С добрым утром!

Книга, которую вы держите в руках — необычное явление для нашего книжного рынка.

Это первый роман большого межавторского цикла. Цикл не базируется на кино, комиксе, компьютерной игре или культовой, хорошо проданной книге. Более того, сама книга не претендует на роль основоположника нового проекта. У нее есть порядковый номер — один, но при этом она равная среди равных.

Мир, очнувшийся после анабиоза, придумал Сергей Палий. Один талантливый писатель предложил интересную идею другим авторам. Те поддержали, развили мир, вместе разработали его историю и законы. Затем взялись за истории живущих в этом мире людей.

Именно эта человеческая составляющая — главная фишка нового мира. И хотя в нём будет место и приключениям, и боевику, и научно-фантастическим изысканиям, и мистике, главное — люди.

Вот, пожалуй, и всё, что я скажу. Главное — в самом романе. Читайте. Нам было интересно работать над этим миром. Надеемся, вам будет так же интересно складывать из ярких кусочков огромную литературную мозаику. Первый фрагмент уже у вас в руках.

Приятного чтения и…

С пробуждением!

Я никогда не писал предисловий к своим книгам, полагая, что автор на то и автор, чтобы уметь выражать мысли в тексте. Но в данном случае просто необходимо сказать несколько слов.

Идея мира, в котором все люди впали в анабиоз на долгие годы, пришла столь внезапно, что я слегка растерялся. В голове буквально вспыхнул сложный, многоплановый мир. Подумав, я решил поделиться соображениями с коллегами по перу. Ведь одному такую махину пришлось бы поднимать долгие годы. Да и не факт, что сумел бы.

Сейчас, когда целая вселенная уже готова раскрыться перед тобой, уважаемый читатель, я совершенно четко знаю: не ошибся, разделив идею с талантливыми людьми. Именно благодаря им мир оброс интересными деталями и наполнился самыми неожиданными событиями. Благодаря им мир ожил!

Думаю, будет неправильно выделять заслуги каждого, кто принял участие в рождении вселенной «Анабиоз», да и займет это полкниги. Поэтому я просто перечислю тех, кто вдохнул жизнь в этот мир. Без должностей и регалий.

Ирина Белова, Юрий Бурносов, Сергей Волков, Алексей Гравицкий, Игорь Заботин, Дмитрий Иванов, Светлана Игнатова, Дмитрий Казаков, Светлана Карачарова и журнал «Мир фантастики», Александр Киселев, Сергей Ковалев, Виктор Косенков, Иван Кузнецов, Роман Куликов, Руслан Масленников и группа Melancholy, Вячеслав Мурыгин, Андрей Петров и студия On/off production, Александр Пилишвили, Павел Романов, Сергей Серебрянский, Илья Тё, Ежи Тумановский, Аделя Хадиева, Александр Хохлов, Елена Ширшова, Александр Щавелев.

Спасибо!

Каждый месяц, в новых книгах, мы будем рассказывать про тех, кому довелось пережить самый странный катаклизм в истории человечества. Впереди — тайны и загадки. Впереди всё, что каждый раз пробуждается по утрам вместе с нами, людьми: жестокость и предательство, радость и счастье, страх и ненависть, жалость и милосердие…

Анабиоз закончился.

Добро пожаловать в проснувшийся мир!

Гулко ухнуло.

Тишина.

Пусто.

У-у-ух.

Вот, снова.

Тяжело, с натугой, будто отовсюду сразу. Прорывая тьму, разбивая безмолвие. Возвращая мысли…

Ух-ух-ух.

Звук стал громче, ритмичней, с каждым новым ударом он нарастал, давил, накатывал плотными волнами до тех пор, пока не оборвался так же резко, как возник.

Я вздрогнул и рывком, с хрипом вдохнул. Легкие наполнились воздухом, но облегчения это не принесло: обожгло изнутри и только.

Больше не ухало.

Я открыл глаза.

Расплывчатые контуры и рябь поплыли во все стороны, словно кто-то сбил настройку телевизора. Овальное световое пятно оформилось, стало ярче и едва не ослепило. Пришлось зажмуриться.

Рефлекторно дернувшись, я шарахнул себя кулаком в грудь. Жуткое ощущение пустоты, таящейся где-то рядом, не отпускало. Чувствуя, как дрожат руки, вдарил по груди еще сильней, со всей дури.

Ну же!

Ухай!

Бейся же, зараза!

Сознание поплыло, пальцы судорожно сжали футболку и на удивление легко разорвали ткань. Нет-нет-нет, не хочу в пустоту… Ухай, ты же сердце… Ты должно работать…

У-у-ух.

На этот раз вдох не прошел вхолостую. Все тело закололо, будто миллионы иголочек впились в мышцы изнутри, и по ним пустили ток. Спину свело судорогой, к горлу подступил комок, рот наполнился слюной. Я подался вперед, чтобы сплюнуть, но крепко приложился лбом обо что-то твердое. Тошнота на какое-то время уступила место вспышке боли. Ремень безопасности натянулся, впился упругой змеей в ключицу.

Сквозь ухающие удары пульса в висках я услышал собственный стон. Щурясь, на ощупь щелкнул фиксатором, отбросил ремень, уперся ладонями в шершавую пластиковую панель и согнулся. Меня вывернуло наизнанку желчью и тягучими слюнями.

Спазмы продолжались еще с минуту, тело била крупная дрожь, конечности тряслись, покалывание в мышцах усилилось. Ничего, фиг бы с ним. Главное — ухает.

Наконец, я разогнулся и часто, неглубоко дыша откинулся на спинку. Скрипнуло.

Гул в голове стихал, судороги закончились, сознание постепенно прояснялось. Нехотя возвращалось зрение. Перед глазами все плыло, вспыхивало радужными пятнами и подрагивало. От ладоней исходило бледно-золотистое свечение: будто плоть под кожей была едва-едва ярче положенного. Так бывает, если через руку посветить фонариком. Только там видно красную муть и сосуды, а тут — словно тусклые лучи пробиваются через янтарь.

Поморщившись, я встряхнул руками. Глючит, наверное, спросонья…

Спросонья? С какого такого спросонья? Где я вообще?

Продавленное кресло, бардачок, заляпанное снаружи лобовое стекло с замершим на полпути дворником, безжизненная приборная панель. Все грязное и влажное.

Что произошло? Авария?

Но почему тогда водительская дверь приоткрыта? Почему она такая ржавая? Что за лохмотья на мне вместо футболки? Где Борис?

Мы с братом ехали из Внуково. Посадили маму на рейс и возвращались в Москву, а потом…

Что случилось потом, я не помнил совершенно. Пустота. Ватная, без единого просвета. Без снов, видений и воспоминаний. Без мыслей. В какое-то мгновение меня будто… выключили.

Сердце заухало быстрее. Нутро подернулось инеем страха.

— Бор-рь… — выдавил я.

Голос сорвался. Пришлось долго кашлять и отплевываться прямо на резиновый коврик мерзкой желчной слюной. Откуда она только берется?

— Борис, — позвал я громче.

Никто не отозвался.

В сознание угрем вползла пугающая мысль: снаружи — подозрительно тихо. Это на Киевском-то шоссе возле аэропорта?

— Борис!

Тишина.

Превозмогая вернувшуюся тошноту, я выпрямился. Дернул ручку и толкнул локтем дверь. Та не открылась: то ли заблокирована, то ли заклинило. Надавил посильнее, плечом. Бесполезно. Покликал по клавише стеклоподъемника — ноль реакции. Взгляд упал на торчащий из замка зажигания ключ. В рабочем положении.

Наверное, мы врезались, и электрику в машине переклинило.

Еще раз, наудачу, дернул ручку — никак. Дверь застопорилась намертво. Наверное, чем-то прижало с той стороны. Я завалился набок, извернулся и стал переползать через рычаг переключения передач на соседнее сидение. С водительского места можно было выбраться наружу.

На полпути меня снова замутило, пришлось раскорячиться, упершись одной рукой в руль, а второй — в спинку кресла. Перед глазами опять все поплыло, гадкое покалывание волной прошло по всему телу. Я несколько раз крупно сглотнул, но с рвотным позывом совладать не смог, и затрясся в спазмах. Противная слюна упала тягучей нитью на сиденье.

Сотрясение, что ли? Так тошнит после сильного сотрясения мозга, но череп вроде бы цел, хотя голова продолжает гудеть…

Отплевавшись, я перебрался на водительское сидение и толкнул приоткрытую дверь. Она подалась на удивление легко, и мне пришлось упереться в стойку, чтобы не вывалиться по инерции наружу. Тело слушалось с трудом, суставы будто поролоном забили, чудовищная слабость мешала двигаться.

Кое-как подтянувшись, я поставил правую ногу на порог и замер. На заскорузлой кроссовке белели плесневелые пятна. Рука машинально потянулась к порванной футболке, и пальцы сжали ветхую ткань.

Лоскуты.

Тишина продолжала втекать в салон через распахнутую дверь. Тишина давила на уши, заполняла холодным ужасом сознание.

Что же тут творится?

Путаясь в движениях, спотыкаясь, я вылез из машины и моментально рухнул наземь, отшибив коленки и ладони. Ноги не держали. Какое-то время пришлось стоять на четвереньках и восстанавливать дыхание. Перед глазами дрожали ярко-зеленые травинки, пробивавшиеся через трещину в асфальте. Чуть в стороне, возле отбойника, чернел свежий грязный след — вроде Бориса. Значит, жив.

Но куда он ушел? Почему бросил меня?

Я собрался с силами и поднялся на ноги. Сразу же заштормило, крутануло, повело в сторону. Еле успел облокотиться на багажник машины, чтобы сохранить равновесие и не упасть. Ладони уперлись во что-то шершавое, ломкое.

Я пригляделся, все еще щурясь с непривычки.

Ржавчина.

На багажнике, дверях, крыльях, на стойках и крыше — коричневые оспины темнели повсюду. Борькина «аудюха» была покрыта мелкими пятнами ржавчины, будто за ней не ухаживали. Долго не ухаживали.

Бред…

Тишину разбил птичий клекот, заставив меня резко вскинуть голову и сморщиться от вспышки головной боли. На крыше автобусной остановки, торчащей на обочине справа от шоссе, сидела какая-то пестрая птица: то ли дрозд, то ли клест — не особо в них разбираюсь.

Справившись с приступом, я отпустил, наконец, багажник, и осторожно выпрямился. Застыл в оцепенении.

Пульс вновь заухал в висках, как гигантский отбойный молот.

Зрение практически полностью вернулось в фокус, но того, что я увидел вокруг, просто не могло быть. Никак. Разве что в дурном сне…

Серый асфальт растрескался, кое-где вдоль выцветшей разметки пробивались островки травы, столб оплетали нити вьюнка. Рядом замер давным-давно сгоревший и успевший основательно прогнить бензовоз. Стекла в кабине осыпались, и скелет водителя серой кочерыжкой торчал за рулем. В толстую опору надземного перехода врезались сразу две легковушки. Двери одной были распахнуты. Часть закрытого пешеходного моста обрушилась прямо на дорожное покрытие. Но не сама по себе, а так, словно по пролету врезали чем-то большим и тяжелым вроде экскаваторного ковша. За отбойником, метрах в пятидесяти темнела сплющенная фурой легковушка. Сам длинномер лежал под разбитым рекламным щитом поперек трассы. А за ним виднелись крупные искореженные обломки, разбросанные далеко против движения по обочине. Столбы там были поломаны, отбойник перекручен, асфальт покрывали глубокие царапины, а за фурой валялся большой цилиндр. Если прикинуть вероятную траекторию полета этой махины, получалось, что именно она проломила пешеходный мост и опрокинула грузовик.

Бомба? Не взорвавшаяся ракета? Что это за фиговина?

Следующая мысль испугала гораздо сильнее увиденных разрушений.

На этом участке Киевского шоссе не было движения.

Вообще.

Наша машина стояла посреди трассы, недалеко от центрального отбойника. От бампера до бампера тянулись ржавые царапины. Мы перестроились в левый ряд, потом, видимо, потеряли управление, отскочили от ребра ограничителя и встали.

Все остальные машины — были они разбиты или выглядели более-менее целыми — тоже стояли как попало, будто кто-то выключил их на ходу и бросил. Словно игрушки. А некоторые, что уже совсем не укладывалось в голове, были оплетены вьюнком.

Окружающий пейзаж походил на фантасмагорию. На вымысел спятившего художника. На кошмарный сон…

Сердце бешено колотилось в груди, страх все туже сжимал в холодных тисках рассудок, заставляя беспомощно оглядываться, не давая трезво рассуждать.

— Борис! — крикнул я, чувствуя, как подступает паника. — Эй! Кто-нибудь!

Дрозд-клест испуганно защебетал и полетел прочь. Из-за забора вспорхнула целая стайка пичужек поменьше. На грани слышимости раздался то ли свист, то ли скулеж.

Брат не отзывался. Никто не отзывался. Хотелось делать что угодно: ходить, бегать, кричать, — лишь бы притупить накатывающий волнами страх.

Доберусь хотя бы до пешеходного моста, разведаю обстановку.

Озираясь, я отошел от машины. Ноги получалось передвигать с трудом, слабость все еще не позволяла двигаться быстро и уверенно.

Меня мотало из стороны в сторону, колени ходили ходуном, но равновесие держать уже получалось. Осторожно подойдя к бензовозу, я на автомате заглянул в открытую кабину и шарахнулся от истлевшего скелета.

— Твою мать…

Мгновенно вернулась тошнота. Издалека обгоревший водила выглядел нестрашно, а вот так, с расстояния в пару метров…

Меня в третий раз вывернуло прямо на асфальт. Казалось бы, уже нечем, ан нет: запасов тягучей желчи хватило. Вдобавок жестоко закружилась голова, и пришлось с минуту ждать, согнувшись пополам и уперши ладони в колени.

В правом кармане джинсов, которые, в отличие от футболки не разошлись по швам, что-то мешалось.

Мобила!

И как раньше не вспомнил!

Я разогнулся, достал телефон, раскрыл его привычным движением. Выключен.

Треснувший экран безжизненно темнел. Краска на пластиковых вставках облупилась, надпись стерлась, от узнаваемого бренда осталась только буква «а».

Дрожащим пальцем я не сразу попал по нужной кнопке. Надавил.

Давай! Включайся! Ну же!

Раздался сухой щелчок. Задняя панель отвалилась и шлепнулась под ноги. За ней вывалился потускневший аккумулятор.

Чувствуя, как страх подступает с новой силой, я нагнулся, сгреб запчасти в кучу и трясущимися руками собрал телефон, в глупой надежде, что он вдруг сказочным образом заработает…

Куда там! Аппарат был мертв. Давно.

Я машинально сунул его обратно в карман и еще нетвердым, но быстрым шагом направился к ближней опоре пешеходного моста.

— Борис!

От крика с цистерны бензовоза вспорхнула стайка воробьев. За ними в воздух поднялись несколько голубей, а следом, шумно хлопая крыльями, взлетел огромный черный ворон. Откуда здесь столько пернатых?

Возле бетонной громадины я остановился. Лестница, ведущая наверх, была завалена ветками и мусором. Нижние ступени скрывались под слоем почвы, который тянулся от газона через брусчатку тротуара. Словно водой намыло. Знак пешеходного перехода закономерно торчал рядом с бордюром, но некогда синий квадрат потускнел и покрылся грязью — привычного человечка с лесенкой на нем было не различить. Разметка на дороге тоже поблекла. Покрытие в целом разрушилось несильно, но потрескалось капитально. Тонкие полоски травы зеленой паутиной покрывали асфальт. Складывалось ощущение, что я не на федеральной трассе около Москвы, а в глубинке, где по недоразумению отмахали по четыре полосы в каждую сторону и забросили никому не нужный автобан лет на двадцать…

Последняя мысль жутким эхом раскатилась по сознанию, вызвав совсем уж неуместные ассоциации. Я по инерции сделал еще несколько шагов, заглядывая за покрытый ржавыми язвами микроавтобус, и встал как вкопанный.

Посреди шоссе торчало деревце. Небольшая, тонкая осина чуть-чуть скривилась возле корня, прорастая сквозь трещину в асфальте, но дальше тянулась к небу стройным и вполне здоровым стволом и ветвями. Ветер едва заметно колыхал зеленые листья, вдыхая жизнь в застывшую картину и будто издеваясь над моим воображением.

Этот штрих пейзажа доконал меня окончательно. Колени снова подогнулись, и я уже готов был взвыть, чтобы очнуться, вырваться из затянувшегося кошмара, как по ту сторону забора повторился звук. Тягучий, пугающе реальный, наполненный отчаянием скулеж или… стон.

— Эй! — хрипло крикнул я, срываясь с места, спотыкаясь и чуть не падая. — Отзовитесь! Я здесь!

Стон будто бы отдалился. Или показалось?

Я обогнул опору и притормозил. Угол забора изогнулся, крайняя секция была опрокинута. Сразу за тротуаром начинались густые заросли кустарника, над которыми нависала молодая, но уже разлапистая сосна.

Стон оборвался. Зато краем глаза я заметил движение — правда, вовсе не в той стороне, откуда доносился звук, а правее, возле врезавшихся друг в друга легковушек.

Резко развернувшись, я успел увидеть, как между машинами мелькнул силуэт.

— Подождите! — заорал я, шагая к легковушкам. — Эй… Да стой ты!

Силуэт появился еще раз, уже дальше, за следующими автомобилями. Продолжая срывать голос, я рванул за беглецом, но почти сразу пришлось остановиться: перед глазами потемнело от слабости. Я опять уперся руками в колени, отдышался.

Так, по крайней мере, я здесь не один. И даже улепетывающий со всех ног человек — это человек. Хотя, с чего я взял, что это именно человек? Видно было лишь силуэт…

— Да ну на фиг, — пробормотал я самому себе. — Не накручивай.

Хватит бессмысленных телодвижений. Хочешь понять, что происходит, нужно сосредоточиться и поработать головой. Без истерики.

Так, последнее воспоминание… последнее… Мы с Борисом посадили маму на рейс во Внуково, дернули кофе в закусочной и поехали обратно в Москву. У меня днем намечалась встреча с клиентом, показ квартиры, а вечером планировали с Элей сходить в кино. Борису тоже надо было по каким-то срочным делам. Он и так водит агрессивно, но тут вообще дал жару: нырнул в туннель и, выскочив на шоссе, перестроился сразу в крайний левый ряд. Кажется, кого-то подрезал… А дальше? Что-то случилось. То ли удар, то ли свет просто разом погас.

Не помню.

Может, мы разбились насмерть, и…

— Не накручивай, — повторил я уже громче.

Поморгал и шумно выдохнул.

Фыркающий звук повторился, словно кто-то неумело передразнил меня. И этот кто-то стоял сзади.

Я вздрогнул. Сердце заухало, как поршень в моторе. Что-то удержало меня от резкого движения. Будто почувствовал: нет, нельзя дергаться, иначе он моментально нападет.

«Кто? — взорвалось в мозгу, заставляя и без того заходящееся сердце ускорить ритм. — Кто — он? С чего я взял, что там не человек?..»

Только-только начавшие выстраиваться мысли вновь посыпались, как сметенный ветром карточный домик.

По шее и спине бежали мурашки. В затылке будто кто-то сверлил дырку — настолько явственно ощущалось присутствие. И взгляд. Чужой, голодный, нечеловеческий.

Еле сдерживая животное желание сорваться с места и бежать без оглядки, я застыл на несколько секунд. Даже дыхание задержал. Собрался с духом. В голову, сквозь шум пульса, пробилась единственная более-менее четкая мысль, за которую удалось зацепиться, как за соломинку: «Если он не напал сразу, то можно договориться».

Стараясь двигаться плавно, я убрал вспотевшие ладони с коленей, разогнулся и медленно-медленно повернулся всем корпусом.

Интуиция меня подвела.

Договориться с ним было абсолютно нереально…

Возле бетонной опоры стоял волк.

Я почему-то сразу понял, что это не собака, а именно волчара — матерый, голодный, неизвестно откуда взявшийся в этих краях.

В лучах пробившегося сквозь облака солнца взъерошенная шерсть на его спине блестела, и это со стороны могло показаться даже красивым, если бы не оскал. Взгляд невольно цеплялся за ряды грязно-желтых зубов, останавливался, и отвести его от этой смертоносной ухмылки было уже невозможно. Острые клыки отпечатывались в сознании, гипнотизировали, подавляли волю, вызывали в генной памяти какой-то дикий, древний страх. Мелко дрожащая верхняя губа оттеняла статичную фигуру хищника. А черный холод глубоко посаженных глаз вымораживал почище зимней вьюги. В них не обязательно было смотреть. Они сами… смотрели, превращая мышцы в камень.

Выйдя из ступора, я прерывисто вдохнул и, едва чувствуя ноги, сделал маленький шажок назад. Под кроссовкой скрипнул камушек, и я вновь замер.

Волк моментально перестал скалиться, уронил голову на бок и заскулил. Вот что за стон я слышал пару минут назад в кустах! Только теперь эта смесь рычания, воя и хриплого скулежа больше не казалась жалобной или отчаянной. Звук заставлял ежиться, сжиматься, подталкивал бежать… Рассудок подсказывал, что бегство сейчас равноценно смерти, но тело, подчиняясь первобытным инстинктам, работало само.

Я попятился, смещаясь к ближайшей машине. Укрыться в салоне не успею, но кузов легковушки — хоть какая-то защита: остаться с хищником один на один на открытом пространстве, значит стать его быстрой добычей.

Я не побежал, не запаниковал. Я отступил, и это дало мне шанс выжить. Мозг заработал на удивление четко. Возникло ясное понимание, что к зверю нельзя поворачиваться спиной. Появилась трезвая оценка сил, осознание его превосходства в скорости. А еще захотелось найти оружие, любое, чтобы не чувствовать себя настолько беспомощным.

Ткнувшись спиной в машину, я вздрогнул и судорожно нащупал пальцами ручку задней двери. Дернул. Бесполезно: закрыто.

Хотел было проверить переднюю дверь, но в этот миг волк сорвался с места и помчался на меня. Беззвучно, стремительно, еле слышно шурша лапами по асфальту. От вида быстро приближающегося хищника кровь застыла в жилах. В его движениях чувствовался опыт охоты, умение настигать и убивать добычу. Он несся с единственной целью: сбить меня с ног и вцепиться в горло, чтобы загрызть…

Время словно замедлило бег, картинка развалилась на отдельные кадры. Зверь приближался скачками, каждый из которых выделялся обострившимся зрением в отдельный рывок. Мозг отмечал траекторию несущейся серой массы как пунктир, упирающийся полупрозрачным концом в мою грудь. Листья на проросшем в дорожной трещине деревце замерли вместе с порывом ветра.

А затем мир словно взорвался, наполняясь резкими движениями, ощущениями, пугающим звуком шуршащих по сухому шоссе лап.

Страх близкой смерти, как электрический заряд, прошиб вдоль позвоночника, махом сняв оцепенение и заставив совершить немыслимый прыжок на грани возможностей организма. Я пружинисто оттолкнулся обеими ногами и сиганул влево, отклоняя корпус и голову как можно дальше от летящего на меня волка. Он уже оторвался от земли, когда сообразил, что жертва ушла с линии атаки. Решительно не желая упускать шанс сбить добычу с ног, хищник крутанулся всем телом, изогнулся в полете и сумел зацепить мое плечо лапой.

Зубы клацнули над самым ухом, но зверь промахнулся. По инерции его унесло на багажник, перевернуло. Царапнув когтями по железу, он приземлился по ту сторону машины и свирепо зарычал.

Падая, я едва успел подставить руки, чтобы не грохнуться на асфальт плашмя. Удар все равно получился сильным, и на мгновение я потерял ориентацию. Разодранное плечо пронзила сильная боль. Сознание поплыло.

Нет! Только не отключаться! Иначе — смерть…

Сжав зубы, я вскочил на ноги и, сообразив, что выиграл секунду-другую, побежал к опоре моста. Лестница там хоть и завалена хламом, но других укрытий вокруг нет.

Едва я успел обогнуть дорожный знак и завернуть за угол, как следом донесся до жути знакомый шорох лап, и волк серым призраком выскочил на остановку. Он не промазал, нет. Этот гад все рассчитал: вышел на удобную точку, чтобы взять разбег для решающего броска.

Я подбежал к лестнице, но завал оказался серьезнее, чем выглядел со стороны.

Спотыкаясь, разбрасывая в стороны гниль и ветки, я рванул наверх, но растянулся на первых же ступенях.

Сзади послышалось разрывающее нервы рычание.

Сердце пропустило удар.

«Вот и всё», — буднично мелькнуло в голове, когда я переворачивался на спину, чтобы хоть как-то отразить убийственный бросок…

Хрясть!

Сбитый мощным пинком с траектории атаки, волк отлетел в стену и с утробным рыком ощерился. В первый миг я даже не понял, что произошло, а когда осознал, то напряженное до предела тело вдруг разом расслабилось, словно из него вынули стержень.

Краем глаза я успел заметить, как Борис подался вперед и со всего размаху полоснул волка чем-то острым, заставив того заскулить и отскочить в сторону.

— Пош-ш-шел! — зловеще прошипел Борис, наступая и не давая зверю опомниться.

Раненый хищник не дольше секунды размышлял, стоит ли продолжать схватку. Расклад сил изменился, и жертвой мог стать он сам. Не переставая сипло рычать, скалиться, подволакивая поврежденную лапу, волк отступил. Сначала зашел за остановку, а потом проворно нырнул в лаз под забором.

Я запрокинул голову и бездумно уставился в длинную ветвистую трещину на своде.

Сердце ухало, отдаваясь громоподобными ударами в висках и пульсирующей болью в поцарапанном плече. Иней страха, выморозивший грудь изнутри, постепенно таял. Возвращались запахи, звуки. Во рту появился соленый привкус крови: наверное, я прикусил губу или язык во время безумного паркура.

Хотелось полежать так подольше, прийти в себя. А еще больше хотелось проснуться в холодном поту и с облегчением осознать, что эта замусоренная лестница, пыльное шоссе с мертвыми машинами и проросшие сквозь асфальт деревья — всего лишь ночной кошмар…

— Отдохнул? — поинтересовался Борис, протягивая жилистую руку. Во второй он держал саперную лопатку. По всей видимости, догадался прихватить из багажника. — Подъем.

Я с трудом поймал его ладонь и встал на ноги, морщась от боли в плече.

— Покусал? — нахмурился Борис, заметив мою гримасу.

— Царапнул. Обработаю, и заживет, — ответил я, облокачиваясь на перила. — Спасибо тебе.

— Еще заходи, брат, — усмехнулся Борис и подмигнул.

Его скуластое узкое лицо сделалось похожим на морду борзой: вытянутое, с острым носом и рыжеватой щетиной. Борис еще со школьных времен жутко бесился, когда его сравнивали с худощавой собакой, поэтому я старался лишний раз не подначивать на эту тему. Но похож, ох похож! Не зря ему в старших классах кличку Борзый дали. Высокий, сухопарый, резкий в движениях, с характером…

Странный он: мне бы наоборот понравилось такое сравнение, а этот бесится.

— Надо ближе к машине перебраться, — сказал я, отходя на присыпанный землей тротуар и осматривая следы. — Волк может вернуться.

— Еще разок с лопатой поцелуется, — фыркнул Борис, переставая улыбаться.

— Тебе повезло, — покачал головой я. — Если б с первого раза его не ранил, то еще не известно, как…

— Ладно, не топчи клумбы, — отмахнулся Борис, разворачиваясь и шагая поперек шоссе, к «аудюхе».

Терпеть не могу эту присказку. Да еще этим его хриплым тоном. Когда он так говорит, сразу вспоминаются тупые бандиты из девяностых. А Борис вовсе не тупой, и почти не бандит. Он и хрипит не ради эффекта, у него действительно такой специфический голос.

Но сходство все равно есть.

Как и с борзой.

Возле машины Борис остановился, прислушался. Я тоже невольно замер.

Солнце опять скрылось за пухлыми, будто сделанными из ваты облаками, и усилившийся ветер принес обрывки фраз. Что именно говорили, разобрать не представлялось возможным, но на этот раз у меня не возникло сомнений: речь была человеческая.

— Вроде там бормочут, — кивнул Борис в сторону опрокинутой фуры. — Пока обождем. Хрен знает, что у них на уме.

Он положил лопатку на крышу, с хрустом открыл заднюю дверь и полез в салон. На дорогу посыпалась ржавая труха, с порога свисла оборванная резиновая прокладка.

— Ты где был? — спросил я, хотя на языке вертелись совсем другие вопросы.

— На разведку ходил, — буркнул он, продолжая копошиться на сидении. Его летние брюки тоже обветшали и местами разошлись по швам. — Потом тебя спасал.

Слова вроде бы не были обидными, но где-то возле желудка привычно кольнуло. Борис обожал в любой ситуации поставить собеседника в зависимое положение. А уж меня — старшего брата, не добившегося в жизни карьерных высот, — просто-таки считал своим долгом пошпынять при первом удобном случае.

Он, наконец, закончил рыться в салоне и выбрался наружу. Сунул под мышку портфель с документами, протянул кожаный футляр с моими очками и аптечку.

— Держи. Йодом мажься и бинтуйся, если марля не сгнила.

Последняя фраза, как удар хлыста, вернула меня в пугающую реальность. Я повесил футляр на шею, взял аптечку и повертел головой, переводя взгляд со сгоревшего бензовоза на оплетенный вьюнком столб, и обратно. Ветхий скелет водителя продолжал равнодушно скалиться через осыпавшееся лобовое стекло…

— Ты понимаешь, что здесь произошло? — обронил я, запоздало соображая, насколько глупо прозвучал вопрос.

Но Борис, вопреки ожиданию, ответил без издевки:

— Ни хрена я не понимаю. — Он нахмурился. Взгляд стал цепким и колким. Лоб прорезала глубокая вертикальная морщина, какую редко увидишь у тридцатилетнего человека. — Ясно одно: мы долго провалялись в отключке.

— Не просто долго, — поправил я. — Очень долго. Судя по…

Я не нашелся, как закончить фразу. Просто махнул рукой за спину, показывая на ужасающий пейзаж.

— Ага, — подхватил Борис, толкуя жест по-своему. — Я тоже видал, как дерево через асфальт растет. Что последнее помнишь?

— Выехали из туннеля, ты подрезал кого-то. — Я потер лоб, вспоминая. — Всё. Дальше — как отрезало.

— Та же фигня, — согласился Борис, отвинчивая крышку бака и нюхая. — Бензина нет.

— Как нет? — тупо спросил я.

— Так. Выдохся, наверное.

— Не может быть. Ерунда какая-то.

Я говорил в пику фактам лишь потому, что рассудок был не готов признать очевидное. Мне все еще сложно было поверить в то, что нас каким-то невероятным образом перебросило в будущее. В странное будущее, словно бы искаженное…

Борис некоторое время сверлил меня взглядом, будто подозревал, что я знаю больше него, но не хочу делиться. Потом, видимо, усек, что я просто-напросто растерян, и отвернулся. Почесал в коротко стриженом затылке, неопределенно хмыкнул.

— Как думаешь, что с нами случилось? — осторожно спросил я.

— Не знаю, — отозвался он, подходя к кабине бензовоза и заглядывая внутрь. Меня снова замутило. — Где в грузовиках инструменты обычно? Под сиденьем, что ль…

Я не ответил. Борис поворошил что-то внутри кабины, выругался и спрыгнул со ступеньки. Достал зажигалку, пощелкал, вхолостую высекая искры.

— И сигареты ек, — зло сообщил он, убирая бесполезный предмет в карман ветровки.

— Если мы попали в будущее, то как объяснить все это… запустение? — проговорил я, сам не понимая, кому задаю вопрос, себе или Борису.

— Не знаю.

— Если предположить, что у нас коллективная потеря памяти, то…

Я запнулся.

— Откуда все это запустение, — закончил Борис. — Слышал про летаргический сон?

— Отпадает, — покачал я головой. — Слишком долго получается. Даже по самым скромным прикидкам, дереву, которое на дороге проросло, лет пять.

— Зато многое объясняет, — задумчиво сказал Борис. — К примеру, волка, который тебя чуть не сожрал.

— Ничего это не объясняет, — опять возразил я. — Почему мы не состарились? Почему зимой не перемерзли? Почему нас тупо черви не сожрали? Кстати, чтоб на Киевском шоссе волки завелись, надо всю экологию перекосить. Не Подмосковье. Гораздо шире. А тут всего лишь местная…

Я осекся.

Сердце заухало. В голове зашумело, в конечности вернулось покалывание.

Я рефлекторно поежился.

Кусочки мозаики окончательно сложились в картину.

Повсюду, насколько хватало глаз, темнели безжизненные машины, растения буйствовали так, словно их развитие ничто не ограничивало на протяжении многих лет, там и тут щебетали птицы. Воздух был чист и прозрачен — ни выхлопных газов, ни пыли, ни той надоевшей матовой дымки, которая висит над крупными городами.

Аптечка вывалилась из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на асфальт.

Я уже знал, что сейчас озвучит Борис. Замотал головой, словно не желая слышать, но слова все равно ударили по ушам.

— Такое не только здесь, — сказал Борис и махнул рукой в сторону Внуково. — Пока ты спал, я метнулся к аэропорту на километр. Везде одно и то же. Дохлые машины, заброшенные дома. Ни света, ни огня.

Чувствуя, как приходит осознание трагедии, я отступил на шаг. Будто это Борис был виноват во всем случившемся, будто он мог заразить меня какой-то неведомой инфекцией катастрофы.

— Нет, — сорвалось с пересохших губ.

— Да, брат, — жестко отрезал Борис. — Вырубило, как минимум, все окрестности.

Я снова мотнул головой. Взгляд уперся в большой искореженный цилиндр, лежащий за перевернутой фурой. Уже понимая, что это за штуковина, я сделал еще один шаг назад.

Хотелось убежать от надвинувшейся вдруг реальности. Далеко-далеко, туда, где снова все будет привычно и просто.

— Мама…

Я не узнал своего голоса.

Борис посмотрел на меня исподлобья. Пронзительно, страшно.

— Ее самолет был уже в воздухе, — произнес он, наискось отсекая прошлое.

Ух-ух. Ух-ух-ух.

Меня словно вынули из тела и дали взглянуть на себя со стороны…

Лицо серое, как дорожная пыль, кулаки сжаты до белизны в костяшках, плечо перепачкано кровью, в глазах отражается чистое небо с белоснежными ватными облаками. А под этим прозрачным небом — серое полотно шоссе, разбитый пешеходный мост, сплющенные легковушки, перекрученный отбойник, опрокинутая фура, искореженный цилиндр авиационной турбины…

Ух-ух.

Ух-ух-ух.

Сердце уже работало в штатном режиме, сильно и ровно. Сердце начало отсчет новой жизни, и плевать оно хотело на то, что мир навсегда изменился.

Ух-ух.

Ух-ух-ух.

Пульс ритмично колотил по вискам, взрывая тишину и оглушая чудовищной явью, в которой случилось проснуться.

Сердце билось здесь и сейчас.

Сильно и ровно.

Вопреки.

Ничего не хотелось.

Понимания произошедшего не прибавилось. Осознание непоправимости угнетало. Зато страх немного отступил, притупился.

Саднило плечо. Голова разламывалась до тошноты.

Я сдавил ладонями виски, но легче не стало. Только замутило сильнее.

В аптечке не нашлось ничего от мигрени. Разве что анальгин. Но срок его годности заканчивался в 2016-м — всего парой месяцев позже, чем мы оказались посреди этого злосчастного шоссе. А с тех пор, как мы очнулись, судя по масштабам разрухи, прошло явно больше двух месяцев.

Я достал из висящего на груди кожаного футляра очки и вздохнул, глядя на сальные разводы. Стал протирать линзы уцелевшим краем футболки. Чем заляпал-то? Толком и не припомнить, когда последний раз снимал их. Кажется, в закусочной аэропорта.

Как я мог забыть про стекла… При моих «минус двух» это, конечно, не критично, но к очкам я как-то давно привык. Если б Борис не прихватил футляр, так бы и остался без «глаз».

Я надел очки и посмотрел на Бориса. Тот подобрал булыжник, устроился прямо на асфальте спиной к покореженному отбойнику, и яростно шкрябал камнем по ребру саперной лопатки. Примостившись на краю заднего сидения, я видел брата через грязное стекло распахнутой дверцы. Вернее не видел, а угадывал. Сквозь муть не просматривалось даже выражение лица.

— Борь, а просроченный анальгин помогает?

— Не знаю.

— Ну, я им хоть не отравлюсь?

— Не знаю, — буркнул брат, продолжая заниматься своим делом. — Попробуй, и поглядим.

Пачка анальгина выглядела, мягко говоря, не свежо. Я повертел бумажную упаковку в пальцах, но выдавливать из нее таблетки не рискнул. Бросил в сторону, на побитый временем, пахнущий плесенью велюр. Хотел откинуться на сиденье, но новый приступ головной боли скрутил так, что я подскочил обратно. Сел, скрючившись. Принялся массировать виски. Бесполезное занятие.

Вроде бы есть какие-то точки. Одна на лбу, в том месте, где начинают расти волосы, вторая на затылке. Если массировать их одновременно, то боль уходит. Так мама говорила и свято верила, что это помогает.

При воспоминании о матери заныло в груди. Свыкнуться с мыслью, что ее больше нет, не получалось.

Я поднялся на ноги, шагнул в сторону.

— Ты куда?

Борис сидел на прежнем месте, и остервенело точил лопату о камень. На меня даже взгляд не поднял. Его манера сохранять хладнокровие всегда меня поражала.

Как-то в детстве мы с ним крепко подрались, и я зарядил брату в ухо сильнее, чем следовало. Он разобиделся и на эмоциях выбежал вон из квартиры. Через пять минут вернулся, спокойный и сосредоточенный. Сообщил, что на лестнице что-то горит и надо вызывать пожарных. Обиды как не бывало. Я сперва подумал, что врет, вышел на площадку, а она и в самом деле в дыму. Вернулся в квартиру. Что делать не знаю, а брат уже номер на телефоне накручивает. Набрал ноль один, там услышали детский голос, решили, что это неудачная шутка и трубку повесили, пообещав уши оторвать. Борис сразу же сориентировался и позвонил маме на работу, чтобы она вызвала пожарных.

Позвонил маме… Господи!

Мысли путались. Он ведь сказал сейчас что-то.

— Что?

— Куда намылился, спрашиваю?

— Надо людей поискать, — ответил я, сам толком не понимая, куда именно идти.

— Успеется, — сказал он таким тоном, словно приказывал оставаться на месте и никуда не ходить.

Это Борис хорошо умел: говорить так, будто распоряжения раздает. Причем делал он это не беспочвенно. В словах чувствовалась уверенность человека знающего больше, чем говорит. Иногда так и было на самом деле.

Я снова посмотрел на брата.

— Ты видел людей?

— А ты?

— Слышал. И видел. — Я припомнил невнятное бормотание, метнувшуюся тень, добавил уже без уверенности: — Кажется.

— Вот именно. Я по машинам пошарил: кругом трупы одни. И не удивительно. Трасса, скорость большая. Побились хорошо.

— Но мы-то живы.

— Уверен?

Хлесткая мысль стеганула по нервам. Я замер. А в самом деле, кто сказал, что мы живы? Может, мы разбились всмятку и сейчас на полпути к раю? Или в каком-нибудь чистилище. Хотя чистилище, кажется, только у католиков. Бред. Какие католики? Я же в бога никогда толком не верил…

Я покосился на брата, тот удостоил-таки меня взглядом. В глазах Бориса была насмешка. Он не издевался, да и иронизировал скорее над ситуацией, чем надо мной, но выглядело это форменным свинством.

Борис посмотрел на ребро лопаты, мягко провел по нему большим пальцем, пробуя остроту. По всей вероятности, она его не удовлетворила. Брат подхватил булыжник и снова принялся методично шваркать им по железу.

— Повезло нам, — бросил он. — Я же только повернул. Скорость никакая была, и в нас никто не влетел. Посреди рабочего дня здесь в сторону Москвы не так много машин идет.

— Хочешь сказать, только мы и выжили?

— Не знаю.

— Не может быть. Если предположить, что…

— Хрена тут предполагать, брат? — в голосе Бориса сквозило раздражение.

— Надо же понять, что произошло.

— Зачем?

Вопрос оказался настолько же простым, насколько обескураживающим. Я открыл было рот, чтобы ответить, и завис.

— Надо думать, чего делать. А что произошло, потом разберемся. Если вообще разберемся.

Борис снова потрогал ребро лопатки и на сей раз остался доволен. Поднялся на ноги, взвесил на ладони камень, размахнулся и швырнул булыжник за отбойник на другую сторону дороги. Камень пролетел над потрескавшимся асфальтом и, всколыхнув траву, растворился в зелени обочины.

Брат несколько раз резко взмахнул лопаткой, рассекая воздух, и поглядел на меня, всем видом вопрошая: «ну и чего стоишь?»

— Пошли? — обронил я.

И тут же озлился собственной неуверенности. Голос прозвучал вяло, будто я не спросил, а промямлил.

Борис не ответил, только коротко кивнул и зашагал вдоль отбойника в сторону Москвы. В руке заточенная лопатка, под мышкой портфель с документами.

Я поплелся следом. Куда теперь? Домой? Наверное, домой. Только, что там с этим домом? Есть ли он еще, или развалился? Да и чего там делать по большому счету? Мамы нет, а…

Эля! Мысль ударила в темечко и окатила до пяток ледяным душем. Надо скорее добраться до города. Если мама летела в самолете, то Эля должна была сидеть дома.

Воспоминания проявлялись медленно и нечетко. Словно с трудом вынимались из каких-то запредельных глубин чужой, крепко подзабытой жизни.

Ну да. Мы с Борисом поехали провожать маму во Внуково. Потом у Бориса были намечены какие-то деловые встречи, а у меня один клиент, и вся вторая половина дня посвящена Эле. Легкий перекус в итальянском ресторанчике, кино и домой. Ужин при свечах с приятным продолжением, благо, мамы дома нет, а Эля догуливает последнюю неделю отпуска. Все было заранее спланировано.

Хочешь посмешить бога, поделись с ним своими планами. Кажется, я не раз думал о том, что если б мама не приходила домой без предупреждения, было бы счастье. Сейчас желание исполнилось, а вот счастья не прибавлялось.

Не будет мамы. Не будет итальянского ресторанчика и ужина при свечах. Ничего не будет.

Только бы Эля была жива.

— Куда мы идем? — спросил я, не выпуская мысли из головы.

— В город, — не оборачиваясь, ответил Борис. — А что, есть другие предложения?

— Нет. Мне надо найти Элю.

Брат кивнул, но понять, с чем он соглашается, было невозможно. Не то хотел сказать «да, надо», не то «да, найдем», не то вовсе «да ищи ты кого хочешь».

Какое-то время шли молча. Борис топал вдоль отбойника, разве что рукой за него не держался. Дорога серой изувеченной лентой тянулась вперед. По краям ее торчали загородки шумоуловителей и буйной порослью перли кусты. Шуршали на ветру. А может, кто-то там лазал, приглядываясь к двум людям на дороге.

— Борь, давай на обочину отойдем, — предложил я.

— Зачем?

— Нас здесь видно со всех сторон. Не стоит лишнее внимание привлекать.

— Нам здесь тоже видно всё, во все стороны. Если какая дрянь на нас кинется, ей сначала придется четыре полосы перемахнуть. А это незаметно не сделаешь. Чего ты кипеш развел?

Чего? Хороший вопрос. Просто молча идти через всю эту помесь сюрреализма с театром абсурда страшно. Но не скажешь же младшему брату, что у меня очко играет.

— Ну, все-таки дорога, — пробормотал я.

— Не боись, — ответил Борис спокойно, без сарказма, — машин здесь нет. Вернее, они больше не ездят, — поправился он и зашагал к двум переплетенным между собой легковушкам.

Машины не ездят, факт. Какие-то побились настолько, что не до езды — в утиль прямым ходом. Какие-то, как Борькина «аудюха», встали тихо, без особых повреждений, но работающие двигатели выжали топливо под ноль и застыли. Теперь, должно быть, уже навсегда.

Бензин-то долго не хранится.

Сколько именно хранится бензин, я не помнил, если вообще когда-то знал. Но он же вроде испаряется, или выдыхается, или что там с ним происходит от долгого хранения?

К тому же проржавело и сгнило все, что могло проржаветь и сгнить…

С близкого расстояния в покореженном железе проступили узнаваемые очертания. То, что стояло позади, было когда-то шестой «маздой». Символика на багажнике никуда не делась, хоть и не сверкала хромом. Передняя часть «мазды» превратилась в металлический фарш. Развороченная морда сплелась с такой же изуродованной задницей чего-то мелкого и, судя по корявости исполнения, отечественного. «Ока»?

Я зашел сбоку. Внутри неприятно съежилось, сердце заухало. Это была не «Ока», а «девяносто девятая». Только задницу ей смяло так, что багажник уехал в салон, а заднее сидение ушло под переднее. Смотреть, что внутри, смысла не имело. Живыми из таких консервных банок не вылезают.

Но Борис уже отпер водительскую дверцу и ковырялся в салоне. Главное, самому туда не лезть.

Я поспешно сглотнул подступившую слюну и отвернулся к «мазде». Ее лобовое стекло осыпалось, с водительской стороны на капот вывалилось нечто, похожее на грязный гнилой мешок.

Понимание того, что этот мешок вовсе не мешок, а останки водителя, пришло не сразу. Что-то с ними было не так, с этими останками… Головы у них не было, вот что!

Снова замутило. Я длинно сплюнул на асфальт и отошел в сторону.

Борис, наконец, вынырнул из «девяносто девятой», легко хлопнул дверцей. Та не закрылась, что-то ей помешало. Свесившаяся рука мертвого водителя: тлен и кости, но этого хватило, чтобы дверь отскочила. А может, она вообще не могла закрыться, кузов-то наверняка повело. Так или иначе, это взбесило казавшегося спокойным брата.

Он резко хлопнул дверцей второй раз, третий. На четвертый она распахнулась во всю ширь, демонстрируя сгнившее тело. С этим все было нормально.

И голова на месте, и оскал через истлевшую плоть проступает, как в дешевом фильме ужасов.

Рот в который раз наполнился слюной. Стараясь задавить рвотный позыв, я чаще задышал и невероятным усилием сглотнул, проталкивая назад то, что лезло наружу, хотя лезть там было уже нечему.

У брата проблем с желудком, кажется, не возникало. Он яростно пнул ногой останки, плюнул и, не пытаясь больше захлопнуть дверь, развернулся ко мне.

Глаза бешеные, складка поперек лба теперь еще глубже. А ведь все его спокойствие — лишь усилие воли. Изнутри Бориса ой-ей-ей как корежит!

От понимания, что брат не железный, почему-то стало легче.

— Борь, не надо.

— Что не надо? — хрипло рыкнул Борис. — Я к аэропорту ходил, там то же самое. И здесь та же фигня. Везде одно и то же. Трупы.

— Они умерли, мы живы. Радоваться надо.

— Вот именно, — огрызнулся Борис. — Эти гады попередохли, а я за каким-то хреном живой. Один среди кучи дохлых ублюдков. Радости полные штаны.

— Ты не один. — Я попытался поддержать его, чувствуя какую-то потерянную еще в юношестве, почти материнскую нежность к младшему брату.

Борис хотел что-то ответить. Лицо его напряглось, скулы заострились, с языка уже готово было сорваться нечто хлесткое, как удар плети, но брат передумал. Выдохнул и зашагал прочь.

Мы шли. В побитые машины больше не заглядывали. Борис, кажется, перестал интересоваться их содержимым, а я с самого начала не особо любопытничал.

Сколько мы так шли, точно не знаю. Кажется, не очень долго. Я топал за братом, стараясь двигаться след в след. В этом не было никакой необходимости, но мне почему-то казалось, что оно успокаивает. Во всяком случае, такая манера передвижения позволяла хоть на чем-то сосредоточиться.

От мыслей, впрочем, это занятие отвлекало не сильно. Что все-таки произошло? Что делать дальше? Что пить? Что есть? Тошнота отступила, и жрать теперь хотелось просто зверски. А еще этот итальянский ресторанчик и ужин при свечах. Воистину, хочешь посмешить бога, поделись с ним планами. Поделился. Посмешил…

— Не ной, свечи не портятся, — подбодрил Борис, и я понял, что какое-то время говорил вслух. — Успеешь еще поужинать. Я вот договор должен был подписывать сегодня. Вернее… тогда. Теперь не подпишу. И со жратвой разберемся. Не боись, с голоду не сдохнешь.

— Спасибо за чуткость, — огрызнулся я, злясь больше на себя, чем на него. Снял очки и без надобности протер стекла краем футболки. Вернул на переносицу.

— Еще заходи, — тут же откликнулся брат и остановился, оглядываясь. Сощурился, высмотрев что-то, и мотнул головой влево: — Туда.

Я проследил за направлением его взгляда. Ничего нового: потрескавшийся асфальт, через который пробивается трава, кусты, разросшиеся во всю обочину, автобусная остановка.

Борис уже перемахнул через отбойник. Куда его понесло?

— Борь! — окликнул я. — Подожди.

— Догоняй, — не оборачиваясь, отозвался брат.

В своем репертуаре. Нет бы объяснить что-то или посоветоваться. Нет. Боря решил, Боря пошел. Остальные подстраиваются. Всю жизнь он таким был. И попробуй что скажи — рассмеется в лицо и пошлет за демократией в Штаты. Мол, это там демократия и свободы, а у него все жестко.

С другой стороны, у него и вправду все жестко. Чуть жестче, чем надо. Мама с этим смирилась, я пытался мириться. Подчиненные Бориса вешались, компаньоны матерились. Зато клиенты всегда благодарны были. Видимо, его неприязнь к демократии все же давала плоды. Вот только ни одной женщины, которая терпела бы братца больше трех месяцев, я не припомню.

Не сказать, что у Борьки были проблемы с бабами, нет. У него всегда кто-то был. Но недолго. Иногда он их посылал, чаще — они его. Брат не расстраивался.

Я перелез через грязный отбойник и припустил следом за Борисом. Догнал его уже возле остановки. Асфальт под ней потрескался. Через остов скамейки и разбитую крышу вверх тянулось внушительное дерево.

А ведь, когда мы ехали во Внуково, остановка была целая. У меня привычка — в окно смотреть от нечего делать. Если б увидел заросшую остановку, определенно бы запомнил. А дерево вырастает не за год и не за два. Сколько же мы спали?

— Осторожно, двери открываются. Остановка «Институт полиомиелита», — сообщил Борис.

— И чего мы здесь забыли?

— Не здесь, — отрезал Борис и с треском вломился в кусты.

В груди невольно екнуло. Он с ума сошел! А если там волк опять, или еще какая гадость похуже?

Я машинально коснулся раненого плеча и огляделся в поисках хоть какого-то оружия. Возле остановки, среди осколков крыши валялся булыжник. Небольшой, с кулак, но все же лучше, чем ничего.

Подхватив камень, я двинулся следом за братом. Идти пришлось недолго. Вскоре кусты и деревья кончились, уступив место поломанному пятачку асфальта. Здесь разруха ощущалась больше, чем на шоссе. И растительность была куда гуще.

Под обветшавшим навесом торчали почерневшие остовы колонок. Стояли несколько выгоревших и проржавевших скелетов машин. В стороне, среди зеленой поросли, высился закопченный магазин.

— Сгорела бензоколонка, — констатировал я.

— Главное, чтоб магаз внутри уцелел, — рационально подошел к вопросу Борис. — Пошли.

Он снова зашагал вперед. К магазину. Поджарый, резкий, решительный. Будто и не было у него недавно никакого срыва.

Стеклянные двери, работавшие когда-то от фотоэлемента, не открылись. Стекла покрывала копоть. Я подошел ближе, попытался разглядеть хоть что-то внутри, но так ничего и не увидел. Некстати пришло воспоминание из детства…

Мама в гостиной наряжает елку. Двери в комнату заперты. В дверях стекла. Хочется посмотреть, и мы вместе с братом размазываемся носами по стеклу, лишь бы увидеть хоть что-то. Но стекла хитрые, прозрачность их весьма условна, и разглядеть ничего не удается. А хочется. И я вру Борьке, что вижу, как мама цепляет на елку макушку. Боря врет что-то в ответ…

— Нос не испачкай, — посоветовал брат, глядя на меня у закопченной двери. Словно в мысли заглянул.

Я не ответил.

Борис уперся в дверь и попытался сдвинуть ее в сторону. Поднатужился. Затем отступил на шаг и отер о штаны перемазанные сажей ладони.

— Заклинило, — сказал он буднично, словно каждый день как на работу ходил на сгоревшие бензоколонки и пытался попасть внутрь.

— Попробуем разбить? — предложил я.

Брат прищурился. Остановил взгляд на камне, который я все еще сжимал в потной ладони, хмыкнул.

— Попробуй.

Я отступил на шаг.

А может, не стоит лезть? Мало ли чего там внутри?

— Не боишься? — спросил я на всякий случай.

— Чего? Что труп обгоревший выскочит? Боюсь, конечно.

Черт бы его подрал! Может он хоть иногда нормально разговаривать?

Пальцы судорожно стиснули камень. Я размахнулся и бросил его в стеклянную дверь. Сильно, вложив всю злость и отчаяние.

То ли злости оказалось мало, то ли дверь была рассчитана на хулиганье с подножным орудием пролетариата, то ли я вообще в раму попал — стекло выдержало. Камень отскочил в сторону с металлическим звяком. Точно, в раму тюкнул. Снайпер.

Я поглядел на Бориса. Тот, оценив мою попытку, хозяйским взглядом окинул окрестности. Пихнул мне портфель с лопаткой, отошел на несколько шагов, подобрал валяющуюся рядом металлическую урну и вернулся.

— А ну-ка, посторонись.

Я отшатнулся в сторону. Борис подхватил урну и, занеся ее сбоку по кривой дуге, вмазал по стеклянной двери. Громко треснуло. Стекло расцвело «розочкой», но не осыпалось.

— Каленое? — предположил я.

— Пофиг, — отозвался Борис и, вскинув урну второй раз, врезал по двери, закрепляя успех.

Стекло не выдержало четвертого удара: хлопнуло, посыпалось мелкими брызгами. В раме остались угловатые осколки, подернутые сеткой трещин. Борис откинул свое стенобитное орудие. Урна, громыхая, откатилась в сторону.

Брат забрал лопатку, сбил остатки стекол и полез внутрь.

В магазине было темно и грязно. Воздух, душный и влажный, застоялся. Пахло старой гарью.

Пожар здесь явно случился давно, и огонь не пощадил ничего. Полыхало не только снаружи, но и внутри магазина. И хотя не все выгорело подчистую, ни еды, ни воды здесь не сохранилось.

Больше всего досталось той части магазина, что располагалась возле входа. Витрины тут торчали почерневшими металлическими остовами с налипшим расплавившимся пластиком и еще невесть какой дрянью. За стойкой, где вероятно когда-то была касса, сидел обгоревший скелет.

Я пошел вглубь магазина. Под ногами хрустело и лопалось. Что именно? Не знаю. Я предпочитал не думать о том, по чему иду. Подсветить все равно было нечем.

Дальний конец зала сохранился лучше. Здесь обнаружилось несколько почти не тронутых огнем витрин. Зато в них поселились мыши. Видно, что-то съедобное тут все же можно было отыскать. А еще здесь была задняя дверь. В сортир или в какое-то техническое помещение.

— Борис! — позвал я.

Брат был далеко и, судя по звуку, рванул ко мне через ползала не разбирая дороги.

— Чего орешь? — спросил он недовольно, едва не налетев на меня в полумраке.

Я постучал пальцем по дверному полотну.

— Здесь другой выход.

— И чего стоим?

Рука брата бесцеремонно вцепилась в предплечье, и он отодвинул меня в сторону. Перед носом покачнулся знакомый поджарый силуэт. Защелкало. Судя по звуку, Борис дергал ручку.

Затем перестал, но с места не сдвинулся. Что он там делает?

Тишина нового мира угнетала. Хотелось чего угодно, пусть самого глупого разговора — лишь бы не молчать.

— Заперто? — спросил я.

— На ключ, — подтвердил Борис и отошел в сторону. — У кого здесь может быть ключ?

Я зашагал следом за ним обратно к выходу. Что будет делать брат, уже было ясно, хотя я до последнего надеялся, что ошибаюсь.

Не ошибался.

Борис прошел за кассу и стал искать ключ там, где он, безусловно, мог быть. Там, где у меня рука бы не поднялась его искать.

— Боря, это мародерство, — сказал я.

— И что? — спокойно поинтересовался брат. — Помещение закрыто. Дверь подогнана плотно. Дверь металлическая. Есть шанс, что за ней сохранилось что-то полезное. Может, хоть воду найдем. Нужен только ключ, и я, блин, его найду, даже если этот мертвяк сожрал его перед смертью.

— Это не по-человечески.

— А что по-человечески? — с интересом спросил Борис.

— Не знаю. Надо похоронить как-то…

— Тогда на улицу выйди и там всех похорони. Я буду думать о себе живом, а не выражать почтение к нему мертвому. О!

Звякнуло, и Борис вскинул над головой целую связку ключей.

Возможно, среди них и был нужный, но подобрать его в темноте оказалось невероятно сложно. Брат долго чертыхался, но дверь так и не отпер.

— Свет нужен, — сказал он, наконец, и направился к выходу.

Далеко уйти Борис не успел. Впереди что-то ярко вспыхнуло, заполыхало неровно. Я сощурился, только сейчас осознав, как внутри темно, и насколько привыкли к этой темени глаза.

Рядом рыкнул Борис. Звякнули ключи, вверх взлетела саперная лопатка, едва не вспоров мне щеку заточенным ребром. И вслед за светом появился голос.

— Эй, н-на, есть кто?

Голос был насыщенным, густым. И фигура, судя по высвечивающимся в дрожащих всполохах очертаниям, у мужика была под стать голосу.

Огонь встрепенулся, упал и утих. Неизвестный ругнулся.

— Мужики, — позвал он. — Вы тут живые?

— Мужик, — в тон ему откликнулся Борис. — А ты кто?

— Э-э, — запнулся нежданный гость. — Свой я. Выходите, что ли. Снаружи всё поприятнее.

И сам, судя по звукам, полез на улицу.

Все произошло настолько неожиданно и быстро, что я даже испугаться толком не успел. Шепнул Борису:

— Чего делать будем?

— А чего тут делать? Я выйду, ты следом.

— А если…

— Если что, с лопатой поцелуется, — сказал Борис. — Уж один-то раз садануть успею. Мало не покажется.

Снаружи бил нестерпимо яркий свет. Солнце слепило до пятен перед глазами. Я запоздало понял: лопата, в случае чего, не спасла бы. Будь снаружи еще хоть кто-нибудь, и имей они что-то против нас — уложили бы слепыми прямо на выходе.

Но мужик был один, и настрой его не казался агрессивным. Хотя росту в дядьке было за метр восемьдесят, и ширина плеч соответствующая.

Мы стояли втроем возле разбитых дверей и жмурились от солнца, пытаясь разглядеть друг друга.

Мужик перестал щуриться первым. Протянул широкую ладонь.

— Колян, н-на, — представился он, глядя на Бориса. И зачем-то добавил, повернувшись ко мне: — Николай Витальевич.

— Борис, — поздоровался брат.

— Глеб, — в свою очередь пожал я протянутую руку.

Ладонь у Коляна оказалась мозолистой и крепкой. Мужик явно не в офисе штаны просиживал. Простецкую рожу избороздили глубокие морщины, на щеках топорщилась недельная щетина, в висках просвечивала пепельная седина. Если судить по внешности, то ему было лет пятьдесят. Плюс-минус.

Колян хохотнул:

— Мужики, н-на, а вы не в Борисоглебске часом родились?

— Нет, — улыбнулся я грубой шутке. — У нас мама учитель истории.

Колян угукнул, но по физиономии было ясно, что ничего не понял.

— Ты откуда огонь взял? — поинтересовался Борис.

Новый знакомец приосанился, со значением выудил из кармана очки, повертел ими перед носом. Поведал гордо, словно только что получил яблоком по башке и делился открытием всемирного тяготения:

— Линза. Солнышко. Бумажка.

Под последнее слово он кивнул на валяющийся возле дверей братов портфель, который я оставил возле входа.

О как. А я со своими линзами не догадался такой фокус проделать.

Борис мрачно посмотрел на Коляна, перевел взгляд на меня.

— Значит, мой договор посреди улицы бросил, — напряженно констатировал он. Повернулся к мужику: — А ты из него факел сделал.

— Не сердись, Боряныч, — потупился Колян. — Там еще много бумаги. Не на один костер хватит.

— Угу. Три юриста с этим договором конодребились неделю. Понадобится, еще заходи. Ладно, — резко выдохнул брат, гася злобу. — Новый нарисуем.

Колян, кажется, опять ничего не понял.

— Да ладно, н-на, — виновато пробормотал он. — Я ж не со зла.

— Проехали. Надо костер развести и факелы соорудить, пока солнце не село.

На то, чтобы запалить костер, ушло не больше получаса. Веток приволокли много. Те, что были поменьше, ломались об колено. Какие потолще — Борис подрубал лопаткой.

Факелы тоже оказались не проблемой. Колян нашел за магазином сорванные с крыши куски рубероида. Намотанный на палки и подожженный, он светил куда дольше, чем горящая бумага.

В отличие от брата, Колян бубнил без умолку.

Жил он тут неподалеку. То есть, вообще-то, он жил далеко, в Калужской области, но там ему все надоело, и Колян дернул в столицу на заработки. Давно. Потом какое-то время торчал в Москве, какое-то время — под Москвой, работая кем ни попадя и где придется. Жил и сожительствовал, пил со студентами по общагам и… с кем он только не пил. Потом устроился в одну лавочку сторожем. Тут, совсем рядом. Проторчал там год. А потом заснул и проснулся сегодня.

Тот день был хороший, тихий. Начальства не предвиделось. Колян накромсал хлебушка, откупорил килечку в томате, вскрыл пузырь, и понеслось. На вечер была заначена вторая бутылка и вино для Клавки, которая обещала заглянуть.

Когда Колян проснулся, что-то было не так. И с ним самим, и вокруг. Сперва думал, что вырубило спьяну, грешил на похмелье. Потом понял: не так всё. И похмелье ни при чем. Мутный и непонимающий, добрел до шоссе, перемахнул через дорогу. Искал… Не, не Клавку. Пес с ней, с Клавкой. Людей искал. Слава богу, нашел…

Я слушал вполуха. В большей части этого трепа не было никакого смысла, но, по крайней мере, он разрушал жуткую тишину. Борис, напротив, оживился и стал перекидываться с Коляном байками из беспутного студенчества.

Мне было не до их бодрых разговоров. Тревога не уходила. Вот бы поскорей добраться до Арбата, найти Элю и убедиться, что с ней все хорошо.

Солнце катилось к закату. Костер весело потрескивал. Факелов навертели с десяток, дровами запаслись на сутки вперед. Колян свалил последний припертый ворох хвороста. Сел к костру. В зубах торчал молодой, еще совсем мягкий еловый побег.

— Жрать охота, — поделился он, пожевывая хвойную ветку.

— А елка съедобная? — улыбнулся я.

— Не очень, — признался Колян. — Мы мальчишками были. Хлобызднем чего или покурим и елкой зажевываем. Чтоб запах, н-на, отбить. Елочка — это первое дело.

«Н-на» он вставлял по поводу и без. Присказка явно требовала продолжения, но Колян его культурно избегал.

— Помогало? — подколол Борис.

— А то, — подмигнул Колян. — Правда, один раз ухряпались с пацанами до соплей, н-на. Зимой было. Иду домой, вижу елку. Знаю, что не то. Молодых побегов-то нет, но перемкнуло в башке. Думаю, какая, н-на, разница? Встал под елку и чуть ли не три ветки сожрал. Жесткие, колючие, н-на. Домой пришел, мать увидала, как меня мотает, и отхлестала мокрой тряпкой, н-на. На другой вечер успокоилась и говорит, мол, я тебе, дураку, сама налью, только одеколон тот хвойный больше не пей.

Колян благодушно хохотнул и тут же загрустил.

— Курить охота. На той стороне дороги тоже заправка, н-на. Та не сгорела, но там магазина нет. Только будка с кассой. Там ничего кроме масла и омывалки.

Омывалка, масло… Мысль взорвалась в голове, заставив сердце забиться чаше.

— Может, вода дистиллированная? — спросил я.

— Как же! Там только эта, с добавками от насекомых, н-на. Чтоб комаров размазанных с лобовухи смывать легче было. Не знаю, что туда добавляют, но я это пить не рискну.

— Да ладно, Коль, — поддел брат. — С твоим-то стажем и испугаешься?

— Не надо грязи, — оскорбился Колян. — Я чистый продукт потребляю. Одно дело водка, хлебная слеза. Другое — химия всякая.

Упоминание химии подействовало на Бориса странным образом. Брат переменился в лице, подскочил на ноги и выругался.

— Ты чего? — нахмурился я.

— Ничего, — хрипло выдохнул тот и, подхватив обмотанную рубероидом палку, сунул ее в костер.

Лицо брата стало резким, будто столкнулся с чем-то неприятным, раздражающим. А раздражала его, обычно, человеческая глупость. Факел загорелся, закоптил.

«Про дверь-то забыли», — сообразил я, поднимаясь.

— Ага! Дотумкал, — оскалился Борис и с факелом наперевес направился ко входу в магазин.

Я уже поджигал вторую палку. Колян смотрел озадаченно.

— Вы чего, мужики?

— Ничего, — отозвался я в тон брату, вытаскивая из костра факел. — Сейчас вернемся.

При свете нутро магазина выглядело еще неприятнее. Гарь, грязь, копоть. Копошащиеся мыши, какие-то жучки и сороконожки. От вида насекомых стало противно настолько, что очередные человеческие останки, обнаруженные между черными каркасами витрин, не вызвали сильных эмоций.

Или я стал понемногу привыкать к мертвечине?

Борис стоял возле двери и ковырял ее, перебирая ключи. Чадящий факел он приладил к полке, отчего на щетинистой щеке и скуле дрожали красно-желтые отблески.

Когда я приблизился, брат как раз вставил подернутую ржавчиной железку с бородкой в замок. Ключ подошел, но радоваться было рано.

Замок проржавел. Ключ не желал поворачиваться.

— Дай-ка я, — подошел Колян, не ставший дожидаться снаружи.

Брат отступил. Пальцы нашего нового знакомца тронули ключ так, словно он брал не ржавую железку, а смычок. И собирался не вскрывать дверь, а играть четвертый концерт Рахманинова.

Щелкнуло.

— Я в свое время слесарил малость, — поделился Колян и надавил на дверь. — От ё, н-на!

Несмотря на то, что замок Колян отпер, дверь не поддалась. Приржавела, что ли?

Колян шагнул назад, накренился, завис, словно мультяшный самолет, разогревающий турбины. А потом немного качнулся и с глухим «н-на» врубился плечом в дверь.

Створка влетела внутрь. Колян провалился за ней по инерции, тормозя и ругаясь уже в полную силу.

Остановился, отступил на полшага. Гордо сообщил:

— Вот теперь давайте свет.

На этот раз я успел раньше Бориса. Поднял факел и ступил в дверной проем.

Насекомых и мышей здесь не было. Небольшой коридорчик затопило по щиколотку. Пахло гнилью, канализацией. В конце коридорчика, между двумя дверями, лежал на животе человек.

Я подошел ближе. Страшно не было, но внутри что-то опасливо сжалось.

— Эй, — тихо позвал я.

Человек продолжал лежать без движения. Я присел на корточки, посветил и отшатнулся. Это только со спины он казался спящим. Несчастный был мертв. Возможно, не сумел очнуться: захлебнулся, приходя в себя.

Давясь слюной и часто дыша, я поднялся на ноги.

— Приплыл, — прозвучал над ухом спокойный хрипловатый голос.

Борис стоял за спиной и смотрел на меня.

— Давай проверим, чего стоять, — предложил он и, не дожидаясь ответа, протиснулся мимо меня.

Нам повезло. За одной из дверей был сортир, другая не открылась, зато за третьей обнаружилась небольшая комната, заваленная коробками и упаковками с тем, что раньше составляло ассортимент магазина.

Канистры с машинным маслом и пачки заплесневевших глянцевых журналов нам были сейчас не особенно интересны, но наружу мы выбрались вовсе не с пустыми руками. Упаковка минералки без газа, упаковка кока-колы, коробка с шоколадными батончиками, коробка с растворимым картофельным пюре, коробка с какой-то дрянью типа доширака и ящик с инструментами, который Борис откопал в дальнем углу.

Впрочем, половина добычи оказалась бесполезной. Колян хватанул батончик, раздербанил обертку и поморщился. Хотел куснуть содержимое, но быстро передумал. Судя по выражению его лица, толстый-толстый слой шоколада вместе с орехами, нугой и карамелью превратился в толстый-толстый слой чего-то гораздо менее аппетитного. Кола тоже годилась лишь для тушения костра. Зато негазированная минералка была вполне пригодна, и яичная лапша хрустела так же задорно, как в голодно-запойном студенчестве.

Во всяком случае, так выразился Борис. Впрочем, он как-то по молодости и пиво собачьим кормом закусывал. Лично мне лапша в сухом виде не очень нравилась.

— Может, поищем какую железку, — предложил я. — Воду погреем и заварим по-человечески.

Бессмысленность предложения дошла до меня быстро. Колян просто пожал плечами и продолжил хрустеть макаронами. Борис же, при упоминании о железе, подтянул к себе ящик с инструментами.

Я вздохнул и, решив не выпендриваться, захрустел лапшой. Как все.

Брат жевал и неторопливо раскладывал перед собой содержимое ящика. Ржавые гаечные ключи, наборная отвертка, ножовка, подернувшаяся рыжими пятнами. Борис преобразился, просиял, словно у него в голове лампочку включили. С абсолютно счастливой рожей достал топор.

— Брат, я дарю тебе саперную лопату, — торжественно сообщил Борис, будто оглашал завещание, по которому мне доставался как минимум небольшой остров в Тихом океане.

— Нашел себе новую игрушку?

— Э-э, Глебыч, — встрял в разговор Колян. — Это не игрушка, это оружие, н-на.

На Бориса он смотрел с плохо скрываемой завистью. Было видно: Колян жалеет, что не нашел ящик с инструментом первым.

— Орудие труда, — утешил я его. — Чтоб топор стал оружием, нужно уметь с ним обращаться.

— Не обязательно, — покачал головой Борис. — Топор штука замечательная. Какой стороной не кинь, все равно попадешь.

— Берсерк среднего звена, — усмехнулся я и осекся.

Подначка прошла мимо. Это я простой риэлтор, средний класс.

Борис, хоть и младше на пять лет, а хватка у него что надо. Деловая. Пока я манагерствовал, а потом сдавал-продавал чужие квартиры, брат успешно строил собственный бизнес.

Борис молча ухмылялся. Надежда, что он не понял моей реплики, таяла как воск. И услышал, и понял. И гораздо раньше, чем я сообразил, как облажался.

— Ладно, — пробормотал я. — Фиг с ними, с вашими топорами-лопатами. Дай мне пилу.

Борис подначивать не стал, молча протянул ножовку.

— Спасибо.

— Еще заходи.

Я поднялся с ножовкой в руке и направился к кустам.

— Эй, — хрипло окликнул Борис.

Я обернулся.

— Ты куда, брат?

В его голосе прозвучали нотки беспокойства.

— До ветру, — соврал я. — Скоро вернусь.

Он посмотрел недоверчиво. Сказал:

— Не задерживайся. Темнеет.

Я кивнул и зашагал сквозь кусты обратно к дороге. Идея возникла давно, когда Борис только выудил ножовку.

Кусты хлестали ветками, вокруг все шуршало и стрекотало не по-московски. Так стрекочут насекомые под вечер на лугу, у опушки леса.

Птицы притихли, чувствуя близкую ночь. Окружающий мир менялся. Звучал по-другому, пах по-другому и жил совсем не так, как должен был жить на Киевском шоссе.

Зябко ежась — не от холода, а от напряжения, — я вскарабкался по откосу и выскочил на дорогу.

Немного промазал. Остановка осталась метров на пятьдесят в стороне.

Я развернулся и быстро зашагал вдоль шоссе.

Солнце скрылось, подкрасив небо над горизонтом розовым. Наметились сумерки. Но фонари не загорались, фары не светили, не горели огни заправок, домов и магазинов. Ни рядом, ни вдалеке. И людей не было, хотя нельзя было пожаловаться на отсутствие жизни.

Возле остановки я притормозил. Сел на остов скамейки, убрал очки в футляр, приладился и, выбрав удобный угол, стал пилить проросшее сквозь разбитую крышу дерево. Заныло поцарапанное плечо. Ножовка оказалась тупой и ходила неохотно, но сгущающиеся сумерки и незнакомые ночные звуки нового мира добавляли адреналина в кровь, заставляли шевелиться быстрее.

Придерживая ствол, я допилил до конца, не давая дереву упасть. Когда зубья пропахали последние сантиметры древесины, аккуратно уложил ствол на бок и поглядел на спил.

Спина вспотела. По позвоночнику скользнул знакомый холодок. От затеи я не ждал ничего хорошего, но это было слишком.

Я судорожно сглотнул. Во рту пересохло. Жаль, воды с собой не взял. Где-то недалеко, будто издеваясь, расхохотался проснувшийся филин.

Пора возвращаться, но не тащить же с собой все дерево.

Я опустился на колени, взял сантиметров на двадцать выше спила и начал с остервенением елозить по стволу тупой ножовкой. Аккуратность и ровность второго разреза меня уже не заботила.

Рука болела, с непривычки вздулась пара пузырей. Футляр с очками от энергичных движений болтался на шее, как аритмичный маятник. Сумерки густели. Я торопился…

К костру вернулся уже почти в темноте. Огонь сквозь кусты был заметен издалека. А голос Коляна вообще разлетался на всю округу.

— …проснулся, н-на, по телу какие-то золотистые мурашки бегают. Думал, всё, допился. Проморгался, вроде пропали, — закончил он фразу.

— Та же фигня, — хрипло отозвался Борис. — Кстати, а число у тебя какое было, когда заснул?

— Число?

— Ну, дата.

— Н-на! Чтоб я помнил… Я как-то больше по дням недели… сейчас…

Колян зашлепал губами, прикидывая в уме.

— Двадцать восьмое июля, — выдал он наконец. — Точно! Как раз начальство за деньгами уехало. Зарплату кинуть должны были.

Колян замолчал. Я подошел вплотную к костру и остановился. Борис, заметивший меня еще несколько секунд назад, состроил недовольную рожу.

— Ты где шлялся до сих пор? Лапша застряла? Она вроде сухая была.

Сил препираться не было. Я молча бросил на землю полено.

— Смотрите.

Колян подхватил деревяшку. Повертел в руках. Продекламировал:

— Над Италией обширной солнце светит с наглой мордой, а под лесенкой в каморке Папа Карло пилит бревна. Хочет сделать Буратину…

— Это что? — оборвал его излияния Борис, глядя на меня снизу вверх.

— Дерево помнишь? — спросил я, чувствуя, как дрожит голос. — Которое на остановке через лавочку проросло?

Борис кивнул.

— Я его спилил. Считай годовые кольца.

Брат хмыкнул с уважением. Протянул руку забрать у Коляна полено.

— Двадцать восемь, — обронил я, не выдержав.

— Что? — опешил Борис.

— Двадцать восемь колец. Этому дереву двадцать восемь лет. И чтобы прорости через асфальт нужно было еще какое-то время. Так что мы спали лет тридцать. Это как минимум.

Борис смотрел сквозь меня. Складка на лбу стала глубже. Или просто от всполохов костра сгустились тени?

Я ждал, когда мой всезнающий, рациональный брат выдаст какое-то логичное объяснение. Выдаст хоть что-то.

Он молчал.

Мир вокруг притаился, возвращая пугающую, неприятную тишину. Даже костер теперь потрескивал не так дружелюбно, как минуту назад.

— Фига се, — выдохнул наконец Колян. — Это ж сколько мне лет, н-на?

В стеклышках очков плясали отражения багряных головешек. Костер мы не гасили, но пламя притушили. Света хватало от взошедшего месяца.

Волков или других хищников огонь, возможно, отпугнет, но привлечет людей — а люди разные бывают. Ведь после тридцатилетнего сна, кроме нас, очнулся кто-то еще. Ощущение присутствия тлело внутри, как подернутые золой угли.

Кто-то проснулся. И тоже начал осваиваться в новом мире.

Тридцать лет, подумать только. Миг для природы, целая жизнь для человека.

Миг? Да не такой уж миг, судя по тому, как изменился мир. Даже если предположить, что природа и впрямь на треть века сбросила человеческое бремя, то картина выходила пугающая.

Хотя, что тут предполагать. Вот она, картина. Вокруг нас.

В линзах отражалась ночь с мерцающими точками углей…

Сам не заметил, как достал очки и стал протирать их краем футболки. Раньше такого за собой не замечал. Неужели обзавожусь новой привычкой?

Впрочем, чего особо удивляться: новый мир — новые привычки.

Убрав очки обратно в футляр, я протянул слегка озябшие руки к тлеющей головешке. Рану на плече дернуло. Пальцы рефлекторно сжали теплый воздух.

— Я ж не постарел, н-на, — глубокомысленно сообщил Колян, закончив изучать ногти. — Даже когти не отрасли. Если бы реально тридцать лет прошло, мог бы уже ими во-он ту колонку царапать.

Я невольно глянул на темный силуэт сгоревшей заправки.

— А вам по сколько лет-то было? — Колян замялся, подбирая слова. — Ну… когда вырубило.

— Да столько и было, — хмуро отозвался Борис, принимаясь шкрябать найденным в ящике с инструментами точильным камнем по лезвию топора. — Тридцать да тридцать пять.

Я обратил внимание, что он не уточнил, кому сколько. Интересно. Обычно Борис не стеснялся, что он младше меня, а наоборот козырял: мол, добился для своего возраста побольше, чем некоторые.

Впрочем, Коляну так и так — до фонаря.

— Молодые, бодрые, — решил Колян. — И все же я не понимаю, почему я… мы все не постарели. Ведь, если треть века… — Он прикинул что-то, наморщив лоб, и погрустнел. На тон ниже закончил: — Я б уж сдох, н-на.

— Дерево выросло, — постучал я по спиленному полену, на котором сидел. — Значит, время прошло.

— Бревно выросло, а я оста-а-ался, — протянул Колян на мотив песни Шарикова из известного фильма, — и, очнувшись, н-на, чуть не обдри…

Он осекся и, резко вскинув голову, уставился на небо. Вытянулся, замер, как старый пес, почуявший след. Даже взгляд остекленел. Только тусклые красноватые блики подрагивали в глазах.

Я поежился. Борис перестал шкрябать и перехватил топор.

Мы подняли головы. Вроде ничего особенного: редкие облака неторопливо плывут над темной кромкой леса, месяц подсвечивает их, высекая контуры на чернильном небе. А вокруг — звезды. Непривычно яркие, колкие на фоне черной бездны, но это и неудивительно: ведь обычной московской иллюминации нет.

Колян продолжал таращиться на небо.

— Чего ты там увидел? — не выдержал Борис.

— Тихо-тихо, — не меняя позы, прошептал тот. — Сейчас чиркнет.

Я открыл было рот, чтобы уточнить, все ли с ним в порядке, и тут чиркнуло. Он подобрал очень точное слово. Именно чиркнуло. Ярко-белым по черному. Метеор быстро, но длинно прорезал полнеба.

— Большой камушек сгорел, — хмыкнул Борис. — И что?

— Это не камушки, — все еще не двигаясь с места, тихо сказал Колян. — Прошлый развалился на несколько штук. И каждый своим путем… чиркнул.

— За тридцать лет протрезветь не успел, — проворчал Борис, потягиваясь. — Камушки у него в небе разваливаются.

— Это не камушки, — с нажимом произнес Колян и наконец повернулся к нам. Мне стало не по себе от его шального взгляда. — Это инопланетяне, н-на.

Брови Бориса поползли вверх.

Только теперь, когда мы дружно умолкли после откровения Коляна, я поразился, как громко заливается сверчок, как вторит ему целый хор лягушек. Ночь была наполнена сотнями звуков.

— Это твоя версия? — осторожно уточнил Борис.

— Сам посуди, они нас вырубили и, эт-а-а… вторглись, — объяснил Колян.

Опустил голову и, стараясь больше не смотреть вверх, стал ворошить палкой угли. Кажется, он уже и сам понял, что озарение получилось идиотское, а версия с инопланетными захватчиками трещит по швам, но Борис добил.

— Ну теперь я спокоен.

— Почему? — не сообразил Колян, переставая перемешивать угли.

— Потому что эти инопланетяне — кретины. Целых тридцать лет ждали, прежде чем вторгнуться. Нет бы спящими нас перебить…

— Может, они тех оставили, кого хотят с собой взять? — буркнул Колян, возвращаясь к углям. — А остальные, того… не проснулись.

— Конечно. Тебя первого увезут. Иди на шоссе, проголосуй, а то тарелка не сразу заметит.

Краем глаза я отметил, как по небу скользнула еще одна звезда.

— Еще предположения будут? — мрачно спросил Борис, вновь подхватывая точильный камень и принимаясь за топор. — Американцы? Фашисты? Злые русские олигархи?

— Причину и виноватых искать — смысла нет: мы ничего толком не знаем, — начал я, осторожно трогая пальцем зазубрины пилы. — Но то, что с нами случилось, очень похоже на один биологический феномен…

— Массовый психоз? — не унимался брат.

— Борь, ты можешь на минуту перестать брызгать желчью и поговорить серьезно? — осадил я его и раздраженно выдохнул.

— Уж куда серьезней, — пробормотал Борис, но дальше огрызаться не стал. — Ладно, на что все это, по-твоему, похоже?

— Анабиоз. — Редкое в обычной речи слово оставило во рту странное «послевкусие». Я продолжил: — Это когда все жизненные процессы в организме очень сильно замедляются. Некоторые земноводные могут так переживать зиму.

— Да что земноводные, н-на, — подхватил Колян, воодушевляясь свежей идеей, — вон сурки такого храпака дают, что пушкой не разбудишь.

— Именно, — подтвердил я. — Правда, есть один момент. До сих пор даже при помощи самых совершенных технологий человека не удавалось вывести из состояния анабиоза. Заморозить — запросто. А оживить — нет.

— То есть, нас всех разом окатили душем из жидкого гелия? Или что они там применяют? — недоверчиво покосился Борис. — А потом, типа, растопили?

— Вряд ли, — сказал я. — Но само состояние похоже. Мы не состарились за такую уйму времени. Ну, или почти не состарились.

— Это хорошо, — кивнул Колян, ежась. — А то я б точно сдох.

Становилось все прохладнее. Борис подбросил в костер несколько веток и только после этого спросил:

— Никто не против?

Как же это все-таки похоже на моего брата: сделать что-то, а потом, уже поставив человека перед фактом, поинтересоваться у него, мол, ничего, что я так?

Ветки занялись, костер негромко затрещал, оттеняя трели сверчка. Сразу стало теплее.

Горело ярко, но когда холодно, уже не до маскировки.

Интересно, а какой сейчас месяц? Судя по буйной еще растительности, но холодным ночам, август. Хотя, кто его знает, что могло произойти с климатом за треть века.

— Я вот о чем, — нарушил молчание Борис. Дождался, пока мы повернем головы к нему, и только после этого продолжил: — Проснулись-то не все. Вот мы с братом в машине ехали, нам повезло, что тюкнулись об отбойник и встали. И что в нас никто не вмазался. А то вон как некоторые побились и погорели в тачках.

— Дело говоришь, н-на, — согласился Колян. — Я тоже спокойно отрубился, у себя в каморке.

— Выборка из трех человек — это сильно, — не утерпел я.

Борис гадливо посмотрел на меня.

— Ладно, ладно, — отмахнулся я.

— Может, нас таким образом кто-то… — Борис поискал слово. — Просеял?

— Золотой миллиард отобрали?

— На миллиард не потянет. Слишком мало проснувшихся. Да и кто мог такое сотворить?

Брат умолк. Сам выдвинул версию, и сам себя загнал в угол вопросом.

— Нестыковочка, н-на, — встрял Колян. — Раз волки гуляют, и птицы табунами летают — животных не вырубало.

— Стаями, — автоматически поправил я, с подозрением глядя на него. — Птицы летают стаями.

— Ну стаями, какая разница.

— Ты откуда про волка знаешь?

Борис тоже напрягся.

— Как откуда, н-на? — даже не почуяв подвоха, пожал плечами Колян. — Сам видел. Еще днем. Трусил по кустам, то ли покоцаный, то ли побитый. Я тогда подумал: фига се, откуда в Подмосковье такая зверюга!

Это походило на правду.

Борис расслабился, да и меня, честно говоря, отпустило. А то мало ли, какого соседа мы пригрели… Тут невольно параноиком станешь.

— Так в чем твоя нестыковочка-то? — продолжил Борис прерванный разговор. — В том, что животных не вырубило?

Колян почесал могучей пятерней в затылке.

— Хм. И в этом тоже, — решил он. — Но я о другом думал. С фига зверье не пожрало тех людей, кто тихо-мирно дрых тридцать лет? Не знаю, как вас, н-на, а меня вот запросто могли. Дверь в лавочке приоткрыта была, чтоб духота не мучила и не хмелеть шибко быстро.

— А вот это нестыковочка, — вздохнул я, понимая, что за всеми этими разговорами мы не нашли ни одного ответа. Только вопросов добавили. — И не только в зверье дело. Зим-то сколько было. Замерзнуть должны были. По логике, вообще выжить никто не мог.

— Но кто-то выжил, — хрипло отозвался Борис.

Я кивнул в ответ и подложил еще дров в костер. Поясницу холодило, но поворачиваться спиной к огню не хотелось: пламя успокаивало и внушало какую-то уверенность, а таращиться в глухую ночь… Нет уж.

Неуклюже поворочавшись на полене, я набросил на плечи кусок засаленного брезента, подобранный в подсобке еще вечером. Не ахти камуфляж, конечно, но все ж защита от ночной прохлады. У Бориса-то осталась нетронутая временем ветровка, у Коляна — джинсовый пиджак, а на мне висели одни лоскуты: футболка почти развалилась.

Что вообще у нас есть?

Немного еды и воды.

Ни теплых вещей, ни оружия.

Горючка. В кладовке вроде были канистры с машинным маслом, но горит ли оно? Честно говоря, не знаю. Наверное, нет. Его лучше использовать для смазки, только вот чего? Бензин в машинах, по всей видимости, выдохся или превратился во что-то малопригодное. Солярка? Ее еще найти надо, да и опять же не факт, что сохранилась. Получается, что горючки нет, как и средств передвижения.

С транспортом — вообще проблема. Сколько понадобится времени, чтобы поставить простоявшую тридцать лет машину на ход? Неделя? Месяц? И то, если ты в этом понимаешь, и все необходимое под рукой.

Крыши над головой у нас тоже нет, но сейчас она и не нужна. Стоять на месте нельзя. Надо постоянно двигаться, искать таких же, как мы, проснувшихся. Объединяться, чтобы выжить.

Палатку бы…

Что осталось у меня?

Очки, пила, саперка. Кроссовки. Джинсы. Еще бы наверх найти что-нибудь вместо лоскутов футболки и куска брезента. Мобила…

Я достал дохлый телефон, повертел в руках, сунул обратно. Абсолютно бесполезный, он напоминал мне о прошлой жизни.

Хлопнув по заднему карману джинсов, я цыкнул зубом. Кажется, остался без документов. Паспорт валяется в бардачке «аудюхи», но не возвращаться же. Да и черт бы с ним: вряд ли в ближайшее время кто-то спросит прописку.

Снова вспомнилась Эля.

Мы встречались семь с половиной месяцев: не так долго, чтобы полюбить друг друга, но достаточно, чтобы крепко привязаться.

Некоторым, правда, хватает и недели на всю радугу отношений — от флирта до расставания. У нас ритм не такой. Нормальный, наверное.

Жили втроем, в маминой двушке на Арбате…

Я застыл, глядя на угасающий язычок пламени.

Мамы больше нет. От этого теперь не бросало ни в истерику, ни в ступор. Понимание отупляло.

Поморгал, встряхнул головой.

Мамы нет. Значит, у меня остался всего один близкий человек. Эля. Нужно во что бы то ни стало найти ее, и скорее!

Внутри рос противный холодок беспокойства.

Чем дольше я думал об Эле, тем сильней меня охватывало волнение. Ведь она осталась дома, в центре Москвы. А кто знает, сколько народу проснулось в том районе, и что там сейчас творится? А вдруг там вообще никто не засыпал? Нет, это вряд ли. Тогда бы сюда давным-давно пришли…

— Ты чего бледный? — Голос Бориса вышиб меня из водоворота тревожных мыслей.

Я глубоко вдохнул и медленно, шумно выдохнул.

— Ничего, спасибо.

— Еще заходи.

Все та же дурацкая присказка.

Я покосился на Бориса. В пляшущем багряном свете его лицо особенно сильно походило на острую морду борзой. Жесткую, даже какую-то жестокую морду… то есть, лицо.

Тут в голову пришла неожиданная, необычная мысль. Мамы не стало, и я автоматически записал в близких Элю. Удивительно, что родного брата, Бориса, мое сознание такой чести не удостоило. Или не удивительно?

— Эх, водочки бы, — мечтательно сказал Колян, щурясь на огонь. — А то спать все равно не тянет.

— Правильно, — усмехнулся Борис, — тридцать лет дрых. Куда ж еще. Опухнешь.

Колян сморщил крупный нос и захрюкал. Я даже не сразу сообразил, что он смеется.

Вдалеке, где-то над Москвой, наметилась розовеющая полоса. Пахло росой, стелился легкий утренний туман над видимым отсюда въездом на заправку, хотелось даже додумать крик петуха, но это было бы уже слишком.

Ночь пролетела как-то незаметно. Рассвет был уже рядом…

По спине пробежали мурашки.

Рядом.

Сзади меня, совсем близко, притаился кто-то живой. Очень осторожный. Сам не знаю, как я его почуял, но в затылок будто впилось тонкое сверло — так пристально он за нами наблюдал со стороны магазина.

— Борь, — шепотом позвал я.

Он нехотя повернулся в мою сторону.

— Ну?

— Тише. Сзади, глянь.

Я, стараясь не двигать всей рукой, показал пальцем за спину. Борис чуть наклонился вперед, заглядывая за мое плечо. Застыл.

Сердце заколотилось. Значит, не ошибся!

В голове заколошматила морзянка мыслей: «Это он вернулся. Точно он. Ведь понятно было, что он так просто не отпустит нас. Вернется отомстить…»

— Давай же, — выдавил я, глядя на спасительный топор в руке брата. — Чего тянешь?

Борис моргнул и опять сфокусировался на мне.

— Чего давать?

Я онемел. Настолько неожиданной оказалась его реакция. Мне на какой-то миг показалось, что всё — крышка, что вот-вот давешний волчара вцепится мне в холку и перегрызет шею в отместку за дневное поражение.

— Кс-кс-кс, — позвал Борис, отводя руку в сторону, словно в ней была приманка. — Здоровый, зараза.

Я резко развернулся. Перед глазами поплыли радужные круги, и я понял, что после долгого неподвижного наблюдения за костром совершенно ничего не вижу во мраке. Попятившись, натолкнулся на Коляна, чуть не спихнул его на головешку. Он отрывисто матюгнулся и ощутимо двинул мне локтем в бок.

Больное плечо привычно дернуло. Я же, не обращая на это внимания, продолжил таращиться в темноту.

Со стороны магазина донеслось урчание, неясный силуэт метнулся на фоне костра к заправке. Толком я разглядеть не сумел, но на волка зверь не тянул. Ни по габаритам, ни по манере передвижения.

Внутри словно пружину отпустили. Я обмяк и опустился на оброненный кусок брезента.

— Еще чутка и в костер бы сел, н-на, — проворчал Колян. Повернулся к бензоколонке, приложил ко лбу ладонь козырьком, словно ему солнце в глаза светило. — Что за зверюга?

— Да кошак, ёлы-палы! — раздраженно отозвался Борис. — Перепугали животину. Теперь хрен подойдет.

— Думал, волк… — возвращаясь на полено, признался я. Нахмурился: — А зачем он тебе сдался?

— Ты что, совсем дебил? — Борис обернулся и крутанул пальцем у виска. — Да в нем килограммов пять.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Сглотнул волглую слюну. Умом-то я понимал, что в нашей ситуации гастрономический выпендреж выглядит глупо, но чтобы… Бр-р.

Возле ближайшей колонки громыхнуло. То ли кот не особенно скрывался, то ли нарочно долбанул лапами по железному кожуху, но получилось убедительно.

— Надо его подманить, — негромко сказал Борис и стал искать глазами, что из нашего скудного походного арсенала может заинтересовать хищника.

Пока он безрезультатно рыскал, сориентировался Колян. Хлопнул упаковкой, поддернул брючины, встал на четвереньки.

— Кыса-кыса, — позвал он. И начал быстро и необычно щебетать: — Еш-еш-еш-еш.

Борис замер. Я тоже.

— Еш-еш-еш. Иди сюда, н-на. Вкуснятинка. Н-на.

Мы с ужасом наблюдали, как Колян пытается приманить кота брикетом растворимой лапши. Желтым, крошащимся, абсолютно сухим. Было в этом что-то противоестественное, пугающее и манящее одновременно, заставляющее окончательно поверить в реальность происходящего.

— Еш-еш… — Колян умолк. Прислушался. В этот миг он сам чем-то напоминал огромного лохматого кошака. Наконец, удовлетворенно шепнул: — О, идет. Еш-еш-еш. Вкуснятинка. Н-на.

В круг тусклого света от потухающего костра вошел кот. Крадучись, на полусогнутых. Сначала я разглядел длинный, прижавшийся к земле силуэт, а потом и самого ночного гостя. Хотя кто тут из нас гость, можно было еще поспорить.

Крупный, серый в черную полоску, с рыжеватыми ушами. С длинными, белыми усами и бездонными омутами глаз. Лапы его мягко ступали по растрескавшемуся асфальту, длинный опущенный хвост едва заметно двигался из стороны в сторону.

— Еш-еш, — подбодрил Колян. — А и впрямь здоровенный. Камышовый, что ль?

— Хоть лопуховый, — обронил Борис, убирая топор за спину, как зубной врач клещи перед ребенком. — Поймать бы.

Кот насторожился. Замер в полуметре от руки Коляна и повернул голову к Борису. Словно понял смысл слов. Я поймал себя на том, что с удовольствием слежу за этим грациозным животным, прожившим без людей всю свою жизнь и вдруг столкнувшимся со странными двуногими существами. То ли друзьями, то ли врагами.

— Еш-еш. — Колян двинул брикетом из стороны в сторону, и несколько лапшинок упали на асфальт. — Вкуснятинка.

Кот решительно подошел, понюхал и снова отступил. Взглянул на Коляна осуждающе.

— Нашел чем приманивать, — тут же обозлился Борис. — Еще бы семечками угостил.

— Ну простите, вискаса под рукой не было, — огрызнулся Колян, вставая с четверенек и откусывая от брикета. — А если б и был — сам бы сожрал.

— Всю жизнь тебе лапшу хавать, — подвел черту Борис.

И метнул топор. Резко, без замаха, неожиданно для всех. Человек бы точно не успел среагировать…

Кот успел. Мягко отпрыгнул в сторону, пропуская опасное орудие мимо себя, и снова уселся на границе света и тьмы.

Топор улетел в кусты.

Кот не выгнул спину дугой, не ощерился, не зашипел, даже не мявкнул на двуногого, попытавшегося его убить. Просто сел и стал умываться, тщательно вытирая лапой за ухом. Наверное, ему раньше встречались штуковины гораздо опаснее, чем эта палка с набалдашником.

Сказать по правде, сам я испугался выходки брата гораздо сильнее, чем пушистый абориген.

— Шустрый, — констатировал Борис и полез в кусты за топором.

Я вдруг понял, что в тот момент, когда кот благополучно увернулся от смертельного снаряда, я с облегчением выдохнул. В животе урчало, есть хотелось зверски, но мне никак не удавалось заставить себя воспринимать кота в качестве еды. Напротив, мне хотелось погладить его, ощутить под рукой мягкую шерсть и теплое тело.

А вдруг подпустит?

Пока Борис копошился в темноте, а Колян дожевывал лапшу, я осторожно обошел догоревший костер и остановился возле урны, которой брат накануне высадил стекло. Присел на корточки.

— Еще один укротитель, — усмехнулся Колян. — Имей в виду, н-на, лапша и топор на него не действуют.

Я молча отмахнулся: мол, тихо, не мешай. Протянул руку. Кот перестал вылизываться, зевнул, показав клыки, и с интересом поглядел на меня.

Черные кругляши глаз завораживали. Казалось, что в их глубине я вижу прошлое. Чудилось, будто кот хочет поделиться со мной чем-то важным, но не может выразить свои мысли и воспоминания на странном языке двуногих.

Он повернул голову, и гипнотический взгляд исчез. Сначала показалось, что полосатый абориген прислушался к возне Бориса, но я быстро сообразил, что кот смотрит совсем не туда. Он навострил уши и вытянул морду в сторону шоссе.

Я всмотрелся в промежуток за бензоколонкой, но не увидел ничего подозрительного. Грязная лента асфальта, угловатое пятно убитой легковушки, силуэты мелких деревьев, светлеющая полоса на небе. Тихо, спокойно. Впрочем, мои глаза и уши, по сравнению с…

Кот зашипел, вздыбил шерсть на спине. Распушил, выгнул дугой хвост. Его беспокойство мгновенно передалось мне. Я вскочил на ноги.

— Глянь, как напрягся, — нахмурился Колян. — Собаку, что ль, учуял?

— Или волка, — брякнул я. Позвал: — Борь!

Брат не откликнулся. Кот тем временем попятился и улизнул за магазин. Явно что-то почувствовал!

На подъездной дороге между деревьев мелькнула тень.

На хищника не похоже. Почудилось?

Со стороны трассы донеслись голоса. Неразборчивые, но, вне всякого сомнения, человеческие.

— Слыхал? — шепотом спросил я у Коляна.

— Слыхал, — сипло отозвался он. — Будем звать, н-на?

— Не знаю… Борис, ты чего там застрял?

Не дожидаясь приглашения, люди свернули с дороги, обогнули заправку и двинулись в нашу сторону. Человек пять, может, меньше — издалека точнее было не сосчитать.

Колян напрягся. Бориса все еще не было. Да куда же он запропастился?

Я невольно отступил к своему полену и пошарил в поисках лопатки. Не нашел. Зато нащупал рукоять пилы.

К костру подошли трое. Остановились метрах в пяти, приглядываясь к нам.

Весь прошлый день и всю ночь мне казалось, что обрадуюсь любым людям в этом опустошенном мире. Представлялось, как мы начнем расспрашивать друг друга о том, что видели, что знаем, как станем вместе думать о дальнейших действиях, планировать что-то…

А теперь, когда люди сами пожаловали, я не чувствовал ничего, кроме исходившей от них угрозы. Как сваливший от греха подальше кот.

Пламя костра погасло, но на улице уже рассвело настолько, что можно было рассмотреть подошедших. Молодые парни, лет по восемнадцать. Коротко стриженые, оборванные похлеще меня самого. Со злыми, изучающими взглядами. Местные. Сложно сказать, были они знакомы раньше, или познакомились уже после того как очнулись, но сейчас в них угадывалась сбитая стая.

И стая эта явно искала наживы.

Напившиеся минералки и налопавшиеся сухой лапши, согретые раздобытым огнем, мы под утро совсем расслабились и стали очень похожи на легкую добычу.

— Жрать есть? — спросил тот, который стоял по центру.

По всему в нем угадывался лидер.

В руке парень сжимал ржавую арматурину. У остальных оружия я не заметил, но было видно, что в прошлом эти юнцы не ботаникой занимались и драться умели. Уж всяко получше обыкновенного московского риэлтора.

Я хотел было что-то ответить, но тут поднялся Колян.

— Сивый, ты? — спросил он.

— Не я, — отозвался парень. — Жрать, говорю, есть?

— Обознался, — пожал плечами Колян.

— А я ж тя узнал, — осклабился правый, лопоухий, пониже остальных. — Это ж ты, дядь Коль, Клавку с магаза дрюкаешь, да?

Колян вздрогнул. Едва заметно вздрогнул, скорее взглядом, чем телом, но шпана почуяла. Парни подступили на шаг ближе.

— А что за Клавка? — спросил у лопоухого тот, что с арматуриной.

— Да с магаза ж, — ответил лопоухий. — Мы ж заходили ночью, помнишь? Там жмурики одни. И бабу я ж те показывал без башки. Вот та Клавка и была, я ж ее по цепочке узнал, мудрилку пластилиновую.

Он тряхнул рукой и показал украшение, наспех обмотанное вокруг запястья. Я со смесью отвращения и страха посмотрел на оборвыша, похваляющегося награбленным.

— Значит, н-на, Клавка… — Колян не закончил фразу, взгляд его изменился. — Ты что, щенок, с мертвых золото снимаешь?

— Дядь Коль, ты лучше пожрать дай, — улыбнулся тот. — И погреться пусти. А то мы ж на огонь пришли.

За пугающей улыбкой лопоухого проступил самый настоящий первобытный оскал. У давешнего волка дружелюбнее был, честное слово.

Я почувствовал, как вспотела ладонь, в которой была зажата пила.

— А, пожрать тебе, — с напускным гостеприимством хмыкнул Колян и нагнулся к коробке. Пошебуршал там. Распрямился и бросил к ногам юнца сгнившую шоколадку. Тот рефлекторно отступил. — На, пожри, падальщик. Нуга, карамель, все дела, н-на.

Шпана среагировала на действие Коляна, как бык на тряпку. Лопоухий подхватил возле бордюра обломок кирпича — когда только успел присмотреть? — и со всего размаху швырнул в Коляна.

Тот увернулся.

Парень с арматурой и его молчаливый сосед без лишних слов пошли вперед.

— Эй, ну вы чего творите-то? — крикнул я, отступая. — И так тут неизвестно что…

— Закрой туннель, — обронил лопоухий. — Вали их, пацаны. В коробке ж стопудово хавчик!

Они надвинулись. Все трое, разом. Хорошо, что нас разделял догоревший костер.

Колян сориентировался моментально: поддел ботинком угли и швырнул в рванувшего на него лопоухого. Тот ругнулся и сиганул в сторону, едва не сбив лидера.

А вот молчаливый атаковал беспрепятственно. Он быстро обошел разворошенный костер и ударил меня ногой. Прямо, в живот. Я еле успел отбить мощный тычок обеими руками, теряя равновесие и отступая. В последний момент сообразил, что до сих пор сжимаю в правой руке пилу, и взмахнул ей. Наугад, особенно не целясь.

Вопль разбил утреннюю тишину вдребезги. Парень схватился за ухо и обложил меня таким матом, что я невольно отступил еще на пару шагов.

— Да чего ж ты телишься, — подстегнул его лопоухий, поднимая очередной булыжник и заходя с фланга на Коляна. — Это ж городской хлюпа! Вали его!

Пропиленное ухо, по всей видимости, всерьез разъярило моего противника. Парень молниеносно поднырнул под выставленные руки, очутился рядом и двинул кулаком в висок. Увернуться я не успел. В глазах потемнело, голова мотнулась вбок и загудела. Уже падая, я отметил, как на Коляна опускается арматурина. Изображение и звук словно бы смазали, поэтому до конца разобраться в происходящем я не смог.

Жахнулся об асфальт ничком, едва не расшибив лоб. Где-то рядом звякнула пила. Начал перебирать ногами, пытаясь перевернуться на спину, но ничего не вышло.

Сейчас этот парень поднимет кирпич и добьет меня. Ведь это очень больно, когда камнем бьют по голове? Или моей собственной пилой рубанет…

Сквозь гул в ушах я услышал звук. Резкий и неприятный. Хрустящий.

Наверное, мне башку проломили? Но почему, в таком случае, я еще соображаю и слышу, как глухо бьют арматуриной по рухнувшему наземь грузному телу? Почему я вижу, как из закатившегося глаза Коляна течет густая кровь?

Почему я чувствую, как кто-то хватает меня за руку и вздергивает, словно тряпичную куклу?..

— Подъем! — заорал Борис в самое ухо.

«Ем… ем… ем…» — срикошетило в черепе. Я болезненно сморщился и выдернул локоть. Развернулся.

Борис был похож на борзую… Я как-то сразу увидел его всего, с ног до головы, будто сфотографировал. Грязные туфли, разошедшиеся по шву брюки, топор, заляпанная чем-то склизким ветровка. Узкое лицо, острые скулы, цепкий, сосредоточенный взгляд… Борзый. Вот за это его так и прозвали.

— Бежим, — коротко рыкнул он и потянул меня за собой. — Живо, брат! Валим отсюда!

Я по инерции двинулся за ним и споткнулся обо что-то мягкое, но тяжелое. Обернулся, все еще плохо соображая, и царапнул взглядом по месту нашей ночевки.

Время будто замедлило свой бег.

В ушибленном виске загромыхал пульс.

Угли багряной россыпью мерцали прямо посреди асфальтового пятачка.

По одну сторону серой кляксы кострища валялся ударивший меня парень, об него я и споткнулся. Только теперь вместо легкого пропила на ухе, у юнца отсутствовала часть головы. В тот миг мне это даже страшным не показалось. Просто не хватало немного головы, и всё. Факт.

По другую сторону костра лежало еще одно тело — большое, в джинсовом пиджаке, с неестественно вывернутой ручищей и разбитым в лепешку лицом. Я не сразу сообразил, что это Колян. Добродушный Колян, забавно рассуждавший про инопланетян и почти приманивший дикого кота сухой лапшой.

Над ним стоял парень и усердно махал арматуриной. Тук. Тук. Тук. Словно мясо на кухонном столе отбивал.

Тук. Тук.

А лопоухий поднимал саперную лопатку, которую я в суматохе так и не нашел…

— Быстро! — гаркнул Борис, выдирая меня из мира приглушенных звуков и замедленных движений. — Не справлюсь. Порвут.

Пришло понимание: если хочу жить, если хочу добраться до Москвы и найти Элю, то нужно бежать. Без оглядки, не думая о том, что происходит за спиной, игнорируя это «тук-тук-тук», забыв, что у молчуна не хватает части головы, а ветровка Бориса забрызгана какой-то гадостью.

Бежать.

Мы сорвались с места. И откуда только силы взялись?

Бежать. Вдоль сгоревшей бензоколонки. Через кусты, к шоссе. К бледному пятну месяца на розовом полотнище рассвета.

Я даже не заметил, как мы обогнули несколько машин, выскочили на центр дороги и помчались вдоль отбойника, прочь, прочь, прочь от безумия, о котором не хотелось вспоминать. Кажется, за нами даже никто не погнался, но оборачиваться было нельзя. Ни в коем случае!

Борис скакал рядом, хрипло дыша, не выпуская из руки окровавленный топор, стараясь держать его так, чтобы не покалечить меня или себя самого. Его ветровка с чернеющим влажным пятном мелькала рядом. Темное, светлое, темное, светлое. Скорее всего, Борис тоже понимал, что нас никто не преследует, и тоже до дрожи боялся оглянуться на заправку, на точку, за которую уже невозможно было вернуться.

Никогда.

Футляр с чудом уцелевшими очками болтался у меня на груди, отсчитывая ритм.

Мы, как заведенные, бежали через прохладную мглу, из которой то и дело возникали силуэты машин и проросших сквозь асфальт деревьев. Бежали, не слыша щебета пробуждающихся птиц, поскрипывающих под собственной тяжестью сосен, далеких голосов впереди.

Я бежал к.

Брат бежал от.

А следом за нами сквозь легкий утренний туман, подернувший пустое шоссе сизой пеленой, несся пугающий звук, от которого так хотелось скрыться. Очень-очень хотелось…

Тук. Тук. Тук.

Не оглянуться.

Будто чьи-то шаги стучат следом. Чужие и жуткие.

Не спрятаться.

Тук. Тук.

Тук.

Никто за нами так и не погнался. Мы бежали еще какое-то время, потом я выдохся, да и Борис стал притормаживать. Не сговариваясь, сбавили темп, перешли на шаг. Мысли тоже замедлили ход, потекли размеренно.

Солнце поднялось над шоссе и жарило нещадно. Судя по холодной ночи, звездопаду и начинающим жухнуть кое-где листьям, можно было предположить, что сейчас август. Но солнце как будто решило доказать, что я ошибался.

Или во всем было виновато безветрие?

Плавился воздух над асфальтом. Верещали птицы.

Борис остановился и впервые с момента нашего бегства обернулся. Окинул меня странным взглядом. Сплюнул и присел на корточки. Я стоял, не зная как реагировать, что сказать. За последние сутки произошло слишком много такого, о чем невозможно было судить с привычных позиций.

Стоило подумать о ночных гостях, Коляне, Борисе — моментально задирала голову мораль. И сразу же расшибалась вдребезги о реальность, оставляя лишь пустоту и душевные метания. Я никогда не любил рефлексий и старался не опускаться до интеллигентского самокопания, но следовало признать: на этот раз старания пошли прахом.

Брат первым нарушил тишину.

— Чего примолк?

Я поглядел на него. Жесткий, злой. Он всегда был жестким, но не злым. Или мне хотелось думать, что злым он не был? А сейчас…

— В голове не укладывается, — пробормотал я.

— Помочь уложить? — Борис качнул топором.

Взгляд зацепился за окровавленное лезвие. Меня передернуло.

— Ты убил человека.

— Да, — легко согласился Борис. — Этот человек хотел мочкануть тебя, брат. И мочканул бы, не сомневайся.

И в этом тоже была правда. Но Боря… Я знал его с рождения. Помнил мальчишкой, юношей. Он мог быть каким угодно: злобным, жестокосердным, нахальным, — но убийцей он не был. А теперь стал. И от этого делалось не по себе. Честно говоря, сейчас, когда первый шок отступил, я не знал что пугает меня больше: смерть Коляна или родной брат.

— Но ведь не могут же люди так просто…

— Могут, — отрезал Борис. — И раньше была та же фигня. А сейчас им последние тормоза посрывает. Эти — обычная гопота. Они убили так же, как убили бы раньше. Для них еще ничего не изменилось. Подожди, скоро повылезут те, кто будет убивать от ощущения безнаказанности. Вот тогда станет плохо.

— Как будто сейчас хорошо.

— Терпимо. Будет хуже.

— Но ведь должны же и другие проснуться. Полиция, армия, правительство.

Борис кивнул.

— Должны. Не все, но проснутся. И что? Они тоже люди. Вот проснется какой-нибудь мент. Что, думаешь, он мирных граждан спасать бросится? Да ни фига. Прежде чем вспомнит, что мент, он вспомнит, что человек. И чего он начнет творить, по-твоему? Справедливость?

Я пожал плечами. Уже давно понял, куда клонит братец.

— Ну, а правительство?

— Представь себе, что проснется президент.

Я представил. Страна в разрухе, ничего не понятно. Кругом горы сгнивших человеческих останков. Деньги — ничто, бывшая власть — пустое место. Достижения науки и техники превратились в тлен. Экономики нет, социальные и политические системы навернулись.

Нет, туфта это все. Есть же наверное положения и установки на случай войны, ядерного взрыва или еще какой-то глобальной катастрофы. Не может система рухнуть полностью. Должны быть какие-то схемы, по которым станут действовать власти.

— Или вот я, — снова заговорил Борис. — Раньше у меня было все, что я хочу. Ну, или почти все. А сейчас — только топор и один великовозрастный баклажан на шее.

— Иди ты, — рассердился я. — Убийца.

— Я тебе жизнь спас, — безразлично напомнил Борис и отвернулся.

Обиделся? Нет, он не умеет обижаться. Разозлиться может, обидеться — нет. Но ощущение, что я его всерьез задел, не покидало.

— У тебя кровь на куртке, — сказал я.

— Ты тоже заметил? — Интонация была такой, что я не понял: ерничает Борис или говорит серьезно. — Подержи.

Он пихнул мне в руки топор, стянул ветровку, забрал у меня топор и стал обтирать лезвие. Вышло у него это настолько рутинно и обыденно, что мне снова стало не по себе.

Закончив чистку, он удобнее перехватил оружие. Перемазанная кровью ветровка комом полетела в сторону.

— Ночью холодно, — одернул я.

— До ночи разберемся. Сейчас важнее не выглядеть мясником. Идем.

— Куда?

Он кивнул в сторону и зашагал по растрескавшемуся шоссе.

Я поспешил следом, походя отслеживая направление. Впереди, слева от Киевки, высился синий куб гипермаркета. Стены поблекли и облупились, но цвет все же угадывался.

Гипермаркет — это хорошо. Там может быть еда, вода, одежда и много чего еще полезного. Если не сгорело, не сгнило, не сожрали мыши. Если, если, если. Но зайти все равно нужно.

А еще там могут быть люди.

От последней мысли бросило в озноб. В животе что-то сжалось. Как в детстве, на качелях, когда отец раскачивал сильно-сильно. Только в детстве было радостно, а сейчас стало жутко.

А ведь сутки назад я мечтал найти людей.

Борис свернул с шоссе. Пошел осторожно, разводя руками ветви.

— Борь, — позвал я.

— Чего?

— Тормозни. Мне надо.

Борис остановился и посмотрел на меня, как на врага народа. Я молча кивнул на кусты.

— Иди, — проворчал он.

Сам, что ли, в туалет никогда не ходит? Так чего ведет себя так, как… Да, собственно, как обычно.

— Спасибо за понимание, — огрызнулся я.

— Еще заходи. — Борис хищно ухмыльнулся.

Черт бы его подрал.

Я зашел за кусты, кое-как расстегнул заедающую ширинку.

— Далеко не уходи, — окликнул брат.

Вместо ответа я зажурчал. Ну его в баню с играми в мамочку. В конечном итоге я старше, я самостоятельный взрослый мужик и…

Мысль оборвалась. Струя дернулась в сторону. Прямо передо мной за кустами стоял небритый парень лет двадцати пяти в когда-то черной, теперь обветшалой и выцветшей до серости форме. С пистолетом в руке. На груди желтела затертая вышивка: «ОХРАНА». Ствол недвусмысленно смотрел мне в живот. Указательный палец второй руки, касался губ парня, предлагая мне и дальше хранить молчание.

Крикнуть?

Выстрелит.

А если не крикнуть, тогда что? Чего ему надо? Откуда он здесь вообще взялся?

Парень проследил за тем, как я выпустил из себя остатки жидкости, и жестом велел застегнуть штаны. Я повиновался.

А Борис-то не догадывается. Что если этот с пистолетом нас обоих положит?

Охранник, если он, конечно, не снял форму с какого-нибудь скелета, качнул пистолетом. Иди мол. Я развернулся и пошел обратно, к брату.

Надо было руки поднять, что ли? Или не надо? Вот если я сейчас начну руки поднимать, он выстрелит?

Мысли путались. А если не поднимать руки, а развернуться и выбить пистолет? А потом… Что потом? Сюжеты дешевых боевиков за тридцать, или сколько там прошло, лет из памяти не стерлись. Но героем блокбастера я себя не ощущал. Зато даже на расстоянии чувствовал направленный в спину ствол.

Раздвинув кусты, я вышел навстречу Борису вместе с сопровождением. Брат застыл. Я заметил, как напряглась рука с топором. А потом его лицо заполнило такое искреннее удивление, что я невольно расслабился.

Охранник перемену в лице брата воспринял по-своему.

— Бросай топор, лошпед.

— Если брошу, то в голову. Уверен, что тебе оно надо? — отозвался Борис.

Лицо его снова было хищным. Борзым. Рука с топором не расслабилась ни на секунду. Что же его так удивило?

— Бросай топор, или я его убью. — В голосе охранника замерла угроза.

Может, Борис не видит пистолета?

— Покалечишь мне брата, я с тебя скальп сниму, — пообещал Борис.

— Борь, у него пистолет, — не выдержал я.

Борис посмотрел на меня, как на идиота, и расхохотался.

— Какой пистолет? Это пукалка пневматическая. Надо быть полным риэлтором, чтоб не разглядеть.

Он снова рассмеялся. Обидно. Выходит, Боря здесь самый умный и проницательный, а я, получается, балбес?

Парень нехотя вышел вперед. Я почувствовал, как окончательно растворяется страх и закипает злость.

— Урод, — сказал я.

Голос прозвучал хрипло.

— Кто? — уточнил Борис.

— Оба!

Брат снова развеселился. Вроде и смеялся не надо мной, а над ситуацией, но как же обидно он это умеет делать!

Парень убрал пневматику: видно, сообразил, что толку от нее никакого.

— Тебя как звать, стрелок? — спросил Борис.

— Павел.

Парень неуверенно протянул руку. Брат пожал, но я видел, что топор он все еще держит крепко. Готов в любой момент ударить.

— Борис. Где ствол взял?

Охранник помялся, мотнул головой в сторону обшарпанных стен гипермаркета, возвышающихся в стороне. На меня он не обращал внимания.

— Еще есть? — заинтересовался Борис.

Он держался и говорил так, что ему можно было либо ответить, либо послать куда подальше. Но на то, чтобы отправить брата по известному адресу, у охранника явно не хватало характера. Он долго мялся, наконец, сдался.

— Есть.

— Дашь один? — в лоб спросил брат. — А лучше два.

— Я не решаю, — выдохнул Павел, почуяв облегчение от того, что можно спихнуть на кого-то ответственность. — Если только Алексей Иваныч разрешит.

— Тогда идем, — кивнул Борис.

— Куда?

— К Алексей Иванычу.

Брат расслабился и начал вести себя как хозяин положения. Странным образом парень поддержал эту игру. А может, в самом деле увидел в Борисе лидера?

— Идем.

Мы пошли. Друг за другом, след в след. Первым затопал парень в форме охранника. За ним Борис пропустил меня, а сам пошел замыкающим.

Дороги не было, но и густых зарослей, как возле бензоколонки, не встретилось.

— А этот Алексей Иваныч, он кто? — спросил я.

Павел оглянулся, но на брата, хотя спрашивал не он. Борис не сказал ни слова, но схожий вопрос был написан у него на лице.

— Алексей Иваныч, он… — парень замялся.

— Директор гипермаркета, что ли?

— Не, директора на месте не было, когда… ну, когда все уснули. А Алексей Иваныч, он…

Сформулировать парень так и не смог, но и без того уже все было ясно. Загадочный Алексей Иванович, принимающий решения, то ли проснулся первым, то ли быстрее других сориентировался в ситуации и взял на себя руководство.

— Он главный, — выжал из себя Павел, подтверждая мои догадки.

Борис хмыкнул.

Мы шли. Надо было остановиться, подумать. Все взвесить.

Слишком много произошло, слишком быстро все это происходило. Для осознания происходящего мне не хватало покоя и одиночества. Нужно было остановиться. А мы снова куда-то шли…

— И много вас там? — продолжил расспросы Борис.

— Человек пятьдесят.

— Еда, одежда есть?

— Кое-что сохранилось.

— Так чего ж ты по кустам шаришь?

— Патруль, — туманно объяснил парень и добавил: — Алексей Иваныч сказал, что надо патрулировать. А то тут всякие ходят, а у нас там женщины и дети.

Мы болтались по кустам какими-то заячьими петлями. Куб гипермаркета показывался то правее, то левее. В конечном итоге мутно-синяя, поблекшая от солнца, влаги и ветра стена вывалилась из-за деревьев с неожиданной стороны.

Вдалеке посверкивал стеклом вход. Фотоэлементы, как и в магазине при заправке, сдохли, электричества не было — стеклянные ворота застыли навсегда.

От слова «навсегда» покоробило. Неужели я уже свыкся с мыслью, что все случившееся безвозвратно? Но ведь порядок можно восстановить. Наверное…

Еще дальше, у противоположного конца здания, из-за кустов показалась невысокая фигурка. Некоторое время человек приглядывался, затем помахал нам. Павел вскинул руку в ответ.

К входу наш провожатый не пошел. Завернул за угол и нырнул в комнату для персонала. Мы с Борисом двинулись следом.

Как только дверь за нашими спинами захлопнулась, все утонуло во мраке. Не удивительно, это в зале гипермаркета есть какой-то свет от входа, а здесь в технических помещениях — ничего. Мрак.

Зажужжало. Странно, рывками, выхватывая какие-то смутные воспоминания из детства…

Темноту прорезал луч света. Охранник стоял перед нами и сжимал в руке фонарик-жучок, нагнетая энергию движением руки. Вот оно что! Я уж и забыл, что такие в природе существуют.

— Откуда? — спросил Борис.

— Алексей Иваныч подарил, — гордо поведал Павел. — Там в зале еще есть. Много. Но те современные, китайские. Работают кое-как. А этот старый, советский.

«Старый советский» работал в самом деле исправно несмотря на то, что лет ему выходило за полста. Да и «современным китайским» годиков тридцать исполнилось, так что можно было назвать их нетронутыми, новыми, но никак не современными.

Я петлял по темному лабиринту техпомещений следом за Павлом, прикидывая, кем мог быть Алексей Иванович, и откуда он выкопал фонарь советского производства. Уж во всяком случае, не из торгового зала. Здесь все-таки гипермаркет постройки начала века, а не блошиный рынок.

Впереди забрезжил естественный свет. Охранник перестал жужжать фонариком, и мы пошли на яркое пятно. Уперлись в небольшую комнату с высоким мутным окном. В углу, на грязном ящике, спал человек в камуфляжных штанах и куртке.

Павел осторожно кашлянул. Спящий вскинулся, сел и осоловело посмотрел по сторонам. Впрочем, взгляд его прояснился в считанные секунды. Мужик промычал что-то неразборчивое, провел ладонью по лицу. И глянул уже совсем иначе: будто оценивал.

— Чего, Паш? — спросил он грубым прокуренным голосом.

— Алексей Иваныч, новых нашел у шоссе. Нормальные ребята. Это Борис. А это… — он запнулся, но выкрутился: — Его брат.

— Глеб, — представился я.

— Они с вами поговорить хотели.

— Хорошо. — Алексей Иванович встал.

Был он невысок, но коренаст и крепок. На круглом лице с бульдожьими щеками красовались мохнатые, как мочалка, усы и такие же лохматые брови.

Пока я глядел на главного в гипермаркете человека, Борис с интересом рассматривал комнату.

— Иди, Паш, — сказал Алексей Иванович. — Я разберусь.

Охранник кивнул и скрылся в темноте дверного проема. Оттуда знакомо зажужжало.

Усатый подождал, пока звук удалится, и снова посмотрел на нас. На меня, на брата, снова на меня. В отличие от Павла, на местного начальника я, видимо, произвел большее впечатление, чем Борис.

— Ну, рассказывайте, — хрипло предложил Алексей Иванович.

— А чего рассказывать? — не понял я.

— Как заснули, как проснулись, — он зевнул и добавил: — Извините, сутки на ногах. Спал меньше получаса.

— Ничего, — в тон ему ответил Борис. — Заснули, как все. Проснулись вчера в машине, на съезде от Внуково.

Алексей Иванович поглядел на брата с неприязнью. Я не сразу понял, откуда она взялась. Когда сообразил, поспешил с объяснением:

— Он не дразнится, у него в самом деле голос такой.

Главный кивнул, смягчаясь. Но было заметно, что Борис ему все равно не нравится. Непонятно почему. Обычно брат производил на людей благоприятное впечатление.

— А откуда вы знаете, сколько времени спали? У вас часы есть?

— Часы есть, только они не работают, — отозвался Алексей Иванович. — Да они мне и не нужны. По солнцу же видно.

— А что еще есть? — вроде как между делом ввернул Борис.

Алексей Иванович нахмурился, неприязни во взгляде снова стало больше.

— Люди есть, которым надо как-то жить дальше. И всякое полезное для выживания есть. Не так много, как хотелось бы, но магазин большой — кое-что сохранилось. Вас ведь это интересует?

Я хотел ответить подипломатичнее, но, пока подбирал слова, голос подал Борис.

— Да, — без обиняков сказал он.

— И чего вы хотите?

— Минимум — одежда, — отозвался брат. — Максимум — одежда, еда и снаряжение.

— Хорошо, — кивнул Алексей Иванович. — Оставайтесь, получите всё, что вам будет необходимо.

— В смысле?

— В прямом. Выживать проще вместе, чем поодиночке. Нужно закрепляться. Пускать корни.

— Здесь? — на этот раз не сдержался я.

Алексей Иванович пожевал губу, отчего усы его смешно зашевелились.

— А чем это место хуже любого другого? Есть стены, крыша над головой, некоторые запасы. Плюс котельная, довольно мощная: один и шесть десятых мегаватта. На природном газе.

— Про котельную откуда знаете? — удивился я.

— Знаю, — пожал плечами Алексей Иванович. — Я здесь работал. И котельную среди прочего обслуживал.

— Надеетесь ее раскочегарить? — фыркнул брат.

— Я не исключаю такой возможности. До зимы время есть.

— А ты тут до зимы сидеть собрался? — оскалился Борис, переходя на «ты».

— Боря, — одернул я.

Тот только отмахнулся. Алексей Иванович же, вопреки моим опасениям, остался абсолютно спокоен.

— А у вас есть другие предложения?

— Я бы для начала разобрался, что произошло. Посмотрел, что в других местах.

— Нечего тут разбираться, — спокойно, но уверенно отрубил Алексей Иванович. — Люди уходят, люди приходят, рассказывают. Везде одно и то же.

— Всего сутки прошли.

— Не всего, а уже, — покачал головой Алексей Иванович. — Если б где-то было иначе, уже начались бы спасательные миссии.

Я больше не встревал. В очередной раз незаметно для себя выудил очки из футляра и полировал стекла, наблюдая за диалогом.

Морщина на лбу Бориса заострилась. Взгляд стал колючим.

— А ты кто такой? — спросил он вдруг с несвойственной ему приблатненностью.

Алексей Иванович приподнял бровь.

— Для слесаря слишком умный, — пояснил Борис. — А для начальника — дурак-дураком.

— А тебе важно, кем я был раньше? — Голос Алексея Ивановича прозвучал, как прежде, спокойно, но переход на «ты» с его стороны резанул ухо сильнее, чем тыканье брата. От этого перехода потянуло угрозой. — Забудь, кто кем был. Выброси это из головы.

— Хорошо, — кивнул Борис. — Забыли, если ты этого стесняешься. Я сказал, что нам нужно.

— Ты слышал мои условия.

— Мы не останемся.

— Тогда предложите мне что-то взамен.

— Могу предложить топором по кумполу, — выдал брат таким тоном, что даже я не понял, шутит он или говорит серьезно. — Не боишься, что я тебе сейчас башку снесу, а потом возьму, что надо, и уйду.

Усатый покачал головой.

— Не боюсь. Думаешь, желающих занять мое место здесь не найдется? Никто не разбежится, и тебя не отпустят.

— Боря, можно было просто попросить, — вклинился я, понимая, что положение уже не исправить.

— Нельзя, — сердито отмахнулся тот. — Этот хрен все равно просто так ничего не даст. Он тут решил империю построить.

Я посмотрел на Алексея Ивановича, тот улыбнулся в усы.

— Ваш брат прав: этот хрен просто так ничего не даст. Мне надо думать о людях.

— А мы не люди? — попытался я.

— Вы идете мимо. Таких здесь уже много прошло. Мне надо думать о тех, кто доверился и решил остаться.

— Мы не можем остаться, мне надо найти близкого человека.

Теперь уже Борис молча следил за нашей перепалкой. Только, если я переживал, то брат откровенно забавлялся.

— Это ведь не ваш магазин. Вы на него имеете не больше прав.

— Ошибаетесь. Мы здесь проснулись.

— Вам повезло.

— А вам нет.

Алексей Иванович вновь улыбнулся.

— Не стоит взывать к совести, Глеб. Совесть как инструмент управления умерла вместе с прошлым миром. Запомните это, если хотите выжить. Мир, который выживает, существует по другим законам, чем мир, который живет. Моя совесть болит за всех. И за своих и за чужих. Но спасти всех нельзя. Поэтому я буду помогать тем, кто в этом нуждается и готов помочь в ответ. Идемте.

— Куда? — не понял я.

— Я дам вам куртки, — ответил усатый. — Ночами холодно. Но больше вы не получите ничего. И после этого вы уйдете. Когда найдете своего близкого человека, можете вернуться и остаться.

Он мотнул головой, приглашая на выход, и сам первым шагнул в дверной проем.

Я поплелся за ним, сзади, чуть не наступая на пятки, зашагал Борис.

Вход в торговый зал казался свободным лишь со стороны. Стоило только попасть внутрь, как дорогу преградили четверо мужиков, вооруженных кто чем. Впрочем, присутствие Алексея Ивановича их успокоило.

— Караулят, — заметил Борис, когда мы отошли в сторону.

— Люди должны заниматься делом, — отозвался Алексей Иванович. — От безделья в голову лезет чего не надо.

— Значит, всех припахал? — ядовито поинтересовался Борис. — И где они? Охраняют границы твоего княжества?

— Кто-то охраняет. Кто-то копает.

— Траншеи?

— Могилы. У нас тут трупов хватает. А людей надо занять.

Внутри здания усатый ориентировался, как в своем кармане. Выбрал направление и потопал вглубь зала между стеллажами. Если у входа от окон шел хоть какой-то свет, то в глубине был полный мрак.

Алексей Иванович достал «современный китайский» фонарик и подсвечивал им. Но, скорее, для нас с Борисом, чем для себя. Во всяком случае, мне так показалось.

Шел Алексей Иванович уверенно, остановился совершенно неожиданно. Отступил на шаг.

— Берите, — велел коротко.

Я подцепил жесткую куртку, разукрашенную под камуфляж, прикинул размер, не надевая. Не знаю из чего их делают, но на ощупь материал не из приятных. Да и на вид — не пик моды.

Раньше я бы такую надел разве что в лес, да и то вряд ли. Борис не надел бы вовсе. Теперь привередничать никто не собирался.

— Всё, что ли? — осведомился Алексей Иванович.

— Спасибо за пацанский подгон, — отозвался Борис. — Если еще штаны подаришь и флакон водки, чтоб обмыть, цены тебе не будет.

Кажется, на эту наглость не хватило даже железного спокойствия главного. Во всяком случае, фонарик резко погас, а в темноте что-то неразборчиво крякнуло. Усатый, должно быть, собирался что-то ответить, наверное, и слова правильные подобрал, трехэтажные как стеллаж в гипермаркете, но не успел.

— Алексей Иваныч! — проорали из темноты, и в проходе заметался луч.

Рядом снова зажужжало, помещение осветилось.

— Идем, — бросил Алексей Иванович уже на ходу.

Мы с Борисом двинулись следом за ним.

— Ты чего его злишь? — прошептал я в самое ухо брату. — Нельзя просто «спасибо» сказать и уйти?

— Нельзя, — так же тихо отозвался Борис. — Или ты поверил в его бескорыстность?

Я покачал головой. Вот у брата совести точно нет и болеть нечему. Человек помогает, а он…

— По себе людей не судят, — процедил я сквозь зубы.

— Я не по себе, брат. Этот не из тех, кто что-то просто так делает. Он в лицо улыбается, благодетеля строит. Ты веришь, а он тебя потом имеет. Знаешь, сколько я таких видал.

Из-за стеллажа выскочил один из мужиков, что охраняли вход. Алексей Иванович резко остановился. Борис тоже среагировал мгновенно. А я пролетел по инерции еще несколько шагов и едва не вписался лбом в угловую вертикальную стойку.

— Чего орешь? — спросил Алексей Иванович. — Случилось что?

Глаза мужика сияли не хуже фонарика.

— Там Мишка одного дядьку притащил, который точно знает, что произошло.

Фраза стеганула, будто хлыстом. Не сговариваясь, мы бросились к выходу. Весь дележ, разногласия и дипломатия на останках былого мира показались вдруг совершенной ерундой. Знание было во сто крат важнее штанов и водки. И порыв, который охватил меня, в равной степени захлестнул и Бориса, и Алексея Ивановича.

Солнце шарахнуло по глазам, заставив остановиться. Мы притормозили у дверей, щурясь и чертыхаясь. Дальше пошли медленнее, едва ли не на ощупь. К свету, туда, где толпился народ. Люди стояли плечом к плечу и слушали, боясь пропустить хоть слово.

Алексей Иванович вышел вперед, перед ним почтительно расступились, пропуская в круг. Мы с Борисом протиснулись следом.

В центре внимания, на стволе упавшего дерева, сидел сухонький мужичок лет шестидесяти и лопотал.

— …я как увидел, испугался. Жуть! Побежал, побежал. Меня светом как ударило! Тут я совсем растерялся. Как же это так, чтоб светом било. Бегу, ничего не соображаю. Так с разбегу в столб вмазался и брякнулся без сознания. Очнулся, в голове гудит…

— А искорки на коже были? — спросил кто-то из толпы.

— Какие искорки? У меня они из глаз сыпались, — сухощавый истерично хихикнул.

Стоявший рядом мужик успокаивающе похлопал его по плечу. Наверное, это и был тот самый Мишка. А сухарь на бревне, по всей видимости, знал, что произошло. Впрочем, сморщенный мужичок выглядел скорее помешанным. А Мишка больше всего походил на человека, незаслуженно обделенного властью.

Он был высок, крепок и светловолос. Моего примерно возраста, но выше, шире в плечах. И лицо у него было нехорошее. Лицо человека сильного физически, но слабого внутри, и оттого пользующегося своей силой не по делу.

На Алексея Ивановича Мишка посмотрел так, словно тот был недоразумением, вставшим у него на дороге.

— Стой, Семеныч, — притормозил он сухощавого. — Расскажи-ка еще раз, с самого начала.

Мишка обращался вроде бы к мужичку на бревне, но смотрел при этом на Алексея Ивановича и говорил скорее для него. Семеныч крякнул и завелся по новой. Видимо, такое внимание ему льстило.

— Я на станции «Солнечная» стоял. Хотел в город ехать. Стою, стало быть, на платформе, тут меня и срубило. Просыпаюсь — кругом никого. Только пара человек. Лежат. Прямо на платформе. Ну, я поднялся кое-как… А они лежат. Думал, мертвые, посмотрел. Вроде мертвые, а вроде нет. Не разберешь. И вокруг ни души. Спросить некого, на помощь не позовешь. И тишина. Я подумал: электричка-то, поди, не придет теперь. И пошел.

Мужичок судорожно сглотнул. Огляделся. Люди слушали молча, хоть и по второму разу.

— Глаза поднимаю, — выдержав драматическую паузу, продолжил Семеныч, — а там птица. Летит. Задом наперед летит.

— Ты сколько выпил-то перед этим, друг? — мрачно полюбопытствовал Алексей Иванович.

Белобрысый Мишка самодовольно ухмыльнулся. Видимо вопроса ждал и ответ на него знал.

— Ни граммулечки, вот те крест, — перекрестился мужичок на бревне. — В завязке я. Нельзя мне, врач запретил. Зуб дам.

— Ты дальше, дальше говори, Семеныч, — подбодрил Мишка, глядя на Алексея Ивановича.

— Летит, — повторил мужичок. — Задом наперед. Я как увидел, тут у меня все похолодело. С платформы прыгнул и бежать. Бегу, дороги не разбираю. А там свет. Как стена стоит. И как ударит меня! Тут я совсем… Ну, как же это, чтобы светом било? В голове помешалось. Бегу и с разгону в столб. Бах. И без сознания брякнулся. Пришел в себя, голова гудит. Смотрю, кругом все странно. Под столбом череп лежит человеческий. Тут меня совсем пробрало. А сзади свет стеной, и за ним платформа.

— Что ж ты назад не вернулся?

Семеныч поглядел на Алексея Ивановича. В глазах мелькнул страх, готовый обернуться безумием.

— Страшно там, — жутким голосом проговорил он. — Птицы задом наперед летают.

Воцарилась тишина. Люди молчали. Молчал Борис, Алексей Иванович и даже белобрысый Мишка. Только птицы щебетали да потрескивали в траве кузнечики.

— Я и пошел, куда ноги шли, — снова забормотал Семеныч. — Кругом все мертвое. Люди, машины, дома. Думал, совсем один остался. Потом вот его нашел.

Мужичок указал на Мишку.

— Хорошо, — спокойно кивнул Алексей Иванович. — Идите, вас накормят. Потом еще поговорим. Помогите ему.

Алексей Иванович вроде бы не обращался ни к кому конкретно, но толпа начала рассасываться. Поредела. Семеныча повели к блекло-синему кубу гипермаркета.

Алексей Иванович сердито посмотрел на Мишку.

— Миша, — проговорил он, не обращая внимания на не успевших уйти людей, — ты зачем народ переполошил?

— Ты чего, Иваныч, не вкурил? — вопросом ответил белобрысый. Безо всякого почтения к усатому. Поглядывая на оставшихся зрителей.

Мне показалось, что и говорит он теперь не для Алексея Ивановича, а для остальных.

— Это же рядом со Сколково.

— Что рядом со Сколково?

— Станция «Солнечная». И стена света, где птицы задом наперед. Не понял еще?

Мишка состроил рожу, будто хотел добавить: «ну и тупой же ты, Иваныч». Но вслух этого не сказал, ограничившись мимикой.

— Там Сколково. Ученые там. Заварили кашу, нас всех и вырубило. Вкурил? Теперь у нас тут сам знаешь что, а у них там все по-другому. И они должны знать, что стряслось, и что с этим дальше делать.

— Миша, — холодно повторил Алексей Иванович, — зачем ты переполошил людей?

— Люди должны знать правду. Ты от них все скрываешь.

— Я не скрываю. Я не знаю ничего, Миша. И ты не знаешь. Все, что нам известно, это то, что везде одно и то же.

— Не везде, — повысил голос белобрысый.

— Везде, — отрезал Алексей Иванович. — Потому надо действовать вместе и…

— И идти в Сколково, — перебил Мишка. — А если кто-то не способен, то пусть перестанет корчить из себя главнокомандующего.

Он снова обвел взглядом людей, ища поддержки. Не знаю, нашел ли он ее, но совершенно точно заметил нас с Борисом.

Я почувствовал, как меня оценивают. Словно просвечивают рентгеном.

— Новенькие?

— Нет, — подал голос Борис. — Мы уйдем.

— А куртец знакомый, — проигнорировав брата, сообщил белобрысый Мишка. — Видите, что ваш благодетель творит? Пока мы горбатимся, он наше последнее разбазаривает.

По остаткам толпы пробежал ропоток. Алексей Иванович поджал губы, круглое лицо его приобрело угловатость, усы воинственно встопорщились. Он был зол. На Мишку, пытающегося перетянуть на себя одеяло. На нас с Борисом, подвернувшихся так некстати. На себя.

— Мы должны помогать людям, иначе станем скотами, — проговорил он медленно, давя злость.

— Это кто тебе сказал, Иваныч? — Мишка хохотнул и снова оглядел толпу. — Кто тебе сказал, что мы должны сдохнуть, чтобы кто-то мог пожрать? Знаешь, что. Мне кажется, с тобой все ясно. Теперь мы будем делать так, как скажу я.

— Миша, — вмешался знакомый голос, и я заметил стоящего по другую сторону толпы Павла. — Перестань.

— А ты молчи, стручок. Не суйся, дольше проживешь.

— Прекрати, — с тихой угрозой проговорил Алексей Иванович.

Он стоял, как скала. Неколебимый, вечный. За таким, кажется, действительно можно было чувствовать себя как за каменной стеной. Но людям, видимо, этого уже было мало.

— Алексей, — вступился кто-то из толпы, — а Миша прав.

Эта невинная, с первого взгляда, реплика переломила ситуацию. Горстка людей будто взорвалась: загалдела, швыряясь взаимными упреками и выплескивая напряжение. Я тронул пальцами футляр с очками. Захотелось вырваться отсюда и сбежать.

В голове чехардой поскакали мысли. Куртку, кажется, придется оставить. Лишь бы самих отпустили. А то сейчас нас перемолотят и станут жить дальше. Может, как раньше, может иначе — нам-то с Борисом будет уже не важно.

Борис!

Стоявший у меня за плечом, он грубо отодвинул меня в сторону и шагнул вперед, в круг. В руке сверкнул топор.

Сердце пропустило удар.

Братец, да ты спятил…

— Эй ты, фраер, — хрипло сказал Борис, обращаясь к белобрысому Мишке.

Он произнес это тихо, но гомон мгновенно стих. Толпа пришла в движение, расколовшись на части. Кто-то остался на стороне Алексея Ивановича. Кто-то переметнулся к белобрысому. Большая часть народа отпрянула. Кажется, только я и остался на месте. Как истукан.

— Хочешь что-то сказать? — спросил Борис в тишине. — Пойдем, поговорим. А воду мутить не надо.

Мишка смотрел на брата зло. Глазки его стали крохотными и колючими. Он был крупнее Бориса и мог заломать того в два счета. Но Бориса, а не Мишку звали Борзым. А может, дело было в том, что брат уже стал убийцей, а Мишка им пока не был?

— Думаешь, я топора твоего испугался? — спросил белобрысый, но по голосу чувствовалось, что угроза наиграна, а топора он в самом деле боится.

И почувствовал это не только я.

— Всё, хватит, — уверенно сказал Алексей Иванович, осознав, что сегодня смены власти не произойдет. — Поножовщины я не допущу.

— Ничего, Иваныч, — огрызнулся белобрысый. — Они уйдут, а мы с тобой останемся.

— Я еще вернусь, — пообещал Борис.

Алексей Иванович глянул на него с оттенком благодарности. Сказал уже спокойно:

— Миша, займись делом. А вы идите со мной.

Он кивнул мне, Борису и зашагал обратно к синему зданию. Ошметки толпы привычно расступились перед своим вожаком. Сегодня власть не поменялась, но что будет в этом месте завтра?

Я думал, что мы вернемся в кабинет для продолжения разговора. Ошибся.

Алексей Иванович провел нас обратно в торговый зал. Отошел подальше, чтоб не слышали его бойцы на входе, сунул мне фонарик и обронил:

— У вас пятнадцать минут. Берите всё, что нужно. Только не наглейте.

И вышел. Я стоял озадаченный: такого поворота, честно говоря, не ожидал. Борис бесцеремонно выдрал у меня из рук фонарик.

— Чего стоишь? Идем. Пока дают — бери, побьют — беги.

Он двинулся вдоль полок. Я молча поплелся сзади. В отличие от брата, я в темноте почти не ориентировался. А Борис, видимо, бывал здесь раньше, еще до катастрофы. Ну, или ему везло на находки…

Вскоре мы обзавелись еще какой-то одеждой, крепкой обувью, парой рюкзаков и палаткой. Следом пошла всякая полезная мелочевка, потом брата унесло в продовольственные ряды, и я вовсе перестал понимать, что мы тащим.

Фактически я исполнял роль носильщика. Что нужно, что не нужно — брат решал сам. Не советовался, не озвучивал свой выбор. Как обычно. С тем же успехом он мог использовать вместо меня тележку.

Пробежав по рядам, мы вернулись к стене с окнами и выходом. Здесь можно было что-то разглядеть и без фонаря. Брат остановился, велел разложить все, что я тащил, и стал упаковывать рюкзаки.

— Скажи спасибо Мишке, — впервые с того момента, как мы остались одни, заговорил он. — Если б не этот обалдуй, хрен бы мы еще что-то получили.

Я кивнул.

— А Иваныч этот все равно обречен, — добавил Борис, затягивая тесемку рюкзака. — Он мыслит правильно, но делает неверно. Рано или поздно Мишка его сожрет.

— Ты, правда, решил вернуться? — спросил я.

— Дурак, что ли? — искренне удивился брат. — Я под Иваныча не встану. Скорее свою команду соберу. С блэкджеком и шлюхами.

Я поморщился. Брат не заметил. Распрямился, закинул рюкзак на плечи, мне кивнул на второй.

— Бери, идем.

Алексей Иванович ждал нас у входа и поглядывал на небо с таким раздраженным видом, с каким прождавший лишние полчаса глядит на часы.

— Это все, что вам надо?

Борис кивнул.

— Хорошо, — сказал Алексей Иванович. — Я даже смотреть не буду, чего вы там набрали. Забирайте и уходите. Только с одним условием.

Вот оно как. Я потер глаза, все еще щурясь от света. Борис красноречиво фыркнул: мол, говорил же я тебе, что этот хрен просто так ничего не сделает.

— С каким условием? — осторожно спросил я, понимая, что Алексей Иванович ждет риторического вопроса.

Ждет, потому что вопрос этот уже можно считать согласием.

Ждет, потому что, как он сам выразился, его совесть болит за всех.

— Ее зовут Ольга, — сказал Алексей Иванович улыбнувшись.

И стало ясно: болеть совесть стала меньше. На один пункт.

На самом деле совести усатого благодетеля стало легче аж на два пункта.

Ольге было лет тридцать, ее дочери — около десяти. Женщина ехала с девчонкой от родителей, проводивших лето на даче, и отключилась в автобусе. Когда пришла в себя, решила, что угодила в аварию. Вытащила дочь из прогнившего салона и едва не попала под раздачу. Неизвестно, что вообразил с перепуга шофер, но Ольге пришлось бежать, чтобы не получить по голове ржавой монтировкой. На шоссе, возле гипермаркета, их с девчонкой перехватил белобрысый Мишка. Отвел к людям, одел, накормил. И, со слов Ольги, положил на нее глаз.

— А у меня муж, — объяснила женщина, когда мы вышли на трассу и терпеливо выслушали ее историю. Легкомысленно пожала плечами и добавила: — Да и какие тут отношения, когда неизвестно что творится.

— Ма, — сердито одернула ее девчонка, поправляя рюкзачок за спиной. — Мишка этот злой. Сама говорила, что злой.

— Злой, — нахмурилась Ольга. И резко сменила тему: — Батя твой дурак, дочь. Он котлет-то пожарить не умеет, а теперь и вообще загнется, если не найдем его.

Ольга была простой, без зауми. Такие остаются серыми в жизни, а когда ситуация выходит из-под контроля, словно бы обнаруживают скрытые резервы.

Такие выживают.

Ольга не была красавицей. Обычная провинциалка, понаехавшая на рубеже тысячелетий в столицу за пристойной жизнью. Практичная, без кукольности и желания понравиться каждому встречному мужчине.

Я покосился на нее. Русые волосы, выбивающиеся из-под оранжевой банданы, славянское лицо, бледноватое и унылое без косметики, щуплая фигурка под синим комбинезоном.

Наряженная в эти дурацкие шмотки из гипермаркета, женщина напоминала рабочую из какого-то старого советского фильма.

А вот девчонка уже была коренной москвичкой — это чувствовалось в ее поведении и манере держаться. Она бодро вышагивала рядом с матерью — держа за руку, но в любой момент готовая отпустить. Пигалица выглядела так, словно не провела сутки в исковерканном неведомым катаклизмом мире, а только что вышла погулять во двор после школы. Временами, правда, из-под напускной уверенности пробивался детский страх, но менялся при этом только взгляд.

Она не боялась того, что творилось вокруг. То ли еще не успела испугаться, то ли не понимала, что все поменялось. Раз и навсегда.

Мне стало не по себе, и я отвел взгляд от шагающей девчонки.

Было в этой парочке что-то потустороннее. Словно они все еще жили там, в минувшем, за невидимой гранью, преломившей время. Вот, идут вроде бы рядом, разговаривают, а протяни руку и поймаешь воздух, потому что между нами — десятилетия…

Ну и мысли лезут.

Небо затянули облака, но жара не спадала. Ноги невыносимо прели в грубых походных ботинках на высокой подошве. Куртку я скинул и затолкал под клапан рюкзака, оставшись в синтетической безрукавке и камуфляжных штанах. Разношенные джинсы пришлось выбросить: места для лишних вещей у нас не было. А вот мобилу выкидывать не стал, сунул в карман. Может, и глупо, но с этим осколком прошлого расставаться не хотелось.

— Значит, муж в городе, и ты к нему топаешь? — поинтересовался Борис, оценивающе поглядывая на Ольгу.

— Ага, — согласилась та не оборачиваясь. — Он же неумеха, пропадет. Только со мной никто не хотел идти, пока вы не появились. Спасибо.

— Еще заходи, — привычно обронил Борис.

Ольга сбилась с шага, повернулась и удивленно посмотрела на него. Не обиделась, просто не поняла.

— Это у него такая присказка, — пояснил я останавливаясь. — Вместо «пожалуйста».

— А, — кивнула Ольга и зашагала дальше.

Борис задержался, провожая ее взглядом и будто бы что-то прикидывая про себя. Мне это сразу не понравилось. Прекрасно знаю такое оценивающее зырканье, брат еще в детстве так на приглянувшиеся игрушки в «Детском мире» смотрел.

— Ты чего задумал? — осторожно спросил я.

— Научить ее муженька котлеты жарить, — пробормотал он и поскреб рыжую щетину на щеке. — Побриться надо.

— Совсем сбрендил? — уточнил я, чувствуя, как холодок тревоги растекается в груди.

Борис, наконец, удостоил меня взглядом.

— Чего?

— Сбрендил, говорю?

— Меня длинная щетина напрягает. Тебя не?

— Да причем тут щетина! — разозлился я и тут же понизил голос, видя, что Ольга с девчонкой притормозили и ждут нас. — Ты чего так на нее пялишься?

— На кого? На эту колхозницу? — Губы Бориса растянулись в гадкую улыбку. — Меня такой наряд заводит. Представь себе.

Я даже не сразу нашелся, что сказать. В конце концов, выдавил:

— Она же с ребенком.

Борис перестал улыбаться. Наклонился к моему уху и шепнул:

— Ты пойми, брат, мне пофиг, с кем она. Я тридцать лет не трахался.

Меня словно ледяной водой окатили. От хриплого шепота, такого знакомого и одновременно очень далекого и чужого, по спине побежали мурашки. Близость этого человека ощущалась на физиологическом уровне, гипнотизировала, как едва слышимое дыхание хищника, подкравшегося к добыче на расстояние последнего прыжка.

В нас же одна кровь. Он дважды спас мне жизнь. Почему же мне так неуютно от его близости?

Борис хлопнул меня по плечу, заставив поморщиться: волчья царапина еще не зажила. Я машинально отступил на шаг и поправил рюкзак.

— Не напрягайся ты так, — подмигнул Борис.

— Не смей, — тихо начал я. — Есть черта, которую…

— Все будет ништяк, — бесцеремонно перебил он и пошел вперед. Театрально провел рукой перед Ольгой и девчонкой в сторону Москвы: — Добро пожаловать, москвичи и гости столицы.

Мы снова зашагали между ржавыми легковушками. В салоны старались не смотреть, но время от времени взгляд непроизвольно падал на истлевшие останки. Девчонку мать как-то умудрялась вести подальше от машин.

Метрах в ста, примерно с такой же скоростью двигались двое парней — я их давно приметил. Мы не мешали друг другу. Они не оборачивались, мы не стремились их догнать.

Навстречу тоже стали попадаться люди. Я окликнул одну из групп, хотел выяснить, что делается в Москве, но беженцы шарахнулись от нас и затерялись среди машин.

Вдалеке показалась эстакада.

— МКАД уже, — предположил я, помогая Ольге перебраться через завал из рассыпавшихся возле грузовика труб.

— Шустрый больно. Это другая развязка, — осадил меня Борис, подхватывая под мышки взбрыкнувшую девчонку. — Тихо ты, егоза! Как зовут?

— Мария. Можете Машей звать, — серьезно ответила та. Высвободилась из его рук, как только нащупала носками ботинок землю. — Сама могу, не маленькая.

— Дочь, веди себя прилично, — строго сказала Ольга, беря девчонку за руку и с благодарностью кивая Борису.

Я мрачно посмотрел брату в коротко стриженый затылок. Промолчал. Что ему сейчас ни говори — все без толку. Самец.

Сзади донеслось странное урчание, непохожее на звуки природы, к которым мы уже успели привыкнуть. Уркнуло басовито: казалось, что почва вот-вот дрогнет под ногами.

— Что это? — тихо спросила Ольга, обернувшись вслед за крутанувшейся дочерью.

Мы с Борисом уже вглядывались в просветы между застывшими остовами длинномеров и легковушек. В руке брат крепко сжимал топор — и когда только успел выхватить?

— Звук механический, — надевая очки, сказал я. — Может, кто машину на ход поставил?

— Нереально, — покачал головой Борис, продолжая щуриться от вновь выглянувшего солнца. — Все прогнило. Даже если в гараже стояла — покрышки в труху, бензин в мочу, электроника в хлам.

Звук повторился. В той же низкой тональности, но на этот раз урчало дольше.

— Дизель заводят? — выдвинул я следующую версию.

— Не похоже, — отозвался Борис.

Брат хотел добавить что-то еще, но его перебила девчонка:

— Да железяками скребут. Двигают. Как мебель, только железяки.

Борис приподнял брови и глянул на нее сверху вниз.

— А что, может быть, — хмыкнул он под нос. — Отодвигают какую-нибудь тачку с дороги, делов-то. А мы и обоср… — Борис осекся. Видимо, какой-то внутренний тормоз все-таки еще работал. Поправился: — Обознались мы.

— Глупо двигать убитые тачки по дороге, — с сомнением возразил я.

— Мало ли, фен-шуй чей-то нарушила, — пожал плечами Борис, убирая топор за пояс. — Вроде больше не гремит. Двинули.

Я перехватил его взгляд. Вздрогнул. Ни черта брат не верит, что кто-то где-то просто так машины двигает. Говорит одно, в мозгах — совсем другое. Напряжен, готов в любую минуту действовать по ситуации. Интересно, что у него на уме?

Борис развернулся и пошел, поглядывая через плечо каждый десяток метров. Ольга потянула дочь и двинулась следом за ним. Видимо, ее успокоили слова брата.

А вот девчонка что-то заподозрила. Она догнала Бориса, дернула за рукав и хитро поинтересовалась:

— Вы что, правда, поверили про железяки? Я же шутила.

— Да какая разница, железяки — не железяки, — отмахнулся он от нее. — Нас не трогают и хорошо.

— Дочь, — привычно одернула Ольга.

— Ма, он врет, — категорично заявила девчонка, обиженно косясь на Бориса, ритмично вбивающего ботинками пыль в асфальт. — Я ж пошутила, а он теперь врет.

— Да перестанешь ты так себя вести! — прикрикнула Ольга, некрасиво поджав губы. — Заладила. Один злой, другой врет. Иди и помалкивай.

Девчонка сдвинула бровки, раздула ноздри и покраснела. Реветь вроде не собралась, но набычилась капитально. Вырвала ладошку из руки матери и отстала, ровняясь со мной. Ольга хотела схватить ее обратно, но я сделал успокаивающий жест: мол, не волнуйтесь.

Так сам собой выстроился своеобразный походный порядок: Борис с Ольгой, я с девчонкой. Парами.

С минуту мы молча огибали машины и всматривались в приближающуюся полосу эстакады, разбивавшую густой лес по краям дороги, словно гигантский бетонный тесак.

Я слышал, как необычное урканье-лязганье еще пару раз повторялось где-то сзади. Борис настороженно оглядывался, но не останавливался. Тоже верно: если там опасность, то надо скорее уходить от нее.

— Вам куда в Москве надо? — спросила Ольга у брата, нарушая молчание. Уточнила: — Ну, территориально.

— Ему в центр, на Арбат, — ответил он, даже не посмотрев на меня. Снова оценивающе чиркнул по женщине взглядом. — А я приятелей навестить хотел, но не бросать же его. Доведу сначала, а там поглядим.

Опять преподнес все так, будто я несмышленыш, за которым следить надо.

— А нам поближе, в Чертаново, — поделилась Ольга, поправляя на ходу штанину. — Уф, жара какая…

— Неизвестно, что творится в городе, — сказал я ей в спину. — И Чертаново не так уж близко.

Ольга осуждающе посмотрела на меня через плечо. Так, будто именно я устроил апокалипсис и уложил всех в анабиоз на треть века. Обронила:

— Нечего ребенка пугать.

— Нечего прикидываться, что все в порядке, — неожиданно остро огрызнулся я.

— Да я не боюсь, — успокоила девчонка, пытаясь заглянуть в приоткрытую дверь прогнившей насквозь «девятки». Я поторопил ее. — Эй! Не толкайтесь!

— Дочь! — Ольга все-таки поймала девчонку за руку и с силой подтянула к себе. — Всё. Пойдешь рядом.

Та дернулась пару раз и притихла, продолжая хмуриться. Я обратил внимание, что Борис наблюдает за перепалкой с кривой ухмылкой. Он что, собирается в хороших-плохих полицейских сыграть?

На встречной полосе, за отбойником промелькнул человек — мужчина лет пятидесяти, лысый, в лохмотьях. Он бежал трусцой, сосредоточенно глядя под ноги, сипло дыша, не обращая ни на что вокруг внимания.

— Эй! — окрикнул я.

Мужчина встрепенулся и шарахнулся в сторону. Ударился спиной о борт маршрутки. Сыпанула ржавая труха. Мужчина стеганул по мне безумным взглядом и забормотал:

— Свет-свет-свет…

— Подождите, не бойтесь!

Я выставил вперед руки, показывая, что безоружен и не причиню ему вреда, но мужчина уже бочком сдвинулся вдоль микроавтобуса и побежал дальше.

Блестящая лысина пару раз мелькнула между машинами. И всё.

— Дядька испугался, — уже без бравады прошептала девчонка.

— Чего он там бурчал? — спросил Борис. — Свят-свят-свят, что ль?

Я ответил не сразу, перебирая в голове догадки и сопоставляя факты. В памяти всплыл суетливый мужичок Семеныч, пришедший в гипермаркет из Сколково…

— Нет, — медленно произнес я, глядя на Бориса. — Он сказал: свет-свет-свет.

— О как, — нахмурился брат. — Как тот хрен, стукнутый сиянием?

— Да.

— Тоже, поди, из Сколково скачет. — Борис понизил голос. — Видно, все-таки ученые наши головожопые что-то там намудрили. А?

— Кажется, этот не из Сколково бежал, — дрогнувшим голосом сказал я. — Совсем не с той стороны.

— Из… — Брат посмотрел на виднеющиеся за эстакадой верхушки многоэтажек. — Ну, фиг его знает.

— Наверное, в Москве тоже что-то не так. — Я глубоко вздохнул, унимая страх. Снял очки, на автомате протер и убрал в футляр. С Элей все будет в порядке, обязательно. Я еще раз вдохнул и выдохнул. Резюмировал: — Надо разобраться, что это за свет, прежде чем угодим туда сами.

— Разберемся, — отрезал Борис. — Пошли.

Под обветшавшей эстакадой устроили привал двое парней. Кажется, те, что шли впереди нас. Их экипировка оставляла желать лучшего: тертые резиновые сапоги, дряхлые рубашки и древний саквояж с каким-то барахлом. По сравнению с нами — нищие.

Зато у них были сигареты.

Завидев дымок, Борис аж крякнул в предвкушении. Без колебаний свернул с шоссе под мост и направился прямиком в тень, на мерцающие красные огоньки. Я остался с Ольгой и девчонкой.

С минуту брат разговаривал с парнями. Те держались настороженно — похоже, боялись его. Пару раз попытались что-то возразить, но Борис довольно резко перебил, и парни притихли. Зато оживились, когда брат скинул рюкзак.

Обратно Борис вернулся пружинистым шагом с довольной физиономией. Вид у него был настолько пижонский, что грубый камуфляж, говнодавы и здоровенный рюкзак с палаткой казались недоразумением.

— За банку варенья и пачку печенья, — бодро доложил Борис, прикуривая от газовой зажигалки. — М-м, кайф.

— Что ты им отдал? — не разделяя его восторга, спросил я.

— Лапши пару брикетов, — махнул он рукой. — Эх, надо было просто забрать курево. Делов-то.

— Забрать? — не поняла девчонка. — Как?

— Как бывает у макак, — смачно затягиваясь и выпуская густую струю дыма, сказал брат. — Топором по башке дать и забрать. — Он сделал большие глаза и клацнул зубами. — Шучу.

Девчонка некоторое время таращилась на него, а потом повертела пальцем у виска и отвернулась. Ольга неопределенно покачала головой, промолчала.

А вот меня от этой его шутки передернуло. Перед глазами всплыла картина утреннего побоища. Разбросанные угли, забитый насмерть Колян, гопник с проломленным черепом… Скользкое и мерзкое на лезвии… Заляпанная ветровка…

Борис перехватил мой взгляд и посерьезнел. Втоптал в асфальт окурок и молча пошел вперед. Мы гуськом потянулись за ним.

За эстакадой дорога стала посвободнее. Вдалеке серела развязка МКАДа, чуть в стороне замерли многоэтажки, а над ними собирались тяжелые фиолетовые тучи, изрезанные косыми солнечными лучами.

Видимо, скоро ливанет — не зря так парило целый день.

Басовитое урчание слышалось теперь отчетливо. Оно стало ровнее, приблизилось. Я оглянулся, но источника звука все еще не было видно. Что же это такое? Трактор, что ли?

Брат печатал шаг все быстрее, и нам пришлось прибавить, чтобы не отстать. Ольга уже не болтала — берегла дыхание. Девчонка тоже перестала выпендриваться — сопела рядом с матерью, все чаще поправляя рюкзачок и хмурясь.

Я шел замыкающим, посматривал по сторонам. Угрюмо возвышающиеся над лесом короба высотных домов невольно притягивали взгляд, и в голову упорно лезла пугающая мысль: риэлторы больше не нужны. Бессмысленно показывать кому-то квартиры и расписывать их преимущества. Каждый сам волен выбирать, где жить: места теперь полно. Правда, с удобствами напряженка.

Борис притормозил.

— Поцеловались и разбежались.

Поперек дороги, перекрыв несколько полос, возвышался обшарпанный икарус. К погнутому отбойнику был прижат крупный внедорожник — видимо, автобус его туда и загнал.

Брат нырнул в узкую щель между железными монстрами. Я пропустил вперед Ольгу с дочерью и протиснулся следом за ними.

— Ма, подожди, я устала, — капризно заявила девчонка. — Пить хочу.

Ольга повернулась, хотела ее одернуть, но Борис резко остановился, скинул рюкзак, достал бутылку минералки. Отвинтил крышку и сунул девчонке.

— На, только не ной, — сухо сказал он.

Та взяла бутылку обеими руками, с трудом подняла, поднесла к губам и забулькала. Напившись, вернула брату.

— А я и не ною.

— Отлично, — прикладываясь к минералке, буркнул Борис. — Будешь хорошо себя вести, получишь приз.

— Какой приз? — оживилась девчонка.

— Главный, — хамовато гыгыкнул брат.

Девчонка скуксилась.

На этот раз Ольга уже откровенно нахмурилась. Ага, кажется, начинает понимать, что за фрукт перед ней. Это хорошо — будет поменьше его провоцировать легкомысленным поведением.

Борис наконец оторвался от горлышка и передал бутылку Ольге. Затем очередь дошла и до меня. Я сделал пару глотков и завинтил крышку.

— Всё? — Борис обвел нас взглядом. — Водопой окончен.

— Я писать хочу, — сообщила девчонка.

— Какие же вы трудные пассажиры, — после недолгой паузы обронил брат. Указал Ольге на внедорожник: — Вперед. Чего стоим?

— Я туда не пойду, — мгновенно взвилась девчонка. — Еще чего не хватало, чтобы вы подглядывали. Ма, пошли в лес…

— Дочь… — начала Ольга.

Но Борис ее перебил, кивнув в мою сторону:

— Вчера брата волк чуть не задрал.

— Нет там никаких волков! — захныкала девчонка, шмыгнув носом. — Ма, он врет!

— Он не врет, — встрял я, наклоняясь к ней. — В лес действительно ходить опасно. Мы отвернемся.

— И не будете подглядывать? — недоверчиво глядя на меня, уточнила девчонка.

— Ни глазком даже, — заверил я.

— Точно-точно?..

— Какие же трудные пассажиры, — все сильнее раздражаясь, повторил Борис. — Дуй уже.

Ольга, косясь на брата, ухватила дочь за руку и потянула в щель между внедорожником и автобусом. Девчонка хотела что-то еще возразить, но мать так сильно дернула ее, что та утихла.

Мы остались одни. Борис закурил, провожая взглядом белку, скакавшую поперек трассы — с одной обочины на другую. Прищелкнул языком, но рыжая даже не обратила внимания на звук. Видимо, приближающееся урчание волновало ее куда больше.

Я хмуро наблюдал за братом, соображая, как остепенить этого кобеля, всерьез решившего трахнуть Ольгу. Ведь, если женщина заартачится, силой возьмет. И плевать он хотел, что рядом ребенок.

Урчание внезапно стихло, погрузив мир в звонкую тишину. Возле эстакады что-то громыхнуло, заскрежетало, и послышался размеренный лязг.

Я с замиранием сердца почувствовал, как асфальт под ногами мелко задрожал.

— Что-то едет, — сказал Борис, отволакивая свой рюкзак к краю трассы. Сплюнул с губы сигарету и достал из-за пояса топор. — Надо попробовать. Если остановим…

— Да ты рехнулся! — крикнул я, уставившись на него.

— Нам нужен транспорт, — жестко отрезал брат. — И там, — он указал топором в сторону автобуса, который загораживал обзор, — то, что на ходу. Возможно, единственное в своем роде.

— Уйди с дороги, Борис! — гаркнул я, хватая за руку подбежавшую Ольгу и оттаскивая их с девчонкой на обочину. — Слышишь!

В потемневшем небе сверкнуло, подсветив на мгновение дерзкий профиль брата.

— Подстрахуешь, если что, — хрипло велел он, пряча руку с топором за спину. — Хрен знает, сколько их там.

— Борис!

Крик потонул в надвигающимся лязге и рухнувшем сверху раскате грома.

Так не шумят обычные машины! И даже тракторы так не шумят! Это похоже на…

Внедорожник, за который Ольга водила девчонку пописать, вздрогнул, словно живой, и со скрежетом пополз вперед, скребя по асфальту давным-давно спущенными колесами.

Чувствуя, как слабеют колени, я шагнул назад. Рефлекторно прикрыл собой отступающую Ольгу и пронзительно завизжавшую девчонку. Жест получился больше глупым, чем благородным.

Внедорожник продвинулся еще на несколько метров и замер. Из-за него на свободное пространство вывернула огромная гусеничная самоходка.

Борис стоял с заведенным за спину топором, тупо глядя, как на него надвигается стальная махина. Лязг, мутные отсветы на выкрашенной в защитный цвет броне, вонь черного солярочного выхлопа — все это слилось в нечто опасное и громкое, в механического монстра, о существовании которых природа успела основательно подзабыть за треть века…

Я схватил Бориса за ремень и одним чудовищным рывком сдернул с пути самоходки. Брат выронил топор, по инерции сделал несколько шагов, остановился, ошалело глядя на автоматически повернувшееся на крыше броневика дуло пулемета.

В лицо дохнуло раскаленной копотью. Я зажмурился, фыркнул. Лязг и густое ворчание дизеля стали постепенно отдаляться.

Сердце бешено ухало, отзываясь эхом в висках, поджилки тряслись, в носу щипало от гари, а пальцы все еще судорожно сжимали ремень брата.

Борис помотал головой, и его взгляд стал осмысленным. Он отбросил мою руку, поднял топор и посмотрел вслед уезжающей самоходке. Потом медленно обернулся. Сказал одними губами:

— Спасибо, брат.

— Еще заходи, — вернул я его любимую присказку.

Хотелось много чего сказать, от души выматериться, наорать на этого идиота. Хотелось врезать ему по наглой, самоуверенной морде, а потом развернуться и уйти.

— Пошел ты, — процедил я сквозь зубы, сдержав ярость. — Брат.

— Не топчи клумбы, — моментально ощерился Борис. — Я бы и сам успел отпрыгнуть. А ты обгадился, да?

— Знаешь что… — Я почувствовал, что терпение лопается. Еще одна подначка с его стороны и действительно двину этому уроду в челюсть. С какой-то животной ненавистью произнес, глядя Борису в глаза: — С меня мамы хватит. Твои кишки соскребать с гусениц — желания нет.

— Заметил? Пулемет автоматический, — быстро меняя тему, сказал он. — И задраено все наглухо.

Я взял себя в руки, гася эмоции, и уже спокойнее уточнил:

— Хочешь сказать, беспилотная?

— Да не, — подхватывая рюкзак, ответил Борис. — Герметичная. Это ж не боевая хреновина, а разведывательная. Пулемет так, для острастки. Мы в армии такие изучали, только подревней.

— Войска химической защиты?

— Они, химики. А ты думал, откуда такая новехонькая единица, да еще и на ходу! На консервации стояла. У вояк такой техники полно. Масла залил, сальники поменял, заправил и поехал.

— Значит, военное положение ввели, — предположил я.

— Фиг знает. Наверное, — пожал плечами Борис. — Машина радиационной, химической и биологической разведки. В расчетное место приедет, замеры сделает, радиосигнал подаст. А там уж могут и посерьезней чего подтянуть… — Он помолчал. Потом провел ладонью по лицу, оставляя на скуле пыльный развод, и тихо добавил: — Я и впрямь очканул.

Сверкнула молния, почти сразу пророкотал гром. Тучи подобрались уже совсем близко.

Ольга за все время, пока мы с братом разговаривали, не произнесла ни слова. Просто стояла на обочине, по колено в траве, и прижимала к себе перепуганную дочь. Из-под банданы выбилась прядь волос, щеки раскраснелись, грудь под комбинезоном вздымалась от частого дыхания. Растрепанная и посерьезневшая, она в этот момент даже показалась мне по-своему красивой.

И, судя по всему, не одному мне.

Я перехватил оценивающий взгляд Бориса и с ужасом понял: брат вовсе не отказался от своего плана, на что я втайне рассчитывал. Только что ведь едва под гусеницы не угодил, и хоть бы хны. Все примеривается, как под юбку залезть.

— Надо разбить лагерь, — сказал я, чтобы хоть как-то отвлечь этого кобеля. — В палатке все не уместимся, но есть тент. Растянем и переждем дождь. Поможешь?

— Помогу, — нехотя отклеивая взгляд от напряженной Ольги, произнес брат. — А дамы пока пожрать соорудят. Правда, дамы? А то костер долго разводить.

Ольга, ни на шаг не отпуская от себя дочь, стала вытаскивать из рюкзака пакеты с провизией. Глухо звякнула тушенка, аппетитно зашуршали полиэтиленовые брикеты с галетами и вермишелью. Я вдруг понял, как сильно проголодался и устал. С самой ночи — на нервах, не замечал, что организм работает на пределе возможностей, а теперь накатило…

Поставить на обочине палатку и кое-как растянуть на складных кольях тент мы успели ровно за минуту до того, как обрушился ливень.

Гроза налетела мощно, но прошла быстро. Молнии сверкнули цепочкой одна за другой, отпечатав в тучах свои яркие прожилки, громовые раскаты волнами проутюжили землю, порывы холодного ветра попытались снести наш хлопающий навес, но безрезультатно: закрепили мы его на совесть. Стихия угомонилась. Первый шквал прошел, оставив после себя в воздухе сизую пелену. Шум ливня стих, обернулся шепотом мелкого дождя.

Некоторое время мы сидели на рюкзаках и смотрели, как по шоссе растекаются мутные ручейки.

— Следы смыло, — нарушил молчание Борис. — Теперь не угадаешь, куда разведмашина ушла.

— Зачем тебе? — спросил я, хрустнув галетой.

— Ну-у, — он неопределенно покачал головой, — всегда полезно знать, что интересует вояк. Где вояки, там власть. А где власть, там нормальные условия для жизни.

— Нет больше никакой власти, — хмуро возразил я.

— Сейчас нет, завтра будет, — резонно заметил Борис. Отставил ополовиненную банку тушенки и повернулся к Ольге. Подмигнул. — Не забудьте оплатить проезд.

— Чего? — не поняла она. — Какой проезд?

— И провоз багажа. — Борис кивнул на притихшую девчонку. Снова перевел масленый взгляд на Ольгу. — Пойдем в палатку, пошепчемся. А брат пока с Машенькой посидит. Правда, брат?

Навеянное тихим дождем спокойствие как рукой сняло.

— Никуда ты не пойдешь, — выдохнул я, чувствуя, как мерзко дрожит голос.

— Тебе сложно десять минут с ребенком посидеть? — не смотря на меня, обронил Борис.

— Ма, — вцепляясь в Ольгу как клещ, пискнула девчонка, — ма, ты только не уходи никуда. Ладно?

Ольга молчала, затравленно глядя то на меня, то на брата.

— Какие же вы все-таки трудные пассажиры, — хмыкнул Борис.

Он хотел потрепать вздрогнувшую девчонку по волосам, но Ольга отпрянула и утянула дочь за собой. Я подался вперед. Борис резко обернулся и, чиркнув по мне колючим взглядом, выбрался из-под тента. Сунул руки в карманы, подставляя лицо летящим с неба каплям, и медленно проговорил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Вернусь через пять минут. Оставайтесь на нашем канале.

И исчез в бледном водяном мареве.

Сквозь шелест дождя и журчание ручейка, подбирающегося к палатке, я услышал, как часто и неглубоко сипит Ольга. Девчонка, казалось, вообще перестала дышать и двигаться — только два огромных глаза блестели из-под растрепавшейся челки да белели впившиеся в рукав матери пальчики.

От обеих веяло отчаянием загнанных в угол зверей.

Наверное, только теперь до них по-настоящему дошел смысл случившегося. В обманчиво милосердном, безжалостном, хищном облике Бориса к женщине и девчонке пришел новый мир, который они так старательно не замечали.

Жуткий, совсем чужой. Будто плохой монохромный сон, перетекший вдруг из глубин сознания в явь.

— Бегите, — прошептал я, быстро впихивая в Ольгин рюкзак еду и теплые шмотки. — Вон уже МКАД. Там люди, не пропадете.

Ольга, так и не обронив ни слова, собралась и шмыгнула под дождь, утянув за собой дочь. Девчонка в последнее мгновение обернулась и, пронзительно, совершенно не по-детски глянув на меня, спросила:

— А он ведь врал про то, что… топором по голове? Он же врун?

Я кивнул.

— Врун. Бегите.

Ольга привычным движением дернула девчонку за руку, и они растворились в пепельно-серой мгле, оставив меня наедине с монотонным шуршанием дождя.

Я еще долго смотрел им вслед, чувствуя, как с этим августовским ливнем внутрь втекает что-то потустороннее — ледяное и неуютное, как сквозняк в студеную зимнюю ночь. Смотрел на размытые очертания застывших в последней агонии машин на зыбкой ленте шоссе, на еле заметную отсюда развязку кольцевой дороги, на бесконечную рябь в лужах и видел странный золотистый свет, стеной уходящий в самое небо. За мерцающей гранью, словно разделяющей пространство на слои, дрожали узнаваемые, но слегка искаженные контуры домов, неясные силуэты, темные точки чудно, неправильно летящих птиц. Из этой полупрозрачной янтарной стены появлялись люди. Один за другим выходили из слепящего сияния, вспыхивая на миг, как крошечные солнца, и…

Я вздрогнул.

Борис стоял метрах в десяти, прислонившись к столбу, почти слившись с ним. Без движения. Тихо.

Он никуда не уходил.

Брат стоял и внимательно наблюдал, как я отпускал попутчиков. Точнее… наших нечаянных трудных пассажиров.

Дождь кончился. День кончился.

Мы вошли в Москву. Заночевали. Проснулись, собрались и пошли опять. Молча, словно чужие. Топали по Ленинскому, посматривали на разрозненные группы людей, обходили гигантские, заросшие ряской лужи, больше напоминавшие настоящие болота, пару раз останавливались на привал.

Я никогда не понимал людей, которые могут подолгу обижаться и не разговаривать, не понимал их и теперь. Но говорить с Борисом мне в самом деле было не о чем. И он молчал в ответ.

Небо так и не просветлело. Дождя больше не было, но и солнце не пробивалось сквозь низкие блеклые облака. Мир вокруг стал серым, потускнел под цвет настроения.

Город, в котором я родился и вырос, который всегда любил и, как мне казалось, чувствовал, сейчас был незнакомым, холодным. В нем затаилась агрессия. Москва смотрела на меня темными провалами окон, смотрела с настороженностью и непониманием. Город был другим. В этом он чем-то походил на Бориса. Я не знал, как реагировать.

Я вообще ничего теперь не знал. А кто знал? Борис? Нет, знаний у него не больше моего. Просто он реагирует на происходящее быстрее и резче. На него наезжают, он тут же отвечает ударом в челюсть. Не задумываясь. А я теряюсь. Может быть, именно потому, что думаю больше чем надо?

Может, правильнее не думать, а реагировать? Но как тут не думать?

Мысли сами лезли в голову. Обо всем сразу и о многом по отдельности. Перепрыгивали с одного на другое и снова бежали. По кругу.

Я думал о том, что произошло. Вообще с миром и с нами в частности. Думал о Борисе. Много. Не мог не думать. Мы всю жизнь с ним ссорились. Сначала в детстве из-за игрушек и прочей мелочи. Потом, по мере взросления, из-за взглядов на жизнь. Из-за карьеры…

Борис вкалывал на результат, мне нравилось работать с людьми. Борис не понимал, как можно ставить процесс выше результата. Считал, что получать удовольствие от работы в ущерб доходам может только неудачник. Меня удивляло, как можно работать без удовольствия, даже если это приносит солидные барыши.

Борис знал, что за деньги можно купить все или почти все. Я не был в этом так уверен. А от мысли, что продается каждый, вопрос лишь в цене, меня коробило. Для него же это была едва ли не основа веры.

Я не понимал и не желал понимать, как можно пользоваться женщинами и менять их, словно перчатки. Борис посмеивался над моей «внеземной любовью» и над тем, что я притащил ее в мамину квартиру. Да и над тем, что я в свои тридцать пять живу с матерью, тоже смеялся. Хотя чего вроде бы смешного? Просто мне так казалось удобно. И мама не оставалась одна.

Мы были разными. Во всем. Всегда. Очень разными. Но мы были братьями.

А теперь?

Сейчас вопрос стоял уже не в мировосприятии, не в жизненной позиции. Не в игрушках, детских ли, взрослых — не важно. Причина размолвки сидела куда глубже. И размолвка уже выглядела не пустой ссорой, а расколом. Будто прямо посреди Ленинского проспекта, поперек дороги между мной и Борисом пролегла глубокая трещина, на дне которой текла магма. Трещина была широкой, но через нее еще можно было перешагнуть. Ему или мне. Перешагнуть, чтобы снова оказаться на одной стороне. Шестое чувство подсказывало, что перешагивать надо сейчас, пока трещина не превратилась в пропасть.

И перешагивать надо мне. Борис делать шаг первым не станет. Хотя…

Ведь не бросил же. Пришел со мной в город, идет дальше к Арбату. Впрочем, ему-то сейчас не так важно, куда идти. У него же нет Эли.

От последней мысли сжалось в груди.

Эля. Где она сейчас?

Я очень надеялся, что дома, на Арбате. Хотел в это верить. Верил. Почти видел, что она проснулась в старенькой квартире с окнами не на воспетую Окуджавой улицу, а во двор. Что сидит там сейчас на широком подоконнике и смотрит на шумящие за стеклом ветви. Ждет меня.

Конечно, ждет. Я видел ее лицо. Мягкую улыбку, легкую, одними уголками губ, от которой на щеках появлялись очаровательные ямочки. И глаза. Глубокие, бездонные, по-настоящему добрые. В них я готов был утонуть.

Главное, чтобы она дождалась. Чтобы с ней ничего не случилось…

Поток мыслей замкнулся, выходя на новый круг. Я почувствовал, как пальцы непроизвольно теребят футляр на шее. Вовремя остановил руку, чтобы не вытащить очки. Хватит. Надо отвлечься.

Я попытался на что-нибудь переключиться. Вариантов выходило не так много. Борис разговаривать со мной не торопился. Окружающий пейзаж к перемене мыслей не располагал. Оставалось одно: слушать треп Серого.

Серый прицепился к нам утром. Вчера вечером мы успели добраться до Тропаревского парка. Ночевать среди леса мне не хотелось, но Борис решил устроить стоянку, не спрашивая моего мнения. Просто остановился, сошел на обочину, сбросил рюкзак и начал ставить палатку.

Впрочем, надо признать, он оказался прав. Во всяком случае, в плане людей бывший парк оказался безопаснее, чем каменные джунгли. Люди здесь не ходили. Может, боялись, а может, смысла не видели. А зверье, если и было, не полезло на огонь.

Ночь прошла спокойно. Сюрпризы начались утром. Проснулся я оттого, что кто-то возился у входа. Сперва подумал, что это Борис. Потом понял — нет. Пока потихоньку крался к выходу и прикидывал, что делать, снаружи что-то произошло.

Когда я высунул нос из палатки, все было кончено. Борис цепко держал за рукав русоволосого мужика лет сорока. У того был бомжацкий прикид и рожа интеллигентного неудачника-пропойцы.

— По рюкзакам шарился, — пояснил Борис в воздух.

Мужик тут же возмутился и пустился в пространные объяснения, из которых следовало, что он не собирался воровать, а только хотел чего-нибудь сожрать, потому что очень проголодался. И даже если считать акт пожирания еды ближнего своего воровством, то все равно он не виноват, просто искушать не надо было. В общем, по любому выходило, что грешен он в последнюю очередь.

Бориса наглый пройдоха почему-то развеселил, и он разрешил тому остаться на завтрак.

Русоволосый отказываться не стал.

— Серый, — представился он.

— Серега, типа? — уточнил Борис.

— Не-е, фамилия моя Сергеев. А кличка вперед меня родилась.

Серый болтал без умолку. Травил байки, рассказывал истории из своей беспутной жизни, напевал какую-то ерунду. Он не замолкал ни на минуту. Даже, когда ел.

Если верить рассказам Серого, то в молодости он успел поработать в политике, был руководителем молодежной организации одной небезызвестной партии. Пробовал писать рассказы и даже что-то большее. Под это дело начал общаться с литераторами, потом переключился на родноверов.

— С язычниками, что ли, бухал? — фыркнул Борис.

— Не язычество, — поправил Серый. — А родноверие.

— Бабушке своей расскажи, — фамильярно заявил Борис мужику, который был старше его лет на десять. — Я в детстве с реконструкторами путался. Тоже смешные фрики, но те хоть просто в рыцарей заигрались. А у этих ваших Велехренов всех мастей — все всерьез.

— Ты говоришь, о чем не знаешь, — покачал головой Серый. — Потому что ты дурак, но я тебя полюбил, я тебя научу…

— Почему не знаю? — продолжал забавляться Борис. — Знаю. Круглый стол Родноверческого Бреда, волхвы, жрецы самоназваные, обряды с целью девок за сиськи помять и все такое. Знаю я про ваше неоязычество.

Борис говорил зло и дерзко. Я хотел по привычке одернуть, но передумал. В конце концов, пусть один раз нарвется — может, получит по башке и перестанет на людей как на дерьмо смотреть. Тем более, еще большой вопрос, чего он там на самом деле знает. С реконструкторами-то он общался, а вот про знакомство Бориса с языческой тусовкой я слышал впервые.

Серый явно был не согласен, но спорить не стал. Просто перевел тему.

После завтрака мы поспешно собрали вещи, Борис попытался распрощаться с Серым, но тот неожиданно увязался с нами. Так и шел теперь, рассказывая всякую бессмысленную дребедень.

Борис прогонять навязавшегося попутчика не стал. Уж не знаю, чем он при этом руководствовался. Просто позволил тому плестись рядом и все.

Меня Серый поначалу раздражал, но к обеду я уже спокойно воспринимал никчемный треп, находя в нем свои плюсы. За пустой болтовней Серого сглаживалась наметившаяся между мной и Борисом трещина, молчание больше не давило на психику.

А теперь вот нашелся и еще один положительный момент: Серый помог мне отвлечься от мрачных мыслей.

— Не, — трещал он, вышагивая впереди, рядом с Борисом, — люди, в большинстве своем, добрые. Вот собирал я как-то подписи для одного кандидата в мандидаты. Веселая работа, я тебе скажу: ходишь по квартирам, всеми правдами и неправдами выжимаешь из людей автографы и паспортные данные. И не просто так, а в поддержку какого-то мужика, чтоб он мог свою кандидатуру на выборы выставить. Так вот наткнулся я на одну бабку. Мы с ней полчаса на лесенке стояли, разговоры разговаривали, потом в квартиру прошли. Бабка живет на пенсию, видно же, что денег нет. Но все, что есть в печи, на стол мечи. Традиция. Накормила, чаем напоила…

Серый мечтательно вздохнул то ли от воспоминания о гостеприимной старушке, то ли от мысли о домашней еде и чае. Беззлобно закончил:

— Но подпись не дала. Старая вешалка.

— Скажи спасибо, что ментов не вызвала, — фыркнул Борис. — Я бы позвал, если б ты ко мне со своими закорючками сунулся. А еще скорее в рог бы дал без всяких ментов. Тебя за подписи не били?

— Не, — помотал головой Серый. — Люди добрые, если с ними по-доброму. Они не только подписи, они последнюю рубашку отдадут, когда с ними говоришь правильно. Так вот идешь по квартирам: где накормят, где чаю нальют, где — покрепче. Где бутылку с собой пихнул, мол, держи, мужик, работа у тебя вредная.

— Вредная? — усмехнулся Борис.

— Вредная. Политика.

— Зато теперь ты отстранен от вредной работы. Политика-то ёкс.

— Ой, я тебя умоляю, — в голосе Серого появились наигранные одесские нотки. — Мир без политики — утопия. Два человека встретились, начали разговаривать — вот тебе уже политика.

Борис не ответил, только усмехнулся и зашагал дальше.

Мы шли по обочине. Если по Киевке можно было идти прямо по шоссе, то по мере приближения к центру двигаться по проезжей части становилось все сложнее. Машин здесь было не в пример больше. Они стояли мертвым ломом, разбросанные по дороге, словно не убранные капризным ребенком игрушки. На крупных перекрестках автомобильная свалка достигала таких масштабов, что варианта оставалось два: либо прыгать по гнилым капотам и крышам, либо уходить на обочину.

Мы благоразумно сместились с дороги.

Здесь было немного легче, но тоже не свободно. Зелень, что прежде боролась за выживание среди асфальта и бетона в загазованном городе, теперь неторопливо, но уверенно отбирала свое. Газоны, скверы, бульвары и аллеи заросли. Трава, кусты, деревья цеплялись теперь за каждую трещину в асфальте, куда ветром намело хоть немного земли. Город зарастал.

Дома обветшали. Краска облупилась, облезла. Стекла — те, что остались — помутнели. Другие вывалились из сгнивших рам и разлетелись в мелкое крошево. Кое-где из черных провалов окон торчали шевелящиеся на ветру останки занавесок.

Рекламные щиты прогнили, металлические каркасы покрылись ржавчиной. Торчали столбики с изувеченными временем дорожными знаками. Болтались то тут, то там, оборванные сломанными ветками и поваленными деревьями, черные кишки проводов.

Нет, это был не мой город. Это был его труп. Еще с узнаваемыми чертами, но уже неживой, изменившийся, подернутый тленом. И в своем пылком обещании, которое бросил на прощание Ольге, я тоже был неправ: людей здесь не было. Вернее были, но не те, от которых можно дождаться помощи.

Москва жила по-новому. Завидев нас, встречные прохожие чаще всего спешили обойти по широкой дуге. От окликов шарахались, сами не окликали.

О невероятном количестве человеческих останков я старался не думать. Страшно было даже приблизительно предположить, сколько людей не проснулось.

Несколько раз мы видели сумасшедших. Мужчина, сидящий на бордюре и посыпающий голову землей. Полуобнаженная, в истлевших лохмотьях девушка, с жутким тихим смехом кружащаяся возле мертвого светофора на перекрестке с Ломоносовским… Наверное, когда-то она была красива. Теперь от вида развевающихся на ветру лоскутов платья, едва прикрывающих молодое тело, бросало в дрожь.

В голову снова полезли мысли об Эле, и я отвернулся. Серый нахмурился. Борис не обратил внимания на несчастную.

Время от времени он всматривался в арки, дворы и подъезды. Перехватывая его оценивающие взгляды, я очень скоро почувствовал подступающую паранойю. Казалось, что из пустых домов и дворов, куда мы не совались, кто-то следит за нами. Что жизнь затаилась там, внутри, и спрятавшиеся люди провожают нас такими же оценивающими взглядами.

По спине пробежал холодок. Нет, не думать об этом. Люди добрые. Не могла же смерть и истерия охватить весь город. Не могли же все вокруг превратиться в зверей, как Борис.

Борзый шел, пружиня шаг. Он был напряжен, словно перетянутая струна. И я поймал себя на ощущении, что иду следом за хищником. Осторожным, решительным, если надо — безжалостным. От этой мысли трещина между нами, кажется, разъехалась еще сильнее.

Надо сделать шаг. Надо перебраться на его сторону, пока не поздно…

Хищник остановился, обернулся. Посмотрел глазами Бориса на Серого. Улыбнулся губами Бориса.

— Эй, гроза политики, а скажи мне, кто такой Дмитрий Ульянов?

— Такой дурак, типа тебя, — бесхитростно отозвался Серый. — Только в честь него вот эту улицу назвали.

Попутчик мотнул головой вправо от перекрестка, куда убегали разделенные заросшим бульваром полоски потрескавшегося асфальта. Борис хмыкнул, остановился. Сбросил рюкзак и достал сигарету.

— Всё, привал.

Серый опустил на землю палатку, которую доверил ему тащить Борис. Я подошел, скинул рюкзак и уселся на него, отметив, что порядочно устал.

— Там, — говорливый попутчик указал куда-то за деревья, — музей был. Биологический… Зоологический… имени Дарвина, короче. Чучелки всякие. Я там был.

— Молодец, — похвалил Борис и выпустил в сторону Серого несколько колечек дыма.

— У них в одной витрине каюта Дарвина воссоздана, — не отреагировал на издевку Серый, присаживаясь на корточки. — Стол, на столе карта, чернильница-перо, фигня всякая. Полки с книгами. А за книгами пузырь заначен. Жизненно. Дарвин, выходит, не дурак выпить был.

Борис пыхнул сигаретой и благосклонно поглядел на попутчика.

— Водки хочешь? — спросил в лоб.

— Я закодировался, — помотал головой Серый.

— И чего? Пока спал, код забыл? — ухмыльнулся Борис.

Сергеев снова покачал головой.

— Не, водки не хочу, — решительно сказал он. И добавил: — Жрать хочу.

— Для ужина вроде рановато. А для обеда уже поздно. Или ты думаешь, что я тебя просто так кормить буду? Хрен. У меня иждивенцев и без того хватает.

Я смолчал. Серый насупился. Пробубнил:

— Вообще-то, мне казалось, что мы команда.

— Ну, раз мы команда, то твоя очередь хавку доставать, — тут же ввернул Борис.

Бывший политик-язычник посмотрел на него с немым укором. Так выразительно, что если бы смотрел со сцены, зал бы уже рукоплескал, а если бы в жизни — то тот, на кого был направлен взгляд, просто обязан был раскаяться и заняться благотворительностью.

Борис ни каяться, ни раздавать добро нуждающимся явно не собирался.

Серый решительно поднялся.

— Хорошо. Раз мы команда… Хорошо.

Он резко развернулся и шустро потрусил прочь. Через несколько секунд его спина скрылась в ближайших кустах.

— Куда это он? — спросил я.

Борис поглядел на меня, как на восьмое чудо света.

— О, у кого-то голосовой модуль заработал.

— Да пошел ты, — разозлился я и отвернулся.

Тут же пожалел, что упустил возможность хотя бы попытаться поговорить по-человечески, но было поздно.

Борис курил у меня за спиной. Дым сигареты сносило легким ветерком в сторону. Он проплывал мимо меня сизым призраком, поднимался, терялся в ветвях, растворялся в прозрачном воздухе.

Сверху мягко хлопнуло. Я запрокинул голову — в глаза полетела древесная труха. Я зажмурился, поморгал, потер пальцами веки, стараясь избавиться от сыпанувшей сверху дряни. Затем разглядел виновника шума.

На дереве сидела здоровенная ворона и косила черной бусиной глаза.

Чертова птица! Сейчас бы рогатку…

Будто подслушав мои мысли, ворона каркнула и, сорвавшись с ветки, полетела туда, откуда мы пришли.

Борис докурил. Бычок прочертил в воздухе дымную дугу и спикировал в траву в нескольких шагах от меня.

Я слушал город.

Москва звучала очень необычно. Не было урчания двигателей, не шуршали по асфальту тысячи подошв и сотни покрышек, не орали автомагнитолы в распахнутых окнах. Не звенел трамвай на перекрестке, там, где возвышался за деревьями музей Дарвина. Не кричали дети, не гундел у светофора побирающийся безногий калека, не жаловались на дороговизну тетки возле входа в магазин по ту сторону улицы.

Зато трещали, как безумные, насекомые. Да тявкала где-то далеко собака. Хорошо если собака, а не кто-то посерьезней…

Я повел больным плечом и поймал себя на том, что кручу в руках очки. Глупая привычка.

Протерев краем безрукавки линзы, я сунул оптику обратно в футляр.

Борис ковырялся в рюкзаке. Видимо, все же решил пообедать. Интересно, устроит перекус сейчас, или подождет Серого?

Подождал, хотя ждать пришлось долго. Серый появился минут через тридцать, напевая очередную бессмыслицу. В руках навязавшийся попутчик держал мусорный пакет.

Он оборвал песню, если это можно было так назвать, и бросил пакет на землю.

— Вуаля! Кушайте, не обляпайтесь.

Борис недоверчиво посмотрел на пакет, на Серого. Тот с независимым видом уселся прямо на землю, подхватил упакованную палатку и, положив ее на колени, принялся отбивать ладонями ритм.

Серый вновь затих и покосился на кусты, из которых пришел. Борис поднял пакет, потряс в воздухе.

— Это что?

Ответить добытчик не успел. Ветви раздвинулись, и нас стало четверо. Мужик, выскочивший из-за кустов, был грозен и решителен. На лице его было написано желание убивать, но ярость мгновенно сошла на нет, уступив место промелькнувшим растерянности, испугу и разочарованию.

— Твою мать, — рыкнул мужик.

Серый не обратил на него никакого внимания, продолжил напевать:

— А ну-ка тихо, — оборвал его Борис, в руке которого снова, будто из воздуха, материализовался топор. Повернулся к мужику: — Тебе чего, дядя?

Тот с досадой покосился на топор, засопел.

Я решил не вмешиваться и наблюдал за происходящим со стороны. Мужик явно имел претензии. Не иначе мешок Серый у него упер.

— Это мои сухарики, — наконец пропыхтел мужик.

Обиженно. По-детски оттопырив толстые губы. Вид надутого детины и его клянчащий справедливости голос были настолько нелепы, что я невольно улыбнулся.

— Какие сухарики? — опешил Борис.

Мужик кивнул на мусорный мешок.

— Я ларек на углу вскрыл. Там и так ни хрена нету, только сухарики и жвачка вроде съедобны. Но от жвачки никакого толку и каменная она, а сухари этот дрыщ спер.

— Я не пер, — возмутился Серый с тем же праведным видом, с каким негодовал с утра, пойманный за руку возле наших рюкзаков. — Оно лежало, никого не трогало. Я подобрал.

Борис повернулся к мужику. На лице светилась дружеская улыбка, но рука крепко сжимала топор.

— Ну, мужик, — миролюбиво проговорил он, — нечего было бросать свое добро. Или оно тебе так нужно было, что разложил посреди улицы?

Взгляд мужика заметался между топором и мусорным мешком.

— Ладно, — сжалился Борис, — давай пополам.

— Так не честно! — рассердился тот. — Я их нашел!

— Он тоже, — кивнул на Серого Борис. — Не жадничай, дядя. Половина лучше, чем ничего. — Он запустил в мешок лапу и стал доставать оттуда пакетики с сухариками. Мужик скрипнул зубами. Борис поглядел на выгруженные пакетики, заглянул в мешок и протянул его мужику. — Держи, я тебе даже с тарой отдам. Только больше не разбрасывайся, а то еще с кем-нибудь делиться придется.

На лице Бориса продолжала сверкать дружеская улыбка. Но пальцы все также стискивали топор. Забавность нелепой ситуации улетучилась, как сигаретный дым. Внутри стало неуютно. Убийство в виде самозащиты я еще мог оправдать, но убийство из-за сухариков…

Хотя топор в руке мог быть только для острастки. Или не только? Сейчас мне почему-то казалось, что это уже не игра. Все серьезно. Очень серьезно.

Мужик взял мешок, пробурчал под нос что-то неразборчиво-матерное и пошел прочь.

Борис смотрел, как смыкаются за его широченной спиной кусты. Слушал, как шуршат ветки, как удаляются шаги.

Когда затих последний шорох, улыбка мгновенно сползла с его лица. Борис развернулся, словно спущенная пружина. Складка на лбу заострилась, взгляд сделался бешеным.

— Борис! — вскрикнул я, чуя недоброе.

Рука с топором взметнулась и резко опустилась, вгоняя лезвие в ствол дерева. В десяти сантиметрах от головы Серого.

Тот даже испугаться не успел. Борис схватил его за грудки и резко встряхнул. Процедил сквозь зубы:

— Ты что же это, скотина, творишь?

— Сам же сказал, что моя очередь, — оторопел Серый. — Да чего ты? Он же один, а нас трое.

Борис разжал пальцы, выпуская попутчика. Отошел в сторону, с деланным спокойствием поднял пакетик, дернул за края и захрустел сухарями.

— Еще хоть раз подобную подляну устроишь, и можешь считать, что ты тоже один. Понял?

— Злой ты, — пробормотал Серый, поправляя одежду.

— Люди добрые, — желчно отозвался Борис.

Обеда, пусть даже и запоздалого, не вышло. Мы похрустели сухарями, оставшиеся пакетики распихали по карманам. Голод я почти не утолил, только аппетит разыгрался. Но продолжения трапезы не получилось.

Борис закинул рюкзак на плечи и пошел. Молча, ничего не объясняя, никого не спрашивая, будто все должны были понимать его без слов. Самоуверенность сродни наглости. Но и я, и Серый, не сказав ни слова, подхватили пожитки и двинули следом.

— Арбат не с той стороны, — хмуро заметил я, когда мы прошли по улице имени младшего брата вождя мирового пролетариата метров триста.

— Не топчи клумбы, — отозвался Борис, не оборачиваясь. — Ты видел, куда этот с сухарями пошел?

— В кусты.

— А я видел, — проигнорировал мои слова Борис. — Он по кустам в сторону прошуршал, ветками потрещал, а потом тихой сапой по той стороне обратно вернулся. И вперед по Ленинскому.

— Думаешь, у него там друзья? — поинтересовался Серый.

— А ты думаешь, ты один такой «втроем»? — парировал Борис. — Может, друзья, а может, и нет. Но рисковать не будем. Обойдем немного. И лучше не злите.

Серый благоразумно поотстал и затянул фальшиво: «Ходы кривые роет подземный умный крот, нормальные герои всегда идут в обход». Впрочем, дальше этой фразы он петь не отважился, поравнялся со мной и зашагал плечо в плечо.

Я молчал. Говорить не хотелось. Внутри боролись злость и усталость. Хотелось лечь, закрыть глаза и проснуться тридцать лет назад.

— Серьезный у тебя брат, — тихо, чтобы слышал только я, заговорил Серый.

— Разный, — хотелось сказать грубее, но я постарался быть объективным. — Наглец и самодур.

Сергеев несогласно мотнул головой.

— Он лидер. Я тебе скажу: главное в политике — найти крепкую руку и хорошо при ней устроиться.

— А я думал, главное в политике — самому стать крепкой рукой.

— Ерунда, — безапелляционно отрубил Серый. — Так может рассуждать только дурак или романтик. Ты вот при всем желании лидером не станешь. А ему и становиться не надо. Он уже лидер. Потому он о том, как стать крепкой рукой, не думает. Он ей становится. А ты слишком идеализируешь все. И других под свои идеалы подогнать пытаешься. Только понять не хочешь, что, если все станут также наивно на жизнь смотреть, получится толпа растерянных идеалистов. А без лидера никуда. Без паровоза состав с места не сдвинется.

Я слушал его. Сперва хотел поспорить, затем передумал. Сергеев говорил неожиданно серьезно и, кажется, искренне. В этом теперешнем Сером не было ни вороватости, ни дури, ни раздолбайства. Куда чего девалось?

— А ты? — спросил я.

— А я не дурак и не романтик. Я знаю свои возможности, а потому предпочитаю место при лидере. Так удобнее, спокойнее и ответственности, если что, сильно меньше.

За деревьями темнел облезлый силуэт музея Дарвина. Серый кинул на него мечтательный взгляд, словно его с этим зданием связывало что-то большее, чем воспоминание об экспозиции каюты на «Бигле», и уставился себе под ноги.

Борис шагал впереди, не оглядывался. Будто находился в другой реальности, в которой нам не было места. Или только мне? Ощущение разрастающейся трещины между нами крепло. Надо было сделать шаг. Пока еще возможно. Ведь прыгал же между нашими реальностями Серый. Шустро прыгал. Может быть, он и появился возле палатки сегодня утром лишь для того, чтобы научить меня как перебраться на ту сторону?

На ту сторону чего? Понимания? Жизни?

— Как думаешь, он может убить? — спросил я.

— Он способен на поступок, — уверенно отозвался Серый.

Это было сказано так просто, что мне снова сделалось не по себе.

— То есть он, по-твоему, мог убить за сухарики?

— Не за сухарики, — покачал головой Серый. — Ты все-таки дурак. Но я тебя полюбил, я тебя научу. Ты думаешь, там все из-за сухариков случилось? Сухарики — ерунда. Там совсем в другом дело.

— В чем?

— А ты подумай, — предложил Сергеев и устремился вперед, сокращая расстояние до Бориса.

Не в сухарях дело. А в чем? Борис вписался за Серого, а потом с него же чуть скальп не снял. Тогда выходит, вопрос не в том, способен ли Борис убить за пакет сухарей. Вопрос: способен ли он убить чужого, защищая своего. И получается, что косящий под простачка и трепло Серый просто проверял, можно ли доверять Борису? Нет, слишком сложно. Или не слишком?

Впереди замаячила еще одна свалка гнилого побитого автотранспорта — там улица Дмитрия Ульянова пересекалась с проспектом шестидесятилетия Октября.

Борис повернул налево и стал пробираться сквозь заросли на другую сторону улицы. Никого не предупредив, не обернувшись.

Знал, что за ним идут, и не считал нужным удостоить идущих своим вниманием.

Может прав Серый, и так было нужно, но злило это невероятно.

Кусты на бульваре разрослись настолько, что продраться через них без вреда для здоровья казалось невозможным. Я несколько раз получил ветками по физиономии. На другую сторону улицы вылез еще более раздраженным, со свежей царапиной через полморды.

Мы свернули на проспект шестидесятилетней годовщины забытой революции. Посреди зеленел очередной заросший сверх меры бульвар. По ту сторону торчали ветхие магазинчики с проваленными крышами, за ними возвышалась на гранитном постаменте огромная круглая блямба. Памятник заплесневел и разглядеть на поверхности круга хитро прищурившегося Хо Ши Мина было теперь весьма проблематично.

— Давайте на ту сторону, — скомандовал Борис.

Хоть слово сказал и на том спасибо.

Я направился к переходу, над которым, кренясь на проржавевшем столбе, торчала поблекшая литера «М».

— Куда? — окликнул Борис. — На метро решил покататься?

— Туда, — кивнул я. — Хоть здесь по кустам лазать не придется. Переход есть.

— Тебе больше нравится плавать, чем по кустам гулять?

— Почему плавать?

— Потому что, если в земле выкопать ямку, ее обычно заливает грунтовой водой. Руководствуясь этим принципом, человечество давным-давно изобрело колодцы, — голос Бориса был тошнотворно язвительным.

— Причем здесь?.. Там не колодец.

— Фантастики начитался? — презрительно фыркнул Борис. — Ну-ну.

Он был прав, я нет. Не подумал сразу, а когда подумал, было поздно… Но в тот момент мне очень захотелось его умыть. Спуститься под землю и доказать, что он не прав.

Я упрямо зашагал к лестнице.

Вопреки прогнозам Бориса, плыть не пришлось. Воды в переходе было не выше щиколотки, а заходить в стеклянные двери с надписью «выхода нет» и смутными силуэтами на полу, ой как не хотелось. Да и незачем. По сути, Борзый был прав. Грунтовые воды никто не отменял, зато, пока люди спали, вырубило электростанции. Кончилось электричество — отключились насосы. Сдохли насосы — и вода в считанные дни беспрепятственно разлилась по подземке имени вождя мирового пролетариата, превратив метро в аквариум.

Под ногами хлюпало. Сзади чертыхался Серый, жалея, что поперся за мной.

Борис ждал нас наверху с едкой ухмылкой.

— Сплавали?

— Не так страшен черт, как его Малевич намалевал, — проворчал Серый. — Ноги промокли.

— Ничего, на теле быстро сохнет. А могли бы со мной поверху. Упрямство — достоинство ослов.

— Иди ты, — буркнул я.

Борис злил. Каждым словом, каждым жестом, каждой ухмылкой. Наверное, я от него просто устал. Но он раздражал меня теперь все время, когда был неправ. А когда оказывался прав — бесил особенно. Не потому ли, что его мелкая бытовая правота никак не компенсировала неправоту моральную? Ведь не может же человек, совершивший смертный грех, отмолить себе прощение, поставив дюжину свечек…

Борис не ответил. Просто повернулся и пошел. Впрочем, далеко уйти он не успел. Из-за угла сгнившей будки магазинчика метнулась невысокая фигурка, кинулась Борису под ноги, ткнулась в живот и отпрянула.

Тот слегка опешил. Пока двое — большой и маленький — таращились друг на друга, мы с Серым подошли ближе.

Борис наконец пришел в себя и громко выругался. Еще бы! Для него и в прошлой жизни, до анабиоза, любое существо младше восемнадцати было не человеком, а проблемой.

Пацану, что налетел на Бориса, было лет семь-восемь. Ободранный, изгвазданный, он напоминал беспризорников из советских книг вроде «Республики ШКИД». Грязные, слипшиеся волосы цвета соломы торчали во все стороны, словно распотрошенное гнездо. Голубые глаза смотрели умоляюще.

— Ты куда летишь, босяк? — как-то наигранно спросил Борис. Словно повторил подсмотренную в кино фразу.

— Помогите, — пролепетал пацаненок.

— Чего случилось? — вклинился я.

— Там папка… — Паренек махнул рукой себе за спину.

— Чего с папкой? — насторожился Серый.

Пацаненок сделал неопределенный жест и состроил такую рожу, что стало ясно: с папкой точно ничего хорошего.

— Ну, веди, — кивнул я, решив, что на подробные расспросы нет времени.

Паренек развернулся и побежал вперед.

Борис поглядел на меня неодобрительно. Ничего, перечешется.

Мальчишка отбежал уже на пару десятков шагов. Притормозил, обернулся. Опять махнул рукой.

— Туда!

И побежал дальше по тротуару, тянущемуся вдоль проспекта.

Я потрусил следом. Борис и Серый не отставали.

Бежать пришлось с полкилометра. Дорога здесь была на удивление свободная. На проезжей части застыли всего несколько разбитых машин, значительно больше их стояло у обочины на вечной теперь уже парковке. А тротуар был пуст и неплохо сохранился.

Впереди замаячил светофор с тремя потемневшими глазами. Вправо от проспекта уходила узкая улочка, название которой я не помнил, если вообще когда-то знал. По эту сторону улочки еще шли пятиэтажки, зато на другой стороне высился панельный дом в полтора десятка этажей. Поперек дороги, за светофором, стоял на спущенных колесах «кошелек». Так Борис называл инкассаторские машины.

Все это я отметил краем глаза, походя, не акцентируя внимания.

Паренек вылетел на Т-образный перекресток и резко вильнул вправо, проскочив мимо машины.

Шустро бегает. Я уже запыхался, а он…

— Долго еще? — пропыхтел на ходу Серый.

Мальчишка не ответил. Снова свернул, скрывшись за припаркованным у обочины грузовиком. Шаги его стихли.

Пришли…

Мысль оборвалась. Из-за грузовика выступил крепкий парень лет двадцати пяти, с острым взглядом. Мальчишка торчал у него из-за спины. В глазах у пацаненка больше не было мольбы, скорее любопытство.

Рядом хрипло выругался Борис. Я обернулся. Из-за инкассаторской машины вышли еще двое мужчин. Постарше. У одного из них в руке было зажато помповое ружье.

В груди ухнуло и затихло, пропустив удар. Снова ухнуло.

«Ты вот при всем желании лидером не станешь», — всплыл в голове тихий и удивительно серьезный голос Серого.

Зачем, ну зачем я вылез с инициативой и погнал всех за мальчишкой? Не расспросив, не разобравшись…

Все это пронеслось в голове за долю секунды.

— Вы чего, пацана обидеть хотели? — спросил тот, что вышел из-за грузовика и угрожающе шагнул вперед.

Он был высок, еще пара шагов — и навис бы надо мной. Но сейчас меня больше пугал тот, что стоял за спиной, с ружьем.

— А ты его папаша? — осведомился Борис.

— Мы все тут папаши, — подал голос мужик с ружьем.

Я обернулся и посмотрел на него внимательнее. Одежда потеряла цвет, обветшала, но узнать в ней форму было несложно. Инкассатор.

— Ваша машина? — осторожно спросил я.

— Моя, — кивнул он.

У меня слегка отлегло от сердца. Перед нами стоял пусть не полноправный представитель власти, служитель закона, но, по крайней мере, не бандит.

— Здесь все теперь мое, — добавил инкассатор, убивая не успевшую угнездиться в сердце радость.

Внутри снова завозилась тревога.

— Машина моя. Деньги мои. Банк мой. — Он указал в сторону панельного дома, и я только теперь заметил, что с торца зеленеет козырьком обшарпанное крыльцо Сбербанка. — Зачем мальчика обидели?

— Никто твоего щенка не трогал, — угрожающе прохрипел Борис.

Мужчина вскинул руку с ружьем.

— Хлопни варежкой, крысеныш.

— Мальчика никто не трогал, — быстро заговорил я. — Мы думали, помощь нужна. Если нет, мы пойдем.

— Никуда вы не пойдете. Допустим, я тебе верю, но твой приятель мне нагрубил.

— Он извинится, — пообещал я, понимая, что извиняться никто не будет. Понимая, что говорю ерунду. Но слова лезли сами собой, как и просительный тон. И надежда, что если с людьми говорить вежливо, то можно разойтись мирно.

Люди же добрые.

Борис стоял напряженный и злой. На меня не смотрел. Взгляд его был прикован к инкассатору. Оценивающий взгляд.

— А ты быстро освоился, козлина, — процедил Борис. — Деньги прикарманил, ружьишко присвоил. Молодца. Только со мной гоп-стоп не прокатит, понял чмошник?

Глаза мужика с ружьем сузились, превращаясь в щелочки.

— Закрой рот! — рявкнул он. Видимо, почуял, что теряет инициативу.

— А то что? — Борис набычился, ссутулился, став похожим на приблатненную шпану. — Что, если не закрою? — повторил он.

Борзый. Злой. Хищник, способный убить. Вот только сейчас убить здесь способен не он один.

Инкассатор перехватил ружье и нацелился Борису в грудь.

Тот сделал шаг навстречу. В руке возник топор. Как он так незаметно его выхватывает?

— А ну-ка стой, паскуда! — прорычал мужчина с ружьем.

Второй, что стоял с ним рядом, напрягся. Борис остановился.

— Будете делать, что скажу, — быстро проговорил бывший перевозчик чужих ценностей, — будете жить. Если кто-то станет выёживаться, пристрелю.

— Ага, — оскалился Борис. — Пристрелишь. Ну так стреляй.

И он сделал шаг навстречу инкассатору. Палец того лежал на спусковом крючке.

— Борис! — заорал я.

— Стреляй, — повторил Борзый, делая еще один шаг. — Правило знаешь, гопник неудавшийся? Достал, стреляй.

Палец инкассатора на спусковой скобе дрогнул, дергая металл, спуская что-то смертоносное внутри.

Я снова хотел крикнуть, но связки отказали.

Я ждал выстрела.

Выстрела не прозвучало. Но мир взорвался…

Борис сорвался с места, словно спусковой механизм сработал у него, а не у ружья. Одним долгим невероятным движением он пролетел к инкассатору. Сверкнуло отточенное лезвие. Тюкнуло.

Коротко, пронзительно взвизгнул мальчишка.

Я почувствовал, как у меня из груди с сипом вырывается воздух, которого там уже вроде бы не осталось.

Лезвие топора врубилось в лицо инкассатора.

Брызнуло.

Борис отдернул руку. Мертвый хозяин банка повалился навзничь. Рядом на землю упало помповое ружье. К нему тут же метнулись с двух сторон — Серый и подельник убитого инкассатора.

— Стоять, сучье племя! — хрипло рявкнул Борис. — Или еще кто сдохнуть хочет?

Мужик замер. Серый подхватил упавшее ружье, распрямился.

Я крутанулся на месте, пытаясь осмыслить, что происходит. Парень за спиной застыл на полпути к Борису, в нескольких шагах от меня.

Мальчишка теперь уже с неподдельным страхом жался к колесу грузовика. Серый стоял с ружьем возле Бориса, переводил взгляд с одного противника на другого.

— Гоп-стоп, мы подошли из-за угла, — произнес он звенящим от напряжения голосом и истерично хохотнул.

Борис склонился над трупом. Инкассатор лежал на спине, лицо было залито кровью. От прорубленной головы расползалась лужа.

Пальцы Бориса быстро ощупывали карманы покойника.

— Борь, — выдавил я. — Что ты делаешь?

Он не поднял взгляда, не посмотрел на меня. Он был занят. Он сидел рядом и обыскивал человека, которого только что убил.

— Идти надо, — сказал он. — Нужно идти, а то мы до твоей бабы никогда так не дойдем.

В руке его что-то блеснуло. Борис удовлетворенно крякнул, поднялся и быстро потрусил к «кошельку».

У мертвеца он забрал ключи. Я понял это, когда Борис остановился возле инкассаторской машины и принялся ковырять замок…

Внутри у меня было пусто, гулко ухало, словно мерно били в огромный барабан в пустом концертном зале.

Борис ругнулся, дернул за ручку. Дверь поддалась, и он полез в кузов инкассаторской машины. Я заглянул внутрь. Борис методично перетряхивал мешки. Деньги его не интересовали. Лишь в одном из банковских пакетов он нашел небольшой кейс.

Вынул, повозился с запорами и стал подбирать ключ.

— Что ты делаешь? — повторил я непослушными губами.

Борис не ответил. Он уже подобрал ключ, вскрыл кейс и теперь распихивал по карманам лежавшие внутри золотые побрякушки.

— Деньги это бумага, брат, — быстро проговорил он. — Кто этого до сих пор не понял — клинический идиот.

И на меня посмотрел хищник.

Я стоял совсем рядом. Между нами было всего полшага… И огромная трещина с расходящимися в стороны краями. Трещина, через которую надо было перешагнуть значительно раньше, а теперь…

В плечо толкнули. Я затравленно обернулся. Держа наизготовку обрез, спиной к нам стоял Серый. Он так и шел спиной, потому и налетел на меня. Двое мужчин по-прежнему не сдвинулись с мест. Видимо, случившееся шокировало их.

Да, эти явно были когда-то простыми людьми, а не той мелкой криминальной шушерой, которая кинулась на нас у бензоколонки. Скорее всего, что-то человеческое в них еще осталось.

— Борян, — тихо сказал Серый. — Валить надо. Ствол гнилой. Ржавый совсем. Они, видать, не знают, но он не стреляет. Им только гвозди заколачивать.

Тихие слова ударили по ушам, загрохотали лавиной.

Борис подхватил мешок с деньгами и подошел к краю фургона.

— Ты ведь знал, — прошептал я.

— Прекрати истерику, брат, — произнес Борис.

— Это убийство… Пустое убийство. И мародерство. Это не самозащита… это…

— Это жизнь, — холодно отрезал он.

Я отшатнулся. Отступил на шаг. Потом еще. И еще. В ушах громыхала лавина. Перед глазами все плыло. Я видел только кусок фургона и стоящего на краю Бориса.

Край трещины.

Край пропасти. Бездонной и настолько широкой, что теперь уже не перешагнуть. Ни мне, ни ему. Никогда.

Я пятился, цепляясь взглядом за край. Потому что надо было за что-то цепляться.

А сквозь ревущий протяжный грохот в ушах, пробивался знакомый хриплый голос чужого человека.

— Это жизнь. Привыкай. Так теперь будет всегда. Мы дойдем до Арбата, найдем твою Элю, но дальше все равно будет так.

— Нет, — сорвалось с губ. — Нет.

Я развернулся и побежал.

— Стой! — ударил в спину голос Бориса.

Я не остановился.

— Куда побежал?

Я не обернулся.

— От жизни убежать хочешь? — хрипло долбануло в спину. — Дурак!

Я не слушал. Я бежал прочь.

— Встретимся на Арбате.

Я бежал от хищника. От убийцы и мародера. От жестокого беспринципного зверя. У меня больше не было брата. Хотя позади остался человек, который по какой-то странной причине выглядел как брат и говорил голосом брата.

Споткнувшись, я невольно обернулся.

Борис стоял возле инкассаторского фургона с банковским мешком в руке. Рядом замер Серый с обрезом.

Лицо Бориса было злым. Очень злым. Словно он отчаянно давил что-то, что сидело внутри и рвалось наружу…

И вырвалось.

— А вы что же? — яростно заорал он, срываясь на знакомый хрип. — Чем он вас напугал? Этой гнилушкой? Или, может, купил?

Борис развернул мешок, запустил пятерню внутрь и выхватил ворох купюр.

— Этим, да?

Он размахнулся и с силой швырнул пачку. Банкноты взвились вверх, развалились, рассыпались веером, разлетелись, кружась и осыпая асфальт, как подкинутый в небо букет осенних листьев.

— Налетай, подешевело! — с надрывом проорал Борис и швырнул вторую пачку.

Двое, что до этого стояли как соляные столпы, бросились собирать деньги.

Мальчишка осторожно отлип от колеса.

Я развернулся и стремглав бросился прочь. Больше не оборачивался.

Бежал неведомо куда по петляющей улице, названия которой не помнил.

Бежал, несмотря на подступающий вечер и долбивший о спину рюкзак. Несмотря на усталость и боль в груди. Не то от быстрого долгого бега, не то от осознания потери. У меня больше никого не было. Только Эля, да и та — неизвестно где. Неизвестно, жива ли…

Далеко впереди замаячили человеческие фигуры.

Я метнулся влево. Во двор, заставленный ржавыми машинами.

Не разбирая дороги, пробежал через детскую площадку с гнилыми скамейками, развалившимися качелями и проржавевшей горкой. Снова свернул. Дома остались сзади, меня обступили деревья.

Лес? Откуда здесь лес?

Хотя почему нет? Если кругом дикость, если законы джунглей — должен быть лес. Дикий, безжалостный. Пусть даже из стекла и бетона.

Впереди вырос холм. Я взлетел на вершину, скатился вниз.

Деревья кончились. Вокруг, справа и слева, замелькали рыжие боксы гаражей. Бетонный забор. Ворота, будка со шлагбаумом. Завод? Проходная? Куда меня занесло?

Я сбавил темп. Перешел на шаг, сипло дыша. Подтянул лямки рюкзака.

Сумерки сгустились. Сколько я бежал? Куда?

Неважно. Я знал главное: от кого.

Серый был прав. Я никогда таким не стану. А Борису и не нужно было становиться, он был таким всегда.

Забор и гаражи остались за спиной. Щербатый асфальт сменился газоном. Я прошагал еще немного и остановился. Дорога круто уходила вниз. Там, в темноте, чернела вода, из которой торчали товарные вагоны и цистерны.

Рельсов видно не было. Вода затопила состав по середину колеса. Вагоны высились над чернильной гладью огромными мертвыми махинами.

Внизу хлюпало. А еще откуда-то из-за состава доносились негромкие голоса.

Судя по тембру, мужчины. Несколько.

Но они не спорили, не ругались. Скорее, просто беседовали. Голоса звучали с той мягкостью, с которой течет разговор в теплой компании на уютной кухне.

Обойти?

Да какого черта! От жизни не убежишь, в этом Борис прав.

Я начал неторопливо спускаться, стараясь не скатиться по склону. Людей отсюда видно не было. Скорее всего, они меня тоже не видели. Зато услышали.

Голоса стихли.

Я добрался донизу и с тихим шлепаньем зашагал к вагонам. Вода захлестнула выше колена. Дно было вязким, словно в болоте. Пахло тухлятиной, гнилью и еще чем-то до боли знакомым. Спиртом, что ли?

— Эй, — раздался в тишине голос. Громкий, но расслабленный. — А ну-ка стой, стрелять буду.

Я остановился. В темноте квохчущее расхохотались. Прорезался другой голос:

— Из чего стрелять-то собрался, охотник?

— Не важно, — благодушно отозвался первый. И добавил уже, видимо, для меня: — Эй, отец, если ты студент или псих, пошел на хрен, едрить меня под хвост.

— Я не студент, — честно признался я.

— Педагог, что ль?

За вагоном снова заржали, а потом в просвете над сцепами мелькнул отсвет огня, и проявилась пунцовая рожа с прозрачными глазами.

Мужику было лет пятьдесят. Он был упитан и простоват.

— Не студент? — уточнил он. — Студенты заманали. Ну, чего стоишь? Заходи, отец, едрить меня под хвост. Гостем будешь.

Внутри что-то перегорело. Сознание медленно, но уверенно затягивала пелена безразличия.

Булькая по колено в воде, я плелся за провожатым вдоль цистерны и отстраненно думал, как было бы сейчас хорошо добраться до квартиры, обнять Элю, сбросить промокшие грязные шмотки, забраться под горячий душ…

Такова человечья натура: даже при полной безнадеге устроиться поуютней. Выстлать помягче там, где придется спать, найти чего повкуснее поесть, позаботиться о том, как побыстрей согреться. И, желательно, зафигачить вокруг всего этого хозяйства забор, чтоб соседи не доставали. А уж если никак не получается обеспечить себя материальными благами — оборудуем уютный вольер в голове: знать не знаю ваших проблем, мне и так хорошо. Не лезть, убьет.

Человек — тварь избалованная. Странно, как мы вообще умудрились вскарабкаться на вершину пищевой пирамиды со своей тягой к комфорту и излишествам. Крайне сомнительное решение главного уравнения эволюции.

А может, анабиоз — это работа над ошибками?..

Я взобрался по приваренной к борту лесенке, сбросил рюкзак и оглядел шатию-братию, расположившуюся на полу открытого вагона-платформы.

Нет, вряд ли. Так ошибки не исправляют.

Кроме встретившего меня упитанного мужика с пунцовой рожей, здесь были еще двое. Небритый оборвыш лет тридцати, с кривым носом и насмешливым взглядом. Он вполне органично вписывался в антураж — таким только вагоны разгружать. И чернявый задохлик, старательно корчащий из себя несправедливо обиженного умника. Этот мелкий даже слова еще не сказал, а ему уже хотелось съездить по физиономии, чтобы окончательно вогнать образ всей недобитой интеллигенции в грунт. Кривоносый, в свою очередь, вызывал неодолимое желание подарить ему букварь и заставить выучить хотя бы алфавит.

Мужики сидели на надувных матрасах вокруг дымившего мангала. Мелкий покручивал прутья с румяными рыбными тушками, а кривоносый лениво перебирал струны гитары. У низкого борта вагона торчало с полдюжины удочек. На одной призывно звякал колокольчик.

Мой провожатый скинул болотники, умело подхватил звенящую закидушку, подсек и вытащил трепыхающуюся рыбу. Ловко снял ее с крючка, бросил в садок. Поставил на разложенный столик лампу-спиртовку, которой подсвечивал себе. На клеенчатой скатерти блеснули миски, стопки, крупный кусок окаменевшей соли.

Я фыркнул, вышел из дыма, который ветром понесло в мою сторону, и втянул носом воздух. Если на склоне мне лишь показалось, то тут сомнения отпали: спиртом несло совершенно отчетливо.

— Женя, — протянул руку встретивший меня мужик.

Я пожал. Ладонь у него была жесткая и такая же пунцовая, как рожа.

— Глеб.

— Глеб, — проговорил Женя, будто пробуя имя на вкус. — Глеб, а у тебя есть хлеб?

Кривоносый загыгыкал, а мелкий страдальчески закатил глаза.

— Нет хлеба, — ответил я, машинально пододвигая к ноге рюкзак. — Лапша есть.

— Да я шучу, отец, — благодушно, но без тени улыбки успокоил пунцовый Женя. — Хлеба теперь ни у кого нет.

— Вопрос спорный, — мигом ввинтил мелкий.

— Обоснуй, — тут же предложил Женя. — Все в плесень давно превратилось.

— Понимаешь ли, в чем дело, — протянул мелкий, — в хранилищах могло остаться зерно.

Еще сильнее зачесались руки. Из всех троих задохлик казался наиболее безобидным, но именно ему больше всего хотелось засадить кулаком между глаз. Просто так. Чтобы разрядиться…

Я поморгал, отгоняя от себя чужие мысли. Будто не сам думал, а частичка Бориса, поселившаяся где-то глубоко внутри, нашептывала.

Прочь! Хватит диктовать мне, что делать и что думать. Прочь…

— Плюс дикие злаки, — продолжил мелкий, сняв прут и нюхая исходящую паром рыбу. — Наверняка полно растет на посевных полях, которые не заболотились. Обработка зерна и пекарное ремесло — дело нехитрое. Вот тебе и хлеб.

— Погоди-и-и… — вклинился кривоносый, перехватывая гитару.

Он хотел сказать что-то еще, но запнулся и сосредоточенно засопел. Кажется, гитарист был основательно пьян, хотя струны перебирал довольно уверенно.

— Башка не варит, пальцы помнят, — заявил он. Взял какой-то умопомрачительный аккорд и повел бровями, мол, во, учитесь. — Битлов-то, ё-моё, как лабали…

Мелкий вновь мученически закатил глаза, потом вздохнул и посмотрел на меня.

— Я Алексей, — проговорил он, словно делал великое одолжение тем, что сообщал свое имя. Мотнул головой на кривоносого. — А это Пасечник.

— Пасечник, — эхом повторил я, расшнуровывая промокшие ботинки и садясь на рюкзак. — Почему Пасечник?

— Потому что алкаш, — хмуро сказал мелкий и вернул прут на мангал. — Как нажрется, кажется ему, что он пасечник. С пчелами разговаривает, зараза. Спать мешает.

— Не просто алкаш, — поправил Женя. — Пасечник — это особый вид. Уникальный. Живет в резервации черепа и временами выходит попастись.

— Попастись? — снова эхом отозвался я, чувствуя, что теряю нить разговора.

— Он из дурки пришел, — объяснил Женя. — Соседей нам судьба послала просто сказочных. Вон там, — он неопределенно махнул рукой в темноту, — психушка. А там, — взмах в противоположную сторону, — общага. Этот Пасечник еще ничего: спирт жрет да песни поет, ну с пчелами иногда общается и про мед задвигает. Студенты хуже, едрить меня под хвост.

Я покосился на кривоносого. Кажется, слова Жени были ему перпендикулярны. Я никогда не имел дела с сумасшедшими, но почему-то мне всегда казалось, что при них вслух нельзя говорить про невменяемость. Впрочем, черт его знает. Это мы предполагаем, а бог, наверное, уже давно все расположил.

Женя перехватил мой взгляд.

— Ты чего, отец, решил, что Пасечник псих? — хохотнул он. Я растерялся. А что тут еще думать? Женя беззаботно махнул рукой. — Не-не, он санитар. Но бухает так, что с пациентом можно спутать.

Я понимающе кивнул и перестал коситься на кривоносого.

— Ты бери тару, отец, не стесняйся, — доставая потертый термос, сказал Женя. — Стопок всего три, но вон, кружка есть.

— Щедро, — сказал я, взяв эмалированную кружку.

— Чего жалеть-то? — гыгыкнул кривоносый, встряв в разговор. — Его ж цистерна.

— Кого… цистерна? — сглотнув, уточнил я, уже понимая, что сейчас услышу.

— Спирта, кого, — ответил Женя и набулькал мне из термоса. — Не боись, тут уже разбавленный. Сегодня мы тебе нальем, завтра ты нам подсобишь чем-нибудь.

— Ну да, люди-то добрые… — выскочило у меня. Я нахмурился и замолчал.

— Злые люди, злые, — проворчал мелкий, пододвигаясь на матрасе и тоже хватая тару. Кивнул на пунцового: — Это он добрый.

— За знакомство, — предложил Женя и, не чокаясь, опрокинул в себя стопарь. Занюхал рукавом.

Глядя, как его лицо побагровело еще сильнее, я понюхал содержимое своей кружки. Зря. Резкий запах спирта прострелил до пяток! Я рывком отстранил тару, едва не плеснув в мангал, и шумно засопел.

— Ну кто ж нюхает, — выдавил Алексей, скривившись, будто это ему в легкие попал дурман. — Чуть аппетит не перебил. Выдохнул, тяпнул, закусил. Детский сад, ей-богу.

Он четким движением осушил стопку, подхватил из миски кусок остывшей рыбы и, эстетски отогнув мизинец, откусил. На смуглых щеках задвигались желваки.

Да пошло оно все…

Я выдохнул и выпил. На глаза навернулись слезы. Глотку продрало так, словно туда плеснули кипятка, по пищеводу прокатилось горячая волна, рухнула в пустой желудок. В ладонь ткнулось что-то холодное. Я уронил взгляд на сунутый в руку желтоватый огурец, и с хрустом откусил. Гадать о его съедобности — себе дороже.

— Не боись, едрить меня под хвост, — успокоил Женя, забирая опустошенную стопку у кривоносого. — Растут вон там, на склоне — видать, семян из супермаркета нанесло сто лет назад. Дикие, но вполне съедобные. Максимум, понос прошибет.

— Вы как спирт разбавляли? — постепенно отходя от горлодера, спросил я.

— Как все, — пожал плечами Женя, — на глазок.

— А я предлагал хотя бы мензурки у студентов выменять, — ворчливо вставил Алексей. — Так нет же. Тут все сами себе профессора. Тут все во всём разбираются.

Первый обжигающий вал сошел на нет. Тепло растеклось от груди к конечностям, на голодный желудок моментально шибануло в мозги. Захотелось накатить еще немного, чтобы окончательно смыть с души гадкую накипь последних дней.

Я дожевал огурец и протянул руки к мангалу. Пальцы приятно закололо от жара. Внутреннее тепло должно жить в гармонии с внешним.

Хотелось забыть о кошмаре, обступившем со всех сторон и без спросу ворвавшемся в жизнь. Хотелось поговорить с этими людьми, чтобы не потерять мимолетное ощущение легкости. Хотелось встать, запрокинуть голову к ночному небу…

Я крепко зажмурился, до радужных пятен. Поморгал.

— Круто прихлобучило, — констатировал Женя, хлопнув меня по коленке. Сказал, как похвалил.

— Что, правда, целая цистерна? — поинтересовался я, кивая себе за плечо.

— Шысят четыре тонны, — ответил вместо Жени Пасечник. — Есть все-таки бог на свете. Есть.

Алексей страдальчески закатил глаза и поправил:

— Пятьдесят, пятьдесят тонн. Заладил со своими «шысят четыре». И откуда только взял?

— Шысят четыре тонны, — повторил Пасечник, игнорируя мелкого. — Нам с врачами на всю жизнь бы хватило. Не медицинский, конечно, но пить можно.

— Тьфу ты! — Алексей в сердцах шарахнул стопкой по столику. — Угораздило же рядом с этим клоуном проснуться.

Пасечник снова его проигнорировал, стал перебирать струны и напевать что-то себе под нос.

— Проснулись удачно, — подхватил тему Женя, разливая по второй. — Правда, жмуриков много вокруг было. Пришлось сплавить. Пути-то вон как затопило. Течения нет, но глубина приличная. Столкнули трупаки в воду и отогнали палками туда, под мост. Жалко они все уже пустышки были, костяшки — даже рыбе на корм не хватит…

Меня передернуло. Румяная рыба на прутьях больше не выглядела аппетитной.

— Ну-ну, не все так плохо, — оптимистично сказал Женя, протягивая наполненную кружку. — Жмурики сплавились, мы остались. Хорошо же сидим, едрить меня под хвост.

— Ага, просто чудесно, — буркнул Алексей. — Еще пару таких коматозных вечеров и можно будет оставаться тут навсегда. Всё, — решительно заявил он, беря стопку, — уйду утром.

— Куда уйдешь-то? — равнодушно спросил Женя. Тут же сам ответил: — Некуда тебе идти. Семьи нет, сам говорил. Ну, доберешься домой, сядешь там и что?

— И то, — мрачно огрызнулся Алексей.

— Вот и всё, — кивнул Женя. — Пей.

Алексей набычился, но стопарь замахнул. Вернул тару на столик. Движения его оставались точными, но взгляд уже порядочно осоловел. Правильно, на такую массу тела и пары бутылок пива может хватить, а тут спирт в чудовищной пропорции, да вдобавок — уже не первый день.

Я заранее достал из рюкзака сухари, минералку и, не нюхая, опрокинул в себя пойло. На этот раз Женя налил больше, и пришлось пить в два глотка. В горле заклокотало. Я поперхнулся, сплюнул, тонкие струйки неприятно потекли из уголков губ по подбородку и шее.

Прокашлявшись, я запил водой из бутылки и победно выдохнул.

— Низкая культура пития, — заключил Женя. — Ничего, это поначалу. Третья легче пойдет.

Пасечник перестал тренькать, насторожился.

— Ходят, пчел пугают, — обронил он.

— Началось… — закатил глаза Алексей.

— Тихо ты, — поднял руку Женя. — Кажись, и впрямь кто-то идет. — Он встал и крикнул в темноту: — А ну стой! Стрелять буду!

Сквозь хмельной шум в голове я только теперь услышал, как со стороны цистерны приближается хлюпанье. Повернулся и постарался рассмотреть хоть что-нибудь.

Хлюпанье стихло.

— Здравствуйте, — донеслось снизу.

— А, это ты, — расслабился Женя, возвращаясь на матрас.

Я снова попробовал разглядеть, кто там пришлепал, но на фоне матовой пленки воды угадывался лишь худосочный силуэт.

— Как у вас дела? — спросил он.

— Залезай, отец, — пропустив вопрос мимо ушей, позвал Женя.

— Я не полезу, — ровным тоном сказали из-за борта платформы. — Не могли бы вы одолжить немного спирта?

— Иди и сам налей, — злобно посоветовал Алексей. — Что, руки оторвало и крантик отвинтить не можешь?

— Хорошо, — сказал силуэт, не двигаясь с места.

Осмелев, я взял спиртовку и, рискуя сверзиться в воду, перегнулся через бортик. Ночной визитер не шелохнулся, и мне, наконец, удалось его рассмотреть.

Высокий, худощавый, в обшарпанном пальто и обернутом вокруг шеи шарфе. С хвостом черных засаленных волос. Глаз не различить за бликующими линзами очков, на лице вежливая улыбка. В руке — эмалированное ведро.

— Здравствуйте, — сказал визитер, не переставая улыбаться.

— Здравствуйте, — в тон ему ответил я.

— Вы здесь новенький, — безошибочно определил он. — Моя фамилия Серебрянский. Я организовал студенческую ячейку. Мы проводим перепись выживших и хотим начать восстанавливать документы, удостоверяющие личность. Не хотите присоединиться?

— Не хочу, — искренне признался я.

— Зря…

— Пошел на хрен со своими документами! — Вопль Пасечника взорвал ночь, заставив меня вздрогнуть. Лампа мотнулась в руке и едва не полетела в воду. — Ща встану и в рог дам!

Студент Серебрянский развернулся и молча ухлюпал в темноту, громыхая пустым ведром. У меня так и отпечатался в памяти его образ: вежливая улыбка, равнодушный басок, дурацкий шарф, пальто не по сезону и бликующие очки, скрывающие взгляд.

Я вернулся к мангалу, поставил спиртовку на стол. Спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Кто он?

— Студент местный, — отозвался Женя.

— Задрал со своими документами, — все еще кипятясь, сказал Пасечник. Взял термос и отпил прямо из него, будто там был компот, а не горлодерка. У меня аж скулы свело от такого зрелища. Пасечник вытер губы рукавом и резюмировал: — Вот кого надо в дурку-то упаковывать.

— Тут общага недалеко, — объяснил Женя. — Этот… Здравствуйте… набрал там команду из юристов юных или бухгалтеров, фиг знает, я в них не разбираюсь, и решил, что надо сделать учет населения. И документы новые всем наштамповать.

— Это же… — Я поискал слово, чувствуя, как язык перестает слушаться, а мысли скачут веселой чехардой. Хмель все уверенней заволакивал сознание. — Это же ведь неплохо. В сущности.

— Понимаешь ли, в чем дело, — включил свой менторский тон Алексей, и ко мне мгновенно вернулось желание двинуть ему в челюсть, — с одной стороны, вроде бы неплохо. Хоть какая-то упочаред… — Алексей насупился, поджал губы и со второй попытки выговорил: — Упорядоченность. А с другой — это, фактически, новое гнездо бюрократии.

— Он первым приперся, когда мы у цистерны обосновались, — сказал Женя, доставая из-за матраса второй термос, точную копию первого. Я сначала даже решил, что в глазах двоится. — Сразу предложил товарооборот наладить. Мы ему спирт и всякое полезное барахло, что из супермаркета натаскали, а эта их ячейка взамен — рыболовные снасти, прибамбасы всякие вроде спиртовок, гитару вон этому приволокли…

— Погоди-и-и… — перебил Пасечник, но опять не нашелся, как продолжить и, посопев, добил остатки из первого термоса.

Я зажмурился и тоже выпил. В руку опять ткнулся холодный огурец, и я с удовольствием захрустел. Легкий шум в голове сменился протяжным низким звоном, словно где-то далеко ударили в колокол, а тысячи усилителей разнесли звук по всей округе.

— О, комендантский час, — отметил Женя.

— А я думал, это у меня в б-башке… комендантский час, — сказал я.

Сравнение показалось ужасно смешным, и я расхохотался над собственными словами. Загыгыкал и Пасечник.

Алексей покачал головой. Женя тоже не поддержал шутку, подчеркнуто серьезно разъяснил, хотя никто его не просил об этом:

— Это в Донском. Там какая-то банда окопалась. Говорят, монастырь в настоящую крепость превратили. Посреди ночи в колокол бьют, а потом — утром. Комендантский час. Всех, кто сквозь стену идет — в расход.

Мне все еще было смешно про комендантский час в башке, но в сознание уже плавно въезжала новая мысль, вытесняя остальные. Я перестал хихикать и сел ровно. Сфокусировался на пунцовой роже Жени. Уточнил:

— Скв-возь к-какую стену? Монастырскую?

— Какую монастырскую, — опешил он. — Стена света там. Ты чего, не знаешь?

Несколько секунд я соображал, чувствуя, как остатки мимолетного восторга растворяются в ночи, а на их место пытается вползти тягучий, животный ужас.

— Не знаю, — наконец выдавил я.

Перед глазами закружились обрывки странного видения, которое проступило через пелену дождя позапрошлым вечером, когда я прогнал Ольгу с девчонкой от слетевшего с тормозов Бориса. Золотистое свечение, стеной уходящее в самое небо. Неясные силуэты людей по ту сторону… Откуда я мог это знать?

— Во дает, — хмыкнул Алексей и удостоил меня взглядом. — Ты где очнулся-то, клоун?

— Сам клоун, — вяло огрызнулся я. — У Внуково я очнулся.

Алексей присвистнул. Кажется, мне удалось его удивить.

— Некисло. А как тебя сюда-то занесло? — поинтересовался он.

— Ветром попутным, — грубо ответил я. — Про стену лучше расскажи.

— Понимаешь ли, в чем дело… — начал Алексей, но я предупреждающе вскинул руку. Он воззрился на меня и уточнил: — Чего?

— Одному мне хочется стукнуть его за эту фразу? — спросил я, напряженно сопя.

— Не-а, — мотнул головой Пасечник. — Мне тоже. И давно.

Женя лишь неопределенно пожал плечами. Алексей непонимающе оглядел нас и поджал губы. После секундного размышления спросил:

— Так мне рассказывать или нет?

— Рассказывай, — сказал я, чувствуя, как вспышка необоснованной агрессии проходит.

Алексей осуждающе поглядел на меня косящими от пьянки глазами.

— Понимаешь ли… — Он осекся. Посопел. — Дурдом… Ладно. В общем, стена. Непрерывная, бьет прямо из земли. Если издалека смотреть, почти не заметно. Но чем ближе, тем ярче кажется. Вплотную я не подходил, но, говорят, если рядом стоять — слепит.

— Что это такое? — спросил я.

— Вот бы знать, — ответил Алексей, разглядывая ополовиненную стопку. Голос его сделался неожиданно спокойным. — Думаю, это как-то связано с тем свечением, которое на коже было после пробуждения. Или это только меня глючило?

— Я тоже видел, — признался я, невольно посмотрев на руки.

— Зверье за треть века не пожрало, — начал загибать пальцы Алексей. — Мы не померзли, не состарились, даже щетина и ногти почти не отросли. Тех, кто не умер естественной смертью, словно бы что-то законсервировало, верно?

— Верно, — опять согласился я, стараясь не впустить внутрь липкий страх, пробивающий спиртовой барьер. — На анабиоз похоже.

Алексей кивнул, сказал:

— Животные не заснули. Значит, критерием… э-эм… отсева был разум. Так?

Он посмотрел мне прямо в глаза. В этот момент мелкий казался абсолютно трезвым и вовсе не выглядел задохликом, как поначалу.

— Так, — тихо ответил я, понимая, что сдерживать подступающий страх все труднее.

— Когда пустили коллайдер, что-то там у них переклинило… — продолжил Алексей, но я его перебил.

— Коллайдер?

— Слушай, ты в своем Внуково газет, что ли, не читал? — раздраженно уточнил он. — Впрочем, вы все вообще темные, за наукой не следите… В тот день, в шестнадцатом году, запускали на предельную мощность новый коллайдер. Видать, когда там рычаг на полную выкрутили, тогда и шарахнуло. Может, частицу какую хитрую получили, может, крошечную черную дыру в разгоночном туннеле, может, поле какое — хрен его знает. Вот и появилась эта стена.

— А в Сколково? — нахмурился я.

— Что в Сколково? — не понял Алексей.

— Ну, там же вроде тоже… стена, — растерялся я, вспоминая рассказ мужичка в гипермаркете.

— О как. — Во взгляде Алексея мелькнул интерес. Он допил стопку, быстро проглотил кусок рыбы. — Значит, не одна такая хреновина возникла. Занятно, занятно. А что там, в Сколково?

— Мужичка одного видел, — поделился я. — Утверждал, что его этим светом ударило… И птицы задом наперед летали. Чушь, наверно…

— Еще неизвестно, чушь или не чушь, — задумчиво изрек Женя. — Говорят, там с физикой нелады. Какие-то законы бытия, что ли, нарушены, едрить меня под хвост. Это свечение — вроде как граница между слоями реальности.

— Занавес, а за ним какая-то дрянь аномальная, — добавил Алексей.

— Так студент один говорил из ячейки этого Серебрянского, — подтвердил Женя. — Он вроде как ходил на ту сторону, к донским, а потом вернулся. Перепуганный, заикался даже сначала. Там, говорит, не так, как здесь, всё. Может, и брешет, конечно, едрить меня под хвост. Бандиты ему по куполу дали, вот и заговаривается… Ну-ка, тару сюда. Обновлю.

Я машинально протянул кружку. Попытался сосредоточиться, но мысли непослушно разъехались. Значит, это из-за коллайдера… И такая штука не одна… И свечение под кожей, когда очнулся… Оно наверняка связано с этой стеной…

Кружка вернулась в руку, изрядно потяжелев. Мы чокнулись, выпили.

Глотку уже почти не жгло, закусывать не хотелось.

— И сколько ведь времени прошло, — проговорил Алексей, словно подцепляя какой-то обрывок неоконченного разговора. — Я тут прикинул… Если вырубило не только Москву, а вообще… ну, всех… то на Земле произошли глобальные изменения. Многие обжитые районы заболотило, а то и вовсе затопило, береговые линии поменялись. Возможно, — он поднял палец, — даже климат кое-где стал другим.

Мне тоже захотелось что-нибудь рассказать, а лучше — похвалиться. К примеру, как запросто определил по спилу дерева, сколько времени люди провалялись в отключке.

А что, это идея.

Я открыл было рот, но понял, что членораздельно выговорить все то, что так стройно пронеслось в мыслях, не получится.

Женя разлил еще по одной и извлек третий термос. Или это уже четвертый? У него там под матрасом что, термосный склад?..

Мы выпили.

Пасечник задвинул что-то эпохальное про ульи и начал наигрывать какую-то знакомую мелодию. Гитарный перебор слился с шумом в голове, и они зазвучали в унисон. Ночь закружилась ярким хороводом вспыхнувших и сорвавшихся с бескрайнего неба звезд…

Я дернулся и резко открыл глаза.

Светало.

В глотке стоял ком, язык прилип к небу, в нос и пищевод словно насыпали колючек.

Хотел сесть, но получилось только повернуться с одного бока на другой. Затекшая левая рука отказалась повиноваться и осталась лежать плетью на матрасе. От резкого движения картинка поплыла, и огонек спиртовки весело запрыгал на фоне ржавого вагонного борта.

Промокшие ноги замерзли, но холод ощущался как-то приглушенно, не напрягал. Напрягало то, что в висках пульсировала боль, и в голове не было ни единой ясной мысли.

— На, а то сдохнешь, — донесся до сознания голос Жени, и в правой ладони возникла прохладная кружка. — Только нюхать не вздумай.

Я стиснул зубы, чувствуя, что сводит скулы. Кое-как приподнял голову и выпустил из легких весь воздух. Одним глотком осушил кружку. Спирт смел колючки из пищевода и провалился в желудок. Замер, решая, остаться или красиво вернуться?

— Воды дай, — просипел я, отпуская кружку. Звякнуло.

В ладонь ткнулась баклажка. Трясущейся рукой я донес ее до рта и жадно припал к горлышку. Минералка оказалась теплой и безвкусной, но в тот момент мне было до фонаря.

— Нормально, отец? — спросил Женя из-за спины.

— Более-менее, — прошептал я, чувствуя, как онемевшую руку начинает покалывать, а спирт устраивается в желудке поудобней, отказавшись от варианта «красиво вернуться». — Голова трещит.

— Минут через десять еще накатишь. Ну ты дал жару, едрить меня под хвост.

— Да ладно? — Я усмехнулся и закашлялся. Сплюнул. — Не помню почти ничего.

— Научил Пасечника играть этот, как его… битбокс. И танцевал. Чуть за борт не навернулся раза три.

— Битбокс? — уточнил я. — Круто. С трудом представляю, что это такое, честно говоря.

— Зато ночью ты это отлично представлял, — сказал Женя. — Был раскован и непредвзят.

Я засопел, прислушиваясь к ощущениям. Убийственная боль перестала пульсировать в висках, в разы уменьшилась и сместилась к затылку. Затаилась. Сознание накрывала та редкая звонкая эйфория, которая граничит с тревогой.

— Эй, — позвал я хмурого Пасечника, — хорош грустить. Спой чего-нибудь. Подушевней, а.

Тот медленно поднял на меня расфокусированный взгляд. Мужик был пьян в дрова. В таком состоянии не то что петь, говорить трудно.

— Не, ты не в форме, — решительно сказал я. — Дай-ка сюда гитару, сам…

— Я те дам, сам. — Пасечник глубоко вдохнул, шумно выдохнул и очень внятно для его состояния произнес: — Башка не варит, пальцы помнят.

— Ну валяй, раз помнят, — подбодрил я. — Пой.

Пасечник еще раз посмотрел на меня исподлобья и запел, аккомпанируя себе ритмичным боем. Голос у него оказался неожиданно сильный, глубокий, и практически трезвый.

Пальцы действительно что-то помнили. Даже, наверное, не помнили… Они будто выхватывали ноты из другого измерения…

Он замолчал так же резко, как начал.

Оборвал песню, и все.

Он-то замолчал… Но последнее слово, изрезанное острыми гранями финального аккорда, еще звучало. Странно звучало, пронзительно, надрывно и как-то… неприкаянно. Это слово будто бы застряло между уже отпустившим его исполнителем и еще не принявшим миром. Будто зависло над вагоном, водной гладью, скользкими от росы склонами, серыми в предрассветной мгле домами и пустыми дворами. Над тихонько шелестящими на ветру деревьями. Над неподвижными машинами и растрескавшимися дорогами.

Оно могло в любой момент упасть или рвануть ввысь.

— Понял? — проговорил Пасечник. Совсем другим голосом, пьяным и насмешливым. Словно это не он только что пел, а другой человек. На другом языке. Выхватив частицу музыки из другого мира. — Пальцы-то, ё-моё, помнят…

Слово упало.

Я молча налил в кружку из термоса и выпил, понимая: зря, лишняя… Но в тот миг мне было плевать. Мимолетная эйфория растворилась в этой бледной утренней мгле без следа. На душе стало погано и мерзко.

Проснулся Алексей. Обвел всех тяжелым мутным взглядом, зябко поежился. Плотнее закутался в безразмерную клеенчатую куртку. Буркнул:

— Лучше б не просыпался. Ни сейчас, ни вообще… Дайте, что ли, горло промочить.

— Ты утром уйти хотел, — напомнил Женя, распутывая «бороду» на закидушке. — Утро. Энтузиазм прошел?

— Понимаешь ли, в чем дело, — вставая и дотягиваясь до очередного термоса, пробормотал Алексей, — я вот сейчас уйду, а вы сопьетесь и помрете. Я, конечно, порядочная сволочь, но…

— Погоди-и-и, — перебил кривоносый, кося глазами и все дальше ускользая из реальности в свой волшебный мир с пасекой.

— Не-е, — качнул головой Алексей. — Я такой грех на душу не возьму.

— Погоди-и…

Я слушал их пустую болтовню и понимал: нужно идти. В памяти вспыхивали и гасли осколки вчерашнего разговора про коллайдер, стену света, необъяснимые вещи, которые творятся за ней.

Да, пьянка на время отодвинула насущные проблемы, но теперь все вернулось, навалилось с новой силой…

Как там Эля? Дома ли? Если дома, что она ест? Где берет воду? Ведь уже прошло три дня! Дома нет ни воды, ни еды. Разве что крупы какие-то, да и то вряд ли: крысы и мыши, наверное, всё пожрали. Вероятно, ей пришлось выбраться на улицу. Куда она могла пойти в первую очередь? В гастроном, конечно же. Он ближе всего. Но там наверняка уже кто-то обосновался.

Я сел на матрасе. Подышал, чувствуя, как меня коловоротит. Сосредоточившись, натянул все еще мокрые ботинки и зашнуровал непослушными пальцами. Встал, схватился за бортик.

Штормило беспощадно.

— Э, отец, ты куда? — забеспокоился Женя.

Я промолчал, стиснув зубы, и постарался сконцентрироваться.

Черт вас всех возьми! За бесконечными пререканиями с Борисом, за чужими жизнями и судьбами, о которые то и дело приходится спотыкаться, за усталостью и стремлением зашториться я совсем перестал ясно видеть цель. Напрочь забыл о том, что Эле может быть гораздо хуже, чем мне.

Женя встал. Хлопнул по плечу.

— Ты б проспался, отец. Сгинешь ведь, в таком-то виде.

— Не хочу! — резко скидывая его руку, выдохнул я.

— Чего не хочешь? Сгинуть или проспаться?

Откуда мне знать? Ничего не хочу! Только бы Эля жива была!

Я развернулся, хотел было надеть рюкзак, но понял, что с ним в таком состоянии идти нереально — упаду, не выдержу. Достал несколько пакетов лапши, распихал по карманам. Подумал и прихватил бутылку минералки.

Оружие?

К черту. Не спасет в этом зверинце ничто.

Мутило просто чудовищно, но мысль, что Эля там одна, а вокруг дикий, обезумевший мир придавала сил и заставляла двигаться. Я подошел к борту вагона, взялся рукой за приваренную лестницу. Главное, не свалиться.

— Тебе в центр, что ль? — спросил Алексей, так и не поднявшись с матраса. — Так ты б лучше по берегу и через мост. Первый завален, но чуть дальше, через второй, есть проход. Потратишь лишние полчаса, зато сухим останешься.

— Пошел ты со своими советами, — обронил я, не узнавая собственного голоса, сквозь хмельную вату в ушах. — Сиди тут… как сидел.

— Да мне-то что, — обиделся мелкий. — Я-то завтра утром уйду.

— Никуда ты не уйдешь, — зло усмехнулся я. — Кому врешь-то?

— Понимаешь ли, в чем дело…

Я не стал дослушивать очередные доводы. Пусть чешет языком. Плевать.

Перекинул ногу и уперся в ступеньку. Крепче взялся за борт. Перенес вес, едва не упал. Выровнялся.

— Спиртом несет, — откладывая гитару, взволновался Пасечник.

— Дык, конечно, несет, едрить меня под хвост, — отозвался Женя. — Было б удивительно, если б не несло.

— Не, это не от нас. — Пасечник встал сначала на карачки, а потом на ноги. Повел кривым носом, снова становясь похожим на вменяемого человека. — Из воды пахнет.

Женя подошел к борту и, упершись ладонями, нагнулся.

— Точно, разит, — распрямляясь, констатировал он. — Цистерна прохудиться не могла?

Я уже начал осторожно спускаться по лестнице, но после этих слов замер.

С Пасечником что-то произошло, и я даже не сразу понял, что именно. Сначала из взгляда ушла пьяная муть. Потом пальцы на руках хрустнули, сжались в кулаки. Лицо побагровело, сравнявшись по тону с рожей Жени.

— Она не прохудилась, — зверея, прошипел он. — Это Серебрянский…

— Что Серебрянский? — не понял Женя. Было видно, что поведение Пасечника его всерьез обеспокоило. — Отец, что Серебрянский-то?

— Вечером спирт сливал и кран не закрыл. — В голос Пасечника добавились истерические нотки. Он, не глядя, взял со столика так и не потушенную лампу и шагнул к борту. Выдавил: — Шысят четыре тонны.

— Пятьдесят, вообще-то… — начал Алексей, но осекся.

— Э, э, отец! — Женя двинулся в сторону вставшего, как монумент, Пасечника. — Ну, не кипятись, сейчас пойдем и закроем крантик. Чего завелся?

— Стоп. В рог дам, — тихо сказал тот, таращась на водную гладь с решимостью одержимого. Женя остановился. — Когда улей разоряют, выжившие пчелы мстят.

— Кому? — закатил глаза Алексей, приподнимаясь с матраса. Видимо, его тоже напрягла ситуация. — Кому ты мстить собрался, шмель?

— Всем, — выдохнул Пасечник.

Я уже догадывался, что сейчас произойдет. Вокруг — насыщенный водно-спиртовой раствор. Если этот упырь бросит туда лампу с горящим фитилем — полыхнет все. За ночь полцистерны, поди, вылилось.

Ждать больше нельзя…

Я разжал пальцы и прыгнул.

Брызги разлетелись во все стороны.

Приземлился неудачно. Устоять на ногах не получилось. Меня повело, и я плюхнулся в воду, хлебнув сразу носом и ртом. От убийственного спиртового привкуса едва не вырвало.

Отхаркиваясь и мотая головой, кое-как сумел подняться. Ботинки почти полностью ушли в вязкое дно.

Пасечник так и стоял памятником с занесенной рукой, в которой подрагивал язычок пламени.

Оглядываясь, я выдрал одну ногу, затем вторую. И почапал к противоположному берегу. Намокшая одежда тянула вниз, каждый шаг давался с трудом, каждый метр приходилось буквально выгрызать у этой равнодушной водной глади. Очень хотелось перейти на бег, но остатки здравого смысла не позволяли этого сделать. Бежать нельзя. Снова упаду и потеряю драгоценные секунды.

Казалось, что прошла вечность, прежде чем, я услышал сзади громкий хлопок.

Этот кретин все-таки бросил спиртовку!

Тело рефлекторно рванулось вперед, подальше от вспыхнувшей воды.

Следующее мгновение растянулось, словно резиновое. Мышцы напрягались и расслаблялись, работали, качали энергию, воздух врывался в легкие и обжигал их, глаза застилала серая пелена.

«Вот сейчас, — билось в голове, — вот, вот сейчас загорюсь…»

Сообразить, что не загорелся, удалось только, когда выбрался на берег и вскарабкался по скользкому склону. Но окончательного понимания, что повезло, еще не было.

Оскальзываясь и падая в грязь, я добежал до полуразрушенной будки обходчиков и только здесь притормозил, чтобы отдышаться. Облокотился на осыпающуюся под ладонью штукатурку. Обернулся.

В светлеющей утренней мгле полыхающее пятно вокруг цистерны и вагона-платформы выглядело инфернально. Синеватые всполохи плясали на воде, прыгая на полузатопленные колеса, рессоры, сцепы. Нижняя часть цистерны тоже горела. Пятно неторопливо расползалось, кое-где от него отделялись призрачные островки пламени.

Троица уже покинула свое пристанище. Мужики размахивали руками на противоположном берегу, о чем-то споря.

«Шысят четыре тонны», — всплыло в памяти.

Гори, нечаянная радость алкоголиков, гори.

Я сплюнул и отвернулся. На скорую руку отжал шмотки и пошел прочь от затопленных путей. Прямо через заросли, не разбирая дороги, понимая, что ломиться напрямки опасно. Но тревога уже полностью вступила в свои права и прочно засела мерзлым комом в груди.

Слева, между ветвями, мелькнула гофрированная жесть. Ангар? Забор? Может быть.

Опять заросли, заросли…

Я уже не шел, я бежал трусцой, лишь иногда переходя на шаг, чтобы не выдохнуться окончательно.

Наверное, это глупо торопиться, когда уже прошло три дня, и могло случиться все, что угодно. Наверное. Но я не мог ничего с собой поделать. Страх за единственного оставшегося у меня близкого человека гнал вперед.

Вылетев из надоевших зарослей на дорогу, я споткнулся о бордюр и чуть не врезался в стоявший посреди проезжей части пикап. В последний момент успел затормозить.

Я обошел машину, перебрался через спутанные провода, сорванные с фонарных столбов упавшим неподалеку деревом, и потрусил дальше, вдоль пятиэтажки.

Возле одного из подъездов стояла компания — человек пять. Когда поравнялся с ними, один из подростков окликнул меня, но я не стал останавливаться. Либо помощи начнут просить, либо прибьют и оберут.

В спину ударилось обидное проклятие, но за мной никто не погнался.

Добежав до конца дома, я огляделся и узнал место. Дальше — автомойка и кафе на Третьем транспортном. Мы тут однажды с Борисом останавливались и пили кофе, пока его «аудюху» мыли.

Как же давно это было! Тогда, все было проще — не так, как теперь. Или так?..

А, не важно. Сейчас главное — добраться до Арбата и найти Элю. Перейду кольцо, двину до Шаболовки, а там уже и до центра не далеко.

Скорее! Столько времени потеряно…

Я снова побежал. Ритмично замелькали носки ботинок. Пришлось поднять голову, чтобы не смотреть на это мельтешение — и без того тошнит.

Тропинка, по которой я двигался к мойке и Третьему транспортному, сильно заросла. С обеих сторон над ней нависал высокий кустарник, образуя сумрачную галерею. Асфальт растрескался, через него пробивалась трава, там и тут чернели земляные кочки, поросшие подорожником.

С диким мрррявом из-под ног метнулся кошак, заставив вздрогнуть и шарахнуться в сторону. Зверь прошелестел по кустам и стрелой взлетел на дерево. Следом моментально вскочил еще один.

— Брысь! — запоздало рявкнул я, чтобы хоть как-то разрядиться.

Коты отозвались шипением. Дикие какие-то.

Я побежал дальше. Конца тропинки все еще не было видно. То ли с местом обознался, то ли из-за этих вездесущих зарослей казалось, что расстояния совсем другие…

На Третье кольцо я выскочил так неожиданно, что в первый момент едва не ослеп от золотистого свечения, разрезавшего автостраду пополам, по разделительной полосе. Полупрозрачная янтарная пелена подрагивала метрах в двадцати от меня. На самом деле она была не очень яркая, просто после полумрака затененной тропинки даже этот мягкий свет сильно ударил по глазам.

Сердце заухало с бешеной скоростью. В голове пронесся калейдоскоп картинок. Да, именно такой я и видел в своих странных грезах эту призрачную стену: беспрепятственно пробивающую землю и уходящую в самое небо, отрешенную, мерцающую, чужеродную.

С одной стороны, эта желтоватая пелена совершенно не вписывалась в окружающий пейзаж. Ее словно бы наклеили, как лишний слой кальки на уже готовую аппликацию. Но с другой…

Я моргнул.

Посмотрел на необыкновенное свечение неуловимо изменившимся взглядом.

И золотистая стена предстала абсолютно иной. Теплой и гостеприимной. Такой органичной, так уверенно бегущей тонкой линией по Третьему кольцу, что казалось, будто она всегда тут была, а дорогу потом построили по какому-то недоразумению…

Я посмотрел по сторонам: никакого движения, только бесконечные остовы машин. Тихо.

Попробовать обойти? Я пристально вгляделся вдаль, где стена бледнела и растворялась в утреннем тумане. Нереально. Судя по всему, эта штуковина тянется на многие километры.

Придется идти сквозь пелену. Что там говорил Женя? По ту сторону нелады с физикой?

Вот и проверим.

Я дождался, пока сердце угомонится, несколько раз глубоко вдохнул и двинулся вперед. Обогнув прогнивший скелет легковушки. Свечение усилилось.

Я остановился.

Может, показалось? Да нет, стена действительно стала ярче, потеряла прозрачность. Теперь почти не было видно пейзажа и предметов на той стороне. Алексей вроде бы упоминал о чем-то таком… Издалека — прозрачная, вблизи — ослепить может.

Ничего, разберусь. Я прикрыл глаза ладонью и пошел дальше.

Свечение стало еще сильнее.

Как странно. Почему со стороны этого не заметно? Оптический обман?

Метрах в трех от стены сияние сделалось нестерпимым. Пришлось зажмуриться.

Свет пронзал. Бил сквозь веки. Свет становился частью меня…

Пусть. Раз люди проходили, значит, ничего страшного не случится.

Главное, не бояться.

Ни звука. Ни запаха. Ни дуновения ветра.

Что же ты такое?

Когда до пелены, по прикидкам, оставалось совсем чуть-чуть, я остановился. В душу вкралось сомнение. Стоит ли? Может, все-таки обойти?

К черту! Меня Эля ждет.

Я шагнул в стену света. Чужого и родного. Далекого, как ледяное мерцание звезд, и близкого, как жаркая агония умирающего…

Полыхнуло.

И мир раскололся.

Мне было лет тринадцать, не больше. Борису, выходит, восемь. Стоял солнечный день, и мы в компании таких же оболтусов — соседей по даче — валяли дурака у местного пруда. Потом откуда-то взялась надувная лодка. Я не помню, кто ее притащил, не помню, кто спустил на воду. Из того дня, прожитого много лет назад, очень хорошо запомнился другой момент.

Мы уже в лодке, лодка на середине пруда. Жарит солнце, нам весело. Лодка раскачивается. Борис сидит, вцепившись рукой в борт. Почему-то ему не смешно, хотя только что смеялся. Как будто он увидел что-то, чего еще не видим мы все. А потом лодка переворачивается.

Я лечу в воду, пытаюсь глотнуть воздуха, но вместо этого захлебываюсь. Слишком поздно открыл рот. Рвусь наверх, к солнцу, но ударяюсь во что-то, снова отлетаю вниз. Громоздкий силуэт закрывает солнце. Понимаю: наша лодка. Это в нее я ткнулся, пытаясь вынырнуть. Осознание приходит странно: словно думаю уже не о себе, а о ком-то постороннем. Словно это не я сейчас трепыхаюсь под водой, а герой плохого фильма на простыне экрана. А я сижу в пустом зале, жую воздушную кукурузу и смотрю на его трепыхание.

Медленно отползает в сторону темное пятно лодки, играет переливами солнце в полупрозрачной воде. Я вижу убегающие вверх пузыри воздуха, понимаю, что это из меня…

На яркие отблески света снова наползает темное пятно. Не то лодка, не то…

Мысли обрываются.

В голове долбит, в ушах звенит, перед глазами мельтешат тусклые и светлые пятна. Я прихожу в себя, поворачиваюсь. Меня выкручивает наизнанку мутной, противной на вкус водой. Проявляется картинка. Рядом стоит незнакомый мужик. За его спиной — Борис. Напуган. Надо же, Борис умел бояться. Может быть, надо испытать невероятный страх, чтобы перестать бояться вовсе, стать зверем.

И боялся он тогда не перевернувшейся лодки, он боялся за меня. Может, именно тогда он стал смотреть на меня не как на старшего, опекать?

Мысль была не тогдашней, теперешней. Я пришел в себя.

В голове долбило оглушительным набатом, в ушах звенело. Перед глазами плыли тусклые и светлые пятна. Как тогда, в детстве, только я не захлебнулся, я…

Сквозь боль и грохот в висках снова заметались обрывки воспоминаний. Ослепительный первозданный свет, бьющий сквозь сомкнутые веки. Тьма, ударившая после света. Оклик. Удар. Всё.

Удар. Жесткий, по затылку. Видимо от него теперь долбит в голове, как в колокол.

Колокол! Они бьют в колокол посреди ночи и потом еще утром. Второй раз колокол не звонил, значит у них — комендантский час. Именно поэтому теперь звенит в ушах и долбит в виски. Комендантский час в башке.

Теперь от плоской шутки было совсем не смешно. Я медленно перевалился на бок и открыл глаза. Было сумрачно, подташнивало.

Не то с похмелья, не то от удара по затылку, не то от того и другого разом.

— Очнулся, болезный? — спросил вкрадчивый голос, откуда-то сверху и сбоку.

Я медленно перекатился на живот, приподнялся на локтях, давя тошноту и пытаясь сфокусировать взгляд на дощатом полу. Сфокусироваться удалось, но тошнота усилилась. Сотрясение, что ли, словил?

— Плохо? — снова поинтересовался голос.

Он был таким отвратительно заботливым, что вызывал раздражение.

Я поджал под себя ноги, встал на карачки, потом на корточки. Подняться сил не хватило, но хотя бы появилась возможность оглядеться.

Помещение было тесным и темным. Стены кирпичные, грубо окрашенные. Дощатый пол, вывазюканный такой же дешевой краской только другого цвета. Небольшие, забранные решетками оконца под самым потолком. Из мебели — койка, тумба.

На койке, подобрав ноги и обхватив рукой колени, сидел сухощавый мужик с немытыми волосами, козлиной бородкой и иконописными глазищами. На мужике была ряса, правая рука болталась, подвязанная черным платком и небрежно перебинтованная грязными бинтами.

— Как ты? — спросил мужик вкрадчиво, отвратительно-заботливо.

— Где я?

— В келье. То есть, раньше здесь келья была. А теперь используют как тюрьму. Глупые.

Мужик грустно улыбнулся. Наверное, так мог улыбаться висящий на кресте Иисус. Хотя там вроде без улыбок обошлось.

— А келья — не тюрьма?

— Глупые, — повторил мужик. — Клеть для тела ничто, если дух свободен.

Тюрьма, клеть. Я поглядел на дверь. Тяжелая, массивная. Явно запертая.

— Какая уж тут свобода духа, если тебя даже в передвижении ограничили, — проворчал я и попытался подняться. Вышло с трудом.

Тошнота и муть перед глазами отступали неохотно. Я оперся о стену и перевел дыхание.

— Для того чтобы идти, надо видеть цель и знать направление, — снова заговорил мужик в рясе, и козлиная бородка задергалась в такт словам. — Люди в смятении и растерянности. Потому умнее оставаться на месте. А кроме того, неизвестно куда придешь, даже если идешь в известном направлении.

Я посмотрел на козлобородого. Тот не просто нес ахинею, но был при этом благостен. Алиса в стране чудес какая-то. Бред. Не то меня по затылку слишком сильно приложили, и я чего-то не понимаю, не то очередной сумасшедший нарисовался.

По спине побежали мурашки. Находиться рядом с сумасшедшим это одно, а находиться рядом с сумасшедшим в замкнутом пространстве, взаперти…

— Как ты? — будто вспомнил про свой вопрос мужик.

— Терпимо, — отозвался я.

— Плохо, — покачал он головой.

— Почему?

— Работать заставят.

Я снова поглядел на мужика, потом на дверь, на зарешеченные высокие оконца. Мир сжался до размеров кроличьей норы, и рядом сидел некто, достойный безумного часовщика и мартовского зайца в одном флаконе.

Видимо, мысли отразились на физиономии весьма красноречиво. Мужик растянул губы в грустной улыбке.

— Не бойся. Не надо бояться. Господь нас испытывает. Но он не оставит. Главное — верить.

Блаженный, что ли?

— Ты священник? — спросил я, все еще подпирая стену.

— Андрей, — отозвался он. — Послушник я. А ты?

— Глеб.

— Хорошее имя. Сильное. Я за тебя молиться стану, — истово проговорил Андрей.

Он прикрыл глаза и быстро беззвучно зашлепал губами.

В бога я никогда особенно не верил, поэтому только невольно обронил:

— Толку-то.

Андрей открыл глаза и странно посмотрел на меня.

— Я не верю в бога, — смутился я от этого взгляда.

— А это не важно. Веришь ты в него или нет, а он есть и помогает.

Тошнота помаленьку отступила, хотя не сказать, что мне стало хорошо. Я наконец оторвался от стены и сделал пару нетвердых шагов. То ли в самом деле становилось лучше, то ли я просто отвлекся от мутного состояния, но на ходу и думалось и ощущалось легче.

— Странно ты говоришь для священника. Ваши обычно щепетильны в вопросах веры.

— Я не священник. — Он покачал головой, бородка мотнулась из стороны в сторону. — Я просто в Господа верую и пошел к нему в услужение.

— Уверен, что по адресу пришел?

Андрей насупился, запыхтел, не ответил. Вместо этого лег с ногами на койку, повернулся на бок, спиной ко мне, и затих. Обиделся, что ли?

Да бог с ним. Я сделал еще несколько шагов, привалился спиной к стене и медленно сполз на пол. Повозился, усаживаясь удобнее. Попытался собраться с мыслями.

Келья. Я заперт в келье с монахом. И я немного не дошел до монастыря, в котором объявляют комендантский час. Что из этого следует? Меня окликнули, двинули по кумполу, притащили в монастырь и заперли. Зачем? Возможно, чтобы использовать в качестве бесплатной рабсилы. Этот Андрей что-то говорил про принудительные работы. Сам сидит с больной рукой — видно, потому и не трудится. Значит работа тяжелая.

Послушника не припахивают, у него рука. А у меня что? Я прислушался к ощущениям. Холодок тревоги в груди, боль в голове и баламуть в желудке. Сотрясения, судя по всему, все-таки нет. Максимум — похмелье. С таким диагнозом особо не закосишь.

А что здесь дают за работу? Выход на свободу? Тогда я готов отработать все, что нужно, лишь бы поскорее уйти. Домой. К Эле. Вот как чуял, надо было обходить стороной эту стену света. Хотя… а была ли такая возможность? Может и Арбат теперь в световом застенке?

От этой мысли в животе нервно сжалось, неприятно заворочалось. Меня окатило волной страха. Не за себя, за Элю. За единственного близкого человека.

Мне надо было уходить отсюда. Уходить как можно быстрее. Но дверь была заперта, а окна зарешечены.

Мутило, болезненно стучалось в висках и затылке. А еще хотелось пить. И есть. Сожрать хотя б какой-нибудь дряни. Я похлопал себя по карманам. Пусто. Баклажку с водой я выронил еще возле цистерны. Лапшу, видимо, сперли те, кто отоварил меня тяжелым по голове. Из всего нехитрого багажа остались лишь очки в чехле на шее и сломанный мобильник в кармане.

Я выудил телефон, откинул крышку и… почувствовал, что схожу с ума.

Трещины, что еще сутки назад раскраивала дисплей надвое, не было. Она пропала. Экран темнел — совершенно ровный, без намека на повреждение. Потертости на корпусе тоже поубавилось. И логотип теперь переливался половиной букв вместо одной.

Этого не могло быть! Но это было. И от этого сделалось крепко не по себе.

Я судорожно сглотнул.

На койке зашевелился Андрей. Повернулся, спустил на пол ноги и снова сел.

— Знаю дела твои, и труд твой, и терпение твое, и то, что ты не можешь сносить развратных, и испытал тех, которые называют себя апостолами, а они не таковы, и нашел, что они лжецы.

Послушник говорил быстро, глаза его были безумны. Он смотрел на меня и в то же время — мимо меня. И от этого голоса и взгляда становилось жутко.

— Ты много переносил и имеешь терпение. Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою.

Слова ударили не хуже пощечины. Я вздрогнул.

— Я не оставил, — вырвалось невольно.

Андрей не услышал, он все еще бормотал, но уже без прежнего жара. Вяло. Слова сминались, проглатывались, превращаясь местами в невнятное бормотание.

— Имеющий ухо да слышит… Побеждающему дам вкушать от древа жизни, которое посреди рая Божия.

Послушник замолчал. Взгляд его смотрел в никуда.

Я поднялся на ноги, подошел к двери и со всей дури замолотил в створку.

— Эй! Откройте! Эй!

— Не шуми, болезный, — раздался голос.

Я обернулся. Андрей снова был спокоен, глядел вменяемо и говорил вкрадчиво.

— Не шуми, не откроют. Там никого нет.

В голове замелькали страшные догадки.

— Это ты меня запер?

— Ты сам себя запер, — покачал головой послушник. — Твой дух несвободен.

— Я не про дух, — внутри распускало тягучие щупальца отчаяние, я с силой пнул створку, — про дверь! Это ведь ты нас здесь запер?

Послушник грустно растянул губы. Лицо его озарилось иисусовской улыбкой.

— Ванечка. Ваня это.

— Какой Ваня? Тоже послушник?

— Нет, он не послушник. Он из чопа.

Градус идиотизма накалялся. Я уперся спиной в дверь. Три алкоголика, один из которых работал в психушке, выглядели более здравомыслящими, чем один блаженный недоклирик. Очень захотелось бежать, но дверь по-прежнему была заперта.

— Не бойся. — Андрей, вероятно, уловил мое состояние. — Господь нас не оставит.

— Господь благоволит сумасшедшим? — вырвалось у меня.

Я прикусил язык, но было поздно. Послушник впрочем, не расстроился. Скорее наоборот — развеселился.

— Блаженны нищие духом. Ты думаешь, я сумасшедший?

Я смолчал. Андрей снова улыбнулся.

— Не больше, чем другие, Глеб. Не больше, чем другие. Ты тоже выглядишь странно, а если учесть, что ты пришел оттуда…

— Откуда?

— Из-за стены, — пожал плечами Андрей и встал.

Я едва не попятился. Впрочем, сзади все равно была дверь.

— Не бойся. Я божий человек. К тому же, калека. Я не обижу. А другие могут. Они боятся тех, кто приходит из-за стены.

— Мне казалось, что за стеной — это здесь.

— А мне кажется, что за стеной — это с противоположной стороны стены от смотрящего.

— С той стороны все как было, только постарело на много лет. А здесь у меня мобильник починился.

— Заработал? — мгновенно оживился послушник.

— Нет, — опешил я от такого напора. — Просто экран был расколот, а теперь нет.

Андрей расслабился и снова вернулся на койку.

— И при этом, — заметил он, — сумасшедшим ты считаешь меня. Любопытно, правда? Подойди сюда.

Я поколебался. Послушник вел себя странно и говорил непонятно. Это настораживало, если не пугало. С другой стороны, что он мне сделает со своей рукой?

А если на самом деле рука не больная и это просто фиглярство?

Но ведь если так, то он уже много раз мог меня убить. Сколько я тут провалялся без сознания, а послушник ничего мне не сделал.

Кажется, у меня начинается паранойя.

Додумав до этого места, я отклеился от двери и не торопясь подошел к Андрею.

— Смотри, — кивнул он на стену с зарешеченными окнами.

Я проследил за взглядом. Стена как стена. Старая, обшарпанная. В некоторых местах покрывшаяся плесенью. От окна вниз — грязная дорожка. Такие обычно появляются там, где потихоньку, капля за каплей, протекает труба.

Внизу немного вздыбился отсыревший дощатый пол. Сверху, у оконной решетки, повисла капля.

— И что? — не понял я. — Вода камень точит? Или тут еще какая-то аллегория.

— Смотри, — повторил Андрей. — Имеющий ухо да слышит.

Говорить он больше ничего явно не собирался. И я стал таращиться на стену.

Ненавижу шарады. Не люблю, когда вместо простого ответа, выдают дурацкую загадку. Не терплю людей, которые любят этот прием. Есть в них какой-то снобизм. Мол, я познал истину, а тебе не скажу. Вот тебе вводные, сам познавай. И ведь самое главное: в девяноста девяти случаях из ста истины за этой позой никакой нет. Только дурь и самолюбование.

Ничего не происходило. Капля под решеткой уменьшилась, словно впиталась. А потом…

Крохотная капля воды сорвалась с отсыревших досок пола и юркнула по стене вверх к решетке, с такой скоростью, будто земное притяжение отменили, а вместо него включили какое-то иное, под действием которого капля не падает, а взлетает.

Я потер глаза. Капля висела возле решетки и медленно таяла, словно впитывалась или растекалась.

— Что это? — спросил я чужим хриплым голосом.

— И одним сумасшедшим в этой келье стало больше, — довольно заметил послушник. — Я бы сказал, что это Божье чудо, но не уверен в его божественности. Слежу за этим уже сутки. Вода капает вверх, Глеб. Во всяком случае, в этой точке мироздания.

Будто подтверждая его слова, новая капля сорвалась с пола и стекла по стене вверх к оконной решетке.

— Что скажешь?

— По ту сторону стены, — глухо проговорил я, — вода капает нормально. Так что странности у вас, а не у нас.

— «У нас» и «у вас» звучит, согласись, не очень здорово. Засыпали-то мы в одном мире. Общем.

— А проснулись в разных, — слова выходили одно нелепее другого и от этой нелепицы делалось жутко.

— Не уверен, — помотал бородкой послушник. — Совсем не уверен. И потом, приходившие из-за стены еще не такое рассказывали. Потому здесь, мягко говоря, не очень любят пришлых. Ваня их боится и его архаровцы тоже. Бог им судья.

Окончательно запутавшись, я помотал головой.

— За стеной все нормально…

Я осекся, вспомнив заросший вымерший город, с потрескавшимся асфальтом, ржавыми остовами машин и рваными клочьями проводов. На понятие «нормально» это не особо тянуло. Но, по крайней мере, там все было в порядке с законами физики.

— Там только город, в котором много лет не было людей, — поправился я.

— Другие говорили иначе, что подтверждает мою догадку.

Андрей замолк. Я молча сверлил его взглядом, не желая впадать в риторику и задавать вопрос, который и без того повис в воздухе.

За дверью послышалась возня. Заворочался ключ в замке.

Я повернулся на звук.

Створка распахнулась. В проеме стоял крепкий мрачный парень в потрепанной форме.

— Прочухался, — в его голосе не было вопроса. Скорее, небрежная констатация.

Андрей на появление парня среагировал странно. Подскочил с койки, как подскакивает из-за парты школяр при появлении в классе учителя.

— Это, что ли, твой непослушник Ваня? — спросил я у своего сокамерника.

Тот осторожно качнул головой. Мол, нет, и шутить не стоит. Парень отступил, освобождая проход.

— Новенький, на выход. Живо.

Тон его мне очень не понравился, но спорить я не стал. Пошел на выход. Отпустят вряд ли, но всё ближе к свободе, чем в четырех стенах.

Парень ждал.

Когда я уже был в дверях, в спину ударил вкрадчивый голос послушника Андрея:

— У каждого своя стена.

В этом ли была его догадка? Уточнить я не успел. Дверь захлопнулась, меня грубовато пихнули в спину.

— Топай.

Под конвоем я прошел по коридору и вышел на улицу. В лицо пахнуло свежестью. Воздух был прозрачен и чист, что особенно ощущалось после сырости каземата. Рядом высилась могучая монастырская стена. Красная кирпичная кладка, позеленевшая от мха и пропахшая древностью. Сквозь старые высокие деревья осторожно пробивались солнечные лучи, падали рассеянным светом. Как в детстве.

Еще в доперестроечные времена нас с Борисом приводила сюда бабушка. Я был маленьким, Борис совсем крохой. Тогда к храму не тянулись желающие воткнуть свечку, не сновали монахи. Монастырь не действовал, но в его постройках постоянно проходили выставки, посвященные храмовой архитектуре. Из тех выставок я мало что запомнил. Только невероятных размеров макет Кижей. Деревянное зодчество в миниатюре поражало.

Бориса в то время не поражало ничего. Он просто радостно поносился по некрополю, попрятался в доступных для этого полуподвалах. Единственное, возле чего он остановился с любопытством — сохраненные у дальней стены останки барельефа разрушенного Храма Христа Спасителя.

Снова я был здесь, кажется, спустя лет двадцать. Перестройка давно отгрохотала, вернув православной церкви некоторую часть имущества и положение в обществе. Не помню, за каким лешим я пришел в монастырь будучи взрослым, но от того образа детства не осталось ничего.

Стены окрасились в тошнотворный розово-коричневый цвет. Внутреннюю территорию разгородили, появилась охрана, монахи. Старушки, торгующие свечками и иконками. Старушки, свечки и иконки покупающие.

Донской монастырь потерял загадочность и величие древней крепости. А может, просто детство кончилось?

Так или иначе, сейчас монастырь напоминал, скорее, о своей позднесоветской ипостаси, чем о постперестроечной. Краска облезла, обнажив суровую кладку. На башнях проросли молодые деревца. Загородки были убраны. Подворье заросло, потеряв напускную прилизанность.

Монахи, правда, остались.

Мой конвоир провел меня вокруг храма. У главных ворот он перехватил мой взгляд и ухмыльнулся. Причина лежала на поверхности, хотя мне-то было не до ухмылок: ворота были наглухо закрыты. Просто так не убежишь.

Обойдя храм, мы вышли к некрополю. Вернее, к тому, что от него осталось. Часть могильных камней и надгробий была стащена под стену, на которой стояли несколько крепких молодых парней, похожих на моего конвоира. Парни наблюдали за возящимися между деревьев людьми.

Люди были заняты.

Здесь внизу большей частью работали монахи. В истлевших рясах они напоминали тоскливых молчаливых призраков. Призраков, разбившихся на группы и силящихся уволочить собственные надгробья.

Среди ближайшей группы выделялся могучий бородач. Высокий, плечистый, с проседью в бороде и волосах. Под рясой у него были джинсы, в которые он ее успешно заправил спереди, чтоб не мешалась. В руках у бородача была неплохо сохранившаяся, хоть и изрядно посеревшая веревка.

Веревочная петля обвивала мраморную могильную плиту, помутневшую и подернувшуюся зеленью. Бородач тянул. Остальные толкали. В сторонке стояла еще пара парней, покуривали и поглядывали за работой.

Невольно я отметил: надсмотрщиков здесь довольно много. Могли бы и присоединиться, работа пошла бы быстрее.

— Стой, — приказал конвоир.

Я послушно остановился. Не в том положении, чтобы спорить. В такой ситуации даже Борис, наверное, выпендриваться не стал бы. Или стал? В любом случае, Бориса здесь не было, из чего можно сделать вывод, что, в отличие от меня, он в такие ситуации не попадает.

— Отец Серафим, а ну-ка поддуй сюда, — гаркнул конвоир. Достал сигарету и прикурил.

На оклик отозвался бородач с заправленной в джинсы рясой. Он сделал знак своим, бросил веревку и послушно потрусил к нам. Расторопность и смирение, с которым реагировали на парней монахи, пугала.

Бородатый Серафим подошел ближе. Остановился. На конвойного поглядел с неодобрением.

— Хоть бы не курили в Божьей обители.

— Не гундось, борода. Я в сторону курю, а не тебе в лицо. И вы тут тоже во славу Господа воскуряете.

— То благовония.

— Откуда вам знать, что для него благовония, а что просто вонь. Меня вот от ладана вашего воротит. Может, бог тоже табак предпочитает. А если в биографии вашего патриарха поковыряться, то выходит, табак — штука богу угодная.

Конвоир весело хохотнул и выпустил струю дыма. В сторону.

— Богохульник, — буркнул бородатый Серафим.

— Попрепирайся мне еще. Вот тебе новенький в бригаду. Введешь в курс дела, объяснишь. Будет выеживаться — его в расход, тебя на голодный паек. Правила знаешь.

Бородатый нахмурился, кивнул. Говорить ничего не стал, только поглядел на меня и тихо бросил:

— Пошли.

Я окинул взглядом надсмотрщиков. Внизу в стороне и на стене. Покосился на конвоира, тот следил за мной и откровенно забавлялся.

Поговорку про поход в чужой монастырь со своим уставом я помнил всю жизнь и как-то старался придерживаться принятых в незнакомом месте норм поведения, но сейчас был явный перебор. Донской монастырь со своими порядками напоминал не то немецкий концлагерь, не то лудус, из которого сдернул восставший Спартак со своими друзьями-гладиаторами.

Серафим остановился, поплевал на ладони и подхватил веревку. Монахи уперлись в надгробную плиту. Я оглянулся на конвоира с сигаретой и почувствовал, что как никогда понимаю Спартака.

— Не стой столбом, — тихо прогудел бородатый. — Толкай и молчи.

Я кивнул и уперся в плиту. Серафим с бодрым кряком натянул веревку. Плита сдвинулась, но ненамного. Желание перерезать всех надсмотрщиков вместе с хозяином этой крепости и вырваться на свободу усилилось.

— Правила простые, — бурчал Серафим между рывками, хэкая и крякая на каждое усилие. — Мы работаем. Они нас кормят. Мы не работаем. Следует наказание.

— Это же рабство, — прохрипел я с трудом. — Как вы на это согласились?

— Молчи. Толкай. У нас выбора не было. Тех, кто громче всех кричал, они убили сразу. И еще убьют. Мы живем, пока не спорим.

Он снова хэкнул и замолчал. Я тоже прикусил язык. Толкать надгробье под разговор было тяжко. Посмотрел на подернувшуюся зеленым мраморную плиту. Надписи было не разобрать. Сквозь муть и зелень проглядывал лишь барельеф, в котором угадывался печальный профиль ангела.

Вскоре я перестал всматриваться. Стало не до того. Я только толкал и толкал вперед эту каменную глыбу, а она, казалось, приросла к месту. Усилий много, толку мало.

Перед глазами болтался заросший камень. В стороне курили надсмотрщики, переговаривались о чем-то. Неподалеку еще несколько групп пытались тащить неподъемные надгробья. Хэкал отец Серафим. Перекидывал бестолковые, практически бесполезные катки какой-то щуплый монах из тех, что толкали глыбу рядом со мной. Перекладывал и снова возвращался к остальным и пихал глыбу, которая отказывалась катиться по каткам, отказывалась двигаться, пыталась врыться в землю.

Пот катил градом, застилал глаза. Про головную боль и похмелье я забыл. Муть перед глазами осталась, но была теперь иного характера.

Сколько мы волокли чертово надгробье, не знаю. Когда плита уперлась в стену, кто-то, кажется мой давешний конвойный, крикнул:

— Перерыв!

И Серафим бросил лямку.

— Отдыхаем, — распорядился он, снимая петлю с надгробной каменюки и сматывая веревку. Потом выправил рясу и сел на камень.

Я стоял, уперши ладони в колени. Сил не было. Плечо саднило, напоминая про незажившую толком царапину. Во рту застыл металлический привкус. Я сплюнул — слюна оказалась розоватой от крови. Провел ладонью по лицу, отмечая, что носом кровь не пошла. И то хорошо.

Монахи молчали. Тишина угнетала.

— Чью могилу мы подвинули? — сипло поинтересовался я.

— Не знаю, — мотнул головой Серафим. — Там не прочитать уже. А на память — не знаю. Да и какая разница. Вчера вот Одоевского Владимира Федоровича под соседнюю стену отгрузили. И Солженицына.

— Дважды похороненные ум честь и совесть эпохи, — невольно фыркнул я.

Бородатый покачал головой.

— О покойниках либо хорошо…

— Либо честно, — перебил я его.

Внутри сидели злость и сарказм. Сидели давно и требовали выхода. Странно, что я почувствовал это только теперь, ведь вылезать они начали еще ночью, у цистерны. Тогда я ловил себя на том, что из меня прут какие-то черты Бориса, потом перестал. А сейчас спохватился, но поздно. Вроде бы какие-то вещи, за которые еще недавно мне было бы стыдно, выходили теперь сами собой как нечто естественное.

Почему так? Или все из-за страха? Когда пугаешься, что-то отключается. Перегорает. Страх — первый шаг… К чему? Кажется, я об этом думал совсем недавно…

Серафим укоризненно покачал лохматой головой. Его густой голос буквально втек в уши, вытесняя мысли:

— Нельзя так о покойниках. Не по-божески это.

— Не по-божески? — злость рванула-таки наружу, сметая все преграды. — А кладбище курочить — это по-божески? О чем вы говорите, святой отец? Словом покойников обидеть боитесь, когда мы тут делом и мертвых и живых приложили!

Бородатый собирался сказать что-то в ответ, но не успел. Увидел кого-то у меня за плечом и подскочил, словно плетью перетянули. Остальные последовали его примеру. Я нехотя повернулся. К нам шли двое. В одном я узнал своего конвоира. Второй был крупнее, крепче и старше. По замашкам — хозяин.

— Сейчас молчи, — предупредил Серафим тихо.

— И толкай, — огрызнулся я, чувствуя, как пьянею от собственной наглости. — У меня женщина в центре, неизвестно жива ли, а я здесь в рабстве. Думаешь, мне есть чего терять, святой отец?

Бородатый смолчал.

— Здравствуй, отец Серафим, — издалека приветствовал хозяин. — Как труд? Облагораживает?

— Иван, скажи своим, чтоб не курили в святой обители. Христом богом прошу, — пропустив мимо ушей приветствие, хмуро проговорил бородатый.

— А ты, Фима, бога попроси, — усмехнулся тот. — Помолись, чтоб он серой с лица земли смыл тех, кто в монастыре курит.

— Плохо говоришь, — помотал головой Серафим. — Сам ведь знаешь, Ваня, что плохо. И думать и молиться о таком. Так что как человек человека прошу, пусть хоть при мне не дымят.

— Не видно, не страшно, — понимающе кивнул Иван. — Да ты страус, Фима.

Иван. Ваня. Ванечка. Непослушник из чопа. Не о нем ли говорил Андрей?

Бородатый не ответил. Зато мелкий монах, тот что перекладывал катки, взвился на высокой ноте, как бензопила:

— Монастырь находится в ведении Святейшего Патриарха Московского и всея Руси. Очень скоро сюда придут и с вами разберутся!

Иван посерьезнел. Кивнул. Сперва монаху, мол, ага, ты прав, затем своим людям. Возле крикуна как-то само собой образовалось свободное пространство. Группа незаметно переместилась. Лишь отец Серафим не сдвинулся с места.

Двое парней, выросших словно из-под земли, завернули крикуну руки за спину, наклонили. На Ивана смотрели ожидая приказа. Тот не торопился. Посмотрел на монаха серьезно.

— Патриарх, говоришь? Вот если б ты, шнурок, про бога вспомнил, а не про патриарха, я б, может, еще и поверил. А так, катись колбасой со своим патриархом. Если бога нет, то мне все едино. А если он есть, то это не вы страдаете от того, что я у храма закурил, а мы от того, что вы по храмам торговлю крутили. Библию читай, батюшка. Там все написано. А еще рот откроешь, обедать будешь через неделю.

Он мотнул головой, и смутьяна поволокли в сторону.

— Монастырь сейчас находится в моем ведении, — громко сообщил Иван. — Все остальное — в руках бога. Ему и молитесь. А патриарха вашего я в гробу видал.

— Не прав ты, Ваня, — хмуро покачал головой Серафим.

— А с вами, Фима, по-другому нельзя, — зло ощерился Иван.

Сейчас он мимолетно напомнил мне Бориса. И, видимо, прав был Борзый: в каждом человеке живет зверь.

Иван уже глядел на меня. Цепко, изучающе.

— Это кто? — спросил он.

— Новенький, — пояснил конвоир. — Гришка притащил.

— Откуда? — Иван смотрел на меня так, будто я был лошадью. Или, скорее, даже ишаком, которого на халяву подогнали ему на конюшню и он думает, стоить оставить это приобретение, или незачем зря кормить.

— Из-за стены.

Иван резко переменился в лице, обернулся. Конвоир запнулся под его взглядом. Оказывается, этот чоповец может не только монахов пугать.

— Я разве что-то неясно сказал?

— Но он вменяемый. Н-нормальный, — пробормотал парень.

— Я обозначил на этот счет четкие инструкции, — холодно произнес Иван.

— Его Гришка притащил, — совсем потерялся конвоир.

— Хорошо. — Иван стиснул зубы и кивнул на меня. — Этого ко мне. Григория сюда. А вы чего встали? Работаем, Фима, работаем. Подбирай свою рясу, заправляй в трусы по последней моде и вперед.

Серафим тяжело вздохнул, но не ответил. Монахи подобрались и потащились за очередной могильной плитой. Меня пинками погнали обратно.

На этот раз повели не в келью. Мы обошли храм и, к моему удивлению, вошли внутрь.

Здесь было темно. Скудный свет метался тенями где-то высоко под сводами. Не то там были какие-то окна или отдушины, не то верхняя надстройка с куполами изрядно поистрепалась. Но того света явно не хватало, и зал внизу тонул во мраке.

Конвоир протолкал меня вперед. Чиркнула зажигалка. Вспыхнул огонек свечи. От одной церковной свечки он зажег другую, третью. На пятой остановился, решив видно, что мне будет достаточно.

— Жди, — велел он и собрался на выход.

— Спросить можно?

Он молча остановился, поглядел косо. Я принял это за согласие и поинтересовался, кивнув на свечи:

— Откуда такая роскошь?

— А я говорил Ивану, что ты вменяемый. Облажался. Тебя, на самом деле, интересует, откуда в церкви церковные свечи?

— И мыши не пожрали? — осторожно уточнил я.

Конвоир нахмурился, будто соображал, стоит еще что-то говорить или нет.

— Нет здесь мышей, — выдавил он, наконец. — Ни мышей, ни крыс, ни собак, ни кошек, ни тараканов. С тех пор как проснулись, еще ни единого живого существа, кроме людей, не видел. Жди.

И не дожидаясь новых вопросов, он быстро вышел.

Я остался один. Огоньки пяти свечек подрагивали, тщетно силясь разогнать тьму.

Один в темноте. Ни писка, ни шороха. Здесь нет ни мышей, ни тараканов. Несколько десятилетий назад я бы порадовался такому посылу. Сейчас от этой мысли стало совсем жутко.

Ждать пришлось долго.

Вооружившись одной из свечей, я медленно пошел в сторону от алтаря. Мысль о том, что неразумно оставлять пленника одного взаперти, а то мало ли что он сделает, рассосалась очень быстро. Делать здесь было нечего. Из храма вынесли все, что можно было вынести. Остались разве что алтарь и свечи. Да облупившиеся стены пугали истертой росписью, где сквозь невнятные очертания нет-нет да проглядывал чей-то полный понимания и тоски нарисованный взгляд.

Я один в храме. Все, что есть вокруг меня — нарисовано. Да и то давно стерлось.

Я один в мире. Все, что есть вокруг…

Я тряхнул головой, отгоняя страшную мысль. Я не один. У меня есть Эля. Она ждет меня, и я уже рядом. Осталось только уйти отсюда и…

Скрипнуло. Во мраке обозначился светлый прямоугольник дверного проема. Мелькнул силуэт, и все снова залило темнотой.

— Фресками любуешься? — в голосе Ивана прозвучала насмешка, но сам он не смеялся. Изучал.

Медленно опустив руку со свечой, я шагнул назад к алтарю. Иван, между тем, подхватил другую свечку и начал зажигать одну от другой, плодя свет.

— Откуда ты? — спросил он, не глядя в мою сторону.

— Вам же сказали: из-за стены.

— Я говорил с Григорием. Он подобрал тебя возле стены. Не ври мне.

— Я пришел из-за стены, — повторил я. — Проснулся во Внуково. Иду…

Слова застряли. Не объяснять же этому мордовороту, что я ищу женщину, которая мне даже не жена. Он ведь не поймет. Или поймет?

— Домой иду, — закончил я предельно нейтрально.

— Ну-ну, — кивнул Иван, и стало ясно: не поверил.

Он поставил свечку на место. Старался не зря, стало светлее. Над стайкой свечей вереницей трепыхались языки пламени. Иван отошел в сторону и опустился на замусоренный пол. Чертыхнулся.

— Не терплю беспорядок, — объяснил он.

— В армии приучили?

— Врожденный педантизм. — Иван не обратил внимания на подначку. — Психологи говорят, это не лечится. Я не жалуюсь.

— Ну да, — согласился я. — Жалуются те, кто в рабство попал.

Меня снова охватил приступ бесшабашной смелости. Чего бояться? Этого человека? Да что он мне сделает? Ну, убьет. Это в самом худшем случае. И это не страшно. Вокруг мир изменился. Все рухнуло. Вымерло. А то, что восстает, как замурзанный феникс из пепла, странно, а иногда и вовсе безумно. Безумно настолько, что какой-нибудь Босх со своими гипертрофированными бреднями должен был бы свихнуться от страха перед такой реальностью.

Но Иван был спокоен.

— А что бы ты сделал на моем месте?

— Не знаю, — честно признался я. — А что ты сделал? Устроил тут филиал Освенцима? Печей не хватает.

— Каких печей?

— Чтоб трупы жечь.

— За забором крематорий, — спокойно произнес Иван.

Я бессильно опустился рядом с ним на пол.

— Ты пытаешься меня вывести, — продолжал Иван. — Это бесполезно. Ты считаешь меня зверем? Твое право. Я тебе расскажу историю. Когда-то много лет назад одного мужика списали из армии. Несколько десятков боевых операций в разных точках, железки на груди бряцают за всякие заслуги перед отечеством. Дай бог, если на благо отечества половина той дряни была сделана. Но медиков-то не это интересовало, а восемь ранений и вырезанные наполовину кишки. Короче списали мужика по здоровью. И чего мужику делать? На пенсии в сорок лет сидеть?

— И чего мужик сделал?

— В чоп пошел. Пристроился в охране. Там всё больше пацанва молодая, зеленая, но и мужика пристроили. Попов в монастыре охранять и всякие прочие ценности. Вот караулил мужик, караулил и заснул на посту. Просыпается, думал все — с работы вылетел. А тут уже ни работы, ни хрена. Тридцать лет прошло и три года, как в сказках говорят. Видит мужик: вокруг разруха, в головах разруха, да еще и со странностями. Но разруха разрухой, а монастырь — ценность практически вечная. Крепость как-никак. И начал мужик новую жизнь строить. Набрал себе команду из более-менее дисциплинированных. С этим проблем не было: рядом пожарная часть да еще завод «Серп и молот», а там тоже какая-то охрана есть. И стали они выживать. Укреплять крепость, готовить запасы, думать о будущем. Жить как-то надо. Людей кормить.

— Рабов, — поправил я.

— Пусть рабов. Ты вообще представляешь, что произошло?

— Нет. А ты представляешь?

— Я представляю объем катаклизма. Помощи не будет, понимаешь. Надо выживать. Тебе рабовладельческий строй не нравится? Метод кнута и пряника не устраивает? Придумай другой. Только, чтобы работал. Мне сопли жевать некогда.

— А демократию отменили?

Я поддевал его, скорее, по инерции, все надеясь, что он взорвется, начнет орать и тем докажет свою неправоту. Юпитер, ты сердишься, значит, ты неправ. Но он был спокоен. Ни разу даже лишней эмоции в голосе себе не позволил.

— А она была? — парировал Иван. — В любом случае, демократия рухнула вместе со всеми прочими достижениями цивилизации. Погляди вокруг. Цивилизации нет, власти нет, деньги ничего не стоят. Выйди за монастырскую стену, что увидишь?

— Джунгли, — пожал плечами я.

— Именно. Ты можешь думать, что джунгли будут жить по законам демократического общества, но эта мысль губительна. И погубит она, в первую очередь, тебя. Джунгли живут по законам джунглей. Там, где нет власти и денег, вопросы решает другая сила. Грубая физическая. Что будет с этими попами, если им дать возможность высказывать свое мнение? Один заведет телегу, что надо патриарха искать, другой ломанется приход восстанавливать, дескать, людям в смутные времена без храма нельзя. Третий сядет грехи людские перед богом замаливать. Один за все человечество. Ты их видел. Из них здравомыслящий — Фимка один, и тот достал со своим морализаторством. А мне морали не нужны. Мне нужна крепость и запасы. До зимы времени мало, подготовиться надо. Зиму переживем, будем жить. Там можно рефлексировать, молиться и патриарха искать. Сейчас нельзя, иначе сдохнем.

В его словах была уверенность, у него была своя правда. Но смиренные монахи и им подобные, которых заставляют работать покуривающие в сторонке надсмотрщики…

— Тебе не страшно? — спросил я.

— Несколько десятков боевых операций, восемь ранений, вырезанные кишки. — Иван поднялся и отряхнул штаны на заднице. — Мне страшно. Может быть, мне страшнее, чем вам всем, потому что я кое-что знаю, о чем вы даже не догадываетесь.

— Тебе не страшно людей расстреливать и в рабов превращать?

Иван криво усмехнулся.

— Да не расстреливал я никого. Собрал горлопанов, вывел за стенку, отвел подальше в сторону и отправил на все четыре. Тем более, половина тех идиотов за свет уйти собирались. Как бабочки на лампочку. Только у бабочки мозгов нет, а у этих вроде должны быть. А рабы. Я их кормлю и защищаю. Они работают. Всё честно. Каждый должен выполнять свое дело. Иначе опять начнется ваша демократия, где все говорят, и никто ни хрена не делает.

Он подошел к свечам, подцепил свежую и принялся зажигать новые взамен прогоревших.

Он снова умножал свет, а я сидел во тьме.

— А ты? Может, все-таки расскажешь, откуда пришел?

— Зачем?

— Думаю, куда тебя пристроить: к монахам двор расчищать, к себе в команду или еще где по хозяйству.

— Ты ведь все равно не поверишь, — я поднялся вслед за ним и встал рядом. — И потом, я домой иду. Отпустил бы ты меня.

— Дом где?

— На Арбате.

Иван оторвался от свечей и поглядел мне в глаза. В его зрачках отражались крохотные, трепещущие, заботливо зажженные огоньки. Я не отвел взгляда.

— Туда не пройти. Там стена.

— Я пришел из-за стены.

Иван стиснул зубы.

— Не знаю, зачем ты врешь, но ты даже не представляешь, что там, за стеной.

Голос его звучал страшно. И хотя я точно знал, что ничего плохого за стеной света нет, мне сделалось не по себе.

— А ты знаешь?

— Я видел людей, пришедших оттуда.

В глазах Ивана впервые промелькнуло что-то похожее на страх. И я почувствовал, как страх этот совершенно беспричинный, совершенно необоснованный забирается ко мне внутрь, разрастается.

— Отпусти меня, — попросил я. — Меня ждут. Мне очень надо.

— Самоубийца.

У Ивана дрогнуло веко. Он поспешно отвернулся, задул на свечи. Дул долго, сбивая пламя, отправляя нарисованный облупившийся мир обратно во мрак. Пахнуло дымом и воском. Стало темно.

— Идем, — прозвучало в этой темноте, и к выходу затопали шаги, отдаваясь гулким эхом.

Он на самом деле вывел меня. Мы вышли из храма, прошли к охраняемым воротам. Монахи, тянущие на себе надгробные камни, робко смотрели мне вслед. Я уйду, а им расскажут байку о том, что меня убили. Потому что тех, кто пришел из-за стены, как и тех, кто не подчиняется, убивают.

Двое парней долго возились с запорами на воротах. Один поспешил следом за нами, но Иван остановил жестом.

— Я один. Я вернусь.

И ворота закрылись.

По ту сторону монастырской стены зелени было меньше, слепило солнце. Мы с Иваном молча шли по растрескавшемуся асфальту, через который пробивалась трава и молодые побеги. Шли в сторону Шаболовки. Потом повернули к Ленинскому, запетляли дворами. Здесь было тихо и безлюдно. Тут и до анабиоза редко кого видно было, а теперь этот кусок города и вовсе вымер. Совсем вымер. Ни людей, ни…

— Здесь птицы есть? — спросил я.

— Здесь есть мы, — жестко ответил Иван, — и те, кто против нас. А птиц не было. Может, они и не проснулись вовсе. А может, просто давно вымерли.

Он кивнул вперед. Там, между домами в конце дороги, на выезде на проспект, было светло. Будто мы стояли в тени, а там начиналось открытое солнечное пространство. Стена?

— Я дальше не пойду, — бросил Иван. — Ты там за демократию ратовал? Я подарил тебе свободу выбора. Но только сейчас. Назад не возвращайся. Привет.

— Спасибо.

— Благодарить палача — моветон.

Он развернулся и пошел прочь. Лишь буркнул, не оглядываясь:

— Что ж вы, как мотыльки, на свет…

Я не стал глядеть ему вслед. Впереди была стена, и чем ближе я подходил, тем яростнее она полыхала, застилая мир за собой. Вскоре Ленинского проспекта было уже не разглядеть, он тонул в этом свете, за которым…

Я пришел оттуда. Я знал, точно знал, что ничего плохого за этой стеной нет. Я был уверен. Но внутри креп страх, посеянный Иваном.

Это все от неведения. Люди всегда боятся того, чего не ведают. А Ивану еще и выгодно, чтобы мир заканчивался стеной света. Маленьким миром проще управлять.

Но страх — беспричинный, необоснованный — никуда не девался.

И еще здесь нет птиц. А возле Сколково они, по слухам, были. Только летели задом наперед.

Свет стал нестерпимым, я закрыл глаза.

Там все, что связывает меня с этим миром. Там то, ради чего еще стоит жить. Там Эля.

Я должен.

И я нырнул в ослепительный первозданный свет.

Мне снится сон. Странный сон про будущее в прошлом, про будущее, которого уже никогда не случится. Я знаю, что все вокруг происходит не наяву, но не хочу бежать отсюда. Мне хорошо. Я счастлив в этом зыбком сне.

Поток людей высыпает из кинотеатра в иллюминацию летней Москвы. Новый Арбат шуршит несущимися машинами, горит огнями рекламы, шепчет человеческой жизнью.

Эля толкает меня в плечо и, когда я собираюсь обнять ее за талию, ускользает в сторону. Я укоризненно смотрю на нее поверх очков — это я умею.

Она смеется, возвращается, берет меня за руку.

Тепло.

Я улыбаюсь. Легко сжимаю ее ладонь своей.

— Как тебе кино? — спрашивает Эля, доставая из сумочки билеты и пуляя в урну.

Она всегда выбрасывает использованные билеты. Не хранит. Это у меня дурацкая привычка: складывать всякие клочки памяти в ящики и на полки.

— Если перед сеансом открыть череп, вынуть мозг и засыпать туда попкорн, то отличный фильм, — отвечаю я, улучая момент и все-таки обнимая ее.

Мы сворачиваем и топаем в сторону Садового. Там через переход, мимо плазы, во дворики и домой.

— Главное, потом не забыть обратно мозги засунуть, — смеется Эля. — А то станешь, как эти веселые роботы.

Я согласно киваю. Мимо шелестят машины, цокают прохожие. Легкий ветерок доносит вкусный запах из ближайшего ресторанчика.

— Пошли пиццу есть, — предлагает Эля.

Я обнимаю ее крепче. Незаметно кошусь на черную челку: под таким углом глаз под ней не видно. Что-то идет не так. До сеанса мы уже были в итальянском ресторанчике, а после кино договорились ужинать дома.

— Может, лучше домой? — осторожно спрашиваю я. — Обещаю: у плиты стоять не будешь.

Эля сбавляет шаг. Я тоже. Останавливаемся возле подземного пешеходного перехода.

— Да, лучше домой, — говорит Эля. Ежится и прижимается ко мне. По-прежнему не вижу ее глаз. — Тебе не холодно?

— Да нет вроде.

Я понимаю, что все должно было случиться не так. Этот сон рассказывает о вечере, который мы заранее распланировали, здесь нет места импровизации.

Или есть?

Волосы Эли щекочут мне шею. Ветер усиливается. И свет от рекламного щита словно бы становится ярче. На плече Эли — мурашки, за плечом — резкая тень на асфальте от падающей сверху золотистой стены.

— Пойдем отсюда!

Я срываюсь с места, увлекая Элю за собой, но она остается на месте, как вкопанная. Моя ладонь теряет ее ладонь.

Тепла больше нет.

Щурясь от нестерпимого света и ветра, я разворачиваюсь, и с замиранием сердца вижу, как Эля стоит в слепящем потоке и смотрит на меня. В ее больших глазах замерло необыкновенное выражение: смесь обиды, ужаса и долгого печального понимания.

Со скрежетом сталкиваются машины, падают, как подкошенные, люди, с громким хлопком лопается отпущенная лебедка, и строительная люлька летит вниз с восемнадцатого этажа углового дома-книжки.

Все это я отмечаю краем глаза, в единый миг.

А между нами вырастает бесконечная стена мерцающего золотом света.

— Не-е-е-е…

Мой крик застывает в горле, будто все внутренности внезапно залили тягучей смолой, и она мгновенно превратилась в янтарь. Занесенная для шага нога мягко врезается в невидимую преграду, сердце ухает в последний раз и замолкает.

Ветра больше нет.

Лишь необыкновенный, пронзительный взгляд остается передо мной.

За мириадами золотистых капель.

Эля совсем рядом. Протяни руку и коснешься ее плеча, протяни вторую и обнимешь, прижмешь к себе, схватишь крепко-крепко, чтобы никогда уже больше не отпускать…

Да вот только между нами дрожит стена света.

И никаких шансов, что, пройдя через нее, выйдешь там, где положено. Запросто можно промахнуться. Тут всё совсем иначе, не как в прошлой жизни.

«У каждого своя стена», — взрывается пространство знакомым вкрадчивым голосом.

Не может быть!

У нас с Элей одна стена на двоих!

Почему, ну почему сны никогда не кончаются счастливо?

Янтарь крошится, плавится. Желтые капли, вместо того, чтобы упасть вниз, исчезают. Будто их и не было. Снизу летят новые. И тоже растворяются в первозданном свете.

Навсегда.

…Мне снился сон. Странный сон…

Я вздрогнул и открыл глаза.

Чуть не ослеп, зажмурился что было сил. Закончил шаг, и едва не подвернул ногу от неожиданности. Споткнулся, больно грохнулся коленом.

— Ч-ч-черт!

Не разжимая век, я встал и пошел дальше, прочь от проклятой стены. В спину не жарило, не холодило. Если б не вездесущий свет, ни за что не догадаться, что сзади дрожит эта острая грань между…

На очередном шаге я споткнулся и нырнул вперед, рефлекторно выставляя перед собой руки. Ладони скользнули по чему-то прохладному. С утробным охом я растянулся в полный рост.

Приподнявшись на локте, осторожно открыл глаза.

Здесь стена уже не ослепляла. Просто отрешенно мерцала, переливалась золотистыми искорками метрах в десяти, посреди проспекта.

Мне повезло: плюхнулся в траву. Спикируй я так бодро на асфальт — костей бы не собрал. А так ничего, только локти поцарапал.

Отдышавшись, я сел. Среди ярко-зеленых травяных стеблей из земли торчал осколок стекла. Я поежился и, осторожно взяв его двумя пальцами, отшвырнул подальше. Звякнуло. А если б на полметра раньше споткнулся?

Я снова поежился и отогнал ненужные мысли.

В голове вихрем крутнулись отголоски сна, но быстро улетучились — я даже не смог припомнить деталей. Осталось лишь горькое чувство потери чего-то родного. Наверное, в этом сне была Эля? Хм. Не помню.

Шумно выдохнув, я одернул перекосившийся ворот куртки. Открыл футляр, съехавший при падении на плечо. Надо же, уцелели! Только одна линза чуть треснула.

Я машинально протер очки о рукав и привычным движением поместил на переносицу Интеллигент, блин, недобитый. Риэлтор джунглей…

Кое-как отряхнувшись, я наконец поднялся на ноги и внимательно осмотрелся.

По левую руку — поросший деревцами и островками травы тротуар, длинный забор с каменными столбами и прогнившими решетчатыми пролетами. За забором густые заросли. Кажется, там должен быть какой-то храм — забыл, как называется, — но строений не видно. За буйными кронами деревьев вообще ничего не видно. Ну и фиг с ним, я теперь храмы с монастырями еще долго буду стороной обходить.

Справа — обветшалые сталинские дома. Монументальные, унылые, с облезлыми фасадами, мутными окнами и полуразрушенными арками. Тусклые вывески и линялые рекламные щиты. Как и везде.

Правда, за одним исключением.

Ленинский проспект здесь был на удивление пуст. Не считая, конечно, ставших уже привычными проржавевших остовов машин, разбросанных на растрескавшемся асфальте, да одиноко бредущей по противоположной стороне собаки.

Крупная облезлая псина обнюхивала бордюр, изредка вскидывала мохнатую голову и задумчиво глядела на стену света. Близко к золотистому свечению она не подходила. На меня никакого внимания не обращала.

Что ж, по крайней мере, понятно: я снова с другой стороны сияния — ведь здесь есть животные. Только вот… Куда же подевались люди? Почти центр Москвы. Даже с учетом того, что большая часть не проснулась, все равно должно быть много людей. А тут…

Ни души.

Я невольно оглянулся.

Стена по-прежнему беззвучно мерцала над мостовой. За ней угадывались очертания высотки, светлое небо за вязью оборванных проводов.

Что же ты такое?

Стена молчала…

Ну да, еще бы она со мной заговорила.

На противоположном тротуаре вились уже две собаки. Они не перебегали через дорогу, но уже откровенно посматривали в мою сторону.

Пора валить отсюда.

Не глядя на псов, я зашагал прочь, держась своей стороны проспекта. До Октябрьской отсюда километр, может, полтора. А уж там-то точно должны быть люди…

Поглядывая через плечо на забеспокоившихся собак, я продолжал быстрым шагом идти по тротуару. Обходил деревца, старался не споткнуться.

Псы покрутились, но так и остались возле стены, не стали преследовать.

Я перестал оглядываться, сосредоточился на дороге. На обочине то и дело попадались машины с открытыми дверями, но вокруг все так же не было видно ни души. Слева — забор, справа — сталинки.

Почему же Иван так боится тех, кто приходит из-за стены? Пока, кроме бродячих собак, ничего ужасного тут нет. Правда, и людей, тоже нет. Вот это настораживает…

Взгляд невольно зацепился за что-то пестрое. Я повернулся и увидел на одной из решеток забора повязанные ленточки, проволочки, веревочки. Остановился, сам пока не понимая, почему. Вернулся на несколько шагов назад, рассмотрел странный пролет забора внимательнее.

Ржавая решетка была увешана узелками — самыми разными, из чего попало. Среди лоскутов одежды, полиэтилена, кусочков проводов, изоленты, ветхой бечевки я даже заметил серебряную цепочку.

Огляделся по сторонам. Никого.

Какое-то оно здесь нелогичное. Я такие штуки видел где-то на черноморском побережье. Туристы, кажется, считали модным повязать ленточку на дерево, чтобы потом еще раз к нему вернуться. Бедное дерево.

Я снова осмотрелся. Тротуар, забор, заросли, мертвая неотложка с выбитыми стеклами. Напротив — дом. Прогнившая автобусная остановка. Ничего примечательного.

Кому взбрело в голову сюда возвращаться? Зачем? Может, еще до анабиоза здесь какое-то место было примечательное? Да нет. Эта мишура за годы, проведенные на свежем воздухе, превратилась бы в прах. Ее недавно повязали.

Ерунда какая-то.

Я уже развернулся в сторону центра и собрался продолжить путь, когда из арки дома вышел человек. Он прищурился после полумрака, быстро сориентировался и твердым шагом направился через дорогу в мою сторону.

Я напрягся. Мужчина был одет в выцветший комбинезон и берцы. Подтянут, крепко сложен. Оружия в руках заметно не было, но черт его знает…

— Привет, — обронил он, даже не глянув на меня. Подошел к решетке с мишурой и, безошибочно определив, сорвал одну из проволочек. — Первый раз?

— Что первый раз? — не понял я.

— Понятно, — кивнул он и наконец удостоил меня взглядом. В глазах пульсировала растерянность, никак не вязавшаяся с образом уверенного в себе мужчины. — Не советую тут метку ставить. Я четвертый круг уже нарезаю. Ноль эффекта.

— Хорошо.

— По Ленинскому тоже бесполезно. Попробуй свернуть в Парк Горького.

— Хорошо, — повторил я. Осторожно спросил: — Ты сам-то куда идешь?

— Не важно, — быстро сказал мужик, отступая на шаг. — За мной не ходи. Я с одним уже пробовал — без толку.

— Да я и не напрашиваюсь, — пожал я плечами.

— Не веришь мне, ни хера не веришь, — констатировал мужчина, машинально обматывая проволочку вокруг большого пальца левой руки. В его голосе послышались истерические нотки. — Ну и хер с тобой, пионер.

Он развернулся и, не простившись, зашагал прочь. Вышел на центр проспекта и уверенно запетлял между легковушками.

Я посмотрел мужику в спину.

Никак не могу привыкнуть к невменяемым. Вроде немало уже встретил на своем пути, а привыкнуть не могу.

Озираясь, я пошел дальше. После встречи с незнакомцем внутри остался гадкий осадок. Понятно, что в последние дни приятных впечатлений от людей было крайне мало, но тут… Какое-то особое чувство. Вроде и не врал этот мужик, но и ничего толкового не сказал. Шарахнулся, словно я с ним заговорил, а не наоборот. И еще этот тон. Будто знает не в пример больше моего.

Ленинский проспект опять был безлюден. Впереди уже виднелся поворот, за которым Садовое, ныряет в туннель. Маячил на площади памятник Ленину. Уже недалеко. По Якиманке, через центр…

Я притормозил.

Что-то не так. Показалось, или проспект начал изгибаться гораздо раньше, чем должен был?

Я всмотрелся в дома. На той стороне проспекта, возле высотки возникло движение. Парочка пенсионеров, видимо, давно ошивалась у дверей магазина, но я не обратил на них внимания, потому что старики стояли неподвижно. А теперь, искоса поглядывая на меня, они начали тихонько шагать поперек улицы, волоча за собой ведро, то и дело нагибаясь. Я даже не сразу понял, что они делают. Дед наклонялся, макал кисть в краску и проводил жирную полосу на асфальте, бабка подтаскивала ведро. Раз, два, раз, два. Постепенно — от бордюра к ближайшей легковушке — стал угадываться косой пунктир, наподобие дорожной разметки.

— Уйди! — гаркнул дед, не успел я сделать и шага в их сторону. — И так проку мало, а ты еще хлеще спутаешь.

Я развернулся и, сдерживая себя, чтобы не перейти на бег, заспешил в сторону Калужской площади. Ощущение неправильности происходящего крепло с каждой минутой. Если до того, как я впервые прошел через стену света, вокруг творился более-менее обоснованный кошмар, то теперь он грозился перерасти в фантасмагорию. Но какая-то логика во всем этом присутствовала. Просто я еще не уловил, какая именно…

Уже почти дойдя до угла громоздкого здания, я вдруг понял, что впереди больше нет памятника вождю мирового пролетариата. Только… прямой, как стрела Ленинский проспект, который здесь должен был упереться в площадь и перетечь в Большую Якиманку.

Должен был.

По левую руку тянулся забор, по правую — сталинские высотки.

Я прошел по инерции еще метров десять и остановился возле решетки с мишурой. Ленточки, проволочки, целлофанки, серебряная цепочка…

Сердце колотилось, как бешеное, по спине тек пот. Мне хотелось развернуться и побежать обратно. Сквозь стену света, к Ивану и надсмотрщикам монастыря, таскать могильные плиты. До посинения таскать и ни о чем не думать. А лучше запереться в келье и таращится на капли, летящие снизу вверх!

Я уперся ладонями в колени, несколько раз глубоко вздохнул, взял себя в руки. Унял накатившую панику. Неимоверным усилием остановил скачущие мысли.

Так.

По очереди.

Сначала в сознание просочилась жуткая догадка: вторая золотистая стена, к которой вывел меня Иван, не являлась продолжением предыдущей. Тут все было по-новому. Не так, как до первой стены. Не так, как между первой и второй. Значит, стена… не одна…

Стоп. Пока хватит. Это обдумаю позже.

Следующая мысль пугала еще сильнее. Если в монастырской келье вода текла в обратном направлении, то здесь… Здесь…

Дальше думать не хотелось. Получалось, что вокруг нарушены законы физики. Фундаментальные.

Я еще раз глубоко вздохнул. Разогнулся и посмотрел на уходящий вдаль проспект. Нет, это вовсе не оптическая иллюзия. Все реально. Просто здесь нарушено одно из трех линейных измерений. Длина, ширина или высота. Не полностью, конечно, иначе мир просто не смог бы существовать. Частично.

Понимание всего этого пришло как-то разом, навалилось, сгребло в уродливую кучу кусочки мозаики.

Что там сказал мужик? Четвертый круг нарезает?

Взгляд зацепился за мишуру. Десятки, сотни ленточек и проволочек. Люди здесь отмечают маршрут, ставят вешку. Потому что не могут попасть из точки «А» в точку «Б».

Я почувствовал, как страх холодной змеей возвращается внутрь, обвивает позвоночник, стискивает органы, морозит кровь.

Ни в коем случае не поддаваться. Идти. Пробовать. Петлять и блуждать, но не останавливаться. Ни за что! Остановка — смерть. И не зря псы рыщут в окрестностях. Они ждут тех, кто остановится.

Я оглянулся. Никого.

Так. Что еще говорил мужик? По прямой бесполезно? Попробовать через Парк Горького?

Попробуем.

Я пошел вперед, пружиня шаг. Чувствуя, как открывается второе дыхание. Твердо глядя на протоптанную сотнями ног дорожку в прибитой давнишним дождем пыли. И как раньше не замечал этой тропы?

Остановка — смерть. Движение — жизнь.

Пусть вокруг творятся странности. Пусть. Если мир существует, значит, основные законы природы все же работают. А если главные правила действуют, нужно просто-напросто понять, что второстепенно. И не лезть туда.

Только бы Эля не растерялась во всей этой кутерьме. Только бы не заблудилась в чудовищном зазеркалье. Только бы дождалась.

Дойдя до ближайшего перекрестка, я свернул налево, прочь с проторенной тропы. Двигаться по ней, наверное, и впрямь бесполезно: так и будешь петлять, пока не обессилишь от жажды и усталости на радость бродячим псам.

Не расслабляться. Идти вперед.

Дорога вильнула. Передо мной возвышался забор парка культуры. Чугунные прутья в одном месте будто растянули.

Я нырнул в дыру и снова оказался среди густых кустов. Какое-то время двигался сквозь заросли, раздвигая руками ветви, пока не выбрался на аллею. Сбоку замаячили сгнившие аттракционы.

Сердце радостно замерло. Неужто сработал совет мужика? Неужто удалось выскочить из хитрой петли проспекта?

Вдали, за будкой тира, мелькнула одинокая фигурка. Силуэт показался знакомым. Мой советчик в комбинезоне? Похоже. Что ж, навязываться не стану, а пойти следом лишним не будет. Если он угадал один раз, не исключено, что и теперь выбрал правильное направление.

Я пошел за мелькающей между зарослями фигуркой.

«А что, если мне просто повезло? — закралось сомнение. — А что, если здесь у каждого свой путь?»

Я зашагал тверже. В любом случае, мне нужно именно в ту сторону, к главному входу. Если не удалось пройти через Якиманку, то придется добираться до Арбата в обход…

Спина мужика исчезла за разросшимся на пол-аллеи кленом и больше не появлялась. Я ускорил шаг. В сумраке, под кроной дерева, едва не врезался в скелет скамейки, чертыхнулся и, отодвинув ветви, выскочил на свет.

В живот ткнулся гранитный парапет, вышибая дыхание.

Стало страшно. И вовсе не потому, что чуть не кувырнулся по крутому откосу, а потому, что внизу плескалась вода. И я бы охотно поверил, что за треть века Москва-река вдруг изменила русло и потекла по центральной аллее Парка Горького, но метрах в пятнадцати правее возвышались ржавые американские горки.

Ошибки быть не могло: я оказался на другом краю парка.

Ничего не кончилось, ни из какой петли я не вырвался. Кто-то незримый лишь слегка ослабил силок, чтобы поиграть с добычей, дать ей ощутить мнимую свободу, а потом дернуть еще сильнее.

Стиснув зубы, я развернулся и потопал обратно. Но не в обманчивые заросли клена, а мимо гигантских механизмов горок, к дороге, которая, по логике, должна была вывести меня на центральную аллею.

По логике. Да уж, смешно. Самое время и место поговорить о логике. Я опять промазал и вместо твердого фундамента наступил на избитую парадоксами зыбь. Провалился. Ладно хоть не утонул.

Оставив исполинские переплетения горок позади, я вышел на поперечную дорогу и едва успел затормозить перед натянутой на уровне груди леской. Отступил на два шага. Уставился на мутно поблескивающую нить. В памяти моментально всплыли сюжеты из фильмов и книг о войне, где герой нарывался на растяжку, срабатывала граната, и бедолагу разносило в клочья или отрывало конечности.

Я согнулся, аккуратно подлез под леской и, отойдя на несколько шагов, вновь затормозил. Обернулся. Толстую, натянутую не возле земли, а на высоте метра леску мог не заметить только такой очкарик как я. Либо растяжку ставил дилетант, либо… это не растяжка.

Кусты, где терялся один из концов лески, раздвинулись, и оттуда с хрустом, не таясь, выбрался давешний мужик в комбинезоне. Правда, выглядел он теперь много хуже: одежда потерлась, истрепалась, волосы были взъерошены, на щеках красовались несколько царапин — как свежих, так и затянувшихся. Одной рукой мужик держался за нейлоновую нить, второй отодвигал ветки, норовящие стегануть по глазам.

Увидев меня, он слегка удивился.

— Привет, пионер. Жратва есть?

Я машинально похлопал по пустым карманам и покачал головой.

— Жаль, — вздохнул мужик, переходя через дорогу и продолжая держаться за леску, словно боялся, что она порвется или выскользнет из ладони. — Целый день потратил, пока сообразил, что тут да как.

— Целый день? — сглотнув, переспросил я.

— Ну да, — кивнул он, хмурясь. — Чего тупишь? Я ж вчера тебя на проспекте видел, возле меток… Бодро выглядишь. Точно, хавки нет?

Я снова помотал головой.

— Ну и хер с тобой, пионер, — озлобился мужик. — Смотри, не пристраивайся, а то опять полдня буду плутать.

Он с хрустом исчез в кустах на противоположной стороне дороги, а я так и остался стоять, ошарашенный. Меня терзало смешанное чувство дежа вю и свежего страха.

Он утверждал, что бродит здесь уже сутки. Я видел его час назад.

Наплевав на просьбы мужика «не пристраиваться», я схватился за туго натянутую леску и пошел следом за ним. Проломился через кустарник, добрался до мертвой подстанции, обнесенной забором. Леска крепилась за угловую стойку, и от нее же начиналась новая, уходящая к проваленному балагану, а от него еще одна — в просвет, где виднелась центральная аллея.

Перехватившись, я направился по нити, потом взялся за следующую и уже через полсотни метров оказался посреди аллеи, возле фонарного столба. От него в разные стороны разбегались сразу несколько лесок и капроновых бечевок. Со стороны летней эстрады ко мне двигалась целая группа: три человека шли гуськом, крепко держась за путеводную нить.

Так вот оно что! Неужели, если ухватиться за леску и не отпускать, то можно попасть на другой ее конец?

Я потер ладонями лицо. В любой другой момент, я бы принял происходящее за ахинею. В любой другой, да. А теперь — стоял посреди Парка Горького, через который невозможно было пройти без направляющих нитей.

Встречаться с подходящей группой не хотелось. Вдруг они тут… неделю бродят.

Я взялся за толстый изолированный провод и, двигаясь по хорошо различимой тропинке, пошел в сторону главного входа. В конце концов, чтобы выйти на Крымский мост, мне надо именно туда.

Интересно, а почему никто не догадался на Ленинском устроить такую… паутину? Или там у физики свои правила? Хм. Вполне возможно. Сейчас это не важно. Сейчас важно поскорее добраться до Эли. Желательно до темноты: еще раз ночевать в этом обезумевшем городе, где придется, желания не было.

На какой-то миг меня посетила пугающая мысль: а что если я тоже блуждаю уже сутки, или дольше. Я даже остановился и пощупал щетину, поглядел на ногти. Да нет, вроде без изменений. Впрочем, кто говорил, что должны быть изменения…

— Тьфу, дурак, — выругался я сам на себя, продолжив двигаться. — Дурак и шизик.

Арка главного входа приближалась, становились заметны изъяны на облицовке, на колоннах. Время не пощадило ничего.

Пройдя через выломанный турникет, я оказался на площади перед входом в парк. Изолированный провод вывел меня к старой, сгнившей почти до основания карусели с лошадками.

Здесь была целая община. Или перевалочный пункт. Или нечто среднее.

От карусели во все стороны тянулись лески, провода, проволоки и бечевки всех мастей. Вокруг стояло несколько палаток, между тремя столбами колыхался на ветру сшитый из кусков прорезиненной ткани тент, часть Крымского вала была расчищена от бесполезных машин, у замусоренного подземного перехода дымил между выложенных стенками кирпичей костер.

Один азиат следил за углями, второй — помоложе — насаживал на обструганные ветки рыбу и освежеванные тушки голубей. Видимо, клевало одинаково хорошо, как в реке, так и на обочине. Несколько человек спали, растянувшись на сооруженных из всякого хлама настилах. Девчонка-подросток в безразмерной толстовке смолила сигарету, прислонившись спиной к одной из уцелевших карусельных лошадок.

На площади было человек двадцать. Кто-то уходил, кто-то приходил, кто-то возвращался с промысла.

Что интересно, моего знакомца в комбинезоне я не приметил. Ушел на очередную петлю?

Площадь жила своей жизнью. Здесь не было надзирателей, никто никого не заставлял работать. Скорее всего, на этом перепутье троп даже не было явного лидера. Наверное, именно так выглядели в прошлом веке общины хиппи.

После блужданий по закольцованным проспектам и перекидывающимся аллеям этот островок жизни с тихим анархическим укладом показался мне почти родным…

— Откуда идешь, брат? — правильно, но с сильным акцентом спросил парень-азиат, продолжая помахивать над костром плоским осколком пластика.

— С Ленинского, — ответил я, подходя ближе и чувствуя, как проголодался и устал.

— О, — уважительно кивнул азиат. — Повезло тебе, что нашел дорогу. Там, говорят, много людей гибнет. Собаки вас жрут.

Я передернул плечами. Вовсе не из-за воспоминания о лохматых дворнягах. Не понравилось, что он сказал «вас». Будто ставил себя отдельно от людей.

— Первый раз кормим даром, — объяснил азиат, принимая у младшего новую порцию веток с тушками. — Дальше — на промысел ходишь, по хозяйству помогаешь. Хочешь, оставайся, не хочешь, не оставайся.

Я почувствовал, как слюна заполняет рот.

— А если поем, отработаю и уйду? — сплюнув, спросил я.

Азиат подумал. Решил:

— Можно и так. Только тут особо идти некуда. У Октябрьской менты: там же МэВэДэ. Они совсем звери. Мы с ними нитку порвали, не пускаем сюда. За домом художника проходы только начали делать. Опасно там, люди пропадают. Можно в окрестных домах поселиться, только тут мало жилых домов. Можно через парк вернуться на проспект, но там вообще делать нечего. Сам видел, какие дела, если оттуда пришел.

— А на ту сторону? Через мост? — спросил я.

— Через этот? — Азиат показал смуглой рукой на возвышающиеся слева балки Крымского моста. — Не, там прохода вообще нет.

— Почему?

— Нитки нет.

— Везде есть, а там нет?

— Длинный он, не проложишь. Один мужчина пробовал, но не вернулся. Взял катушку, пошел, нитка оборвалась, мужчину больше никто не видел. Аллах знает, куда вышел. Другой мужчина полез через верх, по железякам этим. Упал, разбился. Третий добрался доверху и исчез. Пробовали через реку переправиться, но тоже не доплыл никто. Так что через мост нельзя. Пропадешь.

— А как же мне попасть в центр? — тупо спросил я.

— Никак, — пожал плечами азиат. Побрызгал водой с пальцев, сбивая огонь. Угли зашипели. — Да и что тебе там делать, в центре? Там вообще неизвестно что.

Я снял очки, протер и опять надел. Есть перехотелось, шашлычник, впрочем, не настаивал.

Я подошел к карусели, обессилено сел на выгнувшийся край круга и вытянул ноги. Ступни гудели, поясница ныла, спина болела. Только сейчас пришло понимание того, как сильно я устал. Но ни спать, ни отдыхать не хотелось. Даже просто расслабиться не получалось.

Все мысли вертелись вокруг проклятого моста. Со слов азиата выходило, что в центр отсюда не пройти. Врать, судя по всему, ему смысла не было.

Значит, придется искать другой путь.

Путь…

С горькой усмешкой я посмотрел на тянущиеся от карусели, словно из центра паутины, направляющие нити. Вон их сколько, путей. Да только на кой хрен они сдались, если ни один не ведет к Эле.

Я медленно поднялся, развернулся и посмотрел исподлобья на выцветшую морду одной из лошадок. Зло посмотрел. Совсем не так, как раньше. Помнится, такие погибшие игрушки или фигурки во мне всегда вызывали жалость. Теперь жалости не было. Была злость. Было желание ударить…

— Покури, — прозвучало рядом. — На, покури. Отпустит.

Я зажмурился, стиснул зубы и шумно выдохнул носом. Открыл глаза и посмотрел на хозяина голоса. Точнее — хозяйку.

Возле карусели, подпирая лошадку, стояла девчонка в мешковатой толстовке, с небрежно расчесанным каре. На ногах — серые джинсы и здоровенные кроссовки.

Она протягивала мне наполовину выкуренную сигарету со следами помады на фильтре. Надо же, а мне казалось, что вся косметика должна была за тридцать лет превратиться в бесцветную пудру.

— Не курю, — хмуро сказал я.

— Как хочешь, — пожала плечами девчонка и затянулась. Зачем-то призналась: — А меня предки шпыняли-шпыняли и вот, — она обвела рукой вокруг себя, явно подразумевая царящий вокруг хаос, — дошпынялись. Где я, и где теперь эти предки.

— Родителей потеряла? — спросил я, поддерживая разговор, который вовсе не нужно было поддерживать.

— Это они меня потеряли, — рассмеялась она, блеснув на удивление чистыми и белыми зубами. — Пусть ищут — не найдут. — Бросила окурок на асфальт, растоптала кроссовкой и по-пацански протянула руку: — Марта.

— Глеб, — сказал я, автоматически пожимая хрупкую, совершенно девичью ладонь. Сам не понимая, на кой черт, добавил: — Я потерял маму в авиакатастрофе.

— Сочувствую, — закуривая новую сигарету, обронила Марта. Разумеется, без тени сочувствия. — Моя старуха, поди, выжила. Ее и атомной бомбой не пришибешь. Хорошо, что потерялась, а то бы так и шпыняла.

В сердце больно кольнуло воспоминание о маме, но я промолчал. Нет смысла обижаться на бунтаря-подростка, которому избавление от докучливых родственничков — благо, а не горе.

— Зря не куришь. — Марта сплюнула и коротко, оценивающе стрельнула глазами. — Меня реально расслабляет.

— Не зря, — строптиво ответил я.

— У тебя и воды нет, — констатировала Марта. Ловко скинула с плеча рюкзак, вытащила баклажку и протянула мне. — На, пей. А то тебя наш Шашлык-машлык каждую каплю потом заставит отбатрачить.

Я благодарно кивнул и припал к горлышку.

Хотелось пить еще и еще, но, стараясь не наглеть, я остановился. Завинтил крышку и вернул бутылку девчонке.

— Спасибо.

— Да пожалуйста, — пожала она плечами, убирая тару обратно в рюкзак и туша кроссовкой очередной окурок. — Ты где проснулся?

— Во Внуково.

— Где-е-е?

Кажется, впервые с начала нашей неуклюжей беседы мне удалось ее удивить.

— Возле аэропорта.

— Это же за… — Она помялась, подыскивая слова. — Ну, за стеной света за этой, или как там ее…

— За двумя, — поправил я.

— Чего «за двумя»? — не поняла Марта.

— За двумя стенами, — пояснил я. — Я прошел через две стены света.

— Одна и та же, — теряя интерес к теме, махнула рукой Марта. — Просто виляет туда-сюда.

— Нет, — с нажимом сказал я. — Не одна и та же. Две разных. Это вроде… — Теперь я, в свою очередь, поискал слово. — Это как камень кинули, и круги пошли. Каждая стена — круг. Граница. А между ними — слой воды.

Марта посмотрела на меня. На этот раз — пристально, долго. Словно решая, поверить или списать на невменяемость.

А я вдруг ужаснулся, как точно выразил догадку, которая давно крутилась у меня в голове. Слои. А границы между ними — эти стены золотистые. Как круги на воде, куда камень бросили. Только не движутся, а застыли намертво. Или движутся?

Получается, сейчас я на втором с края слое, что ли? Интересно, кому-нибудь еще эта мысль в голову приходила? А может, кто-то уже и карту набросал, как эти слои-волны расположены? Нет, это вряд ли — слишком большой масштаб получается, даже навскидку.

— Я слышала, что люди оттуда приходили, но сама стену не видела, — серьезно сказала Марта. — Не зна-а-аю, не верится как-то… Тут вон, в одном-то районе хренотень какая творится, ниток не хватает… Не зна-а-аю.

— Да мне, в общем-то, не важно, верят мне или нет, — признался я. — Мне идти надо.

— Не пройдешь ты в свой центр, — закуривая очередную сигарету, обронила Марта.

— Откуда ты…

— Да чего я, не слышала, что ли, как ты с Шашлыком трындел, — хмыкнула она. — Он жлоб, конечно, но одно верно сказал: в центр отсюда не пройти.

— Вы сговорились, что ли? — выдавил я.

— Это не мы, это природа сговорилась. — Марта глубоко затянулась и выпустила дым, широко раздув ноздри. — Знаешь, кто придумал по ниткам ходить?

— Ну?

— Я придумала. И я тебе говорю, в центр здесь можно пройти только через мост. А через него не получается перекинуть направляющую нить. Слишком большое расстояние. Поэтому — в центр пройти нельзя.

Я стиснул зубы. Процедил:

— Что нужно, чтобы твою нитку протянуть?

— Нитка не моя, — тут же пожала плечами Марта.

— Перестань ты! Объясни!

— Э, Глебушка, — фамильярно заявила девчонка, включая гонор на полную катушку, — иди-ка ты обратно в свое Внуково. К маме. А на меня не ори.

Зубы сжались еще сильней. Если бы она была мужиком — врезал бы. Но бить девчонку… Не, тут надо иначе. Она ведь придумала, как по ниткам ходить, а задачку с мостом не решила. И пусть сколько угодно корчит из себя бунтарщицу, которой всё до фонаря, на самом деле — эта задачка ей покоя не дает.

— А ведь ты хочешь на ту сторону попасть, — прошептал я, разжав, наконец, зубы.

Марта стрельнула глазами. Затянулась. Промолчала.

Попал. В самую точку!

— Ну, так что? — добил я. — Расскажешь, как тянуть направляющие?

Девчонка затушила окурок. Облизнула пухлые губы, на которых уже почти не осталось помады. С напускным равнодушием поинтересовалась:

— Глеб, тебе очки не жмут?

— В самый раз, — победно улыбнулся я. — Слушаю.

Девчонка начала рассказывать, дымя без остановки, раскуривая одну сигарету от другой. Говорила долго. Как проснулась, как петляла возле Октябрьской, как прошла по Крымскому валу, держась за обвисшие провода, и как ее посетила идея насчет направляющих…

Методом проб и ошибок установила, что оттуда, откуда нельзя выбраться без нити, совершенно спокойно можно выйти, держась за леску. Раздобыла снасти и стала прокладывать маршруты. Скоро стало ясно, что лески хватает не везде. Иногда требовалось натягивать что-то потолще: проволоку, капроновую бечевку или провод. А в некоторых местах приходилось сначала набрасывать нить на какую-нибудь вешку и только после этого идти.

Вскоре к Марте присоединились еще несколько человек, и прокладывать пути стало легче. Спустя пару дней, когда жизнь начала налаживаться, на общину наткнулись менты. Хорошо, что успели вовремя оборвать нити, ведущие в сторону Октябрьской, а то бы озверевшие стражи правопорядка всех бы вырезали — у них там вконец кровлю перекосило.

Постепенно наладили кое-какое хозяйство, раздобыли и поставили палатки, освоили безопасные места для рыбного и голубиного промысла. Птиц ловили так же, как и рыбу: на крючок и наживку.

— …а Шашлык-машлык у нас вроде администратора, — закончила Марта, утрамбовывая окурок в пластиковое седло лошадки. — Ну, какой у тебя план?

У меня плана не было, но девчонке знать об этом вовсе не следовало.

— Пошли, поглядим на мост, — предложил я.

— Ну, пошли. — Она пожала плечами и отклеилась от карусели. Взялась за бечевку. — Только, если ты фигурально выражаешься, предупреждаю: у меня месячные.

Я не сразу сообразил, что она имеет в виду. Когда дошло, сухие губы невольно растянулись в улыбке.

— Дура.

— Я что, некрасивая? — в лоб спросила Марта.

— Да не в этом дело…

— В месячных?

— Да при чем здесь это! — оборвал я ее, сбивая со скользкой темы. — У меня женщина есть.

Некоторое время мы молча шли, держась за веревку. Потом Марта остановилась, обернулась и спросила:

— И что?

В глазах девчонки застыло искреннее непонимание. Ну и как ей объяснить, что случаются еще такие феномены, когда люди любят только друг друга. Редко, но случаются.

Борзый бы в этой ситуации не растерялся…

— Не тормози, — сказал я, добавив в голос жесткости.

Марта хмыкнула и пошла дальше.

Через минуту мы остановились у въезда на мост. Края проезжей части были уставлены машинами, а две центральные полосы пустовали, перегороженные выцветшими конусами. На этих полосах машин не было. По-видимому, в момент отключения здесь проходили дорожные работы.

Высоченные балки торчали на фоне светлых облаков, как клыки какого-то исполинского зверя. От пустынной громадины Крымского моста становилось не по себе. После всего, что мне наговорили, так и представлялось, что вот сейчас сделаешь еще шаг-два и окажешься где-нибудь в Алтуфьево.

— Ну вот, пришли, — сообщила Марта, закуривая. — Что надумал, Макиавелли?

Я оглядел асфальт. Прикинул расстояние до ближайшей легковушки. От нее — до следующей.

— Что, если попробовать двигаться отрезками? Добрался до одной машины, закрепил нить, потом дальше.

— Умник, — фыркнула Марта. — Я в первую очередь об этом подумала. Хорошо, сама не сунулась проверять… Так первый мужик пропал.

Я прикусил язык.

— Тут всё хитрее, — сказала девчонка. — Видно, по всей длине нитку тянуть надо. Иначе не пройдешь.

— Шашлычник говорил, поверху нельзя. Это правда?

— Пробовали. Бесполезно.

— Слушай! — осенило меня. — А вы ведь снасти нашли где-то? Наверняка можно в охотничьих магазинах отыскать рабочий арбалет или лук там какой-нибудь спортивный…

— Фильмов насмотрелся? — усмехнулась она, запуская окурок под откос. — Тут знаешь какая машинка нужна!

Я крепко задумался, оглядывая местность.

Занесенная пылью и ветошью горка асфальта, проржавевший насквозь укладчик, огромные барабаны с черными мотками кабелей, продавленный ударом автобуса парапет, неторопливо плывущий по реке труп…

Я отвел глаза от воды. Спросил, не поворачивая головы:

— Просто так хочешь на ту сторону? Или…

— Или, — перебила Марта, провожая взглядом проплывающий труп. — Надоело мне на одном месте сидеть. И хочу на этот золотой свет посмотреть. Пока сама не увижу, не поверю. Там, за мостом, судя по тому, как ночью дома мерцают — должен быть.

— А что же через парк к внешней стене не пойдешь? — удивился я. — С твоими-то способностями — оно куда проще.

— Не могу я туда. — Марта сунула руки в карманы и по-мальчишески сгорбилась. — Собаки там.

— Они, как я понял, только на истощенных нападают, — сказал я.

— Ну вот, истощусь, и нападут. — Марта нахмурилась. Достала последнюю сигарету, щелкнула зажигалкой, выкинула пустую пачку. — Боюсь я их. С детства.

Вон оно что. Девчонка просто боится собак. Самостоятельная, неглупая, а вот собак боится. Впрочем… в данном случае, это не стыдно.

Я еще раз внимательно осмотрел мост. Так и не уложенный асфальт, выцветшие конусы оградителей, каток, спутанные провода, кусок дырявого брезента…

Опа. Взгляд зацепился за них неожиданно и намертво. Опа-па. Сердце заколотилось с удвоенной силой, в голове моментально выстроилась схема.

Я резко повернулся к Марте и взял ее за плечи. Девчонка вздрогнула.

— Будет тебе свет с золотыми кренделями, — выдохнул я. — Зови людей!

Она неопределенно хмыкнула, хотела что-то спросить, но, наткнувшись на мой взгляд, не стала. Фыркнула и ушла, придерживаясь за бечевку. Я посмотрел в спину строптивой девчонке. Видимо, ей на самом деле нужно на ту сторону, раз молча подчинилась. Я развернулся и вышел на проезжую часть.

Вернулась она довольно быстро, привела человек десять. Когда я рассказал о своей задумке, осталось семеро. Включая меня, Марту и шашлычника.

— Если все получится, брат, я тебя за просто так накормлю. — Азиат оглядел гигантский пластиковый барабан с намотанным кабелем. — Нет, я тебе даже заранее сухой паек дам. Пропадешь, ну и шут с тобой.

Я снял очки и убрал в футляр. Попросил:

— Давайте поставим на ребра.

От этого предложения азарт у помощников поугас. Мужики на корточках полукругом расселись вокруг бобины.

— Да в ней тонны полторы, поди, — прикинул рыжий парень. Выглядел он крепче и здоровее остальных. — А еще сам кабель сколько весит.

Марта покачала головой и громко скомандовала:

— Взяли! Подняли! Или так и будем телиться?

Командный тон девчонки оказался эффективнее моих просьб. Трое мужиков зашли с одной стороны, уперлись руками в край барабана. Еще двое приспособили стальные прутья в качестве рычагов. Сама девчонка встала рядом со мной и толкнула тяжеленную бобину.

— И р-р-раз! — залихватски выдохнула она, будто всю жизнь работала прорабом на стройке. — И дв-в-в-ва!

Я налег. Почувствовал, как катушка под ладонями сдвинулась. Надавил еще сильнее. В глазах помутилось, но это было даже по-своему приятно. Пусть мутится! Главное, чтоб небесполезно! Это вам не могильные плиты из угла в угол ворочать!

— И р-р-раз!

Я надавил. Катушка уже шла сама собой, съезжая с плиты и опрокидываясь на ребра.

— Поберегись!

Мы разбежались в стороны, а барабан с глухим ударом встал на асфальт. Прокатился с полметра и замер.

— Крепим конец кабеля здесь, — велела Марта, которая, кажется, уже сжилась с ролью руководителя. — А потом пробуем разогнать и отпустить. Если повезет, эта хренотень до того конца докатится.

— Ну. И что потом-то? — спросил рыжий, щерясь. Кивнул на толстый кабель: — Сама по этой ниточке пойдешь? Или хахаля своего пошлешь?

— Сама пойду, — без улыбки ответила Марта. Посмотрела на меня и добавила: — И не завидуй. Завидок не хватит.

Мужик выругался себе под нос, сплюнул, но возмущаться не стал, потащил конец кабеля, чтобы примотать к столбу.

— И покрепче, — крикнула вслед Марта. — А то хренотень здоровая: дернуть может.

Когда все было готово, мы устроили перекур перед решающим рывком. Азиат, как и обещал, собрал в рюкзак нехитрый сухпай, добавил две баклажки воды и вручил мне.

— Готовы? — спросила Марта, оглядывая мужиков. — Не халявим. Толкаем изо всех сил. У нас только одна попытка.

— Дык, вон еще сколько этих катушек-то, — хмыкнул рыжий. — Попытки еще будут.

— Ага, только места свободного больше может не быть. Смотря как покатится, — отрезала Марта. — Так что напряглись и вперед!

Я уперся в шершавое ребро барабана. На счет «р-р-раз» толкнул. Потом еще. И еще. Тяжелая катушка поначалу шла очень медленно, и мне уже стало казаться: не то что через мост не перегнать… до середины не докатится.

Но вскоре махина стала понемногу разгоняться.

Пот градом тек со лба, противные капли катились по шее и спине. Мышцы вздувались, едва не рвались от напряжения. Ноги проскальзывали, несмотря на то, что под подошвами был сухой асфальт…

— Давай-давай-давай-давай! — доносился откуда-то сбоку голос Марты.

Шаг, другой, третий… Десятый… И вот мы уже бежим за набравшей обороты бобиной, с хрустом сминающей на своем пути мелкие камешки, щепки и прочий мусор. А под ногами остается черная змея кабеля…

— Стоп! Всё!

Крик заставил меня вздрогнуть и тряхнуть головой. Капли пота слетели с волос, я сбился с шага и остановился. Рядом притормозили разгоряченные мужики, глядя вслед катящемуся прямо по центру моста барабану с разматывающимся кабелем.

— Пошла, — выдохнул шашлычник.

— Не сглазь, — просипел рыжий.

Бобина стала забирать правее, я затаил дыхание. Сглазили!

Только бы не врезалась в машины раньше времени! Только бы прошла мост… Хрясь!

Катушка наскочила на выбоину, выровнялась и через несколько секунд скрылась из виду.

— Докатилась, что ли? — с надеждой спросил шашлычник.

— Ну, — отозвался рыжий. — Вон мы ее как раскочегарили-то.

Некоторое время висела тишина, нарушаемая только стрекотом кузнечика из-под моста.

— Давай, брат, — наконец, подбодрил меня шашлычник. — Если разведаешь путь и вернешься, героем будешь.

Он сказал это без иронии, и от простых слов повеяло холодом. В другой ситуации такая фраза прозвучала бы либо наивно, либо насмешливо. Сейчас — жутковато.

— Пошли, — сказала Марта и с трудом приподняла кабель. — Покажешь мне ту сторону.

— Я сам ее не видел, — буркнул я, закидывая рюкзак с сухпаем и тоже поднимая пыльный кабель. Ух! Тяжелый. — Дай-ка, вперед пойду. Если что случится, хотя бы вернуться сможешь.

— Если что-то случиться, никто не вернется, ни ты, ни я, — обронила Марта, вставая позади меня. — Но за благородный порыв спасибо, Макиавелли.

— Киселев я, — проворчал я и пошел вперед. — Не отставай.

— Йеп, командир, — отозвалась девчонка.

— Ну, кто что думает? — догнал голос рыжего. — Дойдут, не?

Мужики подхватили тему. Шашлычник предложил делать ставки…

Через минуту мы отдалились на приличное расстояние, гомон стих. Навалилась тишина. Мы с Мартой остались одни на мертвом мосту.

Я шел, ловя за хвост какую-то мысль, которую уже давно не мог поймать. В голове навязчиво тикало, словно напоминание о том, что я забыл проверить нечто важное. Нечто, обнаруженное еще в келье с блаженным Андреем. Но, как я ни старался, мысль с завидным упорством ускользала.

Сзади сопела Марта. Сосредоточенно, настырно, громко. Скрывая за мальчишеской бравадой обыкновенный девчачий страх.

Мы до колик боялись не дойти. Оба. Боялись задуматься, отвлечься, а потом вдруг — бац! — оказаться совсем в другом месте.

— А ты, видать, и впрямь ценишь свою… хм… женщину, — сказала Марта в спину. — Вон как скачешь, аж пар валит. Если честно, я ей даже чуть-чуть завидую.

Послышался нервный смешок.

Я не стал отвечать. Уже почти удалось поймать ускользающую мысль…

Под ботинком хрустнуло. От неожиданного звука внутри все сжалось. Я не увидел, почувствовал, как вздрогнула девчонка.

— Ложная тревога, — натянуто пошутил я.

Марта не ответила.

Мы пошли дальше.

Через минуту знакомо щелкнуло. Потянуло сигаретным дымом. Во дает! И где только успела новую пачку достать?..

Мысль, наконец, попалась. Вспомнил, что хотел!

Я резко остановился. Марта мягко врезалась в спину. Недовольно спросила:

— Чего?

— Проверить кое-что надо…

Я полез в карман, достал мобилу и посмотрел на аппарат. Новый. Без царапин. Со всеми буквами на логотипе. Будто и не был развалиной всего несколько дней назад. Словно каждый проход сквозь стену света возвращает его к жизни.

— Что там у тебя? — заглядывая через плечо, спросила девчонка. — Ух ты!

— Да это просто…

Я перехватил ее взгляд и осекся. Марта смотрела не на телефон. Она смотрела на полупрозрачное золотистое сияние, мерцающее за мостом.

Стена шла поперек Садового, вдоль берега реки.

— А говорили, яркая, — разочарованно протянула девчонка, когда первый восторг прошел. — Бледнота какая-то.

— Это отсюда бледнота, а ближе подойдешь — ослепит, — сказал я, убирая мобильник обратно в карман. — Двинули?

— Ну двинули.

Продолжая перебирать руками тяжелый кабель, мы пошли вперед, к золотистому свечению. Я смотрел на стену. Неужели это граница еще одного слоя? Что за ней? Птицы задом наперед летают?

От мысли стало неуютно.

— Дошли, — сказала Марта, выпуская из рук кабель. Обошла меня справа. — Надо же, сработал твой план, Макиавелли! А здесь эта хренотень и впрямь ярче светит…

Я не ответил, почувствовал опасность. Странно почувствовал, будто хребтом, будто шестым чувством. Будто вокруг что-то неуловимо изменилось.

— Вернись к кабелю, — негромко сказал я.

Марта стрельнула глазами, ответила:

— Если бы что-то могло случиться, оно бы уже случилось. Как только я…

Я предчувствовал беду, но совсем, совсем, совсем не оттуда, откуда она пришла.

Законам природы в этом месте уже было глубоко плевать на нас. А вот людям — нет.

Нас ждали. Скорее всего, они тоже пробовали перебраться через мост, и у них тоже не получалось. А когда прикатился барабан с кабелем, устроили засаду и терпеливо выжидали. Судя по тому, как проходила стена, эти люди оказались заперты между золотым свечением и рекой, из которой, по-видимому, тоже никто не возвращался. Они проснулись в загоне — на узкой набережной, между мертвыми автомобилями, редкими обветшалыми строениями и бесполезными зарослями.

И теперь те, кто не решился уйти через свет, ждали нас — голодные и озлобленные.

— Девку держи! — рыкнул здоровенный бугай в обносках.

Он выбрался из-за ржавого «форда», как гигантский паук, почуявший, что жертва увязла в паутине. Одного взгляда хватило, чтобы понять: здесь с нами разговаривать никто не станет. Здесь нас прибьют.

Марта при виде бугая не испугалась, наоборот — окрысилась. Схватила камень и без предисловий швырнула мужику в голову. Попала, но вскользь. Бугай взревел и ринулся на нас.

С другой стороны дороги подбирались еще трое — тоже драные, похожие скорее на обезьян, чем на людей.

— В стену! — заорал я Марте, которая собралась метнуть еще один камень. — Живо! В стену!

— В стену? — молниеносно обернулась она. В глазах девчонки мелькнул испуг. Не от вида четверых разъяренных голодных мужиков, а от мысли, что ей нужно прыгнуть в это золотое сияние. — Туда? Я… я не хочу… Я боюсь!

Я сшиб девчонку в длинном броске, увлекая за собой вниз по лестнице. Рискуя переломать кости и ей и себе, охая и матерясь.

Мы скатились по ступенькам метра на два, и я кое-как сумел замедлить падение. Остановились.

Я встал, чувствуя, как прихрамываю на левую ногу. Помог подняться обалдевшей, исцарапанной девчонке. Обернулся.

Бугай очухался от промаха и уже подбежал к лестнице.

Не уйдем сейчас — порвут.

Я рывком привлек Марту к себе и прошипел ей в ухо:

— Сама пойдешь или помочь?

— Э, Глебушка… — начала она.

— Ясно. Помогу.

Я жестко взял ее за руку и так дернул за собой, что думал, сустав не выдержит.

Сустав выдержал. Не выдержали нервы.

Марта завизжала. Уши заложило мгновенно и наглухо.

Я проволок голосящую и брыкающуюся девчонку до конца лестницы и пинком отправил в ослепительный свет. Перед тем, как исчезнуть в яркой вспышке, эта коза извернулась и умудрилась влепить мне пощечину. Получилось не прицельно, но звонко и обидно.

— Ах ты засранка! — выдохнул я и, держась за горящую щеку, бросился следом.

Первозданный свет мгновенно заполнил все вокруг. Он принял меня. Просто, без лишних вопросов, как старого знакомого.

Свет уже знал меня.

— Спятил?

Я сделал еще один шаг, остановился и открыл глаза. Свет остался за спиной.

Впереди, за развязкой, маячил Зубовский бульвар, вправо с эстакады убегала Остоженка. А прямо передо мной сидела на растрескавшемся асфальте Марта.

— Осёл!

Я молча протянул руку, но она поднялась сама, даже не заметив предложенную помощь.

— Идиот!

— У меня не начинается, — усмехнулся я себе под нос, вспомнив фразочку из той жизни, которой уже никогда не будет.

— Чего не начинается? — совершенно искренне не поняла Марта. Видимо, ее поколение культивировало уже другие флэш-мультики.

— Ничего не начинается, — отмахнулся я.

— Идиот, — уже спокойнее констатировала Марта.

Засранка. Как будто у меня было время готовить ее неокрепшую психику к проходу сквозь стену. Или полагалось разрешения спросить?

Сзади взревело. Протяжно, дико, страшно. Я рефлекторно дернулся в сторону. Что-то ощутимо толкнуло в плечо, и я едва удержался на ногах. Мимо, продолжая орать, пролетел бугай и растянулся на асфальте.

Твою мать! Я отпрыгнул, хватая за руку упирающуюся Марту, и поволок девчонку в сторону. Но тревога оказалась ложной: бугай был один. Компания его осталась где-то там, на набережной, за границей слоя.

— Суки! — рявкнул мужик так, словно ему отрезали пальцы по одному. Затем ввинтил еще пару ласковых.

Сегодня день вежливости, не иначе. Я остановился. Девчонка вывернулась, строптиво выдернула руку. Мужик поднялся на колени, но так и не встал. Продолжил орать. Разобрать в его воплях что-то, кроме сквернословия, было невозможно, но в голосе звучало столько боли, отчаяния и страха, что мне сделалось не по себе.

— Ты предпочла бы с ними остаться? — спросил я тихо.

Марта презрительно фыркнула: мол, хоть бы и так, ты мне не папа, чтоб за меня решать. Правда, вслух ничего не сказала.

Мужик, наконец, притих. Он больше не орал, только подвывал тихо, как побитая собака. Жалко и испуганно.

— Суки-и-и-и…

Марта шагнула ближе. Я напрягся. Интересно, это любопытство, протест или то и другое вместе взятое?

— Эй, дядя, сука только я. Он кобель.

Бугай дернулся и завертел головой. Его широко распахнутые глаза слепо таращились по сторонам — взгляд прошел мимо девчонки, даже не задержавшись на ней. Да он же не видит ни черта!

— Он слепой, — подтвердила мою догадку Марта, отступая назад.

Мужик попытался подняться, но передумал, так и остался стоять на коленях. Затянул отчаянно, раскачиваясь туда-сюда:

— Суки-и-и…

Бугай, еще несколько минут назад готовый убивать, а теперь стоящий на коленях и ноющий, как обиженный ребенок, выглядел жутковато. Пугала молниеносность, с которой все произошло. Секунда — и человек сломлен. Но как?

— Он ведь зрячий был, — пробормотала Марта. — Может, это камень?

— Какой камень? — не понял я. Догадка вертелась рядом, казалось, вот-вот уцеплю.

— Макиавелли, не тупи. Я ему булыжником в башку попала. Может, там центр какой в мозгах повредился?

Нет, не центр. Я зацепил ускользающую мысль и поглядел на девчонку.

— Ты глаза закрывала?

Марта заморгала часто-часто. Сзади продолжал скулить бугай — он будто и не слышал нас, охваченный горем и страхом. Я мог его понять: в одно мгновение лишиться зрения это должно быть страшно.

— Когда сквозь стену шла, глаза закрывала?

— Хочешь сказать, его стена ослепила?

Я не стал вдаваться в риторику. Хочу сказать? Да нет, не хочу. Сейчас это казалось мне очевидным. А проверить догадку можно только на практике: открыть глаза и шагнуть в стену. Но проверять меня не тянуло.

— Идем, — сказал я и зашагал вперед к эстакаде.

— Погоди, — окликнула Марта.

Я остановился, посмотрел на девчонку.

— А этот? — кивнула она на бугая.

— А этот пять минут назад был готов тебя изнасиловать, убить и сожрать.

Марта поежилась.

— Сожрать? Не преувеличивай.

Девчонка. Такая самостоятельная, такая находчивая. А ничего еще не поняла. Играет в свои нитки и не понимает, насколько все серьезно. С другой стороны, может, в этом ее счастье?

У нее на глазах не забивали человека ломом, не сносили топором башню, не шептали на ухо жарко и бешено «я тридцать лет не трахался, брат…»

Я тряхнул головой.

— В любом случае, этот дядя сделал бы тебе бо-бо. И твои месячные его бы вряд ли остановили.

Девчонка открыла рот, хотела что-то ответить, но я не стал слушать. Развернулся и пошел к Зубовскому бульвару. Догонит.

Сзади зашлепали шаги. Снова заорал притихший было бугай. Наверное, мужик понял, что остается один, в своей личной темноте.

Вопил он отчаянно, матерно.

Марта догнала, зашагала рядом. Временами она со смешанным чувством оглядывалась назад.

— Тебе его не жалко? — спросила, наконец.

Я мотнул головой.

— А ты злой, Глебушка.

Последняя фраза прозвучала странно. В ней было не то осуждение, не то удивление. Она от меня этого явно не ждала. А чего ждала? Что я возьму слепого озверелого урода, который и в прошлой жизни быдлом был, а теперь и вовсе с катушек сорвался, пожалею, приласкаю и потащу за собой в светлое будущее? Но ведь это же бред…

Я осекся. От этой мысли в груди екнуло. А ведь несколько дней назад я бы пожалел и потащил. Если б Борис позволил. А если бы не позволил, а он не сделал бы этого ни за какие плюшки, я, должно быть, смотрел бы на него так, как сейчас смотрит на меня Марта.

Стоп. К черту самокопание. И без морального аспекта есть о чем подумать. Вот, к примеру, о слепом бугае. Интересно, прозреет, или совсем ослеп? И что именно его ослепило? Вспышка света, или у стены есть какие-то недоступные пониманию свойства? Что он видел, когда вошел с открытыми глазами в свет? И какого черта он вообще туда сунулся? Ведь явно не собирался? На адреналине? Или просто споткнулся неудачно?

— Неуютно идти без нитки, — снова нарушила тишину Марта, сбивая с мысли. — Как-то это непривычно. И вообще, здесь что-то не так.

— Привыкнешь, — не глядя бросил я.

В одном девчонка права: что-то не так. Да я и не сомневался, что так оно и случится. У меня уже было достаточно опыта, чтобы не ждать от нового слоя ничего хорошего. Но что именно здесь сломалось, вывернулось наизнанку — я пока понять не мог.

Скулеж бугая затих в отдалении. Эстакада приблизилась, нависла темным, побитым временем монстром. Я поднырнул под нее, выскочил на Зубовский… И замер. Вот оно!

Садовое кольцо, насколько хватало глаз, было совершенно пустым. Ни людей, ни машин. Ничего! Уже обыденных ржавых остовов не виднелось и на развязке, под эстакадой. Но там это не так бросалось в глаза, давая лишь легкое ощущение чего-то непривычного. Здесь же не замечать отсутствие машин было уже невозможно.

Рядом присвистнула Марта.

Я оглянулся. На Крымском мосту, за дрожащим золотистым светом, торчали ржавые, побитые автомобили. Высился влетевший в ограждение автобус. Тянулись пустые полосы, огороженные пластиковыми конусами. Бежала по асфальту кишка кабеля.

Все это было там, за стеной. А здесь — пустота. Будто какая-то фея взмахнула волшебной палочкой, превратив весь транспорт в тыквы, которые успешно сгнили за тридцать лет.

— А где все?

Девчонка дала петуха, ее совавшийся голос эхом разнесся по пустому пространству, отражаясь от фасадов мертвых домов. Растительности здесь практически не было. Сквозь трещины в асфальте пробивалась лишь трава.

И ни одной машины. И ни единой живой души! Ни собаки, ни крысы, ни голубя, ни человека.

— Не знаю, — ответил я, лишь бы не добивать испуганную девчонку молчанием.

— Я боюсь, — честно призналась она и придвинулась ко мне.

Завибрировало.

Неожиданно. Не к месту. Между нами.

Марта шарахнулась. Я не сразу понял, в чем дело, а когда сообразил, внутри все замерло.

— СМС-ка, СМС-очка, — верещал в кармане дурной механический голос. Тогда, до анабиоза, этот рингтон казался мне забавным и оригинальным.

Я запустил руку в карман. Непослушные, подрагивающие пальцы подцепили телефон.

— СМС-сообщение! — закончил восторженный вопль мобильник и замер в руке.

Не понимая, не зная, чему верить и что думать, я с замиранием сердца откинул крышку и ткнул в непрочитанное сообщение.

Экран осветился.

«Вам звонили: „Мама“, последний вызов был в…»

Не глядя на время и дату, я ткнул в кнопку вызова. На какое чудо я надеялся? Это было невозможно, как тот сон о не сложившемся прошлом. Это было похоже на помешательство. Это было…

Телефон плямкнул сбоем и замолчал.

На дисплее безжалостно маячил пустой столбик сети. И надпись: «Только SOS».

Только SOS!

Я захлопнул раскладушку, едва не до хруста сжал телефон в кулаке и бессильно опустился на корточки. В левое колено стрельнуло болью, но я не обратил на это внимания.

Мне звонила мама. Звонила из прошлой жизни.

Может быть, она звонила из самолета перед взлетом.

Может быть, уже после взлета, когда вырубился пилот, и стали отключаться сидящие рядом. Ведь могла же она заснуть чуть позже?

Может быть, она не звонила мне вовсе. А невероятно изменившаяся реальность издевалась надо мной доступными ей средствами.

На макушку легла тонкая девичья ладонь. Хрупкая, ласковая, нежная. В этом прикосновении я почувствовал задушенный страх и желание утешить. Сильное желание сильного человека который где-то внутри слаб и беззащитен, но никогда не покажет этого.

Захотелось схватить эту ладошку, ладошку Эли, поцеловать. Выхватить из нее искру, которая добавит сил, заставит справиться с приступом отчаяния, позволит подняться и идти дальше.

Я схватился за ее руку, как утопающий хватается за соломинку.

Развернулся…

Эли не было. Рядом стояла Марта.

— Что случилось, Макиавелли?

В голосе девчонки был придавленный страх, который она не показала бы сейчас никому. А еще было желание утешить. Чисто женское желание. Не строптивой девчонки, требующей к себе взрослого отношения и оттого часто ведущей себя как ребенок, а взрослой женщины, знающей или чувствующей, что нужно находящемуся рядом мужчине.

— Ничего, — ответил я. Встал.

Горло свело. Слово прозвучало сипло. Я откашлялся.

— Ничего. Мама звонила.

— Ты же говорил, что она…

Я покачал головой и бездумно пошел вперед по Зубовскому бульвару. Говорить не хотелось. Ничего не хотелось.

Марта тихо зашагала рядом.

Мир вокруг опустел. Нет, Зубовский не умер, но жизни здесь не было. Никакой, даже той ветхой, что осталась за спиной и светом. Не смерть, но пустота. Точно как в душе.

Правда, у меня еще теплилась надежда, что впереди ждет Эля. А что ждало впереди этот опустошенный фрагмент реальности?

Садовое изгибалось. Перекресток на Зубовской площади тоже был пуст, как пустовал и Смоленский бульвар за ним. Ничего и никого. Только асфальт, скудная растительность, дома и небо.

В кармане знакомо завибрировало.

— СМС-ка! СМС-очка!

— Да заткни ты его, — поморщилась Марта.

Я выудил телефон из кармана, ткнул в сообщение.

«Вам звонили…»

Не читая дальше, я вышел в меню. Не хочу знать, кто мне звонил. Какой в этом смысл, если я все равно ничего, совсем ничего уже не могу сделать. Отключив звук, я сунул телефон обратно в карман. Пусть вибрирует, главное чтобы не орал.

— Извини, — перехватив мой взгляд, тихо сказала Марта. — Он на самом деле на нервы действует.

Я попытался улыбнуться и только теперь понял, насколько был напряжен. Хорошо, должно быть, рожу перекосило, раз девчонка решила извиниться. Я представил, как моя зверская физиономия выглядит со стороны, и вяло усмехнулся.

— Я не сержусь.

— Слушай, а вопрос можно?

Девчонка была на удивление вменяема и спокойна. Не иначе жалеть меня вздумала. Только б в душу не лезла, а то ведь сорвусь.

— Попробуй, — предложил я.

— Как думаешь, а тот дядька чего видел, когда сквозь стену шел? Или он сразу ослеп?

Кажется, я переоценил порыв попутчицы, и жалеть она меня не собиралась. От этого, с одной стороны, стало легче, с другой — сделалось обидно. Что ж я, даже жалости не заслуживаю?

— У него бы и спросила.

— Спросила бы. Только один орал как резаный и не склонен был разговаривать, а второй очень торопился.

— Я и сейчас тороплюсь.

— Ты не ответил.

Я пожал плечами.

— Откуда мне знать. Я глаза всегда закрывал. Видел только очень яркий свет.

— Так мой дедушка рассказывал, — задумчиво проговорила Марта, и я отметил, что дедушка, в отличие от предков, не вызывает у нее раздражения.

— Что рассказывал? — не понял я.

— Когда он перенес клиническую смерть, его потом спрашивали, что он видел. Знаешь, как обычно рассказывают про трубу, тоннели, коридоры, в конце которых свет и родственнички стоят помершие… Дед ничего такого не гнал. Только сказал: «я видел очень яркий свет».

Она повернулась ко мне и посмотрела очень серьезно.

— Слушай, Макиавелли, а может, мы все на хрен умерли?

Мысль стегнула будто хлыстом.

И тут же хлестнуло еще раз.

— Стойте!

Я резко обернулся на голос. От Пречистенки в нашу сторону двигались трое. Впереди шел невысокий, интеллигентного вида мужчина лет сорока с аккуратной, коротко стриженой бородой. Одет он был просто. И одежду, судя по всему, с момента пробуждения не менял. Впрочем, она довольно сносно сохранилась.

Чуть позади него, справа и слева, молча вышагивали крепкие молодые парни. Не качки, но, если что, мне от такого не отбиться. А их двое. Плюс бородатый. Скверно.

— Эти на мертвых не похожи, — шепнул я Марте. — И на святого Петра с архангелами — тоже. Те двое, скорее, на охрану смахивают.

— Охрангелы, — хмыкнула девчонка.

— Не двигайтесь, — мягко, но уверенно приказал тот, что шел впереди.

Мужчины приблизились. Бородатый остановился шагах в десяти от нас. Предусмотрительно. Если я захочу перегрызть ему глотку, одним рывком не достану. А больше у меня не будет. Охрангелы, как выразилась Марта, свое дело явно знают.

Парни подошли ближе, сдернули у меня с плеча рюкзак и принялись бесцеремонно нас обыскивать. Марта хихикнула, когда пальцы молчаливого парня пробежали по ее ребрам.

— Чего? — окрысилась тут же, поймав его взгляд. — Я щекотки боюсь. И не мечтай.

Я хотел добавить, что у нее месячные, чтоб окончательно добить парня, но у того и так с рожи слетела вся непроницаемость. Я не стал усугублять, промолчал.

— Мы не грабители, — пояснил, между тем, бородатый, — и не причиним вреда. Обычные меры предосторожности. Просто мы должны убедиться, что у вас нет оружия.

— А мы не должны убедиться в том, что у вас его нет? — поинтересовался я.

— А у нас оно есть, — легко отозвался бородатый. — Но мы не причиним вреда.

— Свежо питание, — буркнула Марта, — да серется с трудом.

— Грубость тебе не к лицу, — улыбнулся интеллигент в бороду.

Девчонка вскинулась. Улыбка бородатого стала шире.

— Я не собираюсь тебя воспитывать, просто грубость тебя не красит. Чисто по-женски. Но, если ты отрицаешь в себе женственность, продолжай на здоровье.

Парень, закончивший с Мартой, изучал содержимое моего рюкзака. Второй, шерстивший мои карманы, с удивлением посмотрел на мобильник, сунул обратно и повернулся к бородатому.

— Все чисто, Антон.

Бородатый посмотрел на второго, дождался кивка и только после этого подошел, наконец, к нам ближе. Протянул руку.

— Антон.

Я пожал протянутую ладонь.

— Глеб. Это Марта.

Бородатый кивнул девчонке.

— Откуда вы здесь?

— От верблюда, — ляпнула Марта и тут же нахмурилась, наткнувшись на усмешку Антона.

Он в самом деле не воспитывал, не сыпал нравоучениями. Ему это было не нужно. В нем чувствовалась сила. Не физическая, внутренняя.

— Оттуда, — мотнул я головой в сторону Крымского вала.

— Значит с другого круга.

— Круга? — уточнил я.

— Круг, конечно, не совсем верное определение. Они не ровные, но закольцованы и без углов.

Он говорил спокойно. Не играл. И знал, что я прекрасно понял, о чем он. Он вообще слишком много понимал. Пугающе много.

— Идем, — позвал Антон.

— Куда это?

— Тут рядом. Не бойтесь, я просто хочу поговорить.

У него все выходило просто и без напряга. Это настораживало. Когда кругом дурдом, спокойствие настораживает. Или это замануха?

— А здесь поговорить нельзя?

— Здесь не самое хорошее место. Конечно, тут никого нет, но сюда приходят с других кругов. И оттуда, — он кивнул в сторону Крымского вала, — и оттуда. — Второй кивок был в сторону Смоленки. — Не со всякими людьми здесь стоит пересекаться. Встречи бывают разными. Небезопасными, в том числе. Идем?

Я покосился на Марту. Та смотрела на меня и явно ждала решения. Мужчины тоже ждали. Мне очень захотелось сказать, что я тороплюсь, и уйти, но Антон умел заинтересовывать. А, кроме того, двое его молчаливых спутников стояли за спиной, и я вовсе не был уверен, что мой отказ не будет воспринят как команда «фас».

— Идем, — согласился я.

Вопреки ожиданиям, на Пречистенку, с которой они вышли, Антон не свернул. Отошел с проезжей части, будто боялся, что его задавят, и двинул вперед по Смоленскому бульвару. Что ж, тем лучше: по пути.

Говорить он начал сразу, и говорил явно для меня. Марта поняла это довольно быстро и, одарив бородатого небрежным взглядом, отстала. Вскоре сзади послышался ее голосок, а еще через некоторое время, к моему удивлению, с ней заговорили молчаливые парни Антона. В смысл их беседы я не вслушивался — то, что говорил сам Антон, было интересней.

— Здесь пустой круг, — рассказывал он. — Но в домах многое сохранилось. Вещи, не люди. Люди, на счастье, этого еще не поняли. Когда поймут, начнут мародерствовать. Тогда нужно будет либо серьезно озадачиться безопасностью, либо придется уходить.

— И ты решил здесь закрепиться, пока никого нет?

— Напротив, — покачал головой Антон. — Я предпочитаю отсюда уйти. Если б я был обычным человеком, разумно было бы пустить корни.

— А ты необычный человек?

Реплика показалась странной. В лучшем случае, этот тип страдал манией величия, в худшем… Худший вариант в легкой версии я уже наблюдал. Наверное, сумасшествие в свихнувшимся мире — норма, но я все еще жил другими нормами.

— Они называют меня Просветленным. В этом есть доля правды, — спокойно отозвался Антон. — У меня другой путь. Дорога. Просто, прежде чем отправляться в путешествие, надо набрать сил и подготовиться. Потому мы здесь.

— И к чему ты готовишься?

— Не волнуйся, — мягко, понимающе улыбнулся он, — никаких крестовых походов. Просто немного истины для тех, кто ее не знает. Это миссия.

— То есть ты мессия, а это, — я кивнул назад, — твои апостолы? Который из них Иуда?

— Надеюсь, обойдется без этого. — Он оглянулся, спокойно закончил: — Зато вакансия Магдалины пока свободна.

— Забудь, — отрезал я.

Он снова понимающе улыбнулся. Такой мягкой, светлой улыбкой. В нем было слишком много понимания и света. Так много, что рядом с ним любой бы показался моральным уродом. А дальше вилка: или смирено идти к нему в ученики, осознав свою ничтожность, или дальше жить ничтожеством.

При этом он не морализаторствовал и не пытался навязать свою истину. Он ее даже предлагать не торопился. Просто говорил, что знает. И говорил так уверенно и спокойно, что ему хотелось верить. Если передо мной и не пророк, то, в любом случае, очень сильный, очень мягкий, очень светлый человек. Ощущение было удивительным.

И все же что-то меня тревожило. Или я просто привык ждать подвоха от каждого куста?

— И что ты готов дать людям? Ради чего поход?

— Немного знаний. О кругах. О жизни, о смерти.

Антон не заметил колкости. Вернее заметил, конечно — он все замечал, — но не обратил внимания. Я пытался поддеть его, скорее, по инерции, из-за какого-то глупого, упрямого недоверия. Это он, кажется, тоже понимал. И закрывал глаза.

— О смерти — это любопытно, — против желания сказал я, чувствуя, что вообще-то пора угомониться. — Марта вот считает, что мы все умерли. Так что все это, — я обвел рукой вокруг себя, — выходит, круги ада.

Просветленный улыбался.

— Круги ада — глупая придумка одного фантазера. Человечество ничего не знает о смерти. И до сна ничего об этом не знало. Забытое знание. У нас даже объективного медицинского определения для этого нет.

— Как это, — усмехнулся я, чувствуя, что подловил Просветленного легко и непринужденно. — Сердце останавливается, кровь перестает циркулировать.

— И что? В Тибете умеют это делать усилием воли. Что еще? Прекращение деления клетки? На трупах какое-то время продолжают расти ногти и волосы.

— Прекращение деятельности мозга, — догнала Марта. Оказывается, девчонка давно уже перестала болтать и слушала нас.

— Энцефалограмма мозга шамана в состоянии транса кардинально отличается от энцефалограммы мозга живого человека, — невозмутимо отозвался Антон. — Мы ничего не знаем о смерти и боимся ее. Почему?

— Смерть это всегда потеря. Боль.

— А жизнь разве не полна потерь и боли? Ее мы не боимся.

— Это всё слова, — покачал я головой.

— Вообще всё — слова. Только одни мы принимаем на веру, а другие нет. У всех народов есть мифы и сказки о воскрешении мертвых. Помимо определения «живой» и «мертвый», есть еще определение «не-мертвый».

— Хочешь сказать, что ты можешь воскрешать мертвецов?

— А чего их воскрешать? — улыбнулся Антон. — Погляди по сторонам. Вокруг ходят люди, возродившиеся к жизни. Мы уже воскресли.

— Это высокие материи, — отмахнулся я. — Где факты?

— Будут и факты, — пообещал Антон и свернул направо.

По переулку мы прошли всего один дом и снова свернули, на этот раз во двор. Углубляться не стали. Если на Садовом сохранился более-менее цивилизованный вид, то здесь, где и до анабиоза густо росли деревья, сейчас были настоящие джунгли.

Нас ждали. Пятеро. Не таких крепких, как те, что сопровождали Антона, но и доходяг здесь не было. И ни одной женщины.

Мужчины поднялись нам навстречу. Я внутренне напрягся — вероятно, это отразилось и на лице. Во всяком случае, Антон снова растянул губы в понимающей усмешке.

— Здесь не причинят зла. Вы голодны?

Я запнулся. Последний раз я ел черт знает когда. Привалов мы не делали, хотя в рюкзаке был паек, презентованный шашлычником. Жрать хотелось зверски.

— И чем мы обязаны за такую щедрость?

— Ничем. Просто, если вы голодны, вас накормят. Вы ничего не должны, успокойся. Ни мне, ни им. Ни ты, ни она.

Кажется, он говорил искренне, но мне что-то по-прежнему не нравилось.

— Спасибо, — вежливо ответил я. — Я не голоден.

— А я бы похавала, — подала голос Марта.

Антон кивнул. Прежде чем я успел что-то сказать, Марту окружили люди Просветленного и потащили в сторону, где горел костерок. Семь мужиков уводили одну глупую девчонку.

— Пойдем, поговорим, — предложил Антон.

Я посмотрел на Марту, что весело щебетала с одним из парней, пока другой колдовал у костра. Кажется, девчонка освоилась. Только бы не вышло беды.

— Не переживай, — снова будто заглянул в мои мысли Антон. — Ее никто не тронет. И ей не причинят зла. Обещаю.

— А почему нельзя поговорить здесь?

— Здесь много ушей.

— Ты же хотел делиться истиной со всеми.

— Не всякая истина подходит для каждого. Есть истины далеко не для всяких ушей. К истине надо готовить.

— А я готов?

— Не уверен, — отозвался Антон. — Но раз идешь туда, то должен знать.

Больше он не сказал ни слова. Просто пошел в сторону. Я поглядел на Марту. Кажется, у нее все было в порядке. И, кажется, Просветленному можно было верить.

Я догнал Антона довольно быстро. Еще какое-то время шли молча. Первым заговорил он.

— Не бойся. Ее не тронут. У нас никого не трогают.

— Зачем тогда оружие?

— Мы не трогаем, это не значит, что не трогают нас. Это третий круг…

— Слой, — зачем-то поправил я.

— Слой? — Антон приподнял бровь. Кажется, он впервые выдал какую-то эмоцию, кроме буддистской улыбки и умиротворения. — Да, пожалуй. Так вот, это третий. На нем все достаточно серьезно, чтобы у людей менялось сознание. Оно и меняется.

— Я не видел здесь людей, кроме вас.

— Их мало, но они появляются.

Антон остановился возле могучего дерева и присел, откинувшись спиной на ствол, как на спинку кресла.

— Садись, в ногах правды нет.

Я послушно опустился на корточки, отмечая, что попадаю под магию его голоса, его спокойствия, его уверенности. Слушаюсь.

— Люди здесь появляются, и, как правило, опасные люди. Те, что идут снаружи, останавливаются раньше. Те, что идут изнутри, в большинстве своем, опасны. Третий круг… или слой, как угодно… это рубеж.

— А всего их сколько? Девять?

— Нет, ты не готов, — покачал головой Просветленный. — Забудь про Данте и перестань мыслить штампами, если хочешь жить в этом мире. Перед тобой новая реальность, живущая по новым законам. А ты зачем-то пытаешься к ней приладить свое представление об умершем мире. Зачем?

Вопрос был риторическим. Антон не хуже меня понимал, что отталкиваться от своего опыта — это вполне в духе человеческого существа. Это естественно.

— Ладно. Сколько?

— Четыре, — ответил он. — А дальше — сердце этой червоточины. На четвертом слое свои странности. В сердце все совсем не так. Там нет привычной реальности. Там все иллюзорно и спорно. И каждый, кто туда придет, вынесет оттуда что-то личное.

— Откуда ты все это взял?

Антон не посмотрел на меня, взгляд его затуманился, будто он видел сейчас что-то совсем иное, свое.

— Я был там.

И он заговорил. Голос его звучал мягко, обтекаемо, вливался в уши, в душу, в мозг. Не знаю, каким он был просветленным, но оратором Антон был великолепным.

Он проснулся на втором слое. Не там, где была община шашлычника, а по другую сторону круга. И тут же попал в петлю. С одной стороны была стена, с другой дорога. Стена пугала, и он пошел от нее, но все время возвращался на то же самое место. Он попробовал идти вдоль стены, но результат не изменился.

Когда количество пройденных петель перевалило за десяток, Антон решил, что это знак. И вошел в стену. Третий слой он пролетел со свистом. На четвертом застрял. Потом вошел в червоточину, как он называл центр, и вышел из нее другим человеком.

— Они зовут меня Просветленным, — закончил он. — Это не я придумал.

— А они? Тоже там были?

— Нет, они не готовы. Я подобрал большинство из них на четвертом слое. Одного здесь. Они были растеряны и напуганы. Теперь…

— Теперь они знают истину.

— Ты зря иронизируешь, — спокойно заметил Антон. — Но это нормально. Ты тоже растерян и напуган. Уверен, что тебе надо на четвертый слой.

Я кивнул.

— Заметь, я не спрашиваю, зачем тебе туда. Если надо, иди. Но я хочу тебя предупредить. Там…

Он замолчал, подбирая слова, а может, просто подстегивал мой интерес.

— Что там? — не выдержал я.

— Там сложно. Там ничему нельзя верить. Там не всё так, как кажется. То, что ты видишь, или слышишь, не всегда существует здесь и сейчас. Иногда не существует вовсе. Верить можно только себе. Слушай себя. И не ходи в червоточину.

— Что, — не удержался я, — боишься конкуренции?

Антон растянул губы, снова напомнив улыбающегося Будду. Тот, кстати, тоже был просветленным. Ощутил свою связь с каждой клеткой бытия, почувствовал себя каждой частичкой мироздания и просветлел, если я правильно помню.

— Конкуренции я не боюсь. Я боюсь за тебя. В червоточине был не только я. Если повезет, увидишь тех, кто оттуда вышел. Это трудно объяснить, но там у всех всё по-своему.

— У каждого своя стена, — припомнил я.

— Ты очень верно сказал, — кивнул Антон и поднялся. — Именно так.

— Это не я сказал.

— Все равно — верно.

Он развернулся и пошел обратно. У меня были вопросы, но он, видимо, посчитал, что сказал достаточно.

— Погоди, — позвал я, догоняя.

— Надо бы вернуться. Что-то не так.

Вдалеке хрустнула ветка. Антон прибавил ходу. Я шел за ним, след в след.

Впереди, между деревьев, заплясал огонек костра. Просветленный сбавил шаг.

У костра мирно сидели ребята Антона. Марта болтала, смеялась и трескала что-то из котелка в промежутке между разговорами.

Просветленный подошел ближе к своей ватаге и встал чуть в стороне, у дерева.

Удачно он сбежал от вопросов. Я хотел знать, что случилось. Хотел спросить, что произошло. Хотел уточнить подробности, выяснить хоть что-то про устройство мира. У меня были вопросы и про другую червоточину, в Сколково, и про пустой слой. Как случилось, что здесь никого нет? У меня было много самых разных вопросов. А он поманил меня историей и сбежал.

Почему? Потому ли, что у него на самом деле не было ответов? Или потому, что он не хотел ими делиться?

Я встал рядом с деревом, возле Антона.

— А стена, — спросил шепотом, — стена она такая же, как сама червоточина, или другая? Что увидишь, если войти в нее с открытыми глазами?

Антон рассмеялся вдруг громко и открыто. Ответил тоже громко.

— Я видел очень яркий свет.

Что-то тихо прошуршало сзади, и чья-то рука прижала к горлу Просветленного широкое лезвие. Страшное, необычное, похожее на мачете.

Я дернулся от неожиданности. Тут же в спину, чуть ниже лопаток уперлось острое и твердое. Как будто чуть левее позвоночника легонько ткнули ломом.

— Хочешь увидеть еще что-то, делай, что говорят.

Голос прозвучал хрипло и удивительно знакомо. Эту хрипотцу, не наигранную и не простуженную, я бы узнал где угодно.

За спиной затрещали ветки. Широко. Справа и слева. Люди, что подошли сзади, со двора, уже не таились. Судя по всему, их было много.

Парни Антона встрепенулись. Заметили неладное, но было поздно.

Краем глаза я видел человек пять с ломами, арматурой, топорами. Они неторопливо выходили из-за деревьев. А апостолы Просветленного были хоть и не доходяги, но с пустыми руками против озверевшей стаи. Да и проворонили все на свете. Хоть бы охрану выставили. О чем думали?

В том, что сзади звери, я не сомневался.

— Никому не дергаться, — продолжал командовать невидимый мне предводитель чужаков. — Всю жратву сюда. Шмотки вытряхиваем. Всё, что есть.

У костра мелькнуло бледное лицо Марты. Девчонка медленно поднялась на ноги. Грохнулся и покатился по земле котелок.

Человек, державший Антона, качнулся вперед, и я увидел его.

Борис был страшен. Лицо заострилось, приобрело нездоровую худобу. Морщина на лбу стала глубже и резче. Рыжеватая щетина отросла до неприличного состояния и пошла клочьями. В этой рыжей поросли сквозила седина. Но страшнее всего были глаза. В них не осталось ничего человеческого. Злой, колючий, бешеный взгляд. На той грани бешенства, за которой уже безумие.

— Не дергаться, я сказал, — рявкнул Борис.

— Что ты делаешь? — пробормотал я, чувствуя острие лома чуть ниже лопаток.

— Беру то, что мне нужно, брат, — жестко отозвался он. — А ты, как погляжу, всё сказки слушаешь.

— Ты следил?

Он не посчитал нужным ответить. Чуть повернулся. Антон не успел повторить движение. Лезвие мачете вспороло кожу на шее. У костра зашевелились парни Просветленного.

— Сидеть! — рявкнул Борис и принялся раздавать распоряжения: — Лишнего не берите, только необходимое. Кто будет рыпаться, в расход. Девку мне. Этого оставьте.

Он кивнул в мою сторону, и я почувствовал, как от спины убрали острое.

— Пойдешь со мной, брат. Нечего тебе тут делать. И там тоже. Ее там нет.

«Ее там нет…» Слова врезались в сознание. Внутри похолодело.

Люди Борзого двинулись с места. Парни у костра смотрели на Антона, словно ждали чуда. Чуда не произошло.

Я поглядел на Просветленного. Он был спокоен. И легко кивнул, насколько позволяло приставленное к горлу лезвие. А дальше произошло…

Нет, не чудо. Просто мир вдруг взорвался, и все вокруг молниеносно переменилось.

С Борисом было всего шестеро. Диких, вооруженных чем попало. Их было меньше, но на их стороне была неожиданность, сила и наглость.

И все это сломалось в мгновение ока.

Разбилось, когда стало ясно, что никакой неожиданности в их появлении нет. А сила…

Двое парней у костра поднялись в рост, в руках невесть откуда возникли автоматы. Два потрепанных, но вычищенных и приведенных в порядок милицейских калаша.

«У нас есть оружие», — говорил мне Антон.

«Здесь пустые дома, — объяснял он еще тогда, на Садовом. — Пустые дома, но вещи сохранились».

Вещи сохранились, а дома пустые. Пустые магазины, пустые салоны, пустые рестораны, пустые милицейские участки и опорные пункты. А вещи сохранились…

Все это пронеслось в голове за долю секунды. Парни вскинули автоматы.

И они не пугали демонстрацией оружия, они…

Треснула очередь.

Следом вторая.

Вышедшая из дворовых джунглей свора уже на полпути к костру споткнулась, сломалась, не ожидая такого расклада.

Все смешалось.

Взвизгнула, зажав уши руками, Марта.

Заметались люди Борзого.

Кто-то швырнул топором в сторону костра, но промахнулся…

Потом…

Потом мир сузился до близлежащего пятачка. Как Антон умудрился вывернуться из захвата Бориса, я не видел. Возможно, знал какие-то хитрые приемы, возможно Борис растерялся, не ожидая столкнуться с автоматным огнем. Хотя, в последнее я не верил.

Выпавший из рук Борзого клинок ударился рукоятью о мою больную ногу и отлетел в сторону. Именно на этот удар я и обернулся. Как раз вовремя, чтобы увидеть заваливающегося на спину Бориса.

Падая, он отпихнул меня. Я не удержал равновесия, отлетел к дереву.

Борзый крутанулся, пытаясь ухватить Антона за ногу, но не успел, и тот с силой ударил его носком ботинка под ребра.

Все слилось. Звуки, запахи, образы…

Грохотали выстрелы.

Несло гарью.

Метались, падали люди.

Оборвался на высокой ноте крик Марты… Она смотрела по сторонам полными ужаса глазами.

Кто-то с хрипом повалился на землю, зажимая разорванное очередью брюхо. Чуть поодаль сцепились два мужика. В одном из них я узнал охрангела.

Выхватив откуда-то небольшой нож, Борис пытался подняться на ноги.

Почти, почти удалось…

Он бросился на Антона, но получил резкий удар, отлетел, повалился на землю.

«Они не причинят вреда. Они никому не причинят вреда», — метнулось в голове.

Антон жестоко ударил ногой упавшего Бориса. Взгляд того зацепился за валяющееся неподалеку мачете. Взгляд рванулся за клинком… только взгляд. Очередной пинок перевернул Борзого на спину. Ботинок Антона опустился ему на горло, припечатал к земле.

Треснула финальная очередь.

Всхлипнул, затихая, последний из нападавших.

Все было кончено. Вот так. Неожиданно, быстро и страшно. Борис лежал на асфальте, мачете отлетело в сторону шагов на пять. Дотянуться до него Борзый не смог бы, даже если б захотел. Над ним возвышался Антон, наступив на горло. Каблук Просветленного давил Борису на кадык.

Бородатый был спокоен и безмятежен. Лицо Бориса искажала боль.

Один из парней Антона возник рядом. В лоб Борзому уставилось дуло автомата. Просветленный вскинул руку, останавливая, посмотрел на меня.

— Он действительно твой брат? — голос его звучал все так же спокойно и невозмутимо. Почему-то это злило.

Я кивнул. Сделал шаг к Борису.

Антон убрал ногу. Борзый перекатился на бок и надсадно закашлялся. Растер ладонью горло.

Зверь. Дикий, злой. Загнанный в угол, но все еще опасный. Почему он стал таким? Что он видел там, откуда пришел? Там, куда иду я?

— Почему? — прошептал я.

Борис ощерился и расхохотался. Закашлялся. Так и дохал еще какое-то время, чередуя смех с кашлем.

— Ты там не был, брат. А я был.

— На Арбате?

— И еще дальше. Там ад кромешный. После того, что было там, мне уже все равно. Если бы ты видел, ты бы понял… Ты еще поймешь.

Он снова прокашлялся и начал медленно вставать на ноги. Парень с автоматом напрягся. Тихо щелкнул предохранитель.

— Подожди, — остановил его Антон.

Борис тяжело поднялся. Его шатало. На направленный в живот автомат он смотрел с кривой ухмылкой. Ему в самом деле было все равно. И для него не существовало больше никаких ограничений.

Я мог бы просить Антона отпустить его. Наверное, тот даже согласился бы. И Борис, возможно, смог бы уйти, не сделав глупости. Но везде, где бы он появился после, случалась бы беда. Потому что ему было все равно. Потому что больше не было ограничений для того, кто когда-то был моим братом. Не было морали, не было закона, не было заповедей. Ничего не было, кроме сиюминутных целей, для достижения которых все средства оказывались хороши. Любые средства.

Он пошел бы дальше. Наверное, когда-нибудь он нашел бы смерть, потому что искал ее и потому, что смерти он больше не боялся. Не было для него теперь страха смерти.

Сколько он еще убьет и покалечит, прежде чем найдется кто-то, кто сможет его остановить?

Я посмотрел на Антона. Тот сверлил меня взглядом и ждал. Чего? Моего решения? Разрешения? Лицензии на отстрел собственного брата?

Он ждал, когда я скажу что-то. А я не мог ничего сказать. Не мог сказать «нет», потому что это был мой брат. Не мог сказать «да», потому что…

А он смотрел на меня и ждал…

Ждал.

Ждал!

Я бессильно закрыл глаза. Мир погрузился во тьму. В ушах зазвенела тишина.

— Не здесь, — разорвал эту свистящую тишину голос Антона.

Лязгнуло. Послышались шаги. Зазвучали метрономом, стали удаляться.

Я открыл глаза.

Борис, пошатываясь, шел вдоль дома. Следом твердо вышагивал парень с автоматом. Ствол смотрел в спину Борзого. И каждый его шаг отдавался у меня в груди болью. И не было сил остановить это.

Если бы Борис обернулся. Если бы он только посмотрел на меня…

Но он не обернулся и не посмотрел.

Еще несколько шагов, и мой брат под дулом автомата скрылся за углом дома.

Навсегда.

— Авель, — проговорил спокойный вкрадчивый голос в самое ухо, в самую душу, — зачем ты убил брата Каина твоего?

Я развернулся. Антон был невозмутим, уравновешен и светел. Как всегда.

В глазах потемнело. На секунду мне показалось, что внутри вот-вот что-то взорвется, и я убью Просветленного.

На секунду.

В груди глухо ухнуло. Осечка.

— Пошел ты к ядрене матери! — прорычал я и не узнал своего голоса.

— Ты ведь мог… — начал Антон.

— Пошел ты! — рявкнул я и бросился к Садовому кольцу.

Прочь из переулка.

Прочь отсюда.

Прочь!

Не соображая, выскочил на Смоленский бульвар. Перед глазами поплыло, заволакивая все вокруг мутной пеленой. Показалось, что теряю сознание. Не сразу понял, что это всего лишь слезы.

Споткнулся. Упал на колени, размазывая горячее и влажное по лицу. Хотелось выть, орать, плакать в голос. Но голоса не было.

Меня трясло.

Сколько я сидел так на асфальте посреди Смоленского бульвара, содрогаясь в беззвучном рыдании?

Минуту? Час? Вечность?..

— Он был не прав, — снова врезался в голову спокойный, как айсберг, голос Антона. — Там нет ада. Я был, я знаю. Там то, что у тебя внутри. Если внутри кромешный…

— Заткнись, — просипел я, поднимаясь.

Снова возникло желание убить.

Там нет ада, если ада нет внутри? А откуда этому бородатому знать, что у меня внутри? Да я сам этого до конца не знаю. И это незнание пугает. Может, у меня внутри еще больший ад, чем у Бориса. И сейчас он вырвется наружу без всякого «там». Вырвется и похоронит этого недоделанного Будду.

Я стиснул кулаки.

Антон стоял рядом, спокойный, как танк.

Я почувствовал, что теперь ударю. Кулаком. В лицо. Со всей силы, которой сейчас больше, чем когда бы то ни было. Ударю, а потом буду бить. Долго. Много. В кровавый фарш. Пока хватит сил…

Кто-то мягко взял меня за руку.

Рядом стояла Марта.

— Тихо, Глебушка. Тихо. Идем. Идем отсюда.

Она потянула меня, и я пошел. Спотыкаясь и запинаясь на каждом шагу. Не соображая, куда и зачем иду.

— Идем. У тебя там женщина. Она тебя ждет. Она тебя обязательно ждет, Глебушка. Не может не ждать. Если бы я была на ее месте, я бы ждала. Идем, мой хороший.

Она говорила и говорила. И, кажется, плакала.

Мы шли. Сколько? Не знаю. Наверное, недолго. Впереди знакомо золотился воздух. За этой светлой пеленой высилась готическая громадина МИДа.

— Идем, Глебушка. Идем.

Свет приближался, становился ярче.

— Идем. Тебе надо, надо идти. Тебя ждут.

Стена наливалась силой, светила нестерпимо. Я остановился. Марта стояла рядом и плакала. Улыбалась сквозь слезы, но губы кривились, дрожали.

— Знаешь, что я думаю, Макиавелли? Ни хрена мы не сдохли, — всхлипнула она. — А может, и надо было бы. Как думаешь, что тот мужик увидел?

— Какой мужик? — не понял я.

— Идем. Тебя ждут.

И она шагнула в свет.

Да, меня ждут. Меня ждет Эля. Там, за стеной. Осталось совсем немного.

Я закрыл глаза и пошел вперед. Свет стал нестерпимым, он слепил даже сквозь сомкнутые веки, пронзал насквозь…

А потом вдруг пощадил. Сделался глуше, отступил.

Я огляделся.

Марты рядом не было.

Золотистая стена света разбивала площадь надвое. Высотка МИДа молчаливой пирамидой возносилась в грозовое небо. Казалось, шпиль вот-вот вспорет слишком низкую тучу, и оттуда ливанет. Но дождя все не было. В воздухе висел приторный запах умирающего лета. Легкий вихрь кружил над ярко-белой «зеброй» газету. Свежую, будто отпечатанную только вчера.

Марты не было.

Она вошла с той стороны, вместе со мной. А с этой не вышла.

У каждого своя стена.

Что ты увидела, непокорная, хрупкая девчонка, так не вовремя научившаяся жалеть и верить? Эти же новенькие машины и нетронутые здания? Этих же темных призраков, стоящих в очереди в кассу за стеклом гастронома, которых вижу сейчас я?

Вряд ли.

Ты шла к другим призракам. К своим. Шла по натянутой до бритвенной остроты струне, ведущей тебя из детства. Вон из скомканного, так толком и не прожитого детства.

Марты больше не было. Точнее, она была, конечно, но уже не рядом, а где-то далеко, за своей персональной стенкой.

Ждать не имело смысла.

Я обогнул блестящую легковушку, припаркованную на пятачке возле выезда на Садовое, и неторопливо пошел по Арбату. Не хотелось оборачиваться, не хотелось смотреть по сторонам, не хотелось думать. Ни о чем. Хотелось идти вперед и просто знать, что каждый шаг немного приближает меня к родному человеку. К Эле.

Строптивая девчонка Марта была чертовски права: меня ждут…

Дверь Макдональдса распахнулась и оттуда выскользнула парочка. Молодой парень с девушкой, под руку. Я, не сбавляя хода, повернул в их сторону, и парочка рассыпалась ворохом янтарных искр. Лишь два темных силуэта еще некоторое время двигались по инерции. Потом исчезли и они.

Четвертый слой. Непостоянный. Лживый.

По-прежнему зверски хотелось есть, но я заставил себя пройти мимо забегаловки. Почему-то не покидала уверенность, что картошка-фри или гамбургер, попробуй только к ним прикоснуться, рассеются золотистым дымом. Ерунда, скорее всего, но проверять желания не возникало.

Интересно, а я для других тут тоже кажусь призраком? А что, если Эля…

Я со злостью выгнал мысль из головы и зашагал быстрее. Главное, чтобы она не ушла далеко от дома. Ведь наверняка не все здесь иллюзорно, можно что-то есть и пить. Здания же вон стоят. Деревья растут. Машины целехонькие. Значит, и какие-то продукты должны были сохраниться.

В ушах до сих пор звучало эхо выстрела. Перед глазами все еще стоял звериный оскал Бориса. От куртки пахло пороховой гарью и сырой землей…

Я остановился. Шумно и долго выдохнул. С остервенением содрал с себя грязную куртку. Бросил на асфальт. Она вздрогнула, будто погибая, и замерла бесформенным комом возле ноги.

От памятника Окуджаве отделились три тени и двинулись в мою сторону. Я даже не пошевелился. Что могут сделать эти лишь наполовину настоящие призраки? Избить? Маловероятно. Душу вынуть? Так поздно уже. Вынули и обратно заправили. Кое-как. Наспех.

Тени делались все насыщенней, на ходу обретали форму, их движения становились похожи на человеческие. Метров с пяти можно уже было различить лица. Неформалы. Вечный контингент Арбата. Две девки и долговязый парень — лет по двадцать, а может, и меньше. По прикиду они напоминали Марту, но только внешне. Между этими балбесами и пропавшей в стене света девчонкой была бездна.

— Не нужна куртка? — спросил парень, останавливаясь.

Когда стоял рядом, он выглядел совершенно реальным, как живой. А может, долговязый и был живым — разве тут разберешь?

Возникло мимолетное желание дотронуться до плеча парня, чтобы удостовериться в его материальности. Незачем. Я посмотрел на него оценивающе, потом перевел взгляд на девок. Шпана. Безобидная и безмозглая.

Разговаривать с ними не хотелось. Абсолютно. Даже отвечать на простой вопрос.

Я развернулся и пошел дальше по мощеной улице. Сзади хмыкнули. Сухо зашуршала оттряхиваемая ткань. Наверное, уже делят куртку.

Пусть делят. Грязным — грязное.

У театра Вахтангова снова притормозил, глядя на старушку, плетущуюся вдоль колонн. Я узнал ее. Соседка с третьего этажа. Тогда, в прошлой жизни, она то и дело наведывалась к маме и доставала нудными разговорами про сталинские репрессии и разруху в современном демократическом обществе. Впрочем, четкого мнения ни по первому, ни по второму вопросу у нее не было, поэтому старушка просто поливала желчью всех и вся. Мама терпеливо выслушивала одни и те же наезды на прошлую и настоящую власть, а потом вежливо выпроваживала докучливую гостью.

Старушка тоже меня заметила. Заковыляла наперерез, обретая четкость, и махнула клюкой на манер гаишника, словно хотела остановить и штрафануть.

— Глеб, — щурясь и быстро жуя губами, пробормотала она. — Глеб, ты?

— Здрасьте, тёть Зин. Я тороплюсь.

— Туда торопишься? — Старушка повела клюкой себе за спину. — Нет там никого, ушли или сгинули. А твоя-то…

Она затихла, жуя губами.

— Что с Элей? — спросил я, чувствуя, как накатывает волна страха.

— Не ходил бы ты туда, Глеб, — покачала головой тетя Зина. — Плохо там. Не разберешь толком, что творится…

Не дослушав, я сорвался с места, побежал вдоль театральных колонн. Темный силуэт старушки остался за спиной. Слева, в переулке, мелькнули и растворились еще несколько призрачных теней. Брусчатка под ногами вдруг раскрошилась, превратилась в месиво из щебенки, песка и камня. Я едва не споткнулся, сбавил скорость.

Поперек улицы словно бульдозер проехал, забыв поднять ковш. Брусчатка была вспахана, резной фонарный столб свернут в дугу, скамейка искорежена. Возле противоположной стены серело с полдюжины крупных теней.

Не собираясь гадать, что здесь произошло, я свернул в проулок и, скользнув между невысоких домов, понесся через палисадник. За оградкам и, на газонах, возвышались заросли: какой-то колючий кустарник, бурьян, крапива. Запустение здесь чувствовалось гораздо сильнее, чем на самом Арбате. А главное, люди больше не выглядели бесплотными призраками, даже издалека.

Мужчина в потрепанной форме охранника махнул мне рукой и позвал:

— Куда летишь? В том квартале нет ничего, пусто…

Ноги понесли еще быстрее.

Это у вас всех там ничего нет, а у меня там Эля!

Из-за высоченного дерева показался знакомый балкон. Светло-зеленая краска потускнела, лак на перилах облупился, но стекла в комнате были целы. На кухне и в зале, кажется, тоже.

Скорее. Марта сказала, что если бы она была моей женщиной, то ждала бы, обязательно ждала. Девчонка болтала на эмоциях, но эти слова запали в душу, вонзились, глубоко вошли занозой. А за ними звучали другие, страшные… Борзого…

«Ее там нет».

Скорее всего, он обронил их бездумно, или напротив — осознанно солгал. А вдруг — не солгал? Ведь он, в отличие от Марты, здесь был… Правда, видел что-то свое…

Я с разбега ткнулся в запертые ворота и с силой толкнул калитку. Закрыта. Нужно обойти дом с другой стороны, чтобы попасть к подъезду.

Стараясь глядеть под ноги, чтобы не навернуться, я полез сквозь кусты, буйно разросшиеся под окнами. Ржавая водосточная труба на уровне плеча была разорвана, острые фестоны жести опасно торчали во все стороны. Я обошел трубу и завернул за угол. Впереди виднелась улица. Здесь уже все было знакомо и, в то же время, пугающе чуждо: сгнившие соседские машины, растрескавшийся асфальт с разросшейся выбоиной, пробившиеся вдоль бордюра побеги и островки травы. Получается, нетронутым все было только там, на Арбате. И люди там издалека казались призрачными тенями. А тут? Не тени?

Четвертый слой преподносил свои загадки.

Но это все потом.

Сначала — найти Элю.

Я вышел к подъезду, остановился. Прислушался. Со стороны Нового Арбата доносились размеренные глухие удары, будто забивали сваи. В конце улочки тихонько брел человек: издалека было не разобрать, мужчина или женщина. Шелестела листва, где-то высоко, в кроне дерева, свиристела какая-то птица. Дверь подъезда была распахнута, кодовый замок выбит. Из глубины дома доносились странные звуки…

Музыка? Или кто-то напевает себе под нос?

Я вошел в подъезд. Тихо, никакого движения. Только эта дурацкая песенка.

Мы жили на втором этаже. Я стал подниматься по лестнице, поглядывая на обветшалые, покрывшиеся плесенью двери. За каждой из них таились свои истории, правильные и не очень судьбы.

Вот здесь живет… жил… пацан-наркоман. Выращивал травку под лампами в кашпо, прямо у себя в комнате. Небуйный, только музыку иногда по укурке врубал посреди ночи. Но по первой же просьбе выключал и извинялся. А за этим стальным монстром, которого язык не поворачивается назвать дверью, жила… живет… тетка с двумя мелкими дочерьми. Девчонки невоспитанные, а оттого наглые и беспардонные.

Двери, двери, двери…

На площадке между этажами я остановился. Не знаю почему. Словно почувствовал: сейчас что-то произойдет.

Мелодия, доносящаяся сверху, прервалась, как будто кто-то резко выключил запись. Или поставил на паузу. Стало тихо…

А потом громыхнуло.

Я дернулся, еще не понимая, что за резкое пиликанье ворвалось в этот притихший мир. Крутанулся на месте, ища источник звука, и только после этого почувствовал дрожь в кармане.

Звонок!

Но я же ставил телефон на виброрежим! Почему он так голосит? Черт подери! Как он вообще может здесь звонить? Неужели связь наладили?

Путаясь в движениях, я вытащил мобильник. Раскрыл.

И вздрогнул.

На экране высвечивалось: «Эля вызывает…»

С третьего раза палец попал по нужной кнопке…

— Алло, — осипшим голосом проговорил я.

В динамике звенела тишина. Глубокой, бездонной пустотой она дрожала где-то по ту сторону мембраны, и эта дрожь передавалась мне. Сглотнув, я ощутил, как пропадает так и не наладившаяся связь. Связь между прошлым и будущим, между жизнями, между душами.

— Алло! — заорал я. Стекла в подъезде задребезжали от истошного вопля. — Алло! Алло! Ты слышишь меня?!

Короткие гудки втекли в ухо, впились в сознание, оборвали что-то внутри. Разрезали тонкую нить, держась за которую я шел сюда через все безумие проснувшегося мира, через боль и жуть, через озверевший город, через проржавевшее насквозь время и до неузнаваемости искореженное пространство.

— Алло… — беспомощно прошептал я, глядя на опустевшие палочки антеннок в углу экрана. — Алло.

Тихо.

Мобильник выпал из ослабевших пальцев. Подпрыгнул и застыл на ступеньке.

Зачем я принес его сюда? Зачем взял с собой? Почему не выбросил еще тогда, на Киевском шоссе? Чтобы услышать, как рвется связь с реальностью?

— Ненавижу тебя, — обронил я, понимая, что вещь ни в чем не виновата. Что внезапно заработавший кусок пластика с микросхемами — тоже всего лишь жертва взбесившегося мира. Но что-то черное все равно рвалось изнутри, вымораживая артерии. — Ненавижу.

Каблук расплющил мобильник легко. Словно тот был сделан из картона. Какая-то деталь отлетела в сторону и застряла в паутине у позеленевшей от плесени батареи.

В груди полыхала страшная, холодная ярость.

Я еще не дошел.

Эля ждет.

Крепко ухватившись за перила, я двинулся вверх, отсчитывая ступени. Раз, два, три. Раз, два, три. Семь, восемь, девять, десять, одиннадцать…

Второй этаж. Налево.

Единственная дверь на всей площадке приоткрыта. Наша дверь. И из квартиры снова доносится эта едва различимая, бубнящая мелодия…

Я толкнул дверь с такой силой, что та чуть не слетела с петель. С хрустом шандарахнулась о вешалку с истлевшей одеждой да так и осталась там, будто приклеилась к лоскутам плаща.

Мелодия опять оборвалась. В дальней комнате звякнуло, послышались быстрые шаги через коридор, в кухню, а оттуда — в зал.

— Эля, — прошептал я, и бросился вперед, буквально снося распахнутую дверь ванной. — Эля!

Влетел в зал и… замер на пороге, придерживаясь рукой за косяк.

Щёлк.

Картинка отпечаталась на сетчатке как-то вся сразу, с мельчайшими деталями, будто на матрице фотоаппарата.

Щёлк, и кадр в семейный альбом готов…

Оборванные куски штор. Диван с прогнившими подушками, из которых торчат ржавые пружины. Шкаф с перекошенными от влаги и зимних морозов дверцами, одна приоткрыта, внутри видны истлевшие мамины кофты на разноцветных пластиковых плечиках. Сервант с расколотыми стеклами, сдвинутым в угол сервизом. Серебряных стопок и блюдец нет — только следы от них на толстом слое пыли. Потолок со вспучившейся побелкой и грязной люстрой по центру. Изъеденный то ли молью, то ли мышами ковер. Рассыпанные вдоль плинтуса скукоженные журналы: изображений на выцветших обложках теперь уже не разобрать.

Посреди комнаты — мужик с высоким костистым лбом, крючковатым носом и бегающим взглядом. Глазки блеклые, похожие на рыбьи. В руке кухонный нож, на плече мешковатый рюкзак. Поверх какого-то рванья — моя старая, но все еще крепкая кожанка.

А рядом с ним, на полу…

Эля.

Она лежит навзничь, голова неудобно повернута в сторону, волосы разбросаны, глаза закрыты. Юбка из прочной ткани не сгнила, а вот хлипкая блузка разошлась по шву и размахрилась. На груди видна полоска лифчика.

Щёлк…

Кадр поплыл. Ушел из статики.

Мужик шмыгнул носом и прищурился, рассматривая меня. Отступил на шаг, отвел в сторону руку с ножом. Наверное, лицо у меня посерело и стало страшным, раз мародера так проняло.

— Мой дом, — сказал он. Отрывисто, как сплюнул. — Разорался тут. Алло, алло… Ну, алло. Иди своей дорогой, чел, ищи другие места.

Я не пошевелился, только пальцы сильнее стиснули рейку дверного косяка. Сознание медленно затягивала темная пелена, лишая способности трезво соображать. Взгляд соскользнул с рыбьего мурла подонка, уперся в лежащую Элю. Неподвижную.

Бездыханную.

— Чего встал? — нахмурился мародер. Неумело взмахнул ножом. — Сказано же, занято. Давай, вали отсюда. Кручу, кручу, кручу педали, кручу… Вали, вали.

«Вот кто напевал дурацкую мелодию», — пронеслось в голове. Перед глазами продолжала густеть мутная пелена бешенства. Пальцы на косяке побелели.

— Что ты с ней сделал?

Я услышал свой голос со стороны. Хриплый — почти, как у Борзого.

— Чего? — Мужик, кажется, не ожидал такой реакции. Он машинально глянул на Элю, потом снова уставился на меня рыбьими глазками. Ухмыльнулся. — А, с этой… Тебе-то что? Сказано же, дом мой. И всё, что в доме — тоже мое.

Где-то глубоко внутри клацнуло. Коротко. Будто рубильник переключили.

Я отпустил косяк и пошел вперед. Не выставляя рук, не защищаясь, не выгадывая лучшую позицию для атаки. Я просто пошел вперед, видя перед собой только костистый череп и рыбьи глаза, в которых мелькнул испуг.

Перед лицом пронеслось лезвие. Щеку обожгло, но я даже не вздрогнул. Не сбавил шага.

Ударил его ногой в живот. Спокойно и сильно. Будто не человека бил, а высаживал дверь. Никто же не злится на дверь, когда ее надо выбить. Ее просто выбивают.

Мародер с утробным охом сложился пополам, потерял равновесие и завалился назад. Нож отлетел в одну сторону, рюкзак в другую. Я сделал еще шаг, схватил его за отвороты куртки и вздернул. Тело взрослого мужика показалось легким, как тряпичная кукла. Не останавливаясь, я продолжил движение, опрокинул гада на подоконник.

Раздался треск, звон, и я — словно со стороны — увидел, как костистый череп оказался среди крупных осколков вышибленного оконного стекла. Мясистое ухо моментально залило кровью.

Он завизжал.

Пронзительно и на удивление высоко, как женщина. Попытался высвободиться и оттолкнуть меня, но я с хрустом проволок его головой по подоконнику, собрал затылком стеклянное крошево. Он завизжал громче.

— Что ты с ней сделал? — чужим голосом повторил я вопрос. Пелена, застилавшая глаза, мешала сконцентрироваться.

— Я ничего не делал, ничего не делал! Слышь, ничего не делал! — верещал мародер, дергаясь, как в конвульсиях. — Сволочь, пусти! А-а-а-а! Паскуда! Пусти!

Я провез его еще немного в сторону и остановил под большим треугольным осколком, торчащим из рамы.

Рыбьи глазки наполнились откровенным безумием.

— Тихо, тихо, тихо, чел, — истерично забормотал мародер. — Тихо ты! Я нашел этот дом. Пустой. Он пустой был, понимаешь, я бабу даже не сразу заметил… Это твоя баба, что ли? Это твой дом? Так я уйду, ты только пусти… Я ж ничего… Я ж только барахло… Тут даже жратвы нет…

— Ты ее трогал?

— Да не трогал я ее! — затравленно косясь на осколок, выдохнул мужик. Уха его уже совсем не было видно, только бесформенное вишневое пятно и мерзкие розовые пузыри. — Я ж сначала и не заметил, а потом, глядь, лежит — вроде не дохлая, но и не дышит… Мысли были, конечно, дык я ж не успел… Только ты…

Не знаю, откуда у меня нашлись силы. Понятия не имею. Видно, в человеке и впрямь полно скрытых резервов.

Перехватив правой рукой мужика за ногу, я одним резким движением приподнял его и протолкнул в окно. Он даже не вскрикнул. Просто съехал вниз, и всё. Следом ссыпались осколки и гнилые щепки.

Под окном глухо тумкнуло, донесся умопомрачительный мат. Значит, живой. Второй этаж, не десятый. А если б шею сломал, так не матерился бы…

На самом деле, мне было глубоко плевать на судьбу подонка. Мысли просто проскакали и исчезли. Как не было.

Рефлекторно смахнув кровь с порезанной щеки, я развернулся и подошел к Эле. Она все так же лежала без движения.

Я опустился рядом на колени.

Осторожно, будто боялся спугнуть замершую под мраморной кожей жизнь, положил исполосованную стекляшками руку на ее плечо. Пальцы дрогнули от прикосновения.

Прохладное.

— Эля, — сорвалось с пересохших губ. — Элька ты моя…

Ярость ушла. Внутри теперь все клокотало. Воздух рвался в легкие, но я никак не мог надышаться — словно кровь вхолостую гоняла кислород, мимо клеток. Наружу рвалось что-то дикое, отчаянное, разметавшее все мыслимые барьеры.

Прохладное, неподвижное тело Эли под пальцами не отзывалось.

Не холодное, не окоченевшее.

Но и не теплое.

Стараясь унять дрожь в руках, я аккуратно повернул голову и посмотрел на бледное лицо. Родное, знакомое до последней черточки лицо самого близкого человека в этом обезумевшем мире.

Тихонько провел ладонью по лбу Эли, чтобы смахнуть грязь, но только больше испачкал. Оставил кровавые разводы на светлой, будто бы слегка подсвеченной изнутри коже. Поискал глазами, чем бы вытереть, но все вещи были пыльными, мертвыми.

— Эля, проснись, — закрывая глаза, попросил я. Сердце ухало в груди, как бешеное. Левая щека пульсировала болью, кожу на скуле стянуло от свернувшейся крови. — Элька, проснись. Пожалуйста…

Я же пришел.

Эля спала.

Я поморгал. Слабо соображая, что делаю, взял Элю на руки и поднялся. Обвел невидящим взглядом комнату и сделал шаг к двери. И еще один. И еще.

В ногу стреляло болью, по щеке и губам текло горячее и соленое, сердце ухало за двоих.

Еще шаг.

Еще.

Я вынесу тебя отсюда. Прочь. Куда угодно. Я же пришел за тобой, именно за тобой. Сквозь бессмыслицу и страх, сквозь боль и смерть, сквозь переломанный мир. Вернулся. За тобой. И мне плевать на все вокруг. Главное, проснись…

Эля не могла ответить на мои сбивчивые мысли.

Она спала.

В груди гулко ухало. Вокруг было тихо, оттого удары сердца грохотали набатом. А в груди у Эли стояла жуткая, звенящая тишина. Тишина, от которой можно было оглохнуть.

Я шел по Арбату. Шел на свет. Летел, как мотылек, не боясь обжечься, потому что и так уже был опален. То, что осталось за спиной, то, что происходило здесь и сейчас, было страшнее любой неизвестности.

Наверное, так мог бы чувствовать себя человек, попавший в чистилище. Или встретивший конец света. Да, наверное, конец света даже ближе. Такой библейский апокалипсис. Мертвые уже восстали и ждут распределения: кому в рай, кому в ад. Но вокруг при этом творится такое, что ад уже не пугает. И возможность пролететь мимо рая — тоже. Ничего уже не страшно. Почти ничего…

Может быть, это и впрямь конец света? И не важно, кто его устроил: господь бог, или какие-то ученые с коллайдером. Важно, к чему все это. Может быть, нам, на самом деле, дали еще один шанс? Обнулили наше никчемное существование, позволили начать все заново, исправиться, стать лучше. А мы?

Кто-то стал озлобленнее, кто-то хитрее, кто-то жестче. Но стал ли хоть кто-то лучше?

Ответов не было. Только вопросы.

Гудели ноги, ныли руки. Я старался не обращать внимания на усталость. Плевать на нее. Мне нужно было дойти. Пройти сквозь свет, через все эти чертовы стены. И выбраться наружу. Туда, где все еще действуют законы природы. Туда, где люди проснулись.

Я спешил. Торопился скорее прорваться сквозь слои и одновременно боялся этого. Кто знает, что произойдет там, за стеной. Быть может, Эля проснется… Я хотел верить в это. Ведь проснулся же я, проснулись другие. Но внутри мерзким червяком ворочалась пугающая мысль: а что, если она растает, как сон? Превратится в прах, в золотую пыль, лишь только пересечет границу слоя.

«Ее там нет», — обронил Борис.

«Там сложно. Там ничему нельзя верить. Там не всё так, как кажется. То, что ты видишь, или слышишь, не всегда существует здесь и сейчас. Иногда не существует вовсе. Верить можно только себе. Слушай себя. И не ходи в червоточину», — сказал просветленный Антон.

Нет, гнать эти мысли. Гнать.

Верить себе.

Я верю себе, своим глазам, которые видят Элю. Своим рукам, которые ощущают тяжесть спящей женщины. Спящей?

Не думать об этом.

Я нес на руках единственного человека, который связывал меня с прошлым. Единственного человека, ради которого стоило жить в этом будущем. Единственного дорогого мне человека во всем мире, да во всех мирах: и в том, которого не стало, и в том, который есть здесь и сейчас.

Единственную.

И моя Эля не могла оказаться сном. Это было бы слишком жестоко.

У-ух! У-ух!

В груди заухало чаще. Нервы.

Я глубоко вдохнул, выдохнул. Прислушался, стараясь поймать ритм другого сердца, почувствовать ее дыхание. Но пульса не было, и дыхание отсутствовало. Анабиоз.

Мне казалось, что из него выходят все, кто выжил. Казалось…

Я ничего не знал об этом новом мире. Никто не знал. Разве что Антон, да и тот, скорее, догадывался.

Свет впереди сделался ярче. Он снова набирал силу, стараясь скрыть от меня что-то по ту сторону.

Что ты скрываешь? Что ты знаешь?

Стена молчала, лишь наливалась мощью.

Почему молчишь? Ты ведь моя. У каждого есть своя стена.

— Почему молчишь? — спросил я вслух и облизал губы. — Что скрываешь?

«Слушай себя. И не ходи в червоточину», — говорил Антон.

Откуда взялся этот совет? Опасался ли он за меня, или на самом деле боялся, что кто-то станет вторым просветленным? Что он там увидел? Господа бога?

Борис видел там ад. И мы с Борисом были одной крови.

Нет, кровь здесь ни при чем.

У каждого своя стена.

«Не ходи в червоточину, — звучал в голове голос Просветленного. — Не ходи… Не ходи. Не ходи!»

Свет был уже совсем близко. Надо идти. Не возвращаться же…

Я подумал о том, что ждет меня сзади.

Стена, в которой застряла Марта. Бедная девчонка столкнулась с реальностью, и эта реальность ее раздавила.

Убийца моего брата с отвратительно благостной рожей. Он никого никогда не обидит. Он просто убил шесть человек и моего брата. Пусть это были плохие люди, но разве благость разрешает отнимать жизнь?

Набережная с оголодавшими, злыми и сходящими с ума от страха мужиками. Нет, не мужиками. Будь они мужчинами, не побоялись бы пройти сквозь стену. А это… просто люди. Маленькие, злые, несчастные. Они были такими всегда. И в прошлой жизни тоже. Сидели по офисам и боялись начальства днем. Боялись хулиганов во дворе ночью. Большие, крепкие, взрослые люди, а боялись. А теперь этот страх просто вылез наружу. Они могли бы хорошо себя чувствовать под яростной властью Бориса. Или под спокойным присмотром Антона. Они, наверное, прекрасно устроились бы и в Донском монастыре, безропотно ворочая могильные плиты за гарантированную кормежку. Там им было бы не страшно.

Что дальше? Мост, Крымский вал. Сплетение ниток, лабиринт дорог.

Монастырь. Иван. Помнится, он велел мне не возвращаться.

Не возвращаться. За спиной нет никого и ничего.

Вперед.

Свет налился, стал нестерпимо ярким.

— Ну, что ты мне там приготовил?

Я закрыл глаза и сделал шаг.

У-ух.

Гулко.

В груди.

И тишина.

У-ух.

В моей груди. Только в моей.

Я вошел в свет, не разлепляя век. Вошел и увидел…

…Я видел Землю с той высоты, с которой ее не видят даже птицы. Птицы были ниже.

Не горели огни городов. Ни одного огонька.

Поверхность планеты была покрыта черными язвами. Червоточинами. Их были сотни. Может, даже тысячи.

Я видел человека, который смотрел на них с невероятной высоты. Смотрел и падал.

Летел к земле с бешеной скоростью…

…Я видел людей, бредящих идеей взлететь над землей. Зачем? Зачем вам взлетать, люди, чтобы упасть и удариться еще больнее?

Я не понимал их, не чувствовал. Не знал, кто они и где находятся. Просто видел.

Среди них был негр. Откуда? Почему?..

У-ух…

Я шел сквозь свет. В груди гулко ухало. Удар сердца — образ, виденье…

…Я видел город, затопленный водой. Вода покрывала окна и двери, заливала все до второго этажа, а быть может, до третьего.

И здесь тоже были люди. Они выбирались на крыши, строили лодки и плоты. Пытались выплыть куда-то. Пытались выжить.

Я видел группу людей, плывущую по затопленным улицам. Что это был за город? Откуда в нем столько воды? Куда плывут эти люди?

У-ух, ух-ух…

Образы переплетались, взрывались в голове яркими осколками, пытались сложиться в причудливую мозаику. Но не складывались…

…Я видел людей. И других людей.

Первые спали. Спали глубоким анабиозным сном. Их было много. Они лежали аккуратными рядами. Как в госпитале, в фильме про войну.

Другие люди несли новые спящие тела. Они проходили между рядами. Останавливались там, где заканчивалась вереница тел, и опускали на пол свою ношу, продолжая ряд.

Один смахнул пот со лба. Устал. На жуткую коллекцию человеческих тел он смотрел едва ли не с гордостью.

В груди похолодело…

У-ух…

…Я видел больного, голодного мужчину. Он шел куда-то к видимой лишь ему одному цели. За ним жалкой стайкой семенили дети. Четверо или пятеро. Грязные, оборванные.

Мужчина останавливался. Заходился в жестком приступе кашля. Дохал надсадно и жутко.

Он кашлял, и дети смотрели на него со страхом. Мужчина улыбался вымученно, говорил что-то утешающее. Говорил, и дети верили ему. Я видел это…

У-ух…

…Я видел маленькую девочку восточной внешности. Она тоже шла. Хрупкая, словно сбежавшая из аниме. Она шла к людям.

Люди выглядели совсем иначе. В них чувствовалась озлобленность, угроза. Но девочка, кажется, не замечала этого. Она шла с легкой улыбкой. Светлой улыбкой.

Сердце сжалось в предчувствии беды, пропустило удар.

Девочка неуловимым движением выхватила откуда-то огромный револьвер.

Грохнул выстрел. Полыхнуло…

У-ух…

…Я видел свет. И парня с девушкой, которые стояли перед ним. Скованные общей целью, общим прошлым, они смотрели на стену света.

Не бойтесь, это не страшно.

Словно услышав меня, они сделали шаг и растворились…

…Я видел свет. Другой. У каждого он свой.

Этот принадлежал человеку, предсказывающему будущее.

Человек выходил из света.

Человек видел то, что не видели другие.

Человек не понимал своего дара…

Я тоже. Я видел образы, но не видел смысла. Не понимал. Что это? Прошлое? Будущее? Настоящее? Кто все эти люди? Почему я вижу их? Существуют ли они? Или это только растревоженные светом иллюзии?

Я не почувствовал просветления. Нет, не ощутил себя каждым из них. Я даже не понял их. Они просто проскользнули мимо картинкой, виденьем. Кадрами, выдернутыми из середины незнакомого фильма.

У-ух…

Свет начал отступать. Всё?

Я шел вперед с закрытыми глазами.

Что это было? Зачем мне все это?

— Мне ничего этого не нужно, — тихо прошептал я.

Голос сел. Руки гудели, ноги ныли. В висках бился пульс.

Говорить со светом было глупо, но больше говорить мне было не с кем.

— Ничего не нужно, слышишь? — добавил я громче. — Только чтобы она проснулась. Только чтобы она не оказалась сном. У меня больше нет ничего и никого. Пожалуйста, не отнимай ее.

Свет молчал. Даже образов больше не было.

— Я не хочу власти. Не хочу нести истину. Я даже не уверен, что хочу ее знать, — бормотал я. — Я хочу просто жить. Пусть в новом, другом мире. Пусть этот мир будет более жестоким, или более справедливым. Пусть он будет каким угодно. Я ничего не требую, ничего не прошу. Я просто хочу жить рядом с любимым человеком. Неужели это так много?

Свет молчал. Он не был ни богом, ни волшебной палочкой. Глупо было рассчитывать, что он ответит. Что с ним можно о чем-то договориться. Что он вообще способен что-то изменить.

Нет. Меняем только мы сами.

Хотя сейчас, как никогда в жизни, мне хотелось поверить в высшую силу, которая услышит мою бесполезную для человечества просьбу и выполнит ее.

Свет остался позади, рассеялся, перестал слепить.

Я сделал последний шаг и открыл глаза. Эля не исчезла.

Я прислушался.

В груди гулко ухнуло.

В моей груди.

И тишина.

Ну, давай, бейся! Гони кровь. Ты же сердце!

Давай! Так, чтобы в унисон!

Тишина.

У-ух…