыню ходить. Птицевая гора. Очень большая, я не видеть, дед раз был, говорить.

— Про другую святыню потом расскажешь! Значит, ваших тут много. В лицо все друг друга, надо полагать, не знают.

— Очень много, — подтвердила орка, — так много, как деревья в лесу, да! И мало кто знать друг друга. Мы сюда тоже ходим. В Последнюю Ночь можно. Мамку и деда никто не трогать. Нельзя.

— Очень хорошо. Значит, ссориться в эту ночь не положено, никто никого не знает, и все тут собираются. Тогда и мы соберемся.

— У тебя лицо плохое. Тебя ловить и убивать. Жрец-старейшина…

— Твой старейшина в магии разбирается? Видела ты? Делал он что-то непонятное?

— Нет. Он только проклинать уметь. И просить духов гор помогать.

— А они помогать? Тьфу ты, вот уж с кем поведешься… Помогали они?

— Не знать. Может, помогать, может, само получаться. Если не молиться, лето ведь все равно приходить? Так?

— Именно! А теперь смотри! На меня смотри! — Роман сосредоточился, приложив на мгновение руки к лицу. Эльф давно научился изменять свою внешность, но одно дело, проведя не одну сотню лет среди людей, придумать себе лицо человека, и совсем другое — прикинуться гоблином, каковых Рамиэрль знал всего пятерых. Семья Кризы не годилась, так как они могли оказаться тут же и двойник вызвал бы подозрение. Оставался Уррик, к тому же подходящий по полу и возрасту. Роман старательно припомнил физиономию воина-гоблина и как мог ее воспроизвел.

— Ну как? — поинтересовался он, отнимая ладони от лица. — Сейчас лицо не такое плохое?

— Какой ты красивый, — Криза не могла отвести восторженного взгляда от нового обличья Романа, — как витязь из сказков. Даже лучше! Ты не могешь всегда таким ходить? А? — В глазах девушки мелькнула надежда. — Это ты такой всегда, да? Ты просто хотел нас испытать и делался страшный? А теперь ты стал опять ты?

— Нет, Криза, — Рамиэрль не знал, смеяться ему или плакать, — я такой, каким ты меня увидела сначала. Что поделать, такие уж мы, эльфы, уроды. Но ты не печалься. Воин, чье лицо я сейчас использую, существует. Он далеко отсюда, но он есть.

— Он какой? — нетерпеливо спросила Криза. — Он смелый? Умный?

— Смелый и умный, волчонок, — подтвердил Роман, непонятно почему чувствуя себя обделенным. Что ж, когда он устанет от своего бессмертия и ему некуда будет идти, он найдет приют и покой в Обители, будет следить за волчьими играми, охотиться, греться у костра в свете иных звезд… Но пока он от жизни не устал! Впереди схватка с врагом, слишком страшным, чтобы даже помыслить об отступлении. Роман упрямо тряхнул головой и засмеялся, поняв, что невольно перенял привычку Рене Арроя. — Твоего красавца, моя дорогая, зовут Уррик. Может, ты с ним и встретишься. Жизнь — она ведь непредсказуемая. А сейчас очнись и идем!

…Созданная Уанном река все еще рвалась наружу, только теперь ее исток был причудливо изукрашен ледяными наплывами, в свете гоблинских костров отливавшими осенним золотом. Роман и Криза спустились к воде, послушно расступившейся перед учеником Уанна. Уже ступив на скользкие блестящие камни, Роман бросил взгляд чуть вбок и не поверил собственным глазам. Звездные лучи, проникшие в холодную глубину, играли на эфесе до боли знакомой старенькой шпаги. Шпаги Уанна.

Ворота были намертво заперты. Сквозь кованую решетку с сигнами виднелся двор, покрытый толстым слоем нетронутого снега. Снег превратил широкую пологую лестницу в белоснежный пандус, пышными валиками улегся на карнизах и подоконниках. Последний снегопад был позавчера, и не похоже, чтобы после этого кто-то подходил к особняку ре Фло. Лупе вздохнула, понимая, что ей придется вновь тащиться через весь город, чтобы найти еще один запертый дворец. Во Фронтере, разумеется, слышали, что в Мунте многое изменилось, но чтоб до такой степени…

Леопина поежилась и повернула к Льюфере. В столице Арции она была совсем девчонкой, но город с его дворцами, мостами и храмами запомнился на всю жизнь. Мунт был роскошен, шумен и небрежен, как подвыпивший нобиль. По булыжникам громыхали кареты, продавцы горячих каштанов и рогаликов выхваливали свой товар, из окон многочисленных харчевен пахло мясом, пряностями, вином. Тогда семья Лупе останавливалась у родственницы, вышедшей замуж за столичного нобиля и до смешного гордившейся своей новой жизнью. Интересно, где сейчас милая Агата, неужели придется ее разыскивать?! Если никого из друзей Луи нет в городе, остается только она, жившая где-то у циалианского храма.

Лупе поежилась — вроде и не холодно, но от пронизывающей сырости шубка на золотистой фронтерской лисе не спасала, к тому же очень хотелось есть, а продавцы каштанов и пирожков, как на грех, куда-то задевались. Женщина вздернула носик и торопливо зашагала к дворцу графов Батар, за которых Луи ручался как за самого себя.

Шпиль, увенчанный крылатым змеем, виднелся издалека, но геральдическое чудище оказалось единственным обитателем роскошного палаццо. Лупе в пятый раз уткнулась в запертую решетку. Привратницкая и та выглядела необитаемой. Женщина едва не всхлипнула и поняла, что нужно решать — возвращаться или попытаться что-то разведать… Самой.

Сдаваться не хотелось, но она обещала этому арцийскому мальчику, что ничего не станет предпринимать, только передаст письма его вельможным друзьям. А друзей не оказалось дома. Никого.

— У красавицы все в порядке? Она здорова? — Густой приятный голос заставил Лупе вздрогнуть. К ней участливо склонился высокий худощавый мужчина, держащий на плече измазанный красками ящичек.

— Спасибо, все в порядке, — тихо ответила Лупе, намереваясь уйти, но от человека с красками оказалось не так-то легко избавиться.

— Я давно наблюдаю за красавицей, — продолжал тот, обезоруживающе улыбаясь. — Белый снег, черные ворота, рыжий мех, так и тянет нарисовать.

— Дан художник?

— О нет! Художники рисуют нобилей, а я — мазила. Рисую вывески, ну, может, иногда трактирщика с трактирщицей. Во дворцы меня не пускают, да и ладно. Ничего хорошего там, особливо теперь, нету. Орлы разлетелись, одно воронье осталось,[34] благо падали хватает. А красавица в гости к кому-то приехала? С востока, я вижу?

— С востока, — подтвердила Лупе, отчаявшись отделаться от мазилы, словоохотливость которого объяснял едва уловимый винный запах, — хотела на кухню наняться. Я готовлю хорошо, у меня письма есть…

Письма у нее действительно были. Одно, якобы от хозяйки поместья на границе Арции и Фронтеры, лежало в поясе вместе с тремя аурами и двумя десятками аргов, другие, с печатью Луи Гаэльзского, были хитрым образом зашиты в корсаже. Что ж, сказка, которую они придумали для городской стражи, сгодится и для любопытного художника.

— А что? У вас вовсе худо стало? — посочувствовал тот. — Оно и понятно, чтоб умаслить юг, выжимают север. Я слыхал, война у вас?

— Нет, — входя в роль, покачала головой Леопина, — война — то во Фронтере. Там, кажут, все с ума посходили… У нас тихо пока…

— Да уж, — зло сощурился новый знакомец, — арцийцы молодцы, пока половине голову не свернут, другая и не почешется, — и резко сменил тему: — Что ж это я красавицу на улице морожу? Тут недалеко таверна есть, «Счастливая свинья». Я там как раз малюю, может, красавица со мной пойдет, согреемся, поговорим, подумаем. Вдруг хозяину не только вывеска, но и куховарка нужна? Или данна только у графа работать хочет?

— Дан смеется, — Лупе уже увереннее играла свою роль, — мне б хоть какое местечко найти.

— Значит, решили, — просиял художник. — Меня зовут Жюльен. А красавицу?

— Дан мне льстит… Я даже в девушках красавицей не слыла. А зовут меня Халина…

— Красивое имя, и данна ничего себе, только маленькая очень, хоть в карман сажай. — Длинный художник весело заржал, и Лупе показалось, что она знает его тысячу лет. Надо же, а ведь сначала он ей не понравился, а все потому, что она устала и замерзла. К счастью, «Счастливая свинья» оказалась рядом и явно была обязана своим именем владельцу. Господин Жан-Огюст был розов, толст и белобрыс, но его маленькие глазки светились умом и неподдельным добродушием. Приветливо кивнув художнику, хозяин без лишних слов указал на угловой стол.

— Понимает, что голодный художник не может сотворить ничего великого, — подмигнул Жюльен.

— А я думала, наоборот, гений должен быть голодным…

— Выдумки, любезная Халина, отвратительные выдумки — никто не должен быть голодным, когда-нибудь это поймут. Кстати, тут все блюда готовят из свинины, никакого другого мяса Жан не признает. «Свинина и пиво!» — вот его девиз. Но и то и другое выше всяких похвал, потому я у него и рисую уже неделю. Будь хозяин болваном, я бы управился за два дня, правда, сделал бы хуже. А так я в эту свинью вложил всю свою исстрадавшуюся по прекрасному душу.

Леопина невольно засмеялась, разглядывая собеседника. Художнику было что-то около сорока, и он, без сомнения, прожил эти годы отнюдь не монахом. Худощавый, высокий, неплохо сложенный, с не слишком приятными чертами лица и всклокоченными волосами цвета перца с солью, Жюльен казался изрядно потасканным, но неунывающим.

Принесли пиво, хлеб и дымящуюся глиняную миску. Только теперь Лупе поняла, как же она замерзла и устала. Нет, сегодня она больше никуда не пойдет, «Свинья» — восхитительное местечко, а решить, что делать, можно и утром, тем более Жюльен явно не дурак поболтать и наверняка расскажет много интересного…

Риск при ближайшем рассмотрении оказался меньшим, чем представлялось вначале: гоблины, как бы много их ни собралось, сейчас наверняка заняты каким-то ритуальным действом, и все их внимание приковано к жрецам-старейшинам, или как их там… Если они кого-то и стерегутся, то не со стороны башни, да еще из реки. Главное, чтобы никто не вошел в священный круг, центром которого является Ночная Обитель.

Эльф помимо воли улыбнулся: все же судьба неистощима на шутки. Ночной народ, единственный сохранивший верность истребленным богам, собирается для великой молитвы у обители одного из виновных в их гибели чужаков. Хотя чем лучше он, эльф, Светорожденный, путающийся с гоблинами и шастающий тайными путями по следам странного колдуна?

…На этот раз Роман поступил умнее, чем летом. Лезть в ледяную воду, даже зная, что она расступится, не хотелось. Эльф оттеснил бегущий поток от обледеневшего берега, так что между мерцающей водяной стеной и скалой остался узкий проход. Конечно, даже сил кольца вряд ли бы хватило, чтобы проделать такое с обычной рекой, но рожденный магией Уанна поток слушался Рамиэрля, как норовистая лошадь хорошего всадника: сперва выказал норов, потом смирился.

Кризе эльф велел идти за ним, и она шла тихо, как лесная кошка. Только иногда, когда Роман останавливался, чтобы прислушаться, она подходила так близко, что либер чувствовал на шее теплое дыханье. Как все же горная девчонка отличалась от изысканных эльфийских красавиц! И, Проклятый свидетель, отличалась в лучшую сторону.

Эта часть пути была самой легкой: вряд ли кто-то из гоблинов полез бы на священные скалы проверять, нет ли в реке кого чужого. Зато там, где поток выбивался в долину, пришлось глядеть в оба. Они вовремя заметили отблеск костра, разведенного на самом берегу. К счастью, между теми, кто развел огонь, и путниками оказалась груда камней, вдававшаяся в новоявленную реку. Лучшего места, чтобы выбраться на берег, нельзя было и представить. Роман и Криза крадучись поднялись по осыпи и зажмурились: долина перед ними казалась пылающей.

— Никогда не думал, что вас так много, — прошептал Роман.

— А такого и не бывать ранее, — так же шепотом откликнулась орка. — Тут приходить много чужие, я думать.

Граф Болдуэн ре Прю ничего особенного собой не представлял, хотя, скажи ему кто об этом, его светлость смертельно бы обиделся. Сын одного из провинциальных дворянчиков, не смевших мечтать даже о баронском титуле, он в один прекрасный день попался на глаза судьбе в лице всемогущего Бернара. Канцлер старательно хранил верность царственной супруге, шарахаясь от подстерегавших мужчин из рода Одуа ре Изье соблазнов, и все же высокий рост и оленьи очи двадцатилетнего Болдуэна сделали свое дело. Бернар обратил на молодого человека внимание, а обратив, понял, что темноглазый провинциал очень хочет выбиться в люди и за ценой не постоит. Канцлера это устраивало, и он пристроил красавца в Тайную канцелярию.

Не то чтобы зять императора не доверял главе «синяков», при помощи которого и взошел к вершинам власти. Арман Трюэль, так и оставшийся бароном, был великим интриганом и понимал, что удача Бернара есть его, Трюэля, удача. Но канцлеру хотелось показать, что всемогущая Тайная канцелярия для него всемогущей и тайной не является. Для этого к особе Трюэля и приставили советника с правами, мало чем отличающимися от прав самого господина начальника. Другое дело, что Болдуэн оказался человеком недалекого ума, способным лишь подозревать всех и каждого и бесконечно рассуждать о собственной честности и засилье врагов. Красавец, не жалея сил, искал заговорщиков и Преступивших среди своих же товарищей, хотя, замысли последние какое-нибудь злодейство, разоблачитель узнал бы об этом последним.

Тем не менее ре Прю крепко сидел на своем месте, получал немалое жалованье, как ему казалось, честно заработанное, и за двенадцать лет беспорочной службы стал графом, женился и завел наследника. С годами красавец заматерел и окончательно уверился в собственной значимости. Его глаза и усы упорно снились перезрелым прелестницам, с восторгом внимавшим графским повествованиям о точащей Арцию измене, которую только он, Болдуэн, и может извести.

Бернара это начинало раздражать, и канцлер всерьез подумывал о том, чтобы заменить Прю кем-то потолковее, благо это было нетрудно, но тут грянула Лагская битва. Бернар бежал. Мог бежать и барон Трюэль, но старый волчара рассудил, что, продав свою шпагу победителю, получит куда больше, и оказался прав. Узурпатор показал себя человеком разумным, приняв предложенные услуги взамен неприкосновенности и повышенного жалованья.

Судьба Болдуэна казалась более плачевной. Бегство высокого покровителя сделало его беззащитным. Барон Трюэль не счел нужным скрывать от ре Прю, что избавится от него при первом же удобном случае. В Духовом замке, где со времен Анхеля обретались фискалы, уже называли Болдуэнова преемника — старшего судебного мага Гонтрана Куи. Предполагалось, что в ближайшее время ре Прю поблагодарят за все хорошее и препроводят в отдаленное поместье. Причем еще вопрос, не упадет ли господину бывшему советнику на голову некстати свалившаяся с кровли черепица и не разнесут ли его карету внезапно взбесившиеся лошади.

Может быть, Болдуэн и не был столь умен, как Трюэль или Куи, но годы в Тайной канцелярии не прошли и для него даром. Он понимал, что его единственный шанс — раскрыть заговор против регента. И лучше всего, если в нем окажутся замешаны его, Болдуэна, враги, главным из которых был выскочка Куи.

День в канун Последней Зимней Ночи — во имя Звездного Лебедя, с чего это орки вообразили, что зима кончается в начале месяца Сирены?! — оказался сереньким и на удивление теплым. Тяжелые слоистые облака, казалось, лежали на верхушках облетевших лиственниц, снег, пропитавшись влагой, перестал скрипеть, позволяя незаметно подойти к любому костру. Собравшиеся на праздник гоблины жарили на угольях оленину и козлятину, пили принесенное с собой ягодное вино, оживленно переговаривались, сбросив обычную суровость. Роман с удовольствием толкался среди горцев, пытаясь разобраться в обычаях, несхожих ни с изысканной печалью редких празднеств Убежища, ни с суетливыми людскими ярмарками.

По совету Кризы эльф повязал вокруг лба ремешок на манер плотогона-одиночки: такие живут вне общин, до поры до времени не имея ни дома, ни семьи, ни соседей. Сама орка очень мило разыгрывала деревенскую красавицу, увлекшуюся лихим вогоражем. То, что они бродили вдвоем, никого не волновало, в долине тут и там встречались похожие парочки. После праздника Зимы в одних деревнях недосчитывались девушек, зато в других появлялись очень серьезные молодые хозяйки. Гоблины постарше снисходительно усмехались в усы, наблюдая за молодежью. Парочки, устав ходить, держась за руки, подсаживались к чужим кострам, и везде для них находился кусок мяса и старые как мир шутки.

Криза и Роман без устали кружили между костров и палаток, больше слушая, чем говоря. Путешествие с Кризой и музыкальный слух, позволяющий уловить и воспроизвести любые интонации, превратили чужой язык в почти родной. Иногда ради забавы Роман даже думал по-орочьи, и вот сейчас это пригодилось. Чуявший, когда ввернуть словцо, когда промолчать, Рамиэрль к середине дня знал если и не все, что хотел, то все, что можно было узнать в этой глуши. Гоблины севера дружно выступили на стороне тарскийского господаря. Те, кто ушел прошлой весной, еще не вернулись, но Годой требует пополнения, и северяне, дотоле пренебрежительно относившиеся к слишком уж очеловечившимся, на их взгляд, южным сородичам, вспомнили о них и прислали Избранного Воина, который будет говорить от имени старейшин.

Новости были тревожными, но обнадеживающими. Если Годою нужны новые воины, значит, Эланд держится. Послушать же, что говорят союзники Годоя, полезно в любом случае. Даже если юг потянется за севером, на сборы уйдет немало времени. Гоблины пойдут пешком, их задержит распутица… Роман не сомневался, что намного опередит горную армию, правда, придется пробираться через Таяну, но это эльфа не пугало.

— Смотри, — Криза незаметно, но довольно ощутимо ткнула в бок задумавшегося эльфа, — старейшины ходить слушать гостя.

— Говори тихо, но по-орочьи, — одернул спутницу Роман, — не хватало тут арцийских разговоров. Значит, гости говорят только со старейшинами?

— Да, — кивнула орка, переходя на родной язык, — горы не любят крика, особенно когда лежит снег. Крик зовет белую смерть. Старейшины выслушают, решат и все расскажут. Но ты можешь пойти. Ты вогораж, а вогораж сам себе старейшина.

— А ты?

— Я буду ждать тут. Тут хорошее место, все будет видно, а женщины, когда говорят мужчины, молчат.

— А на что ты собираешься смотреть?

— Сейчас младшие жрецы все подготовят, чтоб принести жертвы в память Созидателей и во имя их возвращения. Потом все встанут, чтоб видеть, но хорошо видно только тем, кто встанет тут. Тем, кто выше по склону, слишком далеко. Те, кто у алтарного круга, увидят только чужие головы. А потом придут жрецы-старейшины, принесут жертвы и объявят свое решение.

— А потом?

— Потом будет очень хороший праздник. Всю ночь. А утром все пойдут домой. Ты найдешь отсюда дом?

— Твой?

— Чей же еще?

— Найду, — пообещал Роман, — но ты все-таки постарайся не потеряться.

— Постараюсь, — кивнула орка. — Я на всякий случай. Лучше подумать о том, что может быть, чем потом жалеть.

— Мудро, — согласился эльф, — зря у вас не дают женщинам говорить. Что ж, пойду посмотрю на твоих старейшин.

Господин Гонтран Куи, с трудом сдерживая отвращение, слушал Жюльена Пескуара, известного средь мунтских трактирщиков как Жюль-Огурец. Этот бородатый мазила был нечист на руку и однажды попался на горячем — хозяин таверны «Бычье сердце» дядюшка Шикот застал Жюльена, когда тот заворачивал в стоившее немалых денег розовое атэвское одеяло два подсвечника и полдюжины бутылок лучшего дядюшкиного вина. И ходить бы ворюге без уха, если б милейший Шикот не знался с тайной службой. Огурца по всем правилам препроводили в Духов замок, где и предложили на выбор — либо отвечать за одеяло по всей строгости имперских законов, либо присягнуть Тайной канцелярии.

Мазила не колебался, причем не только и не столько из трусости. Дружба с фискалами сулила не только деньги, пусть и не шибко великие, но и возможность безнаказанно изливать смелые и возвышенные мысли, коими Огурец был преисполнен, и власть над собеседниками, которых он мог отправить в Духов замок, а мог и не отправлять. Художник был создан для такой жизни. Правду сказать, дядюшка Шикот потому и оставил дверь приоткрытой, удалившись с помощником в погреб, что приглядел болтливого и нечистого на руку рисовальщика и решил, что из него выйдет толк. Толк вышел. Выявленные злоумышленники, даже оказавшись в ссылке, не догадывались, что виной их несчастий стал разговор с невоздержанным на язык художником… Как ни странно, но за семь лет ни одна из жертв Огурца на него не донесла, защищая собутыльника и собеседника с упорством, достойным лучшего применения.

Куи понимал, что без таких вот огурцов не обойтись, но избавиться от отвращения не мог. Сейчас же господин старший судебный маг был особенно раздражителен. Всю свою жизнь он верой и правдой служил короне, борясь с разъедающей империю гнилью. Талантливый маг, он добровольно отказался от прибыльной и уважаемой работы печатного волшебника ради сомнительной карьеры судебного заклинателя. Работа была не из легких: кроме выявления Недозволенной магии, приходилось заниматься нуднейшей писаниной, исправлением чужих ошибок и, самое мерзкое, работой с осведомителями, ибо только маг мог с большой долей уверенности определить, говорят те правду или лгут.

Гонтран знал, что сильный духом человек порой выдерживает даже магический допрос, другое дело, что среди доносчиков сильные духом не попадаются. Что до товарищей Гонтрана и его начальства, то большинство занималось собственной карьерой; доверять им было можно от сих до сих, уважать и любить не выходило вовсе. Куи быстро освоился в этой кишащей проглотами мутной воде и принялся медленно, но уверенно карабкаться по служебной лестнице, полагая, что чем выше он поднимется, тем больше сделает. Долгожданный перевод в столицу подвел черту под десятилетием каторжного труда. Здесь, в Мунте, Гонтран собирался завести собственных прознатчиков, которые подчинялись бы лишь ему и работали на благо Арции. Разумеется, в понимании Гонтрана Куи. На это, по расчетам господина судебного мага, требовалось два или три года, но времени как раз и не оказалось: троном завладел узурпатор!

Будучи человеком умным, Гонтран по достоинству оценил Годоя. Тот вел себя безукоризненно, а его договор с начальником Тайной канцелярии вообще был вершиной государственной мысли. Разумеется, господин Трюэль согласился на все требования самозваного регента — кому хочется быть отданным на растерзание толпе горожан, еще вчера вздрагивавших, когда при них поминали Духов замок?!

Нет, в том, что Арман Трюэль договорился с Годоем, не было ничего удивительного, он был просто обязан это сделать. И, всячески угождая узурпатору, начать работу против него! Именно этим и должна была заняться Тайная канцелярия Арции! А на деле? На деле соратники Куи во главе с начальством доказывали собственную незаменимость и усердие, не забывая топить соперников. Гонтран был достаточно опытен, чтобы понять — Тайная канцелярия перешла на сторону Годоя, сам же он так поступить не мог. Нобиль в первом поколении, Куи безумно гордился своим безупречно арцийским происхождением; ползать на брюхе перед тарскийцем было для него унизительно, но это повод для отставки, а не для драки в окружении. Так уж вышло, что Гонтран полагал своим долгом борьбу с Недозволенным, а от Годоя Недозволенной магией прямо-таки разило.

Разумеется, господин судебный маг ни с кем своими мыслями не делился; от природы сдержанный, да еще прошедший школу Духова замка, он не доверял никому. Куи продолжал исполнять свои обязанности, среди которых числилось и общение с Огурцом, но голову судебного мага занимали иные вещи. Он должен был оценить размеры нависшей над Арцией угрозы и отыскать выход. Впрочем, кое-что предпринимать он начал уже сейчас.

Гонтран не сомневался, что Архипастырь и эландский герцог не могут не пытаться узнать, что творится в Мунте, а значит, в городе неизбежно появятся шпионы. Нужно их разыскать, и вот тут-то таскающийся по трактирам Жюльен пошел в ход. Доносчик не знал, для чего именно нужны старшему судебному заклинателю любопытные чужаки, да его это и не волновало, свои деньги и защиту он получал, чего же еще? Огурец старался как мог, но так и не нашел никого мало-мальски пригодного. Нет, добрых два десятка ни в чем не повинных провинциалов в умелых руках «синяков» признали свою вину, но Гонтрану требовались не награды, а союзники. Огурец же вытаскивал пустышку за пустышкой. Мазила чувствовал, что господин судебный маг недоволен, и лез из кожи вон, вот и сегодня по его наводке стражники приволокли какую-то бабенку, возмечтавшую о месте кухарки.

При преступнице оказалось рекомендательное письмо и немножко денег, однако, раз уж ее видели у особняков государственных изменников, придется пожертвовать часом, а то и двумя. Иначе недоумок ре Прю донесет, что Гонтран Куи в заговоре с Фло и Батарами. Раньше Куи на подобные глупости наплевал бы, но теперь, когда он и вправду собрался идти против Тайной канцелярии, приходилось дуть на холодную воду. Господин судебный маг подавил раздражение и спустился вниз, где в сводчатой, хорошо освещенной комнате с унылыми стенами дожидались своей участи арестованные минувшей ночью.

Гонтран без особого интереса оглядел задержанных и похолодел — вот оно! То есть она. Колдунья из Белого Моста, увезенная герцогом Рене…

Огурец, сам того не подозревая, поймал золотую, да что там золотую, алмазную рыбку! Просто так в Мунте она — как же ее звали? ах да, Леопина — оказаться не могла.

Куи не колебался — Годой должен быть уничтожен, причем против него хороши любые средства, сейчас же главное — не возбуждая подозрений, заполучить колдунью в свои руки. Жаль, он не слывет охотником до женского пола. Тогда бы его уединение со смазливой бабенкой, после чего означенная бабенка всплыла бы где-то в низовьях Льюферы, никого бы не удивило.

Маг подошел к Лупе и голосом злым и скучным осведомился:

— Кто такая? В чем виновата?

Невыспавшийся пристав, чьей обязанностью было принимать «ночных гостей», порылся в бумагах и равнодушно пробубнил:

— Халина Имстер, двадцати девяти лет, вдова мещанина из Мальвани, при ней обнаружено письмо за подписью Моники ре Атно, троюродной сестры по матери скрывающегося от правосудия…

Лупе стиснула зубы. Как все, оказывается, просто! Луи вне закона, и письмо его родственницы равносильно приговору. Потому-то и дома стояли пустыми, даже торговцы от них шарахались, а она двумя руками влетела в капкан, и хорошо, если не потянула за собой беднягу-художника и толстого трактирщика. Только бы уничтожить письма Луи, а для этого нужно хотя бы на четверть часа остаться одной. Что бы с ней ни делали, она должна остаться Халиной из Мальвани, недалекой провинциалкой, подавшейся в столицу. Тогда, возможно, она и вывернется.

— Так как, говорите, ваше имя?

Лупе с усилием подняла голову и выдержала взгляд двух почти бесцветных и холодных, как зимний туман, глаз, глаз, которые она уже где-то видела.

— Проше дана, меня зовут Халина…

Северные гоблины не слишком высоко ценили своих южных собратьев, а потому разговор начали несколько свысока. Эльф пожал плечами: глупость его раздражала всегда и везде, к тому же высокий, затянутый в темную кожу воин с богатым оружием чем-то неуловимо напоминал его собственную сестрицу. Бесспорно, Эанке, скажи он ей это в лицо, постаралась бы, как и положено знатной Светорожденной, сначала упасть в обморок, а потом отравить обидчика, но заносчивость выглядит одинаково мерзко и у эльфов, и у гоблинов. Оставалось радоваться, что говорить с южанами отрядили самовлюбленного нахала, — соплеменникам Кризы вряд ли понравится подобное обращение. Пока же на каменных ликах трех десятков старейшин, бывших по совместительству еще и жрецами, не отражалось ничего; они внимательно выслушали гостя и начали задавать вопросы.

Новости выглядели весьма обнадеживающе даже в изложении уверенного в победе и собственном величии северянина. Отбрасывая словесную шелуху, Рамиэрль с жадностью впитывал главное: во Фронтере появились резистанты, практически полностью отрезавшие засевшего в Мунте Годоя от Таяны и Тарски. Между Лисьими горами и Олецькой в относительной безопасности чувствуют себя только крупные гарнизоны, дороги же во власти разбойников, из ниоткуда появлявшихся и тут же исчезавших в топях. Эланд тоже сопротивляется, как и Кантиска. Феликс и Рене живы. Основные силы северных гоблинов зимуют у стен какой-то крепости, которая, без сомнения, будет взята сразу же, как стают снега.

Стройный вогораж, услыхав это, иронически поднял густую черную бровь. В ответ стоявший отдельно от всех кряжистый старик в богато расшитом поясе неожиданно подмигнул, и Роман понял, что далеко не все орки одержимы желанием идти через сбесившуюся Фронтеру, да еще под командованием спесивого болвана.

Тут «вогораж» опять улыбнулся — похоже, совместные действия болотной нечисти и недовольных новыми порядками оказались успешными, да и в Гелани, судя по всему, не так уж спокойно. Годою и его сподвижникам из числа северных гоблинов требовалась помощь, но они не привыкли просить, а зря. Из собравшихся у Ночной Обители жрецов-старейшин поддержать поход на закат соглашались лишь четверо. Роман хотел бы знать, был ли среди сторонников войны враг Рэннока. Судя по тому, что рассказывала Криза, наверняка. А вот тот гоблин, который подмигнул Роману, явно не собирался гнать своих на убой.

Как понял эльф, старика звали Граанч, и, судя по богато украшенным поясу и чупаге[35] и по тому, что он всегда говорил последним, был он не только уважаем, но и облечен властью. Граанч и северный друг друга невзлюбили, это было очевидно даже чужаку. Вопросы старейшины подразумевали ответы, весьма неприятные для посла, а слова, обращенные к соплеменникам, не оставляли простора для сомнений: Граанч сделает все, чтобы предотвратить поход.

На взгляд Рамиэрля, старик был даже излишне резок. Ему следовало не дразнить могущественных соседей, а, на словах соглашаясь с ними, тянуть с выступлением, изобретать различные причины, одним словом, вести себя, как положено властителям слабых стран. Увы, искусством политики в Корбутских горах еще не овладели, зная же Годоя, Роман не сомневался, что Граанч рискует. Эльф бы не удивился, если бы старик внезапно умер, и для себя решил держаться поближе. Чтобы защитить или же, если не выйдет, разоблачить убийц, тем самым сорвав их замысел.

Посол же именем Истинных Созидателей уже требовал выставить двадцать тысяч вооруженных воинов. Они должны спуститься к истокам Рысьвы, пока еще лежит снег, и примкнуть к сорока тысячам северян.

— Ты все сказал? — Граанч кипел от негодования. — Мы выслушали тебя, хотя в ночь, когда рождается весна, должно веселиться, а не говорить о делах.

— Мое дело неотложно и угодно Созидателям.

— Созидателям ли? Или тем, кто хочет глупой славы для себя? Почему мы должны тебе верить? Нам не было явлено никаких знамений, а ведь Инту приютил народ юга. Мы ждем, когда ее кровь призовет нас, а утраченный меч вновь будет обретен. Тогда мы спустимся с гор и исполним свой долг.

— Час уже пробил, — нетерпеливо перебил северянин. — В тебе говорит страх. Ты врос в эти горы корнями, как дерево, и забыл и о нашей былой славе, и о нашем позоре.

— Кто дал тебе право на подобные слова? — Глаза Граанча метали молнии. — Ты, родившийся тогда, когда я прибил на дверь клыки своего сотого кабана?! Кто учил тебя так говорить?

— Созидатели. — Посол стоял, гордо вскинув голову. Он верил тому, что говорил, а пропереть такого непросто. Ему предъявили очень серьезные доказательства воли Созидателей и его собственной избранности, иначе он держался бы по-другому.

— Не прервать ли нам наш разговор, почтенный Граанч? — вкрадчиво вмешался один из четырех жрецов-старейшин, поддержавших северянина. — Для жертвоприношения все готово. Верховный жрец-старейшина не может долее заставлять народ ждать.

Роман не сомневался, что посол постарается продолжить разговор, но тот, с трудом скрыв торжествующую улыбку, наклонил голову:

— Сначала жертва Созидателям, затем все остальное.

Верховный жрец-старейшина с достоинством, но явно поспешая, направился вниз. За Граанчем, опираясь на свои чупаги и соблюдая строгий, но пока непонятный Роману порядок, последовали остальные, за которыми двинулись допущенные на совещание старейшин одиночки вроде самого Романа.

Эльф наспех проверил все вокруг. Что бы там ни происходило, магией пока не пахло. Если б не уверенность северного, можно было перевести дух, но на узкоглазой высокомерной физиономии читалось предвкушение будущего торжества. Будь Роман честным вогоражем, он бы уже затевал ссору, отвлекая ненависть посла от Граанча, но рисковать талисманом Эрасти и собранными сведениями либер не мог.

Старейшины шли между взволнованными соплеменниками, почтительно, но не подобострастно расступавшимися перед ними, и путь их лежал к подножию Обители. Когда-то здесь начиналась трещина-тропа, ныне скрытая в ледяной воде.

Достигнув подножия утеса, поток раздваивался; обтекая чуть выпуклое дно долины, он устремлялся вниз, прижимаясь к ее стенам, и исчезал в боковых ущельях. Новоявленный мыс и был избран для жертвоприношения. Отыскался и жертвенник — огромный валун, на котором умудрились развести огонь. Рядом лежали, иногда конвульсивно подергивая связанными ногами, с десяток баранов, косуля, кабан и самый настоящий медведь, гордость какого-то удачливого охотника. Однако глаза всех были обращены в другую сторону. Роман вгляделся, вслушался и понял.

Рождение новой реки, перекрывшей путь к Ночной Обители, особо ретивые объявили знамением. Души Созидателей не удовлетворены жалкими жертвами, они требуют иной крови. Какому-то гоблину удалось захватить нескольких человек, и теперь самые правоверные собирались их прирезать. Разумеется, во имя погибших Созидателей и их именем.

Роман глянул на счастливчика, захватившего столь ценный трофей. Высокий, но такой широкоплечий, что казался приземистым, он с деланым равнодушием смотрел куда-то вверх, однако его прямо-таки распирало от сознания собственных заслуг.

Граанч пад Никор Ранна, тяжело ступая, вышел вперед и трижды ударил своей чупагой о камень.

— Время! — провозгласил он.

— Воистину время, — согласно наклонили головы старейшины. — В память о тех, кто создал все сущее, добровольно откажемся от лучшего, что имеем.

— Откажемся! — На этот раз грохнула вся долина. Граанч еще раз ударил чупагой, и его топорик окутало призрачное голубоватое пламя, подобное тому, что пляшет иногда на мачтах кораблей. Роман, вздрогнув от неожиданности, еще раз проверил окрестности. Нет, колдовством тут и не пахло. И тем не менее холодный огонь продолжал гореть. Верховный поднял чупагу вверх, и тут же пламя охватило вершины десятка гигантских лиственниц, росших на склонах.

— Мы сказали, нас услышали, — провозгласил Верховный.

— Воистину, — подтвердили старейшины.

Дальнейшее ничем не отличалось от обрядов, многократно виденных Романом во время скитаний по странам, куда еще не дотянулась рука Церкви Единой и Единственной с ее курениями и красным вином и куда не ступал конь последователей пророка Баадука, саблей и огнем утверждавших необходимость шесть раз на дню с воплями валиться на колени лицом на закат. Другое дело, что, утверждая свою веру, и последователи Триединого, и почитатели Баадука пустили столько кровищи, что в ней утонул бы самый голодный идол древности. При этом и в Атэве, и в Арции люди втихаря продолжали резать глотки баранам и сворачивать шеи курам, выкупая кровью животин удачу. А в душных джунглях Сура до сих пор кочевали племена, жертвующие духам кто младенцев, кто только что созревших девушек, а кто и впавших в старческую немощь вождей. Кровавых жертв не признавали, похоже, лишь в Эланде — маринеры предпочитали радовать море частью захваченной добычи, а не чужими, пусть и цыплячьими, жизнями. Глядя на торжественные приготовления, Роман в очередной раз подумал о несхожести маринеров с остальными обитателями Благодатных земель. И о том, что лучше бы Кризе не досталось удобного места.

Бараны и косуля безропотно приняли свою судьбу. Кабан и медведь пытались бороться, но, накрепко связанные, ничего не могли поделать со своими мучителями, и их кровь смешалась с бараньей.

Как только буро-черная туша в последний раз дернулась, а дымящееся медвежье сердце было извлечено из груди горного гиганта и возложено на алтарь, Верховный поднял полыхающий топор, намереваясь что-то возгласить, но тут вперед выступил высокий старик. Тот самый, что напомнил о жертвоприношении.

— Созидатели, — возвестил он, — ждут от нас стойкости и веры. Мы должны вырвать сердца предателей, и мы должны быть жестоки к врагам! Только тогда мы вновь обретем богов. Только тогда мир вновь будет принадлежать нам! Вспомним Песнь Уцелевшего: «Кровь отступников открывает дорогу!» Вспомним Предсказание. Колдун с равнин с рыжим младенцем знаменуют конец и начало! Кровь младенца откроет Ночному народу путь вниз, а предателям — в ледяную пустоту небес! Свершилось! Мой сын привел в Великую Ночь к Обители колдуна с рыжим младенцем! Их кровь открывает врата удачи. Наш поход потрясет корни гор! Сын мой, подойди!

Так не понравившийся Роману здоровила гордо вступил в освещенный жертвенным костром круг, он не оглядывался. Следом за ним дюжий охотник волок оборванного человека, прижимавшего к груди сверток с ребенком, с другой стороны тащили за волосы пронзительно визжащую молодую женщину.

Звездный Лебедь, как?! Каким образом здесь, на краю света, оказался Симон с Лисьей улицы, деверь Лупе, соратник и друг?! Что за женщина с ним, откуда ребенок? Будь оно проклято, ремесло разведчика! Разведчик — всегда предатель. Он предает тех, кто ему верит, доверяя сокровенное. Он предает своих, потому что… Да потому что он, Роман Ясный, не может выхватить шпагу и броситься на выручку маленькому лекарю. Он обязан вернуться! Чтобы рассказать об увиденном, чтобы встать рядом с Рене…

Нэо Рамиэрль не вправе умереть здесь и сейчас. Не вправе рискнуть кольцом Ангеса, древними тайнами, правдой о гоблинских армиях… Будь оно все трижды, четырежды, десять тысяч раз проклято! Он не может даже отвернуться, так как стоящие рядом не поймут.

В память Романа навеки врезалась эта сцена. Мертвенный свет пылающих, но не сгоравших лиственниц, пятнистые от звериной крови камни алтаря, шум потока, притихшая толпа и семь застывших фигур.

Тянущий лапы к звездам фанатик — и как только он, Рамиэрль из клана Лебедя, мог думать, что проклятые гоблины отличаются от людей и эльфов лишь внешним видом?!

Верховный, все еще сжимающий чупагу, но почти утративший власть. Трое воинов, тупых и счастливых, — этих он рано или поздно убьет, хотя легче от этого не будет.

Женщина, которая не может уже даже кричать. Симон, пытающийся прикрыть собой какого-то ребенка…

Время остановилось, как останавливается всегда, когда мы выбираем меньшее из зол. Проклятое эльфийское зрение позволяло видеть все в мельчайших подробностях: кровоточащие ссадины на лице женщины — видно, ее тащили лицом по шероховатым камням или льду, обрывки рыжей лекарской мантии, разноцветные полоски одеяльца, в котором заходился плачем ребенок, осклабленные рожи добытчиков… Фанатик, уже не оглядываясь на Верховного, обнажил нож, вероятно загодя припасенный для такого случая. Его звероподобный сынок, перехватив поудобнее спутанную гриву волос, толкнул пленницу вперед; женщина упала на колени.

— Зрите, — вновь возопил отец удачливого охотника, — я, я, Кадэррок пад Ухэр, исполню предначертанное во имя Возвращения!

И тут в круг ворвалась орка… Грэдда! Мать Кризы и Грэддока, осмелившаяся любить того, кого захотела, и заплатившая за это чуть ли не жизнью. Роман ее узнал сразу, хотя видел лишь единожды. Нет, воистину гоблины, как и люди и эльфы, способны как на великую жестокость, так и на величайшее милосердие.

Грэдда озверевшей кошкой налетела на охотника и изо всех сил толкнула, а тот то ли не ожидал нападения, то ли неловко стоял. Гоблин тяжело грохнулся, нелепо задрав ножищи. Он так и не выпустил волосы жертвы, и женщина рухнула на своего мучителя. По рядам зрителей пронесся ропот, а потом все стихло. Казалось, стало слышно, как падает редкий крупный снег.

— Ты! — закричала Грэдда, поворачиваясь к жрецу-старейшине. Кто, глядя в ее лицо, осмелился бы утверждать, что орки безобразны и звероподобны?! — Ты, убийца! Упырь! На тебе крови, как на зимнем медведе!.. На тебе и твоих выродках!..

— Уведите безумную. — Холодный презрительный голос мог принадлежать только гостю с севера. — Я сам принесу жертву во имя Возвращения — уведите эту женщину! Я сказал, иначе мне придется принести в жертву и ее, дабы ее вопли не сглазили Великого Дела.

Высокие, меченные белым воины встали за спиной Верховного. Тот рванулся было что-то сказать, потом угрюмо опустил голову, заранее смиряясь с поражением. Верховный — но не Грэдда. Обнажив охотничий нож — такой же, как у Кризы, орка закрыла собой человека с ребенком. Она не собиралась уходить.

— Убийца! — повторила она. — Ты говоришь, что служишь богам?! Горе им, если у них такие слуги! Горе нам, если к нам вернутся такие боги. Твое дело проклятое! — Кроме ножа, у нее было только одно оружие. Им владеют даже связанные по рукам и ногам пленники, если их дух не сломлен.

Тысячи глаз видели, как Грэдда плюнула в сторону Кадэррока и северного. И внезапный порыв ветра бросил плевок прямо в лоб посланцу, который инстинктивно утерся, а потом махнул рукой. Затянутый в черную кожу с белым северным Знаком воин шагнул вперед. Грэдда, оскалившись волчицей, повернулась к нему, но защищаться ей не понадобилось. Носящий Знак упал. В горле его торчала стрела. Сын не оставил мать. Вторая стрела впилась в глаз некстати поднявшегося охотника, и юный Грэддок, все еще прихрамывая, выскочил вперед, бережно, но споро помогая поднять женщину. Грэдду заслонил могучий Рэннок с топором, и — у Романа совсем помутилось в глазах, когда совсем с другой стороны с диким воплем «мама!» выскочила Криза и, пролетев меж ошалевшими северянами, встала рядом с братом.

Никто из них, в отличие от Романа, не знал лекаря Симона, не сидел у него за столом, не задыхался от ужаса перед белым младенцем, не спорил о том, какую цену и за что можно платить. Вряд ли кто-то из них, за исключением разве что Кризы, проведшей полгода в обществе эльфа, вообще задумывался о таких вещах, как добро и зло. Но они не колебались, когда пришло время выбирать, хотя никто их не заставлял жертвовать жизнью, пытаясь спасти тех, кого спасти было нельзя.

Их было четверо против… Нет, не десятков тысяч. Десятки тысяч безмолвствовали, наблюдая за разворачивающейся перед ними трагедией, о которой спустя сотню лет будут петь песни, превознося то ли мудрость и решительность Воина с Севера, то ли доброту Грэдды… В зависимости от того, чья возьмет.

Против Грэдды и ее семьи стояли чуждые южанам воины со Знаком рогов и беснующийся фанатик. Роман видел, что, не будь Верховный так подавлен, он бы еще мог взнуздать судьбу. Рене, тот наверняка смог бы, Рене, но не этот согбенный годами орк, мудрый, возможно даже добрый, но опустивший руки.

Роман отвернулся от Граанча и встретил взгляд Кризы. В нем не было укора или просьбы, лишь непонимание. В черных глазах девушки читалось: «Почему ты не с нами?!» Ей было не понять, что смерть нескольких — меньшее зло в сравнении с гибелью Тарры, что добытые ими сведения стоят того, чтобы за них заплатить тысячами жизней, а кольцо и вовсе не имеет цены. Она бы не поняла… Да и времени объяснять у него не было.

Четверо «рогоносцев» — слава Великому Лебедю, они заявились без арбалетов! — двинулись вперед. Старый Рэннок поднял свой топор и… Роман сам не понял, как это вышло, но его рука уже обхватила сзади горло гостя с севера, а кинжал оказался приставлен к тому месту, где у всех — эльфов, людей, гоблинов — пульсирует жила с кровью, которая, опять-таки у всех, одного цвета, алого, как плащ Волинга!

Крепко держа дюжего воина и толкая его перед собой, Роман поволок добычу к друзьям. План созрел мгновенно. Прикрываясь этой тварью, прорваться к реке. Передать заложника Рэнноку, заставить поток отступить, только б хватило силы держать заклятья, пока пройдут девять человек, затем бросить посла в ледяную воду — не жалко — и укрыться в Обители. А там что будет, то и будет…

Впереди послышался звон и сдавленный стон, Роман не мог видеть — пленник загораживал обзор, но не сомневался: звякнул оброненный нож, а стонала женщина. Радостно вскрикнула Криза, а потом все звуки утонули в хлопанье сильных крыльев.

…Они возникли из ниоткуда, просто небо полыхнуло серебром, раздался тягучий крик, и над потрясенными орками проплыл клин странных белоснежных птиц, птиц, о которых слышали все, но не могли представить, что увидят воочию. Кажется, на крылатое диво не смотрели только Роман и меченые, озабоченные тем, чтобы отбить своего предводителя у очумевшего «вогоража». Однако именно Рамиэрль привлек внимание стаи. Птицы с Седого поля в прямом смысле взяли либера под свое крыло. Северяне не успели и охнуть, как с небес на них обрушился шквал точных, безжалостных ударов. Говорят, лебедь, защищаясь, может крылом перебить хребет схватившему его волку, а таинственные птицы были заметно крупнее лебедей… Воины с севера и Кадэррок, с трудом закрываясь от сыпавшихся с небес ударов, отступили к самой воде, после чего стая взмыла ввысь, но не исчезла в темном небе, а расселась на пылающих холодным пламенем лиственницах. Синие призрачные огни птиц не пугали.

Нет, гоблины не упали на колени и не стали биться лбами об оледеневший камень — это было чуждо самой их природе, они молчали, склонив головы, и это молчание стоило тысячи молитв. Первым очнулся Верховный, воздевший к небесам руки с все еще пылающей чупагой.

— Все видели, и все поняли. Воля Созидателей — пленники неприкосновенны. Созидателям неугодна их смерть! Созидателям неугоден поход на запад! Отпусти его, друг мой, пусть уходит к тем, кто его послал, и донесет до них наше слово. Отпусти его. — Граанч требовательно взглянул на мнимого вогоража, и Роман с большим нежеланием убрал кинжал и оттолкнул от себя северянина. Чутье разведчика редко подводило Рамиэрля, не подвело и теперь.

Посол не смирился с поражением. Он был слишком оскорблен и слишком уверен в своем праве, чтобы склоняться перед волей каких-то там призрачных птиц.

Выхватив из ножен ятаган, северянин бросился вперед. Старейшины не успели остановить святотатца, и отсеченная голова Верховного упала на алтарь. Рядом должен был лечь и убийца, пронзенный дюжиной стрел, но не тут-то было: посол севера отнюдь не был безумным. Он прекрасно знал, что делает, и ничем, или почти ничем не рисковал! Кровь Верховного разбудила магию Ройгу, до поры до времени дремавшую в мече воина с севера. По казавшемуся обычным клинку прокатилась рябь, гоблины на склонах, казалось, вздохнули все разом, и в руках пришельца оказался призрачный клинок, от которого веяло древней и страшной силой.

— Вот он, меч Созидателей! — возвестил посланник, — Меч, врученный мне Белыми жрецами. Он вернул свою истинную суть, вкусив крови предателя. С ним в руках я поведу вас к победе во имя Истинных Созидателей и великого царства! И горе тем, кто встанет у нас на пути.

Зрелище было впечатляющим. Высокий гоблин в плаще цвета тумана и кожаных доспехах со Знаком рогов держал в руке бледное оружие, рукоять которого украшал пульсирующий камень, приковывавший взгляд и сминавший волю. Ройгианцы были мастерами подчинять чужие души, но на Романа подобные штучки не действовали.

Магия так магия! Либер не был в Башне Альбатроса и не видел, что сотворило с десятками сильных и смелых воинов заклятье Ройгу, для него меч оставался просто мечом, хоть и зачарованным, а неподвижность старейшин эльф списал на оторопь.

Роман не стал взывать ни к теням истребленных Светозарными старых богов, ни к самим Светозарным. Он постарался собрать всю свою волю в кулак. Принц из Дома Розы, хранитель кольца Ангеса кое-чего да стоит! Конечно, против Белого Оленя ему не устоять, но этот меч, какие бы чары на него ни были наложены, вряд ли наделяет хозяина всей силой гнавшейся за ними у Гремихи твари. И уж конечно, он не является реликвией, вынесенной с Седого поля Интой, иначе птицы вели бы себя по-другому. Да и Белые жрецы такую ценность из рук не выпустят… Рамиэрль шагнул вперед. Заклятие, наделившее его внешностью Уррика, заставляло воспринимать старенькую шпагу как добрый ятаган, но как Роман оставался Романом, так и клинок Уанна не поменял свою суть. Что ж, придется драться тем, что есть, рассчитывая на быстроту.

Поединок с послом легким не казался, но Роман духом не падал. По крайней мере ему не влачить бесконечные дни, терзаясь мыслями о вынужденном предательстве. Либер быстро прошел к алтарю, тронул рукой шершавый камень, совершенно искренне поклялся, что защищает правое дело, отсалютовал замершей Кризе и больше не отрывал взгляда от воина с севера.

Бойцы застыли друг перед другом ощерившимися волками. Выжидали оба, и северянин не выдержал: слишком уж он был уверен в своем мече и своем торжестве. Что для великого воителя, обладателя созданного богами оружия, какой-то вогораж? Туманный клинок взметнулся, Роман попробовал увернуться, защищая не сколько себя, сколько свою шпагу — меч наверняка перерубил бы плохонькую сталь, но тут что-то словно бы толкнуло эльфа под руку, и клинок Уанна столкнулся с ройгианским мечом.

Раздался глухой звук, словно сломалась гнилая деревяшка, и северянин отупело уставился на жалкий обломок в своих руках. От клинка осталось не более двух пальцев чего-то, напоминающего ноздреватый весенний лед. Белого камня в рукояти тоже не было, он вытек, как глаз неведомого древнего ящера.

Разговор не заладился с самого начала. Колдунья из Белого Моста молчала, сжав губы. На сей раз ее глаза глядели вполне осмысленно, она не стала отрицать своего имени, сказала только, что сменила его, чтобы не быть узнанной, а в остальном продолжала цепляться за свою историю. Исходя из традиций Тайной канцелярии, упрямицу уже давно полагалось предать пытке, после которой она стала бы разговорчивей, но на сей раз испытанный способ не годился. Леопина нужна была господину судебному магу живой и здоровой. Гонтран не сомневался, что она связана с теми, кого «синяки» прозвали резистантами. В отличие от недоумка ре Прю, от внимания Куи не укрылось ни имя вождя восставших Рыгора Зимного, ни то, что восстание началось вскоре после неудачной попытки свалить убийство циалианок на жителей Белого Моста.

Куи, кстати, предупреждал Трюэля, что издевательство над Фронтерой кончится «малой войной». Проведший несколько лет в этих краях, судебный маг понимал всю абсурдность обвинений против местных, и так недовольных поборами и уничтожением былых вольностей. Задабривая арцийских нобилей и особенно южан, Годой осознанно жертвовал востоком Арции, что, по мнению Куи, было глупостью. Особенно с учетом того, что другой дороги в родную Годою Тарску не было, если, разумеется, не считать эландских дебрей.

Воистину, когда Судия захочет кого-то наказать, он отнимает разум. Фронтера вспыхнула, как сухой порох, и усмирить ее оказалось делом неподъемным, особенно после того, как к резистантам присоединились невесть откуда взявшиеся регулярные части. Куи видел послания, подписанные именем Луи Гаэльзского, объявленного убитым в Лагской битве и даже с честью похороненным благородным победителем. Господин судебный маг не сумел пробраться достаточно близко к гробу, чтобы с помощью Кристалла проверить, не была ли использована магия, но именно это и стало для него первой уликой в «Деле о Недозволенной магии, творимой неким Михаем Годоем, ложно именующим себя регентом Арции».

Куи с самого начала был склонен думать, что Луи уцелел, но даже займи место принца самозванец, господин судебный маг принял бы его сторону. Против Годоя хороши все средства, а во Фронтере и Нижней Арции немало людей, склонных весной встать под знамена Луи. Имя сына Эллари для некупленых и несломленных звучало как звук боевой трубы, а принц или не принц — какое это имеет значение!

Луи же, или как его там на самом деле звать, понял очевидное и решил поискать союзников в Мунте. Было весьма неглупым послать женщину, которую никто не может узнать. Предположить, что Леопина налетит на следователя, который разбирался с ее делом, было невозможно, но люди предполагают, а Судия располагает… Гонтран, однако, не был ни Триединым, ни вестником Его. Заполучив Лупе, он не мог убедить ее в своей искренности. Маленькая колдунья не верила, и ее можно было понять.

Уже третий час женщина сидела перед ним, напоминая загнанную в угол кошку. Она не сомневалась, что дело кончится пытками, и была к ним готова. Гонтран не исключал, что она выдержит больше сильного мужчины, а когда муки станут нестерпимыми, прикажет себе умереть. Такое бывало — преступники ускользали в небытие, а допрос мертвых почитался наинедозволеннейшим из всей Недозволенной магии. Правда, фискалы самого высшего порядка порой пренебрегали и этим запретом, но риск был слишком велик.

— Леопина, я хочу, чтобы вы меня внимательно выслушали. Я прекрасно знаю, что вы мне лжете. Если бы я велел вас обыскать по всей форме или подвергнуть допросу с пристрастием, я бы получил неопровержимые доказательства вашей связи с Луи Гаэльзским и Рыгором Зимным, но мне они не нужны. Я не собираюсь передавать вас в руки суда, а мне достаточно моих умозаключений.

Для меня вы лазутчица фронтерских резистантов, пришедшая в город, чтобы найти союзников. Тех, кто значился в рекомендательных письмах, вы не нашли и не найдете. Эти фамилии частью истреблены, частью сосланы, частью бежали. К их домам опасаются даже приближаться, это чревато допросами.

Никто, запомните, уважаемая Леопина, — никто из оставшихся в Арции сторонников вашего принца вам сейчас не поможет. Те, кто слабее, сдадут вас с потрохами, те, кто посильней и поумнее, ждут своего часа, стараясь не попадаться в ловушки, а в этом, уж вы поверьте, мои коллеги весьма преуспели. Вам никто не поверит, даже если вы предъявите письмо, подписанное Луи. Вы, кажется, вздрогнули? Здесь прохладно, накиньте плащ… На нем, правда, лежал мой кот, но это не страшно, у вас, как мне помнится, подобные звери водились.

Возвращаемся к нашему делу. Единственный союзник, который вам может помочь, это я. И я помогу вам, но за это вы передадите мое послание герцогу Рене. Я знаю, что вы с ним связаны, а если нет, то Аррой к весне сам разыщет тех, кто отрезал Годоя от Таяны.

Вы лично ничем не рискуете. Я вас отпущу и выведу из города, после чего идите на все четыре стороны. Когда вы, или Луи, или Роман Ясный будете писать Аррою, можете описать ему нашу встречу. Герцог — человек умный, он поймет, что такой враг Недозволенной магии, как я, готов помогать кому угодно в борьбе против завладевшего арцийским троном Преступившего.

— Преступившего? — Это было первое слово, произнесенное Лупе после того, как она замолчала, по четвертому кругу рассказав якобы свою историю.

— Именно. За Годоем тянется такой хвост Недозволенного, что мой Кристалл сходит с ума. Узурпатора нужно остановить. Я сейчас расскажу вам, что я знаю, а вы решите, можно мне после этого верить или нельзя.

Молчание. Испытывающий, внимательный взгляд… «Так, это уже лучше. Ну что ж, молчи. Молчи и слушай, нареченная Леопиной. Я рад, что не сжег тебя год назад, хотя не поклянусь, что не сделаю этого, когда все кончится».

Гонтран Куи присел, чем немедля воспользовался старый белый с рыжим кот, с видимым усилием вспрыгнувший на колени судебному магу. Тот механически погладил любимца за ушами.

— Михай Годой связан с каким-то пока еще малопонятным культом, гнездовье которого раньше, видимо, находилось в Тарске, а теперь перенесено в Варху. Я не знаю, является ли сам Годой адептом этого культа, он в равной степени заигрывает со всеми, кто может помочь ему утвердиться на троне. Регент ведет переговоры с клириками, у меня есть сведения, что некоторые из них перешли на его сторону. Пока тайно. Большие надежды тарскиец возлагал на орден Святой Циалы, оспаривающей первенство у эрастианцев, но случилось так, что реликвия, переданная Годоем ордену, исчезла, а с ней и надежда на союз с циалианками.

Я пытался разузнать, что там произошло. — В горле Гонтрана пересохло, он плеснул себе травяного отвара. Подумал, предложил Леопине, та покачала головой. Ничего. В следующий раз возьмет. — Кто перебил монахинь и похитил реликвию? Это могли быть люди самого Годоя, если он передумал, или циалианские рыцари, если орден не пожелал выполнить свои обязательства. Это мог быть кто угодно, пожелавший разрушить намечающийся союз. Это могли быть — не правда ли, Леопина? — арцийские регулярные части, отступившие не на Гверганду или Кантиску, а на Фронтеру. Но это не могли быть фронтерские крестьяне, однако виновными решили объявить именно их.

Я видел указ регента, которым он передает фронтерские земли во владение гвардейцам-южанам, а местных переселяет в Таяну. Зачем? Земли хватает и до Гремихи, и за ней… А еще раньше в Таяну препроводили пленных, которые не пожелали присягнуть Годою. А потом арцийских нобилей, которые тайно или явно не приняли регента. Что происходит в Таяне, нареченная Леопиной? Как ты думаешь?

Женщина продолжала молчать, но враждебность и обреченность в ее глазах уступили место напряженному вниманию. Судебный маг сделал еще глоток и собирался продолжить, но не успел.

Резкий требовательный стук в дверь заставил кружку в руке господина судебного мага дрогнуть. Часть горячей жидкости пролилась на кота, который, недовольно мявкнув, шлепнулся с колен и юркнул под стол.

Стук повторился.

— Именем регента! — За дверью говорили громко и напыщенно, но толстые, окованные медными полосами доски гасили звуки. — Бывший судебный маг Гонтран Куи, приказываю открыть!

«Бывший». Одного этого слова хватило, чтобы понять — это конец. Ре Прю! Это ничтожество не могло найти лучшего времени, чтобы нанести удар. Охотясь на дракона, Гонтран позабыл про гадюку, а та своего не упустила. План Болдуэна очевиден и незатейлив, как сапог. Куи погибает, защищаясь, а защищаться и погибнуть придется — живым его не выпустят. Он сопротивлялся — значит, он предатель. Старик Трюэль от него откажется — горе побежденным, а Прю окажется на коне. Леопина же, то есть Халина, под пытками подтвердит всю возведенную на него напраслину, станет ненужной и умрет. Очень простой план и беспроигрышный, потому что он, старый осел, потрясенный встречей с Лупе, позабыл выставить защиту, о чем не замедлил узнать ре Прю. Но одного мерзавец не учел. Того, что выдуманный им заговор существует, пусть даже заговорщик всего один.

— Леопина, — Куи говорил шепотом, хотя те, за дверью, вряд ли могли подслушать, — меня сейчас будут убивать. На это потребуется какое-то время, за которое ты должна выбраться из города. Сообщи Аррою… Не перебивай! У нас и так нет времени. Сообщи Аррою, что в Таяне существует два капища: большое — в Вархе, и малое, недалеко от Лисьих гор. Его нужно уничтожить в первую очередь, именно там Годой черпает силу. Запомнила?

Лупе, неловко сглотнув, кивнула.

— Дальше. Скоро Годой объявит Феликса и Рене еретиками и Преступившими, а себя — спасителем Церкви и наследником Циалы. Народу покажут несколько чудес и так далее. Потом он осадит Кантиску. Это второе. Теперь третье. Вы, дорогие мои резистанты… хоть сейчас не отнекивайся… Вы изрядно раздразнили тарскийского кабана, и весной, когда Гремиха станет проходимой, ждите гостей. От Фронтеры решено не оставить мокрого места. Этим займутся зимующие в Таяне тарскийцы и гоблинские подкрепления, которых ждут весной. Узурпатор локти грызет, что отправил горцев на Адену, мешали они ему тут…

Сильный и вместе с тем мягкий удар в дверь — казалось, на нее бросилась кошка размером с буйвола — прервал мага на полуслове.

— Короче, гоблины и тарскийцы сожрут вас, выжгут Фронтеру и заявятся к Кантиске, если вы чего-нибудь не удумаете. И последнее и самое главное. В заклинаниях Годоя явственно просматриваются две составляющие. Одна — грубая и древняя, другая — даже не магия, а тень ее, но это гораздо опаснее. Я не успел понять, что это такое, так что уж вы сами. А теперь уходи. Сюда, скорее. — Куи приложил руку к камину, и казавшаяся вечной кладка расступилась. Маг сунул в руку Лупе тяжелый мешочек: — Пригодится!

Та отдернула руку, словно обжегшись…

— Не швыряйся золотом, девчонка, — прикрикнул Гонтран. — Тебе оно еще понадобится, а вот мне нет. Так… — Он оглядел стол и повторил: — Так, кинжал, плащ, Кристалл Поиска — их сейчас в Арции мало осталось… Сапоги великоваты, ну да ладно… Этот амулет позволит тебе пройти моей дорогой. А кольцо это вынеси и брось… В реку или в болото. Отцовское. Не ахти что, но не хочу, чтобы этим досталось…

Затем настал черед кота, изогнувшегося в воинственной позе на разоренном столе. Гонтран замотал бедолагу в скатерть и сунул Лупе.

— Все! Пошла!

— Тарра проклянет тебя, если ты лжешь, — прошептала Лупе.

— А тебя она проклянет, если не выживешь! — рявкнул Куи, заталкивая Леопину в узкий проход за бюро, который немедленно исчез. Больше о женщине он не думал.

У него еще оставалось какое-то время — те, за дверью, решали, кому и с чего начинать. Слышался глупый и уверенный голос Болдуэна, взволнованно переговаривались заклинатели, в отличие от Прю понимавшие, с кем им придется сразиться, и очень хотевшие жить. Маг улыбнулся. В одном он не сомневался — за несбывшееся он заставит заплатить дорого. Когда все кончится, Леопина будет где-то под Льюферой, а начало хода закроется намертво.

Гонтран всю свою жизнь боролся с Недозволенной магией. Неудивительно, что он знал сей богомерзкий предмет вдоль и поперек и ему было чем удивить врага. Куи давно понял, что рано или поздно ему придется пустить в ход все свое уменье, но не думал, что это случится так скоро и так не вовремя. Болдуэн стрелял в белый свет, а попал в яблочко! Ничего, колдунья из Белого Моста доберется до Рене, и он, старший судебный маг Гонтран Куи, отплатит ублюдкам даже из преисподней. У девчонки есть шанс: ее никто не знает, а укрыть след в той магической круговерти, которую он сейчас поднимет, легче легкого. Не зная, кого ищешь, то есть не зная тайного имени, не имея крови, волос или, на худой конец, вещицы преследуемого, ты никого не найдешь.

Гонтран не забыл того, что сотворили в Белом Мосту Рене и Роман Ясный. Кем бы они ни были, узурпатор об эту парочку зубы обломает. Должен обломать, иначе все, что делал он, Гонтран Куи, было бессмысленным, а этого он допустить не мог…

Окруженный в своем логове, фискал не утратил ни способности здраво рассуждать, ни своего немалого уменья. В арсенале господина судебного мага имелось множество вещей, ныне известных лишь ему, так как дошедшие до них волшебники давно сгинули в отдаленных дюзах или же в назидание прочим были преданы публичной казни.

Болдуэн еще раз из-за двери прочитал список прегрешений Гонтрана. Все они были выдуманными, зато вывод о том, что Куи злоумышляет против Михая Годоя, был верным, равно как и утверждение об опасности оного Куи. Судебный маг не препятствовал своим убийцам, когда те высаживали дверь. Наоборот. Та открылась в самый неожиданный момент, и трое магов-исполнителей, потеряв равновесие, влетели в кабинет. В то же мгновение пол под их ногами расступился, и бедняги с жутким криком полетели в темноту прямо на железные колья, помнящие еще кровь адептов Проклятого. В этом не было никакой магии, а лишь обычная для Духова замка ловушка. Только такой дурак, как Болдуэн, мог в охотничьем запале позабыть об их существовании.

Гонтран поднатужился, и с потолка на нападающих обрушился ливень — магия воды всегда была его сильной стороной. Лишь совместные усилия четырех вымокших до нитки заклинателей остановили поток. Нападавшие попробовали обратиться к стихии воздуха, но Гонтран легко унял поднявшийся ветер. Болдуэн и его камарилья были бы Гонтрану и вовсе не страшны, застигни они его в каком-либо другом месте, но Духов замок кишел магами, и их Кристаллы Поиска дружно указывали на виновного, балующегося Недозволенным. Другое дело, что им в той или иной степени баловались все фискалы. Тайная канцелярия жила по нехитрому принципу: не пойман — не вор. А Гонтран позволил себя поймать…

Методично отбивая усиливающиеся раз за разом заклятия, Куи чувствовал себя быком, на спину которого наваливают все больше груза. Сначала несешь шутя, почти не замечая, потом приходится трудиться всерьез, и, наконец, последнее перышко ломает могучую спину.

Единственное, о чем мечтал Гонтран, было отомстить Болдуэну, но тот не просто укрылся за исполнителями, но и обезопасился от магических посягательств на его драгоценную персону. Защита была простой, даже примитивной, и, не напрягайся Куи, гася одну атаку за другой, он бы с легкостью взломал оборону, но увы! Сосредоточиться на персоне усатого ублюдка маг не мог, вынужденно деля свое внимание между доброй дюжиной младших заклинателей и двумя старшими. Последние, к счастью, не слишком усердствовали — то ли берегли силы и выжидали подходящего момента, то ли надеялись одним махом избавиться от двоих соперников.

Короткие передышки Гонтран использовал, чтобы дотянуться до своего врага и прощупать его защиту. Негодяй предусмотрел все, даже гексаграмму заранее нарисовал и все углы выверил, осталось лишь в нужный час активизировать ее с помощью уменьшенной копии из заговоренной особым образом еловой пластины. Ни стихийная магия, ни наведенный ужас, ни фантомные и реальные змеи и пауки не были Болдуэну страшны. Он обезопасился даже от комаров и дурмана с болиголовом. Самым обидным было, что его защитные заклятья, выполненные пунктуально и старательно, но абсолютно бесталанно, можно было бы разрушить за какую-то десятинку, а ее-то у Гонтрана и не было.

Уже с трудом уронив летевшие ему в лицо мелкие острые гвозди, Куи механически швырнул какое-то проверяющее заклятие. И оно не отлетело назад, а легко просочилось внутрь гексаграммы. Но радость как загорелась, так и погасла. Гонтран, не мудрствуя лукаво, бездумно посылал по порядку все заклятия-разведчики, вбитые ему еще в Академии. То, от чего не озаботился защититься ре Прю, оказалось… заклинанием, насылающим на объект находящихся поблизости стрекоз и бабочек. Составление подобных шуток, равно как и заклятий-определителей на них, было хрестоматийной задачкой для начинающих, странным образом всплывшей из памяти.

Да, воспользовавшись любой, самой крохотной передышкой, судебный маг мог напустить на красавца ре Прю всех окрестных бабочек. Но откуда они здесь, зимой, в подвале, да и какой от них вред?! Какой? А вот какой!

Человеческая природа непостижима. Гонтран погибал, и погибал страшно, он не успел сделать то, что хотел, его глупейшим образом загнали в западню, однако некрасивое лицо Куи озарилось дикой радостью, и он, небрежно махнув рукой, выкрикнул пять коротких слов.

Проследить за результатом он уже не успел, так как один из старших заклинателей взялся за дело всерьез. Отбивая летящие кинжалы, Гонтран не мог ни видеть, ни чувствовать, как на его врага налетела серенькая тучка. Ре Прю дико завопил, но все были слишком поглощены схваткой, чтобы оглядываться на господина заместителя начальника Тайной канцелярии. А зрелище было захватывающим. На ре Прю напала моль. Моль из архива, располагавшегося в том же подвале. Моль, она ведь тоже бабочка, только ее гусеницы вместо листиков пожирают шерсть да кожу.

Исстрадавшаяся на полуистлевших фолиантах, крупная и многочисленная архивная моль, подхлестнутая заклятиями Гонтрана, бросилась вперед. Болдуэн был в шерстяной одежде. У него была роскошная черная шевелюра. В конце концов, у него были брови и усы, и моль, стремясь обеспечить своему потомству безбедную юность, рвалась вперед, рискуя своей и без того короткой жизнью.

Болдуэн отбивался как мог, но мстительный Гонтран каждую передышку использовал для усиления и изменения заклятия. Серая туча не редела, маленькие бабочки лезли в глаза и уши, забивали нос, и Болдуэн впал в панику и начал совершать ошибку за ошибкой. Еще немного, и Куи смог бы взять его голыми руками, но силы судебного мага были на пределе. Он еще держался, его противники не успели понять, что они почти победили, но бык был близок к тому, чтобы с возмущенным и вместе с тем с жалобным ревом рухнуть на колени под непосильной тяжестью.

Гонтран решил не продлевать агонию. Напротив. Собравшись с духом, он бросил в своих противников последнее заклятье, и камни, давно признавшие в Куи хозяина, покинули места, в которых лежали веками. Одна из башен Духова замка дрогнула и обрушилась внутрь себя самой, погребая под развалинами и господина судебного мага Гонтрана Куи, и его преследователей.

Те, кто следил за боем, так и не успели ничего понять и долго рассказывали разное. Стоявшие дальше других гоблины утверждали, что над сражающимися поднялись две гигантские призрачные фигуры — одна в белом и словно бы мокром плаще и с головой, увенчанной рогами, другая — в темных доспехах, и плащ у нее был алым. Темный ударил, и рогатый бежал, прикрывшись облаком тумана. Криза увидела руку со щитом, отмеченным тем же знаком волка и луны, что и дверь в Обитель. Щит взметнулся на пути белого меча, и тот, ударившись об него, разлетелся на куски. Симон же, как и положено ученому, не пропустивший ни малейшей подробности, ничего необычного не заметил, зато почувствовал на себе чей-то мимолетный взгляд — тяжелый, нечеловеческий. Взгляд, выдержать который было под силу разве что богам…

Роман все еще сжимал эфес, когда в его мозгу прозвучал чей-то сильный бас: «А теперь веди их вперед!» Эльф вздрогнул, словно просыпаясь. Его бывший противник все еще стоял рядом, и Роман вспомнил, что теперь его полагается зарезать на алтаре во имя Созидателей. Эльф подошел к пленнику и резко вбросил все еще казавшуюся ятаганом шпагу в ножны.

— Ты, — звонкий и чистый голос барда разнесся в звенящей тишине горного утра, — встал за неправое дело и проиграл. Если ты был обманут, расскажи тем, кто тебе верит, правду. Если ты обманывал по доброй воле и станешь лгать и дальше, твоя судьба найдет тебя, где бы ты ни был. А теперь забирай своих воинов, если они все еще твои, и убирайся. Юг не пойдет за тобой!

Северянин, злобно сверкнув глазами, скрылся за спинами своих спутников, но эльф уже не смотрел на него. Его подхватила и понесла та сила, которая пусть на краткий миг, но каждого доверившегося ей делает равным небожителям. И тогда один останавливает тысячу, и склоняются стихии, и сама смерть отступает… Роман вскинул руку:

— Слушайте меня, Ночной народ! — Быстро же ему пригодился дар Ангеса, позволявший говорить с тысячами! — Пусть сегодняшний день станет днем истины. Вы видели, как разлетелась ложь называющих себя наследниками Истинных Созидателей. Не хранителей этой земли хотят вернуть Белые жрецы, а злую силу, некогда теми побежденную. Они лгали, лгут и будут лгать, но сама земля отвергает их ложь. Слушайте меня.

Мы — я и девушка по имени Криза — были на поседевшем от горя поле. Птицы Памяти открыли нам тайные пути, чтобы мы оказались здесь вовремя. Оказались для того, чтобы удержать вас, не дать вам стать орудиями Ройгу.

Но и это не все. Именем того, во что вы верите, вашей честью, тысячелетней клятвой заклинаю вас вмешаться в войну, что идет внизу. В войну между белым злом, возжелавшим захватить Тарру, и вставшим у него на пути потомком Инты, носящим имя Рене Арроя. Я клянусь вам, что это так!

Вы знаете, что спутница тех, кого вы зовете Убийцами, позволила Инте укрыть меч богов и дала тем самым всем нам надежду. А теперь я, сын ее сына, умоляю вас подняться против тумана, против небытия, против лжи! Приведшие нас предали этот мир, но мы остались, чтобы хранить его. Но мы не боги, наши силы несравнимы с силами древнего зла. Я прошу Ночной народ о помощи. Я не лгу вам, вы можете убить меня, я не стану защищаться. Мои свидетели — эти птицы, моя победа и лучшая из женщин вашего племени. Решайте!

Роман провел рукой перед лицом. Вогораж с ятаганом исчез. У алтаря стоял высокий золотоволосый эльф с гордо поднятой головой.

— Он говорит правду! — Оказавшаяся рядом Криза кричала, словно бросала вызов всему свету. — Я прошла с ним до Седого поля, дальше и обратно. Мы пили воду из колодца Инты, мы шли путями, в которых нет ни земли, ни неба — ничего, кроме одной лишь дороги. Я принесла с собой вот это! — Орка торопливо вытащила из-за пазухи что-то завернутое в платок. — Сединой земли клянусь, мы говорим правду!

И, словно в ответ, встрепенулись на своих пылающих насестах птицы, вскинув крылья и издав полный ликования крик, похожий и не похожий на звенящие над Седым полем тоскливые плачи. Сухие травинки в руках орки засветились серебром. Роман знал зеленую магию, не раз прибегал к ней, но на сей раз эльф был ни при чем. Странная трава оживала по собственной воле. Не только оживала: росла! Криза держала в поднятой руке роскошный серебряный султан, победно сверкавший в лучах поднимавшегося солнца, окрасившего розовым утоптанный снег, причудливые ледяные наплывы, меж которых кипела Уаннова река, дальние пики Большого Корбута. Стая с все тем же ликующим кличем снялась с деревьев, сделала круг над алтарем, почти задев крыльями Романа и Кризу, и исчезла над Ночной Обителью. Голубые огни на ветвях взметнулись до небес и погасли. Великая Ночь кончилась.

Лупе плохо помнила, как бежала по подземному ходу, камни которого с отвратительным чавкающим звуком смыкались прямо за ее спиной. Амулет на шее жалил, как тысяча пчел, не признавая в ней хозяйку, но и не осмеливаясь ослушаться воли хозяина. Потом бесконечная галерея кончилась, и женщина оказалась в наружной нише какой-то церкви, к счастью заброшенной еще до снегопадов. День давно погас и родился — серое утро накрыло заснеженные поля, которые, казалось, светились своим собственным светом — неживым, холодным, отстраненным. Маленькая колдунья вздрогнула от холода; сейчас не хватало только замерзнуть. Хорошо хоть Гонтран в отличие от нее не потерял голову и позаботился о плаще и сапогах. Женщина не знала, что творится в городе, в Духовом замке, но оставаться поблизости от Мунта было безумием. Тем более она узнала больше, чем могла рассчитывать. И потом, не сидеть же здесь вечность, придется рискнуть. Лупе сотворила простенькое заклинание, которое должно отвести глаза тем, кто мог взглянуть в ее сторону.

Жаль, что не идет снег, но тут уж ничего не поделаешь. Кот в охапке вывернулся и тяжело шлепнулся в сугроб. Это ему не понравилось, и бедняга возмущенно заорал. Лупе вздохнула и вновь взяла осиротевшего зверя на руки. В конце концов, человек, который погиб, спасая ее, просил о нем позаботиться. Что же сейчас делать? Попытаться заморочить придорожного трактирщика? Слишком опасно. Те, кто вломился к старшему судебному магу, не успокоятся, пока не разыщут ее, сведения же, которые она получила столь причудливым и страшным образом, слишком драгоценны, чтобы рисковать ими ради кружки подогретого вина и теплой постели. Леопина невольно усмехнулась, представив, что бы о ней теперешней сказали ее благовоспитанные родичи.

Холод начинал забираться под плащ, и женщина вышла из укрытия, сразу провалившись почти по пояс. Да, идти явно придется по дороге. Деньги у нее есть, в каком-нибудь селе она найдет лошадь. Похоже, она вернется на добрую неделю раньше, чем рассчитывала, вот Луи удивится… Лупе сама подивилась, что вспомнила арцийского принца и то, как он не хотел ее отпускать. То ли чувствовал, то ли просто боялся, как мы боимся, когда уходят те, кто нам дорог… Она тоже боялась, когда провожала Шани, и, как оказалось, была права. Но отчего ей так хочется жить, так хочется поскорее вернуться в ставшие родными места? Неужели этот мальчишка с синими вечерними глазами, похожий и не похожий на Шандера, стал для нее что-то значить?

Все-таки женское сердце удивительно глупая вещь. Десять лет назад она бы поклялась всем, чем можно и нельзя, что полюбила на всю жизнь. Не прошло и года, как от любви осталось лишь усталое отвращение. Затем Шани, Шани, из-за которого она решилась на Великий Расклад… О не лгут, но понимаешь их лишь тогда, когда все уже сбылось. Карты ей ничего не обещали и ничего не отбирали. Они сказали «может быть»… Не было, но Шандера она любила, а Луи так на него похож… Странная все же ей досталась судьба. Несколько часов назад она готовилась к тому, что ее или сожгут как ведьму, или, что гораздо хуже, отдадут самому Годою, который легко раскроет ее невеликое колдовство и узнает то, что знать ему нельзя. Потом ей показалось, что с ней затеяли какую-то игру. Она и по сию пору не была до конца уверена, что случившееся не было частью какого-то чудовищного плана. Оставалось надеяться, что Кэриун учует, если с ней что-то не так. У Лупе уже не осталось сил на сомнения и неуверенность, ее просто тянуло домой. Именно домой, потому что дом там, куда мы хотим вернуться и где нас ждут.

— Может быть, ты мне наконец объяснишь, откуда ты здесь взялся? — Эльф с искренним недоумением смотрел на Симона, выглядевшего в кожаной гоблинской одежде удивительно нелепо. — Я готов был встретить в этих горах кого угодно, но уж никак не тебя.

— Взаимно, — с достоинством парировал изрядно похудевший медикус, — но пути судьбы неисповедимы. Кстати, хочу тебя поблагодарить за весьма своевременное вмешательство; если бы не ты, мы бы уже доказывали гоблинскому богу, что произошла ошибка.

— Прекрати. — Роман не выдержал и поморщился. — Ты обязан спасением не мне, а хозяевам этого дома. Не вмешайся они, я бы остался в стороне, как бы мне ни было вас всех жаль…

— Понимаю. Вечное соотношение цели и средств, долг разведчика и все такое… Тем не менее ты вмешался, да еще как! Ну, раз уж ты отказываешься от нашей благодарности, остается ее выразить этой милой орке, на удивление свободно говорящей по-арцийски…

— Вот и выражай, Криза оценит. Только у нас слишком мало времени, а знать я должен все.

— Обширная тема, я могу охрипнуть. — Симон с наслаждением отпил из дымящейся кружки. — У гоблинов есть чему поучиться — хотя бы этот отвар; хотел бы я знать, чего они в него кладут… Ты, как я понял, желаешь знать, что произошло после вашего с Герикой отъезда?

— Примерно…

— Из Гелани мы убрались в начале Звездного Вихря, что творится там сейчас, не представляю, вряд ли что-то хорошее. Три месяца назад Годой все еще воевал с Эландом, но как-то странно. Людям разрешили за умеренную плату уходить через Варху к Аррою. Годой засел в захваченном Мунте и собирается стать императором вроде Анхеля, а пока называет себя регентом.

— А Церковь?

— С Церковью сам Проклятый ногу сломит. В Таяне велено считать, что Архипастырь Амброзий на стороне Годоя. Тиверий объявлен кардиналом и за это лижет убийце и колдуну все места. Люди молчат. А что делать? Ты бы сейчас старушку-Гелань не узнал, сосед соседа боится. Эркарда нет, всем заправляет граф Варшани, троюродный брат Годоя по матери. Не скажу, что глуп, но и не умен, но я отвлекся от святош. Вышла по осени у Годоя одна история с циалианками, но я в ней мало что понял.

— Девы-то тут при чем?

— Годой подарил им тарскийские рубины, некогда принадлежавшие самой Циале.

— А что получил взамен?

— Тут полная неясность. Посольство циалианок прибыло в Гелань. Их приняли чуть ли не как самого Архипастыря. Тиверий им передал рубины прямо в храме, где реликвия, к слову сказать, и хранились. Кстати, я заметил, что эти камни отчего-то весьма дурно действуют на беременность, хотя обычные рубины вредоносными свойствами не обладают…

— Симон!

— Ах да… На следующий день сестры отбыли в Арцию и сгинули где-то в Арцийской Фронтере. Рубины до Фей-Вэйи не доехали, непорочные девы сочли себя обманутыми, и сделка лопнула.

— И кто кого обманул на самом деле?

— Не представляю! Циалианок сопровождали их собственные паладины-охранники и тарскийские конники. Такой отряд мало кому по зубам.

— И вместе с тем все исчезли. Как когда-то отряд Зенона…

— Исчезли. До последнего человека. Все объяснили нападением разбойников из числа спевшихся с местными селянами дезертиров из разбитой арцийской армии.

— Что ж, будем считать, что вороны облапошили друг друга, а значит, о союзе Годоя и циалианок можно позабыть. А теперь, друг Симон, расскажи о себе. Где Лупе, каким ветром тебя занесло в горы, откуда взялся новорожденный гоблин и почему он рыжий?

— Лупе я оставил на Лисьей улице, но не думаю, чтобы девочка там задержалась. После гибели графа Гардани она стала сама не своя…

— При чем тут Гардани?

— Ах да, ты ведь уезжал в Кантиску и ничего не знаешь. Все просто, но от этого не легче. Лупе и Шандер любили друг друга, он погиб, она осталась…

— Но Шани жив! Он должен сейчас быть в Эланде!

— Не может быть!

— Может. Мы с Преданным нашли его.

— И ты ничего не сказал?!

— Я поклялся тому, кто взялся дотащить больного Шани в Эланд, гоблину, к слову сказать, что буду молчать. Да и не знал я, что Лупе его любит.

— А она себя похоронила вместе с ним. Когда меня забрали в Высокий Замок, Леопина наверняка почувствовала себя свободной. Уж не знаю, что она затеяла, но, готов поклясться, в Гелани ее теперь нет…

— Постой… Куда тебя забирали? Зачем?

— Не меня, всех, кто хоть как-то разбирался в магии. Надо думать, чтоб никто за волшбой не проследил. Но обращались с нами сносно, хоть и запретили любую магию, и возле нас вечно отирался «синяк» с Кристаллом. Приходящих больных лечить позволяли, а к тяжелым нас провожали стражники, которые и брали плату за лечение.

— Как же ты выбрался?

— Меня взял в помощники Шама. Помнишь его?

— Медикус Стефана?

— Он всех Ямборов лечил. Пока они ничем не болели, годился, а как началось… Не прошло и полугода, а я уже пользовал супругу регента.

— Ланку?

— Да, она ожидала наследника и очень тяжело переносила свое состояние. Илана не привыкла чувствовать себя плохо, к тому же она очень тяжело пережила разлуку со своими драгоценностями.

— Ты, верно, хочешь, чтобы я о чем-то догадался, — эльф укоризненно покачал головой, — но меня слишком долго не было, и я слишком устал думать.

— Придется мне покаяться, — усмехнулся медикус, — я чуть было не нарушил клятву целителя, полагая, что такое чудовище, как Годой, наследника иметь не должен. Потом я одумался и решил, что младенца можно оставить в живых. Я собрался подменить мальчика (если родится мальчик) на девочку, которая прав на корону не имеет никаких. Из полдюжины дурех, которым выходил срок в одно время с Иланой, кто-то уж точно родил бы девочку.

Янка, ты ее видел, показалась самой подходящей. Сирота-посудница, согрешила по глупости, а о ребенке заботилась, спрашивала меня, все ли идет хорошо, приданое шила. Я и закинул удочку — предложил отдать ребенка одной знатной даме, у которой якобы рождаются урод за уродом. Девчонка пришла в восторг, что ее котенок вырастет нобилем, а она сама получит денежку и домик в деревне.

Только что мы ни удумаем, судьба хитрее. Принцесса так часто меня расспрашивала о том, когда же ей срок, что я заподозрил неладное. К тому же она раз за разом наводила разговор на то, могут ли гоблины и люди иметь общих детей.

— Значит, Уррик стал-таки ее любовником…

— Ты все знал?!

— Только что догадался. Я встречал гоблина, который любил Ланку. Но я и подумать не мог, что она окажется столь смела.

— Выходит, ты ее не осуждаешь? Раньше ты, помнится, гоблинов не одобрял.

— Я поумнел, — отрезал Роман. — Значит, Илана Ямбора родила от Уррика?

— Именно так, — подтвердил Симон, — она сама толком не знала, кто отец, и подстроила так, чтобы, когда все началось, при ней был только я и старая нянька. Эта самая Катриона затащила меня в потайную комнату, заперла двери и спрятала ключи, сказав, что мы или выйдем вместе, или вообще не выйдем. Роженица меня покорила. Редкая женщина, рожая, сохраняет голову на плечах, а она мне помогала до последнего.

— Принцесса всегда была сильной.

— Ею трудно не восхищаться, хотя ее замужество… Не понимаю, почему она не убила Годоя?! Уж это-то она могла!.. Собственно, только она и могла. Родился мальчик с явными признаками гоблинской расы. И тут я пустил в ход свою задумку с Янкой. Конечно, я малость подоврал, сказав, что загодя подыскивал кормилицу. Разыграли мы все как по нотам. Младенца спрятали, я соорудил Илане фальшивый живот, а Янку срочно призвали в горничные. Потом герцогиня изобразила схватки и выставила всех вон, кроме врача, Катрионы и горничной. Те, кто знал принцессу, не удивились.

Я заставил Янку разродиться раньше срока и предъявил толкущимся у двери нобилям и клирикам новорожденную принцессу. Янку увела Катриона — сомлела, дескать, глупая девчонка, и вообще пора ее отсылать рожать в деревню к родичам. Вряд ли кто-то стал бы думать о горничной в такой день, но осторожность не помешает.

— А потом вы решили определить младенца к соплеменникам?

— Держать маленького гоблина в замке было опасно. Мы направлялись к родне Уррика, у нас были пропускные перстни, но нас схватили намного южнее гоблинских земель.

— Одному из здешних жрецов-старейшин не терпелось принести человеческую жертву.

— Нам от этого было не легче. Объяснить им мы ничего не могли. Нет, не думай, я на твоих друзей не жалуюсь, в конце концов, они оказались вполне дружелюбными, хотя Янке этого до сих пор не понять. Скажи мне лучше — как ты совладал с зачарованным мечом?

— Сам не знаю. Талисман помог и эти птички. Я уже видел такое… Когда Старая магия накладывается на эльфийскую, выходит что-то странное. Тьма, окруженная синим огнем. Так было в Белом Мосту, так было, когда я лечил Герику, так было сейчас. Мне показалось, что я держал черно-синий луч… Про Герику что-нибудь слышно?

— Она в Эланде. Годой потребовал вернуть ему дочь, Аррой ответил отказом.

Армия Луи Гаэльзского насчитывала уже не одну тысячу человек, и каждый день принца начинался с прорвы неотложных дел. Неожиданно для себя Луи оказался в ответе за множество людей, а спросить совета было не у кого. Ни Шарля Матея, ни маршала Франциска больше не было. Его странные приятели из пущи знали и умели много, но армии в бой не водили и не собирались. Ноэль был опытным воякой, но большим количеством людей никогда не командовал. Когда в отряде насчитывалось несколько сотен, ветеран еще брался давать советы, но когда после боя у Белого Моста к Луи валом повалили крестьяне, «Дикий кот» растерялся, и принцу пришлось все решать самому. Хорошо хоть вытащенный из петли богатырь-войт оказался с мозгами!

Рыгор Зимный ничего не знал ни о стратегии, ни о тактике, он никогда не воевал, а из всего оружия владел лишь охотничьим ножом да рогатиной, но фронтерец обладал здравым смыслом, недюжинным умом и той крестьянской сметкой, без которой большую армию не прокормить и не разместить. К тому же Рыгор все схватывал на лету.

Долгими зимними ночами сын арцийского принца рассказывал фронтерскому селянину о прошлых войнах, чертил схемы минувших сражений и не уставал поражаться уму своего негаданного соратника. Без Зимного Луи пришлось бы тяжко. Войт, которого вскоре стали кликать атаманом, оказался прирожденным вождем. Он не оспаривал первенства Луи, но сам принц отнюдь не был уверен, что смог бы подчинить своей воле всех стекавшихся к Кабаньим топям без помощи беломостца.

Годой совершил глупость, решив подарить вроде бы ничейные земли гвардейцам-южанам, а история с рубинами и вовсе похоронила столь любимое некоторыми утверждение, что худой мир лучше доброй ссоры и лучше его пересиживать в хате с краю. Арцийская Фронтера, а за ней и Нижняя Арция сорвались с цепи. Казни в городах ничего не давали, разве что после них в лесах и болотах появлялись новые резистанты из числа родичей погибших. Во Фронтере во всеуслышание говорили и о том, что Годой предан анафеме и отлучен, и о том, что он — колдун и связан с другими колдунами, приносящими человеческие жертвы. Обстоятельная крестьянская фантазия все расставила по своим местам — и гоблинов, и пустые деревни, и исчезнувших Всадников, и странные слухи, выползавшие из-за гор…

Зима выдалась снежной и поэтому спокойной. Засевшие не в столь уж многочисленных городах гарнизоны пережидали вьюги у огня. Ни солдатам, ни офицерам не улыбалось бросаться в воющую холодную тьму ради того, чтобы изловить и повесить десяток-другой крестьян. Резистанты тоже вынужденно отсиживались по своим укрывищам да по дальним деревням, справедливо полагая, что по такой погоде никто за ними гоняться не будет.

Самые отчаянные все же караулили на дорогах, высматривая плохо охраняемые обозы, небольшие отряды да, если повезет, гонцов и курьеров, но таких на фронтерских дорогах почти не попадалось. Похоже, Годой насобачился общаться с Таяной с помощью колдовства.

А вот Луи зима, кроме передышки, принесла уйму тревог. Кэриун спал на ходу, Эарите и вовсе исчезла где-то в начале Звездного Вихря, а Прашинко просто не мог показываться, пока лежит снег. Лишенный глаз и ушей, сын Эллари поддался на уговоры Лупе, вознамерившейся отправиться ни много ни мало в Мунт. Нет, в том, что это необходимо, сомнений не было. Луи не сомневался, что по крайней мере на пять могущественных фамилий можно положиться. Даже Прашинко при всей своей безотказности, быстроте и пронырливости не мог узнать вещей, которые наверняка знают бывающие при дворе. Регент же, самозваный ли он, или же самый что ни на есть законный, должен давать приемы, на которые приглашаются знатнейшие фамилии. В Мунте стоило побывать, особенно зимой, когда рождаются замыслы и на бумагу ложатся планы летних кампаний…

Сначала Луи хотел идти сам, но Рыгор его отговорил. И то сказать, принца в Мунте знала каждая собака, не говоря уж о женщинах и собутыльниках, да и характер сына Эллари не годился для разведки. Действовать тайком, молчать, когда нужно, обращать внимание на каждую мелочь — этого Луи не умел. И тут вызвалась Лупе. На первый взгляд это было просто замечательно. Женщину будут подозревать в последнюю очередь, а ума и наблюдательности маленькой колдунье не занимать, да и глаза она в случае чего всегда отведет.

Луи позволил себя уговорить, но с той поры, как одетая в рыженькую лисью шубку Лупе, помахав на прощание рукой, устроилась на запряженных мохноногой лошадкой санках и долговязый фронтерец взялся за вожжи, принц не жил. Он ел, разговаривал, улыбался, отдавал приказы, а мысли занимало одно: «Где она? Что с ней?»

А потом ему приснился сон, в котором Леопина, путаясь в тяжелой мокрой одежде, убегала по болоту от всадников в нарядных охотничьих костюмах. Трубил рог, лаяли собаки, улюлюкали загонщики… Луи скакал вместе со всеми, и только он один видел, что травят не лисицу, а женщину. Он видел, но не мог никому ничего объяснить, не мог даже остановить коня. Его руки, его голос ему не повиновались…

Очевидно, он кричал во сне, потому что спавший с ним в одной комнате Рыгор Зимный растолкал его и сунул под нос стопку царки. Принц выпил, его вроде бы отпустило, но обуздать свою тревогу с той ночи он не мог.

За неделю до предполагаемого возвращения Леопины Луи начал по вечерам выходить на дорогу и часами простаивать у тополя с обломанной вершиной, вглядываясь в пустой белый тракт. Лупе не было, да и не могло быть, но он все равно ждал… А в стороне стояли Рыгор и Гвенда.

Беломостцы не навязывали свое сочувствие, хотя разгадали нехитрый секрет принца сразу. Луи был им благодарен — с ними он мог говорить о Леопине. Догадывались ли другие о его любви к Лесной Сестре или объясняли его нетерпение ожиданием вестей из Мунта, сын Эллари не знал — в том состоянии, до которого он себя довел, ему было все равно, что про него скажут или подумают…

Вечерело, было холодно и ясно. До весны оставалось совсем немного, но зима еще и не думала убираться восвояси. Фронтера тонула в снегах. Если не считать темной полоски леса, все — небо, дорога, поля — завораживало прихотливой игрой розоватых и голубоватых оттенков. К вечеру голубой цвет вытеснял розовый и сгущался до синевы. Раньше вдоль тракта лежало немало деревень, превращенных во время осенних драк с тарскийцами в почерневшие развалины. Теперь холодную синеву не прорезал ни единый лучик света — его просто некому было зажечь.

Потаенный лагерь резистантов находился в лесу, за не замерзающим даже в морозы болотом, через которое восставшие умудрялись перебираться, даже не замочив ног…

— Ваше высоцтво, — по-охотничьи тихо подошедший Рыгор тронул Луи за плечо, — пора вертаться, пока доберемся… Да и делов на вечер немерено. Придуть из-за самой Лычавки. Просятся они до нас, уважить треба… Опять же завтра поутру ехать туда придется, а вас, проше дана, поутру будить, что кошку купать…

— Да, хорошо… Иду! Действительно пора, Лупе не стоит ждать раньше, чем послезавтра. — Луи улыбнулся темно-синими глазами. — Дане атамане, а сейчас у вас нема чего-нибудь для души? Замерз я…

— Как то «нема»?! Шоб у меня, да царки не було?! — Рыгор сунул руку за пазуху и вытащил плоскую фляжку, с которой, по словам покойной войтихи, и началось его грехопадение. Сначала была царка, потом красотка, которая ее делала… — От, — Зимный с любовью посмотрел на фляжку, — самалучшая за всю Фронтеру, — и перебил сам себя: — Зачекай! Глянь-ка, едет хтось…

Когда Луи с вялым любопытством повернулся к дороге, его сердце не дрогнуло. Не было никакого предчувствия, никакого озарения. Легкие саночки неспешно двигались вперед. Лошадкой, судя по силуэту в платке, правила здоровенная бабища, за спиной которой сидело несколько подростков. Луи смачно хлебнул царки, тщательно притер пробку и хотел было вернуть Рыгору его сокровище, когда из санок раздался знакомый хрипловатый голос:

— Дядька Рыгор! Гвенда!

Обгоняя и атамана и его подругу, Луи бросился вперед. Маленькая колдунья легко выскочила на дорогу, прижимая к груди какой-то сверток. Тетка с детьми, видимо торопясь домой, стеганула лошадку, и та потрусила вперед, но принц ничего этого уже не видел. Только блестевшие из-под множества платков глаза.

— Сигнора… Леопина… Все в порядке?

— Ой, — она как-то странно повела плечами, — вроде в порядке, хотя думала, не выберусь… Гвенда, возьми… Это кот. Он без хозяина остался… Помнишь того «синяка», что меня в дюз забрать хотел?

— А то нет? — сплюнул Рыгор. — Рожа, мов у Зимового Червя.

— Я его встретила, и он меня узнал…

— Узнал?! — Луи, как с цепи сорвавшись, схватил женщину за плечи. — Узнал! Не смей больше никуда ходить! Никуда и никогда! Я запрещаю тебе!!! Запрещаю!!! Слышишь!!!

Гвенда, давя улыбку, потянула открывшего было рот Рыгора за полу полушубка, и беломостцы тихонько пошли к лесу. На опушке они оглянулись — два темных силуэта на белом снегу слились в один.

Небо было пустым и серым, птицы и те над Вархой больше не летали. Базилек смотрел из окна, как по груде камней, сваленных в углу небольшого садика, стекает вода. Он был совсем один, и он ничего не знал о том, что происходит за пределами дома и двора, с двух сторон ограниченного высоченной крепостной стеной, а с третьей — забором из неободранных еловых стволов. Раньше бывшему императору позволяли подниматься на стену и сколько угодно смотреть на Гану и лес, потом что-то произошло.

Сперва вернулся Бернар. Зять сразу же по приезде в Варху накричал на Валлу так, что бедняжка совсем растерялась, а Бернар пошел к коменданту и потребовал себе отдельные комнаты. Он даже отказался от семейных обедов, повадившись в харчевню на переправе. Валла плакала и злилась, Базилек жалел дочь, не решаясь открыто выказывать свое сочувствие. Недруги императорской фамилии язвили, что Бернар живет с капитаном в юбке, а думает о смазливых корнетах. Стоило Валле из дочери императора стать просто женщиной, и муж из нежного и заботливого превратился в грубого и жестокого, будто в случившемся был виноват кто-то другой. Это Бернар настоял на сговоре с Годоем, хотя Эллари восхищался Счастливчиком Рене и говорил, что с Эландом нужно дружить, ведь там арцийской крови уцелело больше, чем в самой Арции. Эллари никогда бы не позволил себя обмануть, а он, Базилек? Почему он взъелся на племянника, кому мальчик мешал?

Раньше императору было некогда думать, он едва успевал подписывать подсунутые сперва супругой, а потом зятем и дочерью бумаги и повторять подсказанные слова. А вот в Вархе… В Вархе бывший властелин Арции день за днем перебрал свою жизнь и пришел к выводу, что лучше бы ее и не было. Он не знал, что произошло, где Валла, куда делись зять и добряк-комендант. В их последнюю встречу Бернар ничего не рассказал, явился на ночь глядя и, став таким же ласковым, каким был в Мунте, улестил Валлу и увел к себе. Базилек был рад примирению супругов, а они помирились, иначе дочка вернулась бы. Подождав немного, он лег спать и проснулся в холодном поту.

Вроде бы ничего не произошло. Было тихо, масло в лампе прогорело и кончилось, за окнами разливалась белесая мгла. Базилек встал, дошел до окна — туман, плотный, как творог, скрыл даже росшую у самого дома ель. Стыдясь собственного страха, бывший император на скорую руку оделся и попробовал выйти — дверь не поддавалась. Базилек знал, что ее не запирают, их свободы в пределах Вархи никто не ограничивал. Еще больше испугавшись, император принялся колотить в дверь кулаками и ногами и кричать, призывая на помощь прохаживающихся по стене караульных. Ответа не было, проклятый туман глушил все звуки. Сбив до крови кулаки и сорвав голос, император опустился на пол и заплакал. Как-то ему удалось задремать. Когда он открыл глаза, за окном стоял серый промозглый день, а дверь по-прежнему была на запоре.

Кое-как приведя себя в порядок, пленник попробовал вновь достучаться хотя бы до кого-нибудь. Бесполезно. Он побрел в дальнюю комнату, перекусил вчерашним холодным мясом и принялся ждать неизвестно чего. Наконец послышались шаги, и вошел кто-то неизвестный в монашеском балахоне, но не зеленом, а каком-то молочном.

Пришелец сообщил, что Варха перешла в руки какого-то ордена — названия Базилек не расслышал, но что ему, Базилеку, никто не причинит вреда и он может не беспокоиться за свою судьбу. Предвосхищая его вопрос о дочери, внуке и зяте, монах сказал, что те предпочли уехать вместе с эландским гарнизоном, поручив клирикам позаботиться об отце… Это на них походило, и Базилек немного успокоился. Ему оставили его дом, молчаливые люди в молочно-белом приносили ему еду и питье, прибирали комнаты, но ничего не говорили. Видимо, вступая в орден, они давали обет молчания. Дни шли за днями. Кончилась осень, затем зима… Бывшему императору казалось, что с той самой ночи небо над Вархой ни разу не было ясным. Бедняга потерял даже ту малость, которую ему оставили эландцы, — возможность говорить с людьми, смотреть на реку, выходить в поселок на переправе. Теперь Базилек отчаянно жалел, что чурался эландцев. Будь иначе, его бы спросили, не хочет ли он уехать, а так доверились Валле, а та предпочла избавиться от обузы.

Несколько раз приходил давешний монах, чьего лица Базилек так и не видел, он осведомлялся о здоровье императора. Это, похоже, его действительно заботило. Когда зимой то ли пленник, то ли гость начал кашлять, клирик зачастил, отпаивая больного какими-то снадобьями, а потом пустив в ход колдовство, после которого кашель как рукой сняло, а волосы императора совсем побелели. Затем Базилека вновь предоставили самому себе, и, наверное, это было самым страшным, что с ним могли сделать. Даже на его просьбы посетить крепостной храм и то отвечали молчаливым отказом. Император пробовал молиться и в доме, и в садике перед вечно плачущей каменной горкой. У него ничего не получалось, а серые небеса молчали.

Базилек был слабым человеком, всю жизнь он прятался за кого-то — за брата, отца, жену, зятя… Сейчас можно было спрятаться только за Триединого, но тот не отвечал, и бывший владыка Арции не выдержал.

Когда молчаливый прислужник принес ужин, то не сразу нашел того, кому он предназначался. Базилек умудрился открыть подвальный люк, приладить веревку к его кольцу и спрыгнуть вниз.

Армия южных гоблинов медленно, но уверенно двигалась вперед, и каждый день, проведенный с ней, становился для Романа пыткой. Эльф по своей натуре был одиночкой, привыкшим полагаться во всем на самого себя. Конечно, либеру и раньше приходилось иметь дело с самыми различными созданиями, случались у него и спутники, и соратники, но все это было ничто в сравнении со свалившимися на голову двадцатью с лишним тысячами гоблинов, к тому же не имеющих никакого представления ни о стратегии с тактикой, ни о воинской дисциплине. Горцы искренне хотели спасти мир от ройгианской скверны и помочь потомку Инты, они были отменными охотниками, опытными следопытами, бесстрашными вогоражами, пастухами, берущими «на нож» волка, но они не были армией. В своем большинстве южане были такими же одиночками, как и сам Роман, которому предстояло вести их в бой, и это пугало.

Эльф сохранял уверенный вид, но чувствовал себя неуютно. Хорошо хоть у Ночной Обители на него снизошло озарение, и он, подняв выроненную убитым Граанчем чупагу, вручил ее Рэнноку. Вошедший столь странным образом в должность Рэннок оказался неоценимым помощником.

Вдвоем они кое-как разбили добровольцев на сотни и десятки и попытались вдолбить им азы воинского искусства, в чем немалую помощь оказали четверо воинов изгнанного с позором северянина, жаждавших искупить заблуждения кровью. Их бывший предводитель, к слову сказать, по требованию Рэннока был тайно задержан и до поры до времени заперт под надежным присмотром, дабы ройгианцы раньше времени не прознали о постигшей их на юге незадаче. Зато другая великая мысль, придавшая южному ополчению сходство с армией, принадлежала лично Роману. Криза и Грэдда с помощью самого Рамиэрля сшили несколько знамен, украшенных изображением птиц с Седого поля, а из странной серебристой травы изготовили некое подобие атэвского бунчука.

Окрыленный успехом Роман придумал дать воинам опознавательные знаки в виде все тех же птиц. Теперь начальник над тысячей носил на груди семь серебристых силуэтов, сотник довольствовался пятью, десятник — тремя, а рядовой воин — одним. Гоблины несказанно возлюбили свои эмблемы, сразу же выделявшие их среди остающихся дома соплеменников.

Сборы не затянулись. Горцы привыкли надолго покидать родной очаг, все необходимое таская в заплечных мешках. Торопила и приближающаяся весна. Нужно было покинуть Корбут, пока холод еще скрепляет дороги, и постараться не очень отстать от выступивших раньше северян. Роман рассчитывал вести своих людей скрытно, при необходимости маскируя под армию, спешащую на соединение с Годоем. От Горды он намеревался послать весточку Рене и получить хоть какие-то указания. Ничего более умного ни либер, ни вогораж придумать не могли.

Начало кампании было удачным. Они шли быстро, передвигаясь все больше ночами. Сначала местность была пустынной, затем стали попадаться деревни и хутора, но их обитатели не имели ни малейшего желания связываться с марширующими гоблинами.

Горная армия молча шла навстречу весне. Днем уже начинало припекать, снег стал синим и тяжелым, а на красном кустарнике, в изобилии росшем в этих местах, проклюнулись пушистые серебристые и золотые сережки, которые особенно радовали Кризу. Спутница Романа и слушать не пожелала о том, чтобы остаться дома с матерью, без единого упрека собравшей в дорогу названого отца и сына. Правда, одиночество Грэдды делили Симон, страстно заинтересовавшийся корбутскими целебными травами, свихнувшаяся от пережитого ужаса Янка и младенец, уход за которым добросердечная орка взвалила на себя.

Роман не преминул сообщить Кризе, что судьба послала в их дом сына того самого красавца, чей облик так поразил девушку у Ночной Обители. Сообщил — и целый день ходил с неприятным осадком на душе, вспоминая, как Криза вспыхнула, а потом равнодушным тоном сказала, что надо бы разыскать отца и сказать ему о рождении сына и о том, где тот находится. Она была права, Уррик должен знать правду, но гоблинский офицер находился вне досягаемости, так что объяснение с ним, равно как и сердечные дела Кризы, ждали своего часа. Пока же девушка и ее брат взвалили на себя хлопотную и важную службу аюдантов и справлялись с ней очень даже неплохо.

Гоблины привыкли все свое носить с собой и лошадей не жаловали, а создавать обоз накануне весенней распутицы было бы глупо, не говоря о том, что отбирать у крестьян их кормильцев эльфу не хотелось, и потому единственными конями в отряде оставались Перла и Топаз. Орка успешно осваивала искусство верховой езды, а кобылица смирилась с Кризой с той же покорностью судьбе, с какой прежняя Герика смирялась с очередным женихом. Топаз по-прежнему подчинялся лишь своему хозяину, который, не желая быть еще более белой вороной среди своих новых соратников, упрямо шел пешком. Конь ему был нужен лишь для разведки, когда эльф отправлялся вперед, посмотреть, свободна ли дорога.

Оказавшись в седле и не чувствуя за спиной мерной поступи горцев, Роман оживал и с наслаждением подставлял лицо встречному ветру. Они с Топазом легко покрывали весу за весой, иногда останавливаясь, чтобы прислушаться и присмотреться. В эти часы Роман вновь чувствовал себя самим собой, Рамиэрлем-разведчиком, а не гоблинским генералом.

— Я пришел сразу же, как смог. — Прашинко виновато взглянул на Рене из-под опущенных ресниц. — В снег у меня совершенно нет сил.

— Никто тебя и не винит, наоборот, спасибо тебе. — Аррой сумел выдавить из себя улыбку. — Я уже знаю, что стражи Горды погибли. А вот за известия от Луи и Лупе спасибо. Это очень важно.

— Правда? — Пылевичок грустно вздохнул. — Мы ничего не смогли сделать. Осенью у Тахены нет сил, а Стражи не выдержали.

— Рано или поздно это должно было произойти. Ты передашь Эарите и Рыгору, что я просил?

— Конечно. — Прашинко кивнул и исчез.

— Вот так, дружище, — промолвил герцог Эланда, разглядывая собственную руку, — надо бы хуже, да некуда…

— Никогда не стоит отчаиваться, — ответствовал Жан-Флорентин, важно переползая с браслета на изящную чернильницу и устраиваясь на ее краешке. — Мы должны победить, значит, мы победим.

— Твоими бы устами… Скорее всего, то, что сказал этот Гонтран, — правда. Я помню его, он мне не понравился, но в уме ему не откажешь. И погиб он достойно.

— Да, по всем признакам это был человек компетентный и способный логически мыслить.

— Жан-Флорентин!

— Я слушаю.

— Нам нужно как-то защитить Кантиску и уничтожить эти капища! Без них Годой будет, как кэргора без зубов!

— Да, это весьма вероятно, — согласился жаб, — хотя я бы не исключил и другие возможности. Мы знаем про два подобных места, но их может быть больше. А вот и граф Гардани… Если женщина неверна и это известно тому, кому она изменяет, она неверна — и только, но если он ничего не знает — она вероломна.

— Помолчи, — коротко велел Рене. — Шани, ты опять не своим делом занимался? Так не терпится шею сломать?

— А что мне остается делать? — пожал плечами Гардани. — Тебя охранять — что воду решетом носить, одна надежда — случись что, сам отобьешься… Марциал велел всем маркитанткам выметаться из лагеря до конца месяца.

— Значит, у нас остался месяц или чуть больше. Пока соберутся, пока летний лагерь разобьют…

— Похоже. — Граф Гардани поднял черные глаза и внимательно взглянул на Рене. — Что-нибудь случилось?

— Да, — подтвердил адмирал.

— Приходил Прашинко, — начал Жан-Флорентин, — он рассказал, что некий судебный маг, находившийся в оппозиции к тирану, утверждает, что Годой решил захватить Кантиску и что в Таяне появились капища, аккумулирующие силу для Белого Оленя…

— Этому магу можно верить?

— Этот источник достоин доверия. Так утверждает…

— Помолчи! — неожиданно резко прикрикнул Аррой. — Шани, этим сведениям можно доверять. За них ручается, гм… болотница за них ручается. А тебе придется съездить в Эр-Атэв.

— Сейчас?! — Граф казался ошеломленным.

— Именно сейчас. Не бойся, к самому интересному ты вернешься. Больше мне послать некого. Клирики с атэвами — как кошки с собаками. Маринеры мои тоже, а ты с Майхубом поладишь. Белка пока поживет у меня, с Герикой и Ри она дружит.

— Я еду сегодня?

— Да. Шани, это очень важно, намного важнее, чем подглядывать за маркитантками. Надо, чтобы вы ушли с отливом.

— Уйдем. — Шандер повернулся и быстро вышел.

— Ну и что это все означает? — Жан-Флорентин был не на шутку обижен. — Ты мой сюзерен, но это не дает тебе права обрывать меня на полуслове.

— А до тебя не дошло, что ты мог натворить?

— Меня возмущает твой тон…

— А меня — твоя беспардонность. Я оборвал тебя, потому что боялся, что ты произнесешь имя Лупе.

— Ну и что? — не понял жаб.

— Великие Братья, и ты еще берешься рассуждать о любви! Неужели до тебя до сих пор не дошло, что Шани любит Лупе, а она с другим. С нашим другом и союзником!

— Это не имеет никакого значения. Во-первых, от этой любви, в отличие от предсказанной тебе Болотной матушкой, ничего не зависит, во-вторых, Лупе не единственная женщина. Я видел ее, и я знаю каноны человеческой красоты. До Иланы, Мариты или Герики ей далеко.

— Для него она единственная! Не понимаешь? — Рене махнул рукой. — Значит, и не поймешь. Только прошу тебя, молчи. Ты ничего не знаешь.

— Но я знаю, — уперся жаб, — лгать друзьям бесчестно. Наш долг — открыть Шандеру глаза.

— Чтобы потом ему же их закрыть. В гробу. Он не переживет этого, неужели непонятно?! Нет, вешаться Шани не станет, просто полезет на рожон и сложит голову. Ты этого хочешь?

— Сильная натура переживет любое потрясение и лишь закалится в несчастьях.

— Хорошо, — устало вздохнул Аррой, — ты мне все уши прожужжал, что я — твой сюзерен. Так вот, я запрещаю тебе разговаривать с Шандером и с кем бы то ни было о Лупе и Луи. Понял?

— Понял, — буркнул полиловевший со злости жаб.

Резистанты выступили на рассвете. Восемь с половиной тысяч человек в отменном настроении шли на восток. Светило солнце, дул легкий ветер, вдоль обочины дороги желтели первые цветы, и очень хотелось жить.

Луи ехал рядом с Рыгором, обещавшим в ближайшем будущем стать недурным всадником. Гайда весело бежала впереди, помахивая пушистым хвостом. Поход начинался отлично, и внутри принца все пело, было отчаянно, радостно и чуть боязно, как перед прыжком в воду или перед свиданием. К походу готовились всю зиму, и теперь предстояло выяснить на деле, сумели ли они превратить толпу разъяренных и неумелых селян в боеспособную армию.

Все не столь уж и обширные познания арцийского принца и здравый смысл и немалый опыт фронтерского войта пошли на то, чтобы обратить недостатки резистантов в достоинства. Оба предводителя прекрасно понимали, что весной за них возьмутся всерьез. Отсидеться по лесам не удастся — годоевцы примутся за уцелевшие деревни, наберут заложников, выжгут, вытопчут и загадят все, что можно. Да и не стоило браться за оружие, чтобы, разворошив осиное гнездо, прятаться по углам. Оставалось одно — перенести действия на территорию противника, то есть в Таяну! И пусть тарскийцы с гоблинами до посинения стерегут Гремиху, резистанты пройдут через Тахену!

В Таянской Фронтере хозяйничают тарскийские ублюдки, а приграничные села опустошены. Хуже, чем есть, уже не будет. Если перебраться туда, удастся не только отвести годоевцев от своих домов, но и оставить регента без таянских подкреплений. Но как при этом уцелеть и нанести ощутимый вред противнику? Луи располагал двумя с лишним сотнями обстрелянных и умелых воинов, а после успешного нападения на тарскийский обоз у него появилось какое-то количество легких пушек, но большую часть армии составляли вчерашние крестьяне. Делать из них солдат было некогда, да и амуниции и оружия не хватало. Ко всему, южная Таяна представляла собой холмистую степь, перемежаемую небольшими перелесками и мелкими речонками, где укрыться не было никакой возможности. Правда, за Геланью шли дремучие леса, но там резистантам делать было нечего — основные силы тарскийцев располагались недалеко от Гремихи, и там же, судя по всему, устроили то капище, о котором говорил Куи.

Капище надо было разрушить. Луи и Рыгор подозревали, что «рогатые» прекратили шастать по Фронтере потому, что стали отправлять свои мерзкие обряды в одном месте, и что именно там сгинули обитатели таянских деревень и городков. Это подлое место нужно было еще найти, и надеяться на помощь Прашинко и Кэриуна не приходилось — Таяна была для них отравлена, а власть Нерасцветшей кончалась у края болот. Рассчитывать приходилось лишь на себя. Но если они не оттянут на себя резервы Годоя и не разрушат проклятый храм, Рене и Феликсу несдобровать, да и самих повстанцев не оставят в покое, слишком много неприятностей они причинили узурпатору. Что ж, каждый должен делать то, что может, а фронтерские резистанты могли незаметно проникнуть в Таяну и поднять там немалый шум.

То, что родилось в головах Луи и Рыгора, повергло бы в ужас любого ученого стратега, но атамана и принца сие не заботило. Главное, чтобы их детище помогло отбить в степи атаку регулярных тарскийских и гоблинских частей. Нужно обороняться от превосходящих сил противника и при этом не стоять на одном месте? Но крепость строить некогда, да и с собой ее не увезешь… А что увезешь? То, что Луи нацарапал ножом на столешнице в хате, где они зимовали, выглядело дико, но Рыгор все понял с лету. Бывший войт сгреб принца в медвежьи объятия и помчался собирать плотников и кузнецов. Работа закипела, и теперь за Луи и Зимным по дороге тянулся невиданного вида обоз, состоявший из прочных повозок, запряженных четверками выносливых крестьянских лошадей. По обе стороны телег на цепях свешивались толстенные дубовые доски, закрывавшие проходы под повозками, на дне которых до поры до времени лежали здоровенные деревянные щиты — их предполагалось устанавливать и на самих повозках, и между ними. В довершение всего передвижные чудища были скреплены между собой длинными железными цепями и снабжены захваченными по осени пушками.

Вожди резистантов сошлись на том, что, войдя в холмы, нужно двигаться по четыре запряжки в ряд, причем крайние ряды будут длиннее внутренних, чтобы при необходимости быстро перестроиться в боевой порядок. Две с половиной сотни опытных кавалеристов, сопровождавших повозки, займутся разведкой, а в бою будут действовать по обстановке. Крестьянской же пехоте надлежит сражаться под прикрытием повозок, на которые Луи и Рыгор и возлагали главную надежду.

Принц и войт долго прикидывали, сколько людей посадить на каждую повозку, и наконец сошлись на десятке, в котором каждый дополнял другого. Дело ездового — следить за лошадьми, стрелков — по возможности удерживать врага на расстоянии, а для ближнего боя Рыгор удумал нечто совершенно чудовищное, что могло прийти в голову лишь доведенному до крайности крестьянину. Учить вчерашних пахарей, пастухов да кузнецов орудовать шпагами и мечами было некогда, да и в схватке с более опытными противниками им бы не поздоровилось, но когда в мужицких руках знакомое орудие, лучше означенному мужику на дороге не попадаться!

Даже Луи стало как-то неуютно, когда он увидел изготовленные по приказу Рыгора тяжеленные цепы, подвижная часть которых была окована железом. Зато длинные пики с крюком, которым можно свалить всадника с седла, придумал Луи. Вернее, не то чтобы придумал, просто вспомнил стародавние времена, когда еще не было пороха и рыцари таскали на себе пуды железа, что, конечно, помогало, но не всем. Дело цепами и крючьями не ограничилось: в ход шло все, от самодельных луков и арбалетов до пересаженных наподобие пик кос, дубин и раскопанных по подвалам захолустных фронтерских замков мечей.

Вооружались и тренировались до середины месяца Иноходца, и вот пришла пора показать себя в деле…

Шаддур ка Ройгу не страдал излишней мнительностью, но в некоторые записанные древними откровения верил свято; в частности, господин Шаддур был глубоко убежден, что старинное пророчество о том, что восходу Темной звезды предшествует гибель в одно лето трех владык, справедливо. Именно поэтому его не потрясла смерть младенца. Условие не исполнилось, и винить в этом было некого, кроме самих себя.

Первоначально Шаддур под тремя владыками подразумевал Марко, Рене и Базилека и рассчитывал, что все случится позапрошлым летом. Три смерти сильных мира сего стали бы великими свечами на Белом алтаре, но Рене вырвался из ловушки и оказался недосягаем. Именно тогда ройгианец понял, что придется ждать.

Убить Базилека и Марко, когда тот перестанет быть нужным, казалось делом нехитрым, но вмешалась судьба. Марко пришлось превратить в сосуд для Молчаливого, поглотив при этом его душу, а тело короля прикончила сорвавшаяся с цепи рысь. На трон взошел Годой, и тут Шаддур ка Ройгу понял, что истинная Темная звезда — не Герика Годойя — взойдет после того, как души Рене, Базилека и Годоя покинут Тарру, причем, и это было крайне важно, в одно лето, к каковому в древности относили и весну.

Именно поэтому император Арции не нашел своего конца на Белом алтаре вместе с дочерью, внуком и неумным зятем. Погибни Базилек раньше срока, условие опять бы не исполнилось. Конечно, оставались калиф Майхуб, император Канг-Ха-Она и герцог Мирии, но ройгианец полагал, что речь идет о владыках царств, известных в древности.

Шаддур не сомневался, что сможет своевременно уничтожить ничего не подозревающего Годоя, Базилек смирно сидел в своей клетке, оставался Рене. Для себя ройгианец решил, что, едва эландец отправится к праотцам, он, Шаддур, прикончит бывшего владыку Арции, а затем и Годоя, за чем воспоследуют ожидаемые знамения, и можно будет вплотную заняться Эстель Оскорой. И тут никчемный арциец спутал все карты. Правда, лето лишь начиналось, но следовало спешить. Рене и Михай должны уйти прежде, чем день вновь сравняется с ночью, и лучше всего, если они прикончат друг друга сами. Да. Именно так.

Глава ройгианцев умел признавать свои ошибки. Он ошибся не только с именами владык, но и с самим пророчеством. Гибель не есть убийство. Осуществи он задуманное, условие бы не исполнилось, напротив! Годой и Аррой должны сгинуть по воле судьбы, как сгинул, открыв дорогу к истине, Базилек Арцийский. Можно и нужно загнать эландца и тарскийца туда, где конец будет неизбежным, но нанести последний удар должна чужая рука.

— Утром полезут, глаз даю. — Рыгор Зимный не был напуган, но радости в глазах войта тоже не наблюдалось.

— Да, не рассчитали чуток, — согласился Луи, — но что теперь поделаешь?

«Чуток» — это было еще мягко сказано: армия резистантов позволила самым глупейшим образом загнать себя в западню.

А начиналось все так обнадеживающе! Их появление в Таяне в обход перевала оказалось для годоевцев полной неожиданностью. Первое же нападение на небольшой тарскийский отряд, сопровождающий обоз с фуражом, позволило оценить тактическое творение Луи и Рыгора. Связанные между собой повозки могли быть при желании и укреплением, и ловушкой. Резистанты с ходу захватили несколько деревень, где жили люди с пустыми от ставшего привычным страха глазами, мимоходом прихлопнули пяток фуражирских отрядов и разгромили два приграничных гарнизона. Оставалось ждать ответного удара, и они его ждали, стараясь особо не удаляться от Тахены. Луи и Рыгор намеревались немного пощипать высланный против них отряд, а затем, огрызаясь, уйти в топи, куда за ними полез бы только безумный.

План был правильным и хорошим, но увы! Их подвела самонадеянность. Разведчики заметили конный отряд, сопровождавший обоз с чем-то интересным, а у Луи было гораздо меньше пушек, чем хотелось бы. По всему выходило, что они успеют уничтожить охрану, захватить груз и отойти до подхода высланных против них войск. Луи и Рыгор действовали из расчета, что против них двинут не только конницу, но и гоблинскую пехоту, и двинут из Гелани, а посему ждать врага можно лишь через пару дней. Они просчитались. Обоз оказался обманкой. Как только резистанты бросились вперед, охрана, покинув фуры на произвол судьбы, рассыпалась по степи, зато в спину нападавшим ударили тарскийские конные тысячи. Судя по всему, на каждого участвовавшего в нападении резистанта пришлось по три, а то и четыре противника, но Луи не растерялся. Его всадники и несколько повозок с пушками, умело пользуясь каждой складочкой местности, сдерживали конницу, которой, к счастью, было далеко до «Серебряных», а возницы, нещадно нахлестывая коней, гнали повозки к высокому холму. Отступавший с основными силами Рыгор быстро, но без суеты заставлял людей делать то, к чему они готовились всю зиму. Повозки, въехав на вершину, образовали круг, в котором оставили три прохода — боковые для пехоты и тыльный для конницы. Когда всадники Луи, разрядив последние пистоли чуть ли не в лица врагам, взлетели на холм, по преследователям выстрелили из пушек и арбалетов. Тарскийцы остановились. Не лезть с разгону на крутой, хорошо укрепленный холм ума у них хватило.

Годоевцы встали походным лагерем на недоступном для стрельбы расстоянии, намертво отрезая резистантов от дороги к спасительным топям и, что еще хуже, от воды. Конечно, одну ночь лошади как-нибудь перебьются, но что с ними прикажете делать дальше? Не принимать же бой в степи на марше?

Имейся у резистантов способная отразить кавалерийскую атаку на ровном месте пехота, еще можно было бы рискнуть, но вчерашние крестьяне, оказавшись лицом к лицу с бешено мчавшейся конницей, наверняка растеряются.

— Надо продержаться до завтрашней ночи, — пробормотал Луи, — показать, что мы не отступим и что у нас есть зубы, вымотать… А потом попробовать прорваться. Если ударить сверху, может, и получится.

— Половину загубим, — Рыгор сплюнул в костер, — но делать нечего, долго нам тут не просидеть… Кони без воды побесятся…

— Хорошо, что у тарскийцев нет пехоты, — заметил Луи.

— И погано, что она есть у нас…

— На повозки посадим.

— Кони быстро устанут… Дывысь, — войт удивленно поднял брови, — шо то вона?

Тут было чему удивиться: Гайда, мирно лежавшая у ног хозяина, вдруг отчаянно завиляла пушистым хвостом и, радостно, по-щенячьи, повизгивая, заплясала на месте, желая броситься вперед и одновременно робея. Луи не успел даже удивиться, когда из-за повозок выступила стройная фигура. В свете костра сверкнули золотом не по-фронтерски длинные волосы, и тут уже Рыгор с криком: «Романе! Щоб я вмер! То ж дан Роман!» — бросился вперед с распростертыми объятиями.

Граф Варшани удовлетворенно кивнул и отпустил разведчиков. Все шло, как и предполагалось. Мужицкое войско — и какому дураку могло прийти в голову, что им командует арцийский принц?! — было оттеснено от тракта, за которым начинались леса и болота, откуда перепуганных селян выкурить непросто. Тем не менее добыча умела кусаться, а класть своих молодцов под безымянной горушкой, когда впереди большая почетная война, Варшани не собирался. Разменивать Кантиску, Гверганду и Идакону на несколько сотен дурацких повозок и головы никому не известных мужиков, пусть даже у них хватило наглости спрятаться за убитого в Лагской битве принца? Ну нет!

Граф Варшани недаром много лет был правой рукой Михая Годоя, он разбирался не только в конных драках. Приказ о необходимости покончить с фронтерским восстанием застал графа во всеоружии, он и сам подумывал о чем-то подобном, особенно после того, как во Фронтере пропал обоз с предназначавшимися ему легкими пушками.

Дело казалось нетрудным, хоть и хлопотным. Как только Гремиха станет проходимой, пройти железной метлой по нижней Фронтере, за каждого убитого тарскийца отправлять к господину Шаддуру сотню заложников, за каждый разграбленный обоз — сжигать село. По прикидкам Варшани, на все про все выходило, что к концу месяца Лебедя Фронтера и Нижняя Арция будут усмирены и он, оставив там южных гоблинов, которые должны подойти со дня на день, вместе с более обученными северянами поступит в распоряжение регента. Возможно, они даже успеют к штурму Кантиски, в котором Варшани хотелось поучаствовать.

Однако человек предполагает, а жизнь располагает. Резистанты каким-то немыслимым образом миновали еще не очистившуюся Гремиху и принялись буянить во вверенной графу Таяне! Это было оскорблением, и Варшани решил действовать немедленно. Больше всего он боялся, что армия самозванца удерет тем же путем, каким и появилась. По всему выходило, что Луи привел с собой не более десяти тысяч мужиков на телегах, соответственно пятнадцать тысяч конных изрубят наглецов в капусту. Хватило бы и пяти, но Варшани решил действовать наверняка, взяв с собой почти всех своих людей. В конце концов, вряд ли в Гелани в его отсутствие произойдет что-то такое, с чем не справились бы северные гоблины и фискалы.

Горцев Варшани решил с собой не брать. Во-первых, пешим не угнаться за конными, во-вторых, граф не слишком ладил с начальником горцев, неким Урриком, который хоть и пользовался доверием Годоя и герцогини, а может, именно поэтому был созданием крайне неприятным — заносчивым, неразговорчивым и откровенно презирающим и самого Варшани, и его окружение. Вот и пусть гоняет до седьмого пота подошедшее по последнему снегу подкрепление. В Кантиске без гоблинов не обойтись, а с резистантами можно справиться своими силами, да еще и позабавиться!

Лишь одно омрачало завтрашний триумф: спешно покидая Гелань, Варшани забыл взять парадный плащ, а значит, придется кого-то за ним посылать. Победитель не может вступить в Высокий Замок в ненадлежащем виде, благо Михай далеко, а его супруга близко и после родов стала еще красивее…

Рыгор, дожевывая на ходу здоровенный шмат хлеба с натертым чесноком салом, любовался на гарцующих черно-красных всадников.

— Красиво, — заметил подошедший Луи, — но нагло. Ох, не знают они, что их ждет!

— Ще ужжжнають, — заверил атаман, спехом заглатывая последний кусок, — а то бачь как разскакалысь… Той, возле оврага, их главный, чи шо?

— Похоже. — Принц присмотрелся и уверенно кивнул. — Точно, главный. Консигна, конь подороже, чем у прочих, и холуев вокруг тьма-тьмущая. Ну что, Рыгор, пошел я гусей дразнить…

— Только осторожно, — пробурчал войт, — не хватало, шоб ты тут башку сложил.

— А вот и нет, — Луи залихватски подмигнул, — я бессмертный! Мне еще нужно тебе Мунт показать, да и вообще столько всего… Куда уж тут умирать!

Законный наследник арцийской короны птицей взлетел в седло, и Атэв кокетливо затанцевал, словно хвастаясь наездником перед другими лошадьми. Тяжелые квадратные щиты, прикрывавшие тыльный выход из лагеря, оттащили в сторону, и кавалеристы цепочкой, стараясь не привлекать раньше времени внимания, начали спускаться по дальней стороне холма.

Рыгор усмехнулся в длинные усы: тарскийцу на дорогущем жеребце удалось поймать медведя? Как бы красавчику, как тому дурню-охотнику, не пришлось кричать, что медведь его не пускает…

Варшани собрался махнуть платком, подавая сигнал к атаке. Не успел. Из-за холма на полном скаку вылетело несколько сот всадников, которые управлялись с конями отнюдь не как взгромоздившиеся на рабочих лошадей мужики! Кавалеристы вихрем пронеслись через позиции тарскийцев, стараясь наделать побольше вреда. Варшани оторопело смотрел, как какой-то молодец в потрепанном арцийском мундире, свалив выстрелом возницу, перескочил на облучок артиллерийской запряжки и угнал пушку из-под носа зазевавшихся канониров, причем его конь как привязанный скакал рядом с хозяином. Не успел граф прийти в себя, как его ждало новое потрясение: несколько сотен таянцев пустили коней в галоп, но отнюдь не для того, чтобы дать отпор врагу. Мало! Мало Михай сворачивал головы геланским нобилям, вот те и предали при первом удобном случае. Когда же в лагере взлетел в воздух весь запас пороха, подожженный чьей-то умелой рукой, превратив в один миг тарскийские пушки в негодный хлам, стало вовсе невесело.

Граф Варшани, с трудом придя в себя, развернул две тысячи на предателей, но те уже мчались к лагерю резистантов, откуда доносились приветственные крики. Ну что ж, прекрасно! Он не только уничтожит лжепринца, но и расправится с изменниками! Восемь сотен кавалеристов не ахти какая потеря.

Луи, сияя темно-синими глазами, обнял высокого темноглазого таянца.

— Как удачно все получилось!

— Неплохо, — тот улыбнулся, — но у Варшани достаточно людей и без нас. Он не отступится.

— Так это же прекрасно, — засмеялся все еще не вышедший из атаки принц, — нужно, чтобы он как следует разозлился.

— В этом можете не сомневаться, — заверил таянец. — Разрешите представиться. Граф Дьердь Ричи-Гардани, к вашим услугам.

— Луи Гаэльзский, — протянул руку принц. — А это — атаман Рыгор Зимный. Знаете, а мы ведь с вами родичи. По женской линии.

— Я должен принести вам свои извинения. — Взгляд Ричи-Гардани вновь стал жестким. — Я дрался у Лаги против вас.

— От же ж! — встрял войт. — Знайшов про що перед дилом балакаты. Не повбывалы один одного у той Лаги, и добре.

— Добре, — улыбнулся и Луи, придавив то нехорошее, что едва не подняло голову. — Могли и повбывать. А тут вы как оказались?

— Нас отослали. Годой сомневался в нашей верности, и в этом я его не виню. О, кажется, полезли!

Тарскийцы действительно полезли. Умело и грамотно рассредоточившись, они охватили холм полукольцом и теперь шли вперед. На мгновение Луи показалось, что время повернуло вспять и он вновь на Лагском поле пытается спасти то, что спасти невозможно.

— От, собачи диты! — Рыгор поудобнее перехватил рукоятку чудовищного цепа, с которым управлялся, как с пушинкой. — Антось! Давай туды два десятка молотил. Пишлы…

У принца отлегло от сердца. Нет, сейчас все совсем не так, как у Лаги. Это не по Арции топают сапожищи гоблинов, это арцийцы пришли в логово к врагу и должны победить. Вот только пусть этот, как его назвал Ричи? Варшани? Ну и имена у этих тарскийцев, да и у таянцев не лучше… Пусть Варшани позабудет обо всем на свете, кроме проклятого холма…

Варшани позабыл, и Луи стало не до рассуждений. Тарскийцы лезли и лезли вперед, их лошади оскальзывались на крови, но и пушки резистантов раскалились и стали бесполезны, так как воды, чтобы охлаждать стволы, взять было неоткуда. Арбалетчики же и лучники не могли остановить атакующих, и вся тяжесть боя легла на плечи крючников и молотил, благо повозки уравнивали в высоте пеших и конных. Луи за последний год повидал всякое, но даже он не представлял, каким страшным оружием окажутся окованные железом цепы. Здоровяки-фронтерцы орудовали ими как заведенные. Могучие мышцы перекатывались под взмокшими рубахами, заваливались на спину сбитые с ног лошади, дробились черепа. Даже в старые времена, когда нобили прикрывали свои драгоценные головы железом, подобные удары надолго выводили бы из строя, теперь головы и вовсе крошились, как гнилые тыквы, а оглушенные кони падали, подминая под себя всадников. Кровь смешивалась с потом и высыхала под жгучим весенним солнцем. Больше всего хотелось пить, но это было недостижимо ни для атакующих, ни для обороняющихся. Люди словно бы обезумели, как будто на жалкой таянской горке сошлись все тропы вселенной и от того, за кем она останется, зависит судьба мира. А может, так оно и было, ведь каждый воин должен быть уверен, что именно его удар, его стойкость и есть та песчинка на весах судеб, от которой зависит победа.

Луи давным-давно потерял шляпу и сбросил колет. В лохматом оборванце вряд ли кто-то мог признать принца. Шпага сына Эллари мелькала в самых опасных местах, но судьба словно бы простерла над молодым арцийцем защитную длань, на нем не было даже царапины. Перепрыгивая с одной повозки на другую, ругаясь, хваля, умоляя, он заставлял людей держаться, и в руки и души фронтерцев словно бы вливались свежие силы. Пару раз битва сталкивала принца с Рыгором, который все еще орудовал своим страшным цепом, защищая передний проход между повозками. Деревянные щиты там были разломаны, но люди оказались крепче дерева, они стояли насмерть. Рядом с Рыгором сражался давешний таянец, и Луи мимоходом подумал, что так драться может лишь человек, побывавший в аду и получивший наконец возможность отомстить. Мимоходом заколов какого-то черно-красного, Луи перепрыгнул на следующую повозку. Как раз вовремя, чтобы заступить место рухнувшего с простреленной головой молотилы. Принц яростно отражал удары, когда снизу раздался хриплый надсадный вой горных волынок.

Гоблины были идеальными солдатами. В том смысле, что, поняв, как и что делать, они делали это, не отвлекаясь на такие мелочи, как страх или смерть. Южане еще никогда в жизни не сражались в правильном строю, но им объяснили, что главное — не сбиться с шага, держаться соседей и делать все вовремя: поворачивать, останавливаться, выставлять пики, стрелять, смыкать и размыкать ряды. У них не было мушкетов, как у их северных собратьев, обучаемых на оружейных дворах Высокого Замка, а только охотничьи луки, арбалеты да основательно сработанные пики, но хватило и этого. Гоблины мерно шли вперед, останавливались, стреляли и снова шли, страшно и красиво, выставив вперед пики и сверкая сигнами с серебряной стаей. Разумеется, убивали и их, но место упавшего немедленно занимал другой. В обычно спокойных глазах горцев сиял огонь — они бились во славу детей Инты, они карали обманщиков и предателей.

Старый Рэннок, шагавший во втором ряду центральной колонны, невозмутимо отдавал приказы, которые тотчас же выполнялись. Его чупага, как только он подал сигнал «вперед», заполыхала призрачным синим пламенем, вселив в сердца гоблинов уверенность в своей правоте. Вогораж распоряжался на поле боя так же спокойно и неторопливо, как в своей хижине. Впрочем, бой был не из тех, когда нужно с ходу что-то решать, менять, придумывать. Оказавшись между холмом, оврагом и гоблинскими тысячами, Варшани потерял голову и заметался, а вместе с командующим заметались и подчиненные. Каждый действовал кто во что горазд, стараясь спасти свою шкуру и при этом мешая другому, озабоченному тем же.

Тарскиец был невеликим стратегом и не смог ничего противопоставить Проклятый знает откуда взявшейся пехоте, а с холма, воспользовавшись удобным моментом, вновь спустилась конница. Всадников было немного, не больше шести сотен, но они ударили вовремя и в нужном месте. Этого хватило. Кое-как развернув уцелевших, Варшани бросился наутек.

Было странно тихо, молчал даже неуемный Жан-Флорентин. Алый свет Волчьей звезды, поднимавшейся над горизонтом, казался огнем далекого маяка. Рене не отводил взгляда от мерцающей точки; что делать, адмирал не знал. Он не мог бросить Кантиску на произвол судьбы, но драться с двумя армиями сразу — безумие, особенно если в ход пойдет магия. От засевших в Вархе ройгианцев можно ждать любой пакости. От Марциала — возобновления осады.

В распоряжении вице-маршала не меньше девяноста тысяч, чуть ли не в три раза больше, чем наскребли они с Феликсом. Правда, позиция осажденных выгоднее, а Мальвани стоит трех марциалов. Командор готов держаться до бесконечности, но не идти вперед — значит идти назад. Покойный «синяк» прав: после того как Годой возьмет Кантиску и подчинит конклав, разгром Эланда станет вопросом времени.

Если Гонтран Куи не ошибся, тарскиец вот-вот двинется, а может, уже двинулся к Кантиске. Вот бы там его и встретить! С учетом ветров, дующих весной вдоль побережья, вполне можно успеть… И оставить Аденский вал без защиты? Заставить Марциала осаждать пустые укрепления заманчиво, но слишком рискованно. Узнай арцийцы, что армия ушла, и они не мешкая войдут во Внутренний Эланд. Конечно, можно затвориться на Старой границе. Братний перешеек — сотворенная самой природой крепость. Чтобы его оборонять, достаточно нескольких тысяч и снятых с кораблей пушек. Голод защитникам не грозит, так как за спиной море.

Будь эта война обычной, Рене так бы и поступил. Риск оправдывал себя. Марциал мог остаться в счастливом неведении, но, даже узнай вице-маршал об уходе защитников вала, он оказался бы обладателем болот и редких деревушек. Идакона и другие города Старого Эланда оставались бы недоступными. Увы, пустить Марциала за Адену означало впустить «рогоносцев» за Явеллу. Рене видел, что творят Жнецы; не обрекать же на жуткую смерть беззащитных людей, которых при всем желании за неделю из их лесных деревень не вытащить… Уводить армию к Кантиске, оставляя Внутренний Эланд без защиты, нельзя. Как и дожидаться захвата Святого престола.

Говорят, Антипод сбивает с пути истинного, предлагая помощь в обмен на душу. Окажись враг рода человеческого сейчас возле герцога Арроя, он заключил бы сделку на самых выгодных для себя условиях. Рене без колебаний пожертвовал бы и душой, и жизнью, лишь бы найти выход. Великий Орел, если б только армия Марциала исчезла!..

Рене бездумно слушал лепет прибоя и смотрел в сторону Идаконы, над которой все выше поднималась Волчья. Очевидно, он все же задремал, потому что странным образом почувствовал себя парящим над устьем Агаи. Безумная река несла свои мутные воды к морю, которое — Рене это чувствовал совершенно отчетливо — принимало их с отвращением. Герцог словно впервые видел серые зыбучие пески, тускло мерцающие в свете ущербной луны.

Странное это было место и едва ли не самое опасное на всем побережье. Устье реки все время менялось, огромные массы песка блуждали по заливу, чуть ли не после каждого шторма «радуя» моряков новыми мелями. Неимоверно широкая, но мелкая Агая разбивалась на множество рукавов и рукавчиков, перемычки между которыми изобиловали зыбунами. Река обладала прескверной привычкой, чуть задует западный ветер, выходить из берегов, заливая плоскую широкую равнину. В довершение всего, устье, прозванное местными рыбаками Обманкой, славилось туманами, которые, казалось, можно резать ножом, как лучшую арцийскую сметану.

Единственным надежным клочком суши в этом плывущем, предательском месте была Змеева башка — каменный островок посредине реки, на котором стоял Злой маяк, предупреждающий красными огнями о грозящих несведущим опасностях. Змеева башка и маяк на ней — вот и все, что приковывало взгляд в царстве воды, песка и неба. У подножия маяка лепилось несколько домов, в которых испокон веку жили смотрители, заодно несшие службу лоцманов. Не доверяя предательнице Агае, они дважды в день с шестами в руках проверяли, где появилась новая отмель, где, наоборот, промоина или яма и какой из рукавов проходим.

Рене прекрасно знал все побережье, а эти места тем более. Прошлым летом адмирал самолично облазил междуречье Адены и Агаи, пытаясь просчитать действия арцийцев, но сейчас Обманка неуловимо изменилась. Аррой не просто видел Злой маяк, искривленные стволы деревьев, взбаламученную воду, но и ощущал чье-то присутствие, давящее, отвратительное, опасное. Здесь кто-то был, кто-то древний и недобрый, отвергаемый и землей и морем… Рене знал, что он тут… И еще как могло случиться, что прошло три недели? Герцог готов был поклясться, что луна родилась четыре дня назад, а сейчас от нее остался лишь узкий серп…

Несмотря на события двух последних лет, «Коронованная рысь» оставалась местечком, где обитатели окрестностей Гелены Снежной все еще могли промочить горло да почесать языки. Последнее, впрочем, делали с оглядкой. Длинный язык приводил к еще более длинной дороге, а то и к рыночной площади, на которой каждую неделю примерно наказывали уличенных в злословии против богоугодного регента Арции и Таяны Михая Годоя со чада и домочадцы и его высокопреосвященства кардинала Таянского и Тарскийского Тиверия.

И все равно люди злословили. По Гелани бродили слухи один другого невразумительней и неожиданней. Говорили, что Тиверий не кардинал, а самозванец, Годоя предали анафеме, а во Фронтере идет настоящая война. Болтали, что Рене Аррой похитил дочку Годоя и держит в заложницах, потому Михай и не нападает на Эланд. Про тарскийца было совершенно точно известно, что он продал душу Проклятому, а про Анну-Илану — что она родила ребенка с волчьими зубами и кормит его кровью других младенцев.

Когда же из Гелани спехом ушла большая часть тарскийцев, прихвативших с собой остатки таянской кавалерии и изрядную часть легких пушек, жители города совершенно обоснованно сочли, что армия двинулась на помощь Годою, ведь воевать в самой Таяне было не с кем. Нельзя сказать, чтобы геланцы вздохнули полной грудью, но чужих ушей стало меньше, и языки развязывались, особенно после кружки доброго вина.

Родольф Глео просиживал в «Рыси» целыми вечерами. Дома Глео было делать нечего, к тому же чистый и ухоженный домик Симона за год с небольшим превратился в неопрятное логово, где вперемешку валялись залитые вином и жиром книги, битая посуда, скомканные тряпки и просто всяческий мусор, неизбежно появляющийся там, где хозяева забывают о венике. Серые валики пыли, перекатывающиеся по комнате по воле сквозняков, заставляли поэта кашлять, но не убирать. Дом для него служил лишь местом ночлега и источником вещей, которые можно пропить, а жил Глео в «Рыси», куда приходил к открытию и откуда его за полночь выпроваживал сердобольный вышибала.

Обычно Родольф просто тихо напивался, глядя все более оловянным взглядом в закопченный потолок и бормоча под нос какие-то вирши, но порой на него накатывало, и поэт приставал с малопонятными рассуждениями к ни в чем не повинным людям; если же его пытались вывести, начинал упираться, как кот, который знает, что его сейчас ткнут носом в сотворенное им безобразие. Хозяин «Рыси» смекнул, что проще сунуть выпивохе стопку самой паршивой царки, после чего тот преспокойно уснет, а назавтра включить выпитое в стоимость очередной принесенной вещицы. Короче, Глео никому особенно не мешал, и, когда дверь распахнулась и в «Рысь» ввалилось человек восемь тарскийцев и спутавшихся с ними таянцев, хозяин и не подумал выставить поэта.

Вошедшие шумно уселись за лучший стол и потребовали вина. По всему выходило, что они намерены гулять всю ночь — сигнал «тушить огни» на них явно не распространялся. Харчевник разрывался между желанием не ударить лицом в грязь перед столь значительными гостями и боязнью, что те, именно из-за своей значительности, уйдут не заплатив. Рассудив, однако, что, будучи недовольны, годоевцы могут заведение спалить, а его самого повесить, бедняга решил пожертвовать царкой, а не головой. Гости пили и становились все шумнее.

— Да здравствует наш Михай! — заорал один, высокий и плечистый.

— Виват! — грохнули остальные. — Мы еще вздернем проклятого маринера на его собственной мачте!

— Вверх ногами, — добавил вертлявый таянец, услужливо подливая приятелям чужой царки.

Тарскийцы заржали и выпили. Другие гости оглохли, но не все.

— Не сметь трогать Рене! — взревел поэт и грохнул кружкой об стол. Обожженная глина треснула, дешевое красное вино разлилось по скатерти.

— Чего? — Тарскийцы от подобной наглости обалдели. — А ну повтори!

— И повторю! — Глео был решителен и отважен. — Вы? Вы, отребье, вздернете Рене Арроя?! — Поэт громко и оскорбительно захохотал, и хохот этот раздался в кромешной тишине. Все собравшиеся в «Коронованной рыси», за исключением двух вышедших на добычу тараканов, замерли, но поэту море было по колено. — Вы? — повторил он еще раз. — Да Рене из вашего поганого Годоя рыбный суп сделает!

— Я сейчас заставлю этого пьяницу съесть его собственный язык! — Плечистый тарскиец поднялся с места, но Глео с неожиданной ловкостью вспрыгнул на стол. Этого ему, видимо, показалось недостаточно, и он, широко шагая и почти не качаясь, прошелся по шести столам, расшвыривая тарелки и опрокидывая бутылки, и перебрался на высокую стойку, отбросил ногой мешавшие полотенца и, завывая, продекламировал:

Прозвучал одинокий выстрел: пришедший с тарскийцами услужливый таянец разрядил пистоль Родольфу в грудь. Поэт пошатнулся, но выпрямился и неожиданно чистым звенящим голосом выкрикнул:

— Стреляете?! Значит, боитесь! Люди! Они боятся! Меня! Вас! Гелани! Нас больше! Всех им… не перестрелять!.. Рене придет! Бейте их… бейт… — Последнее слово захлебнулось в крови, хлынувшей у Родольфа изо рта на видавшую виды рубаху. Глео пошатнулся и мешком свалился на пол.

И тут высокий нескладный парнишка, разносивший кружки с вином и заказанную снедь, поднатужившись, поднял тяжелый казан с кипящим жирным супом и с криком: «Ребята! Бей!» — выплеснул обжигающее варево в лицо убийце. Тарскийцы схватились за шпаги, но парень отскочил в сторону, зато двое дожидавшихся своей похлебки ночных возчиков с ревом подхватили дубовую скамью и обрушили на головы годоевцев. А разошедшийся поваренок выскочил на улицу и завопил: «Лю-у-у-у-уди! Сюда-а-а-а!!!»

— Адмирал!

— Ягоб? Прости, задремал…

— Когда ты последний раз ложился?

— Неважно. Ты что-то хотел сказать…

— Они перебрались в летний лагерь. Проклятый, как же здесь сейчас мелко.

Оба маринера уже лет десять понимали друг друга с полуслова. Вот и сейчас Ягобу не нужно было объяснять, что, если б позволила глубина, лагерь арцийцев можно было бы разнести из корабельных пушек, но в эту пору на юг от Гверганды к берегу не то что большой корабль, баркас — и тот не подойдет. Вот если б поднялся хороший шторм, такой, какие раз в десять или пятнадцать лет накатывают в месяце Волка, когда бесчисленные водяные горы заливают пляжи, выворачивая имевшие глупость вырасти слишком близко от моря деревья, и докатываются до Зимней гряды!

— Чего б я не дал за хороший шторм, — проворчал Ягоб.

— Погоди, — Рене потряс головой, — тут что-то есть!

— Что тут может быть? — махнул рукой маринер. — Шторм как баба, приходит, когда ей приспичило, а не когда тебе нужно. Разве что попроси своего попа, авось намолит…

— Ягоб, — голос Рене странно зазвенел, — мне надо побыть одному…

Капитан «Осеннего ветра» кивнул и исчез. Он знал Арроя и понял, что Счастливчику в голову пришла какая-то мысль. Скорее всего, безумная, а это значит, что у них появился шанс.

Шаги затихли, и Рене негромко окликнул:

— Флорентин, ты мне нужен!

— Разумеется, — отозвался жаб, — наш союз подразумевает…

— Послушай, — адмирал был не склонен вступать в длительный кокетливый разговор ни о чем, каковые философский жаб обожал, — что ты знаешь об Агае?

— Об Агае? — Жан-Флорентин соизволил удивиться. — Зачем это тебе?

— Сам не знаю. Давай вспоминай!

— Мне нужны объяснения. — Оставленный без привычной порции лести жаб был настроен сварливо. — Меня оторвали от размышлений о первичности сознания над…

— Извини. Жан, я, кажется, задремал и почувствовал присутствие какого-то существа и отвращение моря и земли к этому существу. Луна вдруг оказалась на ущербе…

— Что?! — воскликнул жаб, придя в неподдельное волнение. — Так вот это где!

— Что именно?

— После битвы, в которой погибли прежние боги Тарры, их дети и их воины, у новых хозяев этого мира возникли трудности с телами убитых. Победители боялись предавать погибших земле, которая была ими создана, равно как и море, и воздух, и даже огонь. Светозарные не хотели рисковать, и их можно понять. Боги обладают удивительной способностью к самопроизвольной регенерации, именуемой обычно непосвященными воскресением. — Жаб посинел: разговор был ему неприятен. — Найденное решение было изящным по сути и отталкивающим по форме. Боги нашего друга Романа вызвали откуда-то чуждое Тарре существо, которое и пожрало трупы, после чего его усыпили. Не исключено, что намереваясь при необходимости использовать снова. Тарре это создание отвратительно, и потому в месте его упокоения идет вечный спор между водой и землей. Каждая из стихий стремится избавиться от спящего, но не может.

— Значит, он спит в устье Агаи…

— Видимо, да. Ландшафт полностью отвечает заданным условиям. А в том, что ты обнаружил его присутствие, нет ничего удивительного. В тебе есть кровь старых богов, соответственно, это создание, которое не могло не проголодаться, чувствует тебя даже сквозь сон. А ты, соответственно, его.

— Что-то случилось. — Илана, прервав беседу с двумя пожилыми, но молодцеватыми нобилями, неспешно подошла к окну. Дувший со стороны Гелани сильный ветер доносил тревожный колокольный гул. И это не был ни торжественно-радостный перезвон престольных праздников, ни угрюмое гуденье погребальных колоколов, раздававшееся, когда хоронили короля и принцев. Казалось, в колокола колотили люди, не имеющие никакого понятия об этом искусстве, главное, чтобы погромче. За всю свою двадцатилетнюю жизнь герцогиня ничего подобного не слышала. Казалось, городские храмы и церкви дружно сошли с ума.

Братья Цокаи, развлекавшие в углу придворных дам, переглянулись. Илана поймала их взгляд.

— Сходите и узнайте! — Братья щелкнули каблуками и вышли. Придворные помалкивали, втянув голову в плечи, очередной порыв ветра донес не только все усиливающийся перезвон, но и запах дыма. Пожар? Но совсем недавно прошли дожди, а дома в городе все больше каменные…

При отце Ланка уже была бы на конюшне, оседлывая коня, чтобы мчаться в город, теперь это было исключено. Илана вернулась на свое место и заговорила о погоде. Нобили невпопад ответили, они казались напуганными, супруга регента — скучающей.

— Сударь, если я правильно помню, вы говорили…

Если б был пожар, они б увидели зарево, но небо было черным и звездным. Колокола гудели не переставая, на крепостной стене ударила пушка: кто-то не выдержал. Перевалило за полночь, но отпустить придворных, не дождавшись ответа, было бы странно.

— Я помню эту суку. У ее потомства должно быть отменное чутье. Мой супруг будет рад получить подобный подарок.

Ее супруг был бы рад видеть ее в Арции, но она сможет выехать не раньше, чем Варшани покончит с резистантами. Жаль, она бы не отказалась посмотреть Мунт и поговорить с Михаем. Он так уверен в победе, ей бы тоже не помешало увериться.

Распахнулась дверь. Вошли младший из Цокаи и, хвала святой Циале, Уррик!

— Моя герцогиня, — нобиль был серьезен, — в Гелани бунт. Чернь бьет тарскийцев и жжет дома горожан, замеченных в верноподданнических чувствах. Начальник гарнизона просит помощи. В городе осталось слишком мало солдат, а стража не справляется. Я взял на себя смелость пригласить господина Уррика.

Имре поступил правильно. Оставалось лишь отдать приказ. Понятный, простой, единственно возможный, но именно этого Илана не могла сделать. Не могла, и все тут!

Герцогиня не сомневалась ни в верности гоблинов, ни в том, что против них горожанам не выстоять, но Илана принадлежала к роду Ямборов, гордившихся тем, что их Гелань ни разу не была взята врагом. Но разве гоблины враги? Они подданные, а в городе бесчинствуют бунтовщики. И в старые годы в Гелани случалось всякое. Били арцийских купцов, били в недобрые чумные времена медикусов, якобы разносящих заразу, как-то разнесли по кирпичику дом эркарда, самочинно поднявшего свечной налог… И всегда бунты усмиряли, зачинщиков и просто попавшихся под руку колесовали, вешали, клеймили раскаленным железом… Правда, на памяти Ланки такого не случалось — отец был слишком сильным и умным правителем, чтобы жители его собственной столицы бунтовали. А она, выходит, не умная и не сильная?

— Ваше величество, прибыл кардинал Тиверий.

— Пусть войдет. — Хорошо, что можно оттянуть решение, и потом, Церковь… Она должна сказать свое слово. Это несправедливо, если гоблинов на Гелань спустит только она.

Тиверий вошел как-то боком, и Ланка вспомнила, как в детстве Стефан ей объяснял, как ходят крабы… Герцогиня выпрямилась в своем кресле.

— Ваше высокопреосвященство, нам нужен совет Церкви Единой и Единственной. Должны ли мы посылать в Гелань горные полки? Или, возможно, Церковь сможет остановить бунтовщиков святым словом?

Со стороны это могло сойти за издевательство. Если под словом «Церковь» подразумевался кардинал Тиверий, то он не мог бы сейчас внятно сказать «мама» и даже «дай».

Ланка ждала ответа, в окно по-прежнему тянуло дымом, хорошо хоть колокола стали звонить пореже, видно, уши и головы горожан оказались не железными.

— Ваше высокопреосвященство, мы ждем.

От необходимости отвечать толстяка избавил старший Цокаи, которого смело можно было назначать на место покойного господина Бо. Если исходить из цвета лица.

— Моя герцогиня, — пусть Имре не подчинялись щеки, с голосом у него было все в порядке, — я вынужден сообщить неприятное известие. Наши войска потерпели сокрушительное поражение от резистантов, на стороне которых сражались гоблины. Граф Варшани предпочел отступить на Тарску. Объединенная армия резистантов и гоблинов движется к Гелани, не встречая никакого сопротивления.

— Что ж, — Илана Ямбора не могла владеть собой хуже мелкого нобиля, — у нас есть лишь один выход. Запереться в Высоком Замке и ждать возвращения моего супруга. Успокойтесь, ваше высокопреосвященство, вам ничего не грозит. Высокий Замок неприступен.

Гиб боялся, но шел. Рене чувствовал напряжение Водяного Коня и его решимость. Это древнее создание следовало за адмиралом по собственной воле, уздечка была нужна разве что для того, чтобы найти черного скакуна и призвать.

Если верить Жану-Флорентину, то существовавшие некогда в достаточном количестве соплеменники Гиба умели принимать многие обличья, не исключая и человеческого. Философский жаб полагал, что дара речи водяные кони, большинство из которых сгинуло во время битвы со Светозарными, лишились не в наказание за ныне забытую провинность, а чтобы они не выболтали доверенную им тайну. Но молчать не значит не понимать. Именно поэтому, вызвав Гиба, Аррой заговорил с ним так, как говорил со своими маринерами, предлагая им очередной отчаянный поход.

Жан-Флорентин, высказав ряд ехидных замечаний в адрес некоторых склонных к авантюризму политиков, замолк, и Рене пришлось объясняться с Гибом самому. Видимо, ему это удалось, так как конь, тряхнув белой гривой не хуже своего седока, огласил берег рокочущим криком и враз ударил обоими передними копытами, что означало одобрение и согласие. Рене взлетел на блестящую спину и огляделся. Луна уже поднялась высоко, утратив свой зловещий ржавый оттенок. Море лениво шумело, накатывая на пустынный берег. Их никто не увидит.

Гиб взял с места в карьер и понесся вдоль полосы прибоя к устью Агаи, где, если только они не ошиблись, смотрел свои отвратительные сны призванный победителями Могильщик. Тварь должна учуять старую кровь и особенно Водяного Коня, существо, принадлежавшее Старой Тарре и пронесшее сквозь тысячелетие верность прежним богам. Учуять и проснуться, а их дело — увлечь неведомую тварь за собой.

Дальнейшее зависело от копыт Гиба, но какое-то даже не шестое, а седьмое чувство твердило Рене, что принятое решение единственно правильное. Вот в собственном возвращении Счастливчик подобной уверенности не испытывал, хотя это было не так уж и важно. Корабли, на которые в полном порядке погрузилась армия Мальвани, уже на внешнем рейде. Старый Эрик поднимет паруса, как только убедится, что о Марциале можно забыть, а дальше дело Архипастыря и командора. Эти не подведут, тем более с ними Эмзар…

Луна сдвинулась совсем ненамного, когда Гиб вынес седока на пустынный безнадежный берег. Агая медленно, словно бы нехотя вползала в залив, где отродясь не водилось ни рыбы, ни даже ракушек. Только в конце лета ленивые, пахнущие гнилью волны выносили на берег зеленую тину. Море брезговало водами Агаи, и причина могла быть лишь одна.

Рене прислушался. Стояла глухая вязкая тишина, но древняя тварь уже не спала, подхваченная той же магической круговертью, что и вся Тарра. Адмирал это понял, едва они замерли на границе двух ненавидящих друг друга вод.

— Давай!

Конь втянул ноздрями сырой, пахнущий чем-то неприятным воздух и громко закричал. Ударил о слежавшийся песок полупрозрачным копытом и закричал снова. Рене почувствовал, как по широко разлившейся воде пробежала дрожь, передаваясь ненадежным пескам. А Гиб словно бы отплясывал какой-то прихотливый танец — прыжок, удар копытами, крик, еще прыжок в сторону. Снова удар и крик, и так до бесконечности; в причудливых прыжках и воплях черного жеребца чувствовался какой-то будоражащий ритм, подчиняясь которому волны Агаи то убыстряли свое течение, то словно бы отступали от залива. А Гиб стоял на границе реки и моря и звал, звал, звал…

Как всегда, именно то, что казалось самым надежным, таило в себе угрозу. Скала, на которой стоял Злой маяк, задрожала. Гиб в последний раз испустил пронзительный вопль и, отпрыгнув по-кошачьи, боком, замер, нехорошо косясь на исхлестанный ветрами утес. Рене с каким-то отстраненным интересом наблюдал, как от подножия скалы отхлынули воды, вопреки извечному закону, повелевающему речным водам стремиться к морю. Обнажилось ровное дно, покрытое слоем вязкой грязи. В свете обезумевшей луны отбрасываемые камнями тени казались нарочито четкими и черными, а зыбучие пески, грязно-серые днем, светились серебром. На какое-то время все замерло, а затем у подножия скалы вздулся и с громким шумом лопнул отвратительный пузырь. Образовавшуюся каверну тут же затянуло, но рядом набрякали несколько новых волдырей.

Вязкая жижа кипела, как каша в казане, распространяя запах гниющих водорослей, к которому чем дальше, тем больше примешивался какой-то другой, острый, отдаленно напоминавший смесь мускуса и прогорклого сала. Гиб вздрогнул всем телом, фыркнул и сделал шаг назад, но потом, очевидно устыдившись, продвинулся вперед на два шага.

— Сохранить хладнокровие в критической ситуации — сделать первый шаг к победе, — ободрил Водяного Коня Жан-Флорентин.

Гиб фыркнул снова, на сей раз обиженно. Рене промолчал, не отрывая взгляда от бурлящей грязи. Адмиралу приходилось иметь дело с самыми разными тварями, многие из которых по праву считались смертоносными, но раздразнить чудовище, пожравшее тела первых богов Тарры, было слишком даже для Арроя.

На кого похожа шевелящаяся в зыбуне тварь, Рене не представлял. Отчего-то казалось, что Могильщик — это огромная змея, серая и безглазая, но при этом отнюдь не слепая. Жан-Флорентин имел на сей счет собственное мнение, каковое и огласил, хотя его никто не спрашивал.

— Исходя из специфики своего предназначения, — убежденно объявил жаб, — Могильщик должен обладать всеми признаками, присущими животным, питающимся падалью.

Рене промолчал, Гиб, разумеется, тоже. Жан-Флорентин собрался было развить тему, но в песчаной каше мелькнуло что-то темное. Рене невольно сжал зубы — какой бы тварь ни оказалась, игра будет смертельно опасной. Еще несколько мгновений, и стало ясно: ужас, скрывавшийся в устье Агаи, вот-вот вырвется наружу.

Первой показалась плоская клиновидная голова с наростом-нашлепкой и черепашьим клювом, затем длинная голая шея, и Рене подумал, что на месте Светозарных он даже под страхом гибели не связался б с подобной гнусью.

Чудище бодро лезло на поверхность, расшвыривая во все стороны брызги грязи. Оно оказалось не столь уж и велико — чуть больше сурианского слона — и более всего напоминало уродливую голошеюю птицу без перьев, по недосмотру обзаведшуюся еще и обезьяньими лапами. Длинные голенастые ноги заканчивались четырехпалыми когтистыми ступнями, похожие на расплющенные тыквы нашлепки вдоль спины и длинный хвост тварь явно не украшали, но всего хуже были редкие каштановые волосики, сквозь которые просвечивала серая кожа. Чудовище ошалело вертело башкой, что было вполне естественно для существа, тысячелетиями не вылезавшего на поверхность. Судя по всему, монстра мало интересовали такие вещи, как звезды или море. Он хотел жрать, а рядом была пища, причем лакомая.

Тварь, принюхиваясь, повернула уродливую голову в сторону Рене, и тот увидел тусклые большие глаза. Сначала медленно, а затем все быстрее Могильщик засеменил к предполагаемой добыче. Гиб, оправившийся от первого испуга, приплясывал на месте, выказывая презрение к врагу, Рене же испытывал сильнейшее разочарование. Вряд ли этот драный страус представлял какую-то опасность. Рене знал, что Гиб разделается с ним одним копытом, да и сам эландец легко спалил бы Отвратита в том же черном огне, в котором сгорели стрелы «синяков». Вспомнились прекрасные строгие черты Всадников и призрака из топи. Неужели Светозарные, боги и покровители прекрасных эльфов, докатились до того, чтобы отдать тела создателей Тарры этой твари?!

Омерзение переполняло адмирала, омерзение и мучительная жалость к тем, кто был погублен тысячелетия назад, не получив даже посмертия. Гиба била дрожь — не от страха, от желания растоптать ковыляющую к ним изголодавшуюся нечисть. Рене, стиснув зубы, наблюдал за нелепыми и какими-то дергаными движениями Могильщика, но глаза маринера — это глаза маринера. Краем глаза адмирал заметил, что море словно бы пятится, обнажая серый песок, затонувший корявый пень, какие-то кости… Само присутствие Отвратита оскорбляло вольную стихию. Море словно бы превратилось в разумное, чувствующее существо, обуреваемое отвращением и яростью. Сейчас отвращение пересиливает, но вскоре перевесит ярость, и тогда…

— Гиб, — шепнул адмирал, — вперед!

Водяной Конь рванулся с места. Могильщик, увидев, что вожделенная пища убегает, большими прыжками припустился следом по обнаженному морскому дну, поблескивающему лужицами воды. Гиб мог легко оторваться от преследователя, а мог его уничтожить, но Рене заставлял коня бежать перед самым носом оголодавшего за века гада. Тот, кстати, оказался неплохим прыгуном. Будь на месте Водяного Коня даже эльфийский скакун, Могильщик его настиг бы. Об опасности Отвратит не думал, испытывать какие-то чувства, кроме голода, этому созданию было не дано. Длинными, вроде бы неуклюжими прыжками оно неслось за всадником и не могло догнать. Гиб всякий раз слегка прибавлял ходу, так и не сбившись с лучшей в этом мире иноходи на галоп, и клацающие челюсти хватали ветер в какой-то ладони от роскошного белого хвоста.

Прозрачная холодная росинка сорвалась с тонкой ветки и маленьким бриллиантом упала в подставленную ладонь. Нанниэль повернула руку, ловя каплей пробившийся сквозь ясную чистую зелень звездный луч. Весна в Убежище, куда более долгая, чем за пределами острова, всегда была томной и изысканной. Ничего яркого, излишне пестрого. Цветы, белые или нежных пастельных расцветок, изливали тонкий аромат. Мелодично звенели многочисленные ручьи и роднички, над которыми кружились прозрачные стрекозы, на покрытых причудливой резьбой стенах плясали солнечные зайчики. Все было как всегда. Как всегда…

Водяная Лилия медленно обошла темнеющий пруд. Светало. Серебристые ивы полоскали в черной воде зеленеющие ветви, мраморная девушка поправляла растрепавшиеся волосы, улыбаясь счастливо и просветленно. Она, Нанниэль, никогда так не улыбалась…

Каменная красавица будет вечно счастлива и вечно любима, но создавший ее ныне одет в цвета Осени. И повинна в этом Эанке, а если быть до конца честной, то они обе. Это она внушила гордой и страстной девочке несбыточную мечту о власти. Потому что хотела уберечь дочь от собственной судьбы. Любя одного, принадлежать другому, чужому и равнодушному, что может быть страшнее? Теперь они свободны друг от друга.

То, что Астен мертв, Водяная Лилия почувствовала сразу же: эльфийский свадебный обряд связывает двоих особыми узами, а про гибель Эанке ей поведала ее собственная кровь. Нанниэль не знала, как все произошло, но была уверена: отец и дочь уничтожили друг друга. Водяная Лилия ненавидела Астена и боялась Эанке, но с их смертью в душе возникла пустота, которую было не заполнить. Убитая любовь оставляет кровоточащую рану, убитая ненависть — разочарование, убитая повседневность — холод и одиночество.

Нанниэль давно считала себя одинокой, но настоящую цену самому страшному из всех произнесенных когда-либо слов узнала после гибели нелюбимого мужа и жестокой дочери. Когда же Эмзар увел всех, кто хотел и мог сражаться, женщина впала в какое-то забытье. День шел за днем. Лили дожди, падали листья, шумела метель, улыбались фиалки… Бледные завитки, проросшие на месте гибели Тины, вновь стали роскошным папоротником, который в самую короткую ночь в году одарит влюбленных жаркими, сводящими с ума цветами, а осиротевшая Нанниэль тенью бродила по Убежищу, никого и ничего не замечая. И вот теперь капля росы, упавшая с юной березы, словно бы разбудила ее.

Нанниэль поняла, что ей пора. Убежище — это прошлое, которому она больше не принадлежит. Эта жизнь кончена, и ее место в том пугающем, грубом, кровавом мире, куда ушел сначала сын, а затем и Эмзар Снежное Крыло, ее единственная, вечная любовь. Она должна идти к ним. К нему. Сегодня. Немедленно.

Вода отступила до самого горизонта. Озадаченные морские обитатели, оказавшиеся на мели, жалко трепыхались среди бурых и зеленых водорослей. Копыта Гиба и растопыренные пальцы Могильщика расплескивали лужи, топтали застигнутых врасплох рыбин и не успевших убраться с дороги крабов. При желании тварь могла бы нажраться до отвала, но ее манила древняя кровь. Погоня неслась на восток, постепенно забирая в глубь продолжающего отступать моря. Рене знал здесь каждый мыс, каждую скалу, каждый извив побережья… Показалась Ветровая скала, откуда до лагеря Марциала нет и весы…

Рене бросил еще один взгляд через плечо. Отвратит по-прежнему несся за ними, смешно вытянув шею в тщетной надежде дотянуться. Солнце уже встало, обезумевшие от обилия пищи морские птицы с криками кружили над внезапно пересохшим заливом. Гиб коротко взвизгнул и обернулся, сверкнув зеленым глазом. Наконец-то! На горизонте стремительно вырастала гигантская водяная стена. Море собралось с силами, вознамерившись навсегда избыть осквернившую Тарру мерзость, но Могильщик не смотрел на горизонт, его интересовала лишь добыча.

Рене в последний раз взглянул в тупые и жадные глаза твари и расхохотался. В этот миг они с Гибом стали единым целым, древним и могущественным существом, полным неистовой, первозданной радости. Водяной Конь взвился на дыбы и победно заржал, и ответом ему был грохот океана. Стена воды стремительно неслась вперед — отвесная, увенчанная роскошной клубящейся гривой.

— Вперед! К лагерю…

Гиб сделал чудовищный прыжок и понесся к аккуратно насыпанному валу, с каждым шагом отдаляясь и от ставшего приманкой обреченного преследователя, и от взбесившегося моря. Могильщик же, лишившийся с пробуждением прежней защиты, так и не заметил своей гибели. Чудовищный вал подхватил отвратительное тело и, желая от него избавиться, повлек к берегу. Кружащиеся в небе морские птицы видели, как стена воды, сметая все на своем пути, ударилась в Зимнюю гряду, выламывая из нее огромные куски. За первой волной последовала вторая, третья… А когда выплеснувшее свою ярость море отступило, на мокром песке остались причудливые нагромождения камней, кучи водорослей да тины, какие-то деревянные обломки и десятка полтора искореженных арцийских пушек, напоминавших о том, что еще ночью здесь был лагерь девяностотысячной армии.

— Они можуть тут цельный год сидеть, — Рыгор раздумчиво тронул длинные усы, — на такие стены кидаться — лучше сразу в Рысьву вниз башкой…

— А кому они тут мешают? — проявил мудрость Луи. — Пусть их сидят! Гелань наша. Таяна наша. Фронтера тем более наша! Оставим их здесь под присмотром — и в Мунт!

— То було б добро, когда б не було погано, — хмыкнул бывший войт. — Шоб их тут держать, надо и руки, и голову… Иначе они такого понаделают… В замке одних гоблинов тьма, а ще геланьска шелупонь да тарскийцы з ихними подлыми подковырками… К таким только спиной повернися, враз без хвоста останешься…

— Это так, — подтвердил Роман, — но и караулить их мы не можем. Мы нужны в Арции… Конечно, — эльф нахмурился, — есть еще подземные галереи, если их не завалили… Ход Стефана вряд ли знает кто-то, кроме меня и Уррика…

— Дак у чему тогда справа?! — Рыгор приосанился. — Под утро и вдарим. Главное — до замка вломиться…

— Не скажи. Я немного знаю Высокий Замок. Попасть внутрь — еще не значит победить. Нам с бою придется брать каждую лестницу… А если там еще и ройгианцы? Я не уверен, что с ними справлюсь, так что положеньице у нас аховое. Хоть и у них не лучше…

— В любом случае нужно предложить им сдаться, — отчеканил Луи.

— Ты рехнулся, — сплюнул фронтерец, — так ти упырины тоби и согласятся…

— Не согласятся, но там дама. Кодекс Розы нас обязывает.

— А что? — Эльф на мгновение задумался. — Мы должны воевать по-рыцарски. Когда Луи предъявит свои права на корону, он должен быть безупречен… К тому же… К тому же это может и выгореть, если Илана по-прежнему… Короче, предъявим-ка им ультиматум.

— Ну зовсим обалдели. Вас там пулями-то нашпигуют, — постановил недоверчивый Рыгор. — Как того кабана чесноком…

— Насчет пуль не беспокойся, защитить десять человек я пока в состоянии. И… Возьмем с собой наших корбутских друзей.

Рэннок согласился сразу же. Бывший вогораж не хотел крови северян, хоть и полагал ее неизбежной. Юный Грэддок, разумеется, был во всем согласен с приемным дедом и побратимом. Южные орки, поняв раз и навсегда, что Годой и Белые жрецы служат не Изначальным Созидателям, а побежденному теми злу, шли за своими вождями молча и до конца. Если б было нужно, они бы умирали от рук таких же, как и они, горцев и убивали бы сами, пока не взяли бы твердыню, и тогда страшен был бы жребий уцелевших защитников. Но если заблудших удастся вернуть на путь истинный…

Выслушав Рэннока, горные вожди присудили, что разговор нужен. Неожиданно вышла заминка с Кризой, объявившей, что будет сопровождать Рамиэрля. Носящие семерых птиц тысячники переглянулись. Девушке влезать в мужские дела не пристало, но существовал молчаливый уговор: во всем, что касается Кризы, последнее слово остается за Романом. Разумеется, орка добилась своего и, ступая след в след за бардом, с бешено колотящимся сердцем подошла к Нижним Полуденным воротам.

Зная скрывающуюся под немногословностью и нарочитым безразличием к собственной судьбе почти детскую впечатлительность гоблинов, эльф постарался придать себе надлежащий вид. Отказался от презираемых северными орками лошадей. Накинул черный «ночной» плащ. Пошли в ход и похожие на седые волосы стебли, все еще сохранившие шелковистость и блеск. В орлиной лапке, венчающей горский шлем, они выглядели впечатляюще.

— Ты скажи, — в который раз потребовал Рыгор, — точно вас не подстрелят?

— Точно. Идем.

Защитники Высокого Замка не стреляли — возможно, просто хотели подпустить поближе, но эльф предпочел видеть в этом доброе предзнаменование. Сто шагов до ворот. Пятьдесят. Сорок…

Роман шел быстро и уверенно, зная, что за ним легким охотничьим шагом скользит Криза, а чуть подальше плечом к плечу идут Луи и Дьердь Ричи-Гардани. Остановился в десяти шагах от ворот. Поднял руку. Простенькое заклинание, и на раскрытую ладонь садится ласточка — символ мира и у гоблинов, и у таянцев.

…Говорили, что Проклятый мог убедить даже камень. Было ли это уменье сгинувшего мага вложено в черный перстень или же Рамиэрль из Дома Розы овладел искусством уговаривать сам? Он не давил, не угрожал — а просто и спокойно рассказывал о том, что знал сам. О том, что Годой не стоит крови тех, кто за него воюет, что слова регента лживы, а цель — грязна. Эльф говорил о Седом поле и о Ночной Обители, о Стражах Горды и о Нерасцветшей, о Герике, ставшей Эстель Оскорой, и о Рене Аррое, в котором течет кровь Инты.

Об эльфийских родичах Рене, равно как и Михая, Рамиэрль благоразумно умолчал. О победе над Варшани сказал мимоходом, но так, что осажденные поняли: на стороне пришедших не только правда, но и сила.

— Клянусь предвечным Светом, из которого я вышел и в который вернусь, что я сказал правду. Было время, мой народ принес вам немало зла, но те, кто сделал это, покинули Тарру, мы же остались, чтобы исправить то, что еще можно исправить. Клятва, полученная обманным путем, тает, как снег под лучами солнца. Михай Годой лгал, обещая вернуть в мир навсегда ушедшее и оплаканное. Он вернул в мир не благо, но беду.

Клянусь поседевшей травой и слезами Инты, клянусь своей дружбой с детьми вашего племени, что я не лгу! Задумайтесь, кому и чему вы служите? Ради чего жертвуете своими жизнями? Ради твари, некогда обузданной теми, кого вы зовете Созидателями, чтобы она восторжествовала с вашей помощью?!

Рядом с эльфом невозмутимо стояли южные орки. Плечом к плечу с людьми, а ветер развевал знаменитую седую траву, о которой слышали все, но нашел тот, кто считался злейшим врагом. Замок молчал, но это было лучше, чем выстрелы.

Солнце весело светило с темно-голубого неба, равнодушное к делам тех, кто отчего-то возомнил себя разумным и великим. Люди вернулись к войскам. Роман и гоблины ждали. Они решили ждать, пока их не накроет тень от ворот, но не прошло и часа, как узкая — на одного, и то боком — железная калитка, злобно лязгнув, выпустила одинокого гоблина, затянутого в черную кожу. Сердце Рамиэрля бешено заколотилось — он узнал Уррика! Неужели сдадутся?

Гоблин шел неспешно, и эльф успел разглядеть жесткие складки у рта и наметившуюся морщину между изломанных бровей — верный знак того, что их обладателю пришлось много размышлять и думы его не были радостными. На локте Уррика трепетал шарф цветов Ямборов. Что ж, это куда лучше ройгианских рогов… Оружия у Уррика не было, и Рамиэрль быстро отцепил шпагу и, передав ее Рэнноку, пошел навстречу. Остальные остались стоять — на доверие следует отвечать доверием. Однако один сопровождающий у эльфа все же случился. Криза! Орка ловким кошачьим движением сбросила пояс с ножом и решительно двинулась за Романом.

Парламентеры хорошо рассчитали свой шаг — они встретились ровно на полпути между замком и копьями резистантов. Рамиэрль протянул руку, и Уррик с готовностью пожал ее.

— Да уйдешь ты в славе. — Старинное гоблинское приветствие в устах эльфа явно произвело впечатление на орка, а Рамиэрль чуть помолчал и добавил: — Эмико.

Черные глаза широко открылись. Эльф понял, что сказал нечто необыкновенно важное, но не догадался, что именно.

— Да будешь ты радостью своих друзей и гордостью своего господина. — Уррик произнес освященную ритуалом фразу, не скрывая дружелюбия. — Мы решили продолжить разговор.

— Вы поверили тому, что я говорил?

— Мы, — Уррик подчеркнул это «мы» так, что не оставалось сомнения, что речь идет о гоблинах, — поверили, но в замке есть и другие. Один хотел тебя убить. Теперь его в этом мире нет.

— Благодарю, — слегка наклонил голову Роман, умолчав о том, что был не столь уязвим, как это казалось со стен.

— Это не стоит благодарности, послы неприкосновенны. Я спасал не твою жизнь, а честь своей госпожи. Мы присягнули господарю Годою. Доказательства, которые ты привел, освобождают нас от клятвы. Мы не можем отстаивать порочное дело, но мы не вправе и встать под ваши знамена. Нас послали жрецы-старейшины, без их решения мы можем опустить оружие, но не поднять.

— Я понимаю, — спокойно сказал Рамиэрль. — Это больше того, на что мы надеялись. Уходите. Возвращайтесь в горы. Никто не посмеет причинить вам вред по дороге.

— Нам трудно причинить вред, — по-волчьи улыбнулся гоблин.

— Но можно, — просто сказал бард. — Люди устали бояться. Таянцы думают о мести, они не могут трезво судить. Ты знаешь, что творилось в Гелани, и так повсюду. Вас много, вы вооружены, но до Корбута дойдет в лучшем случае треть. Вам придется идти по колено в крови тех, кто хочет отомстить за жертвоприношения Годоя. Мы проводим вас до предгорий, чтобы вы не множили смерти. Их и так много, и у вас и, особенно, у нас.

Орк задумался, затем вздохнул совсем по-человечески и признал:

— Ты прав, наши воины уйдут тихо, если ты сделаешь так, что их пропустят. Но наш уход не означает сдачу замка. Госпожа наша, — Уррик с вызовом вздернул подбородок, — не совершала ничего недостойного. Она останется правительницей, пока сюда не придет господарь Рене.

— Означает ли это, что Илана готова сдаться?

— Она будет говорить с господарем Эланда и после этого решит, но мы уйдем, только зная, что штурма не будет. Твоей клятве поверит и госпожа Илана, и я. О тех, кто в замке. Многие из них недостойны видеть небо и землю, но они есть, и у них есть наше слово. Оставляя их, мы должны знать, что их судьбу решит только господарь Рене, а не геланские люди с веревками и ножами. Мы должны предъявить доказательство, достаточное для их спокойствия. Заяц, чующий свою смерть, может стать опаснее сытого волка. Потому я и те, кто любит меня, останутся, чтобы охранять госпожу от тех, кто зовет себя ее подданными, но может вонзить ей нож в спину. Нас будет не более сотни, и мы не представляем угрозы. Остальные уйдут, как только ты дашь достойное доказательство вашей искренности.

— Я… — Девичий голос прервал разговор столь неожиданно, что Уррик и Рамиэрль вздрогнули. Криза умоляющими глазами смотрела на обоих. — Я… я пойти в замок и остаться. Меня все знать. Если я ходить в замок, они должны верить? Так ведь?

— Мне это не нравится, волчонок! Мысль о заложниках неплоха, но ты… Женщина не должна рисковать. Мы найдем других…

— Нет. — Черные глаза подозрительно заблестели. Рамиэрль внимательно посмотрел на девушку и… все понял. Юная орка — сильная, смелая, веселая — ничем не походила на бедняжку Мариту, но этот взгляд, взгляд, которым девушки смотрят на пленившего их воображение рыцаря… Уррик оставался в замке, и Криза хотела быть рядом с ним. Сердце сжало незнакомой доселе болью, но эльф безмятежно улыбнулся. — Что ж, Криза, если ты решила твердо и твой брат скажет «да»…

— Он скажет! — радостно крикнула девушка. На этот раз по-орочьи.

— Уррик, — теперь Роман обращался к гоблину, — Криза мне больше чем сестра, тем более что моя сестра — женщина недостойная и злая. Эта девушка стоит сотни принцесс. Обещай мне, что защитишь ее.

— Клянусь! Ее жизнь — это и моя жизнь. Залог драгоценен, и я его сохраню.

Михай не собирался с ходу штурмовать Кантиску, это было глупо и недальновидно. Сперва не привыкших, чему бы они ни учили других, к умерщвлению плоти клириков следовало измотать блокадой и напугать. Затем, ближе к месяцу Собаки, предъявить ультиматум повкуснее, дав две-три недели на обдумывание. Если нынешние кантисские главари окажутся столь упрямы, чтобы отказать, и столь умны, чтобы не позволить прикончить себя своим же, придется начать обстрел. Когда измотанные пушечным огнем и подкопами защитники не смогут за ночь починить разрушенное днем и в стенах образуются бреши, кое-как заваленные бревнами и битым камнем, он предъявит еще один ультиматум. Окончательный, после которого придется пойти на штурм. Двух или трех приступов хватит, Канн не Адена, Кантиска — не Гверганда, а засевшие в Святом граде кардинал Иоахиммиус и какой-то барон — не Феликс с Арроем. Михай не сомневался, что к осени город будет взят и можно будет принять корону из рук нового Архипастыря.

Арцийский казус, отличающий империю от прочих государств Благодатных земель, играл Годою на руку. Со времени Анхеля Светлого арцийские императоры короновались не только в Светлый Рассвет, но и в день великомученика Эрасти, приходящийся на пятнадцатый день месяца Зеркала. Времени хватало, и Годой действовал наверняка, без спешки.

Все шло отменно, пока на голову не свалились прорвавшиеся через Горду союзники, пожелавшие принять непосредственное участие в осаде. Правда, им хватало ума выдавать себя за таянских клириков, но сути это не меняло. Оставивший Варху ради Кантиски господин Шаддур требовал решительных действий. Ублюдку все равно, что скажут о регенте подданные, он вообще не видит ничего, кроме своего дохлого бога и каких-то начавших исполняться условий.

Что это за условия, ройгианец не говорил, а Годой не слишком расспрашивал. Он верил в свою дочь и в Арроя, на стойкости которых и строил расчеты. Геро не для того пробилась к вершинам могущества, чтобы отдать это могущество младенцу, а эландец не пустит Марциала за Адену. Пока Эланд держится, Эстель Оскора недоступна. Союзники могут только просить, уговаривать, настаивать, но не приказывать.

Всех их Чаш насилу хватило, чтобы покончить с Всадниками Горды, а взломать Явеллу, хранимую живой водой, они смогут, разве что высосав всю Таяну и пол-Арции, но этого им никто не позволит. Михай не собирался сидеть на развалинах, любуясь божественными рогами. Он намеревался жить и править долго, успешно и приятно, а уходя, оставить наследникам великую империю и добрую память.

Воль Великий погиб в битве. Анхеля Светлого прикончил в его собственном кабинете Проклятый. Самого Проклятого обманула святая Циала, получившая власть над Церковью и долгую беспорочную жизнь. Годоя не устраивала ни одна из великих судеб. Пусть смерть Воля была случайностью, смерть Анхеля, заточение Проклятого и жизнь Циалы — ошибки, и повторять их тарскиец не желает. Он не подставит спину, не потеряет голову от любви и не ударится в благочестие.

Михай Годой четко представлял ближайшее будущее. Два, а лучше три года, чтобы укрепиться в Арции. Стать из варвара и узурпатора тарскийцем и регентом уже неплохо, но его должны называть арцийцем и императором. Не во дворце, а в кабаках, и не по праву рождения, а по праву силы и щедрости. Добиться этого не столь уж сложно, особенно после Базилека. Нужно время, золото и Церковь. И не нужны союзники с их Жнецами и Охотниками.

Годой рассчитывал, что влекомые Темной звездой ройгианцы станут раз за разом кидаться на Явеллу, но Шаддур понимал не только в магии и требовал ворваться в Эланд вдоль берега. Регент, не желая преждевременной ссоры, отправил Марциалу приказ. Составленный таким образом, что вице-маршал поймет: от него требуется не быстрая победа, а длительная осада.

Придет время, и император Арции обменяет ставшую ненужной Таяну и голову господина Шаддура на перемирие, возобновленную торговлю и Эстель Оскору. Они договорятся, но не раньше, чем дочь поймет, что отец видит в ней союзницу, а Аррой убедится, что император хочет не войны, а признания своих прав и что былое… непонимание можно отбросить. Они оба владеют магией. Они оба первые. Если драться за право стать единственным, от Благодатных земель мало что останется. Следовательно, большая война не нужна никому. И ройгианцы не нужны.

— Монсигнор. — Этот аюдант был из южан и собирался стать графом. Регент ему верил. — К вам человек из Кантиски.

— Пусть войдет.

— Разрешите мне… присутствовать при начале разговора.

— Мой друг, когда я вызову в Мунт мою супругу, я назначу вас капитаном ее личной охраны, но я мужчина и смогу защитить себя сам. И я не жду предательства из Святого града.

— Монсигнор!

— Идите.

Все верно. Прежде чем продавать хоть Архипастыря, хоть быка, следует оговорить цену. Регент пригладил бороду и передвинул на видное место Книгу Книг, но раскрывать не стал, это было бы слишком.

— Ваше величество…

— Я не коронован… Святая Циала, это вы?!

— Да, сын мой! — Епископ Прокопий кротко потупил глаза. Таянец ехал за кардинальским ключом и застрял в Кантиске. Как же он, надо полагать, ненавидит сразу Феликса и Тиверия!

— Я рад вас видеть в добром здравии, ваше… высокопреосвященство.

— Я по-прежнему епископ, сын мой.

— Все меняется… Желудь становится дубом, кардинал — Архипастырем, епископ — кардиналом. Вы смогли покинуть Святой град, значит, вы сможете туда вернуться?

— Только вместе с вашим величеством. Покинуть Кантиску невозможно иначе чем с ведома барона Шады. Грубого еретика и…

— Но вас не стали задерживать?

— Иоахиммиус, — титул местоблюстителя Прокопий опустил, — разрешил не выносящим зрелища проливаемой крови духовным особам покинуть город. Без права возвращения, однако тайный путь в Кантиску, в резиденцию Архипастыря существует. Не далее как вчера вечером им воспользовались Рене Аррой и некий князь Озерного края именем Эмзарий. Нынешний Архипастырь повелел в Светлый Рассвет короновать Рене Арроя короной двух королевств — Таяны и Эланда.

— Он торопится. — Терять лицо в присутствии будущего члена своего конклава регент не мог. Он и не потерял. — Надо полагать, Флориан Остергази отказался от удовольствия лично намаслить лоб маринера. Когда следует ждать его святейшество?

— Феликс не покинет Гверганды. Ваше величество, — клирик понизил голос, — мне удалось услышать… Арроя коронует сам святой Эрасти! То есть это, конечно же, кощунство и Недозволенная магия, но они так уверены в успехе! У меня нет сомнений в том, что этот… озерный князь — Преступивший, но… Пока Кантиска не взята, еретики всесильны! Я и другие… смиренные братья молим ваше величество избавить Церковь нашу Единую и Единственную от поразившей ее скверны.

— Я подумаю, чем я смогу помочь… Как здоровье епископа Таисия?

— К несчастью, мой спутник умер почти сразу же по нашем прибытии в Святой град. Он слишком изнурял себя постами и бдениями и, вручив себя милосердию Триединого, отказался принять врача.

— Прискорбно. — Любопытно, скончался бы от чего-либо сразу же по прибытии Прокопия в Гелань Тиверий? Скорее всего, да, но правды никто не узнает. — Вы устали, святой отец, и, без сомнения, желаете уединиться для молитвы. Вас проводят.

— Сын мой…

— Вас проводят.

Озерный край… Князь! Как бы не так! Этот Эмзарий вылез из того же Убежища, что и Роман Ясный! Пресловутые Светорожденные не могли найти менее удачного времени, чтобы вступить в игру, хотя теперь с кантисскими чудесами все более или менее ясно. Но кто просил Арроя лезть в Арцию именно сейчас?! На радость союзникам!

Никогда еще Михай Годой так не ненавидел эландца. Никогда, но это не мешало регенту думать. Ход в Кантиску! Как же… Магия Арроя и Светорожденных не уступает магии Ройгу, а господин Шаддур и даже господин Улло, если припечет, умеют попасть туда, куда им нужно. Коронация Аррою понадобилась, чтобы вызвать скоропалительный штурм. Глупый Годой отзовет с Адены гоблинов и пустит в ход ройгианскую магию, после чего о любви подданных и лояльности даже самых продажных клириков придется забыть. Аррой же со своими эльфийским приятелем и Иоахиммиусом исчезнут, как и появились. Мальвани задаст трепку ослабленной армии Марциала, Чаши будут пусты, а пепел Кантиски, где не будет никого из вожаков, превратит почти императора в чудовище. Так вот, не будет этого. И Прокопия с его длинным языком тоже не будет.

Белоснежная кобылица остановилась, не желая идти дальше. Нанниэль удивленно огляделась — сама она не чувствовала ничего странного. И не видела. Узкое ущелье. По дну бежит поток, вдоль него змеится тропа. Зеленые плети плюща, серые камни, в которые вцепились отважные темно-синие цветы. Тихо, спокойно… Почему же упрямится Льдинка? Эльфийка соскочила с кобылы и попробовала повести ее в поводу. Не вышло. Льдинка дрожала и отказывалась сделать хотя бы шаг. Она не была боевой лошадью, такой, как ее брат Опал или же Топаз и Перла Рамиэрля. Тех обучали, в том числе и при помощи магии, повиноваться всадникам, хотя бы рушился мир. Нанниэль это знала и даже думала взять с собой Рубина Эанке, но не смогла. Все связанное с покойной дочерью вызывало боль и стыд.

Немного выждав, Водяная Лилия повернула назад и, проехав где-то с треть весы, обнаружила небольшую поляну у устья впадающего в безымянную речку ручья. Прикинув, что она не так уж и рискует, оставляя здесь Льдинку, Нанниэль отправилась посмотреть, что творится на дороге.

Колючие кусты за спиной эльфийки послушно сплели ветки, превратив поляну в леваду, Льдинка тихо и печально заржала, прося вернуться. Нанниэль на мгновенье замедлила шаг, но она и так всю жизнь возвращалась. Пока не осталась одна и не поняла, что это невыносимо.

Когда Лебеди под водительством Снежного Крыла покинули Убежище, Нанниэль опустилась до заклятья, почитающегося у Светорожденных постыдным. Она вынула следы Эмзара и его коня и, пустив в ход собственную кровь и давным-давно раздобытую прядь темных волос, создала амулет, наливавшийся теплом, когда она шла по месту, где когда-то проходил или же проезжал Эмзар. Выслеживание у эльфов полагалось верхом неприличия, сотворение подобного артефакта допускалось лишь по просьбе того, по чьим следам собирались пройти, но Нанниэль не могла поступить иначе. Она должна была знать, что сможет отыскать Эмзара. И вот теперь глупая кобыла лишает ее последней возможности. Стоит сойти со следа, и короля Лебедей придется искать по всей Тарре вслепую.

Вздохнув, Водяная Лилия зашагала вперед и вскоре поняла, что Льдинка не так уж и глупа. Ощущение давящей тяжести и обволакивающего сырого холода было отвратительным, но Нанниэль все равно шла, стиснув зубы, по лесу, в котором не было ни птиц, ни насекомых, и к полудню выбралась на небольшую скальную площадку. Внизу виднелась широкая, но неглубокая котловина, посредине которой стояло самое мерзкое сооружение, какое можно себе вообразить. По крайней мере, эльфийке показалось именно так, хотя с точки зрения цвета, пропорций и размера здание было даже красивым. Высокое, с узкими игольчатыми башнями и стрельчатыми окнами, оно словно бы вырастало из клубящейся на дне котловины мглы, почти сливаясь с ней благодаря светлому мрамору стен.

Отвращение и страх гнали вдову Астена прочь от этого гиблого места, но какое-то нездоровое, мучительное любопытство заставляло стоять и смотреть на матовые шпили, которых избегало, казалось, само солнце. И она стояла и смотрела, пока в гнетущей тишине не раздались ритмичные жутковатые звуки, похожие на завывание своры, загоняющей зверя. Нужно было бежать, но Нанниэль, сама не понимая почему, принялась торопливо спускаться, не забыв все же окутать себя отводящим глаза заклятием. Она шла на звук, который все приближался…

Роман спешил. Последнюю задержку он позволил себе у того самого холма, с которого Герика позвала Всадников. О них теперь напоминала лишь причудливая груда оплавленных камней, из которой струился ручей, солоноватый, как слезы или кровь. Темно-лиловые траурные вьюнки, дар Эарите, оплетали черные блестящие камни, Роман добавил к ним белые звездчатые цветы. Большего он сделать не мог, разве что положить жизнь на то, чтобы рогатая тварь издохла окончательно и бесповоротно.

У холма Всадников Роман расстался с резистантами, которые двигались слишком медленно, а Роман торопился в осажденную Кантиску. Теперь, когда из Таяны не ожидалось никакого подвоха, а Тарску сторожил Рэннок, можно было очистить Арцийскую Фронтеру и идти либо на Мунт, либо на помощь Святому граду. Поиски капища Роман потребовал прекратить. Резистантам с Белыми жрецами было не совладать, а оставаться с ними и дальше либер не мог.

Луи рвался в бой, но Рыгор с Романом убедили принца дождаться новостей из Гверганды, Мунта и Кантиски и только потом решать. Они все хлебнули из фляги Рыгора, даже Лупе, и Роман пустил лошадей легким галопом.

Странные все же узоры сплетает судьба… Все начиналось во Фронтере, в ныне не существующем Белом Мосту. Судебный маг Гонтран Куи пытался осудить за Недозволенную магию знахарку Лупе, за нее вступились эландский герцог и эльфийский разведчик. Затем тот же самый Куи, пожертвовав жизнью, спас ведьму, которая вместе с бывшим войтом и арцийским принцем бросила вызов самозваному регенту. Кто бы мог подумать, что Рыгор станет полководцем, а деревенская знахарка в один прекрасный день, возможно, наденет корону? Луи не смущает ни то, что Лупе старше его лет на десять, ни то, что она ему не ровня, хотя Шандера это тоже не волновало. Роман не стал рассказывать Лупе, что Гардани жив, зачем вносить сумятицу в еще одну душу, сейчас она счастлива, и слава Вечным Звездам, ведь счастье людей столь кратко, хотя на войне жизнь может быть еще короче любви.

За Аденой стало не на шутку припекать, но работа на полях кипела. Крестьяне не казались ни напуганными, ни хмурыми, словно по великой реке пролег некий рубеж. Те, кто жил на восточном берегу, предназначались на убой, тех, кому посчастливилось оказаться на западном, до поры до времени не трогали.

Немногочисленные арцийские Хранители по-прежнему были беспечны и беспамятны, но понять, что никакого Осеннего Ужаса вдоль Святой дороги не наблюдалось, эльф все-таки смог. Армия, да, проходила, о ней сдержанно рассказывали трактирщики, пока не решившие, ругать ли им узурпатора Преступившего или восхвалять регента. Годой платил за фураж и вешал мародеров, это арцийцам нравилось. Он был чужаком и сцепился с Церковью, предавшей тарскийца анафеме, — от этого было неуютно, но ненависти и страха Роман не чувствовал. Михай желал править империей, причем долго и успешно, и от харчевни к харчевне уже ползли слухи о том, что и Анхель на самом деле был тарскийцем, как и Циала Благословенная, а как хорошо все обернулось.

Да, тарскиец предпочитал не резать кур, а дождаться яиц, и тем быстрей нужно было с ним покончить, потому что Годой не был Анхелем Светлым. Тот, хоть и послал на смерть друга, победил и правил как человек. Предательство осталось предательством и подлость подлостью, но Арция цела и поныне. Тарскиец же связался с тем, что его не отпустит. Рамиэрль не видел Лошадок, но ему хватило белого младенца и полумертвого Шани. Тот, кто взялся за такое оружие, должен быть уничтожен любой ценой. Вместе с оружием.

Топаз и Перла легко пробирались среди расступавшихся перед ними ветвей — Роман предпочитал ехать лесом, так как на тракте можно было встретить не того, кого хотелось бы, а отводить глаза в стране, где заправляет ройгианец, приручивший «синяков», было бы весьма опрометчиво, даже укрываясь Синей Тенью.

Только бы Кантиска держалась, хотя почему бы ей и не держаться? Стены сложены на совесть, пушек и защитников хватает, хотя найдутся и такие, кто пожелает сдаться. Предательство во все века оставалось главной причиной падения неуязвимых крепостей; хотелось бы верить, что Кантиска окажется исключением.

Рамиэрль не сомневался, что легко проберется в осажденный город. Известия о падении Гелани и Луи Гаэльзском поднимут дух защитникам и без чудес, да и осмотреть еще раз храм Эрасти не мешает, вдруг Церна оставил там еще что-то? На последнее, впрочем, либер не слишком рассчитывал, он и так второй год гонялся за миражами в детской надежде отыскать кого-то сильного и мудрого, который если и не развеет пеплом вражеские армии, то научит, что и как делать. Увы… До Эрасти было не добраться, пустышкой оказалась и Ночная Обитель. Самое главное, а именно кольцо Ангеса, Роман нашел в начале своего пути. Интересно, на каких тропах Ангес обрел камень, магия которого столь отлична от эльфийской, черпающей силу в Свете, и куда сейчас забросила судьба взбунтовавшихся Светозарных? И что за перстень подарил Анхель побратиму, ведь тогда черное кольцо еще было у Ларрэна. Или не было? Тогда каким образом оно попало к Анхелю? Похоже, на этот вопрос может ответить лишь Проклятый…

Роман едва не сдернул перчатку, чтобы в тысячный раз разглядеть талисман. Это ли не насмешка — отправиться на край света, чтобы вернуться, твердо зная, что ни боги, ни маги Тарре не помощники? Правда, он нашел гоблинов. И Кризу.

Эльфу отчаянно хотелось знать, как она там, в Высоком Замке, рядом с предметом ее девичьих грез. И рядом с мерзавцами и предателями, залившими Таяну кровью. Сотня гоблинов — это не защита ни для Иланы, ни для чернокосой орки, которую не следовало оставлять. Он бы ее и не оставил, если бы не дурацкая гордость и боязнь… Боязнь чего? Того, что она решит, что он не хочет оставлять ее с Урриком?! Роман негодовал на слепоту гоблина, и вместе с тем, преподнеси тот Кризе расшитый бисером платок, Рамиэрль из Дома Розы почувствовал бы себя обделенным. Наверное, дело было в том, что ни с кем он еще не проводил столько времени. Зима в горах на двоих сблизит не только эльфа с орком, но и оленя с волком. Пройди Уррик с Кризой до Седого поля и Ночной Обители, они б вряд ли расстались, а так… Уррик слишком влюблен в Илану, чтобы обратить внимание на соплеменницу, ему нужно что-то совершенно необычное — или беда, но беды Роман им никоим образом не желал. Беда могла прийти сама, потому что Илана и Уррик предали Годоя, а тот еще мог победить, и еще оставались ройгианцы… Их не было в Арции, их не было в Гелани, их не было в Эланде, то есть их не видели и не чувствовали, но вылупившаяся змея обратно в скорлупу не полезет. Разве что ройгианцев придержит сам Годой, полагая, что справится без их помощи. Тогда, узнав про Таяну и не желая отрываться от Арции, он спустит Оленя на Гелань. А там Криза!..

Пахло мятой и отцветающим красульником. В мирный год до Кантиски было бы дней десять хорошей езды, но теперь приходилось избегать хороших дорог, и это здорово удлиняло путь. Роман торопился.

Нанниэль стояла перед храмом. Прекрасным. Отвратительным. Непонятным. Двери были закрыты, вокруг — ни души. Лай раздавался уже совсем близко, и эльфийка укрылась за невысокой изящной колонной, увенчанной ветвистыми рогами, сделанными из того же похожего на мрамор камня, что и сам храм. Водяная Лилия ждала, сама не зная кого, но первыми на площадь высыпало несколько десятков людей. Мужчин и старух среди них не было — только молодые женщины, девочки-подростки и дети. Видимо, они пришли издалека, ноги некоторых были стерты в кровь, лица измождены, в глазах застыл ужас.

Нанниэль видела, как беглецы бестолково затоптались по белым плитам, когда с трех сторон на храмовую площадь вступили огромные бледно-серые псы. Достигнув ведомой лишь им границы, свора остановилась, явно чего-то ожидая. Ожидание не затянулось. Двери, нет, не распахнулись, истаяли, и из храма выступило несколько фигур в светло-серых балахонах, меж которыми шли, странно и диковато улыбаясь, три молодых нобиля. Один из серых скользящей походкой обошел замерших девочек, вернулся и указал на троих. Нобили, все с теми же застывшими улыбками, схватили избранниц, как ловчие птицы хватают цыплят, и повлекли за собой. Две шли молча и покорно, словно овцы, третья — рыженькая толстушка — дико завизжала, извернувшись, ударила своего стража ногой по колену, вырвалась и, смешно переваливаясь, бросилась наутек. Двое мужчин этого даже не заметили. Дотащив своих пленниц до огороженного каменным полумесяцем плоского камня, очевидно жертвенника, они рывком забросили на него девушек, сорвали с них одежду и замерли, поджидая отставшего.

Рыженькая все еще бежала, а за ней, медленно, неотвратимо, приближаясь по волоску, следовали собаки, за которыми двигались шестеро закутанных в молочные плащи Охотников. Им ничего не стоило схватить жертву сразу же, но, видимо, погоня их забавляла. Они позволили беглянке достигнуть края котловины и уткнуться в отвесную скальную стену. Смертная задыхалась, губы ее были искусаны до крови, но она все еще пыталась бороться. Нанниэль с ужасом и жалостью наблюдала, как девушка подхватила увесистый камень с острыми краями, намереваясь подороже продать свою жизнь.

Собаки и Охотники остановились и расступились, давая проход оставшемуся без женщины нобилю. Тот, так и не согнав с лица усмешки, пошел вперед, протягивая сильные руки. Девчонка метнула камень, и тот угодил улыбающемуся в грудь. Мужчина даже не вздрогнул. Между ним и рыженькой оставалось не больше шага, когда Водяная Лилия ударила. Она не думала, что сделает это, она вообще ни о чем не думала, но зло, с которым она столкнулась, разбудило в ней то, что буйно проросло в ее сыне и муже и за что она их так осуждала. Светорожденная, она не смогла вынести чужих страданий и бросилась в бой, не думая о себе. Она была одна, а противников… Псов десятка полтора, с полдюжины загонщиков и столько же жрецов. Много, очень много даже для сильного мага, но на стороне Нанниэли была внезапность.

Смеющийся остановился, словно налетев на незримую стену, и в жутких корчах свалился на землю. Свора резко обернулась, и Нанниэль, сама не ведая, что творит, выступила из-за колонны. Сотворенная волшба снесла чары прикрытия, и теперь все — и враги, и жертвы — видели хрупкую черноволосую женщину в ореоле серебристого света.

Сначала бросилась вперед свора, но силой Нанниэль лишь немногим уступала, если уступала, своей дочери. Два обогнавших других пса, глухо взвыв, ткнулись серыми мордами в ставшие вдруг ноздреватыми плиты, еще шесть или семь начали судорожно кататься по земле, окруженные язвящими их голубыми искрами. Светящихся синих точек становилось все больше, они охватили всю свору, перекинулись на стоявших позади Охотников, облепили фигуры жрецов. Те, правда, довольно быстро их погасили, но Нанниэль, собравшись с силами, вызвала ясное голубое пламя, которое сперва окружило Светорожденную кольцом, а затем, разомкнувшись, превратилось в огненный вал и покатилось вперед.

Первыми погибли собаки, так и не сошедшие с места, затем наступил черед двух Охотников, но остальные, собравшись с силами, остановили эльфийский огонь. Все замерло — люди, нелюди, огненная стена, само время. Силы эльфийки таяли, но и Охотники были на пределе, они уже не нападали, а лишь вяло огрызались, выгадывая мгновение за мгновением. Нанниэль чувствовала, что вскоре произойдет нечто, что придаст врагам силы, и допустить этого она не могла.

Водяная Лилия не думала о том, что происходит, ей просто некогда было думать, но чувство порой заменяет мысль. Светорожденная чувствовала, верила, знала, что в ее руках не просто жизни смертных, которых она всегда презирала, а нечто, от чего зависит судьба Тарры и тех двоих, кого она любила. Да, она любила их обоих. Эмзара, так и не заметившего этой любви, и Рамиэрля, своего сына от данного ей в мужья Светорожденного, которого она никогда не любила и который не любил ее… Возлюбленный, муж, сын… Они вознесли Тарру превыше клана и превыше самого Света; Нанниэль осуждала отступников, а теперь делала то, на что, возможно, не решились бы даже они.

Она могла бы бежать, ее вряд ли стали бы преследовать — Светорожденная была несвоевременной и опасной добычей, да и охота шла не за ней, но Нанниэль Водяная Лилия стояла до конца. Стояла там, где даже Эмзар отступил бы, предпочитая спасти часть, а не потерять все.

Жизнь каждого из Светорожденных — магическая искра, частица предвечного Света, и искра эта в руках опытного мага может стать страшным оружием. Нанниэль добровольно отдавала себя, бессмертную, смерти. Всю. Без остатка. Жизнь, тело, душу, посмертие — все, лишь бы уничтожить этот пьющий страхи и муку кошмар!

Дрожащие девушки и детишки с восторженным ужасом наблюдали, как Охотники вспыхнули ослепительным пламенем, перекинувшимся на присосавшееся к древнему месту капище, высвобождая и очищая то, что спало в самой земле Тарры. Как серовато-молочные колонны оплавлялись и таяли, словно свечи, как гнулись и рассыпались лестницы, затягивались колодцы… Последними загорелись чудовищные серебристые рога. Нанниэль в последнем усилии подняла к небу руки, и белоснежная молния, сорвавшаяся с ее пальцев, устремилась к пропитанному кровью алтарному камню, разнеся его на тысячи осколков. Оцепеневшие от эльфийских чар, но не сломленные жрецы в предсмертных корчах повалились на очистившуюся от белых плит землю, а черноволосая красавица канула в поднявшееся над котловиной васильковое зарево, лишь взмахнули в нестерпимом для глаз смертных сиянье полупрозрачные крылья, возвращая предвечному Свету ту, что вычерпала себя до дна.

Регент с уже монаршим спокойствием взглянул на ненавистную фигуру в монашеском балахоне — на людях господин Шаддур была сама почтительность, но наедине пытался вести себя как хозяин. Когда-нибудь этому придет конец, но не сейчас. Годой, мановением руки отпуская стражу, милостиво осведомился:

— Вы что-то хотели, святые отцы?

Господин Шаддур отбросил капюшон. Правильное бледное лицо от злости казалось почти человеческим.

— Малый храм разрушен! — Ройгианец как-то умудрялся одновременно шипеть и рычать. — Чаши пусты. Те Чаши, что наполнялись к вашему Рассвету.

«К вашему…» Союзники так ненавидели Церковь и церковные праздники, что избегали называть их своими именами. Что-то за этим стояло, и всю жизнь смотревший на клириков, как на политиков, Годой начинал всерьез подумывать, не перечитать ли Книгу Книг повнимательней. После взятия Кантиски, разумеется.

Господин Шаддур ждал ответа, и Годой, подавив злорадную улыбку, посочувствовал:

— Это печально. Что ж, мой порох заменит ваш туман. — Регент налил себе вина. Союзнику оно без надобности. — Знамение, посланное Циалой, мне бы пригодилось, но Кантиска к осени падет в любом случае.

— Она должна пасть на шестой день, считая с сегодняшнего, — отрезал союзник. — Скоро красную звезду закроет луна, отделив ее от голубой, а пять бледных звезд встали так, как они стояли в день, который помним только мы.

— Это не довод. — Михай поморщился, предвидя очередной спор с существом, считающим звезды, а не орудия. — Я не могу жертвовать людьми и пушками, тем более что взять укрепленный город без длительного обстрела невозможно. А обстрел я начну в Светлый Рассвет. После того, как они отвергнут мой ультиматум. Звездам придется подождать.

— Звезды могут ждать, — сообщил господин Шаддур. — Мы не можем. Украсть у Него шестьсот шестьдесят семь внешних лет — предательство.

— Еще вчера вы соглашались ждать.

— Вчера круг еще не замкнулся. Я знал о звездах, но не о Малом храме и не о том, что нам противостоит разрушивший его! Это знак. Чаша Лисьих гор разбита, но Чаши Вархи вновь заполнены почти наполовину. Они всегда со мной. Мы возьмем Кантиску, и ты отдашь мне пленных.

— Я отдал вам всех, кого мог. Мне нужны подданные, а не покойники, и твоему богу тоже. Кроме того, я уже объяснял, что не в силах взять город в один день, если мне не откроют ворот. И тем более я не могу нарушить свое слово. Я дал им срок до Светлого Рассвета.

— Обстоятельства переменились.

— Проклятый, какие обстоятельства?! Звезды висят, как и висели.

— Малый храм разрушен, — взялся за свое союзник. — Тот, кто сделал это, сейчас в Кантиске.

— С чего вы взяли, что он в Кантиске? И кто «он»? — Прокопий никому ничего не рассказал и не расскажет. Из города выбрался кто-то еще и попался союзникам? Или они все же умеют видеть сквозь стены? Но тогда они бы не ошиблись с Герикой.

— Я жду, — напомнил о себе господин Шаддур.

— Нет, — не согласился Годой, — это я жду. Ответа.

— Улло был у Малого храма, — соизволил пояснить собеседник. — Он увидел след Света. Тот обрывался, словно разрушителя не стало нигде, но Улло трудно обмануть. Он нашел след следа и отсвет света. Теперь мы знаем, эльфам также подвластно поглощение. Разрушающий исполнил приказ и иссяк, осталась тень приказавшего, и Улло ее узнал.

— Роман Ясный?

— Другой. Тот, кто охотился за Жнецами у Явеллы. Тот, кто уничтожил Охоту. Тот, кто смотрел на Варху из-за Явеллы. Теперь он здесь.

— И вы предлагаете мне броситься без обстрела на город, в котором сидит такой колдун? Мило.

— Чаш Вархи и моего разума хватит, чтобы сокрушить его. В Малом храме оказались лишь сборщики и Охотники. Их застали врасплох. Сейчас не ждут нас и наступает нужный день. Ты сразу получишь все и избавишься от Арроя и его приспешника.

— Так это Аррой? — не забыл удивиться регент, нисколько не сомневавшийся, что разрушение Малого храма было очередной эскападой спевшегося со Светорожденными Счастливчика. Дело выглядело все паршивее. Даже прежних выходок эландца хватало, чтобы предпочесть войне с ним договор, а уничтожение храма в Лисьих горах свидетельствовало о том, что Рене и его союзнички поняли, где и как черпают силу ройгианцы, и нанесли удар. Но Варха им и впрямь не по зубам, иначе б они начали с нее. С другой стороны, эльфы могут знать про Явеллу, вот и предоставили волку выть за забором и взялись за лису… Лиса в Лисьих горах. Смешно…

— Да, — проскрипел господин Шаддур, — эландец в Кантиске, и я вновь вычерпал Варху, чтобы сокрушить его, как сокрушил стражей Горды. Твои враги здесь. Ты здесь. Светила встали как должно. Час настал. Действуй.

— Хорошо, — бросил союзнику кость Михай, — сейчас я дополню первоначальный ультиматум, потребовав именем святой Циалы открыть ворота Кантиски, а Рене Арроя, прибывшего вместе с ним… рыцаря из Озерного края, а также кардинала Кантисского Иоахиммиуса и исполняющего обязанности командора барона Шаду выдать нам не позднее дня Светлого Рассвета. В противном случае я начну обстрел города. Вы же, если вам не терпится, накануне устройте горожанам знамение. Внушительное, но не более того.

— Этого мало.

— Хватит. — Рука регента сжала колокольчик. — Я вас выслушал. Я сочувствую вашим потерям, но пока вы проигрываете Аррою и эльфам. Я уважаю звезды, но это моя война. Я ее выиграю так, как считаю нужным.

Союзник хотел возразить, но полог палатки регента уже ухватила рука в черной с золотом перчатке, и господин Шаддур ка Ройгу поспешил опустить капюшон.

— Что-то случилось?

— Думаю, что да, — негромко сказал Эмзар. — Разве ты сам не чувствуешь?

— Мне кажется, к утру разразится гроза.

— Гроза? Да, ощущение довольно похожее… Но это не гроза, эриано.[36] Это, если мы ничего не предпримем, гибель Тарры.

Рене ничего не ответил — ожидал продолжения. Они сидели в саду Архипастыря. Эльф не любил человеческих дворцов, а человек любил небо и ветер. Кроме того, деревья, в отличие от стен, не прячут предателей. По крайней мере от Светорожденных.

Король Лебедей раскрыл ладонь, и на нее села светлая ночная бабочка. Эмзар почти улыбнулся.

— У Годоя что-то произошло, и он призывает на подмогу своего демона. — Бабочка сложила крылышки, она не собиралась улетать. — Мы ошиблись, думая, что регент решил победить обычным или почти обычным путем.

— Кого же на нас спустят, неужто самого Оленя? И, если да, можно ли его остановить?

— Трудно сказать. Защитники города хотят сражаться, а сама Кантиска стоит на любопытном месте. Здесь веками молились то одним богам, то другим, и стены города исполнились силы. Взять их непросто, да и мы не безоружны, и все же дело плохо.

— Тогда я совсем уж ничего не понимаю.

— Я тоже. — Эмзар был не менее спокоен, чем Рене. — Вернее, не понимаю причин происходящего, но вот последствия читаются без труда. Ты мне рассказывал, как от берега отхлынуло море. Ты понял, что оно вернется и остановится, лишь дойдя до гор. Сейчас отхлынуло иное море…

— Даже с морем можно спорить.

— Да, — кивнул Эмзар, — и, если не будет другого выхода, мы попробуем. Возможно, вернется тот, кто за Явеллой избрал тебя своим орудием. Тебя это, скорее всего, убьет, но у нас появится шанс остановить потоп.

— Тогда моего согласия никто не спрашивал, — адмирал пожал плечами, — но я готов его дать, однако ты так и не сказал, чем то, что будет, опасней того, что уже случилось.

— Когда пущены в ход сильные заклятья, их всегда можно отследить. — Эльф как-то особенно взглянул на бабочку, и та послушно взмахнула крылышками и исчезла. — Мы с Клэром уверены — Годой и кто-то еще пустили в ход все, что им подвластно. Скорее всего, создается фантом Ройгу, с помощью которого они хотят вломиться в город. Возможно, его выдадут за знамение правоты регента. Если я не ошибаюсь, какая-то из ваших святых часто изображается с оленем?

— Да, святая Циала, — кивнул Рене. — Ты прав, явление Оленя потрясет многих, но защитники города убеждены, что с нами святой Эрасти. Все не так уж и безнадежно, особенно если мы отбросим фантом. Или я что-то упустил?

— Не ты, они. То ли в их заклинания вкралась ошибка — как-никак ничего подобного не делали тысячи лет, то ли кто-то очень тонко и умело его подправил. Оно направлено не против стен Кантиски и рассудка его защитников, а на разрушение Барьера.

— Что это значит?

— Нас учили, что Великий Барьер появился много раньше всего сущего, тогда же, когда Свет был отделен от Тьмы, и что его суть познать невозможно, но если его проломить или обойти, в мир ворвется нечто, не совместимое с самим его существованием. Так ли это, никто не знает — проверять это утверждение, хвала Великому Лебедю, еще не приходилось. Вы, люди, привыкли относить к Недозволенной магии все, что не укладывается в Кодекс Циалы, но это лишь отзвук древнего великого Запрета, наложенного на те области знания, овладев которыми безумец или глупец мог повредить Барьер…

— Ты допускаешь?

— Я не допускаю, я уверен. Михай, думая, что бьет по Кантиске, ударит по Барьеру, и никто не знает, к чему это приведет. Он дал нам срок до Светлого полудня. Если ему скажут «нет», он ударит, а остановить Оленя ни Годой, ни его бледные не в состоянии, хоть и не знают об этом. Правду им не объяснить.

— Мы сдадимся, а Годой замахнется на Идакону или Атэв и все равно пустит в ход Оленя.

— Ты ошибаешься, уж не знаю, к счастью или нет. Нам нужно пережить лишь день Светлого Рассвета, затем все вернется на круги своя. Не стану мучить тебя Недозволенной магией, так что поверь на слово. Для того чтобы обойти Барьер, нужно, чтобы в одной точке сошлось множество дорог и тропинок, от положения звезд до человеческих снов. Только в этом случае такая относительно слабая сущность, как на время обретший что-то похожее на тело один из старых богов одного из миров, сможет пробить преграду, поставленную чуть ли не самим Творцом, и туда устремится нечто, губительное и для Тарры, и для других миров. Да-да! Поглотив наш мир, оно рано или поздно прорвется в другие. Мир без богов и без магии оказался самым слабым звеном Барьера. Именно об этом и предупреждает Пророчество, жаль, что мы слишком поздно это поняли.

— И сколько времени нужно продержаться?

— Искажающее заклятье, открывающее ему пути, проживет до конца весны. Год переломится, и Олень вновь подчинится тем, кто его питает. Он и его хозяева по-прежнему будут опасны, но, если Барьер устоит, с ними станет можно и нужно бороться. Та же Герика, Эстель Оскора… Она остановит Оленя, возможно, она смогла бы что-то сделать даже сейчас, но Идакона слишком далека даже для Гиба.

— Значит, нужно сдаваться, хотя смерть — это только смерть. Жизнь под властью Годоя много хуже.

— Для тебя, для меня, но не для звезд, деревьев и птиц, которые знать не знают о наших терзаниях. Но я не думаю, что нам оставят жизнь, мы слишком опасны.

— Война с нашей смертью не кончится. — На лице Арроя не дрогнул ни один мускул, но Эмзар понял, что тот принял решение и не отступится. — Феликс — хороший Архипастырь, Мальвани — готовый маршал, Шани — король. Хорошо, что хоть он в безопасности. Так же, как и Роман.

— Рамиэрль — мой наследник. Он не станет прятаться в болотах и не даст тем, кто с ним пришел. Ты сможешь остановить армию Мальвани?

— Конечно, не беспокойся, но не лучше ли тебе…

— Не лучше. — Эмзар сказал это так, что герцог понял — уговаривать Лебединого короля пожертвовать Рыцарем Осени и исчезнуть бессмысленно. — Иногда смерть короля нужнее его жизни. Если нас не убьют до вечера, мы и в плену сможем что-то сделать. Мы сами доложили Годою, что мы в Кантиске, вынуждая его к действию. Если он не найдет тебя или меня, то немедленно пустит по следу своего монстра, а этого допустить нельзя.

— Он не отправит его за Герикой?

— Нет, так как Пророчество утверждает, что их силы равны.

— Значит, мы выедем навстречу парламентерам Годоя, а Шада откроет ворота. Мы сделаем это в последний момент. Люди готовы к битве, рассчитывают на победу и могут расправиться с «предателями» на месте.

— Согласен. Ты объяснишь все Шаде и Иоахиммиусу?

— Да, но сначала я хочу собраться с мыслями.

— Я тоже хочу вспомнить обо всем, что нужно и не нужно. И объяснить тем, кто со мной, что делаю я и что должны сделать они.

Господин Шаддур устал. Очень устал, но все было готово, оставалось дождаться, когда почти умершая луна убьет Волчью звезду. Будет светло, и этого никто не увидит, разглядеть действительно важное при свете трудней, чем во тьме, потому-то порождения Света, боги ли, эльфы, и ненавидят ночь. Тьма равнодушна к мелочам, она выдаст звезду или костер, но укроет своим плащом туман и позволит видеть сны. Тьма не союзница, но ее можно использовать, как он сам использует зеленый монашеский балахон… Ройгианец с усмешкой тронул ладонью ставшую в ночи черной ткань. Вряд ли завтра он сбросит зеленое. Годой хитрит, он служит лишь себе и не хочет победы Молчаливого; тарскийцу нужна лишь власть над людьми, пусть краткая, но полная. И это хорошо. Шаддур ка Ройгу не любил брать жизни тех, кто верит и служит. Разумеется, при необходимости он делал и это, но память о том, кем он был, мешала тому, кем он стал, уничтожать исполняющих клятвы. Он прежний держал слово, не бил в спину, хранил верность сюзерену и заботился о своих людях; сюзерен предал, люди погибли, он служит Молчаливому, но забыто еще не все.

Бескровные губы дрогнули, когда глава ройгианцев глянул на крепостную стену за рекой. Через несколько часов она рухнет. Через несколько часов Годой бросит армию в бой. Какие бы обещания ни давал регент, он не блаженный, чтобы дожидаться срока ультиматума. Святой град, чьи стены обрушит Недозволенная магия, нельзя не взять, а свидетелей Недозволенного нельзя отпустить. Тарскиец будет вынужден принять бой, так как эландец станет драться. Сам господин Шаддур, оказавшись в подобном положении, прорывался бы с боем и шел первым. Когда творится такое, воины или делают невозможное, или разбегаются. Все зависит от вождя, и тот, если он и вправду вождь, идет первым, полагаясь на судьбу и клинок. Рене Аррой и его эльфийский союзник пойдут, и Годою ничего не останется, кроме как отразить удар щитом. Если повезет, погибнут оба, но на последнее господин Шаддур не рассчитывал. Пусть убьют эландца и эльфа, этого довольно.

Победив, Годой станет строить свою империю, империю людей, и потребует отказаться от магии. Они поспорят, может быть, даже поссорятся, и адепты Ройгу вернутся в Варху. Регент не хочет магии? Ее не будет. Настолько не будет, что Роман Ясный или этот Гардани сумеют отомстить. Предначертанное свершится: Базилек Арцийский, Рене Эландский и Михай Тарскийский уйдут в одно лето. И тогда, но только тогда, придет пора Темной звезды.

Чаши до смерти Годоя останутся пустыми, дочь своего отца станет обычной смертной и умрет. Молчаливый возьмет в супруги Илану Ямбору, догадавшуюся родить от Михая дочь. Таянка дерзка и властолюбива, она не должна пережить роды. Если же с младенцем что-то случится, то дочь Иланы и Михая через пятнадцать лет будет готова, хотя лучше впредь обходиться без случайностей, их и так оказалось слишком много, как дурных, так и уместных.

Судьба раз за разом испытывала господина Шаддура, но в последней неудаче крылась победа. Если б не след в Малом храме, они бы не узнали, что в Кантиску проник эльф, а поиски того, кто оставил след следа, хоть и стоили половины Чаши, позволили мельком увидеть в отвратительно грязном зеркале не только капище какого-то святого, но и стоящих у источника Светорожденного и его седого собеседника. Третий повелитель был в Кантиске, а светила уже заняли нужное положение, мешала только Волчья звезда. Господин Шаддур не любил смотреть на небо, но в эту ночь смотрел, любуясь тем, как тонкий лунный коготь подбирается к мерцающей алой точке. Подумать только, что он, завороженный пророчеством о трех смертях, мог не оценить значения наступающего дня, мог не увидеть эльфа с Арроем, не договориться с Годоем о знамении, мог, в конце концов, оказаться в Вархе или Лисьих горах…

То, что все нити связались и все дороги сошлись, обещало успех, но ройгианец не имел обыкновения торжествовать раньше времени. Он работал весь вечер и полночи, сейчас выдалась передышка, но потом ему потребуются все имеющиеся силы. Господин Шаддур положил руку на украшенную гривной шею. Он был бы спокоен, защищай Кантиску только люди и стены, но Светорожденный с Арроем внушали опасения. Пожалуй, нужно поднять тайно следовавших за армией Жнецов и Охотников. На всякий случай.

Эмзар давно растворился в зарослях сада — стройная легкая тень, порожденная благоуханной, почти летней ночью. Рене долго смотрел вслед эльфу, собираясь с мыслями. Затем негромко окрикнул:

— Жан-Флорентин, ты слышал?

— Разумеется, — последовал незамедлительный ответ, — мой слуховой аппарат хоть и не столь совершенен, как, скажем, у обыкновенной кошки, но все же много лучше, чем у почитающих себя венцом мироздания двуногих существ…

— И что ты скажешь?

Философский жаб спрыгнул с браслета на рукав и, забравшись по нему наверх, устроился на краю воротника, задумчиво скрестив лапы.

— Логика подсказывает, что Эмзар верно оценил обстановку. Послезавтра нас ждет не бой с Михаем Годоем за власть над Арцией, а конец света, инспирированный не идентифицированными на данный момент силами. Сработал тот самый неизвестный фактор, о котором я неоднократно предупреждал, так как исходя из причинно-следственной связи…

— Жан, — прервал его адмирал, — у нас слишком мало времени и слишком много нужно сделать. Я хочу попросить тебя об одолжении.

— К вашим услугам. — Жаб изобразил нечто, по-видимому означающее рыцарский поклон.

— Вы ведь ладите с Гибом?

— Настолько, насколько можно ладить с созданием, живущим одними эмоциями и не способным думать о вечном. Впрочем, это не его вина, так как вся история этих существ…

— Сейчас не до родословной Водяных Коней. Нужно предупредить Мальвани, и сделать это, кроме тебя, некому.

— Нет! — Жан-Флорентин категорично рубанул воздух лапой, оставившей за собой огненную черту. — Я поклялся не оставлять тебя, и я сдержу слово.

— Ты пойдешь, — устало повторил Рене, — потому что больше некому.

— Не пойду!

— Пойдешь! Это приказ, а ты присягнул мне как своему сюзерену. Твой рыцарский долг — повиноваться.

— Да, действительно, — жаб принял оттенок красной яшмы, — я присягал, и рыцарский долг меня обязывает. Я сделаю так, как ты хочешь.

— А хочу я многого. Ты передашь Мальвани, чтобы он ни в коем случае не пытался нас спасти. Его забота — армия и беженцы. Пусть немедленно, немедленно поворачивает. Он должен быть за Аденой, прежде чем Годой сообразит, что к чему. Мое завещание у Эрика, пусть отдаст его Шандеру, когда тот вернется. Майхуб понимает больше, чем хочет показать, так что «Волка Иджаконы» в войне людей заменит «Лев Эр-Иссара», нравится это ему или нет. Теперь главное: Майхуб, Мальвани и Шани сделают все, что в человеческих силах, но от вас с Гибом потребуется больше. Вы должны спрятать Герику так, чтобы ее никто не нашел. Если она Эстель Оскора…

— Все можно подвергать сомнению, но не это.

— Годой не должен ее получить. Когда она будет укрыта, найдите Романа. Эстель Оскора, кольцо Проклятого, Водяной Конь и твои мозги — этого должно хватить для победы, потому что это все, что осталось у Тарры. Есть еще эльфы, но станут ли они сражаться после гибели своего короля, я не знаю.

— Я понял, — жаб был на удивление краток, — и я исполню.

— Не будем откладывать. — Рене поднял руку, и Жан-Флорентин вновь привычно устроился на браслете. Цвел жасмин, его аромат мешал думать о смерти как о чем-то неизбежном. В дальнем конце сада бил небольшой источник, заботливо обрамленный резным белым камнем. За источником в стене виднелась полукруглая ниша, из которой выступала сделанная с немалым искусством фигура какого-то арцийского святого. Позади статуи хитрый мастер поместил большое, слегка помутневшее зеркало, так что пришедшие к водоему паломники видели себя идущими по стопам святого.

Рене опустил руку в воду и позвал.

Терпеть союзников становилось все труднее, а спорить, вернее, избавляться от них время не приспело. Ладно, пусть доказывают осажденным, что регенту покровительствует сама святая Циала, но не более того. Ройгианская Циала против эльфийского Эрасти, знали бы верующие, чем их кормят…

Годой зевнул и поднес к носу письмо Марины-Митты. Письмо благоухало чем-то зовущим и непристойным. Будь Годой атэвом, он бы возил с собой жен и наложниц, но в Арции такое не принято. Проклятый, пропадает такая ночь! Михай стащил сапоги и уселся на походную кровать, прикидывая, не выпить ли на сон грядущий. Раздумья нарушил дежурный аюдант, сообщивший о прибытии вице-маршала. Это было совершенно непонятно, и ждать объяснений до утра Годой не пожелал.

Марциал был по-прежнему хорош, заострившееся лицо и поседевшие виски, пожалуй, делали его еще привлекательней. Для дам, разумеется, в глазах «добрых друзей» Изье седина и худоба могли быть и недостатками.

Регент вопросительно поднял бровь. В ответ Изье бросил к босым ногам регента шпагу.

— Я мог бы сбежать, — дерзко доложил он, — но я счел уместным лично донести до вашего сведения, что вверенной мне армии больше не существует.

— Даже так? — На дерзость гневом отвечают глупцы, Годой выглядеть таковым не собирался. — Как же вам удалось избавиться от такого количества гоблинов? Это вряд ли было по силам даже вашему предшественнику. Я имею в виду покойного Жерома.

— Мне помогло море. Утром двенадцатого Медведя на лагерь обрушились гигантские волны. Они дошли до Зимней гряды. Гоблины не умеют плавать. Пушки тоже.

— Вы думаете, я вам поверю?

— Я кинул монету. Выпала решка.

— И что она означает?

— Я так волновался, что забыл загадать.

— Как спаслись вы?

— Меня смыло вместе с палаткой. Я поздно ложусь и поздно встаю. Осада еще не началась, я спал раздетым. Я выплыл и добрался до рыбацкой деревни. К вечеру у меня началась лихорадка. На мне было несколько колец, и мне попались честные люди. Я провел у них три недели, потом добрался до ближайшего городка, купил шпагу и коня. Кто еще выжил, я не знаю, но, судя по всему, с докладом прибыл я первый.

— Ваша верность впечатляет.

— Верность? Можно назвать и так, но я ее полагаю безысходностью. Менять имя и прятаться до конца дней я не хочу. Мальвани и Феликс меня примут, только чтобы четвертовать, что до вас, то я не вполне уверен. Я выбрал меньшее из зол.

— Я предпочитаю быть большим. — Марциал мог врать, но Годой ему верил. По вышеназванной самим вице-маршалом причине. — Сколько времени потребуется Мальвани, чтобы добраться до Кантиски?

— Смотря как быстро он собрался, но я бы на его месте перерезал Таянский тракт, чтобы лишить вас резервов, занял Мунт и ждал вас на пути из Кантиски, перекрыв Святую дорогу на Луменских холмах.

— Мальвани незачем перерезать Таянский тракт, — угрюмо уточнил Годой, — за него это сделал некто Луи Гаэльзский, но я с вами согласен. Похоже, с Кантиской медлить и впрямь нельзя. Идите и найдите приличествующий вашему положению мундир. Казнить выжившего чудом — гневить то ли Триединого, то ли Антипода.

— Что я должен делать, добыв мундир?

— Останетесь со мной. И не вздумайте стрелять мне в спину и говорить про потоп. Особенно при клириках.

Изье не стал заверять ни в своей преданности, ни в своей скромности. Это регенту понравилось, в отличие от новостей. Тигр вырвался из аденской клетки, и загнать его в новую, не потеряв достигнутого за год, можно, лишь покончив со Святым градом. Оставлять за спиной Арроя нельзя, и еще больше нельзя в тот момент, когда твои армии смывают небывалые шторма, рвать с союзниками. Регент натянул зря снятые сапоги и потребовал разыскать и привести «таянского епископа».

Водяной Конь появился к утру. Рене в который раз убедился, что Гиб понимает все или почти все. На сей раз он не ржал, не рыл копытами землю, а тихо стоял, опустив голову, пока Жан-Флорентин переползал на блестящую влажную шею.

— Клянусь честью, — философский жаб сделал правой лапой жест, похожий на гвардейское приветствие, — ваша жертва будет не напрасной. Потомки узнают, кому они обязаны жизнью. Никто не будет забыт, и ничто не будет забыто!

— Главное, чтобы они жили, эти потомки, — отмахнулся Рене. — Прощайте! — Гиб черной молнией рванулся куда-то вбок и ввысь, лишь слегка тронув копытами сонную воду. Рене, хоть и не раз ездил на черном жеребце, так и не понял, какими путями тот ходит, да это было неважно, главное, сооруженный осаждающими двойной вал для него не помеха.

Жан-Флорентин порой бывал совершенно невозможным, но, расставшись со своим многословным спутником, Рене почувствовал себя невыносимо одиноким, чему, с учетом предстоящего, вообще-то следовало радоваться. Шани был откровенен с Арроем настолько, насколько в подобных вещах можно быть откровенным, так что адмирал насчет собственной участи не обольщался. Хорошо хоть Герика в Эланде и Годой знает об этом, иначе он потребовал бы и ее, а Рене не мог поручиться, что отдал бы Геро Михаю. Даже зная, чем грозит неповиновение… И Шандер… Он думал поездкой в Эр-Атэв избавить графа от боли, а избавил от повторного плена.

Эландец машинально поднял взгляд к истаявшему месяцу, вцепившемуся в светлеющее небо, казалось, он понимал, что полнолуния может уже и не быть. Птицы молчали, в застывшем воздухе стоял дурманящий аромат… Завтра ему достанется еще одна ночь. Праведник провел бы ее в молитвах, воину приличествовало отдать последние часы случайной подруге, но подруги не было, и искать ее не хотелось. Аррой присел на край бассейна, спиной к гроту святого, чье имя запамятовал.

Он не молился в прямом смысле этого слова, повторяя чужие заученные слова, но мысленно соглашался на любую жертву. На любую, пусть только месяц год за годом отражается в прохладной воде и над ней склоняются распустившиеся к ночи цветы. Тарра должна жить, и если за это нужно положить жизнь, разум, душу, то, что клирики называют вечным спасением, он сделает это без колебаний.

Усыпанные звездами небеса молчали, молчал и тот, кто некогда столь щедро поделился с Рене силой, чуть этим его не прикончив. Не раздавался трубный глас, не спускались с горных высей воины в сверкающей броне, в кустах не вспыхивал негасимый огонь, белокурый вестник Триединого не вздымал цветущую ветвь… Не спешил за душой адмирала и пропахший серой и нечистотами Антипод. Высшие силы безмолвствовали, только шевелил листья слабенький ветерок. Небо быстро светлело, скоро поднимется солнце, и в храмах слитно ударят колокола.

Многочисленные святые, якобы хранящие Благодатные земли, давно должны были бы вмешаться и покончить с Годоем и его колдунами. Вместо этого узурпатор при полном попустительстве небес вещает именем Триединого и осаждает Святой град… Это ли не насмешка?

— Монсигнор, вы тут? — Кардинал Иоахиммиус торопливо пробирался по узкой тропинке, опираясь на свой цветущий посох.

— Да… Знаете ли, захотелось вспомнить, какими бывают летние ночи. — Счастливчик Рене встал, повернулся и быстро пошел навстречу кардиналу Кантисскому. — Что-то случилось?

— Да, хоть этого и следовало ожидать, зная, сколь вероломен узурпатор. Он обманул даже в этом… В такой малости… Понял, что мы не собираемся сдаваться, и решил застать нас врасплох. И, — кардинал с явным усилием произнес отвратительное слово, — он пустил в ход магию. Они собрались за Канном и начали какой-то омерзительный ритуал…

Рене, не дослушав, бросился из сада, сразу же обогнав прибрюшистого клирика. Адмирал думал, что у него есть день, ночь и хоть какой-то выбор… Их не было.

Белка весело трещала, передразнивая няньку жены Рене, которую в Идаконе считали ведьмой. На самом деле Зенобия не заколдовала бы и ежа, но ей нравилось изображать что-то страшное, благо «синяков» маринеры не держали, а опасливые взгляды старуху радовали. Злобности эта грымза была удивительной, особенно для Эланда, хотя Ольвию Арройю она, похоже, любила. Случается и такое. И еще случается, что одним на шею валится то, за что другие готовы глотку перегрызть. Зенобия из кожи вон лезла, чтобы прослыть ведьмой, я же, став нелюдью, из последних сил скрывала свою сущность. Триединый, Великие Братья и великий же Баадук в придачу, как же мне это надоело!

Я уже месяц клялась, что признаюсь Рене во всем, только бы он вернулся из этой Кантиски. Мне никто ничего не объяснял, но понять, когда прощаются, не будучи уверены в возвращении, я была в состоянии. Рене так убеждал меня верить Эрику, что он просто не мог быть в безопасности, тем более что с ним приходил засвидетельствовать свое почтение Эмзар. На третий день объявили о гибели годоевской армии, после чего все стало почти понятно. Мальвани и Феликс увели с Адены ставшие ненужными войска и отправились драться с моим отцом, скорее всего, под Кантиску. Рене мог быть с ними, а мог вместе с Эмзаром полезть к Оленю в зубы, и это казалось мне куда более вероятным.

Белка замолчала, раздались привычные взрывы смеха. В Идаконе никто не сомневался в конечной победе, особенно после того, как взбесившееся море уничтожило вражеский лагерь, не тронув остального побережья. Максимилиан усиленно благодарил за чудо Триединого, а мне казалось, что здесь что-то не так. Захоти Судия вмешаться и избавить нас от Преступившего, он бы такового и поразил, а не топил бы тысячами людей и гоблинов, не дав им даже возможности покаяться. Не говоря уж о вовсе безгрешных лошадях. Скорее уж я бы поверила в пресловутых Великих Братьев. Эти могли утопить чужаков, не позволив при этом волнам обрушиться на хранимую землю. Только вот похожих преданий я в Идаконе не слышала. Напротив, маринеры гордились тем, что отвечали за себя сами, а Братьев поминали просто так и немного назло клирикам.

— Пойдешь в порт? — вопросила Белка, и так слишком долго простоявшая на одном месте. — Ждут корабль из Атэва. Может, даже с обезьянами.

— Я не люблю обезьян, — призналась я, — правильно говорят, что создавший их ненавидел людей.

— Кто так говорит?

Кто? Если б я знала, но я точно придумала это не сама, я и обезьян-то никогда не видела. Не видела и при этом не любила?..

— Ну, как хочешь. О! А может, обезьян Зенобия создала? — Девица Гардани скорчила рожицу, то ли обезьянью, то ли старушечью. Это было уморительно, и я расхохоталась.

Весной и в начале лета всегда хочется жить… Я не стала исключением. Хотелось забыть о зиме, Годое, войне, о собственной порченой крови и просто слушать шепот ветра, любоваться морем и… ждать корабль. Единственный, тот, на котором вернется Рене, а он вернется!

Я решила отнести к себе захваченную с утра теплую накидку и подняться на башню. Голос Рене застал меня на лестнице. Умом я понимала, что герцога в Идаконе нет. Нет и быть не может, но я слышала, как он крикнул «Геро!», а потом его голос сменился другим — кто-то сильным басом произнес: «Иди к нему».

В моих комнатах все было в порядке. Преданный дремал, вальяжно раскинувшись в центре солнечного пятна. На раскрытом окне стоял кувшин с цветами, солнечные лучи высвечивали подушки на креслах, брошенную шаль, Книгу Книг с богатыми гравюрами, которую мне подарил Максимилиан и которую я из вежливости держала на столе. Разумеется, здесь не оказалось ни Рене, ни басовитого незнакомца, но я могла поклясться, что слышала их. Я уже ничего не соображала. Как человек, находящийся за тысячи вес, мог меня звать и как я могла отправиться к нему? Куда? В Кантиску? Дальше? Где тот безумный капитан, что вопреки приказу беречь меня как зеницу ока возьмет меня на борт? Как мы проберемся в осажденный город?

Ни на один из вопросов не было ответа, но я знала, что должна идти и пойду. Я постаралась взять себя в руки. Прежде чем пускаться в дорогу, нужно узнать, где Рене. Хорошо бы мне удалось еще раз взнуздать зеркало. Будь Шани в Идаконе, я бы позвала его и попросила помочь — посмотреть в стекло, пока я удерживаю токи силы, но Шандер сидел у атэвов. Что ж, придется все делать самой, не выйдет — позову Белку! Впутывать в такие дела девчонку — последнее дело, но больше мне довериться некому.

Я закрыла глаза, стараясь представить Арроя таким, каким видела его в последний раз, когда он, прежде чем прыгнуть в шлюпку, обернулся на краю причала и махнул рукой. Неужели он меня действительно звал?! Ведь ни разу после нашей поездки на разлив он не показал, что я ему хоть немного нужна… Не как вдовствующая королева Таяны, а как… Хотя бы как друг. Что же с ним случилось, если он вспомнил обо мне? Если Годой причинил адмиралу зло, я разорву эту тварь в клочья, стереги его хоть сотня Оленей! Ярость меня захлестнула бурно и неожиданно, ярость и страх потерять Рене, как я потеряла Астени.

То ли голова у меня закружилась, то ли комната, небо, дерево за окном и с ними все сущее совершили почетный круг вокруг моей особы. Я пошатнулась, но удержалась на ногах и уставилась в зеркало. Клянусь, в моей голове не оставалось ни единой мысли, только стремление идти, бежать туда, где теперь он.

Зеркальная гладь пошла знакомой рябью, мне в лицо ударил порыв ледяного ветра. Стекло исчезло. Я стояла перед пустой пульсирующей, как сердце, рамой, за которой не было ничего, кроме тьмы. Страх спеленал меня отвратительной мокрой простыней, я отшатнулась, и тут в моих ушах громыхнуло: «Ну же, иди к нему! Поторопись!»

Я бросилась вперед, как бросаются со скал в море, и ничего не произошло. Только сверкнули впереди те же птичьи глаза, что и в прошлый раз, да раздался за спиной хрустальный звон. Я стояла в пещере или гроте, впереди маячила чья-то каменная спина, дальше виднелись деревья и кусты, яростно раскачиваемые ветром. Вглядевшись, я поняла, что от бури меня загораживает статуя какого-то святого. В следующее мгновение я сообразила, какого именно. Это был Мавриций Праведный, изображение которого я видела в Книге Книг, а его кантисское изваяние гремело от Мирии до Тарски. Я все же попала в Святой град!

Стоило мне выскочить из грота, как промозглый ветер попытался содрать слишком легкую для такой «весны» одежду, но какая это была ерунда в сравнении с тем, что я в мгновение ока перенеслась за два десятка диа! Только вот размышлять о чудесах не приходилось: в Кантиске творилось что-то скверное.

Небо, казалось, вспучивалось и трещало, как готовая сбросить ледяную шубу река. Иногда в клубящихся лиловых облаках образовывались провалы, но не черные, а белесые, выпускавшие тонкие и длинные нити-щупальца, тянущиеся вниз, к нам! Я словно бы собственной кожей ощущала их липкую, холодную, ненасытную природу. Уши заложило от не то визга, не то воя, перед глазами мельтешили какие-то блестящие мухи, но я все же могла держаться на ногах и даже идти.

Прошла вечность, прежде чем я выбралась на какую-то площадь, с одной стороны ограниченную храмом, с другой — крепостной стеной. Тут было полно народу, и я поняла, что переношу нынешнее светопреставление лучше других. Сильные мужчины падали на четвереньки, катались по земле, пытаясь зажать уши руками, и только я бестолково топталась на месте, соображая, куда идти и что делать.

Белесая, особо длинная плеть хлестнула по стене и словно бы слизнула несколько человек, затем ее конец полыхнул летней синевой и рассыпался. Визг и вой стали не то чтобы тише, но не столь мучительны, я попробовала поднять голову, и мне это удалось. Небо поднялось повыше, белые проплешины частью затянулись, частью уменьшились. Люди вставали на ноги, самые сильные или самые смелые обнажали оружие и, шатаясь, брели на стену.

Я была предоставлена сама себе, но любопытство, сгубившее не только кошку, заявило о себе в полный голос. Вместо того чтобы укрыться в храме, как следует благородной даме, я шмыгнула к ближайшей лестнице, благо на меня никто не смотрел. Будь я обычной женщиной, то, что я увидела, заставило бы меня взвыть в голос, а я принялась соображать, что же делать, вслушиваясь, не поднимает ли голову моя Сила. Увы, именно сейчас она меня оставила, пришлось лихорадочно вспоминать ту малость эльфийской магии, которой обучил меня Астени. Все лучше, чем ничего, потому что беда не пришла ниоткуда. Это была волшба. Древняя, страшная и безжалостная.

На другой стороне неширокого Канна рыла копытами землю та самая тварь, что гналась за нами в таянских холмах, но как же она выросла и окрепла! Монстр по-прежнему походил на оленя, но стал больше и мощней некогда остановивших ее Всадников. Таращились мертвые глаза, ветвистые рога чуть ли не касались нависших облаков. Кишащие у столпообразных ног люди казались в сравнении с ней муравьями.

Видимо, там шло какое-то ритуальное действо, потому что армия и не пыталась наступать, наблюдая камланье. «Рогоносцы» сновали с места на место, бросались на колени, вскакивали, некоторые оставались лежать на земле, другие, не замечая этого, проходили по неподвижным телам. И с каждым их движением Олень обретал все большую силу…

Монстр закинул голову и издал тот самый повергающий в ужас высокий протяжный визг, который я слышала в монастырском саду. Поднялся на дыбы; этого ему показалось мало, и он подпрыгнул, пропоров небо своими рожищами. На миг голова чудища скрылась в облаках, и над ним возникло белесое пятно, от которого стремительно разбегалась сеть трещин, давая дорогу сотням щупалец. И снова ударил синий огонь, заставив их — нет, не убраться, но отпрянуть, хотя дыр на сей раз осталось поболе…

Я наконец догадалась оглянуться. Так и есть. Несколько Светорожденных во главе с Эмзаром, сцепив руки, сдерживали монстра, но мне было очевидно, что силы неравны. Не уйди Преступившие и Роман искать Эрасти, уцелей Астени, окажись Эанке существом пусть бессердечным, но хотя бы способным соображать, они бы еще могли отбиться, но теперь…

Не соображая, что делаю, я быстро помчалась туда, где кто-то озаботился пристроить к стене широкий деревянный пандус, по которому могло пройти в ряд человек пятьдесят. Меня никто не останавливал, люди в ужасе таращились кто на Оленя, кто на ставшее опасным небо. Наверное, одна я и понимала, что смотреть надо на горсточку вцепившихся друг в друга эльфов, от которых только и зависит, жить нам или не жить. То есть что не жить — очевидно, дело лишь в том, сколько этой жизни еще оставалось.

Я добралась до места, когда Олень малость поутих, а его прислужники засуетились, накачивая тварь новыми и новыми силами. Пытались отдышаться и эльфы. Я оказалась как раз над ними и с какой-то спокойной горечью поняла, как они измотаны. И как их мало! Эмзар и Клэр стояли впереди, обняв друг друга за плечи, словно готовясь исполнять веселый маринерский танец. Остальные преклонили колени за их спинами, окружив голубой костер. Нет, не костер. Я догадалась, что это было, и подивилась Эмзару, не пожалевшему ради спасения нашего мира главного талисмана клана. Моих знаний хватало на то, чтобы понять: в общей сумятице, когда защита Тарры ломалась изнутри и снаружи, Лебеди получали хороший шанс вырваться и уйти к своим Светозарным, а вот поди ж ты… Пришли умирать вместе со смертными.

Если у людей еще теплилась хоть какая-то надежда, то Светорожденные понимали все. Я видела, как они отдавали свои силы талисману, который, в свою очередь, поддерживал заклятия Эмзара.

На этот раз устоять удалось. Я с отвращением посмотрела на ройгианцев — похоже, те придумали что-то новенькое: щупальца исчезли, но из пробитого рогами отверстия в наш мир вплывал отвратительный толстый столб, который на конце начал раздуваться, растягиваться, превращаясь в гигантский перевернутый гриб. Его «шляпка» тянулась к защитникам. Теперь над Эмзаром зависло некое подобие перевернутого блюда, края которого начали стремительно заворачиваться внутрь, пытаясь накрыть эльфов. Эмзар и остальные вскинули руки, их окружило ясно-синее кольцо, и белая муть остановилась, но не исчезла. Я поняла, что она ждет, когда силы Светорожденных будут вычерпаны, после чего слизнет эльфов вместе с их талисманом и возьмется за смертных. А слабели Лебеди быстро, очень быстро. Белый пласт начал медленно, почти незаметно опускаться, но внезапно резко подскочил вверх. Сперва я не поняла, что произошло, а поняв, не поверила своим глазам.

Уж во что, во что, а в Триединого, как его представляет Церковь Единая и Единственная, я после смерти Астени не верила, ибо, признав, что Он есть, мы признаем и то, что вся жестокость и подлость творится с Его ведома. По мне уж лучше думать, что мы одиноки и свободны… Само собой, в магическую силу церковников я тоже не верила, и, как оказалось, совершенно зря.

Кто-то седой и осанистый, в кардинальском облачении привел на помощь к несуществующим или же богомерзким эльфам целую толпу. Конец света его высокопреосвященство встречал во всеоружии и по всем правилам. В парадном облачении цвета лучшего корбутского малахита, с увитым белыми сияющими цветами посохом и отливающим всеми цветами радуги драгоценным наперсным знаком, он был просто потрясающ. Рядом шли несколько клириков разного возраста и положения, в том числе и четверо кардиналов. Слуги Церкви, как и простые смертные, воспринимали творящийся кошмар по-разному — кто-то стоял до конца и делал что мог, кто-то забился в щели… Тем не менее десятка два собратьев кардинал с цветущим посохом присобрал, сотворив, наверное, самый странный за всю историю Церкви Святой Ход. К нему примкнули тысячи верующих, истово моля Триединого о спасении. Люди пытались петь молитвы, в руках многих мерцали свечки, прикрываемые ладонями от порывов взбесившегося ветра. Похоже, изначально процессия двигалась к храму, но затем седой кардинал повел свою паству на стены.

Увидев эльфов, клирик все понял, а поняв, не колебался. Велев прочим остановиться и продолжать молитву, кардинал подошел к Клэру и возложил холеную руку ему на плечо. Я ничего от этого жеста не ожидала, хотя вера и мужество церковника и вызывали уважение. Я ошибалась. Висевший над площадью белый блин отвратительно задрожал, как задрожала бы огромная медуза, вздумай ее кто-нибудь от души тряхануть, и нехотя пополз вверх. Увидев это, многие молящиеся попадали на колени, кто прижимая к губам обе ладони, кто простирая руки к такому жуткому небу, и студенистая мерзость наверху отступила еще немного. Что ж, Церковь оказалась неплохим сборщиком силы, капля которой есть в каждом живом существе, будь то человек или ромашка. Молитвенный экстаз раздувал эти искры, а возглавивший Святой Ход клирик вбирал в себя их свет и отдавал возводящему барьеры Эмзару…

И все равно этого не хватало. Неожиданная задержка лишь распалила ройгианцев, гнавших на убой новых и новых заложников. Один за другим четверо эльфов медленно опустились на колени, так и не разорвав живой цепи, — их силы были на исходе. Белесый блин это учуял и рывками начал спускаться. И тут события понеслись с быстротой весеннего потока.

Словно из ниоткуда появилось трое — старая женщина и двое молодых людей. Я никогда не видела эту старуху с летящими белыми волосами, но один из ее спутников, худенький, словно бы прозрачный, показался мне знакомым. Старуха обняла за плечи кардинала, и белая нечисть снова отпрянула.

Олень и Светорожденные с их нежданными союзниками словно бы сошлись в старой горской игре, когда два отряда перетягивают веревку с закрепленным посредине диском-меткой. Нашей гибелью, которая неотвратимо приближалась. Талисман Лебедей вспыхнул неправдоподобно ярко и погас. Он исчерпал себя. Все было кончено — Ройгу одержал победу!

И тут я наконец ощутила Силу, которая стремительно заполняла все мое существо.

Это было как и в прошлый раз, только намного пронзительнее. Меня захлестывала магическая волна, словно каждое заклинание, каждая выпитая Оленем жизнь питали и меня, а вернее всего, так и было. Мгновение назад я была одинокой, приготовившейся к неизбежному концу женщиной. О том, чем я стремительно становилась, странно и страшно было даже думать. И тут я услышала зов. Голос, который слышала только я, звучал уверенно и самодовольно. Меня прощали. Мне приказывали воссоединиться с породившей меня силой, немедленно идти к Нему, ведь я ему принадлежу… Я посвящена Ему при рождении, меня растили, готовя к великой миссии, которую я чуть было не погубила. Но еще не поздно. Я еще исполню свой долг и буду вознаграждена. Мои ноги сами понесли меня вперед. Я шла, нет, не шла, летела туда, где только и могло быть мое место… Но меня остановили.

Кто-то обхватил меня за плечи, и я обернулась. Рене! Адмирал, хоть лицо его и было искажено болью, на ногах держался, и держался твердо. Так мы и замерли рядом, в одной руке он держал обнаженную шпагу, а другой прижимал меня к себе в извечном мужском желании защитить.

Нет, он, конечно же, не понимал, не мог понять, что со мной творится; меня нынешнюю он совершенно не знал, а та женщина, которую он оставил в Гелани, могла одно — кинуться в отчаянье с крепостной стены. Я рванулась, Рене ухватил меня за плечи и с силой сжал. Кажется, он велел мне немедленно прийти в себя, и… я это сделала! Переполнявшей меня силы хватало, чтобы и от самого Рене, и от всех стоящих рядом не осталось бы ничего… Голос приказывал мне именно это — уничтожить эландца, потому что так нужно Ему.

Я не чувствовала своего тела, оно казалось мне таким же орудием смерти, как кинжал или шпага. Рене обнял меня еще крепче, я вскинула голову и встретилась с его яростными и несчастными глазами… Взгляды наши скрестились на какую-то долю мгновенья, потом прямо над нашими головами раздался надсадный визг. Адмирал втолкнул меня в нишу между двумя каменными зубцами, прикрывая собой. Белесый отросток был голоден и безмозгл, он не выискивал, кого утянуть в небытие — герцога Арроя или незадачливого аюданта, бегущего вдоль стены. Человек исчез, словно его и не было, а щупальце… Опаленное лиловым огнем, оно нехотя отдернулось. Руки Рене разжались, и я увидела, что творится на площади. Синий эльфийский свет угас, живая стена рассыпалась, теперь на ногах оставались трое — сам Эмзар, давешняя старуха и… клирик с увитым цветами посохом. За рекой бесновался Белый Олень. Еще одна-две атаки — и последние защитники не выдержат.

— Бей, — прозвучало в моем мозгу, — уничтожь их и иди сюда, к нам… к нам… к нам… ты наша…

Я вырвалась из рук адмирала и так же легко, как кошка пересекает лунный луч, не разбирая дороги, не думая, что будет, если я покажу, кто же я на самом деле, бросилась на зов… Голоса что-то бубнили, но совершенно спокойно, не сомневаясь, что я выполняю их приказ. Рене что-то крикнул мне вслед. Нет, это мне показалось — не мог же он кричать сейчас о любви…

Белая тварь выжидала, зачем тратить драгоценные силы, если я — ее создание, ее послушное орудие — в крепости? Зверюга гордо и нагло высилась на своем берегу, ожидая, когда верная раба докончит столь успешно начатое… Что ж, она дождалась. Я остановилась напротив твари и с маху ударила всей отмеренной мне силой.

Трудно описать, что я почувствовала… Эанке, гончие тумана, гнусные финусы — все, кого я прикончила раньше, отсюда казались лишь слабенькими огоньками; их погасить было так просто. Эстель Оскора, избранница древнего бога, сама не знала пределов своего могущества, а оно равнялось Силе ее супруга и господина. Огонь гасят огнем. Только я могла остановить пожар, зажженный Ройгу, и, клянусь Великими Братьями, я это сделала!

Я никогда не была ни особо удачливой, ни особенно умной, но сейчас у меня получилось все. Закрыв незримым щитом тех, кто стоял сзади, я лупила всем, что было во мне, по Оленю и по тем, кто сновал у его ног. Внутренним взглядом я видела то, что мои земные глаза не могли различить. Я видела, как два вихря — черный, как сама Тьма, и нестерпимо блестящий, как солнечная дорога на озерной глади, — повинуясь моей воле, ринулись вперед. Свет накрыл клубок тел, катавшийся у ног исполина, Тьма обвила его шею чудовищным арканом. Я душила эту мерзость, ощущая ее удивление, негодование, ярость и, наконец, страх. Олень бился и хрипел, а я всей своей волей тащила на себя сотканный из Тьмы канат, затягивая его, держа тварь на ремне, как это делают жители Эр-Атэва с дикими ослами. Мне было не по силам ее удавить, но и освободиться она не могла.

Не знаю, сколько я так стояла. Мне казалось, вечность; для тех, кто смотрел на нашу схватку живыми глазами, похоже, все случилось мгновенно. Олень попытался встать на дыбы, я рванула черный аркан на себя, и он лопнул. Меня швырнуло на колени, и сквозь волну непередаваемой, неистовой боли я — нет, не увидела, а почувствовала, как Олень, обретший свои обычные размеры, вытянув увенчанную рогами голову, стремительно удирает на восток…

Рене, с трудом стоя на трясущихся ногах, смотрел на улепетывающего монстра, не веря, что все кончилось. Кончилось? Как бы не так! Все только начиналось! Этим, за речонкой, сейчас хуже, чем в Кантиске, такой шанс нельзя упустить. Тряхнув белыми волосами, словно отбросив все лишние мысли и чувства, Аррой помчался к пушкам, оглядываясь в поисках тех, кто не утратил способности действовать. Барон Шада был именно из таких… К пушкам на стене адмирал и военный комендант Кантиски подбежали одновременно.

— Рад вас видеть, барон, — кивнул Рене и заорал на пушкарей: — Чего ждете? Заряжай, живо! — Солдаты забегали, как посоленные, а Рене вновь обернулся к Шаде: — Ваши люди не рехнулись со страху?

— Я им рехнусь! — рявкнул барон. — Что, тряханем этих злыдней заречных?

— Самое то, — подтвердил Аррой.

— Как решили давеча: тысячу конных и три пехоты?

— И быстрее. Пока они не очухались…

— Станут чесаться — поотрезаю… м-м-м… носы, — заверил военный комендант. — Через четверть часа будут у Каннских ворот.

— Мне коня тоже оседлайте.

— А стоит ли? — Старый вояка в упор взглянул на Рене.

— Стоит! За крепостью вы углядите.

— Угляжу, — согласился Шада и, грузно топая, побежал к лестнице. Рене махнул ему рукой и вернулся к пушкам.

Среди многочисленных талантов Счастливчика числилась и стрельба без промаха. Адмирал прошел мимо всех четырнадцати стоявших здесь пушек, слегка подправляя наводку. Фитили поднесли одновременно. Грохнуло. Эландец лишний раз подтвердил свою репутацию человека, который ни слов, ни пороха даром не тратит. Арцийские земляные туры рвались и валились, одна из пушек лишилась лафета, еще две опрокинулись. Бестолковая беготня и вопли и без того растерянной прислуги вызвали на стенах Кантиски злорадный хохот, но умчавшийся к воротам Рене его уже не услышал.

Посрамление Белого Оленя Михая Годоя несколько удивило и совсем не расстроило. Напротив, тарскиец углядел в происшедшем зерно победы. Полной и главной, потому что свобода от союзников была важнее немедленной победы над Арроем. Регент не собирался драться с эландцем на шпагах, а как политик он был сильнее. Как полководец… Этого Михай пока не знал. За ним стояла Лага, за Арроем была бы Адена, если б не Мальвани и Феликс, так что сравнивать было нечего. Что до магии, то теперь за Арроем нет Темной звезды, а за Годоем — Оленя, к вечеру же не будет и Шаддура.

О том, что Геро в Кантиске, Михай догадался еще до того, как ройгианцы сначала с радостью, а потом с яростью произнесли имя его дочери. Сила, вливавшаяся в эльфийскую магию и ее искажавшая, могла исходить лишь от Геро, которая пряталась, пока Шаддур не вынудил ее сыграть в открытую. И она сыграла! Теперь на какое-то время о магии можно забыть. Нужно наполнить не одну Чашу, чтобы Ройгу вновь обрел тело и способность сражаться, а на это уйдет не менее луны. Ну а пока бессилен Олень, бессильна и Эстель Оскора.

Кантиску защищает лишь небольшая армия, расчет Рене на Герику провалился, подмоги ему ждать неоткуда самое малое до Светлого Рассвета. Летать Мальвани еще не выучился, а пока командор идет, город будет взят. Конечно, не сегодня. Неудачу Оленя и то, что ожидаемое чудо не только не помогло, но и выглядело отнюдь не как помощь святой, придется как-то объяснять. Церковникам. С армии хватит выданного вечером жалованья и бочек с вином. Утром же артиллерия начнет обстрел. Стены Кантиски не столь уж и крепки, особенно с той стороны, где он предусмотрительно разместил лагерь.

Лагерем регент был доволен, как и собственной предусмотрительностью. Хоть господин Шаддур и навязывал магию, Михай озаботился провести положенные земляные работы. Кантиску по всем правилам военного искусства окружал двойной земляной вал: внутреннее кольцо предназначалось для осады, внешнее — на тот совершенно немыслимый, с точки зрения регента, случай, если бы на помощь осажденным подошла какая-то армия.

Когда все затевалось, о Мальвани не было и речи, но армию следовало чем-то занять. Солдатам нечего болтаться без дела, они должны понимать, что им предстоит разгрызть твердый орешек. Тогда даже чудеса, если без них не удалось бы обойтись, оценили бы по достоинству, и никто не посмел бы сказать, что они подстроены. Ну какой безумец станет бесцельно переворачивать горы земли?!

Вал пригодился бы и после падения Кантиски, если б в ней нашлось какое-то число неподвластных магии, чего Годой, в отличие от союзников, не исключал. Господина Шаддура не вразумила даже Башня Альбатроса, Годою, чтобы оценить силу человеческую, достало Гардани. И регент придирчиво следил за фортификаторами, лично проверяя, как расставлены и защищены пушки, надежны ли наведенные в двух местах переправы через Канн и хорошо ли стоит тын в укрепленном лагере напротив Малахитовых ворот.

Случившееся подтвердило, что сделанная на совесть работа не пропадает. Обвинять в появлении чудища регента глупо, ведь тот воевать намеревался честно и свое намерение исполнил. Не позже чем вечером по армии поползет слух, что именно Годой изгнал монстра, призванного эландским колдуном и его приспешниками, выдававшими себя за таянских клириков. А вот Шаддуру нынче же придется убраться восвояси, о чем совершенно случайно узнают… в Кантиске. Светорожденные вряд ли упустят такую возможность, союзники же почти превратились в камень на шее. Пусть, подыхая, утянут с собой побольше эльфов и развяжут ему руки. Кантиску возьмут и так. Вместе с Герикой. Рене не из тех, кто бежит с поля боя, и он вряд ли отошлет от себя Эстель Оскору, а с дочерью отец договорится. Родная кровь есть родная кровь, она не мешает ненавидеть, но облегчает понимание.

От размышлений о том, как половчей натравить на союзников «рыцаря Эмзария», регента отвлек один из аюдантов. Молодой южанин вскинул руку к легкому шлему и четко доложил, что Кантиска открыла огонь. Батарея северного берега совершенно расстроена, а из крепостных ворот вышел кавалерийский отряд, под прикрытием крепостных пушек форсировал Канн и захватил подготовленные для будущего штурма связанные лодки. Пока одни конники рубили растерявшихся арцийцев, другие со знанием дела принялись наводить мосты. Видимо, следует ожидать вылазку пехоты.

Годой быстро поднялся, отшвырнув ногой ни в чем не повинный барабан. Эландцу угодно навязать ему сражение? Он полагает, что регент растерян и не ждет удара?! Ну что же, Рене Аррой! Ты хочешь боя, ты его получишь, только поле не море, а Михай Годой не ортодокс!

— Поднять «Буйволов», «Удалых» и «Женихов». Форсированным маршем через западную переправу. Отрезать этих свиней от реки и уничтожить. Пленных не брать… Или нет, возьмите, но не больше двух десятков. Живо!

— Монсигнор, — напомнил о себе молчавший все утро вице-маршал, — я могу повести «Женихов».

— У них есть полковник, — усмехнулся Годой, — и вы его мне хвалили. Вот и посмотрим.

Марциал не возражал. Потерявший армию должен попроситься в схватку. Нуждающийся в умных и надежных военачальниках регент должен отказать. Дело сделано. Негласный договор подписан. Можно вновь смотреть на реку и ждать.

Первыми, в чем никто и не сомневался, были готовы «Женихи смерти». Сыновья многочисленных южных дворянчиков жаждали покрыть себя славой и получить награду и земельный надел. «Удалые» и «Красные буйволы» отстали ненамного. Не прошло и получаса, как десять тысяч отборных головорезов покинули лагерь и скорым шагом двинулись к Канну.

Все шло хорошо. Даже слишком. Расстроенные прицельным огнем и совершенно не готовые к атаке арцийцы оказались не волками, а овцами в мундирах. Они бестолково метались по берегу, даже не пытаясь организовать хоть какое-то сопротивление. Люди Шады споро навели переправу, и две с половиной тысячи мушкетеров, пикинеров и орудийной прислуги, бегом пробежав по шатким мосткам из услужливо связанных годоевцами лодок, выскочили на берег и принялись разворачивать уцелевшие пушки в сторону, с которой следовало ждать противника. Кавалеристы же в это время уничтожали наведенную арцийцами переправу, охрана которой пребывала в блаженном неведении о происшедшем у Каннских ворот. Все шло чудесно, но Аррой понимал, что это ненадолго.

В Кантиске было слишком мало людей, чтобы справиться с приведенной регентом ордой. Иди все, как задумывалось вначале, узурпатора втянули бы в драку с немногочисленными защитниками крепости, имевшими глупость высунуться из-за прикрытия стен, за чем последовала бы серия тщательно продуманных вместе с Мальвани и Феликсом сюрпризов, но увы… Северная армия ушла, и ножки приходилось протягивать по одежке.

— Генрих!

— Да, монсигнор! — Генрих Бэрро, ставший в Кантиске аюдантом Рене, вытянулся в струнку.

— Следить за дорогой. Мы не должны зарываться. Как только навалятся со всей силы — отойдем.

— Есть следить за дорогой! — Офицер дал шпоры коню и исчез.

Аррой оглянулся — схватка догорала. Ошеломленные сперва появлением монстра, а потом его бегством, арцийцы не горели желанием умирать за самозваного регента. Впрочем, здесь, где городская стена была всего выше и к тому же перед ней текла река, Годой поставил не лучших своих людей. Штурмовать город отсюда он не собирался, а на то, что осажденные окажутся столь наглы, что нападут сами, не рассчитывал. Рене усмехнулся — пусть не сегодня, но генерального сражения им не миновать. Тогда все и решится…

Пушки в крепости замолчали — стрелять стало не в кого; люди Рене устраивались поудобнее, оживленно и весело переговариваясь в ожидании противника. Пленные были разоружены и со смешками выставлены за пределы внешнего вала, возиться с ними было некогда, а потеряв оружие и продув стычку, горе-вояки предпочтут регенту не попадаться и разбредутся куда глаза глядят.

Залихватское ржанье заставило Рене обернуться. Перед ним был Гиб собственной персоной, глаза жеребца горели даже не изумрудами, странными камнями с черной цепи. Водяной Конь отплясывал какой-то варварский танец, выражая радость по поводу встречи и готовность к дальнейшим подвигам. Солдаты плясуна, без сомнения, заметили, но адмирала это больше не заботило. После рогатого чудища какая-то лошадь, пусть и мокрая, вряд ли сойдет за исчадие преисподней.

— Поднявший меч от меча и погибнет. — Восседавший на шее своего безгласного приятеля жаб горел нестерпимым золотом. — Так будет с каждым, кто покусится…

— Погоди, Жан, — одернул приятеля Рене, — никто еще ни от какого меча не погиб. Нам драться и драться… Где Мальвани?

— В настоящее время выдвигается на заранее условленные позиции, — охотно пояснил жаб, занимая свое привычное место на руке Арроя.

— Как? Разве они не ушли?

— Я внес в твой приказ коррективы, продиктованные логикой и развитием событий. — Жан-Флорентин гордился собой и не скрывал этого. — Эльфы наладили неплохой контакт с местными Хранителями, и Мальвани с Архипастырем отошли в глубь леса, именуемого отчего-то Королевским, чтобы дождаться вечера. Мы посовещались и решили, что несколько часов, с учетом того, что эльфы откроют Лесной коридор, не станут для нас фатальными.

— Вы поняли, что случилось?

— Да, мы почувствовали магическое напряжение и смогли реконструировать события. — Воспоминание, очевидно, было не из приятных, потому что Жан-Флорентин на мгновение посерел. — Силы, использованной ройгианцами, хватило бы, чтоб сокрушить любой Барьер, но, к счастью, она была погашена. Как я понимаю, Эстель Оскора?

— Да, — кивнул Рене.

— Свершилось, — благоговейно произнес жаб, — твоя любовь спасла мир…

— О любви потом, — Рене был собран, как рысь перед прыжком, — что Мальвани?

— Как только мы поняли, что Ройгу отброшен, я, — жаб снова полыхнул червонным золотом, — отдал приказ действовать соответственно первоначальному плану и отбыл сообщить тебе об успехе выполненной миссии. — В тоне философа был явный намек, и Рене, сдерживая одновременно нетерпение и смех, осыпал своего вассала благодарностями и повернулся к коню.

— Гиб, — черный жеребец лихо ударил копытом, — во-первых, спасибо. Во-вторых, я должен попросить тебя об одной услуге.

Гиб стукнул копытом еще раз.

— Отвези Эмзара и Клэра к эльфам. Знаю, что вы враги, но это очень нужно.

Конь фыркнул и пару раз хлестанул себя хвостом по бокам.

— Он согласен, — перевел жаб. — Гиб — свободное создание, но он понимает, что свобода — это осознанная необходимость…

Михай Годой в окружении высших офицеров, сигурантов и нескольких настоящих клириков неторопливо шел по лагерю, весело и спокойно отвечая на приветствия выстроенных в боевом порядке войск. Все в порядке. Эландец получит свою драку. Скорее всего, проклятый маринер затеял всю эту катавасию у Каннских ворот, чтобы отвлечь внимание от Малахитовых, где и стена пониже и послабее, и реки нет… В таком случае он, Михай, тем более был прав, послав за Канн десять тысяч. Пусть Рене решит, что его затея удалась, и увязнет в сражении под стенами крепости. Он уже вытащил наружу половину того, что имел. Отчаянно и не так уж глупо, но не с таким противником, как регент Арции. Михай признавал, что проигрывает адмиралу в умении владеть шпагой, но не в стратегии. И не в умении превращать неприятности в удачи.

— Ваше величество! — Арциец в запыленной одежде, явно только что соскочивший с коня, вытянулся в струнку.

— Слушаю.

— Мы не можем перейти реку. Переправа разрушена. Со стен и из-за реки бьют пушки.

— Для моих солдат нет слова «не можем». — Брови регента слегка сдвинулись. — Если кто-то думает, что, оставшись на этом берегу, сохранит себе жизнь, он ошибается. Так и передайте. Повторите.

— Если кто-то думает, что, оставшись на этом берегу, сохранит себе жизнь, он ошибается.

— Правильно. Исполняйте. Заодно скажите, что на том берегу рассыпано золото и офицерские патенты.

Гонец, кто-то из полковых аюдантов, бегом бросился к коню.

— Вардо, — грузный человек со смышлеными глазами подошел поближе, — конный полк и шесть, нет, восемь орудий в помощь.

Годой присел на услужливо подставленный большой барабан и, слегка постегивая хлыстиком по голенищам красных сапог, дождался доклада о том, что резервы выступили. Оставалось чуть выждать и подать сигнал к началу штурма, но не прошло и получаса, как офицер из числа пришедших с Годоем тарскийцев доложил:

— Ваше величество! У восточного прохода снаружи «Серебряные»!

Михай удивленно приподнял бровь и якобы нехотя встал, хотя спокойствие давалось с трудом. Все, что напоминало о Шандере и Стефане, будило в тарскийском господаре страх и ярость, непонятные ему самому. Однако на красивом лице регента не отразилось ничего, разве что нижняя губа слегка выпятилась, выказывая презрение и скуку. Поднявшись на сторожевую вышку, Годой с удивлением рассматривал около сотни всадников в знакомых черных с серебром доломанах. «Серебряные» гарцевали на знаменитых таянских дрыгантах, которым взяться здесь было ну совершенно неоткуда. Рене еще мог протащить подземным ходом сотню-две человек, но лошади… хотя что это он?! Охрана Стефана стала охраной Арроя. В город они, само собой, не полезли, ждали в лесу и дождались. Затеяли свою любимую игру.

Несколько всадников стремительно подлетали к внешнему валу на пистольный выстрел и, ни мгновения не оставаясь на одном месте, выкрикивали оскорбления в адрес Годоя, сопровождая их красноречивыми жестами, понятными солдату любой армии, и вновь возвращались на безопасное расстояние.

Особенно усердствовал худенький юноша с каштановыми волосами. Годой узнал его — Стах Гери, любимчик Шандера Гардани… И знал этот Сташек вещи, которые воинам будущего императора слушать было совершенно не обязательно…

— Эй вы! «Дети империи», — ветер, как назло, дул к лагерю, и можно было разобрать каждое слово, — и как оно там, под горным кабаном?

— Михай! Тебе мунтские крысы все отгрызли или что-то еще осталось?!

— Что ж ваш Годой жену в Таяне держит? Он не может или она не хочет?

— Раки Гверганды благодарят тебя за завтрак…

— И ждут на обед!

— Михай, а правда, что ты в сапогах копыта прячешь?

— Копыта прячешь, а рога на всю Арцию видны!

— Ну, арцийцы, ну, молодцы! Нашли хозяина. Он вас научит…

— Ага, научит! Вчетвером сзади на одного!

— Эге-гой! Годой! Привет тебе от капитана Гардани!

— Давно он что-то тебе морду не чистил! Соскучился?… плешивый!

— Выходи, копытом тебе в рыло!

— И пониже!

— …!…!

— Ну и войско, гляньте только! Со всей Арции шваль собрали!

— Небось все помойки обегали!

Десятка три южан не выдержали и, вскочив на коней, вылетели в поле. Гнев плохой советчик: гвардейцы Годоя пошли по воду, но оказались в воде. Может, эльфы и были лучшими наездниками, чем «Серебряные», а атэвы управлялись с конями не хуже таянцев, но в Арции соперников у личной гвардии наследника Ямборов не имелось. Южане были неплохими конниками, но в равной схватке у них не было никаких шансов. Впрочем, таянцы и не думали убивать противников, задавшись целью довести их и так немалую ярость до исступления.

Не прошло и десятинки, как южане впустую разрядили свои пистоли, а их лошади ошалели, не поспевая за понуканиями седоков, пытавшихся угнаться за своими верткими противниками, не перестававшими осыпать этих «мулов, по недомыслию вскарабкавшихся на лошадей» насмешками одна гнусней другой.

Наблюдавшие за позором своих товарищей из-за земляного вала арцийцы только кулаки сжимали, а «Серебряные», словно всех предыдущих унижений было мало, схватились, нет, не за палаши, а за плетки, которыми владели в совершенстве.

Имперцы и не представляли, на что способно это на первый взгляд несерьезное оружие в руках мастера своего дела. Таянцы, впрочем, не собирались калечить своих противников; вместо старинных боевых плетей с вплетенными в кожу кусками свинца они прихватили так называемые мухобойки, которыми, выхваляясь друг перед другом, на полном скаку сбивали с заборов и стволов мух и ос.

«Серебряные» щадили лица и глаза противников, зато плечам, рукам и спинам несчастных южан, а также крупам их коней доставалось по первое число, и арцийцы не выдержали. Под насмешливые напутствия салютующих им плетьми таянцев они бросились под защиту своих пушек.

Спустить такое Годой не мог. Не из-за себя, тарскиец умел не то чтобы прощать, но отбрасывать несущественное. Дело было в гвардии. Самолюбивые южане запомнят, что регент позволил наглецам безнаказанно уйти, и не простят. Михай понимал, что совершает ошибку, но не совершить ее было бы еще большей ошибкой. Ворота открылись, и восемь сотен конных бросились на пять или шесть таянских десятков. Бузотеры и не подумали принимать бой, а, пришпорив своих дрыгантов, понеслись назад.

Разъяренные имперцы бросились в погоню. Похоже, таянские лошади начали уставать. То одна из них спотыкалась, то другая, всадники нещадно понукали коней, но расстояние между преследователями и преследуемыми неуклонно сокращалось. Несшийся последним Стах Гери, чей белоногий вымотался больше других, опережал передних всадников не более чем на два корпуса. Всадники вихрем пролетели мимо небольшого леска и теперь неслись меж неглубоких, но крутых оврагов. Странное дело, стоило последним преследователям миновать росший чуть в стороне от своих собратьев высокий каштан, как таянцы резко осадили коней и повернулись лицом к противникам, выхватив из седельных сумок пистоли, а из-за деревьев вылетело не меньше тысячи «Серебряных» и «Золотых». Тех, кто, не приняв Михая, ушел в Эланд позапрошлой осенью.

Наблюдавший за происшедшим в окуляр Годой едва не выругался. Болван! Сам мастер расставлять ловушки, он, как мальчишка, попался на самую простую приманку. Это не заскучавшая охрана, это вся имевшаяся в распоряжении Мальвани кавалерия, и как бы не с ним самим. Регент не мог допустить, чтобы на глазах у него и у всей армии рубили в капусту его гвардейцев. «Серебряных» даже в лучшие их дни было не больше тысячи, пусть у «Тигра» наберется еще тысяч пять, имперская кавалерия насчитывает в четыре раза больше. Что ж, он остался сегодня без штурма и наверняка потеряет пятую часть своих кавалеристов, но Рене потеряет всех. И Годой, отстранив порывавшегося возразить — хороший военный почти наверняка паршивый политик — Марциала, скомандовал: «Кавалерия, пошла!»

Роман сразу понял, что означает одинокая туча за лесом, неподвижная и тяжелая. В той стороне была Кантиска, и там шел бой. Магический удар немыслимой силы, который Рамиэрль почувствовал на рассвете, мог означать все, что угодно, самым логичным было предположить, что города больше нет. То, что пушки все еще говорят, обнадеживало.

Эльф свернул с дороги в услужливо расступившиеся заросли и быстро снял ненужные в бою вьюки. Буде он уцелеет, он всегда отыщет это место. На мгновение на точеном лице изобразилось раздумье, но потом Рамиэрль из Дома Розы решился. По рождению эльф, он прожил жизнь либером Романом Ясным, и, если ему предстоит умереть, он умрет, как жил… Не нужно ему ни сверкающих белых одежд, ни иллюзорных крыльев за спиной. Как и все Светорожденные, бард недолюбливал огнестрельное оружие, но пистоли — подарок Луи — лишними не будут. Жаль, он так и не озаботился подыскать себе шпагу получше, хотя…

Вынув из ножен наследство Уанна, эльф с удивлением обнаружил, что был несправедлив. При всей внешней неказистости и отсутствии украшений клинок был безупречен. Что ж, тем лучше. Кинжалы тоже при нем.

Эльф подвязал поводья Перлы, трижды пропустив через подбородный ремень, чтобы ненароком в гуще боя не ухватил кто-то чужой. Кобыла последует за Топазом хоть в пекло, а иметь запасную лошадь никогда не помешает. Самым трудным было решить, что делать с кольцом. Рисковать талисманом преступно, но если Годой вновь пустит в ход свою поганую магию, перстень Ангеса может стать спасением. Роман не думал, правильно ли он поступает, рискуя и кольцом, и собственной головой, в которой хранятся важнейшие сведения. Когда-то не выдерживает самый выносливый. Рамиэрль из Дома Розы хочет драться, и он будет драться.

Последний взгляд на небо, и он уже в седле. Топаз, уловивший настроение хозяина, оказавшись на тракте, пошел легким, стремительным галопом, который унизил бы даже гепарда. Земля словно бы сама стелилась под ноги эльфийскому скакуну, но Роману казалось, что они стоят на месте.

Девятнадцать тысяч арцийских конников — южане, гвардейцы, дружины присягнувших регенту новоиспеченных баронов — устремились вперед. Земля гудела под копытами коней, дождей давно не было, и поднявшееся пыльное облако издали могло сойти за дым. Разумеется, таянцы заметили опасность и, бросив на произвол судьбы изрядно поредевшего противника, понеслись вдоль оврага. Тот, кто знал повадки таянской конницы, сообразил бы, что «Серебряные» придерживают лошадей, но несведущие не усомнились: кони несутся в полную силу. Таянцы мчались красиво и слаженно, так, чтобы не путаться друг у друга под ногами и при необходимости меняться местами. Овраг кончился, преследуемые вылетели на покрытое зеленеющим овсом поле, с одной стороны которого маячили знаменитые фруктовые сады, с другой текла небольшая — воробью по колено — речонка, берег которой порос барбарисом. И тут бравый Воцек поднес к губам свой знаменитый горн и коротко протрубил. Повинуясь сигналу, «Серебряные» осадили лошадей и, с ходу перестроившись, схватились за пистоли.

«Серебряные» не взяли мушкетов: слишком заметно, слишком неудобно. Зато за поясом и в седельных сумках таянцев у каждого было по десятку заряженных пистолей, а стрелками люди Гардани были отменными. Падали кони, перелетали через их головы незадачливые всадники, а многочисленные лошади, продолжавшие скакать, уже лишившись своих наездников, изрядно усугубляли сумятицу. Разрядившие пистоли таянцы умело отворачивали в сторону, давая дорогу товарищам. Арцийские же кавалеристы набрали слишком большой разгон и не могли остановиться, тем паче что позади на дороге взметнулся пылевой смерч. Серый танцующий столб вусмерть перепугал лошадей, бедняги понеслись наметом, вынуждая скакавших впереди поторопиться.

Лавина арцийской конницы продолжала нестись, то ли преследуя таянцев, то ли убегая от самих себя. Стремительный бег был остановлен кинжальным огнем еще недавно украшавших верхние палубы эландских кораблей легких пушек, для которых хватало пары лошадей. Когда тысяча «Серебряных», разрядив пистоли, исчезла в зарослях, а арцийцы не успели даже понять, что происходит, им в лицо и в спину ударили невесть откуда выскочившие пушки, плюнули смертью и куда-то делись. Из леса и со стороны речонки дружно грянули мушкеты, и тут же во фланг сбившимся в кучу ошалевшим кавалеристам ударили свежие конные тысячи, а путь к лагерю уже отрезали выскочившие из леса пешие копейщики. Их было меньше, чем арцийцев, но они знали, что делали.

Мальвани и Феликс чуть ли не год по десятинкам разбирали Лагское побоище и постарались учесть все. Помог и рассказ Рене о том, как он в свое время обошелся с ортодоксами. Более громоздкие и тяжеловооруженные, к тому же не ожидавшие подвоха, те продолжали на всех парусах гнаться за удирающей жертвой. В последний момент Рене резко отвернул, а преследователи на полном ходу налетели на подводную гряду. Тогда маринеры со смешками и подначками выуживали из воды незадачливых блюстителей веры, теперь время шуток миновало. В войне с Годоем места жалости не было и быть не могло.

Имперская кавалерия бестолково металась по полю, мешая сама себе, теснимая со всех сторон передвижной артиллерией, конниками Архипастыря, «Серебряными» и северянами Мальвани. Лишь немногие из офицеров Годоя настолько владели собой, что пытались найти выход. Один углядел на противоположном берегу речонки довольно высокий холм, напоминающий формой лошадиную подкову, на плоской вершине которого виднелось нечто вроде загородки для скота. Когда никто не знает, что делать, первый решившийся хоть на что-то становится вождем. Неизвестный офицер был не в великих чинах, но его люди стойко держались, оберегая командира и одновременно смотря на него с отчаянной надеждой. Офицер привстал на стременах и рявкнул:

— Прорываемся к холму!

Противники не ожидали такого поворота. Между арцийцами и речушкой оказалась лишь пара рядов «Серебряных», давших по врагу нестройный залп и отступивших. На помощь уже мчались пушки, но было поздно. В нащупанную брешь устремились десятки, сотни, тысячи кавалеристов, и остановить их было невозможно.

Сезар Мальвани отбросил в сторону переломленный хлыст и про себя выругался — нельзя столь явно выказывать свои чувства. Нельзя? А если в это мгновение решается судьба сражения, а заодно и судьба Арции? Не угодно ли вам сохранять спокойствие? А может, вы желаете помолиться? Командор с трудом удерживал себя от дурацкого вопроса — не вернулись ли наблюдатели. Можно подумать, те забудут доложить и завалятся спать…

Последнее дело, когда полководец нервничает, суетится, гоняет туда-сюда аюдантов, проверяя то, что уже трижды проверено. Вот Феликс, тот умудряется делать какие-то записи. Пристроился, мерзавец, на пеньке и малюет себе в сафьяновой тетрадке… Хотя что взять с клирика, даже с самого лучшего? Ему уж за столько-то лет точно втемяшили в башку, что все в руце Божией…

Мальвани понимал, что он несправедлив, а Феликс — прекрасный друг и замечательный полководец, но напряжение требовало хоть какого-то выхода. Сезар обвел глазами аюдантов, среди которых выделялся Анрио, пожиравший отца умоляющими глазами. Дескать, сколько можно? Другие дерутся, а мы?! Ну пошли меня, пошли же хоть куда-нибудь!!! Может, в самом деле его послать к этому холму? Ну и названьице! Поганая Подкова, это надо же… И такое безобразие в полувесе от Святого града. Мальвани нервно хихикнул. Бой у Поганой Подковы… Интересно, что напишут об этом летописцы? Наверняка переименуют несчастную горушку в какую-нибудь Грозовую гору или Святой холм…

Простучали копыта, и молодой офицер в некогда черном с серебром, а сейчас сером от пыли доломане спрыгнул со взмыленного дрыганта. Парень еще и рта не раскрыл, а Мальвани по светящимся глазам понял: все идет как надо.

— Монсигнор, — Стах Гери сорвал голос, дразня арцийцев, и теперь шипел, как простуженный кот, — монсигнор!.. Мы все сделали… Дали им прорваться. Они теперь у холма… Поднялись до половины, и тут по ним и ударили сверху… Из пушек и мушкетов, а там и мы подоспели.

— Не вырвутся?

— Не должны. Там командор Гоул.

— Тогда действительно не вырвутся, а…

— Монсигнор, мы не забыли!.. Человек двадцать ускакало. За ними гнались, но не очень.

— Будем надеяться, хотя бы один доберется до Годоя.

— Монсигнор!

— Да?

— Разрешите вернуться?

— Не разрешаю, — отрезал Мальвани, — сидеть и отдыхать. Вы мне понадобитесь позже.

Понурившийся Сташек принялся обтирать коня, На помощь прибежали аюданты, выспрашивая про бой, в котором им пока не привелось участвовать.

Мальвани прикрыл глаза — пусть думают, что он дремлет, но мозг лихорадочно работал. Выйдет ли Годой из лагеря? Он должен прийти на помощь гибнущей кавалерии. Должен, иначе конец ему как полководцу.

То, что происходит, хорошо, очень хорошо, но это только первый шаг к победе или… к поражению. Если Годой клюнет, и так не шибко великие силы придется делить. Феликс должен захватить лагерь, а тот вряд ли останется пустым, ну а командору Мальвани достанутся те, кто идет на помощь прижатой к Поганой Подкове кавалерии. Сбрасывать ее со счета рановато, хотя милейшие бароны и наступили на те же грабли, что и на Лагском поле, пусть и под другими знаменами…

Конечно, поможет Рене, да и Эмзар обещался, но станет ли кто-то из них той песчинкой, которая перетянет чашу весов? И в какую сторону?

Наверху что-то зашуршало — белка с любопытством наблюдала за заполонившими ее перелесок пахнущими железом людьми. Она не боялась: в Святой области белок не стреляли, правду сказать, шкурки у них, в отличие от их черных эландских сестричек, были не ахти. Рыжая устроилась на ветке прямо над командором и принялась охорашиваться, а ведь судьба этой зверушки тоже зависит от того, кто победит.

Время не текло, оно ползло, как пьяная улитка. Когда юноша в черно-зеленом плаще Святого воинства привез долгожданное известие, Сезар был готов кусаться. Выслушав, Мальвани встал, поправил нагрудник, хотя толку-то от него, если, скажем, пуля… Прежде чем сесть на коня, командор подошел к Феликсу, которому предстояло выступить чуть позже.

— Пожелайте мне удачи, ваше святейшество!

— Зачем ты так? — Губы бывшего рыцаря тронула нечастая усмешка. — Под Авирой мы вели себя иначе…

— Прости, — улыбнулся Мальвани, — я немного не в себе. До последнего боялся, что Годой останется в лагере.

— Правду сказать, и я тоже, — неожиданно рассмеялся Феликс, — меня просто бесило твое проклятое спокойствие…

Теперь смеялись уже оба.

Гоблины могли бы идти быстрее, но приходилось соразмерять шаг с людьми и лошадьми, с трудом тянувшими тяжелые пушки. Истосковавшиеся по настоящему делу, раздраженные жарой, горцы рвались в бой. То ли дело было в прошлом году, когда они, выдержав неистовые атаки баронской конницы, пошли вперед, сметая все на своем пути. Их осеняло благословение Истинных Созидателей, казалось, не за горами предреченный Час Справедливости, когда Вернувшиеся покарают предателей и наградят верных.

Увы, победа над Арцией была всего лишь победой над Арцией. Понадобился год, чтобы Годой набрался смелости и решился наконец ниспровергнуть подлую человеческую Церковь.

Разрушить капища лжебога, пройти по головам зеленых жрецов — ради этого стоит жить и умереть! Жаль только, что большинство соплеменников застряли на севере. Четыре тысячи гоблинов, оставленных в Мунте, по осени завидовали уходящим к Гверганде соплеменникам, но Созидатели справедливы. Сытая бессмысленная зима искуплена с лихвой. Они подчинялись и терпели, теперь они сметут с лица земли обитель лжи и предательства.

Гоблины мерно печатали шаг, окружая неспешно ехавшего на вороном жеребце Михая Годоя и сопровождавших его Белых жрецов. Известие о том, что конница угодила в ловушку, горцев не удивило. Лошадям доверять нельзя, а тем, кто связал себя с глупыми, легко впадающими в безумие, дурно пахнущими тварями, тем более. Эти же самые арцийцы у Лаги, удирая, передавили собственных пехотинцев, а потом, вместо того чтобы покончить с собой от такого позора, перешли под знамена победителя. По мнению горцев, Годою незачем было принимать их к себе: предатель всегда предатель, а брать в союзники дурных вояк — только неприятности наживать. Вот и сейчас вместо того, чтобы штурмовать крепость, приходится выручать этих недоумков…

Последнее казалось нетрудным. Противник из последних сил не давал прижатой к холму кавалерии вырваться из ловушки, на другое его просто не хватало. Около полутысячи изрядно умученных «Серебряных» и десятка два легких конных орудий — вот и все, что Аррой смог выставить против целой армии. Да, действовали эти смертники умело и отчаянно, используя превосходство в скорости и маневренности, но десятки, сотни, даже тысяча или две убитых и раненых не меняли соотношения сил.

Армия регента, несмотря на комариные укусы, целеустремленно перла вперед. Окутанный дымом и пылью вожделенный холм был виден уже четко…

Когда делили силы, Феликсу досталась меньшая часть Северной армии, и это было правильно: удача при захвате лагеря зависела от внезапности, а никак не от числа нападавших. Пять тысяч церковных гвардейцев и пять тысяч арцийцев — вот и все, что выделили под это дело.

Все — и Аррой за Канном, и Шада в крепости, и они с Мальвани в поле — понимали, что главная тяжесть свалится на Северную армию, которой предстоит схватиться с пехотой и передвижной артиллерией. Даже лишенный кавалерии и лагерных пушек, регент оставался грозным противником. При самом лучшем раскладе — а пока, тьфу-тьфу (Архипастырь воровато оглянулся и сплюнул через левое плечо, как боящийся сглазить простой солдат), им все удается — соотношение все равно один к трем. И не в пользу Сезара.

— Монсигнор, — барон Крэсси по возможности старался сдерживать раскаты своего могучего голоса, — мы на месте.

— Зажигай, — кивнул Архипастырь.

— Сигнал! — завопил аюдант, чьей почетной обязанностью было наблюдать в окуляр, не потянется ли в небо столб белого дыма, возвещая, что Годой убрался из лагеря, а Феликс вышел на исходные позиции.

— Александер! Вы… — Барону Шаде не хотелось оскорблять сына недоверием, но напомнить о некоторых вещах не мешало.

— Да помню я, — откликнулся Шада-младший, — не волнуйтесь, отец. Мы им накостыляем.

— Постарайтесь, — буркнул ветеран, скрывая тревогу — сыну второй раз за день предстояло выводить дружину в бой. У Каннских ворот парень справился неплохо, но с ним был Счастливчик… За рекой и сейчас идет бой. Годоевцы — первые, которых выманили из лагеря, — все еще пытаются отбить собственные укрепления, где засели две тысячи Арроя. И те и другие готовы бодаться до посинения. Что ж, так и задумано…

Дружно бахнули крепостные пушки, решетка поползла вверх, и Малахитовые ворота, краса и гордость Кантиски, распахнулись, выпуская бешено мчавшихся конников.

Зазевавшиеся годоевские артиллеристы кинулись к орудиям, но жерла были нацелены на крепостные стены, которые еще пробивать и пробивать, а не на поле возле собственных укреплений. Пока до орудийной прислуги дошло, что к чему, кантисские конники оказались в мертвой зоне. Впрочем, кавалерийская атака на укрепления редко бывает удачной и защитникам вала особой опасностью не грозит. Ну, побузят конники, погарцуют под стенами, толку-то… Хуже, что за кавалеристами из крепости выскочило несколько передвижных орудий, а затем показалась пехота, тащившая штурмовые лестницы.

В лагере тревожно запел горн, и все оставленные там отряды, побросав ложки и миски — нападение пришлось аккурат на обед, — с руганью бросились к внутренней стене, у которой творилось нечто несусветное. Кантиссцы оказались не столь просты, они и не думали палить по глиняному валу из пистолей, обратив свои усилия на трое ворот, оставленных на предмет будущих штурмов. Кавалеристы же прихватили с собой глиняные пивные кружки и с помощью пращей, которыми владели весьма искусно, забрасывали ими деревянные створки и стоящий на валу тын. Разбиваясь при ударе, кружки истекали черной вонючей жидкостью. Просвистело несколько горящих стрел, и облитые текучей дрянью ворота заполыхали, как сухая солома. Подвезенные орудия развернулись, и по горящему дереву забарабанили небольшие, но меткие ядра.

Этого оказалось довольно. Деревянные створки на такое рассчитаны не были. Их ставили те, кто собирался нападать, а не отражать нападение, ворота же делались из расчета пропустить колонну по двадцать пехотинцев в ряд. Или двенадцать всадников, каковые и не преминули ими воспользоваться, дабы повторить операцию уже с воротами второго вала. Не предвидя подобной наглости, арцийские фортификаторы, исходя из удобства собственной атаки, поместили вторые ворота напротив первых, за что и поплатились.

Возможно, пришедшие в себя защитники и сумели бы отбить нападение, но в это время Феликс подал сигнал, и десять тысяч человек бросились на оставшиеся без присмотра укрепления с противоположной от города стороны.

Топаз вынес хозяина на северный берег Канна как раз напротив ворот; эльф полагал, что пробраться в крепость оттуда будет проще. Если Годой осадил Кантиску, он наверняка выберет для штурма Старый город и Малахитовые ворота, перед которыми, как назло, такое поле, хоть маневры проводи… Однако то, что увидел Роман, выехав из рощицы, не походило на приступ, уж скорее наоборот.

Бой шел на северном берегу, и эльф не сразу сообразил, с кем дерется большой отряд под арцийскими имперскими консигнами. Кто-то, засев между двумя явно свеженасыпанными валами, весьма успешно отбивался от наседавшей имперской пехоты, а значит, был другом. Наметанный глаз эльфа углядел связанные цепями лодки, по которым защищающиеся, если бы у них возникло такое желание, могли, оставив у пушек небольшой заслон, переправиться через не столь уж широкий Канн и укрыться за крепостными стенами, но отчего-то этого не делали.

— Подождите-ка меня здесь, ребятки, — шепнул Роман лошадям и, перебегая от дерева к дереву, бросился в сторону вала. От кромки кустов до того было не более полусотни локтей, которые эльф преодолел за считаные мгновения, но его все же заметили.

— Проше дана Романа! — Этот вопль мог издать только Зенек. Либер, с облегчением вздохнув, кошкой взлетел на глиняную насыпь. — Проше дана! Вот не чекали… Ну й денек сегодня!

— Где Рене?

— Тама, сбирается… Мы сейчас годойцев дурить будьмо!

Рене отыскался на берегу, где несколько дюжих пехотинцев сталкивали в воду ставшие ненужными пушки. При виде либера глаза адмирала ярко вспыхнули, но он ограничился тем, что крепко сжал протянутую руку. Лицо эландца было напряжено, и Роман понял, что недалек тот час, который выпадает раз в тысячелетие и от которого зависит, как жить, если жить, внукам и правнукам тех, кто удостоился присутствовать при переломе. Долгие разговоры — это потом, это если оба уцелеют и победят. И Рамиэрль, слегка улыбнувшись, спросил:

— Куда становиться и что делать?

— Оставайся со мной. Где твои кони?

— Здесь, неподалеку. Нужны?

— Более чем. Сейчас наше дело — отойти, причем так, чтобы эти погнали нас подальше от крепости…

— Понял, — кивнул Роман.

— Мы выходим помаленьку за вал, а ты давай за лошадьми. — И, уже не глядя на друга, крикнул своим: — Собирайся, хватит спать!..

Мушкетеры и пикинеры привычно и споро занимали места в строю. Немногочисленные упряжки с пушками загнали в середину отряда, лошадей с прикрытыми шорами глазами держали под узды опытные возницы, ради такого случая спустившиеся с облучков на землю. Отряд медленно отошел, Рене махнул рукой, и наспех сооруженная глиняная стена поползла и рухнула вместе с пушками. Образовался пролом, куда смело могло пройти стадо коров. Все было проделано без сучка и задоринки. Сторонний наблюдатель нипочем не догадался бы, что осажденные обрушили стену сами.

Разумеется, озверевшие от множества неудач, подгоняемые в спину тарскийскими соглядатаями арцийские мушкетеры не усомнились в том, что небо услышало их молитвы, и бросились в образовавшуюся дыру. Немногочисленные защитники укреплений, хоть и не растерялись, начали торопливо отходить в единственно возможном направлении.

Арцийская пехота уверенно теснила огрызающегося врага в направлении второй переправы, где тем было не миновать огня тяжелых, не чета здешним, орудий.

— Отец, — Анрио не выдержал, хоть и поклялся себе молчать и ждать приказаний, — скоро?

— Еще не время, — ворчливо отозвался командор и, взглянув в расстроенное лицо сына, пояснил: — Мы должны ждать, пока Рене не заманит сюда арцийскую пехоту. Да не страдай ты, сегодня на всех хватит. Мало нам не покажется. Не понимаешь?

Анрио действительно не понимал, да и не мог понять. В его возрасте ждать не умеют и не хотят. Как расскажешь мальчишке, что даже при лучшем раскладе им предстоит схватка с в несколько раз превосходящей по численности армией, а козырь один — внезапность. Кто его знает, как обстоят дела у Феликса. Надо надеяться на лучшее, но занять и удерживать неприятельский лагерь — затея непростая, да и Рене… Не следовало ему лезть в драку самому, но такого не удержишь.

— Идут! — Аюдант был еще моложе Анрио и так же сгорал от нетерпения. Командор кивнул и поднял ненужный окуляр.

Показавшаяся из-за леса колонна не походила на бегущих. Огрызающееся огнем каре быстро и умело уходило на север. Не вызывало сомнений — кантиссцы намерены прорываться через Канн. Преследователи не очень наседали, от вышедших утром из лагеря десяти тысяч осталось не более двух третей, и они явно не стремились к ближнему бою. Другое дело — загнать врага под пушки. Вот потом они отыграются за все сегодняшние неприятности и унижения.

Поравнявшись с двумя высокими тополями, отступавшие остановились.

Мальвани глянул на солнце. Неужели нет и двух? Как же еще далеко до ночи….

— Анрио! — Корнет Мальвани вытянулся в струнку. — Сигнал!

Поганая Подкова самой природой была предназначена стать могилой отважной, но не шибко умной кавалерии, угодившей под перекрестный огонь загодя установленных на вершине холма орудий, засевших в полуразрушенном загоне мушкетеров, передвижной артиллерии и конных стрелков внизу. Одного взгляда Годою хватило, чтобы понять: спасать, в общем-то, и некого. В мертвой зоне на вогнутой стороне холма сгрудилось две-три тысячи всадников, примерно столько же сумело выскочить из ловушки, но цвет арцийской конницы уже полег.

Годой взял окуляр и огляделся. Подвижной вражеской артиллерии видно не было, только на флангах нагло гарцевали с сотню «Серебряных». Пушки на вершине холма молчали — артиллеристы не собирались тратить зря порох. Надо полагать, основные силы противника где-то рядом, но где? Михай задумался. С одной стороны, следовало наказать дерзкую батарею на вершине, с другой — штурм обернется новыми потерями, но рискнуть все же придется. Без победы, пусть и не несущей стратегического или тактического смысла, возвращаться в лагерь нельзя.

Полки начали деловито разворачиваться, готовясь к штурму и одновременно к отражению атаки с фланга, буде она последует. Окажись у регента те гоблины, которых он отправил к Адене, Поганая Подкова не продержалась бы и часа, но люди осторожнее и не столь выносливы. И еще они бывают предельно глупы. Несчастные кавалеристы, увидев подмогу, возликовали и сотворили то, чего ни в коем случае не следовало делать. Дав шпоры не поенным с самого утра лошадям, они бросились вниз по склону, стремясь побыстрее проскочить простреливаемое пространство. Пушки наверху ударили, но как-то вяло и нестройно, не причинив удиравшим особого ущерба, а те неслись, словно за ними гнался Белый Олень. Так уж вышло, что спасители подошли со стороны речки, а очумевшие от жары, грохота, порохового дыма и жажды лошади видели только одно — воду, к каковой и рвались.

Михай Годой наступил на те же грабли, которые услужливо подложил на Лагском поле воинству Базилека. Правый фланг арцийцев был расстроен и смят их же собственной конницей, а левый… На левом творилось что-то странное. Из-за деревьев высыпала толпа людей, смутно напоминавшая военное соединение; они мчались как зайцы, чуть ли не свернув головы назад. Годой не столько узнал, сколько догадался, что перед ним остатки тех самых полков, что он отправил за реку и на чьих плечах теперь висела вражеская конница.

Верные регенту войска честно оттеснили врага под огонь охранявших северную переправу тяжелых батарей, только сами батареи к тому времени перешли в руки церковников, а канониры были втихую вырезаны. Неожиданные залпы почти в упор расстроили арцийские колонны, а якобы отступавшие ударили по ним вместе с выскочившим из засады отборным конным полком. В довершение же всего закрутившийся на ровном месте вихрь поднял тучу песка, мелких острых камешков, сухих веток и листьев и обрушил на арцийскую пехоту, ослепляя, забивая ноздри и судорожно разинутые рты…

— А вот теперь, — сказал Сезар Мальвани, — нам или в стремя ногой, или в пень головой.

— Пора, — согласился и Рене, вскакивая в седло. Гиб где-то шлялся, но это не так уж и страшно. Водяной Конь был со странностями, от Перлы же никаких сюрпризов не ожидалось.

Кстати поднявшийся ветер развевал три знамени — Эланда, Арции и Святой области. Двадцать две тысячи готовились схватиться с шестьюдесятью, но они знали, что защищают и на кого идут. Все тот же Воцек протрубил знаменитое «Вперед! Не плачьте об уходящих в бой», и объединенная армия бросилась на врага.

Сначала Роман держался возле Рене, потом кровавая круговерть их разметала. Адмиралу нечего было делать в бою, но большую часть здравого смысла Счастливчик растратил, когда вместе с Мальвани и Феликсом придумывал, как обмануть Годоя; остатки же здравомыслия улетучились утром, когда от армии Годоя целенаправленно отгрызали кусок за куском.

С самой Идаконы Рене был воплощением сдержанности, но, сделав все, что должно, эландец немедленно превратился в сумасшедшего маринера. Даже если его убьют, останутся Эрик, Шани, Сезар, Феликс, Ри… Будет кому и править, и воевать… Кто-то из вождей должен быть впереди и на виду, так почему не он?! Голова Мальвани куда лучше приспособлена для наземных сражений, а рисковать Феликсом и вовсе безумие! Пусть командор с Архипастырем принимают донесения и рассылают аюдантов, место Рене Арроя с «Серебряными».

Таянская тысяча рвалась в бой, словно и не было утомительной утренней погони. Добраться до Годоя и схватить его за холеную бороду — вот о чем уже два года мечтали гвардейцы Стефана. И вместе с тем головы они не потеряли. Годоевцы, впрочем, тоже. Коса нашла на камень. Никогда еще Хомячье поле не видело такого. Солнце померкло, остро пахнущий дым выедал глаза, редкие порывы жаркого сухого ветра разгоняли тяжелые клубы, и тогда можно было разглядеть то ощетинившееся пиками и плюющееся огнем каре, то бешено несущуюся конницу, то раскаленные жерла орудий. Годою удалось завладеть Поганой Подковой, но назвать это успехом можно было лишь с большой натяжкой. Крутые склоны покрылись трупами мушкетеров и пикинеров, а проклятая батарея у вершины оказалась с подвохом. Выпустив последний залп чуть ли не в упор, она снялась с места и по удобной пологой тропе с другой стороны холма спустилась к его подножию, где и затерялась. Видимо, собираясь объявиться и ударить во фланг, подгадав, когда арцийцы собьются в кучу, чему весьма способствовали два развернутых в несколько шеренг отряда пехоты, что прикрывали Поганую Подкову с флангов. Не давая ее обойти, северяне умело перестроились в треугольники и с двух сторон вломили по наступающим.

Запела труба. Обходя пехоту с флангов, пошла в атаку таянская кавалерия под сигной покойного Стефана. Усугубляя сумятицу, то сбоку, то впереди отряда несся огромный вороной конь без всадника, оглашая воздух отнюдь не лошадиными криками и с яростью весеннего паводка круша все, что попадалось на его пути.

Земля стонала под тысячами ног и копыт, люди глохли, в дыму и пыли стало трудно различать, где свои, а где враги. Пехотинцы, всадники, артиллеристы — все они казались призраками, утратившими лица. Ни у кого не было ни прошлого, ни будущего, только безумное настоящее.

Роман видел, как убивали, и убивал сам. Топаз перелетал через зарядные ящики, брошенные орудия, трупы людей и лошадей, крича и кусая чужих лошадей не хуже Гиба. Шпага Уанна словно бы сама искала жертв. Зря Нэо грешил на найденное оружие; предназначенное на первый взгляд для пешего боя, оно оказалось удивительно удобным при конной схватке. Впрочем, эльфу было не до того, чтобы задумываться о выкрутасах наследства мага-одиночки. Вокруг падали свои и чужие. Где-то слева атаковала конница, впереди лоб в лоб сошлись две пешие колонны. Противно просвистело ядро над самой головой. Совсем рядом с Романом какой-то южанин выпрыгнул с пистолем из-под прикрытия своих пикинеров и разрядил его в возглавлявшего атаку церковников офицера. Как бы быстро ни летела пуля, кто-то из солдат успел-таки заслонить командира, а тот, заколов убийцу, повел своих людей вперед. Роман отвлекся, схлестнувшись с двумя оторвавшимися от своих кавалеристами. Одного эльф застрелил в упор, второй принял смерть от шпаги Уанна.

Изнутри грохочущего дымного ада Роман не мог понять, чья же берет. Не могли этого понять и не участвовавшие в схватке Мальвани с Годоем. Битва дошла до той стадии, когда все повисает на волоске. Обе стороны бросили на весы все, что имели, и теперь даже гарга не взялась бы предсказывать исход.

— Даже гарга, или как там ее, и та бы не взялась предсказать исход боя. — Клэр улыбнулся, но в спокойных серых глазах смеха не было, только решимость.

— Гарга — нет, а я — да. — Король-Лебедь потрепал шею вновь обретенного Опала — после поездки на водяном страшилище Эмзар все еще чувствовал себя неуютно.

— И чем же закончится? — Нидаль Рябиновая Гроздь спросил только для того, чтобы не молчать.

— Нами, — отозвался Эмзар. — Мы последнее, что осталось у Тарры. Вы не чувствуете?

Нидаль покачал головой, а Клэр в упор взглянул на Лебединого владыку:

— Они вновь принимаются за свое?

— Похоже! Оленя им сейчас не поднять, но остановить колдунов необходимо. Я думаю, они прячутся за спинами гоблинов.

— Где ж еще? — пожал плечами Клэр. — Черное к черному…

Эмзар оглянулся на подданных: сколько их вернется в Убежище? Сто? Двадцать? Или никто?

— Да поможет нам Свет! Во имя Звезд, вперед!

Его слова подхватили дециэны.[37] Лес серебряных копий склонился к конским головам, и две с лишним сотни светоносных всадников почти неслышно двинулись вперед…

Со времен Войны Монстров, когда в последней битве полег цвет обоих кланов, Светорожденные не обнажали оружие, и вот пришел великий час. С места взяли рысью, шагов через двести Эмзар коротко бросил: «Вскачь». Эльфы слегка пригнулись в седлах, и кони понеслись на врага. Дети Великого Лебедя, они шли в свой последний бой, как в старину. Ветер, как по заказу, разогнал пыль и дым, и эльфийские воители предстали во всей своей красоте, ослепительной и страшной.

Кони летели со скоростью степного пожара, нестерпимо сверкали латы, мечи и копья, а за плечами всадников грозно вздымались серебряные крылья. Лебеди мчались вперед почти бесшумно, лошади словно бы плыли по воздуху, но отчего-то становилось ясно — даже не ударив в мечи, крылатые всадники рассекут надвое любую армию, как добрая сталь рассекает подброшенный шелковый платок.

Те, кто видел атаку эльфов, так и не поняли, сколько те скакали от опушки леса до усеянного трупами поля, где кипело сражение. Скорее всего, это были мгновения, но казалось, полет длится века. Наконец сблизились, сшиблись… Мало кто рисковал поднять копье или мушкет на божественных воителей. Кто-то тонким голосом вопил: «Чудо!» Кто-то благодарил святого Эрасти. Там, где проходили эльфы, кровавое море расступалось, чтобы с новой яростью сомкнуться за последними всадниками, а дети Звезд рвались к одной-единственной цели. Им нужен был Годой. Даже не Годой. А те, кто был рядом с ним…

Надежно защищенный гоблинами и южной гвардией, Михай Годой, стиснув зубы, ожидал исхода битвы. Больше ему ничего не оставалось. Регент был не из тех, кто бросает в бой последний резерв, а именно — самого себя. С началом всеобщей свалки Поганая Подкова как батарея потеряла всякое тактическое значение, зато оказалась превосходным командным пунктом, недостижимым для вражеских ядер и пуль и дающим хороший обзор. Разумеется, тогда, когда порывы ветра на время разгоняли дымную тучу.

Обе армии дрались с яростью осенних кабанов. К сожалению, эландские мерзавцы превосходили в артиллерии. Оставалось навязать им рукопашную, когда пушки становятся бесполезными. Годой знал, что его офицеры не щадят ни себя, ни людей, добывая победу. Да, она будет нелегкой, но она будет…

— Эландских пленных отдам тебе, — бросил тарскиец откуда-то вылезшему господину Шаддуру, — наполнишь свою Чашу.

— Всех пленных, — холодно поправил тот. — Хранить нашу тайну далее нет никакого смысла.

— Посмотрим, — пожал плечами Годой, не собираясь ни спорить, ни тем более соглашаться.

Господин Шаддур хотел ответить, но осекся на полуслове, впившись взглядом в нечто сверкающее, показавшееся у кромки леса. Годой поднес к глазам окуляр и увидел то, чего боялся и неосознанно ждал с начала битвы. Из-под прикрытия деревьев вылетела крылатая конница. Последних всадников скрывало облако пыли, по размеру которого становилось ясно: проклятых эльфов никак не меньше тысячи. Впереди на белоснежном коне мчался воин с высоко поднятым сверкающим мечом, за его спиной вздымались белоснежные лебединые крылья. Почему-то это обстоятельство повергло тарскийского господаря в ужас, он даже не сразу понял, что к нему обращаются.

— Очнитесь, Годой, — господин Шаддур был спокоен, — нужно действовать.

— Что я, во имя Проклятого, могу сделать?! — прорычал регент. — Кажется, кто-то утверждал, что Светорожденные покинули Тарру вместе со своими богами?

— Я ошибался, — признал союзник. — Теперь эту ошибку следует исправить. Соблаговолите последовать за мной внутрь этого сооружения.

— Изье, — как мог небрежно бросил Годой, — принимайте донесения. Без особой надобности нашу беседу с епископом не прерывайте.

— Да, монсигнор. — Марциал прижал к глазу трубу. Он был прав, советуя придержать конницу и остаться в лагере, но лучшим в советах вице-маршала было то, что давались они вполголоса и тут же забывались. Изье ни разу не произнес «я же говорил», окончательно убедив регента в своей незаменимости. Если б союзники были столь же разумны… Шаддур многозначительно переступил с ноги на ногу, и Годой не мог не поинтересоваться у Марциала, что он думает о странной коннице.

— Она прекрасна, — совершенно спокойно признал вице-маршал, и регент неторопливо отошел.

Внутри глинобитной хижины, в мирные годы служившей приютом пастухов, было пусто и темно. Пахло пылью и мышами. Тоненький лучик предзакатного солнца выхватил брошенную на некрашеной столешнице немытую миску. Годой налетел бедром на торчащую деревяшку и зашипел от неожиданной боли.

— Что все это значит, господин Шаддур? Мы можем говорить об эльфах и на свету.

— Мы не будем говорить об эльфах. — Голос главы ройгианцев напоминал шелест змеиной чешуи по мозаичному полу. — Эту битву мы проиграли. Нужно уходить.

— Уходить?! — Годоя аж передернуло от злости. — Я не могу покинуть армию на глазах у всех. До Таяны больше тридцати диа, Мунт не предназначен для обороны.

— Отправлять гоблинов к Адене было недальновидно, — пожал плечами Шаддур.

— Да, сейчас это ясно. — Годой все-таки взял себя в руки. — Не будем оплакивать разбитые яйца, съев яичницу. Меня ждет армия.

— И смерть. — Господин Шаддур был совершенно спокоен. — Мы проиграли сражение, но мы выиграем войну.

Гоблинов оставалось не больше тысячи, и они ничего не могли сделать. Крылатые уроды не оставили им ни единого шанса. Горцы могли лишь умереть, и они умирали, зажатые между ненавистными эльфами, городской стеной и лагерными пушками, размеренно и жестоко бившими по тем, кто еще утром был своим. Гоблины умирали молча, огрызаясь из последних сил. У врагов не хватило мужества схватиться врукопашную, отдав дань мужеству проигравших.

— Это кара, — тихо сказал соседу высокий воин в шлеме, украшенном орлиной лапой. — Помнишь?

Тот кивнул. Да, был воин из рода людей, в одиночку схватившийся с сотнями. Он должен был умереть с честью, но господарь приказал, и орки выполнили приказ. Храбреца подбили стрелой, как весеннего глухаря. Дети Ночи поступились честью, что ж, кара их настигла.

Очевидно, нападавшие приволокли еще несколько пушек, так как ядра стали сыпаться чаще. Упал сосед воина с орлиной лапой, следующее ядро унесло троих. Всхлипнув напоследок, замолкла волынка, но барабанщик с залитым кровью лицом все еще бил обтянутыми войлоком колотушками в свой барабан. Жизнь кончалась. Гоблины умирали на равнине среди роскошного южного лета, в день, который начинался как праздник…

Они остались одни. Люди, как и положено вечным предателям, кто сдался, кто бежал, хотя что с них взять? Они всего лишь уподобились Годою, исчезнувшему, когда еще можно было что-то спасти… Даже атака крылатых всадников, при всей своей кошмарной неожиданности, и та могла быть отбита, если б господарь повел себя как должно! Но он бежал. Бежал каким-то странным способом. Никто не видел, как он садился на коня, и он не взял никого с собой. Вошел вместе с двумя Белыми жрецами в хижину, и больше его никто не видел. Прискакавший со срочным донесением аюдант рискнул навлечь на себя гнев регента и вошел в лачугу. Там лежали трупы Белых жрецов, а Годоя не было нигде.

Оставшиеся без вождя люди потеряли голову. Лучшим оказался вице-маршал, принявший на себя командование. Он приказал прорываться к лагерю, и это было разумно. Гоблины стали наконечником копья, пробившего брешь в рядах наступающих.

Тогда арцийцы, хоть и измотанные, еще держались, а вице-маршал с обнаженной шпагой шел рядом с волынщиком и улыбался. Враги висели у них на плечах, но они, умело отбиваясь, преодолели полторы весы, отделявшие от убежища, где под защитой пушек и каких-никаких стен можно было перевязать раны, выпить воды или вина, собраться с силами и решить, что делать дальше. Преследователям тоже досталось, ожидать, что те бросятся на штурм, не приходилось.

Увы! Вместо отдыха и покоя их встретила смерть. Тот, кто прядет нити судьбы, как в насмешку провел армию Годоя тем же путем, что и арцийцев на Лагском поле. Усталых, но все еще не сломленных воинов встретил огонь. Вице-маршал не дрогнул и тут. Сожженные ворота, кое-как заваленные всяческим хламом, казались доступными. Нужно было ворваться в лагерь до того, как преследователи выдвинут вперед передвижную артиллерию.

Отчаянный штурм завершился успехом. Им удалось прорваться за внешний оборонительный вал, но вице-маршал во время штурма погиб, и это стало концом. Подоспевшая таянская конница и конная артиллерия завершили разгром. Армии Годоя больше не существовало. Арцийцы и южане тысячами бросали оружие и валились в ноги Архипастырю. Не сдались только южные гвардейцы и гоблины, попытавшиеся вырваться из мышеловки. Ставшие живым тараном горные воины пробили брешь в обороне церковников, но старались они для конников-южан, не преминувших воспользоваться приближающейся ночью. Судьба спасителей их не интересовала… А тем оставалось лишь с честью умереть, умереть без надежды на то, что об их последней битве узнают горы.

Свистнула белооперенная стрела — кто-то из эльфов внес свою лепту в избиение. Пожилой гоблин, известный тем, что каждое свободное мгновение вырезал из кусочков древесины фигурки зверей и птиц, рухнул с пробитым горлом. Образовавшуюся брешь тотчас заступили. Горцы стояли нерушимо и спокойно, как каменная скала. Нет, как льдина, которая таяла, таяла, таяла…

Из девяти с лишним сотен «Серебряных» и «Золотых», бросившихся утром в битву, уцелела едва ли половина, да и те с трудом держались в седлах. Сташек пропал, его белоногий вернулся. С залитым кровью седлом. Воцеку выбило глаз, но он ухитрялся шутить, утверждая, что трубить он сможет и без обоих глаз, а уж с одним-то и вовсе. Роцлаву в живот угодила мушкетная пуля, и его на плаще потащили к эльфам — вдруг помогут. Рышарду Тонде выбили половину зубов, но «Серебряный», шепелявя, раз за разом рассказывал, как они задразнили арцийских петухов, заставив полезть в ощип.

Свежий ветерок обдувал разгоряченные лица, самые запасливые вытаскивали фляги с водой или царкой и пускали по кругу. Вдалеке гремели выстрелы — церковники и эльфы добивали гоблинов, но люди Рене слишком устали, чтобы идти в бой, исход которого и так очевиден.

Теперь, когда битва осталась позади, Рене сам не верил, что они победили. То, что случилось у Кантиски, было столь же невероятно, как большинство великих побед прошлого. Если рассуждать с точки зрения военных мыслителей, шансов у них практически не было. Впрочем, в свое время не было их ни у Анхеля Светлого, ни у самого Воля… Хотя те победы были окончательными, а вот им, пока жив Годой, покоя не видать.

Рене побывал там, где тарскийца видели в последний раз. Отступавшие с Поганой Подковы вояки бросили все как есть, и Аррой получил сомнительное удовольствие обозреть два трупа. Зеленые монашеские капюшоны скрывали бледные правильные лица. Слишком бледные даже для мертвецов. Преодолев отвращение, Рене перевернул тела. Один был умело заколот, на его шее виднелась отметина — кто-то с силой сорвал с убитого цепочку. На теле второго не было никаких следов насилия, только на лице застыл смертный ужас.

— Яд? — пожелал убедиться в своих мыслях Рене.

— Отнюдь нет, — не согласился Жан-Флорентин. — Я не представляю, от чего умерло это существо, что лишний раз свидетельствует, сколь несовершенны наши знания. Но он умер первым.

— Мне тоже так кажется, — согласился Рене, — а вот второго наверняка прикончил наш тарскийский друг. Вопрос, куда он делся.

— Магия, — охотно пояснил жаб, — очень неприятная к тому же. Жизни этих двоих пошли на то, чтобы обеспечить Годою возможность бегства. Чем сильнее убитый маг, тем большая сила высвобождается, когда жизнь его покидает, а эти двое, судя по всему…

— Хвала Великому Лебедю, ты жив! — Роман был весь в пыли и крови, мало чем отличаясь от измотанных «Серебряных».

— Хвала Великим Братьям, ты тоже, — улыбнулся Рене. — Вот думаем, что тут произошло.

— Ничего хорошего, как я понимаю, — заметил Роман. — Ты знаешь, что Добори погиб?

— Нет, — покачал головой Рене. — Феликсу будет его не хватать. Нам, похоже, придется ловить Годоя. Знать бы еще, куда и как он удрал.

— Постараемся проследить, — сощурился эльф. — Эмзар должен суметь. Ты не знаешь, где он сейчас?

— Насколько мне известно, эльфы с церковниками добивают гоблинов… Ты куда?!

Всадник появился неожиданно. Он пронесся бешеным галопом мимо стоявших насмерть, что-то взволнованно крича на чужом языке. Странно, но эльфы тотчас же опустили луки, а одетый в черное наездник уже разворачивал своего коня. Обойдя по широкой дуге обреченных, он оказался между ними и лагерными пушками и, подняв коня на дыбы, снова закричал, на этот раз по-арцийски.

Это было невероятно, невозможно, но орудия перестали изрыгать смерть. А всадник спешился, бросил на землю шпагу и кинжалы и пошел к гоблинам, вытянув руки в горском жесте мира.

Заходящее солнце полыхнуло на золотых волосах незнакомца. Чем ближе он подходил, тем меньше оставалось сомнений. Перед гоблинами стоял эльф. Убийца. Враг. Кое-кто из молодых поднял арбалеты, но старики их осадили. Дело было не в том, что появление этого эльфа остановило бойню. Он шел один, он шел безоружным, и не было большего греха, чем убить его. А странный эльф остановился в нескольких шагах от передней шеренги и заговорил. По-орочьи.

Рене в сопровождении молчаливых эльфов брел через поле, по возможности обходя лужи крови и перешагивая через тела. Трупы лежали грудами — люди, гоблины, эльфы, — все вперемешку, как их застала смерть, но адмирал был далек и от сострадания, и от ужаса. Он слишком устал, чтобы чувствовать хоть что-то. Если бы не рана Эмзара, Рене отложил бы все разговоры до завтра, но не проведать предводителя эльфов вождь людей не мог. К счастью, рана оказалась неопасной — разумеется, по эльфийским меркам. Человека, получившего пулю в грудь, уже отпевали бы, владыка Лебедей сидел, чуть опираясь на подушки.

Странно, но Рене никак не мог отогнать от себя мысль, что эльф, раненный мушкетером, — нелепость. Крылатые всадники явились из чудесного сверкающего мира, где нет места столь грубым вещам, как порох, пушки, мушкеты. Там сражаются утонченными заклинаниями и сверкающими мечами, там все исполнено глубочайшего смысла, девы прекрасны, воины доблестны, даже цветы пахнут сильнее и тоньше. Однако эти дивные существа пришли и помогли, оставив на Хомячьем поле пять или шесть десятков жизней. Когда Рене встретил Светорожденных в Чернолесье, он был очарован, сейчас же адмирала одолевала совершенно неуместная грусть об уходящем навеки.

Жаль, что Лебеди исчезнут этой же ночью. Варху нельзя оставлять без присмотра, особенно упустив Годоя. Останутся лишь Эмзар с Клэром и Роман. Да уж, удружил он всем с этими гоблинами. Куда их теперь девать прикажете? Эльф — предводитель гоблинов! Рене, несмотря на всю свою усталость, которая, впрочем, начинала отступать — сказывалось эльфийское питье, — рассмеялся: чего только не бывает…

— Не вижу повода для смеха, — одернул развеселившегося адмирала Жан-Флорентин. — Впереди большая работа. Головокружение от успехов…

— Я не собираюсь расслабляться, — заверил философа Рене, — просто я подумал о том, как все перепуталось. Эльфы и гоблины, святой и Проклятый…

— Да, — с готовностью подхватил Жан-Флорентин, — на первый взгляд это вещи несовместные, но если посмотреть глубже…

Глубже Рене смотреть не стал, слушая в четверть уха убаюкивающее жабье бормотание, он шел, думая о своем. То сожалея о сыне Мальвани, ногу которого раздробило шальное ядро, то прикидывая, куда и как поместить пленных гоблинов, чтобы они не мозолили глаза и чтобы фанатики не потребовали их немедленной казни. То о резистантах, которым можно поворачивать на Мунт. Думать о тарскийском господаре адмирал не мог, у каждого человека есть свой предел. Годой — завтра, а сегодня самое неотложное и Герика! Он, в конце концов, потребует у нее ответа. Почему она его все время избегает, чем он ее обидел и когда обидел: теперь или тогда, в Таяне…

Хомячье поле наконец осталось позади. Стемнело, легкий ветер отогнал пороховой дым и принес из дальней рощи запах цветущих акаций, акаций, которые будут цвести и тогда, когда никого из пришедших к излучине Канна не будет в живых. Акации, чье право цвести они отстояли…

А его, оказывается, ждали, хоть он, уходя с молчаливым Клэром, не сказал, ни куда идет, ни когда вернется. Вездесущий Зенек умудрился разыскать своего сигнора и привести ему лошадь.

Аррой кивнул Зенеку и вскочил в седло. Незнакомый гнедой пошел размашистой рысью. Зенек пристроился рядом.

— Клирики делают все, что нужно?

— Так, проше дана, но схоронить всех будет тяжко… Сейчас шукаем своих, кто запропал. Дан Архипастырь всех до поля погнал, и бискупов, и кардиналов… Особливо тех, хто с Годоем замиряться хотел.

— Браво, его святейшество! — хмыкнул адмирал, представив кардиналов, зажимающих носы платками и пробирающихся меж убитых лошадей. — Будет кое-кому Светлый Рассвет… Надо бы туда же и фискалов наладить. Пусть гоблинов хоронят, авось прекратят ябеды писать.

— То не прекратят, проше дана. Скорше кошку отучить за мелкими тварюшками гоняться. Так и данна Герика порешила…

— Что Герика?

— А то. — Зенек был слишком молод, чтобы читать в чужих глазах. — То она поехала себе. Велела кланяться вам и всем. Казала, теперь она не нужна, а з-за нее только хлопот много будет. Опять же и «синяки», и наследство всякое…

— Когда уехала? Куда?!

— Не знаю, проше дана. — До Зенека наконец дошло, что с герцогом что-то не так. — Дорога та, что с Малахитовых ворот… А уехала, еще светло было. Хотела вас найти, а вы как раз до эльфов пошли. Она ей сказала, что то — судьба.

Рене уже не слушал, дал шпоры коню и под короткое обиженное ржанье канул в синюю ночь. Глухо простучали, ветер донес приказ — адмирал велел Зенеку возвращаться в город.

Рене остановил коня, только когда рассвело. Прохожие с удивлением оглядывались на одинокого всадника. Кое-кто из них мог знать, каков из себя эландский вождь. Конечно, настоящему Аррою здесь делать нечего, но черная цепь, седые волосы, темные брови и бородка… Пока никто с вопросами не приставал, но остатки здравого смысла заставили свернуть в лес. Что делать дальше, адмирал не знал — здесь, у Кер-Флориана, в Святую дорогу вливался Лесной тракт, от которого, в свою очередь, отходили дороги на Маэллу и Кер-Септим. Герика могла свернуть куда угодно… У нее имелось несколько часов форы, и она была вольна в выборе.

Вообще-то будущего короля Таяны и Эланда исчезновение Герики Ямборы должно было радовать, но Рене Аррой — человек и мужчина — мириться еще и с этой потерей не собирался.

— Ну и что ты собираешься делать? Найти женщину, когда она не хочет, чтобы ее нашли, труднее, чем верблюду пройти через игольное ушко. Герика Годойя поступила логично и обоснованно. Наличие в Идаконе Эстель Оскоры, даже если она утратила свою Силу, создаст общий дискомфорт. — Жан-Флорентин с удовольствием произнес заковыристое слово. — Нельзя забывать и о том, что Годойя является дочерью и наследницей злейшего врага Благодатных земель и вдовствующей королевой Таяны. Ее добровольный уход облегчает нашу геополитическую задачу. Нет человека — нет вопросов!

— Уймись, — отмахнулся Рене, — я ее все равно найду. Даже если придется пешком добираться до Эр-Атэва.

— Это несерьезно, — от возмущения Жан-Флорентин всегда отливал фиолетовым, — государственный ум должен отбрасывать второстепенное ради приоритетного. Империя превыше всего, а государство — это ты!

— Я и не зову тебя с собой. — Адмирал спрыгнул с коня и поднял тому переднюю ногу, внимательно осмотрев подкову. — Проклятье, придется менять… Если мы за неделю не отыщем следов, двинемся в Тахену. Тебе все равно пора возвращаться…

— Ничего подобного! — Жан-Флорентин был вне себя. — Мой долг еще не исполнен, а твой тем более. Годой теперь еще опаснее, чем был. Эмзар очень обеспокоен тем, как ему удалось исчезнуть. Нельзя забывать и о судьбе пленных, они сдавались, рассчитывая на твое слово, а в твое отсутствие их судьба может оказаться плачевной. Зрелище победы бывает страшнее зрелища поражения. И потом, ты дал обет принять в Светлый Рассвет корону.

— Сейчас я дал себе другой обет. Найти ее, хотя бы чтоб проститься.

— Вот оно, — выдохнул жаб. — Вот любовь, которая должна спасти мир.

— Мир уже спасен, ты сам говорил. И спасла его не любовь, а Геро.

— Чем больше я обдумываю случившееся, тем больше склоняюсь к тому, что все только начинается. Ты твердо решил пренебречь своим словом ради этой женщины?

— Да.

— Тогда мы должны сделать это в кратчайшие сроки.

— Я бы предпочел сделать это сегодня, но, боюсь, придется рыскать по Арции не один месяц…

— Нет, эти люди невозможны и непонятливы, даже лучшие из них! Позови Гиба. Он найдет все, что хоть единожды отразилось в капле воды. Он тебя любит… Так, разумеется, как могут любить эти создания. Искать твою женщину для него будет игрой, но он ее найдет.

— И ты говоришь мне это только теперь?!

— Я надеялся тебя образумить с помощью логики и напоминаний о твоем долге перед Благодатными землями. Но ты обезумел, а если нельзя убедить, остается согласиться и помочь… Ты не взял уздечку, но он знает твои руки.

В зарослях отцветшего боярышника журчала невидимая речушка. Адмирал бросился к воде. Гиб ждать себя не заставил. Лоснящийся скакун с шумом выскочил на берег, стряхивая радужные брызги и нехорошо скалясь на лошадь из плоти и крови.

— Гиб, — Аррой пытался говорить спокойно, но в голосе помимо воли прорывалось что-то звеняще-напряженное, — Жан-Флорентин говорит, ты можешь найти Герику.

Илана пошире распахнула окно и наполовину высунулась наружу, пытаясь отдышаться. Нездоровье беременности было забыто, герцогиня вновь чувствовала себя отменно, и вот опять… И как же некстати! Ланка прижала руки к вискам, пытаясь понять, что же с ней такое. Во рту пересохло, сердце билось неровными толчками, липкий холодный пот струился по спине, в ушах шумело. Это походило на отраву, и, скорее всего, ею и было. Держась за стену, принцесса поползла к зеркалу, к звонку. Вызвать Катриону, хотя чем та сможет помочь? Если отравитель добрался до герцогини, он озаботился найти яд без противоядия, и все-таки… Все-таки она не сдастся! Она хочет жить, она должна жить, иначе… это несправедливо.

Женщина почти добралась до трюмо, когда поняла, что оно больше ничего не отражает. Изнутри стекла всплывали мутно-серые клубы, казалось, там, внутри, кто-то стирает отвратительно грязное белье. Звон в голове стал нестерпимым, ополоумевшее стекло принялось колебаться и вспучиваться, повторяя движения серого марева, пока не слилось с ним в одно целое. И когда белесая мгла потекла в комнату, вместе с ней вперед шагнула знакомая фигура. Хозяин Высокого Замка явился домой, и все стало на свои места. Зеркало опять было зеркалом, в котором честно отражалась противоположная стена и мелочи, разложенные на туалетном столике. Сердце больше не прыгало, тошнота тоже прошла…

— Испугалась? — усмехнулся Михай. Он был в измятом военном платье и кирасе, но жив и здоров. Более того, он был доволен!

— Испугалась, — подтвердила Ланка дрогнувшим голосом. — Ты… Мне стало плохо…

— Бывает. Что поделать, я не могу открыть тебе все свои секреты, хотя ты у меня и умница. — Регент подошел к жене, взял ее унизанной перстями рукой за подбородок и какое-то время рассматривал, словно бы видя в первый раз. — Хороша, — удовлетворенно произнес он. — Так и знал, что роды пойдут тебе на пользу. Раньше тоже было неплохо, но меньше, чем следовало. Тебе нужны новые платья, и не вздумай затягивать талию.

— Не вздумаю. — Хорошо, что мысли — это только мысли. Хорошо, что она спала в эту ночь одна.

— Новые платья. — Михай засмеялся. — Новый ребенок тебе тоже понадобится. Нам нужен сын, и не стоит откладывать.

— Михай, — он в самом деле доволен, но сейчас он перестанет смеяться, — гоблины ушли, остался только Уррик со своей сотней и всякая дрянь. Мы в осаде, в Гелани… бунт.

— Не думай о всякой ерунде! — Годой уверенно подтолкнул женщину к кровати. Илана не сопротивлялась: зачем? Он все равно с ней справится. Таянка покорно, как какая-то Герика, предоставила себя мужу, пытаясь про себя вообразить — нет, не Рене, это было бы кощунством, — но хотя бы Уррика или Гжеся, только Годой оставался Годоем. Хорошо хоть он был слишком занят, чтобы следить за лицом жены, которая лихорадочно соображала, что же теперь делать. Потом мысли кончились. Михай заставил-таки ее забыть о… ерунде.

— Ну, вот и она, — объявил Жан-Флорентин и прыгнул с руки Рене на голову Гибу. — С нашей стороны было бы бестактно подглядывать. Вы, люди, почему-то предпочитаете решать свои личные проблемы индивидуально и конфиденциально. Мы вернемся вечером.

Гиб негромко фыркнул и, обернувшись, скосил на герцога влажный глаз; можно было поклясться, что водяной демон улыбается…

— Он говорит, что не подпустит никого из двуногих ближе, чем на пятьсот его шагов, — пояснил Жан-Флорентин. Конь, позволив всаднику сойти, прянул назад, и достойная парочка тут же скрылась из глаз. Герцог этого и не заметил — он увидел Герику.

Та сидела на берегу небольшой затоки, образованной какой-то речушкой или просто большим ручьем, обхватив руками колени. Издали она казалась совсем беззащитной, кто бы мог подумать, что по воле этой женщины рушились скалы и гасли звезды…

— Геро. — Рене позвал еле слышно, но она вздрогнула и сразу же обернулась. В серых глазах полыхнули удивление, радость и… отчаянье. Затем погасло и оно. Когда Рене подошел ближе, лицо Эстель Оскоры было холодней предзимней воды.

— Вы зря искали меня, монсигнор. Я способна постоять за себя сама.

Рене молчал. Просто стоял и смотрел на тарскийку. Возле щеки пронеслась неосторожная стрекоза, на лету зацепив человека, тот даже не шевельнулся. Ветер растрепал гриву осоки, стряхнул с какого-то отцветающего куста белое душистое облако. Мужчина и женщина молчали, глядя друг на друга. Она опомнилась первой. Может быть, потому, что в мыслях вела подобный разговор всю ночь. Вела, не надеясь на встречу. Рене думать было некогда — бешеная скачка не располагает к раздумьям.

— Монсигнор, — Герика была совершенно спокойна, — я понимаю, что вы человек благородный, но, уверяю вас, ни вы, ни кто-нибудь другой ничем мне не обязаны. Я в этом мире совершенно чужая. Я не человек, не эльф, даже не гоблин. Я отзвук того, чего больше нет и быть не должно. Мне пришлось искупать грехи всех Годоев. Я это сделала и освободилась. Возвращайтесь в Кантиску, вас ждут дела. Ваше место на троне, мое — в Последних горах!

— Так вот ты куда собралась, — Рене через силу улыбнулся, — искать Романа, я полагаю…

— Да. — Серые глаза с вызовом сверкнули.

— Я тоже думал об этом. Мы нашли бы его…

— Мы?!

— Разумеется. Неужели ты думаешь, я могу оставить друга? — Голос Рене звучал насмешливо и грустно. — Море такого не прощает.

— Монсигнор, — Герика явно давала понять, что не желает продолжения разговора, — ваша дружба с Рамиэрлем — это ваше дело. Моя дорога — это моя дорога. Наши пути расходятся, и лучшее, что мы можем сделать, это пожелать друг другу удачи.

— Великие Братья! — взорвался Рене. — Какая же ты дура! Посмотрел бы я на того, кто посмеет советовать мне, с кем и что иметь. Моя дружба с Романом, который, кстати, жив и здоров, чего и тебе желает, это моя дружба с Романом. А ты — это ты! Ты спасла нас всех, и… Ты нужна мне, и мне нет дела до того, кто ты.

— Зато мне есть дело. Ты можешь заткнуть всем рот, но ты не запретишь им думать обо мне как о чудовище… Да ты и сам, случись что… Я действительно нелюдь, Рене! — Ее голос сорвался на крик. — Нелюдь! И оставь меня в покое!

— Какая же ты дура! — еще раз повторил Аррой. — Ты же любишь меня. Знаю, что любишь. И я тебя люблю. А остальное — ерунда.

— Я не люблю вас, монсигнор, — губы Герики дрожали, но отчаянной решимости, застывшей в глазах, хватило бы на отряд гоблинов-смертников, — и никогда не любила. Если вы расцениваете то, что я вам позволяла в Гелани, как любовь, вы ошибаетесь. Я выполняла приказ своего супруга. Вы для меня как мужчина никто. Да, я любила Стефана, но он умер. И вы никогда не займете его место.

— А я и не хочу занимать его место, — живо откликнулся Рене. — Ты очень изменилась, Герика. Весной, на прогулке, ты наверняка ее помнишь, я понял это окончательно. В Гелани мне было тебя жаль, а сейчас… Сейчас я люблю тебя. И не лги, ты не думаешь о Стефане. Я знаю женщин, которые не забыли погибших, у них другие глаза… Им не надо кричать, что они помнят, — достаточно увидеть, как они говорят, как ходят, как улыбаются… Они — отражение прошлого, а ты — нет…

— О да! В женщинах вы разбираетесь почти так же, как в морских делах…

— Хуже, — сверкнул зубами Рене. — Ни разу в море я не попадал в такую переделку, как с тобой. Но если ты думаешь, что я тебя отпущу, ты ошибаешься.

— Интересно, что вы мне можете сделать? — Голос тарскийки дрогнул то ли от негодования, то ли от исконной женской слабости. — Я способна себя защитить от кого угодно.

— А от себя? — Адмирал шагнул вперед.

Герика вскочила, лицо ее побледнело.

— Не приближайтесь, монсигнор! Еще один шаг… Я… Вы умрете.

— Пусть. В конце концов, рано или поздно мне придется это сделать.

— Не подходи. — Она отступила на шаг, выставив впереди себя руку. Рене видел, как вызванная подобным жестом сила укротила казавшееся необоримым чудовище, и все равно прыгнул.

Герика сопротивлялась бешено, она действительно могла за себя постоять, — но магией тут и не пахло. Женщина извивалась, царапалась, пыталась кусаться. Рене не желал причинять ей боль, и ему пришлось постараться, прежде чем он все же бросил ее на мягкую летнюю траву, а Герика упрямо продолжала отбиваться, пока он разрывал прочную дорожную одежду, пока…

Лес и озеро были полны радостной летней жизнью. Тихо шелестели листья, пчелы и шмели спорили среди пестрых цветов, на высоком ясене драли горло вылупившиеся позавчера птенцы, требуя пищи. И им, и их озабоченным родителям было не до тех, кто лежал на смятой траве.

Зато с пьянчужкой из лесной деревеньки, собравшимся ради праздничка половить рыбку в безымянном озерце, случилась странная история. Не успел бедняга миновать опушку, как из кустов высунулась оскаленная лошадиная морда, черная и блестящая, как смола, и человеческим и очень сварливым голосом объявила, что сегодня посторонним вход воспрещен, после чего поведала о том, к каким пагубным последствиям приводит пьянство вообще и пьяное зачатие в частности. Несчастный, не оборачиваясь, бежал до ближайшего кабачка, куда и вломился. Несмотря на все клятвы, что он с утра ни в одном глазу, бедняге никто не поверил, зато арцийский язык обогатился выражением «допился до говорящего жеребца».

Пугнув непрошеного гостя, Гиб и Жан-Флорентин вновь скрылись в зарослях. Стороннему наблюдателю и в голову бы не пришло, что обычный перелесок сейчас недоступнее зачарованного замка. Впрочем, желающих забраться в чащу больше не нашлось, летним днем у крестьян другие заботы. Весть о Кантисской битве до здешнего захолустья еще не докатилась — где-то там, за большими дорогами, скакали лошади, стреляли пушки, падали убитые и раненые, а здесь косили траву, собирали черешню, готовились к празднику.

…Правда, некоторые участники сражения напрочь о нем позабыли. Для этих двоих не существовало ни Годоя, ни Белого Оленя, ни гоблинов с эльфами…

— Никогда не насиловал женщин, — признался Рене, — даже в молодости.

— Для первого раза ты неплохо справился. — Герика негромко рассмеялась. — Теперь мне придется навсегда остаться в лесу.

— Почему это?

— Потому что показаться в том, что ты оставил от моего платья, нельзя даже ночью.

— Ну почему, почему, почему все женщины думают только о тряпках? — Сильная рука ласково сжала обнаженное плечо. — Без них намного лучше, по крайней мере тебе… Хотя, если ты хочешь, я завалю тебя платьями. Давай устроим набег на Эр-Атэв и отберем у Майхуба его шелка…

— Издеваетесь, монсигнор.

— Издеваюсь, — согласно кивнул Рене. — Раз это платье никуда не годится, его надо выкинуть.

Дальнейшие действия Счастливчика показали, что его слова никогда не расходятся с делом. Герика отбивалась, на этот раз смеясь и, к ее собственному удовольствию, безуспешно.

Самый длинный день года клонился к вечеру, отцветающая калина стряхивала белые лепестки в прохладную воду, в ее ветвях негромко перекликались какие-то птицы.

За последний год Рыгор Зимный насмотрелся всяческих чудес и не собирался ничему удивляться, тем более в столице. И не удивлялся, пока Луи не затащил его на башню Речного замка. Мунт лежал под ними — огромный и плоский, разделенный почти надвое широкой медленной Льюферой. Приближалась гроза, и река отливала тем же тяжелым свинцом, что и небо. В авангарде ненастья шел ветер, уже вовсю круживший пыль на широких площадях. На башне же предвестник бури чувствовал себя полным хозяином. Ему подвернулся плохо закрепленный лист железа, и ветер колотил в него, как в бубен, не забывая рвать дорогие плащи с плеч забравшихся наверх людей, но те не спешили спускаться.

Луи узнал о победе под Кантиской и о том, что ему следует мчаться к Мунту, чтобы войти в него во главе кавалеристов Мальвани, от Прашинко. И поступил по-своему. Принц согласился оставить пехоту и обоз на Ноэля, но Лупе и Рыгора с Гвендой потащил с собой. Будущий император не собирался отрекаться ни от соратников, ни от любви. Рыгору это нравилось. Конечно, войт для порядка поупирался, был нещадно изруган рвавшейся в столицу Гвендой и поутру взобрался на крепкого гнедого. К вечеру спина и бедра фронтерца пришли в самое плачевное состояние, но Луи умел быть неумолимым. Они успели к назначенному Архипастырем сроку и под колокольный звон вошли в столицу, причем ставший на последнем постоялом дворе герцогом Фронтерским Рыгор ехал рядом с его императорским высочеством.

Принц прямо-таки светился от счастья. Мунт для него был не просто городом, он был его любовью, его песней, его религией. Больше всего Луи боялся, что придется драться на улицах, разрушая совершенные творения великих зодчих и проливая кровь горожан. Пронесло! Слово Церкви, память об Эллари, устаревшие и малопригодные к обороне укрепления и, главное, разгром Годоя у Кантиски заставили гарнизон сложить оружие, а жителей — высыпать на улицы с цветами и зелеными ветками.

Луи с дворцовых ступеней подтвердил, что, как и положено арцийскому Волингу, примет корону в пятнадцатый день месяца Зеркала, и утонул в скопившихся делах, но о своей мечте он не забыл. Принц прожужжал Рыгору все уши о том, как они взберутся на Речную башню, и вот свершилось. Зимный был польщен приглашением, но от самой экспедиции ничего особенного не ожидал, однако открывшееся зрелище завораживало, заставляя забыть даже про Луи.

— Рыгор, я решил объявить Фронтеру свободной землей. — Принц в отличие от войта мог не только любоваться морем черепичных крыш, враз потемневших от хлынувшего ливня. — Теперь все села станут вольными. Даже те, что были баронскими или ходили под магистратами. Вряд ли вы после всего отдадите оружие и разойдетесь по прежним хозяевам.

— Оно так, — согласно кивнул головой беломостец, — стать воякой тяжко, но перестать им быть не можна.

— И я о том. Короче, Фронтера теперь принадлежит фронтерцам, если, разумеется, вы поклянетесь не пропускать через свои земли никакую нечисть. И если Арции понадобится ваша помощь…

— Только кликни, мы уж тут! Мне такое любо, и усем нашим, я так разумею, такоже. Ежли кто с баронов не обложався зараз, да еще и живый, или же наследник у его есть, то мы их не обидим… Выкуп с чего платить маем, богато добычи взяли и, поможет святый Эрасти, ище возьмем. Тарску розкурочить треба, чтоб с того гадючего кубла погань всякая не наползла. Зараз к осени идет, и дома дел до горла, а вот весной стает снег, и двинем туды… Разом и вдаримо, мы спереду, орки сзаду… Доки я Михая мертвым не побачу… Да шо там не побачу, доки не потрогаю, не заспокоюсь.

— Не ты один, только так просто я вас не отпущу. Я тут многим поперек горла. Те, кому я доверял, почти все погибли, а сволочь всякая отсиделась под кустами, а сейчас захочет свое урвать.

— Не дозволим, — отрезал фронтерец. — Кто что потопал, той то и полопает. Ты вот шо скажи, ваше высоцтво, что с Лупе делать станешь? Она ж любит тебя, тут и до гадалки ходить не треба. А ты ж принц, а незадолго емператором станешь!

— Я на ней женюсь, — сообщил принц, — и пусть удавятся! Она тысячи знатных шлюх стоит!

— Оно так, — протянул Рыгор, — да шо про то скажуть? Емператор, он же должен себе ровню взять!

— А кого мне спрашивать? Тех, кто с Михаем заигрывали да под кроватями прятались? Лупе с нами все беды прошла… И роду она очень хорошего, а что шипеть станут, то не без этого. На мою мать тоже шипели… Главное, чтоб она согласилась, а то гордость раньше ее родилась.

— Да поломается трохи, да и согласится. А не, то Гвенда ее…

— А ты посаженым отцом будешь?

— Я? — Рыгор оторопел. — То я ж простой мужик…

— Ты мой друг! И ты герцог Фронтерский, мой полномочный наместник! Забыл?

— Наместник?!

— Именно! Ломать, так все! Ты ж и так всю Фронтеру в руках держишь, тебе и я верю, и люди. Тебе и на Тарску идти, тебе и наместником быть! И не спорь! Я «емператор», что хочу, то и делаю. Архипастырь и Аррой меня поддержат… Да, соберу-ка я Генеральные Штаты и все им выложу. И про вечный мир с Эландом, и про Фронтеру, и про то, что прощать предателей на радостях и сам не буду, и другим не дам…

— Ото правильно, — кивнул Рыгор. — Самое дурное, что только придумать можно, то упырей всяческих прощать. Только зазеваешься, они тебе нож в спину… Нет! Усих до единого выловим! И на гилляку!

— Великий Орел! Как же я рад тебя видеть! — Аррой, смеясь, стиснул плечи Шандера.

— А я на тебя в обиде. — Гардани попытался нахмуриться, но у него ничего не вышло. — Ты мне обещал, что до моего возвращения ничего важного не случится.

— Кто ж его знал, — махнул рукой Рене. — Годой оказался наглее, чем мы думали. Хотелось бы добавить «и глупее», но я зарекся эту гадину недооценивать.

— Где он все-таки?

— Как сквозь землю провалился. Как тебе Майхуб?

— Знаешь, он мне даже понравился. Жестокий, собака, но по-своему честный. Я приволок тебе целую стаю атэвов, насладишься.

— Стаю?

— Ну, полстаи. Вторая половина, толком не сойдя на берег, помчалась докладывать «Льву Атэва» о победах «Волка Эланда»…

— Ты совсем атэвом заделался. Остаться там не хочешь?

— Упаси Проклятый. У них от жары десять раз сдохнешь…

— Выходит, вы о победе прямо в море узнали?

— Ну да! Капитан узнал «Акме», мы подошли, или как там у вас называется, Ри к нам на борт перескочил и все выложил. Как я понял, твое семейство тебя настигло?

— Да уж. — Рене разом помрачнел. — Клирики правы, когда говорят, что полного счастья на земле быть не может. Не успел я налетаться, как Проклятый… Да какой там Проклятый?! Эрасти людям не гадит… Не иначе, эта стерва Циала принесла Ольвию. Та, видите ли, вознамерилась занять место рядом с супругом, потому как супруга должны короновать… Я и сам хорош, попросил Прашинко порадовать Эрика и не догадался попросить его запереть эту драную кошку! Ладно, хватит о ней! С твоими атэвами я вечером поговорю.

— Моими?!

— Хорошо, не твоими. Майхубовыми. Кого с тобой послали, кстати?

— У них там такие титулы… За старшего был брат матери нынешнего калифа, но он помчался в Эр-Иссар. Со мной, если я не напутал, отец любимой жены повелителя повелителей и матери его наследника. О как! Затем парочка евнухов, которые этим чуть ли не гордятся, и до сотни всяких носителей и таскателей…

— Эк ты их! — К Рене, казалось, вернулось хорошее настроение…

— У атэвов, безусловно, имеются определенные этнографические особенности, но они обусловлены их историей и спецификой Сура, в частности жарким климатом и отсутствием воды.

— Жан-Флорентин, — подался вперед Шандер, — это ты?!

— Естественно, — подтвердил философский жаб. — Ты несколько возбужден и потому нелогичен. Однако я понимаю, что ты рад меня видеть и подобным образом выражаешь свои чувства.

— Еще бы! Я… Знал бы ты, как мне тебя не хватало.

— Приятно слышать, — промурлыкал жаб, — ибо забывать друзей свойственно человеческой природе.

— Что ты, Жан! — Черные глаза Шандера стали очень серьезными. — Я никогда не забываю друзей, да и что мы без них!

— В юности я полагал, что самое главное — это поиск истины, — жаб, вспоминая минувшее, вздохнул и принял оттенок темного янтаря, — но сейчас убедился, что эмоциональная связь с другими думающими существами не менее важна.

— Жан недавно отменил мой приказ и выиграл сражение, — улыбнулся Рене. — Он тебе все расскажет, а сейчас тебе следует с дороги отдохнуть…

— Я и собирался, — не стал спорить Гардани, — только скажи, где Белка и не слышно ли чего о…

От необходимости держать ответ Рене избавила Геро. Дверь распахнулась, и Шандер бросился навстречу Эстель Оскоре, еще не зная, что ее тайны больше нет.

— Дане атамане! Швыдше! Беда!

Рыгор, улучивший десятинку, чтобы посидеть с Гвендой за чаркой царки, аж подскочил, расплескав драгоценный напиток:

— От олух скаженный! И шо там у тебе трапилося?!

— Да не в мене! — Широкоскулый фронтерский парнишка с трудом перевел дух. — То с даном Луи. Подранили его.

Рыгор, с ревом опрокинув тяжеленный резной стул, бросился из комнаты. На ходу посланец рассказал, что знал. Когда принц, выйдя из ратуши, где встречался с цеховыми старейшинами, садился на коня, с крыши выстрелили из арбалета. Стрелявший был схвачен на месте, им оказался один из городских стражников; убийца не пытался ни отрицать свою вину, ни скрыться. Похоже, он не в себе. Луи тяжело ранен, но в сознании. Принц никого к себе не подпускает, требует Рыгора.

Фронтерец бегом мчался по мощенной мрамором южных морей коротенькой Ратушной, и высыпавшие на улицу горожане торопливо расступались перед атаманом. В голове Рыгора яростно билась мысль — не уберег, дурак! Не допер, а оно ж коню понятно было — не позволят нобили все перевернуть… Понимать надо было, охрану приставить, в три, в четыре глаза следить. А он рассиропился — дескать, война кончилась, можно к бабе на перину…

Вторую мысль Зимный гнал как мелкую, гаденькую и неуместную, а она возвращалась назойливой мухой. Корона… Герцогская корона, поманившая и исчезнувшая. В сравнении с болью потери это ерунда, пшик, а поди ж ты, жалко!

Луи Рыгор нашел в вестибюле ратуши. За неимением лучшего, принца положили на огромный, затянутый сукном стол, куда до войны складывали прошения, поступающие на рассмотрение столичного магистрата. С первого взгляда войту стало ясно: дело хуже не придумаешь. Тарскийскую арбалетную стрелу с раздвоенным зазубренным наконечником Зимный признал сразу. Такую не выдерешь, да и угодили туда, где у человека становая жила проходит. Только тронь — и все! Был бы здесь Роман Ясный, может, и сделал бы чего, да либера, как на грех, унесло в Кантиску. Рыгор, с трудом напустив лицемерно бодрый вид, склонился над своим принцем, и тот с облегчением улыбнулся посиневшими губами.

— Ты пришел… Это… хорошо.

— Куда б я подевался, хотев бы я знать? — нарочито грубовато откликнулся фронтерец. — То ты не шибко говори, а то тебе не добре будет.

— Мне все недобре… Я воин, Рыгор… я все понимаю… Лупе, позаботься о ней… И об Арции… На тебя… остается… Кардинал… где кардинал?.. И эркард?

— Тут, тут… — Клирик, каким-то непостижимым образом успевший переодеться в приличествующие печальному событию одежды, и по-аистиному худой и голенастый эркард торопливо протиснулись сквозь толпу и склонились над умирающим.

— Слушайте мою волю. — Голос Луи был тих, но глаза смотрели осмысленно, а слова звучали четко. — Я, Луи Гаэльзский, законный наследник арцийского престола, находясь в здравом уме и твердой памяти, назначаю регентом… находящегося здесь Рыгора Фронтерского… и повелеваю… ему… собрать Генеральные Штаты… завтра же… Я подтверждаю его титул герцога Фронтерского… со всеми привилегиями… и назначаю маршалом Арции… Герцог, возьмите мою печать… Так… хорошо… Вы слышали? Объявить всем… Сейчас же…

Дюжий вояка, еще один из «Котов», на бегу подозрительно протирая кулачищами глаза, бросился к выходу, и почти сразу же надсадно взвыла труба городского глашатая…

— Хорошо, — улыбнулся Луи, — мы все-таки успели… Рыгор… Остальное ты знаешь… Лупе… Я… верю…

Больше принц ничего не говорил, но жизнь задержалась еще на десятинку или две. Рыгор ждал, ждали все. Потом завыла Гайда.

— Все, — врач пощупал жилку на загорелой шее и угрюмо отступил, — кончено.

Рыгор неловко бухнулся на колени, шепча молитву, которой его научила еще бабка. Из-под стола рвался жалобный, протяжный вой — Гайда, как могла, оплакивала своего хозяина. Запахло церковными куреньями и воском — клирики споро взялись за привычное дело. Два важных нобиля, спехом нацепившие траурные одеяния, с вкрадчиво-почтительными лицами встали за спиной Рыгора, сзади маялось несколько других, не столь расторопных. Атаману захотелось выхватить плетку и разогнать равнодушных людей, изо всех сил пытающихся показать, что они испытывают какие-то чувства, кроме озабоченности по поводу собственного будущего. Но это-то как раз было невозможно — Луи оставил Арцию на него, Рыгора, и он просто обязан справиться.

Нужно было созывать эти самые Штаты, искать законного наследника, хоронить, короновать, воевать…

— Монсигнор! — Рыгор спервоначалу даже не сообразил, что это обращение и воинский салют со стороны капитана императорской гвардии относятся к нему. — Эта женщина… Леопина. Мы нашли ее…

Рыгор оглядел собравшихся арцийцев и рявкнул:

— Прошу всех… вон! Сейчас не время для чужих… Завтра в Львином зале… Собрать всех, кто в тих… Штатах болтается. Кто не придет — без него порешаем… Нихто не придет — сами с гвардейцами дела поведем… А теперь тут будуть только найблизкие.

Капитан еще раз отдал честь. Как оставленные в столице гвардейцы, набранные из младших ветвей известнейших родов, восприняли самозваного регента, было неясно, но их отношение к родственничкам Базилека и Бернара, да и вообще ко всем придворным шаркунам, секретом не являлось. Бравые ребята в меченных золотыми нарциссами плащах быстро вытеснили из ратуши посторонних.

— Ведьма! — Я стояла спиной, но не сомневалась, что это милое слово слетело с языка старой Зенобии. Эта костлявая карга с усами, достойными арбалетчика, только и делала, что шипела мне вслед. Похоже, старуха нарочно поджидала меня везде, где только могла, чтобы брякнуть что-то, по ее мнению, обидное. Воображением она не блистала, и я вскоре ознакомилась со всем ее репертуаром. Не могу сказать, что встречи доставляли мне удовольствие, но и страдать я не собиралась. Я была счастлива в первый и, видимо, в последний раз в своей жизни, и все склочницы мира могли навредить мне не более, чем устрица «Созвездию Рыси».

Потуги Зенобии я решила попросту не замечать и неукоснительно этому следовала. Но на сей раз избежать свары не удалось, так как у меня обнаружилась защитница. Привезенная вчера Эриком дочка Шани меня любила, а Ольвию ненавидела, и неспроста. Надо было ослепнуть, чтобы не видеть: через пару лет Белинда Гардани затмит половину эльфиек, а зарождающаяся между таянкой и наследником Рене дружба явно перейдет в нечто большее. Ольвия видела, и ее это не устраивало, ума же понять, что любая нелюбезность к отцовским гостям заставит обожающего Рене мальчишку броситься искупать материнскую грубость, не хватило. Так и вышло. Когда же Белка переселилась к родичам Димана, ее дружба с Рене-маленьким, поощряемая Рене-большим и всеми возлюбившими отчаянную девчонку маринерами, лишь окрепла.

Теперь Зенобия пожинала то, что посеяла Ольвия. Белка не просто защищала меня, она получила возможность поквитаться за старые обиды. Скандал разгорался отменнейший, и я почла своим долгом вмешаться, так как Белка проявила изобретательность и изощренность в выражениях, достойную матерого морского волка. Мало того, девица Гардани подозрительно много знала об Ольвии, а та все еще оставалась женой моего адмирала и будущей королевой Эланда и Таяны. Прилюдно пересчитывать родинки Ганков на щеках младших детей Ольвии было не обязательным.

— Белинда, — я изо всех сил старалась быть серьезной, — я тебе благодарна, но, если я ведьма, я сама смогу себя защитить, превратив своих врагов в жаб. Если у меня это не получится, значит, я никакая не ведьма и на меня возводят напраслину…

Кажется, мне удалось именно то, чего я хотела, — вокруг засмеялись, но Белка сдаваться не собиралась.

— А чего их превращать в жаб, коли они и так жабы и… — Дева примолкла, подбирая подходящее слово, и выпалила: — Незаконные дочери жабы и крысы!

Болтавшиеся на дворе люди Шады грохнули, а распаленная успехом юная нахалка добавила:

— И ничего смешного тут нет. Рыцари должны защищать дам! Если тут… Если вы позволяете этой… этой старой змеище поднимать хвост на Геро, то я…

— Белка, — я обняла ее за плечи, но она принялась выкручиваться, как кошка, которую насильно берут на руки, — не надо меня защищать. Защищают от опасности, а тут…

— Да нет, она права! — Откуда здесь взялся Рене, я так и не поняла, но более неуместного момента он выбрать не мог. Герцог решил, что меня оскорбляют и его долг — вмешаться. С одной стороны, это было чудесно, с другой… Ему только семейных ссор посреди Кантиски не хватало! А в воздухе совершенно очевидно пахло жареным. Старуха от ненависти, казалось, пускала искры, лицо Рене побелело так, что мне стало страшно.

— То я не знаю, Рыгор, где она девалась, — Гвенда чуть не плакала, — я й выходила-то всего ничего до кухни. Здешние куховарки… Одно слово, что емператору готовили, а ничего толком не умеют. Я быстро сходила, кошка лапу облизнуть не успела бы… Лупе спала, я смотрела. Ну, думаю, и хорошо, что спит, сон, он лечит ведь… А прихожу, ее и нет. И нихто не видел, шоб она с дворца выходила.

— Она ж того… Ведьмачка, хоть и добра. Куда ж она пошла? Хоч бы до Льюферы не сиганула…

— Не сиганет, — неожиданно твердо сказала Гвенда, — як сразу не сиганула, то будет жить. Просто не хочет никого видеть. И то верно. Шо она без Луи? Коханка убитого принца — то не жинка емператора чи герцога….

— Да помню я, Гвенда. — Новоиспеченный герцог пожал могучими плечищами. — Вот тр… труар по Луи отбудем, да клирики нас и окрутят, самого Архипастыря попрошу. Мы ж теперь…

— То ты теперь. А я как была баба з Белого Моста, так и осталась, — повела крутыми плечами Гвенда. — Ой, дивись, Рыгоре, як знайдешь якуюсь герцогиню…

— Да потрибен я герцогиням, — смущенно хихикнул в усы Рыгор, — им же, как его… политес нужен, а я шо, кабан лисовой…

— Да якой до беса бабам политес нужен?! — Гвенда уперла руки в боки. — Бабам мужик нужен, да шоб сильный був, и ще в голове и за душой щось було… А ты — политес. Що я не видела, как та кошка весенняя на тебе висла…

— Да то родичка Луи…

— Знаю я таких родичок… Ой, смотри, Рыгоре! Поймаю, я не твоя покойна жинка, я вас обоих…

— Ну развоевалась! — заржал войт и осекся. — Что за дурь мы тут з тобою порем, Луи ще не похоронен, а тут ще й Лупе пропала…

— Представляешь, — Шандер Гардани с трудом сдерживал улыбку, — Белка становится взрослой. Гадать начала, а это верный признак, по сестрам знаю. Как начинают с картами по темным углам прятаться — все. Девицы!

— А вот тебе, Шани, и гадать незачем, — засмеялся Рене, — тебя ждет дальняя дорога.

— Что? Опять атэвы? Не поеду! Хватит! Не могу я смотреть на женщин, у которых лица закрыты, а животы голые…

— Ну и не смотри, раз не нравится, хотя некоторым дамам я бы тоже посоветовал закрывать лица. А заодно и рты. Нет, у Майхуба тебе делать нечего, ты нужен в Таяне. Я сейчас не могу оставить Кантиску, так что поедешь как мой полномочный наместник.

— Когда?

— Чем скорее, тем лучше. Не позже, чем через неделю.

— Годится, — Шандер улыбнулся, — но Илана откроет ворота Высокого Замка только тебе.

— Тогда ей придется подождать, тут дел невпроворот, раньше коронации Луи мне не вырваться. Так что будешь править моим именем. На замок наплюй, пусть себе стоит, хотя, если ты договоришься с Иланой, будет очень хорошо. Разумеется, мы скажем, что ее околдовали…

— Эту возможность не стоит исключать, — встрял Жан-Флорентин. — Я неоднократно указывал, что женщины, как правило, ставят любовь превыше власти, особенно женщины импульсивные, молодые и привлекательные. С точки зрения женской психологии поведение Иланы необъяснимо, а мы знаем, что Годой экспериментировал на людях, пытаясь добиться полного подчинения их воли…

— Жан, — перебил адмирал, — я хотел бы, чтобы ты был прав, но мы с Шани ее видели той осенью. И ты видел. Если она и была околдована, то иначе, чем бедняга Койла. Ладно, сейчас это не имеет никакого значения.

— Не имеет, — согласился жаб, — потому что ты обрел свою любовь, а вместе с ней и определенные сложности. Твои отношения с Герикой весьма отличаются от отношений с другими женщинами. Ты намерен что-то предпринять?

— Намерен, — огрызнулся Рене.

— Достойно. — Удовлетворенный ответом жаб спрыгнул на стол. — Насколько я понял обычаи людей мужского пола, вы с Шандером должны по этому поводу выпить. И не этого церковного безобразия. — Жан-Флорентин ткнул позеленевшей лапой в сторону дорогого кувшина. — Лучше всего подойдет царка. К тому же надо отметить вступление графа Гардани в должность наместника Таяны.

— Мне кажется, что на этом месте должен быть ты, — засмеялся Гардани.

— К сожалению, не могу. Я обладаю специфической внешностью, которая не позволяет мне открыто править существами не моего вида. Я могу делать это лишь инкогнито, посредством тех, кого я направляю и предостерегаю от ошибок. — Жаб прервал свою речь и вплотную занялся кувшином. Рене с Шандером переглянулись и рассмеялись звонко и молодо, как бродячие студиозусы.

— Атамане, — Бодька как мог щелкнул каблуками, — они собралися в ихней главной залке и ждут на вас.

— По-людски хоч ждут? — спросил Рыгор, оправляя перед высоким зеркалом изукрашенную бирюзой атэвскую саблю — подарок Луи.

— Выборные так себе… смурные, а нобили… Глядят друг на друга, как собаки с разных сел. Кажный кусок отодрать хочет, сейчас до драки дойдет.

— Тьфу ты! — Атаман тяжело вздохнул и твердым шагом направился к выходу.

…Когда-то, еще до того, как безумный пророк Баадук, объединив воюющие друг с другом атэвские племена, создал могущественное государство, один из сурианских вождей прислал «закатному калифу» найденные в пустыне статуи, изображавшие рычащих львов. Взамен варвар хотел получить несколько белокожих красавиц. История умалчивает, как вышли из положения имперские дипломаты. Скорее всего, нескольких смазливых крестьянок одели в вышедшие из моды придворные туалеты и отправили за пролив. Гривастые же каменные кошки обосновались в самом большом зале императорского дворца, выдержанного в черно-золотых тонах.

Пол, подножие трона и колонны были из лучшего черного мрамора, на стенах золотились дарнийские гобелены, золотом отливали и капители колонн, и карнизы, с которых свисали черные, расшитые императорскими нарциссами портьеры. Вызолоченная люстра была из черного хрусталя, черным с золотом был и трон, стоявший под алым балдахином, на общем фоне казавшимся особенно ярким.

Зимному Львиный зал не понравился, слишком уж нарочитым, лезущим в глаза было богатство. Сидеть здесь мог лишь император, остальные толкались на широких пологих ступенях, расположенных таким образом, что задние смотрели поверх голов передних. Во время коронации в Львиный зал набивалось до тысячи человек. Сейчас их, благодарение святому Эрасти, было поменьше, сотни три; хорошо, что Луи во время их совместных похождений успел просветить атамана, кто есть кто, иначе б Рыгор вконец запутался.

Новоиспеченный герцог Фронтерский изо всех сил пытался следить за доводами сановных говорунов, а те лезли из кожи вон, доказывая правомерность своих притязаний. Началось еще с вечера, когда к Рыгору начали приставать члены императорской фамилии или же почитавшие себя таковыми. За грубой лестью, которой пытались купить «селянского герцога», как его сразу же обозвали местные острословы, чувствовалось плохо скрытое презренье. Не будь за спиной у Зимного армии и не поддержи его гвардия, все эти герцоги и графы вряд ли пустили бы фронтерца дальше черного двора, но сейчас с регентом приходилось считаться. Более того, именно от него во многом зависело, кто заполучит Арцию. И гордые аристократы изо всех сил обхаживали неотесанного мужлана.

Мужлана это только бесило. Слишком уж нарочиты были заискивания и не похожи на то, что фронтерец видел от Луи, Романа или же герцога Арроя. Те не льстили, но и не презирали. «Эх, нема на тих ублюдков эландцев, — проворчал про себя Рыгор, пытаясь поймать ускользающую от него нить очередной речи, — а собственно, почему это нема?!»

Расправив богатырские плечи, атаман уперся руками (каждая толщиной с хорошую ляжку) в бедра и голосом, уместным в бою, но никак не во дворце, рявкнул:

— А ну, тихше!

Нобили оторопело замолкли, а Зимный медленно поднялся по ступеням, ведущим к трону, но садиться не стал, а, обернувшись лицом к собравшимся, произнес речь, достойную самого Жана-Флорентина:

— Я вас тут целый день слухав и от шо урозумел. На Арцию и на всих нас вам, данове, прошу простить, начхать. И смотрите вы на власть як та собака на сало. Когда Годой людей резал, де вы были? А когда мы с косами да вилами палачуг бить начали? Хто по углам сидив, а хто с Годоем ручкался! Да Луи никому з вас руки не подавав, а вы хочете его святу корону в свои поганые лапы прибрать? Та не будет вам того. Я как рэгент, — умное слово Рыгор произнес четко и совершенно правильно: готовился, — усим вам, данове, заявляю.

В Арции нема никого, хто б мог стать дельным емператором! А посля Луи свыня на троне никому не потребна. Усистыся на трон вы ще можете. Да не задержитесь на нему, свои ж гвардейцы або ж горожане попрут. Так шо слухайте мое слово.

В усих Благодатных землях е только один круль, кого вси поважают та й любят. И кровь в його настояща. И сын в него есть, и Архипастырь його объявил крулем таянским да эландским. А сколько можно нам наши земли на куски дерти? Шоб нас ежли не ти чорные с-за гор, то атэвы зйилы?!

Церков у нас одна, язык не то шоб вовсе один, но разумеем один одного. Я эландца пойму, арцийцы — тарскийцев, таянцы — пантанцев. Так шо хватит дурью маяться. Луи перше шо хотив зробити, то подписать нотацию с Рене Арроем. А я так разумею, что теперь нам никак иначе нельзя, кроме как просить Рене стать емператором. Його предки з Мунта, так шо пусть возвертается и правит!

Так вот! А кому не нравится — никого не держу. Хуч в Последни горы. Хуч к калифу, йому, говорят, люди нужны баб доглядать. Правда, наперед з медикусами ихними надо словом перемолвиться. Короче. Завтра я посылаю депутацию до Рене Арроя. А доки он не ответит, буду стерегты Мунт, шоб какой пакости не учудили…

Рене пошевелил губами, продолжая в мыслях разговор с Геро, и быстро прошел к его святейшеству.

Феликс принял герцога более чем официально, и причина была очевидна — рядом с архипастырским креслом с видом оскорбленной в лучших чувствах добродетели стояла Ольвия, предусмотрительно закутанная в скромную темно-синюю одежду, а три резных седалища у стены занимали Максимилиан, духовник Ольвии Назарий, какового она притащила с собой в Святой град, и незнакомый эландцу клирик. Что ж, пить так пить… Рене почтительно поцеловал архипастырский перстень, решив про себя, что, если церковники станут слишком наседать, он, Рене, прощаясь, «нечаянно» оговорится и поклянется Великими Братьями, дав понять, что Эланд не является вотчиной Церкви Единой и Единственной.

Максимилиан оглядел герцога с ласковой укоризной и возвестил:

— Рене из дома эландских Волингов! Твоя супруга обратилась к Церкви с жалобой на тебя и находящуюся с тобой в прелюбодейной связи дочь тарскийского господаря Герику. Так ли это? Признаешь ли ты свою вину?

— Да, это так. — Рене гордо вскинул белую голову: слова были произнесены, а играть в открытую было всегда легче. — Я люблю Герику Ямбору, она любит меня. Перед Триединым и людьми она свободна. Я же своей вины перед стоящей здесь женщиной не признаю. Наш брак был устроен по политическим соображениям, и она с самого начала оговорила себе полную свободу.

— Так ли это, дочь моя? — Удивленный и обеспокоенный тон кардинала мог ввести в заблужденье кого угодно, но Рене знал, что клирик давно и во всех подробностях осведомлен о личной жизни эландских властителей.

— Ваше высокопреосвященство, — Ольвия немного замялась, из чего Рене понял, что супруга подобного поворота не ожидала, — я была выдана замуж за стоящего здесь Рене совсем юной девушкой. И я была ему достойной женой. Не скрою, нравы эландского двора в силу его удаленности от Святого престола более свободны, чем хотелось бы. Но теперь, когда супруг мой должен принять корону из рук Церкви, я намерена искоренить распущенность, дабы наш двор стал одним из самых благолепных дворов Благодатных земель.

Умно. Списать все на прошлые заблуждения и пообещать Церкви поддержку. Ольвия не очень-то и рискует. Ганк вряд ли последует за любовницей в Гелань, а искать нового любовника поздновато. Будущей королеве самое время начинать думать о добродетели, и попутного ветра! По крайней мере он, Рене, не намерен мешать ей спасать душу путем плотского воздержания.

— Ты права, дочь моя, что нравы эландского двора лучше оставить в Эланде. — Максимилиан, казалось, обдумывал услышанное. — Церковь не склонна напоминать детям своим о свершенных ошибках, если в них раскаялись, но люди не готовы забывать чужие грехи. Королева же должна быть вне подозрений, как никто другой. Брат Назарий, — взгляд кардинала обратился к низенькому седому духовнику Ольвии, — исповедовалась ли ваша духовная дочь в грехе прелюбодеяния и дано ли ей отпущение? Или же она не знает за собой подобной вины?

Назарий робко заморгал светлыми глазками и сообщил, что его духовная дочь в совершенном грехе не каялась.

Ольвия наградила старика грустной и ласковой улыбкой и подтвердила, что вины за собой не знает.

— Что ж, — вздохнул Максимилиан, — добродетель должна занять причитающееся ей место. Я слыхал, что твоя служанка, дочь моя, пыталась защитить твою честь, но была осмеяна?

— Да, — скорбно опустила голову Ольвия, — Зенобия мне верна. За это над ней жестоко насмеялись.

— Тот ли человек Зенобия, словам которого можно доверять?

— Да, — с трудом скрывая торжествующую улыбку, твердо произнесла герцогиня.

— В таком случае мы хотим ее выслушать.

— Она здесь, ваше высокопреосвященство, — с чувством произнесла истица. — Зенобия никогда не оставляет меня надолго.

— Пригласите ее.

Зенобия вошла с сознанием собственной значимости, и Рене запоздало пожалел о том, что за все годы знакомства не нашел времени придушить ведьму. Максимилиан важно благословил служанку и попросил рассказать все, что она знает. Старуха затараторила, как стая сорок, жалуясь одновременно на всех. Зенобия была истинным кладезем сплетен и имела глаза на затылке, а уши на животе, как раз на уровне замочных скважин. Рене от отвращения передернуло, но Максимилиан слушал старуху с невозмутимым лицом, не останавливая, но и ни о чем не спрашивая. Словесный шторм начал спадать, и Зенобия, растерянно поморгав, остановилась.

— Поклянешься ли ты, дочь моя, именем Господа, что все сказанное тобой правда и то, о чем я тебя спрошу, также будет правдой?

Женщина, окинув недобрым взглядом Рене, истово приложила руки к костлявой груди.

— Хорошо, дочь моя. А теперь отвечай, кто является отцом второго сына и дочерей твоей госпожи?

Казалось, Зенобия онемела, а кардинал, не отрывая от старой сплетницы внимательных глаз, внезапно ставших жесткими, задавал вопрос за вопросом:

— Как давно Ольвия Арройя вступила в прелюбодейную связь с Огистом Ганком? Как часто потворствовала ты ей в этом, передавая письма и обустраивая и оберегая места свиданий? Принимала ли ты подарки от Ганка за эти услуги? Как давно исповедовалась своему духовнику в этом грехе?

Старуха дрожала крупной дрожью, но молчала. И тогда клирик, тяжело привстав, вызвал стражу.

— Что ж, если ты, дочь моя, не желаешь говорить правду служителям Триединого Господа нашего, придется передать тебя в руки Скорбящих братьев, ибо я имею точные сведения, что ты занимаешься Недозволенной магией…

Адмирал с удивлением слушал, как Максимилиан перечисляет прегрешения старухи. В устах клирика невинная торговлишка противозачаточными зельями и гадание на простеньких картах — про расклады О Зенобия не имела и понятия — разрастались в чудовищные святотатства. Будь на месте обвиняемой любая другая женщина, Рене б не преминул заявить, что в Эланде, хвала Великим Братьям, обходятся без «синяков», но происходящее слишком живо касалось самого адмирала, и он молчал.

Под тяжестью обвинений старуха рухнула на колени и, безобразно голося, поползла к Феликсу, явно намереваясь облобызать архипастырскую мантию. Его святейшество остановил грешницу нетерпеливым жестом:

— Я готов поверить в твое раскаяние, если ты честно ответишь на заданные вопросы.

Зенобия затравленно глянула сперва на побледневшую Ольвию, потом на Рене и шепнула:

— Огист Ганк первый раз взял ее на семнадцатом году…

— То есть за три года до свадьбы? — деловито уточнил кардинал. — И все это время она находилась с ним в связи?

Старуха, стараясь не смотреть на свою воспитанницу, кивнула.

— А Огист Ганк к тому времени уже был женат и твоя госпожа это знала?

Зенобия вновь согласно склонила голову.

— Жена Огиста Ганка — родная тетка твоей госпожи?

— Да.

Наступила напряженная тишина, затем Ольвия бросилась вперед, намереваясь что-то сказать, но Архипастырь остановил ее властным жестом, и женщина покорно вернулась на свое место. Феликс еще немного помолчал, обводя строгим взглядом присутствующих. Странно, но даже не слишком почтительно относящийся к Церкви Рене в этот момент невольно признал за бывшим рыцарем духовную власть и право судить.

— Я выслушал жалобу Ольвии, супруги присутствующего здесь Рене. — Голос Архипастыря звучал глухо и устало. — Я выслушал объяснение Рене. Я выслушал свидетеля и властью, данной мне Церковью нашей Единой и Единственной, объявляю свое решение. Нареченная Ольвией виновна в глазах Триединого Господа нашего в прелюбодеянии и обмане Церкви, ибо, вступая в брак с присутствующим здесь Рене, находилась в связи с другим мужчиной, связи, которую она не прервала, солгав перед лицом Церкви и Триединого. Вину усугубляет то, что сожителем Ольвии был женатый мужчина и член ее семьи. Прижитые с ним дети обманом получили уважаемое в Эланде и за его пределами имя и, не зная о своем истинном происхождении, могут невольно впасть в грех кровосмешения.

Рене оставалось лишь подивиться осведомленности главы Церкви — о симпатии, возникшей между младшей дочерью Ольвии и одним из сыновей Огиста Ганка, знали немногие…

— Исходя из услышанного и оглашенного, — его святейшество возвысил голос, — я устанавливаю, что брак присутствующих здесь Рене и Ольвии с самого начала был незаконным, и объявляю о его расторжении. Единственный прижитый в этом союзе общий сын может носить имя отца и ему наследовать, но лишь если на то будет воля Рене Арроя. Присутствующую же здесь Ольвию я признаю виновной в тяжких грехах и во имя спасения ее души призываю добровольно уйти от мира, передав часть принадлежащего ей состояния монастырю в Фей-Вэйе и вступив туда кающейся послушницей.

Самого же Рене, живущего во грехе со вдовой короля Таяны Герикой, обязую освятить сей союз перед Триединым, как только истечет ее вдовий срок. Объявляю приговор законным и обязательным. Арде!

Михай Годой смотрел на Гелань. Он мог на нее не смотреть, до такой степени не смотреть, что становилось смешно. Тарскийскому господарю, так пока и не ставшему императором, последнее время часто становилось смешно. Оттого, что его считали проигравшим. Оттого, что засевшие в Высоком Замке ублюдки его одновременно ненавидели и за него же цеплялись, не желая плясать в петле или замаливать грехи в дюзах. Готовый умереть, защищая повелителя и его супругу, Уррик тоже был по-своему смешон, но иначе. Бравому гоблину придется прожить много дольше, чем он думал. Удачно, что в замке оказалась горская девчонка, капитану будет чем занять свободное время, которого у него скоро будет предостаточно. Собственное свободное время регента тоже занимало. Он не любил и не умел бездельничать.

Просто спать, просто есть, просто развлекаться с женщинами, сколько б их ни было, Годою было скучно. Другое дело, когда он откладывал дела и уединялся с Миттой, которая очень пригодилась бы в Высоком Замке. Хотя бы для того, чтобы стать поводом для супружеских ссор и примирений. Бывший регент помнил свои примирения с Беатой, когда она его еще любила и уже ненавидела. Это были их лучшие ночи, к тому же ссоры занимают еще и голову, хотя с Иланой можно и разговаривать. Пожалуй, с единственной в таянском стойле. Жена неглупа, честолюбива, хороша собой и может быть восхитительной, особенно когда злится. Сейчас она вне себя: еще бы, потерять аж четыре короны! Он все объяснит, но не раньше, чем она выплеснет свое разочарование ему в лицо. У рыжей таянки будет все, чего по собственной воле лишилась Циала. Архипастырская палка вместо почти бессмертия и целого мира… Так опозорить Тарску, хотя глупости совершают все. Взять того же Марциала, которого не оценят, как не оценили Эжьера, а все потому, что умный, по-настоящему умный человек сорвался и сделал глупость, приличествующую какому-то Гардани.

Красиво умерших дураков возводят на пьедестал, сглупивших умников поливают помоями, и поделом. Когда он станет императором, то отменит звание вице-маршала, от него глупеют. Авирский придурок, погибший при Лаге Жером, а теперь — Одуа Изье. Самым глупым будет, если он разбил-таки Арроя и Мальвани, хотя это невозможно. Красавчик просто решил красиво умереть. Это раздражало, как понесшая и сорвавшаяся в пропасть бешено дорогая лошадь.

— Нет! — сказал вице-маршал. — Я однажды по не зависящим от меня причинам оставил вверенную мне армию. Эту армию я не оставлю.

Повернулся и ушел, мерзавец и предатель, в самый неподходящий миг ударившийся в благородство, но Годой о нем жалел. Как о военачальнике и умном человеке. И как о собеседнике, потому что несколько лет в запертом замке, хоть и лучше нескольких недель вне собственного тела, все равно остаются заключением.

Регент бросил взгляд на глупый — вот ведь привязалось слово! — город и начал неторопливо спускаться. Башня была высокой, та самая башня, на которой он принимал господина Шаддура ка Ройгу, сильного мага и непробиваемого болвана, не видящего дальше своего бога. Они проигрывали сражение, но еще не знали ни про мятеж в Гелани, ни про предательство гоблинов, хотя бороться можно было и с этим. Шаддур решил: все! Он видел только Эстель Оскору, а та стала врагом, намертво связавшим Ройгу, и союзник не нашел иного выхода, кроме бегства. Выйти из боя, дождаться, когда Герика умрет своей смертью, и начать сначала.

Он не думал об империи, он даже о себе не думал, иначе бы не попался! Когда вся мощь Шаддура была нацелена на то, чтобы протащить их сквозь пространство, против него обернулось все: бессильная ненависть выпиваемого Улло, присутствие Светорожденных, утреннее поражение, отзывающееся у главы ройгианцев нестерпимой болью. Из этих страданий и неуверенности и из смертной муки Улло Годой и свил свой аркан. И исхитрился набросить, когда Шаддур обернулся к вошедшему Марциалу. За эту услугу можно было простить десять загубленных армий. Улло хватало, чтобы перенести в Варху двоих, вычерпав Шаддура, они с Марциалом могли отправиться хоть в Сур.

— Это может помочь выиграть битву? — спросил Одуа.

— Нет, потому что наша сила гасится силой… Кантиски.

— Монсигнор, нужно пробиваться в лагерь, а ночью уходить на юг.

— Зачем? Мы с вами отправимся в Гелань. Вам снова придется принимать под командование гоблинов. Осенью мы вновь будем в Мунте.

— Сперва надо вывести людей.

— Только людей?

— Прошу простить. Сперва надо вывести солдат, потом можно думать, куда отступать.

— У нас нет времени. — Господин Шаддур уже истекал, а собственной Чаши у Михая тогда не было. — Подойдите к столу. Наши тени должны слиться.

Тогда Одуа и сказал свое «нет». Годой дал ему уйти, но вице-маршал не оценил дар, да и что тут было ценить? Лишние полчаса жизни, если ее выпьет боевая сталь или свинец, и лишняя неделя, если придется ждать палача. Вице-маршал выбрал и пошел умирать. Дверь халупы закрылась, и Михай рванул невидимый аркан. Зачем он ударил кинжалом уже мертвое тело, тарскиец и сам не понял. Это не было яростью, скорее предусмотрительностью и привычкой, все еще вынуждающей ставить клинок выше магии.

Чаша и гривна ка Ройгу перешли к новому хозяину, а вместе с ними и веретено Времени. Тарскиец и раньше знал об этом заклятии и даже пытался его понять, но понять его было нельзя. Только унаследовать.

Было в Тарре несколько мест Силы, которые в свое время почтили своим присутствием боги, используя их кто как врата, кто как точку опоры. Приложив не столь уж большое усилие, можно превратить эти места в некий камень на дне реки Времени, когда снаружи потечет год за годом, сливаясь в века и тысячелетия, а внутри пройдет несколько лет. Жизненной силы набившейся в Высокий Замок дряни хватало, чтобы захватить смертной петлей Гелань, вычерпав которую можно наполнить Чашу Вархи до краев, этого достанет. Высокий Замок с его оставшимися обитателями канет на дно Реки Времени. Они выйдут через шестьсот шестьдесят семь лет. Глупцы давно умрут, считая себя победителями. Они не узнают, что проиграли, а если узнают, не поверят, но тарскиец все равно ждал, когда в Гелань прибудет наместник Арроя. Эландец не подарит упавшую в руки империю арцийскому принцу, будь тот трижды настоящим. Новому императору станет не до Таяны, он пошлет в Гелань того, кому доверяет. Михай Годой очень надеялся, что это будет граф Гардани.

«…И те Генеральные Штаты уразумели, что, окромя вас, проше дана герцога, емператором Арции быть некому. Луи, вечная ему память, то ж саме сказал бы, як бы успел, а тому, как он назначил меня рэгентом, то я за него вас прошу. И вся Арция просит. Берите нас с усими потрохами, инакше нам вовсе худо будет. Никого иншого не хочем.

На том и порешили.

Рыгор Зимный, рэгент Арции, гэрцог Фронтерский. Атаман и войт».

— Этого еще не хватало! — На побледневшем лице Рене ярко блестели голубые эльфийские глаза. — Семь бурь обойти и у самого дома…

— Убийцу поймали, — напомнил Максимилиан.

— Да какое это имеет значение? — махнул рукой Аррой. — Луи погиб, Арция снова без головы.

— У тебя нет выхода. — Роман смотрел на Арроя с неподдельным сочувствием. — Ты примешь эту корону. Потому что больше некому.

— Это так, — подтвердил Архипастырь. — Сказано: «Триединый возлагает на плечи каждого тот груз, который он может нести». Вы можете.

— Шандер, а ты что скажешь?

— А что я могу сказать? Нельзя оскорбить арцийцев отказом, нельзя пускать на трон какого-нибудь Бернара… Мы не знаем, где Годой. Может, нам еще воевать и воевать… Мне, наверное, стоит повременить с отъездом…

— Нет, Шани, — голос Рене был тверд, хоть и звучал как-то тускло, — теперь тебе тем более следует ехать. Сам Великий Дракон не скажет, когда я выберусь в Таяну, так что езжай… Как говорит Роман, больше некому.

— Значит, ты согласен?

— Сам не знаю. В Мунт придется ехать в любом случае. Хотя бы для того, чтобы присутствовать на похоронах. Выедем вместе.

— Я с вами, — негромко сказал Роман. — Я знал Луи. Рене, пока Годой жив, ты от меня не отделаешься.

— Не я, — поправил Аррой, — Архипастырь. Это важнее.

— С его святейшеством останутся Эмзар и Клэр, — с ходу решил судьбу повелителя Лебедей либер, — а я еду.

— Значит, едешь. — Рене больше не спорил. — Проклятье! В юности за мной ортодоксы гонялись, а теперь — короны. И ведь загнали…

— Вообще-то, — откашлялся Максимилиан, — если душа Рене Эландского столь сильно бежит власти земной, есть и другой выход. Рене Аррой станет королем Эланда и Таяны, к которой отойдут Фронтера и Нижняя Арция. Средняя же и Южная Арция станут Святой областью, управляемой Церковью. Мунт осквернен Недозволенной магией, фискалы, кто из страха, кто из корысти, служили Годою. Это урок нам всем. Дела о Недозволенном колдовстве нужно раз и навсегда передать в руки Церкви, только тогда мы искореним это зло и сделаем невозможным возвращение Годоя. Нам выпали дурные времена. Арция, как никогда ранее, подобна больному, нуждающемуся в Посохе. А им может стать только Церковь, ведь герцог Аррой не желает принимать на себя эту ношу, и я понимаю его. Других же достойных я не вижу, но если владыки светские не могут удержать раскаленную гору, долг Церкви…

Шандер не отрываясь следил за лицом Арроя. В начале речи Максимилиана в глазах адмирала блеснула отчаянная надежда, вскоре сменившаяся тем острым холодным блеском, что так хорошо знали ходившие с Рене в море или в бой. Герцог дослушал до конца, затем гордо вскинул седую голову:

— Церкви незачем беспокоиться. Вы устыдили меня, ваше высокопреосвященство, я согласен стать императором Арции. Единственное, на чем я настаиваю, это на утверждении графа Гардани в правах великого герцога Таянского, каковая Таяна войдет в состав Благодатной империи. Эланд же останется тем, чем был. Независимым герцогством, управляемым великим герцогом, чьи полномочия подтверждает Совет паладинов. Если Церковь согласна, я приму корону Арции в день поминовения великомученика Эрасти.

— Но, мой друг, — покачал головой Максимилиан, — разумно ли это? Ваша душа противится, вы уже не столь молоды, и…

— Он знает, что делает. — В обычно спокойном голосе Архипастыря прорезалась сталь. — Да будет так, как ты сказал, сын мой Рене. Церковь тебе поможет.

— Арде, — с чувством произнес молчавший доселе кардинал Иоахиммиус.

Шандер без труда нашел место, где год назад стоял Белый Мост. Теперь от села осталось пепелище, да и то успело покрыться буйно разросшимися свечами лета.[38] Уцелевшие кусты поздней местной смородины казались иссиня-черными от ненужных ягод. На освещенной солнцем площади грелся кошачий выводок, и это, похоже, были единственные обитатели сожженной деревни. Лупе здесь, разумеется, не было и быть не могло. О том, что маленькая колдунья жива, была с резистантами и исчезла после убийства Луи, Гардани узнал в Мунте от барона Крэсси. Очередное исчезновение Леопины Шандера не испугало и не удивило. Гардани знал бешеную гордость ноблески из Мальвани и стыд за совершенную в юности глупость. Леопина все еще считала себя женой Родольфа Глео, но все, что было до войны, осталось в прошлом. Роман рассказал о гибели Глео. Нелепая жизнь завершилась яркой вспышкой; не пройдет и нескольких лет, как из поэта сделают праведника и героя, хотя что значит — сделают? Он и в самом деле герой, Лупе вправе им гордиться. И вправе вновь выйти замуж.

Шандер бросил по таянскому обычаю перед сгоревшей церковью кусок хлеба, поминая мертвых, и велел двигаться дальше. Оставаться среди пламенеющих от малиновых цветов развалин никому не хотелось, и воины, с трудом скрывая облегчение, заворачивали коней в поля. На всякий случай Шани проехался в оба конца по тому, что некогда было главной улицей, встретил еще пару кошек, ошалело уставившихся на гостя, а затем юркнувших в развалины. Шандер сорвал с ближайшего куста кисточку темных кислых ягод и тронул поводья.

Говорить и даже думать не хотелось. Он молча ехал позади молодого воина со знаменем, хотя смотреть на это самое знамя было некому. Тени становились длиннее, приближался вечер… Внезапно мышастый дрыгант, сделав неожиданный прыжок, вырвался из строя и помчался к лесу. Гардани был прекрасным наездником, но все произошло слишком неожиданно, и, ко всему, поводья арцийской работы не выдержали и лопнули. В таком положении всаднику остается лишь следить, чтобы низкие ветки, протянувшиеся поперек тропы, не выбили его из седла, и ждать, когда обезумевшая лошадь устанет и остановится.

Конь летел по кабаньей тропе; вскоре глухой стук копыт сменился чавканьем, местность явно понижалась, затем лес расступился, и перед Шандером раскинулась бугристая ярко-зеленая равнина — знаменитые Кабаньи топи. Надо было прыгать, но отчего-то граф промешкал, а потом стало поздно. Дрыгант сломя голову мчался в глубь болот, и Шандер понял, что назад дороги не будет. Стоило пережить плен и войну, чтобы найти дурацкую, случайную смерть… А предавший хозяина жеребец все несся по бездонным топям, словно по лугу, стелилась под копытами ядовито-зеленая болотная трава, сверкали окна воды да взлетали с треском разъевшиеся утки. Наконец сумасшедший бег замедлился, и графу удалось ухватить обрывки поводьев. Впереди маячила седая грива илиссиса, указывая то ли край трясины, то ли относительно сухой островок. Шани послал лошадь туда, и дрыгант, тяжело поводя взмыленными боками, повиновался. Зеленая стена расступилась и вновь сомкнулась за спиной всадника.

Гардани увидел небольшую поляну, посреди которой возвышался серо-розовый валун, на нем сидела худенькая женщина. Шандеру показалось, что он сходит с ума, а женщина повернула к нему обрамленное пепельными волосами личико. Сверкнули огромные глаза. В Гелани они напоминали цветом камень-листвичник, сейчас стали похожи на просвеченную солнцем весеннюю листву.

— Лупе! — Шандер бросился вперед, но она быстро отступила за камень.

— Прости, что позвала тебя так… Не хочу, чтобы меня видели твои люди.

— Но… Позвала?.. Ничего не понимаю! Ты в лесу?! Одна? — Граф спрыгнул с лошади, и женщина, останавливая его, протянула вперед узкие ладони:

— Шандер! Остановись и выслушай.

— «Слово дамы — закон для нобиля!» — Ничего лучше цитаты из Кодекса Розы в голову не пришло, да и она была не к месту.

— «А для дамы закон — честь!» — бездумно подхватила Лупе и опустила голову. — Я не знала, что ты жив…

— Я сам себя почти похоронил.

— Как ты спасся?

— Меня сначала спасли Роман и один гоблин, потом — Герика.

— Да, про нее я знаю, — серьезно кивнула маленькая колдунья, — она и есть Королева Осени… И Эстель Оскора. Я гадала… На нее, на себя, на тебя. То, что уже случилось, теперь понятно, но понимание приходит так поздно…

— Лупе, скоро вечер. Давай продолжим разговор в другом месте.

— Я не смогу. Я теперь живу здесь.

— Здесь?! — У него не находилось слов. — Но здесь только утки да кабаны… Как же ты…

— Звери ничем не хуже большинства людей…

— Готов согласиться, что лучше многих, но болото не место для женщины… Ты не первый раз бежишь от себя, разве это помогло?

— Нет, — согласилась женщина, — не помогло.

— Лупе, — Шандер говорил быстро, путаясь, сминая слова, отчего-то боясь, что не успеет, — Лупе… Я все время думал о тебе… Когда я узнал, что ты была в Мунте, что мы разминулись на несколько дней, я чуть с ума не сошел. Почему-то подумал, что ты в Белом Мосту. Я поехал туда, там только кошки и свечи лета… Я люблю тебя. Помнишь, как мы прощались у Симона? Ты ведь тоже? Ты любила меня… Правда ведь? Ты сейчас свободна, Глео погиб, достойно погиб, война кончается, впереди все новое… Надо забыть то, что было… Оно прошло, а мы выжили, мы встретились, это ведь чудо! Наше с тобой чудо. Идем!

— Нельзя. — Она сказала очень тихо, почти прошептала, но Шандер осекся, словно налетел на невидимую стену. — Нельзя, Шани… Мы потеряли друг друга, когда расстались. Расставаться нельзя, холод убивает траву, разлука тоже убивает… Мы действительно почти полюбили друг друга… Меня мучило, что я замужем, что я тебе не ровня, я была влюблена, я даже осмелилась на Великий Расклад. О сказали, что мы можем быть вместе, но «можем» не означает «будем».

Долго рассказывать о том, что со мной было. Ты погиб — это знала вся Гелань. Я ушла из города, встретила… Нет, это потом… Мы дрались с годоевскими убийцами, я, и Хозяин пущи, и другие, мы помогали Рыгору и его людям. Потом появился Луи… Я тебя оплакала и не думала, что еще могу… Ничего бы не было, если бы не смерть, которая торопила нас… Шани, я полюбила Луи. Он походил на тебя, ведь вы родичи… Родольф, он был моей выдумкой, ты — надеждой, а Луи… Он стал для меня… жизнью.

— Понимаю, — кивнул Шандер, кусая губы, — то, что я слышал о нем… Он был достоин тебя. Ты права, любовь всегда права, но ты не можешь здесь оставаться! Я готов стать твоим другом. Клянусь, я больше тебя ни о чем не попрошу, пока ты не успокоишься… Я могу долго ждать… Если нужно, всю жизнь.

— Зачем? — Она подняла глаза. — У тебя еще все случится… Я тоже думала, что это конец… Когда Симон сказал, что тебя убили. Но конца, пока мы живы, быть не может. Просто у тебя теперь другая дорога.

— Нет, у нас одна дорога, Проклятый меня побери! В Гелань или, еще лучше, в Гардани. Я не дотронусь до тебя, я даже приезжать туда не буду, если ты не позволишь, но я буду за тебя спокоен! Буду знать, что ты есть, что тебе ничего не грозит.

— А мне и так ничего не грозит, — улыбнулась Леопина. — Все, что могло со мной случиться, уже случилось, и ни ты, ни кто другой ничего не изменит… И я не изменю.

— Но не можешь же ты жить одна, в болоте?

— Могу. Только это я сейчас и могу… Не знаю, что было бы, застань ты меня в Мунте. Сердце, оно ведь такое слабое, оно всегда надеется. Счастье мы вряд ли бы отыскали, но без счастья живут почти все. Я пошла бы с тобой, просто чтобы куда-то идти… Но тебя не было, и я решила…

— Но… разве тут есть обитель? Или ее будут строить?

— Нет! Пока я жива, их, — она произнесла это с неожиданной яростью, — здесь не будет! Шани, я больше не человек. Кэриун… Не знаю, тебе Рене или Роман рассказывали?

— Да.

— Тогда ты поймешь… Кэриун позвал меня, и я согласилась. Прежняя Хозяйка погибла в Кантиске, и я ее заменила. Даже захоти я вернуться, это уже невозможно. Я привязана к Тахене, я ее сердце, а она — это я… Я — Хозяйка, Шани, а ставший Хозяином человек, в отличие от эльфа, не может покинуть места, которому дал обет… Мне не следовало с тобой встречаться, но ты должен понять, я — прошлое. Твоя жизнь теперь намного короче моей, ты не должен ее тратить, догоняя ушедшую осень. Для тебя меня нет, пойми это и прими…

— Нет! — крикнул Шандер.

— Да.

Может быть, это был день, может быть, светило солнце, а может, и не светило. Что-то, без сомнения, продолжалось и называлось жизнью, он был жив, его ждали дела, которые нужно сделать. Он обещал, на него рассчитывают, он должен… Должен… должен…

— Сигнор Гардани, впереди отряд!

— Какой еще отряд?

— До сотни всадников, какие-то повозки, пока не разглядели…

— Далеко? — Голос графа звучал чуть устало, но день клонился к вечеру, устали все.

— С четверть весы. — В глазах братца Роцлава, сменившего сгинувшего Сташека, горело предвкушение схватки.

— Хорошо, посмотрим…

Эти места Шандер Гардани знал, как эфес своей шпаги. Чуть впереди дорога делала резкий поворот, огибая одинокий холм, у подножия которого било несколько ключей, питавших небольшое, но глубокое озеро. Лучшего места для того, чтобы рассмотреть тех, кто идет навстречу, оставаясь при этом невидимым, нельзя было и желать. Шандер велел большей части отряда отойти под прикрытие прибрежных зарослей, а сам с двумя десятками всадников поднялся вверх по склону. На вершине в незапамятные времена кто-то расставил огромные бурые камни, за самым маленьким из которых могла укрыться пара наездников; они со Стефаном так и поступали…

Граф проверил, как ходит в ножнах шпага. Внизу лежала дорога — грязно-белая лента среди золотистой перезрелой травы, дальше маячили вершины тополей, отмечая место, где еще недавно были Гусинки, село, давшее название вытекавшей из озера речушке. Уцелели они или разделили судьбу Белого Моста, с холма было не понять, а вот надвигавшееся с северо-запада облако пыли было видно отменно. Оно еле ползло, заставляя думать не о походной лошадиной рыси, а о сонной поступи волов.

Граф поднес к глазам подаренный Рене окуляр — пыльная гусеница стала ближе, и Шандер с удивлением разглядел, что впереди на толстой гнедой лошади едет клирик с кардинальским штандартом.

Максимилиан остался с Рене, других клириков столь высокого ранга после смерти Иннокентия в Таяне не водилось, тем не менее за сигноносцем ехало два десятка человек в черно-зеленых мундирах Церковной гвардии. Следом тащился запряженный четверкой возок, опять же с кардинальскими знаками на крыше, а за ним две пары волов везли нечто, напоминающее клетку на колесах, по бокам которой трусили гвардейцы. Позади ехали всадники в дорожной одежде, явно не воины и не церковники, замыкали же процессию повозки с поклажей и пять или шесть десятков черно-зеленых.

— Кого еще несет? — пробормотал Шандер. Клирики вряд ли могли представлять опасность, к тому же численное превосходство Гардани было очевидным. Граф дождался, когда замыкающий отряд поравнялся с высоким явором, росшим на берегу Гусинки, и, выехав из-за прикрывавших его камней, махнул шляпой. Это послужило сигналом. «Серебряные» четко и быстро окружили странный обоз. Они не проявляли враждебных намерений, но каждый мало-мальски сведущий в воинском деле человек понимал: любая попытка сопротивления равнозначна смертному приговору. Путники сопротивляться и не подумали. Дверца возка отворилась, на дорогу спрыгнул молоденький клирик, который помог сойти тучному человеку в зеленых кардинальских одеждах.

Шандер не поверил собственным глазам — перед ним был Тиверий! Самозванец также узнал графа, и на холеном лице появилась самая медоточивая из всех возможных улыбок. Он явно вознамерился благословить чадо, и Шандеру пришлось действовать быстро и решительно — сама мысль о прикосновении этой… жабы вызывала омерзение.

Гардани дал знак, и «Серебряные», на лицах которых не читалось ничего хорошего, обнажили сабли.

— Тиверий, — Шани слегка замялся, не зная, как обращаться к расстриженным клирикам, — бывший епископ Таяны и Тарски, вы виновны в государственной измене и ереси. Именем Архипастыря я вас арестовываю!

Улыбка Тиверия стала еще слаще. Очевидно, он готовился к подобному разговору, так как ответил не задумываясь, громко и внятно. Хорошо осведомленный о трусости клирика, Шандер насторожился: столь уверенное поведение ничего хорошего не сулило.

— Сын мой, — возвестил самозваный кардинал, — в тебе говорит излишнее усердие и гнев, застилающий твои глаза. Ведаю, что я был оклеветан в глазах его святейшества, — заплывшие глазки попытались подняться к небу, — и его величества, да продлит Творец их дни, но я, скромный служитель Церкви нашей Единой и Единственной, не ропщу, но с кротостью принимаю клевету и попреки. Сам же, как муравей, неустанно ношу долю свою в общий наш муравейник.

Да будет тебе известно, что я, недостойный слуга Триединого Господа нашего, с Его помощью и по Его велению открыл врата Высокого Замка, этого оплота ереси, чернокнижия и злонравия, и низверг нелюдей и богомерзких еретиков, его захвативших. — Тиверий перевел дух, заодно пытаясь понять, какое впечатление произвели его слова, но строгое лицо Шандера оставалось спокойным. Расстрига сглотнул и продолжил еще более проникновенно: — Я, молясь неустанно о здравии славы и надежды Благодатных земель благочестивого и победоносного Рене из рода Волингов и его воинства, внес малую лепту в победу над самозваным регентом Михаем Годоем и его приспешниками-еретиками. Но, будучи скромным служителем Церкви нашей Единой и Единственной, я не счел возможным воспользоваться плодами сей победы и в сопровождении верных сынов Церкви отправился к престолу Архипастырскому, дабы передать в руки его святейшества ключи Высокого Замка, а также то, что с облегчением предаю в ваши руки. Ибо я, человек мирный, с невольным страхом думал, удастся ли мне доставить то и тех, что я вез, в Кантиску. Я немолод и слаб телом, ты же есть первый из воинов Таяны и друг и соратник его величества…

— Рене Аррой еще не коронован, — оборвал излияния Шани, — а ты решением Архипастыря, подтвержденным конклавом, лишен сана и объявлен предателем и преступником.

— Ведаю о том, — скорбно кивнул Тиверий. — Но безгрешных в сем грешном мире нет и быть не может. Даже владыки мирские, даже князья Церкви и те ошибаются… Раскрой глаза свои, и ты узришь, что, оклеветанный и оказавшийся в логове зверя, я, с помощью Его, одержал победу над прислужником Антипода…

— Хорошо, я посмотрю, — кивнул Шандер, — но сначала ваши люди сложат оружие.

— Да будет так, — возвысил голос толстяк. — Они сделают это с радостью, ибо вооружились токмо по моей просьбе, дабы сопровождать меня через дикие и опасные земли. Под защитой же ваших мечей, сын мой, мы в безопасности.

Шандер не ответил, но «Серебряные» уже делали свое дело. Граф спешился, бросив поводья подбежавшему аюданту, и пошел за переваливающимся Тиверием. Тот важно шествовал к сооружению на колесах, которое Гардани заметил еще с холма. Это действительно была клетка, водруженная на соляной воз, более того, Шани ее узнал по особым образом изогнутым прутьям. Раньше она стояла в замковом зверинце. Теперь в ней находились два человека и одна голова.

Как Шани ни владел собой — столкнувшись с остекленевшим тяжелым взглядом Михая Годоя, он побледнел.

Сколько раз, прикованный к постели, Шандер представлял себе встречу с магом-регентом, сколько раз во сне и в мечтах всаживал ему в горло клинок — и вот теперь встретился с ним на пыльной дороге. Страшный Михай, таинственный Михай, непобедимый Михай был мертв.

Наверное, потому, что взгляд Годоя слишком долго преследовал его по ночам, граф видел только голову своего мучителя, и Тиверий, озадаченный затянувшимся молчанием, вмешался:

— Человек, возомнивший себя равным Господу и поднявший руку на святую Церковь и властителей земных, мертв, но его ближайшие приспешники предстанут перед судом духовным и светским. Вот они — блудница и злокозненный язычник, упорствующие в своих многомерзких грехах!

Шандер с трудом оторвал взгляд от мертвой головы и попал из огня да в полымя, столкнувшись с тяжелым взглядом гоблина. Шандер окаменел, словно Годой снова наложил на него свои чары. Пленник медленно отвел глаза, даже не пытаясь заговорить. Ни гневных обличений, ни просьб о пощаде. Воины умирают молча. Уррик дал клятву хранить тайну, и он ее хранил. Шандер такой клятвы не давал. Выхватив из кучи отобранного оружия алебарду, граф рубанул по замку, даже не подумав спросить о ключе. Лезвие со звоном отскочило. Шани саданул еще и еще, вкладывая в эти удары всю свою прежнюю и нынешнюю ненависть и боль. Гоблин с каменным лицом следил за руками Шандера, женщина, лежащая ничком на дне клетки, даже не повернула головы.

Тиверий пытался что-то бормотать, Шандер удостоил его лишь одним взглядом, но таким, что расстрига то ли пискнул, то ли хрюкнул и постарался спрятаться за спинами своих подручных, но те вытолкнули его назад. Замок наконец подался, и Шандер рывком распахнул дверцу.

— Выходите!

Пленник не пошевелился.

— Выходите! — повторил Шандер.

— Сын мой! — завизжал Тиверий. — Это преступники и еретики!..

— Кем бы они ни были, — отрезал Шандер, — они не звери, чтобы возить их в клетках. А вот ты… Ты жрал из рук Годоя, ты принял от него фальшивый сан, благословил на войну… Пока он ходил в победителях, он еретиком не был… Ты двойной предатель и будешь предавать и дальше. Неужели ты думаешь, Архипастырь или Рене примут тебя с распростертыми объятиями?! После всего?!

— Они… оценят… именно я победил еретика и схватил его приспешников!.. И мои заслуги… — Тиверий что-то говорил, но Шандер его не слышал: в растрепанной, прятавшей лицо женщине, с трудом вылезавшей из клетки, он узнал Ланку. Ланку, которую пытался спасти от Годоя и свихнувшегося отца! Ланку, которую учил ездить верхом и держать шпагу. Сестру Стефана и… жену Михая Годоя!

— …сообщница богомерзкого еретика, чьи руки по локоть в крови невинных жертв, — бубнил Тиверий.

Воины затаили дыханье. Ланка молчала, пытаясь стянуть на груди разодранное платье, а Уррик как мог прикрывал ее от чужих взглядов.

— …за преступления перед Церковью Единой и Единственной, запрещенное ведовство и непотребную связь, — зудел Тиверий.

Шандер отвел глаза от Иланы и поднял их к небу. Оно было огромным, чистым и отстраненным. Триединому не было дела ни до земных подлостей, ни до земной боли.

— …как ведьму! — Взвизг лжекардинала вернул Шандера к действительности. Никогда и никто, включая Михая Годоя, не вызывал у графа Гардани такого отвращения. Но Тиверий был прав. Вдова тарскийца и командир гоблинской стражи были ценной добычей, а взятие Высокого Замка и уничтожение Преступившего — заслугой, за которую простится многое.

Молчание затянулось, нужно было действовать. Пленных вместе с Тиверием, которому придется выразить благодарность — как же, политика, Проклятый бы ее побрал! — отправить в Кантиску в сопровождении сотни-другой «Серебряных», а самому мчаться в Гелань и принимать дела, но душа графа к столь очевидному решению не лежала.

Шандер был воином, победа, одержанная с помощью подонка, его не только оскорбляла, но казалась чем-то неправильным. И еще граф знал — к женщине, в каком бы преступлении она ни обвинялась, нельзя относиться по-скотски. Может, не расскажи ему в свое время Рене о судилище в Белом Мосту, Гардани повел бы себя иначе, хотя вряд ли…

— Тонда! — Беззубый лейтенант появился немедленно. — Командуй привал. Вон там, на лугу у озера. Ваше высочество, — Гардани учтиво поклонился Ланке, — я вынужден и далее задерживать вас. Вашу судьбу решат другие, но я сожалею о том, как с вами обращались. Вы немедленно получите все необходимое. Да?

Темнобровый «Серебряный» что-то прошептал графу на ухо, и тот стремительно пошел за ним.

Вернулся Шандер быстро и совсем в другом настроении — мир вновь встал с головы на ноги и делился на порядочных людей и подлецов, с которыми можно не церемониться.

— Где тут клирики, известные как Евтихий и Никанор, геланский мещанин Ставек и братья Цокаи?

Двое высоких нобилей вышли вперед, клирики попробовали затеряться в зеленой церковной кучке, но были безжалостно вытолкнуты. Как и ухваченный за шиворот Ставек.

— Признаете ли вы, — Шандер говорил тоном, не допускающим возражений, — что доносили на недовольных Михаем Годоем, получая за это вознаграждение, а двое из вас к тому же нарушали тайну исповеди?

— Мы не доносили, — объявил один из братьев. Смотрел он дерзко и одет был в богатый доломан. Шандер его не помнил, но уже знал: Цокаев нашла и вытащила наверх Ланка, а они стерегли ее клетку. И еще они убивали и грабили именем регента и его супруги и зарезали какого-то Гжеся, защищавшего свою герцогиню до конца.

— Вы не доносили, — согласился Гардани, — вы резали сами. Вы, трое, будете отвечать?

Трое молчали, причем физиономия одного из клириков стала багрово-красной, а второй и мещанин побледнели.

— Что вы можете сказать в свое оправдание? Ничего? Повесить их. Немедленно.

Если «Серебряные» и удивились, то виду не показали, начав те самые жуткие приготовления, без которых не обходится ни одна война.

Имре Цокаи тщетно пытался вырваться из схвативших его сильных рук, его брат стоял совершенно спокойно. Мещанин и клирики вопили, и из их воплей явствовало, что творили они все по приказу и что в доносах и прочих непотребствах виновны не только и не столько они… Имена сыпались как горох. Выходило, что едва ли не все шедшие с обозом, кроме рядовых стражников, доносили, пытали, грабили. Все что-то получили из рук Годоя и Ланки или же присвоили сами… Они жили в домах погубленных ими людей, насиловали их жен и дочерей, ходили в их платьях. Они доносили друг на друга и выхвалялись друг перед другом, проталкиваясь поближе к трону, и они же решили откупиться головой проигравшего повелителя… Они не собирались умирать в одиночку и бросались все новыми и новыми подробностями, от которых лицо Тиверия позеленело, а клирик грохнулся на пыльную дорогу.

— Хватит! — рыкнул Шандер. — Судить князей Церкви не мое дело. Зря я сломал клетку, похоже, это единственное место, достойное такой твари. Значит, так, ребята. Клириков погоним в Кантиску, таянцы ответят здесь и сейчас. Церковь велит прощать своим врагам, но я не намерен прощать тех, на чьей совести сотни чужих жизней.

— Но, капитан, — Тонда смотрел на Гардани, словно видел его впервые, — может быть, не все они виноваты одинаково?

— Да, не все… Но жизнь у нас всех одна. Впрочем, сейчас мы проверим. Уррик пад Рокхе! — Гоблин, бесстрастно созерцавший предыдущую сцену, наклонил голову в знак того, что слышит. — Можешь ли ты поклясться честью, что кто-то из присутствующих здесь невиновен в убийствах и доносах?

— Нет, — последовал четкий ответ, — я могу поклясться честью только в том, что видел собственными глазами. Я могу назвать тех, в делах которых не сомневаюсь.

— Назови, — потребовал Шандер.

И Уррик назвал.

— Что ж, эти умрут немедленно. Клириков — в Кантиску. Те, чья вина не подтверждена, поедут в Гелань. Если до конца месяца не найдутся свидетели их преступлений, они будут отпущены. Ее высочество и ее телохранителя также необходимо доставить в Кантиску. Тонда, поедешь в Гелань вместо меня, мы с тобой еще поговорим… Да, голову Годоя надо куда-то положить… Придется ее тащить с собой. Я бы ее сжег, но тут нужен кто-то сведущий в магии. Что стоите? Выполнять!

— Но… Вы полагаетесь на слово этого гоблина?

— Да. Он поклялся честью. Гоблины не лгут, а этого я знаю лично. Он назвал только тех, в чьей вине уверен, и я не собираюсь с ними носиться. Вы видели Белый Мост и Укропки… Таких Укропок не счесть. В Таяне, во Фронтере, в Арции, и все по милости такой мрази! Годой был страшен, но эти… эти еще страшнее. Потому что они всегда есть и всегда будут, потому что стоит только объявиться кому-то в силе и свистнуть, и они бросятся предавать и душить… Так вот, эти больше никого не загубят. Я отвечаю за свое решение и перед людьми, и перед королем, и перед тем, кто над нами. Если он, конечно, есть!

Криза облегченно перевела дух. Все в порядке, она не отстала, хотя повозки тащились с такой скоростью, что за ними угнался бы и человек, не говоря уж о подгоняемой любовью и отчаяньем молодой орке.

Дочка Грэдды шла за караваном от самой Гелани. Тайно — внешность орки на степном тракте вынуждала избегать людских глаз. Слишком много северные недоумки здесь натворили, а расхлебывают другие. В том числе и Уррик, за которого Криза десять раз бы умерла, но умирать глупо, если можно спасти. И Илану, разумеется, потому что Уррик ее не оставит, и потом, та вела себя достойно.

Прячась по кустам и придорожным оврагам, Криза продумывала свой план. Нужно было подобраться к клетке, открыть ее и вывести пленных. Хорошо бы обошлось без боя, но на всякий случай нужно добыть оружие для Уррика — Илана слишком измотана, чтобы драться.

В одном орка не сомневалась — бежать нужно, когда караван окажется вблизи перевала. Найти гоблинов в горах то же, что рыбу в реке… А потом нужно вернуться к своим. Уррик и Илана останутся под покровительством деда, а она найдет Романа и расскажет ему все, а ей было что рассказать…

После смерти Годоя в замке все изменилось. Набившиеся туда люди столь откровенно тряслись за свои шкуры, что, казалось, их страхом провоняли сами стены. Трусы, как крысы, будучи загнаны в угол, нападают, а у засевших в Высоком Замке двуногих крыс было оружие, и они умели с ним обращаться. Не все, но умели.

Старая Катриона первой учуяла опасность. Она уговаривала Илану бежать с малышкой Ларой и теми немногими, на кого можно рассчитывать, но Илана осталась. Она хотела дождаться Рене Арроя, и Криза была готова поклясться, что это не просто так. Только счастливая любовь ослепляет, неразделенная же заставляет подмечать малейший вздох, спрятанную в улыбку боль, покрасневшие веки… Орка поняла — Илана ждет, потому что любит и надеется. Вместе с ней ждала и надеялась Криза: пусть этот северный герцог, про которого с такой теплотой говорил Роман, придет и заберет рыжую женщину. Уррик останется один, и кто знает…

Но вместо герцога Рене вбежала старая Катриона. Те, кому верила Илана, предали первыми: сговорившись с Тиверием, они решили выкупить свои подлые жизни головами Иланы и Уррика. Весть о мятеже застала их в кабинете регента, потайного выхода оттуда не было. Илана ничего не сказала, только выхватила из ножен кинжал, с которым последние дни не расставалась, и бросила Катрионе, а сама взяла одну из висевших на стене шпаг. Криза тоже вытащила охотничий нож, но Илана покачала головой:

— Девушка, о тебе в суматохе наверняка позабудут. Им нужны мы с Урриком. За занавесом — ниша, спрячешься в ней и переждешь, потом… Ты знаешь мои покои, вот ключи. Пройдешь в часовню. Там икона святой… Картина, на ней женщина в белом. С оленем. Надавишь на мизинец и конец правого рога, откроется ход… Уходи…

— Нет! — огрызнулась Криза.

— Уходи, — голос Иланы предательски дрогнул, — спаси девочку, пока ее не хватились. Я обещала ее матери, что она станет принцессой, а тут…

Криза понимала, что спасти ребенка ее долг, но Уррик! А в дверь уже колотили…

— Прячься! — велел и Уррик. — Я поклялся Роману.

— Я не уйду!

— Уйдешь! — отчаянно выкрикнул воин. — Спаси малышку… И расскажи все Роману!

— Все? — не поверила своим ушам Криза.

— Если я говорю «все», значит, все. Прячься! Сейчас вломятся.

Дочка Грэдды, не выпуская ножа, скользнула за занавес. В тот же миг дверь не выдержала. Уррик, Ланка и старуха бросились навстречу, вон из комнаты, и орка понимала почему — они хотели увести предателей подальше от нее. Шум вскоре затих, но орка выждала еще с полчаса, прежде чем выскользнуть из ставшего ловушкой кабинета. Кровь на лестнице говорила о том, что здесь дрались, но ни мертвых, ни живых видно не было.

Ларуня преспокойно спала в комнате Катрионы, ее еще не хватились, и Криза без помех вынесла девочку из замка. Без помех, если не считать того, что ребенка приходилось кормить, переодевать, успокаивать… К счастью, орка запомнила дом в Гелани, куда ее поселил Роман, когда в Гелань вошли резистанты. Хозяйка, ее звали Тереза, приютила беглянку без лишних слов. Тереза возилась с Ларуней, а орка с кошачьим упорством от зари до зари караулила замковую дорогу. А потом из оскалившихся ворот выполз обоз. Растерявшиеся горожане не посмели остановить Тиверия, предъявившего столь веское доказательство своей силы, как голова Годоя и отряд братьев Цокаи. Единственное, на что сподобился эркард Гелани, это отправить с обозом десятка два эркардных стражников, которых тут же обезоружили и загнали в хвост процессии. Горожане понуро глотали пыль позднего лета, а по их следам тенью скользила Криза.

Нет, Криза не сомневалась в справедливости северного герцога, друга Романа и потомка Инты. Она боялась, что эландцу предъявят не одну, а три отрубленные головы и одной из них станет голова Уррика… До гор оставался один переход, значит, завтра… Прежде чем затаиться, Криза решила обойти лагерь. Там на засохшем дереве мерно покачивались три тела. Сердце девушки подскочило к горлу, потом провалилось вниз, вновь вернулось на свое место и затрепыхалось, как пойманный воробей. С трудом сглотнув, она подкралась поближе. Хвала Стае, это не Уррик… Это… братья Цокаи! Не выдержав, орка подскочила и захлопала в ладоши.

Те, кто повесил братцев, были хорошими охотниками. Две высокие фигуры выросли как из-под земли. Девушка выхватила нож, намереваясь защищаться.

— Глянь-ка, девка. Да чудная какая!

— А она с тех, с горных, видать… Эй там, — воин крикнул во тьму, видимо, там были еще воины, — позовите-ка дана Гардани!

— Шандера Гардани? — пискнула Криза.

— Точно, — удивленно подтвердил усатый таянец. — Да ты, девка, его никак знаешь?

— Знаю, — глотая непонятно откуда взявшиеся слезы, кивнула Криза и разжала пальцы. Нож с тихим стуком упал на землю.

— Я пришел проведать вас, ваше высочество. Может быть, у вас есть какие-то пожелания?

— Вас? Ваше высочество? — негромко переспросила Ланка. — Раньше вы меня так не называли… По крайней мере наедине.

— Раньше было… раньше, — пожал плечами Шандер. — Мы стали другими за эти два года.

— Я в любом случае благодарю… вас за то, что вы избавили меня от клетки. Я не обольщаюсь на свой счет, но есть вещи пострашнее смерти.

— Есть, — согласился Гардани, — я это знаю очень хорошо.

Офицерская палатка, в которой разместили пленницу, роскошью не отличалась, но она хотя бы прятала от посторонних глаз. У Ланки в распоряжении была целая ночь, мыло и вода из озера, так что сидящая перед Гардани женщина больше не напоминала безумную нищенку. Дамского платья в отряде, разумеется, не нашлось, но Ланке не привыкать было носить мужскую одежду.

— Мы нашли ваши рубины.

— Где?

— У Тиверия. Он утверждает, что нашел их в часовне. Разумеется, врет. Один из мерзавцев донес, что циалианок перебили братья Цокаи. Наверняка добывали Тиверию камни. Теперь ему не выкрутиться.

— Где Уррик?

— Я предложил ему свободу. Рене подтвердил решение Романа, горцы могут беспрепятственно вернуться к себе домой.

— Аррой всегда был дальновиден, — спокойно сказала дочь Марко. — Слову гоблинов можно верить. Уррик ушел?

— Отказался. Я ничего другого и не ожидал.

— Я тоже. Он настоящий… друг. Что меня ждет?

— Не знаю. — Шандер пристально взглянул в печальные глаза. — Очень многое, если не все, зависит от Рене, а он не станет мстить, особенно вам.

— Как он? — Голос Иланы впервые слегка дрогнул. — Здоров?

— Да. Он принял корону Эланда, но это еще не все…

— Разумеется. Корона Таяны по закону переходит к нему или его сыну…

— И корона Арции.

— Что?!

— Арция хочет видеть Рене Арроя своим императором.

— А мунтские Волинги?

— Луи убит, остальные короны не стоят.

— Значит, так все и вышло… Император Рене. А Ольвия — императрица…

— Не обязательно, — начал Шандер и отчего-то замолчал. Рассказывать Ланке про Герику было бы слишком жестоко.

Илана молчала, сжав виски тонкими руками. Графу было жаль ее, но он старался ничем не выдать своих чувств. Как унизительна и невыносима жалость, он испытал на себе.

— Ты, — он сам не понял, как с его губ сорвалось это обращение, — не хочешь видеть Уррика?

— Хочу. Но разве это можно?

— Почему нет? — пожал плечами Шандер. — Если он твой друг…

— Он больше чем друг, — с горечью сказала Ланка, опуская голову. — Он все, что у меня осталось. Остальное я погубила… Сама. Взяла и погубила.

— Ну зачем ты так? — Дочка Марко с детства так скрывала слезы, а они со Стефком… Шандер присел на корточки и снизу вверх посмотрел в лицо вдове Годоя, состроив забавную гримаску: — Эй, и кто это у нас тут намокает, а?

Женщина вздрогнула, закусила губу и наконец расплакалась совершенно по-детски, вздрагивая всем телом и широко раскрывая рот. Гардани вспомнилось, как Лукиан на охоте, не заметив принцессы, перерезал горло сломавшей ногу лошади. Тогда девятилетняя Ланка точно так же ревела в голос, а он, в ту пору другар наследника, уволок девочку в малинник и утешал, угощая с ладони спелыми ягодами… Все-таки прошлое держит всех железной хваткой. Шандер бережно взял обеими ладонями лицо Иланы и большими пальцами вытер слезы.

— Не надо плакать. Мы живы, и это главное… Всем было плохо, да и сейчас… — Он оборвал сам себя: не хватало еще рассказать ей о Лупе! — Ну, успокойся же! Не может все время быть плохо, должен же в конце концов поменяться ветер…

— Ты стал совсем эландцем. — Ланка сквозь слезы попробовала улыбнуться. Нельзя сказать, чтобы ей это удалось, но безнадежности в карих глазах больше не было. — Знаешь, Шани, — она назвала его прежним именем, — гоблины говорят, что жизнь дается нам для того, чтобы мы могли приготовиться к смерти, которая только и позволяет судить, кем ты был…

— Не думаю… — Шандер уселся на полу, взяв Илану за руки, помолчал и повторил: — Нет, не думаю… Жизнь и нам, и всем остальным, от деревьев до этой вот комашки, — граф щелчком сбил небольшого красного жучка со своего рукава, — дается просто потому, что дается. А смерть… Она нужна, чтобы те, кто в состоянии думать и чувствовать, могли оценить жизнь… В конце концов, она стоит того, чтобы за нее, если нужно… пожертвовать жизнью…

— Ты странно говоришь, — все еще всхлипывая, пробормотала Ланка, — но ты не так уж и не прав… Жизнь — это такое дорогое, что единственная ее цена — она сама…

Белка вытащила меня из постели затемно. В сегодняшней церемонии дочке Шандера отводилась почетная роль моей подруги, ведь других подруг у меня ни в Кантиске, ни где бы то ни было не имелось. Я безумно боялась, что мне навяжут свалившуюся нам на голову Илану, и, как выяснилось, зря. Дочь Марко Ямбора должна была принести присягу новому императору и королю и, согласно этикету, не могла исполнять никаких иных обязанностей.

Рене и Феликс сочли за благо объявить всем, что Илана подпала под чары тарскийского господаря, став одной из первых его жертв; возможно, так оно и было, но глаза у принцессы казались несчастными и злыми. Как у кошки, из когтей которой вырвали воробья. Я бы хотела ее пожалеть и ей поверить, но увы… Всепрощения и кротости во мне осталось немного, да и возлюбить того, кто тебя ненавидит, трудно, что бы там ни говорили клирики. Общество Иланы тяготило не только меня. Уцелевшие «Серебряные», арцийцы, даже эландцы — все старательно избегали вдову Годоя, и она платила им той же монетой.

Впрочем, мне следовало благодарить Ланку за то, что она потеснила мою скромную персону в мыслях сплетников и сплетниц, каковых хватало и среди нобилей всякого ранга, и среди клириков, и среди горожан. Вдова страшного Годоя занимала бездельников куда сильнее нас с Рене и отправленной в монастырь Ольвии. Я своими ушами слышала, как две целомудренные девы в белых циалианских одеждах прямо во храме шепотом обсуждали подробности супружеской жизни пособника Антипода и утверждали, что дочь Иланы появилась на свет с зубами. Представляю, в какой бы восторг пришли эти ханжи, узнай они правду об Уррике…

Вот за кого я бы Ланку прибила! Оказалось, что эта дрянь дала не жалевшему ради нее ни жизни, ни чести гоблину полную отставку, даже на глаза к себе не пускала. По лицам горцев не понять, что у них на душе — хотя тот же Уррик успел объяснить вездесущей Белке, что у гоблинов души нету, — но не рыдать на городской площади не значит не чувствовать. Хорошо хоть бедняга встретил здесь соотечественников, присягнувших служить «крови Инты», к каковым относились я и Рене.

Несмотря на противодействие Максимилиана, Рене принял сдавшихся гоблинов к себе на службу, создав из них нечто вроде личной охраны. Горцы к своей новой службе отнеслись страшно серьезно, и у наших дверей и под окнами днем и ночью торчали молчаливые воины с обнаженными ятаганами. Я быстро привыкла к этим созданиям, отличавшимся от людей разве что смуглой кожей, более длинными клыками да раскосыми глазами, способными видеть в темноте. Это была красивая раса, на гербе которой лично я поместила бы горную рысь…

Гоблины мне изрядно напоминали Преданного, которого я бросила на произвол судьбы в Эланде, хорошо хоть Эрик догадался привезти моего кота сюда. Преданный сразу же нашел общий язык с нашими новыми стражами. В резиденции Архипастыря собралась престранная компания, и не будь заслуги Феликса столь очевидны, а репутация его врагов столь подмочена, его святейшество могли бы заподозрить в ереси, Недозволенной магии и покровительстве прелюбодеям.

Его святейшество поселил нас с Рене на разных этажах, но потайной ход превращал наши спальни в одно целое, так что ночи были нашими, зато дни мы проводили в скучнейших церемониях. Рене хотя бы удавалось уединяться с умными и нужными людьми, а вот на мою долю выпало ублажение целой своры куриц и кошек, прибывавших в Кантиску, дабы участвовать в беспримерном событии — коронации первого императора Арции, Таяны и Тарски.

К концу дня я начинала чувствовать себя попугаем из Эр-Атэва, бесконечно повторяющим дурацкие любезные фразы. Если бы не Белка, я бы точно кого-нибудь укусила, но девица Гардани всегда умудрялась вовремя шепнуть нечто, после чего моей главной заботой становилось не рассмеяться. Белка была счастлива и довольна, а вот ее отец… Я с трудом узнала Шани, когда тот вернулся. Нет, Шани оставался все таким же — молчаливым, надежным и красивым, но когда он переставал говорить о делах, его глаза казались пустыми и выгоревшими, как дом после пожара. Я понимала, что это из-за Лупе, но боялась спросить его впрямую, а он старательно избегал оставаться со мной наедине. Наверное, наше с Рене счастье, хоть и отравленное коронами и дураками, напоминало Шани о его потере, зато он еше по дороге в Кантиску накрепко сошелся с Урриком. Это была дружба двоих мужчин в лучшем и высшем смысле этого слова, мужчин, которые спасли друг друга и к которым судьба не была добра. И все же мне казалось, что эти двое еще будут счастливы, хотя, скажи я об этом, они бы решили, что я лишь хочу их утешить.

И все равно их горе казалось, если можно так выразиться, живым. Уррик и Шандер могли думать, чувствовать, вспоминать; им было больно, но любая боль была лучше спокойной улыбчивой тоски Клэра. Осенний рыцарь вместе с Эмзаром и Романом тоже был в Кантиске. Гости на коронации, князья из таинственного Озерного края, в которых стараниями клириков никто не узнавал крылатых всадников, чей безумный бросок принес победу на Хомячьем поле, ныне именуемом Святым. А на Поганой Подкове начали строить храм в память обо всех погибших. Это было, безусловно, благим делом, и я не понимала, почему оно мне не по душе…

На колокольне храма Триединого басовито ударил Великий колокол. До церемонии оставалось не больше часа. Хвала Великому Орлу, малый траур, который я все еще носила, избавлял меня от экзекуции в руках императорских камеристок и куаферов, каковых понаехало в Святой град тьма-тьмущая. Я надела то же платье и драгоценности, что были на мне в день, когда Рене принимал Базилека у Башни Альбатроса. Как же давно это было…

— А ты красивая, Геро! — заметила Белка, придирчиво меня разглядывая. — Я тоже буду красивой, только вот волосы у меня черные… А правда, что черные волосы притягивают светлые, а черные отталкивают? И что мальчик всегда любит таких девочек, как его мать?

Так, дожили… Ох, неспроста она спрашивает.

— Белка, откуда ты взяла такую чушь?

— Из «Книги Прелести». Мне одна дама дала почитать…

Таких дам убивать мало… Шандер был хорош резковатой мужской красотой, а вот Белинда, похоже, пошла в мать, а вернее, в свою несчастную тетку, хотя слово это к Марите не подходило…

— Геро! Это правда?

— Вранье, Бельчонок! Твой отец выбрал твою мать, а они оба черноволосые. А… Рене-младший никогда не взглянет на женщину, похожую на Ольвию Арройю. «Книга Прелести» написана для тех, у кого никогда никакой прелести нет и не будет.

— А у меня будет?

Звездный Лебедь! Как же ей объяснить, что она уже есть?!

Торжественный стук в дверь прервал мои терзания. Брат Фиделиус заявился проверить, готовы ли мы, и, к счастью для нас с Белкой, оказался более или менее удовлетворен увиденным…

Илана еще раз взглянула в зеркало. Лиловая траурная одежда ей, в отличие от Герики, не шла. Странно, дочери Марко казалось, что внутри ее все выгорело дотла, а вот поди ж ты, подобные мелочи причиняли почти физическую боль. Она не обманывала себя, всему виной была ее нескладная любовь к герцогу… нет, теперь уже к императору.

Если бы Рене ненавидел ее, если бы ее унизили, бросили в темницу, выставили к позорному столбу, ей, наверное, было бы легче. Но Рене и Феликс предпочли объявить ее жертвой Михая, вынужденной выполнять его страшные требования. О суде не было и речи, напротив, ее окружили бережным почетом, и это-то и было непереносимо!

Непереносимо было есть за одним столом с Рене и Герикой, которые не скрывали своей любви, непереносимо ходить в трауре и носить в себе свои тайны… Непереносимо было смотреть то в лицемерно-сладкие физиономии арцийских нобилей, то в хмурые лица выживших «Серебряных». Несколько раз она порывалась рассказать о том, что видела и что сделала, но не могла переступить через себя. Ей и так хватало голосов за спиной. Как же, вдова Михая Годоя, любовница гоблина, колдунья… Хоть Тиверий и получил свое, его вопли, когда обезумевшего лжекардинала выводили из здания конклава, чтобы напоить Агва Закта, слышали слишком многие… Илана тоже слышала.

Если б Рене ее любил, она, может быть, и призналась бы во всем, но теперь ее рассказ вызвал бы у эландца отвращение. Пусть думает, что Михай лишился силы и был убит братьями Цокаи… Хотя это только возвеличивало Герику, которую Илана яростно ненавидела, потому что тарскийка выдержала там, где она, Илана, всегда гордившаяся своей смелостью и мужским складом ума, сломалась. Если бы она могла по-прежнему презирать тарскийскую корову, но та, взбунтовавшись, стала такой, какой Ланка хотела бы видеть себя. Тарскийка заслуженно заняла ее, Иланы, место — и в сердце Рене, и на троне… Будь это ошибкой, несправедливостью, ложью — еще можно было бы бороться. Но, честная в глубине души, Илана признавала: все правильно. Герика выиграла, она безнадежно проиграла, но от этого было только больнее….

Сегодняшний же день обещал стать особенно страшным. В храме Триединого при огромном стечении народа из рук Архипастыря получит корону Арции новый император — Рене Аррой Эландский, и там же будет оглашена его помолвка с вдовствующей королевой Таяны и герцогиней Тарски Герикой Ямборой, которая от имени горного герцогства присягнет на верность новому императору. Должна присягнуть и Анна-Илана Годойя. В том, что признает Рене своим сюзереном и не претендует ни на таянский, ни на тарскийский престолы, после чего упомянутая Анна-Илана может отправляться куда хочет, только вот идти ей, похоже, некуда. Она во всем зависит от милости Рене, и это и есть самое ужасное…

Ланка еще раз посмотрела на себя. Ей всегда шло или охотничье платье, или яркие роскошные туалеты, а в этом вдовьем балахоне она просто уродина. Особенно в сравнении с Герикой, которой траур, наоборот, придает какую-то загадочность… Эстель Оскора! Эта тарскийка словно бы рождена для того, чтобы отбирать у Иланы все, что ей предназначалось…

Да, в своих рубинах она бы выглядела иначе… В своих? Но ведь это подарок Герики… Странно, как же она об этом забыла. Мы вообще предпочитаем не помнить о том, что нам неприятно….

— Сударыня, — Шандер Гардани в строгом черном, отделанном серебром платье стоял у двери, — я должен сопровождать вас…

Ей показалось, или в глубине темных глаз Шани было сочувствие и понимание?

— Я готова. — Ланка без колебаний подала затянутую в траурную перчатку руку и опустила вуаль, прикрепленную к узкому золотому ободку, какой испокон века носили вдовеющие женщины дома Ямборов. Тарскийки же, наоборот, ходили с непокрытой головой…

Перед глазами Иланы все плыло, сливаясь в какой-то разноцветный, невнятно бормочущий океан. Пахло горящим воском, церковными куреньями и неуместными в храме благовониями, которыми немилосердно поливали себя арцийские аристократки. Изо всей церемонии, продолжавшейся час с четвертью, таянка запомнила только выход Рене и органные стоны, так как основное действо загораживал здоровенный кованый подсвечник. Конечно, никто не мешал сделать пару шагов в сторону, но Илане отнюдь не хотелось тонуть в чужой победе. Слишком часто она представляла себе коронацию, себя в алых одеяниях Волингов и Рене… На эландца Илана все же взглянула, когда тот легко и уверенно шел навстречу Архипастырю, а следом шествовали кардинал Таяны и Тарски Максимилиан, Герика с черными бриллиантами в разноцветных волосах и дочка Шандера, чье сходство с Маритой стало еще одной болью. Ланка словно бы сквозь туман видела, как мимо проходят регент Арции Рыгор Фронтерский, маршал Арции Сезар Мальвани, двое немыслимо прекрасных мужчин, напоминавших лицами и статью Романа Ясного, и сам Роман вместе с такими неуместными в храме гоблинами, среди которых был и Уррик. Женщина с трудом сдержала крик, а они уже прошли, и затянутые в черную кожу спины заслонила атэвская парча…

Ланка отвернулась и принялась изучать резьбу на подсвечнике, пытаясь пересчитать бронзовые листочки, все время сбиваясь со счета и начиная сначала. В носу и глазах навязчиво пощипывало, но Ланка твердила себе, что это от курений, которые она всегда переносила с трудом. За происходящим таянка не следила совершенно и вздрогнула, когда брат Фиделиус с прорывающейся сквозь благость досадой шепотом объявил, что она задерживает церемонию. Вызубренная присяга напрочь вылетела из памяти, и Ланка, лихорадочно пытаясь вспомнить нужные слова, пошла по зеленой ковровой дорожке мимо подсвечника с так и не досчитанными литыми завитушками, атэвских послов и удивленных гоблинов, повернула и столкнулась взглядом с императором.

На серебряных волосах Рене уже лежала усыпанная сверкающими драгоценностями корона, а на лбу Илана заметила блестящую полосу, оставленную освященным маслом и навеки отделившую мореплавателя и воина от простых смертных. В руках миропомазанник держал сверкающий шар с тремя нарциссами наверху и широкий, не годящийся для боя меч.

Илана, как того требовалось, преклонила колени и подняла лицо к тому, кто и без короны и меча был ее императором. Слова присяги так и не вспомнились, пауза затягивалась. Рене ждал, и она, борясь с наплывающей тошнотой, твердо сказала:

— Ваше величество! Я отказываюсь от всех прав на Тарску и Таяну и клянусь в верности вам и вашим наследникам! Пусть все те, кто еще любят меня, знают, что, служа вам, они делают счастливой и меня…

Что о столь вопиющей вольности подумал брат Фиделиус, Ланка так и не узнала. Круглая люстра, несущая несколько сотен свечей, вдруг превратилась в стремительно вращающееся огненное колесо, затем мир сжался в одну светящуюся точку, взорвавшуюся со страшным блеском, и все исчезло.

Наверное, мне следовало быть в этот день счастливейшей из смертных. Все осталось позади — война, смерти, сплетни, страх. Мой возлюбленный — император Арции, король Таянский и великий герцог Эландский. Я — герцогиня Тарски и его невеста. Годой уничтожен, Белый Олень исчез, и можно надеяться, что навсегда. Мерзавцы наказаны, мертвые оплаканы и похоронены, а живые сидят и пьют. Уж не знаю, как отнесся бы великомученик Эрасти к пирушке, которую устроил Архипастырь в старинной зале под его храмом — я сильно подозревала, что когда-то, когда Церкви еще не было и в помине, она служила именно для пиров, — но это было единственным местом, где мы могли быть сами собой и могли быть вместе. И, наверное, это нам удалось в последний раз. Скоро эльфы вернутся в свои леса, а гоблины двинутся в Корбут, уезжавший в Гелань Шандер отправится с горцами, мне и Рене предстоит обживаться в Мунте, а маринерам — смотреть, как зимнее море бьется о скалы бухты Чаек… В Кантиске останутся только Иоахиммиус с Феликсом, которому придется забыть о сражениях и вернуться к молитвам и интригам.

Бездымное лебединое пламя, которое зажег Эмзар, тянулось к расписанному цветами и странными птицами потолку. Звенели кубки и высокие стаканы из драгоценного рубинового стекла, рекой лились старинные вина, но никто не пьянел… Так вот какая она, победа… Неудивительно, что сказки кончаются свадьбами да коронациями, потому что за ними идет пустота. Мы вычерпали себя до дна на этой войне. Все, не только я, сжегшая свою силу. Я не жалела об Эстель Оскоре, совсем не жалела, но больше всего я хотела оказаться в Идаконе, слушать, как стучится в окно ледяной дождь, смотреть на огонь в камине и ждать своего адмирала, а потом пить с ним вино, говорить и смеяться, дожидаясь ночи… Мы победили, и это счастье стало от нас куда дальше, чем весной, когда мы висели между риском и небытием.

Рене тихонько сжал мне руку; похоже, мы опять думали об одном и том же. Император сменил роскошный коронационный наряд на черный эландский колет, став на эту ночь таким, каким я его увидела у постели Шани. И Феликс явился не в бело-зеленом архипастырском облаченье, а в платье военного покроя, и он был заметно пьян, так же как и красавец Мальвани, сыну которого так и не смогли помочь ни эльфы, ни клирики…. Совершенно трезвый Шандер смотрел куда-то вдаль, его темные глаза под соболиными бровями казались еще грустнее, чем обычно, и я знала почему — Прашинко не относился к существам, которые, имея свои тайны, хранят чужие.

Каюсь, я испытывала облегченье от того, что с нами нет Ланки. Таянке стало плохо в храме, и она не пришла, хотя Рене и просил Шандера ее привести. Я не ненавидела бывшую соперницу, я даже старалась ей сочувствовать. Дочь Марко потеряла все, я заняла ее место и в сердце Рене, и на престоле, чего удивляться, что нам в присутствии друг друга становилось неуютно.

Рыгор Зимный, огромный, как горный медведь, поднялся с полным кубком и провозгласил здравицу в честь присутствующих дам — где только научился? Дамы — я, Гвенда и Криза, старательно кутающаяся в узорчатую атэвскую шаль, — пригубили вино, мужчины, встав, выпили до дна. А затем Роман взял гитару.

Я не слышала, как он играет, целую вечность. С того самого дня в Убежище, когда он отправился вместе с Примеро на поиски Проклятого. Пошел за одним, нашел другое. Если б не южные гоблины, в Кантиске сейчас мог сидеть мой покойный родитель с Миттой, которая наконец-то обрела то, чего ей всю жизнь не хватало, в лице атэвского посла…

Впрочем, все мои мысли, как умные, так и не очень, враз испарились, стоило Роману взять первый аккорд. То, что он играл, столь же отличалось от его прежних мелодий, как мы, выжившие, — от тех, кого закружила Война Оленя. Не знаю, где сын Астени услышал эту музыку, за Последними ли горами, или же у своих друзей-орков, но она не имела ничего общего ни с человеческой, ни с эльфийской.

Странные тревожные аккорды рвали сердце, уводили, уносили вдаль, завораживая и подчиняя рваному, пульсирующему ритму. Музыка билась, как бьется на земле подстреленная птица. А потом Рамиэрль запел на чужом языке, гортанном и звонком. В этой песне не ощущалось гармонии, это были скорее крики, так кричат вьющиеся над вечерней степью ястребы, так ревет пламя пожара, так шумит ночами в кронах промокших деревьев ветер. Голос и руки, казалось, существовали сами по себе, вели свои мелодии, которые и мелодиями-то назвать было трудно, но сумасшедший бой гитары и протяжные горловые крики странным образом дополняли друг друга и околдовывали. Я поймала себя на том, что, подчиняясь немыслимому ритму, бью в ладоши. И не только я, но и Рене, Феликс, Рыгор, даже Шандер…

Роман требовательно тряхнул золотой головой, и Криза вскочила с места, отбросив свою шаль. Такой я ее еще никогда не видела. Нет, она оставалась оркой, но все присущее ей, и только ей, было подчеркнуто с эльфийской утонченностью. Девушка рывком распустила иссиня-черные волосы, окутавшие ее грозовым облаком, и, заломив точеные руки, вышла на середину зала. На мгновение ее глаза встретились с глазами Романа, в глубине которых вспыхнули сапфировые молнии, и орка начала танец.

Это было непостижимо! Она почти стояла на месте, только метались, как тени от костра, руки и распущенные волосы, дрожали на груди и у пояса багряные цветы каделы, которые должны были увянуть в тот же миг, как расстались с корнями, а ноги, обутые в сапожки на высоких каблуках, отбивали тот же неистовый ритм, что и гитара. Танец был продолжением музыки, а музыка — тенью танца. Девушка то отступала назад, гордо вскинув голову, и вороные пряди окутывали ее не хуже отброшенной шали, то бросалась к нам, чтобы замереть, на миг склонив голову, после чего резко отвернуться. Это было как пожар в лесу, как удар молнии, как звездный дождь в месяц Дракона…

Когда отзвучал последний аккорд, Криза замерла, бессильно опустив руки, и наступила невероятная тишина. Все смотрели только на нее, а вот я, я успела заметить два взгляда: восхищенный, горящий взгляд Уррика и отрешенный — Романа, Рамиэрля, ставшего в этот миг страшно, пугающе похожим на Астени, которого я, не успев полюбить, не забыла и не забуду никогда…

— Не знаю, Шани… — Император совсем не царственно примостился на подоконнике, оглядывая огромный город. — Наверное, для кого-то это предел мечтаний, а для меня пожизненное заключение.

— Ты мог отказаться…

— Сам знаешь, что не мог.

— Люди делятся на две категории, — вмешался Жан-Флорентин, — те, которых заставляют что-то делать другие, и те, которые заставляют себя сами. Император, — жаб с видимым удовольствием произнес титул своего сюзерена, — принадлежит ко вторым. Из таких получаются достойные правители, хотя они редко умирают своей смертью. Правда, все они были одиноки в том смысле, что не имели вассалов среди моего народа.

— Слышал? — невесело рассмеялся Рене. — Он прав, я себя приговорил к этой короне, к городу, из которого не видно моря, к людям, в сравнении с которыми даже покойный Годой — находка. Тарскиец был настоящим врагом, а эти… клопы в постели. Таяна, Тарска, Эланд, с этим я смирился, но Арция… Правильно сделал мой предок, когда отсюда удрал.

— Не хочешь перенести столицу в Идакону?

— Хотел, — Рене привычно отбросил со лба прядь волос, — но мне жаль Эланд, куда ринется вся эта свора, а потом, стоит мне уехать из Мунта, и клопы попробуют стать скорпионами… Нет, раз уж я впрягся, придется везти до конца.

— Феликс поможет, и я, конечно…

— Ладно уж, монсигнор, — Аррой еще раз улыбнулся, на этот раз удивительно светло и открыто, отчего его лицо стало совсем молодым, — когда мне будет невмоготу, я буду удирать к тебе в гости, а что до Феликса… Мне не нравится, что мы стали врать во славу Церкви. И больше всего меня бесит, что я плачу им за помощь с Ольвией…

— Но…

— Они прекрасно знают, что я не возьму больше, чем смогу отдать. Я не мог потерять Герику, не мог мучить ее сплетнями и пересудами. И я не мог бросить все и увезти ее за море, как мне хотелось больше всего на свете. Я должен оставаться здесь, потому что я нужен. Максимилиан нашел выход, я в него вцепился, а в итоге император по уши в долгу у Архипастыря… И вот уже император врет насчет помощи святого Эрасти и Вестников…

— Ты защищал Герику.

— И защитил. Теперь ее никто не посмеет назвать ведьмой…

— Она больше ничего не может?

— Похоже, да. И мы об этом не жалеем… Конечно, некоторые эльфийские штучки у нее получаются, — Рене неожиданно хитро взглянул на Шандера, — да и у меня тоже! Но она больше не Эстель Оскора.

— Что же теперь будет?

— Политика, Шани, политика. Сколько раз бывало, что кто-то выигрывал войну и напрочь проигрывал мир. Нужно договориться с атэвами, нужно раз и навсегда решить с гоблинами, чтобы никому и в голову не пришло потом, что это враги. Да и Арция — одно слово, что империя, а одна провинция другую сожрать готова.

— Может, мне с «Серебряными» лучше остаться здесь?

— Нет, Шани. Ты великий герцог Таянский, и ты должен сделать так, чтобы Таяна и Тарска не стали придатком к Арции и Церкви, а в любой момент смогли отгородиться от них. И, если нужно, вызвать подмогу.

— Из Эланда?

— Из Эланда и… из Корбута.

— Чего ты боишься? — прямо спросил Гардани. — Скажи, не закричу.

— Да, ты не закричишь, но я не вижу скал, только туман. Люди склонны забывать и путать, а империя слишком велика, чтобы долго прожить. Если же Церковь вообразит, что она может вертеть императором… Мы сделали страшную ошибку, когда скрыли, что нам помогли эльфы и Ушедшие. Представляю, что об этом станут говорить, когда ни тебя, ни меня не будет, а Церковь останется… Великий Орел, никогда не думал о смерти, а теперь из головы не идет… Старость, наверное.

— Скорее, корона. Так ты действительно не хочешь, чтобы я остался?

— Очень хочу, но ты должен ехать, и как можно скорее. За Эланд я не боюсь, Тарска — отрезанный ломоть, да и гоблины с нее глаз не спустят, а вот Таяну Максимилиан попробует перевернуть по-своему. Ты решил с Белкой?

— Да, я согласен, хотя она — единственное, что у меня есть… И поэтому пусть остается! — Гардани гордо вскинул голову. — Не хочу превращаться в сумасшедшего отца, бросающегося на любого, кто может увести его дочь. Белка свободна, и… Незачем ей видеть, к чему может привести любовь.

— Шандер!

— Прости… Я рад за вас с Геро. Честное слово, рад. И за Кризу с Урриком тоже, но я все еще живой. Иногда это очень больно. Не отвечай ничего.

— Не отвечаю. Тебе налить?

— Налей…

— Царки или вина?

— Царки.

— Правильно. Твое здоровье, Шани. Я очень хочу, чтобы у тебя все было хорошо, и отчего-то я уверен, что так и будет. А вот теперь ты не отвечай.

— Не отвечаю. — Шани улыбнулся и приподнял стопку. — Обещай, что последнее слово останется за Белкой. Если она и твой сын… Если она выберет кого-то другого.

— Будет, как захочет она. Неужели ты думаешь, что твою дочку можно заставить сделать то, что она не хочет? И потом, я еще не забыл Ольвию. Белка — моя гостья, по крайней мере пока Высокий Замок не перевернут до последнего камня. Проклятый знает, какая дрянь могла там остаться, а твоя дочь — слишком лакомый кусок для этой погани. Может, попросишь Ланку рассказать тебе поподробнее, что там творилось?

— Кстати, — Шандер слегка смутился, — Ланка хочет поговорить с тобой наедине.

— О чем?

— Бедная девочка, — вздохнул Шандер, — бедная, раз ты не понимаешь…

— Ты хочешь сказать, что она до сих пор?!

— Даже сильнее, чем раньше…

— Тогда я не буду с ней разговаривать. Обижать не хочется, а помочь ей не в моих силах.

— Ты сам себе противоречишь, мой друг, — вмешался жаб. — Чем раньше покончишь с неприятным разговором, тем меньше он будет иметь печальных последствий. Или доверь свои мысли бумаге, а я готов тебе помочь…

— Представляю, что у нас получится, — фыркнул маринер. — Нет уж, лучше я объяснюсь с ней сам…

— Сегодня?! Сейчас?! — Илана принялась лихорадочно собираться. К Проклятому вдовий балахон, она наденет… Она попросит у Шани одежду «Серебряного». Рене никогда не жаловал расфуфыренных светских красоток, так что даже хорошо, что у нее больше нет рубинов. Незачем напоминать о Михае. И краситься она не станет, с кожей и глазами у нее все в порядке, а мужской наряд это только подчеркнет…

В конце концов, не мог же он совсем ее забыть! Шани рассказал про Герику и Рене все, что знал. Рене ей благодарен, он мужчина, ему нужна женщина, а дочь Михая и раньше была его любовницей, пусть и не по своей воле… Тарскийка прошла пол-Арции, отыскала его, она оказалась смелой, сильной, благородной. Разумеется, он оценил, но страсти дружба и благодарность не заменят. Что ж, Илана Ямбора готова остаться в тени. Ей будет очень хорошо в Оленьем замке, а император будет иногда приезжать в Таяну. Только и всего, на большее она не рассчитывает, а Шани — хороший друг, он их не выдаст.

Хватит с нее тайн! Она расскажет Рене, как спасла Гелань, а может, не только Гелань. Он поверит, потому что знает то, чего не знают другие. Поверит и забудет, что она натворила из-за господина Бо…

Илана одернула черный с серебряным шитьем мундирчик, несколько тесный в груди, и, подумав, расстегнула верхний крючок, выпустив на волю кружевную фронтерскую рубашку. Очень хорошо! И никакие драгоценности не нужны, только ее удивительные медные локоны и оправленный в серебро кинжал на поясе. Спасибо Тиверию и его клетке, талия у нее опять осиная, у Геро такой никогда не будет.

— Я готова! — возвестила женщина, сияя глазами. Сердце Шандера сжалось от жалости, когда он представил ее возвращающейся, но герцог ничего не сказал, а только учтиво придержал дверь.

…Рене сидел за столом в небольшом угловом кабинете, некогда принадлежавшем Альберу-Филиппу. Илана, бойко переступив порог, неожиданно оробела, а Рене смотрел на нее загадочными голубыми глазами. Он ждал. Она молчала, поняв, что произнести вслух столько раз проговоренные про себя слова безумно тяжело. Император все понял и пришел на помощь.

— Ты хотела меня видеть? Я тоже, но как-то не получалось… Я хочу тебе вернуть твои рубины. Тиверий собирался их присвоить, не удалось. Вот они.

Ланка с восторженным стоном, вызванным как нежданным обретением утраченного, так и тем, что Рене вернул рубины ей, откинула крышку. Темно-красные огни по-прежнему завораживали, манили причудливой игрой и, казалось, жили своей собственной жизнью…

— Я почти забыла, какие они, — прошептала Илана.

— Изумительное зрелище, — подтвердил Рене, — но пугающее. Я понимаю, почему Герика от них отказалась…

— Герика? Отказалась? Ах да, она же мне их подарила в Гелани…

— Она и сейчас отказалась, — удивленно уточнил Рене. — Шандер нашел эти камни в тайнике у Тиверия и привез их Герике. Если они действительно принадлежали Циале, Церковь была бы счастлива их заполучить, но мы и так отдаем ей очень много…

— А Герика? — прошептала Илана. — Она не взяла?

— Она их отчего-то боится, — неохотно пояснил Рене, — хотя вообще-то Геро не из робких…

Илана вздрогнула не столько от его слов, сколько от нежности, зазвучавшей в голосе Рене, когда он заговорил о невесте. Все было кончено, он действительно любил тарскийку. На всякий случай, чтобы продлить агонию, Ланка спросила:

— Ты ее очень любишь? Почему?

— Не знаю, — он задумался, — но это навсегда, и ты…

Закончить император не успел: Илана почти швырнула шкатулку на стол.

— Отдайте циалианкам. Они действительно имеют на них все права. Надеюсь, это будет достаточным вкладом для вступления в сестринство?

— Ты хочешь уйти в монастырь? — Рене явно опешил. — Ты слишком молода, у тебя впереди целая жизнь…

— Ваше величество, — голос женщины был тусклым и невыразительным, — мне надо замаливать грехи. И свои, и чужие.

— Какие грехи, да никто тебя ни в чем не винит. Ни я, ни Герика…

Это было уже слишком!

— Вы, может, и не вините, — в голосе Ланки звенела та же ярость, что и тогда, в Оленьем замке, — но я-то вас ненавижу! Ненавижу! Вы отняли у меня все, а теперь пытаетесь меня купить этими камнями и всякими глупостями… Да будьте вы оба прокляты!

Она вихрем вылетела из комнаты, но еще успела услышать последние слова Рене:

— Будь по-твоему. Я сегодня же отошлю камни в Фей-Вэйю.

— Монсигнор. — Слуга принял плащ и шляпу и распахнул тяжелую дверь, пропуская герцога Таянского. Илана была одна. Белое просторное платье и вуаль, прикрывавшая все еще короткие для святой сестры волосы, не то чтобы ей совсем не шли, но напрочь перечеркивали памятный Шандеру с юности образ. Герика из безнадежной овцы стала дикой рысью, Анна-Илана изо всех сил старалась стать овцой.

— Ваше высочество хотели меня видеть.

— Да, Шан… герцог. — Ланка повернула к нему хмурое лицо. — Когда вы возвращаетесь в Гелань?

— Завтра.

— Я хочу выехать вместе с вами.

— Ничего нет проще. Вы будете путешествовать в карете или верхом?

— В карете…

Шандер ее прекрасно понимал, праздное любопытство, с которым обыватели будут таращиться на дочь короля Марко и вдову страшного Годоя, перенести было бы трудно, но Ланка и карета…

— Мы выедем затемно. Ночевать, видимо, будем уже в Лаге.

— Мой путь куда ближе, герцог. Я поверну на Фей-Вэйю.

— Все-таки туда?

— Что мне еще остается? Война кончена, я знаю Рене… И тебя… Уж вы-то постараетесь, чтобы на дорогах никто не буянил, так что стать разбойницей у меня и то не выйдет. Сменить имя? Я для этого слишком горда…

Куда бы я ни поехала, на меня станут показывать пальцами. Те, кто недоволен, что корона досталась Рене, будут со мной заигрывать. Каким бы… благородным ни был император, он не может оставить меня без присмотра. В Таяну мне дороги нет, люди слишком хорошо помнят Годоя и… меня. В Тарске мне появляться нельзя, я дала клятву верности Рене, а там… там или мне придется ее нарушить, или меня убьют за измену. Ройгианцы попрятались по щелям, но скоро начнут выползать по ночам и кусаться. Жизнь свою, особенно такую, какой она стала, я не ценю, но от их рук умирать противно. У меня один выход — циалианство…

— Илана, — тихо напомнил Шандер, — единожды пришедшего к ней Церковь не отпускает. Может быть, стоит подождать? Ты молода, да и Рене…

— …постарается выдать меня замуж?! — В припухших глазах мелькнула стремительная золотая искра, напомнив о прежней неистовой Ланке. — Вот что я не в силах перенести — его благородства! О да, Аррой найдет мне отменного мужа. Тот из любви к императору возьмет в жены еретичку и убийцу и честно сделает ей пятерых детей, всякий раз сверяясь с астрологом, чтобы лишний раз к ней не притрагиваться. А Рене будет присылать мне раз в год письмо и подарок, чтобы все знали: он не держит зла на дочь короля Марко, которому наследовал… Ну уж нет!

— И все же ты торопишься!

— Я тороплюсь?! — Ланка вскочила, неловко задев инкрустированный перламутром столик. Цветные нитки и бисер, которым она пробовала шить — она, с семилетнего возраста отказывавшаяся брать в руки иглу! — рассыпались по ковру. — Я тороплюсь?! Да мне некуда больше идти! Разве в Рысьву вниз головой, как Марита! И я сделала бы это, если б не стали судачить, что это от несчастной любви или от нечистой совести!..

— У тебя есть еще один выход, — неожиданно для самого себя сказал Шандер. — Выйти за меня замуж.

— Что?! — Женщина резко обернулась. — Ты сошел с ума! И я уж как-нибудь без твоего великодушия обойдусь!

— Ты сядь, — сказал он тихо и устало. — Мне пришло это в голову только сейчас. И я понял, что это спасенье для нас обоих.

Она недоверчиво сверкнула глазами, но села, положив руки на колени.

— Ты в меня не влюблена, я в тебя тоже, — начало прозвучало достаточно нелепо, но на лице Ланки появилось подобие интереса, — и мы это знаем, значит, нам не нужно лгать друг другу. Когда-то мы с тобой были очень дружны, потом мы любили и в любви проиграли. Рене достался Геро, Ванда умерла, а Лупе… Лупе не досталась никому. Не знаю, как ты, но в моей жизни вряд ли будет еще одна любовь, однако я теперь великий герцог Таяны. Я должен иметь семью. Что мне прикажешь делать? Жениться на какой-нибудь влюбленной в меня девочке — как же, герой! Друг императора! Герцог Таянский! И испортить ей жизнь, потому что я не смогу ей отплатить за любовь любовью. Сговориться с расчетливой сукой вроде Ольвии? Чтобы она гуляла направо и налево, а я гадал, мой ли сын унаследует трон? Я не хочу этого!

Ты любишь Таяну и знаешь ее. Ты мне, смею надеяться, друг. Я тебе тоже. Мы можем помочь друг другу. Нужно будет решать с Тарской, договариваться с гоблинами, да мало ли чего… Ты мне нужна, Ланка. И мне, и Таяне. И если я тебе не противен…

Анна-Илана долго и внимательно смотрела в темные глаза.

— Ты говоришь правду?

— Клянусь. Счастьем Белки. Памятью о Лупе клянусь. Пусть со мной опять случится то же, что было… той осенью, если я лгу. Илана, поверь мне и помоги…

— Хорошо, — в негромком голоске звучала решимость, — я согласна.

Осенний рассвет. Хмурый, седой от инея и разлуки. Осень — время возвращений, а не прощаний. Так считают в Эланде, но Счастливчик Рене однажды ушел из Идаконы в осень. Ушел от верной смерти, но тогда он этого не знал, а сейчас уходят другие.

— Ну что ж, добрый путь, светлая дорога!

Роман поставил стакан на поднос.

— Странное чувство, обычно уходил я, а другие оставались….

— Можешь не уходить. — Рене Аррой улыбнулся. — Я был бы рад… мы с Геро были бы рады…

— Я должен побывать на могиле отца и вернуться в Убежище вместе с Эмзаром. Он должен объявить меня главой Дома Розы и своим наследником. Глава Дома… Глава самого себя! Больше не осталось никого, — Роман взглянул на черное кольцо, — разве что Геро. Она теперь мне сестра. Настоящая сестра… Геро носит отцовского Лебедя, пусть он будет с ней и дальше.

— Конечно, — кивнул Рене. — Я не знал Астена. Жаль.

— Жаль, — повторил Роман, — но отца больше нет, как и Уанна. И что-то мне не верится, что я надолго задержусь в Убежище. Весной я вернусь.

— Мы будем ждать.

— Весна придет быстро. Не провожай меня, провожать того, кто возвращается домой, плохая примета. По крайней мере, когда-то была таковой…

— Хорошо, не буду, — согласился Рене. — Смотреть вслед уходящим, что может быть горше…

— Разлука всегда действует угнетающе, друзья мои, — сообщил Жан-Флорентин.

— Воистину. — Эльф громко, слишком громко рассмеялся и, не оглядываясь, вышел.

Эмзар и Клэр уже были в седлах. Солнце еще не взошло, трава, крыши, ограды были седыми. Месяц Волка — месяц инея, поздних рассветов и одиночества. Три всадника и одна неоседланная кобыла видениями из прекрасного девичьего сна пронеслись по сонным улицам, миновали предместья и затерялись в серебряных полях.

Ехали молча, каждый думал о своем. На лице Клэра застыло отрешенное выражение; художник остается художником, война отступила, и душу Рыцаря Осени заполонили пока еще смутные образы. Эмзар сосредоточенно смотрел вперед. В голубых глазах короля Лебедей не было ни радости победы, ни покоя, а Роман… Роман вспоминал последний разговор с Герикой. Они оба были слегка пьяны. Либер отложил гитару, вышел на галерею, и тут чья-то ладонь легла ему на плечо. Эльф невольно вздрогнул: обычно он чуял чужое присутствие, но Геро подошла тихо, как рысь, а он никого не ждал. Даже беды.

— Почему, Роман?

— Что «почему»?

— Почему ты сделал это?

— Но это же очевидно. — Роман улыбнулся. — Чтобы помочь девочке.

— Но, — тарскийка присела на узенький диванчик, — я же не спрашиваю, как и для чего, это понятно. Ты знал, что музыка и танец открывают глаза самым незрячим, а то, что ты сделал с горскими мелодиями… Вы долго готовились. Обучить орку эльфийскому искусству, сохранив орочью суть… Тебе пришлось потрудиться.

— Это было интересно, а Криза — способная ученица.

— Более чем, — кивнула подруга Рене. — Скоро то, что теперь назовут оркскими танцами, покорит всю Арцию. Разумеется, если Криза не станет танцевать только для Уррика… Но я спрашивала не об этом. Почему ты ее отдаешь?

Он постарался удивиться, но сам понял, что не вышло. Они помолчали, потом Роман тихо сказал:

— Я испугался… Сейчас я еще могу уйти. У меня останется память о боли, которая станет светом.

— Но откуда ты знаешь, что ей дороже — лицо Уррика или твое сердце? — Герика говорила печально и недоуменно. — Ведь она увидела это лицо, когда оно было лишь твоей маской…

— Потому я и ухожу, что она не знает и, значит, примет то, что ей оставлено. Я делаю этот выбор за нее, а выбор — это самое страшное, что может быть…

— Нет, Роман, — та, что была Эстель Оскорой, покачала головой, — самое страшное, это когда выбирают за тебя для твоего же блага.

— Странный у нас разговор, Геро. Наверное, я все же пьян.

— Ты не пьян, Роман. Вернее, не так пьян, чтобы не понимать, что ты сделал, но ты так и не сказал почему.

— Почему? Это очевидно, Геро. Так лучше для всех. Они с Урриком будут счастливы, а я, я буду спокоен… Бессмертные должны любить лишь бессмертных, Герика, или же не любить вообще, потому что страшно идти по вечности со сгоревшим сердцем. Счастливы смертные, которых миновала чаша сия.

— Ты прав, Роман, что боишься… Я бы тоже боялась…

Над далеким лесом поднималось солнце, горизонт был холоден и ясен. Эльфийские кони легко бежали по проселочной дороге, все дальше и дальше от столицы империи, от забитого людьми и повозками тракта, от закончившейся войны…

Дворец Анхеля Рене не нравился, особенно башня, в которой встретил смерть император-предатель, только Арция была не в том положении, чтобы строить новые резиденции, да этого бы и не поняли. Арцийцы гордились и дворцом Анхеля, и самим императором, и его с немалым искусством изваянной восковой персоной, не первую сотню лет сидевшей за письменным столом в комнате, где самого Анхеля застигла смерть. То есть возмездие.

Рене побывал там всего один раз и обосновался в противоположном крыле дворца, не воюя с победителем Пурины, но и не прячась за него. Он жил один. Геро целомудренно поселилась в Речном замке, жилище то вдовствующих императриц, то заживших своим домом наследников. Три года положенного в Арции императорского траура истекали в первый день месяца Собаки, еще три месяца требовал этикет — император не может готовиться к свадьбе, пока невеста полностью не освободилась от былых уз.

Адмирал не спорил с арцийским обычаем, он его обходил, как обходил рифы или вражеские флотилии. Это было не так уж трудно, особенно после того, как, едва не наступив на выскочившую непонятно откуда кошку, Рене стал обладателем одной из тайн дворца. Кошка юркнула за сдвинувшуюся каким-то образом панель, Рене не мог не протиснуться следом и оказался в странном мире галерей, лестниц и переходов, где обитал лишь выводок черных узкомордых кошек, впрочем, вполне дружелюбных. Первая же лестница, по которой, уступая настояниям урчащего котяры, спустился император, вела в подвал, где начинался ведущий в Речной замок ход. Вторая прогулка окончилась в предместьях, третья — в камере под крышей, где можно было укрыться самому или укрыть другого. Аррой с любопытством оглядел вещи, брошенные еще до Пурины; теперь бегство Руиса Арроя, равно как и исчезновение маршала Эжьера, выглядело не столь… неприятным. Они могли воспользоваться одним из тоннелей, но молва приписала спасение принца чуду, а маршала — Недозволенному, впрочем, тайны почивших предков эландца занимали меньше, чем Жана-Флорентина, Рене с избытком хватало императорских забот.

Когда-то Счастливчик принадлежал лишь своей мечте и «Созвездию Рыси», потом на него свалился сперва Эланд, затем — большая война и Таяна и, наконец, Мунт. Адмирал не понимал, как Годой мог хотеть такого, уцелевшие царедворцы не представляли, как этого можно не желать, а Жан-Флорентин объяснял, каким должен быть государь. По жабьему мнению, императору следовало уподобиться не только льву, но и лисе, ни в коем случае не оставаясь верным своему обещанию, если это вредит государственным интересам и если отпали причины, побудившие это обещание дать.

Рене слушал, понимал, что маленький философ во многом прав, но применять его советы не тянуло, а тоска, обычно накатывавшая, когда корабли уходили в море, вцепилась в императора мертвой хваткой. Иногда ему казалось, что Геро все понимает, но молчит, чтобы не разбередить рану еще сильнее, потом Рене приходил к выводу, что ему удается скрывать свою боль, а дни шли, складываясь в недели и месяцы.

Накатила, а затем состарилась небывало холодная для Арции зима, зазвенела капель, дни становились длиннее, а тени на подтаявшем снегу стали отливать темно-синим. Рене все чаще слышал над собой тревожно-счастливые крики возвращающихся птиц, и все его существо безнадежно рвалось на север, а потом вернулся Роман. И не один.

Они стояли у доходящего до пола окна — стройные, изысканные, до конца непонятные — и слегка улыбались. Эмзар в белом и серебряном, Клэр в осеннем золоте и Рамиэрль, вновь одетый как маринер.

Разряженные нобили, чьи вычурные туалеты внезапно потускнели, с робким любопытством смотрели на странных гостей своего странного императора, почти вбежавшего в приемную. Любопытствующие имели возможность увидеть, как его величество обнимается с Романом Ясным, но затем их безо всякой жалости выставили вон.

— Я не ожидал вас, — не стал скрывать своего удивления Рене. — Все ли в порядке в Убежище?

— Там, где ничего не может происходить, ничего и не происходит… — Эмзар почти улыбнулся. — Клэр попытался воссоздать образы Всадников Горды, и у него почти получилось… В свою очередь ответь, как империя?

— О ней можно говорить сутками, но лучше вообще не говорить.

— А Герика?

— Она будет вам рада не меньше, чем я… — Рене почти с надеждой посмотрел на владыку Лебедей. — Что-то случилось?

— Нет, — негромко сказал эльф. — Мы просто пришли с просьбой. Наше дело может ждать — месяц, год, век… Только, боюсь, если мы его отложим, то уже никогда не выполним.

— Не надо откладывать. Что я могу сделать для Светорожденных?

— То, на что мы сами не способны уже много веков. — Эмзар опустился на атэвский диван. — Ты знаешь, что после того, как ушли Светозарные и наши соплеменники, в Тарре остались мы и Лунные, которые, как считалось, пошли по темному пути. Между нами случилась война, погибли многие, не победил никто. Мы разошлись, казалось, навсегда…

— Да, — Рене все еще ничего не понимал, — Рамиэрль мне об этом говорил…

— Мы хотим найти Лунных. Время гасит самую ярую вражду. Почти никого из тех, кто помнит Войну Монстров, не осталось в живых. Даже я с трудом вспоминаю подробности… Нас мало, очень мало, мы прикованы к Тарре, зачем нам враждовать? Когда-то Луна и Лебедь любили друг друга, а в жилах Рамиэрля течет кровь Лунных королей… Кровь избранников Ангеса. Нэо, дальше говори ты.

— Рене, — голос Романа зазвенел, — помоги мне найти моих родичей. Мы знаем, что они ушли за море. Мы знаем, что ты встречал по крайней мере некоторых из них. Эландцы ходят за Запретную черту, у вас есть корабли, которых больше нет у нас. Ты знаешь, кто из капитанов рискнет пройти по твоим следам, расскажи ему, куда плыть… Поверь, это не моя прихоть; хотя положить конец нелепой и ненужной вражде — дело святое, я уверен, что Лунные знают то, что должны знать и мы!

Рене на мгновение отвернулся к окну. Когда он вновь взглянул на гостей, это был другой человек — молодой и веселый.

— Разумеется, я помогу! Есть корабль, лучший по эту сторону моря, — «Созвездие Рыси» к вашим услугам. Капитану не нужно объяснять дорогу — он ее знает.

Всем временам года Шандер Гардани предпочитал весну. Он с детства пьянел от птичьего щебета и ясной нежной зелени, а едва не лишившись всего этого навсегда, влюбился в жизнь с новой, неистовой силой. Даже боль, свившая в душе бывшего капитана «Серебряных» уютное гнездышко, и та отступала под лучами весеннего солнца. Шани не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться с башни на тонущую в метельных садах Гелань, но счастье не имеет обыкновения затягиваться.

— Монсигнор, — доложил Янек Завгородний, — пришел эркард Гелани, а с Горного тракта доносят, что посольство гоблинов прибудет к вечеру.

— Хорошо, — кивнул аюданту Гардани. День только начинался, длинный весенний день, в который нужно успеть так много. Герцог сбежал вниз под урчание влюбленных голубей и отдаленный стук клинков — на Арсенальном дворе времени зря не теряли. Шани с улыбкой шел мимо обитателей замка, занятых привычными делами, и люди радостно улыбались в ответ. Гардани и раньше любили, особенно «Серебряные» и горожанки, которых до слез трогала преданность знатнейшего магната покойной жене-простолюдинке. Воскресение Шандера из мертвых с последующим возвышением Таяна приняла не просто радостно, а с восторгом.

Людям нравилось все, что делает или говорит их новый правитель. Договор с гоблинами и тот не вызывал протестов: соседи есть соседи. Впрочем, горцы в Гелани ничего особо дурного не творили: их призвали для войны и охраны особы регента, а не для утеснения горожан, чем по большей части занимались тарскийцы и предатели из местных. Зато в разбившей Варшани армии гоблинов хватало, так за что ж их ненавидеть добрым людям? Нет, переговоры Гардани с горными вождями никого не возмущали! Единственное, в чем подданные не поддержали Шандера, была его женитьба.

Герцогиню Гардани Гелань ненавидела и презирала, а Ланка ничего не делала, чтобы выправить положение, скорее наоборот. Она избегала показываться в городе, но прислуга не скрывала, что Илана заносчива, резка, мужу то и дело грубит, да и живет с ним розно. В укор герцогине ставили и то, что Белка осталась в Мунте. Разумеется, без мачехи тут не обошлось…

Люди судачили, вынося приговоры и разводя руками чужие беды, для них все было очевидно. Преданность Гардани Ямборам заставила его жениться на дочери Марко, ведь иначе вдову Годоя ждал монастырь, а то и страшный Духов замок. Гардани пожертвовал собой, спасая мерзавку, а та оказалась неблагодарной тварью, которую муж по доброте душевной и в память о Марко и Стефане не может поставить на место. Кошка драная! И как только император позволил Гардани на ней жениться? Как-как? Да потому что сам немногим лучше Гардани: с волками управится, а хитрющую лису пожалеет.

Воцарение эландца, к слову сказать, таянцы восприняли как свою личную заслугу, на все лады повторяя, что Рысь и Альбатрос подарили Благодатным землям Анхеля Светлого и Рене Счастливого. И вообще надо хорошенько посмотреть, где провинция, а где центр мироздания. Шандер написал об этом Рене, которого сии настроения позабавили не меньше, чем самого Гардани. А вот с Ланкой действительно было плохо.

Они обвенчались в Мунте, и, пока ехали домой, все было в порядке. Оба скучали по родным местам, часами вспоминали прошлое и строили планы на будущее. Превращать их договор в полноценный брак Шандер не спешил, полагая, что в Высоком Замке все выйдет само собой. И, разумеется, просчитался: родной дом встретил Ланку неласково. Ее терпели, но лишь из любви к Гардани, и женщина не могла этого не видеть. Она готовилась стать мужу крыльями, а оказалась камнем на шее.

Гордая и научившаяся скрывать свои чувства, Илана ушла в себя, часами просиживая у окна или же пропадая на оружейном дворе, где «Серебряные», повинуясь невысказанной просьбе обожаемого вождя, честно фехтовали с нелюбимой, если не хуже, герцогиней. За пределы замка Ланка носу не казала, а ее разговоры с Шандером состояли из односложных ответов и непонятных упреков.

С каждым днем становилось все хуже, порой у Шани опускались руки, но он был не из тех, кто отступает. Пусть с женитьбой он и поторопился, поддавшись мгновенному порыву, теперь он в ответе за эту женщину перед своей совестью и никогда ее не предаст…

От невеселых размышлений герцога отвлек гость. Новый эркард Гелани и давний друг прежнего тестя Гардани был человеком деловым и умным. За час с небольшим они решили уйму дел, после чего Шани пригласил дана Казимира отобедать. Эркард с радостью согласился. Илана к обеду не вышла, но сотрапезники великолепно провели время, а на прощание эркард, немного смутившись, попросил передать даненке Белинде подарок от его дочерей. Шани тепло поблагодарил, проводил гостя до двери, где сдал с рук на руки Янеку, и, обернувшись, столкнулся с яростным взглядом Ланки. Герцогиня Таянская сочла уместным явиться в столовую как была — в измятой рубашке и заправленных в сапоги шароварчиках.

— Тебе что-то надо? — мягко спросил Шандер, уже понимая, что без ссоры не обойдется.

— Надо?! — В глазах женщины дрожали злые слезы. — Надо. Ответь, зачем ты притащил меня сюда? В благородство играл?! Боялся взять корону при живой Ямборе?! Ну так я тебя скоро освобожу…

— Ты что, с ума сошла?

— Наоборот, набралась ума. — Ланка подошла к нему вплотную, стало видно, как дрожат у нее губы. — Вы с Рене — два сапога пара. Ваше благородство хуже убийства! Все эти гоблины, мужики, купцы для вас друзья, а меня вы стыдитесь… И Рене, и ты. Как же! Не сажать же твоих драгоценных горожан за один стол со шлюхой Годоя…

— Стыжусь? — Шани все-таки растерялся. — Ты же сама не вышла.

— А как я могла выйти?! — Она уже кричала, и Шандер не придумал ничего более умного, чем прикрыть поплотнее дверь, не хватало еще, чтобы эти вопли услышали слуги. — Меня здесь все ненавидят! Они-то все чистенькие, только где б они были, если бы не я… Где бы вы все были, победители… А теперь оставь меня в покое!.. Заведи себе в городе шлюху… То есть мещанку, у твоего эркарда сколько дочек? Он тебе отдаст любую, и про нее никто не тявкнет… Она же не Ямбора, она не спала с Годоем, а ты… Ты такой несчастный, все один да один… Ну так вперед…

В дверь заскреблись. Как же не вовремя, хотя почему это не вовремя?! Шани распахнул дверь, впуская аюданта, и не терпящим возражений голосом отчеканил:

— Полчаса на сборы. Умойся, переоденься. Лучше в красное. Мы едем встречать посольство гоблинов. С сегодняшнего дня изволь сопровождать меня везде.

Не дав женщине опомниться, Гардани вышел.

Прохладное ясное утро словно бы звало за горизонт, туда, куда улетали, подгоняемые свежим ветром, жемчужные облака, сами похожие на корабли под парусами. Это было утро дороги, когда уходящий радостно смотрит вперед, а не оглядывается.

В порту было не протолкнуться — проводить своего паладина вышла вся Идакона. Корабли стояли на ближнем рейде. «Созвездие Рыси» — черное, с золотистой полосой вокруг корпуса и слегка наклоненными назад мачтами — казалось стремительным и гордым, как атэвская лошадь. Темно-серый с серебром «Осенний ветер», более приспособленный для схваток, нежели для погони за неведомым, рядом с собратом выглядел боевым таянским дрыгантом.

Эмзар и Клэр стояли в окружении маринеров. Эландцы привыкли к эльфам — к красоте привыкают быстро — и не скрывали своих дружеских чувств, обходясь без того панибратства и заискивания, которое так раздражало в жителях империи. Герика куталась в эльфийский плащ рядом со Светорожденными — из всех приглашений, которые получила невеста императора, она выбрала Убежище, где можно оставаться самой собой, при этом совершенствуясь в эльфийской магии. Лицемерие и шум императорского дворца тарскийку раздражали, родовое гнездо Годоев разрушили гоблины Рэннока, да и привязанности к нему Герика не испытывала, а в Высоком Замке была своя госпожа. Появление Герики напомнило бы Ланке о том, о чем напоминать ни в коем случае не стоило…

Конечно, можно было остаться в Идаконе, поднимаясь с зарей на Башню Альбатроса, день за днем ожидая, когда над горизонтом появятся долгожданные паруса. Героини старинных баллад и преданий поступали именно так, но Геро следовать их примеру не хотела. Она отпускала своего адмирала с улыбкой, но остаться в опустевшей без него Идаконе было бы слишком тяжело. Герика и так держалась из последних сил, не желая разбить счастье дорогого человека, а Рене в самом деле был счастлив. Он умчался на корабль еще затемно, сбросив с плеч десять лет и тысячу забот. В сущности, они простились ночью, и тарскийка не собиралась выказывать чужим, среди которых оказалась и замотанная в белое до самого носа старая Зенобия, своей боли. Не прийти же в порт невеста паладина не могла — это оскорбило бы эландцев. Так заведено — женщины провожают корабли и ждут. Мужчины дарят последний поцелуй и, больше не оборачиваясь, уходят.

— Идут! — Первой оповестила о том, что от «Созвездия» отвалил баркас, Белка, не пожелавшая возвращаться в Гелань. Маринеры уже считали дочку Шандера своей и к тому же почти невестой Рене маленького. Белка же, с детства ненавидевшая придворные церемонии, направо и налево заявляла, что жить можно только здесь, на севере. Герика девчонку прекрасно понимала, она провела в Мунте несколько месяцев и уже устала от напыщенной роскоши, наглости нищих, спеси раздувшихся от сознания собственной значимости академиков… Именно Мунт заставил Рене почувствовать свои годы, превратив победу если не в поражение, то в мелочную ежедневную возню. Если б можно было вернуть то, с чего они начинали, — свободу, полет, ощущение того, что каждый миг может стать последним, а значит, нельзя его упустить… Теперь Рене погнал время вспять, и его подруге грех сетовать. Пусть уходит и вернется таким, каким она его увидела, пройдя сквозь зиму…

Солнечный луч скользнул по белым волосам, превратив их в эльфийское серебро, и у Герики, следившей за приближающимся баркасом, сжалось сердце. Старый эландский обычай возвращаться перед дальней дорогой на берег, чтобы еще раз сказать тем, кто остается, слова любви и надежды, клирики не одобряли, но для маринеров он был важней любой молитвы.

Умный Максимилиан рассудил, что искоренять неискоренимое глупо, лучше его использовать в своих целях. Облеченный в парадные одежды, кардинал с присными явился на причал, явно намереваясь напутствовать уходящих. Клэр тронул локоть тарскийки, кивком указав чуть в сторону от святых отцов, и Геро невольно усмехнулась. Соседями клириков оказались гоблины, возглавляемые Урриком.

Новые телохранители императора и маринеры ладили, и в этом не было ничего удивительного — здравый смысл, природная порядочность и уважение к чужой доблести равно присущи и горам, и морю, к тому же Эланд не знал власти Годоя. Прекратилась и настоящая вражда. Атэвы не только не нападали на маринеров, но и отказались от набегов на южные города. По всем статьям начинался золотой век, и трудно было понять, отчего на душе так тревожно, пусто и муторно.

Баркасы — первый с «Созвездия», второй с «Ветра» — причаливали. Пусть поход обещал стать приятной прогулкой, Ягоб Лагар не собирался отпускать Арроя одного. Запретить вольному капитану идти туда, куда он хочет, нельзя, и Рене махнул на приятеля рукой.

Гребцы опустили весла, изготовившись ждать возвращения капитанов. Рене спрыгнул на землю первым. За ним, не забывая подмигивать хорошеньким женщинам, последовал Ягоб. Рене же, хоть и слегка улыбался, по сторонам не глядел. Легкой, почти эльфийской походкой, так не похожей на моряцкую развалочку, он шел к старому Эрику.

Герика знала, что сейчас произойдет. Глава Совета паладинов примет из рук уходящих особые ключи от якорных цепей, которые будут храниться в зале Совета до того дня, когда «Созвездие Рыси» вновь войдет в родную гавань, или же вечно, если корабль не найдет дороги домой.

Эстель Оскора видела эти ключи, укрепленные на черной каменной доске, где выбивались название корабля, имя капитана и год, месяц и день, когда тот в последний раз покинул Идакону. Под черной доской стоял массивный стол с гематитовой крышкой — именно туда Эрик на закате водрузит принятые им ключи.

Рене, уже встав на одно колено, протягивал старейшине узкую шкатулку, которую тот и принял с известными каждому маринеру словами: «Уходи и возвращайся, что бы ты ни встретил в пути».

«Я вернусь, — ответ тоже был всем знаком и все равно казался клятвой, — потому что меня ждут».

Слова были сказаны, ключи отданы. Наступало время прощания, но Максимилиан нарушил обычай, и причал огласило торжественное и строгое пение. Как бы ни относились маринеры к Церкви Единой и Единственной, не почувствовать торжественности и уместности непонятного напева они не могли. Отзвенели последние усиленные водой звуки, и кардинал произнес короткую проповедь. Она не вызвала восторга, но и отторжения не последовало. Клирик был во многом прав, и он желал путникам удачи, а она никогда не помешает.

Рене Аррой, получив благословение Церкви, подошел к своему сыну и наследнику, рядом с которым стояла Белка. Следующей станет Герика, после чего на площадь выкатят бочонки с атэвскими винами, и Идакона выпьет за попутный ветер и возвращение… Люди знали, что будет дальше, вернее, им так казалось.

Пронзительный кликушеский вопль, раздавшийся над бухтой, заставил многих вздрогнуть. Даже тех, кто по праву считался неустрашимым.

Зенобия пришла на причал отнюдь не из любопытства. Исступленно крича, нянька Ольвии тыкала пальцем в сторону Рене, а с уст ее срывались проклятия. Сотни людей ошалело слушали разносящиеся далеко страшные слова. Старуха знала, куда ударить, и била наотмашь:

— …чтоб ты ждал смерти и не мог дождаться, чтоб тебе стать защитником своих врагов и губить своих друзей… Чтоб ты никогда не вернулся к своей шлюхе, чтоб вы до смерти бежали друг за другом и не догнали! Да не найдется такого камня, где б ты приклонил свою голову, пусть не будет у тебя могилы ни в море, ни на земле, пусть твоя память станет пыткой, а память о тебе — позором… Чтоб увидел ты, как твое семя пожирает друг друга, а твой дом зарастает волчцами, чтоб… — Старуха схватилась за горло и, испустив короткий глупый звук, завалилась за спину; юбка задралась, стало видно, как дергаются в конвульсиях иссохшие ноги. В шее Зенобии торчал кинжал с роговой рукояткой.

Люди растерянно оглядывались, но Роман, стоявший позади Рене, уже мчался к кучке гоблинов.

— Разве ты не знать? — удивилась Криза. — Проклятье не жить, если убивать ведуна, пока он не кончать… Ты чуть не опоздать!

— А ведь она дело говорит! — Пожилой маринер вздохнул с явным облегчением. — Так и есть: нет колдуна, нет и колдовства…

— Вот ведь гадина! — в сердцах плюнула какая-то женщина. — Шлюхой была, шлюху воспитала, и туда же… Да любой другой эту Ольвию с ее Ганком… Еще пятнадцать лет назад…

Поступок Кризы вызвал живейшее одобрение, и раскрасневшаяся от смущения орка юркнула за спину Уррика со словами: «Мне они нравиться… Оба. Капитан и невеста. Я хотеть, чтобы они встречаться и жить вместе! Старая мешать…»

— Спасибо тебе! — Рене уже стоял рядом. — Хотя убивать ее вряд ли стоило, старая ведьма совсем рехнулась!

— Она не была безумна, — не замедлил сказать свое веское слово Максимилиан. — То, что она творила, совершенно очевидно являлось Недозволенной магией, причем направленной на то, чтобы нанести смертельный вред. По закону это преступление, карающееся смертью. Да, эта девушка поспешила, но лишь потому, что сочла необходимым остановить смертельно опасное колдовство. Именем Церкви нашей Единой и Единственной я, ее смиренный слуга, свидетельствую и утверждаю, что именуемая Кризой невиновна и поступок ее угоден Творцу нашему!

На сей раз выступление клирика было встречено восторженным ревом. «Вот так и завоевывают сердца и души», — подумал Рене и столкнулся взглядом с Геро.

Тарскийка слышала все. Чудовищный дар действительно покинул женщину, и волна Силы, которая смела бы мерзкую старуху с лица земли, не поднялась. Только сердце сжала лапа зимы, и оно судорожно забилось, не желая становиться куском льда.

— Мне это не нравится. — Голос звучал откуда-то издалека, но повелителя Лебедей Геро узнала. — Не пойму, в чем дело, но что-то произошло…

— Я тоже почувствовал, — откликнулся Клэр. — Их надо остановить…

— Поздно. Они все равно уйдут, они должны уйти… Это та судьба, против которой нельзя бороться, именно потому, что ее можно победить. А затем… Затем наступит конец всему…

Дальше Герика не слушала. Она как могла быстро пробивалась к Рене, и люди с готовностью расступались. Император стоял рядом с гоблинами, рядом маячил Максимилиан, сверкали синие очи Романа, но уходящий все равно был один.

— Капитан! — Она впервые назвала его так. — Или убей меня на этой площади, или возьми с собой.

Ей не было никакого дела до восторженно-одобрительных взглядов, которыми обменялись люди на площади. Ей вообще не было ни до чего дела. Она видела только Рене.

— Ну разумеется, ты будешь со мной. Назло всем проклятиям! Как я теперь могу тебя оставить?!

— Правильно! — просияла Криза. — Это нужное дело, да. Нельзя расставаться, если можна потом теряться! Я так хотеть для тебя счастье!

— Спасибо, плясунья. — Рене положил руки на плечи девушке. — Вот, возьми на счастье… — Протянув орке свою шпагу, император звонко расцеловал девушку в обе щеки. — Теперь ты моя сестра. Сестра по оружию.

— Мы всегда быть тебе и твоим потомки сестра и брат. — Криза протянула обе руки к Рене, а Уррик громко добавил:

— Клянусь именем Истинных Созидателей, орки Стаи Седого Поля вечно будут друзьями Арроев. В беде и радости!

— В радости и беде! — подтвердил герцог, а Герика, лихорадочно сорвав с руки браслет, протянула его гоблину.

— Уррик! Это тебе… На память обо всем, что было… Обо мне, о Шандере и, — она улыбнулась, — о Преданном.

Бесконечная водная равнина слегка волновалась, издавая приглушенный гул, к которому так просто и сладко привыкнуть. Вечный ропот волн был нежен и умиротворен, как мурлыканье находящегося в добром расположении огромного кота.

Эти широты маринеры — те, кто рисковал прорываться через Запретную черту и Ревущее море, — не зря прозвали Сонными. Рене, в молодости бывавший здесь чаще других, среди бесконечных изматывающих дел нет-нет да и вспоминал плавание в теплом и удивительно спокойном океане, похожее на долгий прекрасный сон.

Там, за полосой вечных штормов, спокойно и ровно дышало ставшее морем небо, стремясь из синевы в синеву, взмывали в прихотливых прыжках летучие рыбы, альбатросы соперничали белизной с морской пеной и сверкали на солнце, неспешно и плавно догоняя друг дружку, пологие волны. Даже ветер Сонных широт служил образцом постоянства; ровный и сильный, он дул в одном и том же направлении, освобождая маринеров от множества забот и тревог… А что для океана, неба и ветра два десятка лет? Треть человеческой жизни для них даже не мгновение. Рене Аррой ушел и вернулся, а здесь ничего не изменилось — та же завораживающая синь, альбатросы, летучие рыбы, башни облаков на горизонте, обливающие то киноварью, то зеленью закаты…

«Созвездие Рыси» и «Осенний ветер», необыкновенно красивые со своими сверху донизу покрытыми парусами мачтами, слегка покачиваясь на океанской зыби, уходили все дальше от серых эландских скал. Остались позади Острова Сиреневых Птиц, за которые рисковали заходить лишь единицы. Когда у последнего острова трое моряков с «Осеннего ветра» и один с «Созвездия» попросили их отпустить, Рене коротко велел спустить шлюпку. Ушедших никто не провожал, только оба боцмана не в срок затеяли приборку палуб. О Зенобии по молчаливому уговору никто не вспоминал — мало ли что наболтает злобная, выжившая из ума баба. Если кого проклятья и встревожили, то это держали при себе — маринеры не обсуждают возможные беды, полагая, что таким образом их можно «приманить». Жан-Флорентин дулся на весь мир, чего Рене и Герика, полностью отдавшись своей любви, не замечали, а о чем думал Рамиэрль, никто не знал — эльф в компании Преданного часами простаивал на корме, глядя, как тает пенный след.

Когда синий шелк становился темным бархатом, на который рука ночи выбрасывала пригоршни бриллиантов, бард приходил на бак, трогал струны, и над морем разносились песни — радостные и печальные, созданные людьми и Светорожденными, они словно бы связывали затерявшихся в море с вечным. Единственное, чего либер не пел, как его ни упрашивали, это горские баллады. Роман отшучивался, говоря, что вспоминать о горах в море невежливо.

Разумеется, на баке собирались все свободные от вахты; послушать Романа Ясного приходили и с «Осеннего ветра», а бывало, что и Рамиэрль перебирался на соседний корабль. Барда любили, и он знал это.

Дни шли за днями, ничего не происходило, корабли уверенно приближались к цели, до которой оставалось совсем немного. Если Эмзар прав и странный, отгонявший незваных гостей ветер — плод эльфийской магии, то затворники вскоре узнают о визите сородича. Уж об этом-то Рамиэрль позаботился. Оставалось совсем немного, и убаюканная морем тревога пробудилась и расправила крылья. Беспокойство овладевало бардом все сильнее, а почему, он и сам не знал. Как не знают кошки, отчего им порой надо выскочить из теплого безопасного дома и бежать, бежать, бежать…

Эта ночь выдалась особенно роскошной. Ярко светила луна, мерно шумели волны, а в зените мерцала багровым светом Волчья звезда.

— Странно, — подошедший Аррой проследил взгляд Романа, — я ни разу не видел Волчью такой яркой. Даже прошлым летом, хотя ее и считают звездой войны.

— До Исхода это знаменовало бы бурный год, — медленно проговорил эльф, словно повторяя чьи-то слова, — но теперь это просто звезды. Не стоит читать по ним волю богов.

— Прости, — в голосе Рене послышалось удивление, — не понял.

— Эмзар недавно рассказал мне об этом. И то лишь потому, что я уходил. Тайны тут никакой нет, да и смысла, похоже, не осталось, но тебе может быть интересно. Тех, кто привел нас сюда и уничтожил гоблинских Созидателей, было семеро. С их победой на небе Тарры появилось семь блуждающих звезд, каждая из которых была посвящена одному из Светозарных. Затем боги ушли, а звезды, когда-то знаменовавшие их волю, остались.

Астрологи по-прежнему пытаются по ним читать судьбу, и кое у кого это даже получается… Та звезда, на которую ты смотришь и которую знаешь как Волчью, а умники из Академии как Ангезу, посвящена богу войны, покровителю клана Луны. Одного из двух эльфийских кланов, оставшихся после Исхода. А нашей звездой была Адена, Лебединая звезда, то утренняя, то вечерняя… Сейчас она уже зашла.

— Церида-Амора?

— Да. Звезда Любви… Лебеди и Лунные всегда были союзниками, а после ухода богов стали врагами. — Рамиэрль взял гитару и стал наигрывать какой-то медленный, хватающий за душу мотив. — Они были возлюбленными — Адена и Ангес, Воин и Дева… И они не хотели оставлять Тарру на произвол судьбы. Может быть, поэтому их звезды до сих пор светят ярко, а другие едва заметны…

— Ты считаешь, они нам помогут?

— Спроси любого астролога, и он скажет, что звезды помогают только тому, кто помогает себе сам… Рене, — эльф прижал ладонью враз смолкнувшие струны, — раз у нас случился такой странный разговор… Когда-то ты не захотел рассказать о том своем походе… С тех пор произошло столько всего, ты не изменил свое решение?

— Не знаю, стоит ли. Если нас пропустят, ты все увидишь и узнаешь сам.

— Возможно, и увижу, — негромко, но настойчиво сказал Роман, — но я хотел бы знать, как ты попал на остров темных эльфов. Или, вернее сказать, на остров Ангеса.

— Вот этого-то как раз я объяснить и не могу, — откликнулся Аррой. — Корабль налетел на скалы и затонул, меня сбросило в воду; прежде чем потерять сознание, я успел привязаться к обломку мачты… Очнулся я уже на берегу, сначала в чем-то вроде палатки, затем во дворце. Мне не очень хочется вспоминать об этом…

— Как знаешь, — Рамиэрль вновь взялся за гитару, — но мне кажется, что в твоих приключениях было нечто, о чем нужно поговорить… И это «нечто» вряд ли связано с нашим народом…

Рамиэрль угадал. Все, что произошло с первым «Созвездием», было неправильным и невероятным. Потому-то адмирал и не любил вспоминать ту экспедицию, закончившуюся гибелью всех его спутников. Он, славящийся своей отвагой, так и не решился вернуться туда, где их подхватил тот проклятый шквал.

Ревущее море, стаи кэргор, ортодоксы и атэвы, штили Гиблого моря, зыбучие мели сурианского побережья — все это вместе взятое не пугало Арроя и вполовину так сильно, как пахнущий дымом ветер, показавшийся маринеру живым, разумным и злым… Адмирал не хотел об этом говорить и не говорил, но помнил он все. Рамиэрль тронул больную струну, она зазвучала, и этот звук не мог заглушить ни ровный ласковый пассат, ни атэвское вино, ни поцелуи и счастливый смех Геро.

Ночь лениво пересыпала свои бриллианты, но Рене не замечал небесного великолепия. Рамиэрль давно ушел к себе, Герика спала, а вот он не мог, все сильнее проваливаясь в самые страшные дни своей молодости.

…Сначала ничто не предвещало беды. Подгоняемый ровным пассатом корабль нес все паруса, бесшумно скользя по океану и делая гед по восьми. И небо, и море были чистыми и какими-то нежными, но впередсмотрящие не отрывали взгляда от горизонта, ведь море — величайший из обманщиков. Даже здесь, в Сонных широтах, в сверкающей синеве нет-нет да и возникнет серое пятнышко приближающегося шквала, который нужно встретить с оголенными мачтами и задраенными люками.

Первым заметил приближение непогоды одноухий Родерик, и матросы бросились к мачтам. Хвала Великим Братьям, они успели! Когда клубящаяся серая гора закрыла солнце, а ветер, ставший порывистым и страшным, попытался завалить судно набок, паруса уже были убраны.

Ударили первые струи дождя, сшивая свинцовое небо с потемневшим морем, зарокотал гром. Вроде все было как всегда, и все же… все же Рене этот ливень сразу не понравился. Странно холодный для этих широт, он забирался под плащи, просмоленные куртки, шляпы, косынки, стекал холодными струйками по спине, заставляя вздрагивать даже самых стойких. И он не думал кончаться, хотя обычно не проходило и часа, как солнце вновь плясало по стремительно высыхающей палубе, горизонт становился прозрачно-ясным, а шквал, радостно громыхая, несся дальше, чтобы иссякнуть где-то у Островов Сиреневых Птиц. Так было, но минул час, и второй, и третий, а неистовый ветер по-прежнему гнал и гнал корабль на закат с упорством загоняющей оленя своры.

Моряки толпились на шканцах и на юте, держась за протянутые леера. Отсиживаться в темноте нижней палубе, вздрагивая от ударов и гадая, что же творится наверху, не хотел никто… Люди то и дело поглядывали на капитана, а он, казалось знавший о море все, ничего не понимал.

Стемнело и вновь рассвело, а непогода и не думала стихать. Самым же мерзким было то, что даже сквозь пелену дождя Рене видел, что горизонт чист. Проклятая туча висела именно и только над кораблем. Счастливчик благодарил судьбу за то, что глаза других моряков отчего-то уступают его собственным и не могут разглядеть сверкающее солнечное кольцо на границе бури.

Будь на месте Рене кто-нибудь поблагочестивей, он бы решил, что Триединому надоело терпеть его выходки и странный шквал — кара перешедшему Запретную черту святотатцу, Счастливчик клирикам никогда не верил, а что до Триединого… Рене допускал, что Господь где-то да существует, но верить в то, что Он озабочен подсчетами людских грехов и грешков и мелочной местью смертным, маринер отказывался. Странные легенды, передаваемые маринерами и атэвами из уст в уста, походили на истину куда больше.

Аррой помнил, что где-то в этих краях лежат таинственные Острова Золотых Пчел, называемые также Берегом Алых Роз и Золотыми берегами. Там дно ручьев выстилают сапфиры и аметисты, в водах лагун спят раковины с огромными черными жемчужинами, а над вечноцветущими розами реют золотые пчелы и похожие на диковинные цветы бабочки. В мире нет места прекраснее, но добраться туда невозможно, потому что волшебный край стерегут девять раз по семь ветров, отбрасывающих смельчаков назад. Счастливчик ветров не боялся, и влекли его не золото и жемчуга, хотя он от них и не отказывался, а дорога к мечте. Он искал Золотые берега и находил острова, населенные наивными смуглыми людьми в юбочках из травы. Пряно пахли живущие одну ночь цветы, маленькие женщины протягивали белоснежные раковины, над головой проносились похожие на ожившие драгоценности птицы; попадалось и золото, и жемчуга, но все это было не то… Рене начинал склоняться к тому, что Острова Золотых Пчел — выдумка, приукрашенный рассказ об Островах Великой Черепахи или атолле Двойной Горы, и все же продолжал поиски. Странный шквал мог бы стать подтверждением легенды, отгоняй он «Созвездие» назад, а их волокло вперед, в неизвестность.

«Созвездие» держалось, то взлетая на волны, то срываясь вниз, в страшные мертвые провалы между водяными чудовищами. Судно скрипело, словно просило пощады. Двух шлюпок как не бывало, борта в нескольких местах были проломлены, но мачты из корбутских сосен стояли. Происходящее угнетало. Хмурые лица и недоуменные взгляды, которыми обменивались моряки, говорили о том, что и они ничего не понимают. Буря, казалось, обладала собственной злой волей, и противопоставить ей было нечего.

Время тянулось, ничего не менялось, и Рене стал поочередно загонять людей на отдых. Когда Риман Гоул, проспав свои три часа, вернулся на палубу, капитан, изнемогая от усталости, все же спустился к себе и провалился в глухой тяжелый сон. Сколько ему удалось проспать, он так и не узнал, разбуженный криком колотящего в дверь матроса.

Аррой бросился наверх и увидел смерть. Сзади море с однообразным шумом катило темные волны, впереди же вода кипела вокруг подводной гряды. Окруженные грозными бурунами каменные клыки торчали так близко друг от друга, что было немыслимым провести между ними не только корабль, но самую утлую лодчонку. Ни отвернуть, ни бросить якорь не успели. Раздался зловещий треск, и «Созвездие» забилось на камнях…

Последующие часы превратились в сплошной кошмар. Отчаянный скрип мачт, грохот волн, скрежет днища о камни и что-то еще, заставлявшее ненавидеть, а значит, бороться.

Как долго продолжалась агония, Рене не знал, но для эландцев стоять до конца было делом чести, к тому же полоса рифов могла быть предвестником какого-то острова. Паники не было. Маринеры знают, что, уходя в море, они рано или поздно не вернутся. Этот миг настал, что ж, его встретят достойно. Спустить уцелевшие шлюпки в их положении и при таком ветре было почти невозможно, но им это удалось, хотя и шлюпок, и людей на корабле заметно поубавилось. Рене, как водится, должен был покинуть корабль последним, но не успел. Огромная черная волна ударила в правый борт, одна из мачт наконец не выдержала и рухнула. Вторая волна, еще выше и злее, увенчанная клубящимся гребнем, подхватила капитана и швырнула в воду. Ему удалось выплыть, но почти сразу же его сильно ударил какой-то обломок. Чувствуя, что ранен, и ранен серьезно, Рене ухитрился привязаться к обломку той самой мачты и потерял сознание.

Что случилось дальше, Счастливчик не помнил. Он пришел в себя в шелковой палатке, сквозь золотистую ткань которой просвечивало солнце. Над ним склонялось лицо столь совершенное, что Аррой в первый и последний раз чуть не уверовал в Триединого и его Вестников.

Незнакомец что-то сказал, Рене не понял ни слова. Голова раскалывалась от боли, лик наверху то появлялся, то исчезал. Маринер попытался спросить об остальных, но разбитые губы слушаться не желали. Затем на лоб ему легла чья-то прохладная рука, женский голос произнес странные властные слова, и Рене смог поднять глаза. Чтобы увидеть женщину с прекрасным, но бесконечно чужим лицом. Она внимательно, но равнодушно смотрела ему в глаза, этот взгляд потом долго его преследовал… Красавица что-то сказала, в ответ раздался второй голос, молодой, взволнованный, явно принадлежащий мужчине. Женщина возразила — резко и повелительно. Юноша разразился длинной тирадой. Вновь нахлынула боль, и Рене провалился в небытие.

Когда он очнулся, рядом никого не было. Боль осталась при нем, но ее можно было вытерпеть. Маринер попробовал сесть, и это ему удалось. Его руки покрывали черно-лиловые кровоподтеки, значит, со времени крушения прошло несколько дней. Маринер оглядел небольшую, удивительно красивую комнату с полукруглым потолком и доходящим до самого пола окном во всю стену. Вдоль стены шел низкий диван, чем-то смахивающий на атэвский, обитый переливчатой синей тканью в тон длинным занавесям и пологу кровати. Пол покрывала изысканная бело-синяя мозаика, с потолка свешивался изящный светильник в виде грозди цветов. К кровати заботливо придвинули низкий столик, на котором стоял прозрачный кубок с каким-то тонко пахнущим напитком и лежало тщательно сложенное синее одеяние. Рене развернул его и присвистнул: ни в Арции, ни у атэвов — нигде, куда его заносила прихотливая судьба, мужчины не носили ничего подобного.

Кое-как одевшись, Счастливчик подошел к висевшему на стене зеркалу в серебряной раме и увидел совершенно седого незнакомца с неправдоподобно огромными голубыми глазами на исхудавшем лице…

— Что с тобой? — От неожиданности адмирал вздрогнул и вернулся в настоящее — Герика в наспех зашнурованном платье стояла рядом.

— Ничего, — он ласково коснулся теплой щеки, — просто я вспоминал то, что лучше не вспоминать…

Люди в чем-то сродни кошкам, они привязываются к месту. По крайней мере Рыгор Зимный, став герцогом Фронтерским, не мыслил себя вне Белого Моста. Пусть село сгорело, руки и головы у фронтерцев остались, арги и ауры нашлись у предателей, а хорошего дерева в пуще завались. Места, по которым прошлась своим страшным плугом война, оживали на глазах.

Зимный по праву считался дельным войтом, но, как выяснилось, для него это был не предел. Став хозяином целого края, Рыгор не заважничал, но и вожжи из рук не выпустил, по-прежнему оставаясь атаманом для своих вояк, пусть те и вернулись к земле. Беломостец, несмотря на свалившиеся ему на голову титул и власть, остался самим собой, разве что отгрохал домину, в которой не зазорно принять хоть бы и императора. Гвенда тоже отдала должное своему новому положению, нашив прорву юбок и кофт, которые теперь лежали в сундуках, бережно переложенные сушеной лавандой. Сама же Красотка, лишившись возможности держать харчевню — герцогиня как-никак! — пропадала на просторной кухне, собственноручно готовя не только супругу и пасынкам, но и не переводившимся в «рызиденции» гостям.

Сегодня Красотка превзошла себя самое. Посетивший чету Зимных герцог Таянский прилюдно признал, что мунтским поварихам так же далеко до хозяйки Беломостья (так Гвенда и Рыгор назвали свое новое обиталище), как мунтским красавицам до герцогини Фронтерской. Гвенда кокетливо опустила глаза, но не удержалась и рассмеялась в полный голос. Таянец ей нравился, и даже очень — высокий, темноволосый и темноглазый, он не чинился и не чванился, отдавая должное и царке, и закуске. И он так напоминал погибшего Луи…

Ужинали вчетвером — прислуживала сама хозяйка. Рыгор и Шандер дела обсудили еще днем и теперь перескакивали с новостей на воспоминания и обратно. Гвенда суетилась вокруг стола, все время что-то унося или, наоборот, подавая и не забывая радовать лежащую у огня Гайду. Илана ничего не ела, молча глядя в стакан с царкой.

Наконец Рыгор погладил усы, откашлялся и встал.

— Любые гости, — атаман сдерживал голос, но все равно его было слышно на лестнице, а то и во дворе, — спасибо, что зайихали. Не сомневаюсь, что вмести мы много доброго сотворим. Но останнюю чашу я поднимаю, уж пробачьте, не за ваше здоровье и не за свою хозяйку. И даже не за победу, за нее мы вже пили и кожный год пить будьмо. Я пью, и до дна (нехай мне Гвенда хоч словечко скажет — убью!), за тех, кто зараз в море. За емператора, його невесту и его ма-ри-не-рив. Пускай они найдут, что ищут, и повернутся до нас, як мы их ждем и любим!

Атаман поднял обеими руками немалый кубок и, не поморщившись, осушил до дна. Шандер с очень серьезным лицом последовал его примеру. Гвенда не отстала и при этом пристально посмотрела на молчащую Илану. Та вздрогнула, торопливо и неловко выпила свою царку и закашлялась.

— Ото добре! — провозгласил герцог Фронтерский. — А теперь, гости дорогие, дозвольте вас отвести до спальни. — Рыгор взял подсвечник, сработанный местными искусниками, и, тяжело ступая, пошел впереди. Шандер подал руку Илане, и та поднялась, слегка пошатнувшись. Выпитая почти натощак царка сделала свое дело.

Зимный распахнул дверь в просторную комнату, пол которой устилали медвежьи шкуры, а в углу стояла здоровенная кровать, явно заказанная у арцийского краснодеревщика. Пожелав гостям доброй ночи, радушный хозяин проверил, есть ли на столе царка, сливянка и малина, и удалился, старательно прикрыв за собой дверь.

Илана затравленно огляделась и присела на краешек арцийского чудища. Шандер зачем-то подошел к окну и посмотрел на высокие тополя.

— Илана!

Она подняла голову:

— Да, Шандер?

— Помнишь, о чем мы говорили, когда ты согласилась выйти за меня замуж?

— Помню…

— Что я, Проклятый меня побери, сделал не так?!

— Ты ничего, — Илана подняла глаза, — все дело во мне. Я тебя не стою, это же очевидно.

— Кому очевидно? — Гардани пересек комнату и устроился на медвежьей шкуре рядом с кроватью. — Мне очевидно только одно: в Таяну ты вернешься, став наконец моей настоящей женой.

В темно-синих волнах мелькнула черная спина. Играющий кит отнюдь не казался красивым. Морская громадина размером чуть ли не с наш корабль проигрывала блестящим грациозным дельфинам в той же мере, в какой слон проигрывает лошади… Хотя где они, эти лошади… Интересно, тоскует ли Рамиэрль по своим красавцам? С губ барда не сходила улыбка, но, пожив среди Светорожденных, я поняла, что они отнюдь не безмятежны, просто им свойственно уменье владеть собой. Как, впрочем, и гоблинам. Люди, те дают волю чувствам, и я бы не взялась утверждать, что это нас украшает.

И все же, все же, все же… Роман был чем-то озабочен, чем-то вряд ли понятным до конца ему самому. Надо было его спросить, но я словно бы спала наяву и не желала просыпаться. К морю я привыкла быстро, оно меня не пугало, напротив. Я могла бесконечно вглядываться в колышущуюся синь. От воды веяло покоем и каким-то странным трудноуловимым запахом, горьковатым, здоровым, манящим… Раньше разговоры о прелести «запаха моря» я считала досужими выдумками тех, кто не имел счастья обонять выброшенные на берег водоросли и уснувших рыб… Я ошибалась. Запах гниения присущ берегу, а море пахнет свежестью и… надеждой, если, конечно, у надежды может быть запах.

Мне хотелось остановить время и вечно плыть к прекрасной, но недосягаемой земле, слушать музыку волн и песни Романа, любить и быть любимой… Однако всякая дорога рано или поздно кончается.

Я следила за пролетающим темным фрегатом и увидела других птиц — розовые, длинношеие и длинноногие, они летели длинной цепочкой. Мне это ничего не сказало, но молоденький матрос, пробегавший по палубе по каким-то своим делам, остановился, открыв рот, а затем заорал радостно и пронзительно: «Земля!»

И действительно, розовые птицы показали нам дорогу к берегу. До вечера было еще далеко, когда на горизонте появилась легкая волнистая полоса. Был ли это пресловутый Берег Алых Роз или просто какой-то остров, но мы повернули. Земля приближалась, выступая из серебряной дымки, вспыхивая яркими неожиданными красками. За белой полосой прибоя поднималась высокая стена розоватых скал, увенчанная шапкой зелени, а позади них к небу рвались горы. Изумрудные у основания, посредине перечеркнутые вереницей белоснежных облаков, они врезались в сверкающее небо прихотливыми башнями, столь же причудливыми и неповторимыми, как колокольни Кантиски.

Мы подходили ближе и ближе, остров, если это был остров, окружал коралловый риф, невысокие волны накатывались на него, вскипая изящными пенистыми гребешками, словно кто-то невидимый бросал в воду венки из одуванчиков. Корабли, легко обойдя торчащие из воды зубцы и колонны, вошли в лагуну напротив разрывавшей скальную стену реки. В спокойную воду с плеском обрушились якоря, но суматоха продолжалась. Моряки спускали шлюпки, что-то подвязывали, что-то убирали, весело и громко переговариваясь. Заправлял всем этим, разумеется, Рене, которому по вполне понятным причинам было не до меня. Это было не страшно, я уже привыкла к тому, что иногда лучше его не трогать — будет нужно, отыщет сам.

Рене с первого взгляда узнал прихотливо изрезанную горную цепь и ничего не сказал. Высадка пошла по раз и навсегда заведенному в Эланде порядку. К берегу, одна за другой, двинулись две шлюпки. Первая почти легла на песок, матросы, по колено в воде, развернули ее носом к морю. Если в зарослях прячется враг, они под прикрытием мушкетов и арбалетов второй шлюпки отчалят, не теряя времени на разворот.

Зеленый полог леса оставался неподвижным, и Рене подумал, что хозяева могли уйти. Отчего-то стало очень жаль. Его жизнь у Светорожденных не была особо радостной — какая радость у капитана, потерявшего корабль? И все равно будет безмерно жаль, если Берег Алых Роз превратится в необитаемый остров.

Эландец дождался возвращения разведчиков, но оставаться в роли наблюдателя и далее не смог. Берег манил с небывалой силой, и Счастливчик не выдержал. Капитанский баркас ткнулся в песок — крупный, отливающий старым золотом. Маринера окружили почти забытые запахи — маленьких алых роз, горьких перистых трав и синих цветов, названия которых он тогда так и не узнал. А потом из чащи появились хозяева, и первым шел Норгэрель.

— Я рад, что ты вернулся, и не один! — Спаситель не забыл языка спасенного.

— Я пытался вернуться раньше, — Рене с радостью пожал протянутую руку, — но меня не хотели видеть.

— Да, моя мать до недавнего времени полагала это ненужным…

Вот и случилось то, чего Залиэль ждала так долго, что уже перестала ждать. Ради этой встречи она и жила все эти годы и столетия, странно только, что в первый раз она ничего не почувствовала. Ее сын спас привязанного к мачте смертного, а ей, ей это показалось отвратительным. Как «этот» посмел вернуться живым, если Ларрэн пропал, так и не разгадав проклятую тайну?!

Залиэль помнила день, когда, уступая настойчивым просьбам Норгэреля, склонилась над умирающим человеком и тот поднял затуманенные глаза — глаза Эмзара… Разумеется, она спасла его и постаралась не замечать, что сын обучает чужака магии и языку. Уже тогда Залиэли казалось: со спасенным что-то не так… Было в нем нечто трудноуловимое, опасное и чужое. Но была в нем и ее кровь — кровь Звездного Лебедя! Залиэль до сих пор не знала, почувствовал ли это Норгэрель, или просто помог умирающему, как помог бы Ларрэн. В этом Лунный король мало отличался от называвшего его своим другом бога, да и она сама была не лучше, когда после первой и последней битвы с создателями Тарры пропустила маленькую смертную на запретное поле.

Тот, кто любит, покровительствует и чужой любви, невольно сверяя свои деяния по деяниям и мыслям возлюбленного. Ларрэн помог бы малышке, и Залиэль поступила так же. Это стало ее маленькой тайной, которой королева Лебедей в глубине души гордилась и иногда порывалась рассказать, но всякий раз что-то мешало. А потом стало некому рассказывать… Разве что этому смертному с глазами эльфа, обладателю спящей силы, природы которой она не могла понять, пока не начало исполняться Пророчество, о чем услужливо поведало ее зеркало… То, от чего она бежала, о чем думала забыть, всегда догоняло ее.

Так вышло и с зеркалом-глазом в Убежище, созданным ею, надолго заброшенным и вновь разбуженным Преступившими. Здесь, в горном озере, она видела все отражавшееся в темной пантанской воде. Конечно, можно было не смотреть, но Залиэль Ночная Фиалка знала, что изопьет чашу до дна. Грядет нечто, что Ларрэн, нет, не по приказу — по просьбе Ангеса хотел предотвратить. Теперь это предстоит сделать ей. И какая-то изначальная справедливость есть в том, что спасение родится из ее давнего неразумного поступка.

А ведь еще недавно, когда Норгэрель предложил моряку остаться на острове, а тот отказался, Залиэль испытала чувство, похожее на облегчение. Пусть уходит в свой жестокий и грубый мир и не напоминает о том, что где-то есть и другая жизнь, жизнь, которую Ларрэн пытался защитить! О, она слишком хорошо помнила, как ее возлюбленный нашел в дальних горах — тогда они еще не ушли за море — истекающего кровью человека. Эрасти, так его звали… Эрасти Церна… И билась в нем великая любовь к жизни, к этому миру, к тем, кто живет, дышит, чувствует… За любовь эту он заплатил дорого — предательством друга, разбитыми надеждами и отрубленными руками.

Лунный король вылечил человека и попробовал обучить его магии. Странно, но спасенный вскоре превзошел учителя. Ларрэн и раньше с готовностью помогал смертным магам, или, как их называли соплеменники, Преступившим, полагая, что каждый, в ком горит огонь познания, имеет право овладеть Силой. Залиэль не соглашалась, напоминая о тех, кто готов принести в жертву сотни миров, лишь бы кому-то что-то доказать или что-то для себя получить. Ларрэн не спорил, но продолжал поступать по-своему.

Эрасти Церна показался Лунному королю тем, кого он искал, исполняя волю Ангеса, — плоть от плоти Тарры, он был готов поднять ношу, брошенную Светозарными. Церна должен был стать первым в плеяде великих магов, хранителей и повелителей свободного мира. Не смог. Сгинул вместе с отданным ему талисманом, про который Залиэль сперва не желала ничего знать, а потом спрашивать стало некого. Тот, ради кого она обманула, а затем и бросила свой клан, исчез за Жемчужной грядой.

Что-то нашептало Лунному королю, что средоточие зла лежит на закате за Серым морем, и Ларрэн увел тех, кто еще шел за ним, на острова. Лунные, уставшие от скитаний и войны с уцелевшими Лебедями, охотно отгородились от былого бесконечной морской гладью и кольцом ветров. Только Залиэль знала, что Ларрэна вело не желание обрести столь желанный остальным покой, но потребность стать ближе к неведомой угрозе. Потянулись странные годы, когда Лунный король, читая по звездам и раковинам, вслушиваясь в голос волн, склоняясь над зачарованным ею озером в кратере вулкана, пытался постичь природу опасности. Не постиг. И решил отправиться туда сам на единственном уцелевшем корабле. «Лунный зверь» с тремя десятками самых верных ушел и не вернулся.

Она звала и искала, но не могла ни докричаться, ни найти. Лунные больше не строили кораблей и не покидали своих островов, а легкие лодки, огражденные защитными заклятиями, сиротливо лежали на золотом песке, пока морское течение не вынесло к рифам обломок мачты с привязанным к нему человеком.

Теперь этот человек вернулся. И не один. Залиэль вздрогнула, увидев стоящего с ним плечом к плечу золотоволосого юношу, как две капли воды похожего на Ларрэна и Норгэреля. А еще с ними была женщина — странное существо, отмеченное печатью чудовищной силы, женщина, связанная неразрывными узами с голубоглазым моряком. Залиэль знала Пророчество наизусть и все поняла. Вот она, Эстель Оскора, та, что может разорвать смертный круг.

— Время для серьезного разговора наступило? — Рене Аррой спокойно взглянул в светло-зеленые глаза Залиэли. — Как я понимаю, дела не слишком хороши?

— Я рада, что мой сын спас тебя, — задумчиво откликнулась Светорожденная. — Сперва я решила, что он поступил опрометчиво, но ты нужен Тарре.

— Мне это уже говорили, и не раз. — Рене не казался ни удивленным, ни взволнованным. — Но я так и не понял, что я должен сделать.

— Что мы должны сделать, — поправила Залиэль и надолго замолчала. Адмирал ее не торопил. Он уже догадывался, что ему предстоит, и не спешил услышать подтверждение. Глядя в нежное и строгое лицо королевы Лебедей, Рене думал о том, что вечная жизнь и даже вечная молодость отнюдь не равняются счастью. Светорожденные, по крайней мере те из них, с кем его сводила судьба, были прекрасны и могущественны, но счастливыми их не назвал бы никто. Занятно будет обсудить это с Жаном-Флорентином, подкинуть жабу тему бессмертия и счастья…

— Рене Аррой, — мелодичный голос вырвал герцога из задумчивости, — я должна рассказать тебе все, что знаю сама и что уже известно Рамиэрлю. Он советовал говорить с тобой откровенно, но я не сразу решилась на это. Жизнь людей и так коротка, мы не вправе требовать от них сделать ее еще короче…

— Моя жизнь была бы короче на двадцать лет, если бы не Норгэрель, — усмехнулся Рене. — Не скрою, в последнее время я стал ею дорожить больше, но, насколько я понимаю, ставки тоже поднялись.

— Мне трудно судить. — Эльфийка подняла руку и какое-то время любовалась игрой камней на запястьях. — Ты, твой сын и даже твои внуки и правнуки, скорее всего, смогут наслаждаться всеми прелестями этого мира. Им ничего не будет грозить, разве что обычные людские неприятности — войны с себе подобными, моровые поветрия, бури на море, засухи или, наоборот, наводнения. Ничего, с чем нельзя было бы справиться. Все идет к тому, что Аррои смогут сделать то, что в этом мире не удавалось никому, — объединить людей от Тарски до Мирии и договориться с гоблинами на востоке и с атэвами на юге. Похоже, Тарру ожидает золотой век…

— Век? — Маринер пристально посмотрел в зеленые глаза. — Каким бы золотым и длинным он ни был, он кончится…

— Верно. — Залиэль опустила руку, изумруды вспыхнули, как кошачьи глаза в ночи. — Подумай, готов ли ты, император людей, бросить на весы жизнь и счастье из-за того, что случится через тысячу лет, а может быть, еще позже? Родятся новые владыки, призванные защитить свой народ. Почему ты не должен им верить? В их жилах будет течь твоя кровь, они могут оказаться достойны тебя…

— Погоди, — Рене тронул черную цепь, — если я понял правильно, через тысячу лет Белый Олень вернется? То есть все начнется сначала?

— Если бы сначала… Все начнется с того места, на котором Герика его изгнала. Главное, чтобы новая Эстель Оскора воспротивилась Ройгу.

— Эстель Оскора? Да, понимаю… Герика смертна, как и я…

— В жилах вас обоих течет смешанная кровь: и наша… — эльфийка вздохнула и решительно закончила: — и тех, кто некогда обуздал Ройгу и заточил его. Очень долго эта кровь спала, но сейчас она проснулась и позволила Герике устоять, а тебе — выжить там, где обычного человека ждет более чем смерть. Ваша с Герикой совместная жизнь будет счастливой и длинной, много длиннее отпущенной людям, но рано или поздно вы уйдете. И тогда на пути древнего бога препятствий не останется. Всадники мертвы, как и госпожа Тахены. Нас, Светорожденных, очень мало, к тому же Эмзар, — она назвала сына по имени, как чужого, — рано или поздно откроет Дверь, и Лебеди уйдут. Это не их мир, и свой долг ему они отдали… Рене Аррой! В этом мире по воле Светозарных почти не осталось магии, а тысяча лет — большой срок даже для нас, но для высших сил это миг. Его недостаточно, чтобы земля сама породила своих защитников, рассчитывать же на помощь извне…

— Я никогда не рассчитывал на помощь извне, — перебил Рене. — Я тебя понял, королева. Или мы найдем Ройгу сейчас и уничтожим навсегда, или спустя тысячу или более лет он добьется своего. Я согласен на драку. Что нужно делать, и, — он все же запнулся, — каковы шансы вернуться?

— Я не знаю, что нужно делать, или, — Залиэль грустно улыбнулась, — почти не знаю. Только сделав первый шаг, мы поймем, каким будет следующий. Может быть, мы и победим, в смысле добьемся своего, но, скорее всего, ценой собственных голов.

— Если ты ошибаешься, то в худшую сторону. Я пойду до конца.

— Мы пойдем вместе. Мне терять нечего уже давно, а без меня ты ничего не сделаешь. Так же как и я без тебя…

— Я готов, — просто сказал маринер. — Но Герика не должна ни о чем знать. Когда мы погибнем, если погибнем, все раскроется, а пока пусть думает, что… В общем, я придумаю, что сказать.

— Она должна остаться здесь, хотя бы для того, чтобы не попасться тем, кто стоит за Ройгу. — Залиэль говорила быстро, опустив глаза и не глядя на собеседника. — Сила Темной звезды, к сожалению, исчезает вместе с силой ее супруга. Прости меня за эти слова, но ее жизнь по-прежнему бесценна. Пока жива Герика, Ройгу не обрести устойчивого воплощения. Хотя ты должен знать, — Залиэль склонила голову еще ниже, — если Эстель Оскора в нужный миг умрет на алтаре Ангеса, высвободившиеся при этом силы станут страшным оружием не только против Ройгу, но и против того, кто стоит за ним!

— Это невозможно! — Рене вскочил, словно подброшенный пружиной. — Скорее я…

— Скорее ты разнесешь этот остров на куски, — нехорошо усмехнулась Залиэль. — Разумеется, никто не тронет даже волоса на ее голове. Хотя бы потому, что смерть Эстель Оскоры поможет, только если с точностью до мгновения угадать время. Если пожертвовать ею слишком рано, ройгианцы немедленно это узнают и не примут боя, ведь меча, подвешенного над их головой, больше не будет. Они отступят, запутают следы и затаятся, пока не найдут замену Герике и не случится то, чего мы боимся. Если же она погибнет, когда бой так или иначе, но закончится, это будет бессмысленным и жестоким, если мы победим, и смертельной ошибкой, если мы проиграем. Нет, Темная звезда останется здесь. Лунные острова — закрытое место. Те, кто, без сомнения, за вами следит, не дотянутся сюда. Более того, они не могут даже видеть, что здесь происходит.

— Хорошо. — Рене снова опустился в кресло, но теперь его поза была позой рыси, в любой момент готовой к прыжку. — Герика должна жить. А что должен я?

— Ты? Заменить ее. — Залиэль сжала тонкую руку так, что ухоженные ногти стали белыми. — То, что вы называете Запретной чертой, — глупая сказка, придуманная то ли вашими клириками, то ли кем-то еще. Но не так далеко отсюда есть истинная «Запретная черта». Ты о ней знаешь, твой корабль двадцать лет назад разбился именно там. Мы наткнулись на нее случайно, когда искали место, в котором можно начать сначала. — Глаза эльфийки на мгновение затуманились, но она быстро справилась со своими чувствами, хотя взгляд больше не поднимала. — Наши корабли наткнулись на барьер небывалой силы, ни с чем подобным мы никогда не сталкивались. Мы повернули назад, нашли эти острова…

Все складывалось удачно, но не только в смертных живет тоска по неведомому. Несколько раз мы пытались туда прорваться, и всякий раз нам едва удавалось вернуться живыми. Наконец мы объявили путь к Жемчужному рифу запретным. Но… — она вновь запнулась, — Ларрэн, Лунный король, не выпускал это место из виду. Он был сильным магом, лучшим из тех, кто оставался… Правда, его путь лежал в стороне, там, где действовала магия прежних хозяев Тарры. Ларрэн понял, что на закате есть место Силы, чуждой как Свету, так и тем, кто создавал этот мир. Эта сила непонятна, разумна, жестока… Она словно злой, воспаленный, изощренный разум, который, к счастью, не имеет рук. Ларрэн думал, что этому разуму удалось привлечь на свою сторону одного из прежних богов Тарры.

— Значит, то, о чем писал Майхуб, правда!.. Мы так и думали, но шла война, из Последних гор пытался вырваться Ройгу…

— Ройгу… Какое все же отвратительное имя. Слушай дальше. Даже если ты все знаешь, не мешает сравнить наши знания. Боги Тарры сумели обуздать отступника, затем явились Светозарные, и случилось то, что случилось. Шло время. Неведомый — так его назвал Ларрэн, так называю и я — сумел вызвать Ройгу из почти что небытия, передав часть своих знаний смертным и заставив их освобождать древнего бога.

— Ройгианцы? — отрывисто спросил Рене.

— Они. Я не совсем понимаю, как действует Неведомый. Просто кому-то, недовольному своим местом в этом мире, в голову приходят мысли, которые он почитает своими. От них и начинается его путь к Белому Оленю и дальше… Сейчас Ройгу отброшен, его воплощения по-прежнему не существует, а ряды жрецов поредели, но на силе Неведомого это не сказалось. Он переждет и вновь вмешается в дела Благодатных земель, готовя возвращение Ройгу, а значит, и свое. У этой сущности тоже есть избранники. Я знаю двоих…

— Михай Годой и Циала Благословенная?

— Ты действительно знаешь почти все. Самым страшным для нас стала потеря Эрасти, ведь он был тем мечом, который мы готовили, чтобы уничтожить не следствие, но причину, то есть Неведомого. Увы! Эрасти вывели из игры. Найти ему замену нельзя, меч был откован из единственного куска металла… Если бы Роману удалось освободить Церну, он стал бы гибелью Неведомого, но это, по-видимому, невозможно.

Каким-то образом ройгианцам удалось перекрыть дорогу в башню Адены, где и исчез Эрасти. Не знаю, как снять или обойти это заклятье, я даже его природы постичь не могу. Не утрать Герика силу, она, возможно, смогла бы освободить Эрасти, но сейчас Эстель Оскора ничто. Круг замкнулся. Когда Ройгу повержен, лишается силы и Эстель Оскора, когда он обретает мощь, ее силы нужны в другом месте…

— Мы говорим не о Геро.

— Да, хотя о ней говорить можно долго. Избавившись от Эрасти, Неведомый начал готовить то, что вы сумели разрушить. Из всех возможных орудий ему больше всего подходил честолюбивый и умный тарскийский господарь. Годоя поманили призраком империи, и он попался. Его дочь должна была стать Эстель Оскорой, и я, признаться, не понимаю, как случилось, что она вышла из повиновения. Вся история с ее родами, гибелью младенца и возвращением из-за Порога темна и неясна, но Неведомый своего не добился лишь чудом.

— Я понял. — Рене потер виски. — Ту тысячу лет, которую Ройгу будет зализывать раны, его хозяин будет трудиться не покладая рук, или что там у него есть. И к тому времени, когда тварь войдет в силу, Тарру не мытьем так катаньем доведут до того, что драться с Оленем будет некому?

— Скорее всего.

— Значит, их надо добить сейчас. Но как мы это сделаем, если даже эльфы не могут пробиться к Неведомому? Судя по тому, что ты говоришь, и по тому, что видел я, это не только мозг, но и клыки…

— Пожалуй, я погорячилась… Но я говорила об Арции, а там единственным оружием Неведомого является мысль. Здесь же, в Сером море, он дома. А мы даже не знаем, что за Запретом — остров, врата, подобные Вратам Ангеса, или же он укрыт под толщей воды…

— Значит, нужно узнать. Как?

— Очень просто. В тебе течет та же кровь старых богов, что и в Герике. Вы — потомки той, кого гоблины зовут Интой, аура древней силы у вас одна. О твоем происхождении Неведомый не знает, почитая тебя просто удачливым эльфийским отродьем. Когда он соизволил заняться тобой, и только тобой — а это было после Кантиски, ты уже не расставался с Герикой. Неведомый не заметил, что источников старой крови два. Я могу ошибаться, но, на мой взгляд, Неведомый уязвим. Если застать его врасплох.

— Ты так полагаешь?

— Да, я так полагаю, потому что противостоять Светозарным он даже не пытался. Значит, моя магия, магия Адены, усиленная талисманом, который я создам, нанесет этому существу серьезный ущерб, а в идеале — уничтожит. Но для этого мы должны подобраться к его логову.

— И ты знаешь, как это сделать. — Рене не спрашивал, а утверждал.

— Да, — жестко сказала женщина. — Туда отправится «Созвездие Рыси», на котором поплыву и я. Неведомый учует древнюю кровь, узнает твой корабль и, решив, что Эстель Оскора с тобой, постарается заманить вас как можно глубже в свои владения. Не забывай, он по-прежнему считает Герику куклой в чужих руках и уверен, что, попав к нему, она станет послушным и полезным орудием. И вот когда Неведомый протянет лапу к Эстель Оскоре, я ударю. Надеюсь, моей силы хватит, чтобы его уничтожить, даже без того, — она хищно улыбнулась, — чтобы сжечь в этот миг в огне талисмана настоящую Эстель Оскору.

Залиэль или ошибалась, или лгала, но возведенная ею башня стояла на песке. Темной звездой могла стать лишь женщина древней крови, а ройгианцы озаботились эту кровь уничтожить. Судя по всему, в живых осталось шестеро. Они с сыном, Рикаред, Илана, маленький полугоблин и Геро — круг не широк, справиться можно. Если поступить с Рикаредом, как положено государю, а остальных предупредить, обязав признавать любых детей от любых связей. Пусть люди забывают, у гоблинов память хорошая, а эльфы бессмертны, так что новая Темная звезда не попадет в ловушку, из которой чудом вырвалась Геро… Или все-таки попадет? Потому что в любой семье может появиться свой Рикаред. Потому что мужчина может на одну ночь потерять голову, а женщина рискнуть будущим всех, чтобы скрыть свои сегодняшние грехи. Потому что надежней и дальновиднее заткнуть дыру собой, а не перекладывать это на дальних потомков, да еще с неизвестным исходом. Тем более сейчас это, кажется, можно сделать надежно.

— Ты передумал? — спросила Залиэль. — Тогда скажи прямо. В доверии к своим потомкам нет ничего зазорного…

— Знаешь, — Рене внимательно посмотрел в лицо Светорожденной, — я начинаю верить не умом, а сердцем, что мы родичи. Твой план безумен, и именно поэтому он должен сработать. Когда отплываем?

— Мне нужно подготовиться. Чтобы создать талисман, нужно дождаться рождения луны, а потом мне придется не меньше недели отдыхать. Здесь, на земле…

— Значит, у меня еще есть время?

— Да, есть. Ты намереваешься его как-то использовать?

— Я намереваюсь его прожить, Залиэль, — улыбнулся Рене, — и прожить счастливо…

— В середине Лебедя они должны были миновать Острова Сиреневых Птиц. — Рене Аррой-младший указал кончиком кинжала место на видавшей виды карте, которую не отдал бы за все сокровища мира, ведь это был подарок отца. — Дальше не ходил никто, кроме отца и Эрика. Как бы я хотел быть с ним!

— Все бы хотели, — заметила Белка, внимательно наблюдавшая за манипуляциями своего друга. — В море не то что в этом дурацком дворце. Его даже замком не назовешь — ни оружейного двора, ни зверинца… А ведь было раньше! Хорошо хоть в башне Анхеля тряпок не навешали. — Девица Гардани возмущенно взглянула на шпалеры с какими-то фантастическими деревьями. — Глупость какая, не может на розах виноград расти…

— Это так называемый стиль Шабо, — вздохнул Рене-младший, — конец прошлого века… Отец велел разобраться в искусстве, вот я и разбираюсь.

— Бедняга, — посочувствовала Белка и тут же об этом забыла: — А у меня скоро брат будет. То есть, может, и сестра, но брат полезнее… Мне отец написал.

— Так прямо и написал, что полезнее? — поддразнил Рене.

— Нет, — честно призналась дочка Шандера, — он спросил, хочу ли я, чтобы… Ну, то, что они всегда в таком случае спрашивают. Можно подумать, я ничего не понимаю.

— И что ты ответила?

— То, что ему понравится. Как я рада и так далее. — Белка деловито запихнула высунувшегося было у нее из-за пазухи хомяка Фиделиуса, пойманного на поле боевой славы и торжественно нареченного в честь брата-церемониймейстера. — Отцу ведь здорово досталось… От Годоя этого… Так пусть у него сейчас все будет хорошо, он заслужил. Да и Ланка раньше ничего была. Хотя бы шпагу в руках держать умеет и не пищит, чуть что. Хотя лучше б он на Геро женился…

— Мне Геро тоже нравится, — задумчиво согласился Рене. — Только б они возвращались поскорее!

— Вернутся, — утешила Белка. — Твой отец всегда возвращается, а Геро с ним или… Ты чего-то боишься?

— Нет! То есть да! Вдруг они… Ну не то чтобы совсем не вернутся, но задержатся… Куда-нибудь еще нужно будет сходить…

— Значит, пойдут! — Девочка пожала плечами. — Пусть уж лучше все как следует разузнают. Раз и навсегда.

— Ты не понимаешь. — Рене отложил свою карту. — Если отец не вернется к весне, что я буду делать?

— То, что нужно, — отрезала Белка. — Ты сын императора, значит, будешь править. А я тебе помогу.

Терраса, на которой Рене нашел Геро, нависала над морем, переливавшимся всеми оттенками голубого и синего. Ползучие растения, усыпанные гроздьями бледно-желтых цветов, в аромате которых проступала нотка полынной горечи, создавали ажурный шатер, защищавший от горячего солнца. Остров с высоты казался сказочной миниатюрой в старинной рукописи и, как и положено зачарованной земле, выглядел безлюдным. Только в вышине парил орел, как и все его собратья не боявшийся глядеть на солнце, да звенели в траве большие зеленые кузнечики. Ни эльфов, ни моряков не было видно — и люди, и Светорожденные предпочитали коротать послеполуденные часы под прикрытием зелени в южной части острова.

Здесь же, в Белых скалах, обитала только Залиэль, но она, расставшись с Рене, направилась к небольшой базилике, возведенной у подножия господствовавшей над островом горной цепи. Рене не сомневался, что эльфийка пробудет там до вечера, а значит, они с Герикой сейчас одни, если не считать Преданного, развалившегося в тенечке. Рысь, лениво приоткрыв желтые глаза, следила за человеком, не выказывая ни малейшего желания вставать. Хорошо, что у Геро останется этот страж, когда…

Великий Орел, что за дурь на него накатила! Он уже хоронил себя загодя в Кантиске, и хватит! Даже чайки знают: маринер утонет, лишь утопив сам себя в глупых мыслях! Больше месяца можно не думать ни о чем и просто жить, как он и сказал эльфийской колдунье.

Герика улыбнулась и перевернулась на другой бок, разноцветные волосы сбились на сторону, обнажив нежную шею. Было странно думать, что совсем недавно одним мановением руки эта женщина могла уничтожить целую армию… Рене легонько коснулся разрумянившейся щеки; тарскийка снова улыбнулась, но глаз не открыла — Залиэль позаботилась, чтобы их разговору никто не помешал.

Странно, но Рене еще не видел Герику спящей; она спала очень чутко, и адмирала, даже если его поднимали в самый глухой час ночи, провожали тревожные серые глаза. Эта привычка смотреть так, словно он уходит навсегда, вызывала странную смесь нежности и раздражения, но теперь, увидав ее спящей среди бела дня, Рене почувствовал легкую обиду.

Разумеется, он не собирался рассказывать о разговоре с Залиэлью, Геро это не касалось. Пока. У них оставался месяц счастья перед войной. Не так уж и мало, а затем… Эльфийская волшебница справится с засевшей в Сером море дрянью. Будь та всемогущей, она б не пряталась от Светозарных, не подзуживала смертных, а нагло и открыто, как пристало уверенному в себе завоевателю, предъявила права на Тарру. Ройгу же сейчас отлеживается в своем логове и не сможет прийти на помощь хозяину. Ум — дело хорошее, но без рук и без ног голова беспомощна.

Счастливчик решительно отогнал противный холодок, помимо воли норовящий забраться в сердце. Странно, но он всегда знал, что подобный день придет, — ему слишком долго везло, а судьба хранит человека для дела, которое, кроме него, сделать некому. Судьба сорок с лишним лет оберегала Воля, в каких бы передрягах тот ни оказывался, а потом… потом была Рунская битва, выигранная ценой жизни великого короля. У каждого — свое Рунское поле, только и всего.

Раньше Рене казалось, что он раз за разом выживал, чтобы принять на себя заботу об Эланде, затем решил, что дело в Ройгу, но и древний бог оказался цветочком. Ягодки же, как и напророчила старая Зенобия, поджидали там, куда он, бродяга и искатель, рвался столько лет. Что ж, вот он и оказался у черты, переступив через которую вряд ли вернется…

Герика наконец соизволила проснуться и, с недоумением оглядываясь по сторонам, произнесла фразу, которую наименее умные барды вкладывают в уста своих героинь:

— Ой, я и не заметила, что уснула. Ты давно на меня смотришь?

— Нет, — улыбнулся Аррой, — я только что пришел… Залиэль опять отправилась на свою гору.

— Она рассказала тебе что-то важное?

— Так, догадки всякие. Но, наверное, следует проверить. Думаю сходить с ней вместе на «Созвездии»… На один островок неподалеку.

— Когда?

— Да уж не сейчас. — Рене рассмеялся. — Я тебе говорил, что я тебя люблю?

— Нет, — широко открыла глаза Герика, — ты говорил, что никогда не насиловал женщин. И еще чтобы я не говорила всякой чепухи.

— Ну, если не говорил, теперь самое время сказать. Я тебя люблю, Геро, и очень хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я и так счастлива, — серые глаза глядели правдиво и безмятежно, — очень счастлива… Мы победили, моя проклятая Сила куда-то делась, мы вместе… Рене, что все-таки произошло?

— Просто я увидел тебя спящей и… умилился. Ты такая молодая, и у тебя такие дивные волосы…

— Должно же у меня хоть что-то быть красивым, — тряхнула упомянутыми волосами тарскийка, — хотя ради тебя я с удовольствием стала бы красавицей. Такой, как Залиэль…

— А вот этого не надо! — запротестовал император. — Мне только оживших статуй не хватало! Изволь оставаться такой, какая ты есть.

— Ну, если ты настаиваешь… — Герика приподнялась, и маринер немедленно этим воспользовался.

— Еще как настаиваю, — подтвердил он, развязывая синий поясок. Счастье продолжалось…

Рене поверил. Он вообще мне верил, к тому же обмануть человека, который сам пытается тебе лгать, дело нехитрое. Говори то, что он хочет, чтобы ты сказала, — и готово! Рене не знал, с чего начать разговор, и обрадовался, что я сплю. Я дала ему время собраться с мыслями, хотя сама не знаю, как выдержала его взгляд…

Клирики — болваны, причем жестокие! Их рассуждения о том, что ложь по определению грех и зло, — чушь. Ложь смягчает боль, помогает сохранить лицо и рассудок, спасает от бессмысленных страданий. Ну что, скажите, было бы хорошего, узнай Рене, что я слышала их разговор и знаю, что он собрался умирать?!

Мы бы мучили друг друга. Он бы все равно пытался меня обмануть, с нарочито бодрым видом строя планы на будущее, а я бы с дурацкой улыбкой ему подпевала. Или, еще хуже, мы бы весь отпущенный нам месяц держали друг друга за руки и прощались, прощались, прощались… Легче бы от этого не стало; напротив, вымотанный ежедневной пыткой, он бы в решительный момент мог ошибиться. А так, так мы сумеем урвать у смерти месяц, то есть я сумею.

Все-таки Астени не зря меня учил. Залиэль, конечно, была сильной колдуньей, но ее сыновья тоже стоили немало. К тому же я глядела в глаза таким бедам, что научилась понимать многое с полувзгляда и идти до конца.

Светорожденная проговорилась, что, принеся меня в жертву на алтаре Ангеса, она многократно усилит свой талисман; если же это произойдет в нужный момент, бой с Неведомым наверняка будет выигран. Я не обольщалась — знай красавица, как подгадать со временем, она без колебания бы мной пожертвовала, как жертвовала собой и Рене, с чем я смириться не могла! Не могла я его и остановить, не имела права. Мой адмирал всегда сам выбирал свою дорогу, а вожди, императоры, боги для того и нужны, чтобы выкупить своей свободой, своей кровью и своей душой свободу, кровь и души подданных, которые могут об этом и не знать… Конечно, многие монархи об этом не догадываются, ну да пусть их… А вот Рене не колебался. И ни я, ни кто другой его не остановит. Он уйдет и погибнет, если Залиэль не совладает с Неведомым, а она не слишком-то уверена в своих силах.

Мне не нравилась эта женщина, то ли из-за своей схожести с Эанке, то ли из-за того, что она бежала, бросив сыновей, а вернее всего, из-за того, что заговорила не со мной. Почему, жертвуя собой и толкая на это Рене, мать Астени не потребовала того же и от меня?!

Рене может распоряжаться своей жизнью, но ведь и я могу! Он собрался умирать ради Благодатных земель, я на это неспособна, но вот за него… Это моя жизнь, и я вольна делать с ней что захочу. Смерть на алтаре Ангеса не хуже любой другой. Надо только найти этот алтарь, хотя где же ему быть, как не в той базилике, куда так часто уходит Залиэль. И свой талисман она сотворит там же — самое подходящее место.

Я знала о подобных вещах. Любой маг может создать некое овеществленное воплощение собственной силы, многократно усиливающее его мощь и одновременно делающее его более уязвимым. Если кто-то догадается и сумеет нанести удар не по самому волшебнику, а по его талисману. Эмзар отказался от этого средства именно потому, что в Убежище оставались те, кто поддерживал Эанке, Залиэль же ничем не рисковала — на одиноком острове у нее врагов не было. Лунные эльфы были подданными Ангеса, значит, самое подходящее место для того, чтобы создать талисман, — его алтарь; пусть бог и покинул Тарру, какая-то часть его силы осталась в его храме. Итак, алтарь Ангеса, талисман Залиэли и моя жизнь… Все сходится, и я знаю, где искать.

Но это потом, а пока я буду жить. Месяц счастья — не так уж мало, а жизнь не столь уж и дорогая цена за любовь, если это настоящая любовь, а ведь Эарите нагадала Рене именно такую!

Стоп! Вот оно, окончательное доказательство того, что я все поняла правильно. Рене было предсказано, что его любовь спасет этот мир. Я приношу себя в жертву не ради людей, которых не знаю, не ради того, что случится через тысячу лет, — я просто не могу загадывать так далеко, а ради Рене! Нерасцветшая сказала, что любовь спасет Тарру. Спасет! Значит, они победят, и все будет не зря. Его дорога в море, моя — в белую базилику под горой…

— Нам будет вас недоставать, отче.

— Нам? — На полном благообразном лице кардинала Кантисского мелькнула лукавая усмешка. — Да половина конклава счастлива от меня избавиться… Другое дело, что возвышение Максимилиана их не обрадует, но тут уж я ни при чем…

— Сдаюсь, — наклонил голову Феликс, — не нам, мне будет вас не хватать…

— Вот в это, сын мой, я охотно верю, — Иоахиммиус сложил руки на объемистом животе, — но разрешение калифа на строительство нашей обители в местах, святых для каждого последователя Церкви нашей, требует немедленного отклика. Нужно успеть, пока атэвы не забыли о наших победах и пребывают в уверенности, что император вот-вот вернется.

— А вы на возвращение Рене не надеетесь?

— Именно что надеюсь… Надежда — странное чувство, она овладевает нами тогда, когда разум говорит, что дело плохо. Сердце это тоже знает, но не хочет смириться с неизбежным, вот и получается надежда… Я хочу, чтобы Аррой вернулся, но… Было в том, как он уходил, нечто, что заставило проститься с ними навсегда…

— Жаль, что я не выбрался в Идакону, — вздохнул Феликс, — но кто ж мог знать… Мне тоже тревожно, хоть я и не понимаю почему.

— Понимаешь, только не берешь себе за труд назвать вещи своими именами, а может, и боишься. — Кардинал с сочувствием посмотрел на Архипастыря. — Триединый заповедовал своим смертным детям брать от жизни все, что они пожелают, но платить за это полной мерой… Представь, какую цену должен заплатить Рене Аррой за победу. За три короны. За прекрасного сына и надежных друзей. За Герику, которую он любит великой любовью и которая любит его. Если ценой будет всего лишь жизнь, я скажу, что небеса к нему неслыханно милосердны… Но я хотел говорить не об императоре, да пребудет над ним благословение Триединого и всех добрых сил, как бы их ни называли. То, что я и три сотни монахов и послушников решили уйти в пустыню Гидал, называют подвигом во славу Божию… Может, для тех мальчиков, которые идут за мной, оно и так, но не для меня…

— Я понимаю. — Бывший рыцарь вздохнул. — Вы устали от интриг, суеты, лицемерия, вы ищете свободы и успокоения. И вы заслужили их. Я и сам с радостью навсегда ушел бы отсюда, но не в пустыню, а в какой-нибудь старый замок в лесу. Но не могу.

— Я не устал, сын мой, хотя я действительно не терплю многих своих собратьев. Я скорее бы постарался убрать их из Кантиски, а не бежать от них. Можешь считать это советом… Вся беда, — Иоахиммиус поднял палец, словно школьный учитель, — что ты слишком поздно пришел в Церковь и продолжаешь все измерять мирской мерою. Надо же, о покое заговорил. И с кем?! Со мной! Покой, конечно, вещь достойная, но нам нужно думать о будущем.

— А, — понял Архипастырь, — вы говорите о вере атэвов, созданной этим их пророком… Да, она рассчитана на завоевателей. Будь наше рыцарство более молодым и голодным, а края поскуднее, это могло стать опасным, но у нас и так слишком мало людей и слишком много земли, особенно в Таяне и Пантане… Баадуково учение у нас вряд ли приживется.

— Ты прав, сынок. — Иоахиммиус, окончательно отбросив все церемонии, заговорил с Архипастырем как старший, и тот это принял как должное. — Выдумки Баадука хороши для атэвов и не нужны арцийцам, поэтому я их и не боюсь. Им не укорениться в наших землях, так же как мимозам Эр-Иссара не расти в Эланде… Что ты думаешь о циалианских сестрах?

— Ничего, — признался Феликс. — Почему я должен о них думать? Орден как орден. Конечно, раз его покровительница женского пола, в отличие от всех остальных, он многочисленнее многих. Отчаявшихся встретить счастье женщин больше, чем мужчин, к тому же люди готовы жертвовать на нужды циалианок, прося Триединого о здоровье детей, замужестве и прочих делах, за которые, если верить Роману, некогда отвечали… мм… богини… Смертные же, как выразился наш эльфийский друг, перенесли то, с чем они обращались к Адене и ее сестре, запамятовал имя, на святую Циалу.

— Ты прав и не прав. Прав, когда этим объясняешь богатство и многочисленность ордена. Не прав, когда преуменьшаешь его значение. Циала с помощью своих духовных дочерей уже затмила остальных святых, кроме, пожалуй, Эрасти. Влияние ордена растет. Да, туда идут женщины, не нашедшие счастья, но их самолюбие и жажда власти очень часто не уступают мужским.

Теперь, после войны, когда осталось множество вдов и невест, чьи женихи погибли, циалианки еще более усилятся. Пройдет сто или двести лет, и они будут оспаривать первенство в Церкви, а затем, боюсь, постараются прибрать к рукам и светскую власть. Я приветствовал объединение Благодатных земель под рукой Рене Арроя, потому что это обещает золотой век, но золото притягивает сталь и кровь. Одна Церковь, одно государство, одна династия — это опасно, очень опасно… У Рене хорошая кровь и чудесный сын, который, похоже, женится на достойной девушке, но уже за их внуков я не поручусь. И еще меньше я поручусь за нашего друга Максимилиана…

— Отче!

— Постарайся понять… Жажда власти, если человек ее ощутил, рано или поздно заставит его действовать. Сейчас Максимилиан готов за тебя умереть, но я не знаю, каким он станет через десять лет. Кардинальский посох может показаться ему слишком легким… Когда стихают великие бури, люди возвращаются к делишкам, которые в их глазах вырастают до размеров великих дел. Начинаются интриги, обиды, предательства…

— Вы говорите о неизбежном, словно можете что-то этому противопоставить.

— Могу, — заверил старый клирик, и лицо его словно бы осветилось изнутри. — Я говорил тебе о том, чего я боюсь. Я боюсь циалианства. Я боюсь междоусобиц и интриг. Я боюсь, что, когда придет очередная беда, не найдется никого, равного Рене Аррою, Герике Годойе, герцогу Гардани и тебе. И потому я хочу, чтобы новая обитель, обитель Святого Эрасти Гидалского, не подчинялась никому, кроме своего настоятеля. То, что она будет возведена на землях калифата, защитит ее от давления и Мунта, и, прости меня Триединый, Кантиски. Когда будет нужно, братья Гидалского монастыря пойдут к людям и расскажут ту правду, которую они сохранят. Я прошу тебя поручить моим заботам некоторые из реликвий, которые хранятся в Кантиске, и отпустить брата Парамона. Он хочет ехать со мной.

— Понимаю… Я познакомился с Романом Ясным, когда он явился к Филиппу, чтобы спросить о Пророчестве. Что ж, все, что хранил в тайной комнате Филипп, отныне принадлежит монастырю в Гидале, и… Я не вижу необходимости делиться этой новостью с кем бы то ни было… В том числе и с Максимилианом.

Я не стала пить лунное вино, хоть и оценила тысячелетний возраст эльфийского напитка. Хорошо бы его оценил и куст, усыпанный гроздьями цветов, похожих на нарциссы, но пятнистых и размером с хорошее блюдце. Куст безмолвствовал, а вот Преданный, возмущенный моим расточительством, принялся слизывать золотистые капли с широких листьев. Я потрепала рысь по голове, села и задумалась. Что-то было не так, словно бы сам остров напрягся и затаился, как следящая за птицей кошка. Даже солнечные пятна и те что-то чувствовали и то замирали, то начинали двигаться какими-то лихорадочными скачками. И тут это вино… С какой стати Залиэль принесла его именно сегодня, прекрасно зная, что Рене вместе с Ягобом и другими маринерами отправился на морскую охоту и не вернется дня два или три? Смешно, но человек, пытаясь вести себя «как обычно», начинает делать вещи, которые никогда бы не сделал.

У Рене не было ни малейшего желания гоняться за несчастными тварями, но он боялся, что Ягоб о чем-то догадается, и пошел. А ведь не имей адмирал, что скрывать, он хлопнул бы приятеля по плечу и попросил бы передать морским зверюгам привет, а я сама? Не подслушай я их с Залиэлью, я бы ничего не заподозрила и, скорее всего, напросилась бы с ними, хотя охота, тем более охота морская, меня никогда не привлекала. Теперь же я решила пробраться в базилику: наступало новолуние, и Залиэль, если она говорит правду, должна создать свой талисман.

Я окликнула Преданного, тот поднял на меня узкие орочьи глаза и зевнул во всю пасть: ему было жарко и скучно. Морские купания рысь не привлекали — соль портила шубу и была отвратительна на вкус, а избавиться от нее иначе как вылизываясь бедняга не мог. Что ж, хочет валяться под кустами, пусть валяется. Я отправилась к заливу одна, с наслаждением ощущая босыми ногами горячий песок.

Солнце, хоть и висело низко, еще не стало алым, и море сверкало, как расплавленное серебро. Я вошла в воду и медленно побрела вдоль берега по колено в теплой воде. Бояться было нечего — морских чудовищ эльфы предусмотрительно распугали. Вот за дальними рифами — там шла обычная морская жизнь. Воду вспарывали треугольные акульи плавники, под водой колыхали крыльями шипохвостые скаты, за внешнюю сторону подводных скал цеплялись ядовитые морские лилионы и львиные гривы, в щупальцах которых частенько находят смерть зазевавшиеся ловцы жемчуга. Здесь же, кроме разноцветных рыбок и причудливых раковин, не было ничего… Я добралась до своего излюбленного места, где над белым пляжем вставала стена из твердого серебристо-серого камня, и, оставив одежду на кусте чудом зацепившихся за скалы диких роз, доплыла до камня, похожего на поднявшую голову черепаху. С моря дул свежий ветер, и волны лениво перекатывались через выпуклый позеленевший панцирь. Я пристроилась на шее каменной зверюги и прикрыла глаза. Солнце припекало, тихо плескалась вода, незаметно текло время. Наконец тень от скал упала мне на лицо. Небо и море уже приняли лиловатый вечерний оттенок. Пора… Я погладила каменную черепаху по теплой шершавой голове и спрыгнула в воду. Начинался прилив, и волны сами вынесли меня на пляж. Отжимая волосы, я мимоходом отметила, что отсутствие кос порой бывает полезным. Хотела бы я знать, как долго сохла бы моя грива, не отрежь ее Лупе той проклятой осенью.

Я ушла с берега, когда в ветках кустов уже пряталась темнота, а цветы стали пахнуть совсем уж головокружительно. Преданный безмятежно спал под кустом. Ему что-то снилось, и он то слегка подергивал лапой, то тихонечко взрыкивал. Я его окликнула, но кот и ухом не повел. Я опустилась на корточки и запустила пальцы в густую шерсть. Ничего. Что ж, похоже, я не зря отказалась от вина. Кому-то очень хотелось, чтобы это новолуние я проспала, а мне в последнее время не нравилось, когда за меня решали другие. Даже Рене. Я немного посидела на террасе, наблюдая, как на темнеющем небе проступают все еще незнакомые созвездия. Ночь, как и положено на юге, пришла сразу. Тревожно и таинственно зашелестело в зарослях, подала голос какая-то птица или зверушка.

Я не знала, когда они начнут, и решила поторопиться. Конечно, если кому-то придет в голову проверить, сплю ли я, меня найдут, но вряд ли Залиэль снизойдет до такого.

Свои действия я обдумала загодя, решив подойти к базилике со стороны олеандровых зарослей. В мире людей меня бы остановил часовой, а нет, так собака или запертая дверь. Лунным хватало внутреннего запрета. Это было место поминовения, и никто без необходимости не тревожил его покой.

Легкая узорчатая калитка открылась не скрипнув, и я оказалась в саду. Не знаю, была ли здесь какая-то магия, или разлитая в воздухе грусть отражала чувства тех, кто сюда приходит. У входа в базилику горел одинокий светильник, в свете которого кружились длиннокрылые бабочки. Пахло ночными фиалками и еще какими-то цветами с темными, почти черными лепестками, казалось сотканными из ночной синевы. Я была уверена, что меня никто не видит, но на всякий случай старалась держаться в тени. Дверь была открыта и здесь. Я пришла первой — в храме было еще темно. Почти не волнуясь, я поднялась по белой лестнице на хоры и легла на прохладный мраморный пол.

Ждала я недолго. Стукнула дверь, и стены сразу же засветились мягким лунным светом. Люди никогда не научатся так строить! Стройные колонны отбрасывали резкие черные тени, и усыпальница Лунного короля — я знала, что тело его покоится в волнах Серого моря, но это все равно была усыпальница! — казалась серединой черно-белого цветка. Над самим алтарем в куполе было отверстие. Днем три ряда белоснежных колонн поддерживали пронизанную солнцем синеву, сейчас на них опиралась ночь.

Залиэль преклонила колени перед фигурой лежащего воина и, осыпав его лепестками каких-то цветов, поцеловала в лоб. Я почувствовала себя любопытной деревенской бабой, но уйти сейчас было невозможно — меня выдал бы любой шорох. Единственное, что я могла, это прикрыть глаза. Когда я их открыла, Залиэль уже встала — прекрасная и невыносимо одинокая в своих белоснежных одеждах. Обычно Залиэль, как и Клэр, ходила в осеннем золоте, но магические ритуалы требуют точного соблюдения множества условий. Непосвященным они представляются глупыми или ненужными, но, не исполнив их, в лучшем случае рискуешь провалить все дело, а в худшем — потерять жизнь, а то и душу.

Эльфийка подняла лицо кверху, и я смогла рассмотреть, как шевелились ее губы, шепча непонятные слова. Было абсолютно тихо, но темные волосы Лебединой королевы развевались, как от ветра или сквозняка. Протянув руки, словно слепая, она, не опуская головы, пошла вперед, от гробницы Ларрэна к восьмиугольному темно-синему камню, в глубине которого, казалось, пульсирует живая искра. Видимо, это и был алтарь Ангеса. Залиэль остановилась в шаге от него и застыла, чего-то ожидая. Может быть, ожидание длилось мгновение, а может, вечность — я не поняла. Стены базилики погасли, и все окутала темнота, вернее, Тьма — глубокая, древняя, великая…

Мне казалось, я пребываю вне времени и вне мира, повиснув в пустоте между прошлым и будущим. А затем в алтарь ударил луч, алый, как дымящаяся кровь. Я не сразу сообразила, что это свет Волчьей звезды, странным образом усилившийся. Алый луч отразился от темного камня, окутав фигуру Залиэли багряным плащом. Эльфийка ждала, вскинув к небу руки, а вместе с ней ждала и я. И вот с алым светом смешался голубой — взошла Церида, Лебединая звезда, Звезда Любви…

Залиэль встала в перекрестье двух лучей, и на ее одеждах заплясали алые и синие огни, то сливаясь в лиловые россыпи, то вновь разбегаясь. Пляска становилась все быстрее и, если так можно выразиться, строже. Залиэль произнесла длинную певучую фразу на языке, непохожем на эльфийский, а может, Лунные говорили с богами на другом языке. Сверху в алтарь ударил третий луч. Луч лунного света — прямой и острый, как клинок. В новолуние такое невозможно, но я это видела! Лунный свет заливал темный алтарный восьмиугольник, изнутри которого рвалось нечто лазоревое. Два потока света то переплетались, как переплетаются побеги вьюнков, то расходились.

Выждав, когда синяя и лунная змеи в очередной раз отпрянули друг от друга, между ними бросилась женщина в своих объятых звездным пламенем одеждах. Раздался высокий чистый звон, словно на гигантской гитаре оборвалась струна, и Залиэль исчезла в многоцветном водовороте. Никакие глаза не могли бы это выдержать, и я невольно закрыла лицо руками. Когда я справилась с собой, что-либо понимать стало поздно.

Залиэль в изнеможении опустила руки у алтаря, на котором переливался всеми оттенками синего и голубого столб пламени. Это был именно столб или колонна, потому что мельчайшие язычки огня стремились кверху, словно их направлял какой-то свихнувшийся на геометрии маг. На небе, разумеется, не было ни луны, ни Цериды. Волчья звезда стояла в зените, но ее свет больше не казался алым, а утренняя Амора еще не взошла.

Тело от лежания на камнях у меня затекло, но я не могла встать и уйти, пока Залиэль остается в храме. Эльфийка же внизу устала так, что, похоже, не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Просто стояла и бессмысленно глядела в зажженное ею пламя. Если бы не боязнь спугнуть свою тайну, я бы сошла вниз и отвела ее домой. Боюсь, в конце концов я бы так и поступила, но мои услуги не понадобились, за Залиэлью пришли.

Вошедший, в котором я узнала Романа, приблизился к застывшей белой фигуре. Я не слышала, о чем они говорят, если они вообще говорили. Лунная королева тяжело и неграциозно оперлась на руку внука, и Светорожденные ушли. Можно было возвращаться и мне, но синяя колонна тянула меня к себе.

Рассмотреть как следует собственную смерть дано немногим. Атэвы считают, что мы сами определяем свой конец, каждый раз из перекрестья дорог, на которые нас выводит судьба, выбирая одну. Дескать, в конце последней нас ждет то, к чему мы стремились, или же то, что мы заслужили. Возможно, они правы и свобода выбора сводится к праву самому выбирать свою смерть…

Я стояла среди легких белоснежных колонн в шаге от заветного круга. Придет время, и синий огонь примет мое тело, душу, то, что составляет самую суть Эстель Оскоры. Я знала, что моя жизнь стоит дорого. Достаточно дорого, чтобы выкупить другую, куда более ценную и для меня, и для Тарры.

— Ты окончательно решил?

— Да, — твердо сказал Рыцарь Осени, — люди мне теперь близки и понятны. Моя прежняя жизнь ушла, как вода в песок… Но, Эмзар, скажи, что же будет дальше?

— Дальше? — Лебединый владыка задумался. — Что-то будет, я полагаю… Особенно если они не вернутся.

— Ты не ждешь?

— Я надеюсь, но не жду. Я достаточно хорошо помню… свою мать, и я много узнал про Ларрэна. Они бы не стали прятаться столько лет. Другое дело, если они что-то обнаружили. Гибель «Созвездия Рыси» не может быть связана с Лунными, но Рене спасли именно они, кого мы из-за старых обид стали называть «темными». Но что Лунным делать за Запретной чертой и почему она, в конце концов, запретна? Я склонен думать, что Ларрэн нашел-таки источник беды и, как может, оберегает от нее Тарру. Помнишь, что и мы, и гоблины, у которых нет души, но есть сердце и ум, почувствовали на пристани? Эта отвратительная старуха… Она вряд ли выкрикивала собственные слова. Похоже, кто-то заговорил ее устами.

— Я видел, что ты хотел остановить Рене, но передумал.

— Я пожалел их счастье, но оказалось, что Тарру мне жаль больше. Я не верю, что Ройгу погиб вместе с Годоем. Мы его не слышим, а Геро потеряла силу, но мы ничего не слышим сотни лет, а Варха недоступна и отвратительна, как змеиное яйцо… Нет, Клэри, нынешняя победа — не более чем передышка. Чем длиннее она будет, тем больше окрепнет и Олень, и то, что с ним связано, но о чем мы еще не знаем.

— Не лучше ли было рассказать Рене все?

— С ним Рамиэрль, от него у меня тайн нет. Пусть найдут Ларрэна и решат, что делать дальше.

— Разве это не очевидно? Мы должны объединиться и покончить с угрозой раз и навсегда.

— Ты и в самом деле стал похож на человека, Клэри… Ройгу и годои — тут, непонятное зло — за морем, а нас слишком мало, но мы бессмертны. Лунные, будь они в силах что-то сделать, давно бы это сделали. Если мы погибнем, а передышка затянется, смертные вновь все позабудут. Кроме нас, открыть им глаза некому. Рене, Роман и Герика избраны, им и идти. А нам ждать и помнить. — Эмзар откинул со лба прядь волос, до боли напомнив Рене Арроя. — Я рассчитываю на гоблинов, Клэри. Они не имеют души и менее уязвимы для магических атак. То, что сотворил Годой с графом Койлой и Зеноном, с ними не пройдет. Что-то мне подсказывает, что Уррик недолго останется на арцийской службе. Они с Кризой вернутся в Корбут, но судьба плотогона и пряхи не для них. Я не знаю, кто по сути сын Уррика и Иланы — гоблин или человек, хотелось бы, чтобы он знал и ценил не только отца, но и мать. Этот мальчик может стать первым горным королем…

— Ты много думаешь о Благодатных землях, — тонкое лицо Клэра осветила нечастая улыбка, — почему же тебя удивляет мое желание повторить путь Романа? Я — твой одро, я стану делать то, о чем думаешь ты, и начну с Вархи… О судьбе Нанниэли ничего не известно? Может быть, она все же нашла Дорогу?

— Вряд ли. — Лебединый король задумчиво обвел глазами поляну Астена. — Я не знаю, что с ней. Нэо кажется, что его мать погибла, но они никогда не были близки. А Дорога — что ж, возможно, мы ее и найдем.

— Если это случится, ты расскажешь об этом клану?

— Конечно. Все, кто бросил на весы в этой войне свою жизнь и свою душу, выполнили свой долг и вольны уйти. Или остаться. Я надеюсь, что Лебеди по-настоящему вросли в Тарру и не покинут ее даже ради прежних богов, но выбирать им…

— Мы говорим, словно Дорога уже найдена. — Клэр положил руку на аметистовое надгробие, словно присягая. — Я хочу, чтобы ты знал: даже если все уйдут, я останусь. И Рамиэрль, я уверен, тоже. Я вернусь и расскажу о Вархе.

— Я буду ждать, — наклонил голову Лебединый король. — Если б я решал только за себя, я бы решил так же. Если я когда-нибудь обрету свободу, я ее отдам Тарре.

Белая бухта осталась позади, «Созвездие» быстро шло вдоль острова на юго-запад. Мимо проплывали золотые пески, роскошные шапки зелени, венчавшие бело-розовые обрывы, причудливые скалы, похожие то на замерших перед прыжком зверей, то на плакальщиц в тяжелых покрывалах, то на головы увязших в земле исполинов.

Рене уверенной рукой выводил корабль в море, но сердце маринера впервые рвалось не вперед, а назад, к Берегу Алых Роз, который на самом деле звался Лунным островом. Мечта, к которой его, умирающего, прибило много лет назад, куда он вернулся и где оставил женщину, которую любил. Счастливчик Рене уходил навсегда и знал это. Врать себе он не пытался, зачем? Согласившись с Залиэлью, он подписал приговор и себе, и всем, кто пошел за ним. Последнее хуже всего, но без корабля было не обойтись.

Раньше Рене ничего не боялся и ни о чем не жалел. Хотя ни о чем не жалеть и противно человеческой природе, как наверняка сказал бы Жан-Флорентин. В том походе, который они затевали, маленькому философу места не было. И, кроме того, Аррой не мог отдать смерти ворчливое невозможное существо, изрекающее великие истины так, что они становятся похожи на шутки, и в шутку говорящее вещи, от которых становится зябко…

Прощание вышло душераздирающим. В отличие от ничего не подозревающей Герики, знающий все Жан-Флорентин отстаивал свое право на гибель яростно и настойчиво. Лишь совместная атака Рене и Романа вынудила философа остаться, чтобы присмотреть за Герикой и помочь Эмзару. Говорят, уходящему легче, чем остающимся, но как же Рене не хватало знакомого назидательного голоса, изрекающего что-то вроде того, что главное — чистая совесть, смерти же, в сущности, не существует. Утешать себя подобным образом сам Рене не умел.

— Мой капитан, — Ларс, средний сын Димана, смущенно окликнул адмирала, — там, на скале… мне кажется… Вам надо видеть.

Стоять рядом с рулевым было вовсе не обязательно, Рене взялся лично вывести «Созвездие» за барьерный риф для того, чтобы занять голову чем-то привычным. Предоставив корабль Гаспару, Аррой как можно спокойнее взглянул в указанную сторону. На высокой белой скале, напоминавшей башню, застыли три фигуры. Они были вместе, и вместе с тем каждая была сама по себе. Попади сюда Клэр, он попробовал бы остановить это мгновение, но Рене не нуждался в художнике, чтобы запомнить… Он смотрел на Герику, вытянувшегося в струнку Преданного и стоявшего на другом, более низком выступе Романа. Смотрел так, словно хотел унести эту картину с собой в те бездны, куда уходил навеки.

Когда корабль поравнялся со скальной башней, Рене, не понимая сам, что делает, выхватил из-за пояса пистоль и выстрелил. Двое на острове, очевидно, услышали звук — в океане солнечного света заметить вспышку не смог бы даже Светорожденный. Роман вскинул руку в торжественном жесте — так эльфы приветствуют того, кого признают владыкой, а Геро, Геро рванулась к краю обрыва, и эландец испугался, что она сорвется. Нет, пронесло. Тарскийка застыла на самой кромке, протянув руки к кораблю. Еще утром Рене был готов поклясться, что она ничего не знает, но кто может прочитать сердце женщины, особенно если она любит…

Адмирал с трудом сглотнул, но не отрывал взгляда от удаляющегося берега, пока тот не превратился в призрачную серебристую дымку на горизонте, схожую с грядой легких предвечерних облаков. Вот и все… Прошлое растаяло, будущего, судя по всему, у него почти не оставалось, только очень немного настоящего. Аррой привычно потряс головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, — от этой юношеской привычки он так и не сумел избавиться, — и, пройдя на мостик, стал смотреть вперед.

И небо, и океан старались перещеголять друг друга синевой… «Созвездие» шло легко и грациозно, слегка наклонясь подветренным бортом и с мягким плеском рассекая форштевнем невысокие волны, нежно-голубые у вершин и таинственно-синие в глубине. За кормой тянулась широкая, сверкающая на солнце полоса вспененной воды, постепенно сходящая на нет…

Он ушел, я осталась, и потекли медленные жаркие дни, полные пряного травяного запаха, щебета птиц, шума прибоя. Я ждала. Страха не было, я умерла в тот день, когда паруса «Созвездия» исчезли за горизонтом. Не знаю, чувствует ли что-то рыба, идущая вверх по течению реки на нерест, знает ли, что ее дорога имеет только один конец? Вряд ли, ведь рыба, она и есть рыба. Безмозглое существо с холодной кровью. И я стала такой же — бесчувственной и равнодушной. Конец был неизбежен. Я его не торопила, но и не молила каждое утро судьбу подарить мне еще один день. Казнь не может быть отменена, только отсрочена, мы с рождения приговорены к смерти, дело лишь в том, как и какими она нас застанет.

Я была готова и потому не боялась, отдавшись на волю времени, как сорвавшаяся с привязи лодка отдается течению реки…

Мне никто не мешал. Эльфы, кроме Романа, перебрались на соседние острова, где и были их основные поселения. Ушел и Норгэрель. Он даже не попрощался, и я понимала, что причиной тому был отнюдь не недостаток вежливости. Сын Залиэли знал все и боялся проговориться, а лучший способ не выдать тайны — сбежать. Зато маринеры спокойно ждали возвращения адмирала — им и в голову не приходило, что он может не вернуться. Здешние широты славятся своим спокойствием, а Рене для эландцев был чем-то вроде земного бога, раз за разом доказывавшего, что он непобедим и чуть ли не бессмертен. Люди Ягоба и оставленные на берегу моряки с «Созвездия» охотились за черными крокодилами, в изобилии водившимися в болотах внутренней части острова.

Крокодилы показали себя достойными противниками — один матрос погиб на месте от удара гигантского хвоста, несколько были ранены, но это только раззадорило привыкших жить бок о бок с опасностью охотников. Нас с Преданным эландцы предоставили самим себе, и хорошо. Я купалась в лагуне, забиралась на прибрежные скалы, следила за морем, равнодушным, изменчивым и прекрасным. Иногда я слушала Романа, но он пел редко, и я понимала почему — бард, в отличие от эландцев, знал, что задумала Залиэль…

Романа мучило вынужденное безделье, я же больше всего боялась, что он догадается о моих замыслах. Только бы он не вздумал вновь надеть свое кольцо! Роман расстался с перстнем Эрасти, потому что в нем заключалась сила, чуждая этому острову, Залиэль же проговорилась, что талисман Проклятого многократно усиливает силы его надевшего, и если в человеке магии на арг, черный камень превратит этот арг в аур. Будь я на месте матери Астена, я бы не преминула воспользоваться этим в бою, но то ли Лебединая королева была слишком разборчива, то ли магия Эрасти была ей настолько чужда, что она просто не могла надеть кольцо.

Великий Дракон этих эльфиек разберет, даже самых мудрых, но моя кровь была смешанной, как и у Проклятого. Я твердо решила украсть кольцо, а Роман, когда все закончится, меня поймет. Должен понять. Я очень надеялась на то, что бард поддержит Рене, по крайней мере первое время. В любви своего адмирала я не сомневалась, как, впрочем, и в том, что он утешится. Слишком много было в нем жизни, чтобы долго предаваться горю!

Конечно, он меня не забудет. В роду Арроев обязательно будет девочка по имени Герика, а может, и две, если Рене надумает снова жениться. Я этого уже не узнаю… И хорошо, я бы не смогла с умилением взирать с облачка на Рене, обнимающего другую женщину. Хотя вряд ли он скоро найдет постоянную подругу. Императорские заботы, корабли, поиски ответов на вечные вопросы — на любовь просто не будет времени, а наследник у него уже есть. Для меня же это ничего не меняло, я оставалась спокойной, очень спокойной…

А еще я была рада, что Преданный не оставил меня, когда я, повинуясь мгновенному порыву, отдала Уррику браслет Стефана. Роман ошибался, меня и рысь связывала не магическая цепь, а любовь. Да, все началось с заклятья, но потом на смену ему пришло нечто иное, куда более прочное. Астен говорил, что мой кот уже не зверь, оставалось надеяться, что он сможет перенести мою гибель. Может быть, он вернется в лес, или же его приютит Шани. К нему Преданный был привязан почти так же сильно, как и ко мне.

Шандер был не таким, как Михай, не таким, как Уррик и дурашка Гжесь, совсем не таким… Ланка дотянулась до кувшина с водой — сейчас ей хотелось именно воды — и попросила:

— Не уходи сегодня.

— Что-то случилось? — сразу встревожился Гардани. — Что?

— Ничего… — Женщина улыбнулась. — Просто я прошу тебя остаться. Это так невозможно?

— Нет, но с рассветом мы с Лукианом выезжаем в Гжижец. Я тебя разбужу, когда буду уходить… Или ты решила ехать с нами?

— Нет, я решила спать. Не люблю ездить под дождем… Шандер, у тебя были женщины после Ванды?

Гардани с нескрываемым удивлением посмотрел на жену. После Беломостья у них все складывалось неплохо, но в душу друг к другу по молчаливому уговору они не лезли, и первый столб в незримый забор вкопала Ланка.

— Были?

— Были, — подтвердил Гардани. — И любовь была.

Он не стал объяснять, что он мужчина, и врать, что «ничего не было», тоже не стал. Объясняют надоевшим женам, а врут любимым… Она ему не первое и не второе. И хорошо.

— Ты еще хочешь, чтобы я остался?

— Хочу.

Она просила о том же Михая, потому что боялась того, что стало прятаться в темноте, хотя в лучшие ночи эти просьбы были игрой. Взаимной. Годой не собирался уходить, но ему нравилось, когда его останавливали, а ей иногда… нравился муж. Особенно если она была слегка пьяна, а в первую и единственную их с Михаем зиму это случалось часто…

— Лана, — негромко сказал Шандер. — Если вдруг тебе это важно. У меня их не будет. Кроме тебя.

— И зря! — Она сама не поняла, почему огрызнулась. Разве что…

— Не зря. Ты — моя жена и великая герцогиня Таяны. Я не могу тебя оскорблять изменой. И не хочу.

Так просто. Михай бы так не сказал. И Рене с его вечными приключениями, а вот отец не изменял матери. У таянцев, у лучших таянцев верность матери своих детей в крови, а они с Шани таянцы. Им не нужна чужая империя…

— Шандер, я должна рассказать тебе одну вещь, — отчетливо произнесла Ланка. — Про Михая.

— Я тебя ни о чем не спрашиваю.

— Ты должен знать. Годоя убила я.

— Этого не может быть!

— Только это и может. Другие бы просто не смогли, разве что твой Роман или… Рене. Годой не лишился силы, наоборот, он ее получил…

…Михай пребывал в отличнейшем расположении духа, словно не было ни сокрушительного поражения у Кантиски, ни выскользнувшей из рук Таяны. Он подолгу пропадал на стенах, разглядывая разноцветную летнюю Гелань, и улыбался. Укрывшиеся от гнева горожан за стенами замка остатки тарскийцев и те из таянцев, кто слишком пытался угодить регенту, чтобы рассчитывать на прощение, приободрились, зато Ланка совсем не находила себе места.

Посоветоваться было не с кем: Уррик вместе с десятком особо доверенных тарскийцев безотлучно находился при особе Годоя, а Катриона и Гжесь совсем его не знали. Неизвестность становилась невыносимой, а Михай загадочно ухмылялся днем и становился все настойчивее ночью. Она почти не сомневалась, что это дало плоды. Пронесло… Ланка почувствовала себя вновь родившейся на свет, но Михай был недоволен, и она не выдержала, хотя он начал первым.

— Ты меня разочаровываешь, — муж смеялся, но шутки в шутке было очень немного, — изволь исправиться.

— Сейчас? Рожать, когда нас вот-вот прикончат?! — Она в самом деле боялась того, чего так ждала до возвращения мужа. Хозяйка Высокого Замка готовилась сдаться, герцогиня Тарскийская не могла ничего! — Какой же я была дурой, когда связалась с тобой! Ты обещал мне четыре короны, а что теперь? Сидим, как волки за красными метками!

— Ты слишком рано загрустила, дорогая! Я обещал тебе четыре короны? Ты их получишь, а в придачу получишь еще и бессмертие, но с тебя наследники, и чем быстрее, тем лучше!

— Как?! Что?! — Илана не притворялась, она и вправду была потрясена, а довольный Михай, картинно потянувшись, пояснил:

— Дорогая моя, вы еще станете хозяйкой Арции, да что там Арции, всех Благодатных земель. Нужно просто подождать.

Оказывается, воевать с Эландом, ловить сбежавшую Герику, враждовать с Церковью было незачем. Пусть победители спокойно проживут отмеренный им срок и отойдут в мир иной. Через двести-триста лет Благодатные земли позабудут обо всем, через шестьсот шестьдесят семь лет придет время Годоя. Какой-то господин Шаддур мертв, его место занял Михай. Так повелось: смерть главы… союзников — рукоположение его преемника…

Ланка растерянно молчала, а Годой весело объяснил. Надо отдать ему должное, вещи, от которых у академиков ум зашел бы за разум, тарскиец растолковывал не только со знанием дела, но и понятно. Главное, во всяком случае, Ланка уразумела. Михай убьет большую часть обитателей Высокого Замка, оставив только слуг и гоблинов, затем настанет черед Гелани. Город умрет, но Высокий Замок станет недоступен, как стала какая-то башня за Последними горами, но не навсегда. Снаружи время будет идти, как обычно, но для затворников пройдет не более семи лет. Когда они выйдут, у Михая будет сила Вархи и не окажется врагов, потому что Эстель Оскора давно умрет, а новая никому не нужна. Можно было бы закрыться уже сейчас, но супруг хочет дождаться посланца Арроя и заплатить хотя бы один долг, раз уж остальные придется списать…

— Дорогая, — тарскиец положил руку на колено жены, — я мог бы наказать тебя за недоверие, но я бы на твоем месте тоже вообразил, что мы проиграли. И… я же просил тебя не затягиваться!

На мгновение Илане показалось, что муж играет ею, как кошка мышонком, но, глядя в темные, чуть лукавые глаза, поняла, что это не так. Таянка кокетливо улыбнулась, позволила распустить и в самом деле мешавший дышать корсет, шепнула, что такое открытие требует вина, и, шлепая босыми ногами, подбежала к резному шкафчику. Оглянулась. Михай следил за ней взглядом осеннего оленя, ему доставляло откровенное удовольствие ее разглядывать, и Илана последовала примеру мужа, переводя взгляд с сильных рук на смятую расстегнутую рубашку алого шелка.

Да, он был сильным колдуном, дальновидным политиком, редкостным негодяем и умелым любовником, но, самое главное, он все еще оставался смертным. Конечно, ожидай Михай подвоха, справиться с ним было бы невозможно, но мысли тарскийца занимала супруга. А супруга поняла, что хочет отложить задуманное хотя бы на час… Или до утра. Это будет их последняя ночь, безумная и отчаянная, она узнает многое и сможет рассказать, когда придет Аррой. Что толку в том, что они вернутся и получат все, если Рене с Геро этого не узнают? Их из будущего не победить, даже если разрыть могилы и заставить клириков пропеть анафему.

— Дорогая, я понимаю, ты хочешь вина, но я хочу тебя… Я хоть и сменил господина Шаддура, предусмотрительно не пошел по его стопам. Лучше никогда не обрести бога, чем навсегда потерять женщин.

— Тогда выпей вместе со мной.

Есть вещи, которые делаешь либо сразу, либо никогда. Последняя из Ямборов глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Хорошо. Руки не дрожат, а куда ударить, она знает. Стефан и Шандер в свое время неплохо обучили настырную девчонку тому, что та страстно желала знать, в том числе и обращению с кинжалом.

Илана, якобы разливая вино, наклонилась и нажала потайную панель, за которой хранила стилет… В Гелани предательницу ненавидят и презирают, горожане не захотят поверить тому, что именно она их спасет, но… Но это не повод позволить их всех умертвить, чтобы из смертей сварить вечность для горстки избранных. Пусть не верят, поверит Рене, поверит, оценит, и Олений замок будет забыт!

Она думала о Рене, чтобы не думать о Михае, чтобы обуздать поднимавшуюся в ней женщину. Она думала, улыбалась и несла поднос с бокалами, заведя левую руку за спину, словно танцовщица со знаменитой гравюры Суона Триго, изображавшего отнюдь не только вестников Триединого. Михай, облизнув губы, потянулся к бокалу, и тут Анна-Илана Ямбора с силой вогнала клинок в короткую крепкую шею….

— Это было здесь?

— Нет, в спальне отца. Хорошо, что ты выбрал комнаты Стефана.

— Я не Ямбор, и мне не хотелось спать там, где умер Марко. Почему ты не рассказала раньше?

— Я рассказала. Братьям Цокаи. Они поняли по-своему. Сговорились с Тиверием, отравили гоблинскую стражу… Дальше ты знаешь.

— Проклятый, при чем здесь эти ублюдки?! Почему ты нам не сказала — Рене, Роману, мне… Геланцам, наконец!

— Геланцам?! Им бы это не понравилось. Вы можете это повторять сколько угодно, сигнор герцог, но мир и Таяну спасли Рене, Роман, пьянчуга Глео и доблестные горожане… Их не разубедить, им так нравится чувствовать себя победителями… Гелань обязана шлюхе Годоя?! Как бы не так!

Женщина захохотала и тут же сама стала себе противна, но смех не прекращался. Ланка смеялась и смеялась, пока на нее не обрушился мокрый холод.

— Хватит. — Шандер отшвырнул кувшин, который, разумеется, разбился. — Хорошо, что я еду в Гжижец, новый привезу… Иди сюда.

— Зачем?

— Ты просила меня остаться, но я не собираюсь спать в мокрой постели.

— И это все… все, что ты…

— Этой ночью — все. Это твоя тайна, к тому же больше ничего не горит… Только расскажи потом эльфам о Вархе. Им надо знать.

— Расскажу. Шандер, я должна сказать тебе еще одно…

— Тогда я принесу еще воды. Лучше ведро…

— Ведро?! — Женщина вновь засмеялась. Как же смех может отличаться от смеха… — Не надо ведра, Шандер. Я пока не уверена, но очень похоже… Хотя тогда было по-другому… Но ты ведь человек, и потом, это второй раз, а второй раз всегда легче…

Белые душистые цветы стали сначала сиреневатыми, потом темно-лиловыми, почти черными. Серебристые пестики уродливо вытянулись, превращаясь в толстые волосатые стручки, из которых эльфы делают снадобье, уводящее в мир грез. Запоздалые цветы на ставших неприятными кустах казались кощунством. Как монахини в «веселом доме».

Золотистые курочки высидели своих бестолковых птенцов, так что ходить приходилось очень внимательно, чтобы не наступить ненароком на зазевавшуюся «жар-птицу». Море лениво плескалось о скалы, в прозрачной воде лежали огромные раковины, каждая из которых могла послужить блюдом на дворцовом пиру. Красота этого места утомляла своей слащавой пышностью. А может, причина заключалась в том, что и цветы, и птицы, и морские твари блаженствовали и им не было дела до того, какую цену мы платим за то, чтобы небо и дальше оставалось синим и высоким, а море — теплым и полным жизни. Если церковники правы и рано или поздно к нам по лезвию меча снизойдет Триединый в ипостаси Калватора и уведет за собой прощенных, как же гадко будут выглядеть эти праведники, покинувшие на растерзание свой мир и тех, кого отвергнет благодать. Но я не верила, что Калватор придет. И Рене не верил, потому и пошел сам.

С чего он и Залиэль решили, что разгадка всех тайн и средоточие всех бед скрыты в Жемчужном море, мне было непонятно, но они не сомневались. И были правы: я почувствовала неладное именно тогда, когда «Созвездие» должно было миновать Жемчужную гряду, о которой рассказывали эльфы и из-за которой мало кому удавалось вернуться.

Небо заволокло темными клубящимися облаками, бешено несущимися в одном направлении. Сбросил сон и океан, вокруг, сколько хватало глаз, бесновались высоченные, увенчанные пенными коронами горы. Сталкивались, гибли, смешавшись седыми гривами, но их место тотчас занимали другие, еще выше. Еще неистовей.

Рене встретил шторм в бейдевинд с почти оголенными мачтами. «Созвездие», то проваливаясь в ущелья между двумя водяными громадами, то взлетая на самый гребень, настырно пробивалось вперед. Озверевший ветер срывал пенные гребни, выл и кричал в снастях, пытаясь своротить и разорвать все, что попадалось на его пути, и негодуя на то, что убранные паруса не дают ему опрокинуть судно и переломать мачты. Но это еще был чистый ветер, он ненавидел то, что таилось впереди, как ненавидели Могильщика воды Агаи.

Утром на палубу рухнул еще живой альбатрос. Его мало кто видел, но в глазах Ларса Рене прочел просьбу вернуться. Это еще было возможно, это было возможно даже теперь… Если б только вести корабль было под силу одному человеку! Но умирать придется многим. Умирать ради тех, кто родится через тысячу лет и вряд ли когда-нибудь услышит об этой буре.

Раскачиваясь, кажется, во все четыре стороны одновременно, корабль упорно поднимался на очередную волну, иногда разрезая ее, иногда зарываясь носом. Тогда часть волны попадала на бак, а другая разбивалась о крепкие борта, обдавая их солеными брызгами. Порой, после особенно сильного порыва ветра, корабль черпал бортом, верхушки волн бросались на палубу, опадали, и вода, шипя, выливалась через шпигаты противоположного борта.

Матросы, надевшие поверх своих обычных свободных рубах просмоленные парусиновые куртки, были собранны и молчаливы. Время шуток и смеха миновало. Люди, отряхиваясь от воды, держались за снасти, время от времени поглядывая то на море, то на своего капитана.

Боцман хмуро сообщил, что палубы и трюм в порядке, орудия наглухо закреплены, все задраено и течи пока, хвала Великим Братьям, нет. Аррой самым будничным и равнодушным голосом велел дать знать, если что случится, и не зевать на руле и спустился вниз, пройдя по сразу ставшей сырой и душной жилой палубе. Все люки были наглухо задраены, свежий воздух вниз не проникал, и маринер поймал себя на том, что если уж гибнуть, то не как крыса в бочке, а на ветру. Подмигнув пробегавшему мимо матросу, адмирал вошел в свою каюту и с неожиданной для себя самого яростью зашвырнул в стену роскошными эльфийскими перчатками…

Нарастало это постепенно, как начинающаяся лихорадка. Сначала мне показалось, что я слишком долго сидела на солнце и смотрела на море, потом я поняла, что солнце ни при чем. Лицо у меня горело, голову стянул тугой обруч, во рту ощущался противный металлический привкус. Вот оно, началось! Не знаю, почувствовала бы я, что с Рене не все в порядке, без украденного талисмана или же нет. Мне кажется, что почувствовала бы, но нам свойственно переоценивать свои возможности и принижать то, что сделано другими. Как бы то ни было, ждать осталось недолго.

Признаки были еще слабы, я без труда держала себя в руках, а значит, и Рене находился вне серьезной опасности, но рисковать не стоило. Напоследок я оглядела горизонт — небо затянули облака, но сквозь причудливой формы разрыв вниз тянулись лучи — серебряные полосы на фоне сине-серых моря и неба. Что ж, со мной прощались весьма торжественно… Я повернулась спиной к берегу. В последний раз. Уже на тропе меня догнал Преданный. С ним придется что-то делать, привязать, скорее всего…

Я не раз ходила этой дорожкой, обсаженной высокими розовыми кустами — алыми и белыми, но в этот раз все было особенным. По-особому гудели пчелы, по-особому пахли цветы, и плясали ставшие более четкими и темными тени. С моих глаз словно бы спала пелена, и мир стал ярче и праздничней. Тошнота и звон в ушах прошли, я ощущала прилив сил, словно выпила холодной зимой подогретого вина.

Подъем мне дался без труда, я даже не запыхалась, когда вошла в прохладную после жаркого дня базилику Ларрэна. Столб синего огня горделиво вздымался ввысь; его сиянье причудливо сливалось с льющимися сквозь витражи разноцветными лучами. На мгновение я испугалась, что в базилике кто-то есть, но это была всего лишь тень от колонны. Я знала, что теперь уже недолго.

Преданный ткнулся мордой мне под руку, я машинально погладила пушистый мех — в последний раз — и велела бедняге сидеть на месте, что бы ни случилось. О привязи я загодя не позаботилась, а ничего подходящего с собой у меня не нашлось. Мы стояли и ждали. Холодный голубой огонь таинственно мерцал, на мраморных сводах играли блики, и было тихо. Неимоверно тихо. Звуки остались за стенами — здесь, на пороге жизни и смерти, царило безмолвие.

Я попыталась представить, где теперь Рене, стоит ли он у штурвала, подает ли команды маринерам, ведет ли их в бой, обнажив шпагу… Вряд ли у него есть время подумать обо мне, я чувствовала, что он уже начал свою битву, но я все же попрощалась, прошептав то, что лишь однажды, в нашу самую первую настоящую ночь, произнесла вслух.

«Созвездие» мотало из стороны в сторону, водяные горы с ревом перекатывались через палубу. Гром грохотал не переставая, и отличить его раскаты от рева взбешенного океана было невозможно. На мгновение становилось черно, как в угольной пещере, а потом очередная ветвистая молния раздирала на куски тяжелые тучи, заливая ослепительным мертвым светом озверевший океан и одинокий кораблик с проломанными в нескольких местах бортами…

Рене стоял у штурвала рядом с рулевыми, отрывисто указывая, что и как им делать. Зеленоватые молнии раз за разом высвечивали серьезное, собранное, истомленное лицо. В стройной неподвижной фигуре не было и тени страха или неуверенности. Это нечеловеческое спокойствие перед лицом все усиливающейся угрозы казалось вызовом, дерзким и надменным. Счастливчик стоял непоколебимо, слегка расставив ноги в высоких черных сапогах и держась одной рукой за поручни мостика.

Свинцово-серый гороподобный вал, казалось, настиг «Созвездие» и встал мерцающей стеной над опустившейся кормой, намереваясь со всей силы обрушиться на корабль и утащить в глубину вместе с парой сотен обнаглевших смертных, но украшенный вздыбившейся рысью нос уже наклонился вниз. Корабль, начав спуск с предыдущей волны, высоко задрал корму, ставшую недоступной для волны-преследователя, в бессильной злобе разбившейся о кормовую доску с изображением все той же пятнистой кошки. На мгновение выглянуло солнце, зажгло оранжевыми и зелеными огнями летящие брызги, высветило лицо капитана, казавшееся старше, чем обычно, но по-прежнему спокойное, хоть Рене и не спал вторую ночь.

Залиэль, закутавшись в белоснежный шелковый плащ, вопреки погоде и здравому смыслу остававшийся сухим, молча стояла рядом, глядя в беснующиеся волны. Ветер яростно трепал кудри королевы Лебедей, но красавица не обращала на него никакого внимания, вглядываясь вперед. Внезапно эльфийка вскрикнула и протянула руку, на что-то указывая. Рене, получивший в наследство от Перворожденных небывало острое для человека зрение, проследил ее взгляд, и то, что он увидел, ему страшно не понравилось.

Среди кипящих черных туч виднелось большое слепое пятно. Почти круглое. Грязно-белый цвет в последнее время не вызывал у Арроя ничего, кроме тревоги. Бледные советники Михая, уничтоженные деревни, отвратительное безумие в глазах Зенона и Зенобии, Белый Олень, наконец, — все это было звеньями одной цепи. И вот, похоже, они наконец нашли средоточие беды…

— Мы пришли, — подтвердила догадку Залиэль. Магия позволяла расслышать ее слова сквозь шум бури: — Дальше нельзя. Остаемся здесь.

— Что там?

— Не знаю ничего, кроме того, что мы нашли то, что искали.

Светорожденная отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Рене не стал настаивать. Во-первых, потому, что не мог, во-вторых, потому, что нельзя мешать делающему то, что за него не сделает никто. Лебединая королева на короткий миг закрыла глаза, словно бы молясь своей ушедшей богине, и резким повелительным жестом подняла руки. «Созвездие» вздрогнуло, его бег сначала замедлился, а затем и остановился, несмотря на ветер. Никто из эландцев не мог видеть смертного, слепого пятна, но люди поняли: происходит что-то очень важное. Маринеры с молчаливого разрешения капитана и боцмана сгрудились у борта, наблюдая за небывалой схваткой тоненькой колдуньи с морем, которое не желало отдавать добычу.

После четырех налетавших друг за другом жестоких шквалов — каждый последующий был сильнее предыдущего — заревел такой шторм, что в сравнении с ним все пережитое могло сойти за легкий бриз. Рене повидал всякое, но то, что творилось с морем и небом, смутило даже его.

Низкие черные облака неслись, словно уходящий от степного пожара обезумевший табун. Несмотря на приближающийся полдень, стояли сумерки. Иногда черная клубящаяся масса, не выдержав напора ветра, рвалась, на мгновение являя глазу безмятежную небесную синеву, но края разрывов смыкались, и голубые лоскутья исчезали в свинцовой мгле. Море обезумело так же, как и небо. Водяные горы с яростью налетали друг на друга, бросая в небо белую пену, ветер разрывал ее на тысячи тысяч мелких и крупных брызг. Ветер и волны рычали и взвизгивали, как сцепившиеся в смертельной схватке чудища, внезапно объединившиеся, чтобы уничтожить вторгшийся в их владения корабль.

Залиэль сопротивлялась, удерживая «Созвездие» на одной ей ведомой границе. Эльфийке приходилось тяжело. Шторм, хоть это и казалось невозможным, все крепчал, и корабль, несмотря на усилия Светорожденной, стало сносить.

Рене хмуро оглядел бушующее море и вдруг приказал бросить якорь. Боцман при всей своей невозмутимости не мог скрыть удивления — под ними лежала бездна темной воды, — но приказ выполнил. Морской волк не поверил своим глазам, но якорь достиг дна! Теперь, когда к усилиям Залиэли добавилась крепость цепи, выкованной лучшими идаконскими кузнецами, «Созвездие» остановилось и даже чуть подалось назад.

Аррой понимал, что эта передышка ненадолго, но это была передышка, особенно для Залиэли, что, вскинув руки, удерживала корабль на месте. Спрашивать о том, не пора ли нанести обещанный удар, Счастливчик не стал. Если сможет — она сделает все как надо. Это ее битва, его же дело — по возможности облегчить ее нелегкий труд, управляясь с кораблем.

Пламя стало темнеть. К чистому небесно-синему тону, тону васильков во ржи и осеннего арцийского неба, подмешались коричневое и лиловое. Огненная колонна дрогнула и осела, превратившись в растрепанный костер, заполнивший собой чуть ли не всю среднюю часть базилики. Лепестки огня бестолково метались, то обретая прежний небесный цвет, то становясь тусклыми и неприятными. Преданный дернулся и рыкнул, я страшным голосом велела ему сидеть.

Залиэль сражалась неистово. Колонна вновь полыхнула васильковой синевой и устремилась к небу, но ненадолго. Отвратительный буро-желтый язык расколол ее на две части и начал пригибать к земле. Медлить было нельзя, я сжала зубы и, выставив вперед руку с украденным кольцом Проклятого, бросилась вперед, но меня опередил Преданный — оттолкнув меня, он исчез в магическом огне. Последним же, что я увидела в этой жизни, стала метнувшаяся из тени тень…

Помочь эльфийке магией Рене не мог — слишком неравны были силы, к тому же волшба требовала полного сосредоточения, а ему приходилось следить и за морем, и за командой. Для остального места просто не оставалось. Рене освободил свой мозг от любви, от памяти, от надежды — от всего, что отвлекает от борьбы. Пока они держались, и это было хорошо, а потом случились две вещи одновременно. Рене ощутил чужой ужас и решимость. Казалось, его самого захватило и влечет куда-то, где нет ничего или, вернее, есть нечто, абсолютно чуждое тому, что составляло смысл жизни адмирала. Странное ощущение исчезло так же стремительно, как и накатило, и одновременно в глазах Залиэли сверкнуло торжество, и на лице ее отразилось немыслимое облегчение. Нет, эльфийка по-прежнему сражалась с ветром и морем, ни на мгновение не ослабляя магической защиты корабля, но это была совсем другая женщина — не настороженная, ожидающая, надеющаяся на лучшее, но готовая и к худшему. Лицо Лебединой королевы стало лицом воина, только что осознавшего, что битва выиграна. Пусть сеча продолжается, пусть он сам еще сотню раз может сложить голову, но он знает, что все было не зря. Даже если он и не увидит победы, она неизбежна, и это главное.

Адмирал никак не связал внезапную пустоту в собственном сердце с торжеством Залиэли. Не успел. Ветер неожиданно стих, и волнение улеглось, хотя этого и не могло быть. Впрочем, если буря была не простой, а магической, в чем Рене и не сомневался, и если удар, нанесенный матерью Эмзара, достиг своей малопонятной цели, могло случиться и не такое.

Яркий свет невидимого солнца прорвался сквозь отверстие в иссиня-серых облаках, Рене, благоговея, увидел, как по лучу, словно по тропе, к ним идет стройный воин в развевающемся плаще — несомненно, эльф. Залиэль вскрикнула и бросилась навстречу. Рене, промедлив лишь мгновенье, кинулся следом. Поздно. Наваждение исчезло, озверевший ветер вновь трепал стоящий на якоре корабль, а за бортом, куда шагнула Светорожденная, среди волн мелькнула аспидно-черная туша кэргоры.

Роман стоял над мертвым алтарем. Погасший огонь означал одно — Залиэли больше нет. Будь она ранена, без сознания, в плену, колдовское пламя продолжало бы гореть. Пусть не огненный столб, а тоненький язычок, как у дешевой церковной свечечки, но он бы мерцал, бился, жил. Рамиэрль слишком много видел, чтобы поддаться ложной надежде. Залиэль погибла, и, скорее всего, Рене тоже. Без эльфийской магии «Созвездию» в таком гиблом месте не продержаться, а вот он, Роман, совершенно неожиданно уцелел и теперь не знал, что с этим делать.

Все последние дни либер провел в ожидании смерти, которая выкупала для Геро путь в иные миры. Обойти запрет Светозарных было можно, но из двоих рискнувших покинуть Тарру уходил один. Жизнь второго служила ключом, открывающим дорогу более удачливому.

Неведомая Рамиэрлю, но памятная Залиэли Адена, про которую та говорила сразу с благоговением и ненавистью, не желала бросать Тарру без защиты. На то, что эльфы по собственной воле останутся хранить покинутый Светозарными мир, Адена, в отличие от Ангеса, не рассчитывала. Дева знала Светорожденных и нашла способ вынудить их сражаться за Тарру, к которой дети Звезд были в общем-то равнодушны. Эльфы ушли бы за своими богами, слегка взгрустнув о судьбе покидаемых земель, но они не стали бы платить жизнями за возможность вновь узреть престол Света.

Воин думал о таких, как Ларрэн и Эмзар, Дева — о таких, как Эанке. Правы оказались оба. И оба же просчитались. Лунные раскололись на тех, кто решил остаться, и ушедших с другими кланами. С Лебедями вышло иначе. Их королева сделала так, что Лебеди опоздали к Вратам Светозарных, и даже Лебединый король не понял истинной причины задержки.

Лебединая королева дорого заплатила за свой выбор, и Рамиэрль не мог судить нежданно нашедшуюся мать своего отца. Он и сам поступил бы на ее месте так же, хоть и по другой причине. Залиэль вела любовь к остающемуся Ларрэну. Нэо Звездный Дым был еще и либером Романом Ясным, любившим исхоженную им от сурианских лесов до ларгских степей землю. Адена поступила жестоко, но, по большому счету, правильно, хотя Роману был ближе искренний Ангес. И либер без колебаний согласился на план Залиэли.

Чтобы обезопасить Тарру от воплощения Ройгу, нужно было сберечь Эстель Оскору, но это было невозможно. Смертная супруга бессмертного бога, как бы ни продлевали ее жизнь Светорожденные, умерла бы, а Неведомый не имел обыкновения повторять своих ошибок. Единственным выходом было отправить Геро за пределы Тарры, обрекая тем самым Ройгу на вечное одиночество. Свет Эстель Оскоры, угасшей в иных мирах, для Тарры потерян, а значит, преемницы у Герики Годойи не будет. Сама Герика никогда не согласилась бы уйти, оставив Рене, а Рене не бросил бы Арцию, как Ларрэн не бросил Тарру. И никто — ни он, ни она — не согласился бы заплатить за бегство жизнями друзей.

Оставалось одно — обман. Геро пойдет на все, думая, что спасает Рене, дело же Романа — открыть Врата Адены. Первый сгорит заживо, открывая путь второму, и этим «первым» будет он, Рамиэрль из Дома Розы. Жертва должна быть добровольной и осмысленной, и принести ее может лишь тот, в чьих жилах течет кровь Звездного Лебедя.

Роман не колебался. Если насчет Рене и Залиэли у него еще теплилась надежда — вдруг вернутся, ведь никому так и не удалось узнать, что же кроется за Жемчужным рифом, — то свою участь бард знал точно. Судьба же в лице Преданного распорядилась иначе.

Рысь опередила эльфа, и — Роман не поверил своим глазам — Врата приняли жертву. Видимо, благодаря ошейнику Проклятого. Роман своими глазами видел, как пламя охватило рысь, которая на миг зашлась в жутком предсмертном крике и рассыпалась сверкающими звездочками, как рассыпается сожженное письмо. А затем в пламени возник овал, сверкнувший зеркальным блеском, расколовшимся на семь радужных цветов. В эту радугу и шагнула Герика. Силуэт женщины окружили два ореола — темно-синий и черный, а потом тарскийка исчезла. Радуга погасла. Остался мечущийся на алтаре костер, то взлетающий к потолку, то прижимающийся к мраморному основанию, потом погас и он. Дальний бой был окончен.

— Не понимаю, что с ним. — Грэдда озабоченно склонилась над заходящимся в плаче ребенком.

— Когда это началось? — Рэннок пощупал лоб маленького Стефана-Уррика. — Холодный…

— Я проснулась от крика. Рэннок! Дети так не кричат. Что-то случилось… Может, его отец… Или мать? А вдруг… Криза?!

— За нее не волнуйся, — буркнул старый вогораж, — она малому не родная кровь, а мать его даже ни разу не покормила. Чужие они, не слышит он ее… А с Урриком все должно быть в порядке…

— А вдруг…

— Сама подумай. Парень с Кризой… Случись с ним что, девчонку б прихватило, а с ней и тебя. Нет, тут другое что-то.

Рэннок поднял продолжавшего плакать малыша и принялся раздевать.

— Когда ты его сняла?

— Что сняла? — Женщина недоуменно подняла глаза. — Не понимаю.

— Браслет… Тот, что Уррик получил от крови Инты.

— Я ничего не трогала, — пробормотала Грэдда, — да и как бы я могла!

— Смотри, — Рэннок поднял ручку ребенка, — браслет исчез, но остался след…

Действительно, на нежной кожице явственно проступало охватывающее запястье темное родимое пятно.

— Что это?

— Это судьба, — торжественно произнес вогораж. — Великая судьба.

Рамиэрль не задумывался о том, что случится, когда его жизнь закончится у врат Адены. Единственное, чего он боялся, это не успеть отшвырнуть оставленный Рене браслет с Жаном-Флорентином. Маленький философ не заслуживал небытия…

Уцелев, эльф растерялся. Он молча смотрел на остывающий камень, отчего-то чувствуя себя предателем. Слишком памятен был разговор, когда он и Залиэль решали, каким образом спрятать Герику, чтобы никто не только не мог пройти по ее следу, но хотя бы догадаться, куда она делась. Залиэль предложила путь двойного обмана, и Рамиэрль скрепя сердце согласился. Они заключали договор — три жизни в обмен на надежду, и вот оказалось, что его вклад не нужен. Чем ему заняться теперь, бард не представлял. Нет, дел хватало, просто не было ничего такого, с чем не справились бы другие. Феликс будет укреплять свою Церковь, сын Рене — с помощью Мальвани и Архипастыря править Благодатными землями. Шани и Ланка забудут ужасы, омрачавшие их прошлое, и будут гонять настоящих — не белых! — оленей в таянских лесах и торговать с гоблинами. Рыгор вернулся во Фронтеру, новоиспеченный герцог еще не стар, и Гвенда наверняка подарит ему полдюжины сыновей. Лупе отрешилась от своего горя, окунувшись в магию Тахены, а Криза… Криза с Урриком счастливы, и хватит об этом!

Конечно, оставалась башня Ангеса, но без кольца оттуда не выйти, а права на покой он еще не заслужил, да и не хотел он покоя. Что ж, займемся самым простым. Для начала нужно что-то сказать людям Ягоба, подготовить их к тому, что на сей раз Счастливчик не вернется…

— И долго ты собираешься предаваться столь бессмысленному занятию, как самобичевание? — Жан-Флорентин заговорил, как всегда, неожиданно. Философский жаб выглядел неважно, разлука с Рене повлияла на него больше, чем он хотел показать, но своей способности к максимам он не утратил. — Главное, — жаб поднял вверх изрядно усохшую и потускневшую лапку, — примириться с тем, что ты не можешь изменить, если уж ты не смог изменить то, с чем ты не в силах примириться. К тому же в происшедшем есть глубокий сакральный смысл.

Вы, разрабатывая ваш план, совсем забыли о том, что Герика может вернуться. Рене было предсказано, что его любовь спасет мир, а спасение подразумевает не отсрочку угрозы, а ее полное уничтожение. Очевидно, что Рене Аррой погиб, а угроза осталась. В таких условиях естественно предположить, что под словом «любовь» имелось в виду не чувство, но его предмет. То есть Герика Годойя, которую ты, видимо интуитивно, подтолкнул к краже перстня Эрасти…

— Это кольцо не принадлежит Тарре, — устало объяснил Роман, — и не принадлежит Свету. Ангес нашел черный камень в самых дальних своих скитаниях… Залиэль говорила, Темная звезда способна выжить практически везде и ее сила, хоть и полученная изначально от Ройгу, никуда не исчезает, а может лишь уснуть. Конечно, силы, направленные на то, чтобы уничтожить Залиэль и «Созвездие», подняли такую магическую бурю, что никто и никогда не сможет проследить след Геро, но все же лучше бы ей оказаться подальше. Я подумал, что черное кольцо должно увести ее за пределы подвластных Светозарным миров…

— Вот… — Жан-Флорентин издал короткий писк, равнозначный откашливанию для двуногого оратора, и продолжил: — Вот пример того, как из совершенно нелепых гипотез следуют правильные действия. Кольцо Эрасти поведет ее, но не вперед, а назад. Мне очевидно, что Герика возвратится, и кто-то должен ее дождаться, ибо Эстель Оскора, не зная, что случилось за время ее отсутствия, может совершить непоправимые ошибки. Очень удачно, что ты — эльф, следовательно, практически бессмертен. Иначе тебе бы пришлось жениться, завести наследника, воспитать его, передать ему тайну, внушить ему, что он точно так же должен передать ее своему сыну, и так далее. Это очень неудобно, особенно с учетом того, что смертным свойственно забывать самое важное, сосредоточиваясь на второстепенных деталях, а также исправлять по своему усмотрению прошлое. Нет, очень удачно, что ты бессмертен…

Роман молча смотрел на маленького философа. В первый раз в жизни ему не было смешно от жабьих сентенций.

На Зверинском дворе было тихо, проглянувшее с утра солнце купалось в веселых лужах, гладило плети почти облетевшего дикого винограда, пожухлую траву, торчащую между каменными плитами, тяжелые рябиновые гроздья. Ласточки уже улетели, но голуби на голубятне раскурлыкались, словно осень вдруг стала весной.

— Нарви мне рябины, — попросила Ланка, и великий герцог Таянский, словно мальчишка, взлетел на дерево. Он готов был оборвать все рябины мира, но этого не потребовалось.

— Хватит, — закричала с земли Илана, — мы же не орки, чтобы вино делать!

— Хватит так хватит. — Гардани спрыгнул наземь, протягивая жене сломанную ветку. — И что ты будешь с ними делать?

— Бусы на счастье. Забыл, да?

— Бусы? — А ведь точно! Девчонки осенью вечно нижут рябину. — Не жалеешь о своих рубинах, кицюня?[39]

— Нисколечко! — Герцогиня досадливо тряхнула медными кудрями. — Ничего хорошего они мне не принесли, да и всем остальным тоже. Пусть ими монашки утешаются, у них в жизни только это и остается…

— Орка рыжая! — счастливо засмеялся Шандер. — Как это не принесли?! Мы живы, мы вместе, а остальное… — Шани задумался, но ничего более умного, чем подслушанная у Жана-Флорентина максима, в голову не пришло. — А остальное — вода…

— Ага, — легко согласилась Ланка. — Знаешь… Я не ошиблась. Теперь это совсем точно… Напиши своей дочери и… Я хочу, чтобы со мной опять был Симон.

— Я ей уже написал, — признался Гардани. — Прямо из Беломостья… На всякий случай. Ведь иногда случается сразу… Белка рада. Но вообще-то ей не до нас…

— Мне в ее годы тоже было не до чужой любви, — вспомнила Ланка, — да и до своей, если честно, тоже. То ли дело клинки и лошади. Помнишь?

— Помню, — подтвердил Гардани.

Жизнь была так чудесна и щедра, какой только она одна и может быть. И в этот миг сердце герцога Таянского сжалось от неожиданной отчаянной боли. Ощущение было мгновенным, но неправдоподобно, непередаваемо острым. Он словно бы услышал крик, исполненный безысходного, непередаваемого отчаяния. И узнал, бездумно рванувшись навстречу чужой — нет, не чужой! — беде.

Наваждение оставило Шани столь же стремительно, как и накатило, но Ланка что-то заметила.

— Что с тобой?

— Со мной… Со мной ничего. — Гардани привлек женщину к себе. Какое-то время они стояли, обнявшись, затем он тихо сказал: — Помнишь, ты как-то сказала, что Герика вечно занимает твое место?

— Говорила. Я тогда была дурой. Причем злобной дурой.

— Ланка, если это место в самом деле было твоим, благодари всех святых, если они где-нибудь еще остались, что тебя оттеснили. Не спрашивай только, откуда я знаю. Знаю, и все!

— Они не вернутся? — В глазах Иланы метнулся с трудом сдерживаемый ужас.

Герцог прижал жену к себе так крепко, словно кто-то собирался ее отнять.

— Кто знает, кицюню… Может, и вернутся, но когда, как и какими… Нам не дождаться.

Ланка вряд ли услышала. Тихо всхлипнув, она уткнулась лицом в черный доломан. Шани бездумно гладил медные волосы, вспоминая другую женщину, вернувшую ему этот мир и ушедшую туда, где дорогу не отличить от смерти. Тихо падали листья. Стонали голуби. Солнце заливало отданный осени замок прямыми ясными лучами, а на казавшихся в его свете ослепительно-белыми плитах двора лежала рябиновая гроздь. Словно пятнышко живой крови.

Лишенный магической защиты корабль долго не продержится. Они обречены. Единственным утешением было выражение, мелькнувшее на лице Залиэли до того, как ее заставили броситься в море, поманив тенью Ларрэна. Если торжество Светорожденной было заблуждением, миражом, весь их поход становился страшной, гибельной ошибкой, но Рене казалось, что одно с другим не связано. Да, Залиэль обманули, да, она погибла, но перед ее смертью произошло что-то очень важное, что-то, заставляющее думать о победе, которую — Первый паладин Зеленого храма Осейны отдавал себе в этом полный отчет — он не увидит.

Рене уже несколько раз казалось, что дальше некуда, но шторм продолжал крепчать. Ветер, равного которому не припомнил бы и старый Эрик, бросался на отчаянный корабль с какой-то осмысленной яростью, достойной живого и разумного врага, он выл и свистел в такелаже и мачтах, гнул стеньги, тряс и пытался сорвать уцелевшие шлюпки. Приходилось потравливать якорные цепи, при сильных порывах натягивавшиеся в струну. «Созвездие» стремилось к странному, лишенному волн месту, и моряки подсчитывали время, остававшееся до того, как корабль сорвется с натянувшихся гудящих цепей и ринется навстречу неизбежному. Мотало все сильнее. К реву ветра и волн примешивался тревожный жалобный скрип: несчастный корабль то уходил носом в воду, то выныривал, отряхиваясь при подъеме, как гигантская утка.

Рене стоял на мостике, цепко держась одной рукой за поручни, в другой у него был рупор. Ветер бил в лицо, пронизывая до костей небывалым для этих широт могильным холодом, но адмирал этого не чувствовал. Он был серьезен, сосредоточен и внешне совершенно спокоен. Счастливчик не раз штормовал в открытом море и видывал бури, не столь уж и уступавшие нынешней. Если бы не магия, не это проклятое слепое пятно, к которому шторм толкал корабль, Рене был бы почти спокоен. «Созвездие» строили лучшие мастера, и корабль был готов к тому, чтобы сутками с задраенными люками носиться по беснующемуся морю под штормовыми парусами, будучи столь же непотопляемым и вертким, как хорошо закупоренный бочонок.

Любой шторм рано или поздно стихает — уж это-то знает любой моряк. «Созвездие» было готово к схватке с ветром и морем, но белесое неподвижное око несло в себе угрозу — непонятную и, скорее всего, неотвратимую. Рене все чаще оборачивался и смотрел туда, где среди беснующейся воды клубилось неподвижное, словно стоявшее на мертвом якоре облако.

— Запасной якорь готов?

Налетевший порыв ветра, сопровождающийся надсадным скрипом мачты, почти заглушил голос капитана, но боцман понял и кивнул.

— Цепи?

— Вытравлены! В струну, как бы не лопнули! — проорал старина Клаус, сопоставивший странное пятно посреди моря, взгляды Счастливчика и то, что он даже не пытается штормовать, как полагается в открытом море.

— Когда лопнут, тогда и думать будем, — огрызнулся Рене. Боцман не обиделся, но сердце его нехорошо сжалось. Клаус не боялся ни моря, ни ветра, но всяческой нечисти не переваривал и давно уже сообразил, что в этом шторме есть нечто неправильное и что капитан знает куда больше и просто не хочет раньше времени пугать людей.

То, что с ними пошла лишь половина команды и что капитан отделался от семейных и молодых, намекало, что они не вернутся, но красная обветренная физиономия Клауса осталась невозмутимой. Слегка переваливаясь, боцман отошел, испустив привычный хриплый рев: «На баке! За канатом смотреть!» Прошла неимоверно долгая четверть часа, «Созвездие», несмотря на все усиливающийся ветер, держалось на якорях и не дрейфовало. Но рано или поздно поддается даже железо. Очередной порыв, и корабль, вздрогнув, рванулся с места. С бака донесся мерзкий отрывистый лязг, примчавшийся матрос, перекрывая рев бури, доложил об очевидном.

Корабль, точно обрадовавшись долгожданной смертельной свободе, резво понесся по ветру. Немедленно брошенный запасной якорь выдержал всего ничего. «Созвездие» ненадолго остановилось, неистово дергаясь, и цепь лопнула, словно срезанная ножом.

Совсем беспомощный, без якорей и магической защиты, корабль стремительно несся к белесому круглому пятну. Не было произнесено ни слова, да и вряд ли что-то можно было услышать в издевательском реве бури, но все как-то сразу поняли неминуемость гибели. И то, что она будет страшнее обычной смерти в океане.

Отступившиеся от эландцев морские духи с бесстрастной жестокостью глядели на горстку обреченных, затерянных среди высоких черно-свинцовых волн, которые прыгали вокруг «Созвездия», словно стая гончих вокруг загнанного зверя, валяя корабль с боку на бок и то и дело вкатываясь верхушками на палубу. На обычно спокойных лицах маринеров застыл ужас, их глаза в последней исступленной надежде были устремлены на капитана, а тот словно прирос к мостику, лихорадочно выискивая возможность спасения людей и корабля.

Выхода не было, да и не могло быть. Прошлый раз его спасло чудо, но другие погибли… Он поклялся никогда не приближаться к этому проклятому месту! И сунулся в самую преисподнюю, да еще и не один. То, что именно он стал убийцей всех этих людей, смотревших на него с молчаливой мольбой, было невыносимым.

Гибель в открытом море не страшила бы маринеров, если бы не этот проклятый туман! Если бы корабль сидел на камнях или был переломлен гигантской волной! Если бы в глаза смотрела честная смерть, а не эта слепая неизвестность!..

В моих ушах еще стоял страшный крик гибнущей рыси, а меня уже тащило куда-то, и не было силы, которая могла бы остановить это движение. Я летела вниз и вниз, земля подо мной разверзлась, и я оказалась в какой-то узкой трубе с радужными стенами. Я проваливалась в пустоту, чувствуя касание этих стен, блестящих и гладких, словно бы стеклянных. Впрочем, даже будь они из гранита, это ничего не изменило бы — мои руки были вытянуты над головой, бедра касались стен туннеля, движение становилось все быстрее и быстрее. Я не могла ничего предпринять, разве что запрокинуть голову и смотреть на стремительно уменьшающийся черный круг — горловину, в которую я провалилась. Она сжималась, превращаясь в темную точку, казавшуюся на фоне ярких, меняющих свет стен звездой… Темной звездой! Потом погасла и она, и семицветный змей окончательно поглотил меня.

Не знаю почему, но я не догадалась закрыть глаза, и чудовищная пляска цвета выжигала разум и память. Исчезало недавнее, исчезали туманные детские впечатления и страхи. Смерть — это не замершее сердце, смерть — это забвение жизни! Лица, звуки, жесты, ощущения боли и наслаждения — все вымывалось мерцающим потоком, а тонкий омерзительный свист на пределе человеческого восприятия сводил с ума.

Бравурное безумие поглощало меня, и вскоре в моей бедной голове осталась только одна мысль. Рене! Я жива. Он тоже жив. Я должна вернуться к нему! Я должна его найти! Я вернусь, вернусь, вернусь…

Свист неожиданно прекратился, пульсирующие стены расступились и погасли. Падение продолжалось, но на смену семи цветам — если я выпутаюсь, клянусь носить только черное! — пришла благословенная тьма, прерываемая редкими сполохами. Затем огней и огоньков стало больше, они сходились и расходились, принимая самые прихотливые очертания.

Все вместе напоминало старинные астрологические карты, когда звезды соединяют золотым пунктиром в прихотливые рисунки. Где, когда я видела нечто подобное?! Не помню! Но именно эти очертания были мне неизвестны.

Чудовищная тварь с клешнями, тремя парами ног и изогнутым хвостом пронеслась мимо, а с другой стороны уже разевал пасть безумный лев и наклонял рогатую голову огромный бык, один глаз которого мерцал странным двойным блеском. Сверкающая сеть окружила меня со всех сторон. Птица с изогнутым носом, размером с ее собственное тело, молча разевала и закрывала чудовищный клюв. Гончие псы, медленно и плавно выбрасывая в беге длинные лапы, гнали призрачную дичь… Колесом прокатилась оброненная неведомым владыкой корона…

Я уже ничего не понимала. То ли я проносилась мимо звездных чудовищ, то ли висела во тьме, а они, не замечая меня, следовали своим путем. Потом появились другие. Я пока не могла их видеть, но ощущала чье-то присутствие — ледяное, безжалостное и безмозглое. Им нужно было мое тепло, хоть оно не могло ни насытить их, ни согреть. Это была гибель, и гибель отвратительная и окончательная. А я не могла позволить себя убить! Я должна куда-то вернуться. Я была готова драться за это свое право, хотя нигде не сказано, как можно бороться с тенями, с тем, чего нет и что одновременно есть до такой степени, что хочет и может тебя сожрать.

Мой полет продолжался, но медленнее, чем нужно, голодные сущности приближались, их присутствие уже обволакивало, леденило, связывало волю… Нет! Проклятье! Нет! Я должна вернуться, и они меня не получат. Иначе все было зря! Что было? Не помню! Но я должна вернуться! Это очень важно! Неужели мне никто не поможет? Неужели нет никакой управы на это голодное ничто…

И все же я им не досталась! Трудно было что-то углядеть в кромешной темноте, но я все же увидела, как на меня взглянул странный глаз — то ли синий, то ли золотой, то ли зеленый, но с узким змеиным зрачком. Это могло бы сойти за предсмертный бред, не шарахнись бестелесные в стороны. Глаз мелькнул и пропал. Зато мне померещилось, что меня прикрывают огромные крылья. Не могу поклясться, но мне показалось, что это какая-то птица — вроде гигантского орла. Мне почудился разгневанный клекот и отвратительный чмокающий звук, словно на части рвали нечто студенистое и упругое одновременно, и мой полет вновь обрел стремительность. На смену радужным стенам пришли серебряные, сияющие столь ярко, что я все же закрыла глаза. И сознание покинуло меня окончательно…

Один из матросов, обычно веселый и смелый, громко вскрикнул, рассмеялся нехорошим, не похожим на его обычный добродушный хохот смехом и, нелепо размахивая руками, бросился к борту, вскочил на сетки и все с тем же диким смехом прыгнул в воду. Другой, тоже обезумевший, с воплем бросился за первым, но получил оплеуху от боцмана и, закрыв лицо и подвывая, рухнул ничком на мокрую палубу.

Те, кто был постарше, как-то совладали с собой и, обменявшись понимающими взглядами, стали по очереди спускаться на жилую палубу и возвращаться переодетыми во все лучшее. Начался дождь, и текшие по некоторым лицам слезы были неотличимы от дождевых капель.

Ларс Гоул, всегда глядевший на Рене со скрытым обожанием, с перекошенным от ужаса лицом вдруг нехорошо осклабился и устремился к мостику; боцман рванулся следом, но корабль очередной раз тряхнуло, оторвавшийся бочонок покатился по палубе, и старый Клаус подался назад. Ларс даже не обернулся, он ничего не видел, кроме Рене, восхищенная преданность в глазах сына Димана уступила место ненависти.

— Будь ты проклят! — Крик моряка услышали разве что ветер, море и тот, кому предназначалось проклятие. — Ты завел нас сюда! Ты и твоя ведьма! А теперь мы погибли! Будь ты трижды проклят! Старуха не зря сказала…

Рене рванул из-за пояса пистоль и выстрелил в упор. Ларс, не охнув, свалился у ног капитана, а тот громовым голосом, перекрывшим и ветер, и море, приказал ставить все паруса.

— Да поторапливайтесь, дорог каждый миг!

— Давай, песьи дети, два хвоста четыре уха! — радостно заорал Клаус, вновь становясь самим собой.

Матросы, охваченные неистовой надеждой, даже не пытались понять, зачем и кому это нужно. Не рассуждая, не думая, они бросились к мачтам. Выполняя приказ, они не смотрели по сторонам, торопясь отвязывать марселя и вязать рифы.

«Созвездие» лихорадочно одевалось парусами, продолжая нестись к страшному слепому пятну, на которое больше не глядел никто, кроме капитана. Единственное, что он мог сделать для своих людей и для себя, — приблизить неизбежное, чем-то заняв в последние мгновения их руки и головы. И он это сделал.

Почти все паруса были поставлены, когда прямо перед мордой вздыбившейся рыси поднялась чудовищная волна, но не воды, а чего-то похожего и не похожего на туман, грязно-белая и плотная, как подтаявший снег. Рука Рене зачем-то метнулась к шпаге — прощальному подарку Рамиэрля. Адмирал еще успел выхватить клинок; и в следующее мгновенье корабль поглотила белесая мгла.