Клиффорд Саймак. Призрак модели «Т».
Олег Табаков. Не оглядывайтесь назад, или Интервью без ностальгии.
Гордон Диксон. Полуночный мир. Повесть.
Андрей Подольский. В этом безумии есть система.
Реджинальд Бретнор. Госпожа Пигафетта очень хорошо плавает.
Р. А. Лафферти. Вначале был костыль.
Александр Кабаков. Только не надо знамен!
Станислав Лем. «Les robinsonades».
Роман Белоусов. Преступник найден. Было ли преступление?
Джек Вэнс. Когда планета сошла с ума.
Александр Борунов. Анатомия риска.
1.0 — mike — создание файла, форматирование, скрипты
Он возвращался домой, когда вновь услышал звук мотора модели «Т»[1]. Вот уж не тот звук, который можно с чем-то спутать — и ведь это не впервые за последние дни, когда звук долетал к нему откуда-то издалека, с шоссе. Удивительная история: ведь, кажется, ни у кого во всей стране не было больше модели «Т». Ему доводилось читать — где? — вероятно, в газете, что за старые машины, такие, как модель «Т», нынче вкладывают большие деньги, хотя смысл подобной покупки оставался за пределами его понимания. Кому в здравом уме нужна модель «Т», когда вокруг полно современных, бесшумных, сверкающих лаком автомобилей? Но в эти сумасбродные времена не разберешься, что люди делают и зачем. Не то что в прежние дни. Однако прежние дни давно миновали, и все, что остается, — приноровиться, как умеешь, к нынешним порядкам.
Брэд уже закрыл пивную, закрыл чересчур рано, и теперь идти было просто некуда, только домой. Хотя с тех пор, как Баунс состарился и издох, возвращаться домой не хотелось. «Не хватает мне Баунса, — признался о себе, — мы так хорошо ладили, прожили вместе больше двадцати лет, а нынче, когда пса не стало, в доме одинокая гулкая пустота…»
Он брел проселком по краю городка, шаркая по дороге и пиная комки земли. Ночь была светла, почти как день, над деревьями висела полная луна. Сиротливые сверчки возвещали конец лета. И раз уж он брел пешком, то волей-неволей вспоминал ту модель «Т», что была у него в молодости, — он проводил часы в ветхом сарае, копаясь в ней, хотя, видит Бог, модель «Т», в сущности, не нуждалась в регулировке. Это был простой механизм, проще не придумаешь; он был подчас чуть-чуть сварливым, но верным другом, каких, пожалуй, с тех пор уже и не появлялось на свет. Он вез вас туда, куда вам надо, и привозил обратно — в те времена никто большего и не требовал. Крылья дребезжали, жесткие покрышки могли вытрясти из вас душу, иной раз машина упрямилась на подъеме, но если вы знали, как управляться с ней, серьезные неприятности вам не угрожали.
То были деньки, говорил он себе, когда вся его жизнь была проста, как модель «Т». Не было ни подоходного налога (хотя, коль на то пошло, для него лично подоходный налог никогда не был проблемой), ни социального страхования, отбирающего у вас часть заработка, ни лицензий на то и на другое, ни порядка, повелевающего закрывать пивные в определенный час. «Жить было легко, — решил он, — человек брел себе по жизни, как умел, и никто не приставал к нему с советами и не становился поперек дороги…»
А звук мотора модели «Т», как оказалось, стал громче — он был так погружен в свои мысли, что раньше не обратил на это внимание. Однако теперь звук достиг такой силы, будто машина оказалась прямо у него за спиной. Понятно, звук воображаемый, но такой естественный и такой близкий, что он отпрыгнул в сторону, дабы машина не задела его.
Она подъехала и остановилась — самая настоящая, в натуральную величину, знакомая до боли. Но правая передняя дверца (другой впереди и не было — слева дверцы не полагалось) распахнулась сама — ведь машина пришла пустой. Впрочем, это его особенно не удивило: насколько помнилось, ни один владелец модели «Т» так и не додумался, как удержать дверцу закрытой. Там всего одна незатейливая защелка, и при каждом толчке (а уж толчков хватало — таковы были в те времена дороги, и покрышки были жесткие, и подвески) проклятая дверца распахивалась все время.
Только на этот раз — после стольких-то лет — дверца распахнулась как-то особенно. Она вроде бы приглашала войти: машина остановилась мягко, и дверца не отвалилась, а открылась плавно, торжественно, словно звала человека в салон.
И он забрался внутрь, присел на правое сиденье, и как только оказался в салоне, дверца сама собой закрылась, а машина тронулась. Он хотел было перебраться за руль — там же не было шофера, а дорога впереди изгибалась и надо было помочь машине одолеть поворот. Но прежде чем он успел передвинуться и положить руки на баранку, машина повернула сама, и так плавно, будто кто-то управлял ею. Он застыл в недоумении и не пытался больше прикоснуться к рулю. Машина легко справилась с поворотом, а там начинался крутой подъем, и мотор взревел во всю свою мощь, набирая скорость перед подъемом.
«И самое странное, — сказал он себе, все еще готовясь взяться за баранку и все еще не трогая ее, — в том, что здесь никогда не было ни поворота, ни подъема…» Он знал эту дорогу назубок, она бежала прямо почти три мили, пока не выводила на другую дорогу вдоль реки, и на протяжении всех трех миль она не изгибалась и не петляла, не говоря уже о том, что не поднималась ни на какие холмы. А вот сегодня поворот был, и подъем на холм тоже был: машина пыжилась изо всех сил, но надорвалась и сбавила ход: ей волей-неволей пришлось переключиться ни низшую передачу.
Мало-помалу он решил сесть прямо, а потом отодвинулся от руля вправо. Он понял, что эта модель «Т» по известным только ей причинам не нуждается в шофере, а, может, даже чувствует себя лучше без шофера. Казалось, она прекрасно знает, куда ехать, даже лучше, чем он. Местность, хотя и смутно знакомая, была определенно не той, что окружала городок Уиллоу Бенд. Вокруг поднимались холмы, изрезанные оврагами, а Уиллоу Бенд расположен на ровных просторах и широких заливных лугах у реки, где ни холмика, ни овражка не сыщешь, пока не доберешься до конца равнины, до замыкающих ее отдаленных скал.
Он сдернул с головы кепку и разрешил ветру трепать волосы, и ветер занялся этим не мешкая — кузов был с откидным верхом. Машина вползла на вершину холма и устремилась вниз, старательно вписываясь в изгибы дороги, петляющей по склонам. И едва дорога пошла вниз, зажигание каким-то образом выключилось: в точности так, вспомнилось, поступал и он сам, когда имел свою собственную модель «Т». Цилиндры хлопали и хлюпали вхолостую, а двигатель остывал.
Машина одолела очередной резкий поворот над глубокой черной лощиной, сбегающей куда-то вниз меж холмов, и он уловил свежий сладкий запах тумана. Запах всхолыхнул воспоминания, и не сознавай он, что такого не может быть, то решил бы, что вернулся в края своей юности. Потому что юность его прошла среди лесистых холмов, и там летними вечерами накатывал такой же туман, принося с собой снизу ароматы кукурузных полей, клеверных пастбищ и пьянящую смесь других запахов, какими полны богатые плодородные земли. Однако здесь, это уж наверняка, другие края, а те, где прошла юность, далеко, до них никак не меньше часа езды. Хотя он, если честно, по-прежнему недоумевал, куда же его занесло: все, что было видно вокруг, даже не напоминало места поблизости от городка Уиллоу Бенд.
Машина скатилась со склона и весело побежала по ровной дороге. Мимо мелькнула ферма, приютившаяся у подножия холмов, — два слабо освещенных окошка, а рядом неясные контуры амбара и курятника. На дорогу выскочил пес и облаял модель «Т». Других домов не попадалось. Правда, на дальних склонах кое-где проступали булавочные огоньки — отсвет далеких ферм. Встречные машины не попадались, хотя в этом, если вдуматься, не было ничего странного. Работали на фермах до заката и ложились сразу же, потому что вставать приходилось с первыми лучами зари. На сельских дорогах никогда не бывало большого движения, кроме как по субботам и воскресеньям.
Модель «Т» прошла новый поворот, и впереди возникло яркое пятно света, а когда подъехали поближе, послышалась музыка. И опять его кольнуло ощущение чего-то знакомого, и опять он не мог понять почему. Модель «Т» замедлила ход и вкатилась в пятно света, и он увидел танцевальный павильон. По фасаду висели гирлянды лампочек, на высоких столбах вокруг автостоянки горели фонари. Сквозь освещенные окна он увидел танцующих, и вдруг до него дошло, что такой музыки он не слышал более полувека. Модель «Т» мягко въехала на стоянку и выбрала себе место рядом с машиной марки «Максвелл». «Туристский «Максвелл», — подумал он с изрядным удивлением. — Да ведь эти машины исчезли с дорог многие годы назад! Такой в точности «Максвелл» был у старины Верджа как раз тогда, когда у меня была модель «Т». Старина Вердж — сколько же лет прошло, не сосчитать…» Он попытался припомнить фамилию старины Верджа, да не получилось. Как ни грустно, с возрастом вспоминать имена и названия становилось все труднее. Вообще-то старину Верджа звали Верджил, но дружки всегда сокращали имя. Теперь ему вспомнилось, что они были неразлучны, удирая из дома на танцы, распивая украдкой самогон, играя на бильярде, бегая за девчонками, в общем, занимаясь помаленьку всем, чем занимаются юнцы, когда у них находятся время и деньги.
Он открыл дверцу и выбрался из машины на стоянку, выложенную крупным гравием. Гравий хрустнул под ногами, и звук словно послужил толчком, чтобы наконец узнать это место. То-то оно показалось ему знакомым, только он не сознавал почему, а вот теперь понял. Он застыл, как вкопанный, почти оцепенев от свалившегося на него откровения, вглядываясь в призрачную листву огромных вязов, высящихся по обе стороны павильона. Его глаза различили рисунок холмов над павильоном — он узнал эти очертания, а затем напряг слух и уловил бормотанье бегущей воды: неподалеку на склоне бил родник, и вода стекала по деревянному лотку к придорожным поилкам. Только поилки уже развалились, как и лоток, — за ними перестали следить с тех пор, как на смену конным экипажам окончательно пришли автомобили…
Отвернувшись, он бессильно опустился на подножку, опоясывающую бока модели «Т». Глаза не могли обмануть его, уши не могли предать. В былые времена он слишком часто слышал характерное бормотанье бегущей по лотку воды, чтобы спутать этот звук с каким-либо другим. И контуры вязов, и очертания холмов, и автостоянка, и гирлянда лампочек на фасаде — все это вместе взятое могло значить только одно: каким-то образом он вернулся (или его вернули) к Большому Весеннему Павильону. «Но это же, — сказал он себе, — происходило более пятидесяти лет назад, когда я был молод и беззаботен, когда у старины Верджа был его «Максвелл», а у меня модель «Т»…
Неожиданно для себя он разволновался, и волнение захватило его безраздельно, пересилив удивление и чувство невозможности происходящего. Само по себе волнение было так же загадочно, как этот павильон и то, что он опять очутился здесь. Он встал и пересек автостоянку, гравий хрустел, скользил и перекатывался под ногами. А тело было наполнено необыкновенной, юношеской легкостью. Музыка плыла навстречу, обволакивала и звала — не та музыка, что нравится подросткам в нынешние времена, не грохот, усиленный электронными приспособлениями, не скрежет без всякого подобия ритма, от которого у нормальных людей сводит зубы, а у придурков стекленеют глаза. Нет, настоящая музыка, под которую хочется танцевать, мелодичная и даже прилипчивая — сегодня никто и не помнит, что это такое. Звонко и сладостно пел саксофон — а ведь, сказал он себе, сакс сегодня почти совершенно забыт.
И тем не менее здесь сакс звучал в полный голос, лилась мелодия, и ветерок, налетающий снизу из долины, покачивал лампочки над дверью.
Он был уже около павильона, как вдруг сообразил, что за вход надо платить, и приготовился достать из кармана мелочь (ту, что осталась после бесчисленных кружек пива, выпитых у Брэда), но тут заметил на запястье правой руки чернильный штамп. И вспомнил, что таким штампом на запястье помечали тех, кто уже заплатил за вход в павильон. Так что осталось лишь показать штамп сторожу у дверей и войти внутрь.
Павильон оказался больше, чем запомнился. Оркестр расположился у стенки на возвышении, а зал был полон танцующими.
Годы улетучились, все было как встарь. Девчонки пришли на танцы в легких платьицах, ни одной в джинсах. Кавалеры, все без исключения, надели пиджаки и галстуки, и все старались соблюдать приличия, вести себя с той галантностью, которая давным-давно была забыта. Тот, кто играл на саксофоне, поднялся во весь рост, и сакс заплакал мелодично и грустно, накрывая зал волшебством, которого, как думал он, в мире просто не сохранилось.
И он поддался волшебству. Не помня себя, удивляясь себе, он вдруг оказался в зале среди танцующих. Он включился в колдовство, танцуя сам с собой, — после стольких лет одиночества он наконец-то вновь ощутил себя частью целого. Музыка заполнила мир, который сузился до размеров танцевальной площадки, и пусть у него сегодня не было девчонки и он танцевал сам с собой, зато он вспомнил всех девчонок, с какими когда-либо танцевал.
Чья-то тяжелая рука легла ему на предплечье, но кто-то другой сказал:
— Да ради Бога, оставь ты старика в покое, у него есть такое же право веселиться, как у любого из нас…
Тяжелая рука отдернулась, парень побрел, пошатываясь, куда-то прочь, и вдруг в том направлении завязалась возня, которую при всем желании нельзя было принять за танец. Тут откуда-то возникла девчонка и сказала:
— Давай, папаша, пойдем отсюда…
Кто-то подтолкнул его в спину, и он вслед за девушкой очутился на улице.
— Знаешь, папаша, иди-ка ты лучше подобру-поздорову, — предложил какой-то парнишка. — Они вызвали полицию. Да, а как тебя зовут? Откуда ты взялся?
— Хэнк, — ответил он. — Меня зовут Хэнк, и я раньше частенько сюда хаживал. Вместе со стариной Верджем. Мы тут бывали почти каждый вечер. Хотите, я подвезу вас? У меня модель Т, она там, на стоянке…
— Почему бы и нет, — откликнулась девушка. — Поехали.
Он пошел впереди, а они повалили следом и набились в машину: их оказалось гораздо больше, чем думалось поначалу. Они не поместились бы в машине, если б не залезли друг дружке на колени. А он сел за баранку, но ему и в голову не пришло прикасаться к ней: он уже усвоил, что модель «Т» сама сообразит, что от нее требуется. И она, конечно же, сообразила — завелась, вырулила со стоянки и выбралась на дорогу.
— Эй, папаша, — обратился к нему парнишка, сидевший рядом, — не хочешь ли хлебнуть? Не первый сорт, но шибает здорово. Да ты не бойся, не отравишься — никто из нас пока что не отравился…
Хэнк принял бутылку и поднес ко рту. Запрокинул голову, и бутылка забулькала. Если у него еще и оставались сомнения насчет того, куда он попал, спиртное их растворило окончательно. Потому что вкус этой бурды был незабываем. Впрочем, запомнить вкус немыслимо — но попробуешь сызнова и не спутаешь ни с чем. Оторвавшись от бутылки, он вернул ее тому, у кого взял, и похвалил:
— Хорошее пойло…
— Не то чтобы хорошее, — отозвался парнишка, — но лучшее из того, что удалось достать. Этим чертовым бутлегерам все равно, какой дрянью торговать. Прежде чем покупать, надо чтобы они сами пробовали эту отраву. Да еще и подождать минутку-другую, что с ними станет. Если не свалятся замертво и не ослепнут, тогда, значит, пить можно…
Другой парнишка перегнулся с заднего сиденья и вручил ему саксофон.
— Ты, папаша, смахиваешь на человека, умеющего обращаться с этой штуковиной, — заявила одна из девчонок, — так давай, угости нас музыкой.
— Где вы его взяли? — удивился Хэнк.
— Стащили в оркестре, — ответили сзади. — Тот мужик, что играл на нем, если разобраться, не имел на то никакого права. Мучал инструмент, и все.
Хэнк поднес саксофон к губам, пробежал пальцами по клапанам, и сразу зазвучала музыка. «Смешно, — подумал он, — я же до сих пор даже дудки в руках не держал…» У него не было музыкального слуха. Однажды он попробовал играть на губной гармонике, думал, она поможет ему коротать время, но звуки, какие она издавала, заставили старого Баунса завыть. Так что пришлось засунуть гармонику на полку, и он не вспоминал о ней до этой самой минуты.
Модель «Т» легко скользила по дороге, и вскоре павильон остался далеко позади. Хэнк выводил рулады на саксофоне, сам поражаясь тому, как лихо у него получалось, а остальные пели и передавали бутылку по кругу. Других машин не было, и немного погодя модель «Т» вскарабкалась на холмы и побежала вдоль гребня, а внизу, как серебряный сон, возник сельский пейзаж, залитый лунным светом.
Позже Хэнк спрашивал себя, как долго это продолжалось, как долго машина бежала по гребню в лунном свете, а он играл на саксе, прерывая музыку и откладывая инструмент лишь затем, чтоб сделать еще глоток. Казалось, так было всегда и так будет всегда: машина плывет в вечность под луной, а следом стелются стоны и жалобы саксофона…
Когда он очнулся, вокруг опять была ночь. Сияла такая же полная луна, только модель «Т» съехала с дороги и встала под деревом, чтобы лунный свет не падал ему прямо в лицо. Он забеспокоился (впрочем, довольно вяло), продолжается ли та же самая ночь, или уже началась другая. Ответа он не знал, но не замедлил сказать себе, что это, в сущности, все равно. Пока сияет луна, пока у него есть модель «Т» и есть дорога, чтоб ложиться под колеса, спрашивать незачем. А уж какая именно это ночь, и вовсе не имеет значения.
Молодежь, составлявшая ему компанию, куда-то запропастилась. Саксофон лежал на полу машины, а когда Хэнк приподнялся и сел, в кармане что-то булькнуло. Он сунул руку и извлек бутылку с самогоном. В ней все еще оставалось больше половины, и вот уж это было удивительно: столько пили и все-таки не выпили.
Он сидел за рулем, вглядываясь в бутылку и прикидывая, не стоит ли приложиться. Решил, что не стоит, засунул бутылку обратно в карман и, потянувшись за саксофоном, бережно положил инструмент на сиденье рядом с собой.
Модель «Т» вернулась к жизни, кашлянула и содрогнулась. Вроде бы неохотно выбралась из-под деревьев и плавно повернула к дороге. Вырулив, тряско покатилась вниз, взбивая колесами облачка пыли, — в лунном свете они повисали в воздухе тонкой серебряной пеленой.
Хэнк гордо восседал за баранкой. И даже чтоб никоим образом не прикоснуться к ней, сложил руки на коленях и откинулся назад. Чувствовал он себя превосходно, лучше, чем когда-либо в жизни. «Ну, может, не совсем так, — поправил он себя, — вспомни молодость, когда ты был лихим парнем, полным надежд. Ведь выпадали, наверное, деньки, когда ты чувствовал себя не хуже…» Разумеется, выпадали: переворошив память, он ясно припомнил вечер, когда выпил в самый раз, чтобы чувствовать себя под хмельком, но не шататься из стороны в сторону. Он стоял в тот вечер на гравийной автостоянке, а бутылка за пазухой приятно холодило тело. Днем была жара, он вымотался на сенокосе, но вечер принес прохладу, снизу из долины поднялся туман, напоенный смутными запахами тучных полей, а в павильоне играла музыка и ждала девчонка, которая, само собой, не сводила глаз с входа в предвкушении, что он вот-вот появится.
«Что и говорить, — подумалось ему, — тогда было здорово…»
Тот вечер, выхваченный памятью из пасти времени, был хорош — и все же не лучше нынешней ночи. Машина катилась вдоль гребня, залитый лунным сиянием мир стелился снизу. Тот вечер был хорош, но и эти минуты, пусть непохожие на тот вечер, были не хуже.
А дорога сбежала с гребня и устремилась обратно в долину, змеясь по скалистым склонам. Сбоку выпрыгнул кролик и застыл на мгновение, пригвожденный к месту слабеньким светом фар. Высоко в ночном небе вскрикнула невидимая птица, но это был единственный звук, не считая клацанья и дребезжанья модели «Т».
Машина достигла долины и понеслась во всю прыть. К самой дороге подступили леса, то и дело загораживая луну. Потом машина свернула, и он услышал под колесами хруст гравия, а впереди появился темный, затаившийся в ночи силуэт. Машина затормозила, и на этот раз Хэнк, окаменевший на сиденье, ни на секунду не усомнился, где он.
Модель «Т» вернулась к танцевальному павильону, но волшебство рассеялось. Огни погасли, все опустело. На автостоянке не осталось других машин, и он услышал бормотанье родниковой воды, стекающей по лотку к поилкам.
Внезапно его охватили холод и неясное чувство тревоги. Здесь теперь было так одиноко, как может быть лишь в очень памятном месте, откуда вдруг вычерпали всю жизнь. Против собственной воли он шевельнулся, выкарабкиваясь из машины, и встал рядом с ней, не отпуская дверцу и недоумевая, чего ради модель «Т» прикатила сюда снова и зачем ему понадобилось из нее вылезать.
От павильона отделилась темная фигура и двинулась, еле различимая во мраке, к стоянке. Послышался голос:
— Хэнк, это ты?
— Я самый, — отозвался Хэнк.
— Скажи на милость, — спросил голос, — куда это все подевались?
— Не знаю, — ответил Хэнк. — Я был здесь недавно. Здесь было полно народу.
Фигура подошла ближе.
— Слушай, у тебя нет чего-нибудь выпить?
— Конечно, Вердж, — ответил он. Теперь он узнал голос. — Конечно, у меня есть что выпить.
Вытащив бутылку из кармана, он протянул ее Верджу. Тот взял, но сразу пить не стал, а, присев на подножку модели «Т», принялся нянчить бутылку, как дитя.
— Как поживаешь, Хэнк? — спросил он. — Черт, как давно мы не виделись!
— Живу ничего себе, — ответил Хэнк. — Переехал в Уиллоу Бенд да так и застрял там. Ты знаешь такой городишко — Уиллоу Бенд?
— Был однажды. Проездом. Даже не останавливался. Если б знать, что ты там живешь, тогда бы, конечно… Но я совсем потерял тебя из виду…
Хэнк, в свою очередь, слышал что-то про старину Верджа и еще подумал, не стоит ли об этом сказать, но, хоть режь, не мог припомнить, что именно слышал, и поневоле промолчал.
— Мне не очень-то повезло, — продолжал Вердж.
— Все вышло как-то не так. Джаннет взяла и бросила меня, ну я и стал пить и пропил свою бензоколонку. А потом просто перебивался — то одно, то другое. Нигде не оседал надолго. И никакого стоящего дела мне больше не попадалось… — Он раскупорил бутылку, отхлебнул и отдал Хэнку, похвалив: — Знатное пойло…
Хэнк тоже отхлебнул и опустился рядом с Верджем, а бутылку поставил на подножку.
— У меня, ты помнишь, был «Максвелл», — сказал Вердж, — но я его, кажется, тоже пропил. Или поставил где-то и забыл. Искал где только можно, но не нашел…
— Не нужен тебе «Максвелл», Вердж, — произнес Хэнк. — У меня же есть модель «Т»…
— Черт, как тут одиноко, — сказал Вердж. — Тебе не кажется, что тут одиноко?
— Кажется. Послушай, выпей еще малость. Потом решим, что нам делать.
— Что толку здесь сидеть? — сказал Вердж. — Надо было уехать вместе со всеми.
— Лучше посмотрим, сколько у нас бензина, — предложил Хэнк. — А то я понятия не имею, что там в баке делается…
Привстав, он открыл переднюю дверцу и сунул руку под сиденье, где обычно держал бензомерный штырь. Нашел, отвинтил крышку бензобака, но надо было посветить, и он принялся шарить по карманам в поисках спичек.
— Эй, — окликнул его Вердж, — не вздумай чиркать спичками возле бака. Взорвешь нас обоих ко всем чертям. У меня в заднем кармане был фонарик. Если он, проклятый, еще работает…
Батареи сели, фонарик светил совсем слабо. Хэнк опустил штырь в бак до упора, отметив пальцем точку, где заканчивается горловина. Когда он вытащил бензомер, штырь оказался влажным чуть не до самой этой точки.
— Смотри-ка, почти полный, — заметил Вердж. — Ты когда заправлялся в последний раз?
— А я вообще не заправлялся.
На старину Верджа это произвело впечатление.
— Кто бы мог подумать. Выходит, твоя жестянка почти ничего не ест…
Хэнк навинтил крышку на бензобак, и они вновь, присев на подножку, сделали по глотку.
— Сдается мне, я уже давненько один, — сказал Вердж. — Что б я ни делал, мне темно и одиноко. А тебе, Хэнк?
— Мне тоже одиноко, — произнес Хэнк. — С тех самых пор, как Баунс состарился и подох у меня на руках. Я же так и не женился. Все как-то не получалось. Баунс и я, мы повсюду бывали вместе. Он провожал меня в бар к Брэду и устраивался под столом, а когда Брэд выгонял нас, провожал меня домой…
— Что проку, — сказал Вердж, — сидеть тут и плакаться? Давай еще по глотку, а потом я, так и быть, помогу тебе завестись, крутану рукоятку, и Поедем куда-нибудь…
— Рукоятку даже трогать не надо, — ответил Хэнк. — Просто залезешь в машину, и она заведется сама собой.
— Ну, черт тебя побрал, — сказал Вердж. — Ты, видно, изрядно с ней повозился.
Они сделал по глотку и залезли в модель «Т» — она сразу же завелась и вырулила со стоянки, направляясь к дороге.
— Куда бы нам поехать? — спросил Вердж. — У тебя есть на примете какое-нибудь местечко?
— Нет у меня ничего на примете, — ответил Хэнк.
— Пусть машина везет, куда хочет. Она сама разберется.
Подняв с сиденья саксофон, Вердж поинтересовался:
— А эта штука откуда? Что-то я не припомню, чтоб ты умел дудеть в саксофон…
— А я никогда раньше и не умел, — ответил Хэнк.
Он принес сакс от Верджа и поднес мундштук к губам, и сакс мучительно застонал, и зажурчал беззаботно.
— Черт побери, — воскликнул Вердж. — У тебя здорово получается!
Модель «Т» весело прыгала по дороге, крылья хлопали, ветровое стекло дребезжало, а катушки магнето, навешенные на приборный щиток, звякали, щелкали и стрекотали. А Хэнк знай себе дул в саксофон, и тот отзывался музыкой, громкой и чистой. Вспугнутые ночные птицы издавали резкие протестующие звуки и падали вниз, стремительно врываясь в узкую полосу света фар.
Модель «Т» опять выбралась из долины и, лязгая, взобралась на холмы. И опять побежала по гребню, по узкой пыльной дороге под луной, меж близких пастбищных оград, за которыми маячили, провожая машину тусклыми глазами, сонные коровы.
— Черт меня побери, — воскликнул Вердж, — ну просто все как встарь! Мы с тобой вместе, вдвоем, не считая Луны. Что с нами стряслось, Хэнк? Где мы дали промашку? Мы снова вдвоем, как было давным-давно. А куда делись годы в середине? Зачем они были нужны, эти годы в середине?
Хэнк ничего не ответил. Он продолжал дуть в саксофон.
— Разве мы просили слишком много? — продолжал Вердж. — Мы были счастливы тем, что имели. Мы не требовали перемен. Но старые друзья отошли от нас. Они переженились, нашли себе постоянную работу, а кто-то даже пробился на важный пост. Это самое неприятное, когда кто-то сумел пробиться на важный пост. Нас выбросили за борт. Нас двоих, тебя и меня, тех, кто не хотел перемен. Может, мы цеплялись за молодость? Нет, не только. Тут было и что-то другое, за что мы цеплялись. Наверное, просто за время, совпавшее с нашей молодостью. Каким-то образом мы и сами сознавали, что дело не только в молодости. И были, конечно, правы. Так хорошо не бывало больше никогда…
Модель «Т» скатилась с гребня и нырнула на долгий крутой спуск, и тут они увидели впереди внизу широкую многополосную автостраду, всю испещренную огоньками движущихся машин.
— Мы выезжаем на большое шоссе, Хэнк, — сказал Вердж. — Может, стоит свернуть в сторонку и не связываться? Твоя модель «Т» — славная старушка, лучшая из своих ровесниц, слов нет, но уж больно резвое там движение…
— Я же ничего не могу сделать, — ответил Хэнк. — Я ею не управляю. Она сама по себе. Сама решает, чего ей надо.
— Ну и ладно, какого черта, — заявил Вердж. — Поедем, куда она хочет. Мне все равно. В твоей машине мне так спокойно. Уютно. Мне никогда не было так уютно за всю мою треклятую жизнь. Черт, ума не приложу, что бы я делал, не объявись ты вовремя. Да отложи ты свой дурацкий сакс и хлебни хорошенько, пока я все не вылакал…
Хэнк послушался, отложил саксофон и сделал два основательных глотка, чтобы наверстать упущенное, а к тому моменту, когда он вернул бутылку Вержу, машина разогналась, въехала на откос, и они очутились на автостраде. Модель «Т» радостно побежала по своей полосе. И обогнала несколько других машин, отнюдь не стоявших на месте. Крылья загремели громче, а трескотня катушек магнето напоминала пулеметные очереди.
— Ну и ну, — восторженно заявил Вердж, — вы только гляньте на эту бабушку! В ней жизни на десятерых. Слушай, Хэнк, ты имеешь представление, куда мы держим путь?
— Ни малейшего, — ответил Хэнк и снова взялся за саксофон.
— А, черт, — сказал Вердж, — какая разница, куда мы едем, лишь бы ехать! Тут недавно был указатель, и на нем написано «Чикаго». А может, мы, правда, едем в Чикаго?
Хэнк на минутку вынул мундштук изо рта.
— Может, и так. Меня это не волнует.
— Меня, в общем, тоже, — откликнулся старина Вердж. — Чикаго, эй, принимай гостей! Лишь бы выпивки хватило. Похоже, что хватит. Мы же то и дело прикладывались, а в бутылке еще больше половины…
— Ты не голоден, Вердж? — спросил Хэнк.
— Черт возьми, нет! — ответил Вердж. — Не голоден и спать не хочу. Никогда не чувствовал себя так хорошо. Лишь бы выпивки хватило, и эта куча железа не вздумала развалиться…
Модель «Т» гремела и лязгала, но бежала наравне с целой стаей машин, мощных и обтекаемых, которые не гремели и не лязгали, и Хэнк играл на саксофоне, а старина Вердж размахивал бутылкой и вопил всякий раз, когда дребезжащая старушка обставляла «Линкольн» или «Кадиллак». Луна висела в небе — и, кажется, на одном месте. Автострада перешла в платное шоссе, и перед ними мрачной тенью возникла первая кассовая будка.
— Надеюсь, у тебя есть мелочь, — сказал Вердж, — что до меня, я пустой — хоть шаром покати…
Однако мелочь не понадобилась, потому что, едва модель «Т» подкатила поближе к шлагбауму при въезде на платный участок, шлагбаум поднялся, и громыхающая машина прошла бесплатно.
— Все вышло по-нашему! — завопил Вердж. — С нас не берут платы и не должны брать! Мы с тобой столько пережили, что нам теперь кое-что причитается…
Слева, чуть поодаль, выросла тень Чикаго. В башнях, громоздящихся вдоль озерного берега, сверкали ночные огни — но они объехали город по длинной широкой дуге. И как только обогнули Чикаго и нижнюю часть озера, как только одолели затяжной поворот, похожий на рыболовный крючок, перед ними открылся Нью-Йорк. — Я не бывал в Нью-Йорке, — заявил Вердж, — но видел картинки Манхэттена, и, чтоб мне провалиться, это Манхэттен. Только я не догадывался, Хэнк, что Чикаго и Манхэттен так близко друг от друга.
— Я тоже не догадывался, — ответил Хэнк, прерывая игру на саксе. — География, конечно, вверх тормашками, но какое нам дело до географии? Пусть эта развалина шляется где угодно, весь мир теперь принадлежит нам…
Он вернулся к саксофону, а модель «Т» продолжала свою прогулку. Прогрохотала каньонами Манхэттена, объехала вокруг Бостона и спустилась назад к Вашингтону, к высокой игле одноименного монумента и старику Эйбу Линкольну, сидящему в вечном раздумье на берегу Потомака.
Потом они спустились еще дальше к Ричмонду, проскочили мимо Атланты и долго скользили вдоль залитых лунным светом песков Флориды. Проехали по старинным дорогам под деревьями, обросшими бородатым мхом, и заметили слева вдалеке огни кварталов Нью-Орлеана. А затем вновь направились на север, машина вновь резвилась на гребне, а внизу опять расстилались чистенькие угодья и фермы. Луна висела там же, где и раньше, не сдвигаясь с места. Они путешествовали по миру, где всегда было три часа ночи.
— Знаешь, — произнес Вердж, — я бы не возражал, если бы это длилось без конца. Не возражал, если б мы никогда не приехали туда, куда едем. Это так здорово — ехать и ехать, что не хочется узнавать, где конечная остановка. Почему бы тебе не отложить свою дудку и не хлебнуть еще чуток? У тебя же, наверное, во рту пересохло…
Хэнк отложил саксофон и потянулся за бутылкой.
— Знаешь, Вердж, у меня точно такое же чувство. Вроде бы нет никакого смысла беспокоиться о том, куда мы едем и что случится. Все равно нет и не может быть лучше, чем сейчас…
Там, у темного павильона, ему чуть не припомнился какой-то слух про старину Верджа, и он хотел даже сказать об этом, но хоть режь, не мог сообразить, что именно. Теперь сообразил — но это оказалась такая мелочь, что вряд ли заслуживала упоминания. Ему рассказывали, что старина Вердж умер.
Он поднес бутылку к губам и приложился от души, и, ей-же-ей, в жизни не доводилось пробовать спиртное и вполовину столь же приятное на вкус. Он передал бутылку другу, снова взялся за саксофон и стал наигрывать, ощущая пьянящий восторг, а призрак модели «Т» катил, погромыхивая, по залитой лунным светом дороге.
Не правда ли, уважаемые читатели, душевные переживания героев Клиффорда Саймака очень созвучны настроению наших дней. Время, «совпавшее с нашей молодостью», возможно, было нелепо, но, кажется, благородней, чем нынешнее. Так думают многие, однако далеко не все: противоположные интонации звучат в интервью известного актера и режиссера Олега Табакова, которое он дал нашему корреспонденту Татьяне Рассказовой.
Когда вы, Олег Павлович, чувствовали себя комфортнее как художник: в годы общественного застоя и ослепительной славы «Современника» или сейчас, когда нас всех «настигла свобода»?
— Несомненно, сейчас. Хотя бы потому, что больше не существует в искусстве цензурного пресса. Мне было неполных 22, когда две женщины, представлявшие две ступени партийной иерархии, запретили спектакль по пьесе Александра Галича «Матросская тишина» из-за того, что количество действующих лиц-евреев на квадратный метр сцены превышало «санитарную норму». И позже, когда я уже стал директором театра «Современник», нечто подобное повторялось довольно регулярно, например, комедия Александра Вампилова «Провинциальные анекдоты» в постановке Валерия Фокина сдавалась девять раз… Впрочем, комфортное личное самочувствие — это не та постановка вопроса, которая меня интересует в первую очередь. Если бы я искал комфорта, я был бы гостем-профессором либо Джульярдовской школы в Нью-Йорке, либо Театральной академии в Вене, либо Королевской школы в Лондоне, на худой конец, можно было бы в Театральной академии Хельсинки обосноваться (называю места, где регулярно преподаю в свободное от работы время: в свой отпуск). Нет, не могу сказать, что мне сейчас очень комфортно живется, но я совершенно счастлив, что с 1 марта 1987 года, когда официально открылся Государственный московский театр-студия под руководством Табакова, мы приобрели истинную свободу: нам никто не указывает, что и как ставить, за свой выбор мы отвечаем лишь сами перед собой, перед автором и перед зрителем.
— Это великолепно. Но если задуматься о состоянии искусства в целом, то вдохновляющего впечатления что-то не возникает. У нас было принято считать, что в такие переломные времена, как сейчас, искусство не может не переживать невиданного взлета (достаточно вспомнить первое послереволюционное десятилетие). Между тем Ренессанс что-то не наступает. Не означает ли это, что в условиях тоталитарного общества художник, сдавленный рамками идеологического «канона», быть может, был вынужден, даже и помимо воли, идти в глубь материала, совершенствуя технику и средства художественной выразительности? А теперь в этом вроде бы отпала необходимость и искусство вполне может развиваться «экстенсивно».
— Соображение интересное, но спорное. Я могу понять его логику, хотя сердечно, душевно оно мне не импонирует. Мне-то кажется, что многие из моих коллег просто растерялись, оказались не готовы к той самой свободе, которая неожиданно на них вывалилась, как мешок из проходящей машины, при этом сильно оглушив, поскольку удар пришелся по голове.
Другое дело — конечно, обидно, что мое государство не располагает средствами, чтобы поддерживать культуру по крайней мере на прежнем уровне, вот она и разрушается: возьмите для примера хотя бы систему музыкального образования, которая была едва ли не лучшей в мире.
— Но это, наверное, оборотная сторона свободы: преподаватели уезжают туда, где можно прокормиться.
— Никакой оборотной стороны свободы не существует. Просто неталантливые люди были у власти, ох, не-та-лант-ли-вы-е! Это же надо было суметь — прожрать такое количество миллиардов нефтедолларов!
Несомненно, в культуре сегодня много печального, но есть и радостное. Скажем, Рихтер недавно вернулся из какой-то вполне провинциальной российской области: представляете, Рихтер здесь, Рихтер дает концерты в срединной России! Это больше, чем радость. Должен сказать, что в числе отечественных ноу-хау высоким спросом в мире пользуется наше театральное образование. Японцы расписали мою работу в Токио на три года вперед — это я говорю не ради саморекламы: здесь сказалась оценка сохраненных и приумноженных нами умений. А Вагановское училище? Оно живет. Живет училище Большого театра. Да нет — жива, жива культура.
— Тем не менее почему-то не возникает ощущения, что в ней происходят СОБЫТИЯ. Вспомните, как прежде ВСЯ МОСКВА ломилась в тот же «Современник» или на фильм Феллини, как интеллектуалы делились друг с другом свежим журналом с прозой Аксенова, Сэлинджера или Ремарка. Подобных «всесоюзных премьер» больше уже не будет… Кто, по-вашему, виноват, что искусство — не сказать, чтобы никому теперь не нужно, — но как бы не имеет никакого значения?
— Я отвечу так. Если мы доживем до той поры, когда люди вашей профессии будут писать о любимом ими самими, многое-многое может стать событием.
— Но в прежние времена о заметных художественных явлениях зачастую появлялись аж разгромные статьи, а это лишь подогревало интерес любителей искусства.
— Я для себя называю обозначенную вами тенденцию — «ИМПО-93». Утратили способность удивляться — вот в чем дело.
Хотя могу, в порядке гипотезы, предложить и иное объяснение. Существует предположение, что большое искусство рождается из боли — как из метафизической (общероссийской), так и из личной боли художника. Но если прежде он один был средоточием этой боли (помните? «Мы не врачи, мы — боль»), а его творчество служило напоминанием и предупреждением благополучному обществу, то сегодня боль разлита повсеместно: межнациональные конфликты, обездоленные старики, искалеченные дети… Боли слишком много, все больны, общество испытывает болевой шок. Вот почему оно маловосприимчиво к искусству.
— «Современник» долгое время располагался на площади по соседству с бронзовым Маяковским. Вам не жаль, что сегодня поэта так заплевали в прямом и переносном смысле?
— Жаль, потому что в этом сказывается темнота человеческая. Хотя я никогда не любил Маяковского, даже раннего. В юности, когда был совсем еще «личинкой», любил Есенина. Позже влюбился в Пастернака, в Ахматову…
— Крушение чьих репутаций — наряду с Маяковским — вас более всего сегодня удручает? За кого вам больно?
— Больно, что некий пробудившийся неофит, видимо, надеясь попасть в историю, решил всем московским улицам — всем, чохом! — вернуть их прежние названия. Он ведь меня обокрал! Выходит, не будет больше улиц Качалова, Станиславского, Немировича? Бог ты мой, что ж тупее можно было придумать?
А за некоторые театральные дела мне не только больно, но и стыдно. Я с отвращением читаю статьи, где пинают покойного Товстоногова, где пытаются «развенчать» МХАТ, где странным образом «канонизируют» Малый театр. Вовсе не хочу сказать, что Малый вовсе никуда не годен, тогда как МХАТ — светоч нашего искусства. Но от всех этих печатных поползновений разит дурной надуманной сенсационностью. В «Вечерней Москве» опубликована омерзительная статья, где шельмуется Ольга Сергеевна Бокшанская, которая якобы была любовницей Сталина. Там же есть пассаж, будто бы она привела к Булгакову свою младшую сестру. Это уже не темнота — это кощунство!
— Когда-то ваш герой рубил дедовской шашкой новую семейную мебель как символ овеществленного мещанства, как знак измены светлым идеалам. С какими явлениями сегодняшнего дня артист Табаков был бы не прочь поступить аналогичным образом? Что мешало жить прежде и что — сегодня?
— То, что молодежь хочет всего и сразу. То, что у некоторых сограждан в силу облегчившегося доступа к свободно конвертируемой валюте вместо глаз появились два серебряных доллара. И в мое время была разная молодежь, и сейчас она неоднородна, и все же стремительный массовый марш-бросок в общество потребления сильно удручает. Значительная часть людей относится к среде собственного обитания как к предмету одноразового пользования, ведет себя как в гостинице: пришел, нагадил и ушел.
— Но ведь искусство и литература стремились будить в человеке разумное, доброе, вечное — откуда же взялась эта славная поросль потребителей?
— Повержены прежние лозунги, знамена, идеалы, а новых так-таки и не появилось. Отсюда — психология пофигизма. Это закономерное стадное заблуждение.
— Но даже в передовых интеллигентских кругах считалось, что искусство способно благотворно повлиять на человека.
— Да нет, это все неправда, искусство занимается совсем не этим (я говорю об искусстве, в которое верю), искусство — не воспитание других, а познание себя.
— Удивительно, что вы произнесли подобную «крамолу»: ведь художникам вашего круга и поколения свойственно стремление прозвучать именно в общественном сознании.
— Я никогда не испытывал нужды произносить политическую двусмыслицу, потому что довольно рано научился профессионально работать: знал, как скроить рожу, сыграть женщину, калеку, горбуна или либертарианца, я всегда был слишком честолюбив и очень надеялся на свои способности. Ничего иного мне не было нужно — только играть. Это же счастливое веселенькое занятие! Если бы мне не давали играть, я бы покупал это право.
— В одной публикации Сергей Юрский описывает свой разговор с Ильей Кабаковым, который рассказывает о культурной ситуации на Западе, о том, что «в любом деле появились НОСЫ. Они чуют ветер. Они смотрят все. Они просеивают тысячи явлений, чтобы выбрать… сорок… Нос не делает ошибок. Его суждение вышибает из богачей деньги». Так вот, в результате деятельности носов «произошла великая перемена — искусство освободилось от зрителей». То есть личный выбор зрителя ни на что в искусстве больше не влияет. В какой степени это явление характерно для нашей культуры? В какой мере убийственно для нее или благотворно?
— Юрский и Кабаков — интеллектуалы. А я — «эмоционавт». Игра их умов эффектна, но для меня все гораздо прозаичнее. Я театральный практик, мой роман со зрителем длится уже 35 лет. И, признаться, я не чувствую взаимного охлаждения. Вероятно, потому, что я его редко подводил: мог играть хуже или лучше, но всегда с полной мерой отдачи.
— А разве зрители за последние годы не переменились? Прежде они могли аплодировать реплике, долго не расходились, зал и сцену связывало удивительное единство, сочувствие…
— Да бросьте! На недавней премьере «Бумбараша» уже на протяжении первого акта аплодировали раз десять: реагировали и на реплики, и на замечательный танец Жени Миронова на столе, и на то, как он пел, начиная с шепота и доходя до форте. Приходите, убедитесь.
— Но вы же не будете отрицать, что где-то в середине 70-х первые ряды в самых модных театрах стали занимать разнообразные «нужники» — парикмахеры да маникюрши, а не те, кому искусство было нужно позарез, как глоток кислорода в затхлом подвале. Это не могло не сказаться на микроклимате зрительных залов, и тогда началось размывание союза актеров со зрителями.
— Ну, конечно. А как же! А вот сейчас пятнадцать студентов школы-студии, которой я руковожу, корью заболели.
— Это вы к чему?
— К тому, что все это, как корь, пройдет — «нужники», дантисты… Между прочим, доктор Светлана Серафимовна, у которой я лечу зубы, ходит на мои спектакли вот уже десять лет, и я не вижу в этом ничего предосудительного.
— Скажите, Олег Павлович, а как выглядел «сальеризм» в 60-е и как сейчас?
— Абсолютно одинаково.
— Счастливый вы человек: время для вас словно бы остановилось…
— Ничего подобного, оно изменяется и для меня, но профессия помогает мне за ним поспевать. Ежегодно на протяжении 17 лет я ставлю спектакли в Штатах, Австрии, Финляндии или Японии. Если столько лет подряд они меня приглашают — в чем тут дело? Как вы думаете, почему нормально себя чувствует Сабонис?
— Потому что он игрок мирового класса.
— Во-о-о-т! То есть я иронично отношусь к своей режиссуре: у меня нет такого блистательного метафорического мышления, такого таланта, какой был, скажем, у Юрия Петровича Любимова…
— Вы рискнули сказать «был»…
— Потому что это правда, все имеет свой срок бытия. Так вот. Зато я умею заставить актеров хорошо играть, умею влюблять их в то, во что сам влюблен. И до тех пор, пока это умение и мои возможности как театрального педагога будут востребованы — и дома, и за рубежом, — это останется причиной моей относительной гармонии.
— Как вам кажется, сегодня может зародиться новая театральная легенда, подобная легенде «Современника» или «Таганки»?
— Конечно. Курс Фоменко — уже почти легенда.
— Боюсь, что-то изменилось в ноосфере, сегодня можно создать заметный спектакль, о котором пошумит пресса, но в следующем сезоне его уже не вспомнят, о нем не будут рассказывать через десять лет.
— Почему? Я и через десять лет буду рассказывать о спектакле Женовача «Владимир III степени», спектакли Льва Додина, наверное, буду помнить до смертного часа, так же, как помню спектакль Немировича «Три сестры». С той лишь разницей, что Додин не располагает актерскими индивидуальностями, соотносимыми с тогдашними мхатовцами. Помню, несколько «поплывшее» тело Аллы Константиновны Тарасовой уже с трудом умещалось в платье с глубоким вырезом, что не помешало мне, семнадцатилетнему оболтусу из города Саратова, влюбиться в эту несравненную актрису и женщину до самозабвения.
— Боюсь, этот миф счастлив тем, что не записан на видеопленку… Уже упомянутый Илья Кабаков утверждает, что в искусстве Запада все уже было и потому ценится только безумие: если ты достаточно безумен и достаточно смел в своем безумии — тебя примут и дадут все, чтобы ты творил свое безумие дальше. Считаете ли вы себя достаточно безумным художником, чтобы быть по достоинству признанным в России? Или здесь цена безумию другая? И каковы шансы отечественного искусства окончательно потерять рассудок?
— Я не стал бы рассматривать проблему будущего культуры с точки зрения психопатологии.
Мой сводный брат страдал шизофренией и я не понаслышке знаю, как это страшно. Страшно не потому, что больной человек, не дай Бог, за палец тебя укусит, а потому, что он не свободен и свободным никогда не станет. Поэтому я не берусь судить о благотворности безумия в искусстве, я считаю решающим иное качество художника — нечто подобное бесстыдству, что ли. Это когда ты имеешь силу и мужество говорить о таких подробностях и противоречиях в твоей душе, о таких душевных движениях, которые человечество привыкло скрывать от самого себя.
Мартин Пу-Ли переступил порог спортзала и невольно поморщился: с запахом пота не справлялась никакая вентиляция. Повышенная гравитация вынудила его слегка согнуть колени, а портфель потянул руку к земле. Сопротивляясь навалившейся тяжести, Мартин с усилием напряг мышцы. Он не был космонавтом, но в свои сорок три мог похвастаться отменным здоровьем — сильный, высокий, шесть футов и два дюйма, атлетически сложенный.
В дальнем конце зала Мартин увидел Рэйфа. Он поднимался по канату при помощи одних лишь рук.
«Фигура так себе», — отметил про себя Мартин. Хотя сброшенная футболка явила миру сильные, напряженные мускулы Рэйфа, тело его было всего лишь телом программиста, спортсмена-люби-теля, гоняющего в гандбол после работы.
Мартин подошел к канату.
— Рэйф! — крикнул он.
Из-под самого потолка донеслось:
— Сойди с мата.
Мартин отступил на пару шагов. Что-то со свистом пролетело мимо него и шмякнулось у самых ног. Рэйф лежал спиной на мате и улыбался: руки широко раскинуты, ладони вниз, ноги вместе — так падают в снег дети, чтобы оставить в сугробе свой отпечаток.
— Что за дурацкие выходки, — не успев опомниться, сердито пробормотал Мартин, — при такой гравитации…
Рэйф сел, затем, не касаясь пола руками, легко встал.
— Это не опасно, — улыбнулся он, — попробуй как-нибудь снять мое падение и прокрутить в замедленном режиме. Смотри — ступни, лодыжки, колени, бедра — полет — и я уже на земле, лежу, раскинув руки, словно поверженный злодей из какой-нибудь старомодной мелодрамы.
— Понятно, понятно, — нетерпеливо перебил Мартин, бросая взгляд на часы. — Меня ждут на корабле. Что ты хотел?
— Поговорить с тобой, — мирно ответил Рэйф и посмотрел ему прямо в глаза.
Мартин вдруг почувствовал, что начинает горбиться. Гравитация проклятая: он выпрямился и сразу стал на добрых два дюйма выше Рэйфа.
— Ну что же, я здесь, — произнес он, — так зачем же я тебе понадобился? И, кстати, почему нужно было встречаться именно в этом зале?
— Потому что сюда давно уже никто не заходит, — сказал Рэйф. — А тебя я позвал, чтобы забрать портфель и кое-какие вещи. Я возвращаюсь на Землю.
Голубые глаза из-под взъерошенных каштановых волос смотрели твердо и холодно. Это был уже не тот Рафаэл Арнуол Харальд, программист, гоняющий в гандбол по воскресеньям.
— Ты что, с ума сошел! — ровный, дружелюбный голос Мартина превратился в шипение. — Думаешь, я позволю кому-то из космонавтов отправиться на Землю? Да в вас четверых вложен триллион долларов. Я уж молчу о том, чего ждут от самого Проекта.
— Я возьму твой портфель, — Рэйф протянул руку. — Не вынуждай меня отнимать его силой.
Мартин молча протянул портфель.
— Открой, — велел Рэйф.
Мартин выудил из кармана маленький серебряный ключик и отпер замок. Рэйф откинул крышку.
— Теперь выворачивай сюда все из карманов.
Мартин медленно достал ручку, карандаш, носовой платок, документы, кредитную карточку, словом, весь стандартный набор мелочей.
— А наличные? — спросил Рэйф.
Глава Проекта, кисло улыбнувшись, вытащил из кармана брюк бумажник и пригоршню мелочи:
— Еще не забыл, что это такое?
— Я тут, на Луне, просидел всего четыре года, — ответил Рэйф, — и еще кое-что помню. Вон там, — он кивнул на железный шкаф для инвентаря, — я тебя сейчас запру. Не беспокойся, там есть стул и даже кое-что поесть-попить, а вентиляция просто прекрасная. Да и просидишь ты не больше девяти часов.
Они уже направлялись к шкафу.
— Может, все-таки объяснишь, что все это значит? — потребовал Мартин. — На корабле ждут именно меня. У капитана нет никаких указаний о замене.
— Правильно. У него вообще нет никаких указаний на этот счет. Так что давай, пошевеливайся.
Мартин напряженно застыл и не двигался с места. Рэйф мягко положил руку ему на плечо и слегка подтолкнул к шкафу.
— Открой правую дверцу, — сказал он, — там на вешалке костюм и еще кое-какие вещи. Передай их мне.
— Боже мой! — теперь в голосе Мартина чувствовался откровенный страх. — Неужели ты все это серьезно?! В таком случае ты просто псих!
— Тебе видней, — бросил Рэйф. — Давай в шкаф. А теперь садись.
Сам он уже стягивал с себя спортивные штаны и надевал костюм. В последний раз Рэйф был в нем еще на Земле, четырнадцатого декабря, четыре года тому назад.
Лицо Мартина перекосилось от злости.
— Объяснись, по крайней мере, — потребовал он. — Должна же в этом быть хоть капля смысла. Ведь твои выходки бросают тень на весь Проект! Нам и вовсе урежут ассигнования. И без того уже на Земле недовольны. Ты что, меня обвиняешь в чем-то?
— Может быть, тебя, — спокойно ответил Рэйф, — а может быть, Пао Галло или Билла Форбрингера.
Мартин бросил испуганный взгляд.
— Да, да, именно это я и хотел сказать, — произнес Рэйф, повязывая галстук, — кто-то из вас троих наверняка замешан в каких-то делишках, хотя я толком не разобрался в каких. Вы сообща управляете Землей, ну и Проектом, разумеется, тоже.
— Да ты действительно свихнулся. Я отказываюсь понимать! Пао только и интересуется, что своими станциями, Форбрингер — маршал войск ООН, и не более того. А я? Да я всю жизнь угробил на этот Проект и на подготовку дальних перелетов!
— …и каждые четыре месяца вы собираетесь втроем и решаете, как управлять миром до следующей вашей встречи.
Мартин недоуменно покачал головой.
— Ничего не могу понять! Готов поклясться, что из всех четырех космонавтов ты был самым здравомыслящим.
— И остаюсь, — сказал Рэйф. — Ты все еще не понимаешь? Хорошо, я назову тебе имя. То самое, что собираюсь назвать Пао и Форбрингеру, как только сойду на Землю и встречусь с ними. Эб Лeзинг.
Мартин снова повел головой из стороны в сторону.
— Никогда не слышал о таком.
— Я вчера связался с Землей. Уже восемь дней, как он исчез. Кто-то из вас убрал его.
— Повторяю тебе: я не понимаю, о ком ты говоришь!
— Брось, Мартин, не надо. В Проекте заняты отнюдь не простаки. И ты один из самых незаурядных умов. Мне же известны твои способности. Стоит тебе единожды услышать информацию, и она в тебе навеки. Давай, вспоминай…
Мартин нахмурился: его взгляд затуманился, но через минуту снова стал ясным.
— Эбнер Кармоди Лезинг, — произнес он, — биофизик. Да, три года назад ты рекомендовал его для участия в Проекте. Отборочный комитет высказался против. Но я тут ни при чем. Если комитет возражает, я обязан следовать его рекомендациям.
— Вчера днем я порылся в картотеке…
— В моей картотеке? — казалось, Мартину становится все хуже.
— Я просмотрел протоколы комитета по делу Эба Лезинга, — сказал Рэйф, застегивая свой темно-коричневый пиджак. Переодевшись, он немного смахивал на старомодный персонаж с этикетки виски «Джонни Уокер». — Совершенно ясно, что два человека пытались свести счеты. Плюс еще четверо, из тех, что предпочитают держаться в тени. В этих протоколах намеренно смещены акценты, внимание перенесено на мелочи, а реальными возможностями работы Эба никто не заинтересовался.
— Ну и что ты хочешь доказать? Зачем нам нужен был второй биофизик? Нам вполне хватало одного.
— Все попытки использовать в Проекте крионику провалились, разве не так? Или ты не согласен? Сиди спокойно, Мартин, тебя отсюда выпустят часов через девять.
Он закрыл шкаф, по пустому залу гулко разнесся лязг замка, в котором потонули последние аргументы Мартина.
Рэйф быстро пересек зал и вышел через дверь, в которую всего несколько минут назад вошел Мартин. Оказавшись в длинном белом коридоре, он повернул направо и добрался до отсека, отделанного под дерево и устланного ковровой дорожкой. Это была часть Лунной базы Проекта Дальней Звезды, предназначенная только для космонавтов: кусочек земной роскоши — отдельные квартирки для каждого.
Одна из дверей была открыта. Мэри Вэйл, поглощенная музыкой Сибелиуса, ничего не замечала вокруг. Мэри была истинной меломанкой. Надо признать, она и сама неплохо играла. Наконец Мэри заметила Рэйфа. Хрупкая, темноволосая, с золотистыми глазами, она замерла в дверном проеме и удивленно посмотрела на непривычный костюм.
— Что, отправляешься на Землю? — спросила она.
— Да, на Шаттле, — Рэйф на мгновение остановился. — А Мартин пока посидит в шкафу в спортзале. Ты проследишь, чтобы в ближайшие девять часов там никто не появился?
Девушка кивнула. И вдруг порывисто обняла Рэйфа.
— Сделай что-нибудь! — проговорила она.
Он прижал ее к себе и тихонько погладил волосы. Странно: ведь они не были влюблены друг в друга. Но как назвать чувство, связавшее их за четыре года, проведенные вместе, вдали от мира людей. Обнимая, он очень остро ощутил ее тоску и боль всего мира, сосредоточенного в этом маленьком теле.
Мэри отпустила его и отступила назад, к своей двери, к своей музыке.
— Я прослежу за ним, — пообещала она. — Будь осторожен.
— Постараюсь, — сказал Рэйф и последовал дальше.
На землю вел металлический трап футов сорока. У самого трапа приткнулся черный двухколесный лимузин. Задняя дверца машины была открыта. Возле нее стояли мужчина, в котором нетрудно было угадать агента службы безопасности, и высокая светловолосая дама лет тридцати с небольшим. Увидев Рэйфа, женщина с хмурым видом подошла к трапу.
— В чем дело? Мистер Пу-Ли ничего не говорил мне о том, что кто-то из космонавтов прилетит вместо него.
— Разумеется, — невозмутимо ответил Рэйф. — Операция секретная.
Он улыбнулся ей, но дама оказалась из числа стойких. Лицо ее оставалось каменным.
Рэйф прошел мимо и устроился на заднем сидении лимузина. После ярко освещенного корабля и залитого светом космодрома в машине было сумрачно, а сиденья, учитывая земную-силу тяжести, казались слишком мягкими. Поколебавшись мгновение, женщина села рядом. Через стеклянную перегородку она отдала какие-то распоряжения шоферу, рядом с которым уже разместился человек из спецслужбы. Загудели гироскопы, машина, качнувшись, поднялась, встала на колеса и устремилась по бетонному полю космодрома к шоссе.
— Скоро ли мы прибудем на место? — поинтересовался Рэйф.
— Какое это имеет значение, — в голосе женщины чувствовалось напряжение.
— Дело в том, что сейчас любая задержка может повлечь непредсказуемые последствия, — медленно и терпеливо произнес Рэйф, глядя ей прямо в глаза.
Он не отводил своего взгляда, покуда стойкая дама, смутившись, не отвернулась.
— Через полчаса приедем, — ответила она, — это недалеко от Сиэтла.
Откинувшись на спинку сидения, она сосредоточенно смотрела прямо перед собой, так что Рэйфу, сидящему рядом, был хорошо виден ее профиль. Несмотря на суровое выражение лица, женщина выглядела довольно привлекательной. «Если бы не эти темные круги под глазами, — заметил про себя Рэйф. — Слишком много ты спишь, впрочем, сейчас на Земле все спят куда больше, чем им того хочется».
Все эти полчаса они ехали молча. Только единожды Рэйф нарушил молчание.
— Как я понял, вы меня знаете, — мягко произнес он. Машина уже выехала с космодрома и неслась по шоссе среди весенней зелени предместья. — А вы ведь так и не сказали, как вас зовут.
— Ли, — ответила она.
Безразличие и одновременно затаенное страдание угадывались в ее интонации — просто имя, как у домашней собачки, не более, словно женщина давно смирилась с тем, что она принадлежит не себе, а тем, чью волю призвана выполнять. Рэйф снова молча уставился на бесконечную бетонную ленту скоростной трассы, уходившую за горизонт.
Наконец, машина свернула с шоссе на асфальтовую дорогу, ведущую к воротам какого-то здания, напоминающего не то большую усадьбу, не то маленькое учреждение. У ворот и вокруг дома сновало довольно много людей в гражданской одежде. Но все же что-то неуловимое выдавало их принадлежность, как и встречавшего Рэйфа мужчины, к службе безопасности.
— Приехали? — спросил Рэйф, когда лимузин остановился перед массивной дверью.
— Войдете вместе со мной, — ответила Ли.
Она вышла из машины, Рэйф пошел следом.
Их впустили внутрь, и там он увидел еще двоих субъектов, тоже сильно смахивавших на агентов.
— Подождите меня здесь, — предупредила Ли, — я сейчас вернусь.
Она прошла по коридору к двери, постучала и скрылась за ее створками. Через минуту Ли появилась снова.
— Пройдите, мистер Харальд.
Рэйф в сопровождении тех двоих, что встретили их у входа, последовал за Ли.
Она протянула руку:
— Пожалуйста, портфель.
Рэйф улыбнулся и отдал.
Она передала портфель одному из охранников, и тот удалился. Другой же вошел в комнату вместе с Ли и Рэйфом.
Все трое оказались в комнате, служившей, вероятнее всего, библиотекой или кабинетом. В облицованном шпатом камине лежали поленья, но горели не они, а какие-то бумаги.
В высоких креслах по бокам камина сидели два человека, с которыми и намеревался встретиться Мартин Пу-Ли. Рэйф сразу узнал их.
Первый — высокий, с негнущейся спиной, лет пятидесяти, был несомненно маршал Виллет Форбрингер. С тех пор, как проявился усыпляющий эффект работы станций Проекта Энергии Ядра, ООН руководила всеми полицейскими силами планеты. Черный шелковый платок, который носил маршал вместо галстука, придавал его лицу болезненную бледность, а волосы и брови от этого казались совсем седыми. Сидевший напротив Форбрингера Пао Галло в свои шестьдесят выглядел на сорок. У него были смолисто-черные, коротко стриженные волосы, крупное подвижное тело и безмятежный взгляд.
Казалось, ведущая роль в допросе будет принадлежать Форбрингеру, однако первым заговорил Пао Галло — на английском, но с легким французским акцентом.
— Вы, разумеется, имеете при себе какие-нибудь документы, удостоверяющие, что Мартин Пу-Ли уполномочил вас прилететь сюда?
Рэйф покачал головой. Он глянул на охранника, зашедшего вместе с ним. Пао тоже повернулся в ту сторону.
— Его обыскивали?
— Нет, сэр, он ведь один из космо…
— Значит, обыщите прямо сейчас, — распорядился Форбрингер.
Охранник с виноватым выражением лица приступил к своим обязанностям. Рэйф ободряюще улыбнулся ему. Ли вышла и тут же вернулась с портфелем.
— Ничего нет, — доложил охранник.
— В портфеле тоже ничего, — подтвердила Ли.
— Верните ему портфель, — велел Пао, — и подождите за дверью. Оба.
Ли и мужчина повиновались. Когда дверь за ними закрылась, Рэйф с портфелем под мышкой подошел к руководителям Проекта и уселся на стул напротив.
— Вам никто не предлагал сесть, Харальд, — сказал Форбрингер. — Вы знаете, что за одно только ваше появление здесь вас можно арестовать? Никто из участников Проекта, кроме Мартина, не имеет права возвращаться на Землю.
— Где Мартин? — спросил Пао Галло.
— Остался на Луне.
— Значит, он послал вас?
— Нет, — ответил Рэйф, — я его запер и полетел вместо него.
— И вас взяли на борт без каких-либо на то указаний? — изумился Форбрингер.
— Я дал им понять, что везу на Землю документы, которые наконец сдвинут с мертвой точки главную и единственную проблему всего нашего Проекта: как избежать разрушения нервной системы при замораживании. Ведь из-за этого Проект топчется на месте уже три года. Ни одного межзвездного перелета так и не осуществили, — сказал Рэйф. — Я их уверил, что есть некие тайные и веские причины, по которым вместо Мартина лететь необходимо мне.
— Разумеется, никакого решения этих проблем у вас нет, — утвердительно произнес Форбрингер.
— Нет, — подтвердил Рэйф.
— Понятно, — неуверенно протянул Пао, — ну, тогда говорите, зачем вы здесь.
— Эбнер Кармоди Лезинг, — сказал Рэйф. — Биофизик, которого я рекомендовал для работы в Проекте три года назад, а отборочный комитет отверг. Я звонил на Землю вчера, но не смог с ним связаться. Мне сообщили, что он исчез восемь дней назад.
Рэйф замолчал и посмотрел на своих собеседников.
— Так что же случилось с этим, как его, Лезингом? — после паузы спросил Форбрингер.
— Этот же вопрос я задал Мартину, — сказал Рэйф, — перед тем как запереть его. Он заявил, что ему ничего не известно об исчезновении Эбнера.
Форбрингер бросил взгляд на Пао, Пао выразительно повел бровями и отвернулся.
— И вы полагаете, что об этом должны знать мы? — спросил Форбрингер. — Не так ли?
— Либо один из вас, либо Мартин, — Рэйф смотрел то на одного, то на другого. — Или же вы оба, а может быть, и все трое.
— Какого черта! — рявкнул Форбрингер. — Делать нам больше нечего, кроме как следить за каждым пропавшим на Земле. На нас лежит ответственность за судьбу всего мира!
— За похороны всего мира, — мягко поправил Рэйф.
Где-то высоко в дымоходе над камином тихонько завывал легкий вечерний ветерок, он пробрался и в комнату, уже смешанный с еле уловимым запахом сгоревшего дерева и невыметенной золы.
Первым заговорил Пао.
— Что вы хотите этим сказать?
— Вы сами прекрасно знаете, — голос Рэйфа стал резким и беспощадным. — Уже три года разработку Проекта Дальней Звезды тормозит единственная проблема: разрушение нервной системы при криогенных процессах. Без разработок по крионике нечего помышлять даже о путешествии на Альфа Центавра. Земля гибнет!
— Гибнет? — взъярился Пао. — Вы забыли, что уже давно покончено с голодом. Наш Проект Энергии Ядра может давать энергию для производства продуктов в таких количествах, что мы продержимся еще добрую тысячу лет — пока вы там решаете свои глобальные проблемы замораживания.
— Гибнет, — повторил Рэйф. — Не хлебом единым жив человек. Женщина, которая меня сюда привезла, уже наполовину мертва. То же самое происходит с людьми из нашего Проекта там, на Луне. Но главное, что один из вас, или двое, а может, и все трое сознательно допускаете это.
Пао что-то проворчал.
— Псих, — процедил сквозь зубы Форбрингер.
— И Мартин выразился так же. Хотя, конечно, знал, что лжет. И вы тоже. Вы же ясно сознаете, что мир умирает. И если это не ваша прямая воля, то какое-то странное попустительство. Скажите, кто и чем вас так запугал?
— Боже праведный! — Форбрингер обернулся к Пао, — я отказываюсь это слушать!
— Секундочку, — перебил Пао, остановив его едва заметным движением руки, — так что вы от нас хотите, Харальд?
— Я уже сказал, — ответил Рэйф, — я хочу знать, куда делся Лезинг и кто виноват в его исчезновении.
— А почему он исчез, вас не интересует? — Пао чуть подался вперед в своем кресле.
— Это мне известно, и вам, думаю, тоже, — Рэйф пристально посмотрел ему в глаза. — Наверняка Эбнер в своей работе нащупал нечто, способное сдвинуть Проект с мертвой точки. Так что его похищение свидетельствует о динамике событий: кто-то не просто сложа руки дожидается, пока мир умрет, а планомерно форсирует процесс. Так кто же из вас двоих приказал его похитить?
— По крайней мере, не я, — сказал Пао, — Да у меня минуты лишней нет. Станции Энергии Ядра и фабрики пищевой промышленности отнимают все силы. — Он повернулся к Форбрингеру: — А ты, Билл, что скажешь?
И без того бледное злое лицо Форбрингера сейчас стало просто отталкивающим.
— Я не считаю нужным отвечать на подобные вопросы.
— Значит, вы тоже ничего не знаете. Ну что ж, либо один из вас, либо вы оба лжете, — произнес Рэйф.
Его собеседники явно нервничали. Форбрингер уперся руками в подлокотники кресла, словно собирался вскочить.
— Ну хорошо. Говорить вы, судя по всему, не настроены. Если можно, я бы хотел показать вам кое-что. Не могли бы вы пригласить в комнату одного из ваших людей, мне нужен ассистент.
— А с этим человеком… — спросил Пао, — то, что вы покажете… Что вы с ним собираетесь делать?
— Разве это важно?
— Нет, — ответил Форбрингер, прежде чем Пао успел открыть рот. Он дотянулся до стола, нажал кнопку на телефоне и поднял трубку. — Пришлите сюда Джима.
Дверь открылась, Рэйф поднялся и пошел навстречу вошедшему охраннику.
— Подойди поближе, — сказал Рэйф, и когда они оказались лицом к лицу, взял охранника за локоть.
— Вот сюда.
Продолжая говорить, он вдруг обхватил парня и резко надавил своими сильными пальцами на точку где-то под грудиной. Охранник рухнул прямо на Рэйфа. Рэйф успел подхватить падающее тело и свободной рукой, которой только что придерживал локоть, вынул из-за пазухи бесчувственного охранника небольшой пистолет. Засунув добытое оружие за пояс, он подтащил тело к стулу, на котором только что сидел сам, и усадил его.
— Что происходит?! — раздался голос Пао. Оба члена Проекта были уже на ногах и остолбенело смотрели на Рэйфа.
— Вы не обратили внимания? — удивился он. — У меня прекрасная реакция.
Он повернулся к ним лицом и вытащил пистолет.
— Сядьте-ка обратно.
Вид пистолета убедил их, и они сели.
— Отлично. Так вот, реакция, как я уже сказал, у меня отличная. Я вполне могу на нее положиться и снова убрать пистолет в карман, чтобы связать вашего человека. Ведь я всегда успею выхватить оружие и застрелить обоих, если вы двинетесь с места или издадите хоть один звук. Ясно?
— Мистер Харальд… — начал было Пао.
— Я сказал — никакого шума. Никаких разговоров.
Пао замолк. Заткнув пистолет за пояс, Рэйф занялся охранником: шнурками крепко связал ему руки за спиной.
— Ну вот, — сказал Рэйф, поворачиваясь к Пао и Форбрингеру, — а теперь мы вместе выходим и садимся в ту же машину, которая доставила меня сюда. Своим людям скажете, чтобы до особого распоряжения никто в кабинет не входил. С собой мы берем только Ли — она поведет лимузин. Больше никого. Вы поняли? — Оба кивнули. — Отлично. Тогда вставайте и — вперед.
Они вышли из комнаты, и Форбрингер подозвал Ли.
— Опечатать комнату до особого распоряжения. Мы с мистером Харальд ом и мистером Галло сейчас уезжаем. Вы будете за рулем. Больше никто не нужен.
— Слушаюсь, сэр. Лимузин, на котором привезли мистера Харальда, все еще стоит у дверей. Он вам подойдет?
— Вполне, — ответил Форбрингер.
Рэйф пропустил их вперед и, пока они следовали к машине, не отставал ни на шаг. Мужчины заняли заднее сиденье, Ли — место за рулем. Лимузин, плавно поднявшись на два колеса, выехал за ворота.
— Куда, сэр? — искаженный переговорным устройством голос Ли стал еще более спокойным и бесстрастным. Форбрингер вопрошающе глянул на Рэйфа.
— Я думаю, на космодром Армстронга, — ответил Рэйф. — Нам будет нужен самолет с вертикальным взлетом, трехместный. Если такой найдется где-нибудь поближе, то пожалуйста.
— На космодром, Ли, — сказал Форбрингер. Он дотянулся до пульта на перегородке между передними и задними сиденьями и щелкнул выключателем около маленького динамика, из которого только что звучал голос Ли. — Ли не сможет управлять самолетом с вертикальным взлетом.
— Я смогу, — сказал Рэйф.
За всю дорогу никто не произнес ни слова. Когда машина уже въехала на космодром, заговорил Рэйф.
— Теперь вы позвоните, — велел он Форбрингеру, — и закажете трехместный самолет. Сошлетесь на чрезвычайные обстоятельства или на что вам будет угодно. Нам сгодится любая машина, хоть пассажирский аэробус, лишь бы он был готов к полету.
Форбрингер набрал номер.
— Говорит Виллет Форбрингер. Код «Аякс — десять». Мне срочно требуется трехместный самолет вертикального взлета, готовый к полету. Сейчас мы на краю поля. Когда мы доедем до вашего управления, он будет готов?
— Но… сэр… я, — даже сквозь треск динамика чувствовался испуг в голосе диспетчера. — Мистер Форбрингер, может быть, вам лучше самому переговорить с капитаном? Я только дежурный…
— Это сделаете вы, — мрачно проговорил Форбрингер, — расценивайте это как приказ — и выполняйте.
— Сэр… я не знаю, сэр…
Форбрингер резко прервал связь и откинулся назад, глядя на Рэйфа.
— Непонятно, какого черта я стараюсь… — зло сказал он. — Можно подумать, я просто рвусь ехать с вами.
— Обязаны рваться, — мягко ответил Рэйф, — если вы честный человек.
Машина миновала высокие строения вокзала и остановилась у небольшого дома, над крышей которого горела желтая надпись «Полиция».
— Всем оставаться на местах, — приказал Рэйф, — пока не подадут самолет. Форбрингер, переговорите с ними еще раз.
На этот раз диспетчер сообщил, что трехместный самолет ждет их на посадочной полосе. А через пять минут Рэйф уже сидел за пультом, не спуская, однако, глаз с зеркала, в котором отражались Пао с Форбрингером, послушно сложившие руки на коленях. Самолет плавно взмыл вверх. Маленькая фигурка Ли на взлетном поле уменьшилась и вскоре вовсе исчезла. Когда самолет набрал высоту в восемь тысяч футов, Рэйф направил его на восток, затем перевел на автопилот, а сам повернулся вместе с креслом лицом к своим пленникам.
— Дозволено ли будет узнать, куда нас везут? — поинтересовался Пао.
— Я еще сам не решил, куда конкретно, — ответил Рэйф. — Будем двигаться на восток, пока не стемнеет или пока вы оба не заснете.
Форбрингер и Пао от неожиданности замерли.
— Чертов придурок! — зарычал Форбрингер. — Ты соображаешь, что любой аэродром, над которым мы будем пролетать на автопилоте, сделает попытку нас посадить? А на машине таких размеров, как эта, нет даже механизмов автоматической посадки! Ты что, хочешь превратить нас в горстку пепла?
Форбрингер вдруг замолчал. Сузившимися глазами он уставился на Рэйфа.
— Или… ты хочешь сказать, что не собираешься засыпать? Значит, ты что-то вроде зомби?
— Можно сказать и так, — ответил Рэйф.
Он ждал, что после этих слов они засыплют его вопросами, но оба молчали. Пао даже не шевельнулся. Форбрингер откинулся в кресле и скрестил руки на груди, словно человек, принявший наконец важное решение.
Тягостное молчание нарушил Пао.
— Я не знаю, в какой степени вы можете противостоять усыпляющему воздействию. Четыре года назад, когда вы покинули Землю, станции Энергии Ядра еще не действовали. Одним словом, вы просто не имели возможности проверить на себе…
— Я побывал на одной из экспериментальных станций за два года до отлета на Луну, — возразил Рэйф.
Пао замолчал и вздохнул.
Солнце садилось, его последние лучи золотили проплывавшие под самолетом разноцветные лоскутки полей, ферм, а впереди, на горизонте, уже виднелись тускло мерцающие огни города. Где-то в той стороне была и станция; %ее мощная передающая антенна соединялась с шахтой, врезающейся на триста миль в раскаленные недра Земли. Скоро станция будет включена, и оттуда, из самой глубины, потечет энергия — на генераторы, затем на электростанции и в город, огоньки которого стремительно приближались. Энергию ощутит любое живое существо, оказавшееся в радиусе действия станции: каждый человек и каждое животное должны будут заснуть, хотят они того или нет.
Солнце опустилось почти к самому горизонту. Через несколько минут его сменит другой источник… Наконец Пао вновь решился заговорить.
— Ну хорошо, допустим, вы уже знаете, как на вас действует энергия станций, и уверены, что в отличие от всех остальных не уснете. Вы уверены, что даже при подобном воздействии на альфа-ритмы мозга будете в состоянии двигаться, и не просто ходить, словно лунатик, но и до некоторой степени управлять своими действиями. Но должны же вы понимать, что сейчас об этом состоянии нам известно намного больше, нежели шесть лет назад, когда только испытывались экспериментальные модели станций. Теперь мы, например, знаем, что у людей может заметно изменяться оценка собственных действий. Предположим, самому человеку кажется, что он в полном порядке, но окружающие-то видят, что он ведет себя так, будто находится под изрядной дозой наркотика или алкоголя. Характерно, что испытуемый, как и пьяный, уверен в своей непогрешимости.
— Все это мне известно. Поэтому и Ли стала такой, и миллионы людей на Земле. Если напиваться каждую ночь, хочешь ты того или нет…
— Вы меня не слушаете, — сказал Галло.
— Нет, это вы не слушаете меня, — возразил Рэйф. — Почему бы вам не отключить станции, допустим, на неделю и не посмотреть, как это скажется на людях?
— На неделю! — фыркнул Форбрингер. — Да мы на одну ночь не можем их отключить! Мы только начали производить необходимый минимум пищи. Неделю простоят заводы — и начнется голод, последствия которого уже не исправить.
— Откуда у вас такая уверенность? — спросил Рэйф.
— Он уверен, потому что абсолютно прав, — вмешался Пао Галло. — А вот почему вы нам не верите?
Последние слова вяло слетели с его губ, и он вдруг замолк; веки его вздрогнули и закрылись, лицо обмякло. В соседнем кресле, свесив голову набок, уже посапывал Форбрингер.
Станция заработала, теперь и Рэйф это понял. В глазах потемнело, кабина куда-то поплыла. Судя по всему, самолет уже некоторое время находился в зоне излучения.
Рэйф инстинктивно напрягся, готовясь противостоять этой давящей силе. Но надо было, наоборот, заставить себя расслабиться.
— Не сопротивляйся… Не сопротивляйся, — внушал он себе. — Пусть все идет, как идет… Спокойно… спокойно…
Он повторял и повторял эти слова, зная, что они помогут ему понять, с чем он в силах бороться, а чему противостоять бесполезно. Излучение, давящее и усыпляющее, он остановить не может; хочет он того или нет, оно будет воздействовать на альфа-ритмы его мозга. Но можно скоординировать работу мозга с деятельностью всего организма, над которым излучение не властно. Он может это сделать, чтобы не заснуть, не выключиться из жизни подобно большей части людей на планете, подобно той женщине с синевой под глазами и с печатью безнадежной тоски на лице.
Только немногие могли бодрствовать в эти ночные часы. Во-первых, те, у кого обнаружился врожденный иммунитет к излучению (их теперь называли «зомби»), во-вторых, еще совсем немного людей, способных сознательно контролировать свои действия во время работы станции. Такие, как Рэйф…
— Все идет, как и должно идти… Еще один рывок… Хорошо. Ты должен собраться, взять себя в руки… взять себя в руки… Еще один рывок… Ты можешь преодолеть это излучение… Ты можешь его отвести… Еще немного… Все!
Рэйф выпрямился и открыл глаза. Теперь он чувствовал себя вполне нормально, если не считать странного ощущения легкой вибрации во всем теле, напоминающей дребезжание струны, не слышимой, но воспринимаемой телом. Впрочем, это было едва заметно.
Рэйф медленно и плавно поднес к глазам левую руку и сосредоточил взгляд на часах. Циферблат выглядел как обычно, минутная стрелка, казалось, ползла с положенной скоростью, зато секундная неслась по кругу в четыре — пять раз быстрее.
«Вот она, моя хваленая реакция», — усмехнулся Рэйф.
Улыбка чуть было не свела на нет все его титанические усилия — перед глазами пошли круги, кабина поплыла, и сонливость тяжелой лапой снова вдавила его в кресло.
— Спокойно… Спокойно… Часы — всего лишь молекула Вселенной. Время относительно. Действие излучения — тоже только часть мироздания. Искаженное пространство остается пространством. Искаженное время остается временем. Все зависит от восприятия. Все… Ни время, ни пространство, ни Вселенная не имеют надо мной никакой власти. Они относительны. Они существуют относительно меня. Я — центр своей Вселенной…
Способность самоконтроля наконец вернулась. Рэйф снова посмотрел на часы.
— Спокойней, спокойней, — продолжал повторять он, обращаясь к неугомонной стрелке, — замедляй ход…
Еще какое-то время она носилась по кругу с той же скоростью, но постепенно начала замедлять движение.
— Медленнее, еще медленнее…
Не норма, конечно, но все же лучше, чем прежде…
Пора было заняться самолетом.
Внизу уже светился город, и наземные службы аэродрома наверняка засекли самолет, в ночное время все они запрограммированы на посадку любого транспорта, летящего на автопилоте по их воздушной трассе (если, конечно, можно назвать трассой абсолютно пустое в ночные часы небо). Рэйф вовремя успел переключиться на ручное управление — еще немного, и самолет был бы втянут на ближайшую посадочную полосу, а у этого аппарата, как и предупреждал Форбрингер, никаких механизмов для автоматической посадки не было.
На землю ушел сигнал о том, что самолет идет на ручном управлении, и Рэйф наконец приземлился на ярко освещенную полосу прямо за главным зданием вокзала. Вокруг сияли огни, но никаких признаков жизни видно не было. С трудом преодолевая искушение плюнуть на все и прилечь, Рэйф поднялоя с кресла, прошел мимо своих спящих пленников и ступил на залитый светом бетон.
В лицо ударил холодный ночной ветер. Однако ему показалось, что поток лишь скользит по поверхности кожи, но не освежает. Чувствуя движение воздуха, Рэйф как будто был отделен от него стеной.
Он долго шел через все огромное здание аэропорта, мимо безлюдных ресторанов, киосков и стоек. Гулкое эхо его шагов было единственным звуком, заполняющим пространство большого зала. При выходе из здания Рэйф вновь удивился новому для себя ощущению воздуха — сильная струя, бьющая из кондиционера, показалась ему нежным ветерком.
На улице, у самого аэропорта, тянулись длинные ряды машин, которые предлагала станция проката. Но Рэйф прошел мимо и немного дальше нашел то, что ему было нужно, — частную стоянку.
Рэйф передвигался от одной машины к другой, методично нажимая на дверную ручку каждой — хоть одна-то должна быть незапертой… На четырнадцатой или пятнадцатой ему повезло — хозяин оказался растяпой. Но не настолько, чтобы при открытой двери еще и забыть ключи. Пришлось проверить еще несколько автомобилей — нашелся и такой!
Рэйф забрался в машину и включил приборы. Судя по их показаниям, она была на ходу, вот только оба аккумулятора почти сели. Станция обслуживания находилась рядом, и Рэйф, недолго думая, вскрыл монтировкой дверь и позаимствовал новый аккумулятор.
На дисплее навигационного компьютера зажглась зеленая точка, она светилась около самого Эльдорадо в Канзасе. Значит, он все-таки сбился с курса и летел от Орегона не прямо на восток, а немного южнее. «Надо поторапливаться», — подумал Рэйф и, выехав из города, сразу перешел на скоростную полосу шоссе. Впрочем, старый драндулет, который угнал Рэйф, больше чем на двести в час явно не тянул.
Рэйф выжимал из старушки все, на что она была способна. Мимо промелькнул спящий Канзас-сити, потом дорога свернула к северу, через Сент-Джозеф в Айову, и когда он въехал в Триннел, маленький университетский городок под Де Муаном, часы на дисплее показывали двадцать восемь минут двенадцатого.
Еще семь часов темноты и излучения. И еще семь часов с небольшим до того, как Форбрингер объявит всемирный розыск.
Цепочка предупредительных красных огоньков, вдруг возникшая перед самым носом машины, заставила Рэйфа резко ударить по тормозам. Автомобиль с оглушительным визгом остановился. Только теперь Рэйф заметил, что улица впереди перекопана, а для транспорта оставлен лишь узкий проезд слева, у самого тротуара. Он продолжал путь уже осторожнее.
Вдруг переднее колесо уткнулось во что-то сыпучее и вязкое, мотор заглох, машина, дернувшись пару раз, замерла. Перед ветровым стеклом промелькнула какая-то тень. Рэйф потянулся к поясу за пистолетом, но не нащупал его.
Под влиянием импульса Рэйф выскочил из машины. На фоне сумеречного неба вырисовывалась огромная черная фигура с занесенной для удара рукой. Мгновенно вспыхнувшая ярость придала Рэйфу сил, он обманным маневром подался назад, а затем первым нанес удар.
Сцепившись, противники повалились на землю. Несколько минут они барахтались в грязи, а когда Рэйф смог разомкнуть на своем горле цепкие пальцы врага и откатился в сторону, то прямо над собой увидел второго — с дубиной в поднятой руке.
Рэйф успел увернуться, и дубина обрушилась в грязь. Владелец дубинки двигался на удивление медленно, неуклюже, словно во сне, и пока он выпрямлялся, Рэйф успел вскочить на ноги и ребром ладони ударить противника по шее. Тяжелое тело рухнуло на землю, и только теперь, при свете фар застрявшей машины, можно было рассмотреть его — плотный мужчина лет сорока, на поясе — нож. Наверное, это и есть тот, кого называют «зомби».
Пора заняться машиной. При свете фар Рэйф наконец-то смог разглядеть, где находится. Зомби просто передвинули сигнальные огни, потому он и съехал прямо в разрытую часть улицы. Теперь машина плотно засела в песке. Рэйф включил зажигание и медленно, осторожно попытался выбраться. Колеса буксовали, разбрасывая песок. Машина начала было проседать, но через несколько секунд переднее колесо все-таки въехало на мостовую. Машина дернулась и выскочила на тротуар.
Адрес он помнил наизусть — Бушер Драйв, дом пять тысяч пятьсот четырнадцать. Судя по карте Гриннела на дисплее компьютера, это где-то недалеко. Вскоре он уже ехал по Бушер Драйв, вглядываясь в освещенные фарами номера домов.
По обе стороны улицы возвышались старые громоздкие здания. Таких не строили уже лет пятьдесят. Большая их часть была скрыта от посторонних глаз высокими заборами или живой изгородью. Калитки, ворота, заборы… Наконец номер пять тысяч пятьсот четырнадцать.
Дом окружала двухметровая проволочная изгородь, за которой виднелся ряд высоких деревьев. И ворота, и калитка были заперты.
Оставалась только одна возможность: высокий вяз, раскинувший свои ветви за ограду дома. Что ж, ствол дерева, конечно, не гимнастический канат, но снаряд вполне подходящий. Несколько ловких движений — и Рэйф сидел верхом на мощной ветке по ту сторону забора. Выбирая место для посадки, он услышал внизу глухой звук: не то урчание, не то рык…
Через минуту Рэйф разглядел и его источник.
Это был волк. Взрослый самец, весом в добрых сто сорок фунтов. Слегка оскалив клыки, он стоял прямо под веткой, на которой замер Рэйф, и в упор смотрел на человека. Хвост волка был неподвижен, глаза блестели, отражая свет уличных фонарей. Металлом блеснула и часть головы между ушами зверя. Или это только показалось Рэйфу?
Рык перешел в завывание, и в этом вое Рэйф явственно разобрал слова:
— Я — Лукас, — сказал волк. — Мне приказано убивать.
Рэйф попытался отползти назад. Ветка тут же прогнулась еще ниже. Волк отреагировал мгновенно, и мощные зубы щелкнули буквально в сантиметре от ноги Рэйфа. Он прижался всем телом к ветке и замер.
Нечего было и думать о том, чтобы встретиться с таким зверем на земле, один на один, с голыми руками, да еще в заторможенном состоянии.
Лукас тем временем продолжал свою заунывную песню. Рэйф, чуть наклонившись к земле, попытался заговорить с волком.
— Лукас, — доверительно сказал он, — я пришел сюда, чтобы найти одного человека. Ты знаешь кого. Габриеллу. Габриелла слышит меня, когда я говорю с тобой?
Ворчание на какой-то миг стихло, затем возобновилось.
— Габриелла! — продолжал человек чуть громче, — это говорит Рэйф Харальд. Я звонил тебе вчера, или теперь уже позавчера, с Луны. Мы говорили про Эба, твоего брата. Наконец я добрался и вот теперь торчу на дереве во дворе твоего дома, а Лукас не дает мне спуститься.
Ответа не последовало, слышался только глухой зловещий рык.
— Послушай, упрямец, если я не успею встретиться с ней и не смогу помочь, то они похитят ее так же, как похитили Эба. Дошло, наконец? Ну давай, ступай быстрее, зови хозяйку!
Волк начал медленно пятиться, все дальше отходя от дерева.
— Хорошо, Лукас, — похвалил Рэйф, — молодец. Зови ее.
Волк развернулся и с воем исчез в темноте. Тишину прорезал оглушающий звон сигнализации, и сразу же на обоих этажах особняка вспыхнул свет.
Рэйф облегченно вздохнул, разжал руки и спрыгнул, а вернее, просто упал на газон. Почти не почувствовав удара, он перевернулся на спину и принялся разминать затекшие пальцы. Потом присел, поднял голову…
И застыл. В нескольких сантиметрах от его лица была морда Лукаса. Волк в любой момент готов был вцепиться в горло.
— Я не двигаюсь, — прохрипел Рэйф, — спокойно, Лукас, спокойно.
Настороженное рычание не стихало. Рэйф ощущал дыхание Лукаса на своем лице. Из приоткрытой волчьей пасти на шею Рэйфа упала капля слюны.
— Я не буду двигаться, — повторял Рэйф, — успокойся, Лукас, не буду.
Так они провели еще несколько минут. Звук сигнала смолк так же внезапно, как и начался, но у Рэйфа в ушах все еще продолжало звенеть. Казалось, время тянется бесконечно, но наконец рычание Лукаса перешло в протяжный вой. Волк поднялся, вытянул голову. Возможно, он увидел кого-то за спиной Рэйфа.
— Габриелла? — не поворачиваясь, спросил Рэйф. — Это ты? Я Рэйф Харальд, из Проекта Дальней Звезды. Это я звонил тебе позавчера с Луны по поводу исчезновения Эба.
— Назовите свое второе имя, — позади раздался совсем молодой, но твердый женский голос.
— Арнуол, — сказал Рэйф. — Рафаэл Арнуол Харальд. Помнишь, когда я звонил тебе, то напомнил как ты, Эбнер и я ходили в маленькую пивнушку. Я тогда не назвал ее. Так вот, она называлась «Голубой кувшин». Ты еще училась в школе. Эб был на восемь лет старше меня. Ваши родители умерли года за два или за три до этого. Если хочешь, спроси меня о чем-нибудь еще.
— Вы можете встать, — раздался ее голос. — Через минуту Лукас проведет вас в дом. Если у вас есть оружие, оставьте его здесь.
— У меня нет оружия.
Рэйф услышал странный удаляющийся звук, похожий на шелест травы на ветру.
— Куда идти, Лукас? — спросил Рэйф. — Показывай дорогу.
Они вошли в дом и, пройдя по коридору, оказались в большой комнате, напоминающей не то физическую лабораторию, не то ремонтную мастерскую. В дальнем ее конце за высоким столом сидела стройная темноволосая молодая женщина. Трудно было узнать в красивой женщине ту девчушку тринадцати — четырнадцати лет, которую Рэйф встречал в свои университетские годы. Не изменился разве что крупный красивый рот, и Рэйф тут же вспомнил улыбку Габриеллы, улыбку, заражавшую радостью всех окружающих. Сейчас, однако, она смотрела на него не улыбаясь.
Волк тихонько скулил.
— Все в порядке, Лукас, — сказала она, — ты можешь сюда не входить. Подожди в коридоре, только дверь оставь открытой.
Вильнув хвостом, Лукас вышел из комнаты и улегся у самой двери с другой стороны.
— Лукас не очень любит заходить в эту комнату, — пояснила женщина.
— Наверное, Эб работал над ним именно здесь?
— Работал над ним? Что вы имеете в виду? — насторожилась Габриелла.
— Еще на улице я обратил внимание, что у волка между ушами что-то блестело… Ну и потом, он разговаривает. Думаю, это связано с исследованиями электрической активности мозга, которыми занимался Эб. Или я ошибаюсь?
— Не слишком ли много догадок? — сухо спросила Габриелла.
— Разве? Тут ведь все ясно: способность говорить, какое-то устройство в черепе. Хотя не думаю, что большинство людей так хорошо разбирается в строении волчьего черепа, чтобы заметить, что он слегка деформирован.
— Большинство людей, — на этот раз голос женщины смягчился, — вообще не отличит волка от собаки.
— Я думаю, отличит, и сразу, как только их собственная собака встретится с волком, — возразил Рэйф. — Никто из соседей еще не жаловался?
— У ближайших соседей нет собак, — ответила она. — К тому же, днем я держу Лукаса в доме, а во двор выпускаю только по ночам.
— И правильно делаете, — сказал Рэйф. — Вообще-то было бы неплохо где-нибудь присесть, и тогда уже все обстоятельно обсудим. Я ведь на ногах с тех пор, как вылетел с Луны.
— Да, разумеется, — ответила Габи.
Она поднялась из-за стола и направилась к Рэйфу. Он услышал тот же негромкий звук, на который уже обратил внимание в саду. Наконец он увидел всю фигуру девушки. Она была в инвалидном кресле, если так можно назвать цилиндр, позволяющий ей двигаться. Он-то и издавал при движении странный шелестящий звук.
— Да, я парализована, — поймав взгляд Рэйфа, сказала Габи. — Вся нижняя часть тела. Вот уже три года. Средство передвижения для меня сконструировал Эб. Я была одной из жертв аварий первой ночи.
— Что это за авария первой ночи?
Рэйф проследовал за девушкой по коридору, Лукас замыкал процессию. Они вошли в большую комнату, судя по всему, гостиную: спокойные зеленые обои, мягкие диваны, кресла. Габи подъехала к одному из кресел и проворно пересела в него из своей каталки. Немного поколебавшись, цилиндр снова принял вертикальное положение. Лукас свернулся у ног хозяйки.
Рэйф устало опустился в кресло напротив Габриеллы. Назойливая вибрация во всем теле уже изрядно вымотала его. Казалось, все силы уходят на то, чтобы не поддаться искушению закрыть глаза.
— У тебя есть какие-нибудь стимуляторы? — спросил он.
— Дексидрин, — ответила Габи. — Только против излучения он вряд ли поможет.
— Надо все-таки попробовать.
— Лукас, пожалуйста, в лаборатории ящик «Булка/Фенхель» — пакет «Яйцо/Картофель».
Волк вышел из комнаты.
— Потрясающий зверь, — изумился Рэйф, провожая его взглядом. — А что за кодовая система, которой вы пользуетесь?
— О, это простой код, — улыбнулась Габи. — У нас свой алфавит, где вместо букв пищевые запахи. А — абрикос, Б — булка, и так далее. Сейчас, например, было «Я/К», яйцо/картофель. У нас целая «картотека» запахов. Каждому свертку соответствует свой…
Лукас уже вернулся с коричневым флаконом в зубах.
— Отдай Рэйфу.
Волк подошел к Рэйфу и положил бутылочку ему на колени. Рэйф высыпал на ладонь пару оранжевых таблеток в форме сердечка, с отвращением оглядел и, помедлив, одну из них положил обратно.
— Воды?
— Не беспокойся, — Рэйф торопливо сглотнул таблетку. — А когда отключают станции?
— Вскоре после рассвета, — ответила Габи, — часа через четыре. А что?
— К этому времени мы должны быть уже далеко отсюда. Впрочем, время еще есть. Так ты говорила, что была одной из жертв первой ночи… Что это за первая ночь?
— Разве ты об этом не читал? В ту ночь впервые испытывали станции. Вышел приказ: еще до захода солнца — когда начнется излучение — быть дома и никуда не выходить. Я же оказалась одной из тех, кто не рассчитал время и не успел добраться до дома. Начало излучения застало меня в автомобиле. Я очнулась среди обломков машины, потерпевшей аварию двенадцать часов назад. Еще через пару часов меня оттуда извлекли. С тех пор ноги не слушаются меня.
— Травматический паралич?
— В больнице мне объяснили, что, скорее всего, это явление психического порядка. Эб же считает травму следствием воздействия излучения. Оно пагубно сказалось на электрической активности мозга: слишком долго я находилась без сознания.
— Да, — задумчиво произнес Рэйф, — это была его главная тема — электрическая активность мозга.
— Была… — отозвалась Габи, — но никто так и не понял, как многого он добился. Никто!
Тем временем Рэйфу не только не полегчало, но, напротив, становилось все хуже и хуже. Слова, давались ему с трудом, и он способен был лишь вымученно улыбаться.
— Что же случилось? — быстро переключилась Габи. — Тебя же трясет!
— Кажется, это снадобье не пошло мне на пользу, — пробормотал Рэйф.
Лихорадка усилилась, и зубы стучали так, что он уже не мог позволить себе роскоши тратить силы на разговоры.
— Подумай, что бы могло тебе помочь?
— Седативное. Успокоительное. Любой алкоголь…
— Лукас! В столовой шотландское вис…
Но Лукас был уже на ногах. Он застыл на месте, ощетинившись и напряженно глядя на дверь. Волк медленно повел носом, а затем негромко, но угрожающе зарычал.
— В чем дело, Лукас? — спросила Габи. — Что…
— Четверо, — сказал Лукас, медленно поворачивая голову. — Один — входная дверь. Второй — ворота. Двое — за домом.
— Четверо? Кто это? Зомби?
С огромным трудом Рэйф заставил себя поднять голову, забыть про озноб и попытаться включиться в ситуацию… В этот момент в комнате появились странные тени…
Их было четыре. Походили они на вырезанные из черной бумаги силуэты. Усилием воли Рэйф рванулся из кресла и нанес резкий удар по ближайшей фигуре, разорвав таким образом смыкающееся вокруг него кольцо. Судя по всему, он попал в цель. Ответный удар был хотя и сильным, но неточным — рука его противника лишь скользнула по плечу. Услышав яростный вой и рычание волка, он понял, что Лукас тоже вступил в бой. Рэйф набросился на вторую наступающую на него тень, и та рухнула прямо ему под ноги. Это был его последний удачный удар. Почувствовав сильный толчок, Рэйф пошатнулся, упал и провалился в темноту.
Когда он очнулся, Габи сидела перед ним на ковре, отставив в сторону каталку; одной рукой она придерживала его голову, а другой вливала что-то в рот из маленького стаканчика. Он глотнул и чуть не задохнулся. Неразбавленное виски.
— Все, хватит, больше не надо, — он все еще не мог откашляться. — Мне уже хорошо.
Как ни странно, ему действительно стало лучше. Он поднял голову и осмотрелся. Теней, с которыми он только что дрался, в комнате уже не было. Взлохмаченный Лукас сидел рядом на ковре.
— Откуда они взялись? — спросил он Габи. — Кто они такие?
— О чем ты? — Габи с удивлением посмотрела на него. — Я ничего не видела.
— Ничего не видела?! — уставился на девушку Рэйф. — А четыре черные тени?
Габи покачала головой.
— Я не видела ничего. Но Лукас тоже с ними дрался. Значит, они были здесь.
— Конечно, были, — Рэйф не сомневался. Последний удар по голове он ощущал до сих пор, там уже вздулась большая шишка.
— Двоих убил я, — рыкнул Лукас. — Двоих ты.
— Убил? — переспросил Рэйф. — А кто это был, Лукас?
— Люди, — ответил волк. — Люди без запаха. То, что осталось, лежит во дворе.
— Во дворе? — Рэйф поднялся на ноги. — Хорошо, что напомнил. Я думаю, Габи, нам пора. Поговорить мы можем и по дороге. Кажется, забыл сказать: я ведь практически угнал Шаттл да еще похитил Пао Галло и Билла Форбрингера. С утра они поднимут на ноги всю полицию. Поедем со мной, слишком многое надо обсудить, а здесь мы уже не успеем этого сделать.
Габи подтянула поближе свою каталку и ловко забралась в нее.
— Хорошо, едем. Мне нужно минут пять на сборы.
— Да что, собственно, собирать… Ну ладно, давай.
Рэйф снова почувствовал дребезжание в теле. Он огляделся и, увидев на полу стакан с виски, допил его до дна.
— Значит, люди, не имеющие запаха, — Рэйф задумался.
— Да.
Рэйфа передернуло. Какой-то кошмарный вымирающий мир: в доме, в ярко освещенной комнате возникают двухмерные тени. Возникают, чтобы убить.
Лукас лежал на полу и зализывал переднюю лапу. Рэйф подошел поближе. Под мокрой от слюны шерстью обнажилась рана. Рэйф присел на корточки и протянул руку.
— Нет, — угрожающе зарычал волк.
— Я только хотел осмотреть рану, — сказал Рэйф.
— Может, я смогу помочь.
— Нет, — повторил волк.
Рэйф поднялся на ноги и отошел.
Через пару минут вернулась Габи с небольшой черной сумкой в руках.
— Я готова. Выйдем к гаражу через черный ход. Машина там.
Рэйф и Лукас вслед за ней покинули дом.
— Возьми машину побольше, — предложила Габи, включая свет в гараже и поворачиваясь к Рэйфу. — Ты поведешь?
— Я, — подтвердил он.
Все трое забрались в автомобиль, и Рэйф осторожно вывел его во двор. Он тут же оценил достоинства машины — мощная, вполне современная, максимальная скорость не меньше двухсот пятидесяти миль в час.
Рэйф вывел машину за ворота, развернулся и поехал по улице. Ощущение того, что боль наконец-то отступила, привело Рэйфа в какое-то веселое и легкомысленное настроение.
— Куда мы едем? — поинтересовалась Габи. — Я даже не успела спросить.
— Как можно дальше отсюда. Будем ехать, пока не рассветет, — ответил Рэйф. — Но сначала мне нужно еще раз осмотреть одно место.
И он вкратце рассказал Габи о засаде на перерытой улице и о стычке с двумя зомби.
— К чему это? Не понимаю…
— Кого они ждали? — рассуждал Рэйф. — Меня? Но откуда им было знать, что я приехал? А с другой стороны — кто еще может появиться на улице ночью? Или они устроили засаду на другую банду зомби?
— Здесь, в Гриннеле? — Габи взглянула на Рэйфа.
— Не смеши меня. Во всем округе Де Муан зомби не больше полудюжины.
— Значит, я их всех сегодня встретил, — сказал Рэйф.
— Но, — начала было Габи и вдруг запнулась. Несколько минут она молчала. Потом немного изменившимся голосом продолжила:
— Все равно непонятно. Что ты знаешь о зомби?
— Не так уж много, — хмуро ответил Рэйф. — Подожди-ка…
Фары машины высветили уже знакомый ему перекопанный участок улицы. Вокруг, казалось, не было ни души, но прежде чем выйти из машины, Рэйф внимательно осмотрелся.
В кромешной темноте улавливались те самые огоньки, что должны были бы ограждать яму, но вместо этого вели прямо к ней.
Рэйф прыгнул в яму, осмотрел ее, но безрезультатно.
У его ног топтался Лукас, вынюхивая что-то на дне. Он фыркал и чихал от пыли, потом надолго застыл, словно раздумывая, и вдруг выскочил на асфальт.
— Сюда, — раздался его голос.
Рэйф направился за волком. Лукас шел, не отрывая носа от земли. Так друг за другом они пересекли улицу, бульвар и газон. Наконец Лукас уткнулся в густую нестриженную изгородь японского барбариса.
В кустах стояла машина: спортивная двухколеска, маленькая, но с сильным мотором, рассчитанным на большие скорости. Рэйф открыл дверцу.
На узком сиденье лежал уже окоченевший труп. Рэйф узнал покойника — тот самый тип, которого он ударил по шее. Второй, уткнувшись лицом в пульт, был без сознания.
Рэйф обыскал обоих, но кроме бумажников с деньгами ничего не нашел. Он пошарил под передними сиденьями и вытащил карту Гриннела и карточку станции автосервиса. На ней стоял адрес: Нипигон, Онтарио, Канада.
Рэйф засунул ее в карман и обошел машину, чтобы посмотреть номер. Он оказался тоже канадским.
Больше искать было нечего, и они вернулись к машине, где их ждала Габи. На этот раз Лукас запрыгнул на заднее сиденье и улегся, свернувшись клубком. Дорогу Рэйф уже знал, он быстро вывел машину из города и вышел на трассу, ведущую на север.
— Нашел что-нибудь? — спросила Габи, когда Рэйф въехал на скоростную полосу и поставил управление на автоматику.
Рэйф все рассказал ей.
— Из Канады, в такую даль? Но кому это понадобилось?
— Если следовать простой логике, то тебе: все препятствия чинились на пути к твоему дому. Но ведь даже ты не знала, когда я вернусь. Кто же был осведомлен настолько точно, что расставил засады на всем моем пути?
Девушка ответила не сразу. Когда Рэйф повернулся и заглянул в ее лицо, то увидел, что Габи вдруг съежилась, обхватив себя руками, словно от холода или сильного порыва ветра.
— Это мог знать Наставник, — сказала она.
— Наставник? — Рэйф удивленно посмотрел на нее. — Ты имеешь в виду того, про которого говорят, что он управляет всеми зомби? Как его — Тебом Шанкар?
— Тебом Шанкар. Наставник. Повелитель Демонов, — она сидела неподвижно, словно закоченев.
— Называй его как хочешь. Говорят, он живет уже тысячу лет и может вызывать духов, вроде тех, с кем вы с Лукасом сегодня дрались. Это его рать.
Рэйфа вновь захлестнула волна гнева и ярости. С трудом взяв себя в руки, он продолжал:
— Ты же образованная девушка и понимаешь, что такого не может быть.
— Тем не менее он существует, — возразила Габи. — И за день до исчезновения Эб разговаривал с ним по телефону.
Следующая минута тянулась бесконечно, в полном молчании. Машина стремительно летела вперед. Мимо проносились темные, словно вымершие фермы. Там, забывшись в тяжелом наркотическом бреду, спали люди и животные.
— Хорошо, — наконец произнес Рэйф. — Давай разберемся. Может быть, мы говорим о разных людях. Значит, это человек, который с помощью неких оккультных сил имеет власть над всем, кто не подвержен действию излучения и может бодрствовать по ночам.
— Да, — утвердительно кивнула Габи. — Наставник. Или, как его еще зовут, Старик на Горе.
— Стариком на Горе, — назидательно сказал Рэйф, — именовали главу так называемых ассасинов, секты мусульман-шиитов в тысяча девяностом году. Для своей резиденции он захватил горную крепость Аламут. И звали его Хасан ибн аль-Саббах, а вовсе не Тебом Шанкар.
— Я знаю, — тихо сказала Габи. — После того как Эб говорил с ним по телефону, я нашла в справочнике все, о чем ты сейчас рассказал.
— Ты слышала этот разговор?
— Нет. Стоило мне войти в лабораторию, как Эб тут же отключил телефон. Я спросила, кто это, уж не сам ли Наставник? Не знаю, как у меня это вырвалось… Просто дурачилась. А Эбнер побледнел… так побледнел…
Девушка совсем сникла.
— Что он тебе на это ответил? — расспрашивал Рэйф.
— Он сказал «да». Он так это сказал, как будто обязан был говорить мне правду, хочет того или нет. Но после мне не удалось вытянуть из него ни слова. В ту ночь он запер входную дверь на все замки и часа четыре провел с Лукасом в лаборатории.
— С Лукасом? — Рэйф обернулся к волку. — Лукас, что было той ночью, о которой говорит Габи, перед тем как Эб уехал? Что он делал в лаборатории, когда вы с ним заперлись?
Лукас молчал.
— Рэйф, это бессмысленно, — сказала Габи, — неужели ты думаешь, я его не спрашивала? Раз он мне не говорит, так тебе и подавно не скажет.
— Мне приказано охранять, — вдруг проговорил Лукас и зевнул. В тусклом свете, идущем от приборной доски, блеснули его длинные желтые клыки. — Эбнера и Габриеллу. И я могу убивать.
Он замолчал и, Как ни в чем не бывало, уселся поудобней на сиденье — ни дать ни взять, верный домашний пес.
— Лукас, — спросил Рэйф, — где сейчас Эб? Ты знаешь?
— Нет. Но мы найдем его.
— Надеюсь… — сказал Рэйф.
— Ты для этого и вернулся с Луны? — спросила Габи. — Чтобы найти Эба?
Почти не слушая ее, занятый своими мыслями, он кивнул.
— Но почему? — снова спросила девушка. — Зачем, когда столько лет прошло? Ты ведь был в Проекте Дальней Звезды, ты даже один из космонавтов, а это — наши неприятности, зачем тебе влезать в них?
— То, что ты называешь вашими неприятностями, — это беда всего человечества, — заявил Рэйф. — В том числе и Проекта.
— Проекта? Проекта по переброске людей на Альфа Центавра и дальше? — в ее голосе сквозило явное недоверие.
— Проект не двигается с места уже три года, — продолжал Рэйф, не обращая внимания на ее реакцию. — Все заглохло. Успех зависит от разработок по крионике, то есть замораживанию экипажа. При этом все жизненные процессы замедляются, и, соответственно, продлевается время в полете. Один космонавт — на вахте, трое — в анабиозе. Такова была идея Проекта. Потом выяснилось, что, если человек проводит в таком состоянии длительное время, происходит разрушение нервной системы.
Габи, не отрываясь, смотрела на него.
— Я не знала этого.
Какое-то время они ехали молча мимо залитых лунным светом ферм.
— Имей в виду, это секретная информация, — предупредил Рэйф.
— Но какое она имеет отношение ко мне и Эбу?
— Эб разработал метод, позволяющий без каких-либо химических средств погрузить человека в сон. Я рекомендовал его для участия в Проекте, но отборочная комиссия высказалась против. Три дня назад я добрался до протоколов и обнаружил, что первоначальная запись стерта и заменена другой.
— Стерта?
— Кто-то подменил документы комиссии, — сказал Рэйф. — Кто-то не хотел допустить Эба к работе в Проекте. Зачем, тоже ясно: будь он там, корабль на Альфа Центавра уже ушел бы.
— Не вижу здесь смысла, — Габи мрачно покачала головой. — Кому же понадобилось задерживать отправку корабля?
— Ну, например, Мартину Пу-Ли, — ответил Рэйф, — он ведь глава Проекта. Как только наладятся перелеты, развитию Проекта придет конец. И тогда его любимое детище перестанет быть «центром Вселенной», а станет всего лишь одной из второстепенных космических программ. Но я думаю, это все-таки не Мартин. Скорее всего кто-то другой и явно с Земли.
— Но кому на Земле…
— Кому-то вроде Мартина. Человеку, заинтересованному в сохранении статус-кво. Пао Галло. Биллу Форбрингеру.
— Пао Галло? — нахмурилась Габи. — Эб всегда аттестовывал его как человека, преданного своему делу…
— Слишком уж преданного, — оборвал ее Рэйф.
— Пока его станции снабжают заводы энергией и не дают всем сдохнуть с голоду, он самый важный человек на Земле. Когда начнутся перелеты и хоть кто-то получит шанс вырваться отсюда, положение Пао сильно изменится.
— Ну не так уж и сильно!
— Верно, не так уж, — согласился Рэйф. — Но Пао, Мартин и Форбрингер, — словно пальцы одной руки. К тому же Форбрингеру подчиняются все полицейские силы, и пока есть сложности, с продовольствием, он имеет право вводить чрезвычайное положение. Поверь мне, я уже больше года пытаюсь в этом разобраться, и получается, что либо один из них, либо все трое заинтересованы в том, чтобы все оставалось по-прежнему. Они готовы и на саботаж Проекта, и на похищение специалистов класса Эбнера…
Он вдруг замолчал на полуслове.
— Но ты мне так и не рассказала, как его похитили, — обратился он к Габи.
— Я не уверена в том, что его похитили, — ответила девушка. — Может быть, он согласился с ними уехать, хотя в это трудно поверить. Я уже говорила, что ночью они заперлись с Лукасом вдвоем… Лукас, дружище, не упрямься! Ну что, что случилось тем утром, пока я спала?
— Эб велел мне спрятаться, — нехотя откликнулся Лукас, — он сказал, чтобы я не попадался на глаза тем, кто придет. Я сделал, как он хотел. Люди подошли к двери…
— Сколько их было? — спросил Рэйф.
— Двое.
— Нормальные люди? Не такие, как были сегодня в доме?
— От них пахло человеком.
— Они подошли к двери, — подсказал Рэйф, — и Эб открыл им, так? Что было дальше?
— Эб говорил. Они говорили. В прихожей.
— О чем?
Лукас молчал. Казалось, он и не собирается отвечать. Потом заговорил снова.
— Навсегда, — сказал он.
Рэйф от удивления даже перестал следить за приборами и уставился на Лукаса.
— Навсегда? — переспросил он.
— Навсегда, — повторил волк. — Еще говорили. О другом. Те двое сказали «навсегда» несколько раз. Один раз Эб сказал. Потом ушел с ними и закрыл дверь. Я слышал, как они уехали.
Рэйф и Габи переглянулись.
— Все это не очень похоже на похищение, — заметил он. — Возможно, на то была его воля?
— Нет, — отозвался Лукас, — он был грустным и не хотел ехать. Он ненавидел тех, что пришли. Я знаю. Я чую.
— Да-а… — протянул Рэйф; немного подумав, он снова обратился к Габи. — И никакой записки? Ты ничего не находила?
— Он написал только, чтобы мы доверяли тебе… Ты думаешь, мы бы с тобой поехали, если бы Эб нас не предупредил?
— Подозреваю, что нет. Значит, не только те шестеро, которых я сегодня встретил, но и Эб знал, что я появлюсь здесь? Каким образом? — резко спросил он.
— Я… я не знаю, — пробормотала она, отодвигаясь от него насколько позволяло сиденье. Сзади донеслось негромкое, но вполне красноречивое ворчание. Рэйф постарался расслабиться.
Габи продолжила:
Повторяю, это мог знать Наставник.
— Ты действительно веришь во всю эту ерунду?
— Не верила, пока Эб не сказал, что говорил с ним, — глаза ее заблестели. — Год назад я и не слыхивала о нем. Ты ведь знаешь, мы жили тихо, замкнуто. Эб был погружен в свои исследования. Нам даже поговорить толком было не с кем. Полагаю, мы последними узнали о Наставнике. Про зомби нам, разумеется, было известно с самого начала…
Габи замялась.
— По правде говоря, Эб из нас тоже сделал что-то вроде зомби.
— Вы? — изумился Рэйф. — Ни у кого из вас, значит, не было врожденного иммунитета к излучению?
— Я… не думаю, — девушка снова нахмурилась. — Не помню точно. Эб начал работать со мной, как только я вернулась из больницы, после аварии. А Лукас, естественно, был одним из его подопытных животных. Эб принес его, когда волчонку исполнилось всего несколько недель. Какой щеночек был, прелесть!
— Значит, Эб начал работать с тобой, когда ты выписалась? — задумчиво повторил Рэйф. — А в больнице? Ты не помнишь, действовало на тебя излучение?
Она сидела молча, потом вздрогнула.
— Помню. Теперь помню. Ночные кошмары.
— Какие, Габи?
— Я… — начала было девушка, но осеклась. — Нет, не могу вспомнить. Я только знаю, что там было какое-то несоответствие. Несоответствие между «здесь» и «там», между реальным миром и тем, каким он был во сне.
Она тряхнула головой, отгоняя воспоминания.
— Когда я вернулась, Эб велел мне спать только днем. Он научил нас сопротивляться излучению и бодрствовать.
— Он не объяснял, почему не следует спать?
— Объяснял… Это что-то вроде… — она нахмурилась, напрягая память. — Все, теперь вспомнила. Он объяснял, что это связано с уязвимостью. Заснув во время работы станции, человек подвергает опасности свой мозг. Так и я, проведя полсуток без сознания, стала инвалидом. Подобные и еще более глубокие нарушения могут появиться у каждого. С тех пор я отучала себя спать по ночам. И он. И Лукас.
— Что говорил Эб про зомби? — спросил Рэйф. — Меня интересует, откуда, по его мнению, у них врожденный иммунитет?
— Он вообще считал, что никакого врожденного иммунитета нет и быть не может, — ответила девушка. — Ведь среди животных и птиц зомби не бывает. И Эб в итоге пришел к выводу, что все, кто может бодрствовать во время излучения, от обыкновенного лунатика до человека, способного ходить, водить машину, совершать какие-то осмысленные действия, — все они либо осознанно управляют альфа-ритмами мозга, либо интуитивно научились этому.
Габи вдруг повернулась и посмотрела Рэйфу прямо в лицо.
— А ты? У тебя явный иммунитет, хотя Эбнер с тобой не работал. Как ты этого добился?
— Эб, скорее всего, прав, — ответил Рэйф. — Как только я узнал об излучении и о зомби, я собрал об этом всю возможную информацию. Меня всегда злило, если я не мог сделать чего-то, что подвластно хотя бы одному человеку. Мои изыскания подвели меня к мысли о йоге, и последнее время я довольно серьезно ею занимался. Так что, если пользоваться терминологией Эба, я одновременно и осознанно, и неосознанно тренированный.
— И, должна заметить, неплохо тренированный, — добавила Габи. — Со стороны кажется, словно тебе это вовсе не трудно.
— Не обольщайся на мой счет, — сказал Рэйф. — Двигаться я, конечно, могу, но ощущение такое, словно идешь против течения.
— Странно, мне это не заметно.
— Не забывай, восприятие у нас тоже замедлено, — сказал Рэйф. — Однако тут есть еще один интересный момент. Дважды за сегодняшнюю ночь я дрался, причем знал, что исход драки — вопрос жизни и смерти. Так вот в эти моменты я вовсе не чувствовал действия излучения.
Он еще раз вспомнил свою схватку с теми двумя типами на перегороженной улице, мерзкое ощущение дребезжания во всем теле, которое начиналось сразу, как включалась станция, и исчезало в момент борьбы.
— Дело, я думаю, в адреналине, он как-то помогает бороться с излучением, — продолжал Рэйф, — хотя, с другой стороны, это чушь, потому что адреналин — стимулятор, а ты видела, что со мной было после дексидрина. В то же время виски — депрессант, но именно он мне помог преодолеть вибрацию…
Тут Рэйф понял, что зря затронул эту тему. За время поездки действие алкоголя ослабло, а своими разговорами он спровоцировал новый приступ лихорадки.
— Надо было раньше сообразить и взять с собой хоть небольшой запас. Это как старый добрый аспирин или горячий пунш для астматика — непонятно почему, но помогает. А тебя не трясет? — спросил Рэйф, стискивая зубы, чтобы не так стучали.
— Нет. Лукас, передай мне сумку, — сказала Габи, оборачиваясь назад.
Лукас нырнул под сиденье и вытащил небольшую сумочку. Габи открыла ее и вынула бутылочку с прозрачной бесцветной жидкостью, закрытую притертой пробкой и сверху заклеенную пластырем.
— Места в сумке мало, так что вместо виски я взяла спирт. Если разбавить водой, будет не хуже.
Рэйф глянул на дисплей, где высвечивалась схема дороги.
— Милях в десяти отсюда на трассе есть стоянка. Там и наберем воды.
Они съехали со скоростной полосы и вскоре остановились на обочине возле небольшой стоянки. Место оказалось грязным и запущенным, убогие домики были заперты на все замки и запоры, но зато работал фонтанчик с питьевой водой.
Стаканов, разумеется, не предполагалось, и Рэйфу пришлось свернуть кульком валявшуюся на сиденье карту.
Сначала он напился ледяной, с металлическим привкусом воды, потом снова наполнил импровизированный стакан и влил туда спирт. Осушив его одним махом, Рэйф с трудом перевел дух. Через пару минут он был уже за рулем. Навязчивое дребезжание постепенно стихло.
Минут через двадцать, когда машина уже пересекла границу Айовы и Миннесоты, небо на востоке медленно начало светлеть.
— Днем канадскую границу пересекать не будем. И вообще, передвигаться следует только по ночам. Я думаю, остановимся в Дулуте, переждем до вечера.
Управляемая автоматикой, машина неслась мимо небольших городков, вдоль канала, соединяющего озеро Верхнее и Миссисипи. Погруженный в свои мысли, Рэйф молчал. Миль за десять до Дулута он съехал со скоростной полосы и остановился на обочине.
— Здесь мы дождемся восхода, — предложил он.
— А в городе найдем какой-нибудь мотель. Скажем, что ночь застигла нас в пути и мы провели ее в машине.
Мотель им попался сразу при въезде в город.
Лукас, накрытый одеялом, тихонько лежал на заднем сиденье, пока Рэйф договаривался с хозяином и записывал себя и Габи под именем мистера и миссис Нийсем из Айовы.
— Каких-то двадцать миль до города не дотянули — и все, излучение, — рассказывал Рэйф, зевая. — А спать в машине — удовольствие не из приятных.
— Это точно, — поддакивал хозяин, толстенький мужичок лет пятидесяти на вид, с вежливой дежурной улыбкой и острыми глазками. — Мне тут часто встречаются бедняги вроде вас — где застанет ночь, там и спят. А теперь отдыхайте в нормальных условиях. Не забудьте повесить на дверь табличку «Не беспокоить», а горничную я предупрежу. Спите, сколько захотите, и ни о чем не волнуйтесь.
— Спасибо, — поблагодарил Рэйф.
Он взял ключ и поставил машину рядом с отведенным им домиком. Пришлось подождать, пока из соседнего коттеджа выедут постояльцы, чтобы незаметно перетащить Лукаса в дом. Габи уже устроилась в комнате и задернула все занавески и портьеры.
— Ну, что теперь? — спросила она, когда Рэйф повесил на дверь табличку и запер дверь на замок и цепочку.
— А теперь — отдыхать. Я заплатил еще и за следующую ночь, но до темноты нам надо убраться отсюда, причем так, чтобы никто не заметил. Если ночью доберемся до Нипигона, то успеем настичь зомби, карауливших меня на трассе. А это кратчайший путь к тем, кто их послал и в чьих руках, скорее всего, находится Эб.
Габи кивнула и прошла в ванную. А он, не раздеваясь, улегся на одну из кроватей, натянул на себя одеяло и мгновенно заснул…
Пробуждение было резким и неожиданным — в дверь громко стучали. Габи в белой ночной рубашке уже сидела на своей кровати, а Лукас стоял Посреди комнаты, напряженно глядя на дверь.
— Полиция! Откройте! — донеслось из коридора.
— Немедленно откройте!
Дверь уже почти выломали и сорвали с верхних петель. Казалось, ее хотели именно выломать — без предупреждения, без попыток открыть замок.
Стараясь не шуметь, Рэйф сполз с кровати.
— Лукас, — шепнул он, — они не должны знать о твоем существовании. Иди сюда, — Лукас колебался. — Эб говорил тебе, что ты должен прятаться, когда приходят чужие?
Рэйф рванулся к ванной, и волк, наконец решившись, последовал за ним. Там под самым потолком было маленькое окошко.
— Сюда, Лукас, — шепотом позвал Рэйф, отдернул штору и распахнул окно. Скрип старых створок потонул в грохоте, доносившемся из комнаты.
Одним прыжком Лукас вскочил на умывальник, и, скользнув когтями по блестящей поверхности раковины, взобрался на спину Рэйфу. Тот, не ожидая, что волк окажется таким тяжелым, даже присел.
— Беги и спрячься где-нибудь, — скомандовал Рэйф, — найдешь нас, когда стемнеет. Ну, давай…
Он подтолкнул, почти выбросил Лукаса из окошка, и волк мгновенно исчез из виду.
Рэйф запер и зашторил окно, затем вернулся в комнату. Именно в этот момент дверь, не выдержав, рухнула, и в проеме появились полицейские.
— В чем дело?
— Вы арестованы. Оба.
Рэйфу заломили руки за спину, надели наручники и вывели из комнаты. У коттеджа стояла полицейская трехколеска. Его втолкнули на заднее сиденье, а через минуту рядом усадили Габи, замотанную в одеяло. У машины крутился хозяин мотеля.
— Думали, я ничего не понял, да? А я ведь предупреждал, что ко мне частенько заглядывают те, кого ночь застала в дороге. Да после такой ночки в машине нормальный человек еле жив…
— Все в порядке, — оборвал полицейский. — Правильно сделали, что связались с нами. Спасибо, вы свободны.
— Вас так долго не было… — не унимался хозяин.
Но полицейский хлопнул дверцей перед самым его носом и включил мотор. Машина тронулась. Был уже вечер: Рэйф и Габи беспробудно проспали весь день.
В полицейском участке их разлучили. Рэйф оказался на первом этаже, в комнате, больше похожей на больничную палату, чем на камеру, — белые стены, в углу аккуратная койка, окно без решеток.
— Раздевайся, — приказал полицейский, протягивая ему больничную пижаму.
Рэйф послушно переоделся, и его одежду куда-то унесли. Вошли еще трое полицейских, а с ними человек в белом халате. Рэйф не успел опомниться, как они скрутили его и распластали на кровати.
— В чем дело?! — Рэйф задохнулся от бешенства.
Человек в белом подошел совсем близко. В его руках Рэйф заметил шприц.
— Закатайте его рукав выше локтя. Вот так, — распорядился он.
— Вы собираетесь мне отвечать или нет? Что вы со мной делаете?
— Ничего особенного, — прокряхтел один из тюремщиков. — То же, что делают со всеми зомби.
Рэйф все еще пытался сопротивляться инъекции, но полицейские знали свое дело.
— Поспишь, братишка, ночью как все нормальные люди, а хочешь ты того или нет, тебя не спросили…
Игла вошла в вену. В голове замелькали обрывки разговоров с Габи, Эбом… Все. Шприц был пуст и прозрачен. Полицейские больше не держали Рэйфа.
— Этого ему хватит на целые сутки. До приезда маршала можно не беспокоиться, — сказал врач.
Лекарство уже начинало действовать — оно проникало во все уголки мозга, обволакивало сознание и останавливало всякую мысль. Язык одеревенел.
Откуда-то издалека до Рэйфа донесся глухой стук. Он понял, что это полицейские захлопнули дверь. С огромным усилием он заставил себя повернуть отяжелевшую голову — мышцы шеи не повиновались — и посмотреть в окно. Солнечные лучи достигали его комнаты, но было ясно, что ночь наступит еще не скоро. У него было время, чтобы успеть что-нибудь предпринять до того, как заработают станции и сила излучения усугубит действие лекарства — наркотического или седативного, он так и не понял.
А оно продолжало свою работу: думать с каждым мгновением становилось все труднее. Мысли разбегались, Рэйфа куда-то несло. И вот он уже не может противиться этой силе, она втягивает его не то в сон, не то в обморок…
Сначала пришло ощущение, что он тонет. Тонет в чем-то сухом, удушающем, парализующем. Однако через минуту он снова пришел в себя. Сознание, вернувшись на мгновение, подарило уверенность, что все происходящее с ним — сон или галлюцинация.
Он видел, что идет нескончаемой чередой тускло освещенных комнат. Все это находилось так глубоко под землей, что если попытаешься выбраться наружу, то умрешь от старости. Повсюду появлялись старые, сломанные, отслужившие свой срок вещи. Он оставался жив, цел и, можно было бы сказать, здесь, если бы не удушливая атмосфера, что окружала его; атмосфера, подавляющая чувства, угнетающая сознание.
Да, он был погребен в центре Вселенной. Но какой-то другой Вселенной. Вещи вокруг него шипели, шелестели, шептали, спеша уверить, что вокруг него тот самый мир, который он всегда знал, только теперь открывшийся ему в своем истинном обличии — без фальшивых декораций, иллюзий и предрассудков, во всей своей абсолютной правде, не оставляющей места наивной надежде.
Весь этот хлам сползался к нему, окружал со всех сторон и шептал леденящие слова: «Пора согласиться и сдаться, Рэйф!» Рэйф оглянулся в поисках какой-нибудь дубинки, но, чтобы он ни взял в руки, все ломалось и рассыпалось в прах. Он обратился в бегство, и на какое-то время ему удалось оторваться от преследующей его горы мусора.
Он явственно ощущал давление какой-то грозной и враждебной силы, стоявшей за этим хламом. Источник этого давления был где-то рядом, и Рэйф понял, что идет и идет с таким упорством именно затем, чтобы его найти. Он прошел через несколько комнат, в которых какие-то люди пили, шумели, танцевали, но, как только он появлялся, все разговоры тут же смолкали. Их бесполезно было расспрашивать о чем-либо. Он знал это и равнодушно проходил мимо, не внимая их гомону и пересудам за своей спиной.
А потом он вдруг понял: это не люди, а маски. Казалось, их выскребли со стороны спины, оставив только ненужную оболочку — часть кожи, волос и одежды. Так что в анфас они выглядели как нормальные люди.
Рэйф пошел между ними — они ловчили, стараясь держаться к нему лицом. Но их пустота была совершенно очевидной. Их шепот казался шорохом ветра, шелестящего створками сухих полых раковин на пустынном берегу. И он призывал: сдавайся, оставь надежду.
Не выдержав, Рэйф побежал, но отнюдь не от страха. Уверенность, что он найдет оружие, которое не рассыпется в прах, крепла в нем с каждым шагом. Этим оружием он разобьет их ложь и разрушит их мир.
Далее последовал целый ряд пещер, мрачных, тускло освещенных. Идти порой приходилось на ощупь, но руки натыкались лишь на стены — сырые, каменные. Ни людей, ни хлама…
Наконец он увидел своего врага. И сразу узнал его — тот самый источник злобной силы, которая давила на Рэйфа, пыталась воздействовать через поломанные вещи, полых людей, саму атмосферу… Он (или она, или оно) распластался по стене пещеры всем непомерно огромным телом. Враг охранял свой трон, на котором восседал когда-то, пока не разбух до чудовищных размеров.
Мрак скрывал от Рэйфа подробности. Но все было понятно и так. Это существо, по-видимому, было когда-то человеком, таким же как и он сам, но за годы стало похожим на огромную пчелиную матку.
Только развивалось оно по-особому — оболочки наслаивались на оболочки, на скорлупу новая скорлупа: шуршание оболочек бесцельно прожитых, мертвых лет. Хозяин, центр этого жуткого тела, оказался погребенным не только под бременем времени. Его человеческую сущность убила вера в то, что он столь же велик и ужасен, как его чудовищная плоть. На этой вере держался и весь его мрачный, убогий мир, мир обломков и людей-погремушек.
И Рэйф понял, что должен бросить вызов этому мертвому миру, этому самодовольному чудовищу. Оглянувшись по сторонам, Рэйф не нашел ничего, кроме большого булыжника, но, когда поднял камень с земли, тот рассыпался в прах.
— Видишь? — голос существа был похож на уже знакомое Рэйфу шуршание. — Нет такой силы, которая одолела бы меня. Я — Сатана.
— Ложь, — воскликнул Рэйф.
Шипение, отражаясь от стен, стало громче, огромная туша угрожающе зашевелилась.
— Я — Сатана!
— Сатана для меня не существует, — отвечал Рэйф, не переставая искать глазами другой камень или иное оружие, чтобы метнуть в ненавистную тушу.
— Сатана существует для каждого, — прохрипело чудовище. — Сатана существует по ту сторону боли. Сатана — вне боли, он за тем пределом, где боли не чувствуют. Сатана — это смерть в жизни, а она не кончается, она будет всегда, всегда, всегда…
Пока он вещал, Рэйф отыскал старинное копье, секиру и заржавленный револьвер. Но копье разлетелось на мелкие щепки еще в воздухе, секира тотчас же слетела с древка, а пистолет только щелкнул пустым барабаном и рассыпался на куски.
— Сдавайся, — повторяло существо, — сдавайся, сдавайся, сдавайся…
Рэйф чувствовал, как против его воли тает оптимизм и уходит уверенность. Отчаянно цепляясь за свою память, он пытался вызвать хотя бы образ надежды, но даже это ускользало от Рэйфа.
— Подойди ко мне и слейся со мной, — не умолкал шелест. — Приди и живи вечно, пусть твое тело войдет в мое. Уже бессмысленно надеяться, бессмысленно искать, бессмысленно…
И тут, ярко и неожиданно, в сознании Рэйфа вспыхнул образ, которого он так долго ждал, — мощный кинжал, отливающий синевой стали.
— Лукас! — позвал он.
Шипение Сатаны перешло в отвратительное завывание.
— Нет! — взревело чудовище, и Рэйфа захлестнула черная волна безысходности, грозя потопить.
— Лукас! — отчаянно выкрикнул он, не давая волне накатить вновь. — Лукас!
И Лукас пришел.
Но не в своем прежнем обличии. Теперь это был огромный поджарый волк-оборотень, величиной со слона, почти такой же массивный, как существо, назвавшее себя Сатаной. Вокруг волка плясали синие язычки пламени, желтые глаза горели.
Он ворвался в пещеру, подпрыгивая и играя, как щенок, но в зубах он держал нож — тот самый, с отливающим синевой лезвием. В пасти такого зверя нож казался смехотворно маленьким.
— Дай мне нож, Лукас.
Волк пригнулся, и кинжал звякнул у ног Рэйфа. Не переставая рычать, зверь кружил, словно играя, вокруг Сатаны. А тот шипел, пятился к стене, облепляя ее, как гигантский слизняк; тянулся к потолку, пока наконец не растекся до таких размеров, что грозил обрушиться сверху и погрести под собой и человека, и волка.
Тогда Рэйф поднял кинжал и метнул его в нависшую над ним тушу. Нож полетел, словно камень из пращи…
Сатана пронзительно завизжал.
Схватив Рэйфа, как собака хватает зубами игрушку, Лукас ловко увернулся от оседающей на них туши и ринулся прямо сквозь стену, будто это был не камень, а густой туман. Он пробирался дальше и дальше, но вдруг неожиданно разжал челюсти, и Рэйф, теряя сознание, полетел вниз, сквозь каменный туман.
Стена снова стала твердеть, она сжималась и замыкала в себе тело Рэйфа, грозя выжать из него жизнь. Со всех сторон накатывала невыносимая тяжесть, но в Рэйфе уже начал вскипать гнев: после того, что пройдено, проиграть невозможно. Нечеловеческим усилием он оттолкнул стену…
И вскочил. Он сидел на кровати в залитой лунным светом комнате; в тазике рядом с кроватью валялся использованный шприц. Чтобы как-то снять оцепенение и проснуться окончательно, Рэйф, не долго думая, запустил тазиком в окно.
Стекло со звоном разлетелось, и тазик исчез в темноте.
— Лукас! — прохрипел Рэйф и снова рухнул на кровать.
Снова обволокла его темнота, тени стали каменеть и окружать давящей удушающей стеной…
Челюсти волка лязгнули перед его лицом. Лукас снова вытаскивал его. Вверх и вверх, сквозь глухую стену. Теперь они преодолевали толщину воды, самые глубины океана, и вода душила Рэйфа, заполняя его горло и нос, обжигая, как жидкий огонь…
Он подскочил на кровати, задыхаясь, кашляя, заливаясь слезами. Лицо, шея и плечи были совершенно мокрыми. А когда он наконец протер глаза, первое, что увидел, была мохнатая морда Лукаса. Из темной бутылки на одеяло тек спирт.
Рэйф дрожащими руками подхватил бутылку — там оставалось еще около трети.
— Отлично, Лукас, — хрипло проговорил он, сделав глоток, — это оставим на потом.
Одеревеневшее тело не слушалось, но радостное возбуждение придало Рэйфу сил.
— Так я вам тут и пролежал целые сутки, — бормотал он, и собственные слова глухо отдавались у него в голове. — А ты слышал, Лукас, как я тебя звал?
— Я тебя слышал, — эхом отозвался Лукас. — А теперь — Габриелла.
Волк уже нетерпеливо топтался у двери. Рэйф направился к нему. Нос и рот все еще пощипывало от спирта, который Лукас, не жалея, влил в него. Дверь даже не была заперта, человек и волк беспрепятственно вышли в коридор.
Рэйф на всякий случай ухватился за густую шерсть волка.
Лукас рванулся вперед с такой скоростью, что Рэйф еле поспевал за ним. Добежав до какой-то двери, волк встал на задние лапы, а передними нажал на ручку. Когда Рэйф зажег свет, Лукас стоял у кровати, на которой лежала Габи, и, тихонько подвывая, облизывал ее безжизненное лицо. Каталка девушки стояла тут же, в ногах.
— Они ей тоже что-то вкатили, — прохрипел Рэйф. — Попробовать спирт? Нет, не будем рисковать. Бог знает, как она отреагирует на него под этим проклятым излучением. Давай-ка вытащим ее отсюда, и чем быстрее, тем лучше.
Однако он переоценил свои силы. Излучение и лекарство отняли у него почти всю энергию, так что пришлось немало повозиться, прежде чем он смог усадить Габи в ее металлический цилиндр. Наконец все было готово, Рэйф разобрался с автоматикой необычайной каталки и вывез девушку в коридор.
Здесь он на мгновение остановился.
— Подожди-ка, — сказал он волку. — Давай сперва найдем машину.
— Внизу, — отозвался Лукас. — Много машин. Я чую их.
После недолгих поисков они нашли лифт и спустились в подземный гараж, забитый полицейскими и частными автомобилями. И пока Рэйф на свой манер тыкался в каждую дверцу, Лукас обнаружил комнатку вахтера с ключами от всех машин, а затем по запаху подобрал ключ к машине, которую выбрал Рэйф. Обнаружив также шкафчики с одеждой, Рэйф переоделся в более или менее подходящий костюм.
Уже через несколько минут беглецы мчались по Северному шоссе к канадской границе. До рассвета оставалось не больше двух часов.
На въезде в небольшой городок Нипигон Рэйф резко затормозил. С заднего сиденья, куда они с Лукасом уложили Габи, послышался слабый стон, а потом и голос Габи.
— Что со мной?
Рэйф оторвал взгляд от дороги и оглянулся. Габи уже сидела. Остановив машину у тротуара, Рэйф повернулся к ней. Лукас тем временем перелез на заднее сиденье и крутился около девушки, пытаясь лизнуть ее в лицо.
— Прекрати, Лукас, хватит, — сказала она, отмахиваясь от волка. — Где мы находимся?
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Рэйф.
— Нормально, — ответила она. — А с чего мне, собственно… Ой, все, вспомнила. Они ведь собирались сделать мне какой-то укол.
— Так сделали?
— Подозреваю, что да, — она ощупала свою левую руку. — Да, болит. Но это как раз то, с чем Эб научил меня справляться. Я и во сне могу препятствовать излучению. Думаю, что справилась и теперь.
— А как Эб работал с тобой? — спросил Рэйф.
— Так же, как и с Лукасом. Сначала долго исследовал мозговую деятельность. Затем составлял схемы того, что он считал нарушениями, патологией деятельности мозга. И если удавалось, блокировал эти нарушения, а если нет — занимался с нами упорным тренингом. Теперь мы управляем своим сознанием.
— Что же тогда в голове Лукаса? — не отступал Рэйф.
— Лукас — особый случай. У волков ведь нет речевого аппарата, как у человека. Эбу пришлось его специально сконструировать и имплантировать его в череп Лукаса.
Рэйф даже присвистнул от удивления.
— В общем-то, — продолжала Габи, — нельзя сказать, что Лукас говорит в полном смысле этого слова. В основание его черепа имплантирован микрокомпьютер. Мозг посылает сигнал, а тот передается в виде заранее записанной речи. Поэтому иногда можно спросить его о чем-нибудь и не получить ответа лишь потому, что в программе компьютера нет необходимого словарного запаса, хотя ответ он может знать.
Рэйф вдруг нахмурился.
— Значит, Лукас может знать то, что нам как раз сейчас необходимо, но он просто не в состоянии все это выразить?
— Ну да, я об этом и толкую… — тут до нее дошло, что именно подозревает Рэйф. — Боже мой, ну конечно! Мне просто в голову не пришло, что это в корне меняет дело… — она повернулась к волку, сидевшему рядом с ней. — Лукас, ты действительно знаешь, где Эб? Ты знаешь, но не можешь нам сказать?
Волк заскулил и, потянувшись к Габи, попытался лизнуть ее в щеку. Она отстранила его, но потом прижала к себе и принялась гладить.
— Мы его найдем, — сказал Лукас. — Тогда я смогу убить.
— Ну и как тебе кажется, — спросил Рэйф, — знает он или нет?
— Я… не уверена, — ответила она. — Главное, я не могу понять, почему он не отвечает нам просто «да» или «нет». Может быть, Эб блокировал его.
— Ты рассказывала, что в ночь, перед тем как исчез Эб, Лукас пробыл с ним несколько часов в лаборатории…
Она кивнула.
— Да, наверное, так оно и было.
— Ладно, — Рэйф снова повернулся к пульту. — Что бы он там с ним ни сделал, до полной ясности остается всего пара часов. Хотелось бы к этому времени добраться до Крэйзиан Корнер.
— Крэйзиан Корнер?
— Забыла уже? — напомнил Рэйф, заводя машину. — Карточка со станции автосервиса… Она была в машине тех двух зомби.
— A-а, да. Теперь припоминаю… — голос ее казался испуганным. — Рэйф, как ты думаешь, эти полицейские могли мне серьезно навредить?
— Нет, — покачал головой Рэйф, хотя в глубине души не был в этом уверен.
В будке на обочине они взяли местный телефонный справочник и нашли адрес — Крэйзиан Корнер находился на Манчестер Драйв, четыре тысячи двадцать три… Когда они подъехали туда, оказалось, что это целый комплекс: ремонтные мастерские, заправка, магазины, рестораны.
Рэйф вышиб стекло в двери конторы, взвыла сирена. Не обращая на нее внимания, он открыл дверь и впустил Габи с Лукасом. Сигнализацию в такое время никто бы не услышал, но поскольку визг ее раздражал Рэйфа, он отыскал проводки, ведущие к сирене, и перерубил их.
Затем Рэйф включил в комнате свет и в надежде отыскать список клиентов станции принялся осматривать все столы и шкафы. Тем временем Габи с Лукасом прошли через внутреннее помещение в ресторан. Наконец в одном из ящиков стола Рэйф откопал стопку аккуратно сложенных квитанций и среди них без труда нашел копию той карточки, что вытащил из кармана зомби в Гриннеле. Принадлежала она некоему Дареллу Хаскину, живущему, по информации телефонного справочника, в этом же городе.
Рэйф собрался позвать Габи и Лукаса, но как только открыл дверь ресторана, его окутал восхитительный запах яичницы с ветчиной.
— Голодный? — из-за стойки крикнула ему Габи.
Голодный?.. Она еще спрашивает!
Минут двадцать они наслаждались едой, а потом вышли на улицу через разбитую дверь конторы. Небо уже начинало бледнеть, но тени на земле были еще темные и густые. Поэтому и нападающих они заметили слишком поздно. На этот раз врагов было много, это были не тени, а нормальные люди и передвигались они гораздо быстрее зомби.
Он услышал крик Габи, брань неизвестных, хриплое дыхание Лукаса… Потом навалилось что-то тяжелое, и он потерял сознание.
Очнувшись, Рэйф понял, что находится в небольшом, человек на двенадцать, самолете. Пробуждение, против обычного, не только не прине-ело ясности, но стало началом долгого и странного периода, когда способность самоконтроля порой изменяла Рэйфу.
Самолет летел на большой высоте. Три раза, когда ему удавалось собрать все силы и повернуть голову в сторону иллюминатора, он видел то бескрайнюю водную гладь, то сплошной снег и лед или пустые, бесплодные равнины и мертвые горы.
Рэйф вдруг осознал, что его совершенно не волнует, где он и что с ним. Ощущение было совсем иным, чем после наркотиков, которыми его накачали в полиции: он чувствовал себя в каком-то мягком уютном коконе, отделяющем его от остального мира. Но если не делать попыток двигаться или мыслить, состояние вполне приятное. Одна лишь мысль о том, что надо повернуть голову, требовала невероятных усилий.
Он все-таки сделал это усилие и попытался посмотреть, что происходит в кресле, через проход. Там с безмятежным выражением лица сидела Габи. Лукаса же нигде не было видно.
Пришлось сделать еще одно усилие, чтобы вернуть голову в прежнее положение. Впрочем, обратное движение было уже не столь мучительным. Рэйф наконец увидел, что его руки не связаны и свободно лежат на коленях. «Значит, меня ничто не держит. Ничто, кроме этого кокона, который не дает ни думать, ни двигаться», — подумал он.
Эта мысль вконец обессилила его.
Но очень скоро что-то стало раздражать Рэйфа: глубины сознания работали, жили. У Рэйфа появилось ощущение, подобное смутной тревоге человека, выходящего из дома: что-то забыл взять или сделать…
Ощущение постепенно усиливалось. Словно маленький зверек, оно вгрызалось в сознание Рэйфа, пытаясь пробиться сквозь слой безразличия и апатии.
Самолет бесшумно несся на огромной высоте, а Рэйф все продолжал наблюдать за растущим внутри раздражением. Постепенно оно стало приобретать более четкие границы. Это была — теперь он знал точно — та часть сознания, которая вечно не давала ему покоя вопросами типа «кто-то это может, а разве ты не можешь?» Та часть его самого, которая не признавала поражений.
И теперь она отказывалась мириться с тем, что он полулежит в кресле безвольный, бездвижный, не способный ни мыслить, ни шевелиться. Она не давала покоя, толкала к действию. Постепенно Рэйф проникался уверенностью, что сможет мыслить на этом новом для него уровне сознания, и тогда мертвящее оцепенение потеряет власть над ним.
Он попробовал.
Это было непривычно и весьма странно: чистое мышление, свободное от эмоций, не облаченное в слова, без образов и символов.
Его воля, стремления, желания теперь представлялись ему пучком сил: против них была направлена другая сила, Рэйф узнал ее. Она была той же природы, что и излучение, сковывающее по ночам все живое.
«Значит, — мысль вспыхнула, как искра, вырвавшись откуда-то из глубин подсознания, — значит, я в состоянии справиться с этой силой, так же как я справлялся с обыкновенным излучением. Надо только уловить ее, вычислить ее направление и сосредоточить в этом месте все свои силы».
Его мозг медленно оживал, пробуждаемый ощущением собственной мощи: так исполин просыпается после векового сна. Теперь Рэйф начинал мыслить на качественно ином уровне, так как если бы он переходил от алгебры к интегральному исчислению.
Медленно и осторожно, словно слепой, ощупывая неизвестное пространство, он принялся исследовать окружающий мир. Габи была совсем близко, он ощущал присутствие ее сознания где-то рядом, но знал, что чувствовать его она не способна.
Рэйф начал искать Лукаса и сразу на него наткнулся — яркий, мощный импульс, который ни с чем нельзя было спутать. Лукас, подумалось Рэйфу, наверное, всегда мыслит на этом уровне — человеческая поверхностность чужда ему.
Лукаса в самолете не было.
— Почему? — полетел беззвучный вопрос.
— Эб велел мне прятаться, когда за ним пришли люди, — возник моментальный ответ. — Прошлой ночью ты велел мне убежать из мотеля. Когда вы с Габриеллой потеряли сознание, я увидел, что помочь вам не смогу, и спрятался.
— Где ты теперь? — мысленно спросил Рэйф, имея в виду «Где твое физическое тело?».
— Рядом с тем местом, где нас поймали, — ответил Лукас. — Там недалеко начинаются леса. Здесь я родился. И здесь я в безопасности.
— Ты ранен, Лукас?
Воздух вдруг стал завихряться, закружился в невидимом водовороте и застыл волчьей мордой перед самым лицом Рэйфа. Лукас с расстояния меньше фута смотрел ему прямо в глаза: «Нет».
— Я тебя вижу, — говорило сознание Лукаса. — Я не вижу Габриеллы, но я чувствую, что с ней все в порядке, только она сейчас спит.
— С ней все в порядке, — подумал Рэйф. — Лукас, скажи мне, ты можешь видеть Эба?
— Нет.
— Ты можешь чувствовать Эба так же, как ты чувствуешь Габриеллу?
— Да. Нет, — сказал волк. — Я чувствую его где-то, но не здесь, я не знаю где. Но мы найдем его.
— Почему ты так уверен?
— Эб обещал мне, что мы найдем его.
Рэйф немного помедлил, пытаясь осознать ситуацию с помощью нового для него способа мышления.
— Ты можешь сказать, Лукас, — подумал Рэйф, — этот самолет, Габи и я, и все, кто здесь есть, мы движемся к тому месту, где сейчас находится Эб?
— Нет, — сразу ответил Лукас. — Эб не там, куда вы летите. Он в другом месте.
— Как мне его найти?
— Это знает человек-знает человек-знает человек…
— Не понимаю, — сказал Рэйф.
— Человек который знает-человек который знает-человек который знает…
Рэйф ничего не понял. Он попытается перевести это на другие уровни и вдруг понял, в чем вся трудность. У Лукаса, как и у него самого, мысли были лишены образов, символов, а ответ, которого он ждал, можно было выразить лишь словами-символами. Их не было в лексиконе микрокомпьютера Лукаса.
— Ладно, все в порядке, — успокоил он Лукаса. — Оставайся на месте. Мы вернемся за тобой.
— Хорошо. Вы вернетесь. До тех пор меня никто не найдет. Я буду ждать.
Постепенно видимый образ Лукаса растворился в воздухе, и Рэйф перешел к изучению самолета и его обитателей.
Теперь он чувствовал их присутствие так же, как ощущал и Габи. Их было восемь, и Рэйф, к своему удивлению, обнаружил, что все они, кроме двоих в кабине пилота, находились под влиянием той же давящей обезоруживающей силы.
Он продолжал тренинг своего сознания.
Через час с небольшим самолет начал снижаться, покружил над посадочной площадкой и приземлился.
Рэйф откинулся в кресле и стал ждать. Излучение, давившее на него всю дорогу, теперь не оказывало никакого влияния, хотя действие его продолжалось — Рэйф это знал. Вскоре он почувствовал, как нечто заставляет всех встать и выйти из самолета. Делая вид, что подчиняется этому энергетическому импульсу, он встал. Его спутники тоже поднялись с кресел и направились к выходу. Их встретил яркий солнечный свет. Вдруг внезапно откуда-то набежали облака, стало сумрачно… Взглянув вверх, Рэйф увидел, что упавшая тень не имеет никакого отношения к облачности, ее отбрасывала большая, почти отвесная скала из красноватого гранита, а металлическая посадочная полоса, на которую только что приземлился самолет, в эту скалу втягивается, как язык. Еще через мгновение и самолет, и люди оказались внутри скалы; массивная вертикальная дверь сползала, закрывая проход, через который их сюда доставили.
Внутри скалы были вырублены коридоры и комнаты. Огромные, ярко освещенные, они казались, скорее, улицами и площадями. Пилот, держа в руках небольшой зеленый ящичек, двинулся по одному из коридоров, за ним молча последовала Габи, которой кто-то помог забраться в каталку. Рэйф последовал за ними.
Пилот подвел их к коридорчику, куда выходили две комнаты. В одну из них, все так же не говоря ни слова, вошла Габи. Дверь за ней закрылась. Рэйф открыл соседнюю.
Это была уютная комнатка с ванной. Рэйф с наслаждением погрузился в горячую воду. Здесь же, к вящей его радости, нашлись бритва, мыло и полотенце.
Через полчаса бодрый и благоухающий Рэйф стоял на пороге комнаты Габи. Она уже успела привести себя в порядок и лежала на кровати поверх покрывала. Девушка приветливо улыбнулась.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Габи.
— Нормально, — ответил он. — Разумеется, я бы не отказался поспать, но что делать, я уже привык к бодрствованию. А ты как?
Вместо ответа она снова улыбнулась, приподнялась и вытащила из-за пояса зеленую коробочку, тот самый блок управления, что был в руках у человека, который привел их сюда. Следом появился небольшой футляр с инструментами.
Она прикоснулась одной рукой к уху, другой указала Рэйфу на потолок. Он кивнул: предосторожность не помешает, комната вполне могла прослушиваться. Но все-таки как она умудрилась добыть этот аппарат?
— Человеку, который привел нас сюда, я очень благодарна, — продолжала Габи совершенно невозмутимым тоном, одновременно со словами вскрывая блок, — он подождал, пока я умоюсь, а потом помог мне пересесть из коляски в кровать. Думаю, он и не представлял, какая я тяжелая. Ему даже пришлось оставить посреди комнаты то, что он нес, — она показала на аппарат, — чтобы вытащить меня из каталки и посадить на кровать.
Теперь понятно: Габи залезла к нему в карман, пока он перетаскивал ее. Наконец миниатюрной отверточкой Габи нащупала невидимый зазор в стенке ящичка. Крышка с щелчком отскочила. Внутри было множество схем.
— Мне было так неудобно просить его о помощи, — продолжала девушка, сменив отвертку на непонятный для Рэйфа длинный и тонкий инструмент, которым стала проверять одну за другой все схемы в блоке. — Но я привыкла к тому, что Эб всегда мне помогал. Знаешь, я ведь часто ассистировала Эбу, когда он работал, иногда даже целыми ночами, и к утру так уставала, что просто была не в состоянии сама вылезти из каталки.
— Да? Я не знал, — сказал Рэйф. Он с интересом следил за манипуляциями Габи. Ему все эти бесчисленные схемы ничего не говорили, но девушка, судя по всему, превосходно разбиралась в них и тщательно обследовала каждую деталь блока.
— Да, — произнесла она, откладывая свой инструмент и закрывая крышку аппарата. — Эб чувствовал себя виноватым, что так выматывает меня. Но ведь он был чистым теоретиком. Вся техника в доме лежала на мне.
Она уложила инструменты в футляр и вместе с блоком протянула Рэйфу.
— Так что я просто не знаю, что бы и делала без своей каталки, — сказала Габи, показывая на нее. — Она так прекрасно продумана. В ней можно возить все, что только понадобиться, — она еще раз кивнула в сторону приспособления.
Рэйф подошел к цилиндру и заглянул внутрь.
По всему внутреннему краю были вшиты матерчатые кармашки с клапанами на кнопках. Один из карманов был пуст. Рэйф сунул туда футляр с инструментами и застегнул клапан. Потом повернулся к Габи, спрашивая глазами, что делать с блоком.
Габи показала рукой в угол комнаты, на маленький столик.
— Конечно, было бы куда легче, если бы я могла передвигаться без каталки, — сказала она. — Эб все надеялся, что когда-нибудь снова поставит меня на ноги, но у него ничего не вышло. Без коляски я совершенно беспомощна. Мы с Эбом наметили себе ближайшую цель — чтобы я смогла пройти от одной стены лаборатории до другой, но пока я не в состоянии сделать даже двух шагов.
В ее последних словах крылся намек, не понять который было невозможно. На глаз расстояние между кроватью и столиком, куда Рэйф положил блок, было никак не меньше десяти метров. Габи явно давала ему понять, что способна пройти намного больше, чем он думает. Он понимающе кивнул.
— И все-таки не стоит терять надежды, — сказал он вслух. — Кто знает, может, что-нибудь и получится. Надо пытаться.
— У меня уже есть одна прекрасная идея, — ее глаза сверкнули. — Ты еще не знаешь, на что я способна, если передо мной стоит цель. А сейчас, я думаю, можно немного и поспать — ты ведь так хотел отоспаться. К тому же в любой момент может вернуться человек, который привел нас сюда.
— Я думаю, ты права, — сказал Рэйф, — он может, например, вспомнить, что забыл накрыть тебя одеялом, или еще что-нибудь.
— Или еще что-нибудь, — повторила она.
Взгляды обоих одновременно обратились к столику у двери, где стоял зеленый ящичек, в десяти метрах от парализованной девушки, с парализованными ногами, которая сама не может встать с кровати. Рэйф на прощание улыбнулся и вышел.
Вернувшись в свою комнату, он лег и тут же спокойно заснул. Поначалу его сны ничем не были отягощены. А потом внезапно, без всякого перехода, он вновь очутился в подземельях, в центре Вселенной.
Рэйф стоял в той самой пещере, где обитало существо, называвшее себя Сатаной. Но на этот раз облик его был совсем иным. Он представлял собой гору потухших углей от множества костров — каждый последующий разжигался на пепелище предыдущего. Эти потухшие угли высились огромной мрачной башней. Основание башни тонуло в темноте, а наверху, под самым потолком, вспыхивали язычки пламени последнего из костров.
— Ты думал, что убил меня? — спросило существо. — Ты думал, что ушел от меня? Никто не может меня убить, и куда бы ты ни двинулся, все равно вернешься сюда…
Рэйф ответил ему на недавно освоенном языке подсознания.
— Ты — ничто, — гневно сказал он. — Ты отрицание жизни. Тебя нет.
Мрачная громада с ревом и грохотом стала разламываться на куски, заваливая собой Рэйфа. В его плечо вцепилась чья-то рука, стала тянуть его к себе… Он проснулся.
Незнакомый человек тряс Рэйфа за плечо.
— Вставайте, вас ждут.
— Кто ждет? — спросил Рэйф.
Ответа не последовало. Посланник молча стоял и ждал, пока он встанет; в руках у него был знаковый уже Рэйфу ящичек. Проснувшись окончательно, Рэйф снова ощутил присутствие ненавистного излучения, которое пыталось вывести его из равновесия в самолете.
— Сюда, — позвал человек.
Они вышли из комнаты. У дверей их уже ждала Габи со своим провожатым, в руках которого тоже был блок управления. Их долго вели по длинному, высокому, ярко освещенному коридору, пока наконец они не оказались в большом круглом зале с одним невероятных размеров окном в стене. За стеклом открывался вид на отвесные скалы.
Около окна на небольшом возвышении Рэйф увидел людей. Посредине, на длинной кушетке восседали, скрестив ноги, трое пожилых мужчин в белых дхоти. Их смуглые благообразные лица выражали спокойствие и умиротворение. Было очевидно, что за этим стоят долгие годы самопознания и медитации. Слева от них, на некотором расстоянии от окна, стоял человек лет пятидесяти в строгом костюме.
Тех, кто был по правую руку от людей в дхоти, Рэйф узнал сразу: Пир Валлас, член команды Шатла, а рядом с ним — Мартин Пу-Ли собственной персоной. Он окинул вошедших мрачным взглядом.
Рэйфа и Габи провели в центр комнаты.
Для Габи принесли стул и помогли ей пересесть в него. Пленники выжидающе смотрели на людей в дхоти: Габи — сидя, Рэйф — стоя, ни на шаг не отходя от нее.
— Если ты думаешь, что я очень рад видеть тебя здесь, — сурово заговорил Мартин, — то ты глубоко ошибаешься. Отнюдь не рад.
Человек в дхоти, сидящий в центре, медленно поднял смуглую руку.
— Давайте отбросим личные амбиции, — мягко проговорил он. — Потому что сейчас для нас главное — докопаться до истины.
— И зачем ты, Рэйф, встрял в это дело? — не унимался Мартин Пу-Ли. — Ведь там, на Луне, у тебя все шло прекрасно.
На какой-то миг Рэйф даже пожалел его.
— Я же все объяснил, прежде чем запереть тебя в шкафу, — ответил он. — Таких, как я, нельзя изолировать против их воли.
— Так ли это? — спросил сидящий в центре человек в дхоти. — Неужели единственной причиной вашего возвращения на Землю было стремление к действию?
— Нет, — ответил Рэйф. — Уже давно все шло наперекосяк. Проект застрял на мертвой точке — три года пропали впустую. А между тем Земля год за годом тратила на реализацию Проекта триллионы долларов. И никого эта сенсация не волновала. Даже вопросов никто не задавал. И понятно почему.
Он бросил на Мартина проницательный взгляд.
— Потому что дело к рукам прибрала ловкая троица: Мартин, Пао и Форбрингер.
— Нет, — сказал человек в дхоти. — Землей управляет лишь один.
Рэйф перевел взгляд на говорившего.
— И кто же это?
Человек в дхоти не вздрогнул, не изменился в лице, но все же чувствовалось, с каким трудом дается ему ответ.
— Повелитель демонов, — изрек он.
— Твой друг, — резко перебил его Мартин. — Эбнер Лезинг.
— Ложь! — воскликнула Габи.
— Тем не менее, некоторые из нас, мисс Лезинг, придерживаются такого мнения, — сказал человек в дхоти, — или, сказать точнее, не все мы убеждены в противоположном.
— А я убежден, что Лезинг, и никто другой, — вмешался в разговор стоявший рядом с ним высокий грузный человек в строгом костюме. — Эти двое, между прочим, прекрасно все знают. Надо заставить их говорить.
Его напряженный голос резал слух и уже начал раздражать Рэйфа. Он в упор посмотрел на наглеца, и их взгляды встретились. В этих глазах была полная пустота.
— Ты боишься чего-то, дружище? — тихо спросил Рэйф.
— Да. Боюсь, — просто ответил тот, но тут же отвел взгляд и повернулся к человеку в дхоти. — Мы рискуем каждую минуту, пока они здесь. Раз уж они в наших руках, почему мы ничего не предпринимаем?
Тот остановил его жестом.
— Они здесь, и это уже немало, — возразил он. — У входа ждет пятиместный корабль. Пока же в нашем распоряжении несколько минут, а может, и полчаса. Этого недостаточно, чтобы заставить говорить такого человека, как Рэйф Харальд, но, возможно, хватит для того, чтобы завоевать его доверие. Мистер Харальд, вы уже, наверное, составили свое мнение о том, кто мы такие?
— Думаю, да, — сказал Рэйф. — Вы все являетесь частью некой организации, которая так успешно заправляет всеми делами на Земле, что планета уже наполовину вымерла. Но при том вы проявляете странную неосведомленность. Судя по всему, вы даже не знаете, кто вами управляет.
— Наставник управляет Землей, — произнес человек в дхоти. — Повелитель Демонов.
— Да нет, — сказал Мартин, — все это выдумки. Чучело гороховое — этот ваш Наставник, Повелитель Демонов, Тебом Шанкар, Старик на Горе. Рэйф, послушай…
Рэйф повернулся к нему.
— Я не буду утверждать, что твои слова — наглая клевета, — через силу, словно подписывая себе смертный приговор произнес Мартин. — Но пойми, случай, чистый случай свел нас вместе с Пао и Форбрингером. Он же взвалил на наши плечи ответственность, которую мы вовсе не собирались брать. Да, от нас действительно зависело очень многое. Но он — или они, не знаю — вынудили нас к этому.
— И вам оставались только дневные часы, — вставил Рэйф.
— Мы делали все, что могли. Пытались организовать «полуночников», то есть тех, на кого не действует излучение. Кстати, мы их уже не раз пускали в работу.
— Вы набирали всех, кого только можно, это понятно, — сказал Рэйф, глядя на сердитого толстяка в костюме.
— На неприятности нарываешься? — злобно спросил тот.
— Да нет, просто вспоминаю, — ответил Рэйф. — Я твою фотографию несколько раз видел в газетах. — Поставка опиума с Востока на Запад, было дело?
— Допрыгаешься, — пробормотал толстяк.
— Это и было началом конца, — Рэйф вновь обратился к Мартину. — Вы брали всех, кто попадался под руку: уголовников, чтобы те держали в руках зомби, людей с природным иммунитетом, йогов, тех, кто вольно или невольно мог управлять собственным сознанием. А так как вы набрали всякий сброд, то организация быстро развалилась. Или я не прав?
— Ты ничего не понял, — разозлился Мартин.
— Он не лжет, мистер Харальд, — снова заговорил человек в дхоти. — Причиной провалов нашей работы по ночам стало вовсе не отсутствие дисциплины среди подчиненных. Уже в самом начале мы обнаружили присутствие некоего субъекта, находящегося вне нас, управляющего нами.
— Лезинг, — вставил Мартин.
— Некто… — повторил человек в дхоти, все так же глядя в глаза Рэйфу. — Некто, контролирующий нас. Дергающий за ниточки. Некто или нечто. Вот он-то, мистер Харальд, и есть хозяин мира, настоящий хозяин. Если ему нужно, он может действовать даже днем, причем не считаясь ни с мистером Пу-Ли, ни с Виллетом Форбрингером, ни с Пао Галло.
— А заодно, — сказал Рэйф, — он заставил вас поверить в себя.
— Он заставит поверить и вас, мистер Харальд, и очень скоро.
Рэйф покачал головой.
— Нет, — усмехнулся он. — Я уже давно работаю над собой. Сама мысль, что кто-то способен управлять мною, не соответствует моей модели мироздания.
Человек в дхоти некоторое время еще наблюдал за Рэйфом, потом перевел взгляд на Мартина.
— Это из-за него мы так рисковали? — недоуменно спросил он. — Из-за этого эгоцентриста? Он действительно считает себя центром Вселенной?
Мартин кивнул. Затем, слегка запинаясь, ответил:
— Считает. А ведь он и впрямь таков. Если можно себе представить лучшие мозги в лучшем теле, то за десять лет отбора космонавтов для Проекта мы такого не нашли. Его готовили в командиры первого корабля.
— И все же, — продолжил индус, обращаясь к Рэйфу, — я не могу отказать вам в праве сомневаться в существовании Наставника. Вы сейчас сказали, мистер Харальд, что представления такого рода не существует в вашей модели вселенной. Но мы так же не предполагали существования Повелителя Демонов. Люди, которых подобно мне, интересует лишь истина, не готовили себя к этой борьбе. Обстоятельства втянули нас в нее — мы оказались среди тех немногих, кто способен бодрствовать в часы излучения, когда весь мир спит. У нас не было выбора.
— А теперь вы готовы принять как факт этого Наставника? — с вызовом спросил Рэйф. — Готовы поверить в некое существо, обладающее сверхъестественной силой и властью?
— Не сверхъестественной, — мягко, но уверенно возразил человек в дхоти. — Всякая сила перестает быть сверхъестественной, как только она познана, а мы знаем об этих силах много больше, чем кто бы то ни был.
— И вы знаете, как они могут быть использованы в своекорыстных целях?
— Нет, — его черные спокойные глаза не отрывались от Рэйфа. — Этого мы не знаем. А вы?
— Я знаю только, что темное сознание, если его ничто не останавливает, может со временем расти и набирать силу.
Перед глазами Рэйфа помимо его воли пронеслись подземелья, забитые мусором, где залегло существо, представшее ему слизняком из тысяч пустых оболочек или наслоением множества потухших костров.
Внезапно раздался глухой звук. В комнате тут же стало темнее — света не убыло, но, казалось, воздух сгустился, не пропуская его. В то же мгновение Рэйф почувствовал, как вокруг него разливается излучение, подобное тому, что наводило на него умиротворение в самолете. Рэйф попытался вырваться из его объятий. Смотреть становилось все труднее, казалось, воздух загустел и пошел рябью. Трое в дхоти продолжали сидеть на кушетке, не двигаясь с места, не изменяясь в лице, а остальных удар настиг внезапно, остановив на полуслове, полушаге.
Изваяниями Будд, вырезанными из черного дерева, казались трое в дхоти. Волна излучения ударила с новой силой и вдруг откатила, исчезла. Толстяк, стоявший недалеко от кушетки с раскрытым ртом и отвисшей челюстью, вдруг завыл:
— Тебо-о-о-м… — стонало его нутро, — Шанка-а-ар.
В зале стало еще темнее, и из сгустков черноты возникли мрачные двухмерные силуэты, по своему обыкновению размахивающие дубинками.
Рэйф рванулся к Габи и стащил ее со стула. Быстро окинув взглядом весь зал, он попытался найти ее каталку, но в темноте это было невозможно. Габи с трудом передвигала ноги, спотыкалась, но все-таки двигалась, причем довольно быстро, чего Рэйф от нее никак не ожидал.
Едва различимая в сгустившемся воздухе черная фигура надвигалась на Габи, но девушка успела отскочить в сторону. Удар ногой — и коридор перед ними очистился.
Рэйф, Габи и вместе с ними Мартин, спотыкаясь, побежали к выходу. По дороге они проскочили мимо трех черных силуэтов. Дышать становилось все тяжелее. Но наконец показалось отверстие в скале, то самое, возле которого приземлился их самолет.
Огромные ворота были подняты. На площадке стояло несколько самолетов. Сквозь стекло кабин были видны лежащие там люди. Все они, по-видимому, находились в состоянии транса. Из открытых люков доносилось тяжелое дыхание, дыхание людей, спящих неспокойным сном.
— Он сказал, пятиместный самолет… — сквозь зубы процедил Рэйф, уже почти не в состоянии дышать. — Должно быть, вот этот… Быстро!
В это время за их спиной бесшумно возникли два черных силуэта с ножами.
Рэйф был уже почти у самолета, когда неожиданно ноги его подкосились. Он увидел, как Мартин, высунувшись из самолета, протягивает ему руку. Затем наступила полная темнота.
…Очнувшись, Рэйф услышал ровное гудение мотора. Что-то сдавливало грудь. Скосив глаза вниз, он увидел, что рубашки на нем нет, а вся грудь перебинтована. Какое-то время он лежал, ничего не понимая, и не сразу ощутил боль.
Потом появились смутные очертания лица Габи.
— Лежи спокойно. В тебя всадили нож, когда ты залезал в самолет.
Рэйфа захлестнула волна нестерпимой обиды, чуть ли не стыда.
— Где Мартин?
— Ведет машину. Лежи спокойно, — сказала Габи. — Ты действительно серьезно ранен, это уже без шуток. Мартин везет нас к врачу.
— Нет, — покачал головой Рэйф, — подожди. Сейчас я попробую…
Он закрыл глаза и попытался снова перейти на язык подсознания. Поначалу ему это не удавалось. Слишком много событий, слишком яркие переживания наслоились на тот уровень, куда ему надо пробиться. Рэйф еще раз сосредоточился — и вышел на него.
Если я ранен, думал он, то наверняка могу почувствовать, где конкретно и насколько серьезно.
Его мысль блуждала по всем нервным узлам и сплетениям, пытаясь все прочувствовать и осознать.
— Все в порядке, — сказал Рэйф, открывая глаза.
— Ничего серьезного. Кости, мышцы, крупные сосуды — все цело. Забавно, почему я все-таки так оплошал?
— Нормальным людям, — сердито сказала Габи, — не кажется забавным так «оплошать», когда нож торчит в боку.
Услышав вдруг как бы со стороны свои собственные слова, она рассмеялась. А начав смеяться, остановиться уже не могла. Смех ее все больше напоминал рыдания и постепенно перерос в настоящую истерику. Совершенно обессиленная, не в состоянии взять себя в руки, она уронила голову на грудь Рэйфа, и теперь он всем телом ощущал ее дрожь.
Над головой Габи появилось озабоченное лицо Мартина.
— Что такое? — спросил он. — Что тут происходит?
Девушка выпрямилась и, наконец успокоившись, откинула со лба волосы.
— Все в порядке, — сказала она. — С ним все в порядке. Это я просто сорвалась.
— Никаких врачей, — вкрадчиво произнес Рэйф, глядя в лицо Мартина. — Дай мне руку и помоги добраться до пульта.
— Ты не должен двигаться!
— Должен. И буду. — Рэйф сделал усилие и рывком сел.
— Послушай! Ты же истечешь кровью!
— Нет. Я собираюсь выздороветь куда быстрее, чем могут себе представить любые врачи. А теперь помоги мне добраться до пульта — или прикажешь ползком?
Мартин открыл было рот, но предпочел промолчать. Он взял Рэйфа под руку и довел до кресла у пульта управления.
— Спасибо, — сказал Рэйф. — Отлично, — окинув взглядом приборную доску, добавил он. — Ты, значит, еще не стер…
Он схватил левой рукой правую руку Мартина, скользнувшую к клавиатуре автопилота.
— Осторожно, — проговорил Рэйф, — хоть меня немного и помяли, но оставить тебя без пальцев еще смогу. Уйди.
С минуту Мартин не двигался, но затем убрал руку.
— Спасибо, — еще раз сказал Рэйф.
Он попытался найти программу, которую Мартин собирался стереть. С маленького дисплея автопилота исчезла навигационная карта и вместо нее появилась карта Англии со светящейся точкой милях в пятидесяти к северо-востоку от Лондона.
— Понятно. Значит, сюда нас и должны были доставить.
— Это просто направление, общее направление, — нервно заговорил Мартин. — Как только самолет попадет туда, его поведут наземные службы. Я клянусь тебе, никто там, я имею в виду там, откуда мы только что вырвались, никто не знает, кто или что нас ждет в этом месте. Если бы мы знали, возможно, нам и не пришлось бы расспрашивать тебя и мисс Лезинг.
— В таком случае, — Рэйф посмотрел ему в лицо, — почему вы собирались отправить нас туда?
— У нас не было выбора, — ответил Мартин. — Я говорил тебе, что не мы, а кто-то другой или что-то другое привело тебя сюда, на Землю.
— Значит, по-твоему, — вступила в разговор Габи, — Повелитель Демонов, Тебом Шанкар, или как там его еще зовут, ждет нас?
Габи говорила спокойно, но в словах чувствовался страх.
— Не знаю! — и без того вытянутое лицо Мартина совсем перекосилось. — Может, это и не он. Это было бы слишком просто. Я думаю, нас решили убить, когда выяснилось, что мы пытаемся вытянуть из вас какую-то информацию, вместо того чтобы сразу отправить к нему. Но это всего лишь мои догадки. Не знаю!
— Все это мы выясним через несколько дней, как только я встану на ноги, — сказал Рэйф.
Он нагнулся к пульту и перепрограммировал автопилот на Северную Америку.
— Куда мы летим? — спросила Габи.
— Найдем Лукаса и отсидимся вместе, — ответил Рэйф.
Самолет, послушный автопилоту, уже разворачивался, оставляя сзади себя полуденное солнце.
— Лукас! — позвал Рэйф. — Лукас!
Спустившись вновь в глубины подсознания, он нашел волка, и голос Лукаса позвал его в Канаду, в глухие северные леса. Лукас обосновался на берегу озера, заросшего густым сосняком, словно спрятавшегося еще со времен девятнадцатого века и от краснокожих, и от вездесущих трапперов. Самолет, покружив над озером, сел на небольшую лужайку на берегу. Пейзаж освещали звезды — солнце уже село, луна еще не взошла. Рэйф, не в силах шевельнуться, устало откинулся в кресле.
— Вставай-вставай, — сказала Габи, помогая ему подняться на ноги. — Мы с Мартином устроили тебе вполне уютное ложе в хвосте самолета.
— Не надо, — отмахнулся Рэйф, но от изнеможения едва мог говорить и поэтому не особенно возражал, когда Габи, поддерживая, повела его по салону.
— Ничего со мной не случится. Я в порядке, только немного устал.
Он позволил уложить себя в импровизированную постель и накрыть одеялами из аварийного запаса, воняющими нафталином.
— Вот увидите, — едва шевеля губами, сказал он, — завтра утром я встану первым.
Но тут он ошибся.
На следующее утро он проснулся от боли и жара, с трудом вырвавшись из лихорадочных бредовых снов. Опять он бродил по бесконечным подземным пещерам, где жили пустотелые твари, которыми заправляло бумажное чудище. Временами он попадал и в другие места, не существующие ни в реальном мире, ни в его памяти. Но и здесь, и в бесконечных лабиринтах пещер он находил лишь боль и кровавые схватки. Снова и снова Рэйф либо дрался, либо спасался бегством. Время от времени к нему возвращалось сознание, но вскоре галлюцинации вновь обрушивались на него.
Когда наконец Рэйф окончательно вернулся в реальный мир, то был совершенно опустошен. Он осознал свою смертность, словно увидел внутри себя тикающие часы. Тело, надежно служившее ему, отказывалось подчиняться.
Он ощутил слабый прилив гнева, почувствовав свою беспомощность, но раздражение вскоре прошло, и Рэйф принялся вслушиваться в новое растущее чувство, которого доселе не испытывал. Он был почти рад своей слабости: утраченное ощущение физического превосходства словно примирило его с другими людьми. «Может быть, в конце концов я стану таким, как все», — подумал он.
Мысль эта поразила Рэйфа, как откровение. Неужели его сила, его дар внушения отомстили ему одиночеством в мире людей? Сейчас он, не задумываясь, отдал бы все свои телепатические способности и великолепную реакцию только за то, чтобы стать обычным человеком. Но как можно отказаться от того, что в тебе заложено, что составляет часть тебя? Только смерть способна разрушить стену между ним и всем человечеством. На нем лежит проклятие силы, как на других проклятие слабости, и лишь смерть, сняв проклятие, сделает его человеком. Но Рэйф еще не был готов умереть…
— Как долго? — спросил он.
— Пять дней, — ответила Габи.
Рэйф задумался и невольно покачал головой.
— Все равно, ты выздоровел невероятно быстро, — сказала Габи.
Вечерело. Прекрасное канадское лето было в самом разгаре. Легкий ветерок с озера задувал в открытые двери самолета. Возле его постели сидели Габи, Лукас и Мартин.
Рэйф слабо усмехнулся.
— Выздоровело тело, не я…
— Ты просто ослаб после болезни, — мягко сказала Габи.
Мартин молчал. Молчал и Лукас, не спуская с Рэйфа горящих звериных глаз. Рэйф покачал головой.
— Нет, мне преподали хороший урок. Я понял, что когда-нибудь умру. Знаете, было время, когда я верил, что не подвластен смерти. Я что-нибудь говорил в бреду?
— Ты все время с кем-то сражался, — ответила Габи. — И говорил, что боги не страдают. «Боги не знают боли». «Боги не умирают».
Габи, слегка нахмурившись, с любопытством посмотрела на него.
— Когда-нибудь мы все будем богами, — сказал Рэйф. — Все. Не сейчас. Сейчас мы просто мужчины и женщины. Обидно, но факт. Мы еще только люди. И я всего лишь человек. Но дайте мне немного времени, и, может, я снова стану как и раньше богом среди людей.
Габи пощупала его лоб.
— Холодный, — сказала она. — Жара нет. Как ты себя чувствуешь?
— С головой у меня все в порядке. Хватит безумия. Не волнуйся, — добавил Рэйф. — Хотя чувствую я себя неважно. Живот болит, как от побоев. Мне напомнили о моей человеческой сути и ее пределах. Мы все — только люди, но вынуждены сражаться с богами. Так было всегда. Новые поколения приходили на смену тем, кого боги поглотили или покорили…
Мартин прокашлялся и наконец заговорил.
— Он все еще не в себе, Габи.
— Ничего подобного. Ты тоже всего лишь человек, — сказал Рэйф. Он перевел взгляд на волчью морду. — Вот Лукас понял меня.
Лукас ничего не ответил — ни голосом, ни на языке подсознания.
Рэйф снова повернулся к Габи и Мартину.
— Со мной все в порядке, — сказал он. — Просто теперь я верю в существование Тебома Шанкара, Наставника — называйте его, как хотите. Вот и все. Только, Мартин, это не Эб Лезинг.
— Ты не можешь знать наверняка, — возразил Мартин.
— Того, что я знаю, мне вполне хватает, — Рэйф попытался приподняться на локте. — Помоги мне вылезти. Я хочу, наконец, выбраться на солнце и воздух. Валяясь в постели, с болезнью не справиться.
Мартин чуть ли не на руках вынес его из самолета и, подложив одеяло, усадил на землю. Рэйф заметил, что Габи ходит так, будто никогда и не была парализована. Но больше всего он радовался воздуху — чистому прохладному воздуху, заполнявшему легкие и остужавшему лицо.
Возле самолета почти бездымно горел костерок, рядом с которым Габи и Мартин соорудили что-то вроде навеса из одеял.
— Я зверски голоден, — сказал Рэйф, улыбаясь.
Лицо Габи, однако, сразу помрачнело.
— У нас ничего нет, кроме НЗ самолета, — сказала она, — сухари, пресная вода. Я могу сделать тебе кофе или чай.
— И на этом вы жили все пять дней? — уставился на нее Рэйф.
Можно было и не спрашивать. Пока он лежал в горячке, еда была ему не нужна, но остальным уже давно пришлось вести полуголодную жизнь. Рэйф посмотрел на Лукаса, который вылез вслед за ним и, зевая, сел у его ног.
— В чем дело, Лукас? Ты не мог поймать кролика или куропатку?
— Поблизости нет дичи, — ответил Лукас. — А я не мог оставить Габи.
— Да, конечно, — сказал Рэйф, рассердившись на себя за необдуманные слова. Охотиться здесь — значит, уходить далеко в лес. Дикому лесному волку, чтобы прокормить одного себя, пришлось бы целыми днями бегать по лесу.
— Лукас не ел даже хлеба, — вступилась за него Габи. — Я ему предлагала — не брал.
— Я понял. Извини, Лукас.
Рэйфа устроили возле огня, закутав в одеяла, и он сидел, поедая сухари и запивая их растворимым кофе, который приготовила Габи. Сухари были почти несъедобными, но кофе! — словно свежая кровь наполняла его тело. Рэйф смотрел сквозь пламя костра, как Мартин укладывается спать, заворачиваясь в одеяла, и вскоре до него донеслись звуки густого храпа.
— Пять дней, — задумчиво произнес Рэйф, когда Габи с чашкой кофе подошла к огню и устроилась рядом. — Такой человек, как Мартин, не может позволить себе роскоши исчезнуть на столь длительный срок. Он не говорил о том, как нам выбраться отсюда?
— Нет, — ответила Габи. — Я его заставляла спать днем, чтобы не попадать под власть излучения. Мне кажется, он во многом изменился. — Она вопросительно взглянула на Рэйфа. — Кстати, ты сам стал иначе относиться к Тебому Шанкару.
Рэйф улыбнулся. И только по выражению лица Габи понял, насколько дикой выглядит его улыбка после болезни. Он перестал улыбаться.
— Меня эта болезнь заставила о многом изменить мнение, — сказал он. — Кто бы ни стоял за всеми этими событиями, есть по крайней мере две вещи, в которых я теперь абсолютно уверен. Первое — это тот факт, что он действительно существует, и второе — работает он весьма основательно. Иначе, как бы он добрался до меня и довел до такого состояния…
Габи сидела, скрестив ноги, с чашкой кофе в руке, другая покоилась на колене. Распущенные тёмные волосы прятали ее лицо.
— Тебя ведь так просто не выбьешь из седла?
— Нет, — покачал головой Рэйф. — Понимаешь, я всю жизнь был победителем. От этого трудно отвыкнуть.
— А где твоя родина? — спросила вдруг Габи.
В ее карих глазах вспыхнули маленькие золотистые огоньки, и Рэйф поймал себя на том, что раньше не замечал их.
— Везде, — ответил он. — Мой отец был архитектором — Свен Харальд…
Девушка вскинула брови.
— Известное имя. Он проектировал парковый комплекс в Токио…
— И еще много чего, — сказал Рэйф. — По всему миру. Он бродил по свету, и мы с мамой следовали за ним. Говорят, такая неустойчивая жизнь ломает детей, но мне она нравилась. Я не люблю задерживаться на одном месте.
— Понятно, — пробормотала Габи. — Эб говорил, что у тебя феноменальная реакция. Мне казалось, я сразу это увижу. Но внешне это почти незаметно. Ты просто никогда не проигрываешь.
— Так оно и должно быть, — сказал он. — В этом вся моя суть.
— Знаешь, по-моему, ты слишком гордишься собой. Сейчас ты скажешь о том, что и умом не обделен, и читать начал в пять лет…
— В три года, — улыбнулся Рэйф. — Имея такого отца, это было не трудно. Какой бы большой дом мы ни снимали, места для книг все равно не хватало. Он научился скоростному чтению задолго до того, как началось это модное поветрие — так что лет до двенадцати я с ним не мог тягаться. Он покупал новые книги быстрее, чем я успевал их прочесть.
— Он жив?
— Нет. И мамы тоже больше нет. Разбились в самолете.
— Боже мой!.. Ты похож на отца? — спросила она.
— Или больше на мать?
Вопрос удивил Рэйфа.
— Не знаю, по-моему, говорили, что на отца, — ответил он. — Честно говоря, я не знаю. Тебе хочется, чтобы я покопался в своих воспоминаниях?
Габи откинула со лба непослушную прядь.
— Это не важно. — Она искоса, почти вызывающе посмотрела на него. — Ты не можешь всегда побеждать.
— Не могу, — согласился он. — Ты сама видела, как в меня всадили нож. Если я разленюсь или взвалю на себя больше, чем сумею унести, то непременно проиграю. Но я стараюсь быть в форме.
— Но ты говоришь, что Тебом Шанкар — или во всяком случае все эти разговоры про Наставника — все же каким-то образом действуют на тебя.
— Ты права, — задумчиво проговорил Рэйф, прихлебывая остывший кофе. — Пока мы летели в самолете в горы, я освоил одну интересную вещь, научившись, кстати, у Лукаса. Это совсем новый для меня способ мыслить, защищенный от излучения — любого излучения! И он как-то связан с моими снами и галлюцинациями. Не могу пока объяснить, но связь между ними прямая, я чувствую это.
Тень задумчивости легла на лицо Габи. Легкое облачко набежало на солнце, и сразу стало прохладно.
— Я не понимаю тебя, — сказала она.
— Я имею в виду… — Габи показалось, что он уже думает о другом. — Все эти странности, что происходят, должны быть связаны одной идеей, ведь ничего подобного не было до начала работы станции. И если все это действительно сводится к одному, то оно служит одной цели. А, значит, нам противостоит некто, кто тоже не привык проигрывать.
— Еще один победитель, вроде тебя?
— Боюсь, гораздо хуже, — криво ухмыльнулся Рэйф. — И может быть, не один. — Он, не отрываясь, смотрел на танцующие языки пламени костерка. — Хотя в это трудно поверить. Трудно поверить, — задумчиво повторил он, и было видно, что мысль его блуждает где-то далеко, — даже в одного такого, как я.
— Ты, кажется, слишком высокого мнения о себе, — раздался голос Мартина.
Очнувшись от своих мыслей, Рэйф увидел, что Мартин давно уже не спит и, широко раскрыв глаза, внимательно слушает.
— Дело не в этом, — медленно произнес Рэйф. — Вспомни закон поляризации. Примем направленность моих действий, извини, за положительную величину, исходя из того, что большую часть жизни я старался помочь миру идти по тому пути, по которому он двигался. Последний пример — мое участие в Проекте. И если бы существовал человек, подобный мне, вы бы о нем знали, потому что он непременно делал бы то же самое, что и я. Получается, что если существует хотя бы один человек, наделенный теми же способностями, и никто не знает о нем, значит, направленность его действий должна быть отрицательной по отношению к моей. Разве не так?
— Абсолютный злодей? — иронично спросила Габи.
— Злодей, герой — это ярлыки. Суть в том, что мы разной полярности. Я не подозревал, что такой человек может существовать. С той же вероятностью можно утверждать, что и он никогда не подозревал о моем существовании.
— Послушай, никто не придавал особого значения твоему присутствию в Проекте, — сказал Мартин.
— А кто вообще придавал мне какое-нибудь значение? — ответил Рэйф. — Никто не знал, кто я такой. Прости меня, Мартин, но никто об этом не знает и сейчас, даже вы. Единственный, кто мог бы меня понять, — человек, подобный мне.
Мартин долго молчал.
— Мир полон мужчин и женщин, — сказал он наконец, — запуганных Наставником. Тебя же никто не боится, Рэйф. Извини, но я не верю в твои исключительные способности.
— А я верю, — произнесла Габи, подавшись вперед и не спуская глаз с Рэйфа. — Я верю в тебя.
— Послушай, что ты говоришь, — сказал ей Мартин. — Ты соглашаешься с ним в том, что твой брат не может быть Шанкаром только потому, что Рэйф уверен в своем превосходстве над твоим братом.
— Во всяком случае это хоть какой-то аргумент, — сказала Габи. В ее голосе зазвучала неуверенность, но скоро он вновь стал твердым. — Я верю Рэйфу, ибо знаю, что в мире есть зло. Если Тебом Шанкар — центр зла, то должен быть центр и у той силы, которая противостоит ему. А, кроме Рэйфа, я не вижу человека, который мог бы что-то противопоставить ему.
Мартин с грустью посмотрел на нее.
— Добро, зло… — проворчал он. — Детский лепет… Ничто не заставит меня поверить, что во всем этом есть хоть что-то реальное.
Он повернулся к Рэйфу.
— Ты в это веришь?
— Знаешь, если взять всю историю человечества, то мы обнаружим борьбу между двумя направлениями — идти вместе с обществом или попытаться повернуть его на свой путь. Если хочешь, можешь назвать первое добром, второе — злом.
— Ну вот, — сказал Мартин таким тоном, будто пытался успокоить Габи. — Ты сама слышала: «добро» и «зло» — для него просто термины.
— Я этого не говорил, — возразил Рэйф.
Мартин бросил на него сердитый взгляд.
— Возможно, сегодня мы вынуждены противостоять таким силам, с которыми не могли бороться, пока не достигли определенного технологического уровня, — продолжал Рэйф. — И только сейчас мы, возможно, дошли до той стадии, когда добро и зло могут, наконец, выяснить отношения до конца.
— Чушь! — Мартин выбрался из одеял и встал на ноги. — Нет добра и зла в чистом виде.
— Зато достаточно тех, кто с удовольствием играет в то или другое, — перебил его Рэйф. — Истории цивилизации хватало мессий, как, впрочем, и черных пророков.
— Несчастные больные люди, к тому же не оказавшие никакого влияния на мир. Я имею в виду тех, кто тешился сатанинскими игрищами, — сказал Мартин.
— Ты когда-нибудь слышал про Элистера Кроули, его еще называли Великим Зверем? — вдруг спросила Габи.
— Кроули… начало двадцатого века, да? Он терзал лягушек и называл себя «Мерзейший человек в мире»? — вспомнил Мартин. — Если мне не изменяет память, умер наркоманом, в полной нищете.
— Да, но пока был жив, имел серьезное влияние на умы и чувства, — сказала Габи. — И приобрел массу последователей. Эб как-то сказал: «В мире всегда найдется место для Кроули».
— Он так сказал? — встрепенулся Рэйф. — Когда?
— Когда? — задумалась Габи. — Точно не помню. Несколько месяцев назад. Не помню, как всплыла эта тема, мы были в лаборатории… Хотя… Подожди!
Лицо ее вдруг побледнело. Она смотрела на Рэйфа, словно требуя помощи.
— Ему тогда кто-то позвонил. Ты помнишь, я тебе говорила: он разговаривал по телефону с Наставником. Ты не думаешь…
— Когда твой брат говорил с Шанкаром? — резко оборвал ее Мартин.
— Он не назвал имени. Габи тогда шутки ради спросила, не с Наставником ли он разговаривал, и Эб подтвердил, — ответил Рэйф. — Не давай волю фантазии, Мартин. А ты, Габи, не волнуйся, Кто бы он ни был, наш противник значительно сильнее, чем Кроули.
— Но почему Эб упомянул его имя?
— Это нам придется выяснить. А пока не будем ломать голову.
— Пока? — переспросил Мартин.
— Еще по крайней мере дня два, — сказал Рэйф. — За это время я уже наверняка приду в норму. Тогда, Мартин, мы подкинем тебя, куда ты хочешь. А Габи, Лукас и я направимся в то место под Лондоном, куда нас собирались отправить. Мне не терпится узнать, кто нас там ждет.
Мартин опустил голову.
— Нет, — сказал он. — Я лечу с вами.
Через три дня самолет несся на юго-восток над серыми волнами Атлантики, в пятидесяти футах над морем. Чтобы обойти оживленные воздушные трассы, Рэйф ушел как можно дальше на север, почти к Полярному кругу, и самолет вел над самой водой, вне досягаемости радаров. Солнце только начинало садиться. До Гебридов и до Северного Канала в Ирландское море оставалось минут двадцать.
— Ничего хорошего из этого не выйдет, — произнесла Габи, обращаясь к Мартину. — В момент излучения ты отключишься. Что бы там нас ни ожидало, ты все равно проспишь.
— И все-таки я с вами. Мне нужно выяснить все до конца. А что со мной случится, в сущности, не так уж важно.
— Ну, тогда ладно, — откликнулся Рэйф из рубки.
— К тому же, — улыбнулся Мартин, — и от меня может быть какая-нибудь польза. Я все еще глава Проекта, то есть как ты, Рэйф, изволил выразиться, один из трех человек, которые управляют миром.
— Там, в горах, тебя собирались прикончить с той же легкостью, что и нас, простых смертных, — сказал Рэйф.
Когда неспешное июльское солнце почти село, оставив на горизонте яркую оранжевую полосу, внизу показалось западное побережье Англии, видимо, район Блэкпула. Мартин обмяк в кресле, закрыв глаза и бессильно свесив голову. Станции заработали.
Теперь они летели над ночной землей. Если бы не мерцающая навигационная карта, можно было подумать, что вокруг по-прежнему густой канадский лес. На западе в небе еще светились багряные отблески, но внизу была непроглядная тьма.
Лукас зарычал.
Рэйф и Габи обернулись. Волк сидел около бесчувственного Мартина; дыхание его стало тяжелым, и на выдохе хрипы переходили в рычание.
— Что такое, Лукас? — спросила Габи.
— Эб, — сказал Лукас.
— Мы рядом с Эбом?
— Нет. Далеко. Эб сердится, — сказал волк. — Эб волнуется. За тебя, Габриелла.
— За меня…
— Лукас! — перебил Рэйф, — Эб знает, где мы, где Габриелла?
— Нет, — прорычал Лукас. — Он не знает. Он знает, что вы не дома. Он волнуется.
Габи посмотрела на Рэйфа, потом снова на волка.
— Лукас, — сказала она, — ты должен знать, где Эб. Где, Лукас?
Рычание стихло. Лукас облизнулся своим длинным языком, а потом медленно-медленно стал опускать голову, пока не коснулся носом руки Габи, которую она перекинула через спинку кресла, когда повернулась лицом к нему. Он заскулил и виновато лизнул ей руку.
— Нет, — сказал он.
— Ты не знаешь? — допытывалась Габи. — Ты действительно не знаешь?
Лукас снова взвыл и лизнул руку.
— Не знаю, — сказал он. — Эб есть для меня. Для тебя нет.
И он ткнулся носом в ладонь Габи.
— Не переживай, — она взъерошила густую шерсть между ушами зверя.
Он снова лизнул ей руку и поднял голову. Они долго летели в молчании. Потом девушка заговорила.
— Эб, должно быть, не хочет, чтобы я знала.
— Возможно.
Габи резко повернулась к Рэйфу.
— Ты считаешь, есть какое-то другое объяснение? — вопрос прозвучал вызывающе, почти грубо.
— Помнишь, как я нашел дорогу к Лукасу, в лес? — спросил Рэйф. — Я рассказывал тебе о том, что я обнаружил в самолете по дороге в крепость в горах. Оказалось, я могу чувствовать Лукаса каким-то глубинным уровнем сознания. Было довольно странно ощущать его рядом, тогда как сам он находился в тысячах километрах от меня. Я его спросил тогда, может ли он так же чувствовать меня? Он сказал, что может. Потом я спросил, способен ли он чувствовать Эба, и он опять подтвердил. Я думаю, он и сейчас способен ощущать его, но либо Эб находится одновременно везде, как мне тогда казалось с самим Лукасом, либо, чтобы объяснить нам, где Эб, ему не хватает понятий.
Габи в задумчивости смотрела на него. Потом обернулась и потрепала волка по загривку.
— Лукас, — ласково позвала она. — Лукас…
Сквозь монотонное гудение моторов слышно было, как волк шершавым языком лижет руку девушки.
— Почти прибыли, — сказал Рэйф. — Готовься.
— Сколько осталось? — спросила Габи.
— Чуть меньше десяти миль, — сказал Рэйф. — А точнее, шестнадцать километров. Здесь, в Англии, такое воздушное движение, что, думаю, они не будут рисковать и посадят самолет только на самом подлете, а минимальная дистанция будет не меньше пятнадцати километров, в целях безопасности. Ты готова?
— Сейчас, только оденусь потеплее.
Пока Рэйф программировал автопилот на посадку в маленькой деревушке рядом с церковью, Габи порылась в аварийных запасах и добыла оттуда куртки и спасательный костюм.
— Одевайся, — она протянула Рэйфу куртку. — Я послежу за приборами.
С трудом натягивая поверх одежды черную куртку, Рэйф подумал, что на земле она весьма пригодится — не только защитит от дождя, но и сделает их совершенно незаметными в такой темноте.
Гудение моторов затихло, на приборной доске замигали белые огоньки, и самолет тихо приземлился на церковный двор.
— Помоги Мартину, — попросил Рэйф.
Они натянули на спящего Мартина такую же куртку и вытащили его из самолета. После благодатного канадского лета ветер показался им холодным и сырым. Рэйф забрался в самолет и запрограммировал его на автономный полет.
— Все в порядке, — сказал он, вылезая. — Теперь у нас есть полчаса, чтобы найти машину.
На поиски действительно ушло почти полчаса, и в конце концов пришлось взломать дверь ка-кого-то гаража и взять допотопный грузовик. Пока они забирались в кабину машины, самолет поднялся в ночное небо и неспешно, на пределе минимальной скорости, полетел на восток на высоте четырехсот метров.
Внизу стояла непроглядная тьма, но небо было ясное, звездное, и при свете луны отчетливо виднелся черный силуэт низко летящего самолета. Габи следила за самолетом, а Рэйф, управляя машиной, следил за дорогой. И все же дважды они чуть не потеряли свой летучий ориентир. Дважды самолет вдруг резко сворачивал в сторону и летел не вдоль дороги, а над полями.
Когда это случилось в первый раз, Рэйф довольно быстро сумел направить машину вслед за ним. Во второй раз они едва не перевернулись; под колесами рухнул чей-то забор, и машина понеслась прямо по полю, пока, сломав еще один забор, снова не выскочила на дорогу.
Наконец самолет сделал круг и плавно сел за деревьями.
— Дальше придется идти пешком, — сказал Рэйф.
Загнав грузовик в придорожную канаву, они вышли из машины и двинулись через поле к деревьям. Вскоре показалось здание, большой старинный дом с лужайками и газонами, окруженный высокими деревьями и живой изгородью. Они приблизились к нему сзади, там, где густели кусты сирени, а деревья подступали вплотную к забору.
Рэйф оставил Габи и Лукаса перед изгородью, а сам нырнул в кусты. Через минуту он вернулся.
— Колючая проволока, — сообщил он, — и раз уже ее здесь натянули, значит, она под током. Однако это препятствие не такое уж высокое — футов десять. Лукас, если я встану перед изгородью вот так, — Рэйф нагнулся и уперся руками в колени, чтобы показать Лукасу, как он будет стоять, — ты сможешь прыгнуть мне на спину, а со спины перемахнуть через изгородь?
— Да, — сказал Лукас.
— Отлично. Так и сделаем. Когда окажешься внутри, не отходи от изгороди: дальше могут быть и капканы, и мины, словом, все что угодно, а у самой изгороди они должны были оставить хотя бы узенький проход для охраны. Иди вдоль изгороди или стены, или что там будет, пока не упрешься в ворота. Там жди меня. Я постараюсь проникнуть через них.
— А как же охрана? — воскликнула Габи.
— На нее-то я и рассчитываю, — ответил Рэйф. — Такое место без охранника не оставят. Я постараюсь заставить его подойти к воротам. И тогда, Лукас, ты его возьмешь. Причем быстро, чтобы он и пикнуть не успел. Не двигайся, пока я не позову тебя. Ты понял меня?
— Понял.
— Хорошо. Теперь давай переправим тебя внутрь.
Они подошли к изгороди. Рэйф пошире расставил ноги, пригнулся и уперся руками в колени. Мерцающая в лунном свете проволока была в футе от его лица.
— Давай, Лукас, — сказал он, — пошел!
Рэйф услышал шумное дыхание, тяжелую поступь волчьих лап, и наконец на спину ему обрушилась такая тяжесть, что он с трудом удержался на ногах и чуть не рухнул на колючую проволоку.
— Лукас, — прошептал он, — осторожно.
С другой стороны изгороди послышалось приглушенное ворчание, а через секунду сквозь переплетения проволоки стал виден черный силуэт зверя.
— Отлично! Хороший Лу… — Рэйф оборвал себя на полуслове. Он уже приготовился похвалить Лукаса, словно послушную собаку. Но тут же опомнился. Габи права: Лукас — не просто собака. Он — личность, и снисходительная похвала его только обидит. — Отлично сработано, Лукас.
То же глухое ворчание в ответ.
— Теперь я пошел, — сказал Рэйф, поворачивая направо. — Следуй за мной вдоль забора, сколько сможешь.
Усадьба оказалось большой, и они, стараясь не терять из вида проволоку, тускло блестевшую между деревьями, долго брели в темноте. Снова дошли до дороги, повернули налево и направились дальше. Как и ожидал Рэйф, вскоре показалась высокая каменная стена, по верху которой тоже тянулась проволока. Казалось, она охраняла усадьбу даже от стоящих снаружи деревьев. Наконец Рэйф увидел и ворота.
Он остановился. Стараясь идти как можно тише, Рэйф добрался до ворот и выглянул из-за колонны. Прутья ворот были из кованого железа, создавая впечатление абсолютной неприступности.
Сердце колотилось, лицо горело, и Рэйф позволил себе немного постоять на холодном ветру. Через несколько секунд он двинулся к воротам.
Невозмутимо, словно хозяин, Рэйф толкнул створки. Они не шелохнулись.
— Стой! Ни с места! — раздалось откуда-то слева из-за ворот.
В дверях сторожки, неожиданно возникнув из темноты, встал высокий широкоплечий человек с автоматом на сгибе левой руки.
Рэйф застыл на месте. Витые железные прутья ворот отстояли друг от друга достаточно далеко, и между ними можно было просунуть руку.
— Не двигайся! — повторил человек, направляя автомат на Рэйфа, — руки вверх!
Рэйф поднял руки.
— Так, — сказал охранник, останавливаясь за воротами напротив Рэйфа. — Кто такой? Что здесь делаешь?
— Я с самолета, который сел за вашим домом, — сказал Рэйф. — Кто здесь главный? Мне надо кое-что ему сообщить. Впусти меня…
— Нет уж, — дуло автомата сквозь прутья уткнулось в живот Рэйфу. — Попробуй сделать хоть шаг…
— Лукас, — тихо позвал Рэйф.
— Лукас? — переспросил охранник. — Что еще за Лукас? Я тебе не…
Мощный удар швырнул его на ворота. Рэйф успел просунуть руку между прутьями и подхватить оседающее на землю тяжелое, мертвое тело, с неестественно болтающейся головой. С трудом удерживая труп в вертикальном положении, Рэйф принялся обшаривать его карманы: бумажник, всякая мелочь, но ни одного ключа. Он отпустил тело и задумался.
— Лукас!
С той стороны ворот возник темный силуэт волка.
— Да, — сказал он.
— Осмотри этот домик, — Рэйф указал рукой в сторону полоски света из-под неприкрытой двери сторожки. — Может быть, ключ там.
Лукас тут же исчез в темноте. Полоса света стала шире, и Рэйф увидел, как волк проскользнул в помещение.
Через несколько мгновений он вернулся и просунул морду между прутьев: в зубах волк держал стальное кольцо с единственным ключом.
— Спасибо, — сказал Рэйф.
Он взял ключ и, просунув руку между прутьями, стал ощупывать дверь изнутри. Пальцы долго и безуспешно скользили по гладкой железной поверхности. Наконец он сдался.
— Лукас, — тихо позвал он, — знаешь, как выглядит замочная скважина? — Для наглядности он приставил ключ к ладони и стал вращать его.
— Я умею открывать ключом, — ответил Лукас. — Эб научил меня.
Рэйф отдал ему ключ обратно.
— Отнеси его в сторожку. И посмотри, нет ли там замочной скважины под этот ключ.
Волк взял кольцо в зубы и снова исчез в темноте.
Рейф ждал. Еле слышный звук за спиной заставил его обернуться — прямо перед ним возникло в лунном свете лицо Габи. Рэйф почувствовал, как его захлестнул горячий поток раздражения. Впрочем, сердился он только на себя: занятый лишь тем, как прорваться в дом, он попросту забыл о девушке.
— Немедленно возвращайся! — зашипел он. — Жди меня там.
— Нет, — ответила она.
— Я сказал…
— А я сказала нет, — повторила Габи. — В доме наверняка сигнализация и всякие электронные ловушки, а уж в этом я разбираюсь получше тебя.
— Назад, — сказал он.
— Ты мне не можешь запретить, — ответила она.
— Я иду с вами.
Габи замолчала: что-то в темноте за спиной Рэйфа привлекло ее внимание. Он обернулся и увидел, что дверь открывается. Промчавшись мимо стоящего у ворот Лукаса, Рэйф рванулся к сторожке и быстро захлопнул дверь, из-под которой лился предательский свет. Потом уже спокойно вернулся к Габи.
— Ты подписываешь себе смертный приговор, — прошептал он, глядя ей в глаза. — Ну, хорошо, пошли.
Быстро, но бесшумно он повел их к дому. Часть пути они проделали в густой тени кустов, окаймлявших дорожку. От кустов до угла дома оставалось еще футов пятьдесят и примерно сто футов до входной двери.
Не было заметно никакого движения, вокруг стояла абсолютная тишина. Еще более странным было то, что ни снаружи, ни внутри дома не было света. Вообще же было принято свет не выключать, а вдобавок, если позволяли средства, еще и расставлять видеокамеры, чтобы зомби, пробравшегося ночью в дом, можно было потом опознать. Но это огромное, несуразное здание казалось абсолютно темным и безжизненным, как будто здесь некого было охранять.
— Слишком все просто, — пробормотал Рэйф, обращаясь то ли к Габи, то ли к самому себе. Он нагнулся к Лукасу и зашептал ему в ухо: — Лукас, ты чувствуешь кого-нибудь? Есть здесь кто-нибудь?
— Нам, наверное, просто везет, — прошептала Габи.
— Я в это не верю, — Рэйф бросил взгляд на часы.
— Пятнадцать минут назад сел самолет. Если они его проверяли, то уже обнаружили, что он пуст. А если не проверяли, то почему? И зачем тогда ставить у ворот охрану?
Габи не отвечала. Молчал и Лукас.
— Ладно, — сказал Рэйф. — Это неважно. Все равно надо идти. Габи, жди меня здесь.
— Нет, — ответила девушка. — Ты не можешь мне запретить.
Рэйф пожал плечами.
— Лукас, если Габи попытается пойти за мной, собьешь ее с ног.
— Лукас, ты этого не сделаешь! Слышишь меня?
— Слышу, — сказал Лукас, — но сделаю, как сказал он.
— Лукас, — Габи удивленно уставилась на волка.
— Я приказываю тебе не делать этого! Почему ты слушаешь его?
— Там опасно, — сказал волк. — Я должен заботиться о тебе.
— Кто это тебе сказал?
— Эб сказал, — ответил Лукас. — Я должен заботиться о тебе.
— Он не имел в виду…
Рэйф не слышал ее последнего довода, произнесенного шепотом. Он уже бежал к скрытому мраком входу.
Задыхаясь, Рэйф прижался к кирпичной стене. Не хватало воздуха, подгибались колени.
Он успел забыть про свою рану, и теперь всю грудь пронизывала такая боль, что каждый вздох давался с трудом.
Наконец ему удалось восстановить дыхание. Рэйф быстро взбежал по ступенькам к входной двери и обнаружил, что она не заперта. Приоткрыв ее, он проскользнул внутрь и оказался в большом вестибюле с высокими потолками. Направо и налево от него находилось множество дверей, в центре — уходящая в темноту широкая лестница. Зал освещал только тусклый лунный свет, проникавший в единственное окно на лестнице.
Одна из дверей справа от Рэйфа была приоткрыта, но в комнате было не светлее, чем в вестибюле. Рэйф осторожно подошел к двери и протянул руку, чтобы открыть ее…
Еле слышный скрип со стороны входа заставил его оглянуться. Теперь дверь была распахнута настежь, и в проеме чернели две фигуры — человека в мешковатой одежде и волка.
— Неужели ты думал, что он не будет меня слушаться? — яростно зашептала Габи, подходя к Рэйфу.
— Ш-ш-ш… Идем, — оборвал ее Рэйф, и они проскользнули в непроглядную темень комнаты. — Подожди, сейчас найду выключатель…
Дверь за ними закрылась сама собой, и они оказались в абсолютной темноте.
— Заходи, подруга муха, в гости на обед[2], — раздался ликующий звонкий голос.
Высокий, ясный, полный радости голос ребенка.
Комнату залил ослепительный свет. Они стояли, не в силах шевельнуться, придавленные неведомой силой, более страшной, чем излучение, к которому успели привыкнуть.
— Стойте там, — продолжал тот же голос. — А собачка? Где собачка? Она была с вами? Собачка, ну куда же ты делась? Иди ко мне. Ну давай! Слышишь, собачка?
Глаза Рэйфа постепенно привыкли к свету, и он принялся потихоньку осматривать комнату. Пол, устланный толстыми коврами, столики со всевозможными лампами и безделушками, стены, Увешанные картинами в богатых рамах. Изо всех углов забитой мебелью комнаты, с потолка, со стен, со столов лился нестерпимо яркий свет множества ламп. В дальнем конце комнаты, на возвышении, в огромном кресле, напоминавшем трон, восседало разжиревшее существо, похожее на бесформенную тряпичную куклу. Из огромных плеч — как на картине с дыркой вместо головы для клиента ярмарочного фотографа — торчала очаровательная белокурая головка мальчика лет шести-семи.
— У вас была собачка! Была, была! — настойчиво лепетали детские губки. — Куда она делась? Почему она не идет сюда? Она должна меня слушаться, так же, как и вы. Ведь вы мне послушны? Шаг вперед — я, Саймон, вам приказываю.
Рэйф почувствовал, что правая нога против его воли передвинулась на шаг. Одновременно с ним шагнула и Габи.
— Ну? Так почему не идет сюда собачка? — личико скривилось в невольной гримасе, но через секунду снова радостно заулыбалось, словно улыбка была непременным атрибутом лица. — Ну ладно, это неважно. Потом будет и собачка. Подойдите поближе.
Рэйф и Габи послушно двинулись вперед и остановились всего футах в двенадцати от сияющего детского личика, и в этот момент к Рэйфу внезапной вспышкой пришло давно знакомое ощущение — он проник в сознание своего врага. Теперь он понял, что перед ним сидит не ребенок с огромным уродливым телом, но само это жирное дородное тело и есть живое существо, к которому приставлена детская голова. Над белокурой головкой к обшитой деревом стенке было прибито перевернутое распятие, на котором вместо Христа висел иссохший и почерневший труп тщедушного безволосого существа размером с крысу.
Рэйф в упор смотрел на урода, восседавшего перед ним на троне.
— Видите, — произнесли красные пухлые губы, — вы должны делать то, что я вам скажу. Все должны. Поэтому я не боюсь жить совсем один, если не считать привратника. Теперь придется взять нового человека. Ваша собачка так его хватила, что он умер. Где же она?
— Я не знаю, — сказал Рэйф. В этой забитой барахлом огромной комнате даже собственный голос казался ему незнакомым.
— Она должна прийти ко мне. Каждый обязан делать то, что хочу я. А вы, наверное, думали, что удрали, когда я наказал их всех там, в горах, за то, что они не послали вас сразу ко мне? А вот и нет, вот и нет!
Рэйф молчал.
— Ну что вы кукситесь? Не люблю, когда куксятся. И все не любят, раз я не люблю. Встать на одну ногу. Саймон сказал!
И Рэйф обнаружил, что уже поднял правую ногу, и вес его тела переместился на левую. Но подсознание напряженно работало, отыскивая способ, как выйти из-под воздействия этой давящей силы. Она напоминала ночное излучение, только мощнее. Но если он мог справиться с ним, то и сейчас…
— Я ведь могу заставить вас простоять так до самой смерти, — сказало существо. Слыша его нежный детский голос, трудно было воспринимать этого монстра как взрослого мужчину. Ясные голубые глаза уставились на Рэйфа: — Ты ведь это знаешь? Скажи, что знаешь.
— Знаю, — безвольно произнес Рэйф.
— Ой, нет, ты это должен сказать лучше, — личико существа снова скривилось. — Ты должен сказать так, чтобы было видно, что ты убежден в этом. Потому что так оно и есть. Ты знаешь.
— Знаю, — все так же автоматически повторил Рэйф. Левая нога уже начала подгибаться под тяжестью тела.
Рядом с ним послышался какой-то шум, и краем глаза он увидел, как валится на пол Габи. Существо на троне переключило теперь внимание на нее.
— Почему ты так сделала? — рявкнуло оно. — Отвечай!
Излучение неожиданно прекратилось. На них больше ничего не давило.
— Я была парализована несколько лет, — послышался слабый голос Габи. — Я научилась ходить несколько недель назад.
Она медленно поднималась на ноги. А Рэйф уже мысленно измерил расстояние до трона — футов двенадцать, даже меньше, главное — стремительность…
— И ты это сделаешь, да? — услышал он вдруг детский голос, и острый взгляд снова впился в него. — Ты на меня хочешь напасть, да? Разве ты не знаешь, что это невозможно? Ты разве не знаешь, кто я?
— Нет, — ответил Рэйф.
— Нет, знаешь. — Его детское личико стало совсем сердитым. — Это меня ты хотел найти, думая, что я забрал твоего друга Эба Лезинга. Действительно, он у меня. Но я не собираюсь отдавать его. Я его забрал, чтобы ты пришел ко мне. Ты этого не знал? Не знал, не знал! А я знал! И теперь ты не догадываешься, кто я?
— Ты хочешь сказать, — произнес Рэйф, — что ты тот, кому подчиняются все зомби?
— Мне подчиняется весь мир! Потому что теперь мое время. Время Великого. Время Наставника, который старше, чем мир. Время Повелителя демонов, а это я!
Пухлые детские губы округлились, как будто он собирался запеть, и из них полился низкий и грубый мужской голос:
— Я Повелитель демонов!
С первыми же его словами излучение с новой силой навалилось на Рэйфа и Габи, и они сами не заметили, как оказались на коленях. Однако на этот раз, неизвестно почему, оно отступило почти сразу. Почувствовав, что снова могут управлять своим телом, Рэйф и Габи поднялись на ноги.
— Но, — существо вновь заговорило детским голосом, — вы не должны думать, что моя власть держится на силе. Моя власть покоится на любви, любви тех, кто поклоняется мне. И вы двое, вы тоже будете любить меня. Любить и поклоняться мне… Прекрати это! Прекрати!
Лицо называвшего себя Повелителем демонов перекосилось от ярости, злобные глаза вперились в Рэйфа.
— Что, тебе кажется, я не знаю? — взвизгнул сердитый голосок. — Я знаю, как ты плохо про меня думаешь!
— Ты считываешь электронные сигналы мозга? — спросил Рэйф.
Нежное личико Повелителя демонов вытянулось, на нем читалось замешательство, даже удивление, чего Рэйф уж никак не ожидал. Но он овладел собой, и на его лице вновь заиграла хитрая ухмылка.
— А ты умный, у-умный, — сказал Повелитель демонов. — Умненький мистер Рэйф Харальд. Но если я и пользуюсь своими маленькими игрушками, это еще не значит, что они мне так уж необходимы. Все, что мне нужно, я могу сделать и сам. Потому что я прожил больше, чем весь этот мир, я знаю больше, чем кто-либо…
— Зачем тогда тебе вообще нужны твои игрушки? — спросил Рэйф. — Раз ты можешь управлять людьми и без помощи излучения?
— Умный! Ой умный-преумный Рэйф Харальд. Умненький маленький человечек, который думает, что он много знает, но ничего-то не понимает. Я ими пользуюсь, потому что мне так хочется. И не объясняю маленьким человечкам, что и почему делаю. Маленькие человечки включили свет и сказали сами себе, что темноты никогда и не было, что тьма — это предрассудок. Только тьма-то была. Тьма была всегда. И теперь наконец пришло время, и тьма возвращается, чтобы призвать ко мне весь этот мир маленьких человечков. Я собирался использовать тебя, действительно собирался, поэтому и призвал тебя сюда. Но, кажется, из этого ничего не выйдет. Ты, наверное, из числа тех маленьких человечков, которых ничему нельзя научить. Подождем. Даю тебе, Рэйф, еще один шанс, поскольку потратил на тебя много сил. Так ты не веришь в меня? Посмотри на свою маленькую женщину, Рэйф, и учти, что излучение здесь ни при чем!
Рэйф обернулся к Габи и замер. Она вдруг застыла, окаменев, подобно статуе, но по ее подвижному телу, казалось, пробегали судороги. Не отрываясь, с застывшим на лице выражением ужаса и удивления она смотрела Повелителю демонов в глаза.
— Габи! — замычало существо на троне.
Рэйф повернулся к нему лицом как раз вовремя, чтобы увидеть, как обрюзгшее тело зашевелилось, поднялось во весь рост, подалось вперед. Злобные хитрые глаза уставились на Габи.
— Габи, ты любишь меня, не правда ли? Ты любишь меня и преклоняешься передо мной… На колени, Габи…
С тем же застывшим выражением лица Габи начала медленно опускаться, а ее руки стали подниматься вверх. Она рухнула на пол, с мольбой протягивая руки к уроду. Рэйфу показалось, что волосы у него на голове шевелятся. Вся комната, кроме возвышения с троном, погрузилась в полутьму. Со светом происходило то же, что и в горной крепости: казалось, он остается прежним, но сам воздух густеет и не пропускает его сквозь себя. Уши наполняли монотонные дергающие звуки, похожие на мычание идиота, бьющегося головой о стену своей палаты. Запах паленых перьев и горелой щетины проникал во все поры, наполняя тело свинцовой тяжестью.
Но излучения в комнате не было, Рэйф знал это точно.
Темный страх вытеснила внезапно нахлынувшая ярость. Готовясь к схватке, Рэйф погрузился в глубины своего подсознания.
В этот момент грозный рык, способный родиться только в волчьей глотке, перекрыл бормотание Повелителя демонов.
Внезапно вспыхнул свет, исчезли монотонные звуки, пропал запах. Протянутые к трону руки Габи задрожали и опустились. В недоумении, все еще стоя на коленях, она осмотрелась. Повелитель демонов обшарил взглядом всю комнату и свирепо уставился на Рэйфа.
— Что это было? — требовательно спросил он.
Рэйф не отвечал. Он вовремя успел понять, что рычание он уловил не слухом, а глубинным уровнем сознания. И Повелитель демонов тоже его услышал, хотя и не понял, что это было.
— А ты как думаешь? — спросил Рэйф. — Скажи мне, и тогда, быть может, я скажу тебе, прав ты или нет. Мне помнится, ты говорил, что в доме, кроме привратника и тебя, больше никого нет.
— Никого, — жирное тело дернулось и втиснулось между массивными подлокотниками кресла, словно в поисках защиты. — Но если это был он…
Детское личико медленно запрокинулось кверху и глаза уставились в залитый светом потолок.
— Отец, это был твой голос? — странно было слышать его тонкий, совсем младенческий писк.
— Это был ты?
Рэйф помог Габи встать на ноги. На троне, вперив взгляд в потолок, неподвижно сидел Повелитель демонов.
А в зале стояла полнейшая тишина — по крайней мере для слуха и сознания Рэйфа. А, значит, и для его противника тоже. Потому что через минуту огромное тело дернулось, судорога пробежала по его жирным рукам и ногам, и он впился в Рэйфа хищным взглядом.
— Ты кретин, — сказал он. Голос у него все еще оставался детским, но интонация и построение фразы изменились. — Ты не веришь?
— Именно так, — сказал Рэйф. — Я верю только в то, что можно доказать.
— Доказать? Какие еще доказательства тебе нужны? Ты здесь, потому что я тебя призвал. Я привел тебя сюда.
— Ошибаешься, — ответил Рэйф. — Я сам нашел путь в этот дом.
— Нашел путь? — губы Повелителя демонов скривились в усмешке. — Ты слышал мой зов и пришел. Я проложил твой путь. Не будь ты таким, каков есть, ты бы, конечно, не дошел. Но ты доказал, что подходишь мне, и пришел сюда. Только потому, что я пожелал этого. И теперь ты, наконец, поймешь, кто ты и кто я…
— Я знаю, кто я, — сказал Рэйф. — А что до тебя, то ты просто ублюдок!..
С этими словами он вскочил на подножие трона, готовый вцепиться в тонкую шею, соединяющую детскую головку с жирным телом… Пальцы его уже ощущали прикосновение к шее врага, но невидимая стена вдруг встала перед ним, и он, задыхаясь, отлетел назад. Как нашкодившего щенка, держал его перед собой сидящий на троне. Руки его были огромны. Они сдавливали тело Рэйфа, не давая ему глотнуть воздуха.
— Кретин, я был прав, — начал Повелитель демонов, но вдруг оглушительно взревел от нестерпимой боли. Его руки разжались и безвольно упали на подлокотники кресла. Рэйф, освободившись от его хватки, тут же вскочил на ноги и ребром ладони рубанул по огромной руке. Когда-то таким ударом он перерубал толстые доски. Не давая Повелителю демонов опомниться от боли, Рэйф прыгнул ему на спину и обхватил правой рукой его детскую шейку.
— Дурак… — снова прохрипел враг. Откуда он брал воздух, чтобы произнести хоть слово, оставалось тайной. — Убей меня, и я приду вновь. Ты все еще не понимаешь? Я Повелитель демонов!
— Я это уже слышал, — произнес Рэйф. — Теперь говори…
— Ничего… — прохрипел Повелитель демонов, — ничего я тебе не скажу. А ты меня сейчас отпустишь, потому что ты любишь меня, Рэйф. Ты любишь меня, и ты мне поклонишься… Поклонишься мне…
Рэйф, напрягая все свои силы, еще сильнее сжал ему горло, но сдавленный шепот не прекращался.
Комната поплыла перед глазами, Рэйфу показалось, что мир становится все меньше и меньше. Удушливая волна захлестнула его, лишая воли и сил. Хватка становилась объятием. Эта огромная туша, словно вросшая в свой трон, влекла Рэйфа к себе, расслабляла, втягивая в себя…
Но в глубине его сознания уже рождалась другая сила. Рэйф увидел себя и Повелителя демонов словно со стороны, обнаружив ловушку, в которую увлекал его враг. Будто летний дождь хлынул с неба, смывая грязь, готовую поглотить Рэйфа. Он еще крепче сдавил рыхлую шею урода и хриплый шепот захлебнулся на вдохе.
— Ну вот, — сказал Рэйф, наклоняясь к маленькому детскому ушку, — теперь ты будешь мне отвечать. — Где Эб Лезинг?
Он слегка ослабил хватку, чтобы дать Повелителю демонов глотнуть воздуха. Но голос, вырывающийся из хрипящей от удушья глотки, совсем не походил на голос побежденного.
— Ты думаешь, что выиграл? Я же сказал тебе: меня нельзя убить. Ты хочешь меня напугать? Я все видел, все пережил — в этом мире и за его пределами. Оставь это, сдавайся.
— У тебя остался еще один шанс, — мрачно проговорил Рэйф. — Где Эб Лезинг?
— Ну, убей меня, если сможешь, — сказал Повелитель демонов. Мое тело сгинет, но душа войдет в тебя. Молекула за молекулой, день за днем я прорасту в тебе — пока не заполню всего и ты не станешь мною. Повелитель демонов вернется — в тебе ли, в любом другом герое, который сумеет убить его. Вот почему я бессмертен. Убивающий меня дает мне пристанище — и я пребуду вовеки!
— Вот, оказывается, во что ты веришь! — Рэйфа разобрал такой хохот, что Габи, стоявшая рядом у подножия трона в ужасе уставилась на него. — Лукас! — громко позвал он.
— Лукас? — прохрипел Повелитель демонов, пытаясь освободить горло от его хватки.
— Лукас! — снова крикнул Рэй.
И Лукас пришел. Он возник, из черного проема двери, медленно переступая своими мягкими лапами, не сводя желтых глаз с трона. Рэйф убрал руку с горла Повелителя демонов и отступил на шаг назад.
— Это Лукас, — сказал Рэйф, продолжая пятиться, пока не нащупал ногой край подножия: он спустился и встал рядом с Габи. Лукас подходил к противнику все ближе и ближе — хвост к земле, голова низко опущена. В наступившей тишине слышны были только звуки жутковатой волчьей песни.
— На Лукаса излучение не действует. У него нет человеческого сознания, которое ты можешь подчинить. Интересно, если он убьет тебя, в нем ты сумеешь обосноваться?
Лукас, не прекращая своей грозной песни, подходил все ближе.
— Собачка… — зашептал Повелитель демонов, пожирая глазами приближающегося к нему зверя.
— Хорошая, умная собачка…
— Это волк, — сказал Рэйф.
— Волчок… Хороший, умный Лукас…
Лукас подошел к подножию трона, поставил на него одну, затем другую лапу, не сводя желтых глаз с Повелителя демонов. Огромные руки со скрюченными пальцами, похожие на руки клоуна в белых перчатках, медленно поднялись с подлокотников трона и застыли в воздухе.
— У него реакция лучше, чем у меня, — сказал Рэйф. — И если понадобится, он достанет тебя одним прыжком.
— Лукас… хороший Лукас. Ты ведь любишь меня, Лукас…
— Нет, — прорычал Лукас и, четко произнося каждое слово, добавил: — Ты мучил Габи. Эб велел убивать каждого, кто тронет ее.
— Останови его! — вдруг завизжал Повелитель демонов.
Лукас припал к земле, готовый к прыжку.
— Стой, Лукас! Подожди… — крикнула Габи.
Одновременно с ней заговорил и Рэйф.
— Не спеши, Лукас. Следи за ним. Только следи.
Лукас медленно поднялся, не спуская глаз с сидевшего на троне. Застывшие в воздухе руки Повелителя демонов устало рухнули вниз.
Тут же раздалось рычание.
— Нет, — сказал Повелитель демонов. — Нет, Лукас. Я не двигаюсь, — он повернулся к Рэйфу. — А этот волк — он разговаривает?
— И даже все понимает, — ответил Рэйф.
— Понимает? A-а, да, — на какое-то мгновение его детские голубые глаза спрятались под веками, потом снова широко раскрылись и самым невинным образом уставились на Рэйфа. — И насколько хорошо?
— Достаточно, — прервал Рэйф. — Теперь спрашиваю я. Где Эб Лезинг?
Глаза урода снова закрылись.
— Я не знаю, — ответил он.
— Знаешь, — сказал Рэйф.
Нежное личико казалось застывшим.
— Давай не будем терять времени. Чтобы нам побыстрее разобраться, я могу начать. Когда приступили к проекту Энергии Ядра, усыпляющее излучение было только побочным эффектом. Но за последние три года оно стало основной задачей станций. Теперь оно идеально служит тем, кто хочет завоевать мир или просто управлять им по своей прихоти.
Рэйф остановился, но Повелитель демонов молчал, не открывая глаз.
— По моим расчетам, существует с полдюжины разновидностей этого излучения, которое сегодня используется несколькими группировками, — продолжал Рэйф. — Некоторые из этих видов посильнее, некоторые послабее. Здесь ты применил куда более усовершенствованный вариант, чем тогда, в горах. Идем дальше. Признаешь, что именно ты посылал убийц?
Враг молчал.
— Лукас, — позвал Рэйф.
Раздалось рычание, и Повелитель демонов мгновенно открыл глаза.
— Я, — тихо сказал он. — Я их посылал.
— Отлично, наконец подходим к сути, — сказал Рэйф. — Откуда ты их берешь?
Ни один мускул не дрогнул на лице урода; остекленевшие глаза, не отрываясь, смотрели на Рэйфа.
— Я жду, — сказал Рэйф. — У тебя, как ты сказал, здесь никого нет. Откуда же берутся набитые людьми самолеты?
— Они из… — Повелитель демонов колебался. — Ты не поймешь.
— Попробую.
— Они с острова… с острова. Вот и все, — сказал Повелитель демонов. — Я могу их вызвать, потому что знаю то, чего никто не знает. Но что это за люди и где находится остров, не знаю даже я. Я посылал их в дом Лезингов, когда ты был там с Габи. Я посылал их в горы, чтобы наказать своих неверных слуг…
Он снова поднял огромную руку.
— Я даю тебе слово…
Лукас зарычал.
Рука тут же упала, Рэйф рассмеялся.
— Ты врешь, — сказал он. — Это обыкновенные люди.
— Те, с кем ты дрался, обыкновенные люди? — вкрадчиво спросил урод.
— Не совсем. Но все это нетрудно объяснить.
— Нетрудно, говоришь? — Повелитель демонов вздохнул. — Рэйф, ты просто умница. И все же главного не понимаешь. Это-то тебя и погубит. Повелитель демонов останется победителем — в конце концов он всегда побеждает. Сказать тебе, чего ты не понимаешь?
— Скажи.
— Твоя единственная ошибка, — его детский голос стал теперь совсем серьезным, — в том, что ты не позволяешь себе поверить в сверхъестественное. Но ты не прав, Рэйф. Потому что я — Повелитель демонов и знаю истинную тьму. Маленькие человечки забыли про тьму — последний век или два. Но теперь она возвращается. Возвращается, чтобы остаться. Приходит истинная тьма, от сумерек до рассвета. И того, что она несет, тебе не одолеть, человечек. Ты знаешь о том, что каждую ночь, когда людей одолевает сон, любой из них, будь то мужчина или женщина, попадает в ад? В мое царство?
— Не сомневаюсь, — ответил Рэйф, — однако в твоем аду я не вижу ничего сверхъестественного. Побочный продукт излучения — психическое расстройство, вызванное искусственным усыплением. Ну а вы, разумеется, не упускаете случая усовершенствовать излучение, чтобы эти кошмары не кончались.
С ангельской улыбкой Повелитель демонов покачал головой.
— А люди, которых я наказываю? Люди, которые отделяют от себя свою тень и посылают ее убивать, — спросил он, — они тоже побочный продукт?
— Значит, они обучены отчуждать себя от собственного тела? — переспросил Рэйф. — Но давай не будем отвлекаться. Ты сказал, что можешь вызывать этих людей, когда захочешь?
— Могу.
— Почему же ты не вызвал их сюда?
Повелитель демонов искоса взглянул на волка.
— Возможно, Лукас не дает этого сделать.
— Или ты просто не можешь? — спросил Рэйф.
Он почувствовал на себе внимательный взгляд Габи. Повелитель демонов покровительственно улыбнулся:
— Когда они мне нужны, они приходят.
— Тогда позови их сейчас, — сказал Рэйф. — Лукаса мы придержим.
— Ты обещаешь?
— Если они на нас не нападут, — ответил Рэйф. — Мы увидим, что они тебе подчиняются, и тогда можешь отсылать их обратно.
Урод нахмурился.
— Зачем это тебе?
— Просто я не верю тебе, — сказал Рэйф. — Ты можешь вызывать кого угодно, только никто к тебе не придет.
— Ты… — детское личико исказилось гримасой.
— Ты сомневаешься во мне?
— Сомневаюсь, — сказал Рэйф.
— Придурок! — заорал Повелитель демонов и голос его вновь зазвучал низко и хрипло. — Ты слишком далеко зашел. Плевать я хотел на вашего говорящего волка!
— Значит, ты не хочешь представить мне доказательства? — ледяным голосом спросил Рэйф.
— Доказательства не нужны. Если я зову, тьма присылает своих детей. Ты настолько слеп в своей самоуверенности, что не боишься их прихода? Запомни, я могу вызвать их не одного, не пару, а десятки, сотни! Чтобы со мной ни случилось, вам отсюда не выбраться!
— Давай не будем про десятки и сотни, — прервал его Рэйф, — вызывай их или признай, что не способен на это.
Гримаса на лице Повелителя демонов плавно перетекла в самую невинную ангельскую улыбку.
— Ну что ж, могу доставить тебе удовольствие.
— Рэйф… — начала Габи.
— Спокойно, — ответил тот, кладя руку ей на плечо. — Лукас, не спускай с него глаз.
Рэйф повернулся спиной к трону, чтобы видеть зал. Но залитое ослепительным светом пространство оставалось пустым.
— Где же они?
— Они уже в пути.
Рэйф еще раз окинул взглядом пустую комнату.
— Когда? — спросил он. — Через час? Сегодня вечером? Может, завтра или через неделю?
— КО МНЕ! — взревел Повелитель демонов, уставясь безжизненным взглядом куда-то в глубь комнаты, поверх головы Рэйфа и Габи. — Я приказываю: КО МНЕ!
Рэйф еще раз осмотрел комнату и, убедившись, что никто не появился, молча повернулся к врагу. Огромное, судорожно застывшее тело медленно обмякло, взгляд урода встретился со взглядом Рэйфа, и долго они в молчании смотрели друг на друга. А потом глаза сидящего на троне существа обратились вверх.
— Отец, — прошептал он. — За что? Что я сделал не так?..
Ответа не было. Повелитель демонов тяжело вздохнул и опустил глаза.
— Меня отвергли, — бесстрастно произнес он. — Ты думаешь, что это поражение доказывает твою правоту? Это не так, и очень скоро ты убедишься, что это не так. Ты попадешь в руки сильнейшего, чем я. Но для меня это уже не важно. Важно лишь то, что Отец отверг меня…
Он умолк, затем продолжил:
— Спрашивай. Теперь я отвечу.
— Где Эб Лезинг?
— На острове — на том самом острое, откуда приходят люди, посылающие свои тени убивать, — сказал он. — Самолет все еще здесь, за домом. Бери его, программируй автопилот на слово Х-А-В-Н — и окажешься там, — его глаза устало закрылись. — Но никто не поможет тебе выбраться оттуда, никто и никогда.
— Где этот ХАВН?
Повелитель демонов говорил теперь с закрытыми глазами.
— Не знаю. И никогда не знал.
— Ты сказал нам, как туда добраться, — неожиданно подала голос Габи. — Как ты можешь знать это и не знать, где остров?
— Мне рассказали о нем, — отвечал Повелитель демонов, не открывая глаз, — на тот случай, если я когда-нибудь… если мне нужно будет туда уйти…
— Ты никогда там не был? — настойчиво продолжала Габи.
— Я мог бы захотеть вернуться обратно, — ответил Победитель демонов. — Но, попав туда, никто уже не может вернуться обратно таким, каким был до того. Никто не может уйти оттуда, как и те люди, которые посылают по приказу свои тени, они остаются там, как останетесь и вы.
— А этот, твой отец, он тоже там? — спросил Рэйф.
— Там. А может, и нет. Это не имеет значения. Если вы поедете, вы с ним встретитесь, — на глазах у Рэйфа и Габи нежное детское личико стало покрываться болезненной бледностью, будто жизнь по капле вытекала из него.
— Кто он? — спросил Рэйф.
— Разве я знаю… — голос Повелителя демонов слабел. — Может быть, дьявол. Может быть, бог. Может, бог богов, если возможен бог, могущественнее остальных богов. Его не с кем сравнивать. Он отличен от всего сущего. Я скажу вам, кто он. Он тот, для кого ни в чем нет смысла. Нет того, в чем бы он нуждался, нет того, чего бы он хотел. То, что он делает, он делает без всяких причин. Без причины он позволил людям отринуть тьму или признать меня своим сыном. А сегодня без всякой причины он вновь призвал тьму. Никто не знает, почему он улыбнулся мне. И никто не знает, почему теперь он отвернул лик от меня, чтобы всякий мог насмехаться надо мной и попирать меня…
Его голос постепенно угасал, и последние слова было уже трудно расслышать.
— Постой, — крикнул Рэйф, и сомкнутые веки урода на миг приоткрылись. — Он из этого мира или нет? Он человек?
Глаза Повелителя демонов широко открылись. Он хмыкнул, потом нервно захихикал и наконец оглушительно расхохотался.
— Из другого мира? Нет! Он отсюда! Он человек с Земли, как ты или я, — он человек, человек!
— Как он может быть человеком?! — пыталась спросить его Габи. — Ты же сказал, что он бог!
Но существо, развалившееся на троне, ничего не отвечало, только хохотало, задрав голову к потолку.
— Что тут смешного?
— Смешного? — он наконец прекратил смеяться и окинул взглядом стоящих перед ним Рэйфа, Габи и Лукаса. — Шутка вышла смешная. Моя шутка. А я Повелитель демонов, есть ли Отец, нет ли, я — Повелитель демонов. Я сказал, что отвечу на все ваши вопросы, что бы вы ни спросили, и ответил.
Лукас угрожающе зарычал.
— Да, волчок, да, — детское личико урода с ухмылкой смотрело на Лукаса сверху вниз. — Охочий до крови волчок, который не знает разницы между смертным и Повелителем демонов. Злой волчок, готовый вцепиться мне в глотку, как он вцепился бы во что угодно, была бы только глотка, в которую можно вцепиться. Злобный волчок, нет у тебя души, которую можно потерять, нет и мыслей, которые можно подчинить. Что, тоже не понял мою шутку, да, Лукас?
Не прерывая глухого ворчания, Лукас замер у самого подножия трона в угрожающей стойке с низко опущенной головой.
— Нет, и ты понял не больше этих двоих. Но это ничего. Я им все объясню, — острый взгляд пронзил Рэйфа. — Ты спросил меня, о чем хотел. Я тебе ответил?
— Да, — мрачно отозвался Рэйф.
— Ответил ведь, да? — Повелитель демонов снова захихикал. — Я сказал тебе все, что ты хотел, потому что ты грозился спустить на меня Лукаса. Ты грозился убить Повелителя демонов, и он от страха за свою жизнь все тебе и выложил. Ведь выложил, да?
— К чему ты клонишь? — резко оборвала его Габи. Она подошла поближе к Рэйфу и Лукасу.
— Однако одну вещь я вам не сказал. Одну только вещь, — они не успели опомниться, как огромная жирная туша выпросталась из своего трона и поднялась во весь рост. Комната гудела от яростного рычания волка. Повелитель демонов высился перед ними, как башня, став теперь футов на восемь выше. — Мое имя — одно из имен моего отца, но я вправе им воспользоваться. Я вам не говорил еще о нем?
— Что это за имя? — спросил Рэйф. Он поймал себя на том, что весь напрягся, собрался, готовый броситься на нависшую над ними тушу.
— Отец Лжи!.. Лукас! — взревел нечеловеческим голосом враг. — Убей меня сейчас, пока я не убил вас!
К ним потянулись мощные руки, готовые схватить волка, и Рэйфа, и Габи — всех сразу. Рэйф рванулся в сторону, но одна из огромных рук задела и отшвырнула его на пол.
Рычание Лукаса переросло в бешеный рев. Где-то рядом взвизгнула Габи; В злости, в недоумении от того, что его так легко сбили с ног, Рэйф быстро вскочил и бросился, а точнее, просто рухнул на распростертое тело Повелителя демонов, вложив в последний удар все свои силы.
Рука заныла, как от удара хлыстом. Еще в запале борьбы Рэйф занес ее для нового удара, но вдруг понял, что это уже ни к чему.
Тело урода было распластано по полу, голова свернута на бок, глаза закрыты. Вокруг его детской головки на зеленом ковре темнело мокрое пятно. Над трупом угрюмо стоял Лукас. Рядом с ним Габи неуклюже пыталась подняться на ноги, прижимая руку ко лбу.
Рэйф двинулся помочь ей. Его встревожил удивленный, испуганный взгляд: девушка, казалось, не понимала, где находится.
— Дай-ка, — сказал Рэйф, осторожно отводя ее руку со лба, — я взгляну.
Лоб под рукой оказался гладким, шишка еще не вскочила, но когда Рэйф слегка надавил на него кончиками пальцев, Габи дернулась от боли.
— Тебя он, видимо, тоже задел, — сказал Рэйф.
— Да… наверное… — ответила Габи.
Взгляд ее постепенно начал проясняться. Она нащупала больное место, подошла к зеркалу, чтобы рассмотреть его, потом повернулась к Рэйфу.
— Честно говоря, не помню, чтобы он ударил меня, — сказала она, глядя на распростертое на полу огромное тело. — Но, наверное, все-таки задел, да?
Рэйф кивнул.
— Я так ничего и не поняла, — Габи вопрошающе посмотрела на Рэйфа. — Что он подразумевал, когда говорил, что его имя — Отец Лжи. Он нас обманывал? Когда? В чем?
Рэйф покачал головой.
— Не знаю. Может быть, он действительно считал себя чем-то большим, чем простой смертный, и был уверен, что воскреснет, даже если его убьет зверь, — он помолчал немного. — Все. Надо идти.
Подняв глаза, Рэйф неожиданно встретился с удивленным и даже сердитым взглядом Габи.
— Идти? И оставить его тут?
— Да, — сказал Рэйф.
Лукас подвывая, подскочил и лизнул ее в лицо.
— Вы… — сказала Габи, — вы очень похожи. Ты и Лукас.
— Думаешь? — машинально произнес Рэйф.
— Да, — Габи отвернулась от него. Она справилась со своим голосом, но он теперь звучал глухо и мрачно. — Все в порядке. Пошли.
Они вышли из дома и двинулись по лугу, туда, где на фоне усыпанного звездами неба виднелся темный силуэт самолета.
— Значит, ты летишь туда? — спросила Габи все тем же глухим бесстрастным голосом, когда они сели в самолет — Рэйф и Габи в кресла пилотов, Лукас позади. — На остров?
— Да, но только вдвоем с Лукасом. Мы высадим тебя под Лондоном.
— Нет. Ты знаешь, что я не останусь, — сказала Габи.
— Послушай… — начал Рэйф, но девушка его перебила.
— Я сказала нет, — повторила она. — Давай не будем спорить, не заставляй меня просить Лукаса помочь мне остаться с тобой. Но даже не в этом дело. Там, в доме, ты говорил о разных видах излучения. Может быть, ты и умеешь справляться с некоторыми из них. Но ты понятия не имеешь, с чем придется столкнуться на этом острове, а я представляю. По крайней мере, в этом я разбираюсь лучше тебя.
Ничего не ответив, он поднял самолет в воздух. Программировать автопилот было рано, самолет еще не набрал нужной высоты. Рэйф повернулся и посмотрел в лицо Габи, бледное в слабом зеленоватом свете приборов.
— Лучше меня, говоришь? — переспросил он. — Откуда ты знаешь, какой тип излучения может использоваться на острове?
— Я говорила тебе, что работала с Эбом, — ответила Габи. — В спектре действия излучения есть совершенно четкие верхние и нижние границы. Аппаратура, продуцирующая излучение, должна быть примерно одинаковая — по крайней мере, я надеюсь, что это так. Здесь, в этом доме, от меня не было никакого проку, но даю тебе слово — на острове моя помощь тебе понадобится.
Рэйф молча отвернулся и занялся приборами. Самолет был уже на приличной высоте — сорок-шестьдесят тысяч футов — и набирал скорость. На автопилоте под пальцами Рэйфа зажглись буквы кода — ХАВН.
Самолет резко повернул на сто десять градусов и полетел в юго-западном направлении.
— Впрочем, я предполагал, — пробормотал Рэйф, непонятно к кому обращаясь, — что расхлебывать эту кашу придется вместе.
Самолет летел на автопилоте, следить за приборами не было никакой необходимости, и Рэйф развернул свое кресло так, чтобы сидеть лицом к Габи.
— Ну, хорошо, — сказал он, — тогда давай пофантазируем. Что нас ждет на острове?
— Подводное сонарное сканирование, — начала перечислять Габи. — Воздух контролируется радаром. Пульсирующий лазерный сканер на случай, если кто-нибудь ускользнет от радара и сонара.
— Короче, — сказал Рэйф, — незамеченными мы туда не доберемся.
— Да, думаю, не получится, — закусив нижнюю губу, задумчиво кивнула Габи.
— Ладно, предположим, долетели, — усмехнулся Рэйф. — На что мы можем нарваться на самом острове?
— Видимо, обычный вид излучения, — размышляла вслух Габи, — либо настолько сильное излучение, чтобы совсем усыпить нас, либо, как тогда, в самолете, когда мы летели в горы, достаточное для того, чтобы лишить нас возможности двигаться. Понимаешь, чем более направленного действия ты хочешь добиться, тем больше энергии надо подать на передающее устройство. Дело не в том, что ты переключаешь его с одной частоты на другую, — передающие станции могут работать только во всем спектре одновременно. Единственное, что можно сделать — это дать максимальную мощность на главную станцию, направить ее в нужную тебе точку, а излучение на окружающей эту точку территории будет перекрываться более слабыми станциями (их может быть до пяти тысяч), настроенными на погашение излучения основной. Понятно?
— Честно говоря, не совсем, — признался Рэйф.
— Смотри, — сказала она. — Представь себе прямую линию. Это зона действия твоей первой передающей стации. Теперь стираем почти всю линию, кроме маленького отрезка, и это будет та территория, на которую ты хочешь воздействовать излучением. Чем меньше эта территория, тем больше надо стереть. В итоге для того, чтобы получить такой узконаправленный пучок излучения, необходимо затратить почти столько же энергии, сколько и на первую передающую станцию, то есть, по сути, энергетические затраты удваиваются, что, естественно, невыгодно, даже в масштабе Проекта Энергии Ядра. Поэтому никто и не протестовал, когда уже в самом начале работы над Проектом появился усыпляющий эффект. Чтобы его избежать, энергии потребуется столько же, сколько дают сами станции. Разумеется, за эти три года технология ушла вперед. Мы столкнулись с теми, кто может излучение использовать более дифференцированно. Но предел есть: поэтому я и говорю, что мы можем столкнуться только с одним видом излучения, не больше.
— Ну хорошо, — сказал Рэйф, — а если они переключатся с одного вида на другой?
— Вряд ли, — покачала головой Габи, — это не так просто. Я почти уверена: они не будут, пытаясь сбить нас с толку, использовать разные типы излучения. У них на это уйдет невероятное количество энергии. Им придется выбрать для нас определенный вид излучения.
Она наконец улыбнулась.
— Так что, если только нам удастся незаметно приземлиться на острове, мы сможем идти, куда захотим, по крайней мере ты сможешь, да и Лукас тоже…
— Подожди-ка, — прервал ее Рэйф. — Я все хотел спросить, откуда у Лукаса иммунитет к излучению?
— Никакого иммунитета у него нет, — ответила Габи. — Когда Эб с ним работал, то встроил в череп миниатюрный передатчик. Его излучение ощущается только в радиусе шести дюймов, и ни на кого вокруг не действует, зато передатчик гасит любое внешнее излучение. Естественно, если знать диапазон действия передатчика, нетрудно вывести его из строя. Но это никому не известно — Эб даже мне не сказал. А пытаться сделать что-либо с Лукасом, не зная этих данных, все равно что вскрывать сейф, не зная шифра.
Рэйф понимающе кивнул.
— Так что же мы имеем? — продолжала она. — Лукас и я, да и ты тоже — мы кое-что смыслим в излучении. Итак, если доберемся до острова, мы просто обязаны найти Эба. Без всяких проблем.
— Без проблем, — усмехнувшись, откликнулся Рэйф.
— Что ты смеешься! Какие могут быть проблемы?
— Целая куча. На острове должно быть полно этих двухмерных головорезов. А Лукаса можно вывести из игры, если подобрать нужный диапазон излучения.
— Я же сказала тебе — никто не знает…
— Кроме Эба, — напомнил Рэйф. — А Эб, судя по всему, на острове. Может случиться, он поведал кому-нибудь тайну волка. И в излучении он разбирается по меньшей мере не хуже тебя, и твои возможные ошибки он будет знать заранее.
— Но Эбнер не будет… — она запнулась.
— Он мог измениться, — сказал Рэйф. — Его могли изменить. Не забывай, его не силой увели из дома. Как я понял из рассказов Лукаса, он ушел по собственной воле, а может, и по собственному желанию.
— Лукас говорил, что Эб не хотел уходить!
— Но ушел.
— Почему ты думаешь, что Эб изменился? — раздраженно наседала Габи. — Что могло его изменить?
— Вспомни, как Повелитель демонов приказал тебе поклониться ему. Ты ведь была готова это сделать.
Чтобы не видеть ее глаз, Рэйф уставился в окно, на усыпанное звездами небо. Оба молчали.
— Это был гипноз, — голос Габи прозвучал ровно и спокойно. — С Эбом такое бы не прошло. В отличие от меня, у него железная воля.
— Это уже почти прошло со мной, — сказал Рэйф, — когда я держал его за глотку. К тому же это был не гипноз.
— Не гипноз?! — Габи в изумлении уставилась на него.
— В гипнозе я кое-что понимаю.
— Но тогда что же?
— Возможно, черная магия, — ответил он.
— Чер… — ее и без того широко раскрытые глаза совсем округлились. — Что за чепуха?! Сам Повелитель демонов поймал тебя на том, что ты не веришь в сверхъестественное.
— И ошибся. Я готов поверить во что угодно, если вижу результат. Но, кстати, вовсе не Повелитель демонов подвел меня к этой идее. Я пришел к такому выводу еще до возвращения с Луны. Между прочим, это была одна из причин, почему я вернулся.
— Ты вернулся, потому что считал, что здесь происходит нечто сверхъестественное?
— Да, — сказал он. — Сверхъестественное. Только в несколько нетрадиционном смысле. Попытайся понять, что я тебе сейчас скажу. Представь себе, что во Вселенной существует некая ирреальная сущность. Правда, наша цивилизация отрицает ее существование — само это отрицание можно считать частью развития нашей материальной культуры и технологии.
— Предположим, представила, — сказала Габи. — Что дальше?
— Хорошо, — продолжал Рэйф, — теперь вспомним вот еще что. Принято считать, что интеллектуальный потенциал нашей цивилизации постоянно растет и охватывает все новые и новые области непознанного. И методы познания с каждым разом становятся все более совершенными. Таким образом, предположив, что где-то существует некая область сверхъестественного, не кажется ли тебе, что рано или поздно цивилизация создаст необходимые условия для того, чтобы открыть ее, и поставит нас с ней лицом к лицу.
Пока он говорил, Габи, не отрываясь, смотрела на него.
— Почему ты в этом уверен?
— Я вижу, как нечто воздействует на физическое и психическое состояние людей, причем в масштабе всей Земли, но я не вижу никаких реальных орудий, с помощью которых это можно осуществить. Поэтому я делаю вывод, что эти орудия — из области ирреального. И если так, то и борьба с ними должна вестись тоже на другом уровне.
— Но что же тогда можно сделать? Мы в этой области совершенно беспомощны!
— Если отломить наконечник копья или оборвать тетиву лука, то как оружие они перестанут существовать, — произнес Рэйф.
— Я не совсем понимаю… — нахмурилась Габи.
— Расфокусировать, лишить резкости — и на время они потеряют свою силу, а у нас появится возможность взять ситуацию в свои руки.
— Расфокусировать… — задумчиво произнесла Габи. — Нечто подобное мы уже проделали с Повелителем демонов, да?
— Не думаю.
— По-твоему, эта направленность, этот, как ты его назвал, фокус, связан с чем-то сверхъестественным…
— Ирреальным, — поправил Рэйф.
— С чем-то таким, что еще не открыто человеком? — спросила Габи. — Ты думаешь, подобное ждет нас на острове?
— Скорее, это предчувствие, но вполне основательное, — ответил он. — С момента своего возвращения на Землю, я, кажется, все делаю только для того, чтобы попасть на этот остров. По-моему, Повелитель демонов был куда ближе к правде, чем сам подозревал, когда говорил, что меня призвали — только призвали не к нему, а на остров.
— Призвали… — начала было Габи и вдруг нервно хихикнула. — Я уже, как попугай, повторяю каждое твое слово. Но все-таки, что ты хочешь сказать?
— Ну, может быть, не «призвали», а «втянули»…
— Во что втянули? Зачем?
— Если предположить, что существует пространство, где действуют законы иной реальности, — сказал Рэйф, — то они должны иметь четкую структуру, своего рода физику ирреального. И в эту структуру должно входить равновесие сил. И если в этой структуре моя направленность положительная, а где-то там, на острове, находится носитель отрицательной направленности, тогда, возможно, мы притягиваем друг друга.
— Не слишком ли много предположений? — раздраженно спросила Габи. — Даже если ты и прав со всеми этими плюсами-минусами, с какой стати вы с ним — я уж не знаю, кто он такой — должны встретиться? И почему сейчас, а не на той неделе, не в прошлом месяце, не два года назад?
— Конечно, это предположения, — произнес Рэйф. — А я стараюсь выяснить все, что можно. Но ты ждешь моего ответа — так вот, мне придется столкнуться с противоположным полюсом, чтобы восстановить равновесие, которое я нарушил своим возвращением на Землю. До тех пор пока я оставался на Луне, ситуация балансировала на грани равновесия. Силы одного из полюсов были сконцентрированы вокруг меня. На Земле вокруг другого полюса концентрировались силы, противоположные моим. Вернувшись на Землю, я вторгся на их территорию. Нарушил равновесие. И это равновесие должно быть восстановлено — либо моим возвращением на Луну, а сейчас уже, наверное, слишком поздно, либо встречей с той силой, которая мне противостоит. Только после этой встречи будет ясно, кто выйдет из игры, а кто останется.
Они долго сидели молча, не глядя друг на друга.
— Что будем делать, чтобы нас не заметили на подлете к острову? — тихо, почти шепотом спросила Габи.
— Это вряд ли удастся, — сказал Рэйф, — я и пытаться не буду. Ты, если можешь, лучше отдохни. Скорее всего, если лететь с той же скоростью, мы там будем уже через пару часов.
Габи взглянула на приборы: самолет поднялся до шестидесяти тысяч футов над землей и летел, не меняя направления, на юго-восток, делая тысячу миль в час.
Она кивнула Рэйфу, свернулась клубочком в кресле и закрыла глаза.
А Рэйф с удовольствием расслабился в своем кресле. Он смотрел в черную бездну неба, расшитую звездами, которые, казалось, если и движутся, то не быстрее улитки…
Когда звезды, стоявшие над Британскими островами, сменились экваториальными созвездиями, самолет начал медленно снижаться. Он ворвался в бархатную карибскую ночь и вскоре приземлился на пустынную темную землю. Что это был за остров и как выглядело место посадки, Рэйф рассмотреть не мог — вокруг стояла кромешная тьма. Во время посадки был слышен хруст ломающихся под самолетом веток, но вскоре и эти звуки стихли.
В своем кресле, освещенная лишь зеленоватым светом приборов, спала Габи. Рэйф открыл дверь, спрыгнул на землю и тут же по щиколотки погрузился в песок. Густой стеной самолет окружили сосны. Рэйф обернулся к двери, чтобы поговорить с Лукасом.
— Я пойду осмотрюсь, — тихо сказал он. — Оставайся с Габи…
Не успел он договорить, как Лукас выскользнул из двери и исчез в темноте.
— Лукас! — позвал его Рэйф, боясь кричать. — Лукас!
Некоторое время Рэйф неподвижно стоял у самолета и ждал, вслушиваясь в скрип ветвей под влажным ночным ветерком. Лукас не отвечал и не возвращался.
Прикрыв дверь самолета, Рэйф осторожно двинулся по песку к зарослям деревьев, туда, где, кажется, была поляна. Он не ошибся и через минуту оказался на ней. Справа от него заросли были реже, и за ними открывался пустынный, залитый лунным светом пляж. Сейчас, когда шум ветра в ветвях не заглушал другие звуки, он слышал нежный шелест набегавших на берег волн. «Очевидно, мы приземлились на краю острова, в самом диком и безлюдном месте, и это очень странно, — подумал Рэйф. — Логичнее было бы ожидать, что автопилот посадит нас на специально оборудованную площадку, поблизости от жилья».
С другой стороны, можно предположить, что автопилот нуждался в какой-то дополнительной корректировке, о которой Повелитель демонов либо не знал, либо не сказал. А возможно, программа составлена так, что самолет, приземлившийся здесь, сразу становится чужаком.
Эта мысль не успела окончательно оформиться в его голове, а он уже мчался через лес, обратно к самолету.
Самолета не было.
Рэйф чуть не взвыл от злости. Как, оказывается, его легко провести: пока он рассуждал под шум волн, самолет совершенно беззвучно улетел у него прямо из-под носа. Самый простой способ обнаружить незваных гостей: ложная посадка, ты выходишь, а самолет поднимается и летит туда, куда нужно. Тот, кто знает об этом фокусе, спокойно сидит и ждет, лишь самозванцы шныряют под соснами.
Теперь он остался один, с Габи его разлучили очень ловко. Лукас… О том, что случилось с Лукасом, он мог только догадываться. Почему волк выскочил из самолета, почему не отвечал и не возвращался?
«Скорее всего, — мрачно подумал Рэйф, — длина волн, на которой работает передатчик в черепе волка, уже перестала быть тайной, и Лукасу просто приказали уйти. Вряд ли что-либо другое могло заставить его покинуть Габи. И только тот, кто знает об этом передатчике, мог вынудить его убежать, позабыв обо всем. Ну, конечно! Если бы Эбнер позвал волка, тот обязательно подчинился бы. Других вариантов нет. Либо Эб, либо передатчик».
Холодный влажный ветер вернул его к реальности, и он помчался через лес, низко пригибаясь и стремясь оставаться в тени деревьев. Он бежал, продираясь сквозь заросли, пока не задохнулся. Сердце колотилось, словно собиралось выпрыгнуть из груди. Наконец он добрался до того места, где еще несколько минут назад находился самолет. Что такое, почему ему трудно собрать разбегающиеся мысли? Почему он допускает ошибку за ошибкой?
Пот заливал глаза, рубашка прилипла к телу, а он все стоял в ночной темноте, пытаясь понять, откуда исходит сила, парализующая его?
Казалось, ничего не происходило. Не было ни ночного излучения, к которому он уже привык, ни того искажающего мысли и чувства давления, которое он испытал у Повелителя демонов. Сейчас он чувствовал себя превосходно. И только ощущение некоторой заторможенности, скорее, просто понимание, что его подвела медлительность, говорило о чужой силе.
Один, без Габи, в совершенно неизвестном месте, скованный, как кандалами, этой непонятной заторможенностью — что он мог сделать?
Медленно, так медленно, что Рэйф даже успел разозлиться, к нему пришел ответ.
Рэйф спустился в подсознание и перешел на его язык.
В то же мгновение он ощутил, что свободен. Свободен, как промокший до нитки человек, который находит наконец убежище от дождя и спокойно наблюдает из окна, как расходятся грозовые тучи и небо проясняется.
То, что давило на него, было лишь одним из побочных воздействий излучения, разве что более мощным. С другой стороны, усмехнулся Рэйф, это заставило его искать спасения в подсознании, потому что поверхностные уровни сознания защитить уже было нельзя. Помощи теперь можно было ждать только от тех центров мышления, которые ближе всего к древним первобытным инстинктам. Он уже мыслил инстинктивно, как мыслит загнанный зверь, которым, впрочем, ему вскоре и придется стать.
Рэйф попытался настроиться на Лукаса, подобно тому, как он это делал в самолете, когда их везли в горную крепость. Долго ничего не происходило, но вот наконец он ощутил присутствие Лукаса, хотя, где находится волк, так и не сумел понять.
— Лукас? — беззвучно позвал он.
Лукас не отвечал. Рэйф подождал и позвал снова. Он звал и звал его, но так и не дождался отклика. И все же он был совершенно уверен, что волк слышал его призыв, только сейчас, скорее всего, Лукаса занимало нечто другое, и это другое не оставляло ни времени, ни сил на то, чтобы отвечать Рэйфу.
Он оставил попытки. Стало ясно, что отсюда он сейчас помощи не дождется. Рэйф остался один, он принял одиночество как данность. Лишь только эта мысль окончательно утвердилась в его сознании, он снова двинулся в путь, правда, теперь уже не бегом, а спокойным шагом, пытаясь запомнить местность.
Понятно, что искать его начнут там, где сел самолет. Чем дальше он успеет уйти, тем больше времени останется в запасе.
Он шел вдоль берега. Минут через десять он увидел то, что ждал: высокий холм, поднимающийся от самой кромки моря, и начал карабкаться вверх по склону.
На подъем ушло минут пятнадцати: деревьев на вершине почти не было, и весь остров лег перед ним, как на ладони, темный на фоне мерцающего океана. Меньше чем в миле он обнаружил то, что искал: маленький заливчик, окаймленный белой пеной прибоя, и цепочку огней на берегу, похожих сверху на светлячков, высвечивающих контуры огромного многоэтажного здания или нескольких зданий.
Но то, что он увидел в противоположной стороне, насторожило его: небо на востоке уже начинало светлеть. Рэйф последний раз окинул взглядом цепочку огней у залива. Морской ветер холодил правую щеку. «Этим можно воспользоваться, чтобы не потерять направления», — подумал Рэйф. Впрочем, даже если идти не по берегу, а через лес, заблудиться было практически невозможно.
И он помчался вниз по холму, стараясь не выпускать из виду цепочку огней у залива.
Рэйф спешил как мог, но холм пересекало множество тропинок, и рассвет оказался быстрее его. Еще до того как он выбрался из леса и приблизился к одному из сооружений, окруженному аккуратно подстриженными газонами, совсем рассвело.
Рэйф остановился в тени густых деревьев, за которыми начинался газон. Здания соединялись между собой в один большой комплекс. Вокруг, однако, не было ни души, и Рэйф надеялся, что в такой ранний час большинство обитателей дома еще спит.
С того места, где спрятался Рэйф, самолета видно не было. Рэйф решил, что лучше всего обогнуть здание и поискать посадочную площадку. Оставалась слабая надежда, что прилетевший в такую рань самолет до сих пор не обнаружен и Габи еще на свободе, еще спит в кресле, не заметив исчезновения Рэйфа и Лукаса.
Рэйф двинулся вдоль живой изгороди. Вскоре ему пришлось выбирать — делать большой крюк или попробовать проскочить через открытую площадку размером с поле для гольфа. Рэйф предпочел рискнуть и, пригибаясь к самой земле, стараясь прятаться за каждой кочкой, пересек открытое пространство.
Наконец показалось взлетное поле — серая бетонная площадка примерно с пол-акра. На ней стояло двенадцать разных самолетов, в том числе и один пятиместный — либо тот, на котором они прилетели, либо очень похожий.
Рэйф остановился, чтобы перевести дух. Солнце уже начинало припекать, и он весь взмок. Неожиданно Рэйф почувствовал, что излучение, заставившее его искать прибежища в подсознании, исчезло. Голова прояснилась, можно было вернуться на привычный уровень.
За спиной хрустнули ветки, он обернулся.
— Лукас… — позвал он и осекся.
Перед ним был не Лукас. На него уставилась большая немецкая овчарка в массивном ошейнике для сторожевых собак. Оскаленная морда находилась всего в каких-то двенадцати футах от него. Когда Рэйф обернулся, собака зарычала и медленно, не спуская с него глаз, шаг за шагом стала приближаться.
«Если это настоящий сторожевой пес, — подумал Рэйф, — и правильно выдрессирован, для безоружного человека встреча с ним равнозначна встрече с Лукасом».
Белые зубы, поблескивающие в приоткрытой пасти, не оставляли сомнения в том, что им ничего не стоит перекусить кость. Собака была таким же профессионалом, как и сам Рэйф. Оставалось только надеяться, что она успеет подойти поближе к нему до того, как появятся люди, и тогда можно будет попробовать схватиться с ней.
Но рычание становилось все громче, и когда собака была уже футах в шести от Рэйфа, из кустов появился человек с автоматом.
— Кого ты тут нашел, Кинг? — спросил он. — Опять кто-то с кухни? О-о-о! Стой, стой, приятель, не двигайся!
— Я и не двигаюсь, — сказал Рэйф.
— Встречался уже с такими собачками, да? Разбираешься? — это был низенький плотный человек с щеткой рыжих волос на лысеющей голове. Он пристегнул поводок к ошейнику овчарки и махнул автоматом в сторону дома. — Давай-ка туда.
Рэйф пошел первым. Собака замолчала, и слышен был только хруст веток под ногами охранника. Они пересекли газон, зашли в дом и, миновав маленькую прихожую, попали в какое-то помещение, напоминающее кухню.
— Садись вон туда, — приказал охранник, и Рэйф с удовольствием опустился на стул возле металлического стола.
За последние часы он прошел немало, да к тому же по песку, по лесу, так что теперь был рад возможности просто посидеть.
— Устал? — спросил охранник. — Хочешь кофе или чего-нибудь поесть?
— Было бы неплохо…
— Сейчас что-нибудь сообразим. Сиди пока здесь. Я доложу о тебе. Кинг, охранять!
Собака, усевшаяся было на кафельном полу, снова вскочила на ноги. Она уже не рычала, но в глазах, пристально смотрящих на Рэйфа, читалась готовность броситься на него.
Рэйф не двигался. Через несколько минут вернулся охранник. Он принес кофе и яичницу с беконом и жареным хлебом. Поставив еду на стол, он подал Рэйфу вилку и нож.
— Не делать резких движений. Кинг следит.
— Не беспокойся.
Рэйф с жадностью набросился на еду, но не успел доесть, как в помещении появился еще один человек — высокий молодой парень в желтых сапогах, зеленой рубашке и брюках.
— Проводи его, — сказал он охраннику.
— Куда? — спросил тот, вставая.
— В большой зал.
— Пошли, — сказал охранник.
Рэйф поднялся. Они покинули кухню: впереди — «желтые сапоги», позади — охранник с собакой.
Зал был намного больше всех тех комнат, через которые они проходили, с высоким потолками, с голыми мраморными стенами, его оживляло лишь несколько картин в богатых рамах.
Охранник подвел Рэйфа к высоким, почти до потолка, резным дверям, но, вместо того чтобы ввести пленника внутрь, вдруг остановился и подтолкнул Рэйфа к двери.
— Заходите. Вас там ждут. Он пойдет один, Джефер.
Рэйф немного помедлил, затем двинулся вперед. В гулкой тишине слышны были только его шаги — ни топота желтых сапог охранника, ни щелканья когтей собаки по каменному полу.
Едва вступив за порог, Рэйф ощутил легкое воздействие какого-то нового, незнакомого ему вида излучения. На этот раз он автоматически, без малейшего усилия, даже не замедлив шага, ушел в подсознание.
В дальнем конце большого зала Рэйф увидел группу людей, человек двенадцать. Одни стояли, другие сидели в креслах и на диванах, составленных в ряд по одну сторону от возвышения, на котором стояло большое кресло, очень похожее на трон Повелителя демонов. Когда Рэйф вошел, все они повернулись к нему, и оказалось, что больше половины — его знакомые.
Тут был Пао Галло. Рядом с ним напряженно застыл в своем кресле Виллет Форбрингер. За креслом Форбрингера стоял Элова Эхоука, помощник Галло по Центру управления станциями, и еще несколько видных политиков Земли. Но первым, кого увидел Рэйф, войдя в зал, был Эбнер Лезинг: он сидел в одном из кресел, справа и слева от него стояли Габи и Мартин.
Все четверо смотрели друг на друга.
— Вот и ты, — наконец произнес Рэйф.
— Да. Разве это не чудесно? — улыбнулась ему Габи. — Мартин был прав, Рэйф. Эб действительно оказался здесь главным, и все идет чудесно, только люди этого пока не понимают.
Рэйф смотрел на Эба, тот улыбался ему, но со своего кресла не вставал. Теперь, когда он сидел рядом с сестрой, было видно, насколько они похожи: такой же долговязый, кареглазый, как Габи, только каштановые волосы начинали редеть на лбу. На лице сияла радостная и открытая улыбка.
— Значит, это ты Наставник? — спросил Рэйф.
— Боюсь, что так, — ответил Эб. Он не вставал с кресла, словно составлял с ним одно целое. — Мне очень жаль, что пришлось причинить вам с Габи столько беспокойства, но наши дела были в критическом состоянии. В свое время я решил, что для Габи безопаснее, если она ни о чем не будет знать, а к тому времени, когда вошел в игру ты, битва уже началась.
— Это была схватка с Повелителем демонов, Рэйф, — сказала Габи. — Он попытался оттеснить Эба и взять все в свои руки.
— Мне пришлось… — произнес Эб и поправился, — нам пришлось сначала работать с этим выродком вместе, когда начали действовать станции. Он имел влияние на многочисленную группу зомби, которых вполне устраивало, что в ночные часы, в момент излучения, они могут бесчинствовать. Он был не глуп, Рэйф, совсем не глуп. Рано или поздно он догадался бы, чем мы занимаемся, и тогда бы попытался добиться такого расположения сил, при котором оттеснил бы нас и даже использовал в своих целях.
— Так чем же вы занимаетесь?
Эб со скромным видом развел руками и кисло улыбнулся.
— Пытаемся оседлать дикого зверя, — сказал он.
— Габи мне рассказала о твоих догадках. Так вот: ты совершенно прав. Впрочем, я должен был сообразить, что такой человек, как ты, Рэйф, имея в руках несколько ключей к разгадке, вполне способен открыть любую дверь. Как ты и предполагал, побочные эффекты излучения стали главными. Они действуют на область… ну, скажем, парапсихической силы. С ее помощью мы можем резко ускорить развитие цивилизации. Возникла лишь одна проблема, старая, как мир: появились люди, которые намерены использовать эту силу в своих целях. Теперь мы их, надеюсь, остановили.
— Приятно слышать, — сказал Рэйф. — Только скажи мне, почему с самого начала ты не доверился ни мне, ни Габи?
Во время разговора Рэйф незаметно изучал зал. Огромные окна, были открыты, низкорослые деревья и кусты росли почти вплотную к ним, чуть не забираясь ветвями в помещение. Сад врывался в зал приторным, запахом цветов или фруктов, настолько удушливым, что тяжелая его сладость казалась запахом гниения. Рэйф ощущал, как давит на верхние уровни его подсознания новый вид излучения. «Зачем это, если Эб со мной столь откровенен?» — подумал Рэйф.
— Я виноват, — продолжил Эб. — Сам я тебе, конечно, доверял. Но ведь я был не один. И не вправе принимать единоличные решения, потому что, ставки слишком высоки. Я делал все, чтобы хоть как-то защитить тебя: велел арестовать вас с Габи в Дулуте с помощью Виллета Форбрингера; потом, когда это не помогло, заслал Мартина вперед в наш штаб в горах.
— Спасибо, — сухо произнес Рэйф.
— Я понимаю, — нервно заговорил Мартин. — Так уж получилось, что не я, а ты оказался на высоте. И Габи тоже. Повелитель демонов напал раньше, чем мы предполагали, я думаю, он подозревал, что Эб начал действовать, и, видимо, считал, что ты один из нас и послан Эбом, чтобы избавиться от него. Эб извинился, ну так и я хочу это сделать. Я должен был сразу ввести тебя в курс дела: ведь именно ты в свое время рекомендовал мне Эбнера. Но пойми, нам приходилось думать о безопасности всего дела…
— Значит, это ты тогда принял решение не брать Эбнера в Проект? — спросил Рэйф.
— Не я один, — торопливо перебил его Мартин.
— Решали все члены команды, сформированной незадолго до того, как начались исследования всех возможных эффектов излучения. Тогда мы еще мало что знали, шарили в потемках — это ведь было пять лет назад, но нам удалось привлечь нескольких ученых, таких, как Эб, однако их участие мы держали в тайне. Когда ты рекомендовал Эба в Проект, то чуть не испортил наши планы. Ты прав, я сознательно препятствовал работе Эба в Проекте. Зато в результате Эбнер, я, Форбрингер, Пао и еще несколько человек смогли объединиться в отдельную группу внутри первоначальной организации. Без той тщательной подготовки, которую провела наша группа, мы не смогли бы избавиться от Повелителя демонов.
— А мне казалось, — заметил Рэйф, — что это я избавил вас от него.
— Ты, — поспешно сказал Мартин, — конечно, ты. Я только имел в виду, что мы уже сами были готовы к действиям, когда вы с Лукасом и Габи вмешались.
— Я… — счастливая улыбка на лице Габи вдруг сменилась грустью, но через секунду ее лицо вновь прояснилось. — Это, наверное, глупо, но я хотела сказать, что к его убийству никакого отношения не имею. Но… я понимаю, это не имеет значения. Главное, что мы избавились от Повелителя демонов. Но в его смерти я повинна не более, чем любой другой человек на Земле.
Она наклонилась к брату.
— Ведь так, Эб?
— Да, — улыбнулся Эб. — Конечно, так. Ты ни в чем не виновата. Он был существом, созданным для уничтожения, его больше нет. Теперь приходит время, когда мы сможем подарить людям новую Землю.
— И только? — спросил Рэйф.
Эбнер улыбнулся сестре и повернулся к Рэйфу.
— Тебе, конечно, неприятно слышать, что с Проектом Дальней Звезды все кончено. Но пойми: в первую очередь нам предстоит решить земные проблемы — перенаселение, болезни, психические отклонения. Теперь у нас появилась такая возможность, мы используем побочные эффекты излучения как терапевтическое средство.
— Этим и занимается ваша группа? — спросил Рэйф.
— Не только, — ответил Эб. — Судя по рассказам Габи, о многом ты уже догадался. Один из побочных эффектов излучения проявляется в том, что человек получает шанс использовать свои скрытые способности. Тем же пользовались слуги Повелителя демонов, создавая свои проекции, выглядевшие как двухмерный силуэт. Но это все мелочи. По большому счету эффект позволяет контролировать все физические и умственные процессы человека. Люди будут способны исцелить себя от любых болезней — достаточно приказать своему телу «отторгнуть» недуг. Мы сможем избавиться от боли, сможем дышать под водой. Мы будем прочитывать страницу за одну секунду и запоминать все прочитанное. Спать, когда захотим, и бодрствовать, сколько понадобится. Мы станем всесильны!
Эб вскочил; казалось, наполнявшие его чувства перебороли ту силу, что не давала ему встать с кресла.
— Теперь, когда нет Повелителя демонов, все это ждет нас! — он протянул Рэйфу руку. — Добро пожаловать в нашу команду, Рэйф. Впереди большая работа. Вместе мы создадим новый мир!
Рэйф едва взглянул на протянутую ему руку и отступил на пару шагов.
— Только не я. В том, что ты рассказал, кое-что похоже на правду. Но далеко не все, Эб. Вы лжете мне. Так и должно быть. Тут не ваша вина.
Он уже был в самом центре огромного зала и продолжал пятиться назад, всматриваясь в каждое окно и в каждую дверь.
— Так и должно быть, — повторил он, повышая голос. — Эй, кто бы ты ни был, ты уже должен был бы уразуметь, что меня так легко не остановишь. В объяснениях Эба такие дыры, что через каждую пройдет полк солдат. Тебе пора показаться самому.
Уши заложило от высокого пронзительного звука, и на Рэйфа всей своей давящей, парализующей тяжестью обрушилось излучение. В глубинах подсознания он был в безопасности, как за стенами крепости, и все же с тревогой наблюдал за тем, как воздух в комнате густел, становился плотным, подернутым рябью.
На этот раз искажение пространства было куда сильнее, чем ему доводилось видеть. Рэйф же не различал дальних углов комнаты, погрузившихся в темноту, исчезли во тьме Эб, Габи и люди возле них. Зато он отчетливо видел стены комнаты справа и слева от себя.
Тем временем панели в стенах раздвинулись, и в комнате появились три сторожевых пса. Один отрезал Рэйфа от двери, два других встали между ним и окутанным темнотой троном.
Воздух стал светлеть. Однако излучение не ослабевало. Овчарки замерли возле самого трона, не спуская глаз с Рэйфа. Но трон за ними уже не был пуст.
Там восседал смуглый седовласый мужчина с кавказскими чертами лица. Черная рубаха и брюки были густо расшиты серебряными узорами, сверху наброшена длинная хламида, целиком сотканная из серебряных нитей. Седые волосы аккуратно зачесаны назад, лицо без единой морщины. Лишь одна деталь вносила диссонанс: сидел он сгорбившись, как старик.
Рэйф обернулся к группе людей, столпившихся вокруг Эба: они снова возникли из тьмы, с ужасом взирая на старика.
— Эбнер, — спокойно сказал Рэйф, — любое излучение действует только на поверхностные центры сознания. Ниже их ты найдешь полуинстинктивный уровень. Если ты сможешь добраться до него, то выйдешь из-под чужого контроля.
Эб напряженно смотрел на него. Губы его раскрылись, он захрипел мучительно, пытаясь что-то сказать, но голос не подчинялся ему. Губы снова сомкнулись.
— Не падай духом, — подбодрил Рэйф. — Не оставляй попыток.
Он повернулся к человеку на троне.
— Наставник, — сказал Рэйф. — Теперь — настоящий Наставник. Ты, оказывается, старик.
— Как и положено Наставнику, — низкий гулкий голос человека казался осипшим от долгого молчания. — Почему ты противишься мне?
— Нелепый вопрос, — ответил Рэйф. — Я родился твоим врагом или врагом любого, кто похож на тебя. Можешь рассматривать меня как порождение инстинкта человечества, стремящегося соблюдать баланс сил.
— Неужели ты действительно веришь в сказки о добре и зле? Ты ведь лучше других знаешь, что оба эти понятия — только иллюзия.
— В сказках — самая полная истина, если их правильно читать. — Он вдруг сделал быстрый шаг вперед. Одна из собак насторожилась и глухо зарычала. Рэйф остановился. — Добро и зло — это роли в древней, как мир, пьесе. Одну роль ты взял себе. Мне осталась другая.
— В этом нет никакой необходимости, — сказал сидящий на троне человек. — Ты похож на меня больше, чем кто-либо другой на Земле. Зачем тебе себя уничтожать?
— Посмотрим, кто себя уничтожает, — возразил Рэйф. — Я живу ради созидания и хочу, чтобы люди продолжали творить. Ты же хочешь остановить их.
Из горла Эба вырвался странный гортанный звук, как будто некое слово пыталось пробиться наружу, но ему не хватило сил.
— Отлично, Эб, — сказал Рэйф, не отрывая взгляда от человека на троне. Тот сидел, не двигаясь, спокойно сложив руки на коленях. — Продолжай в том же духе.
— Так знай же, что ты — мой сын, — произнес Наставник, не обращая внимания на остальных. — Мой духовный сын, такой же, каким был Повелитель демонов. Убив своего брата, ты остался один. После меня ты наследуешь весь мой мир.
— Избавь меня от такого наследства, — ответил Рэйф. — Я должен любить то, что имею. И я выбрал для этого человеческую расу — мою расу. Новые силы, новые возможности помогут им выжить: они станут мудрее, и лучше, и сильнее.
— Любовь… — прохрипел старец. — Такая же иллюзия, как добро и зло. Нет любви, как нет ни доброты, ни жестокости, ни победы, ни поражения. Есть только начало и есть конец. Ты слишком молод. Молодость говорит твоим устами.
— А ты слишком стар, — сказал Рэйф. — Так стар, что тебе нужны целые сонмы рабов, чтобы ты один мог оставаться бессмертным в мире смертных.
И опять сдавленный хрип вырвался из горла Эба.
— Хорошо, Эб, — произнес Рэйф, не поворачиваясь к нему и не отрывая взгляда от старика.
В свою очередь, глаза овчарок так же внимательно и напряженно следили за Рэйфом.
— Вот чего он хотел, — продолжил Рэйф. — Это действие излучения, о котором он говорил и о котором я сам понемногу догадывался, дает возможность излечить свое тело и избавить его от старения. Человеку, у которого мы тут в гостях, уже, наверное, несколько сотен лет, а он все живет. И собирается жить дальше, да еще и оставаться единственным правителем всего человечества. Или я не прав, Тебом Шанкар? Тебя ведь так зовут?
— Это одно из моих имен, — согласился Старик, — но оно не для тебя. Из всех людей я выбираю одного тебя, а посему разрешаю тебе называть меня Отцом. Если ты выступишь против меня, я убью тебя. Решай. Времени мало. Я жду.
— Я уже сделал свой выбор, — сказал Рэйф. — Главное, что меня интересует сейчас: при использовании излучения отпадает необходимость погружать в анабиоз космонавтов в длительном полете. Люди будут жить столько, сколько захотят, и не важно, сколько продлится полет. Вот чего хочу я, а отнюдь не вечной жизни для нас обоих.
— В таком случае ты не получишь ни того, ни другого. — Шанкар говорил шепотом, но голос его заполнял всю комнату. — Только разрушение. Ты забыл слова Зевса? Я их уже пропел однажды, тогда меня называли Гомером. Помнишь, как Зевс велел остальным богам взяться за один конец цепи, в то время как он поднял другой, чтобы они воочию убедились, насколько его сила превышает их жалкие усилия? Так вот, моя сила больше, чем сила всех моих сыновей. Даже если бы на твоей стороне оказался Повелитель демонов или дюжина таких повелителей. Признай меня — или умри. У тебя никогда не появился бы такой шанс, если бы мне самому не захотелось нарушить свое одиночество.
Тебом Шанкар замолчал. Теперь он смотрел не на Рэйфа, а на людей, столпившихся вокруг Эбнера. Все они неподвижно застыли на месте, и только проследив за взглядом Шанкара, Рэйф понял, что он смотрит на Виллета Форбрингера.
Прямой, как палка, Форбрингер неподвижно сидел в кресле, вены на лбу вздулись, правая рука скользнула с подлокотника кресла к карману темно-красного пиджака и медленно, очень медленно, будто преодолевая огромное сопротивление, ползла по ткани.
— Всегда, — шепот Шанкра снова заполнил комнату, — всегда находятся глупцы, которые пытаются сделать невозможное. Смотри и учись, мой будущий сын.
Шанкар медленно поднял с колена правую руку и вытянул палец — не указательный, а средний — в сторону маршала ООН.
— Виллет Форбрингер, — прошептал он, — своим желанием восстать против моей воли ты прогневил меня, и посему в этом мире ты мне больше не нужен. Виллет Форбрингер, я приказываю тебе умереть.
Рэйф снова ощутил волну силы, похожей на ту, которая исходила от Повелителя демонов. Но на сей раз этот призыв стал властным приказом, требуя не любви, а самоуничтожения. Пару секунд рука маршала еще скользила по костюму, потом замерла. Неестественно выпрямившись, тело Форбрингера рухнуло обратно в кресло, остекленевшие глаза уставились в потолок. Ослабевшие пальцы разжались.
— Вот так, — продолжал Шанкар, снова поворачиваясь к Рэйфу, — теперь каждую ночь весь мир, подчиняясь излучению, погружается в сон. Но мне волна излучения дарит силу, заключенную в их разбуженных ночных желаниях. Их страсти собираются во мне, чтобы дать мне власть над жизнью и смертью. Можно ли справиться с темной силой всего человечества, скажи, мой будущий сын?
— Эб, — сказал Рэйф, не поворачивая головы, — как у тебя дела, Эб? Ты знаешь больше всех нас об излучении и, без сомнения, сможешь прорваться, раз уж мне это удалось. Мне нужна помощь, Эб. Ты знаешь какая.
— Мой будущий сын, — сказал Шанкар, — ты сам приговорил этого человека. Ему придется умереть…
— Лукас!
Слово, прорвав плотину, вырвалось из уст Эба, словно его вытолкнуло каким-то внутренним взрывом.
— Лукас! — крикнул Эб. — Ко мне! Быстро!
Все три овчарки были уже на ногах и, забыв про Рэйфа, напряженно вглядывались в одно из окон. Рука Шанкара приподнялась, но застыла в воздухе. Зашуршали ветки, а затем через открытое окно в комнату серой тенью ворвался Лукас.
Псы ощетинились и зарычали. Тот, что у входа, оказался ближе всех к волку; шерсть на его загривке встала дыбом; не переставая глухо рычать, он низко пригнулся к полу. Лукас огляделся, посмотрел на Эба, потом перевел взгляд на Шанкара.
Медленно и беззвучно Лукас шел вперед, словно не замечая пса, глядя сквозь него. Рычание овчарки становилось все громче, ему вторили голоса двух других собак, но ни одна из них не двинулась с места. Не обращая на них никакого внимания, Лукас шел через комнату. Когда он приблизился к одной из овчарок, рычание стихло, пес пригнулся к земле, все ниже, ниже, и наконец, когда волк поравнялся с ним, рычание перешло в жалобное повизгивание. Он повалился перед ним на спину и засучил лапами, словно щенок, не переставая скулить и пытаясь лапой тронуть волка.
Несколько секунд Лукас постоял над повизгивающим псом и, даже не взглянув на него, спокойно продолжил свой путь — мимо Рэйфа, туда, где у трона стояли остальные собаки.
Те зарычали громче. Они нервно переступали лапами и, казалось, хотели, но никак не могли сдвинуться с места, словно их удерживала невидимая цепь. И только когда Лукас подошел к ним, они, не выдержав, сорвались на визг.
— Смотри на них, Шанкар! — вдруг свободно и громко зазвучал голос Эбнера. — Никакая дрессировка, никакое излучение не могут пересилить их страх перед волком. Рэйф прав, настоящий контроль над сознанием глубже. Инстинкт не позволяет твоим псам сдвинуться с места.
Лукас прошел мимо скулящих овчарок, остановился, поднял глаза на Шанкара и посмотрел тем же долгим взглядом, каким недавно смотрел на Повелителя демонов.
— Маленькие, глупые человечки, — сказал Шанкар. — Они всегда были нелепы.
Воздетая рука стала опускаться, и, как только коснулась подлокотника кресла, в изящной резьбе открылось маленькое отверстие, полыхнув вспышкой света.
Лукас взвыл. Его отбросило назад, по комнате разнесся запах паленой шерсти. Слабеющие лапы не держали его, глаза остекленели, и наконец он рухнул на бок, в последнем усилии пытаясь приблизиться к Габи, чтобы встать между ней и Шанкаром.
За эти несколько секунд мир будто заново открылся Рэйфу. В нем снова проснулась способность проникать в душу другого существа, и он соединился душой с Лукасом. Он был волком и знал все, что волк любил и что терял, решив подняться на врага, который был слишком хорошо вооружен.
— Нет, — сказал он Шанкару и словно со стороны услышал свой голос. Эб стоял возле Лукаса на коленях, осматривая косматую шею зверя. Шанкар сидел, не двигаясь, его пальцы все еще лежали на подлокотнике кресла. — Нет, — повторил Рэйф. — На этот раз умеешь ты!
Боль и гнев смешались в его душе. Он поймал взгляд Шанкара. Слова были не нужны. Все было понятно и так — им вдвоем предстоит идти вместе до конца, и назад вернется только один.
— Лукас был последним, — сознание Рэйфа передало сознанию Шанкара. — Последним из тех, кто боролся против тебя и погиб. Ни одно живое существо больше не будет убито тобой.
Время и пространство изменялись вокруг них. Граница между иллюзией и реальностью растаяла, потому что единственной, имеющей смысл реальностью оставалось расстояние, разделяющее Рэйфа и Шанкара. Мир стремительно уменьшался. Вся Вселенная сворачивалась, усыхала до размеров сферы, центром которой оказались два человека, вставшие друг против друга. Все словно вывернулось наизнанку: каждая малая часть была больше той части, из которой исходила: Солнечная система больше усохшей Вселенной, Земля больше Солнечной системы, остров больше Земли, дом больше острова, а несколько шагов между Рэйфом и человеком на троне больше…
Да, расстояние, разделяющее их, было меньше двадцати футов и одновременно длиннее, чем путь вокруг Вселенной.
Они боролись один на один. На каждого был направлен поток излучения — из комнаты и острова, из Земли и Вселенной, — потоки тех сил, которые они знали лучше, чем кто-либо из живущих на Земле.
Как две невидимые реки огня — одна светлая, другая темная, — эти силы вливались в противников, вставших друг против друга.
Рэйф сделал шаг… куда?.. к трону?
Пальцы Шанкара коснулись подлокотника кресла, и в открывшемся отверстии снова полыхнул свет; но теперь луч лазера должен был обежать вокруг всей Вселенной, искаженное пространство погасило его, и он исчез, не достигнув цели.
Рэйф сделал еще шаг. В комнате стало темнее.
— Волк был только зверем, — услышал, он, — и во имя простого зверя ты выбрал смерть вместо жизни.
— Он был частью этого мира, — ответил Рэйф. — Именно ты заставил его выбрать смерть вместо жизни.
Теперь зал совсем исчез во тьме; были освещены только они вдвоем.
— Даже не это важно, — сказал Шанкар.
— Все важно, и это особенно, — сказал Рэйф. Он шел вперед, преодолевая силу, отталкивающую его от трона. Как будто он брел в воде, с каждой секундой становившейся все более вязкой. Свет совсем исчез, но Рэйф в нем уже не нуждался и в темноте продолжал двигаться туда, где сидел старик.
— Тебе уже никогда не быть моим сыном, — сказал Шанкар. — Я говорил тебе, что бесполезно меряться силой со мной, но ты не поверил. Ты не прошел и половины пути.
— Я все еще иду, — сказал Рэйф.
Исчез воздух. Дышать стало нечем. Ушло все тепло, кроме того, что хранило его тело. Холод и удушье неудержимо наваливались на Рэйфа, пытаясь сломить его волю, но он продолжал идти.
— Ты уже почти покойник, — настигла его мысль Шанкара. — А я жду тебя здесь, напоенный силой тех, кто умер. Все, что в тебе осталось, это крохи тех, кто еще жив, кто еще мечтает о воздухе и оплакивает умирающего волка.
— Если то, что я несу в себе, можно было бы убить в человечестве, — ответил Рэйф, — ни меня, ни этой силы давно бы не было. Не лги мне, истинный Отец Лжи, ибо силу, которая идет ко мне, убить нельзя: она древнее той, что питает тебя.
Шанкар был уже совсем рядом.
— Осталось совсем немного, — сказал он. — Ты почти у цели. Пока еще есть время, можешь утешать себя тем, что твоя сила древнее моей. Умирают герои, но зло продолжает жить. Думаешь, ты убил Повелителя демонов? Подожди еще несколько лет и ты увидишь, как вырастет еще один любитель прибивать мелких зверюшек к перевернутому распятию.
Рэйф сделал еще один шаг, и Шанкар оказался так близко, что до него можно было дотянуться рукой.
— Ну вот, — сказал Шанкар, — ты и пришел. Ты долго шел сюда, желая уничтожить меня. Смотри же, чего ты этим добился, — сам пришел ко мне за своей смертью. Теперь я протягиваю к тебе руку, как я протянул ее к тому человеку, и говорю тебе, как говорил ему: ты прогневил меня, Рэйф Харальд, и я приказываю тебе умереть!
Из тьмы, скрывающей трон Шанкара, пришло прикосновение чего-то острого, холодного, как стальной прут; этот холод прожигал сердце, и лишенное тепла тело не в силах было сопротивляться. Сердце Рэйфа останавливалось от смертельного холода. Он почувствовал, что умирает. А руки его еще не дотянулись до Шанкара, не пробили завесы тьмы.
— Я это сделаю, — подумал Рэйф, собирая остатки сил. И эта мысль бросила его вперед, на острие холода, пронизывающее грудь: так в древности воины бросались на обнаженные мечи врагов, жертвуя собственной жизнью ради победы.
Руки Рэйфа обхватили тьму, и тьма овладела им, не оставив и лучика света.
И Рэйф Харальд умер.
Но ему не дали остаться за чертой жизни. Пришел день, когда слух и зрение вернулись. Рэйф постепенно начал осознавать, что лежит на белой кровати, в белой комнате, что к нему приходят Габи, Эб и еще какие-то люди.
А потом однажды, неожиданно, без предупреждения, на его кровать легла лохматая серая голова и его запястье осторожно сжали громадные челюсти.
— Лукас? — сказал он.
Кто-то невидимый изменил форму кровати Рэйфа: изголовье поднялось, Рэйф мог видеть не только Лукаса, но и Габи, и Эбнера, и еще какого-то человека в белом халате со стетоскопом на шее.
— Я здесь, — сказал Лукас.
— Конечно, а кто же еще, — сказал Эб. — Ты не дал ему умереть.
— Я? — удивленно переспросил Рэйф.
— Это так, — подтвердил Лукас.
— Как только он снова смог говорить, он все рассказал, — голос Габи слегка дрожал, — а теперь наконец и ты заговорил.
Рэйф склонил голову. Так горько, но он должен разочаровать их…
— Все кончено, — произнес он. — Я мертв. Шанкар убил меня.
— Ладно, хватит тебе! — сказал Эб. — У тебя сердце работает, как метроном. Ну а если ты так обленился, что предпочитаешь валяться в кровати…
Рэйф не ответил на шутку.
— Где Шанкар?
Лицо Эба стало мрачным.
— Его кремировали, — ответил он. — Мы решили, что рисковать не стоит.
— То есть как? — уставился на него Рэйф. — Ты хочешь сказать, что он тоже мертв?
— Ты убил его, — сказал Лукас. — Ты вернул мне жизнь.
— Я?! — Рэйф изумленно переводил взгляд с одного на другого. — Я не мог этого сделать. Он первый убил меня.
По глазам сидевших вокруг него Рэйф увидел, что они не верят.
— Не помню, чтобы я дотянулся до него, — сказал Рэйф.
— Пока ты добрался до трона, — сказал Эб, — прошла, по-моему, вечность. Но когда ты все-таки достиг цели, то бросился на него, и вы вместе повалились на пол. А как только это произошло, мы все ощутили, что можем двигаться. Бросились тебе на помощь, но это было уже лишним: ты вцепился ему в горло.
Рэйф взглянул на свои руки, лежавшие поверх одеяла, бледные, худые, слабые…
— Если он убил тебя первым, — сказал Эб, — значит, ты мертвый свернул ему шею. А это, думаю, не под силу даже тебе.
— Не под силу, говоришь? — эта невеселая шутка все-таки немного развеяла его мрачное настроение. Он слабо усмехнулся, все еще рассматривая свои руки. — Вот она, реакция! Самый быстрый человек в мире. Такой быстрый, что может действовать даже после собственной смерти.
— Да жив ты, жив! — произнес Эб. — Давай больше не будем об этом. Худо мне от этих разговоров. Ты сидишь рядышком, разговариваешь с нами. Чего же еще надо?
— Это не имеет значения, — ответил Рэйф. Он говорил и знал, что они никогда не поймут его.
Глаза Рэйфа с тоской вглядывались в лица друзей, особенно грустно ему было смотреть на Габи. — Я скоро уйду.
— Доктор, — обратился Эб к человеку со стетоскопом, — да скажите вы ему, черт возьми!
— Даю слово, мистер Харальд, — сказал тот, глядя в глаза Рэйфа, — ваше здоровье не вызывает никаких опасений. Скоро вы встанете на ноги.
— Я верю, — сказал Рэйф. — Только это ничего не меняет. Что случилось, то случилось. Я проиграл битву с Шанкаром. Он убил меня первым, и я умер.
— Да, — неожиданно зазвучал голос Лукаса. — Это правда. Рэйф умер, чтобы спасти меня. Страшные волчьи челюсти ласково сжимали запястья Рэйфа. — Я здесь. Всегда. Я пойду с тобой, Рэйф.
— Нет! — не выдержала Габи. — Никто из вас никуда не уйдет, Рэйф, ты останешься со мной. Все это чушь. В этом нет ни крупицы смысла… — она резко повернулась к стоящим рядом с ней мужчинам. — Вы поняли? Это не имеет значения: кем он себя считает. Живым, мертвым, каким угодно! И ты это понимаешь! — она снова повернулась к Рэйфу. — Ты останешься. Вы оба останетесь здесь, и теперь уж я с вас глаз не спущу!
Рэйф грустно смотрел на нее.
— Я так не смогу, — проговорил он.
Но когда он говорил, то поймал себя на странном ощущении: он не верил своим словам.
Да, он умер. Умер той смертью, которую человек, не испытавший ее, никогда не поймет. Но ведь это неправда, что со смертью всему приходит конец.
Он стал другим, но разве эта перемена обязательно к худшему? Его телепатические способности, его реакция никуда не делись; пусть они сейчас бездействуют, но вернутся к нему. Зато стены между ним и всем человечеством больше не будет. Теперь он мог почувствовать Габи, стоящую рядом с ним, и для этого не было необходимости становиться ею.
Воспринимать смерть как конец — это философия Щанкара, и битва с ним была битвой с философией смерти. Законы Вселенной — любой Вселенной — не могут оставаться неизменными, иначе жизнь невозможна. Они должны меняться каждый день, вместе со всем меняющимся миром. Лукас остался жить. Вполне возможно, что Габи несет в себе жизнь, которой хватит и ей самой, и Рэйфу, пока он еще раз не завоюет свое право на жизнь.
Вполне возможно. Наверняка.
Сын Ночи, бог сна Гипнос был бы, наверное, вполне удовлетворен, познакомившись с повестью Г. Диксона, ибо сон в произведении писателя-фантаста связан с силою гигантского масштаба.
Одни лишь «побочные» эффекты излучения, погрузившего человечество в мир теней, способны избавить от любых недугов и даже подарить бессмертие.
Впрочем, издревле человек наделял это загадочное состояние души необычайными свойствами, которые, правда, и по сей день во многом остаются неведомыми.
Не желая утомлять читателя физиологическими подробностями, мы обратились к психологу, профессору МГУ Андрею Подольскому с просьбой рассказать о психических феноменах этой обыденной тайны, именуемой «сон».
Есть такое коварное свойство в обсуждении любой психологической проблемы: каждый мнит себя специалистом, потому как имеет собственный опыт, идет ли речь о чувствах, эмоциях, мышлении, восприятии… Сновидения — благодатнейший материал для того, чтобы соотнести личный опыт с суждениями специалиста, так как у всякого человека есть уверенность в том, что он об этом многое знает. Но уверенность оказывается иллюзией, если попытаться расплести клубок личного опыта, суеверий и оставить то весьма и весьма немногое, что имеет отношение к науке.
…Обычная московская семья: мать, лет пятидесяти, и двадцатидвухлетний сын, духовно очень близкие люди. В последнее время сын стал приводить в дом постоянную девушку, что могло означать некие серьезные планы. Мать очень рада, девушка ей нравится. И вот будущая свекровь со смехом рассказывает психологу — другу дома — свой сон: они втроем сидят за круглым столом под абажуром, пьют чай с маминым «фирменным» пирогом, беседуют. И тут влетает маленькая синяя точка. Дальше мамино видение идет как бы на полиэкране, она видит и то, что происходит под столом, и то, что за ним. В то время как все продолжают мило беседовать, точка садится на туфельку девушки, и по мере ее небыстрого продвижения по ноге вверх исчезает кусочек туфельки, лодыжка, колено… А маме становится все лучше и лучше.
Итак, возможно ли этот сон рационально объяснить?
Надо сказать, что научные подходы к объяснению природы сновидений образуют своего рода дерево, ствол которого раздваивается именно там, где нужно отвечать на вопрос: закономерно или случайно то, что происходит в сновидениях?
Те, кто утверждает — «случайно», принадлежат к сторонникам так называемых «физиологических» теорий сновидений, утверждающих, что сны появляются в результате остаточной игры возбуждения и торможения в головном мозге спящего.
Эта ветка для психологов — тупиковая: нельзя же делать сущностные выводы и извлекать уроки из нерегулярных и непредсказуемых электрических импульсов. И с этой точки зрения приснившееся московской даме не значит ровно ничего.
Другая ветвь приводит к современной психологии; как сказал Полоний о Гамлете: «Если это безумие, то по-своему последовательное» (в другом переводе — систематическое). Открыть закономерности этой «системы» и пытаются ученые. По их мнению, сколь бы нелогичными, странными ни казались сновидения, смысл в них есть.
И с этой точки зрения рассказанный сон даже неловко объяснять, его смысл — желанное исчезновение разлучницы — прозрачен до неприличия.
Наш психолог пытается обсудить проблему с матерью. Она в шоке! Она продолжает уверять, что любит эту девочку… Со второй попытки психолога женщина становится более откровенной и признается, что, может быть, сыну пока рановато жениться, да и не совсем они пара. «Но неужели, — говорит мама, — я такая гадина, что ради своих интересов могу пожелать смерти человека!»
Здесь кончается то, что видно любому непредубежденному специалисту, и начинается серьезное психологическое исследование. Мать переживает так называемый «кризис второй зрелости», когда человек решает для себя, в какой из трех основных областей жизни он сумел реализоваться: профессиональной, интимной, коммуникативной. Первое — да, удалось, но дело к пенсии. Второе — с мужем разошлись, Бог знает, когда. Остается коммуникативная сфера, семья, где все «завязано» на сына, чем и объясняется реакция на женщину, которая появилась, чтобы его «отнять».
А синяя точка в этом сне возникла, очевидно, из любимого выражения матери: «Гори оно все синим пламенем» (так, кстати, и случилось — свадьбы не было).
Итак, мы с вами принимаем версию, что сны в принципе «что-то значат». Но что именно? Суть проблемы сформулировал еще Аристотель. В его «Трактате о душе», «Трактате о страстях» (в некоторых переводах эта работа называется «Трактат об аффектах»), «Риторике» в афористической форме сказано, что в сновидении представлены те раздражители, впечатления, которые значимы для человека, но не стали еще достаточно сильными для того, чтобы быть принятыми во внимание в состоянии бодрствования.
Дальнейшая история вопроса, на мой взгляд, выглядит до смешного коротко, потому что история — это развитие идей и личности, а такого долгое время не происходило. Накапливались факты, не более того. «Интерес к сновидению постепенно опустился до суеверия», — справедливо писал Зигмунд Фрейд, чья работа и стала одним из самых весомых вкладов не столько даже в психологию, сколько в человековедение, представление о сущности человеческой природы, смысле бытия.
Книга, положившая начало психоанализу, которую в дальнейшем Фрейд неизменно считал своей главной работой, — «Толкование сновидений» (1900 г.) — подняла пласт явлений, связанных с неосознаваемой психической активностью.
Сновидения, по Фрейду, продукт бессознательной деятельности, направленной на удовлетворение скрытых потребностей человека. Вытесненные переживания оборачиваются образами сновидения. Фрейд подробно описал механизмы, которые мешают понять содержание сновидений, искажают его, назвав это явление «внутренней цензурой», препятствующей осознанию неприемлемых для человека, несовместимых с его моралью мыслей и желаний. Как и во всем классическом психоанализе, в толковании сновидений главенствующее место занимает либидо, энергия, питающая сексуальность ребенка и взрослого.
В дальнейшем теория сновидений развивалась в рамках общей теории психоанализа. В нее внесли вклад ученики Фрейда — Карл Густав Юнг, основатель аналитической психологии, создавший концепцию архетипов, источников общечеловеческой символики, в том числе и символики сновидений, и Альфред Адлер, основатель школы индивидуальной психологии. Они расширили обозначенные Фрейдом подходы, перестав ограничивать сферу бессознательного только либидозными влечениями.
И наконец, наиболее, на мой взгляд, содержательный и современный подход был сформулирован П.Я.Гальпериным в 1948 году. Он попытался найти ответы на два вопроса: каким образом влечения становятся значимыми для человека проблемами? И почему эти проблемы предстают в форме образов?
С физиологической точки зрения сон, грубо говоря, есть отдых мозга. Но надо учитывать, что мозг не есть некая абстракция, он не действует, не существует отдельно от организма (разве что в банке со спиртом); он так же «обслуживает» всего человека, как руки, ноги, желудок и т. д. Итак, мозг должен иметь физиологический минимум для отдыха просто по закону самосохранения — следовательно, должно наступать торможение. Если биологически сон это отдых, то психологически, пользуясь формулировкой Фрейда, — потеря интереса к миру. Однако жизненные проблемы, которые донимают человека, делают процесс торможения невозможным; создаются стойкие очаги возбуждения, которые физиолог А.А.Ухтомский назвал доминантами.
Доминанта как бы притягивает нервную энергию из других работающих центров коры головного мозга и тем самым усиливает себя. Кроме того, доминанта затормаживает другие работающие нервные центры и соответствующие представления, не входящие в состав самой доминанты (например, очень голодный человек не в состоянии решить ни одной из других проблем, покуда не поест).
И во сне ни один образ, ни одно представление, ни одна идея не является спонтанно, случайно. Это попытка решить какую-нибудь проблему, задачу, хотя ее, в отличие от только что приведенного примера с голодом, человек отнюдь не всегда способен осознать как актуальную.
Должен признаться, что, хотя изучение сновидений могло бы стать чудесным полем для сотрудничества психологов и физиологов, на сегодняшний день оно им не является. Известные мне западные исследования обходятся давно наработанной методикой: человека обвешивают датчиками, чаще бесконтактными, чтобы не нарушать естественности сна, делают замеры, а потом спрашивают, что приснилось. Накоплена масса описательного материала, который качественно ничего не добавляет к существующим научным представлениям.
Мы «переводим» чувственные представления в понятия с помощью языка, речи. Опальный ныне И.П. Павлов писал, что слова стали «обозначать все, что люди непосредственно воспринимали как из внешнего, так и своего внутреннего мира, и употреблялись ими не только при взаимном согласии, но и наедине с самими собой».
Но для большинства людей зонами, отдыхающими во сне, в первую очередь являются именно те, что связаны со значениями, волевым поведением, социальной мотивацией… И самый доступный, доходчивый инструментарий, с помощью которого организм пытается довести до спящего сознания суть вещей, не называя их, — образ. Специфика образов воображения, к которым как раз и относятся сновидения, требует наложения понимания человеком сути происходящего на «чувственную ткань», по терминологии А.Н.Леонтьева. Почему в процессе эволюции человека возникли такие задачи — это особый разговор. Мы должны просто принять как данность, что они есть и должны быть выверены в чувственной реальности. Это ключевой момент для понимания проблемы сновидения.
Гальперин начал заниматься этой проблематикой в конце войны, работая в неврологическом госпитале, где лежали люди с ранениями головы. Там служила девушка, которая попала на работу в госпиталь во время отступления, с беженцами, совсем юной. Она оказалась способной, из нянечки стала палатной медсестрой, а потом и хирургической сестрой — для среднего медперсонала это «потолок». И вот она видит сон (Петр Яковлевич любил рассказывать и комментировать его в своих знаменитых лекциях в МГУ).
Тишина. Она вступает в огромный мраморный зал, где на мраморном подиуме стоит мраморный стол. На нем под покрывалом кто-то лежит, то ли человек, то ли труп. Она приближается и видит, что у него разрезана нога. Отщипывает волоконце, пробует (!). Ничего, — безвкусно. Сплевывает и выходит из зала… прямо к своей деревне. Тепло, солнышко, наседка с желтыми клубочками цыплят. Девушка подходит к родному дому и видит его, как бывает во сне, насквозь. В горенке она в кровати со своим дружком, с которым на самом деле у нее ничего подобного до войны не было. И вдруг понимает, что рядом с ним не она.
Ключ к пониманию дает эмоция: да нужно ли мне это? Здесь холод мрамора, меня этим пичкают, я пробую на вкус, но это не мое; а дома жизнь идет, и кто-то уводит любимого…
Так вот, П.Я.Гальперин классифицировал сновидения по типу жизненных задач, которые оно решает: сновидение-рассуждение либо сновидение — решение задачи. Отличить второе помогает очень простой, несмотря на всю свою субъективность, критерий: сила, насыщенность эмоции. Когда человек просыпается в холодном поту либо, наоборот, с ощущением необыкновенного счастья, это знак того, что он внутренне нашел решение.
Настолько, насколько размеренной, упорядоченной интеллектуальной и эмоциональной жизнью живет человек, настолько упорядочены и прозрачны его сновидения. Насколько у человека нет внутренней и внешней стабильности, настолько сумбурные картины видятся ему во сне. (Подчеркиваю, речь идет о нормальном сне психически здорового человека, а не о патологических его формах — летаргии, наркотических грезах и т. п.). Если мозг не может упорядочить, собрать все в образ, значит, сущностное содержание, волнующее человека, «размазано» по чувственным впечатлениям. И, продолжая создавать доминанты в спящем мозгу, оно тащит за собой чувственную мешанину, хоть как-то ассоциативно связанную с сутью проблемы.
Мы вплотную подошли к проблеме толкования сновидений.
Опять-таки здесь необходима оговорка, потому что под «толкованием» одни подразумевают сонники, приятное, хоть и не совсем невинное времяпровождение, другие — серьезную попытку понять самого себя.
Проще всего было бы сказать, что люди, не уверенные в собственных силах, попав в трудную ситуацию, часто берут в союзники разнообразную чертовщинку, и все эти гадания, гороскопы и т. п. в лучшем случае игра, в худшем — профанация.
Однако, на мой взгляд, с сонниками все не так просто. Как известно, в России в прошлом веке к ним обращались представители разных слоев общества. Но интересно то, что разные сословия предпочитали разные книги толкований. Я бы рискнул предположить, что «эффективность» сонников возможна в определенной субкультуре. То есть, допустим, купеческая семья со своим домом, детьми, делом. «Набор» событий, жизненные устремления, система ценностей здесь примерно те же, что и у любой другой купеческой семьи, живущей в данное время в данных условиях. И задачи во сне, скорее всего, решаются схожие.
Мы практически ничего не знаем о составителях сонников, но почему не предположить, что умный человек мог выявить связь между приснившимися к печали медными деньгами и к обману — золотыми? Здесь ведь связь феноменологическая, а не причинно-следственная.
Тем не менее — почему все-таки сны сбываются?
…Одному из древних военачальников приснилось, будто он довольно уверенно шагает куда-то, держа в руке… свою правую ногу. Он посмеялся над нелепостью этого сна и вскоре его забыл. Но через месяц-другой у него началась болезнь, именуемая сегодня гангреной, ногу пришлось отнять.
Вещий сон?
Аристотель просто и безо всякой зауми объясняет, что у человека, не впервые участвовавшего в сражениях, был и опыт ранений; в данном случае его задело слегка, на сознательном уровне это во всяком случае не беспокоило. Но наше здоровье — слишком важная проблема, чтобы она не входила в число тех немногих вещей, которые подсознательно всегда находятся в центре внимания человека. И организм, «зная», чем грозит столь, казалось бы, незначительное ранение, пытался как бы сообщить об этом.
Кроме этого, рассуждая о сбывающихся снах, античный философ называет и другие возможные причины: случайное совпадение; глубокое убеждение в том, что сны сбываются — человек как бы сам себя подгоняет к «предсказанному» концу (этот механизм описан в статье А.Тхостова «Уд» и «неуд» в третьем номере журнала «Если». — Прим. ред.); и, наконец, внутреннее «я» человека подчинено социальным предубеждениям.
В рамках научного подхода эта классификация до сих пор «работает».
Толкуя сон, надо всегда отталкиваться от чувства. Главное, конечно, сразу заняться им, потому что иначе он забудется, вытормозится, и картина, которая казалась такой стройной и понятной, рассыплется, а с ней уйдет и та сущностная проблема, которую человек в силу своей психологической безграмотности не может выделить. Или же произойдет вытеснение по законам, описанным Фрейдом.
Анализируя сновидение, важно сопоставить ключевое переживание с реальными обстоятельствами жизни человека, выдвинуть гипотезу, которая может быть значимой для конкретного человека, и дальше уже вести сужающийся поиск, нащупывая, какие именно впечатления могли дать ассоциативный ряд, который отразился в сновидении. Если гипотеза у интерпретатора сложилась, можно начинать терапевтическую беседу. Одно из главных условий успеха — личность самого «толкователя»: помимо компетентности, нужна доброта, отсутствие даже намека на мизантропию, потому что здесь, конечно, открываются возможности для манипулирования.
Надо ли всем этим заниматься, да и просто: до того ли сейчас — при нашей бедности? Думаю, все-таки да.
Хоть человек и называет себя гордо «царем природы», от начала рода Homo Sapiens, по разным оценкам антропологов, нас отделяет от тридцати до шестидесяти тысяч лет, то есть никак не больше трех тысяч поколений. Антропогенез лишил нас тех спонтанных взаимоотношений с природой, которые присущи животным, социогенез еще не дал полноценной замены. И надо понимать, что иных отношений с окружающим миром, кроме тех, что опосредованы через психику, у людей нет (либо мы выступаем как тело, организм: выкидывают из окна — падаем под действием силы тяжести). Стало быть, если говорить о прогрессе цивилизации, «второй природы», то постижение себя может существенно ускорить этот процесс. В частности, было бы очень полезным научить людей толкованию сновидений как элементу психологической культуры. Сон — превосходный, честный страж наших интересов. Он дает человеку упреждающую информацию о том, что для него действительно важно, что больно, что опасно. Но эту правду надо хотеть и уметь увидеть.
Существует так называемая материалистическая интерпретация «аномальных психических явлений» — как душевных расстройств на почве «религиозного экстаза». Социолог Джеймс Маккленон, приглашенный на преподавательскую работу в Китай, решил проверить это утверждение, проведя опрос среди своих студентов. Эксперимент, как говорится, был чистым: воспитанные на догмах «культурной революции», молодые люди считали религию глупым суеверием. Тем не менее 314 опрошенных дали прелюбопытнейшие ответы: 76 % признались, что верят в «шестое чувство» и сами испытывали его хотя бы раз; 71 % — эпизодически проявляли те или иные экстрасенсорные способности; 64 % — неоднократно пребывали в состоянии «deja-vu» (когда кажется, что все это уже было); 58 % имели опыт «выхода из собственного тела»; а 40 % — общались с умершими… Интересно, что цифры эти равны или даже чуть выше полученных при опросе верующих на Западе. Что не слишком удивило Маккленона, который полагает частоту проявления аномальных психических явлений равномерной для всего человечества. Удивило другое: откровенность респондентов…
Идею телепортации — перемещения тел без какого-либо физического контакта — до последнего времени всерьез никто не принимал: фантастика!
Но то, что долгое время было просто шуткой, кажется, становится реальностью, по крайней мере в теории.
В солиднейшем научном журнале «Физикл Ревью Леттеро в апреле 1993 года опубликована статья Чарлза Беннетта из всемирно известной нью-йоркской компании «Ай-Би-Эм» с соавторами, озаглавленная длинновато и по-научному сухо: «Телепортация неизвестного квантового состояния по двойным классическим и Эйнштейна-Подольского-Розена каналам».
Вместе с пятью коллегами Беннетт предлагает свой метод переброски частиц материи с места на место, при котором законы квантовой физики, по их мнению, не нарушаются. Причем авторы подчеркивают, что теория разработана и уже существует даже часть необходимого оборудования. Камнем преткновения, всегда стоявшим перед телепортацией, был гейзенбергов принцип неопределенности. Он, как известно, гласит, что точно определить свойства субатомной частицы, например, электрона, невозможно — сам факт измерения искажает результат. По этой причине считается невозможным создать точную копию частицы, находящуюся где-то «в стороне» от исходной.
Беннетт же пытается обойти эту трудность, используя «спаренные» частицы, которые так или иначе связаны, несмотря на взаимную удаленность. Теория Эйнштейна-Подольского-Розена гласит, что, измеряя качества одной из таких «спаренных» между собою частиц, вы одновременно узнаете свойства второй из них. Поэтому, говорят теперь ученые, точные параметры «спаренной» частицы можно сообщать куда угодно, что не противоречит принципу неопределенности. Представим себе персонаж фантастического фильма — капитана Керка, ведущего свой космический корабль «Энтерпрайз» к звездам. Ему необходимо телепортировать электрон штурману Споку, в данный момент пребывающему на далекой планете Вулкан. Керк начинает с того, что создает «спарку» электронов и один из них направляет Споку, например, поместив его в ящик и погрузив на челночный корабль вроде «Шаттла». Затем капитан берет «электрон № 3», подлежащий телепортации, и соединяет его со вторым электроном из прежней «спарки», который оставался у него. Он измеряет связанные свойства этой пары и тем самым точно определяет, что должен сделать Спок со своей частью бывшей «спарки», чтобы исчерпывающе воспроизвести характеристики той частицы, что вознамерился телепортировать его коллега.
Керк по радио сообщает Споку эту информацию, и тот «подпускает» к своей «спаренной» частице четвертый электрон. Теперь этой парой можно уже манипулировать, пока она не совпадет с описанием, присланным Керком. Таким образом, четвертый электрон становится копией номера три.
Описание электрона было передано от Керка к Споку, но принципа неопределенности это не нарушало: ни тот, ни другой не знают, в чем именно состоят качества частицы; часть ее свойств остается «засекреченной» в недрах «спарки» электронов. Номер четыре повторяет все характеристики номера три, но никто не обладает полным описанием того и другого.
На практике же некий запас «спаренных» электронов и других частиц может быть заблаговременно распределен между центрами телепортации. Тогда копировать их станут, пользуясь информацией, которую ведь можно передавать и со скоростью света. Для «адресата» результат будет не хуже, чем в том случае, когда пересылали первичную частицу. Это и есть классическая телепортация, упоминаемая во многих фантастических романах. Замечательный метод требует не только запаса частиц, но и весьма совершенного оборудования. А именно: «ящик» для перевозки частиц между центрами телепортации, причем такой, чтобы их не повредить. Затем — устройство, способное измерять свойства «спаренных» частиц. И, наконец, прибор для приспособления их друг к другу, чтобы можно было воспроизводить телепортированную частицу во всей полноте ее свойств. Разумеется, метод Чарлза Беннетта годен лишь применительно к единственной элементарной частице, и это еще очень далеко от телепортации, скажем, человека. Остается «всего лишь» определить квантовые свойства тех 1028 частиц, из которых примерно и состоит человеческое тело. А затем найти способ передачи всей этой информации с места на место. Причем за весьма ограниченное время, то есть прежде чем наша Вселенная окончит свой срок существования. Но, как говорится, лиха беда начало…
По всем известным науке данным, мамонты — эти волосатые символы эпохи обледенения — вымерли еще 9500 лет назад. Однако некрупные зубы мамонта, обнаруженные на острове Врангеля в 1991 году, дают основание в этом усомниться. Палеонтологи Российской Академии наук определили возраст находки в 4–7 тысяч лет. Биолог Адриан Листер из Лондонского колледжа уверенно утверждает, что зубы принадлежали взрослым особям ростом около 1,8 м и весом две тонны. «Типичный» мамонт, заметим, был, по крайней мере, на 1,3 м выше и весил втрое больше. Московские ученые Андрей Шер и Вадим Гарутт выступили с примечательной гипотезой. Они считают, что крупные животные ледникового периода, отступая с потеплением на север, иногда находили своеобразные холодные «оазисы» (наподобие острова Врангеля). В подходящих природных условиях уцелевшие звери намного пережили свой род, однако эволюционировали в карликовые формы (эффект генетической деградации в малой популяции). По мнению авторов гипотезы, следует поискать свидетельства существования мини-форм других современников мамонта. Мысль интересная. Куда могли бы отступить динозавры?
Мистер Костгард, сейчас я вам расскажу, что случилось с Пьетро Паглезе. Ну, с тем самым капитаном рыбачьей шхуны «Иль Траваторе» из Монтре. Вы спросите, кто я? Я Джо Тоннелли, его моторист.
Всему виной госпожа Пигафетта из Таранто. А еще дельфины. И всё потому, что Пьетро был знаменит…
Как? Вы не знаете? Вы даже никогда не слыхали, что одно время он слыл величайшим тенором? Да-да, пел в Риме, Неаполе, Венеции, даже в «Ла Скала». Тра-ля-ля, до-ре-ми — примерно так, ну, только, конечно, чуточку покрасивее. Карузо, Джильи? Рядом с Пьетро эти парни показались бы просто пискунами, я вам точно говорю.
Вы скажете, ну и что? В том-то все и дело! Именно из-за этого он попал к госпоже Пигафетте. Именно из-за этого она спрятала его одежду, и Пьетро не мог сбежать, как ее первый муж, который сейчас, наверное, где-то в Бостоне. Именно из-за этого дельфины…
Хорошо-хорошо, мистер Костгард, не буду отвлекаться, раз уж вам так некогда.
Начну с того, что впервые я услышал пение Пьетро в прошлый четверг, вечером.
Он подозвал меня, когда стоял за штурвалом. Трюм наш ломился от рыбы. На море — полный штиль. Луна висела в небе, словно роскошная устрица. Но я заметил, что Пьетро почему-то не очень счастлив. Он все время качал головой. И вздыхал.
Я забеспокоился. И спросил: может, у него с животом что не так. Но он ничего не ответил. И тут же откинул голову назад и запел арию из последнего действия «Тоски». Ну, сцена в тюрьме, помните? Когда пришли казнить того парня, а он поет свое последнее «прощай» той самой, что была его возлюбленной. Так печально.
Я был поражен. Никогда раньше я не слыхал такого богатого голоса. Как лучший сабайон, если приготовить его с яичным желтком, сахаром и сладким пивом. Голос — что твоя противотуманная сирена. Даже мачта задрожала.
Я дослушал до конца. И посмотрел на него. Лицо Пьетро было обращено к луне. Он плакал! Слезы медленно катились по его щекам. Что тут прикажешь делать? Мне очень хотелось, чтоб Пьетро полегчало. И я сказал ему, что он величайший певец. Я плачу, брависсимо!
Наконец он заговорил. А голос, как из могилы.
— Джо, так и есть. Это правда, я великий певец. Был. А теперь… — Его грудь поднялась и снова опустилась. — Этот самый голос и есть всему причина.
И тут, мистер Костгард, он поведал мне свою историю. Отец Пьетро был рыбаком. И вот как-то раз они пришли в Неаполь. Пьетро принялся чинить сети и во время работы запел. Он был молод и красив. Его голос услышала богатая графиня. И — дело сделано! Через год мир лежал у его ног. У Пьетро появился дворец, золотые часы и, конечно, любовницы. Всякие там княгини, девочки из балета, жены миллионеров! А он пел. Буквально все — короли, королевы, кардиналы — плакали от восторга. И даже англичане, случалось, хлопали в ладоши.
Но Пьетро был слишком доверчив. Он и не подозревал, что другие певцы сгорали от ревности. И не знал, что даже критики, и те завидовали ему. Они сговорились всегда сообщать о нем только дурные вещи. И вот настал момент, когда Пьетро не приняла ни одна сцена. Он был ранен в самое сердце. И собрался уехать Навсегда. Он снял каюту на маленьком корабле. И два дня подряд, без всякого гонорара, пел волнам, пассажирам, команде. Но его опять предали! Казалось, само море завидовало ему. Начался шторм. Люди на корабле оказались сущими невеждами. Они обвинили в этом Пьетро! И они… они бросили его за борт!
Пьетро рассказал мне об этом. И вновь вздохнул.
— Я не умею плавать, Джо: Я сражался с волнами и призывал всех святых. Я погружался в воду. Но я не боялся, нет. Когда я выныривал, то пел! Но вот волна накрыла меня, и стало темно. Друг мой, очнувшись, я подумал, что уже умер. Но нет! Я оказался в доме госпожи Пигафетты.
Мистер Костгард, случилось чудо! Корабль находился неподалеку от Таранто. А там есть один островок. И на нем — гостиница госпожи Пигафетты для потерпевших крушение моряков. Сквозь шторм она услышала чудесный голос Пьетро. И спасла его. Для госпожи Пигафетты это совсем нетрудно. Она очень хорошо плавает.
И вот, значит, он очнулся, а она сидит рядом, вся мокрая. Увидев госпожу Пигафетту, Пьетро очень удивился. И даже перекрестился. Но она на это ничего не сказала. Потому что, мистер Костгард, ее глаза светились любовью.
А она была красива! Не тоненькая, как юная девушка, а плотная и крепкая, с прекрасными бедрами, ширины, примерно… ну вот такой. Чувственные губы. Чуть раскосые глаза. Черные, стянутые на затылке волосы, блестящие, будто смазанные оливковым маслом. Ну и, кроме того, она — женщина опытная…
Пока Пьетро рассказывал мне об этом, он скрежетал зубами.
— Почему я остался с ней, друг мой? Да потому, что впервые влюбился. Это было просто безумие! Дни и ночи напролет — такая страсть! Там жили еще два моряка, греки, но госпожа Пигафетта даже не разговаривала с ними. Каждый месяц она брала с них плату. Но я — проходит месяц, другой, третий — вовсе не получаю никакого счета. Она стала учить меня плавать. Бывало, мы сидели на скалах под солнцем и пели друг другу из «Силы судьбы», «Паяцев», «Риголетто». Любовь просто оглушила меня. Представь, я даже не замечал, что в ее контральто слышались медные звуки. Вообрази себе такое!
А потом, в один прекрасный момент, глаза Пьетро раскрылись. Настал день, когда госпожа Пигафетта оттолкнула его. Она позволила ему лишь поцеловать себя в шейку, в ушко и… все!
Пьетро был в недоумении. Он спросил: «Очарованье мое, мой сладенький омарчик, что случилось?»
Госпожа Пигафетта оттолкнула его еще более решительно. И поджала губы. И сказала: «Нет-нет, Пьетро мио! Сначала мы должны обвенчаться».
Когда Пьетро рассказывал об этом, лицо его омрачалось.
— И тотчас все изменилось. Я понял, что голос у Нее слишком громкий да и не очень-то приятный. А кроме того, я — Пьетро Паглезе, и у меня есть своя публика. Я не могу оставаться только с одной женщиной. У меня вытянулось лицо, и я спросил ее о первом муже, господине Пигафетте. Я спросил: «Он что, умер?» В ответ она рассмеялась и пожала плечами: «Он в Бостоне, а это тоже самое».
Из рубки «Иль Траваторе» Пьетро осмотрел море сначала по левому, затем по правому борту. Луна отражалась в волнах. Вокруг, подпрыгивая, резвились дельфины.
— А она оказалась упрямой! Она попросту поставила меня в тупик. Почему? Ты еще спрашиваешь — почему? Джо, была одна, но весьма веская причина, по которой я не мог венчаться в церкви с госпожой Пигафеттой. Потому что… — Пьетро заломил руки, голос его дрогнул. — Потому что госпожа Пигафетта была женщиной вот отсюда и выше, а ниже она была рыбой!
Ладно, мистер Костгард, вы мне не верите. А все потому, что вы, как и я, никогда не видели женщину, похожую на госпожу Пигафетту. Русалка? Об этом я и спросил Пьетро.
— Нет, — ответил он. — Нечто иное. Госпожа Пигафетта — женщина опытная…
Шли дни. И неизменно госпожа Пигафетта отказывала Пьетро. Она постоянно твердила: «Нет, сперва мы должны обвенчаться в церкви».
А Пьетро не соглашался. «Если мы поженимся, то когда-нибудь у нас будет сын. Ты думаешь, я хочу, чтобы мой сын стал осетром, морским окунем или, может быть, камбалой? Я ведь вообще не знаю твоей семьи».
Госпожа Пигафетта рассмеялась. И сказала, что это исключено. Она сказала: «Наихудшее занятие для нашего сына — быть водолазом в морском флоте. А главное, он должен знать, кто его папа. Вот потому-то я и не подпускаю тебя».
Вскоре Пьетро замыслил бегство. Он заметил парусную лодку. Он бежал вдоль берега и кричал, и звал на помощь. Вот тогда-то госпожа Пигафетта и отобрала у него одежду. И спрятала в большом гроте.
Но Пьетро храбрился. И еще дважды пытался убежать. Он уплывал ночью. Однако всякий раз его сопровождали дельфины. Они загоняли его назад, ну точно как собаки овцу. Дельфины — друзья госпожи Пигафетты.
Рассказывая об этом, Пьетро грозил кулаком плещущимся в море дельфинам.
— И тогда я понял, что должен перехитрить госпожу Пигафетту. Я снова пел для нее. И хвалил ее голос. Но все время следил. А она оказалась тщеславной! По два, по три раза на дню она надевала свою лучшую шляпку. И садилась перед зеркалом. Смотрела на себя то с одной, то с другой стороны. И улыбалась. Это была большая шляпка с горой фруктов, да вдобавок утыканная перьями.
Мистер Костгард, вы спрашиваете, зачем ей понадобилась шляпка? А почему бы и нет? Все-таки вот до сюда госпожа Пигафетта была женщиной, а не рыбой.
Ну хорошо-хорошо, мистер Костгард. Итак, Пьетро разработал план. Он обещал повенчаться. После этого госпожа Пигафетта уже больше не отталкивала его. И не говорила «нет». Но после всего неизменно интересовалась, когда же они все-таки поженятся. А Пьетро постоянно откладывал.
«Что, прямо сейчас? Мой славненький окунечек, моя морская звездочка! Сейчас ведь в разгаре туристский сезон. Тебя похитят из-за твоего прелестного хвостика и продадут на черном рынке богатым американцам!»
И так в течение нескольких недель. Наконец она потеряла терпение.
«Ты говорил, что мы поедем в Рим. Ты обещал венчание в соборе. Ты даже говорил мне, что я встречусь с самим Росселини. Хватит! Завтра ты поплывешь со мной в Таранто. Местный священник обвенчает нас».
Госпожа Пигафетта не на шутку рассердилась. «Ты утверждаешь, что это опасно. Хорошо! Там есть церковь на воде. Я надену длинное платье. Никто ни о чем не догадается».
Пьетро притворился, что согласен. Он поцеловал ее. Но потом взгляд его опечалился.
«Любовь моя, тут есть одна маленькая загвоздка.
— Он ткнул пальцем в шляпку. — Ты не можешь венчаться в этой корзинке».
Госпожа Пигафетта заплакала. И сказала Пьетро, что если тот ее любит, то обязан любить и ер шляпку.
Пьетро опять поцеловал ее. И заверил в своей любви. Но только эта шляпка вышла из моды. Городские женщины станут над ней смеяться. А кроме того, морская вода подпортила вид. И тут Пьетро предложил ей следующее решение: они поплывут вместе, но госпожа Пигафетта подождет его в воде, пока он не присмотрит ей новую шляпку.
— Джо, я оказался умнее, — сказал мне Пьетро. — Я знал, что она по уши влюблена в меня. Утром мы поплыли в Таранто. Там она вернула мне одежду. Я оделся и оставил ее ждать в воде. И быстренько сел в поезд. А потом добрался до Америки. Купил вот эту шхуну «Иль Траваторе». И поклялся…
И снова из глаз Пьетро покатились слезы.
— Друг мой, я знал, что если сдержу клятву, то буду спасен. Четыре года я не пел. А когда два месяца тому назад ты ездил навещать своего отца, я привел на шхуну даму. О, какая это красавица! Она налила мне вина. И я на момент забылся! Я пел для нее. Из «Дон Жуана» и из «Травиаты». И вдруг дама пальчиком указала на море. Я взглянул туда, и у меня оборвалось сердце. Я увидел дельфинов. Они слушали!
Вот почему на душе у Пьетро лежала такая тоска. Ведь дельфины — друзья госпожи Пигафетты. Пьетро догадался, что они обязательно расскажут ей, где он.
Я сказал:
— Не унывай! От Таранто до нас огромный путь. Дельфинам не захочется плыть так далеко.
Слезы ручьем текли по лицу Пьетро.
— Нет-нет, — стонал он. — Дельфины передадут весть через своих собратьев. Смотри, уже близко Панамский канал. А она очень хорошо плавает.
Мистер Костгард, в море было полно дельфинов. Они играли. Они прыгали. А вскоре их стало еще больше. И они выглядели очень довольными.
— Смотри, Джо! — Схватил меня за руку Пьетро.
— Дельфины так плещутся, когда она поблизости. Говорю тебе, ночью она будет здесь. Ты должен помочь мне, Джо!
Я сказал ему:
— Не бойся. Я не позволю ей снова овладеть тобой. Можешь на меня положиться.
Пьетро обнял меня и прошептал:
— У меня есть план. Может, и на сей раз я буду чуточку умнее госпожи Пигафетты. Помнишь, неделю назад, когда мы стояли в Сан-Педро, я сошел на берег? Отлично! Я сделал это, чтобы купить шляпку. Это последний крик моды — зеленая, с блестящими висюльками и длинным пером.
Коробка стояла тут же в рубке. Пьетро открыл ее.
— Я заплатил восемнадцать долларов. Может, когда ты отдашь ей эту шикарную шляпку, она отступится.
— Я?
— Да-да! Именно ты. Давай следить за дельфинами. Когда я пойму, что она близко, ты привяжешь меня к мачте…
— Зачем же привязывать тебя к мачте? — поинтересовался я.
Он оглянулся по сторонам и еще больше понизил голос.
— Затем, что такой хитрый трюк уже проделал один древний грек. Ты привяжешь меня к мачте. Для этого возьми побольше веревок, хороших и крепких. А сам жди на палубе. Она позовет из моря: «Пьетро мио! Где ты?» Тут я немножечко спою. Она сразу подплывет поближе и ухватится за борт. Она захочет взобраться на палубу. Вот здесь, Джо, ты и должен проявить дипломатию. Например, ты можешь сказать: «Госпожа Пигафетта, рад вас видеть. Пьетро купил вам эту шляпу. В память о его любви». А потом ты должен добавить еще что-нибудь такое, от чего она обязательно отчалит.
Два часа кряду мы составляли речь, обращенную к госпоже Пигафетте. Порой отчаяние овладевало Пьетро, порой он впадал в гнев. Наконец мне в голову пришла хорошая мысль. Я сказал: «Я объясню ей, что привязал тебя к мачте из-за того, что ты сходишь с ума от любви. Что ты даже пытался броситься в море, потому что принял какого-то толстого дельфина за госпожу Пигафетту».
Было уже очень поздно. На небе появилась луна. Дельфинов стало еще больше. Они плавали вокруг «Иль Траваторе» и не спускали с нас глаз.
Внезапно Пьетро вздрогнул. И прошептал: «Она близко!» — и пригнулся у мачты. Мы позвали из камбуза Ника, чтобы он встал за штурвал. Я взял веревку…
И вдруг — трах! бам! — что-то сильно ударило «Иль Траваторе» в днище. Корма взлетела вверх. Я упал. Пьетро громко закричал.
Что это было? Огромная рыба? Кит? Не знаю. И тут я услышал стук быстро набирающего обороты двигателя. Быстро, очень быстро, еще быстрее! Двигатель взвыл.
Я позабыл о Пьетро! Я позабыл обо всем, кроме двигателя. Я помчался к нему, словно мать к своему чаду, когда тот ушибся. Ник побежал за мной. Он крикнул: «Что случилось?» Я отозвался: «Рыбина сломала винт!» И выключил мотор.
Мы принялись искать, нет ли где течи. Минут пять, наверное, ползали. А потом меня осенило. Мы выскочили на палубу…
Шхуна плавно покачивалась на волнах, как ни в чем не бывало. Дельфины уплыли. Большущая рыбина, видимо, тоже. А Пьетро? Он исчез.
По палубе тянулся мокрый след ширины, ну, примерно, вот такой. Там же стояла картонка. А рядом с ней шляпка. Но, мистер Костгард, не та шикарная шляпка, которую Пьетро купил в Сан-Педро. Вот, взгляните, разве это модная шляпка? Дурацкие цветы, фрукты… К тому же она подпорчена водой.
Когда мы увидели шляпку, то вид у нас был примерно такой же, как у вас сейчас, мистер Костгард. Сперва мы не могли вымолвить ни слова. Потом подбежали к борту. Мы смотрели вдаль, кричали: «Пьетро, где ты? Отзовись! Вернись!» Никакого ответа. Только издалека доносилось победное и радостное пение. Но это не был голос Пьетро, мистер Костгард. Это было контральто, в котором слышались звуки меди.
Нет, мистер Костгард, не думаю, что вы найдете Пьетро. Слишком поздно. Госпожа Пигафетта — женщина опытная. И очень хорошо плавает.
Рядом с ними он выглядел набитым дураком.
С кем это — с ними? С гениальными творцами? С титанами мысли? Рядом с теми, чьи открытия определили будущее?
Вовсе нет. Просто он был глупее всех дураков.
Дети, родившиеся одновременно с ним, оказались сметливее, как, впрочем, и те, кто появился на свет позже. Он был самым тупоголовым из всех маленьких тупиц, когда-либо подавших голос. Даже его мать была вынуждена признать, что Альберт немного недоразвит. Что еще можно сказать о ребенке, сказавшем первое слово в четыре года, научившемся пользоваться ложкой в шесть, а дверной задвижкой в восемь лет? Как иначе можно назвать мальчика, который не может правильно обуться и ходит с натертыми ногами? И который, зевнув, постоянно забывает закрыть рот?
Сущность многих предметов навсегда осталась выше его понимания, как, например, назначение большой стрелки часов. Но эта тайна не занимала Альберта. Он никогда не стремился узнать точное время.
В возрасте восьми с половиной лет Альберт достиг большого успеха: он научился различать правую и левую руки. Для этого ему пришлось выдумать для себя сложную систему подсказок. Учитывалось помахивание собачьего хвоста, направление смерчей и водоворотов, а также с какого бока надо подходить к корове, чтобы подоить ее, и с какого к лошади, чтобы оседлать. Имели значение форма дубовых и платановых листьев, узоры мха, расположение слоев в известняке, направление полета ястреба, описывающего круги в небе, движение охотящегося скорпиона и свертывающейся в кольцо змеи (причем, надо было помнить, что гремучая змея является исключением из правил), очертания ветвей сосны, особенности норы скунса или барсука (не забывая, что скунсы иногда пользуются заброшенными барсучьими норами). Итак, Альберт наконец научился различать «право» и «лево», но надо заметить, что нормальный ребенок сумел бы освоить эту науку и без подобной чепухи.
Альберт так никогда и не научился писать разборчиво. Чтобы избежать неприятностей в школе, ему пришлось схитрить. Используя велосипедный спидометр, миниатюрный моторчик, крошечные грузики со смещенным центром тяжести и батарейки, тайком вытащенные из отцовского слухового аппарата, Альберт смастерил машинку, которая стала писать вместо него. Она была не больше муравьиной личинки и закреплялась на карандаше или ручке, так что Альберт мог спрятать устройство между пальцами. Машинка выводила буквы — Альберту же оставалось только выбирать шрифт в соответствии с образцом, данным в учебнике. Конечно же, это было мошенничество, но что еще может предпринять мальчишка, который слишком туп, чтобы научиться писать мало-мальски сносным почерком.
Альберту абсолютно не давался счет. И потому он был вынужден сделать еще одну машину — ту, что считала за него. В результате получился механизм величиной с ладонь, способный складывать, вычитать, умножать и делить. В следующем году, когда Альберт был уже в девятом классе, учебная программа усложнилась, и незадачливому ученику пришлось усовершенствовать свое изобретение. Теперь новинка справлялась с квадратными и кубическими уравнениями. Если бы не все эти хитрости, Альберт не получил бы ни одной удовлетворительной отметки.
Когда подростку исполнилось пятнадцать лет, его ожидала очередная трудность. Ах нет, читатель! Сказать «трудность», значит, ничего не сказать о проблемах Альберта. Дело в том, что он робел перед девушками.
И что же делать в таких случаях?
«Сконструирую-ка я машину, которая не боится девчонок», — сказал себе Альберт и принялся за работу. Устройство было уже почти готово, когда одна мысль начала беспокоить изобретателя: «Но ведь любая машина не боится девчонок. Может ли мне это помочь?».
Но тут его размышления зашли в тупик, метод аналогий не сработал. И Альберт сделал то, что делал всегда. Он схитрил.
Из старой пианолы, найденной на чердаке, он извлек программирующий ролик; потом отыскал подходящую коробку передач, вместо перфорированных нот, свернутых в рулоны, он использовал намагниченные платы, а в матрицу поместил экземпляр «Логики» Уормвуда — и получил логическую машину для ответов на различные вопросы.
— Почему я боюсь девчонок? Что происходит со мной? — задал Альберт вопрос своей логической машине.
— С тобой ничего не случилось, — ответила машина. — Вполне логично бояться девочек. Они и на меня нагоняют страх.
— Но что мне делать?
— Подожди, пока наступит время и возникнут должные обстоятельства. Придется набраться терпения. Если только ты не хочешь перехитрить…
— Да-да, хочу, и что же мне делать?
— Создай машину, Альберт, которая будет похожа на тебя и станет говорить так же, как ты. Только пусть она будет потолковей и решительней. И — о, Альберт — вложи в нее одну вещицу на всякий случай. Я прошепчу ее название. Это опасная штука.
И Альберт сделал Малыша Денни — робота, похожего на него и внешностью, и голосом, но только более смышленного и решительного. Он ввел в память своего изобретения шуточки и остроты из журналов «Псих» и «Насмешка», а потом они отправились на поиски приключений.
Альберт и Малыш Денни нанесли визит Элис.
— Ах, какая прелесть! — сказала Элис. — Почему ты не можешь быть таким же, Альберт? Ты и вправду так мил, Малыш Денни! Ах, Альберт, отчего ты так глуп, тогда как Малыш Денни такой славный?
— Я, гм… я не знаю… — только и смог пробормотать Альберт.
— Похоже на рыбью икоту! — к месту вставил Малыш Денни.
— Вот умора! — радостно воскликнула Элис. — Альберт, почему бы тебе не выражаться так же остроумно, как Малыш Денни? Почему ты такой рохля?
Робот явно вел подрывную работу, однако Альберт не отказывался от него. Он снабдил Малыша Денни новой программой. Теперь тот мог играть на гавайской гитаре и петь. Элис по-прежнему была без ума от Малыша Денни и третировала Альберта. Но в один прекрасный день ему это надоело.
— За-заче-зачем нам нужна эта кукла? — спросил Альберт. — Я сделал ее только затем, чтобы раз-раз-вле… чтобы рассмешить тебя. Давай уйдем и бросим его.
— Уйти с тобой, Альберт? — возмутилась Элис. — Но ведь ты глуп! Мы поступим по-другому. Уйдем с Малышом Денни, а тебя оставим. Так будет гораздо веселее!
— Правда, кому он нужен? — подхватил Малыш Денни. — Чеши отсюда, приятель!
И Альберт ушел. Его радовало лишь одно: по совету своей логической машины он кое-что вложил в Малыша Денни. Изобретатель удалился от машины на пятьдесят шагов. Потом на сто. «Достаточно», — решил он и, сунув руку в карман, нажал на кнопочку.
Никто, кроме Альберта и его логической машины, не объяснил бы причину последовавшего взрыва. Крошечные колесики и шестеренки из туловища Малыша Денни фонтаном брызнули во все стороны.
Альберт хорошо усвоил урок, преподанный ему логической машиной: «Никогда не создавай того, от чего нельзя избавиться!»
Альберт был слишком бестолков, чтобы зарабатывать на жизнь своим трудом. Ему ничего не оставалось, как продавать свои хитроумные изобретения ловким посредникам и фирмам сомнительной репутации. Но все же он приобрел некоторую известность и даже скопил кое-какое состояние.
Нерасторопность мешала Альберту решать финансовые проблемы, но он смастерил машину-бухгалтера, которая сумела выгодно вложить его деньги. Порой пройдоха-машина пускалась в такие аферы, что ее создатель и сам был не рад.
Не сказать, чтобы Альберт был таким уж одиноким. Среди его соратников был карфагенянин, который в силу тупоумия не сумел освоить иероглифическое письмо и выдумал уродливый короткий алфавит, доступный даже кретинам. Был и безымянный араб, способный считать только до десяти и создавший десятичную систему исчисления для младенцев и идиотов. Был немец со своим печатным станком, превратившим изящные манускрипты в грубые стандартные книги. Альберт оказался в этой жалкой компании.
Сам по себе Альберт был ни на что не годен. Но он умел создавать машины, способные абсолютно на все. Вам, конечно, известно, что с давних пор наши города задыхаются от смога. Но воздух можно очистить достаточно простым способом. Все, что для этого требуется, — это помпа. И Альберт создал откачивающую машину. Он включал ее по утрам. Машина очищала воздух в радиусе трехсот ярдов вокруг его дома и за каждые 24 часа накапливала в своей утробе около тонны осадка. Этот осадок, богатый полифункциональными молекулами, шел на корм одной из его химических машин.
— Почему бы вам не очистить весь воздух? — спрашивали люди.
— Потому что Кларен Деоксирибонуклеиконибус не нуждается в большем количестве осадка, — отвечал Альберт. Так он называл свою химическую машину.
— Но смог убивает нас, — жаловались люди. — Смилуйтесь!
— Ну, хорошо, — смилостивился Альберт. И скомандовал одному из своих воспроизводящих агрегатов сделать столько машин-помп, сколько необходимо.
С годами у Альберта развился комплекс неполноценности. Заявлял о себе он в основном тогда, когда. Альберту приходилось общаться со своими машинами, особенно с теми, которые имели человеческий вид. У изобретателя не было и доли их остроумия, живости или сообразительности. Он был просто дубиной рядом с ним, и они недвусмысленно давали это понять.
Одна из машин Альберта заседала в кабинете министров. Другая была членом Главного совета Всемирной организации наблюдателей, обеспечивающей мир во всех уголках земли. Третья председательствовала в обществе «Богатство без границ» — неправительственном органе, гарантирующем умеренные материальные блага каждому человеку. Еще одна занимала руководящий пост в Фонде здоровья и долголетия, который снабжал всех желающих и тем, и другим. Почему бы таким замечательным и преуспевающим особам не смотреть сверху вниз на своего захудалого родича?
«Я разбогател из-за курьеза, — однажды подумал Альберт, — и мое благосостояние — результат ошибки. Но на всей Земле нет машины или человека, который был бы моим настоящим другом. У меня есть книга о том, как приобрести друзей, но я не умею следовать ее советам. Но я сам создам себе друга!»
И Альберт принялся за его изготовление.
Он сотворил Беднягу Чарльза, робота, такого же глупого, бестолкового и непутевого, как он сам. «Теперь у меня будет товарищ», — решил Альберт, но его надежды не оправдались. Сложите два нуля — и вы все равно получите нуль. Недотепа Чарльз был слишком похож на Альберта.
Бедный Чарльз! Лишенный способности мыслить, он сделал машину (все та же надоевшая история, не так ли?), которая могла думать за него и…
Понятно без лишних слов! Среди всех машин Альберта один лишь/Бедняга Чарльз решился на подобный шаг.
Но что сделано, то сделано. Однажды Альберт оказался невольным свидетелем беседы двух роботов. Неприятный сюрприз: оказалось, что машина, созданная Беднягой Чарльзом, полностью овладела ситуацией и вертит им как хочет. Машина машины, устройство, созданное для того, чтобы думать за изобретателя, читало настоящую лекцию, да притом в выражениях, способных унизить кого угодно.
— Выживут только придурки и слабоумные, — бубнила эта чертова машина машины. — Греки не знали изобретательства в период расцвета. Они не знали ни усилителей энергии, ни станков. Они поступали так, как всегда поступают умные машины или думающие люди, — они использовали труд рабов. Эллины не опускались до выдумок. Они, с легкостью решавшие трудные задачи, не искали простейших путей. Но безголовым суждено изобретать. Простофилям суждено изобретать. Дуракам суждено изобретать. И мошенникам суждено изобретать.
Альберт в порыве внезапного гнева уничтожил и Чарльза, и его изобретение. Но он знал, что машина его машины сказала правду.
Альберт был подавлен. Умный человек наверняка понял бы, что с ним происходит. Но Альберт лишь интуитивно догадывался, что у него нет и никогда не будет никакой интуиции. Не видя выхода, он произвел на свет машину, которую назвал «Озарение».
По всем показателям это была наихудшая машина из всех когда-либо сделанных им. Не зря все другие его машины собрались вокруг и освистали изобретателя.
— Эй, парень, ты сдурел? — насмехались они, — что за примитивная вещь! Поглощать энергию из окружающей среды! Еще двадцать лет назад мы убедили тебя выбросить подобные идеи из головы и снабдить всех нас кодированной энергией.
— А о социальных волнениях вы подумали? — слабо отбивался Альберт. — Ведь вас отрежут от источников питания… Озарение будет функционировать, даже если человечество сметут с лица Земли.
— Но оно даже не подключено к нашей информационной матрице, — не отставали машины. — Оно хуже Бедняги Чарльза!
— Зато вполне вероятно, что оно войдет в моду, — защищался Альберт.
— Оно писается! — продолжали атаку машины, к слову сказать, всегда отличающиеся изысканными манерами. — Взгляни! По всему полу — лужи смазочного масла!
— Я хорошо помню детство и понимаю бедолагу, — сказал Альберт.
— И все-таки, на что оно нужно? — задали машины вопрос по существу.
— Ну… у него интуиция, — промямлил Альберт.
Машины разразились негодованием:
— Ну вот что! Мы проведем выборы и заменим тебя на посту Главного координатора.
«Босс, я интуитивно догадываюсь, как можно сорвать их план», — прошептало Озарение. Надо отметить, что машина в этот момент еще не была окончательно собрана.
«Они блефуют, — прошептал в ответ Альберт. — Моя первая логическая машина учила меня не делать машин, от которых нельзя избавиться. Они у меня в руках, и им это известно».
«Возможно, придут трудные времена, а тогда и я на что-нибудь сгожусь», — сказало Озарение.
Только однажды, уже будучи стариком, Альберт подчинился внезапному порыву и поступил прямодушно. В тот вечер Альберту вручали Приз Финнерти-Хохмана — самую почетную награду, которой научный мир удостаивал лучших своих представителей. Странно, конечно, что они остановили свой выбор на Альберте. Однако куда ни кинь — почти все значительные изобретения последних тридцати лет так или иначе были связаны с его именем.
Как выглядит этот приз — известно. Статуэтка изображала Эврему, многоликую греческую богиню изобретателей. Вскинув руки, она словно готовилась к полету.
У Альберта было заготовлено выступление, написанное его машиной для составления речей. Но по неясным причинам он решил на этот раз обойтись без чьей-то помощи. Дело завершилось катастрофой. Когда Альберт услышал свое имя, он поднялся и, заикаясь, принялся молоть ерунду.
— Только в больном моллюске зарождается жемчужина, — начал он, и все изумленно уставились на него. — Но, может быть, мне подсунули другой приз? — неуверенно продолжал Альберт, тараща при этом глаза на скульптуру. — Эврема выглядит по-другому. Нет, это не она. Эврема ходит задом наперед, и к тому же она слепа. А ее мать — безмозглая корова.
Собравшиеся наблюдали за ним с выражением сочувствия.
— Для роста необходима закваска, — пытался объяснить Альберт. — Но дрожжи сами по себе — не что иное, как проявление грибкового заболевания. Все вы скроены по одному стандарту, блистательны и величавы. Но вы не можете обойтись без тех, кто не соответствует вашим нормам. Кто же будет изобретать, если не станет ни ущербных, ни глупцов? Что вы будете делать, когда не останется ни одного из нас, неполноценных? Кто будет месить тесто?
— Вы нездоровы? — тихо осведомился церемонимейстер. — Может, лучше закончить? Вас поймут.
— Конечно, я не здоров. Да никогда и не был здоровым, — согласился Альберт. — Иначе что бы из меня получилось? Вам представляется, что все должны быть нормальными и приспособленными к жизни. Нет и нет! Если бы было по-вашему, человечество погрязло бы в косности и вымерло. Естественный порядок жизни на Земле существует благодаря нескольким не совсем нормальным личностям, которые держатся в тени. Не мотыга, не долото и не лом были первыми орудиями человека. Прежде всего появился костыль, и тот, кто смастерил его себе в помощь, был, конечно, немощным калекой.
— Скорее всего, вам лучше отдохнуть, — тихо обратился к Альберту распорядитель. Никогда еще эти стены не слышали подобного вздора!
— Вы, конечно, уверены, что впереди стада шествует могучий бык, а следом — самые крепкие животные, — продолжил Альберт. — Нет, дорогу выбирают увечные или больные телята! Все, что выживает вопреки тяжелым обстоятельствам, покоится на несуразностях. Послушайте, как говорят женщины: «Мой муж кретин, но я всегда терпеть не могла Вашингтон в летние месяцы».
Все остолбенело уставились на Альберта.
— Это была моя первая шутка в жизни, — нескладно объяснил оратор. — Моя машина-шутник острит гораздо удачнее. — Он остановился, бросил взгляд на присутствующих и набрал побольше воздуху. — Дураки! — страстно провозгласил он. — Что вы будете делать, когда умрет последний из дураков? Как вы продержитесь без нас?
Альберт замолчал, но, по обыкновению, забыл закрыть рот. Он так и замер с выпученными глазами. Изобретателя отвели на место. Его машина по связям с общественностью пояснила, что Альберт переутомился, и раздала копии речи, с которой тот должен был выступить.
Печально, что великие мира сего только на то и годны, чтобы быть великими.
В тот год был издан указ о проведении переписи населения всей страны. Декрет был подписан Чезаре Панебьянко, президентом государства. После предыдущей переписи прошло десять лет, и поэтому в указе не было ничего необычного. Тем не менее, поступило специальное распоряжение охватить переписью людей без определенных занятий и недееспособных. Раньше эти несчастные никого не интересовали. Но теперь из гуманных соображений ими решили заняться. Таким образом Альберт попал в сферу интересов правительства. Да и вряд ли кто-нибудь больше, чем он, подходил на роль отверженного.
И вот Альберт оказался в компании с другими никчемными людишками. Чиновники помогли ему усесться и стали задавать разные вопросы.
— Как вас зовут?
Он всегда путал свое имя, но тут сосредоточился и ответил:
— Альберт.
— Который час?
Это был удар ниже пояса. Где часовая стрелка, а где минутная? Он разинул рот, но ничего не ответил.
— Вы умеете читать?
— Только с помощью моей… — начал Альберт. — Я не захватил с собою мою… Нет, я едва умею читать.
— Попытайтесь.
И они протянули ему листок с текстом, в котором он должен был найти правильные и ошибочные утверждения. Он отметил все утверждения как верные, надеясь, что таким образом справится хотя бы с половиной задания. Но все положения оказались неправильными. Потом Альберт получил задание вставить слова в пословицы.
«Семь бед —… ответ» — эта фраза требовала массы математических операций. «Имеются три неизвестных, — лихорадочно размышлял он про себя, — и только одна положительная величина — семь. Слово «ответ» мало что говорит. Я не могу решить это уравнение. Я даже не уверен, что передо мной уравнение. Вот если бы со мной была моя…»
Но все его машины и устройства были далеко. Пришло время действовать самостоятельно. Он не заполнил ни одного пропуска в пословицах. Но вдруг перед ним забрезжила надежда.
«…— мать изобретательства», — гласила очередная пословица.
«Глупость» — вывел Альберт, как курица лапой. И выпрямился, ощущая себя победителем. «Уж я-то знаю эту самую Эврему и ее мать, — хихикнул он, — о, Господи, как хорошо я ее знаю!»
Но они не засчитали и этот ответ. Альберт провалился по каждому вопросу всех тестов. Тогда они решили направить его в передовой приют для умалишенных, где он мог бы научиться делать что-нибудь руками — было очевидно, что его голова ни на что не годилась.
Две машины пришли за ним и вызволили его оттуда. Они сказали: да, конечно, он тунеядец и доходяга, но очень богатый тунеядец и доходяга и даже пользуется некоторой известностью.
— Хотя в это трудно поверить, но он — великий человек, — объяснила одна из чудесных машин. — И хотя, зевнув, он забывает закрыть рот, это не помешало ему стать обладателем Приза Финнерти-Хохмана. Мы берем его под свою ответственность.
Альберт чувствовал себя очень несчастным, когда машины вели его домой. Но он вконец расстроился, когда роботы попросили его отстать от них на три-четыре шага, сделав вид, что не имеют к нему никакого отношения. Они потешались над Альбертом и поддевали его. Альберт улизнул от своих неблагодарных детей и отправился в укрытие, которое давно приготовил для себя.
«Я пущу пулю в свою безмозглую голову! — поклялся Альберт. — Терпеть подобное унижение выше моих сил. Однако самому мне будет трудно справиться с этой задачей. Надо, чтобы кто-нибудь помог мне». И, сидя в своем убежище, он принялся за изготовление нового устройства.
— Чем занимаешься, босс? — спросило его Озарение. — Интуиция подсказывает мне, что ты работаешь над очередной новинкой.
— Мастерю машину, которая пустит пулю в мою тупую голову, — крикнул Альберт. — Я слишком ничтожен, чтобы справиться с этим в одиночку.
— Босс! Интуиция подсказывает, что есть более подходящее занятие. Давай-ка немного развлечемся.
— Кажется, я на это не способен, — задумчиво ответил Альберт. — Как-то раз я изобрел увеселительную машину. Она вдоволь потешилась, пока не взлетела на воздух, но не принесла мне ни капли радости.
— А теперь мы будем развлекаться вдвоем. Представь, что весь мир пред тобой, как на ладони. Что ты видишь?
— Этот мир слишком хорош для меня, — ответил Альберт. — Он слишком совершенен, все люди прекрасны и одинаковы и все преуспевают. Они овладели мирозданием и толково распорядились им. В этом мире нет места для такого недотепы, как я. Поэтому я выхожу из игры.
— Босс, догадываюсь, что тебя подводит зрение. Но ведь ты не так близорук. Посмотри вокруг без досады и раздражения! Что ты видишь теперь?
— Ах, Озарение, неужели это возможно? Я не ошибаюсь? Интересно, почему я раньше не замечал этого? Вот как, оказывается, обстоит дело, если быть внимательнее!
Шесть биллионов простофиль, которые только и делают, что ожидают пастыря! Шесть биллионов безынициативных ничтожеств! Уж будь уверен, мы заставим их плясать под дудку усовершенствованной конструкции Альберта.
— Босс, интуиция подсказывает, что я создан для подобных дел. Мир скисает, как застоявшееся молоко. Пора заняться им всерьез. Дружище, какую кашу мы заварим!
— Мы положим начало новой эры! — торжествовал Альберт. — Мы славно позабавимся, Озарение. Мы возьмем их голыми руками! Мы слопаем их, как удав кролика… Как же я мог раньше не понимать этого? Шесть биллионов ничтожеств!
На этой странной ноте начался двадцать первый век.
«Меньшинство всегда право» — этот внешне парадоксальный лозунг не в первый раз поднимает на щит один из самых оригинальных западных фантастов Р. Лафферти. Но, по мысли отечественного писателя Александра Кабакова, уже выступавшего на страницах нашего журнала, меньшинство с редкой последовательностью стремится стать большинством. Впрочем, и эта мысль отнюдь не противоречит взглядам Лафферти, в чем вы можете убедиться, сопоставив рассказ и статью.
Есть один признак, не самый важный, но характерный, по которому можно распознать некоторых людей, выросших в либеральном обществе: это непереученные левши. Пишущий странным образом, будто подгоняющий левой кистью строку, прежде почти безошибочно определялся как американец. Причем это касалось именно американцев, родившихся после второй мировой войны, когда в их стране утвердились принципы не ограничивающего, поощряющего естественные наклонности воспитания.
Я это всегда замечал, будучи сам переученным левшой, у которого мама, бабушка и учительница день за днем выдирали из левой, куда более ловкой руки перо-вставку, тонкую деревянную палочку, красную или голубую, оправленную на конце в жестяную трубочку с зажимом для пера № 86 (№ 11 запрещался, мы же пуще всего любили узенькие «чертежные», запрещавшиеся строже прочих), и я коряво, косо, быстро утомляясь, сжимал неумелыми правыми средним, указательным и большим жестяную трубку, оставлявшую на среднем одновременно вмятину, мозоль и синее чернильное пятно (если макал в фарфоровую непроливайку с голубой ромашкой на боку слишком глубоко), и палочки писались вкривь и вкось, дрожащие и разной длины, и теперь мой почерк разбирают только очень привычные машинистки, потому что он не только уродливый, но и чрезвычайно мелкий, и как я ни стараюсь писать покрупнее, но стоит сосредоточиться на содержании текста, как уже ко второму абзацу строка превращается просто в слегка извилистую линию, буквы в которой впору разбирать с лупой, пробелы между строками исчезают, и в конце концов фраза становится все длиннее, обрастая деталями, запятыми и тире, — вроде только что дописанной. Некоторые думают, что это сознательный стилистический прием.
Другие действия, которым я учился одновременно с письмом, я делаю, как правило, очень плохо и нескладно. Возможно, потому не особенно успешлив был и в спорте. С дикой завистью, помню, смотрел на левшей-фехтовальщиков, с которыми был в университетской секции. Их домашние были менее законопослушны, учителя менее упорны, а в результате ребята имели гигантское преимущество даже перед нормальными правшами, не то что передо мной — с моей второсортной правой и нетренированной левой…
Думаю, что история взаимоотношений левшей с праворуким обществом есть некоторая модель истории общества.
Представим же себе жизнь одинокого левши.
Как-то так получилось, что уже довольно взрослым и сознательным человеком, наделенным немалым интеллектом и мощной волей, он обнаружил то, о чем я рассказал: скованность и неточность движений, время от времени повторяющиеся попытки взять нож и вилку наперекор этикету, попытки в критический момент схватиться за орудие левой рукой и тому подобное. Он задумался, потом начал изучать вопрос. Он читал книги медицинские, философские и исторические, он освоил университетский курс теоретической механики, он рассматривал старинные гравюры и проделывал эксперименты на себе и своих праворуких близких…
Так прошли годы.
Собственно, хватило и месяца, чтобы понять, как можно разрешить проблему. Он уже начал есть левой, он уже вставлял ключ в замок левой рукой, но вот с письмом оказалось сложнее. Переучиваться предстояло долго, результат же был непредсказуем, более того: весьма вероятно, что ему, взрослому человеку, уже так и не удалось бы освоить скоропись левой. Можно было, конечно, полностью перейти на машинку или даже компьютер, закрыв глаза на то, что и их клавиши ориентированы на правшей… Словом, он мог решить проблему для себя.
Но его мучила судьба сотен тысяч левшей, подавляемых правыми. Он был добрый человек и сочувствовал тем, кто испытывал те же муки, что и он. Более того, их он жалел гораздо больше, чем себя, поскольку большинство левых не способно было осознать истоки, суть и поправимость своего положения, а он хотя бы осмыслил все это и тем самым уже почти преодолел.
И он понял, что левая идея должна быть сформулирована и сообщена людям. Идея была прекрасна и как все прекрасное легко выражалась словами. «Левши не хуже и не лучше правшей, — сказал он и повторял это многим, — просто они левши». Левши слушали его и потихоньку перекладывали ложки из правых рук в левые. Правши — не самые умные — поглядывали на не умеющих есть по правилам с презрением, но те из них, кто своею правой пользовался не очень ловко, начали поговаривать об отдельных столах для «леворуких свиней». Тогда среди левшей стали раздаваться возгласы протеста, они кричали в лица правых угнетателей великую формулу великой идеи, но некоторые не успевали ее выкрикнуть до конца, а некоторые для краткости пропускали отдельные слова. Получалось: «Левши не хуже!», или «Левши лучше правшей!», или даже «Левши, просто левши!» Последовал переворот, после него все, как и бывает всегда после переворота, изменилось зеркально. Леворукая общественность потребовала удалить из-за стола всех правшей. Правые не удалялись и упирались. Левые выставляли их левыми руками взашей, некоторым же с целью перевоспитания привязывали правую руку за спину или даже отрубали. Одновременно готовился к выходу из печати новый учебник хороших манер, где черным по белому было написано, что нож следует держать в левой, а вилку — уж ладно, черт с ней — во вспомогательной правой. Историческая неправота правшей становилась очевидна, хотя некоторые из них, наиболее упорные, используя правую конструкцию оружия, еще отстреливались.
Между прочим, сам автор идеи уже ничего исправить не мог. Он, так и не успевший научиться писать левой, был изобличен в праворучии (про него потом в кратком курсе истории леворучия так и было написано: «двурушник, правая рука идеологов правописания»), изгнан из-за стола и со временем совершенно выпал из общественной жизни. Говорят, что некоторые встречали его — он стоял на углу улицы имени Лескова (очень чтимого автора повести об историческом предвестнике движения) и Большого Левого переулка, протягивая за подаянием левую руку. Правый рукав был заправлен в карман…
Вот, собственно, и все. Прозрачная эта сказочка, мне кажется, вполне исчерпывает тему взаимоотношений между идеей и массами, которыми она овладела, став при этом, как и было указано, материальной силой… Однако, записав эту краткую историю, я понял, что в ней нет ответа на один очень важный вопрос, внутри нее содержащийся. А именно: был ли прав сам идеолог, когда решился идти в леворукий народ со своим справедливым, логичным, гуманистическим по духу и блестящим по форме утверждением? Разве не было бы лучше для всех, и для него самого в том числе, если бы он ограничился воплощением своего принципа на личном уровне, под усмешками обывателя переложил бы навсегда нож и вилку из руки в руку, освоил бы за год-другой письмо левой да и дожил бы до естественного финала мирным чудаком, еще и забавляя случайных наблюдателей — подгоняя очередную умную строку к концу страницы левой кистью…
Такого рода чудаки, оригиналы, городские сумасшедшие, юродивые и просто придурки никогда не переводились. Мучительно размышляя над причудами, странностями, тяготами и несовершенствами существования, они додумывались иногда до чего-нибудь такого, что вдруг освещало все происходившее с ними, вокруг них и до них навеки поражавшей зрение вспышкой. Как правило, после этого наступало нечто вроде интеллектуальной слепоты — они переставали видеть оттенки и подробности, исключения и выпадающие из монохромного мира детали. Прибавочная стоимость, сверхприбыль, избранный народ, сверхчеловек, непротивление злу, классовая борьба, мононациональное государство, тотальное равенство — вспышка может быть любой, но самоослепленный начинает видеть все плоским, одномерным, мертвенно ясным. Такой мир легко описать, и, как правило, идейный слепец остаток жизни этим и занимается. Толстые тома, экономические трактаты и философские эссе, поэтические пересказы и формулы упрощенных закономерностей радуют специалистов напряженной игрой, загнанной в тесные рамки мысли — так играет, бурлит и ускоряет бег вода, когда русло резко сужается. Автор спокойно отходит в иной мир (чтобы, возможно, и там продолжать свои чудачества), книги остаются в библиотеках…
Но не тут-то было. Всегда находится читатель, решающий построить летательный аппарат, основываясь на схеме, взятой из научно-популярной брошюры. Я уверен, что если бы не страх уголовного преследования, нашлись бы и желающие попрактиковаться в хирургии, заглядывая в школьный учебник анатомии, на картинку, изображающую почти бесполого человека с полусодранной в целях наглядности кожей.
Но уж что касается социальных хирургов-любителей — им в истории несть числа. Невнимательно прочитав, а то и на слух восприняв призыв-формулу пророка, прозрение которого выразилось в описанной выше слепоте, такой лекарь человечества немедленно начинает готовиться к операции. В девяти случаях из десяти он, в отличие от чудаковатого, бескорыстного и искреннего предтечи, вполне нормален, целесообразен и прагматичен. Во всяком случае его психические отклонения, если и имеются, совсем другого рода: вместо иллюзии полного и окончательного познания мира или его части он подвержен иллюзии же полного и окончательного подчинения мира или хотя бы группы людей — ради чего он и становится: а) абсолютным адептом предыдущего учения, б) абсолютным фанатиком переделки Вселенной под это учение.
Ну, а следом уже спешат те, кого уважительно называют «народ», официально — «прогрессивное человечество», а искренне — «толпа»…
Впрочем, все это, конечно же, схема, и, как всякая схема, примитивна, убога, не учитывает конкретики и если на что-то и может претендовать, то лишь на некоторое бытовое остроумие. Но жизнь! Что делать с жизнью?
Вольтер был блестящ, мудр и, безусловно, находился ближе к постижению человеческой природы, истории, общества и прочих интересовавших его вещей, чем толпы его светских современников, которых он шокировал. Но нашлись и те, кто принял его целиком, вместе с его едкими насмешками над церковью и аристократией, обличением монархического устройства общества и несправедливостей жизни… А потом были гильотины, монахи, сожженные в монастырях, дети феодалов, разорванные на куски крестьянками, и — император Наполеон…
На всякого Маркса находится свой Ленин, на всякого Ницше — ницшеанцы с «газвагенами», и любая инквизиция клянется именем Христовым… И тогда и только тогда те самые, кто не мог бы и строчки прочесть из «Капитала» или «Заратустры», кто не то что врага, но и себя возлюбить не способен, — тогда они встают под знамена великого учения. Собственно, как только у великого учения появляются знамена, оно перестает быть учением и становится руководством к действию. И не учитель ведет за собой людей — над учителями смеются, в них кидают мальчишки засохшей грязью, пинком убирают с дороги спешащие по своим делам серьезные мужики, а всадник еще обязательно и плетью вытянет дурака… Нет, за собою ведет вождь, фюрер, и лишь лик учителя реет над ним, искажаясь на волнующемся полотнище стяга то радостной, то горькой гримасой.
Вот так-то идея, овладевшая массами, становится материальной силой.
Прав ли был учитель, думаю я, стоя на обочине дороги, по которой с гиканьем и топотом, ликуя и безоговорочно веря, несется народ, в очередной раз убедившийся в правоте тех, над кем всегда смеялся. Вожди — впереди, на тряпках — знакомые слова: «Левша лучше правши!», «Левша всегда прав!» и даже «Левша — это правша сегодня!» А навстречу уже прет угрюмая группа несдающихся с угрюмым же лозунгом «Наше дело правое». Ну, подерутся… Так был ли прав хоть один учитель (кроме самого Учителя), думаю я, и стоило ли сносить насмешки, терзать мозг выработкой схем и поисками для них изящной формы, была ли нужда слыть сумасшедшим среди идиотов и доказывать им свою правоту? Чтобы эта правота, став внятной и доступной им, тут же превратилась в свою противоположность? Ах, как хотелось бедняге, чтобы униженные возвысились и оскорбленные утешились!.. Ну, они и возвысились, и унизили всех прочих, и утешились, оскорбляя других.
Единственный способ не превратить свою мысль во вредную дрянь — не доводить ее до учения. Чтобы у какого-нибудь отличника не возникло соблазна написать это учение на кумаче.
Одна из процветающих отраслей промышленности США — производство лекарственных препаратов.
В последнее время американцы особенно увлекаются искусственными витаминами и микроэлементами, которые, как утверждают врачи и реклама, необходимы для хорошего самочувствия и долголетия. Однако опрос ведущих специалистов восьми крупнейших фармацевтических фирм показал, что сами они предпочитают есть полноценные естественные продукты, побольше двигаться и в рот не брать никаких чудодейственных пилюль.
Любители превышать скорость получили устройство, способное «обезвреживать» суперсовременные лазерные приборы, поступившие в распоряжение полиции. Для измерения скорости автомобиля здесь используется световой импульс вместо ультразвука, который применялся ранее в обычных полицейских радарах. Устройство-«противоядие» способно засекать лазерный луч на значительном расстоянии и даже в виде отраженного сигнала. Детектор оповещает водителя об опасности и дает информацию о направлении и расстоянии до блюстителя порядка.
Теперь слово за полицейскими.
Почему многие люди терпеть не могут свою работу? Тривиальные ответы на этот вопрос: а) им кажется, что слишком мало платят; б) работа тяжелая и грязная; в) работа-то ничего, но начальство ужасное.
Однако существует еще одно. Последние исследования психологов из университета Миннесоты дают основания предполагать, что некоторые люди обладают наследственным отвращением к работе вообще. Ученые занимались исследованием ряда психофизиологических характеристик близнецов. Наибольший интерес представляли случаи, когда генетически идентичные близнецы с раннего детства воспитывались в совершенно различных условиях. В основном параметры психики у таких людей, уже ставших взрослыми, оказываются практически тождественными.
Ученые пришли к неутешительному выводу, что моральные качества личности, в том числе и трудолюбие, по-видимому, в значительной степени определяются наследственностью.
Уже в будущем году туристы, покидая Венецию, смогут увезти с собой в качестве сувенира не банальную модель гондолы, а пачку писчей бумаги приятного серо-зеленого оттенка, изготовленной из морских водорослей, наполняющих воздух в прекрасном городе своеобразным (и не особенно приятным) ароматом.
Эта перспектива чрезвычайно радует жителей Венеции, которые веками вылавливали из воды гниющие водоросли, не находя им никакого практического применения.
И вот некоммерческая научная группа в сотрудничестве с фирмой «Фавини» открыла производство писчей бумаги, где в качестве сырья используется не древесина, а водоросли из венецианских каналов. Опытная партия включала бумагу трех сортов, но выяснилось, что потребители предпочитают оттенок и фактуру, напоминающие исходный продукт: «Туристам нравится, что они могут увезти с собой кусочек нашей лагуны».
Фабер Кастел из Нью-Джерси начинает промышленное изготовление карандашей «Экорайтер». Их пишущие стержни сделаны из продуктов переработки газет, картона и другой низкокачественной бумаги. Владелец нового производства собирается продавать до ста миллионов карандашей в год и таким образом выгодно и с пользой приспособить к делу продукцию газетчиков.
По качеству грифели из вторсырья практически не уступают обычным, они немного тверже, а цена их чуть более высока.
Прекращение холодной войны привело к сокращению производства ядерного вооружения в США.
Три крупнейшие секретные лаборатории пытаются найти применение своим разработкам в гражданской сфере. Уже пользуются спросом такие побочные продукты их исследовательской деятельности, как «эластичная сталь», устройства для ранней диагностики раковых заболеваний и компьютерные программы, применяемые в самых разных областях — от спорта до пивоварения. Всемирно известные фирмы «Крайслер» и «Дженерал Моторс» ожидают качественного скачка в результате приложения рассекреченных компьютерных моделей поведения элементарных частиц при ядерных взрывах к процессам, происходящим в двигателе внутреннего сгорания. Японские бизнесмены весьма заинтересованы в сотрудничестве с американскими учеными-ядерщиками.
Если вы работаете в обычной конторе, где столы служащих расположены бок о бок, коллеги без труда могут ознакомиться с информацией на экране вашего компьютера. Если по каким-либо причинам вы хотите этого избежать, поставьте на экран специальный фильтр, недавно изобретенный американской фирмой по производству полимеров. Фильтр пластиковый, на его внутренний слой нанесены микроскопические штрихи. Сидя напротив дисплея, вы можете видеть изображение так же ясно, как и без фильтра, но уже под углом в тридцать градусов экран кажется черным. Яркость при этом практически не уменьшается, а контрастность изображения увеличивается. Изобретатели надеются, что приспособление найдет широкое применение: кроме сохранения секретности, фильтр может оказаться чрезвычайно полезным и просто для того, чтобы не отвлекать людей, работающих за соседними столами.
Американские социологи и педагоги составили перечень знаний и навыков, необходимых для существования в мире будущего, которых катастрофически не хватает современным детям: способность к эффективному общению в устной и письменной форме, знания в области литературы и других общественных наук, особенно истории, знакомство с принципами высшей математики и умение применять их в повседневной жизни, глубокие познания в области физики, биологии и организации окружающей среды, владение иностранными языками, компьютером и умение получать и использовать информацию, способность к восприятию искусства, познания в области экономики и принципов управления, умение заботиться о своем здоровье и, наконец, способность к постановке проблемы и творческому поиску путей решения. Всего-то навсего…
В след за «Робинзоном» Дефо появился на свет куцый швейцарский Робинзон для детского чтения, и потом великое множество инфантильных вариантов жизни в одиночестве; несколько лет назад парижская «Олимпия», идя в ногу со временем, выпустила «Сексуальную жизнь Робинзона Крузо», пошлую книжонку, автора которой можно и не называть, он скрыт под одним из псевдонимов, принадлежащих самому издателю, который нанимает литературных поденщиков с очевидными целями. Но «Робинзонады» Марселя Коска стали настоящим явлением. В книге изложена судьба Робинзона Крузо, его общественно-благотворительная деятельность, его изнурительная, многотрудная и многолюдная жизнь, поскольку речь идет о социологии одиночества — масскультуре необитаемого острова, в конце романа просто битком набитого народом.
Произведение месье Коска, как вскоре становится ясно читателю, не является перепевом уже имевшихся версий и не носит коммерческого характера. Автора не занимает ни сенсация, ни порнография одиночества, он не направляет похоть потерпевшего на пальмы с волосатыми кокосами, рыб, коз, топоры, грибы, колбасы, снятые с потерпевшего крушение корабля. В этой книге, вопреки версии «Олимпии», Робинзон не предстает перед нами разнузданным самцом, который, подобно фаллическому единорогу, топча кусты, сминая заросли сахарного тростника и бамбука, насилует песчаные пляжи, горные вершины, воды залива, пронзительные крики чаек, гордые тени альбатросов или пригнанных к берегу штормом акул. Тот, кто ждал от книги чего-нибудь в этом роде, не найдет здесь пищи для распаленного воображения. Робинзон Марселя Коска — это логик в чистом виде, крайний конвенционалист, философ, сделавший из теории выводы настолько далеко идущие, насколько это было возможно: крушение корабля — трехмачтовой «Патриции» — распахнуло перед ним ворота, разорвало путы, предложило лабораторию для эксперимента, поскольку это событие дало ему возможность постичь собственную суть, не искаженную присутствием других.
Серж Н., осознав свое положение, не столько примиряется с ним, сколько решает сделаться подлинным Робинзоном, начиная с того, что по собственной воле принимает именно это имя, что вполне объяснимо, так как от прежней жизни ему уже не будет никакого толка.
Жизнь потерпевшего кораблекрушение со всеми ее бытовыми невзгодами и так достаточно сурова, чтобы ее стоило отягощать напрасными усилиями памяти, взыскующей утраченного. Мир, в котором оказывается Серж Н., нужно устроить по-человечески; поэтому он решает создать с самого начала и остров, и себя. Новый Робинзон месье Коска лишен каких бы то ни было иллюзий; ему известно, что герой Дефо — вымысел, а его реальный прототип моряк Селькирк, спустя много лет случайно обнаруженный командой какого-то брига, совершенно потерял человеческий облик, утратив даже дар речи. Робинзон Дефо сохранил себя не благодаря Пятнице — тот появился слишком поздно, — а потому что добросовестно рассчитывал на общество, хотя и суровое, зато лучшее из всех возможных для пуританина, а именно — самого Господа Бога. Этот сотоварищ внушил ему строгий педантизм в поведении, упорное трудолюбие, раздумья о собственных грехах и прежде всего ту чистоту и скромность, которая настолько раззадорила автора из парижской «Олимпии», что он подхватил ее на рога распущенности.
Серж Н., или Новый Робинзон, ощущая в себе некие творческие силы, знает заранее, что есть то, чего ему не создать. Бога у него наверняка не получится. Он рационалист и принимается за работу как рационалист. Он хочет взвесить все возможности, начиная с того, не проще ли вовсе ничего не делать; это, скорее всего, приведет его к безумию, но кто знает, а вдруг это будет наиболее удобной формой существования? Разумеется, если бы можно было подобрать себе род сумасшествия, как галстук к рубашке, — гипоманиакальный синдром с присущим ему радостным мировосприятием, Робинзон охотно воспользовался бы этим, но кто поручится, что его не занесет в депрессию, а, соответственно, к попыткам свести счеты с жизнью? Эта мысль сражает его, особенно в эстетическом плане, к тому же бездействие не в его натуре. Для того чтобы повеситься или утопиться, всегда можно найти время — и этот вариант он откладывает ad acta[3]. Мир снов, говорит он себе на первых страницах романа, вот то Нигде, которое может стать совершенным; это утопия, неявно выраженная, слабо разветвленная, еле проглядывающая в ночной работе мозга, который в этот момент не всегда на высоте задач, поставленных перед ним явью. «В снах ко мне являются, — рассуждает Робинзон — различные люди и задают вопросы, на которые я не знаю ответа, пока не услышу его из их уст. Значит ли это, что они — кусочки моего отдалившегося естества, соединенные с ним пуповиной? Сказать так, значит, совершить нешуточную ошибку. Так же, как мне не известно, есть ли вон под тем плоским камешком, который я начинаю потихоньку приподнимать большим пальцем босой ноги, ставшие уже вкусными для меня толстенькие белые земляные червячки, точно так же я не знаю, что кроется в голове людей, посещающих меня во снах. Следовательно, по отношению к моему «Я» эти люди будут столь же внешним персонажем, как и червячки: речь идет не о том, чтобы стереть различие между сном и явью — это путь к безумию! — а о том, чтобы создать новый, лучший порядок. То, что во сне удается лишь иногда, кое-как, путано, шатко и случайно, следует скорректировать, уплотнить, объединить и усилить; сон, пришвартованный к яви, выведенный на явь как метод, поставленный на службу яви, заселивший явь, набивший ее доверху самым лучшим товаром, перестанет быть сном, а явь, которая подверглась такого рода воздействию, будет и по-прежнему трезвой, и по-новому сформированной. Поскольку я один, мне можно не считаться ни с кем, но поскольку знание о том, что я один, для меня яд, то я не буду одинок; на Господа Бога меня действительно не хватит, но это еще не значит, что меня не хватит ни на кого!»
И дальше наш логик Робинзон говорит: «Чело: век без других, как рыба без воды, но подобно тому, как большая часть вод грязная и мутная, так и мое окружение было помойкой. Родственников, родителей, начальство, учителей я сам не выбирал, то же относится и к любовницам, потому что отбирал я их (если вообще отбирал) из того, что было под рукой. Поскольку, как любой смертный, я был обречен на родовые семейно-светские случайные связи, то и жалеть не о чем. А потому пусть прозвучит первое слово Бытия: «Долой этот хлам!»
Как мы видим, он произносит эти слова с той же торжественностью, что Творец: «Да будет…» Ведь и Робинзон начинает создавать свой мир с нуля. Освободившись от людей — не только в результате случайной катастрофы, — но и приняв собственное решение, он начинает творить без оглядки. Так совершенно логичный герой Марселя Коска намечает программу, которая станет насмешкою над ним, уничтожит его впоследствии — не так ли, как человеческий мир своего Творца?
Робинзон не знает, с чего начать: может быть, ему стоит окружить себя существами идеальными? Ангелами? Пегасами? (Какое-то время его будоражит желание создать кентавра). Но, не питая иллюзий, он понимает, что присутствие существ совершенных обойдется ему слишком дорого. Поэтому сначала он заводит себе того, о ком раньше мог только мечтать. Это верный слуга, butler[4], камердинер и лакей в одном лице — толстяк (толстяки покладисты!) Глюмм. В ходе этой первой робинзонады подмастерье Творца размышляет о демократии, которую, как и все люди (в этом он убежден), терпел лишь по необходимости. Еще мальчишкой он, засыпая, мечтал о том, как здорово было бы родиться великим Властителем во времена Средневековья. И вот наконец мечты могут исполниться. Глюмм умом не блещет и тем самым непроизвольно возвеличивает своего хозяина; звезд с неба не хватает, но расторопен и никогда не отказывается от работы; все исполняет вмиг, даже то, чего хозяин и пожелать-то не успел.
Автор никак не объясняет, сам ли Робинзон работает вместо Глюмма и каким образом. Роман написан от первого лица, от лица Робинзона, и если даже работает Робинзон от имени лакея (а как может быть иначе?), действуя совершенно бессознательно, то видны только результаты этих трудов. Едва Робинзон утром протрет глаза, у его изголовья уже лежат заботливо приготовленные устрицы, какие он больше всего любит, чуть сбрызнутые морской водой и политые кислым соком щавеля, на закуску — мягкие червяки, белые, как масло, на аккуратных тарелках-камешках; а подальше начищенные до блеска кокосовым волокном сияют туфли, и дожидается одежда, а в петлице сюртука свежий цветок; но господин, как обычно, слегка побрюзжит, завтракая и одеваясь, закажет на обед крачку, на ужин кокосовое молоко, только как следует охлажденное, и Глюмм, как полагается хорошему дворецкому, выслушивает распоряжения, разумеется, в почтительном молчании.
Чтобы ни приказал господин — дело слуги слушаться; приятная жизнь, спокойная, напоминающая каникулы в деревне. Робинзон совершает прогулки, подбирает интересные камни, даже начинает собирать коллекцию, а Глюмм в это время готовит еду — а при этом сам почти не ест — и экономно, и удобно!
Однако вскоре в отношениях Господина и Слуги появляется первая трещина. Существование Глюмма неоспоримо, сомневаться в нем — все равно что думать, что, когда не смотришь, нет ни деревьев, ни облаков. Но исполнительность слуги, его усердие, повиновение, послушание становятся назойливы. Туфли всегда вычищены, каждое утро Господина ждут ароматные устрицы, Глюмм помалкивает — еще бы, господин терпеть не может слуг-резонеров, но из этого не следует, что Глюмма как личности на острове вообще не существует; Робинзон решает добавить что-нибудь, способное усложнить эту слишком простую ситуацию. Наделить Глюмма нерадивостью, упрямством, легкомыслием не удастся: уж он такой, какой есть, и тогда Робинзон берет на службу поваренка-мальчишку по имени Смен. Это неряшливый, но смазливый, цыганского вида парнишка, с ленцой, но сообразительный, склонный к дурацким розыгрышам, и теперь не у Господина, а у Слуги прибавляется работы — надобно уже не только Господина обслуживать, но скрывать от него выходки этого сопляка. В результате Глюмма, постоянно занятого натаскиванием Смена, не видно еще больше, чем раньше, иногда Робинзон слышит отголоски нагоняев, которые Глюмм устраивает Смену, доносимые морским ветром (скрипучий голос Глюмма удивительно напоминает крики больших крачек), но сам в ссоры слуг вмешиваться не собирается! Смен отвлекает Глюмма от Господина? Выгнать его, пусть идет на все четыре стороны. Он даже осмеливается красть устрицы! Господин готов забыть об этом эпизоде, но Глюмм не может. Он начинает работать небрежно, выговоры не помогают, слуга продолжает молчать, он по-прежнему тише воды ниже травы, но, очевидно, о чем-то задумывается. Господину не пристало допрашивать слугу или вызывать его на откровенность — не исповедником же ему становиться?! Все идет наперекосяк, строгость ни к чему не приводит — тогда и ты, старый дурак, прочь с глаз моих! Держи трехмесячное жалование — только убирайся!
Робинзон, гордый, как всякий Господин, тратит целый день, чтобы сколотить плот, добирается на нем до разбившейся о рифы «Патриции»: деньги, к счастью, на месте. Расчет произведен, Глюмм исчезает, но что поделаешь — причитающихся ему денег он не взял. Робинзон, получив от слуги такое оскорбление, не знает, что предпринять. Он чувствует, пока только интуитивно, что совершил ошибку: но какую именно?
— Я всемогущ! — утешает он себя и заводит служанку Срединку. Она, как мы догадываемся, одновременно и обращение к парадигме Пятницы, и ее оппозиция (Пятница так соотносится со Средин-кой, как пятница со средой). Но эта молоденькая простушка могла бы ввести Господина в искушение. Он мог бы легко погибнуть в ее дивных неощутимых объятиях, воспылать похотью, потерять разум из-за слабой загадочной улыбки, невзрачного профиля, босых ступней, горьких от золы очага, и пропахших бараньим жиром прядей. И он сразу, по вдохновению, делает Срединку трехногой; в обычной, банальной повседневности ему бы это не удалось! Но здесь он Бог и Творец. Он поступает как человек, имеющий бочку метилового спирта, смертоносного, но влекущего, и сам заколачивающий ее наглухо, чтобы не подвергаться все время искушению, отвергнутому разумом. Кроме того, его сознание будет непрерывно занято работой, потому что постоянное стремление раскупорить бочку никуда не исчезнет. Так и Робинзон с этих пор станет жить бок о бок с трехногой девушкой, будучи в состоянии воображать ее без средней ноги, но не более того. Он сохранит богатство нерастраченных чувств, нереализованных приемов обольщения (зачем же тратить их на этакое?). Срединка, которая вызывает у него ассоциации и с сиротинкой, и со средой (Mittwoch[5], середина недели: здесь явно прослеживается символика секса), станет его Беатриче. Подозревала ли вообще глупенькая четырнадцатилетняя девочка-подросток о муках вожделения Данте? Робинзон действительно доволен собой. Он сам сотворил ее и сам от себя в том же акте забаррикадировал — этой ее трехногостью. Но вскоре все начинает трещать по швам. Сосредоточившись на одной, впрочем, важной проблеме, Робинзон упускает из виду столько других черт Срединки!
Сначала это довольно невинные забавы. Ему иногда хотелось бы подсмотреть за нею, но гордость не позволяет поддаться этому желанию. Но затем начинают приходить более опасные мысли в голову. Девушка выполняет то, что прежде делал Глюмм. Собирать устрицы это ерунда, но следить за гардеробом Господина, даже за его бельем? В это можно увидеть нечто двусмысленное — да что там двусмысленное! Вполне определенное! И он поднимается украдкой, темной ночью, когда она наверняка спит, чтобы постирать бельишко в заливе. Но, раз он начал так рано вставать, почему бы и ему как-нибудь, прихоти ради (но только ради своей господской, одинокой прихоти) не выстирать ее белье? Пусть это будет его подарок. Один, не побоявшись акул, он несколько раз добирается до «Патриции», чтобы перерыть оставшиеся на корабле вещи — и находит там кое-какие дамские наряды, белье, юбки, платья, трусики; а выстирав, нужно еще все развесить на веревке между стволами двух пальм. Опасная игра! И тем более опасная, что, хотя Глюмма как слуги на острове нет, он не исчез совершенно. Робинзон чуть ли не ощущает его сопящее дыхание, угадывает его мысли: мне-то Господин никогда ничего не постирал. Существуя, Глюмм никогда бы не отважился сказать подобное, но отсутствуя, он становится необычайно болтлив! Глюмма в самом деле нет — есть пустота, оставшаяся после него! Его нигде не видно, но ведь и когда он был, то держался скромно, не попадаясь Господину под руку, не смея показываться на глаза. Теперь же от Глюмма некуда деться; его преданные, навыкате, глаза служаки, его пронзительный голос — все становится заметным; то отдаленные стычки со Сменом слышатся в криках крачек; то Глюмм выпячивает волосатую грудь в спелых кокосах (бесстыдные намеки!), то выгибается корой пальмовых стволов и рыбьими глазами (выкаченными!), то, как утопленник, высматривает из-под набегающей волны Робинзона. Где? Да вон там, где скала на мысу, — ведь у Глюмма была привычка: он любил сидеть там и хриплым голосом ругать старых, совершенно ослабевших китов, пускавших фонтаны в кругу семьи.
Если бы со Срединкой можно было найти общий язык и таким образом отношения, уже весьма неслужебные, повернуть вспять, сузить, поправить приказаниями и требовательностью, суровостью и господской мужской зрелостью! Но это, в сущности, простая девушка, она и о Глюмме-то не слыхала, с ней говорить — все равно что с картиной. Если даже она что и думает на свой лад — слова от нее не услышишь. Словно бы по своей простоте, несмелости (это тоже имеет значение!), но на самом деле такая девическая робость — это инстинктивная хитрость, Срединка прекрасно, чуть ли не кожей чувствует, для чего — нет, против чего — Господин деловит, спокоен, выдержан и высокомерен. Ко всему прочему она часами где-то пропадает: до вечера ее не видно. Может быть, Смен? Ведь не Глюмм же, это исключено! Да его наверняка нет на острове!
Наивный читатель (а таких, увы, немало) готов решить, что Робинзон страдает галлюцинациями, что он сошел с ума. Ничего подобного! Если он в плену, то только у собственного творения. Ведь он не может сказать себе той единственной вещи, которая оказала бы на него радикальное оздоровляющее воздействие. А именно, что Глюмма никогда не существовало, так же, как и Смена. Во-первых, после этого та, что существует сейчас, — Срединка — стала бы беззащитной жертвой уничтожающего воздействия прямого отрицания. Кроме того, такое замысловатое объяснение навсегда убило бы в Робинзоне творца. Поэтому, невзирая на то, что еще произойдет, он так же не может признаться самому себе в несуществовании создаваемого, как подлинный, истинный Творец никогда не признается в сотворенном зле. Ведь в обоих случаях это означало бы полный крах. Бог зла не сотворил, и по аналогии Робинзон с «ничто» дела не имеет. Каждый — узник своего Бытия.
Таким образом, Робинзон оказывается обречен на Глюмма. Глюмм существует, но он всегда в отражении, так, его не достать ни палкой, ни камнем, и не поможет даже оставленная в темноте, как приманка, привязанная к колышку Срединка (до чего докатился Робинзон!). Выгнанный слуга нигде и потому везде. Итак Робинзон, так хотевший уйти от посредственности, окружить себя избранниками, осквернил сам себя, заглюммив весь остров.
Герой терпит подлинные муки. Особенно хороши описания ночных ссор со Срединкой, диалогов, ритмически разделенных ее обиженным, манящим молчанием самки, когда Робинзон теряет меру, рвет тормоза, вся его «господскость» слетает с него, он уже попросту ее собственность — он зависит от одного ее взгляда, кивка, улыбки. А он различает в темноте эту слабую, легкую улыбку девушки, и его одолевают развратные, безумные мысли; он начинает мечтать о том, что мог бы сделать со Срединкой… И в его размышлениях появляются намеки, от свитого змейкой платка до библейского змия; поэтому он воображает ее королевой, а затем отсекает «короля», чтобы оставалась только «Ева» (Адамом, разумеется, был бы сам Робинзон). Но он вполне осознает, что если не может отделаться от Глюмма, к которому не питал никаких чувств, когда тот был у него в услужении, то даже план исчезновения Срединки означал бы катастрофу. Любая форма ее присутствия лучше, чем разлука, это бесспорно.
Далее следует история падения. Еженощная стирка нарядов превращается в настоящую мистерию. Проснувшись среди ночи, он чутко прислушивается к дыханию девушки. В то же время он осознает, что сейчас еще может бороться с собой, чтобы не встать с места, не протянуть к ней руку, но если выгонит свою мучительницу — конец всему! В рассветных лучах ее выстиранное, выбеленное солнцем, проношенное до дыр белье (о, расположение этих дыр!) весело вьется по ветру; Робинзон проходит через всевозможные банальнейшие мучения, составляющие удел безответно влюбленного. А ее треснувшее зеркальце, а расческа… Робинзон начинает проводить время вне своего жилища-пещеры, ему уже не противен риф, откуда Глюмм переругивается со старыми ленивыми китами. Но дальше так продолжаться не может, стало быть, и не будет. Робинзон идет на пляж дожидаться, пока шторм (тоже, очевидно, придуманный?) не вынесет огромный белый корпус «Ферганика», трансатлантического парохода, на тяжелый, обжигающий подошвы песок, подернутый блеском умирающих жемчужниц. Но ведь неспроста в некоторых раковинах вместо жемчужин — заколки для волос? А другие, мягко чмокнув слизью, выплевывают к ногам Робинзона мокрые окурки сигарет «Кэмел»? Не хочет ли автор показать тем самым, что и песок, и пляж, и переливающаяся вода, и пена, стекающая вниз, уже не являются частью материального мира? Но так или иначе, драма, начинающаяся на пляже, когда корпус «Ферганика», с чудовищным грохотом налетевшего на рифы, разверзает перед танцующим Робинзоном свои невероятные внутренности, эта драма предельно реальна, как рыдание неразделенной страсти…
С этого момента, следует признать, становится все труднее читать книгу, она требует немалых усилий от читателя. Неужели автор пытается нарочно, с помощью несообразиц, затуманить смысл романа? К чему эти два высоких табурета для бара, которые родила Срединка (хотя мы и догадываемся, что их трехногость фамильная черта, но кто же отец табуретов?). Или речь идет о непорочном зачатии мебели? Почему Глюмм, который раньше только плевал в китов, оказывается их родней (Робинзон говорит о нем Срединке как о «китовом родственнике»)? И дальше: в начале второго тома у Робинзона не то трое, не то пятеро детей. Неточное число еще можно понять: это одна из черт галлюцинаторного мира, в значительной мере уже сложившегося. Его творец уже, очевидно, не в силах постоянно держать в памяти все подробности сотворенного. Допустим. Но от кого у Робинзона эти дети? Создал ли он их чистым интенциональным актом, как прежде Глюмма, Срединку, Смена или же зачал опосредованно — в воображенном акте с женщиной? О третьей ноге Срединки во втором томе нет ни слова. Означает ли это некую антикреационную экстракцию? В восьмой главе это, по-видимому, подтверждается тем отрывком беседы Робинзона с матерым котищей «Ферганика», где тот обзывает нашего героя: «Ты, ногодер!» Но так как этого кота Робинзон не обнаружил на корабле и не создал каким-либо способом, поскольку его придумала та тетка Глюмма, о которой жена Глюмма рассказывает, будто бы она «производила на свет гипербореев», то, к сожалению, остается неизвестным, были ли у Срединки еще дети, кроме табуретов. Срединка в этом не признается: во всяком случае, она не отвечает ни на какие вопросы Робинзона во время дикой сцены ревности, когда он в отчаянии пытается свить себе веревку из кокосового волокна.
Почему Робинзон говорит, что, не будучи в точности таким же трехногим, как Срединка, все же обладает неким отдаленным сходством с ней? Впрочем, это еще кое-как можно понять, но данное замечание, завершающее первый том, не находит во втором томе ни анатомического, ни художественного развития. Далее, история тетки с ее гипербореями выглядит довольно неаппетитно, как и детский хор, сопровождающий ее метаморфозу («Нас здесь три, четыре с половиной, слушай, Пятница-старик», — причем Пятница оказывается дядей Срединки по отцовской линии — об этом бормочут рыбы в третьей главе, там же содержатся намеки на пятки, но неизвестно чьи).
Чем дальше развивается повествование второго тома, тем более бессмысленным становится. Робинзон просто не разговаривает со Срединкой: последняя попытка общения — послание, написанное ею ночью в пещере, на золе очага, ощупью, — письмо Робинзону, которое он прочитывает на рассвете, заранее дрожа, догадываясь о его содержании, водя пальцами по остывшему пеплу. «Чтобы ты наконец оставил меня в покое!» — написала она, а он, не смея ничего сказать в ответ, убежал — зачем? Чтобы организовать конкурс на титул «Мисс Жемчужница», чтобы стучать палкой по стволам пальм, нещадно их ругая, или выкрикивать, прохаживаясь по пляжу, свой проект — запрячь китов, привязав остров к их хвостам! Тогда же, в течение одного утра, возникают целые толпы, которые Робинзон вызывает к жизни кое-как, без желания, записывая где попало имена, прозвища, фамилии — после чего наступает совершеннейший хаос: сбивают плот и тут же его разбивают; ставят дом для Срединки, а потом обрушивают его; руки толстеют настолько, насколько ноги худеют; развертывается немыслимая оргия, без свеклы, а герой не в состоянии отличить ухо от ухи и кровь от борща!
Все это — почти сто семьдесят страниц, не считая эпилога! — производит впечатление, что либо Робинзон отказался от первоначальных планов, либо сам автор запутался в своем произведении. Вот почему Жюль Нефаст объявил в «Фигаро Литерер», что вещь «просто клиническая». Серж Н. не мог поддаться безумию, противоречащему его праксеологическому плану Творения. Итогом действительно последовательного солипсистского творения должна стать шизофрения. Книга старается проиллюстрировать эту банальную истину. Поэтому Нефаст находит ее в интеллектуальном отношении бессодержательной, хотя местами забавной благодаря фантазии автора.
Анатоль Фош в «Ля Нувель Критик» позволяет себе усомниться в справедливости суждения своего коллеги из «Фигаро Литерер», замечая (на наш взгляд, совершенно справедливо), что Нефаст, безотносительно к тому, каково содержание «Робинзонад», не компетентен в области психиатрии (далее следует пространное рассуждение об отсутствии какой бы то ни было связи между солипсизмом и шизофренией, но мы, считая эту проблему несущественной для книги, отсылаем читателя за подробностями к «Новой Критике»). А затем Фош излагает философию романа следующим образом: произведение доказывает, что акт творения несимметричен, поскольку, хотя мысленно можно создать все, но не все (а, скорее, почти ничего) удается потом уничтожить. Этого не позволяет память творящего, неподвластная его воле. В трактовке Фоша роман не имеет ничего общего с историей болезни (некоего безумия в одиночестве), но рисует состояние затерянности в творении: действия Робинзона (во втором томе) бессмысленны постольку, поскольку ничего не дают ему; в то же время с психологической точки зрения они вполне объяснимы. Это метания, характерные для человека, попавшего в ситуацию, которую он принимает лишь частично; ситуация эта, набирая силу по собственным законам, порабощает его. Из реальных ситуаций, подчеркивает Фош, можно реально выбраться, а из придуманных — никогда, стало быть, «Робинзонады» свидетельствуют лишь о том, что человеку необходим подлинный мир («подлинный внешний мир — это подлинный внутренний мир»). Робинзон месье Коска вовсе не безумен — просто его план создания синтетического универсума на необитаемом острове был с самого начала обречен на провал.
В силу этих построений Фош также отказывает «Робинзонадам» в глубоких ценностях, поскольку изложенное подобным образом произведение действительно представляется довольно убогим. По мнению пишущего эту рецензию, оба процитированных выше критика прошли мимо романа, не прочитав его надлежащим образом.
По нашему мнению, автор изложил в ней вещь несравненно менее банальную, чем история безумия на необитаемом острове и чем полемика с тезисом о созидательном всемогуществе солипсизма. (Полемика подобного рода была бы вообще бессмыслицей, поскольку в системной философии никто никогда не утверждал творческого всемогущества солипсизма; где как, а в философии битвы с ветряными мельницами не окупаются).
По нашему мнению, то, что делает Робинзон, когда «сходит с ума» — совсем не безумие и не ка-кая-то натужная полемика. Изначальное намерение героя романа вполне рационально. Он знает о том, что границей каждого человека являются Другие; опрометчиво выведенное из этого заключение относительно того, что уничтожение Других дает субъекту абсолютную свободу, является ложным в психологическом отношении, подобно тому как ложным в физическом отношении было бы утверждение, что раз вода принимает форму сосуда, то, разбив все сосуды, можем предоставить воде «абсолютную свободу». На самом же деле, подобно воде, которая, лишившись сосудов, растекается лужей, человек, оставшись в полном одиночестве, взрывается, причем взрыв этот представляет собой форму полнейшего отхода от культуры. Если нет Бога и кроме того нет Других и не существует надежды на их возвращение, следует спасаться созданием системы какой-либо веры, которая по отношению к создавшему ее должна быть внешней. Робинзон мсье Коска усвоил эту нехитрую науку.
Далее: для простого человека наиболее привлекательными и в то же время совершенно реальными являются люди недосягаемые. Всем известны английская королева, ее сестра, принцесса, жена бывшего президента США, популярные звезды экрана. Это значит, что в действительном существовании перечисленных выше лиц никто, находясь в здравом уме, нисколько не сомневается — хотя в этом нельзя убедиться непосредственно, эмпирически. В свою очередь, тот, кто может гордиться непосредственным знакомством с подобными лицами, перестает видеть в них символы богатства, женственности, красоты и т. д., поскольку, соприкасаясь с ними в повседневном общении, убеждается в их обычных человеческих несовершенствах. Ибо эти люди при ближайшем рассмотрении вовсе не божественны или исключительны. Поэтому подлинно безукоризненными, обожаемыми на расстоянии, вожделенными, желанными могут быть только люди совершенно недоступные. Им придает притягательность то, что они вознесены над толпой; не душевные или телесные достоинства, а непреодолимое социальное расстояние создает их манящий ореол.
Именно эту черту реального мира стремится повторить Робинзон на своем острове, в царстве вымышленных им существ. Его действия ошибочны изначально, поскольку он уже чисто физически отворачивается от созданного — Глюммов, Сменов и т. п. — расстояние же, естественное между Господином и Слугой, он рад преодолеть, лишь когда рядом появляется женщина. Робинзон не мог да и не хотел заключить Глюмма в объятия; девушку же — только не может. Дело не в том (поскольку это ни в какой мере не интеллектуальная проблема!), что он не мог обнять несуществующую девушку. Разумеется, это невозможно! Дело в том, чтобы мысленно создать такую ситуацию, собственные, естественные законы которой навсегда сделают невозможной эротическую связь, — причем это должны быть законы, совершенно игнорирующие несуществование девушки. Именно такой закон должен сдерживать Робинзона, а не банальный, вульгарный факт несуществования партнерши! Поскольку просто осознать ее несуществование — значит все разрушить.
Поэтому Робинзон, догадавшись, как следует поступить, принимается за работу — то есть за создание на острове целого вымышленного общества. Именно оно встанет между ним и девушкой, оно возведет систему барьеров, преград, создаст непреодолимое расстояние, которое позволит Робинзону вечно любить ее и вожделеть, не сталкиваясь с банальными обстоятельствами вроде желания протянуть руку и коснуться ее. Ведь он понимает, что если хоть раз проиграет в борьбе, которую ведет сам с собою, если попробует коснуться девушки — весь мир, созданный им, тут же в мгновение ока рухнет. И поэтому он начинает «сходить с ума», в исступлении, в дикой спешке создавая своим воображением целые толпы — придумывая и чертя на песке прозвища, фамилии, первые попавшиеся имена, болтая чепуху о женах Глюмма, о тетках, о стариках-Пятницах и т. д. и т. п. А поскольку эта толпа существует здесь только как некое необходимое непреодолимое пространство (которое разделяло бы Его и Ее), он создает ее небрежно, вперекос, беспорядочно, он спешит — и эта спешка дискредитирует созданное, обнаруживая его бредовость, его случайность, дешевку.
Если бы ему посчастливилось, он стал бы вечным возлюбленным, Данте, Дон Кихотом, Вертером и таким образом настоял бы на своем. Срединка — надо ли объяснять? — сделалась бы тогда не менее реальной, чем Беатриче, Лотта, какая-нибудь королева или принцесса. Став совершенно реальной, она оставалась бы в то же самое время недоступной. И тогда он мог бы жить и мечтать о ней, поскольку существует глубокое различие между ситуацией, когда кто-то реальный тоскует о своем сне и когда реальное манит реальное именно собственной недостижимостью. Ведь только во втором случае можно без конца питать надежду… раз социальные или другие подобные преграды препятствуют осуществлению любви. Отношение Робинзона к Срединке могло нормализоваться, только если бы она стала одновременно реальной и недоступной — для него. Классическому мифу о соединении влюбленных, разлученных превратностями судьбы, Марсель Коска противопоставил, следовательно, античный миф о необходимости вечной разлуки как единственной гарантии духовных союзов. Поняв всю тривиальность ошибки с «третьей ногой», Робинзон (разумеется, не автор!) потихоньку «забывает» о ней во втором томе. Властительницей своего мира, принцессой ледяной горы, нетронутой возлюбленной — вот кем хотел бы он сделать Срединку, ту самую, которая начинала у него как служанка, сменившая толстого Глюмма… Из этого ничего не вышло. Вы уже поняли, почему? Ответ простой: потому что Срединка, в отличие от какой-нибудь королевы, знала о Робинзоне, поскольку любила его. И потому не желала стать богиней-весталкой.
Кому непонятна эта простая истина, кто считает (как учили наших дедов их викторианские гувернантки), что мы умеем любить других, а не себя в этих других, тому лучше не брать в руки грустную историю, которую подарил нам Марсель Коска. Его Робинзон выдумал себе девушку, которую не хотел до конца отдать реальности, поскольку она была им, поскольку от реальности, никогда не оставляющей нас, иного, чем смерть, пробуждения нет.
Коктейль литературных жанров, столь любимый Станиславом Лемом, — и вымышленное произведение, и рецензия на него, и самопародия — на самом деле отнюдь не авторское изобретение.
Это жанр мистификаций, имеющий в литературе некий криминальный оттенок, но, несмотря на это, весьма почитаемый как известными писателями, так и бескорыстными графоманами.
Об этом жанре и, в частности, о расследовании крупнейшей литературной мистификации рассказывает писатель Роман Белоусов.
У кого не дрогнет сердце при сообщении, что найдена неизвестная трагедия Шекспира, обнаружена утраченная комедия Мольера, а то и нечто совсем древнее, скажем, сочинение греческого историка Плутарха или римского поэта Катулла? История литературы знает немало подобных сенсаций. Увы, немногие из них оказывались подлинными. Выяснялось, что шекспирская трагедия — плод воображения лондонского клерка, мольеровская комедия изготовлена парижским стихоплетом, а труды древнегреческих авторов принадлежат чуть ли не нашим современникам. Иначе говоря, найденные шедевры на самом деле являлись чистой мистификацией.
Только за пятьсот с лишним лет, что существует книгопечатание, было создано огромное количество литературных подделок, возникла так называемая замаскированная литература. Авторы ее по тем или иным причинам скрывали свое имя, надевали маску и выступали под чужой фамилией или выдавали свое сочинение за написанное великим писателем. Впрочем, нередки были случаи, когда и сами корифеи прибегали к литературной мистификации. Ей отдали дань Д.Дефо и Д.Свифт, Т.Чаттертон и Ш.Мотескье, Ш.Нодье и П.Мериме, О.Бальзак и А.Пушкин, А.К. Толстой и П.Луис и многие другие.
Но большей частью авторами мистификаций становились неизвестные в литературном мире личности.
В чем же, собственно, состоит феномен литературной мистификации? Каковы цели и причины такого обмана? Почему мистификаторы, люди, нередко одаренные, яркие, самобытные, стремились к литературному маскараду?
Если представить все мистификации собранными в одной библиотеке, то их легко разделить на группы. Здесь будут мнимые находки, псевдопереводы, поддельные мемуары и письма, вымышленные путешествия, подделки фольклора. Что двигало авторами этих сочинений? Забава и розыгрыш, тщеславие и корысть. А иногда и неуверенность в собственных силах. Часто маску надевали просто ради игры — условия любого творчества. Однако у мистификатора все это приобретало гротескные размеры. Творить он мог лишь в чужом одеянии, перевоплотившись в иной образ, с иной психологией, которую старался постичь. В этом и заключалась творческая задача. Увлекала сама игра, изобретательная, изощренная, остроумная, нередко и опасная.
Триста лет полагали, что любовные послания португальской монахини Марианы Алькафорадо французскому офицеру, известные в литературе как «Португальские письма» — подлинные. Лишь в наши дни ученые доказали, что их автор — второразрядный французский литератор Гийераг, живший в XVII веке. Если говорить о мистификациях-мемуарах, стоит упомянуть воспоминания парижского палача Сансона (выходец из «династии» палачей, он вошел в историю тем, что казнил Людовика XVI), записки королевского мушкетера д'Артаньяна (ими воспользовался А.Дюма), разбойников Ваньки Каина и Картуша, мага и чародея графа Калиостро, возлюбленной адмирала Нельсона леди Гамильтон, министра наполеоновской полиции Фуше, фрейлины последней русской императрицы Анны Вырубовой…
А повесть Анатоля Франса «Мебель розового дерева»? Она оказалась плодом фантазии венгерского переводчика Дюлы Харасти. Литературовед Аладар Комлош, чуть ли не всю жизнь посвятивший разгадке этой тайны, низверг ее с пьедестала.
Самая, пожалуй, знаменитая мистификация «серебряного века» русской поэзии — Черубина де Габриак. Под этим именем в журнале «Аполлон» выступала Елизавета Ивановна Васильева; тонкие знатоки и ценители того времени не могли распознать мистификацию, пока сама поэтесса не призналась в обмане.
Еще один важный вопрос: считать ли подделку литературным произведением? В спорах об этом было сломано немало копий, написано множество исследований и книг. Если же говорить коротко, то ответ таков: как в большой литературе существует табель о рангах, так и среди мистификаций есть иерархия. Безусловно, здесь немало откровенной халтуры, того, что обычно называют «развесистой клюквой». Но лучшие из подделок, несомненно, являются фактом литературы. По словам академика Д.С.Лихачева, они заслуживают того, чтобы называться памятниками, «но только сделанными с особыми целями».
Например, подделки народного творчества. В историческом списке мистификаций они занимают одно из почетных мест. Это и «Песни куруцев», сочиненные Калманом Тали, но выданные им за народные песни венгерских повстанцев; и песни провансальских трубадуров, опубликованные Фабром д'Оливе как подлинные; и рукописные памятники древнерусской письменности, изготовленные А.Сулакадзевым, страстным почитателем старины и коллекционером, но и злостным фальсификатором; и знаменитая подделка Проспера Мериме «Гузла» — сборник иллирийского народного творчества, якобы собранного на Балканах.
Но, пожалуй, самую громкую славу из подделок фольклора завоевали «Поэмы Оссиана», сочиненные будто бы легендарным кельтским бардом, жившим, по преданию, в III веке. Из предисловия читатель узнавал, что стихи собрал и перевел с гэльского языка Джеймс Макферсон. В 1760 году он издал томик «Отрывки старинных стихотворений, собранные в горной Шотландии и переведенные с гэльского или эрского языка». Вслед за этой первой мистификацией, где имя скромного учителя Макферсона не упоминалось даже как имя переводчика, в 1761 году вышла поэма «Фингал», а спустя еще два года «Темора». Эта талантливая стилизация оказала огромное влияние на всю европейскую литературу, и открытие истины сопровождалось громким скандалом — как со стороны критики, так и публики.
Известны и мистификации, преследовавшие, можно сказать, цели политические, патриотические. Одной из таких подделок, получивших широкую известность, стала чешская «Краледворская рукопись», сыгравшая заметную роль в становлении национального самосознания, в борьбе с иноземным, немецким, влиянием.
Мне довелось заглянуть в лабораторию тех, кто создал этот шедевр, этот псевдопамятник, и встретиться с теми, кто поставил точку в его загадочной истории.
А началась она в сентябре 1817 года. В костеле чешского городка Двур Кралове-на-Лабе молодой филолог Вацлав Ганка обнаружил листки пергамента с древним текстом. Как вскоре установили, на них были записаны прекрасные поэтические произведения XIII–XIV веков, воспевающие героическое прошлое чешского народа.
Эти эпические небольшие поэмы и лирические песни в древности якобы исполнялись под аккомпанемент народного инструмента «варито». Читатели увидели в них не только памятник языка и поэзии, но и источник знания об обычаях, быте древних чехов — одним словом, чуть ли не ключ ко всей их истории. Особо выделяли пять героических песен, в которых воспевались исторические события: изгнание поляков из Праги, поход саксов на Чехию в 1203 году, вторжение татар в Моравию, подвиг чешских героев Забоя и Славоя, обративших в бегство войска чужеземного короля. В песнях рассказывалось о том, как богатырь Людек сражался с недругами, а другой отважный воин, Ярослав, разбил при Оломоуце татарскую рать летом 1241 года; как пражский князь Неклан и его воевода Честмир победили гордого Власлава и освободили из плена красавицу княжну…
В тогдашней атмосфере борьбы за национальное возрождение, за восстановление в правах чешского языка и литературы находку восприняли как дар Божий. Впрочем, нашлись и скептики, усомнившиеся в рукописи, которую стали называть Краледворской (КР) — по месту находки. Почти одновременно приятелями и коллегами Ганки в разных местах были обнаружены еще три старинные рукописи, в том числе Зеленогорская (ЗР). Вокруг манускриптов (КЗР) почти тотчас же возник спор, продолжавшийся более полутора столетий.
Противники подлинности рукописей считали, и не без оснований, что их изготовил В.Ганка и его друг Й.Линда. Не буду вдаваться в подробности, ибо все перипетии многолетней борьбы вокруг рукописей заняли бы слишком много места. Скажу лишь, что шла она с переменным успехом: то одерживали верх сторонники КЗР, то побеждали их оппоненты. Не раз проводились всевозможные экспертизы — палеографическая, историческая, лингвистическая, наконец, химическая. Считали, что изготовить КЗР в 1817 году было бы чудом химии. Но если предположить, что Ганке и Линде помогал кто-то третий, химик и знаток старинных рецептов красок, то чудо вполне могло случиться. И его нашли — этого третьего, обеспечившего технологическую сторону подделок. Им оказался друг Ганки, художник-реставратор Ф.Горчичка. Оставалось докопаться до того, как были созданы рукописи. Это удалось уже в наши дни неутомимому исследователю, чешскому писателю Мирославу Иванову.
По собственному признанию, его поддерживала вера в то, что с помощью современных методов, достижений науки и прежде всего химии распознать подделку будет не так уж трудно. Придавало оптимизма и то, что к работе по исследованию рукописей были привлечены профессионалы-криминалисты. К их услугам было оборудование Института криминалистики, где и проводилась экспертиза. Кроме них, в группу вошли еще двое: Иржи Йозефик, художник-реставратор (специалист такого профиля никогда ранее не участвовал в исследованиях КЗР), а также доктор Шонка, переводчик, привлеченный, однако, по той причине, что являлся сторонником подлинности рукописей, и ставший, как говаривали в старину, «адвокатом дьявола». Собирались два раза в неделю вечерами, после окончания рабочего дня. Результаты всех экспериментов тщательно регистрировали в протоколах, которые потом были изданы с приложением сотен фотоснимков и десятков чертежей и рисунков.
Следствие по делу рукописей длилось около трех лет. Пользуясь современными научными методами и имея в своем распоряжении новейшее техническое оборудование, исследователи медленно, но верно продвигались вперед.
Удалось обнаружить довольно много промахов, изобличающих авторов мистификации. Наконец установили главное: текст рукописей — Краледворской и Зеленогорской — написан на палимпсесте, то есть на пергаменте, с которого соскоблили прежний и нанесли новый, якобы более старый, чем уничтоженный, текст. Это означало, что КЗР не являются древним памятником, а созданы в более позднее время, то есть это мистификация, талантливая, даже гениальная, но подделка.
Тайны больше не существовало. И пятеро энтузиастов, пятеро упорных литературных детективов, разошлись по домам с чувством выполненного долга.
Здесь возникает нравственная проблема. Может ли неправда, в данном случае литературная подделка, служить возвышенным идеалам, задачам национального возрождения? И можно ли в таком случае признать ее piaf raus — святой ложью и оправдать?
Еще в прошлом веке русский академик В.И.Ламанский писал по поводу «Краледворской рукописи», что такого рода подделки и обманы были стимулом национальных, даже, можно сказать, революционных мечтаний ускорить во что бы то ни стало подъем народного самосознания. Но, говорил он, нравственные цели не достигаются безнравственными средствами.
В кратком рассказе эта история выглядит почти заурядной. Но ведь из-за рукописей шла чуть ли не братоубийственная война, совершались самоубийства и даже убийства. А с другой стороны, в чуде возрождения в прошлом веке чешской культуры, словесности, Краледворская и Зеленогорская рукописи сыграли выдающуюся роль. Они словно проложили фарватер, по которому впоследствии пошло развитие отечественной поэзии с ее идеями борьбы за свободу, национальную самобытность и гражданственность. Может быть, это прозвучит парадоксом, но, несомненно, за двадцать лет до К.Г.Махи у чехов возникла великая поэзия. Да только ли поэзия! Вспомним созданные на их тему произведения Сметаны, Дворжака и Фибиха, картины и скульптуры Манеса, Алеша, Мыслбека…
Так что далеко не все однозначно в этой драме.
Мне посчастливилось увидеть уникальные манускрипты, подержать их в руках. Они хранятся в специальном сейфе подземного хранилища Национального музея, что на Вацлавской площади в Праге.
Осторожно беру в руки небольшие листки, и как-то не верится, что держу те самые уникальные странички, чья драматическая судьба превосходит иной роман.
Впрочем, я несколько удивлен. Какие они маленькие. Хотя и знал их формат (10x8 см), но, казалось, размером они должны соответствовать своему историко-литературному значению. Исписаны листы мелкими, словно пожухлыми, бледно-кирпичного цвета буквами без разделения на слова, характер письма книжный, готический.
— Не часто доводится показывать этот уникум, — говорит хранитель архива. — Стараемся не беспокоить рукописи. Последний раз, если не ошибаюсь, пришлось их потревожить несколько лет назад, когда проводилась экспертиза.
Интересно было узнать и мнение литературоведов, их отношение к проблеме КЗР.
Хотя рукописи и мистификация, заявили ведущие научные сотрудники Института чешской и мировой литературы, роль, которую они сыграли в культурном развитии страны, в особенности в первый период национального возрождения, отрицать не приходится. Своего рода историко-литератур-ный парадокс: подделка способствовала благородной идее.
В первый период национального возрождения отсутствие в чешской литературе древних произведений, которые бы свидетельствовали о самобытности народа, воспринималось как подлинное национальное несчастье. Неудивительно, что в этих условиях нашлись энтузиасты, которые пожелали восполнить этот пробел любыми средствами Эти люди были молоды, но, несмотря на возраст, обладали первоклассной для того времени филологической подготовкой. Преисполненные романтического порыва, они отважились на подлог во имя, как им казалось, «святой идеи». То, что произошло позже, они не могли предвидеть, а именно — травлю националистами всякого объективного исследователя, пытавшегося раскрыть истинный характер рукописей, когда они уже сыграли свою роль и когда стало невозможным «терпеть ложь и попустительствовать ей в науке».
Что касается лично Ганки, то он, как никто, был подготовлен к роли мистификатора — прошел школу известного ученого И.Добровского, общался с другими видными филологами, знал старочешскую письменность, владел русским и сербохорватским языками, переводил, писал стихи.
На вышеградском кладбище (точнее сказать, некрополе деятелей чешской культуры) я пытался отыскать могилу Ганки. День выдался пасмурный, дождливый, на Вышеграде и самом кладбище было безлюдно. Я бродил меж надгробий со знакомыми именами: Ян Неруда, Вожена Немцова, Миколаш Алеш, Карел Чапек, Сватоплук Чех, Бедржих Сметана… Памятник Ганке расположен недалеко от стены готического костела святых Петра и Павла, почти рядом с входом на кладбище. На надгробии надпись: «Народ не погибнет, пока жив его язык». Над ним раскинула ветви старая акация, тщетно пытаясь укрыть от непогоды.
Реликт крадучись спускался по склону утеса — нелепое изможденное существо с испуганными глазами. Он передвигался судорожными рывками, стараясь держаться в каждой пробегающей тени, укрываясь за любым сгустком темного воздуха. Временами он опускался на четвереньки, голова его чуть ли не касалась земли, и тогда он становился похож на неуклюжего зверя. Достигнув подножия, он прилег за кучей валунов и осторожно выглянул из-за нее.
Равнина расстилалась перед ним, как истлевший бархат: рыхлый, черно-зеленый, мятый, испещренный пятнами цвета ржавчины. Вдали поднимались невысокие холмы, бросая с плоских вершин пламенные отсветы на мутный, желтовато-белесый купол, покрытый, как старое матовое стекло, сетью еле заметных трещин.
Это было небо нынешней Земли. В центре равнины бил фонтан жидкого камня, застывающего ветвями черных кораллов. Неподалеку какие-то серые предметы совершали загадочные эволюции, непостижимые, но таившие в себе некую неведомую целесообразность: сферы превращались в пирамиды, вдруг возникали соборы с башнями и высокими острыми шпилями, и внезапно, как финальный аккорд, все рушилось, завершаясь хаотическим нагромождением кубов и призм.
Впрочем, Реликта это нисколько не интересовало, просто на равнине водились растения, которые иногда годились в пищу, и за неимением лучшего ими можно было утолить голод. Они лезли из земли, покрывали парящие в воздухе водяные подушки, окружали скопления тяжелого черного газа. Растения — бесформенные комки слизи, пучки сухих острых колючек, длинные стебли с уродливыми листьями и чахоточными цветами, водянистые бледно-зеленые клубни — непрерывно менялись, и Реликт имел серьезные шансы отравиться сегодня тем, что вчера не причинило ему вреда.
Он осторожно попробовал ногой плоскую стеклянную поверхность равнины, выглядевшую как уходящая вглубь разборная конструкция из красноватых и серо-зеленых пирамид. Земля сначала приняла его вес, потом вдруг с чмоканьем и хлюпаньем начала засасывать, словно болото. Реликт в ужасе подался назад и с облегчением ощутил под собой камни, которые в данную минуту оказались твердыми и не растеклись под ногами.
Его терзал голод. Он не мог уйти без пищи. Снова спрятавшись за кучей валунов, он внимательно исследовал равнину. Поблизости появились двое Новых. Они играли, скользя и подпрыгивая, танцуя, принимая немыслимые позы. Если они подойдут поближе, можно попытаться убить одного. Новые чем-то напоминали людей и потому считались хорошей пищей.
Он ждал. Долго ли? Коротко? Время нельзя было ни измерить, ни ощутить — эта категория не имела смысла. Солнце выдохлось, угасло, естественная цикличность мироздания перестала существовать, а с ней утратили смысл и сами понятия причины и следствия.
Но так ведь было не всегда. Реликт сохранил смутные воспоминания о днях, когда в мире торжествовали система и логика. Человек господствовал над природой в силу одного-единственного обстоятельства: он сумел осознать, что все происходящее имеет причину, которая, в свою очередь, является следствием другой причины. Следуя этому закону, он покорил мир. Человек наслаждался плодами своего всевластия, полагая его вечным. Казалось, ничего более и не требуется. Люди могли жить в пустыне, в горах, в городе и в лесах — природа не ограничила их рамками какого-либо определенного места, ибо Закон действовал везде с равной силой. Человек не сознавал своей уязвимости, поклоняясь логике и разуму, способным все объяснить, взвесить и измерить.
Судный день грянул тогда, когда планета скользнула в поток отсутствия причинности, и надежная цепь причинно-следственных связей распалась. Логика потеряла всякий смысл — стало невозможно прогнозировать события, как и воздействовать на среду. Из миллиардов людей сумели выжить только душевнобольные. Они стали Новыми — нынешними хозяевами планеты. Алогичность их мышления настолько соответствовала нелепости мира, что позволила им приспособиться к новым условиям, а может быть, сам сумасшедший мир, освободившись от жестких оков, причины и следствия, поддавался интуитивному прогнозированию или стал чувствителен к психокинезу, выполняя безумные желания Новых.
Группки чудом оставшихся в живых нормальных людей — Реликтов — влачили убогое существование. Эти жалкие существа были связаны по рукам и ногам прежней системой причинности, которая продолжала определять их метаболизм, но и только. Реликты вымирали, потому что разум не давал никаких преимуществ: наоборот, из всех существ, населявших Землю, Homo sapiens оказался в самом невыгодном положении. Иногда их разум взрывался, отказываясь понимать происходящее, и Реликт, охваченный мгновенным безумием, прыгал и катался по земле, обхватив голову руками и испуская дикие вопли. Новые наблюдали за ним без удивления и любопытства: в этом мире не могло существовать удивления. Иногда Реликты в отчаянии пытались копировать Новых: те съедали что-нибудь, и Реликт делал то же самое, Новый тер зачем-то ноги кусочками твердой воды, и Реликт следовал его примеру. Как правило, Реликт погибал от отравления, прободения кишечника или чудовищной экземы, тогда как Новый наслаждался отдыхом, лежа на густой черной траве. Или Новый вдруг испытывал желание съесть Реликта, и тот в ужасе убегал, будучи не в состоянии защитить себя в этом абсурдном мире. Он мчался, не разбирая дороги, с выпученными глазами и отвисшей челюстью, спотыкаясь, судорожно пытаясь вдохнуть густой плотный воздух, пока наконец не попадал в озеро жидкого металла или не проваливался в вакуумный карман, летая в нем от стенки к стенке, как муха, угодившая в бутылку.
Реликтов сохранилось совсем немного, и Финн — тот, кто сидел, скорчившись, за грудой валунов, — жил на утесе вместе с четырьмя другими. Двое из них были совсем дряхлыми стариками и вот-вот должны были умереть. Финн тоже умрет, если не найдет пищи.
Там, на равнине, один из Новых — Альфа — сел на землю, зачерпнул горсть воздуха, взял кусок голубой жидкости, покатал его в ладонях, растянул, как тянучку, и бросил. Из его руки, разматываясь, вылетело что-то вроде длинной веревки. Реликт испуганно пригнулся. Никогда не знаешь, что еще может выкинуть эта тварь. Они совершенно непредсказуемы. Реликты ценили их мясо, впрочем, как и Новые — мясо Реликтов. Но, как правило, схватку проигрывал Реликт, потому что нелепые действия Новых обычно оказывались гораздо более эффективными. Самое ужасное происходило, когда Реликт пытался спастись бегством — он неизменно попадал в одну из ловушек непрерывно меняющейся поверхности, а Новые были столь же непоследовательны и лишены логики, как и сама среда, которая, казалось, с охотой подчинялась им.
Понять и объяснить, как все это происходит, было невозможно, поскольку само слово «объяснение» утратило всякий смысл.
Новые находились теперь совсем близко. Реликт слышал звуки, которые они издавали, и прижался к земле, терзаемый противоречивыми желаниями — голодом и страхом.
Альфа сначала опустился на колени, потом Перевернулся на спину, беспорядочно разбросав конечности и обращая к небу серии мелодичных свистов, сдобренных невнятным гортанным бормотанием. Это был его собственный язык, существующий не более трех последних минут, но Бета легко понимал его.
— Видение, — сообщил Альфа. — Я вижу что-то за небом. Узлы и кольца. Они крутятся. Они замирают. Они останавливаются.
Бета взлетел на серую пирамиду и уставился в мутное белое небо.
— Интуиция, — насвистывал Альфа. — Другое время — жесткое, неподвижное.
Бета некоторое время балансировал на вершине пирамиды, потом нырнул внутрь стеклянной массы, проплыл под Альфой, вынырнул и лег рядом с ним.
— Посмотри на Реликта. Там, на склоне. В его крови — вся старая раса, — сказал Бета.
— Ограниченные создания с разумом узким, как щель. У них нет интуиции. Грубые существа, слепцы.
— Они мертвые, — сказал Бета. — Все мертвые, и этот тоже.
Альфа стал передавать снова:
— Еще видение. Я вижу Реликтов. Они заполняют всю Землю, а потом исчезают в никуда, как мошки, которых сдувает ветер.
Новые лежали неподвижно, поглощенные видением.
Кусок скалы или, может быть, метеорит упал с неба, плюхнувшись в стеклянный пруд. На поверхности осталась круглая дыра, края которой начали медленно смыкаться. На дальнем берегу пруда взметнулась вверх бесформенная масса и медленно поплыла над землей.
— Опять видение, — проговорил Альфа. — Свет в небе. — Вздрогнув, он поднялся на ноги, указывая пальцем в небо.
Бета остался лежать. По нему ползали мириады невесть откуда взявшихся мух, муравьев, жуков, они поедали друг друга, спаривались, уползали. Бета мог бы встать и стряхнуть их, но предпочел пассивность. Все это было совершенно неважно. Альфа мог в любую минуту создать нового Бету, десятки, сотни бет. Иногда мир буквально кишел Новыми — всех размеров, цветов и форм: высокие и тонкие, как колокольни, приземистые и толстые, как цветочные горшки.
— Чувствую пустоту, — сказал Альфа. — Пожалуй, я съем Реликта.
Он двинулся назад, но каким-то образом оказался у подножия утеса. Финн в панике вскочил на ноги.
Альфа передал ему, чтобы он подождал, но Реликт схватил камень и метнул его в голову Нового. Камень рассыпался, превратившись в облачко пыли, которую отнесло назад, в лицо Финну. Альфа вытянул длинные руки. Финн ударил его ногой, но поскользнулся и съехал вниз. Альфа удовлетворенно потрусил к нему. Финн пополз. Альфа шагнул вправо — ведь направление не имело никакого значения — наткнулся на Бету и начал поедать его вместо Реликта. Финн остановился в нерешительности, потом присоединился к Альфе и, стоя на четвереньках, принялся рвать зубами и заглатывать куски розовой плоти.
Альфа сказал Реликту:
— Я видел свет в небе.
Но Финн не понимал его языка. Он поднялся, опасливо поглядывая на Альфу, схватил за ноги Бету и поволок вверх по склону. Альфа безразлично наблюдал на ним.
Для изможденного Реликта это оказалось непосильной задачей. Бета то плыл по поверхности, то взмывал в воздух, то прилипал к земле. В конце концов он завяз в жидком граните, который вдруг начал застывать. Финн пытался выдернуть тело, потом выковырнуть палкой, но безрезультатно.
В отчаянии он бегал взад и вперед, пока Бета не стал оседать, разваливаться на куски, таять, как медуза на горячем песке. Финн оставил свои попытки. Поздно, слишком поздно! Весь этот мир — сплошная бессмыслица.
По крайней мере ему удалось поесть. Он полез вверх по склону и скоро достиг пещеры, где его ждали четверо Реликтов — два старых самца и две самки. Женщины, Гиза и Рик, как и Финн, ходили добывать пищу. Гиза притащила нечто похожее на лишайник, Рик — ком какой-то клейкой волокнистой массы. Старики — Бон и Тагарт — неподвижно сидели в ожидании еды или смерти.
Женщины угрюмо приветствовали Финна:
— Где еда?
— У меня был почти целый Новый, — с горечью сказал Финн, — но я не сумел его дотащить.
Бон украдкой оторвал щепотку лишайника и затолкал его в рот. Лишайник внезапно ожил и, сморщившись, изверг струю красной жидкости, оказавшейся ядом, и старик умер.
— Теперь у нас есть еда, — сказал Финн. — Давайте есть.
Но яд, по-видимому, что-то сотворил с телом: оно вскипело, пошло пеной и растеклось синеватой лужей.
Женщины повернулись и стали в упор рассматривать второго старика — тот произнес дрожащим голосом:
— Конечно, вы можете съесть меня, но почему не Рик? Она моложе.
Рик, самая младшая, молча продолжала жевать кусочек принесенной ею массы.
Финн устало пробормотал:
— Зачем ссориться? С едой всегда трудно, а мы — последние из людей.
— Нет, — заговорила Рик, — не последние. Мы видели других людей на зеленой горе.
— Это было давно, — возразила Гиза. — Наверное, они уже умерли.
Финн, поднявшись, посмотрел вдаль.
— Кто знает? Может, где-нибудь есть места получше…
— Ничего нигде нет, кроме голода и этих тварей, — огрызнулась Гиза.
— Разве может быть хуже, чем здесь? — спокойно спросил Финн.
Никто не возразил, и Финн продолжил:
— Вот что я предлагаю. Видите вон ту вершину? Смотрите, там огромные куски густого воздуха. Они ударяются о пик, отскакивают, летают туда и обратно, исчезают за горизонтом. Давайте заберемся на этот пик, и когда подойдет большое облако, прыгнем на него, и пусть оно несет нас подальше отсюда, туда, где много еды.
Они долго спорили. Старик Тагарт говорил, что у него не хватит сил, женщины вообще отвергали возможность существования хороших мест, которые навоображал Финн, но постепенно, ссорясь и крича друг на друга, они стали собираться.
Подъем был невероятно трудным. Обсидиан скользил и расползался под ногами, как желе, и Тагарт много раз заявлял, что не сделает больше ни шагу. Но все-таки они карабкались вверх и наконец достигли вершины. Здесь едва хватило места, чтобы встать, прижимаясь друг к другу, но зато они видели все до самого горизонта, где очертания предметов сливались с влажной студенистой мглой.
Женщины, споря, указывали пальцами то в одну, то в другую сторону, но то, что они видели, не слишком обнадеживало. В одной стороне — сине-зеленые холмы, дрожавшие, как пузыри, заполненные жиром, в другой — огромное черное пятно, котловина или грязевое озеро. Внизу лежала равнина, отливающая металлом, как надкрылья жука, с разбросанными по ней черными бархатистыми пятнами неведомой растительности.
Далеко внизу они видели Новых — десятки причудливых фигур, резвящихся у прудов и поедающих растения, мелкие камешки и насекомых. Среди них появился Альфа. Он медленно двигался, завороженный видением, не обращая внимания на других Новых. Сначала они продолжали играть, но постепенно замерли, поймав волну его настроения.
На обсидиановом пике Финн ухватил за край пролетающее мимо плотное облако и подтянул его к себе.
— Все сюда, мы полетим в страну изобилия.
— Нет, — запротестовала Гиза, — облако слишком маленькое, и кто знает, полетит ли оно в нужную сторону.
— А где нужная сторона? — спросил Финн. — Кто-нибудь знает?
Никто не знал, но женщины все равно отказывались залезать на облако. Финн обратился к Тагарту:
— Ну, старик, лезь первым.
— Нет! Нет! — завизжал тот. — Я боюсь! Это не для меня!
— Полезай, старик, а мы за тобой.
Поскуливая и дрожа от страха, цепляясь руками за губчатую массу, Тагарт забрался на облако, худые голени повисли над пустотой.
— Ну, кто следующий?
— Теперь ты! — крикнула Гиза.
— И оставить вас здесь? Сейчас же залезайте!
— Нет. Мы не поместимся. Пусть старик улетает, а мы найдем другое, побольше.
— Ладно. — Финн разжал пальцы. Облако быстро и плавно понеслось над равниной. Тагарт на своем воздушном «плоту» дергался и корчился, сражаясь за свою жизнь.
— Смотрите, — говорил Финн, — как быстро и легко движется воздух. Над Новыми, над всей этой бессмыслицей и хаосом…
Но воздух был ненадежен, и плот под стариком начал распадаться. Хватая расползающиеся куски, Тагарт пытался собрать облако, но оно растворилось, и старик полетел вниз.
Трое на вершине молча наблюдали за извивающимся тощим телом, пока оно не шлепнулось о землю.
— Теперь у нас нет больше мяса! — в отчаянии вскричала Рик.
— Нет, — мрачно проговорила Гиза, — кроме мяса того человека, кто это все затеял.
Они оглядели Финна с головы до пят. Вдвоем они могли бы с ним справиться.
— Вы что! — в ужасе закричал Финн. — Я последний из людей. Я мужчина. Вы должны меня слушаться!
Они перешептывались, не обращая на него внимания.
— Попробуйте только! — завопил Финн. — Я столкну вас вниз!
— Мы сами тебя столкнем, — зловеще ответила Г иза.
Они приближались решительно, но осторожно.
— Стойте! Я последний мужчина!
— Нам будет лучше без тебя.
— Подождите! Посмотрите на Новых!
Женщины посмотрели вниз. Новые сгрудились в кучу, уставясь в небо.
— Смотрите! Небо!
Женщины задрали головы: мутное стекло над ними трескалось. Трещины множились, расширялись.
— Синее! Небо синее!
Внезапно хлынул поток невыразимо яркого света, заставив их зажмуриться и прикрыть ладонями глаза. Горячие лучи обожгли обнаженные спины.
— Солнце, — прошептали люди с благоговением. — Солнце вернулось.
Мутный купол исчез. Солнце — гордое и сияющее — плавало в беспредельном голубом океане. Земля внизу густела и уплотнялась, на ней появились впадины и гребни. Люди чувствовали, как обсидиан под их ногами становится твердым. Его цвет быстро менялся с серо-зеленого на глубокий черный. Земля, Солнце, Галактика миновали поток хаоса. Прошлое возвращалось, а с ним приходили логика, упорядоченность и ограничения.
— Это Старая Земля! Мы — ее люди! Земля снова наша!
— А Новые?..
Новые стояли на краю канавы, заполненной густой тягучей массой, которая на глазах превращалась в прозрачную речку, бегущую вниз по равнине.
Альфа передавал:
— Это мое видение. Я это видел. Свобода ушла, вернулось все жесткое и неподвижное.
— Как его победить? — спросил один из Новых.
— Очень просто, — прочирикал другой. — Каждый должен что-нибудь сделать. Я уничтожу Солнце. — Он пригнулся, бросился высоко в воздух, рухнул и сломал шею.
— Во всем виноват воздух, — объявил Альфа.
— Потому что он все окружает.
Шестеро Новых побежали ловить воздух, упали в реку и утонули.
— Я хочу есть, — сказал Альфа. Он огляделся в поисках пищи и схватил насекомое, которое ужалило его. Он бросил насекомое. — Голод остается. — Тут он увидел Финна и двух женщин, спускающихся на равнину. — Я съем Реликта. Идемте со мною, еды хватит на всех.
Трое Новых тронулись с места — как всегда, в произвольных направлениях. Случайно Альфа оказался лицом к лицу с Финном. Он вытянул длинные руки, но Финн поднял булыжник. Камень в его руке оставался камнем — твердым, тяжелым, с острыми краями. Финн метнул его, наслаждаясь забытым ощущением инерции. Альфа упал на землю с проломленным черепом.
Один из оставшихся Новых попытался перешагнуть трещину шириной в двадцать футов и исчез в ней, другой сел, стал заглатывать камни, чтобы утолить голод, и тут же забился в конвульсиях.
Финн обвел взглядом чистую новую землю.
— Здесь, город, как в легендах. Там фермы, скот.
— Но ведь ничего этого нет, — возразила Гиза.
— Нет, — сказал Финн. — Пока. Но солнце снова всходит и заходит, снова камень имеет вес, а воздух не имеет. Вода опять падает дождем и стекает в море. — Он перешагивал через трупы Новых. — Давайте строить планы.
Катастрофа, которую переживает Земля в рассказе Джека Вэнса, столь невероятна, что найти реальный поворот темы оказалось делом нелегким.
Наиболее близкой нам показалась проблематика, которой занимается научно-исследовательский центр «География риска и катастроф» Института географии РАН: оценка вероятных опасностей для различных территорий страны.
По просьбе редакции с руководителем центра Александром Боруновым беседует сценарист, редактор популярной телевизионной программы «Под знаком «Пи» Ирина Кемарская.
Тем из читателей, кого интересует эта проблема, советуем следить за сентябрьскими выпусками программы — этой теме будет посвящен ряд передач.
География — такая спокойная наука. И вдруг — проблемы риска, катастрофы… Откуда такое сочетание?
— Зимой восемьдесят седьмого года я оказался в Грузии. Сейчас это с трудом вспоминается — солнце, тепло, а потом вертолет взлетает — и все кругом белое. Это был снег, лавины, обрушившиеся на Сванетию. И вот в белизне возникает вдруг черное пятно — люди. Жители села, восемь дней отрезанные от мира. Вертолет не может сесть, и они забираются в него по спущенной вниз лестнице, а машину буквально швыряет порывами бокового ветра. Люди набиваются, как в трамвай, стоя — мужчины, дети, старики… Вдруг выясняется, что вертолету не взлететь, он перегружен. И тогда пилот приказывает высадить почти всех. Этим людям, уже поверившим в свое избавление, пришлось покинуть машину…
— А как вы попали в Грузию?
— Вообще-то я занимался вопросами устойчивого развития горных регионов, и в момент катастрофы мы, группа специалистов, по собственной инициативе выехали в район бедствия. Пресса буквально кричала об экстремальной ситуации…
— Кричала?
— Понимаете, любая катастрофа несет с собой не только беду. В таких случаях всегда присутствует некий спекулятивный момент. Для местных властей чрезвычайная ситуация становится «отмычкой» к получению дополнительных средств и ресурсов. Пострадавшие всегда прямо заинтересованы в том, чтобы завысить размеры причиненного ущерба. Это естественно. А для прессы катастрофа — сенсация…
— Может быть, этим компенсировалось вынужденное молчание застойных лет?
— И это тоже. Но самое интересное в том, что природную ситуацию в Грузии зимой 1987 нельзя было, конечно, оценить как рядовую, но нельзя было и назвать экстремальной.
— То есть как?
— А вот так. И затяжные снегопады в Сванетии, и пролившиеся одновременно с ними сильнейшие дожди в Колхиде, вызвавшие наводнение на реке Риони, оползни, сели — все это явления, достаточно обычные для этих мест.
— Но ведь катастрофы произошли…
— Мы разделяем термины «катастрофа» и «чрезвычайная ситуация». Второе — следствие первого.
— Поясните, пожалуйста.
— Существует междисциплинарная теория катастроф. В ее основе лежит понятие о равновесных и неравновесных процессах.
Равновесные — это относительно медленные изменения системы в пространстве и времени. Неравновесные — быстрое преобразование системы и выход ее на новый уровень равновесия. Согласно этой теории, катастрофа является нормальным элементом функционирования любой природной или технической системы.
Землетрясение, например, нормальный элемент эволюции земной коры. Катастрофа может быть даже во благо. Ну, представьте себе, в горах Непала живут две общины, назовем их «верхняя» и «нижняя». Так вот, селевые потоки, обычные в этих местах, разрушают террасные поля «верхней» общины, унося плодородные земли и деревья. А «нижняя» за счет тех же потоков процветает, потому что никакого другого топлива, кроме того, что приносят сели, там попросту нет. Всегда находится тот, кто «наживается» на катастрофе.
А вот если природная или техническая катастрофа соприкоснутся с общественной системой, социумом, экономикой, управлением, — тогда может возникнуть чрезвычайная ситуация. И в Грузии в феврале восемьдесят седьмого случилось именно это.
— Так что же там все-таки произошло?
— Прежде чем попасть в Сванетию, мы работали на наводнении в Колхиде. Надо сказать, что из истории известно множество паводков на Риони. Сама Колхидская низменность постоянно опускается — со скоростью, огромной для территории, находящейся почти на уровне моря. По идее, долина давно должна была превратиться в черноморский залив.
— Но она не превращается?
— Нет. И этому есть объяснение. Каждый паводок оставлял после себя миллионы тонн твердых осадков, принесенных рекой с гор. Эти отложения и компенсировали опускание Колхиды. Так было до 40-х годов, до начала реализации сталинского плана превращения колхидских болот в «цветущий цитрусовый сад». По берегам Риони выстроили систему насыпных дамб. Разливы прекратились, в Колхиде расцвели сады.
А суша все опускалась, и речные наносы уже не распластывались по ней. Часть из них оседала вдоль русла между дамбами, а часть выносилась в море. С годами через дамбы стали прокладывать дороги, гонять скот в пойму… Поскольку наводнений не было, о них не то чтобы забыли — их исключили из факторов риска. Население перестало строить традиционные для этих мест дома на насыпных холмах и сваях.
— И в какой-то момент река просто перелилась через край?
— Именно! Утопическая попытка полностью избавиться от риска, свести его к нулю, обернулась чрезвычайной ситуацией, принесшей громадный ущерб. А опасность новых наводнений возросла.
Между прочим, в точно такой же и даже более масштабной ситуации оказались американцы, только несколько раньше. В 1936 году в США был принят закон о контроле над наводнениями. Десятки миллиардов долларов были вложены в защитные сооружения в поймах рек. И успех был — на первом этапе. Потери снизились. А через тридцать лет оказалось, что ущерб от наводнений намного превысил первоначальные инвестиции.
Ситуация в Сванетии несла в себе нечто похожее. Конечно, совсем другая картина, высокогорье, знаменитые сванские башни… Изучая разрушения, мы обнаружили, что почти девяносто процентов сметенных лавинами домов находились вне контуров старой застройки. Старинные сванские дома, «мачубы», как их называют здесь, уцелели. И тогда мы по-другому взглянули на башни. По существующим теориям их считают чисто оборонительными сооружениями — хотя в Верхней Сванетии никаких завоевателей никогда не было! По другой гипотезе — комплекс башен исполнял функции этакого волнолома, рассекателя, гасящего мощь лавин или меняющего их направление. Значит, башни снижали опасность гибели деревни под лавинами. При новой застройке это не учитывалось.
— Опять оказался исключенным фактор риска?
— Не только фактор риска, но и весь опыт предыдущих поколений, эмпирически накопленные знания.
И именно это, на мой взгляд, ключевой момент. Надо понять, что человечество всегда существовало в условиях риска. Любая, повторяю, любая деятельность человека этот риск увеличивала и продолжает увеличивать. Технические катастрофы или аварии тоже неизбежны, потому что безрисковых технологий не существует. Риск может быть выше или ниже, но он присутствует всегда.
— А как же великий план преобразования природы? Идея о том, что мы не можем ждать милостей от нее и взять их — наша задача?
— Чернобыль похоронил концепцию «нулевого риска». В отечественной науке сейчас происходит переворот — от лозунга «борьбы с риском до победного конца» к идее сосуществования с ним, идее «приемлемого» риска.
После Грузии мы стали пытаться влиять на ситуацию.
— Каким образом?
— Информационной поддержкой структур, ответственных за принятие решений.
— Иными словами, властей?
— Да. Мы почувствовали, что ученые несут груз ответственности за сегодняшнее осознание проблемы катастроф. Как это ни покажется странным для людей, воспринимающих географию как науку об определении расстояний, именно эта дисциплина накопила огромный, но мало востребованный практикой материал обо всем многообразии факторов риска. Но встал вопрос: как сделать так, чтобы этой информацией могли пользоваться? Самым приемлемым вариантом оказались геоинформационные системы — ГИСы.
— Это карты?
— Картографические компьютерные базы данных и знаний. В том, что ГИСы необходимы, нас убедила трагедия Армении.
— Вы хотите сказать, что катастрофы — это не только проклятия или уроки, но что они несут в себе открытия новых путей, в том числе и в науке?
— Катастрофа — это всегда пусть страшный, но единственно возможный натурный эксперимент.
Спитакское землетрясение — уже декабрь восемьдесят восьмого. Пятеро географов-экологов обратились в Совмин (тогда еще СССР) — и через сутки у нас был самолет-лаборатория ТУ-134, буквально напичканный аппаратурой. Те, кто принимал тогда решение, тоже рисковали — хотя бы потому, что мы не обещали им никаких конкретных результатов.
Кстати, для выполнения всего первого цикла работ нам не потребовалось находиться непосредственно в Армении. Все данные обрабатывались в Краснодаре. Через четыре дня была готова картина интенсивности разрушений примерно двухсот населенных пунктов. Нас интересовала именно сельская местность, потому что на города и так были брошены все силы.
И очень скоро подтвердилось то, что мы предполагали: пространственная картина разрушений не связывалась впрямую с положением эпицентра сейсмического удара.
— Как это?
— Да очень просто! На это работало множество факторов. Ну вот, например: дома сильно разрушались там, где высоко стояли грунтовые воды. Вода в грунтах — фактор, усиливающий сейсмичность.
— Но ведь подземные воды есть везде…
— Безусловно. В ряде земледельческих районов Армении зеркало грунтовых вод поднялось на три-четыре метра в результате мелиорации, проводившейся там с 40-х годов — в том числе и в районе землетрясения. И «трясло» здесь сильнее. Другой косвенный фактор — этнические традиции. Строительство и планировка населенных пунктов везде велись по-разному: в долинах, на равнинах, на горных плато… Земледельческие районы пострадали больше. Наконец, уровень жизни людей — в частном секторе устояли дома, имевшие даже самую примитивную противосейсмическую конструкцию.
— И каков результат вашей работы?
— Достаточно неожиданный. Мы убедились в возможности просчитать эти и другие факторы риска не после, а до катастрофы. Этих факторов могут быть сотни: рельеф, демография, развитие промышленности, дороги, «роза ветров»… И свести их воедино можно лишь с помощью геоинформационных технологий.
— А как же сделать такую карту?
— Это не карта в обычном понимании. Это информация, которая может быть представлена в виде любой карты. Карта в данном случае — язык, способ разговора.
— И вы можете выполнить ее в любой момент по любой местности?
— Теоретически — да, но на практике это технически достаточно сложно, длительно и дорого.
Технологии ГИС зародились около тридцати лет назад, как у нас, так и на Западе. В СССР они развивались в структурах военно-промышленного комплекса; задачи противовоздушной обороны, контроль за низколетящими целями… На Западе эти технологии быстро вышли на гражданский рынок, а у нас это происходит только сейчас. До сих пор значительная часть информации остается засекреченной. Практически нигде не готовят специалистов по геоинформатике, да и специальности такой, утвержденной ВАКом, нет. Нет учебников, в том числе не переведено ни единого западного — это за тридцать-то лет!
Еще одна специфически наша трудность. Известно, что основы очень многих тематических карт изготавливались и сейчас изготавливаются с искажением. А без точной топографии информация в ГИС — не более чем набор картинок. Мы не можем взять нужную карту и ввести ее в машину, так как ее данные и «базовая» информация, находящаяся в компьютере, окажутся несовместимыми.
Наконец, в буквальном смысле слова «на вес золота» социально-экономическая информация, которая большей частью опять же либо закрыта, либо сознательно искажена Но даже такую далеко не полную и не всегда достоверную статистику получить не просто. Она разбросана по разным ведомствам, и «хозяева» отдельных частей головоломки, порой не зная ей цены, на всякий случай заламывают максимальную.
Скажем, в Англии существует мощная международная коммерческая база данных по авариям на нефтехимических объектах. В ней два огромных «белых пятна» — Россия и Китай. С 60-х годов есть информация только о десяти авариях на нашей территории, из них до 1985 — всего о двух.
Между тем по другим куда более полным данным только в прошлом году и только на нефтепроводах России было 33 крупных аварии.
Аналогичное положение с информацией об авиакатастрофах: хотя наша страна состоит членом международной организации, занимающейся вопросами безопасности воздушных перевозок, и обязана сообщать обо всех таких происшествиях, нас неоднократно «ловили за руку» при попытке утаить информацию.
Так что инерция «закрытого общества» очень, очень велика. Хотя нам в нашем центре иногда удается использовать западные источники, зачастую они точнее и дешевле.
— Геоинформационные системы дают возможность прогнозировать катастрофу?
— Нет, они нужны для предупреждения ее последствий, то есть отработки возможных сценариев развития чрезвычайной ситуации.
Ведь что такое прогноз катастрофы? Точное указание места и времени, когда совершится событие, могущее вызвать нежелательную ситуацию. Риск — функция вероятности события. Американцы, допустим, хорошо предсказывают тропические тайфуны, но здесь скорее исключение, другие виды природных катастроф поддаются уверенному прогнозу гораздо хуже. Между тем в СССР все силы и средства долгие годы отпускались именно на прогнозирование либо на ликвидацию последствий бедствия. Институт физики земли Академии наук, который вел исследования по всем аспектам чрезвычайных ситуаций, засекречивал многие связанные с этим работы. Там есть хорошая экспериментальная база — геофизические, сейсмологические полигоны и т. п. И, допустим, если говорить о землетрясениях, механизм тектонических процессов изучен довольно глубоко.
Этим же институтом созданы карты прогнозов, они существуют как официально принятые стандарты. Но такие карты не могут быть стопроцентно достоверными, так как строятся во многом на обобщении исторического опыта. А что такое статистический ряд, предположим, в тысячу землетрясений? В истории Земли — мелочь, по законам статистики этот ряд слишком короток для построения глобальных моделей.
И, главное, прогноз не отменяет самого события: землетрясение, наводнение, тайфун все равно случится. Следовательно, на мой взгляд, имея ограниченные средства, надо искать опору в другом: заниматься предупреждением чрезвычайной ситуации, тем, чтобы последствия катастрофы для человека, социума были минимальными. Если давать определение, то предупреждение есть система мероприятий, которая позволяет оптимизировать риск на определенной территории. И геоинформационные системы работают именно на это.
Масштаб природной катастрофы — одно, масштаб чрезвычайной ситуации может быть совершенно иным и проявиться не сразу. Его во многом определяет организация, готовность структур управления. К сожалению, тут нам нечем гордиться. В Армении, например, восстановительные работы велись, как в Ташкенте после землетрясения 1966 года: приехали представители республик и областей СССР, получили отдельные кварталы и должны были их застроить. В результате масса старых стройматериалов, в том числе дерева, очень дорогого в Армении, оказалась на свалках. И местное население организационно было выключено из восстановительных работ. Известный специалист по стихийным бедствиям профессор Мелити из Колорадского университета писал в своем заключении по Спитаку, что «уроков для Америки это землетрясение не дало»: принципиально разный организационный подход.
Или, допустим, главный урок уфимской катастрофы — тогда два поезда взорвались и сгорели в низине, заполненной газом, просочившимся из продуктопровода — состоит в том, что по всей стране не удалось тогда мобилизовать достаточного количества специалистов по ожогам, чтобы обеспечить квалифицированную помощь пострадавшим.
— Вы находите поддержку во властных структурах?
— Определенное понимание — да. В России действует федеральная научно-техническая программа «Безопасность населения и народнохозяйственных объектов с учетом риска возникновения природных и техногенных катастроф». В ходе ее реализации нащупываются пути взаимодействия науки с различными уровнями власти, в том числе и региональной.
— Как известно, древнегреческая пророчица Кассандра не погибла при взятии Трои. Ее убила жена царя Агамемнона, боясь разоблачения супружеской измены. Пророк был ликвидирован по мелкому «домашнему» поводу. Иными словами: желаем ли мы знать, что нам грозит? Кто может быть потребителем вашей информации?
— В идеале — любой субъект. Надо сказать, что наша работа строится на всесторонней оценке качества земель, и, по сути, базовая информация ГИС может использоваться для построения земельного кадастра, позволяя, скажем, дифференцировать цену на землю.
К сожалению, у нас в стране властные структуры по-прежнему ориентированы на реагирование, на факт уже состоявшейся катастрофы. Предупреждение не очень поощряется, так как само наличие такой информации…
— … накладывает определенные обязательства.
— Любая управленческая структура стремится поддерживать собственную устойчивость. Это возможно, когда есть нормативы. Нужна иерархия — не катастроф, а их возможных последствий. Положим, оползень испортит поля или пастбища какого-то хозяйства — это внутреннее дело работников хозяйства. Но если такой же оползень прервет сообщение на Транссибирской магистрали, им должны заняться федеральные власти. С помощью введенной в ГИС информации могут быть определены нормы допустимого риска для конкретных территорий. Но разработка нормативов — это уже не дело науки…
Безусловно, наша информация может заинтересовать страховые компании. В существующих условиях именно они, думаю, могли бы содействовать формированию нормативной базы. Речь идет о градуированной страховке: чем выше объективный риск, тем выше плата за страховку.
— В мире есть такая практика?
— Да, в развитых странах. Скажем, в некоторых городах Калифорнии подобная система действует на поквартальном уровне. Причем страховые компании не сразу ставили высокие планки, их политика строилась с учетом экономических возможностей и психологической подготовленности населения.
— Как вы полагаете, наше общественное мнение к такому готово?
— И да, и нет. На первых порах эпохи гласности (мы об этом уже говорили) пресса любила подчеркнуть масштаб, исключительность события. Люди удивлялись, ужасались, пытались что-то предпринять. Сейчас «народ устал». Хотя все знают, что может произойти новый Чернобыль или Спитак, но общий объем негативной информации так велик, что невозможно эмоционально пережить все. В декабре 1991 года, когда начался обвал цен, в городах России только за месяц случилось около трехсот выбросов вредных веществ с превышением предельно допустимой концентрации в 20–50 раз. И хотя каждый такой выброс — ЧП, никто уже не реагирует; показная «благодать» застойных лет сменилась равнодушием.
— То есть мы уже в эпицентре катастрофы. Олвин Тоффлер назвал такое притупление реакции «футурошоком», шоком от будущего. — Здесь, наверное, нужна очень продуманная политика средств массовой информации, иная, чем на относительно благополучном Западе с его любовью к сенсациям, которые приятно разнообразят жизнь обывателя.
К некоторым вещам привыкать опасно. Мне трудно понять вялую реакцию общественности и печати на пожар на КамАЗе, в результате которого сгорел завод двигателей. Учитывая размеры нашего национального бюджета и то, что КамАЗы — один из немногих видов продукции отечественного машиностроения, конкурентоспособных на мировом рынке, а также то, что этот завод снабжал дизелями многие другие предприятия, думаю, масштаб экономического ущерба позволяет считать это бедствие национальной катастрофой.
— В наших условиях не теряет ли смысл само понятие риска?
— Риск — это ущерб. Есть такой международный проект, связанный с риском в промышленных регионах. Первую скрипку в нем играет МАГАТЭ, участвует ВОЗ, комиссия ООН по окружающей среде и т. д. В основе программы четкое определение риска: это вероятность для человека, проживающего в зоне влияния опасного объекта, погибнуть в результате аварии на данном объекте в течение одного года. Здесь есть время, место, и субъект — человек.
— Но в течение долгого времени в наших подходах к проблемам риска и безопасности доминировала охрана имущества: в первую очередь государственного, потом — общественного, а потом — личного… Что, триада перевернулась?
— Надо начинать с человека. Демографы строят кривые смертности по разным регионам, возрастам, профессиям. Так вот, как только кривая начнет отклоняться в «тревожную» сторону от среднестатистической — пора принимать меры. Причина отклонения и определит «зону риска». И деньги надо вкладывать в эту конкретную точку: скажем, если смертность резко возросла в результате дорожных происшествий, надо совершенствовать дороги или автомобили, а не, допустим, ближайший химкомбинат. Тогда система снижения риска будет как бы самонастраиваться.
— Вы верите в то, что это осуществимо?
— Конечно, в условиях, когда вся система, вся Россия находится в критическом положении, не ясна стоимость земли, воды, наконец, самого человека. Тем не менее этим надо заниматься; если думать о будущем.
Кстати, один из постулатов теории катастроф гласит, что система, пережившая катастрофу, никогда не может быть по всем своим составляющим возвращена в исходное состояние. Это касается и техники, и природы, и социума. Не забудем, что «японское чудо» и послевоенное возрождение Германии тоже начинались на руинах. Так что нам ничего другого не остается, кроме как идти вперед.
САЙМАК, Клиффорд Д.
(SIMAK, Clifford D.).
Классик американской НФ. Родился в 1904 г. в г. Миллвилл, шт.; Висконсин. Учился в Висконсинском университете, Однако вскоре прервал обучение и начал работать журналистом. В 1949–1962 гг. возглавлял отдел новостей, а в 1962–1976 гг. — отдел науки газеты «Tribune» (Миннеаполис). За пятьдесят с лишним лет литературной деятельности (первая публикация — рассказ «Мир красного солнца» в журнале «Wonder Stories», декабрь 1931 г.) создал значительное количество НФ-произведений, составивших гордость жанра (в их числе — романы «Снова и снова», «Кольцо вокруг Солнца», «Почти как люди», «Пересадочная станция», «Все живое», «Принцип оборотня», «Заповедник гоблинов», сборники рассказов «Город», «Все ловушки Земли»). Несмотря на то что его проза изобилует интригующими техническими идеями, он запомнился читателям прежде всего как автор «НФ-пасторалей», привнесших в фантастику добрый юмор, неизбывную мудрость и традиционные моральные ценности жителей деревни. Был удостоен множества профессиональных и любительских премий и наград. Скончался в 1988 г.
ДИКСОН, Гордон
Из статьи, написанной американским литературоведом Робертом Джоунзом для критико-биографического сборника «Словарь литературной биографии»: «Гордон Руперт Диксон знал, что хочет стать писателем, еще с тех пор, как научился читать, — а было ему тогда четыре года. В 1936 г, после кончины его отца, работавшего горным инженером, они с матерью переехали в Миннеаполис, где в 1939-м — в возрасте пятнадцати лет — он поступил в Университет штата Миннесота. В 1943 г. Однако, обучение его было прервано уходом в армию; в связи с астматическим заболеванием принять участие в боевых действиях на Тихом океане ему не удалось, но за службу на западном побережье он был удостоен награды После демобилизации в 1946 г. Диксон вернулся в Университет и провел свои последние студенческие годы в активных занятиях литературным творчеством. Получив же степень бакалавра, он совершил то, что впоследствии назвал единственным отклонением от избранного пути», — поступил в аспирантуру и приготовился начать движение по академической стезе; впрочем, по прошествии «затмения» он покинул учебное заведение, не окончив и второй ступени. С того времени писатель создал более 150 рассказов и свыше тридцати романов, зарабатывая себе на жизнь почти единственно силой своего пера и постепенно подбираясь к вершинам профессионального мастерства…»
БРЕТНОР, Реджинальд
(BRETNOR, Reginald)
Американский литератор. Родился в 1911 г. во Владивостоке, в 1920 г. переехал в США Учился в колледжах Калифорнии и Нью-Мексико. В 1943–1947 гг. работал «текстовиком» в Службе военной информации и Управлении госдепартамента по международной информации и вопросам культуры, с 1947 г. — профессиональный переводчик, писатель и антологист (первая публикация — рассказ «Может, только коротышка» в журнале «Harper's Magazine», август того же года). Его единственным вкладом в НФ (в качестве автора) стали два сборника рассказов, увидевшие свет в 1962 и 1979 т, — «Сквозь пространство и время с Фердинандом Фегхутом» и «Досье на Шиммельхорна». Являясь ярким образчиком юмористической фантастики, сборники эти, тем не менее, не вызвали столь же мощного общественного резонанса, как некоторые составленные Бретнором НФ-антологии. В последние годы писатель занимался созданием научно-популярных книг военной тематики.
ЛАФФЕРТИ, Р.А.
(LAFFERTY, R.A.)
Американский писатель. Публиковался почти исключительно под инициалами, иногда — под именем Роберт, хотя настоящее его имя — Рафаэль. Родился в 1914 г. в г. Неола, шт. Айова. Проучившись два года в Университете Талсы (шт. Оклахома), поступил на государственную службу и в 1934–1935 гг. работал в Вашингтоне. В 1936 г. вернулся в Талсу и продолжил трудовую деятельность в качестве клерка (впоследствии — сотрудника торгового отдела) Компании электрических поставок Кларка», Одновременно изучая электроэнергетику в Международной заочной школе (получить диплом инженера помешала война). В 1971 г, после выхода на пенсию, начал уделять все свое время литературной работе (первая публикация — рассказ «Фургоны» в альманахе «New Mexico Qarterly Review», весна 1959 г.). Считается первоклассным мастером короткого рассказа (сборники «Девятьсот бабушек», «Есть ли у кого-нибудь что добавить?», «Рога на их головах», «Сердце каменного оленя», «Змея у нее в груди», «Человек, который мастерил модели»); кроме того, опубликовал более дюжины романов (в т. ч. «Повелитель прошлого», «Дьявол мертв», «Не говоря уже о верблюдах», «Архипелаг»). Постмодернистский стиль его произведений и парадоксальность высказываемых идей позволили некоторым филологам зачислить Лафферти в ряды представителей «новой волны НФ». В 1984 г. писатель отошел от творческой деятельности.
ЛЕМ, Станислав
(LEM, Stanislaw)
Польский писатель, выдающийся мастер жанра. Родился в 1921 г. во Львове. В поды немецкой оккупации принимал участие в польском движении Сопротивления. Учился во Львовском медицинском институте, затем — после репатриации в 1946 г. — в Ягеллонском университете (г. Краков). По окончании последнего некоторое время проработал научным сотрудником, однако вскоре ушел на «литературные хлеба» (первая публикация — повесть «Человек с Марса», 1946 г.). За полвека писательского труда создал не один десяток произведений, вошедших в сокровищницу мировой НФ и отличающихся глубокой философичностью и отточенностью стиля (среди них — романы «Магелланово облако», «Эдем», «Солярис», «Мир на земле», «Фиаско, сборники рассказов «Звездные дневники», «Непобедимый»). Помимо этого, известен как тонкий литературный критик и проницательный футуролог. С 1980 по 1988 год провел в эмиграции.
ВЭНС, Джек
(VANCE, Jack)
Американский писатель. Родился в 1916 г. в Сан-Франциско. Учился в Калифорнийском университете (г. Беркли), в 1942 г. стал бакалавром гуманитарных наук С 1945 г. — профессиональный литератор (первая публикация — рассказ «Мыслитель» в журнале «Thrilling Wonder Stories», лето упомянутого года). Руководствуясь принципом «Все жанры хороши, кроме скучного, работает в широком жанровом спектре: от «жесткой НФ» и фэнтези (романы «Космический пират», «Вечная жизнь», «Хозяева драконов», «Машина убийства», «Серый принц», сборники рассказов «Умирающая земля», «Последний замок», «Зеленая магия», «Потерянные луны») до «крутого» детектива (романы «Человек в клетке», «Комната для смерти», «Теория безумца»; некоторые из них были опубликованы под псевдонимом Эллери Куин). Пользуется репутацией безупречного стилиста и обладателя неистощимой фантазии, удостоен премий «Хьюго, «Небьюла» и «Юпитер», а также премии Эдгара По. Живет в Калифорнии.
«Форд» модели «Т», первый массовый американский автомобиль, был выпущен за 1908–1927 годы в количестве 15 миллионов штук. Выпуск автомобилей «Максвелл», о которых идет речь в рассказе, был прекращен в 1925 году (прим. перев.).
Цитата из английской песенки про паука, который пригласил в гости муху (прим. ред.).
В архив (лат.)
Дворецкий (англ.)
Среда (нем.)